Василий Михайлович Песков

Война и люди

Я помню…

Обычный коробок спичек. Я нашел его неожиданно, отодвинув ящик стола. Стол этот в отцовском доме забыли. Когда переехали жить на станцию из села, старый стол поставили в угол чулана. Там он, крытый тряпьем, связками старых журналов и всякой всячиной, отслужившей свой век, простоял много лет. Копаясь в тронутом червоточиной выдвижном ящике, я обнаружил жестянку похожих на гвоздики патефонных иголок, обнаружил значок с надписью «Ворошиловский стрелок», футляр отцовских карманных часов. В столе лежали пакет порошка «от желудка», картонный елочный заяц, изношенный рубль довоенного образца, самодельное шило, моточек пропитанной варом дратвы… И этот коробок спичек.

Обычный коробок. Обычный, да не совсем! На желтой морщинистой этикетке, в том месте, где бывает рисунок, наискосок стояли три строчки, очень знакомые строчки:

Наше дело правое!

Враг будет разбит!

Победа будет за нами!

Спички 41-го года! Я достал одну из коробки. Зажжется? Зажглась.

И вот уже все в доме — отец, мать, сестра — разглядывают находку. Всем интересно. Но только мама может припомнить… Я гляжу на нее: неужели не вспомнит? Вспомнила!

— Это ж с той осени…

Не ждите рассказа о пущенном под откос поезде, партизанском костре или даже о перекуре во фронтовом блиндаже. Спичками из коробка не поджигали бикфордов шнур, и вообще ничего из ряда вон выходящего не стоит за находкой в столе.

Той осенью по дороге из Воронежа на Тамбов через наше село Орлово двигалась большая пехотная часть. Вспоминая сейчас бесконечную серую ленту людей, идущих под осенним дождем, невольно ежусь от холода. Грязь, непролазная черноземная хлябь, и по ней гуськом, заткнув за пояс полы мокрых шинелей, движутся люди. Усталые. Молчаливые. Куда? Почему? Мальчишкам заботы и горе взрослых понятны не в полную меру. Мы бегали на большак менять на морковку и лежалые груши пилотки, ремни, звездочки, пряжки и были довольны, что в школу ходить не надо — в ней разместили больных солдат.

Не помню уж, сколько дней двигалось войско. Но только поздняя слякоть сменилась вдруг зимним морозом. Помню стук в окна: «Хозяйка, пустите хоть в сенцы». — «Все занято, идите дальше!» — отвечал вместо матери пожилой лейтенант. И он говорил правду. В избе и в сенцах на соломе вповалку один к одному лежали люди. Плакала на руках у матери маленькая сестренка. Нечем было дышать от взопревших у печки мокрых портянок, шинелей и гимнастерок. Но уморенные люди были рады теплу и месту. Все спали.

Голод тоже был спутником отходившего войска. Помню, как перед сном солдаты делили на столе аккуратно порезанный хлеб. «Кому?» — кричал веснушчатый младший сержант. Солдат, отвернувшийся к стенке, быстро ему отвечал: «Сухову… Тимофееву…»

Утром мать намыла чугун картошки и чугун свеклы — покормить постояльцев, и послала меня добыть огоньку. Это было простое дело: выходишь на улицу, смотришь, из чьей трубы идет дым, — туда и бежишь с железной баночкой за углями.

— Ты это куда? — спросил лейтенант, увидев меня на крыльце.

Я объяснил. Лейтенант полез в кирзовую сумку и достал спички:

— На, отдай матери.

(До сих пор сохранился на коричневом ребрышке коробка след от спички, которой в то утро была растоплена печь.)

Чугун картошки и свеклы солдаты опорожнили в один момент. Мать стояла у печки и говорила: «Ешьте, ешьте, я еще сварю, ешьте…»

Коробок спичек с той осени сохранился, конечно, случайно. Его положили в укромное место как некую непозволительную роскошь, как драгоценный запас огня на какой-нибудь случай. И вот мы держим его в руках. Тридцать четыре года… Все мы взволнованы. После очередной передачи о приключениях в Берлине Исаева — Штирлица мы собрались на кухне около печки, но в этот раз не о Штирлице разговор. С удивлением и большой радостью наблюдаю, как много может всколыхнуть в памяти маленькая реликвия. Отец вспоминает. Сестра.

Мама говорит так, что я жалею: нет магнитофона записать все, что она говорит. И мне тоже есть что припомнить.

Много сказано о войне. Но, может быть, любопытно услышать, что помнит о ней человек, бывший всего лишь подростком…

Запомнилось окончание и начало войны. Но так же хорошо помню уход отца на войну и возвращение его. Уходил он вместе с односельчанами в жаркий день августа. Километров пять я шел, держась за руку отца, в гуще людей. Помню, отец сказал: «А теперь возвращайся». Он достал из мешка кусок сахару: «Возвращайся. И помогай матери».

Оглядываясь, я видел, как отец скорым шагом догонял пыливших по дороге дядю Семена, дядю Егора, дядю Сергея, дядю Тараса…

Возвращался отец тоже летом. С проезжавшей мимо полуторки кто-то радостно крикнул: «Встречай батьку!» Я побежал к станции и в поле встретил сильно, как мне показалось тогда, постаревшего отца. На груди у него позванивали медали. За плечами — мешок. В одной руке — старенький чемодан, а в другой — патефон.

На нашей улице, увидев отца, многие бабы заплакали. Я понимал, что это значит, — уходившие вместе с отцом на войну дядя Семен, дядя Егор, дядя Сергей и дядя Тарас не вернулись.

Из гостинцев, какие отец разложил на столе, мне больше всего понравились цветные болгарские карандаши с надписью на коробке «Моливчета» и болгарский же кустарной работы патефон — фанерный ящик, обтянутый бумагой, напоминавшей обои.

Я побежал в сельскую лавку купить пластинки. Их не было там. Но продавщица, увидев мое отчаяние, порылась на полках и одну разыскала. «Моцарт. Турецкий марш», — прочел я название музыки. На другой стороне тоже был марш, но Бетховена… До позднего вечера в нашей избе гремели два эти марша. Мы с сестрой точили на брусочке патефонные иглы, снова и снова крутили пластинку…

Года два назад на концерте, услышав объявление ведущего: «Моцарт. Турецкий марш», я вздрогнул. Для меня не просто музыкой был этот марш.

Близко войну я не видел. Но она была рядом. Летом и осенью 42-го года горел занятый немцами Воронеж. Фронт был всего в двадцати километрах. Днем над «тем местом» стояла черная пелена дыма, а ночью небо становилось багровым. Было видно, как взлетают ракеты, как повисают и медленно опускаются вниз какие-то необычные яркие огни, были видны красные, желтые и зеленые трассы пуль. Мы с другом стелили постель на пологой крыше сарая и не со страхом, а с любопытством наблюдали за этим огненным небом.

Над селом к фронту помногу раз в день низко пролетали штурмовики — тройками, самолетов двенадцать-пятнадцать. Спустя полчаса тем же путем низко, прямо над крышами, они возвращались назад. Иногда их было уже не двенадцать, а девять-десять…

Воздушные бои истребителей. Взрывы случайных бомб. (Осколок одной, упавшей за огородами, врезался в нашу дверь.) Массированные бомбежки железной дороги (от села в пяти километрах), передвижение танков, автомобилей с пушками на прицепе, скопление войск в заповедном лесу — такой была полоса возле фронта. Вспоминая то лето и осень, дивлюсь отсутствию у людей страха. В первые дни войны, когда фронт был у Минска, было куда беспокойнее. Люди вязали узлы, заклеивали окна бумажными полосами, ночью маскировали каждую щель в окнах. Теперь же война была почти у порога, и жизнь тем не менее протекала своим чередом — каждое утро пастух Петька Кривой гнал пасти коз, и председатель колхоза Митрофан Иванович сам обходил избы: «Бабы, нынче на молотилку!»

Есть такое понятие: «обстрелянный солдат» и «необстрелянный». Если эти слова понимать шире, то в 42-м году все люди, вся страна, солдаты и женщины, дети и старики, были «обстрелянными». Все так или иначе участвовали в войне, понимали, что скоро она кончится, что дело очень серьезно и жаловаться на трудности некому. Мать находила все же слова нас подбодрить: «Мы-то в тепле. А как там отец…»

Глядя сейчас на карту, вспоминаю: географию начинал изучать не в школе и не по книжкам. Большая страна узнавалась по сданным и отбитым потом у врага городам. Минск, Смоленск, Киев, Севастополь… В ту осень, когда горел Воронеж, я узнал, что где-то совсем недалеко есть Сталинград. Не помню, чтобы кто-нибудь на нашей улице получал газеты, радио тоже не было. И только в разговорах этот город упоминался все чаще и чаще. С легким ранением, но совершенно седой, в село мимоходом из госпиталя забежал наш дальний родственник. Он получил ранение под Сталинградом и возвращался опять туда. Помню его слова: «Там ад».

В письмах отца раза два поминалась Волга, и мы догадывались: он тоже там. Мать, зажигая по субботам лампадку, молилась. Мои представления о боге в то время были неясными. На всякий случай мысленно я тоже просил рисованного Спасителя, строго глядевшего из-за лампады, не забыть про отца.

В церкви в нашем селе была пекарня. Отсюда машинами доставляли хлеб фронту. Из колодца у речки Усманки два усатых солдата в больших деревянных чанах возили в пекарню воду. Мы, ребятишки, помогали солдатам управляться с ручным насосом и получали за это в день полбуханки пахучего теплого хлеба.

От солдат-водовозов я впервые услышал, что, возможно, всем, кто живет в селе, придется эвакуироваться. И этот слух подтвердился. 1 сентября не открылась школа. А позже село в какие-нибудь две недели опустело. До этого у нас жили беженцы из Воронежа и Смоленска. Теперь сами мы испытали, как тяжело расставаться с домом. Выселяли нас, правда, всего лишь в соседнее село. Но день, когда клещами закрутили проволоку на дверном запоре, был для меня самым тяжелым за всю войну.

Нам дали лошадь. Помню возок со скарбом. Наверху сидят сестры (старшей — девять годов, младшей — три). Мама с братишкой на руках пытается втиснуть в поклажу оцинкованный тазик и решето. Сзади к телеге привязали козу. Старшему сыну надо было править этим возком.

Местом нашего назначения было село «Паркоммуна» (официально — «Парижская коммуна», а совсем просто — «Парижа».) С благодарностью вспоминаю хозяйку избы тетю Катю (стыдно, забыл фамилию), приютившую нашу орду. Всем нам — хозяйке с семьей и ее постояльцам — в одной-единственной комнате было тесно. Спали на печке и рядком на полу. Полынью глушили блох. По субботам топили баню. Из одного большого чугуна ели толченую картошку, запивая ее чуть подсоленным квасом. И ждали писем. Ах, как ждали в те годы писем!

Тетя Катя получала их аккуратно. Вслед за поклонами: «А еще привет куме Даше…», «А еще привет куме Вере» было и к нам участие: «А еще привет «выкуированным». Живите дружнее». Одно из радостных воспоминаний о тех временах: жили, и правда, сердечно, сплоченно, помогали друг другу, делились всем, чем могли.

О доме, однако, я думал все время. От «Паркоммуны» до родного села было всего восемь верст. И, конечно, трудно было не соблазниться глянуть: а что там сейчас, зимой?

Придя в село, я поразился тишине и безлюдью. Почти во всех домах были заложены окна, в кирпичных стенах низко, у самой земли, пробиты бойницы, от дома к дому прорыты траншеи. Теперь хорошо понимаешь: в селе была подготовлена линия обороны на случай, если бы фронт у Воронежа не устоял.

Хотелось взглянуть на наш домишко. Но я не дошел до него. Из хаты на большаке вышел военный: куда это мальчик идет и откуда? Выслушав меня, немолодой уже капитан (таджик или узбек) задумчиво похлопал рукавицей об рукавицу и поманил за собой в дом. Сидевшему возле печки солдату он что-то сказал. Тот поставил на стол котелок щей, нарезал большими ломтями хлеб. Пока я ел, капитан молча разглядывал мою шапку и варежки, потом полез в стоявший на лавке мешок, достал из него завернутый в бумажку желтоватый мягкий комочек какой-то еды и протянул мне: «Это понравится. Ешь». То была сушеная дыня. Второй раз это лакомство я попробовал двадцать два года спустя в Самарканде, и, конечно, сразу же вспомнил доброго капитана. Капитан сказал мне тогда зимой: «Ходить в село пока запрещается. Возвращайся. Матери можешь сказать: скоро домой!»

Теперь я думаю, капитан говорил со мной так потому, что знал хорошие новости. Новости эти шли из Сталинграда. Капитану уже было известно, «кто там кого», и он поделился с мальчишкой радостью.

Назад, в «Паркоммуну», по снежной дороге я не шел, а летел. И хотя новость моя — «скоро домой!» — была туманна и непонятна, мама сразу же побежала во двор, где тетя Катя колола дрова. Потом вдвоем они пошли к соседке. Потом мама побежала на другой конец села к тете Поле, жившей рядом с нами в Орлове. А дней через десять утром кто-то нетерпеливо постучал к нам в окно: «Немца выбили из Воронежа!» В тот же час мы с матерью нагрузили салазки дровами — и скорее, скорее в Орлово!

Наш домишко для обороны не приглянулся, все уцелело в нем. Мы протопили печку. И к вечеру на тех же салазках привезли двух сестер и братишку… Это было 25 января 1943 года – еще даже не середина войны.

Все самое дорогое в воспоминаниях связано с именем матери. С расстояния в тридцать пять лет особенно ясно видишь, какая ноша легла ей на плечи. Общие на всех взрослых военные тяготы, но, кроме того, — четверо ребятишек! (Старшему было одиннадцать.) И, по сложившимся обстоятельствам, ни карточек, ни пайков. Одеть детей, накормить, научить, уберечь от болезней… Какую великую силу духа надо было иметь в те годы женщине-матери, чтобы не впасть в отчаяние, не растеряться, в письмах на фронт не обронить тревожного слова.

Вспоминаю мамины письма к отцу. Она их писала печатными буквами, и на письмо уходила обычно целая ночь. Худые вести на фронт в те времена не шли. Мы сообщали отцу, сколько дает коза молока, кто пришел раненый, какие отметки в школе… По письмам выходило: живем мы сносно. Да и самим нам казалось: сносно живем — в тепле, одеты, обуты, не голодаем. И только теперь, понимая цену всему, знаешь, какими суровыми были эти уроки жизни для матери и для тех, кто в войну только-только узнавал жизнь.

Огонь добывали, либо бегая с баночкой за углями туда, где печь уже затопили, либо с помощью кремня и обломка напильника. Освещалась изба коптилкой. В нее наливали бензин, а чтобы не вспыхнул, почему-то бросали щепотку соли. Не больше щепотки — соль была драгоценностью: 100 рублей за стакан. Мыла не знали. Одежду стирали золой и речным илом. Сама одежда… На ногах, я помню, носил сшитые матерью из солдатской шинели бурки и клеенные из автомобильной резины бахилы. Рубашка была сшита из оконной занавески, а штаны — из солдатской бязи, окрашенной ветками чернокленника и ольховой корой.

Кормились в основном с огорода. Картошка, огурцы и свекла были нашим спасением. С хлебом же было так. Из колхоза зерно под метелку отправляли для фронта. Нам доставались лишь оброненные при уборке колосья. Целый день, не разгибаясь, собираешь колосья в мешок, сушишь, бережно растираешь в ладонях. Зерно потом веяли и мололи на самодельной мельнице — «терке». Я убежден: тот, кто держал в руках ломоть таким вот образом добытого хлеба (часто с примесью лебеды, свеклы, желудей), имеет верную точку отсчета в определении разного рода жизненных ценностей.

Тепло в доме доставалось тоже большим трудом, по нынешним представлениям, просто каторжным трудом. Пять километров до леса, полем, пять — лесом (чтобы найти сухостойный дубок или сосну). Таким образом, десять — в один конец и десять — обратно с тяжелой ношей. Чтобы не слишком болело плечо, жердину или вязанку дров обертывали травяною подушкой. И все равно: скинешь у дома ношу — к плечу нельзя прикоснуться. И это была обычная забота тринадцатилетних мальчишек. Однако не единственная забота. Маме приходилось работать на поле. И хотя дома руки ее удивительным образом до всего доходили и все успевали, нам с сестрой доставалась немалая часть забот: с весны до осени ухаживать за огородом (от него целиком зависело наше существование), готовить сено козе, добывать топливо, носить воду, варить еду, собирать колосья, молоть зерно, нянчить маленьких. И делалось это все помимо учебы в школе, помимо домашних уроков, помимо того, что нас, школьников, водили на колхозное поле (пололи просо, убирали свеклу, молотили подсолнух). Так война диктовала законы жизни и для детей.

Может странным кому-нибудь показаться, но я ничуть не сетую на судьбу, вспоминая эти четыре года. Прокручивая сейчас назад ленту уже более чем сорокалетней жизни, взвешивая, где, когда и чему научился, без колебания говорю: главная школа жизни приходится на эти годы.

Суровые, требовательные годы совпали для нас, военных мальчишек, с возрастными законами воспитания человека. Глубоко верю: уроки мужества, труд и трудности сейчас для подростков также необходимы. Их надо сознательно культивировать (в семье, в лагере, в школе) подобно тому, как физкультурой мы восполняем отсутствие естественного физического труда. В нужное время, в нужных дозах, с оправданной степенью риска обязательно надо учить человека тому, что жизнь от него непременно потребует.

Возможен вопрос: «Закалка, трудности… А детство? Во имя грядущих лет не лишится ли человек детства?» Опыт жизни говорит: нет! Конечно, были в войну ситуации (и немало их было!), когда подросток ставил под ноги ящик, рядом со взрослыми точил на станке снаряды, известно: мальчишки участвовали в партизанских боях. Тут все проходило по счету взрослого человека, и сама жизнь обрывалась (все было!) в тринадцать лет.

Но, вспоминая свое тоже нелегкое детство, я все же вижу его. Оно было! Было со всеми свойственными этому возрасту радостями. Хватало времени на забавы, на всякие выдумки, игры. Те же хождения в лес за дровами… Конечно, несладкое дело — подняться с постели в четыре утра, нелегка была ноша по пути к дому. Но было кое-что и другое. В лесу открывался мальчишкам огромный таинственный мир. Этим миром ватага из пяти-шести человек пользовалась в полную меру фантазии, любопытства и предприимчивости.

И была еще в нашем владении речка. Купали лошадей, доставали раков из нор, в половодье катались на льдинах (за это перепадали нам подзатыльники), ловили рыбу. На зимний Николин день дрались «на кулачки» — стенка на стенку по правилам — с мальчишками соседней Боддиновки. (Традиция, иссякшая только после войны.) Познакомились близко мы и с оружием. (Находки в прифронтовом лесу.) Стреляли из автомата, из винтовки, в логу взрывали гранаты и шашки тола… И удивляюсь сейчас: никто из нас не утонул, не упал с дерева, не подорвался, опасно не обморозился, не отбился от рук.

И не скажу, что росли мы дичками. Ходили в школу. И много, поразительно много читали. Книги, конечно, были случайные. Но если говорить о КПД их работы, он был огромным. Читали с жадностью! За хорошей книжкой всегда была очередь. И было заведено: прочел — расскажи! Так мы менялись книжками и тем, что узнали из книжек. И бывало еще: читали вслух, по очереди. Так, помню, мы проглотили «Приключения Гулливера», «Как закалялась сталь», «Человек-амфибия», «Айвенго», «Дерсу Узала». Если б в то время кто-нибудь нам сказал: через десять-пятнадцать лет можно будет дома сидеть у ящика с экраном и видеть, что происходит за тысячу километров, мы бы ни за что не поверили. Теперь, наблюдая мальчишек при передаче «Клуба кинопутешествий», я завидую им, но в это же время с благодарностью вспоминаю сидения у коптилки. Они нам что-то оставили в душах, эти зимние вечера у коптилки!

Что еще прорастало из детства? Думаю, наблюдательность, желание все испробовать, всему научиться. В те времена нельзя было ждать, что нужную, необходимую вещь ктонибудь в дом принесет и житейское дело кто-то исполнит! За все брались сами. Учились у взрослых и друг у друга, самолюбие подгоняло: Петька может, а я почему же?

Не бог весть какими сложными были наши дела по хозяйству. И все же. Вспоминаю, что мы умели. Мы – это пять одногодков и одноклассников с одной улицы: Петька Беляев, Володька Смольянов, Васька Миронов, Ваня Немчин и я. Мы умели косить, починить валенки, вставить в ведерко дно, почистить дымоход в печке, заклеить бахилы, умели наладить пилу, наточить косу, подправить крышу, сделать лестницу, грабли, сплести лукошко из хвороста, намесить глину для штукатурки, навьючить воз сена, смолоть зерно, остричь овцу, почистить колодец, нагнать на кадку лопнувший обруч. Чернилами по обойной бумаге писали плакаты для школы и сельсовета. В колхозе мы знали, как надо управиться с молотилкой. Научились ходить за сохой в огороде. И в конце концов догадались сделать тележку с колесами от плужка, облегчившую наши походы в лес за дровами… Такова несложная грамота жизни, которую и надо было освоить.

И если уж все вспоминать, то надо вспомнить и балалайку… Апрель, 1945 год. На просохшей проталине около дома маленький хоровод. Не хоровод даже, а так — собрались ребятня, три старухи сидят на завалинке, пришедший с фронта без ноги парень, ну и, конечно, девушки, ровесницы тех ребят, что ушли воевать. Веселья не было. Грызли семечки. «Под сухую» пели частушки. («Под сухую» — это значит без музыки: не было ни гармошки, ни балалайки.)

— Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку! Ребятишки, ну отняли бы у болдиновских…

Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала она…

В прошлом году я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:

— А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский…

— А помнишь, — говорю, — балалайку?

Нет, она не помнила.

…Тогда, весной, мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у болдиновских. Я выбрал самый тернистый путь: решил сделать.

Опустим недельную муку необычной работы… Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было на старой фанере, на струны пошли стальные жилки из проводов, лады на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме как акварельной, я не нашел. А, в общем, все было как надо. Да иначе и быть не могло — так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.

Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул струны. И чудо-юдо — балалайка моя заиграла. Заиграла!

Первой в круг с озорною частушкой вырвалась о н а. И пошла пляска под балалайку.

— Ты сделал?!

Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый, ничем не обязывающий поцелуй взрослого человека — награда мальчишке.

А мальчишке было тогда пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство. Детство… Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни — детство. И наклоняюсь к нему напиться.

1975 г.

Брестская крепость

22 июня… Двадцать девять лет назад началась война…

С годами подробности больших событий постепенно теряются. Память хранит только узловые драматические моменты. Заговорите о нашествии Наполеона — и сразу вспомнятся Бородино, пожар Москвы, Смоленская дорога. От последней войны не забудутся сражение под Москвой, Сталинград, Севастополь, ленинградская блокада, Курская дуга, Берлин. И это — 22-е число в июне…

Под обвалами Брестской крепости найден будильник. Ему не суждено было прозвенеть утром 22 июня. Помятые взрывом стрелки остановились в четыре часа. За пятнадцать минут до этого немецким репортером сделана фотография: офицеры штаба Гудериана в ожидательных позах возле границы. Светает. Пятнадцать минут до начала войны… Гудериан вспоминал потом: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов…»

Первую минуту нашествия видели не спавшие пограничники. Из них мало кто уцелел. Уцелевшие рассказали: «Впереди, за пограничной чертой, на западном крае чуть светлевшего неба, среди звезд, вдруг появились красные и зеленые огоньки. Они усеяли собой весь горизонт. С их появлением оттуда, с запада, донесся рокот множества моторов. Сотни самолетов с зажженными бортовыми огнями стремительно пересекли границу». А в это время в Брестской крепости у чьей-то кровати мирно двигались стрелки будильника…

Что было потом с крепостью, никто не мог рассказать. И только случайно во время войны из захваченных документов немецкого штаба стало известно: «Русские и Брест-Литовские боролись исключительно упорно, настойчиво, они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе». И более позднее свидетельство немецкого генерала: «Там мы узнали, что значит сражаться по русскому способу». Заметим, речь идет не о Сталинграде, не о Курской дуге и Севастополе. Речь идет о самой первой минуте, о первых неделях войны…

На снимках Брестской крепости мы видим обычно лишь малую центральную часть ее. Мысленно надо продолжить и замкнуть кольцом двухэтажный кирпичный пояс казарм. Разрушенная церковь-клуб стоит в центре почти двухкилометрового кольца цитадели. Сегодня кольцо во многих местах разорвано.

До сорок первого года оно было сплошным, с тремя воротами. Крепость окружена водой двух сливающихся в этом месте рек: Западного Буга и Мухавца. На двух островах, прилежащих к острову-цитадели, — продолжение крепости: валы, мощные укрепления, обводные каналы. Когда-то здесь стоял город Брест. Его перенесли в сторону и на этом очень выгодном для обороны месте поставили крепость.

Прошло сто тридцать лет со дня окончания громадного по тем временам строительства. Крепость со множеством укреплений, валов, казематов и подземных каменных сооружений была неприступной, пока существовали гладкоствольные пушки. Постепенно крепость теряла неуязвимость. С появлением авиации и тяжелых фугасных снарядов крепость перестала быть крепостью в старом понимании слова и была местом расположения армейского гарнизона. Стоит крепость на самой границе. Лента воды отделяет ее от зарослей, в которых немцы в канун вторжения накапливали артиллерию, пехоту и средства для переправы. Нельзя сказать, чтобы с нашего берега этого не заметили. Кое-кто из командиров открыто говорил о близости войны. Но из Центра приходил неизменный приказ: «Сохранять спокойствие, усилить наблюдение» — Москва хотела всеми силами оттянуть роковой день, не дать повода к нападению. 21 июня в Брестской крепости были пойманы переодетые в красноармейскую форму диверсанты. Позже оказалось: в крепость проникло большое число диверсантов.

В ночь на 22 июня они резали электрические провода, занимали выгодные позиции для стрельбы…

«22 июня под утро я поднялась покормить годовалую девочку. Тронули выключатель — лампочка не зажглась. Я прилегла — и вдруг гром, свет, рама упала на пол… Муж, схватив портупею с наганом, успел только поцеловать меня и сказать: «В подвал! Детей держи возле себя. Война…» Больше я его не увидела…» Этот маленький эпизод первой минуты войны я записал со слов Лидии Михайловны Крупиной, приехавшей из Магадана «навестить места 41-го года».

Считаное число людей осталось в живых из тех, кто был участником или свидетелем героической драмы. По их рассказам, по найденным в развалинах останкам, оружию и документам прояснилась после войны картина многодневной схватки на берегах Буга и Мухавца. Глядя на снимок, мы можем представить сейчас место, где на резиновых лодках после артиллерийской бомбежки переправились немцы. Они ворвались в ворота цитадели. Сразу же захватили ставшую теперь руинами церковь-клуб. Отсюда удобно было держать под обстрелом двор цитадели. Отсюда гитлеровцы вели по радио управление артиллерийским огнем. И казалось — все! К половине дня, как намечалось планами, крепость падет. Но после первых минут замешательства крепость вдруг ощетинилась огнем и штыковыми ударами.

И все пошло не так, как наступавшие предполагали. Пришлось отказаться от лобовой атаки и начать осаду. Фронт ушел далеко на восток, а тут, возле самой границы, били тяжелые, полуметрового калибра пушки. Самолеты бросали двухтонные бомбы, в перерывах между бомбежками вкрадчивый голос из репродуктора уговаривал сдаться. Но как только все утихало и поднимались немецкие автоматчики, крепость давала бой. Силы были неравными. Против самолетов, против танков и тяжелых орудий у осажденных были только винтовки и пулеметы. Кое-где не хватало даже винтовок.

Люди не знали, как сложилась война. Окруженные со всех сторон, первые два дня они ждали помощи. Радисты беспрерывно посылали в эфир позывные, пока не кончилось питание в батареях. Потом стало ясно: смерть придется встречать в этих стенах. Было несколько попыток прорваться. Возвращались, оставляя убитых товарищей. Так день, и два, и три… Есть кадры немецкой хроники: дым, обвалы, обезумевшая белая лошадь в дыму и тени автоматчиков. Немцы несли большие потери. Эта «крупная остановка» на фоне победного наступления по всем фронтам их раздражала. И с каждым днем все тяжелее становились удары снарядов и бомб.

Все меньше защитников оставалось в крепости. Тут вместе с ними были дети и женщины, тут же умирали раненые. Кончились патроны. Не было пищи, не было воды. Вода текла от стен в десяти метрах, но добыть ее было нельзя. Смельчаков, ночью рискнувших ползти к берегу с котелками, сейчас же настигали пули. Пробовали рыть в казематах колодцы, на веревках бросали в реку простыни, подтянув назад, выжимали из них в котелок грязную жижу. Из-за гари, пыли и трупного смрада невозможно было дышать. Но как только немецкие автоматчики поднимались, обреченная крепость открывала огонь. Уже пал Минск. 16 июля немцы вошли в горящий Смоленск, а крепость продолжала бороться.

В десятки раз превосходящие силы немцев расчленили оборонявшихся, но не могли их сломить. К бойницам и амбразурам подвели огнеметы. Нельзя без содрогания думать о том, что было в подземных казематах. Кирпич от огня и тот плавился и застывал черными сосульками. Крепость истекала кровью, но не сдавалась.

До двадцатых чисел июля в крепости не стихали взрывы гранат и выстрелы. Кое-где огонь вели уже одиночки, оставлявшие для себя последний патрон. На стенах спустя три года мы прочитали последние слова, обращенные к нам: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII-41».

Это было только начало войны.

Никакой памятник не может сообщить человеку большего волнения, чем изуродованные взрывами, изъеденные пулями и осколками, опаленные красные кирпичи крепости. Стена цитадели местами исчезла, местами проломлена. Приходящему сюда покажут, где было зарыто знамя полка, где у стены был расстрелян немцами комиссар Фомин, покажут похожий на огромную подкову героический Восточный форт, которым командовал человек удивительной воли и мужества — майор, ныне Герой Советского Союза Петр Гаврилов. Стоят в центре крепости величественные руины церкви-клуба. Камни и кирпичи поросли березками и бурьяном. Гулкий и жутковатый холод идет из подвалов. После сильных дождей то в одном, то в другом месте вдруг оказываются позеленевшие патроны, белые кости, оружие…

Из семи тысяч стоявших тут насмерть в живых осталось немногим больше трехсот человек. Все они после войны побывали в крепости. Встречались и узнавали друг друга. Видавшие эти встречи рассказывают: седые, немолодые теперь уже люди, обнявшись, рыдали и становились на колени около опаленных стен…

В крепости каждый год бывает полмиллиона людей. Тут проводятся слеты и встречи. Но мы все еще недостаточно хорошо поняли, как велика цена этих красных развалин. Они нам дороже любого мраморного дворца.

Тут не надо наводить лоск, делать дорожки и цветочные клумбы. Но надо, не скупясь на затраты, бережно сохранить эти стены. И они будут вечно служить делу, во имя которого люди умерли тут летом 41-го года.

1970 г.

Народный маршал

С маршалом Георгием Константиновичем Жуковым я встречался не один раз. Начало всему положила первая встреча 27 апреля 1970 года. Приближалась 25-я годовщина Победы. Очень хотелось поговорить с одним из главных ее творцов. Но существовали сложности. Имя маршала было в тени. В юбилейные даты Жукова вспоминали, но с какой-то странной осторожностью, дозированной осмотрительностью. В то же время вышла и пользовалась громадным успехом книга его мемуаров. В те дни меня к Жукову влек обостренный человеческий интерес и в немалой степени очищение попранной справедливости. Одним словом, ко дню 25-летия Победы хотелось поговорить именно с Жуковым.

С благодарностью вспоминаю Вадима Комолова. В прошлом журналист «Комсомольской правды», и много сделал, работая в издательстве АПН, чтобы книга Георгия Константиновича «Воспоминания и размышления» увидела свет при жизни маршала. Я попросил Вадима: нельзя ли познакомиться с Жуковым?

И вот 27 апреля 1970 года мы едем на подмосковную дачу. Лесное, уютное, тихое место с двухэтажным домиком за оградой. С большим волнением переступал я порог. Все хотелось запомнить, заметить… Позже я несколько раз бывал в этом доме. Но и теперь ощущаю волнение той первой встречи.

Из глубины большой залы вышел, помню, опираясь на палочку, седой уже, подкошенный временем человек. Приветливо поздоровался, посмотрел внимательным взглядом, предложил чаю.

Знакомясь, говорили о новостях, о погоде, о наступающем празднике. Минут через десять-пятнадцать перешли к делу. Я сказал, что газета для нашей беседы готова предоставить целую полосу, что все, чего мы коснемся, будет показано до публикации маршалу. Жуков кивнул. Часть вопросов в письменном виде я передал ему ранее, на другую половину вопросов он отвечал в ходе живой беседы. Я пользовался только блокнотом и очень жалею об этом. Магнитная запись сохранила бы голос дорогого нам человека, его манеру говорить, мыслить.

Беседовали часа три. Я спрашивал, Жуков отвечал, иногда уточняя вопрос. В одном месте, помню, он вдруг поднял брови: «Василий Михайлович, но это вопрос для ротного командира…» Я возразил: «Мы хотим показать вас не только маршалом, но и человеком».

После беседы фотографировались. Жуков подарил на память мне книгу, показал только что полученное издание ее из Парижа. Уезжали мы уже в темноте.

Запись беседы мы решили показать Георгию Константиновичу не отпечатанной, как принято, на машинке, а уже набранной в типографии и сверстанной в газетную полосу с фотографией, заголовком. Взглянув на оттиск, Жуков сдержанно улыбнулся: «Вот так и напечатаете?..» — «Да, с вашими поправками, Георгий Константинович». Жуков, помню, неторопливо надел очки и стал читать, не присаживаясь. Потом, попросив подождать, поднялся на второй этаж. По некрутой деревянной лестнице он шел, держа перед собой газетный лист, и читал.

Минут через сорок опять заскрипели ступеньки. По лицу Жукова мы поняли: возражений нет. Действительно, в набранном тексте было сделано две поправки — в одном месте поставлена запятая, а в самом начале Жуков точнее сформулировал мысль о том, что Сталин, вопреки множеству сведений — «война на пороге», упорно надеялся оттянуть, отодвинуть войну.

Успех публикации в «Комсомольской правде» был громадным. Газету, помню, читали вслух в домах, во дворах. Редакция получила множество откликов. Тысячи писем получил и сам маршал. По ним он почувствовал: народ, страна его помнит, относится к нему с огромным, искренним уважением, понимает роль Жукова в войне и место его в истории.

Позднее я виделся с Георгием Константиновичем при разных обстоятельствах. Он звонил, например: «У меня в гостях товарищи из Монголии. Приезжай и не забудь фотокамеру»…

Из бесед о войне и событиях тех лет считаю долгом привести ответ Жукова на вопрос: как он относится к словам «Сталин руководил войной по глобусу»? Ответ был таким: «Чепуха. Сталин так войну понимал, что даже я иногда склонял перед ним голову. И если в первую половину войны он, случалось, бывал растерянным, делал ошибки, то вторую половину войны он полностью соответствовал тому, что требовала обстановка от его ответственной роли Верховного Главнокомандующего». Это взвешенные слова. Пристально вглядываясь в историю, мы должны трезво и непредвзято все в ней оценивать, иначе «качели» суждений на каждом новом этапе осмысливания прожитого будут кидать нас из крайности в крайность. Немилость после войны, первую немилость, Жуков испытал со стороны Сталина. Обиду он, разумеется, помнил, тем объективней и значительней его слова.

После смерти жены Георгий Константинович почувствовал: дни его сочтены. В последнюю встречу он прямо сказал об этом: «Все. Надо готовиться. Пистолет, саблю, бурку отдал в музеи. Возьми что-либо себе на память». Я стал отказываться. Жуков повел меня в закуток, где хранились его рыболовные принадлежности. «Бери вот это…» Как дорогая реликвия, хранится у меня жестяная зеленого цвета коробка с крючками и блеснами. Одна из блесен из пряжки солдатского ремня сделана самим маршалом…

После смерти Жукова я еще несколько раз писал о нем, обращаясь к его семейному архиву и к людям, знавшим Георгия Константиновича по войне. Несколько очерков публикуются здесь вместе с самой первой беседой.

О нашей победе

Беседа с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым

– Георгий Константинович, прошло двадцать пять лет со дня окончания войны с фашизмом. Что бы вы сказали о значении нашей Победы молодым людям сегодня?

— Чтобы понять значение нашей победы, надо хорошо представить, что нам угрожало. А под угрозу было поставлено все: земля, на которой мы живем, — фашисты ее хотели отнять; наш общественный строй — для фашистов он был главным препятствием к достижению мирового господства; поставлено под угрозу было существование народов нашей страны. По плану фашистов население занятых территорий подлежало уничтожению или превращению в рабочую силу нацистской империи.

Мы схватились с фашизмом, когда почти вся Европа была им повержена. Мы оставались для многих людей и наций последней надеждой. Мир затаил дыхание в 1941 году: выстоим мы или фашисты и тут возьмут верх? Для нас самих эта схватка была величайшим испытанием. Проверялись жизнеспособность нашей социальной системы, нашей коммунистической морали, сила нашей экономики, единство наций — словом, все, что построено было после 1917 года.

Мы победили. Армия наша не только смела захватчиков со своей земли, но и освободила от фашизма Европу. Колоссально вырос в мире авторитет нашего государства. У миллионов людей на Земле укрепилась вера в социалистический строй. Вот что значила наша Победа.

– Георгий Константинович, всякий раз, вспоминая войну, мы неизбежно возвращаемся к ее началу. Вы были начальником Генерального штаба. Что вы знали о приближении войны? Каким для вас было утро 22 июня?

— О подготовке Германии к войне с нами к середине июня скопилось довольно много сведений. Разумеется, обо всем этом докладывалось Сталину, но он относился к этим сведениям с преувеличенной осторожностью.

21 июня мне позвонили из Киевского округа: «К пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель. Он утверждает, что немецкие войска выходят в исходные позиции для наступления и что война начнется утром 22 июня». Мы с маршалом Тимошенко и генерал-лейтенантом Ватутиным немедленно поехали к Сталину с целью убедить его в необходимости приведения войск в боевую готовность. Он был озабочен.

— А может, перебежчика нам подбросили, чтобы спровоцировать столкновение?..

Приказ о приведении армии в боевую готовность был передан войскам в ночь на 22 июня. Работникам Генштаба и Наркомата обороны в эту ночь было приказано оставаться на своих местах. Все время шли непрерывные переговоры по телефону с командующими округов. В 12 часов ночи из Киевского округа сообщили, что в наших частях появился еще один немецкий солдат. Он переплыл реку и сообщил: «В четыре часа немецкие войска перейдут в наступление…»

В 3 часа 17 минут позвонил командующий Черноморским флотом: «Со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов…»

Война… Я немедленно позвонил Сталину, доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия. Он долго не отвечал. Наконец сказал: «Приезжайте в Кремль…»

В 4 часа 30 минут мы с Тимошенко вошли в кабинет Сталина. Там уже были все члены Политбюро. Сталин, бледный, сидел за столом с нераскуренной трубкой. Он сказал: «Надо позвонить в германское посольство…» В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленберг просит принять его для срочного сообщения…

– Итак, приближение войны чувствовалось. В чем же причина промедления с приведением страны в боевую готовность?

— Одна из важных причин состоит в том, что Сталин был убежден: войну удастся оттянуть, удастся закончить перестройку и оснащение армии. Он опасался, что наши действия будут предлогом для нападения.

Судить о моменте, сложившемся перед войной, надо с учетом сложной международной обстановки того времени. Многое было неясным. Англия и Франция вели двойную игру. Они всеми силами толкали Гитлера на восток. Опасаться разного рода провокаций были все основания. Но, конечно, осторожность оказалась чрезмерной. И мы, военные, вероятно, не все сделали, чтобы убедить Сталина в неизбежности близкого столкновения. Вообще есть глубокие объективные причины, предопределившие затяжной характер войны с огромными для нас жертвами, с огромным напряжением сил.

– Каковы же эти причины?

— Двумя словами тут не ответишь. Многое объясняет историческая неизбежность ситуации. Сейчас, оглядываясь назад и тщательно все взвешивая, я твердо могу сказать: дело обороны страны в своих основных, главных чертах велось правильно. На протяжении многих лет в экономическом и социальном отношении делалось все или почти все, что возможно. А в период с 1939-го и до половины 1941 года народом и партией были приложены особые усилия для укрепления обороны, потребовавшей всех сил и средств.

Я вспоминаю те годы и поражаюсь, как много мы сделали. Развитая индустрия, колхозный строй, всеобщая грамотность, единство наций, высочайший патриотизм народа, руководство партии, готовой слить воедино фронт и тыл.

Это была великолепная основа обороноспособности гигантской страны. Но история отвела слишком небольшой отрезок мирного времени, для того чтобы все поставить на свое место. Многое мы начали правильно, но далеко не все успели завершить.

И в собственно военном отношении делалось много. После Гражданской войны мы не имели заводов, производящих танки, самолеты, средства связи. Война началась в момент коренной перестройки армии. Мы получили новейшее оружие. Но прославленные «катюши», танк Т-34, самолет-штурмовик и многое другое только-только осваивались. Перестраивалась и система обучения армии. Гитлер знал это и очень спешил…

А теперь давайте посмотрим на нашего противника. Немецкая армия была к этому времени намного лучше оснащена, лучше отмобилизована, чем наша, имела военный опыт, была опьянена победами. Боеспособность немецких солдат, их воспитание и выучка во всех родах войск были высокими, но особенно хорошо были подготовлены к войне танковые и авиационные части. Все это важно знать, чтобы иметь представление, с какой силой столкнулась наша армия.

Внезапность удара, конечно, тоже имела большое значение. В руки фашистской армии сразу попала стратегическая инициатива, и вырвать ее было очень и очень непросто.

Но при всех видимых победах отлаженная фашистская машина войны забуксовала. В гитлеровских штабах сразу это почувствовали. Вот что писал, например, генерал Курт Типпельскирх:

«Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали. Этим они выигрывали время и стягивали для контрударов из глубины страны все новые резервы, которые к тому же были сильнее, чем это предполагалось. Противник показал совершенно невероятную способность к сопротивлению…»

Трезво сказано? Трезво и точно.

– Верховное командование направляло вас на самые напряженные и ответственные участки войны. Какие сражения в этой связи вы могли бы назвать? — Оборона Ленинграда. Битва за Москву. Сталинградское сражение. Битва на Курской дуге. Белорусская операция в 1944 году. И конечно, сражение за Берлин. Этими операциями я или руководил, или по поручению Ставки совместно с командующими фронтами занимался их подготовкой.

– Какое из этих сражений вам больше всего запомнилось?

— Этот вопрос задают мне часто, и я всегда одинаково отвечаю: битва за Москву. Это был ответственный момент войны. Я принял командование фронтом в дни, когда фронт находился, по существу, в пригородах Москвы. Из Кремля до штаба фронта в Перхушкове мы доезжали на машине за час. Теперь даже трудно представить, как это близко. Бои шли в местах, куда теперь молодые москвичи ездят зимой на лыжах, а осенью за грибами…

Это были дни величайшего испытания. Опасность, нависшая над столицей, была велика. Пришлось эвакуировать в Сибирь и за Волгу важнейшие заводы, некоторые государственные учреждения, дипломатический корпус. Государственный Комитет Обороны, Ставка Верховного Главнокомандования. На защиту Москвы встали все, кто мог держать винтовку, лопату, кто мог стоять у станков, производивших боеприпасы.

Не помню, какого точно числа в штаб фронта позвонил Сталин:

— Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист. Я ответил:

— Москву удержим… На каждом из защитников Москвы лежала в те дни историческая ответственность.

Величие подвига под Москвой состоит в том, что силой мы немцев не превосходили. На столицу фашисты нацелили главный удар, сюда были брошены лучшие, отборные части. Нам важно было выстоять до подхода резервов, которые спешно перебрасывались с востока. Мы шли тогда на риск. На востоке у нас был тоже опасный сосед – Япония. Но иного выхода не было. Особенно остро мы чувствовали нехватку танков и боеприпасов. Теперь трудно поверить, но в конце боев под Москвой была установлена норма снарядов: один-два выстрела на орудие в сутки.

– Известно, как тяжела война. Скажите, Георгий Константинович, насколько физически трудна была обстановка лично для вас как командующего фронтом в битве за Москву? — Я отвечу так же, как в 45-м году отвечал Эйзенхауэру. Битва за Москву была одинаково тяжела как для солдата, так и для командующего. В период самых ожесточенных боев (с 16 ноября до 8 декабря) мне приходилось спать не более двух часов в сутки. Чтобы как-то поддержать силы и способность работать, надо было делать короткие, но частые физические упражнения, пить крепкий кофе, иногда пробежать пятнадцать-двадцать минут на лыжах. Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли раз будить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться».

– Переломный момент войны — Сталинград. Как рождался замысел этой знаменательной операции?

— Замысел окружения армии Паулюса возник в результате сложившейся обстановки осенью 42-го года. Сталинград стал местом ожесточеннейшей битвы. По моему мнению, сравнить ее можно лишь с битвой за Москву.

Героическая стойкость нашей армии позволила подтянуть к Волге накопленные резервы, и удар по немецкой группировке в этом районе назрел. К этому времени наши командные кадры прошли суровую школу войны, многому научились. Среди них выявились талантливые люди. Очень возможно, что идея «котла» приходила в голову многим. Фактически же дело обстояло так.

При обсуждении в Ставке плана контрнаступления мы с Александром Михайловичем Василевским обратили внимание Верховного на возможность окружения немцев под Сталинградом. Это резко изменило бы стратегическую обстановку в нашу пользу. Сталин все внимательно выслушал и спросил: «А хватит ли сил?»

Через несколько дней после произведенных расчетов было доказано, что это лучший способ закончить битву под Сталинградом. Замысел немедленно начал осуществляться: подтягивались резервы, перемещались огромные силы трех фронтов, разведка добывала важнейшие сведения о противнике. Всей этой работой руководили Ставка и Генеральный штаб.

– Во время битвы под Сталинградом вам приходилось бывать в тех местах?

— С прорывом немцев на Волгу я был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и сразу (29 августа 1942 года) получил приказ вылететь в штаб Сталинградского фронта. Как представитель Ставки участвовал в подготовке контрнаступления.

Это требовало присутствия то в штабах наших армий под Сталинградом, то в Ставке в Москве…

– После Сталинградской битвы заметны были качественные изменения в армии? — Конечно. После Сталинграда армия стала как закаленный клинок, способный сокрушить любую силу. Сражение на Курской дуге это великолепно подтвердило.

– Объясните, пожалуйста, смысл двух этих слов — «Курская дуга». Не все знают, что это значит. — Слова эти вошли в обиход с лета 43-го года, когда фронт стабилизировался и в районе Курска образовался дугообразный выступ нашего фронта, подобный тому, как у немцев образовался выступ в сторону Волги у Сталинграда.

– Чем отличалось сражение под Курском от всех предыдущих?

— Я бы так сказал: преднамеренностью. Обе стороны заранее и длительное время готовились к сражению. Немцы полагали, что мы не догадываемся об их плане. Они ошиблись. После тщательного анализа стратегической обстановки и многих данных, добытых фронтовой и агентурной разведками, мы пришли к единодушному мнению: на Курской дуге немцы хотят взять реванш за сталинградское поражение. Но, разгадав планы немецкого командования, мы не уклонились от места, выбранного им для сражения. Некоторые разногласия у нас были только по одному пункту: обороняться или, выбрав время, нанести упреждающий удар? Тщательно все обсудив, решили, что прочная, глубокая (до 300 километров) оборона выгоднее. Обескровить врага и потом всеми силами перейти в наступление.

Пятьдесят дней длилось сражение. За всю историю войн это, несомненно, была самая крупная битва. На курских и орловских полях остались горы обожженного, исковерканного металла. Немцы потеряли тут около 1500 танков. Наши потери тоже были немалыми. Но мы одержали победу.

– Георгий Константинович, расскажите, пожалуйста, о Ставке Верховного Главнокомандования, об атмосфере работы Ставки.

— Ставка… Это был мозговой центр войны. Солдат видел маленький участок фронта и на нем вершил свое ратное дело. Ставка видела все в целом. Слово, произнесенное в Ставке, приводило в движение огромные армии. Нетрудно понять, как велика должна была быть мудрость любого решения, принятого в Ставке.

По мере надобности в Ставку вызывались командующие фронтами. Все крупные операции разрабатывались с их участием. В свою очередь, Ставка посылала своих представителей, облеченных высшими полномочиями, на решающие участки войны. Таким образом, Ставка максимально приближала себя к фронтам.

Последнее слово в Ставке было, конечно, за Верховным Главнокомандующим.

Приказы и распоряжения Верховного Главнокомандующего разрабатывались и принимались обычно в рабочем кабинете Сталина. В комнате по соседству стоял большой глобус и висели карты мира. В другой комнате стояли аппараты для связи с фронтами.

В Ставке часто бывали члены Государственного Комитета Обороны, руководители Генерального штаба, начальник тыла. Часто в Ставку приглашались конструкторы самолетов, танков и артиллерии, командующие фронтами.

Доклад в Ставке для каждого был делом очень ответственным. Сталин не терпел приблизительных и особенно преувеличенных данных, требовал предельной ясности. Со всеми он был одинаково строг. Но умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела.

Почти всегда я видел Сталина спокойным и рассудительным. Но иногда он впадал в раздражение. В такие минуты объективность ему изменяла. Не много я знал людей, которые могли бы выдержать гнев Сталина и возражать ему. Но за долгие годы я убедился: Сталин вовсе не был человеком, с которым нельзя было спорить или даже твердо стоять на своем.

– Говорил ли с вами когда-нибудь Сталин о личности Гитлера?

— Я помню один разговор. Это было ночью под 1 мая 1945 года. Я позвонил Верховному из-под Берлина и сказал, что Гитлер покончил самоубийством. Сталин ответил:

«Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым…»

– Георгий Константинович, как вы ощущаете руководящую роль партии в войне?

— Войну мы не сумели бы выиграть и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было у нас цементирующей силы — партии. Все самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, организации промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой грандиозной работе, проделанной в самые трудные дни. За короткое время — с июня по ноябрь 41-го года — более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни.

Нынешняя молодежь знает, что такое стройки и большие заводы. Так вот представьте, что авиационный завод в какие-нибудь месяц-два перевозился и начинал давать продукцию на новом месте. День и ночь шли эшелоны с оборудованием на восток. День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками. Весь этот гигантский кругооборот происходил с величайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразберихи и столкновений, но совершался он безостановочно, все нарастая, подчиняясь руководящей и организующей силе.

И это только одно звено в ряду бесчисленных военных забот, которые партия взяла на свои плечи. Я горжусь, что вырос в этой партии.

– Всякая война неизбежно бывает войной умов. Что вы скажете в этом смысле о своих противниках в немецких штабах? Планируя операцию, учитывали вы характер военного мышления какой-либо конкретной личности?

— Знали немцы почерк наших командующих или нет, мне неизвестно. Что касается нас, то в начальный период войны о таких тонкостях речь идти не могла. На втором этапе войны соотношение уровней военного искусства противостоящих сторон начало выравниваться. А когда наши войска приобрели надлежащий опыт и советское командование получило в свое распоряжение нужное количество сил и средств, оно намного превзошло немецкое командование, особенно в решении стратегических задач.

Учитывали мы, планируя очередную операцию, конкретную личность противника? Это трудно принимать в расчет, потому что любую операцию готовит не один человек. Но, конечно, мы знали, что, например, Манштейн — человек смелый, решительный, Модель — расчетливый, а Кейтель — авантюрист. К концу войны общий уровень стратегического искусства в немецкой армии резко упал. Часто стало случаться: ждешь от противника сильного, выгодного для него хода, а он делает самый слабый.

Если же говорить вообще о нашем противнике в минувшей войне, то я не могу присоединиться к тем, кто считает оперативно-стратегическое и тактическое искусство германских вооруженных сил неполноценным. Мы имели дело с сильным противником.

– Георгий Константинович, вопрос невоенного характера. Какие из человеческих чувств, по-вашему, сильнее всего пробудила в людях война?

— Ни одно из человеческих чувств на войне не затухало.

Особо я сказал бы об очень обострившемся во время войны чувстве любви к Отечеству. Это чувство, естественное для каждого человека, глубокими корнями уходит в историю наших народов. И вполне понятно, в суровый час мы вспомнили все, чем Родина наша законно может гордиться. Вспомнили имена великих людей России, великие деяния и ратные подвиги прошлого.

– Какие обращенные к сердцу народа государственные акты, вы считаете, имели особое значение?

— Я назвал бы три момента, ставших, по-моему, символами трех этапов войны:

— речь Сталина 3 июля 1941 года, когда народу была сказана правда о нависшей над нашей страной опасности;

— парад в Москве 7 ноября 1941 года, который вселил уверенность: несмотря на все трудности и неудачи, мы выстоим;

– первый салют в Москве в честь освобождения Орла и Белгорода 5 августа 1943 года. До Берлина было еще далеко, но в этих огнях была видна уже окончательная победа.

– Для многих в мире осталось загадкой: как удалось сдержать гнев и мщение, когда наши солдаты, изгнав врага со своей земли, вступили на его территорию? — Честно говоря, когда шла война, все мы, и я в том числе, были полны решимости воздать сполна фашистам за их бесчинства на нашей земле. Имели мы право на святое мщение? Конечно. Но мы сдержали свой гнев. Наши идеологические убеждения, интернациональные чувства не позволили отдаться слепой мести. Огромную роль сыграли тут воспитательная работа в армии, проведенная коммунистами, и великодушие, свойственное нашему народу.

– Ваше мнение о помощи союзников? — Эту помощь не надо сбрасывать со счетов. Она, безусловно, сыграла свою роль. Из Англии и Америки мы получали порох, высокооктановый бензин, сталь некоторых марок, паровозы, самолеты, автомобили, продовольствие. Но это была лишь очень небольшая часть всего, что требовала война.

– Какие качества вы более всего цените в солдате? — Смелость. Преданность Родине.

– Георгий Константинович, важно услышать от вас отцовское слово, обращенное к молодежи.

— Я считаю, что молодежь принесла главную жертву войне. Сколько прекрасных молодых людей мы потеряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались с атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. И они поднимались. Многие из них только-только узнали вкус жизни. Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни. Все впереди… А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь.

На Висле, я помню, увидел плачущего солдата. Оказалось, солдат рассказывал о своем друге, только что погибшем молодом лейтенанте… Дорогой ценой досталась нам мирная тишина, возможность учиться, работать, ездить куда захочется. Мы, люди старшего поколения, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали.

Еще я хотел бы сказать молодым людям: охотники до нашей земли и наших завоеваний по-прежнему есть и, думаю, долго еще не переведутся. И потому в любой момент надо быть готовым к суровому часу.

Какими я хотел бы видеть нынешних молодых защитников Родины? Знающими и выносливыми. Армия сейчас оснащена сложнейшей техникой. Изучить ее, конечно, труднее, чем в годы моей молодости научиться управлять конем и владеть шашкой. Но каждое время ставит перед солдатом свои задачи. К минувшей войне ваши ровесники мастерски овладели танками и самолетами. Нынешняя техника тоже по силам молодым, цепким умам. Учитесь! Знайте, что наши враги не сидят сложа руки.

И еще я хотел бы сказать, что при всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости. Учитесь плавать, бегайте, ходите в походы. Имейте в виду, при всей сложности нынешней техники в любой схватке побеждать будут сильные, закаленные люди.

– В вашем доме есть какие-нибудь предметы, дорогие вам как память о военных годах? — Много было всего. Отдал в музеи. В Исторический музей взяли недавно три мои шашки и бурку. В Музей Вооруженных Сил только что отдал пистолет…

– Война длилась 1418 дней. Какой из этих дней был для вас самым тревожным, самым тяжелым, самым счастливым? — Пожалуй, самым тревожным был день накануне войны, 21 июня 1941 года. Очень тяжелыми были несколько дней в ноябре 41-го года под Москвой. Самым счастливым, конечно, был день, когда я от имени армии и нашего народа в пригороде Берлина Карлсхорсте принимал капитуляцию фашистской Германии.

– Георгий Константинович, а теперь два слова о самом ярком, самом памятном моменте войны.

— Это, пожалуй, начало штурма Берлина…

Заключительная атака войны была тщательно подготовлена. На берегу Одера мы сосредоточили огромную ударную силу, одних снарядов подвезено было с расчетом на миллион выстрелов в первый день штурма. Чтобы сразу ошеломить немецкую оборону, штурм решено было начать ночью с применением мощных прожекторов.

И вот наступила эта знаменитая ночь на 16 апреля. Никто не спал. Я с нетерпением поглядывал на часы. Казалось, стрелки застыли. За три минуты до начала огня мы вышли из землянки на наблюдательный пункт. До конца дней буду помнить приодерскую землю, подернутую весенним туманом. Ровно в пять часов все началось… Ударили «катюши», заработали двадцать с лишним тысяч орудий, послышался гул сотен бомбардировщиков… А через тридцать минут жестокой бомбардировки вспыхнули сто сорок зенитных прожекторов, расположенных цепью через каждые двести метров. Море света обрушилось на противника, ослепляя его, выхватывая из темноты объекты для атаки нашей пехоты и танков. Картина боя была огромной, впечатляющей силы. За всю свою жизнь я не испытал равного ощущения.

И еще был момент, когда в Берлине над рейхстагом в дыму я увидел, как трепещет красное полотнище. Я не сентиментальный человек, но у меня к горлу подступил комок от волнения.

– Как долго вы работали над своей книгой «Воспоминания и размышления»? — Почти десять лет.

– Ваша книга вызвала большой интерес у читателей. Что вам известно об этом? — Я получил тысячи дружеских писем. Очень хорошие письма и от бывших солдат, и от тех, кто знает войну по нашим рассказам. Жалко, что не имею возможности всем ответить. Напишите, если можно, в газете о моей сердечной благодарности всем, кто откликнулся.

– Чем вы любите заниматься на отдыхе? — Я страстный охотник и рыболов.

– Георгий Константинович, сейчас, пожалуй, самый подходящий момент передать вам дружеский подарок моих товарищей, журналистов «Комсомольской правды». Это пластинки. В одной коробке — пластинки с голосами птиц Подмосковья. В другой — песни времен войны. Не могли бы вы к этому случаю назвать несколько своих любимых песен? — Мои вкусы, я думаю, не расходятся со вкусами многих людей: «Вставай, страна огромная…», «Дороги», «Соловьи»… Это бессмертные песни! А почему? Потому что в них отразилась большая душа народа.

– Какой народ, по вашему мнению, принес наибольшую жертву в войне? — Война от всех народов мира потребовала много жертв. Я счастлив, что родился русским человеком. И разделил со своим народом в минувшей войне горечь многих потерь и счастье Победы.

– Георгий Константинович, мы говорим с вами в канун праздника нашей Победы…

— Для нашей Родины всегда будет святым день 9 Мая, и всегда люди мысленно будут возвращаться к маю 1945 года. В те весенние дни был закончен великий путь, отмеченный многими жертвами. И наш человеческий долг: поздравляя друг друга с праздником, всегда помнить о тех, кого нет с нами, кто пал на войне.

Празднуя Победу, мы всегда будем вспоминать, какие качества нашего народа помогли одолеть врага. Терпенье. Мужество. Величайшая стойкость. Любовь к Отечеству. Пусть эти проверенные огнем войны качества всегда нам сопутствуют. И всегда победа будет за нами.

1970 г.

Мгновения судьбы

Уже после смерти Георгия Константиновича Жукова, в день его восьмидесятилетия, «Комсомольская правда» решила опубликовать лучшую фотографию маршала. Ответственный выбор редакция поручила мне.

Два дня я провел в доме Жукова за почетной, но, признаюсь, очень нелегкой работой. Просмотрел не менее тысячи снимков. Самых разных: маленьких и больших, добротных, переложенных тонкой папиросной бумагой: снимков в альбомах, в рамках, в конвертах, в картонных ящиках, чемоданах. Мгновения человеческой жизни в разные годы запечатлели неизвестные люди и фотографы-мастера, подарившие маршалу снимки с сердечными надписями… Большая жизнь прошла у меня перед глазами на пожелтевших и совсем еще свежих бумажных листах.

Снимки его отца до нас не дошли. Да, возможно, и не снимался ни разу деревенский бедняк Константин Жуков, едва-едва кормивший семью крестьянским трудом. А фотография матери Устиньи Артемьевны Жуковой есть. В плотно сжатых губах, твердом взгляде, в руках, как-то по-особому сложенных на коленях, нетрудно увидеть характер волевой и решительный.

А вот снимки сына. Он, знавший лапти, на этой, возможно, первой своей фотографии очень наряден. Черный костюм, рубашка с модным атласным галстуком. На снимке надпись: «Мастер-скорняк». Обращаясь к листкам, исписанным пятьдесят лет спустя энергичным маршальским почерком и озаглавленным «Род занятий с начала трудовой деятельности», можно датировать этот снимок январем 1914 года. Георгию Жукову семнадцать лет. Он окончил учебу у скорняка и, наверное, по этому случаю снялся. Этот снимок с гордостью можно было послать домой, в деревню Стрелковку Калужской губернии. И мать, наверное, гордилась: сын вышел в люди. Какая гадалка могла бы тогда предсказать, что на галстуке этого начинавшего жить человека появится маршальская звезда!

Поворот судьбы к этому виден на втором снимке. Но опять же какой разговор о высоком предназначении его жизни — солдатская шинель, солдатская фуражка! Возможно, даже и шутка — «каждый солдат носит в ранце маршальский жезл» — была ему неизвестна.

А потом снимок 1923 года. Буденовка, шинель с «разговорами», и на шинели (так все носили тогда) — боевой орден. Этот снимок командира кавалерийского эскадрона Георгия Жукова мы, помню, рассматривали с Жуковым-маршалом. Как сложилась эта привычная нам теперь форма «красных» в Гражданской войне? После революции появилась необходимость одеть Красную Армию в новую форму. Был объявлен конкурс на новую форму военной одежды. Так появилась островерхая шапка, напоминающая шлем, и шинель с полосами-застежками на груди («разговорами»). Жуков воевал в этой форме.

И еще один снимок. 20-е годы. Гражданская война окончилась. Известны ее герои. О них поют песни, снимают фильмы и пишут книги. Два десятка людей на снимке пока еще никому не известны. Но это люди, талант которых определился. Они молоды, многим менее тридцати. Однако уже по ордену на груди. А у Рокоссовского — два. Снимок сделан во время учебы на командирских курсах. У людей впереди еще испытания службой, учеба в академии. Их имена прогремят в 43-м. Но любопытно видеть их вместе уже в 1924 году: Еременко, Баграмян, Рокоссовский. Во втором ряду крайний — Жуков.

Жуков, пожалуй, первый из этой плеяды проявил свой талант полководца уже не в учениях, а в сражении очень ответственном. Снимки с надписью «Халхин-Гол». Их много. Разные. Жукова мы видим тут и над картой, и в беседе с X. Чойбалсаном, и в укрытии, где он вместе с солдатами, беседуя, отбивается от комаров… И вот он уже со Звездой Героя. Это за Халхин-Гол.

Георгий Константинович очень гордился этой победой. Чувствовалось, для него самой важной была проверка в бою всего, чему научился, чему посвятил свою жизнь. Память об этом сражении не заслонили другие большие победы. В разное время с радостью принимал он гостей из Монголии. Я был однажды на одной такой встрече. Мои снимки теряются в сотне других фотографий, передающих радость людей, породненных боями на Халхин-Голе.

Поразительно мало снимков первого года войны. Особенно снимков, связанных с пребыванием Жукова в Ленинграде, под Ельней и на линии обороны Москвы. Я обратил на это внимание в одной из бесед с Георгием Константиновичем. Он усмехнулся: «Тогда не до снимков было…»

А потом целый чемодан фотографий. Разных, но главным образом небольших, сделанных журналистами и армейскими фотокорами, понимавшими важность всего, чему были они свидетелями. Многие снимки присланы Жукову после войны. Рассматривая некоторые из них, он, обладавший прекрасной памятью, говорил: «Не припомню, где это было».

Год 43-й, 44-й и 45-й. Жуков в машине у самолета, над картой в землянке, с ложкой у солдатского котелка. Жуков идет по окопу, смотрит на поле боя в перископ из укрытия. Жуков у аппарата в разговоре со Ставкой, за беседой со стариками в освобожденном селе. Жуков за решением какой-то важной задачи со своими соратниками. Всюду предельно собран и энергичен. Маршальские погоны, но одежда почти солдатская: обычная гимнастерка, иногда летная куртка, плащ. На этих снимках он такой, каким и был в жизни. Чувствуешь: все, кто его окружает, привыкли к требовательности этого человека. У этой постоянной, порою и жесткой требовательности результатом была победа. Всегда. И потому: если говорит Жуков, все его слушают очень внимательно.

Ни одной фотографии, сделанной в Ставке. «И не ищите. Ставка, насколько я помню, не собиралась в полном своем составе ни разу, — сказал Александр Михайлович Василевский. — Приглашались люди по отдельным конкретным вопросам. Это были самые разные люди, члены Политбюро, командующие фронтами, конструкторы, директора больших предприятий…» Фотограф, как я понял, ни разу не приглашался на совещания, определявшие ход войны. И мы об этом можем только жалеть, ибо все важно и интересно для нас сейчас: солдатский окоп и главный командный пункт.

Фотографии заключительных дней войны… Самые интересные из них — подписание документов капитуляции фашистской Германии. Жуков тут — главное действующее лицо. Думаю, и сам Георгий Константинович снимки этого исторического момента назвал бы наиболее важными из всего, что хранилось в его архиве. Снимки эти известны в самых мелких подробностях. И все же с волнением видишь их лежащими рядом со множеством фотографий мучительно долгой войны. Мне рассказывали, как спешно, на специальных самолетах везли эти снимки в редакции газет многих стран. Все хотели как можно скорее видеть документальное подтверждение: поставлена точка, войны больше нет. От имени советского народа эту «последнюю точку» — подпись под историческим документом — поставил Георгий Константинович Жуков. В его имени слились для нас миллионы имен людей, живых и мертвых, завоевавших этот час нашей славы и нашей гордости, час 8 мая 45-го года в Карлсхорсте.

Послевоенные фотографии архива Жукова — это в первую очередь встречи со множеством разных людей. Встречи с генералом Эйзенхауэром и фельдмаршалом Монтгомери, с Покрышкиным и Кожедубом, с земляками из калужской деревни, с генералом Свободой. Мы видим Жукова в объятиях Калинина, вручившего маршалу третью Звезду Героя. Видим Парад Победы. И тут же снимки каких-то военных учений, наблюдательный пункт испытания новых видов оружия. И потом маленький, но любопытный снимок, сделанный на Урале. Два человека на фотографии: Жуков и бородатый старец, писатель Павел Бажов. Была ли это случайная мимолетная встреча, а может быть, двух знаменитых людей что-то соединяло: Жуков долгое время после войны работал и жил на Урале…

В особом конверте снимки с пометкой «охота, рыбалка». Жуков любил природу, говорил: «Это во мне с детства». Даты на снимках, где мы его видим в лодке или идущим по снегу с ружьем, означают трудные для него времена. Слушая подаренную ему пластинку с голосами птиц Подмосковья, он, помню, сказал: — «Вода и лес меня успокаивают. Заставляют думать: все в жизни неизбежно войдет в справедливое русло».

Дневников Георгий Константинович не вел. Но сохранились разрозненные записи — заготовки в книгу воспоминаний либо итог размышлений. В этих записях я прочел строчки, в которых он сам для себя подводил итог жизни. «Мои дети и внуки могут смело смотреть людям в глаза, сознавая, что я всегда и во всем старался быть достойным коммунистом».

И последние снимки последних лет. В преклонном возрасте не любят сниматься. Но я знаю, как много людей хотели встретиться с Жуковым «хотя бы на пять минут». Иногда он уступал просьбам и, одолевая болезнь, выходил из угловой комнаты лесного дома в гостиную. Как правило, среди гостей всегда находился кто-нибудь с фотокамерой. Жуков вздыхал, но покорялся… На этих последних снимках он очень спокоен, по-стариковски мягок. Но все же и тут мы чувствуем прежний характер, характер человека неукротимой воли, редкого мужества, огромной душевной силы, характер человека-победителя.

Если не ошибаюсь, последним Георгия Константиновича снимал корреспондент «Правды» Евгений Халдей. Он принес с собой снимки 45-го года: горящий Берлин, подписание акта Победы в Карлсхорсте. Жуков разглядывал снимки очень взволнованно. Таким он и остался на последней из своих фотографий. Он смотрит задумчиво, чуть мимо большого листа бумаги, на котором солдаты, стоящие у рейхстага, стреляют в воздух из автоматов…

Лучший из множества снимков я выбрал без колебаний. Жукову пятьдесят лет. Прекрасное лицо человека в расцвете сил и в момент высшей славы. Есть портреты маршала в мундире со всеми наградами. Хорошие портреты. Но мы выбрали этот. В нем нет парадности. В нем больше, чем на любой другой фотографии, виден характер человека, прошедшего славный путь от крестьянской избы до Народного Маршала.

Снимок этот сделан в апреле 1946 года, возможно, как раз в те дни, когда Жуков вернулся в Москву из Германии на пост главнокомандующего сухопутных войск армии. Фотографировал маршала Михаил Алексеевич Голдобин. Мы с ним связались, и он сказал: «Георгию Константиновичу этот снимок очень понравился. И я горжусь этим».

1976 г.

Легендарное имя — Жуков

Беседа с писателем В. В. Карповым

1 декабря — день рождения Георгия Константиновича Жукова. В 1986 году четырежды Герою Советского Союза, прославленному маршалу исполнилось бы 90 лет. Жизненный подвиг этого человека никогда не будет забыт нашим народом. Интерес к личности Жукова громаден. Его роль в Великой Отечественной войне, всеми осознаваемая, по-настоящему еще не изучена и полностью не осмыслена. Интересны поэтому все свидетельства его современников, архивные документы, записанные беседы с ним, исследования историков. И конечно, все мы ждем развернутое повествование о жизни великого полководца, чье имя история справедливо поставит рядом с именами Суворова и Кутузова. Кто скажет это слово о Жукове? Начинали писать, но не завершили свой труд Константин Симонов и Сергей Смирнов. В наши дни работает над книгой о маршале Жукове писатель, бывший фронтовой разведчик, Герой Советского Союза Владимир Васильевич Карпов. Ступенью к этому большому и ответственному делу является книга В. В. Карпова «Полководец», посвященная жизни и славному воинскому пути генерала Ивана Ефимовича Петрова. Необычное по форме повествование-исследование во всей полноте представило нам образ одного из героев войны. Одновременно книга ярко выявила «лирического героя» этого повествования — автора, сказавшего новое слово в исследовании войны и человека в ней. Повествование «Полководец», с благодарностью встреченное читателями, недавно отмечено Государственной премией СССР. Поздравляя Владимира Васильевича Карпова с наградой, мы попросили его ответить на ряд вопросов, связанных с новой работой.

– Владимир Васильевич, все, кто прочел «Полководца», понимают закономерность вашего обращения к жизненному подвигу Георгия Константиновича Жукова. У вас есть все для этой работы: опыт войны, высшее военное образование, литературный опыт. Книга «Полководец» очень своеобразна, и, мне кажется, это именно тот жанр, который позволяет рассказать о маршале Жукове полно и убедительно. И, наконец, глубокое уважение вызывают ваши нравственные позиции. Мы их увидели в «Полководце». И они очень важны для повествования о Жукове. Скажите, определилось ли название вашей новой работы? В каком состоянии она сегодня?

— Да, название есть. Но я не хотел бы сейчас его произносить. Работы еще лет на пять. Есть вещи, которые от времени тускнеют. Это раз. Второе, название может перемениться. Пока оно мне нравится, оно отражает концепцию книги и служит рабочей, руководящей идеей. Но я допускаю, название может перемениться. И потому пока помолчим.

На каком этапе работа… Начало книги – первый день войны, 22 июня. Предыдущих лет жизни Жукова я буду касаться ретроспективно. Деревенское происхождение этого человека, выход в жизнь из самой гущи народа… предвоенные годы… Халхин-Гол, где ярко обозначился полководческий гений, – все это не будет упущено. Но главное – Великая Отечественная война. Это труднейшее испытание нашего народа и звездный час, а точнее, звездные годы Жукова. На этом сосредоточено исследование. Сегодня на рабочем столе у меня листы с описанием событий горького лета 1941 года. Жуков в Генеральном штабе и на передовой. Это только начало и войны, и книги.

– Форма книги? Будет ли это беллетризованная биография в духе серии ЖЗЛ, или вы будете следовать хорошо найденной в «Полководце» интонации заинтересованного рассказчика-исследователя, привлекающего к повествованию документы, свидетельства очевидцев, выдержки из публикаций? — Именно так — использование всего известного и привлечение новых фактов и документов. И все должно проходить через размышление, осмысление автора, его понимание характера и поступков главного героя и событий, в которых участвует. Опыт работы над «Полководцем», конечно, мне пригодится.

– В чем вы видите сверхзадачу работы?

— Сказать о минувшей войне возможно правдивей, без упрощений.

И воздать должное Жукову. У меня, да и у многих есть ощущение некой вины, или, точнее сказать, некоего долга перед этим человеком. Чувство справедливости, жажда исторической правды руководят сегодня нашими делами, помыслами и надеждами. Если бы этого не было, я бы не взялся за книгу о Жукове. Я глубоко уверен: новый курс нашей жизни будет служить для меня вдохновением.

– Какая предварительная работа вами проделана, на что опираетесь?

— Ну первое — собственный опыт войны. Врага я видел лицом к лицу, а это много значит для понимания и частностей, и общей стратегии той великой исторической схватки.

Второе: и после войны я остался человеком военным. Окончил академию имени Фрунзе, ВАК Генерального штаба. Шесть лет работал в Генеральном штабе. В те годы как раз обобщался, изучался опыт войны, писались новые уставы. Комиссии возглавляли маршалы Конев, Рокоссовский, другие видные полководцы, членами комиссий были офицеры разных управлений. Одним из таких представителей был и я. Проводились опытные учения. Я бывал на них и там встречался с замечательными творцами нашей Победы. И, что немаловажно, смотрел на них уже глазами писателя. Характер этих людей мне не надо угадывать, вглядываясь в фотографии.

Третье… Видите эти полки и эти горы книг с закладками? Все — о войне. Исследования и мемуары на русском, английском, немецком. Уже многие годы это основное мое чтение.

Четвертое — архивные документы. Наши, немецкие. Будучи в Соединенных Штатах, я пользовался книгами библиотеки конгресса. Во время неоднократных поездок в Англию посетил архив военного музея, военную академию, беседовал с участниками сражений на Западном фронте — генералами, адмиралами, рядовыми. Таким образом, я имею представление о том, какого мнения были наши союзники о маршале Жукове, что писалось о нас во время войны и после нее.

И еще. Запасаясь «человеческим материалом», не только читал, а беседовал со многими, кто знал Жукова, — с его родными, друзьями, сослуживцами, писателями, журналистами.

Наконец, десятилетняя работа над «Полководцем» дала мне многое в понимании войны. Наработанный за эти годы материал сейчас в моем распоряжении… Я могу оказаться в затруднении не от недостатка материалов для книги, а скорее от его избыточности.

– Вспомним вашу военную юность. Когда имя Жукова стало хорошо известно в войсках? Как вы, фронтовой разведчик, лейтенант, с позиции того времени, обстановки и своего возраста воспринимали маршала? Военачальники, известно, его побаивались, а как воспринимали Жукова те, кто с ним не соприкасался?

— Вы знаете, все, кто воевал, помнят крылатую фразу тех лет: «Где Жуков — там победа!» Так и было. И познавали армия и страна талантливого военачальника с первых наших удач.

Есть в этом узнавании одна особая веха. Генерал Д. И. Ортенберг, бывший редактор «Красной звезды», в своих воспоминаниях пишет, как Сталин осенью 1941 года приказал опубликовать в газете фотографию Жукова. Это примечательный факт. Это значит — Верховный Главнокомандующий хотел, чтобы оборонявшие Москву знали, кто ими командует. За плечами Жукова к этому моменту войны были: Халхин-Гол, Ельня, стабилизация положения в Ленинграде… Оборона Москвы показала: Жуков способен успешно решать самые сложные, самые ответственные задачи войны. Авторитет его после московской битвы стал громадным…

Да, Жуков был строг, даже суров – время было строгое и суровое. Слухи об этой строгости доходили, конечно, до солдат и до лейтенантов. Но могла ли эта строгость быть огорчительной для рядового труженика войны? Наоборот, солдат думал: с начальства строго спрашивают, значит, порядка будет больше и, значит, ближе успех. Примерно так и я воспринимал тогда Жукова.

– В общих чертах биография Жукова и путь Жукова-полководца известны. Что нового, неожиданного узнали вы, собирая материал для книги? — Особых неожиданностей, пожалуй, не было. Но кое-что все-таки остановило внимание. Например, образование маршала. Официальное образование — кавалерийские курсы — не бог весть что. Но Жуков образован был по высшему классу военной науки. Каким образом? Самообразование! Неустанная самостоятельная учеба. Талантливому целеустремленному человеку такая учеба дает очень много. Примеры: Горький, университетом которого была жизнь, и можно назвать целый ряд других людей-самородков. Жуков принадлежал к этому ряду. Учился он жадно до войны и во время войны. Одного таланта для успеха в гигантском столкновении сил было недостаточно. Для оценки возникающих и быстро меняющихся ситуаций войны, для принятия безошибочных решений стратегического масштаба нужны были глубокие знания. И Жуков имел их. Знания в сочетании с волей и ярко выраженным талантом военного стратега и полководца сделали Жукова самой яркой фигурой минувшей войны.

– Документальное повествование ставит перед писателем жесткие рамки… — Да, приходится строго держаться фактов. И тут работа сильно отличается от работы над художественной повестью или романом. Но не следует думать, что эта работа скучна для писателя, а следовательно, и для читателя. В документалистике заложены громадные возможности. Отбор фактов, их комментарии и осмысление, преодоление конъюнктурных и субъективных трактовок — есть творчество. Мозаика из разного рода документальных материалов может быть выразительной и яркой, с острыми драматическими и даже трагическими моментами. Однако роль лишь «композитора» фактов меня не устраивает. Работая над «Полководцем», я искал в повествовании и место художнику. «Лирический герой», то есть я сам, — участник событий, имеет право по тому или иному поводу на сердечный ответственный разговор с читателем. Не выходя за рамки фактов, важно показать свое личное толкование происходившего. Стремление к выразительности, эмоциональная окраска тех или иных моментов не противопоказаны документалистике. Но чтобы действовать безошибочно, я должен досконально, глубоко знать характер своего героя и суть событий.

– О характере Жукова… Какие черты его вы считаете главными? — Твердость, железная воля, целеустремленность. Верно определив цель, Жуков всегда ее достигал. Этот человек не знал чувства растерянности. Чем сложнее была обстановка, тем собраннее и решительнее он был… Особо надо сказать о мощном интеллекте Жукова. Его способность в короткое время перерабатывать громадное количество информации — думать и за себя, и за противника — отмечают все, кто знал Жукова на войне.

– Владимир Васильевич, вряд ли кто-нибудь внимательнее, чем вы, читал книгу Георгия Константиновича «Воспоминания и размышления». Ваше отношение к ней? — Это хорошая книга, ценнейшее свидетельство о личности автора и о войне. У меня она, как видите, на самом почетном месте. Но я обязан видеть и то, чего книга коснулась и чего не коснулась. Как все мемуары, «Воспоминания и размышления» неизбежно несут на себе печать времени, в которое они писались и издавались. Жуков был человеком прямым и честным. Но существовали редакторы, правщики, консультанты. Во всех мемуарах они свой след оставляли. Иногда это был след мужества, а иногда трусости. Это надо не упускать из виду. Кроме того, человек, пишущий мемуары, часто не может посмотреть на себя со стороны. Мемуарист обязан быть сдержанным, когда явно в том или ином случае заслуживает похвалы… Мне кажется, я должен сказать то, что Жуков не мог сказать сам о себе, причем и хорошее, и отрицательное. Как в каждом человеке, было в нем и то, и другое.

– Жуков и Сталин. Это были большие личности. Известно их столкновение в первый период войны. Потом понимание и сотрудничество до Победы. Потом Сталин снова отдалил от себя Жукова. На какой основе это происходило? Каким будет ваш взгляд на послевоенное положение маршала? Руководили Сталиным соображения высокого порядка либо это был акт произвола, продиктованный, возможно, просто человеческой завистью к громадной популярности Жукова у народа?

— Ответить на этот вопрос безошибочно мне сейчас трудно. Не все еще знаю, не все как следует еще осмыслил. Для меня самого этот вопрос еще остается вопросом. Но я твердо стою на том, чтобы не обойти горькие моменты послевоенной судьбы моего героя.

Если заглянуть в дали истории, мы увидим: Жуков не первый из полководцев, испивший чашу несправедливости. Но та же история свидетельствует: все со временем неизбежно становилось на свое место. Неизбежно! Я думаю, мы сейчас находимся на рубеже, когда все будет становиться на свое место.

– Да, честность и гласность касаются не только текущих моментов нашего бытия, по также истории. В своей работе, Владимир Васильевич, выступая биографом Жукова, вы неизбежно будете и историком Великой Отечественной войны. Какие перекосы, искажения в толковании разных моментов войны вам хотелось бы поправить и уточнить?

— Хочется обо всем написать так, как оно было. И я думаю, что буду действовать в согласии со всеми, кто считает: приписывание после войны всех заслуг в достижении Победы только Сталину — это несправедливость и искажение правды. С другой стороны, после «развенчания» делали вид, что Сталин не играл решающей роли в руководстве войной, — это тоже неправда.

Позже пристрастное толкование некоторых моментов войны также шло вразрез с истиной. И это не безобидное дело. Искажение истории в угоду кому бы то ни было всегда приносит нравственные убытки. Мы все знаем истоки этих ошибок и должны наконец научиться их избегать. Все ведь, как видим, неизбежно становится на свое место.

– Немецкие военачальники… Среди них были тоже небесталанные. На каком этапе войны они заметили Жукова? Есть ли какие-нибудь письменные свидетельства признания, что в той или иной операции им противостоял человек, с выдающимися способностями которого надо было считаться?

— Как фронтовой разведчик, могу сказать, немецкой разведке в качестве важнейшей задачи вменялось узнать: не находится ли в войсках на этом участке фронта Жуков? Его присутствие означало переход в наступление и нанесение главного удара именно здесь. Ну и руководство сражением, они понимали, будет у нас находиться в крепких руках. Чтобы не дать врагу важной для него информации, Жуков появлялся на фронте под другой фамилией.

Немецкие штабы, несомненно, заметили Жукова уже в сражении на Халхин-Голе. Он провел там блестящую операцию, не заметить которую было просто невозможно.

Несомненно, немецких высших командиров личность Жукова очень интересовала. Это был человек, от которого они потерпели немало поражений. Все, кто присутствовал на подписании акта о капитуляции фашистской Германии, обратили внимание, с какой жадностью «ел глазами» маршала Жукова впервые его увидевший Кейтель. В мемуарах фашистские генералы единодушны в оценке Жукова как самой яркой личности Второй мировой войны.

– Немецкие штабы, немецкие военачальники, документы, составленные по ту сторону линии фронта, будут тоже представлены в «мозаике» вашего повествования? — Да. И это важный момент построения книги. Показывая, например, штаб Жукова в каком-то сражении, рассказывая о решениях и усилиях в этот ответственный час, важно показать, что было в это время в стане наших врагов. Ставка Верховного Главнокомандующего в Москве или штаб фронта Жукова и ставка Гитлера — два взгляда на события, развивающиеся на фронтах. Такая «стереоскопичность» мне представляется важной в рассказе о войне и ее главных действующих лицах… При этом я не намерен упрощать и тем более окарикатуривать наших врагов. Мы имели дело с очень сильным противником. И в этом величие нашей Победы. Георгий Константинович постоянно настаивал именно так оценивать итоги сражений и итоги войны.

– Живы еще многие люди, которые знали Жукова. Их свидетельства очень ценны. Кому вы особенно благодарны?

— Я разговаривал со многими. А когда стало известно, что работаю над книгой о Жукове, моя ежедневная почта сразу же возросла. И я еще раз увидел, как высоко наш народ ценит Жукова, как хорошо понимает его роль в Отечественной войне. В письмах много иногда небольших, но ценных для меня сведений о полководце.

Очень важными были беседы с маршалом Баграмяном. Иван Христофорович хорошо знал Жукова еще с довоенного времени, прошел с ним войну. Он восхищался Жуковым и много важного мне рассказал…

Недавно, 8 ноября, умер Вячеслав Михайлович Молотов. Умер на 97-м году жизни. Последние десять лет я был частым гостем в его доме. Долгая жизнь этого человека впитала много важных событий. У Вячеслава Михайловича была хорошая память. От него я много узнал о войне, об исторических личностях той суровой поры. Он ведь работал рядом со Сталиным. Ему довелось встречаться и с Гитлером. У него были независимые суждения о многом из пережитого. Беседы с ним для меня чрезвычайно важны.

– Владимир Васильевич, а если бы перед вами сидел сейчас Жуков. О чем бы вы спросили его в первую очередь? — Затрудняюсь сказать. Вопросов к Жукову у меня очень много.

– Но вы ведь встречались с ним. Расскажите…

— Я видел его много раз на совещаниях в Генштабе, на учениях. А личных встреч, чтобы именно со мной он говорил, было две, две короткие встречи. Тогда я еще не думал, что буду писать о нем. Но, как человек пишущий, интересовался Жуковым не просто так, а глядел, как говорится, писательским оком.

Первая встреча случилась в июне 1945 года. Готовился Парад Победы. Репетиция проводилась на поле Центрального аэродрома, там, где сейчас расположен Московский аэровокзал. Летное поле было размечено по размерам Красной площади, Мавзолей, ГУМ, Исторический музей обозначены флажками. Представьте себе построение сводных полков, от каждого фронта — полк. Мне двадцать четыре года. Я — знаменосец в своей колонне. Стою крайним. И вижу, как на белой лошади приближается Жуков. Остановился он рядом со мной — поздороваться и поздравить наш полк. Остановился и стал уточнять что-то у сопровождавшего генерала. Конь под ним приплясывает и вот-вот наступит мне на ногу. Чтобы избежать этого, я по-военному четко сделал шаг в сторону. Взглянув на мои награды, Жуков сказал с усмешкой: «Ну вот, герой, а лошади испугался!» Я ответил: «На фронте цел остался, а на параде конь ноги оттопчет?» Маршал улыбнулся, махнул рукой и поскакал дальше вдоль строя.

Такой была первая встреча. Вторая случилась через несколько лет. Я, подполковник Генерального штаба, был направлен в командировку в Уральский военный округ. Командующим округом в те годы был Жуков. Выполнив поручение, я должен был доложить об этом начальнику штаба округа. Что и сделал. Но хотелось увидеть Жукова. Я сказал об этом начальнику штаба, и он понимающе улыбнулся: «Иди докладывай, если примет».

В приемной маршала ждал полковник из управления ГСМ (горюче-смазочные материалы). Адъютант пригласил нас в кабинет вместе. Жукова мы увидели поседевшим и располневшим. Он сделал нам знак садиться, спросил о цели визита.

Полковник из ГСМ стал докладывать первым и то ли увлекся, то ли хотелось ему свою особую наблюдательность показать, но говорил он о мелочах и длинно. Жуков, чуть наклонив голову, внимательно слушал, не перебивал. Потом спросил: «Все?» Полковник сказал: «Так точно». Жуков молча набрал номер начальника отдела ГСМ. И, назвав его по имени-отчеству, сказал: «Я очень тебя прошу, не присылай ко мне таких…» Полковника, думаю, бросило в жар, а я похолодел — теперь была моя очередь докладывать… Уложился я, помню, в пять-шесть минут. Жуков внимательно меня разглядывал, спросил: «Героя за что получил?» Я сказал. «Да, разведка — дело нелегкое…» — он как-то сразу повеселел, помягчел. Прощаясь, вышел из-за стола, пожал руку… Такой была встреча в Свердловске.

Вы-то, Василий Михайлович, с Жуковым встречались не один раз…

– Встречался. Для вас я с радостью и как можно подробнее все опишу. Тут же уместны только штрихи.

В 1970 году Жуков согласился дать интервью для нашей газеты. Я увидел седого, обремененного годами и болезнями человека. Спокойного, полного достоинства.

Потом я несколько раз бывал в загородном доме Жукова. Был он по болезни и жизненным обстоятельствам одинок, общался практически только с родными. Но хорошо помню: по разным поводам ему звонил Алексей Николаевич Косыгин. Я был свидетелем сердечного, дружеского разговора двух уважающих друг друга людей…

В один из приездов Жуков сказал: «Был Конев. Приезжал объясниться по поводу одного горького послевоенного факта. Я сказал ему: забудем! Это мелочь в сравнении с тем, что мы сделали. Мы обнялись как старые боевые товарищи». Так подводились жизненные итоги…

Жуков любил природу. Был завзятым охотником и рыболовом. Помню, сколько искренней радости доставляли ему подаренные пластинки с записью голосов птиц. Мир его был уже ограничен домом и садом. Голоса журавлей, жаворонков, перепелок были последней маленькой радостью, которую на пороге небытия ценят одинаково и солдаты, и маршалы…

– Интересно! Все интересно и важно.

– Спасибо вам, Владимир Васильевич. Все, кто прочтет эту нашу беседу, уверен, мысленно пожелают успехов в вашей работе и будут ждать ее окончания. И наверняка найдутся еще люди, которым есть что вам рассказать, есть чем поделиться.

Всем миром желаем успеха!

1986 г.

Рядом с полководцем

Я познакомился с ними на премьере идущего сейчас фильма «Маршал Жуков». Рядом сидели люди нескольких поколений. Внук Жукова, шестилетний Георгий, в момент, когда дед его в Берлине подписывал акт, означавший конец войны, горячим шепотом выспрашивал у меня: чем отличается заяц-русак от зайца-беляка? — передача «В мире животных» его пока интересовала больше, чем биография деда. Младшая дочь маршала призналась: «Только теперь по-настоящему начала понимать, что такое война и какая ноша досталась отцу».

Еще два человека, сидевшие рядом, не отрывали глаз от экрана. Для них война была частью их биографии, а Жукова они знали не по газетным снимкам. В течение всей войны до последнего дня они были с маршалом рядом. Один был шофером Жукова, на другом лежала обязанность офицера для поручений.

В 1970 году я беседовал с маршалом. Жуков был интересен мне не только как полководец, но и как человек. Однако многие вопросы задать не пришлось — Жуков был болен, говорили о самом главном.

Теперь передо мной сидят люди, которые были спутниками Жукова на войне, проехали с ним многие тысячи километров, ночевали рядом с ним в блиндажах, знают его характер, знают военные будни маршала.

Шофера зовут Бучин Александр Николаевич. Я поразился, узнав, что он шофером работает до сих пор — в зарубежные рейсы водит громадные автовагоны. Шоферу — шестьдесят семь. Рейсы длятся по две недели. «Не тяжело?» Улыбается: «Закален…» В начале войны ему было двадцать четыре. На давнем снимке — чернявый подтянутый лейтенант. Присмотрел шофера Жуков под Ельней. И, увидев его в работе, уже не отпускал от себя всю войну и даже после войны. Александр Николаевич награжден орденами и медалями. С особой гордостью показал он книгу воспоминаний Жукова с надписью «Уважаемому Александру Николаевичу Бучину, моему лучшему шоферу, безупречно прошедшему со мной все дороги фронтов Великой Отечественной войны».

Николай Харлампиевич Бедов старше своего друга. Он уже вышел на пенсию, жалуется на нездоровье. Но не утрачено главное — память. Я подивился его способности с ходу называть даты, города и местечки, имена людей, номера частей, связанных с пребыванием Жукова.

Обязанности у майора Бедова были не из простых. Он был начальником охраны маршала и офицером для поручений. Он обязан был сопровождать Жукова всюду, быть с ним рядом с любую минуту. Так и было. Везде. Вот один из самых последних снимков: Жуков, Монтгомери, Эйзенхауэр и тут же рядом с Жуковым — Бедов.

В кочевом быте войны на человека, охранявшего маршала, ложилось много житейских обязанностей: ночлег, еда, срочные поручения… Выполнял Николай Харлампиевич и еще одну добровольную миссию: был хроникером не только с записной книжкой, но и с фотокамерой. Он снимал Жукова в такой обстановке, в таких местах, где никто другой снимать не мог. Все пленки у этого фотографа-любителя целы. И они представляют громадную ценность. В фильме о Жукове использовано пятьдесят его снимков. Можно сказать с уверенностью, без этих непритязательных человеческих документов образ маршала в фильме был бы неполным.

Воспоминания Бучина и Бедова о дорогах войны чем-то схожи с этими любительскими снимками. Это штрихи к портрету, по которым маршала мы видим не в парадном мундире, а в полевой одежде, это хорошее дополнение ко всему, что мы знаем о Жукове по документам, по его книге воспоминаний, по воспоминаниям его соратников-полководцев. Беседуя с военными спутниками маршала, я получил ответы на вопросы, которые мне хотелось в свое время задать маршалу.

В записи этой беседы ответы шофера Александра Николаевича Бучина для краткости помечены инициалами А. Н., Николая Харлампиевича Бедова инициалами Н. X.

– Самый первый вопрос. Большая дорога от Москвы до Берлина с ответвлениями, с возвращениями в Ставку, с переездами с одного участка фронта к другому… На чем ездили, как ездили? А.Н. За войну износили несколько очень крепких машин: «эмку», «бьюик»… Дольше всех послужил «хорьх». Ездили так скоро, как позволяли дороги. А они часто были в воронках от бомб. Кроме того, ночью едешь всегда без света. Николай Харлампиевич, бывали случаи, ложился на крыло автомобиля и освещал дорогу короткими вспышками фонарика…

– Умел ли Жуков водить машину?

А.Н. Нет. И не пробовал. Садился он всегда впереди, рядом с шофером. Был молчалив, озабочен. Всегда спешил. Всегда хотел возможно более короткой дороги. А мы обязаны были думать о минах. Путь выбирали более безопасный… Жуков нередко был «в помощниках» у меня. Он великолепно ориентировался и безошибочно говорил: сюда! Езду любил ровную, скорую. Но была опасность, особенно ночью, особенно под Москвой в 41-м, проскочить линию фронта, оказаться в расположении немцев. Я находился между двух огней: Жуков толкал ногой — «нажми!», а Николай Харлампиевич сзади незаметно, но твердо клал на плечо руку — «потише!».

В машине часто обедали. Бывали случаи, спали в машине. В Кременчуг из-под Киева, с 1-го Украинского фронта на 2-й ехали, помню, с утра до ночи — 500 километров. По фронтовым дорогам это громадное расстояние. А на Калининском фронте, был случай, попали в такую распутицу, в таких увязали пробках — 50 километров ехали 8 часов.

Бывало, наш «Хорьх» останавливался в грязи. Даже тракторы увязали. А время не ждет. В таких случаях Жуков выходил и садился на броню проходившего танка. Николай Харлампиевич, естественно, рядом и пистолет на всякий случай достанет…

– «Хорьх» — машина большая. Немецкие летчики, заметив ее, понимали, наверное, не лейтенант едет…

А.Н. Нападению машина подверглась только однажды. Под Обоянью я вез на полевой аэродром маршала Василевского.

Были сумерки. Камуфлированная под снег машина выделялась на весеннем уже потемневшем шоссе, и «Мессершмитт» полоснул по нас трассирующими. Спрятаться негде – голое место. Я стал маневрировать. Василевский потом сказал Жукову: «Спаслись благодаря твоему шоферу». Эти слова Георгий Константинович передал мне как большую награду.

– Вы были единственным шофером Жукова во время войны?

А.Н. Нет, нас было несколько. Подменяли друг друга. Но я единственный в группе прошел весь путь от Москвы до Берлина.

Н.X. Но следует знать, по мере того, как фронт от Москвы удалялся и роль Жукова в руководстве войной возрастала, для выездов на фронт стал снаряжаться специальный поезд. Это была подвижная штаб-квартира заместителя Верховного Главнокомандующего. Сзади и впереди — платформы с зенитками. Были в поезде вагоны связи, охраны, вагон-гараж, вагон, где находился штаб маршала.

Соблюдались, конечно, все меры секретности и предосторожности. У места назначения поезд тщательно маскировался. К разным местам на фронте ездили на машинах и возвращались на поезд.

Бомбежки? Попадали и под бомбежки. Особенно сильную помню в Курске. Велась ли охота за поездом маршала специально? Трудно сказать. В Перхушкове бомба попала в штаб Жукова. Посчитали – случайность. Но то же самое произошло на Калининском фронте. Случайностью можно считать то, что Жукова оба раза в штабе не оказалось.

– Приезд Жукова на фронт был всегда тайной? Н.X. Обязательно. После Московской битвы немцы уже хорошо знали цену Жукову. Появление его в войсках означало подготовку серьезного наступления. Георгий Константинович прибывал на фронт не под своей фамилией. Знаки различия были спрятаны под шинелью или плащом. Но к концу войны он выезжал в войска уже в маршальских погонах. Его узнавали в лицо даже солдаты. И это воодушевляло.

– Вы Жукова охраняли. А сам он имел какое-нибудь оружие? На дорогах ведь были и диверсанты, да и фронт рядом. Н.X. В начале войны был у него пистолет. Но весной в 42-м по пути на Калугу в леске спустило у нас колесо. Вылезли из машины подождать, пока Саша запаску поставит. Георгий Константинович говорит: «Давай постреляем…» Дает пять патронов. Себе тоже пять зарядил. Повесили на березе обломок фанеры, отмерили тридцать шагов. Стреляли по очереди. Оба попали. Но мое попадание было более кучным. Георгий Константинович улыбнулся и отдал мне свой пистолет. С тех пор в руках у него, кроме охотничьей двустволки, никакого оружия я не видел.

– Известна фраза Жукова: «А я, если дело того требовало, пахал животом землю у самой передовой». Вы-то, наверное, знаете, как это было? Н.X. Знаю, конечно. Во всех случаях я сопровождал маршала. Это было обычно перед каким-нибудь большим наступлением — Георгию Константиновичу важно было самому оценить местность, представить возможное развитие боя…

– Риск был серьезным?

Н.X. Без нужды Жуков не рисковал. В его характере не было ничего показного. Был он человеком храбрым и мужественным. Во имя дела и себя не жалел, и с других спрашивал. Но на войне без риска нельзя. Был случай, когда мне лично небо показалось с овчинку. В боях на Курской дуге прежде, чем отдать приказ Ставки о наступлении Брянскому фронту, Жуков приехал к месту намеченного удара. Было это 11 июля 43-го года. Машину оставили в леске, примерно в километре от передовой. Далее он пошел пешком с командующим фронтом М.М. Поповым. Уже у самой передовой сказал: «Теперь вы останьтесь, а я один…» Надо было ему убедиться, что местность для рывка танков выбрана без ошибки. Пополз. Я за ним. У нейтральной полосы Жуков внимательно осмотрел лощины и взгорки. А когда возвращались, как видно, были замечены немцами. Мины! Одна — впереди, другая — сзади. «Третья будет наша, прижимайся к земле!» При этих словах я рванулся и накрыл, как мне предписано было службой, маршала своим телом. Мина разорвалась в четырех метрах, к счастью, на взгорке — осколки верхом пошли.

Но взрывом нас сильно тряхнуло. Георгий Константинович потерял слух. Осмотревший его в Москве профессор сказал, что надо лечь в госпиталь. «Какой госпиталь – столько забот!» Пришлось врачу-специалисту приехать на фронт. Тут и лечились месяца два.

– Война одинаково тяжела была и солдату и маршалу. По вашим наблюдениям, в какие дни Жукову пришлось пережить наибольшее напряжение? Н.X. Во время боев под Москвой. Спал он в сутки два-три часа. Когда немца отбросили и когда громадное напряжение спало, Жуков попросил часов десять его не будить. И вдруг серьезный звонок. Старший адъютант Медведев растерянно докладывает в телефон, что не смог Жукова добудиться. Часа через три спешно из штаба пришел генерал Соколовский. Говорит: опять звонит Сталин… Сам пришел к Жукову, но тоже вынужден был доложить: «Не можем разбудить…» Сталин будто бы сказал: «И не будите, пусть отоспится».

– Вам приходилось выполнять поручения маршала. Какие?

Н.X. Да разве можно все перечислить! Ну, например, заехать в Москву к раненому Рокоссовскому, передать ему дружескую записку Жукова…

Или еще поручение. После победы под Сталинградом у всех на душе отлегло, все чувствовали: наступает на нашей улице праздник. Это чувство испытывал и Жуков, оно, как я понимаю, искало какой-то выход. Он попросил: «Что-то мне захотелось научиться играть на баяне. Подыскал бы ты мне учителя». Среди раненых я нашел паренька-баяниста. Играл хорошо. А учитель из парня не вышел. Робел перед маршалом. Нашел я неробкого — Ивана Усанова. Он за год, урывками, научил Георгия Константиновича игре на баяне… Вот любимые песни Жукова: «Коробейники», «Славное море, священный Байкал», «Темная ночь», «Соловьи».

В 1945 году в Берлин приехала Лидия Андреевна Русланова. После большого ее концерта встретились возле стола. Георгий Константинович попросил баян. Русланова пела, а Жуков аккомпанировал. «Для маршала совсем не плохо», – сказала Русланова.

– На войне было всякое: победы и неудачи. Как проявлялся характер Жукова в разные дни войны? Н.X. Никто никогда не видел его подавленным. Бывал он усталым, озабоченным. Подавленным — никогда! Чем острее, опаснее была ситуация, тем собранней, энергичней Жуков. А особую его радость мы наблюдали дважды. В 41-м году он радостным ехал в Москву из-под Ельни. Тяжелое время. Но основания для радости были. Одержана первая заметная победа над немцами. Для Жукова эта победа означала еще очевидность его правоты в возникшем возражении со стороны Сталина по вопросу контрудара на Ельнинском плацдарме. Мы в то время об этом разговоре, конечно, не знали. Но поздней стало понятно, сколь принципиально важна была для него победа в Ельцинской операции… А в мае 45-го года, в День Победы, я видел, как Жуков в кругу друзей пустился в пляс. Это был выход радости, всех тогда охватившей.

– Часто приходится слышать о суровости Жукова. Ваши наблюдения на этот счет.

Н.X. Во-первых, надо помнить: само время войны было очень суровым. Громадная ответственность лежала тогда на каждом человеке. Суровая требовательность порядка, дисциплины, точности исполнения была нормой, иначе бы мы не победили.

Жуков был человеком требовательным. Но никаких поблажек он не делал в первую очередь для себя. Это давало ему моральное право с такой же мерой подходить и к другим. На Синявинских высотах в дни смертельной опасности для Ленинграда при мне Жукову докладывал командир одной дивизии. Доклад был беспомощным, чувствовалось: командир не знает как следует обстановки, растерян. Жуков обратился к начальнику штаба: «Доложите вы». И услышал толковую, ясную оценку сложившейся обстановки. Жуков сказал тогда полковнику: «Вам рано еще командовать дивизией». И начальнику штаба: «А вы немедленно принимайте командование». Крутая мера? Да. Но она была оправдана, необходима — судьба Ленинграда в те дни висела на волоске.

Требовательность Жукова не различала чинов. Летом 44-го года во время подготовки к Белорусской операции в большом секрете проходило сосредоточение войск. Было запрещено всякое передвижение днем. Командующему авиационным объединением С.И. Руденко было приказано не допускать немецкие самолеты-разведчики в обусловленные районы. И вдруг наша машина на одной из дорог натыкается на колонну идущих войск. И в этот же день Жуков увидел в небе вражеский высотный разведчик. При всех и очень строго выговорил он тогда Сергею Игнатьевичу Руденко – допущенные оплошности ставили под удар успех операции. Но когда операция началась и Руденко проявил инициативу, приведшую к крупному успеху, Жуков тут же, опять при всех, вручил ему золотые часы и тепло поблагодарил.

– Что больше всего он уважал в людях?

Н.X. Смелость, решительность, правдивость и точность в оценке сложившейся обстановки. Без этого невозможно ведь что-либо планировать наверняка.

А.Н. Любил откровенность. Меня однажды неожиданно спрашивает: «Александр Николаевич, девкам-то небось хвалишься, что маршала возишь?» Я отвечаю: «От всех в секрете держу. Но одной рассказал…» Потрепал по плечу, улыбнулся: «Откровенность многое извиняет».

Н.X. Ко всем в команде сопровождавших его людей Георгий Константинович относился одинаково ровно. Но одного из наших — Михаила Егоровича Громова — отличал, называя иногда «Мишей». Это был почти ровесник Жукова и исключительной доброты человек. Я рекомендовал его Жукову как умелого парикмахера. Но Михаил Егорович в любой обстановке и быстро обед умел приготовить, вычистить и выгладить мундир, приготовить ночлег.

В Берлин после победы понаехали скульпторы, художники, композиторы. Всем, конечно, хотелось встретиться с Жуковым. Портрет маршала взялся писать Павел Корин. Дело требовало времени, а у Жукова его не было. Когда лицо для портрета было написано, Георгий Константинович позвал Громова: «Миша, надень мундир и посиди за меня…»

Миша надел мундир и сидел перед Кориным при всех маршальских регалиях.

– И фотографии… Несколько лет назад я просмотрел весь архив в доме Жукова. Бросилось в глаза почти полное отсутствие снимков начала войны…

Н.X. Это понятно. В те тяжкие месяцы было не до фотографий. Жуков фотокорреспондентов и близко не подпускал. Снимал я один и то украдкой… Но летом в 43-м году, уже после сражений на Курской дуге, Жуков стал обращать внимание на мое появление с фотокамерой. Однажды спросил, что у меня получается. Посмотрев мою камеру, дал свою «лейку»: «Снимай, эта штука надежней».

– Какой из множества снимков считаете вы удачным? Где характер Жукова виден особо отчетливо?

Н.X. Вот посмотрите. Это снято 17 апреля 1945 года. Наступление на Берлин. У Зееловских высот вышла тогда заминка. Немцы отчаянно сопротивлялись. Оборона их была очень крепкая. Именно тут, на самом трудном участке, наступали войска под командованием Жукова. Вопреки ожиданиям наступление затормозилось. Мало кому известно, что пережил в эти часы Георгий Константинович. Чувства были у него на лице. И я их видел. Ни в какой день войны Жуков не испытывал большего волнения. Снимок сделан, когда он вышел из блиндажа. Посмотрите, одна ладонь сжата в кулак, другая напряженно раскрыта. И лицо… Кажется, в эту минуту он готов был ринуться в бой вместе с солдатами…

– Говорил ли Жуков когда-нибудь о противнике?

Н.X. С нами разговоров об этом было немного. Но мы знали, что Жуков держался правила не считать противника глупым. Я много раз присутствовал на допросе Жуковым пленных. Его многое интересовало…

Интересовали его и высшие немецкие военачальники. При мне он давал поручения разведке добыть ему сведения о личных качествах Гудериана, Клюге, Манштейна.

Личность Жукова, надо думать, тоже занимала немецкое командование. Константин Симонов пишет, что в момент подписания капитуляции Кейтель буквально пожирал глазами маршала Жукова. Я был в том же зале и могу подтвердить это верное наблюдение. Для Кейтеля Жуков был талантливый, победивший его противник. Но не только. В лице этого человека Кейтель, наверное, видел народ, на судьбу которого покусился фашизм, но который судьбу свою отстоял.

Выходец из самой гущи народной, Георгий Константинович Жуков был действительно ярким, талантливым представителем народа. Для нас, близко знавших Жукова, годы, проведенные с ним, — главная, самая существенная часть жизни. И мы судьбе благодарны за это.

1985 г.

Ельня

Кружочек Ельни вы найдете на карте юго-восточней Смоленска. Обратите внимание: Ельня — перекресток дорог и место, откуда берут начало многие реки. Синие хвостики убегают от Ельни на карте в разные стороны. Десна и Остер текут на юг, Хмара — на запад, Угра — на восток. Ельня стоит в центре возвышенности. Верховые болота соседствуют тут с холмами. Густая зелень низин оттеняется желтизною ржаных и овсяных полей. Лесов, вопреки ожиданию (Ельня!), немного. Леса кудрявые, невысокие — ольха, береза, осина. Но Ельня не зря имела на гербе три ели. Город родился в гуще еловых боров. Главным богатством края были «леса и глины». На шумные ярмарки в Ельню съезжались колесники, бондари, гончары, лыкодеры. Ель затрещала под топором, как только легла через Ельню рельсовая дорога. Старожилы еще помнят лесопромышленников Левыко и Сухино, «ставивших бочки вина мужикам» и гнавших здешнюю ель в степные районы, на Орел и Козлов.

Леса валили и после войны. Маленький город война спалила, сровняла с землей. Лес рубили на местные нужды и для лежавшего в пепле Смоленска. Так постепенно лесная Ельня стала городом полевым.

Городок этот древний (упомянут впервые в 1150 году), но искать старины тут не следует. Война поглотила и камень, и дерево. От Ельни осталось лишь место, где заново («начинали с землянок») был выстроен городок. Роль архитектора в этой застройке — «не до жиру, быть бы живу» — была очень скромной. «Мы вторые за Ленинградом: посмотрите, улицы все — по линейке», — улыбнулся мой провожатый.

И все-таки есть в городе милая прелесть небогатого, глуховатого, однако прочно обжитого и щедро озелененного места. Единственный пятиэтажный дом выглядит тут небоскребом. Все остальные постройки укутаны липами, тополями, кленами и березами. Вдоль улиц посажен шиповник. За заборами во дворе желтеют подсолнухи, синеют капуста, головки мака, пахнет укропом, помидорной ботвой, смолою от накаленных солнцем колотых дров. С забора тебя провожает глазами ленивый, не понимающий, что живет не в деревне, а в городе, кот.

По части «окружающей среды» все тут пока что благополучно. Ельня варит сыры, шьет из хлопковой ткани рубашонки и «ползунки» для детишек, снабжает поредевшее гужевое хозяйство России телегами и санями. Все, вместе взятое, производство не отравляет воздух, не загрязняет текущую через город Десну, не создает шума, однако ничего почти не дает в коммунальный кошель городка. И местные власти находятся на распутье: заманчиво залучить, посадить в городке какое-нибудь предприятие — будут места для работы, будут городские удобства. Но, наезжая в соседние городки, власти не могут не видеть: за удобства в домах заплатить придется «средою». И пока что обозный завод (200 рабочих, в год — 8500 телег) — основное предприятие Ельни, которого местный музей почему-то стыдится: на стендах представлена вся городская продукция, исключая телегу. А между тем заводик из семнадцати ему подобных на самом хорошем счету в государстве — «низкая себестоимость изделий, сносное качество, умение сделать телегу по любому заказу». Директор завода назвал мне больше десятка фильмов, в которых снимались повозки прежних времен, либо целый обоз из телег, специально сработанных в Ельне…

Среди знаменитых людей, либо живших в этом краю, либо посетивших Ельню в исторически важное время, вам назовут фельдмаршала Кутузова, маршала Жукова, композитора Глинку, поэтов Исаковского и Твардовского… Исаковский в здешнем уезде родился, два года редактировал ельнинскую газету и до смерти сохранил нежность к этой земле — «Край мой смоленский, край мой родимый! Здесь моя юность когда-то бродила». Твардовский рожден и крещен был в здешнем краю, учился тут грамоте, написал первые стихи и уже знаменитым много раз приезжал в Ельню. «Страну Муравию» впервые прочитал здесь. Писал позже о том, что Никиту Моргунка встретил на шумной ельнинской ярмарке. И родиной главного героя Василия Теркина он тоже считал окрестности Ельни. Вспомним поэму (Теркин с боями идет по родной стороне: «Здравствуй, пестрая осинка, ранней осени краса, здравствуй, Ельня, здравствуй, Глинка, здравствуй, речка Лучеса…»).

Восемь веков истории Ельни в тихих еловых лесах тихими не были. Великие бури накрывали маленький городок. Сюда дотянулась рука ордынского хана, позднее Ельня попала под иго Литвы и Польши, множество раз сжигалась и разорялась. В партизанской войне с войсками Наполеона здешние чащи укрывали Дениса Давыдова. Но главное испытание и громкая слава выпали Ельне в веке текущем, в 41-м его году.

На генеральных картах штабов немецких и наших в августе 41-го года район, прилегающий к Ельне, считался важнейшим и напряженным пунктом войны. Шло драматическое Смоленское сражение. В этом районе фашистская армия, наступая, несла большие потери и в конце концов, хоть и временно, забуксовала, остановилась. «Это был… первый в истории Второй мировой войны случай вынужденной обороны гитлеровских войск на главном стратегическом направлении» (Г.К. Жуков, «Воспоминания и размышления»).

Глядя сейчас на карту фронтовой обстановки тех дней, даже и невоенный человек сразу заметит юго-восточней Смоленска выступ фронта, обращенный прямо к Москве. По обводу этого выступа (десятки километров в ширину и длину) ни на минуту не утихали бои. «Позднее стало известно, что, ссылаясь на тяжелые потери, командование группы армий «Центр» просило у Гитлера разрешения оставить ельнинский выступ. Но гитлеровское руководство эту просьбу отклонило: район Ельни рассматривался как выгодный плацдарм для нанесения удара в дальнейшем наступлении на Москву» (Г. К. Жуков).

В Москве значение «выступа» тоже вполне понимали. Читая воспоминания маршала, мы чувствуем драматизм и крайнюю сложность обстановки тех дней. Ельнинский выступ был только частью проблем, при оценке которых мнения Сталина и Жукова не вполне совпадали. После крутого, нелегкого разговора Жуков сказал, что хотел бы быть в действующей армии. Эту просьбу его, освобождая с поста начальника Генерального штаба, Сталин удовлетворил с поручением руководства войсками Резервного фронта в верховьях Днепра и ликвидацией выступа.

Вот так получилось, что Ельня стала местом первого испытания полководца. На склоне лет, давая оценку всему пережитому, Жуков писал: «Ельнинская операция была моей первой самостоятельной операцией, первой пробой личных оперативно-стратегических способностей в большой войне с гитлеровской Германией. Думаю, каждому понятно, с каким волнением, особой осмотрительностью и вниманием я приступил к ее организации и проведению».

Ельнинскую возвышенность со многими ее высотами немцы превратили в хорошо укрепленный район. По фронту и в глубине обороны в землю были зарыты танки, артиллерия, штурмовые орудия, низины между холмами перекрывались пулеметным и минометным огнем, были густо минированы, затянуты колючей проволокой. Непрерывные, но не успешные попытки нашей 24-й армии сдвинуть противника стоили многих потерь, войска были измотаны, обессилены. Нужны были сильная воля и вера в победу, способность внушить командирам и всем, кто дрался у выступа, мысль о возможности успеха.

Военные историки хорошо теперь изучили эту не очень большую в масштабах войны, но очень важную на фоне событий лета 41-го года операцию. Времени на ее подготовку было немного — менее двух недель. Но сделано было все возможное для успеха: намечен план операции (два встречных удара в основание «выступа»), втайне группировались войска, тщательно были разведаны огневые точки врага, инженерные сооружения, выявлены слабые и сильные стороны обороны.

Решительное сражение началось 30 августа и длилось, не затихая, по 8-е число сентября. Не быстро, по километру, по два за сутки, атаковавшие двигались в глубь обороны врага, и скоро немцы поняли, что взяты в клещи. Бои тут были кровопролитными, потери большими с обеих сторон. «Противник противопоставил нашим наступавшим дивизиям хорошо организованный плотный артиллерийский и минометный огонь. Со своей стороны, мы также ввели в дело наличную авиацию, танки, артиллерию и реактивные минометы» (Г. К. Жуков).

Пытаясь спасти положение, немцы спешно двинули к Ельне отборные свежие силы. Но ничего не могло уже остановить порыв наступавших. И, пожалуй, впервые немцы узнали не только мужество противника, но и почувствовали «грамотную войну» — наступавшие хорошо взаимодействовали, умело маневрировали, точно вели огонь, захватив орудия, били врага его же снарядами и готовы были замкнуть уже клещи первого за войну окружения. В узенький коридор немцы еле-еле успели вывести остатки потрепанных войск. 6 сентября наши первые батальоны ворвались в Ельню, а два дня спустя с ельнинским выступом было покончено. Потери наши в этих боях были большими, но и немцам это сражение стоило более сорока пяти тысяч солдат.

Радостным в горькое лето 41-го года был этот успех под Ельней. Появилась точка опоры под Ельней. Появилась точка опоры в оценке наших возможностей. Убедительно было доказано: можем не только обороняться, можем уверенно наступать, можем гнать немцев, брать в окружение, можем воевать не только самоотверженно, но и умело, талантливо.

Ельнинская операция родила много героев. Нынешнему читателю мало что могут сказать номера полков и дивизий, штурмовавших холмы под Ельней. Но на этом вот цифровом перечне внимание надо остановить. Дивизии 100, 127, 107 и 120-я дрались под Ельней особо успешно. Жуков, вернувшись в Москву, доложил об этом Главнокомандующему. «Сталин внимательно слушал и что-то коротко заносил в свою записную книжку, затем сказал:

— Молодцы! Это именно то, что нам теперь так нужно» (Г. К. Жуков).

В сентябре приказами народного комиссара обороны СССР перечисленные дивизии были поименованы гвардейскими. Так родилась советская гвардия. Это звание, отличаясь в боях, получили потом тысячи соединений сухопутных, авиационных, морских. От гвардии старой России и многих стран («Привилегированные, отборные части войска») советская гвардия отличалась тем, что только испытание боем, доблесть в сражении давали право воину называться гвардейцем. И привилегия новой гвардии была лишь одна — находиться впереди в грядущих боях. Свои знамена гвардейцы донесли до Берлина. А зачиналась эта мощная сила на холмах Ельни.

Смоленский городок с гордостью носит звание родины гвардии. В самом центре его стоит обелиск, напоминающий о событиях лета и осени 41-го года. В местном музее — реликвии битвы за Ельню, портреты героев. Среди них мы видим и маршала Жукова. Он по праву считается в первой шеренге гвардейцев. Его авторитет полководца по возвращении из-под Ельни укрепился и вырос. Ставкой Жуков был сразу же послан на новый, крайне тяжелый участок фронта — под Ленинград. И в ту же осень была Московская битва…

Многие города считают Жукова почетным своим гражданином. И Ельня тоже. Среди экспонатов музея рядом с истлевшими в земле пулеметами, штыками, осколками бомб и снарядными гильзами лежит рубашка с полевыми погонами маршала. Она прислана Жуковым в Ельню незадолго до смерти.

В Ельне я увиделся с человеком, который тут воевал. Им оказался пулеметчик 107-й гвардейской дивизии Иван Федорович Неудахин. Для этого уроженца Сибири Ельня с 41-го года стала судьбою. Тут в жестоких летне-осенних боях он отличился. Был ранен. Воевал потом под Орлом, у Тулы, под Москвою у Рузы, на Калининском фронте под Ржевом. После второго ранения санитарка в госпитале (тоже раненая) сказала потерявшему глаз пулеметчику: Иван, а поедем-ка в Ельню, ко мне на родину. И они приехали в Ельню в 43-м году. «Имущество: у нее шинель и юбка, у меня шинель и штаны. И дите на руках. Жить начали во фронтовом блиндаже. Через год срубили избенку».

И вот почти сорок лет Иван Неудахин живет и работает в Ельне. В первые годы был трактористом — заготавливал лес на строительство в тех же местах, где лежал с пулеметом. «Подорвался в лесу на мине. Трактор списали, а я оказался живучим». Строил гвардеец в Ельне сыроварный завод, работал в школе завхозом, «на почте служил ямщиком» — развозил газеты, посылки и письма по дальним ельнинским деревням. Вышел на пенсию. Но последние годы снова работает, возглавляет районный ОСВОД (Общество спасения на водах). «Сам по себе и начальник, и подчиненный — одна штатная единица».

Характер у бывшего гвардии пулеметчика остался солдатским, причем с чертами Василия Теркина и того солдата из сказки, который суп из топора сварит и огниво добудет, несмотря на препятствия. Над фамилией своей Иван Федорович посмеивается: «Неудахин… А я как раз удачлив во всем. Все превозмог, — говорит он с гордостью, на какую имеет полное право, — землю свою защитил, сына вырастил, внуков вынянчил и пока еще хоть куда — хоть по ягоды, хоть по орехи».

Лето и осень 41-го года — особая часть «ельнинской биографии» Неудахина. И он ничего не забыл из пережитого тут. На «газике» мы поехали по деревням, окаймляющим город, точно следуя карте кипевшего тут сраженья. Но солдат и без карты помнит все бугорки и лощины, политые кровью. У деревни Ушаково он показал оплывший окоп и место, где стоял его пулемет. «Высотка с деревней восемь раз переходила из рук в руки. Дрались врукопашную лопатами и штыками. Я тут много патронов спалил. Наши лежали на склоне снопами, но и немцу мы показали кузькину мать. Он с неба гвоздил самолетами, а мы полыхали «катюшей».

Опираясь на палку, Иван Федорович ведет меня вдоль заросших траншей на высотке. «Отсюда на семь километров все видно. И на семь километров почти по кругу вся местность простреливалась. Железа тут!..» Подрезаем лопатой уже задерненную землю, и на ладонь вместе с божьими коровками и муравьиными яйцами падают ржавые гильзы, осколки бомб и снарядов. «Семьсот жизней стоила эта высотка. Все лежат вот тут, под березами…»

У деревни Садки Иван Федорович показал место, где полз с пулеметом из оврага по полю к деревне Митино. «На этом вот месте стоял сарай. Оттуда немец ударил из пулемета. И две мины, помню, сзади меня взорвались. Вот следы, посмотрите». Два места, где сорок лет назад взорвались мины, обозначены на траве кругами темно-зеленой крапивы и лебеды. В воронках от бомб на склоне оврага, как в плошках, растут высокие ольхи. В сосне наверху — осколок снаряда. И такие следы у каждой деревни, где сжималось кольцо окружения немцев…

«Под Орлом я едва не заплакал, когда узнал, что Ельню мы снова отдали. Думал: за что же там полегли? И только потом рядовым умом своим понял: очень важной, очень нужной была наша стойкость под Ельней».

Иван Федорович не первый раз проходит местами боев. «Сначала самого любопытство брало: что там и как? Потом водил военных историков. Приезжали однополчане. В прошлом году приехали земляки из Сибири, сироты из детдома: покажи, дядя Ваня, где воевал. Все показал. Приютил девушек у себя в доме. Вместе в земле покопались, нашли в ней кое-что для музея. Сам я тоже Сибирь навестил. Встретил там своего командира Батракова Матвея Степановича. Старый уже. Обнял меня: Ельню, говорит, никогда не забуду! У него, между прочим, за Ельню и знак гвардейца, и Золотая Звезда».

Этим летом Ельня жила двумя новостями. Новость первая и большая: город, где родилась гвардия, награжден орденом Отечественной войны. Новость вторая, небольшая, но трогательная: неожиданно и впервые в истории города, в самом центре его, в городском парке загнездилась парочка аистов. И где загнездилась — на самом верху монумента гвардейцам! Городские власти попали в трудное положение. С одной стороны, милые сердцу птицы, с другой — гнездо-то на монументе. Решили было гнездо передвинуть на специально поставленный столб. Но столб кто-то ночью распилил и унес. Позвонили в Смоленск: как быть? Там сказали: решайте сами… Судили-рядили, спорили, а аисты между тем гнездо достроили, вывели в нем птенцов и стали любимцами ельничан. Человеческое чувство воедино соединило и птиц, и монумент, и вести об ордене Ельне. Поток людей к монументу был небывалым. Старушки видели в аистах знаки памяти о погибших, молодежь собиралась фотографировать птиц, матери приводили к монументу детей. Приехал скульптор и, говорят, прослезился: «Это же замечательно!»

В Ельне я был в момент, когда аисты-старики парили над городом, а две молодые птицы уже пробовали крылья в гнезде. На дорожках парка ельничане оживленно гадали: улетят птицы или останутся до момента, когда в город съедутся гости? Всем хотелось, чтобы остались.

В августе Ельня готовилась принять награду, готовилась почтить мужество тех, кто сражался за город в суровом 41-м году, готовилась отметить славную годовщину рождения гвардии. Два слова — Ельня и Гвардия — в истории нашей армии неразрывны.

1981 г.

Соловьевская переправа

Днепр — это Украина. Мы к этому так привыкли, что с удивлением стоишь у реки на Смоленщине. Днепр. Он тут неглубок и не очень широк. У села Соловьева четверо ребятишек ловят с надувной лодки плотву. Прошу их измерить веслом глубину на середине, но лодку течение сносит. Ребятишкам проще раздеться и дойти почти до середины.

Спрашиваю: не находят ли что-нибудь тут на дне? Ребятишки не здешние. Приехали в Соловьево гостить из Москвы. Но о находках тут знают и одну готовы мне показать. Нагнувшись с лодки к самой воде, вижу в чистом песке шероховатую спину снаряда. «Он ведь может взорваться…» — «А мы уже в сельсовете сказали. Завтра приедут минеры». Тут каждый год вода вымывает снаряды и бомбы.

Знают ли ребятишки, что было тут, на Днепре, у села Соловьева во время войны? Самый бойкий говорит: «Переправа…»

Да, тут была знаменитая Соловьевская переправа. При двух последних словах те, кто был тут в 41-м, вздрогнут — страшная переправа. Проходила как раз вот тут, где бродом идут ребятишки. Днепр был тогда и шире, и глубже. Возможно, от той поры сохранилась в воде осклизлая расщепленная свая. Взрывные находки в песке и эта свая напоминают о страшном годе. Да еще память людей. Вода же равнодушно течет, как тысячи лет назад, в Черное море. Ходит на берегу лошадь. Старик с хворостом ждет на другом берегу перевоза. Летают ласточки над водой, кричит в лугах коростель.

Соловьевская переправа… Женщина в Москве, участница смоленских боев в 41-м, разрыдалась, не сразу смогла говорить о той переправе.

Память из пережитого постепенно опускает детали, оставляет лишь важные вехи, узловые моменты событий. Вспоминая войну, мы говорим: «Сорок первый», говорим: сражение за Москву, Сталинградская битва, битва за Днепр, Белорусская операция, освобождение Европы, взятие Берлина. Таковы самые крупные вехи. А если вглядеться более пристально, обнаружим героические точки войны помельче, но тоже заметные, ставшие символами в страшной нечеловеческой схватке.

Вспомним Мамаев курган — высоту, за которую в Сталинграде шли непрерывные схватки, переходившие в рукопашную. «Завладев Мамаевым курганом, он (противник) будет господствовать над городом и над Волгой… Мы, в свою очередь, решили во что бы то ни стало удержать Мамаев курган», — вспоминает герой Сталинграда Василий Иванович Чуйков. Бои за курган в Сталинграде не прекращались ни на минуту. «Авиабомбы до тонны весом, артиллерийские снаряды калибром до 203 мм переворачивали землю». Склоны этой на военном языке высоты 107,5 были устланы телами убитых. «Здесь были разгромлены многие танковые и пехотные полки и дивизии противника, и не одна наша дивизия выдержала бои — бои на истребление, невиданные в истории по своему упорству и жестокости…» Если, наступая на кургане, удавалось преодолеть пространство в 100–150 метров, — это был успех. В громадном сражении на Волге Мамаев курган был самой горячей, самой гибельной точкой.

Многое можно вспомнить также о Сапун-горе в Севастополе, о Волоколамском шоссе под Москвой, о крепости у Бреста, о деревне Прохоровке под Курском, о ледовой и водной дороге на Ладоге, о Пулковских высотах под Ленинградом и о высотах Зееловских у Берлина. К тому же ряду географически-героических точек войны относится Соловьевская переправа.

В донесениях с фронта название переправы замелькало в июле 41-го года. Все тогда, затаив дыхание, следили за сражением у Смоленска. Взятие Смоленска открывало немцам прямо по автостраде путь на Москву. Выиграть время, измотать противника как можно больше, как можно дольше задержать его у Смоленска — такова была задача в июле 41-го года. Взглянув на карту сражений тех дней, мы увидим синие, сходящиеся за Смоленском стрелы ударов противника и между ними красный овал с номерами 20А и 16А. Две наши армии, изнемогая, дрались за Смоленск почти окруженными. Дорога Москва — Минск, идущая через город, была противником перерезана. Тонкая ниточка коммуникаций, по которой окруженным можно было посылать боеприпасы и подкрепление, проходила по старой Смоленской дороге с переправой через Днепр у села Соловьева. Именно это место стало самой драматической точкой в Смоленском сражении. Сюда с двух сторон устремили свои удары фашисты, стараясь стянуть горловину мешка. Командование нашего Западного фронта, в свою очередь, принимало все меры, чтобы кольцо на Днепре не замкнулось. Переправа у села Соловьева стала важнейшей стратегической точкой войны.

Можно вообразить, что тут было в том горьком июле. Сотни повозок, автомобилей, тягачей, пушек, ящиков со снарядами, патронами, продовольствием, тысячи людей плотной нетерпеливой массой сбились на левом, восточном берегу. Переправу беспрерывно бомбили и поливали свинцом висевшие над рекой «мессершмитты» и «юнкерсы», с юга и севера по реке давили на переправу сухопутные силы фашистов. Дело доходило до стрельбы по переправе прямой наводкой из прорвавшихся танков. Понтонные и паромные средства на переправе, едва их наводили, сносило фугасами. Скопления войск были незащищенной мишенью для самолетов. Сколько тут полегло, вряд ли кто скажет. «Днепр ниже села тек красный от крови», — рассказала мне нынешняя жительница Соловьева Мария Андреевна Мазурова. Дорогой ценой доставлялось боепитание сражавшимся у Смоленска.

Значение переправы было так велико, что командование Западного фронта создало специальную подвижную группу защиты, выделив для нее все возможные технические средства и надежного командира. Им был полковник Александр Ильич Лизюков. Задачу ему поставил маршал С. К. Тимошенко лично: «Обеспечить пути снабжения 16-й и 2-й армий, а при необходимости обеспечить пути их отхода».

О том, как сражался этот подвижной отряд, ходят легенды. С небольшим числом легких танков Лизюков появлялся то перед северным, то перед южным клином наседавших на переправу фашистских войск, останавливал, отбрасывал, непрерывно атаковал. Свидетельство маршала Рокоссовского: «Он (Лизюков) чувствовал себя уверенно в любой самой сложной обстановке, среди всех неожиданностей, которые то и дело возникали на том ответственном участке… Смелость Александра Ильича была безгранична».

Между тем сражение за Смоленск догорало. 27 июля синие стрелы немецких ударов с юга и севера в направлении Соловьева сошлись. Днепровская переправа оказалась в руках у врага. Это означало полное окружение дравшихся у Смоленска армий. Теперь переправляться надо было уже на левый восточный берег. Но вначале предстояло отнять у врага переправу. И опять отряд Лизюкова! Усиленный Рокоссовским свежими силами, отряд на рассвете устремился на штурм села, примыкавшего к переправе. Положение было неравным. Фашисты окопались на возвышениях правого берега. Луг за Днепром, по которому двигались цепи атаковавших, был перед ними как на ладони. И, наверное, захлебнулась бы решающая атака, но сам Лизюков, соскочив с танка, поднял залегших под страшным огнем бойцов. В который раз Днепр окрасился кровью. Но сначала с берега, а потом из села Соловьева фашисты, отчаянно сопротивляясь, все-таки отошли. Переправа вновь заработала. Вновь закружились над ней самолеты, сбивая фугасами переправу. Но вновь и вновь ее наводили.

Еще больше недели вертелась тут, у Днепра, страшная мельница смерти. Немцы во что бы то ни стало хотели стянуть горловину мешка окружения. Ударами танков с двух сторон вдоль днепровского берега, воздушными десантами стремились они парализовать переправу. Но она действовала. В первых числах августа отходившие армии подошли к горловине мешка. Теперь уже на правом берегу набухала масса людей и техники. Два слова: «стояли насмерть» кратко и полно характеризуют тех, кто сумел в нужное время удержать важнейшую переправу. В ночь с 4 на 5 августа измотанные боями, обескровленные, но сохранившие честь и знамена 16-я и 2-я армии, перейдя Днепр, соединились с основными силами фронта.

Садясь за эти заметки, я покопался в книгах: не забыты ли были в страшные напряженные дни герои, оборонявшие ход через Днепр у села Соловьева? Нет. 5 августа 1941 года (в день выхода армии из окружения) в Кремле был подписан Указ о присвоении звания Героя Советского Союза Александру Ильичу Лизюкову. Орденами и медалями были награждены многие из отряда, оборонявшего переправу.

То были начальные недели войны. И сколько было еще переправ на восток и обратно! Все нелегкие, часто страшные. Переправы через Дон, через Волгу, Днепр, Вислу, Одер. А сколько маленьких переправ и тоже нелегких! Кто видел их — не позабудет. «Переправа, переправа! Берег левый, берег правый. Снег шершавый, кроме льда… Кому память, кому слава, кому темная вода…»

Александра Ильича Лизюкова судьба на переправе у Соловьева уберегла. Погиб он в степных местах под Воронежем в 42-м уже генералом. Сгорел в танке во время атаки.

Соловьево по-прежнему стоит над Днепром. Все перемолотое войной восстановлено. Село — в садах. У реки успели вырасти и состариться вербы. Лишь воронки от взрывов да снаряды и бомбы, вымытые Днепром, напоминают о страшном лете.

Да еще память… Сижу на скамейке с Буренковой Ефросиньей Терентьевной. Ей было в то лето шестнадцать. «Мы спасались в лесу, километрах в шести от села. Слышали взрывы и видели самолеты. Они вертелись над переправой, как осы… Когда наши начали отходить, я не стерпела и побежала к Днепру — может, увижу брата! Переправлялись спешно по наведенным мостам, а кто налегке — прыгали по затонувшим машинам, лодкам, лошадям, танкам, по торчавшим из воды пушкам. Днепр был запружен техникой. Мы потом до прихода наших пользовались этим мостом… А в день отхода наших из окруженья, поверите ль, брата я встретила! Шел торопливо вместе со всеми и вдруг окликнул меня. И я закричала: «Митя!!!» Времени было — только обняться. Брат помахал мне с другого берега. Таким и остался в глазах…»

И еще свидетель тех драматических дней на Днепре. В Смоленске мне рассказали: командир роты связи Вера Салбаева в решающий момент боя за переправу увлекла бойцов за собой — атакой был опрокинут десантный отряд фашистов. Мне дали адрес. И недавно в Москве я увиделся с Верой Ивановной. Седая, тихая, добрая женщина. Трудно представить ее в гимнастерке и с пистолетом в руках. Но подтвердила рассказ.

— Была такая минута. Надо было подняться и крикнуть: «За мной!» Я поднялась, а в пистолете уже ни одного патрона… Одолели штыками.

Вера Ивановна вместе с мужем Исламом Магометовичем — командиром батальона — сражалась возле Смоленска. Когда начался отход к переправе, мужа оставили прикрывать переход. «Встретимся за Днепром», — сказали супруги на прощанье друг другу. Встретились они только после войны. Ислам Магометович раненый попал в плен. Вера Ивановна прошла войну до Берлина. Летом 1943 года была начальником связи в поезде маршала Жукова. На военном кителе у Веры Ивановны двенадцать наград.

— Какая дороже всего?

— Эта. — Вера Ивановна трогает орден Красной Звезды. — Эта. За переправу… И я вижу у старой женщины слезы. Показал снимок. Вера Ивановна надела очки.

— Да, ребятишки… Вода тихая… Как будто и не было ничего. А я часто вижу себя во сне. Подымаюсь во ржи, кричу: «За мной!», а пистолет у меня без патронов… Страшная была переправа.

1984 г.

Командная точка

Беседа с Маршалом Советского Союза А. М. Василевским

Александр Михайлович Василевский принадлежит к числу прославленных полководцев Советской Армии. Его жизнь — пример верного служения Родине, партии и народу. Выходец из гущи народной, он прошел путь воинской службы от командира роты в Гражданской войне до маршала в войне Отечественной.

С именем маршала Василевского связана организация и проведение крупнейших операций войны, оригинальных по замыслу и блестящих по своим результатам. Маршал Василевский удостоен многих высоких наград, в том числе награжден двумя Золотыми Звездами Героя Советского Союза. После войны А. М. Василевский принимал активное участие в строительстве и укреплении Вооруженных Сил СССР, был военным министром. О своем пути Александр Михайлович Василевский рассказал в книге воспоминаний «Дело всей жизни».

Эта беседа – результат нескольких встреч с маршалом в 1975 году. Александр Михайлович был уже тяжело болен. Врачи запретили ему хоть сколько-нибудь работать, запретили с кем-либо встречаться и даже подыматься с постели. Но он сказал мне при первой же встрече: «Побеседовать с молодежью – очень важное дело. Это, возможно, самое важное из всего, что я еще успею…» У меня сохранилось его письмо, датированное 27 апреля 1975 года.

«Дорогой Василий Михайлович. Посылаю очередные листки ответов. Делаю все в постели, лежа, в секрете от врачей и с руганью с членами семьи. Очень хотел бы еще встретиться с Вами, — но врачи даже с сыновьями встречу не разрешают… Будет необходимость — сокращайте. Если редколлегия почему-либо найдет беседу неподходящей, оригиналы прошу мне вернуть.

Сегодня чувствую себя несколько лучше. С сердечным приветом

А. Василевский».

Беседа с маршалом Василевским в «Комсомольской правде» была опубликована полностью. В том же виде она публикуется здесь.

– Александр Михайлович, позвольте начать с маленького вопроса. Эта лупа у вас на столе с тех времен? — Да. Это дорогая для меня реликвия. Во время войны это был мой инструмент. Через лупу на картах я рассматривал названия рек, городов, селений, больших и маленьких, своих и чужих.

– Догадываюсь, это тоже как память храните? — Часы эти сняли с приборной доски самолета, на котором я обычно летал на фронт. В 1944 году в освобожденном районе на рулежке для взлета хвостовым колесом попали на мину. Ну, конечно, полсамолета как не бывало. К счастью, ни экипаж, ни сам я не пострадали…

– Значит, для вас руководство войсками — это была не только работа в Москве — в Ставке и Генеральном штабе. Пороху тоже пришлось понюхать… — Все было…

– Я буду спрашивать вас главным образом об управлении войсками. И поскольку вы долгое время были начальником Генерального штаба, скажите коротко об этом главном штабе Отечественной войны.

— Коротко… Это очень непростое дело — сказать о Генеральном штабе коротко. Вместе со Ставкой Верховного Главнокомандования Генштаб был мозгом войны. А поскольку война, о которой мы говорим, не имела себе равных в истории, Генеральному штабу выпала исключительно сложная и колоссальная по объему работа.

Все, что происходило на огромном пространстве военных действий, Генеральный штаб обязан был не только знать, но и умело направлять и контролировать в соответствии с принятыми стратегическими решениями. Надо было учитывать все: силы свои и силы врага, наиболее вероятные замыслы противника, его излюбленные приемы, надо было учитывать моральный дух войск, способности военачальников своих и противника. Надо было знать, что имеется в резерве у нас и чем владеет в то же время противник: знать, что может дать фронту тыл, и умело организовать доставку всего необходимого в нужное место и в нужные сроки. Не забудем при этом: вся работа проходила в условиях непрерывно меняющейся обстановки, в условиях, когда противник противопоставляет тебе свою волю, свои замыслы… Победоносные итоги войны, достигнутые под руководством ленинской партии, являются не только торжеством нашего социалистического строя, не только победой силы и духа нашей армии и народа, но и победой военной мысли, военной мудрости над противником, которого слабым не назовешь.

– Что бы мы увидели, если бы заглянули в Генштаб, скажем, в 41—42-м годах?

— Первое, что бросилось бы в глаза, это огромный зал связи — телефоны, телеграфные аппараты… Вопрос надежной связи с действующей армией был в то время вопросом вопросов. Генштабу нужна была оперативная, четкая информация. Без нее управлять войсками нельзя.

В Генштабе мы непременно увидели бы офицеров связи, доставивших документы на самолетах, увидели бы командующих, вызванных с фронта. В кабинетах Генштаба мы увидели бы оперативных работников над картами и расчетами. Выглядели мы тогда утомленными и нередко буквально валились с ног от нечеловеческого напряжения. Мне лично Сталин, помню, приказал непременно спать, хотя бы пять часов в сутки, и проверял: исполняю ли этот приказ? Эта забота диктовалась соображениями сугубо практическими. Генеральный штаб был рабочим органом Ставки. Тут анализировался, суммировался весь поток информации о войне. В сжатом виде два раза в сутки мы докладывали ее Верховному Главнокомандующему. Основываясь на этом, Ставка принимала свои решения. Вряд ли надо говорить, насколько ответственны и серьезны были эти решения и какая ответственность в связи с этим лежала на нас, генштабистах.

– Где помещался штаб?

— В Москве, большую часть войны на улице Кирова. Бомбоубежищем для нас служила станция метро «Кировская». Для пассажиров она была закрыта — поезда проходили без остановки. Зал станции от колеи был отгорожен и поделен на рабочие помещения. Сюда же во время воздушной тревоги спускались Верховный Главнокомандующий и члены Политбюро, находившиеся в Москве.

В критический момент осени 41-го года, когда из Москвы были спешно эвакуированы некоторые учреждения и дипломатический корпус, часть Генштаба тоже выехала из Москвы. Для работы со Ставкой была оставлена небольшая группа оперативных работников. Мне поручили ее возглавлять. Это было время невероятного напряжения сил. Дни сливались с ночами. Жили одной мыслью: отстоять Москву…

– На посту начальника Генштаба вы сменили Георгия Константиновича Жукова?

— Нет. В жесточайшие для нас августовские дни 1941 года было решено использовать командирский опыт Г. К. Жукова в войсках. Начальником Генштаба был назначен Борис Михайлович Шапошников. Это был талантливый, в высшей степени образованный человек, имевший огромный опыт штабной работы. Уважение было к нему безграничным. Сталин, называвший всех по фамилии, Шапошникова называл по имени-отчеству и — любопытная деталь — в знак особого расположения только ему позволял курить в своем кабинете.

Если говорить о человеческой благодарности, то Борису Михайловичу я многим обязан в жизни. Он умел научить делу, был для всех образцом исполнения воинского долга и просто добрым, сердечным человеком. После ухода Б. М. Шапошникова из Генштаба иногда, обращаясь ко мне, Верховный говорил: «Ну, а что нам скажет шапошниковская школа?» Таким обращением можно было только гордиться.

На пост начальника Генерального штаба (думаю, не без участия Бориса Михайловича Шапошникова и вопреки моим просьбам не делать этого) в июне 1942 года был назначен я.

С благодарностью вспоминаю многих военных специалистов в Генштабе той поры. Их волей, талантом, огромным опытом проводилась работа чрезвычайной важности. И среди этих людей особо теплое слово я должен сказать о моем близком друге и преемнике по Генштабу Алексее Иннокентьевиче Антонове.

Я познакомился с ним до войны, а в декабре 1942 года мы встретились в момент, когда Генштаб испытывал острую нужду в опытных руководящих работниках. Алексей Иннокентьевич на посту начальника штаба одного из фронтов показал себя опытным и способным человеком. Мне по заданию Ставки приходилось часто выезжать на фронт, и я решил, что лучшего заместителя и желать не надо.

Вопрос о работе Антонова в Генштабе я поставил перед Верховным Главнокомандующим. Сталин не сразу признал огромный опыт и несомненный талант Антонова. Требовались время, моя настойчивость и выдержка Алексея Иннокентьевича, чтобы Верховный Главнокомандующий по достоинству оценил Антонова и, как принято говорить, сработался с ним. Я был очень рад этому. И когда на заключительном этапе войны Государственный Комитет Обороны назначил меня командующим 3-м Белорусским фронтом, я предложил передать пост начальника Генерального штаба Антонову. Поступая так, я знал, что передаю дело в надежные руки. И действительно, Генеральный штаб под руководством Алексея Иннокентьевича Антонова блестяще разработал заключительные операции войны на западе.

– Последнее слово во всем, что касалось руководства войны, было за Ставкой?

— Да, за Ставкой…

О работе Ставки меня спрашивают чаще всего. Думаю, эти же вопросы побудили Георгия Константиновича Жукова написать для второго издания своей книги «Воспоминания и размышления» отдельную главу о Ставке. Жуков дал глубокий и объективный анализ работы этого главного командного пункта войны.

В нашем разговоре важно подчеркнуть следующее. Ставка не была неким собирающимся на регулярные заседания органом. Людям, которые просят меня прислать или опубликовать хотя бы один снимок заседания Ставки, я отвечаю: таких снимков просто не существует. За всю войну, если не ошибаюсь, в утвержденном составе Ставка не собиралась ни разу. Работа Ставки строилась особым образом. Верховный Главнокомандующий для выработки того или другого оперативно-стратегического решения или для рассмотрения других важных проблем вооруженной борьбы вызывал к себе ответственных лиц, имевших непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Тут могли быть члены и не члены Ставки, но обязательно члены Политбюро, руководители промышленности, вызванные с фронта командующие. Все, что вырабатывалось тут при взаимных консультациях и обсуждениях, немедленно оформлялось в директивы Ставки фронтам. Такая форма работы была эффективной.

– Это были коллективные решения? — Все важнейшие решения вырабатывались коллективно. Возникшая война была столь сложным явлением, что одному человеку безошибочное решение принимать было невозможно.

– Случались в Ставке столкновения мнений? — Конечно! Иначе и быть не могло. Со Сталиным спорить, правда, решались не многие. Но сам он, слушая иногда очень горячие споры, улавливал истину и умел менять уже, казалось бы, принятое решение.

– Какова была роль представителей Ставки на фронте?

— При чрезвычайных обстоятельствах на том или ином фронте, при подготовке ответственных операций Ставка посылала на фронт своих представителей. Сам я в этой роли выезжал на фронт много раз. Это была ответственная работа. Оценить на месте возможности войск, поработать совместно с военными советами фронтов, помочь им лучше подготовить войска к проведению операций, наладить взаимодействие фронтов, оказать помощь в обеспечении войск поставками всего необходимого, быть действенным связующим звеном с Верховным Главнокомандующим — таков лишь короткий перечень всяких забот, лежавших на представителе Ставки.

Верховный Главнокомандующий очень требовательно относился к нашей работе. К исходу суток по телеграфу представитель Ставки обязан был доложить обстановку на фронте, сказать, что сделано за минувшие сутки. В период наиболее ответственных сражений Главнокомандующий несколько раз в сутки звонил нам и выяснял интересующие его вопросы. Надо прямо сказать: Ставка держала руку на пульсе войны постоянно.

– Говоря о руководстве войной, нам неизбежно придется коснуться личности Верховного Главнокомандующего…

— Война затронула все стороны жизни нашей страны. Надо было сплотить людей, надо было умело руководить небывалой по масштабам вооруженной борьбой, огромным и сложным хозяйством страны, перестраивать его, всецело подчиняя войне; надо было хорошо ориентироваться в мировой обстановке, не упасть духом перед лицом драматических неудач начала войны и поддержать в народе веру в победу. Думая обо всем этом, испытываешь гордость за нашу партию.

Что касается Сталина, то, надо сказать, человеком он был незаурядным, с натурой сложной, противоречивой. В силу положения на нем лежала особая ответственность. Эту ответственность он глубоко сознавал.

Это вовсе не значит, что он не делал ошибок. На первых порах войны он явно переоценивал свои силы и знания в руководстве войной, основные вопросы крайне сложной фронтовой обстановки пытался решать единолично, что нередко приводило к еще большему осложнению обстановки и тяжелым потерям.

Будучи человеком сильной воли, но с крайне неуравновешенным и жестким характером, Сталин в ту пору серьезных неудач на фронте часто выходил из себя, срывая гнев иногда и на людях, которых трудно было винить.

Но надо откровенно сказать: свои ошибки, допущенные в первые годы войны, Сталин не только глубоко пережил, но и сумел сделать из них правильные выводы. Начиная со Сталинградской операции его отношение ко всем, кто принимал участие в разработке стратегически важных решений, резко изменилось к лучшему.

– Александр Михайлович, не могли бы вы вспомнить несколько конкретных эпизодов работы с Верховным Главнокомандующим?

— В такой беседе, к сожалению, нет возможности иллюстрировать сказанное, хотя любопытного можно было бы вспомнить немало. Ну, вот один эпизод.

Ко мне Сталин относился всегда хорошо. На протяжении войны я неизменно чувствовал его внимание, сказал бы, даже чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные. В особо хорошем расположении духа Верховный мог сказать, например, такие слова: «Товарищ Василевский, вы вот массой войск руководите, и у вас это неплохо получается, а сами, наверное, и мухи не обидели…» Правда, ведь почти похвала? Но вот сейчас я прочту выдержки из документа, копию которого я тоже храню как реликвию… Вот, «Маршалу Василевскому. Сейчас уже 3 часа 30 минут 17 августа, а Вы еще не изволили прислать в Ставку донесение об итогах операции за 16 августа и о Вашей оценке обстановки… Предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз еще позволите забыть о своем долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта. И. Сталин». Телеграмма тогда меня потрясла. За все годы военной службы я не получил почти ни одного серьезного замечания по работе. Моя вина состояла в том, что, находясь в войсках (шло сражение за Донбасс), я действительно часа на четыре нарушил установленный порядок — к полуночи 16 августа послать донесение в Ставку.

Эпизод этот весьма красноречив.

– Известно, что сам он всего один раз выезжал к фронту… — Да, это было в первых числах августа 1943 года, в момент подготовки Смоленской операции.

– Поездка диктовалась необходимостью руководства войсками, политическими соображениями, либо — выскажу свое предположение — Сталину все же требовались какие-то зрительные представления о войне?

— Характер деятельности Верховного Главнокомандующего не требовал таких выездов. Ставка ежедневно получала из всевозможных источников обширную и разнообразную информацию о положении на фронтах. Она позволяла точно знать ход вооруженной борьбы на каждый день. Политические соображения? Допускаю. Но Ваша мысль о «зрительных представлениях» мне кажется интересной.

– Командные кадры… Московский театр Вахтангова возобновляет сейчас постановку пьесы Корнейчука «Фронт», с успехом шедшую во время войны. У вас этот спектакль не вызвал бы каких-либо особых воспоминаний?

— Ну как же! Пьеса «Фронт» имела колоссальный общественный резонанс. В конце лета 1942 года она печаталась в «Правде». В Москве, если не ошибаюсь, ее поставили четыре театра одновременно. Проблема, в ней затронутая, волновала всех, но более всего нас, командный состав сражавшейся армии. В художественной форме анализировался конфликт устаревших представлений о ведении войны с утверждавшим себя на полях новым полководческим мастерством. Вопрос стоял так: либо воюй по-новому, либо ты будешь смят.

Это была суровая школа переучивания. Надо было решительно отказаться от устаревших, не оправдавших себя способов войны, требовались: творчество, мудрость и гибкость. Это был процесс, благотворный для наших Вооруженных Сил. Но он касался живых людей и не всегда проходил безболезненно. Публикацию «Фронта» в газете некоторые встретили как посягательство на авторитет командующих. Я знаю, в Ставку шли телеграммы с требованием «немедленно прекратить вредную публикацию». Но важный процесс обновления набирал силу. Торжествовала известная истина: в решительные минуты жизнь находит лучших исполнителей своих замыслов. Война переучивала и растила новых талантливых полководцев советской военной школы.

– Просматривая биографии наших прославленных военачальников, мы видим, почти все они начинали путь из самых низов…

— Да. Очень важно подчеркнуть — и это высшая наша гордость, — прославленные военачальники — выходцы из гущи народа. Жуков — из беднейшей крестьянской семьи. Конев — из крестьян, работал на лесопильном заводе. Рокоссовский — сын машиниста, трудиться начал на чулочной фабрике. Еременко — из крестьян-бедняков, был пастухом. Баграмян — сын железнодорожного рабочего. Ватутин — из крестьян. Черняховский — сын рабочего. Так перечислять можно долго. В начале 30-х годов эти люди командовали полками, учились потом в военных академиях, сидели, что называется, «за одной партой», хорошо знали друг друга. Это воспитанные нашей партией люди. Знающие, преданные Родине, смелые и талантливые. Их приход к высоким командным постам был закономерен. Сталь эта ковалась до войны. В огне она закалилась и беспощадно разила врага.

Операции, проведенные в минувшей войне нашими военачальниками, изучают сейчас во всех военных академиях мира. И если говорить об оценке их мужества и таланта, то вот одна из них, краткая, но выразительная. «Как солдат, наблюдавший кампанию Красной Армии, я проникся глубочайшим восхищением к мастерству ее руководителей». Это сказал Дуайт Эйзенхауэр, человек, понимавший толк в военном искусстве.

– Александр Михайлович, ровно пять лет назад вот так же, в апреле, я беседовал с маршалом Жуковым. Даже несколько часов общения открывают многое в человеке. А вы ведь знали Георгия Константиновича лучше, чем кто-либо другой…

— Мы были друзьями. Все четыре года войны работали, что называется, рука об руку. Оба по заданию Ставки выезжали на важнейшие участки фронтов, разрабатывали и осуществляли целый ряд крупных и хорошо известных стратегических операций, оба командовали фронтами.

Жуков, без сомнения, стоит в ряду полководцев, которых человечество не забывает. Это военачальник не просто большого таланта, он был наделен огромным мужеством, самообладанием, могучей волей. Жуков не боялся ответственности. А ответственность, выпавшая на долю всех, от солдата до маршала, измерялась самой высокой мерой — судьбой Родины.

В самые трудные, критические моменты войны я не видел Жукова растерянным и подавленным. Напротив, в такие моменты он был особенно деятелен, сосредоточен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать.

Георгий Константинович получил все высшие воинские отличия, все высшие награды Родины. Но самой дорогой наградой была для него всенародная любовь. Эту любовь и признательность он чувствовал и очень ценил.

Окидывая взором пройденный Жуковым путь, я с гордостью думаю о социальном устройстве нашего государства. Простой скорняк (скорняк – это мастер по шитью изделий из меха) стал маршалом, прославленным полководцем, человеком, с чьим именем связаны победы в самой жестокой войне, какую знала история.

– Александр Михайлович, рост мастерства многих молодых военачальников проходил на ваших глазах и, судя по воспоминаниям, при вашей личной поддержке. Кого конкретно в этой связи могли бы вы вспомнить?

— Я мог бы назвать сотни имен. Но если уж самый яркий пример — Черняховский!

Иван Данилович Черняховский был одним из молодых генералов, мастерство которого вырастало от сражения к сражению.

Хорошее знание войск, многообразной боевой техники, умелое использование опыта других, глубокие теоретические знания, настойчивость, твердость, личная храбрость (Черняховскому дважды было присвоено звание Героя Советского Союза) — черты полководца новой формации.

В войсках Черняховского очень любили. И было за что. Он чутко прислушивался к мнению подчиненных, умел их беречь, был прост в обращении, в каждом солдате видел товарища по войне. Тридцатисемилетнему генералу поручили командовать 3-м Белорусским фронтом. Это было высшее признание его таланта. Достаточно сказать, что в это же время 1-м Белорусским фронтом командовал Жуков, 2-м Белорусским — Рокоссовский.

Черняховский был самым молодым из всех командующих фронтами. Я искренне радовался его успехам. Но увидеть час Великой нашей Победы Ивану Даниловичу не пришлось.

– Обстоятельства гибели Черняховского?

— Возле машины командующего на фронтовой дороге упал вражеский снаряд. Черняховский получил смертельную рану… Такой же солдатской смертью кончилась жизнь Ватутина. Тоже был очень талантливый человек.

Есть имена, произнося которые мы должны снимать шапку. Ватутин, Черняховский, Ефремов, Карбышев, Панфилов… Это подлинные герои войны.

– Можно ли было как-то уменьшить риск? Всякая жизнь дорога, но смерть командира — потеря особая…

— На первом этапе войны особенно большие потери были в среднем командном звене. Командир взвода, роты, поднимавший людей в атаку, часто первым и погибал. Война научила: важнее командира иметь не в первом ряду атакующих, а в точке, откуда видно, как развивается бой, и откуда удобнее управлять боем. Потерь стало меньше, и управление боем улучшилось.

Для высших командиров риск гибели на войне был, разумеется, меньше, чем у солдата. И все же много командиров погибло. Командные пункты многих частей и соединений при проведении оборонительных и наступательных операций находились практически на передовой. Командиры танковых частей и соединений управляли боем из танков. Капитан гибнущего корабля разделял участь матросов. И потом разные ситуации, азарт боя, необходимый риск, масса всяких случайностей. Все это, конечно, приводило к потерям.

Вот посмотрите на этот снимок. Искореженная взрывом легковая автомашина: весь передок вместе с мотором отбросило в сторону. Просто не верится, что я сидел в ней рядом с шофером. Оба мы каким-то чудом остались живы. Было это на второй день освобождения Севастополя: очень хотелось сразу увидеть, как выглядит многострадальный город-герой. Ехали по дороге, где прошли уже сотни машин, и все же напоролись на мину. Всего не расскажешь…

– Время отделяет нас от минувшей войны. В восприятии ее все большее значение приобретают главные вехи: сражение под Москвой, Сталинград, Кавказ, Курская дуга, битва за Днепр, Белорусская операция, сражение за Берлин… О котором из названных сражений вы обычно вспоминаете в первую очередь? — Трудно сказать… Чаще всего сражение под Москвой, Сталинград и битву на Курской дуге. Я видел там сверхчеловеческие усилия наших солдат. Они сделали все возможное и невозможное. Сам я участвовал в разработке и осуществлении этих операций. Ну и надо не забывать — это ведь были поворотные точки войны…

– Как вышло, что Сталинград, а не какой-либо другой город, стал местом ожесточеннейшей битвы? — Получив суровый отпор под Москвой, летом 1942 года фашисты ставили своей целью хлынуть на юг, «лишить русских возможно большего количества экономических центров». Главной целью считалась кавказская нефть. Выигрыш обещал быть двойным: лишить нас нефти, получив ее в свои руки. Фашисты считали также: успех на Кавказе поможет втянуть в войну на их стороне Турцию и перережет нашу связь с союзниками, шедшую через Иран. Сталинград в этом плане упоминался как город, которого «надо попытаться достичь или, по крайней мере, подвергнуть его воздействию тяжелого оружия… как центр военной промышленности и узел коммуникаций». Удар в этом направлении оберегал левое крыло армий, устремившихся на Кавказ. Данному направлению в планах врага таким образом отводилась вспомогательная роль. Но скоро, вопреки расчетам нацистских стратегов, направление из вспомогательного превратилось в решающий участок борьбы на всем советско-германском фронте. Сюда фашисты вынуждены были стягивать все больше и больше войск. Фашистам казалось: еще рывок, и они опрокинут нас в Волгу. Полоска земли, на которой мы «зацепились», в самом деле напоминала на картах узенький лоскуток. Но в том и величие духа нашего войска: выстояли там, где, казалось, выстоять было нельзя! И в этом месте распаленному схваткой зверю умело и хладнокровно был поставлен капкан. Огромное число техники и почти что треть миллиона живой силы врага оказались в ловушке.

– Можно ли проследить замысел операции большого масштаба, увидеть «семечко», из которого выросло дерево?

— Не всегда. Но в Сталинградской операции зарождение замысла зафиксировано. И я один из тех, кто (прибегаю к вашему образу) держал это «семечко» на ладони.

Теперь, имея возможность сопоставлять по датам, что делали в наших штабах и что в это же время делал противник, с любопытством останавливаешь внимание на двенадцатом дне сентября 1942 года. В этот день Паулюс из-под Сталинграда вылетел в Винницу. Туда же прилетел Гитлер. И Паулюс получил приказ взять наконец Сталинград решительным штурмом. В тот же день, 12 сентября, из-под Сталинграда в Москву прилетел заместитель Верховного Главнокомандующего Георгий Константинович Жуков. Мы сразу же встретились в кабинете у Сталина.

Речь шла о Сталинграде. Положение там для нас резко ухудшилось. Нужны были новые силы. Главнокомандующий, помню, склонился над картой. Мы с Жуковым отошли в сторону и очень тихо обсуждали возможные действия. Сталин вдруг выпрямился; «А какое еще решение вы предлагаете?» Мы изложили идею. На другой день Сталин вызвал нас обсудить ее более подробно, уже с первой прикидкой сил и возможностей. Замысел операции Сталин сразу же оценил, он сказал: «То, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать». Так выглядит «зерно», из которого выросла наша победа на Волге.

Не надо, однако, преувеличивать роль идеи самой по себе. Идею можно загубить, если действовать неумело. Но тут все, что последовало за первым замыслом, было сделано безукоризненно.

– Мы уже говорили о коллективном уме. В Сталинградской операции этот принцип хорошо соблюдался?

— Да. На разных этапах разработки плана контрнаступления к делу подключились все, от кого зависел успех. Ставка учитывала все точки зрения. В связи с этим приведу мало кому известный эпизод.

В канун решительного наступления я находился в войсках у Сталинграда. До условленного часа оставалось два дня. И вдруг звонок из Ставки: Главнокомандующий требует, чтобы я немедленно вылетел в Москву. Он сразу же принял меня и показал письмо командира 4-го механизированного корпуса В. Т. Вольского. Этому корпусу предназначалась решающая роль в операции. Комкор писал в Государственный Комитет Обороны, что запланированная операция под Сталинградом при том соотношении сил и средств, какие сложились к началу наступления, не только не позволяет рассчитывать на успех, но, по его мнению, обречена на провал со всеми вытекающими отсюда последствиями. Далее Вольский писал, что, как честный коммунист, он просит немедленно проверить реальность принятых планов, пересмотреть их и, может быть, отказаться от них совсем.

Государственный Комитет Обороны, естественно, потребовал от меня объяснений. Я выразил удивление по поводу письма и заявил, что никаких оснований не только для отмены подготовленной операции, но и для пересмотра сроков ее начала не существует.

Сталин приказал тут же соединить его по телефону с Вольским. После короткого совсем нерезкого разговора он сказал, повернувшись ко мне: «Не обращайте внимания на письмо. А Вольского оставьте в корпусе командиром. Я уверен, он будет хорошо драться».

– Ну и как показал себя Вольский? — Его корпус сражался великолепно.

– Александр Михайлович, наверное, можно припомнить момент — день и час, когда вы лично почувствовали: война выиграна… — День и час обозначить, я думаю, невозможно. В победу мы верили в самые трудные дни. Сражение под Москвой показало: выстоим. Сталинград показал: выстояли. Третий этап — Курская дуга. Под Прохоровкой я почувствовал: противник выдохся, наступательный порыв его иссяк. Я подумал тогда: ну теперь наступать будем мы. В те дни каждый, кто чувствовал пульс войны, понял: пришел и на нашу улицу праздник.

– Теперь несколько частных вопросов. Разведка. Какова была ее роль в минувшей войне? — Очень большой. Без знания сил и замыслов врага не готовится ни одна операция.

– Какого уровня разведывательными сведениями пользовались вы лично, планируя ту или другую операцию? Ставились ли военной разведке особые задачи?

— Конечно, ставились. И сведения нас интересовали самые разные. Рассмотрим эту проблему на примере сражения на Курской дуге. Анализ обстановки показывал: именно тут фашистское руководство попытается дать решающее сражение. Но этого мало. Предположения нуждались в подтверждении разведкой, ибо в истории войн известно немало случаев, когда противник наступает не там, где его ждут (в этом, между прочим, состоит один из важных законов умения воевать).

Наша стратегическая разведка сработала хорошо. Мы получили полное подтверждение: да, именно на Курской дуге летом 43-го года надо ждать главного удара немцев. Мы хорошо подготовились к битве. Но крайне необходимо было узнать день и час начала фашистского наступления. За этой тайной мы напряженно охотились. Войсковым разведкам была дана задача: во что бы то ни стало добыть «языка». Подобные операции войсковая разведка выполняла обычно успешно и скоро. Тут же ничего не могли сделать даже самые опытные разведчики: фашистское командование отдало приказ предавать полевому суду командиров, из частей которых будут выкрадены солдаты. Каждую ночь наша разведка, теряя людей, возвращалась ни с чем. А в наших главных штабах ждали. Ждали с нетерпением, я бы сказал, с нервным нетерпением, очень нужных для нас сведений: «День и час». Это дало бы возможность в самый нужный момент упредить начало вражеского рывка, обрушить на фашистских солдат всю силу артиллерии и бомбового удара как раз в тот момент, когда они сосредоточатся в передних траншеях. Возникла необычная ситуация: проблема «языка» волновала всех, вплоть до Верховного Главнокомандующего.

В ночь на 2 июля поступившие в Генштаб сведения разведки говорили, что наступление надо ждать в ближайшие 3–4 дня. Нам же важны были День и Час. И разведка сделала свое дело. На Воронежском фронте захваченный пленный показал, что войскам розданы на руки сухой паек, порции водки и что 5 июля они должны перейти в наступление. На Центральном фронте другой немецкий солдат, захваченный нашей разведкой в момент, когда он делал проходы в минных полях, показал: наступление начнется 5 июля в 3 часа утра.

Показания и обстоятельства захвата пленных мы, разумеется, подвергли тщательному анализу. (Немцы были неплохими мастерами дезинформации.) И только после этого мы решили: пора!

5 июля в 2 часа 20 минут артиллерия и авиация двух наших фронтов огнем большой мощи накрыла немецкий передний край. Внезапность вражеского наступления была сорвана. Потери немцев были очень большими. В местах сосредоточения под огонь попала живая сила и техника, дезорганизована была тщательно подготовленная фашистами система артиллерийского огня, нарушено управление войсками. Сорвана была внезапность удара, имеющая на войне огромное значение. Оправились немцы только к шести часам утра.

– Разведчиков вряд ли можно считать обойденными славой. В литературе, в кино в последние годы разведчик — фигура очень приметная, иногда даже создается ощущение: разведчик стал почти что главной фигурой войны. Что вы скажете по этому поводу? — Я могу сказать только частное мнение. Все, кем была завоевана наша Победа, не должны быть забыты. Но ничто не должно заслонить ратный подвиг простого солдата. Он, солдат, — главный герой войны. Его нечеловеческим усилием спасено Отечество.

– Несколько слов о тайне своей и чужой…

— В этом смысле проблема всегда однозначна: выведать тайну врага и сохранить свою. Это важная часть искусства войны. Возвращаясь к подготовке контрнаступления под Сталинградом, я должен сказать: тайна тут тщательно сохранялась.

В процессе сосредоточения войск соблюдалась строжайшая маскировка. Все передвижения производились только ночью, без малейшего огонька. На день все замирало. Войска скрывались в оврагах, балках, лесках. Приостановлена была почтовая связь фронтовиков со своими семьями. (Перемещение полевых почт могло натолкнуть врага на передвижение войск.) Учтены были все средства сохранения тайны. Сами в это же время мы глядели за противником в оба. Беспрерывно, круглые сутки, велась визуальная и звуковая разведка. С самолетов систематически проводилась съемка расположения войск, особенно там, где мы намечали прорвать оборону…

На Нюрнбергском процессе ближайший сподвижник Гитлера генерал-полковник Йодль показал: «Мы полностью просмотрели сосредоточение крупных русских сил на фланге 6-й армии… Раньше здесь ничего не было, и внезапно был нанесен удар большой силы, имевший решающее значение». Вот что значит уметь сохранить тайну.

– А военная хитрость?

— Военная хитрость тоже важная часть искусства войны. К ней непременно прибегают и солдат и маршал. Солдат, к примеру, надевает на палку каску и подымает ее над окопом, определяя, откуда стреляют. У маршала хитрость иного масштаба. Жуков на Халхин-Голе умело организованной дезинформацией внушил японцам, что готовится к обороне, а сам готовился к наступлению. И это решило исход сражения.

Фактов военной хитрости можно привести много. Но надо заметить: прибегая к ней, важно не считать врага дураком. Только в этом случае хитрость приносит успех.

Немцы, разумеется, тоже были мастера на разные хитрости. Одна из них: готовясь к войне с нами, они довольно умело создали впечатление, что готовятся напасть на Англию. Обжегшись взять Москву лобовым ударом, фашисты на лето 1942 года подготовили наступление на юге. Зная, как важно нам удержать Москву и как мы ее бережем, они разработали дезинформирующую операцию, назвав ее «Кремль». И, надо признать, это ввело нас на некоторое время в заблуждение. Неудачи летом 1942 года объясняются отчасти тем, что наши силы были расставлены без точных знаний реальных планов врага.

Мы, в свою очередь, больших масштабов операцию по освобождению Белоруссии сумели подготовить с военной хитростью. Немцы ждали нашего главного удара совсем в другом месте…

– Недавно в архиве я с волнением рассматривал карту одного из сражений. Красные стрелы, множество разных пометок… — Карта для тех, кто умеет ее читать, — действительно волнующий документ. Карта содержит в себе информации больше, чем иная толстая книга. Над картой, сопоставляя и увязывая тысячи разных известных и не вполне ясных фактов, полководцы просиживают много часов, чтобы принять единственно верное решение.

– Разглядывая карты, невольно обращаешь внимание: многие из сражений проходили по рекам и даже вошли в историю по названию рек. Битва на Волге. Битва на Днепре. Висло-Одерская операция…

— Да, это действительно так. Можно вспомнить битву на Сомме в Первую мировую войну. Битву на Калке — предвестницу татаро-монгольского ига. Полезно вспомнить, почему московского князя Дмитрия стали звать Дмитрием Донским, а новгородского — Александром Невским. Реки всегда были рубежами, которые обязательно учитывались противниками. Одна сторона на этом рубеже закреплялась, оборонялась, другой надо было найти в себе силы этот рубеж одолеть.

Фашисты после того, как им сломали хребет под Курском, перешли к стратегии обороны. Днепр они объявили неприступным валом. И действительно, построили за рекой прочную полосу укреплений. Нам очень важно было с ходу, без задержки, осилить этот рубеж. Солдаты знали: за успешное форсирование Днепра будет присваиваться звание Героя Советского Союза. Успешное форсирование этой реки — одна из славных страниц войны.

Днепр — большая река. Но, случалось, и маленькая речушка становилась местом очень жестоких боев. Мы с вами разговор этот ведем для читателей молодых. Пусть на карте юго-западнее Сталинграда они отыщут синюю жилку с названием Мышкова. Речка эта впадает в Дон чуть выше станицы Нижне-Чирская. На этой речке решилась судьба Сталинградской битвы. Манштейн, спешивший на выручку окруженному Паулюсу, был остановлен именно тут. Прямо с тяжелого марша войска Малиновского заняли оборону по Мышковке. Она была единственным местом на голой равнине, где бугры родной земли могли нам помочь выстоять.

Два дня, ни на минуту не затихая, длился тут страшный бой за каждую пядь земли. Я, находясь с Малиновским в Верхне-Царицынском, с затаенным дыханием слушал известия с Мышковы. До фашистских позиций в кольце Манштейну надо было пройти всего 35–40 километров. Окруженные слышали грохот боя и ждали: вот-вот Манштейн протянет им руку. Но Манштейна разбили. В маленькой речке потонула надежда фашистов поправить дело под Сталинградом.

– Всех, кто помнит войну, спрашивают: день наивысшей тревоги? Самый радостный день?

— Определенно ответить трудно. В 41-м осенью, когда беда подступила к самой Москве, была череда очень тревожных дней… Не забудут и день 23 августа 1942 года под Сталинградом. Фашисты достигли Волги. Телефонно-телеграфная связь была прервана. По радио открытым текстом пришлось докладывать в Ставку о крайней серьезности положения и о мерах, которые мы принимали у Сталинграда.

Счастливые дни… Ну, конечно, я, как и все, назову день, когда мы узнали: война окончена! День Победы – день нашей общей радости. Но должен сказать: и в ходе войны радость нас посещала. Я почему-то хорошо помню ночи под Новый год. Даже в трудное время в них светились теплые огоньки. На пороге 42-го года мы жили победой, одержанной под Москвой. Ночью под 43-й мне поручили передать благодарность Верховного Главнокомандующего войскам, отличившимся в Сталинграде. Сам я чувствовал себя частью этого войска. Ощущение победы заполняло сердце. Стояла чистая лунная ночь. В затемненных домах Котельникова кое-где поблескивали искорки от самокруток и зажигалок. Слышалась тихая речь. Мне хотелось тогда обнять и поздравить каждого встречного. С востока тянул обжигающий щеки морозный ветер. Я подумал: этот ветер будет теперь нам попутным.

– Александр Михайлович, в вашей книге «Дело всей жизни» я внимательно следил за истоком путей юноши Василевского. Вы мечтали стать агрономом или землемером. Эта любовь к земле сохранилась?

— В юности очень непросто решить задачу, какой дорогой пойти. И в этом смысле я всегда сочувствую тем, кто выбирает дорогу. Я в конце концов стал военным. И благодарен судьбе, что вышло именно так, и думаю, в жизни я оказался на своем месте. Но страсть к земле не исчезла. Я думаю, каждый человек так или иначе испытывает это чувство. Очень люблю запах талой земли, зеленых листьев и первой травы. В мои годы я не устал радоваться жизни, хотя, конечно, восемьдесят лет — это восемьдесят лет. Вот с внучкой мы ждали прилета скворцов в новый скворечник, ждали, когда появится первая травка, сейчас ждем: вот-вот зацветут вишни…

Жизнь прожита. Если вы спросите о ее главных ценностях, то вот они. Бегает внучка. Две другие мои внучки стали уже взрослыми. Растут мои правнуки. Два сына, считаю, выросли полезными гражданами страны. Один — военный, другой — архитектор. Счастье видеть на склоне лет близких тебе и полезных для Родины людей — большое счастье. Но этого мало для человека. Важно еще чувствовать: жизнь прожита с пользой для общества. Я это чувствую. Я горжусь принадлежностью к партии коммунистов. Горжусь, что в трудный для Родины час я был нужен моему народу и отдал ему все, что имел.

Молодым людям я должен сказать о главной ценности в человеческой жизни. Я всякое повидал, видел и много смертей. Больно было, когда человек умирал в двадцать лет. Но как умирали эти ребята! «За Родину!» — это было часто последнее слово в человеческой жизни… Очень хочу пожелать молодым людям: постигая мудрости бытия, помните: Родина — главное наше богатство. Цените и берегите это богатство. Думайте не о том, что может дать Родина вам. Думайте о том, что можете вы дать Родине. В этом главный ключ к хорошо осмысленной жизни.

1975 г.

Письма с войны

Сейчас вы прочтете письма-дневник солдата Адольфа Павленко. Написаны они человеком девятнадцати лет в самые трудные дни войны.

Несколько слов из биографии. Он вырос на Украине, в семье сельских учителей. Родители, мечтавшие в двадцатые годы о мировой революции, дали сыну немецкое имя, но звали его в семье на украинский лад — Доля. После школы Адольф Павленко поступил в Киевский университет на физический факультет. Тут и застала его война. Дальнейшее видно из его дневника. Письма он посылал отцу, эвакуированному в Уфу. Мать и брат в это время находились на занятой врагом территории. До встречи с матерью сын не дожил, хотя часто думал об этом дне.

Возможно, только материнская память хранила бы образ этого парня. Сколько таких полегло от Бреста до Волги и на обратной дороге — от Волги к Берлину! О каждом в отдельности не напишешь. Но тут мы имеем случай, когда сам человек рассказал о войне, о своем времени и о себе. В солдатском окопе Адольф Павленко вел дневник. Да, пожалуй, так надо назвать его регулярные письма с войны. Солдатский мешок — ненадежное место для хранения записей. Адольф Павленко отсылал их отцу. И вот сегодня, двадцать семь лет спустя, эти письма в наших руках.

Пережившим войну нельзя без волнения видеть солдатские треугольники со штемпелями полевой почты и военной цензуры. За неимением бумаги Адольф Павленко писал на обертках концентрата гречневой каши и солдатского табака, на обрывках боевого листка. Полустертые буквы. Следы окопной земли и воды. Склеены письма хлебным мякишем или мылом. Перед нами человеческий документ, ценность которого особенно велика потому, что очень мало людей на войне находили силы и время вести дневники.

Писал Павленко урывками, но регулярно до последнего дня. Его дневник — это подсознательное стремление быть летописцем своего времени, результаты раздумий, способ сохранить связь с жизнью, от которой оторван войной. Писал он о том, что видел и чувствовал. Видимость временами была не более ста шагов от окопа. Но нам наряду с воспоминаниями о войне больших командиров очень важно знать, как воевал, чем жил, что думал в окопе простой солдат-пулеметчик.

С братом Адольфа, Владиславом Павленко, мы прочли письма и бережно выбрали все, что может сегодня представлять для нас интерес.

В дневнике вы увидите: Адольф Павленко и на войне оставался немного студентом. Этим он выделился, наверно, среди товарищей по окопу. Но это уже и солдат, со всеми поровну разделивший тяжесть войны. Он каждый день видит смерть, хоронит товарищей, с которыми ел из одного котелка. И воюет. Солдат не успел прославить себя чем-нибудь. Он просто добросовестно воевал. Не всегда он верил в возможность остаться живым, но даже в самое трудное время верил в победный исход войны. И был он совсем молодым.

Читая письма, я вспомнил песню: «Мальчишки, мальчишки, вы первыми ринулись в бой, мальчишки, мальчишки страну заслонили собой…» Перед нами один из этих мальчишек. В первое лето войны студентом-первокурсником он идет рыть окопы под Киевом, узнает муки военного отступления, идет в армию добровольцем и становится пулеметчиком зенитного взвода. Вчерашний мальчишка пьет полную чашу солдатских невзгод. В дневнике мы хорошо это чувствуем. И казалось бы, личность человека должна потеряться, раствориться в огне. Нет! И на войне человек сохранял свой внутренний мир, убеждения, даже привычки. Солдата Павленко радуют небо, колоски ржи, свисающие в окоп, он жадно ждет писем, близко к сердцу принимает газетные новости. Он непрестанно просит: пришлите книги. (И удивительно: из далекой Уфы полевая почта приносила книги в солдатский окоп!) Человек на войне размышлял, верил, мечтал и рос, в окопе он познавал мудрость и назначение жизни. «Когда я смотрю на пашню, у меня появляется неудержимое желание во весь рост, открыто стоять среди поля и работать, отдавать ему все силы. Но, увы, голову выше бруствера не поднимешь…» — это строчки из дневника.

Глазами Адольфа Павленко мы видим солдатский быт и будни войны. Нам, живущим в мирном тепле, трудно сейчас представить, как это можно много суток подряд сидеть в окопе, залитом водой, как уцелеть, когда каждый метр земли перепахан снарядами! Сдержанный, без лишних красок и восклицаний репортаж с линии боя убеждает нас: человек все может вынести и победит, если защищает правое дело.

Читая дневник, мы присутствуем на маленьком плацдарме войны, возле зенитного пулемета. Но мы все-таки чувствуем и большое время войны. По мыслям солдата, по приметам военного быта мы чувствуем: это тревожный 42-й. В 43-м мы видим: солдат повзрослел, возмужал, и вся жизнь со множеством мелких окопных примет говорит о больших переменах в войне.

Но до Берлина было еще далеко. Солдат Павленко в 43-м году увидел только ранний рассвет нашей Победы. Он был одним из многих, не узнавших конца войны. Но к нам дошел голос солдата. Удивительно чистый голос человека сражающегося и любящего, мыслящего и мечтающего. Напомним: он жил всего двадцать лет…

Погиб Павленко на Калининском фронте в боях за Невель.

1942 год

4 августа

Мой адрес: Полевая почта 1526, взвод ПВО.

На нашем участке сейчас затишье, и странно, что где-то на юге идут ожесточенные бои. Живем в блиндажах, вырытых в земле и укрепленных от мин. По тревоге бежим к пулемету. Я сейчас командир отделения (сержант), и в моем подчинении расчет зенитного пулемета.

Мы на Воронежском фронте. По ту сторону Дона — немцы. Погода у нас хорошая, стоят хлеба, солнечно. Кроме еды из полевой кухни, варим картошку. С пулеметом заняли позицию в подсолнухах.

16–17 августа

Затишье сменилось ожесточенными боями.

Пятый день наш взвод находится на передовой. Кое-кто уже погиб, некоторых ранило. Одного парня я всю ночь тащил к переправе.

Вернулся к нашим – их тоже осталось двое. Тяжелые предчувствия…

24 августа

Над письмом к вам вспомнил преподавателей, нашу группу, вспомнил почему-то танго «Твои письма» на старой пластинке, которую мы крутили в нашем милом уголке на 4-м этаже…

Сурово шумят вершины сосен, а внизу тихо. Трещат стрекозы. Когда не падают мины, как будто и нет войны. Иногда мина почему-то не разрывается, тогда становится как-то неприятно (шлепок, а взрыва нет) и ждешь, когда послышится новый свист и разрыв…

Видел во сне много яблок. Это потому, наверно, что каждый день – пшеничный суп и чечевичный отвар… Что известно об университете?

30 августа

Постепенно надвигается осень. Утрами над Доном стоит такой туман, что не видно противоположного берега. А днем сверкают на солнце меловые скаты — вдоль берега вьется насыпь железной дороги.

14 августа освобождали один населенный пункт (если внимательно читать сводку, то это пункт К* южнее Воронежа) и благодаря «умелому» командиру попали под перекрестный огонь наших и немецких автоматчиков… Все время против нас действовала немецкая дивизия, а сейчас прислали полк эсэсовцев. Самоуверенные. Наступали чеканным шагом, шинель нараспашку, с галстуками. Троих взяли в плен. Они все спрашивали у наших конвоиров, далеко ли до Волги. Говорят, что Гитлер обещал им конец войны, когда выйдут к Волге.

Хорошо действует наша «катюша». Батарея появляется на день раза два-три. Дрожит земля. В густом облаке черного дыма сверкают языки пламени. И тут же в стороне немцев – гром взрывов, все горит. Пленные мадьяры говорят, что они не боятся наших орудий и самолетов, но боятся «катюши». При этом мадьяр прикидывает три пальца левой руки к пяти правой, и получается наша восьмиствольная «катюша»…

2 сентября

Наше новое место в нескольких десятках метров от Дона. Фронт на том берегу. Пули к нам залетают все время. Неприятно, но привыкаешь.

Горит населенный пункт на другой стороне. От этого городка уже ничего не осталось. За него три месяца идет бой. Я был в городке: разрушенные дома, развороченная линия железной дороги, валяются обломки домашней утвари. Ни души прежних жителей. Только кошки почему-то не покинули городок. Иногда слышишь вдруг: «Мяу!» И становится жутко…

Вечером в наших кустах начинается жизнь. Приезжают подводы с продуктами, кухни, раненых отправляют в санчасть. Шумят старшины — разыскивают людей из своих подразделений, спорят ездовые, наша братва делит сахар и сухари, кто-то кашляет, жалуется, что не привез старшина табаку… И вдруг загорится ракета, пущенная из нашего или немецкого самолета. Тогда все движение прекращается, люди скрываются по кустам, а если кто зазевался — со всех сторон несется такая художественная критика, что виновный падает и, кажется, даже не дышит. Но погасла ракета, и все опять, как в муравейнике, зашевелилось, задвигалось…

А днем сидим по окопам. В последнее время ведем истребительную войну со вшами. Думаю побрить голову — все же меньше будет для них убежища на исхудавшем солдатском теле.

Утром, когда всякое движение прикрывается туманом, ходим к Дону за водой, запасаемся на весь день. Вода медленно-медленно течет куда-то вниз. Иногда плеснет рыба, свистнет в воздухе кулик или плюхнет о воду пуля…

Иногда встретишь друга, которого давно не видел, поздороваешься: «Жив, Николай! Здорово друг…» Радостно на душе становится, разговоришься, вспомнишь что-нибудь хорошее или плохое, пережитое вместе. А потом он уходит в одну сторону, ты – в другую, и думаешь: «А встретимся ли еще?…»

7–8 сентября

Три ожесточенные атаки, которые мы отбили. Много раненых. Нарушилась почтовая связь, так что сразу получил три письма. Отправляю свои. Конверты я приспособился склеивать мылом или хлебом — хорошо получается! Вечером лил дождь. Сейчас, в 12 дня, тепло. От наших плащ-палаток столбом поднимается пар, сушим портянки.

Видел вчера автоматчиков, приданных нашему полку. Они шли гуськом по мокрой земле в плащ-палатках. Подумал: им бы еще читать «Пионерскую правду». Я и сам, правда, такой же желторотый, как эти ребята. Но я уже пообстрелян…

Ночью произошли события, которые в сводках обычно изображаются так: «После ожесточенных боев с превосходящими силами противника, в ходе которых противнику нанесены значительные потери, наши войска отошли на новые позиции…»

13 сентября

В последнее время непрерывно кочуем с места на место. Остановились — сразу роем блиндажи и окопы. Все мы настолько привыкли к окопам, что, когда оказываешься один в поле или в деревне, становится как-то не по себе — все думаешь, куда спрятать голову.

Самоснабжение идет полным ходом, как у лесных зверят. Идешь по лесу и видишь, как ребята варят тыкву, картошку, лопают зеленые помидоры. Это все — дополнение к пайку (800 граммов хлеба, 80 граммов крупы и 20 граммов сахара в день). Но увы! На окрестных плантациях картошка подходит к концу. И самое главное — нет соли. Мне доверили хранить крошечный мешочек с солью. Но кто-то его «одолжил». Взводный от злости чуть меня не пристукнул.

Многих товарищей и друзей уже нет в живых, уже не увидишь их. Печально глядеть на треугольные письма к одному из них. Пишет девушка. А парня уже три недели нет на земле…

16 сентября

Холодно. Ночью кутаюсь в плащ-палатку, однако прохлада заполняет все лазейки и щиплет, щиплет… У меня на левой руке пристроился здоровенный чирей, от которого рука неистово ноет. Надо бы перевязку, но нечем. Есть один индивидуальный пакет, но я храню его для более важного случая. В ротах один пакет выдают под расписку на пять бойцов, однако это не так уж важно.

Запасаемся теплой одеждой. В огнеметной роте я видел ребят с огромными вещмешками, а иные несли под мышкой валенки и полушубки. Невиданное богатство! Дошло до того, что наш капитан вызвал их командира для уточнения: что это за армия и откуда все это?

Регулярно получаем газеты — местные, фронтовые и центральные. Узнали, что дела на Кавказе неважные…

Я по-прежнему нахожусь во взводе ПВО. По штату нам полагается три грузовых автомобиля и три крупнокалиберных зенитных пулемета. Но пока мы имеем только «максим» с зенитным прицелом. Все время бои. Из 15 ребят осталось лишь 7 человек.

27 сентября

Теперь нас двое всего. Случись что-нибудь — взвод ПВО перестанет существовать. Живем на волоске от возможных событий, но все же мы двое — пока по-прежнему взвод.

Недавно по заданию командира полка, майора, был в тылу. В 40 километрах от фронта в селе слушал воронежских артистов. Какое-то чудо! Исполнялись «Турецкий марш» Моцарта, «Неаполитанская песня» Чайковского. Этот день вспоминаю все время. Подымается дух, сердце наполняется верой в победу и в возможность остаться живым в этой войне…

Раздобыл 12 открыток, а то хоть на лбу пиши. В один батальон пришло письмо, написанное на березовой коре! Искусство или трагедия?..

Сегодня прозевали немецкий самолет. А могли бы сбить. Тут под бомбами испытываешь радость, которую описать невозможно, когда видишь, как падает с дымным хвостом «юнкерс».

Странно. Вернулось почти летнее солнце. Из трещин в соснах, раненных осколками, вытекает живица. Капля медленно набухает, увеличивается в размерах. И срывается в бездну — падает мне на бумагу или на землю возле пенька. Наверно, и жизнь наша как эта капля живицы…

Регулярно получаем газеты и письма. Но нашему взводу газету не дают — «вас всего двое». Прочел вчера о делах в Сталинграде. Тревожно. Кто думал, что немцы пройдут до Волги…

…Кончается карандаш. Еле в руках держу, а где добыть новый, ума не приложишь.

5–8 октября

Жить начинаем заметно богаче и домовитей. Расширили блиндаж, обшили его досками, сделали пол, поставили печку.

Интендант искал даже бочки для огурцов. Меня очень интересует учебник немецкого языка. Можно ли получить его по почте?

Скоро пойдем в баню – это как праздник.

10 октября

Печальная история с пополнением — вчера утром дали нам человека, а к вечеру отобрали и направили в 3-й батальон. Дело плохо.

В соседнем хуторе, где находятся наши тылы, заготавливают сено и просяную солому на зиму, солят капусту, сооружают блиндажи для лошадей. Крестьяне вскапывают поле лопатами и засевают. Как ни трудно, но люди держатся.

11 октября

Вчера получил два письма, одно с запасом бумаги. Богатство! Нашим ребятам по почте приходит иногда бандероль с тетрадями, свернутыми в рулончики, а одному даже газета на армянском языке приходит из Еревана.

Решал сегодня задачу по полету снарядов в воздухе и пришел к уравнению. Можно ли его решить? В письме сделал запрос своим университетским преподавателям. Надо сбивать самолеты…

14–16 октября

Готовились к зимовке на Дону — и вдруг ночью снимаемся с фронта и совершаем тяжелый сорокакилометровый переход.

Страшно устал.

Главное – пулемет. Пока уложили его на подводу, изрядно набегался, ругался, вел переговоры со всеми лицами, начиная от рядовых и кончая майором. В ближайшую ночь, наверно, будем грузиться в эшелоны. Разнообразные толки. По пайку судя, будем ехать не менее восьми суток.

18 октября

Станция Обловка в 100 километрах от Тамбова. Пока ехали, за окном видел разрушенные постройки, воронки от бомб, развороченные пути…

Сейчас сижу в комнатушке у дежурного станции. Невольно слушаю нехитрые разговоры. Сюда, на станцию, возят сахарную свеклу – продукт величиной с морковку. По воронежским и тамбовским степям переезжаем, кажется, на другой фронт.

5 ноября Находимся недалеко от истоков великой русской реки. Стоим уже два часа. Из вагона видно: замерзли лужи и озера. Зима. В проезжающем эшелоне видел земляков с Украины.

15 ноября В нашем взводе огромные перемены. Получили пополнение. Пришли новые люди. Получили также два новых автомобиля и крупнокалиберные зенитные пулеметы. Теперь мы сила… Впереди фронт, третий мой фронт. Первый под Красным Лиманом, второй — Воронежский, и вот сейчас…

25 ноября Фронт. Наш полк в наступлении. Вчера и сегодня — беспрерывный огонь…

28 ноября Сразу тринадцать писем! От родных, от друзей. Письма тут, на краю жизни, — самая большая радость. Дороже хлеба, дороже махорки.

10 декабря

Населенный пункт М. Три деревянных дома, до предела набитых людьми, две баньки времен Петра I. Кругом земля, старательно изрытая нашими солдатскими лопатами. Черные, тяжелые тучи низко проносятся над землей. Но мы им рады. Они прячут от «юнкерсов» и «хейнкелей». Иногда оживает стоящая рядом с нами батарея. В такие минуты дрожит земля и тревожно бьется сердце. Передовые окопы в километре от нас.

Наступаем обычно вечером. Огонь и грохот. Стреляют танки, орудия, винтовки и пулеметы.

По дороге гуськом идут раненые. Двоих видел сегодня в санях. Один тяжело стонал. Другой заботливо поправлял солому под его головой.

16 декабря

Изменчив калининский климат. Вчера дождь, а сегодня мороз, небо чистое, светит солнце. Беспрерывный гул самолетов. Это наши Илы и немецкие «мессершмитты». Воздушные бои идут беспрерывно. Объятые пламенем, падают и наши, и немцы. Нашему пулемету много работы. Однако вчера случилось несчастье — в затворе сломался выбрасыватель. Пока разобрали (в мороз-то!), пока сбегал в боепитание, много пролетело немецких самолетов, и мы ничем не могли помочь нашим товарищам.

Сегодня пулемет как часы…

Получил учебник немецкого языка.

25 декабря

Наша жизнь идет нормально. Не слышно ничего, кроме гула происходящего боя. Дым, языки пламени. Все деревни вокруг сожжены. Одни фундаменты и обгорелые пни торчат из-под снега.

1943 год

1 января

С Новым годом! Поздравление мое опоздает, но лучше поздно, чем никогда. Праздновали вчера – сто граммов водки, пшеничный суп и пшенная каша, дребезжание патефона из командирского блиндажа. Но было что-то и радостное. Что-то уже впереди забрезжило…

9 января Сбили два вражеских самолета!

19 января Сегодня узнали, что Сталинград теперь совсем наш. Это отлично. Это отлично!

28 января

Вчера немец целился прямо в нас. Несколько снарядов упало шахматным порядком в районе машин. Но мы невредимы. Получили несколько книжек — чей-то подарок фронтовикам. Ребята сразу распределили: «Это читать, а это на курево».

У нас новый командир взвода из Рубежного, славный старик с усами Тараса Бульбы. Герой Советского Союза. Вчера ночью были в бане. Далеко пришлось идти, пурга, ветер, но вымылись хорошо. Бумаги по-прежнему нет. Пишу на обертке пшенного концентрата.

И еще прошу: нельзя ли где-нибудь раздобыть наставление по пулемету ДШК-12,7 мм? Хочу сделать прибор для определения расстояния до самолета. По этому случаю нужны и таблицы тригонометрических функций. Если можно, пришлите.

11–15 февраля Почему-то грустное настроение. Захотелось вдруг увидеть вас всех вместе живыми. Но как далеко от вас эти пустынные калининские холмы! Белизна, холод и смерть. Сейчас пойду к командиру и попрошу сводку Информбюро. Далеко еще до Полтавщины, однако утром слыхал, что в Харькове идут уличные бои.

1 — 15 марта

Передовая. Живем как кроты, беспрерывно копаем окопы и блиндажи. Все время светят ракеты и пулеметная трескотня.

Читал присланную вами «Развитие взглядов на строение Солнечной системы». В главе «Кеплер» не во всем разобрался. Читаю, правда, минутными урывками. Я рад, что не утратил интереса к миру. Мне кажется, интерес этот даже и обострился. То же самое наблюдаю и у товарищей: жадно ждут писем, просят рассказать о прочитанном. А ведь каждого из нас в любой момент может настигнуть пуля или осколок. Вчера схоронили связиста. Бугорок и березовый столбик… Не хочется верить, что и твоя жизнь в любой момент может окончиться так же.

25 марта

Немного продвинулись и зарываемся в землю. Пальцы рук деревенеют, и болит спина. Сделали два укола от сыпного тифа.

Получил письма. Читая их, очень ярко представил наш довоенный дом. Захотелось открыть книжный шкаф, пробежаться под вербами на хутор Кившики, искупаться в Ташани. Как это все несбыточно далеко!

Особых новостей нет. Читали выступления Черчилля. Все наши солдаты и офицеры удовлетворены откровенным тоном премьера. Но вообще за второй фронт мы этих друзей-союзничков поминаем так, что им, наверно, икается.

…Мы теперь в погонах! Говорят, мне очень идут, даже командир взвода это заметил. Не узнать теперь нашего брата солдата! Подтянутые, аккуратные. Как будто вовсе не мы под Воронежем зашивали истлевшие от пота гимнастерки.

1–3 апреля

Весна принесла воду и грязь. В лощинах — море воды. Дороги превратились в сплошные болота. Делаем в наших кротовых норах сложные водостоки. Во всех блиндажах посредине вырыты ямы, куда стекает вода. Из этих ям воду непрерывно надо вычерпывать котелками. От такой работы пальцы одеревенели, потрескались, плохо держат карандаш, плохо будут слушаться, случись разбирать пулемет.

Но погода свои милости делит поровну между нами и немцами. Молчат. Тоже, наверное, воюют с водой.

7—12 апреля

После вчерашнего боя решили чуть-чуть погреться и обсушиться. Растопили печурку. Но это было неосторожно. Немцы, целясь, наверное, по дыму, пустили в нас несколько мин. Три мины разорвались прямо в ходе сообщения. Одна в двух метрах от меня. На счастье, я был в блиндаже, и осколки меня не задели. Изрешетило мои портянки.

У нас во взводе новый командир из Алтайского края. На фронте впервые и во время вчерашнего артналета держался не очень храбро.

13 апреля

По нашей сопке уже можно пройти, не увязая в грязи. Соорудил солнечные часы. К удивлению моих товарищей, они сообщают нам время в полном соответствии с командирскими часами.

Очень заинтересованы сообщением о создании комиссии по расследованию зверств фашистов. В комиссии два митрополита. В списке варварских разрушений упоминаются соборы и церкви. Подтверждаются слухи об открытии церквей. Любопытно!

14 апреля Хороший день. Приятно дремать на солнце после тяжелых ночных работ. По телу разливается непонятная нега, и утверждается горячее желание жить и жить. Сегодня ветер качает на уцелевших столбах провода. Они тревожно гудят, и в памяти всплывают обрывки воспоминаний. Мне уже скоро двадцать. Вспоминаю школьные годы. Университет. Почему-то утверждается чувство, что не смог я взять всего, что следовало, от этих быстро, очень быстро промчавшихся двадцати лет. Уже два года воюем. Втянулись. Никто не жалуется. В который раз вспомнил вчера Короленко: «А все-таки впереди огоньки…» Твердо убежден, что после войны мы снова заживем кипучей, счастливой жизнью. Хорошо бы и мне до этой жизни дожить. Встретиться с матерью, отцом, братом…

1 мая

Здравствуй, дорогой отец!

Опять Май! Второй раз за войну встречаю этот когда-то очень радостный праздник. Я сейчас сижу в блиндаже. В углу стоит железная печка. Тут у нас холодно. Северный ветер врывается в дверь, завешенную палаткой. Иной раз тугой воздух подхватит полу шинели и подымает ее выше головы. Но всетаки май! По холмам приятно зазеленели участки пашни. Эти крохотные поля напоминают мне снова необозримые украинские просторы, буйно зеленеющие в это время. Когда я смотрю на пашню, у меня появляется неудержимое желание во весь рост, открыто стоять среди поля и работать, отдавать ему все силы. Но, увы, голову выше бруствера не поднимешь…

Пока все. С нетерпением жду писем.

Твой сын.

К письму приложены задача на полет снаряда, схема и уравнения. Просит помочь решить.

5–7 мая

Ночью мы прошли вперед примерно на километр. На местности, которая раньше была непроходимой из-за перекрестного огня, пробиваются дорожки, тропки, двинулась первая подвода с кухней. Ездовой, осторожно ступая (мины на каждом шагу), по-гусиному вытягивает ноги, ведет лошадь за уздечку; лошадь как будто чувствует опасность, навострила уши и не спешит слушаться понуканий.

Прошли саперы с лопатами делать проходы в минных полях, а рядом группа бойцов спешит на передовую с ящиками патронов и мин. В лощине идут санитары и несут раненого, при свисте мины он каждый раз приподымается… Укрепляем новую линию.

10 мая

«О, Павленко, тебе снова куча писем!» — с таким возгласом обычно передается мне почта. Спасибо вам! На фронте письма для человека — главное богатство. Получил также перевод на 150 рублей. Но это напрасно. Деньги тут ни к чему, даже карандаш негде купить.

Особое спасибо за стихи Пушкина. Читал с наслаждением. Подумал: где-то есть сейчас не тонюсенькая книжечка, как у меня, а толстенький том Пушкина. Мне кажется, читал бы и читал сейчас без передыха. Почему-то дома у меня совсем не проявлялись склонности к литературе. Возможно, я толком не понимал, что такое литература и как много может дать она человеку…

Небо покрыто редкими белыми тучами, ласково греет солнце, поют птицы. Как будто и нет войны. Но стоит повернуть голову, и радостное настроение сразу же исчезает – в полкилометре от меня немцы.

2 июня

Уже июнь. Два года войны. Для меня как будто вчера было лето 1941 года: экзамены в университете, строительство укреплений под Киевом, мучительный переход на восток, тоска по брату и маме.

Ее глаза и морщины стоят передо мной. Невыразимо велико желание увидеть родных, разбросанных по белому свету. Вот-вот 22 июня, а за этой датой сколько еще будет событий…

Днем стрельбы почти не слышно. И только ночью строчат пулеметы. Но это ненадолго. Это тишина перед бурей.

5 июня

Здесь было когда-то село — вернее, хутор в три-четыре избы. Теперь вместо них куча пепла, но крошечное поле вызревающей ржи свидетельствует о том, что тут жили люди и думали о своем хлебе.

Траншея нашей обороны проходит как раз поперек ржаного поля. Я сижу на самом дне траншеи, и мне на голову склоняются несколько ржаных стебельков. Рожь начинает уже колоситься. Вижу первые редкие беловатые колоски, и на самом краю траншеи качается синий цветок…

Настроение неважное. Сегодня ночью несколько наших получили ранения, и остался бы я один, но дали бойца. Парень из роты связи. На передовой не был. Пулемета, кажется, никогда и не видел.

6–8 июня

Был проливной дождь. Каждая ямка полна воды. Тучи комаров грызут лицо и руки.

Все деньги отдал в «общую шапку». Вчера утром погиб наш товарищ. У него дома, притом в городе, осталось шестеро детей. Пошлем деньги. Напишем письма. Представляю, какое горе придет в эту семью…

15 июня

Стрельба несильная даже ночью. От немцев нас отделяет лощина, заросшая кустами, за ней — окопы. В темноте туда подъезжает подвода. Слышно, как тарахтят колеса, разговоры, спор, крики — Ганс и Фриц выясняют отношения.

Цветет шиповник. Почему-то природа будит воспоминания. Опять в мельчайших подробностях вспомнил расставание с мамой. Она была в сапогах, легком осеннем пальто и с моим вещмешком за плечами. Мы тяжело подымались по крутой дороге на возвышенность, с которой дом лишь угадывался вдалеке. Мама ни одной слезинки не проронила, когда в последний раз наши взгляды встретились в страшной безнадежности.

21 июня Несмотря на развитие фронтовых событий, не выбрасываю из дополнительного кармана противогазной сумки книжек. Пушкин для меня сейчас — настольная книга. (Хорошо звучит применительно к траншее: настольная.) Выучил на память несколько стихов — словно в начальной школе!

23 июня

11 часов вечера. У нас ужин, трещат дрова в печурке. Мой сосед кончает суп, аккуратно режет ломтики хлеба и с надеждой глядит на котелок с чаем — ему на пост. Другой затянул песню «Распрягайте, хлопцы, кони». Украинских слов в ней осталось менее трети, остальные — что-то среднее между воронежским и калининским выговором. Удивительно, как это мирная песня прижилась на войне. Я слышу ее, наверно, в тысячный раз…

Продолжаю писать после обстрела. Ужин прервался взрывом. И пошло… Блиндаж ходил ходуном, хотя на нем метр земли и камней. В дверь были видны столбы земли и дыма. Осколки свистели и падали наземь шлепками. При каждом шлепке в груди появляется холодящая неприятность, как на качелях в высокой точке.

Все кинулись по траншеям — ясно было: после артподготовки немцы пойдут в наступление. Мы с товарищем, улучив долю минуты, перебежали открытое место и свалились в траншею. Сверху посыпались земля, трава, измельченные стебли ржи, неширокий проход заполнили дым и гарь. Проползли на огневую позицию. Грохот. Дымятся воронки, над всей лощиной встал многометровый слой дыма. Сплошная муть — не видно даже винтовки в руках.

Впереди траншей стояла млечная пустота, из-за которой, мы ждали, вот-вот появятся немцы. Но атаки не было почемуто. Грохот начал стихать, лишь одинокие разрывы продолжали сотрясать воздух. Но гул еще долго стоял в ушах, а нормальная видимость установилась только к рассвету.

Сейчас тихо. Но у соседей бои. Кажется, пошли в атаку. Рокочут танки. Видимо, кончилась тишина.

1–4 июля У нас дожди. После поста сижу в блиндаже, читаю газеты. Теперь вряд ли у кого есть сомнения, что песенка государств оси уже спета. Неясно лишь, когда будет финал и кто из нас увидит этот счастливый день… Распотрошил присланный вами «Задачник по воздушной стрельбе»: вырезал тригонометрические таблицы, оставил некоторые страницы, остальное отдал курцам.

6 июля

Бои. О нашей высоте сообщалось в сводке Совинформбюро за 25 июня: «Гвардейцы отбили все контратаки противника и продолжают удерживать захваченные ими позиции». Высота стала черной. Восточный скат в наших руках, западный держат немцы. Артиллерия бьет с двух сторон. Сопка сделалась вспаханным полем, и не одна тысяча осколков посеяна там.

Смотрю в бинокль на первую линию. До нее метров восемьсот-девятьсот. При свете ракет видны клубы дыма, перебегающие люди, длинные пунктиры светящихся во всех направлениях пуль. Неподвижно среди моря огня стоят два подбитых танка, как бы не понимая, в чем дело. Один из них застыл в печальной позе, и когда-то грозная его башня беспомощно висит на боку. Горизонт обрамлен монистом вспышек и выстрелов всех видов артиллерии, а воздух наполнен воем мин и снарядов. Настоящий ад. И в этом аду живут люди! Вот что такое краткая официальная сводка — «на фронте ничего существенного не произошло»…

Утром наши овладели всей сопкой, а к вечеру, гляди, немцы опять где-нибудь просочатся. И так без конца. Старший лейтенант сказал: «Да, кто живой оттуда выйдет, тот счастливый человек» [1] .

17 июля

Разведка взяла двух «языков». Молодой немец, радист, совал нашим курцам сигареты и все повторял: «Гитлер капут». Второго еще не расспрашивали — помят малость при транспортировке через линию фронта.

Затишье. Фронтовые дела определяет погода. Затяжные дожди. Портянки мокрые донельзя, и высушить негде. Однако настроение отличное и боевой дух на уровне.

1–5 августа Установилась погода. Даже здесь, под носом у немцев, разворачивается жатва. Уже кое-где ряды копен украшают жнивье.

7 августа

Все мы охвачены огромным энтузиазмом в связи с наступлением наших войск и освобождением Орла и Белгорода.

У нас затишье. Сегодня я даже выкупался по-настоящему — влез в воду и выкупался. Чудеса!

Пропал карандаш, бесповоротно и неизвестно как. Чувствую себя разорившимся миллионером. Хорошо, что был в кармане НЗ — огрызок величиной с палец.

Живем большими надеждами. Каждая сводка теперь очень радует. Дорогая Родина скоро будет свободной.

12 августа

Получил несколько писем и книгу «Парень из Парижа». Не присылайте ничего лишнего. Многие книги вызывают здесь удивление и даже подозрение. Одна высокопоставленная личность даже спрашивала у меня: «Скажи, зачем тебе присылают такие книги?»

Очень радуют наши дела под Харьковом. Два года не прошли даром. Научились делать «клинья» и «окружения». Сегодня газет еще не читал, но, говорят, освободили Ахтырку, Краснокутск, Лебедин. Я и без карты представляю: Краснокутск – примерно в 100 километрах на запад от Харькова, а Ахтырка – 150. Значит, у Харькова полукольцо. Хорошо!

15 августа Получаем американские консервы. С удивлением разглядываем чужие буквы на банках. Посылаю свои «произведения»: «Пролог» и «Тучи». Все это прошу просто складывать. Критиковать будем после войны.

22 августа Малярия. Три дня назад был приступ, вчера повторилось — еле дошел к блиндажу. Говорили, огневой налет бушевал, а я даже и не слыхал. Сейчас отошло. Температура нормальная, и потому в санроту двигаться незачем. Температура — единственный фактор для фронтовой медицины.

26–27 августа

Все-таки малярия меня свалила. Лежу в санбате. Седьмой день глотаю хинин, акрихин. Писем не получаю. Хочу проконсультироваться у глазного доктора — что-то мутится все вокруг. Погода благодатная — солнце, изредка дожди, но вообще сухо и приятно, что все еще продолжается лето. Когда везли в санбат, я на многое глядел, как будто только что родился на свет, — ведь восемь месяцев сидел в окопах и блиндажах.

Тут в двадцати километрах от передовой стоят копны ржи. Вокруг мелькают только женские платки. В деревне чугун, водруженный на кирпич, – весь очаг, а рядом семья обедает и, конечно, без хозяина. Это уже тыл.

7 сентября Очень хочется получить карту европейской части СССР. Хочется отмечать и видеть каждую точку освобожденной земли. Не присылайте письма с сообщением вроде: «Наши войска заняли Харьков». Такие новости мы узнаем вовремя.

9 сентября Жалко, что стих «Мени приснилась Украина» не дошел к вам. Мне это важно. Он посвящен матери и брату в день их освобождения. (По-моему, день этот теперь уже близок.) Я этот стих напишу снова и днями отправлю.

15 сентября

Пишу кратко — очень много работы. Сооружаем водосточные колодцы, на блиндажах увеличиваем количество накатов и устраиваем двойные двери — приближается зима и, возможно, кое-какие события…

Я видел разрушения на Воронежском фронте, много видел и позже, но такое увидел впервые. Мертвый город! [2] Освободили его зимой после жестоких боев. Одни только печи в густом бурьяне. Около этих печей, наверно, вертелись малыши и удовлетворенно отогревали замерзшие пальцы. Теперь же круглые карнизы заросли мхом, и лишь куча золы в маленькой топке говорит о том, что в этой печке горели дрова. Печально выглядят среди лебеды старинные русские печи!

В центре города картина разрушений еще суровее. Идешь по пустынному тротуару — стук солдатских ботинок глухим перекатным эхом летает среди бесконечного ряда стен с пустыми глазницами окон и дырками от снарядов. Воронки от бомб, завалы и лебеда…

Печально глядеть на такой город. Грудь наполняется желанием скорее наказать врагов, причинивших народу столько страданий.

3 октября Мы накануне великих событий. Живем в палатках в лесу. Спим на хвое… Все хорошо.

6 октября

Здравствуй, дорогой отец!

Пишу в обстановке, которая, несомненно, приведет к перерыву нашей почтовой связи. С часу на час мы должны выступить. Однако ты пиши мне по прежнему адресу. Будем надеяться…

Слышно артиллерийскую канонаду, рев самолетов — наступление началось.

Твой сын.

ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ… 6 октября в 10 часов утра после артиллерийской подготовки соединения 3-й и 4-й ударных армий пошли на штурм укреплений, прикрывающих город [3]. Застигнутые врасплох части 2-го немецкого авиаполевого и 43-го корпуса не выдержали и начали отходить… Преодолевая упорное сопротивление противника, советские войска к исходу дня расширили фронт прорыва до 16 километров и продвинулись вперед на 8—10 километров, заняв свыше 50 населенных пунктов…

Для спасения положения на Невельском направлении по приказу Геринга был добавочно брошен весь 6-й воздушный флот.

Но ничто уже не могло остановить наступление советских войск. 7 октября соединения Калининского фронта освободили Невель и, кроме того, еще 320 других населенных пунктов. Враг отходит на запад…

Последнее письмо с фронта

11 октября

Здравствуй, дорогой отец!

Небо в пожарах, все сотрясается от разрывов. В воздухе самолеты. Наступаем!..

Немцы сопротивляются, а ночью отходят, угоняя мирных жителей. Приходим в совершенно пустые деревни и села. При наступлении простым глазом видел суматоху в деревне: фрицы бегают, суетятся, маячат машины, а уже подымается кверху дым — подожгли хаты. Жаль, артиллерия была еще не подтянута…

Враг старается спасти положение самолетами, бросает их на скопление наших войск. Но мало что ему помогает. Сегодня получил твое письмо за 24 сентября. Очень доволен.

Твой сын Адольф.

Письмо из воинской части

Действующая Красная Армия

26.12.43 г. Достопочтенный тов. Павленко А. М.! Передо мной три Ваши открытки, адресованные сыну, его товарищам и командованию части. Вот я и отвечаю на Вашу просьбу. Ваш сын погиб. Он был достойным человеком. Он храбро и мужественно сражался, но вражеский осколок безвременно оборвал его жизнь. Вам тяжело. Утешить Вас нечем. Но хочу Вас заверить: кровь сына отомщена…

Сын погиб 14.10.43 года под высотой 191,6 в районе ст. Опухлики Невельского района, там же и похоронен.

Примите мой привет и наилучшие пожелания.

Гвардии капитан Бурлаков Григорий Захарович.

Эти документы войны были опубликованы 18 марта 1970 года в газете «Комсомольская правда». Сразу же в редакцию пошли письма. Многие спрашивали: а известно ли место, где похоронен Павленко?

Я написал в Киев брату погибшего, Владиславу Павленко. Вот что он рассказал:

«Мы в семье тяжело пережили гибель сына и брата. И решили непременно разыскать безвестную могилу у высоты 191,6. Отец съездил под Невель в августе 1945 года, но местность вокруг была заминирована, холмы опутаны колючей проволокой, изрезаны траншеями, найти могилу не удалось.

Прошло двадцать лет. Отца не стало. Но мать, я видел, очень хотела еще раз побывать в тех местах. Я тоже чувствовал долг перед братом. В августе 1965 года мы с матерью и трое моих ребят снаряжаем видавший виды «Москвич» и едем на север.

Чернигов, Гомель, Витебск, Невель. А куда дальше? Изучение схемы военных действий давало представление о линии фронта в октябре 1943 года, имелись номера высот, поселок Мольгино и приписка товарища: «Похоронен в кювете у ж. д. насыпи. Сверху накатаны крупные валуны».

Заходим в Невельский райвоенкомат с надеждой определить место высоты и деревни. Военком занят, деловито входят в кабинет люди. Решаюсь представиться и прошу несколько минут внимания.

Военком (подполковник Фролов Аркадий Петрович) как-кто вдруг притих и, возможно, нарушив порядок текущих дел, сам включился в поиски. Сразу возникло много вопросов. Где в точности проходила линия фронта 18 октября? Где была деревенька Мольгино? Подняты карты, военные и административные, до самых подробных включительно, но среди множества цифр и названий деревни Мольгино и нужной высотки мы не находим… Расспрошено много людей, перелистаны довоенные документы административных делений, почтовые справочники — никаких результатов! Район боевых действий огромен, и найти безымянную высоту, кажется, невозможно.

Вспоминаю: в последних письмах братом упоминалась железная дорога Невель — Великие Луки. Едем на восток, проезжаем станцию Опухлики. Прохожу километров десять вдоль насыпи. Но всюду изрытая войной земля — окопы, траншеи, как будто фронт ушел отсюда совсем недавно. И всюду крупные камни, многотонные валуны.

Последняя надежда: все-таки разыскать место, где стояла деревня. Объехали множество населенных мест, на множество братских могил положили цветы. О Мольгине никто не слыхал и не знал — много их было, сожженных во время войны деревень и хуторов из трех-четырех изб… Уже без всякой надежды захожу в Опухликах во двор рядом со школой спросить дорогу на Ленинград. Встречает меня старожил здешних мест Иван Андреевич Ваштаев. Разговорились… Нет, тоже не знает. Но чудится старику, что такая деревня все же была. Советует обратиться к учительнице Берловской Екатерине Яковлевне, которая живет по соседству, в деревне Босулаево.

Лесными дорогами, через заболоченные броды и песчаные перекаты, по которым удобней ездить на тракторе, чем на автомобиле, добираемся в Босулаево. В просторной избе учительницы восстанавливаются подробности боев за Невель. Но где искать Мольгино, остается неясным. Из Босулаева нас провожают в деревню Спас-Балаздынь, к учительнице местной школы Фриде Петровне Чистяковой. Навстречу выходит средних лет женщина с малярной кистью в руках, явно занятая побелкой, — это и оказалась Фрида Петровна. И сразу ответ: «Мольгино? Есть такое, вернее, было… Сейчас же едем».

Дороги от дождей развезло, но вскоре они и вовсе кончаются. Оставляем машину в деревне Подлужье и лесом, полянами, где люди появляются разве что в сенокос, подходим к ложбинке, где стояла когда-то деревня. Вот оно, место, которое брат видел в последний день. Остатки пепелищ, все вокруг изрыто окопами и воронками. Стоим с матерью молча, не можем двинуться с места…

Район поиска сократился теперь до считаных километров. Осматриваю несколько высот, сохранивших следы войны. Проясняется линия боя — траншеи, окопы стрелков. Нахожу что-то похожее на окопы зенитчиков — кольцевая ячейка с земляным выступом посередине. Возможно, как раз тут все и было… Воронки, воронки… Валяются наши и немецкие каски, кассеты от немецких авиабомб с остатками надписей. Как раз у подножия высоток — линия железной дороги. Где-то тут в кювете схоронили погибших… Иду вдоль кювета. Местами канава залита водой, трава выше пояса. Местами надо войти в кювет… И вот дно канавы в траве вдруг приподымается и через два-три шага снова опускается. Да, как раз в рост человека — малозаметный холмик. Бегу к будке путевого обходчика, прошу лопату. Несколько осторожных движений. Снимаю дерн — и обнажается захоронение, тщательно обложенное кусками шпал… Идет дождь, и я рад ему… Он помогает скрыть слезы. Я мужчина и не хочу, чтобы мать видела, как я плачу. Она стоит рядом, окаменевшая.

Решаем отложить раскопку могилы до завтра и осматриваемся. Все приметы, указанные в письме хоронивших брата товарищей, совпадают. Вот валуны возле насыпи, на восток — Мольгино, и рядом высотка, изрытая бомбами. Та самая безымянная высота с цифрами 191,6. Мимо, в трех шагах от могилы, проносится скорый поезд Киев — Мурманск. Разве знают глядящие в окно люди, какую минуту переживаем мы с матерью.

На другой день из деревни Спас-Балаздынь выехали два автомобиля: колхозный «газик» и вездеход. Осторожно вскрывается погребение. У могилы и у гроба, обитого красным крепом, — только мужчины. Многие из них воевали… Снимаем землю. Вижу нехитрое солдатское снаряжение, монеты. На ремне граната-«лимонка»… Ищу примету: чуть набок глазной зуб. Ему в детстве мать много раз повторяла: «Надо вырвать, а то новые набок будут расти…» Да, это мой брат…

Теперь у деревни Спас-Балаздынь, на высоком холме, стоящем среди лугов, издалека видно могилу, обсаженную украинскими плакучими ивами. На могилу люди приносят цветы. Это знак памяти русских людей о погибших за Родину.

В Киеве имя брата тоже не позабыто. В вестибюле университета установлена мемориальная доска с именами студентов и ученых, погибших в войне. Среди них есть имя: А. А. Павленко. Это мой брат».

Отцовский суд

Три года из блокнота в блокнот я переписывал пометку: «В деревне Каробатово Пермской области живет лесник-охотник. На втором году войны убил в лесу сына-дезертира. Повидать непременно».

Оказавшись в Пермской области, я стал разыскивать Каробатово. Надо было лететь самолетом, потом идти маленьким речным пароходом, ехать попутным лесовозным грузовиком и потом километра четыре пешком по топкому лесу.

Я увидел деревню осенним вечером. Пять огней светилось в лесу. Оказалось потом: пять домов всего-то в деревне. Постучался в крайний домишко, окруженный высокими черными елями. Забрехала в темноте собака. Покашливая, кто-то стал спускаться скрипучей лестницей с верхней пристройки.

— Федор Васильевич Орлов тут проживает?

— Тут не тут — заходи. Гостю рады будем.

Керосиновая лампа осветила бревенчатые стены с пучками травы, связками лука и сушеных грибов. На низких окнах — цветы в березовых туесах. Четыре кошки играют на полу со старым валенком. Из-за дощатой крашеной перегородки вышла благообразная старушка, сказала «здравствуйте» и опять принялась греметь ухватами около печки.

Хозяин гостю не удивился. Достал с печи пару теплых портянок из войлока. Пока я менял обувку, хозяин принес на стол чугунок горячей картошки и тарелку с грибами. Голова у хозяина, когда ходит, почти упирается в потолок. А когда сел на низкую лавку — горбатая тень заняла почти всю стену, где висят рамки, по-деревенски набитые фотографиями.

— Дети?

— Дети… — вздыхает старик и начинает закуривать.

Решаю о сыне разговора не заводить. Скажет сам — хорошо. Не скажет — поговорим о лесных делах, охоте.

— Дети… Жизня — как колесо с горы. Кажется, и сам вчера молодой был. А вот уже вялость в ногах получается. Да уж и дети начали стареть… За вечер я понемногу узнаю стариковскую жизнь. Она начиналась тут, в пермских лесах. И закончится тоже, наверное, тут — в деревне с пятью дворами, стогами сена и кладбищем за другой крайней избой.

— Я ровесник этому лесу. Ему, по кольцам считать, — за семьдесят. И меня вывезло на половину восьмого десятка. Все думаю, думаю… Лес будет стоять, а человек уходить должен. Бога, я тоже определил, нету. А что же есть?..

В Первую мировую войну старик был разведчиком. Имеет «Георгия». В последнюю войну делал для фронта лыжи. Вся жизнь — в лесу. Менялись только избы кордонов, а должность была постоянная — лесной обходчик. И потому лес во все стороны хожен и перехожен и знаком, «все равно что эта изба». Старик еще исправно стреляет. Поговорив о рябчиках и о глухарях, решаем утром пойти на охоту. Отбираем патроны, выкладываем на видное место все, что следует не забыть, и тушим лампу. В окне проступают черные ветки, около печки ложатся синие пятна лунного света. Глухо брешет за стеной собака.

— Зверь, что ли?

— Может, и зверь. А может, от дури разгавкалась… Медведь, случается, близко подходит…

Долго не засыпаю. Лунный квадрат переходит на печку, потом на стену, где висят застекленные рамки. Смутно различаю лица. Девочка. Парень с велосипедом. Парень в морском картузе. Семья: мать с отцом посредине на табуретках, а сзади стоят пятеро босых ребятишек.

Туманное утро. Стожки за околицей еле-еле угадываются. И деревня у нас за спиной сейчас же исчезает в тумане. Гулко чавкает под сапогами болото. Все продрогло в ожидании зимы. Кое-где на березах еще остались листья. Но чуть заденешь плечом — листья падают и плашмя ложатся на воду, повисают на жухлой болотной траве. Даже на высоких местах под ногами — влажная мякоть листьев. Собака возбуждена. Метнется вперед, опять прибежит, прыгает, пытаясь лизнуть хозяина в щеку.

— Ну, понимаю, понимаю. Рада, что взяли. Беги ищи, ищи…

Собака должна разыскать глухаря и держать лаем на месте, пока охотники подойдут. Нам не везет. Собака надолго пропадет, и лая не слышно. Раза два, кажется, был голос, но пока продираемся зарослями рябины, хвощей и лабазника, собака выбегает навстречу и виновато крутит хвостом. Мало-помалу интерес к глухарям стал пропадать. Вымокшие и усталые, решаем зажечь костер, обсушиться.

Старик, однако, не стал раздеваться. Покурив и подержав над огнем морщинистые ладони, сказал:

— Я маленько тут похожу…

Полтора часа его не было. Я начал думать: не случилось ли чего? Уже приготовился подать сигнал выстрелом, как подбежала, отряхиваясь, собака. Следом за ней вышел старик.

— А где же добыча, Федор Василич?

С минуту старик отогревал руки. Прислушался к стуку дятла.

— У меня тут сын похоронен… Старший.

Дятел садится почти над самым костром. Мелкие крошки из-под его клюва падают в дым.

— Старший сын… могила в первый же год в траве потерялась. А березы там, в гущине, я помнил. Теперь и березы что-то не разыскал. Туман в глазах, память как решето…

Я сказал, что знаю историю с сыном от человека из Каробатово, который теперь в Москве.

— А, это Егор, значит… Да, мы с ним много тут походили… И до Москвы, значит, дошло… Двадцать три года хожу с этой ношей. С кем повздорил чуть-чуть, сразу: «А ты сына убил». Глотаю комок. Убил… Да. С собакой иногда говорю. Ходим, ходим вдвоем, начну ей рассказывать… Умная тварь, все понимает… Двадцать три года камень вот тут…

Сына в сорок втором из деревни проводили вместе с пятью ровесниками. Деревня была поболее, чем теперь, — восемнадцать дворов. Ребята уходили не очень грустные. Плакали матери. Из мужиков один Федор Орлов провожал новобранцев. Большого разговора в дороге не было. Федор сказал тогда ребятам-охотникам: «Глядите там. Живем один раз, но какая жизнь, если немец до Камы пройдет. Держитесь!»

Ребята, видно, сразу попали в бой. На двух летом пришли похоронные. Двое прислали письма из госпиталя. От Ивана почему-то не было слухов. В войну, когда человек «без вести», у семьи всегда имелась надежда. Федор Орлов любил сына и успокаивал мать: «Иван не пропадет без вести…»

И вести пришли. Пришли с такой стороны, откуда отец никак ожидать не мог. Сначала бабенки возле колодца, а потом и напарник, столяр из соседней деревни, сказал в открытую: «Иван в лесу скрывается, дезертир». Федор Орлов сначала стал на дыбы: «Пристрелю, кто будет такую позорную сплетню пущать! Не было такого в роду у нас!» Оказалось — не сплетня. Стали пропадать в деревнях куры, ульи, коза пропала, корова не вернулась из леса. И все это — вдовье. Баба, у которой козу увели, пришла к Федору с дитем на руках: «Чем кормить буду? Твой увел. Видели его в лесу!» Видели, будто Иван приходил даже домой к матери, когда отец был в обходе. Мать плакала, божилась: «Не приходил, не видела». Отец каждое утро открывал глаза и вздрагивал от первой и постоянной мысли: «Дезертир, трус». Поседевший за полгода лесник Федор Орлов положил однажды в котомку хлеб, взял ружье и ушел в лес.

Раз в пять дней он возвращался в деревню, чтобы взять хлеба, и опять уходил. От простуды или от напряжения сил он захворал. «Ноги еле носили. Оброс. Худой стал, как мощи». На пятнадцатый день на кладке через ручей к болотному острову лесник увидел следы. Увидел бересту, ободранную с берез для костра. Посреди острова нашел покрытый корой балаган. Обошел кругом. Тихо. В балагане стояла железная печка. У печки лежали лопата, связка ключей. В углу стояло ведерко с мукой. Отец вышел из балагана, затаился в кустах. Ночью никто не пришел. А утром увидел: между деревьями к балагану идет человек, несет мешок за спиной. «Я б его из тыщи узнал. Высокий, красивый. Крикнул ему: «Иван!.. Что же это такое, Иван?! Видишь, на кого я похожий из-за тебя? Вернись, люди простят. Пойдешь на фронт — люди простят!» Старик сейчас не помнит уже, каким доподлинно был разговор. Помнит: сын бросил мешок и побежал. И тогда отец, не делавший промаха на охоте, поднял ружье…

Он вернулся в деревню на другой день. «Я убил сына». Милиция не поверила, а мать поверила сразу. Упала и начала скрести половицы ногтями: «Убил, убил сына!..» Мать умерла недавно. Три года как умерла. «Я на коленях стоял у постели. Говорила: «Федя, все прощаю тебе». А я по глазам видел — не простила».

Стучит дятел. То на осине стучит, то опять садится над самым костром. Старик гладит рукой задремавшую возле огня собаку.

— Схоронили его в лесу, вот в той стороне. Из района приезжали доктор и следователь с милиционером. Я их по одному переносил через топкое место. Сын лежал лицом книзу. Ножик у него был, два сухаря в кармане и письмо от какой-то девчонки. Докторша плакала. А милиционер сказал: «Ты, Федор Василич, поступил как Тарас Бульба». Вот и живу Бульбой двадцать три года. Первое время дорогу перед собой не видел. Все хорошо да просто в книжках бывает. А тут живешь и думаешь, думаешь…

— А как остальные ребята?

— Всех вырастил. Поразъехались. В Перми, на Дальнем Востоке… Клава, младшая, пишет и погостить приезжает. А так — один. Старушку приютил в доме. Вместе доживать будем… За двадцать годов вот первый раз душу излил. Да еще с собакой иногда говорим, говорим… Разве объяснишь собаке, какое это время было и как мне трудно.

Мы потушили костер. Небо расчистилось. Морозило. Мокрые листья на открытых местах взялись ледяной коркой. Даже от собачьего бега в лесу похрустывало.

— Ну что, Майка, зима? Зима, зима на пороге…

Впереди меня тяжело шел высокий, слегка сгорбленный человек. До Каробатова было километров десять по топкому лесу.

1967 г.

Звезда Ивана Назарова [4]

Младший брат Ивана был почтальоном. Он хорошо знал, что такое «казенные» письма. Редкий дом на селе не получил такого письма. В отличие от солдатских треугольников «казенные» письма приходили в конвертах. Сколько раз подросток-почтальон стоял у двери, боясь постучаться.

— Вам «казенное», Дарья Степановна… С этого дня в доме писем больше не ждали. Однажды среди треугольников нашел он пакет, адресованный своей матери — Назаровой Федосье Яковлевне. Дрожащими руками разорвал почтальон синий конверт. «Ваш сын Назаров Иван Михайлович в бою под Жагаре…» Сумка упала из рук. До позднего вечера не решался идти он домой. Потом открыл калитку.

— Мама, мама!.. — И упал на траву.

В Литве, в маленьком городе Жагаре, стоит каменный монумент. На камне слова: «Здесь похоронен Герой Советского Союза младший лейтенант Назаров Иван Михайлович». Эту могилу знает каждый человек в Жагаре. Не только городок — вся республика помнит героя боев за Литву. Его имя носит большой парк в Жагаре. Пионерским дружинам присвоено имя Назарова. Каждый праздник благодарные люди несут на могилу цветы.

В конце 1961 года побывал в Жагаре полковник Семен Никитович Саркисьян, бывший начальник политотдела 257-й Сивашской стрелковой дивизии. Прямо с вокзала направился он к монументу. Долго стоял без шапки у могильного холмика. В Литве встретился с солдатами, был в музеях, гостил у школьников. Вернувшись в Москву, он поспешил в редакцию «Комсомольской правды»:

— Удивительная история, Иван Назаров, оказывается, жив!..

Мы попросили полковника рассказать все по порядку.

— Я служил в дивизии, которая освобождала Литву. Младшего лейтенанта Назарова знал лично, видел его за минуту до гибели. Замполит 953-го стрелкового полка майор Кострикин при мне писал ходатайство о присвоении Назарову посмертно звания Героя Советского Союза.

Шел август сорок четвертого. Если поднять пожелтевшие кипы газет, в сводках Информбюро можно найти повторявшиеся несколько раз сообщения: «Западнее и северо-западнее Шяуляя наши войска ведут упорные бои с наступающими крупными силами пехоты и танков противника».

Бои были тяжелыми. Наша армия, клином разрезав вражескую оборону, вышла к Балтийскому морю. Не могу без волнения вспоминать, как солдаты, прорвавшись на берег, послали генералу Баграмяну подарок — бутылку соленой балтийской воды…

Разрезанная надвое, фашистская группировка стремилась всеми силами смять наш наступательный клин. Огромной мощности танковые удары последовали справа от Риги. Мы устояли. Тогда гитлеровцы попытались прорваться с юга, на нашем левом фланге.

Всю жизнь буду помнить отрезок шоссе Шяуляй — Рига. Разведка доложила: именно тут фашисты решили прорваться или лечь костьми. Мы тоже решили: ляжем костьми, но не пустим!

Вечером 17 августа заняли оборону. За спиной — лес. Справа и слева — болота. Впереди перед глазами — открытое место с полоской ржи и копнами снопов. Далее — лес. Из него выбегает тревожная, со следами войны дорога.

Всю ночь глухо стучали топоры и лопаты, приглушенными голосами подавались команды.

Наблюдательный пункт полка находился слева от шоссе. С деревянного помоста на старой сосне мы хорошо видели передний край нашей обороны: окопы солдат, гнезда станковых пулеметов. Сзади них, чуть в сторону от сосны, торчали стволы противотанковых пушек. За спиной, в мелком леске — еще одна батарея противотанковых пушек.

На самом важном участке, на горбине дороги, зарылся в землю взвод младшего лейтенанта Назарова — два десятка людей, три «максима». В бинокль видно: командир в полинявшей, с мокрыми пятнами на спине гимнастерке раза два пробежал по цепи.

В полку хорошо знали Назарова. Бывший тракторист и охотник из Оренбургской области сразу получил в руки снайперскую винтовку. Тридцать девять зарубок было на деревянном ложе винтовки — тридцать девять фашистов свалил. Старшине Назарову присвоили звание младшего лейтенанта. Пулеметный взвод получил нового командира…

Кто не знает тишины перед боем! Командир полка Борис Васильевич Сланевский не отрывает глаз от бинокля. Лицо у него от бессонных ночей серое, пшеничные усы устало обвисли. В одной руке телефонная трубка, в другой — бинокль.

— Метель! Метель! — зовет он в трубку. Уточняет позицию. И снова тишина. Только деревянный настил скрипит под ногами…

А потом гул. Издалека, из лесу. Как будто тракторы на дальней пашне. Но мы знали, что это значит. Мы ждали этого гула…

Первый танк. Еще… Еще… Широким фронтом — и по дороге и полем… Первая пушка заговорила… Уже с обеих сторон гулкие взрывы. Первые пулеметные очереди — это за танками пошли транспортеры с пехотой…

Будто и не было тишины. Сланевский, надрываясь, зовет:

— Метель! Метель!..

Горит первый танк, горят снопы у дороги, дымится опушка леса… Горят уже пять танков. Остальные повернули и скрылись в лесу.

Танкам пройти непросто. Справа и слева — болото. Куда ни двинься, надо поворачивать на шоссе. Надо пройти высоту, отмеченную на карте цифрами 97,5. Фашисты это поняли. Сейчас перестроятся…

Пять минут тишины, и опять гул.

— Отрезать пехоту!.. Пехоту! — требует командир. Нельзя пропустить пехоту. Просочится в лес — трудно будет держаться…

Ползут, огрызаются пламенем «тигры». Вот крайний с перебитой гусеницей завертелся на месте. Вот башня у «тигра», как фуражка, съехала набок.

Но снова, еще большим числом, движутся танки.

За ними самоходные пушки и опять транспортеры с пехотой… Солнца не видно от дыма. Сплошной гул. Осколки, пули, взрывы гранат, со свистом летят через голову мины… Танки, танки… Сколько же их?! Десятка два замерли. Другие отхлынут и снова лезут, по краю болота рвутся к полоске сухой земли…

Помню: часы на руке почему-то остановились. И само время, казалось, остановилось.

Почти целиком легла одна рота. Умолкли у самой дороги два назаровских пулемета. И люди навсегда, должно быть, умолкли… Дым. И опять волна танков…

— Теперь пройдут… — расстегивает ворот Сланевский. — Почему молчите? Огня!.. — склоняется он над ящиком рации.

И тут мы увидели взводного. Перетащив пулемет в воронку на самой дороге, он заставляет пехоту залечь и попятиться. Вот и его заметили. Вспышки огня. Назаровский пулемет умолкает. Танк задирает лоб — одолеть последний подъем. И снова мы увидели человека.

— Назаров! Назаров пошел на танк!.. Пять… Три… метр разделяют железного зверя и человека…

Взрыв. Столб дыма… Танк замирает, загородив дорогу. Смотрим в бинокли: герой не подает признаков жизни.

— Передать в батальоны, — диктует Сланевский. — «Иван Назаров, командир пулеметного взвода, насмерть стоял и геройски погиб в поединке с вражеским танком…»

Трое суток шел бой. Фашисты на час-другой прорывались до высоты, но, оставляя трупы и танковые костры, пятились. А потом совсем захлебнулись атаки…

Печальную картину представляла собою дорога у высоты. Собственно, дороги не осталось: горы мокрой земли, железо, тела убитых. Трудно было отличить своих от чужих…

На могиле героя поставили деревянную пирамиду со звездой наверху. Был дан салют из пушек и пистолетов.

В далекую деревню Бискужа Оренбургской области замполит Кострикин послал письмо с печальной вестью. А в Москву за подписью командира полка пошло ходатайство о присвоении Ивану Назарову посмертно звания Героя Советского Союза…

Наша Сивашская 257-я дивизия возвращалась на Родину в сорок пятом местами литовских боев. Мы специально остановились на дороге Шяуляй — Рига. Нетрудно было отыскать высоту 97,5. Молодой парень резал автогеном ржавые танки. По дороге мчались машины с бидонами молока… Отыскали могилу. На ней уже выросла травка. Чьи-то руки посадили молодую березку. Останки героя мы торжественно, с музыкой и салютом, перенесли на зеленое кладбище в городке Жагаре…

Я ездил недавно в Литву и там не один раз рассказывал историю подвига. В Вильнюсе на встрече в музее положили на плечо руку.

— А вы уверены, что именно Назарова схоронили в сорок четвертом? — и протянули листок. — Читайте. Это ответ на письмо пионеров вильнюсской школы, которые захотели знать о детстве героя.

«Дорогие ребята! Герой Советского Союза Иван Михайлович Назаров жив. Работает трактористом в Медногорском районе Оренбургской области. Вы можете сами ему написать…»

Я читал и не верил своим глазам. Неужели действительно жив? Выслушав полковника, я попросил его вместе со мной поехать в Оренбургскую область.

Дорога в село Московку

Ветер, снег. Замерзшие галки на проводах. Еле слышный по проводам голос:

— Да, да. Это я, Иван Назаров…

— Это он, — говорю я полковнику.

Полковник хватает трубку и, глотая слова от волнения, объясняет, кто мы и зачем приехали в Оренбург… Ветер. Должно быть, поэтому никакой слышимости.

— Выезжайте сегодня. Встречу в Кувандыке… И все. В трубке треск и голос телефонистки:

— Линия повреждена. Извините.

Но мы все равно счастливы: действительно жив! И даже сам встретит!

Станция Кувандык. У привязи две белые от инея лошади жуют сено. Навстречу нам идет человек. Полушубок. Солдатские сапоги. Все быстрее шаги. Два человека почти бегут навстречу друг другу…

— А это корреспондент «Комсомольской правды», — знакомит полковник.

Иван Назаров кидает в сани охапку сена. Садимся. Мелькнула фуражка дежурного по станции. Иней медленно тает на боках лошадей.

Первые полчаса разговор из сплошных восклицаний: «А помнишь?», «А помните?..»

— А помнишь бой накануне? Рота рванулась за реку…

— Да, ни один не вернулся…

— Сланевский волосы рвал. Жалко ребят…

— А помнишь Свиридовых — гимнасты, муж и жена?

— Да, он в штабе, а жена — санитарка.

— Минута свободная — надевают костюмы, и целый концерт на поляне…

— С ними наш Казбек выступал. Казбек Бутемиров, комсоргом был. Развяжет, бывало, мешок — вместе с патронами, с буханкой хлеба костюм гимнастический. Постепенно разговор подходит к самому главному. Лошади одолевают горку после оврага. Иван расстегнул полушубок, и я вижу: на пиджаке мелькнула «Звезда».

–

Иногда, если очень устанешь или голова разболится, снится то ужасное стадо из танков. Наши артиллеристы здорово молотили в тот день. В двадцати шагах от меня одному «тигру» «картуз» набок свернуло. Другого я сам, когда он чуть развернулся, гранатой по «сетке» достал. Однако и наши в окопах смолкали. В передышку пробежал по окопам. От взвода остались я да еще Казаков, старший сержант. «Казаков!» — кричу. Даже глаз не поднял, хрипит. Лужа крови под ним… Тут они снова пошли. Я с пулеметом в воронку. «Ляжете, — думаю, — сволочи». И вдруг почти у дороги вынырнул из дыма этот приземистый, лягушиного цвета, кресты на брюхе. У наших артиллеристов как раз заминка вышла. Начал «тигр» окопы утюжить. «Что же ты мертвых, подлый, тревожишь!» Кинулся я в соседний окоп — связка противотанковых в руки попала. Тут он прямо на меня и полез. Хлестнул очередью — не достал. «Брешешь, гад! — думаю. — Помирать будем вместе». Задрал он перед на бугорке, ну и под днище я ему в аккурат подкатил связку… Взрывом кинуло в сторону… Чувствую, ноги — как плети. Помню, полз, пил грязную воду…

Иван Михайлович опять достает сигарету. Придержав лошадей, закуривает, обжигая на ветру пальцы.

— Очнулся я уже пленным…

Сознание вернулось к Назарову вечером. Прямо над головой торчала гусеница «тигра». Два немецких солдата тыкали в бок автоматом: «Рус, рус…» Рука потянулась за пистолетом. Тяжелый сапог ударил в живот. Чужая рука вынула пистолет и зашвырнула в снопы.

— Рус! Шнель, шнель…

Ноги не слушались. Четверо с автоматами схватили его, мешком кинули в бронированный кузов… Опять ухали взрывы, зеленым светом рассыпались ракеты…

Второй раз очнулся в лесу. В соснах стояли танки с крестами.

— Надо поговорить, лейтенант… — На корточки перед ним садится офицер-власовец. Говорил мягко, протянул флягу с водой. — У вас танки должны быть. Сколько и где?

Иван выплюнул красную сухую слюну и отвернулся.

— Мне поручили узнать… Где танки?!

Иван не помнит, какое слово сказал он тогда. Помнит — в лицо ему полетела помятая фляга. Потом тяжелые сапоги и приклад били по голове. Потом офицер-власовец отошел, сел на ящик из-под снарядов и закрыл руками лицо. Потом подошли двое немцев… Опять удары…

Он до сих пор не может понять, почему его не убили и зачем везли нестерпимо тряской дорогой через лес, через поле, через маленький городок.

В последний раз очнулся на куче опилок. Рядом лежали еще пятеро в таких же, как у него, изорванных гимнастерках. Справа виднелись колючая проволока, пулеметная вышка, вдоль ограды взад и вперед скакала овчарка с перевязанной лапой.

Это был лагерь для пленных.

В первый же вечер к нему подошел человек и по-русски сказал:

— Я вчера осмотрел ногу. Если не сделать операцию… Словом, ты понимаешь. Я врач, с полевым госпиталем отрезан в сорок втором. Инструмент у меня — нож перочинный… Решайся.

Утром перочинным ножом сделали операцию. Две чистые рубахи пошли на бинты…

Он не помнит, как звали врача. В лицо он узнал бы его из тысячи…

Иван Назаров был молод, здоров — двадцать два года! И потому, наверное, он начал ходить, а начав ходить, превратился в человека № 58344. Людей поднимали в три часа ночи, строили и гнали работать. Офицеров держали особо, и работа для них была особой… Заставляли рыть ямы и хоронить. Хоронили своих. Каждый день шестьдесят — семьдесят человек. Клали рядами. Сзади стоял часовой с пистолетом. Если у него было скверное настроение — стрелял.

Однажды утром лагерь подняли и вывели на дорогу. Пятнадцать тысяч людей, громыхая деревянной обувкой, двинулись по шоссе. На пять километров растянулась шеренга. Иван шел в середине, с трудом волоча едва зажившую ногу.

— Больные, два шага вперед!..

Измученные люди с надеждой глядели на десять автомобилей, догнавших колонну. Оказалось, больных отвезли и расстреляли в овраге. Потом стали стрелять в идущих. Споткнулся — выстрел. Надо было не показать, что хромаешь, надо было не отставать, надо было поддержать вконец ослабевшего друга. Вряд ли в чьей-нибудь жизни была дорога длиннее и страшнее, чем эта по Германии зимой в сорок пятом.

– Из лагеря вышли пятнадцать тысяч. В конце дороги я насчитал всего триста двадцать… А потом – Победа. Дорога домой, на Родину. Потом вот эта дорога, от станции до села. Сколько раз там я видел во сне дорогу от станции до села…

От лошадей пар. Прыгаем в снег — размять ноги. Иван Михайлович достает последнюю сигарету. «Фр-р!»

Из жухлой травы серыми комьями взвиваются куропатки. Они долго не опускаются. Молчим, провожаем глазами темные точки. На дорогу, вращаясь пропеллером, падает птичье перо. Иван Михайлович подставляет ладонь.

— Дед учил брать на счастье…

Занесенный снегом ручей у дороги. Заросли ольховника, заячьи, лисьи следы. На бугорке желтеет дуплистая липа.

— Товарищ полковник, Семен Никитич! Сколько, по-вашему, этой старухе? — Иван Михайлович стукает кнутовищем по неохватному дереву. — Пушкина помнит, поди? Пушкин в наших местах бывал. Помните «Капитанскую дочку»?.. На войне частенько вспоминал эту липу. Каждая ветка помнилась. Вон в той лощине до войны зайцев стерег. Сядешь у стога и ждешь — при луне хорошо видно. А тут воду пил. Прыгнешь с трактора, нагнешься к ручью — одни зубы белеют… Пьешь, пьешь, а вода из земли течет и течет. Миллион человек подходи — на всех хватит. Холодная, камешки перекатывает. Если пойти лощиной — еще ручей будет. Его зовут «Семь ручьев». Потом озера пойдут — уток пугаешь. А дальше, как пройдешь седловину, в низине село Бискужа. Там похоронены дед с бабкой, там я родился, в школу ходил, на тракториста учился, женился там…

Скрипит снег под санями. Горка. Низина. Опять горка. Островки леса. Ольхи, ветлы и осокори. Белая музыка под полозьями. Если долго молчать и глядеть, как сугробы сливаются с небом, клонит ко сну. Не спавший ночью полковник закрывает глаза. Стайка розовых снегирей долбит семена в бурьяне. Предвечерняя синева заливает низины, сближает острова леса. Синяя даль становится чем-то одушевленным, тянет к себе глаза, наполняет грудь сладкой тревогой… Сколько дней можно ехать, и все Россия, Россия!.. Сколько людей надевали шинели и не вернулись, чтобы можно было так ехать, радоваться синеве, и все, что видишь и слышишь, можно назвать своим…

— Иван Михалыч! Ванюшка!..

Вздрагиваем. На дороге — заглохший трактор. Перепачканный сажей парень и старый колхозник в тулупе пляскою согревают ноги.

— Взгляни, бога ради, что там сломалось…

Иван Михайлович берет ключ. На ладони промывает бензином желтые колечки и винтики, просит ножик… Трактор заводится. Два счастливых тракториста трут снегом руки. Старик в тулупе садится на сани из двух огромных бревен. Машем друг другу варежками.

– Наши. За сеном едут. – Иван Михайлович лезет в карман за гребенкой – причесать вспотевшие волосы.

В деревню с войны Иван Назаров вернулся ночью в августе сорок пятого.

Мать не плакала — может быть, потому, что не было больше слез. Она трогала волосы, руки, плечи его и говорила одно только слово:

— Ванюшка, Ванюшка…

Отец рванулся с кровати. И опять повалился. Потом ухватился рукой за висевшую над кроватью обмотку, подтянулся:

— Ну подходи, подходи же скорей!.. Жив! Два солдата глядели друг другу в глаза.

— А я вот валяюсь — контузия. Недавно из госпиталя. Иван сбросил шинель, повесил рядом с отцовской. На деревенской улице вспыхнули огоньки: «Иван вернулся!» Изба наполнилась людьми.

Младший брат Колька снял со стены застекленную рамку, красным карандашом зачеркнул в выписке из Указа слово «посмертно» …

Через три месяца позвонили из районного военкомата: «Назарова срочно в Оренбург вызывают…» Длинная лестница с мягким ковром. Тяжелые двери. Молоденький адъютант у дверей.

— Герой Советского Союза младший лейтенант Назаров, вас ждет генерал Субботин, — и щелкнул зеркальными сапогами.

Генерал обнял, расцеловал. Долго прокалывал гимнастерку.

— Носи, сынок. Заслужил… Позвали в район:

— Ну, герой, на какую работу?

— Я тракторист, на земле вырастал…

Два года работал землеустроителем. Летом ничего, а зимой — бумаги, чертежи. Заскучал. Тут младший брат подкатился:

— Давай на завод к нам. Я уже с директором говорил…

Кому не хочется иметь на заводе Героя! Директор жал руку. Сразу распорядился насчет квартиры. Семья Назаровых — сам, жена, трое детей — переехала в Медногорск.

Работал слесарем, моторы налаживал. Все хорошо: зарплата, квартира, садик для ребятишек, кино рядом, в заводском дворе на видном месте портрет… Придет с работы, начнет заряжать патроны. Целый вечер сидит, меряет порох, дробь. Возьмет «тулку», смахнет пыль со стволов. Особенно волновали деревенские письма. Нельзя сказать, чтобы в письмах были веселые новости. Однако затосковал! Иван вздыхал, клал письма за отцовский портрет на стене. Проходила неделя — опять доставал, читал вслух, сам садился писать. Так целый год. Однажды сказал:

— Вера, а может, туда, на трактор?.. Вере не хотелось ехать из города. Были и слезы и уговоры… Победила старая мудрость: «Куда иголка, туда и нитка…»

Осесть решили в деревне Московке. Место для глаз подходящее — лесок, низина. Работа — рук не жалей: огромный клин нетронутой целины. Опять же старая Бискужа рядом.

Пришел в правление.

— Возьмете?

— Возьмем. Да по душе ль придется? Дела в колхозе не шибко…

— Не убегу.

Занял денег. Начал хату ладить… Вечером мы сидим в доме у Ивана Михайловича. Пыхтит чайник. Четыре дочери собираются в школу на елку. Вера Еремеевна пришивает к марлевым, жестким от крахмала платьицам вату. «Снежинок» из двери захлестывает морозный пар. На пороге из пара вырастает фигура Деда Мороза. Пар оседает, и Дед превращается в молодого председателя колхоза.

— Услыхал — из Москвы гости. Зашел для вежливости… Разговор о людях, о новостях, о плате на трудодни.

— Иван Михалыч, как?..

Ивану Михалычу теперь и орден бы дать — заслужил. Да вот беда — не дают колхозу пока орденов. Не за что пока… Пьем чай. В окно виден месяц, копны сена под снегом. Потом за стеклом появляются четыре глаза и два расплюснутых носа. Это любопытные соседские ребятишки — не каждый же день из Москвы гости бывают.

— Сережка, открой-ка ребятам, а то застынут…

Любопытные ребятишки чинно садятся на лавку, грызут сахар. Сережка вскакивает к отцу на колени. Качается лампа под потолком. Светлый зайчик отцовской

«Звезды» бегает по щеке у Сережки… А теперь эпилог маленькой повести о судьбе человека. Из города Жагара запросили: как теперь с монументом?..

…Монумент над могилой остался. Изменилась надпись на монументе. Под камнем в городе Жагаре лежит один из тех, кто насмерть стоял вместе с Иваном Назаровым и не дал пройти танкам. Фамилия? Никто не сможет сказать. Их было двадцать друзей во взводе Ивана Назарова.

1962 г.

Побег

Этой истории сорок лет. Точная дата — 8 февраля 1945 года. Первая ее публикация была устной — неведомый телеграф разнес известие по фашистским лагерям смерти. Замученные, истощенные, на гибель обреченные люди радовались ей, как собственной победе. Это было то, о чем каждый мечтал. Бежали! Да как — на захваченном самолете!

Во фронтовой газете советских, подступавших к Одеру войск появилась в далеком том феврале заметка со снимком: на подтаявшем поле на брюхе лежит самолет «хейнкель». Из него только что вышли люди в полосатой одежде. Два часа назад они еще были узниками. Истощенные до предела — кожа и кости. Но долетели. Ад — позади…

В 1957 году история дерзкого, почти фантастического побега из плена стала достоянием больших газет. Главное ее лицо — летчик Михаил Петрович Девятаев был удостоен звания Героя Советского Союза. Имя его в тот год было у всех на устах. Но идет время. Выросло новое поколение людей. То, о чем было рассказано, превратилось в легенду. «Слышали, был такой случай. Жив ли летчик сейчас? Нельзя ли вновь рассказать?» Это строчки из писем в редакцию.

Вновь рассказать… Находясь в ФРГ, я вдруг обнаружил: и тут известно об этой истории. В журнале «Штерн», интересуясь именами знаменитых людей, занесенных в память компьютера, я прочел вдруг фамилию: Девятаев. Оказалось: тот самый! Быстро нашли журнальные публикации. В них — подробный рассказ о побеге, а также о том, что было на секретной фашистской базе в день, когда стало ясно: самолет «хейнкель» угнан и настичь его невозможно.

Вернувшись в Москву из Гамбурга, я позвонил в Казань Девятаеву. Он был в добром здравии. Пригласил: «Приезжайте, поговорим».

В Балтийском море на линии к северу от Берлина есть островок Узедом. На западной его оконечности располагалась секретная база Пенемюнде. Ее называли «заповедником Геринга». Тут испытывались новейшие самолеты. Тут находился ракетный центр, возглавляемый Вернером фон Брауном. С десяти стартовых площадок, расположенных вдоль побережья, ночами, оставляя огненные языки, уходили в небо «Фау-2». Этим оружием фашисты надеялись дотянуться аж до Нью-Йорка. Но весной 45-го им важно было терроризировать более близкую точку — Лондон. Однако серийная «Фау-1» пролетала всего лишь 325 километров. С потерей стартовой базы на западе крылатую ракету стали запускать с Пенемюнде. Отсюда до Лондона более тысячи километров. Ракету поднимали на самолете и запускали уже над морем.

Авиационное подразделение, осуществлявшее испытания новейшей техники, возглавлял тридцатитрехлетний ас Карл Хайнц Грауденц. За его плечами было много военных заслуг, отмеченных гитлеровскими наградами. Десятки «хейнкелей», «юнкерсов», «мессершмиттов» сверхсекретного подразделения участвовали в лихорадочной работе на Пенемюнде. В испытаниях участвовал сам Грауденц. Он летал на «Хейнкеле-111», имевшем вензель «Г. А.» — «Густав Антон». База тщательно охранялась истребителями и зенитками ПВО, а также службой СС.

8 февраля 1945 года был обычным, напряженным, с нервными перегрузками днем. Обер-лейтенант Грауденц, наскоро пообедав в столовой, приводил в порядок в своем кабинете полетные документы. Внезапно зазвонил телефон:

— Кто это у тебя взлетел, как ворона? — услышал Грауденц грубоватый голос начальника ПВО. — У меня никто не взлетал…

— Не взлетал… Я сам видел в бинокль — взлетел кое-как «Густав Антон».

— Заведите себе другой бинокль, посильнее, — вспылил Грауденц. — Мой «Густав Антон» стоит с зачехленными моторами. Взлететь на нем могу только я. Может быть, самолеты у нас летают уже без пилотов?

— Вы поглядите-ка лучше, на месте ли «Густав Антон»…

Обер-лейтенант Грауденц прыгнул в автомобиль и через две минуты был на стоянке своего самолета. Чехлы от моторов и тележка с аккумуляторами — это все, что увидел оцепеневший ас.

«Поднять истребители! Поднять все, что можно! Догнать и сбить!»… Через час самолеты вернулись ни с чем.

С дрожью в желудке Грауденц пошел к телефону доложить в Берлин о случившемся.

Геринг, узнав о ЧП на секретнейшей базе, топал ногами — «виновных повесить»! 13 февраля Геринг и Борман прилетели на Пенемюнде… Каким образом голова Карла Хайнца Грауденца уцелела — остается загадкой. Возможно, вспомнили о прежних заслугах аса, но скорее всего ярость Геринга была смягчена спасительной ложью: «Самолет догнали над морем и сбили».

Кто угнал самолет? Первое, что приходило на ум Грауденцу, «томми»… Англичан беспокоила база, с которой летали «фау». Наверное, их агент. Но в капонире — земляном укрытии для самолетов, близ которого находился угнанный «хейнкель», нашли убитым охранника группы военнопленных. Они в тот день засыпали воронки от бомб.

Срочное построение в лагере сразу же показало: десяти узников не хватает. Все они были русскими. А через день служба СС доложила: один из бежавших вовсе не учитель Григорий Никитенко, а летчик Михаил Девятаев.

Михаил Девятаев… Мы сидим в его доме. Михаил Петрович вспоминает.

Он мордвин. Он был у матери тринадцатым ребенком. Отец умер от тифа, когда мальчику было два года. Легко представить, как жилось в многодетной бедной деревенской семье. Однако все дети выжили. И по законам жизни выросли крепкими, смелыми, не боящимися невзгод.

В 1934 году в мордовский поселок Торбеево прилетел самолет — забрать больного. Михаилу было шестнадцать лет. Вид самолета на поле, короткий разговор с летчиком поселили в юной душе мечту. Школа окончена. Матери он сказал: «Еду в Казань. Вернусь летчиком».

В Казань он явился босым, в майке, сшитой из стираного кумача. Первые две ночи спал на вокзале. Путей в летчики сразу найти не мог, определился в речной техникум. И окончил его успешно. Одновременно учился в аэроклубе. Потом военное училище. В 1939 году он явился в родное Торбеево лейтенантом: «Мама, я — летчик!»

Война застала его под Минском. Уже 23 июня Михаил Девятаев участвовал в воздушном бою. 24 июня он сбил вражеский самолет. А еще через день сам попал под огонь «мессершмитта» и выпрыгнул с парашютом из горящего «ишака» (истребителя И-16). Не прояви он находчивость, война и жизнь окончились бы для него в этом бою под Минском — «мессершмитт» развернулся расстрелять летчика. Михаил стянул стропы и быстро «колбасой» понесся к земле. В ста метрах он дал парашюту раскрыться и спасся. Потом он еще не один раз покидал горящие самолеты. К лету 44-го года он сбил девять вражеских самолетов. Пять раз сбивали его. У него были прострелены рука и нога. Лежал в госпитале. Снова вернулся на самолет. Полтора года из-за ранений летал на «кукурузнике», но потом добился возвращения в истребительный полк. В 1944 году Девятаев был награжден тремя боевыми орденами.

Тут нет возможности рассказать о множестве интереснейших боевых эпизодов, о том, как копился опыт войны, как постепенно немецкие летчики потеряли господство в небе, как стали бояться «яков», как боевая взаимовыручка, дерзость, находчивость приносили победу. Но об одном случае рассказать надо. Он выявляет характер летчика Девятаева. Вы почувствуете: все, что случилось потом, в звездный час его жизни, — было закономерным, было подготовлено всем течением его жизни.

Осенью 43-го года из-под Кривого Рога надо было вывезти тяжело раненного генерала — только в Москве могли сделать сложнейшую операцию. Три самолета У-2, вылетая, не достигали цели — в тумане не находили село или терпели аварию, пытаясь садиться на раскисшую землю. Девятаев, полетевший четвертым, нашел село, благополучно сел, отыскал нужный дом и узнал: генерала четыре часа назад отправили в Москву поездом… Конечно, можно было бы вернуться и доложить все, как было. Девятаев поступает иначе. Прикинув время и путь следования не частых в прифронтовом крае пассажирских вагонов, он полетел над железной дорогой и скоро увидел поезд. Как заставить остановиться? «Я полетел низко, едва не касаясь колесами паровоза. Отворачивал в сторону, покачивал крыльями — нет, машинист не понимал, чего добивается «кукурузник». Тогда, выбрав место, я посадил самолет и выбежал на полотно, отчаянно размахивая шлемом. Поезд промчался мимо. Я взлетел еще раз, обогнал состав, сел и выбежал снова на полотно».

На этот раз поезд остановился. Посреди степи генерала перенесли в самолет. К вечеру он был уже в Москве. Он лежал на носилках белый, бескровный. Велел позвать летчика. Тот подошел, приложил ладонь к шлему. Генерал попросил достать из его кобуры пистолет. «Лейтенант, возьмите на память. Сколько буду жить, столько буду вас помнить».

Такой эпизод… В нем — весь человек: чувство долга, находчивость, смелость, стремление достигнуть цели… Летом 1944 года Михаил Девятаев снова на истребителе, воюет в дивизии Александра Покрышкина.

День 13 июля был переломным в его военной судьбе. Накануне наступления под Львовом он сопровождал бомбардировщики, сделал за день три боевых вылета. Уже на заходе солнца поднялся в четвертый раз навстречу летевшим «юнкерсам». Он не заметил, как из-за облака вынырнул «мессершмитт»… Машина словно споткнулась. В кабине — дым, перед глазами — языки пламени… Со стороны безнадежность его положения была, наверное, особенно ясной. «Мордвин, прыгай!» «Мордвин» — позывной Девятаева. «Миша, приказываю!» — это был голос его командира… Бой шел за линией фронта. Прыгая из самолета, который вот-вот взорвется, Михаил ударился о хвостовой стабилизатор и приземления на парашюте уже не помнил. Очнулся в землянке среди летчиков. Но речь — чужая… Это был плен.

Сначала с ним обошлись почти по-джентльменски — перевязали рану, накормили, не тронули ордена. Даже как будто с уважением на них смотрели — такого, мол, ценим. Но, оказалось, все было психологической подготовкой склонить к измене. Когда Девятаев с возмущением и со свойственной ему прямотой сказал: «Среди летчиков предателей не найдете», — отношение изменилось. Стучали кулаком по столу, топали ногами, подносили к лицу пистолет. Требовали не так уж много: название части, расположение, имена командиров… Ничего не сказал!

В прифронтовом лагере военнопленных встретил таких же, как сам. Все в плену оказались после вынужденных посадок и прыжков из подбитых машин. Были раненые, с обожженными лицами и руками, в обгоревшей одежде. Но это были люди, уже видавшие Сталинград, Курскую дугу, освобождавшие Киев, это были летчики, знавшие вкус победы, вгонявшие в землю немецких асов. Сломить их было нельзя.

Их держали от остальных пленных отдельно. И на запад повезли не в поезде, а в транспортных самолетах.

Начался для летчиков лагерный плен. Их поместили в отдельный барак. Рядом валялась чья-то одежда, обувь, детские рубашонки, ночные горшки… Решились спросить у охранника: что это значит? Эсэсовец, ухмыляясь, с видимым удовольствием объяснил: «В бараке жили еврейские семьи, вчера всех… туда, — он показал на трубу крематория, — освободили место для вас».

Бежать! Бежать во что бы то ни стало… Попытка к побегу каралась немедленной смертью. И все-таки несколько человек, тщательно присмотревшись друг к другу, решились. Надежда вырваться на свободу была у всех связана с самолетом. Врач, тоже пленный, рассказывал: аэродром — рядом. В воскресный день, когда немецкие летчики отдыхали и у машин оставалась только охрана, можно напасть, захватить самолет… Трудность главная — бегство из лагеря. Вся территория с вышек простреливалась. Ров, колючая проволока с током высокого напряжения… Решили делать подкоп.

Краткость рассказа не позволяет подробно описать эту дерзость. Прямо из барака, стоящего на сваях, решили прорыть тоннель под ограду. Рыли ложками, мисками. Землю выносили и ровным слоем рассыпали под полом барака. Работали ночью, наблюдая в щелку за часовым. Из детских рубашек, подобранных у барака, нарвали ленты. Веревкой, привязанной к ноге «забойщика», подавали сигнал опасности. Чтобы землей не запачкать одежду и не выдать себя, в нору лазали нагишом. Сил хватало на пять-шесть минут.

Подкоп достигал уже линии ограждения, когда охране кто-то донес о близком побеге.

Изуверскими пытками началось выявление зачинщиков. Среди них оказался Михаил Девятаев. Избиение железными прутьями, истязание в карцере жаждой и жаром железной печки… Неизбежный расстрел казался уже желанным. Но агонию трех, уже еле державшихся на ногах узников изуверски решили продлить. Сковав их цепью, отправили в Заксенхаузен, в самый страшный из лагерей. Все, что было до этого, представлялось теперь преддверием ада. Адом был Заксенхаузен. Уделом сюда прибывших была только смерть — от истощения, от побоев, от страшной скученности, которую по мере прибытия новых жертв разрежал крематорий. Пленники тут разделялись на «смертников» и «штрафников». Шансов выжить у тех и других практически не было. Но «смертники» к смерти стояли ближе.

«В бараке санобработки парикмахер, снимавший машинкой мою шевелюру, тихо спросил:

— За что попал?

— Подкоп.

— Это расстрел…

За минуту до этого разговора тут, в санитарном бараке, у всех на глазах охранник лопатой убил человека за то, что тот осмелился закурить. Труп лежал у стены. Не знаю уж, чем я понравился старику парикмахеру, такому же узнику, как и все, но он вдруг сказал:

— Бирку уже получил?.. Давай! Давай скорее!..

Мало что понимая, я отдал железку с продавленным номером. Оглянувшись, старик нагнулся к убитому и тут же сунул мне в руку новую бирку с номером 104533.

— Запомни, теперь ты другой человек, не «смертник» — «штрафник». Фамилия — на бумажке. Так летчик Михаил Девятаев стал Григорием Степановичем Никитенко — учителем из Дарницы.

«Как выжил — не знаю. В бараке девятьсот человек — нары в три этажа. Каждый из узников в полной власти капо, эсэсовцев, коменданта. Могут избить, изувечить, убить… 200 граммов хлеба, кружка баланды и три картофелины — вся еда на день… Работа — изнурительно тяжкая или одуряюще бессмысленная… Более тысячи скелетов, обтянутых кожей, в четыре утра выстраивали на ветреном плацу. Каждый стремился протиснуться в середину этого скопища — там теплее и один поддерживает другого, легче стоять. Кто-то упал. Ну, значит, отмучился. Ежедневно повозка, запряженная людьми, увозила трупы туда, где дымила труба. И каждый думал: завтра и моя очередь. Забираясь ночью на нары, я размышлял: друзья летают, бьют фашистов. Матери, наверное, написали: «Пропал без вести». А я не пропал. Я еще жив, я еще поборюсь».

К концу 44-го года фашисты стали испытывать острую нужду в рабочей силе. Узников Заксенхаузена осмотрели врачи и, как видно, нашли, что часть до предела истощенных людей пригодна к работе в каких-то иных местах.

15 ноября полтысячи пленных загнали в вагоны. Везли куда-то три дня. Когда вагоны открыли, более половины людей были мертвыми.

«Учитель Никитенко Григорий» оказался среди тех, кого построили перед комендантом нового лагеря. Тот сказал: «О побеге не помышляйте. Отсюда никто не убегал и не убежит».

Узники сразу поняли, что находятся близко от моря — летали чайки, сырой ветер пронизывал до костей, заставлял сбиваться в тесные кучи. С умерших снимали робы — подшивали к своей одежде подкладку.

И было ясно: лагерь находится около важной военной базы. В неделю раз, вечерами, в небо с ревом, оставляя полосы света, улетали ракеты. Где-то вблизи располагался аэродром.

Три с половиной тысячи пленных каждое утро на плацу, ежась от ветра, получали наряд на работу. В порту выгружали уголь, цемент, ремонтировали дороги, засыпали воронки от бомб. Большая группа людей извлекала из земли и строений невзорвавшиеся бомбы. Сами немцы назвали группу «командой смертников». Но кто из пленных страшился смерти! Именно в эту команду всем хотелось попасть. Причина была простая: во время смертельно опасной работы разживались едой — хлебом, картошкой, иногда колбасой. Голодная смерть «смертникам» не грозила, даже товарищам кое-что припасали.

Самой недобычливой была аэродромная команда. На летном поле — ни картошки, ни какого-нибудь корешка, ни беленной дождями кости, от которой, если долго держать в кипятке, получается заглушающий голод отвар. И работа на летном поле самая тяжкая: засыпать воронки, носить замес из цемента. Но именно в эту команду стремился все время попасть «учитель из Дарницы». «Рев самолетов, их вид, их близость с громадной силой всколыхнули мысль о побеге».

Все, кто работал тут, понимали: пленным пути с этой базы не будет, всех уничтожат. И потому пытались бежать. Один отчаянный югослав затаился на островном озере. «Поймали. В назидание всем поставили перед строем и спустили овчарок. Чтобы загрызли не сразу — шею обмотали брезентом. Я видел много всего, но более страшной картины не помню».

Лагерь военнопленных у Пенемюнде мало чем отличался от Заксенхаузена. Жизнь человека не ставилась ни во что. Но жажда жизни не покидала людей. Одни уцелеть хотели любою ценой. Другие, тайно поддерживая друг друга, выживали, не теряя человеческого достоинства. Постепенно «учитель из Дарницы» нащупал таких людей. В мимолетных разговорах обронил осторожно мысль о побеге, сказав, что есть среди пленных опытный летчик.

Слово «летчик» было доверено четверым: Владимиру Соколову, Ивану Кривоногову, Михаилу Лупову и Федору Фатых. Имя летчика долго держалось в секрете. «А когда я, поверив в товарищей, сказал: «летчик — я», то увидел разочарование. Изможденным, обессиленным людям летчик представлялся сильным большим человеком. А перед ними стоял такой же, как все, доходяга. Но я говорил о побеге так горячо и так убежденно — поверили: можем взлететь».

Работая на аэродроме, теперь примечали все подробности его жизни: когда заправляются самолеты, когда команды уходят обедать, какая машина удобней стоит для захвата. Остановили внимание на двухмоторном «Хейнкеле-111». Он чаще других летал. Его сразу после посадки готовили к новому вылету. Возле него не однажды чисто одетые люди в штатском поздравляли пилота — удавались, как видно, какие-то важные испытания. «Я прикидывал план захвата машины, рулежки, взлета под горку в сторону моря. Но сумею ли запустить, сумею ли справиться с двухмоторной машиной? Во что бы то ни стало надо было увидеть приборы в кабине, понять, как, что, в какой последовательности надо включать — в решительный момент счет времени будет идти на секунды».

Во время аэродромных работ команду сопровождали охранники (вахтманы). Один был зверем, другой — старичок, побывавший в русском плену еще в Первую мировую войну, — знал русский язык и относился к пленным с явным сочувствием. В его дежурство «учитель из Дарницы» не упускал случая заглянуть на самолетную свалку и там впивался глазами в приборные доски «Хейнкеля-111». Экипаж тяжелого двухмоторного бомбардировщика, с которым до этого Михаил Девятаев встречался лишь в воздухе, состоял из шести человек. Беглецам предстояло поднять его силами одного изможденного узника. «Главное: запустить, вырулить и взлететь… Случай помог проследить операции запуска. Однажды мы расчищали снег у капонира, где стоял такой же, как «наш», «хейнкель». С вала я видел в кабине пилота. И он заметил мое любопытство. С усмешкою на лице — смотри, мол, русский зевака, как легко настоящие люди справляются с этой машиной, — пилот демонстративно стал показывать запуск. Подвезли, подключили тележку с аккумуляторами. Пилот показал палец и отпустил его прямо перед собой. Потом пилот для меня специально поднял ногу на уровень плеч и опустил — заработал один мотор. Следом — второй. Пилот в кабине захохотал. Я тоже еле сдерживал ликование — все фазы запуска «хейнкеля» были ясны».

Заговорщики стали теперь обсуждать детальный план захвата машины. Заучено было: кто ликвидирует вахтмана, кто расчехляет моторы, кто снимает струбцинки с закрылков… «Степень риска все понимали: может поднять тревогу охрана; может неожиданно кто-нибудь появиться у самолета; машина окажется без горючего; не запустим моторы; могут, быстро хватившись, загородить полосу взлета; могут вслед послать истребителей; могут возникнуть и непредвиденные осложнения. Сам я мысленно думал: шансы — один из ста. Но отступать мы уже не могли. Мы уже сжились с мыслью: «В обед хлебаем баланду, а ужинаем дома, среди своих» — и самолет уже называли не иначе как «наш «хейнкель».

Теперь без ошибки надо было выбирать день. Он должен быть облачным, чтобы сразу скрыться от истребителей. Небезразлично, кто будет охранником. Эсэсовца план предусматривал ликвидировать, старика-вахтмана — связать.

Между тем жизнь на острове Узедом текла прежним руслом. Часто взлетали ракеты, чаще, чем прежде, прорывались к базе английские самолеты. Собак-овчарок из охраны забрали, их теперь натаскивали для борьбы с танками. Но режим строгости не уменьшился. Провинность пленных каралась смертью, причем в машине уничтожения людей был изощренный прием: обреченному оставляли «десять дней жизни». В эти дни его избивали, лишали пищи, охрана с ним делала что хотела. Десять дней агонии никто не выдерживал. К «десяти дням жизни» приговорен был земляк Девятаева татарин Федор Фатых. «Вернувшись однажды с работы, я застал его умирающим. Протянув пайку хлеба, Федор сказал: «Миша, возьми подкрепись. Я верю: вы улетите». Ночью он умер.

А через несколько дней приговор «десять дней жизни» получил и учитель из Дарницы Никитенко. «Сдали нервы, сцепился с бандитом и циником по кличке Костя-моряк. Комендант лагеря в моих действиях усмотрел «политический акт», и все услышали: «Десять дней жизни!» В тот же вечер приговоренного жестоко избила охрана, которой помогал еще Костя с дружками. «Мои друзья сделали все, что могли: прятали меня в прачечной, в момент построения становились так, чтобы не все удары меня достигали, восполняли отнятые пайки хлеба. Но десять дней я бы не протянул. 7 февраля решили: побег завтра или никогда».

День 8 февраля 1945 года начался на острове как обычно. «Ночью взлетали ракеты. Я не мог заснуть от рева и от крайнего возбуждения. Рано утром до построения я сказал Соколову Володе, возглавлявшему аэродромную команду: «Сегодня! И где хочешь достань сигареты. Смертельно хочу курить». Володя снял с себя свитер и выменял на него у француза пять сигарет».

Построение… Отбор команд. Задача Соколова: сделать так, чтобы в аэродромную группу попало сегодня не более десяти человек, чтобы все были советскими и обязательно все посвященные в планы побега. Все удалось.

Засыпали воронки от бомб. Охранником был эсэсовец. Обычно он требовал, чтобы в обед в капонире, где было затишье, для него разводили костер. Работу повели так, чтобы к 12 часам оказаться у нужного капонира.

В 12 ноль-ноль техники от самолетов потянулись в столовую. Вот горит уже костер в капонире, и рыжий вахтман. поставив винтовку между колен, греет над огнем руки. До «нашего «хейнкеля» двести шагов. Толкаю Володю: «Медлить нельзя!» А он вдруг заколебался: «Может, завтра?» Я показал кулак и крепко сжатые зубы.

Решительным оказался Иван Кривоногов. Удар железякою сзади — и вахтман валится прямо в костер. Смотрю на ребят. Из нас только четверо знают, в чем дело. У шести остальных на лицах неописуемый ужас: убийство вахтмана — это виселица. В двух словах объясняю, в чем дело, и вижу: смертельный испуг сменяется решимостью действовать.

С этой минуты пути к прежнему у десяти человек уже не было — гибель или свобода. Стрелки на часах, взятых у вахтмана из кармана, показывали 12 часов 15 минут. Действовать! Дорога каждая секунда.

Самый высокий Петр Кутергин надевает шинель охранника, шапочку с козырьком. С винтовкой он поведет «пленных» в направлении самолета. «Но, не теряя времени, я и Володя Соколов были уже у «хейнкеля». У хвостовой двери ударом заранее припасенного стержня пробиваю дыру. Просовываю руку, изнутри открываю запор.

Внутренность «хейнкеля» мне, привыкшему к тесной кабине истребителя, показалась ангаром. Сделав ребятам знак: «В самолет!», спешу забраться в кресло пилота. Парашютное гнездо пусто, и я сижу в нем, как тощий котенок. На лицах расположившихся сзади — лихорадочное напряжение: скорее!

Владимир Соколов и Иван Кривоногов расчехляют моторы, снимают с закрылков струбцинки… Ключ зажигания на месте. Теперь скорее тележку с аккумуляторами. Подключается кабель. Стрелки сразу качнулись. Поворот ключа, движение ноги — и один мотор оживает. Еще минута — закрутились винты другого мотора. Прибавляется газ. Оба мотора ревут. С боковой стоянки «хейнкель» рулит на взлетную полосу. Никакой заметной тревоги на летном поле не видно — все привыкли: «Густав Антон» летает много и часто. Пожалуй, только дежурный с флажками на старте в некотором замешательстве — о взлете ему не сообщали.

«Точка старта. Достиг ее с громадным напряжением сил — самолетом с двумя винтами управлять с непривычки сложнее, чем истребителем. Но все в порядке. Показания главных приборов, кажется, понимаю. Газ… Самолет понесся по наклонной линии к морю. Полный газ… Должен быть взлет, но «хейнкель» почему-то бежит, не взлетая, хвост от бетона не открывается… В последний момент почти у моря резко торможу и делаю разворот без надежды, что самолет уцелеет. Мрак… Подумал, что загорелись. Но это была только пыль. Когда она чуть улеглась, увидел круги от винтов. Целы! Но за спиной паника — крики, удары прикладом в спину: «Мишка, почему не взлетаем?!!»

И оживает аэродром — все, кто был на поле, бегут к самолету. Выбегают летчики и механики из столовой. Даю газ. Разметаю всех, кто приблизился к полосе. Разворот у линии старта. И снова газ… В воспаленном мозгу искрой вспыхнуло слово «триммер». Триммер — подвижная, с ладонь шириною плоскость на рулях высоты. Наверное, летчик оставил ее в положении «посадка». Но как в три-четыре секунды найти механизм управления триммером? Изо всех сил жму от себя ручку — оторвать хвост от земли. Кричу что есть силы ребятам: «Помогайте!» Втроем наваливаемся на рычаг, и «хейнкель» почти у самой воды отрывается от бетона… Летим!!!»

Управление триммером отыскалось, когда самолет, нырнув в облака, стал набирать высоту. И сразу машина стала послушной и легкой. «В этот момент я почувствовал: спасены! И подумал: что там творится сейчас на базе! Посмотрел на часы. Было 12 часов 36 минут — все уместилось в двадцать одну минуту».

Летели на север над морем, понимали: над сушей будут перехвачены истребителями. Потом летели над морем на юговосток. Внизу увидели караван кораблей. И увидели самолеты, его охранявшие. Один «месссершмитт» отвернул и рядом с «хейнкелем» сделал петлю. «Я видел недоуменный взгляд летчика: мы летели с выпущенными шасси».

Высота была около двух тысяч метров. От холода и громадного пережитого возбуждения у пилота и его пассажиров в полосатой одежде не попадал зуб на зуб. Но радость переполнила сердце: «Я крикнул: «Ребята, горючего в баках — хоть до Москвы!» Всем захотелось прямо до Москвы и лететь. Но я понимал: такой полет невозможен — станем добычей своих истребителей и зениток».

Когда показалась земля, беглецы поняли: скоро увидят линию фронта. «В лагере каким-то образом все военные новости становились известными без опозданий. Уже после войны я узнал: в прачечной лагеря в груде грязной одежды хранился приемник. Кто и как в тех страшных условиях мог его пронести, для меня до сих пор остается загадкой».

О приближении фронта догадались по бесконечным обозам, по колоннам машин и танков. И вот показались дымы, вспышки разрывов… Опять колонны людей и машин. Но теперь при виде летящего «хейнкеля» люди с дороги бегут и ложатся. «Наши!» Эту радость неожиданно подкрепил плотный зенитный огонь. Два снаряда «хейнкель» настигли. Слышу крик: «Ранены!» И вижу, дымится правый мотор. Резко бросаю самолет в боковое скольжение. Дым исчезает. Но надо садиться. Садиться немедленно. Внизу раскисшая, в пятнах снега земля: дорога, опушка леса, и за ней — приемлемое ровное поле. Резко снижаюсь. Неубранные шасси в земле увязнут. Надо их срезать в момент посадки скольжением в сторону…»

Артиллеристы 61-й армии с дороги, ведущей к линии фронта, видели, как на поле, подломив колеса, юзом сел «хейнкель». Опушкой, опасаясь стрельбы, солдаты бросились к самолету.

«А мы в «хейнкеле» не вполне уверены были, что сели среди своих. Плексигласовый нос самолета был поврежден. В кабину набился снег с грязью. Я выбрался кое-как… Тишина. Винты погнуты, от моторов поднимается пар. «Хейнкель», пропахавший по полю глубокую борозду, казался сейчас неуклюжим толстым китом, лежащим на животе. Не верилось, что два часа назад машина стояла на секретнейшей базе фашистов».

Первое, что предприняли прилетевшие, — попытались скрыться в лесу. Захватив винтовку убитого вахтмана и пулемет с «хейнкеля», поддерживая раненых, они пробежали сотню шагов по полю, но повернули назад — сил не было. Приготовив оружие в самолете, решили выждать, что будет.

«На обороте полетной карты я написал, кто мы, откуда бежали, где до войны жили. Перечислил фамилии: Михаил Девятаев, Иван Кривоногов, Владимир Соколов, Владимир Немченко, Федор Адамов, Иван Олейник, Михаил Емец, Петр Кутергин, Николай Урбанович, Дмитрий Сердюков».

— Фрицы! Хенде хох! Сдавайтесь, иначе пальнем из пушки! — послышались крики с опушки леса. Для сидевших в самолете это были очень дорогие слова.

— Мы не фрицы! Мы свои, братцы! Из плена! Свои!

Люди с автоматами, в полушубках, подбежав к самолету, были ошеломлены. Десять скелетов в полосатой одежде, обутые в деревянные башмаки, забрызганные кровью и грязью, плакали, повторяя одно только слово: «Братцы, братцы…»

В расположение артиллерийского дивизиона их понесли на руках, как детей, — каждый весил менее сорока килограммов.

Было это 8 февраля 1945 года.

Сорок лет — немалое время. Из десяти дерзких и смелых людей время лишь двоих пощадило — Михаила Петровича Девятаева и живущего сейчас в Горьком Ивана Павловича Кривоногова. Два волгаря встречаются иногда, вспоминают…

Жизнь Девятаева после войны была накрепко связана с Волгой. Испытывал тут сейчас привычную всем «Ракету», водил между волжскими городами несколько лет «Метеор». Сейчас на пенсии. Но бодрый — водит автомобиль и, кажется, мог бы и самолет. Шестьдесят семь человеку. Окружен внуками. Два сына — врачи, дочь — музыкант. Выросли дети небалованными. Всего в жизни достигли трудолюбием и упорством так же, как и их отец, пятьдесят лет назад босиком появившийся тут, в Казани.

В мордовском его Торбееве сейчас музей. Главные экспонаты в нем: летный шлем, лагерная полосатая роба, фотографии земляка, фотографии самолета. «Лагерную одежду вместе с деревянными башмаками я долго хранил в узелке. Но стало тесновато в квартире – отвез матери. Она хранила».

Не тянуло ли бывшего узника побывать в Пенемюнде? «Тянуло! И очень обрадовался, когда правительство ГДР пригласило меня вместе с семьей погостить… Все показал сыновьям: где были наши бараки, откуда пускались ракеты, где стоял самолет. Прошел с сыновьями весь путь по рулежной дорожке и взлетной полосе к морю. Что сказал им тогда?.. Сказал, что на этом, окруженном морем, клочке земли постоянно думал о Родине и это давало мне силы. Сказал еще: из любого, даже самого трудного положения в жизни есть выход. Главное — не отчаиваться, не потерять в себе человека».

1985 г.

Антониха

— Может, кто-нибудь все-таки согласится? — повторил я свою просьбу.

Двое лодочников бросают цигарки, сосредоточенно мнут их сапогами, глядят на реку и качают головами:

— Опасно…

Я и сам вижу: опасно. Дон, взбудораженный половодьем, несется у меловых круч. В темноте слышно, как ревет вода, как шлепаются с подмытого берега комья земли.

До катера верст восемь, но берегом не пройти — низина залита водою. Сутки, а то и больше надо колесить по топкой равнине до переправы. А деревенька, куда мне к утру надо попасть непременно, совсем рядом. На круче приветливо теплятся огоньки крайних домиков, только бы через реку — и я в деревеньке.

— А скоро надо-то?

Сидевший до этого неподвижно третий лодочник встал, зашлепал по невидимым лужам к иве, где привязаны лодки, загремел цепью.

— Садись…

Лодку подхватило и понесло в темноту. Я успел увидеть, как двое оставшихся на берегу тоже шагнули к иве, загремели цепями.

— Беспокоятся: не кувыркнулись бы мы, — простуженным голосом сказал перевозчик. — Ничего. Не первый раз… Он не греб, а только правил веслом, не давая лодке кружиться в водоворотах.

Минут десять сидел я, вцепившись руками в мокрые и холодные борта лодки. Тревожно кричали гуси в пойме, куда-то вправо уходили желанные огоньки… Наконец лодка ткнулась в берег. Перевозчик, не выпуская из рук весла, взмахнул багром и уцепился за куст.

— Вылезай!

Я зашуршал бумажками — расплатиться, но лодочник остановил руку.

— Не обижай… Закурить есть?..

Первый раз в жизни я пожалел, что не курю. Выручил подбежавший на разговор парень.

— Плавать умеешь? — спросил лодочник, сворачивая цигарку. — А вот я не умею, даром что на реке…

Вспыхнула спичка. Я не поверил своим глазам: слабый огонек осветил обветренное, тронутое морщинками лицо женщины. Она заметила мое смущение.

— Знал бы — не сел?

— Да нет, почему же…

— Антониха-а!.. — донеслось с берега.

— Беспокоятся мужики. Надо плыть. Ну, прощайте!

Я пожал протянутую руку, не зная, что и сказать. А женщина-перевозчик уже прыгнула в лодку.

— Плыву, плыву… — ответил с реки немного ворчливый голос.

Неделю спустя знакомый лесник уговорил меня пойти на вальдшнепов. В пойменном лесу стоял острый запах прелых листьев, кое-где лежали светлые островки снега. У Сорочьей балки присели передохнуть.

— Что за базар там у них, неспроста собрание учинили, — указал лесник в сторону высокого вяза, где беспокойно прыгали, взлетали и снова садились птицы.

Возле вяза пахло потухшим костром. На ветках сушилась рыболовная сеть. Тут же, завернутые в мокрый прошлогодний мох, лежали большой сом и пара язей — видно, утренняя добыча рыболова. Котелок, пучок цветов сон-травы, у тропинки — очень старый, ободранный мотоцикл с коляской. В коляске — мелко наколотые дубовые пеньки и бутылка с березовым соком. У потухшего костра, прикрыв лицо обрывком брезента, кто-то спал.

Лесник кашлянул. Спавший зашевелился. Скинул брезент и сладко зевнул:

— А, это ты, Севастьяныч…

— А кто же, — сказал лесник. — Я с гостем, — добавил он, пытаясь в костре разыскать уголек для цигарки. Антониха?.. Да. Это была она.

Мне много пришлось ездить в лесах. На таежных заимках встречал женщин-охотниц. Но тут, на обжитом Дону, эта встреча меня поразила.

Закатное солнце просвечивало Сорочью балку, и я с нескрываемым любопытством разглядывал женщину. Ей было лет шестьдесят — седые пряди выбивались из-под серой верблюжьей шали. Глаза, однако, глядели вовсе не по-старушечьи. Не прожитый годами природный ум светился в этих глазах, да, судя по всему, и на зрение старуха не жаловалась.

— Стреляешь, Антоновна? — кивнул я в сторону ружья.

— Швыряй картуз кверху — увидишь… Чудно небось встретить такую ведьму в лесу? — вдруг засмеялась Антониха. — Признайся, чудно? Я сказал, что рад такой встрече, что и сам в лесу вырос.

— Я не отшельница. Жизнь на людях прошла… А лес люблю… И Дон люблю. Да что ж мы стоим? Набери сушняку, а я за рыбу примусь. У огня веселей разговор-то пойдет.

Лесник махнул рукой и один пошел на поляну высматривать вальдшнепов. А мы с Антонихой зажгли костер да так и просидели под звездами до утра.

Под шорохи лесной ночи перед моими глазами прошла трудная, не совсем обычная и суровая жизнь простой деревенской женщины.

…Отец был добрым и ласковым человеком. Но была слабость: увлекся церковным пением, забросил хозяйство. Пятнадцати лет рослая и сильная Настя встала за соху — попробовать, да так и осталась на пашне.

Умер от болезни отец, а мать после него — от горя. Перед смертью мать собрала ребятишек, позвала Настю:

— Ты остаешься, дочка, хозяйкой. Сестрам и брату не на кого, кроме тебя, надеяться. Дюже трудно будет, тогда в приют, а пока силы есть — не пусти по миру…

День за днем, год за годом: пашня, покос, молотьба… Зимой, чтобы добыть лишний кусок хлеба, охотилась, летом рыбачила. Мужская работа сделала Настю грубоватой, по-мужски смекалистой и выносливой.

Незаметно, как июньская сенокосная пора, прошла молодость. Не было у Насти часу ходить в луга, где водились хороводы, и подруг не было, все с мужиками в поле: пашня, покос, молотьба, охота…

Повырастали сестры, попросили благословения замуж. Брат тоже женился, в Москву уехал… Выполнена материнская заповедь — пора бы и о себе подумать… Да поздно! Уже не Настей, а Антонихой зовут ее на селе. Да и трудно было менять проторенное русло жизни: землю полюбила, пристрастилась к охоте.

За доброту, честность и справедливость выбрали Антониху председателем сельского комитета бедноты. С той трудной поры укрепилось за Антонихой ласковое прозвище «мирской матери». После двадцать лет подряд выбирали эту почти неграмотную женщину народным заседателем. И нет на селе человека, который сказал бы, что Антониха хоть раз покривила душой, не заступилась за обиженного и отпустила виновного.

Первой вступила в колхоз. И по селу пронеслось: «Антониха записалась». И уж не надо было агитировать мужиков.

Вынесла все тяготы первых лет жизни колхоза: опять пахала, кормила, молотила, воевала с кулаками. Была лесничихой и председателем сельсовета…

Чего только не умеют делать золотые руки этой не балованной жизнью женщины! Самый лучший в селе сад — у Антонихи. Антониха может починить замок и сшить сапоги. Во время войны, когда было разграблено и сметено село над Доном, чинила обувку, клеила односельчанам бахилы из автомобильной резины, из старых ведер делала распространенные в войну мельницы-терки. Не далее как три года назад своими руками новую хату поставила.

В сенях этой хаты пахнет мятой и какими-то лесными травами. Приглядевшись, в темном углу можно заметить нанизанные на нитку грибы, лосиный рог, гроздья прошлогодней рябины, заячьи шкурки, растянутые на досках… Это все лесные трофеи Антонихи. Лес и речка давно уже стали для нее вторым домом.

— Скучно в лесу одной-то?

— О, милый, нешто одна я! Гляди-ка, сколько голосов птичьих, сколько шорохов разных!.. И на реке тоже хорошо.

Умирать буду, скажу, чтоб на круче похоронили, чтобы лес и воду было видно. Для меня лес и речка — что песня. Так-то вот, человек хороший…

Дома из пустого кованого сундучка Антониха достала связку пожелтевших бумаг.

— Помоложе была — на волков ходила. Вот взгляни, карточка… А вот квитанции: семьдесят заячьих, двадцать лисьих шкурок в зиму сдавала. Первой охотницей числилась. Перед войной позвали в город испытать меткость. Машина у них там тарелки кверху швыряла. Охотники по ним и лупят. Я только одну или две пропустила. Премию пятьсот рублей дали. Теперь уж не тот глаз, и рука тяжела, — вздохнула Антониха. — Шестьдесят годов по земле отходила. Да и увечья дают знать…

Такова, если рассказать коротко, биография Антонихи — Анастасии Антоновны Трофимовой. А вот несколько более подробных страниц из этой трудной, честно прожитой жизни.

Год 1933-й. Темная февральская ночь. В заснеженном поле у стога — две темные фигуры. Холодно и неуютно. Люди то прячутся от ледяного ветра, то вдруг начнут быстро ходить, поколачивая валенками. Двое караулят картошку, спрятанную с осени в ямах. Нельзя не караулить — голод, воруют, кулаки не дают молодому колхозу встать на ноги. На прошлой неделе выгребли одну яму. Картошку, правда, не увезли, а бросили на морозе, чтобы на семена не годилась.

Долго тянется холодная ночь. Хочется людям положить ружья, глубже забраться в стог. Глаза слипаются от усталости, но нельзя спать: сами вызвались сторожить.

Фыркнула лошадь.

— Кто там?

Трое в полушубках копают землю… Выстрел вверх. Еще выстрел. Испуганная сова слетела с соломы. А у стога схватка. Нет, не пятеро дерутся. Один струсил, побежал, утопая по пояс в снегу. Убежал тот, кто сам вызвался караулить. Убежал, оставив товарища… А двое в полушубках швырнули в снег ружье, схватили с саней лом…

— Ну что, кажется, кончено? — хрипло сказал один.

Бандиты ошиблись, посчитав, что прикончили сторожа. Человек очнулся и, оставляя кровавый след, пополз к деревне. Навстречу уже бежали колхозники.

— Скорее в погоню… Я стреляла в сани, дробь укажет… Антониха потеряла сознание. Бандитов поймали, а у Антонихи памятью об этой февральской ночи остались рубцы на голове и сломанные ребра.

– Живуча! – глянув на нее, со злостью сказал на суде один из бандитов.

…Год 1942-й. Вал огня катился через Дон. От села остались на белой горе одни трубы. Кто не успел переправиться на левый берег, спрятался в погребах. Сидели не вылезая, потому что небо смешалось со степью; казалось, что сама земля горела над Доном. Потом притихло, и на бугре замелькали зеленые куртки немецких солдат.

Ночью в крышку погреба на крайней улице у реки кто-то осторожно постучал. С фонариком в яму спрыгнул забинтованный, перепачканный гарью молодой лейтенант.

— Мне Антониху… Нас шестьдесят человек. Прикрывали своих. Теперь через Дон надо. Сказали — только вы можете переправить… Луч немецкого прожектора бьет по верхушкам камышей, скользит по темной, тревожной воде, а под крутым берегом для него — мертвая зона. Тут, тесно сбившись в кучку, сидят шестьдесят израненных и усталых бойцов. Ждут переправы. Все лодки разбиты в щепы. Только у Антонихи в камышах уцелела.

— Сначала боеприпасы и мотоцикл. Перевозить буду сам, — скомандовал лейтенант. На середине реки прожектор осветил лодку. Гребцы растерялись. Лодка почерпнула бортами и опрокинулась. Солдат с лейтенантом плывут назад, но уже без мотоцикла и боеприпасов…

— Перевозить будет Анастасия Антоновна, — сказал лейтенант, выжимая воду из гимнастерки. — Первыми пусть садятся раненые.

До рассвета длилась трудная переправа.

…Год 1944-й. Война уже шла далеко. Однажды в село завернула машина. Запыленный, увешанный орденами майор разыскивал «Антониху лодочницу». Антонихи дома не было, а майор, видно, очень спешил. Оставил у соседей мешок с мукой, сахар, полпуда масла, солдатские консервы, сверток парашютного шелка и короткую записку: «Антонихе с благодарностью от знакомого лейтенанта. Жалко, что не застал. Но увидимся непременно». Может, не суждено было увидеть майору конец войны. А может, жив-здоров и не забыл еще переправу на Дону июньской ночью 1942 года.

…Год 1946-й. В бредень возле берега попала какая-то занятная вещица — не то замок от орудия, не то прибор какой.

— А что, если мотоцикл разыскать? — Антониха хорошо помнила место, где опрокинулась лодка.

Снарядила бредень. На нижний край кирпичей навязала… На третьей проводке бредень зацепился за что-то. Опустила Антониха в этом месте камень и по веревке — в воду. Так и есть — мотоцикл!

В МТС добыла тросик, на берегу вороток сделала. Целый день потихоньку, чтобы не повредить, раскачивала наполовину затянутую песком машину. Вытащила! В коляске почти как новые лежали патроны и диски от автоматов. Все село сбежалось глядеть…

Два месяца не видели Антониху на реке. Развинчивала, протирала, собирала и снова развинчивала машину, четыре года пролежавшую под водой. Каким чудом изучила ее Антониха, трудно сказать. Только в конце лета, пугая кур и приводя в восторг ребятишек, промчалась она по поселку на луг и целый день колесила там, изучая повадки «железной лошади», как сама она в шутку стала звать мотоцикл.

Сейчас в селе много и мотоциклов, и велосипедов, и даже у кого-то автомобили есть.

У Антонихи громоздкая, старого образца военная машина выполняет самую прозаическую работу. Вязанки сена, дрова, грибы, лесные груши и рыбу доставляет она на мотоцикле домой. Фантастическую картину представляет эта машина. Отовсюду торчат проволоки, накладки, приварки. К мотору приращена большая деталь от трактора. Но ездит мотоцикл! Иногда только ребятишкам приходится помогать старухе толкать его на гору.

— Много хлопот с этой «лошадью», — смеется Антониха, — а бросать жалко — люблю быструю езду. Да и ноги уже не те. До леса долго идти, а на этом звере — в два счета…

При отъезде из села я попросил Антониху подвезти к пристани.

Честное слово, я не встречал более уверенного водителя! Но почти у самой пристани старенькая машина вдруг зачихала, что-то случилось в ее перебинтованном проволокой организме.

— Ничего, сейчас поправлю, — сказала Антониха. — Вам, однако, пешком советую — могу задержаться.

Я сделал снимок на память, и мы попрощались.

С палубы парохода я долго глядел на прибрежную улицу: не покажется ли Антониха? Наконец, когда пароход уже сделал у пристани разворот, на дорогу вырулил мотоцикл. Антониха по берегу обогнала пароход и остановилась на пригорке.

Я снял шапку: до свидания, Антониха!

1959 г.

Он был разведчиком

Его зовут Георгий Георгиевич. Он директор зоологической базы и дрессировщик. Ему пятьдесят два года. Последние восемь лет я знаю этого человека. Мы подружились, и я, кажется, знал все о его прошлом. Он родом из Кирова. Двенадцати лет стал ходить на охоту. Однажды попал в лапы медведю и не погиб потому только, что был хладнокровным — под медведем сумел приподнять ружье и выстрелил зверю в пасть. После этого, истекая кровью, он шел по тайге двадцать четыре версты, и только на пороге дома силы его покинули. В лесном поединке с браконьерами он получил пулю в бедро, а после операции снова пошел по следам браконьеров. Он побывал во многих зоологических экспедициях. Ловил архаров в Китае, ездил в Норвегию за бобрами, был в Турции и Финляндии.

Студентом Шубин ушел добровольцем на фронт. После войны был директором Печерского заповедника. Тут надо бы не спешить и рассказать подробно о десяти годах «печерской работы». С ученым Кнорре он попытался приручить лосиное стадо. И дело пошло на лад. На лосях уже возили в тайгу провиант охотникам, доили лосих. Научный эксперимент сулил большую хозяйственную выгоду, но, как это часто случалось, хозяйственники как раз и не дали дороги новому делу: «Свиней не знаем, как уберечь, а вы тут с лосями…»

Я встретил Шубина во Владимирской области, где зверей готовят сниматься в кино. Мы по многу часов говорили за столом, у костра, в поезде по дороге в Москву. Должен сознаться: того, о чем сейчас расскажу, я не знал до последнего месяца. Может, и теперь не знал бы, каким человеком Шубин был на войне, если бы не письмо генерала: «Товарищ корреспондент, в заметке упомянута фамилия человека. У нас в дивизии был разведчик. Пришлите, пожалуйста, адрес». И подпись: генерал А. Хвостов.

Мало ли Шубиных. И мало ли было разведчиков. Я отослал адрес без уверенности, что это тот человек, которого генерал ищет. Я уже забыл о письме, но при встрече Георгий Георгиевич заговорил первым: «Понимаешь, мой генерал отыскался…» Мы собрались к генералу в Москву. Шубин порылся в комоде, и я увидел награды: три ордена Боевого Красного Знамени, орден Славы и орден Красной Звезды, орден Отечественной войны, четыре медали. Он сознался: «За десять последних лет первый раз надеваю».

В Москве, за Измайловским парком, отыскали квартиру. Двери открыл пожилой человек в пижаме.

— Шубин!.. Два немолодых уже человека, обнявшись, молчат. Двадцать лет командир дивизии Алексей Яковлевич Хвостов не видел разведчика…

До утра мы сидим за столом генерала. И потом еще целый день. Двое людей вспоминают…

«На войне разведчик — это солдат самой высокой квалификации. Ему достаются все тяготы солдатской жизни и во много раз больше, чем остальным, — опасность, риск, ответственность. Не всякий даже хороший солдат мог быть разведчиком».

«Когда приходило пополнение в часть, командиру разведки давали первому выбрать людей.

— Кто хочет в разведку?

Из тысячи сотня людей делала шаг вперед. Я говорил с ними и оставлял десять. Из десяти два-три становились разведчиками. Чаще всего это были охотники, умевшие неслышно ходить, умевшие выследить, стрелявшие хорошо…»

Разведка была глазами дивизии. Однажды генерал, наблюдая линию немецких окопов, удивился: «Февраль месяц. Где это молодцы успели так загореть?» Разведка подтвердила догадку — пришло подкрепление из Италии. Разведка ходила на связь с партизанами, водила в тыл к немцам людей. Ходила брать «языка».

Почти каждые десять дней нужен был пленный. На фронте так было: десять дней нет пленного, батальон идет в бой, двадцать дней «языка» нет — полк идет боем захватить пленного. Так важно было знать планы и тайны противника. Полк, где служил Шубин, не ходил брать пленного боем. И по этой причине сколько было солдат в дивизии, столько было и благодарных друзей у разведчиков!

Солдат на первой линии не удивишь смелостью, но даже у них замирало сердце: вот проползли минное поле, сейчас начнется стрельба… Нет, прошли тихо. Шубин не просил прикрывать разведку огнем. Он всегда находил нужную щель в обороне у немцев, выбирал нужный момент. Он уходил ночью, а то вдруг выбирал самую середину дня. Никто не спрашивал: почему так? Шубин делает, значит, так надо.

Дней семь-десять радио в штабе принимало сигналы из немецкого тыла. «Говорю из квадрата тридцать девятого…» Через день: «Говорю из квадрата двадцать четвертого…» Штабу передавалась полная картина расположения немцев. А потом так же тихо, как уходили, разведчики возвращались. А почти всегда приводили пленного, а то и двух-трех. Пленного уводили в штаб, а разведчики часто, не раздеваясь даже, валились спать. Иногда надо было перевязать рану, иногда хоронить товарища. У разведки был строгий закон: как бы далеко ни зашли к немцам в тыл, раненых и убитых не оставлять. Один раз убитого друга сорок километров несли по немецкому тылу, чтобы среди своих схоронить с почестями. Этот суровый закон воспитывал дух товарищества. Каждый в разведке знал: «Друзья не оставят, что бы со мной ни случилось».

Их было двадцать восемь. Потом Шубин стал командиром разведки дивизии. Их стало пятьдесят два. Это были очень смелые люди, но это были не безрассудные храбрецы. «Я всегда говорил: задача состоит из двух половинок. Первое — выполнить задачу. Второе — вернуться живыми». На войне было принято: если пленный достался ценою потери пяти человек — разведка работала хорошо. Разведка Шубина почти не имела потерь. На фронте, под Плоцком, разведка привела из немецкого тыла двадцать четыре пленных и потеряла своих пять человек. «Мы очень хорошо понимали друг друга. Я еще только подумаю, а ребята уже знают, что надо делать».

«Переходили фронт без погон, без знаков отличия, без документов. В мешках карта, радиостанция и оружие. Беспрерывное напряжение. Костер нельзя разложить. Нельзя кашлянуть, сучок под ногой не должен хрустнуть, курить нельзя, спать нельзя. По восемь часов случалось лежать в снегу без движения у дороги, по которой шли фашистские танки, автомобили, солдаты. Однажды замерзли до крайности. Решили ползти к деревне… Первая хата. Дым из трубы. По чердачной лестнице быстро забрались под крышу, прислушались — в избе говорят. Еще прислушались — чужая речь. От холода зуб на зуб не попадает. Сбились в кучу возле трубы. Ребята тут же уснули. Я стоял на коленях с гранатами и толкал в бок ребят, когда начинали храпеть. Под утро спустились и ушли в лес. Очень морозная ночь была, градусов тридцать. Помню, когда уходили, посреди села занялся пожар и кто-то кричал так, что у меня защемило сердце… Мы часто видели зверства фашистов. Стиснув зубы, шли мимо — нельзя было ничем себя обнаружить».

«Шубин начал войну добровольцем-студентом. С пятьдесят первой дивизией Прибалтийского фронта вошел в Пруссию, ходил в разведку в район Кенигсберга. Начал войну рядовым, закончил офицером-коммунистом. Сорок четыре раза Шубин переходил линию фронта и сорок четыре раза возвращался обратно. Кто воевал, знает, что это значит…»

На столе пожелтевшие фотографии, карты, фронтовые газеты. Заголовки во всю страницу «Учиться у разведчиков Шубина». Стихи о разведчиках, портрет Шубина. Двадцать лет прошло. Память не все сохраняет, но все и невозможно забыть. Каждый о войне вспоминает по-своему. Вот несколько эпизодов из жизни фронтовой разведки. Я записал их у Шубина в доме и во время встречи его с генералом.

Подмосковная встреча

«После войны, в сорок шестом году поехал я с приятелем на охоту. На станции Тучково вышли из поезда. Стоим, курим, ждем, когда колонна пленных пройдет (они там кирпичный завод строили), гляжу — здоровенный немец выскочил и бежит ко мне, руками размахивает.

— Геноссе, спасибо, спасибо! — Кинулся обнимать.

И я тоже, представьте, узнал немца. В сорок третьем году, в феврале, как раз в канун Дня Советской Армии, на нейтральной полосе, посреди замерзших болот носом к носу столкнулись мы с фашистской разведкой. Мы — в снег, и они — в снег. Такие случаи бывали и раньше. Бывало, без выстрела расходились, а тут очень нужен был пленный, было даже объявлено: «За пленного — месячный отпуск домой». И немцы тоже, видно, решили не отходить. Я успел заметить: качнулась елка. В оптический прицел вижу: автомат поднимается из-за веток. Я выстрелил первым. Четверо немцев кинулись убегать. А один, здоровенный, спотыкаясь, идет к убитому — автомат в сторону, гранаты в снег уронил. Мой связной, Шурик Андреев, подскочил: «Хенде хох!» А немец — ноль внимания, упал на колени возле убитого, плачет.

Оказалось, под пулю попал сам начальник разведки.

— Мой земляк. Мой земляк… Мне жизнь два раза спасал…

«Тебя, — думаю, — спасал, а меня бы срезал, опоздай я на две секунды». Вынул из кобуры большой, пятнадцатизарядный браунинг с красным рубином на рукоятке. Забрал документы. Пленному, как обычно, сказал: «Ну вот, для тебя война кончилась…» К фашистам жалости не было. Но пленных я запрещал пальцем тронуть. Этот пленный, надо сказать, много ценного рассказал. Я с Шуриком Андреевым на месяц в Москву с фронта ездил. А немец, видно, хорошо запомнил слова: «Теперь жить будешь…» — через три года узнал. Хорошо по-русски говорить научился. Постояли мы с ним минут пять, покурили. Наверное, он и сейчас жив, нестарый был немец».

Аркадий Лапшин

Старая фотография. У бревенчатой избы стоят и сидят двадцать пять человек. Совсем молодые ребята. Генерал вручил им награды и присел вместе с ними на память сфотографироваться. Рядом с генералом — Шубин, он только что получил орден Славы. Тут же сидит корреспондент фронтовой газеты. На фотографии — генеральская надпись: «Мои любимые разведчики».

В какой-то день затишья при наступлении сделана фотография. Шубин глядит на нее:

«Аркаша Лапшин… Почему-то он в валенках. Мы в сапогах, а он в валенках. Это было весной. Он тогда чуть опоздал. Мы просили фотографа без него не снимать. Он прибежал и встал с краю. А через пять дней его уже не было — на войне не знаешь, что с тобой будет завтра.

Аркаша был моим другом. Мы вместе и домой ездили с фронта в месячный отпуск. Он ездил в Горький. Не помню, сколько раз мы лежали рядом у фашистов в тылу. Смелый был человек: раз! — и я уже вижу: прыгнул на плечи — уже есть пленный. Сколько душевных разговоров было в землянке! Ночь. Постреливают. В землянке с потолка земля сыплется. А разговор о том, как после войны жить будем. «В гости ездить будем друг к другу. Я, — говорит, — тебя по Волге до самой Астрахани провезу». Любил Волгу. Я стал командиром дивизионной разведки, а он вместо меня полковой разведкой остался командовать. Я не видел, как он погиб. Рассказывают: бросился вытаскивать раненого, а «фердинанд» со злости, наверное, бил по людям прямой наводкой. Нечего было даже похоронить… В тот же день пришло письмо от жены. Мы не знали, что делать с этим письмом…

Настоящий был человек. О таких людях обязательно надо помнить. Заметку так и назвать надо: Аркадий Лапшин. Вот он стоит, крайний. Все в сапогах, а он в валенках…»

«И о нем напиши…»

«И еще об одном обязательно напиши. Миша Шмелев. Его тоже в живых нет. И может быть, кроме нас, некому и вспомнить этого человека. В нашу часть он пришел из тюрьмы. Я его под свою ответственность взял — понравился он мне чем-то с первого раза. Прямой человек был. Пригляделся к нему и стал брать на задания. Многие, наверное, поговорку военную знают: «С этим я пошел бы в разведку». Так вот, это был парень, с которым можно было ходить в разведку. В Белоруссии, помню, представил его к награде. Гляжу, из штаба капитан приезжает: «Ты что, у него же судимость!» — «Ну, — говорю, — надо судимость снять». Приезжает трибунал снимать с парня судимость. Накрыли в землянке стол красной материей.

— За что судились?

— Воровал.

— Так-так… Ну, а до этого где работали?

— Сидел.

— За что?

— Воровал.

— Ну, а до этого? — с надеждой спрашивает полковник, член трибунала.

— Сидел…

Я в уголке прижался ни живой ни мертвый. Учил же чертова сына, как надо сказать! Нет, всю правду выложил. Сам сидит как в воду опущенный. Немножко глуховат был, переспрашивает. Ну, разобрался, в общем, трибунал. Детдомовский парень, воспитание прошел на базаре. Я за него поручился. Сказал, что фашистов он ненавидит, воюет хорошо. Думаю, и после войны хорошим человеком будет. Он в ту ночь постучался ко мне в землянку и плакал: «Скажи, командир, ты правда веришь, что буду хорошим человеком после войны?..» Убило его. Осколок в спину попал. Запиши: Михаил Шмелев из Саратова…»

Сорок четвертый день

«Вот поглядите на карту. Треугольник Оболь — Полоцк — Дрисса. Этот лесной район Белоруссии во время войны в тылу у немцев контролировали партизаны. Тут была Советская власть. Большой кусок земли — семнадцать административных районов были бельмом для немцев. Когда подошел фронт, фашисты решили разделаться с партизанами. Должен сказать: несладко пришлось людям в этом «котле». Немцы двинули танки, самолеты и артиллерию. Я пошел к партизанам с секретным пакетом и понес им питание к радиостанции. И как раз угодил в самый «котел». Все сделал. Уходить надо. А уходить некуда. Со всех сторон плотное окружение. Девушка-латышка повела нас на запад. Перешли Двину, кое-как из «котла» выбрались. Своим сообщить ничего не можем — рация вышла из строя. Продуктов нет. Ели мелкую, с орех, «бульбочку». Оборвались. Опухли. На сорок третий день без карты, кружными путями, через болота вышли наконец к линии фронта. Обрадовались огням, пулеметной стрельбе. Ну, думаем, теперь дома. Благополучно миновали немецкую линию, миновали и свои окопы. Обнимаемся с солдатами. Оказывается, вышли мы на линию соседней с нами армии. К штабу идем — и вдруг команда:

— Сдать оружие! Раздеться до белья!

— Товарищи, мы же свои!

— Брянский волк тебе товарищ…

Командует молодой капитан, в разговоре упоминается слово «власовцы».

— Капитан, я — Шубин, разведчик

— Гм… Шубин. Шубина я лично знаю, под кого маскируется…

Нас втолкнули в холодный сарай. Опухшие, голодные, в одном белье, прижались друг к другу двадцать шесть человек — моя разведка. В щелку видно луну, часовой ходит, ледок у него хрустит под ногами. Ребята уснули. Я не сплю. «Расстреляют утром…» Зову часового.

— Слушай, утром нас расстреляют, но мы же не власовцы. Мы разведчики из соседней дивизии. Сходи в штаб, скажи, пусть по радио свяжутся.

— Хорошо. Я сейчас сменяюсь. У меня ребята знакомые в связи. Через пару часов приходит.

— Связывались. Там ответили: действительно, разведка пропала, и вас считают погибшими. Завтра приедут опознавать.

Прикидываю: приедут вечером. А утром капитан отведет нас к оврагу…

— Слушай, сходи еще, пусть сообщат: надо немедленно приезжать.

Я прижался к ребятам и тоже уснул. Проснулся от яркого света и голоса:

— Кто Шубиным назывался?!

В дверях стоит начальник нашей разведки полковник Быков. У сарая его машина. Не могу слова сказать, шатаясь, иду навстречу к нему и вижу: полковник не узнает.

— Полковник, это же я, полковник!..

Бросился, обнимает. Всех по очереди обнимает.

— Одеть немедленно! Вымыть! Накормить!

Кругом стоят любопытные.

— Оружие, — говорю, — полковник, оружие пусть вернут.

Раздали оружие — нет моего браунинга! Трофейного браунинга, с рубином на рукоятке. Он у нас в роте вроде как талисман был. Покажу, бывало, ребятам: «Пока он с нами — ничего не случится».

— Без браунинга не поеду!

Оказывается, сукин сын капитан успел подарить браунинг кому-то из верхних по званию. Полковник Быков вытащил пистолет.

— Застрелю, если немедленно не вернете.

Побежал капитан. Приносит, трясущейся рукой отдает, извиняется:

— Может, еще встретимся когда-нибудь…

Я, помню, под горячую руку сказал:

— Знаешь, капитан, если встретимся, я до утра ждать не стану.

…На войне много недоразумений случалось. Все можно понять и простить. Но равнодушия к людям прощать не могу».

Миклухо-Маклай

«Вызвал меня генерал: «Просится к тебе человек, будь ему другом».

Знакомлюсь. Высокий широкоплечий солдат. Такого из окопа за версту видно. Профессия до войны — географ. Доктор наук. Зовут Николай Дмитриевич. Фамилия Миклухо-Маклай.

— Не родственник ли тому, знаменитому?

— Внук…

Началась у Миклухо-Маклая служба в разведке. Для меня, студента, доктор наук выше, чем генерал. По правде сказать, старался его беречь. Переключил было на него обязанность по писанию всяких ротных бумаг. Но доктор наук взбунтовался: «Бери на задания — и все!» Намекаю ему, что не так уж много у нас в стране докторов, чтобы каждый день рисковать.

— На войне все равны, — отвечает.

Тоже вроде правильно. И все-таки на самые рискованные задачи старался его не брать. Упирается:

— На войне все равны. Немец завоевывать шел, а я защищать должен. Грош цена моей географии, если земля, на которой я вырос и дед мой жил, будет называться нерусской землею.

Приходилось ему уступать. Отчаянной смелости человек. Слава Богу, остался жив. Лет восемь назад дома у меня открывается дверь. Заходит. Высокий, неуклюжий… Обнялись, вспомнили про войну. О других делах пошел разговор.

— Где, — говорю, — работаешь, Николай Дмитриевич?

— Там же, где до войны. Директором Института земной коры. На войне все были равными…»

Поединок

«Стрелять я начал с двенадцати лет. В армии на первых стрельбах три мои пули в середине кружка оказались.

— Охотник? — спрашивает командир.

— Охотник, — говорю.

— К Данилову…

Старик Данилов был снайпером в части. Он сказал: «Попробуем…» Поставил на сто шагов спичечный коробок и лег рядом со мною. Пять раз подряд надо было попасть. Пять раз я и попал. Данилов был из горьковских охотников. Седой уже, зубов половины нет, а глаз как у коршуна. Подарил он мне в первый же день знакомства пристрелянную винтовку. Я к ней добыл десятикратный прицел оптический. С этой винтовкой и войну закончил. Кое-кто смеялся: «Командир, а с винтовкой в разведку». А я за полверсты, бывало, держал фашиста на мушке…

Два хороших снайпера на открытом месте двум сотням солдат не дадут подняться. За деревню Россолай, помню, был у нас бой. Фашисты обозлились, идут прямо в лоб по открытому месту. Даю команду: «Никому не стрелять!» Ложимся с напарником и через стекла прицела выбираем по одному. Надо сказать, немцы воевали с умом. Перехитрим, бывало, фашиста — в своих глазах вырастаем. Но это были девять глупых атак. Я тогда раз тридцать с лишним стрелял. По существу, вдвоем и не отдали деревню…

За офицерами на первой линии мы охотились в паре с Даниловым. Была у нас и схватка с фашистским снайпером. Стояли под деревней Бочканы. Житья не дает этот снайпер. Двух командиров достал, начальника разведки дивизии Бережного — прямо в висок. На второй день после этого подходит ко мне подполковник-артиллерист:

— Покажи-ка передний край.

— Тут, — говорю, — нагибаться надо — снайпер работает.

— Ну, Шубин, зря, выходит, говорят о тебе. Трусишь.

— В перископ, — говорю, — надо смотреть.

— Брось мудрить.

Стоим. Я артиллеристу кивком головы показываю, где что. Вдруг — раз! У подполковника голова набок. Прямо в глаз пуля. Молодой еще был…

В тот же день мы с Даниловым залегли караулить фашиста. До вечера пролежали — не обнаружили. Еще день лежим — не обнаружен. Каждый бугорок, каждый сучок на деревьях глазом обшарили. На третий день Данилов указал на развилку дальней сосны. Старика одолевал кашель, и я остался один.

Снайпера не видно. Сколько я ни глядел — негде быть ему, кроме как в развилке этой сосны. «Дождусь, — думаю, — будет же когда-нибудь спускаться на землю». Дождался. Под вечер, вижу, спускается снайпер, винтовку бережно держит…

Каким-то очень знаменитым снайпером оказался. Пленный потом рассказывал: «В Германию хоронить повезли…»

«Минёры»

«Два раза ходили — и все впустую: нет «языка»! Генерал, помню, вызвал лично: «Шубин, голубчик…» Я нервничаю. Ребята в землянке тоже переживают: «Эх, если бы взять! Я его пять километров на себе бы понес». «Я ему спиртовой недельный паек отдам». Готовимся к новому переходу. Выбрали место: лесок за деревней Бочканы. Был у нас порядок в дивизии: если мы готовимся перейти — на этом участке никто не мешает. Вдруг докладывают: приехали двое из штаба армии, будут работать.

Подходят двое к землянке: старший лейтенант с капитаном.

— У противника появились новых образцов мины. Будем изучать мины.

— Хорошо, — говорю. — Только несите разрешение из штаба дивизии.

— Нам в штабе армии разрешили.

— Все равно надо… Александр, — говорю, — проводи-ка офицеров до штаба.

Мой посыльный повел. Я еще не спустился в землянку, слышу — выстрел и автоматные очереди. Выскочил. Гляжу, Шурик Андреев упал в кювет и чешет из автомата по бегущим «минерам». Одного положил, другого взяли. Оказалось: фашистские парашютисты. Месяц назад их кинули в тыл. Все документы в порядке, даже харчи по аттестату на складе получены. Приспело им перейти фронт. Надо сказать, хитро придумали переход. Но, видно, нервишки сдали: ста метров не прошли от землянки — лейтенант обернулся и с пистолетом на Шурика. Прострелил ногу, а тот — в кювет и пошел чистить. Добыча была хорошая, но «языка» доставать в тот раз все-таки было надо».

«Рус Иван, куда прешь?..»

«На фронте я получал письма от покойного теперь профессора Мантейфеля Петра Александровича. «Врага надо знать. Ты помнишь: чтобы выследить зверя, надо знать все повадки. Фашисты хуже зверей. Хочешь победить — изучай…»

Разведчику надо было знать привычки врага. Часто знание этих мелочей как раз и приносило успех. Мы, например, никогда не садились в засаду в субботу и в воскресенье — мало шансов. В субботу и воскресенье немцы предпочитают сидеть в блиндажах. Зато в понедельник самое время выходить на охоту.

Вот одна из фронтовых «мелочей». Подползаем к линии обороны. Тишина. И вдруг голос:

— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!

Мы сразу назад. Строго держались правила: обнаружены — отходить. В другую ночь тот же окрик:

— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!

Опять отошли. В третий раз отходить не стали. Чувствую: не мог обнаружить. Лежим. Слышим, снег под ногами у часового скрипит — пошел вправо от нас. И там опять сонный голос:

— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!

Взяли мы этого крикуна. Рассказал на допросе: генерал заставил всех часовых выучить эту фразу.

Всю ночь часовой ходил и покрикивал аккуратно: «Рус Иван…» Аккуратность и погубила…»

Персональное приглашение

Генерал: За долгую оборону под Полоцком Шубин так досадил немцам, что они начали открыто охотиться за разведчиками. Георгий, расскажи, как ты встретился с немецкой разведкой.

Шубин: Обычно мы избегали встречаться. А тут чувствую: фашисты на рожон лезут. Засаду устроили. Лазят на нейтральной полосе по деревьям, высматривают. Решили и мы сделать засаду. Проследили все тропы в болотах. И однажды Валерий Арсютин, взволнованный, соскочил с дерева:

«Идут… Пятьдесят автоматчиков».

Залегли. Пулеметчика Присяжнюка я положил на самой тропе:

«Стрелять будешь только с двадцати метров, не раньше».

Семнадцать человек остальных решили залечь сбоку и пропустить разведку.

Присяжнюк ударил точно с двадцати метров. А мы ударили сзади… Человек пять или шесть успели уйти. Считай, всю разведку в лесу оставили.

Генерал: А через три дня противник без всякой подготовки, без видимой причины и пользы полез на наш батальон. (Он был чуть выдвинут по линии обороны.) Запомнился этот день — командир батальона просил огня прямо в квадрат землянок. Выстояли. Пленных взяли. Допрашиваем: «Почему вдруг полезли?» Говорят: «Генерала очень разозлила гибель разведки. Приказал атаковать батальон, Шубина взять живым или убитым». А Шубин с разведчиками был в это время на отдыхе в двадцати километрах от фронта.

Шубин: А помните смешную листовку?

Генерал: Да, спустя месяц после этого самолет раскидал листовки. Приносят мне в штаб десяток этих бумажек. Среди них две с такими словами: «Младший лейтенант Шубин, ваше место в великой Германии! Фюрер сохранит вам жизнь, оружие, ордена…»

Шубин: Я тогда был молодой и очень гордился таким предложением.

Жук

«Ходила с нами в разведку собака. Звали Жук, но происхожденье у пса было немецкое — в каком-то бою живым трофеем достался. Приехал в роту начальник разведки Быков. Пес у его ноги трется. Почему-то моим ребятам он очень понравился.

— Подарите, товарищ полковник.

Смеется:

— Два «языка» — и по рукам.

Нам как раз повезло. На второй день двух и взяли. Отправляю в штаб и записку даю посыльному: «Прикажите доставить Жука к разведчикам». Приводит посыльный собаку, письмо с инструкцией подает: «Жук отзывается на немецкие команды: «Крихе!» — «Ползти!», «Леге дих!» — «Лежи!»… Умница собака. Стали мы ее брать на задачу. Идем в тылу у немцев — ни звука. Лежим в засаде — и она тихо лежит. Гляди за хвостом, чуть дернулся — значит, опасность. Один раз столкнулись с немцем шагов на пятнадцать. Пес кинулся, свалил в снег здоровенного рыжего обера. Тот растерялся, автомат в руках, а он от Жука отбивается сапогами… Никакой особой дрессировки мои разведчики не вели. Даже команды на русский лад не стали менять. А вот поди же, воевала собака на нашей стороне.

Погиб Жук случайно. Переходили линию фронта. Немцы стреляли по нас наугад. Все живы остались.

Один Жук получил пулю. Я засветил фонариком — безнадежен. Достал пистолет… До сих пор жалко…»

Два старика

«Вот на карте деревня Хобня. А вот тут, возле Шумилина, есть хуторок. В сорок третьем году они стояли километров за сто от линии фронта, в тылу у немцев. Мы в этих местах дней двенадцать ходили. Помню, к своим собрались. Вдруг Гриша Никишин слег. Жар, бредит… Расстегнул у него рубаху — сыпняк! Положили на плащ-палатку, идем из леса к деревне. В крайнем доме — старик со старухой. Сел со стариком рядом.

— Отец, — говорю, — надо парня спасти. Мы вернемся. А запоздаем — разыщи партизан. Вот тебе золотые часы. Это все, что у нас есть.

— Хорошо, хорошо. Часы не берет. Гришу за печкой уложил на солому… На второй день с Николаем Кольцовым та же история —

жар, бредит. Свернули из леска в маленький хуторок. Опять стучимся в крайнюю хоту. Опять открывает старик. (В деревне молодых не было. Кого немцы угнали, а кто в партизаны ушел.) Благообразный такой старик, чистенький. Яичницу сразу на стол, бабку за самогоном в погреб послал.

— Выхожу парня, выхожу. Часы взял охотно. Нам табаку и кусок сала принес…

Через месяц мы примерно в тех же местах оказались. Сделали крюк по лесам и вышли на хутор. Стучимся. Увидел старик, обрадовался:

— Милые мои! Заходите, заходите. Парня вашего к партизанам определил.

Опять яичница на столе, сало большими ломтями… Вдруг заходит в хату дозорный Миличенко Володя. Наклонился, шепчет:

— Кольку-то нашего старик немцам в комендатуру отвез.

Мы все поднялись:

— Проверить.

Пошли по домам. Точно. Отвез на второй же день. Вышли на улицу. Звездная ночь была.

— В Бога, — говорю, — старик, веришь?

Все сразу понял. Упал на колени:

— Сынки… Сынки…

Мы тогда не могли прощать… Сразу же ко второму деду в деревню Хобня пошли. Дед сидел у окна, чинил валенок.

— Как, дедушка, наш Григорий?

— К партизанам отправил…

— Веди, дед, и нас к партизанам.

Привел. Гриша Никишин там! Кинулся обнимать и деда и нас. Рассказывает: «Дед подлечил, а когда повез к партизанам, в сумерках с патрулем повстречались. Я сообразил: раз — и в сугроб за кустами в обочине. Немцы в пяти шагах от меня светили в сани фонариком, копались в соломе…»

Это было время большой проверки людей».

Валя Назарова

«Готовился штурм Полоцка. Разведка получила задачу: добыть планы всех укреплений. Восемь дней ползали на животах около города. Пометили на карте дзоты, зенитки, линии рвов, надолб. Собрались уже возвращаться, зашли к партизанам. Командир говорит:

— К фашистам мы подослали девушку… Работает в штабе. Может быть, она что-нибудь скажет. Подожди до завтра — в среду она на явку приходит.

Пришла. Красивая, веселая, лет двадцати двух. Зовут Валя.

— План обороны Полоцка?.. — С полминуты подумала. — Хорошо. Я видела карту. Но в штаб уже возвращаться будет нельзя.

Я сказал, что возьму ее на Большую землю.

— За мной ухаживает эсэсовец, офицер. Завтра в шесть часов я выйду с ним на шоссе. Берите его. Будет, кстати, и пленный из штаба.

Вечером на другой день я занял позицию в пустом доме возле шоссе. Двое моих ребят спрятались в доме чуть дальше. План такой: пропустим и с двух сторон без шума возьмем офицера…

Шесть часов. Ясный, хороший вечер. Чистое шоссе. Город с куполами церквей в синеватой дымке. В оптический прицел хорошо вижу: идут по шоссе двое. Молодой офицер и Валя. Идут, любезничают. Офицер бьет по голенищу веточкой вербы. Вот поравнялись с пропускным пунктом у рва. Показали документы. Вот они уже на полдороге ко мне от пропускного пункта. Метров сто пятьдесят еще. И вдруг остановились. Какое-то чутье подсказало эсэсовцу: нельзя идти дальше. Стоят, любезничают. Чувствую, эсэсовец сейчас возьмет Валю за локоть, чтобы идти к городу. Секунда, другая. Что делать? Вижу, Валя беспокойно повернула голову в сторону, знает: мы где-то рядом. Назад ей нельзя возвращаться. Надо что-то решать, и немедленно. Получше прикладываюсь. В прицел хорошо видно обоих. Стоят боком, лицом к лицу. Эсэсовец трогает пуговицу на Валиной кофте. Перевожу дыхание и нажимаю спуск… Офицер схватился рукой за бок. Валя толкает офицера с дороги, быстро над ним нагибается почему-то и бежит по шоссе в мою сторону. Меня колотит всего. Часовой возле шлагбаума дергает затвор у винтовки, но я учел и его…

Скорее в лес, к тому месту, где спрятана рация! Перевели дух.

— Ну и ну!.. Дай, — говорю, — как следует на тебя поглядеть. Отдает план города, офицерские документы эсэсовца — успела вытащить из кармана.

До фронта было двадцать шесть километров. Благополучно вернулись на свою сторону. Валя осталась служить у меня в разведке. Несколько раз ходила через линию фронта. Смелости и находчивости этой девушки мог позавидовать любой из моих разведчиков. Однажды кинулась к раненому и сама попала под пулю. Как раз началось наступление, и мы попрощались в госпитале. Я уверен, что она осталась жива. Кажется, она была из Москвы…»

Полоцк

«Назначен был день и час штурма Полоцка. Все было готово. Фронт накопил силы, «катюши» и самолеты ждали команды. Орудия числом в три сотни стволов на каждом километре фронта были готовы к бою. Тщательно разведаны укрепления, учтены силы противника. В последний раз перед штурмом надо было взять «языка». И, как нарочно, один раз сходили впустую, через день снова идем — впустую. Третий, четвертый раз… Опять генерал вызывает: «Нужен пленный, Шубин… Придется боем — что делать, нельзя на войне без потерь. К нам штрафники прибыли. Возьми себе роту».

Как сейчас помню, их было сто двенадцать. Построил.

«Нужны добровольцы. Все, кто пойдет в атаку, получат прощение. Кто будет брать пленного — получит награду. Я пойду с вами. Операция опасная. Кто решится — один шаг вперед».

Девяносто семь человек сделали шаг вперед.

Объясняю задачу:

«По сигналу начнет бить артиллерия. Три минуты огня. В это время пересекаем открытое место. Через три минуты артиллеристы переносят огонь на фланги. Операция выполнена, как только возьмем хотя бы одного пленного. Сразу всем отходить. Я отхожу последним».

На другой день, ровно в двенадцать часов, мы с Даниловым навели прицелы на часового, ходившего по траншее у пулемета. Выстрел. И сразу заработала артиллерия. Саперы моей разведки толом прорвали проходы в проволоке. Крики «ура!» у немецких траншей. Рукопашная. Вижу: два пленных есть! Даю ракету к отходу. Но что это? Никто не отходит. «Ура!» — гремит уже у второго ряда траншей… У третьего ряда рвутся гранаты! И вдруг по всей линии фронта загрохотало, покрылось дымом все. Танки пошли, люди в дыму мелькают…»

Генерал: Я тогда с командного пункта внимательно наблюдал за шубинской операцией. Вижу, дело такой оборот принимает — батальон ввожу в бой. Бежит противник! Фашисты наступления ждали и решили, видимо: «Началось!..» На войне порой минуты решают дело. По телефону связываюсь с Баграмяном. Докладываю обстановку. Командующий говорит: «Добро. Начинайте!» Я тут же в другую трубку даю команду о наступлении. И началось по всей линии. На другой день мы были в Полоцке. И потом пошли и пошли…

Шубин: Пленных, добытых в бою, даже не допрашивали, отправляли в тыл. Нужны были уже новые «языки». И так до самого Кенигсберга.

1965 г.

Дорога в Гамбург

Эту историю я записал со слов старика доктора на южном грязелечебном курорте. Она рассказана в числе многих других историй, с которыми фронтовики, лечившие старые раны, делились друг с другом, вспоминая войну и себя на войне.

…Живого фашиста, готового пустить в тебя автоматную очередь, первый раз я увидел в 42-м году. В небольшом селе под Воронежем, в трех километрах от фронта, я осматривал раненых. Пункт медицинской помощи находился рядом со складом боепитания. Помню разбитый коровник. Груду ящиков с гранатами и патронами. К передовой машины увозили боеприпасы, назад везли раненых. Стон, ругань… Осматриваю рану. Вдруг крик помогавшего мне санитара: «Немцы!» Я разогнулся. Прямо на меня почему-то с улыбкой бежал здоровенный немец. Мундир на груди расстегнут. Рукава закатаны выше локтя. Автомат от пояса нацелен прямо на меня. Но почему-то немец решил не стрелять. Доставать пистолет не было времени. Я побежал. Рост у меня небольшой. И немец-верзила, видно, решил сцапать меня живьем. Краешком глаза я видел волосатую руку и слышал смех здорового, крепкого человека. Я побежал к насыпи. Уже на подъеме немец схватил полу моей шинели. Я дернулся. Но немец успел схватиться за хлястик. Хлястик остался у немца в руке, а я скатился на другую сторону насыпи.

Лег. Сердце колотится. Гляжу, в руках — шприц. Скинул шинель, достаю пистолет. В траве у насыпи шевелятся еще человек десять-двенадцать наших: санитары, повар полевой кухни, старый сибиряк-конюх, шоферы. Кто с винтовкой, кто без винтовки. Я капитан, старший по званию, — надо принять решение. Пополз наверх, выглянул. Фашисты подожгли склад, перевернули кверху колесами кухню. Держатся довольно беспечно. Один обтер платком яблоко, с аппетитом кусает.

— Будем атаковать, — сказал я. — Передать по цепи: выстрел из пистолета — все через насыпь! Поднял пистолет, а выстрелить не могу. Не могу… Страх.

— Да стреляй же ты, мать твою! — не выдержал лежавший со мной сибиряк-конюх. Не помню, как мы скатились за насыпь. Я что-то кричал. Все кричали. Конюх почему-то хрипло орал: «Бей их, Манюня!»

В минуту все было кончено. Пять немцев убиты, восьмерых взяли в плен. Я очнулся и вижу: возле ног лежит убитым тот немец. Руки раскинуты. Брови на лице удивленно приподняты. Лет тридцать немцу. Изящные усики. Большие волосатые руки. За голенищем сапога заткнута губная гармошка. Пуля попала в левую часть груди. Не могу поручиться, что эта пуля была моей. Я в кого-то стрелял, но, кажется, ростом тот был поменьше.

Я прошел к насыпи, разыскал свой хлястик и пуговицы. Все, что случилось тут в какие-нибудь десять минут, почему-то на меня сильно подействовало.

В ранце убитого я осмотрел нехитрые солдатские вещи. В обрывок замшевой офицерской перчатки был завернут наградной крест и металлический знак о ранениях. В кожаном портмоне лежала солдатская книжка и письма. Я знал немецкий и взялся читать.

С солдатской книжки глядело на меня самодовольное, холеное лицо. Тут же было указано: ефрейтор пехоты Каспар Дениц до войны работал на скотобойне в Гамбурге. Письма были из дома. Коричневыми чернилами Гертруда Дениц писала мужу о семейных новостях. В одном из писем она осторожно просила прислать два теплых пледа и русскую куклу для дочки. На письмах был адрес в Гамбурге.

Я велел закопать немца. Крест и бумаги положил к себе в походный мешок…

Странное дело, но город Гамбург почему-то долго меня интересовал. В разрушенной школе, помню, увидел потрепанный том Брокгауза и Ефрона. Ищу слово на «г». Пленный однажды из Гамбурга оказался – начал расспрашивать пленного: знает ли Егерь-аллею? Я старался представить дом, в котором жил Каспар Дениц. Мы тогда говорили: «Логово зверя». Трудно было представить, что фашист вырастал в обычном человеческом доме.

Я много видел смертей: и немецких и наших. Сам непонятно как оставался живым — один раз в трех метрах разорвался снаряд, в другой — осколок срезал фуражку и клок волос. Через пару дней подобные случи забывались. А вот история с хлястиком помнилась.

Был у меня ординарец Василий Дерделя. Рост у парня — два метра и пять сантиметров. Сила — на спор кулаком лошадь валил. Я очень любил Василия. Всю войну вместе. Он был немного постарше и отечески меня опекал. В мешке у Дердели лежал мой трофей. Перетряхивая пожитки, мы с Василием аккуратно клали в мешок завернутые в клеенку солдатский крест и пачку бумаг.

И вот война кончилась. Стояла наша Вторая танковая армия в предместье Берлина.

В конце мая сидим мы как-то с Дерделей, разлили по кружкам трофейный коньяк, мечтаем о доме. И вдруг опять о Гамбурге вспомнили.

— А если съездить, товарищ подполковник? — говорит вдруг Дерделя.

— Гамбург… Он же в английской зоне. — Я возражаю, а сам думаю: «Ну и что, английская зона?! Ребята вон потихоньку в Париж ездили…»

Достали мы с Василием письма Гертруды. Глянул я на солдатскую книжку. «Мой немец» с карточки, показалось, глядел насмешливо. Вдруг до мелочей явственно вспомнилось, как бежал я со шприцем в руках…

— Едем, — говорю, — Василь. Завтра же едем в Гамбург.

Рано утром начистил Василий мне сапоги. Надел я все ордена и медали. Глянул на себя в зеркало. На всякий случай беру запасную обойму для пистолета и сажусь за руль трофейного «опеля». Адъютант с автоматом сел рядом.

В Берлине хрустела под шинами битая штукатурка, шуршали пустые ленты и гильзы от пулеметов. У наших солдатских кухонь стояли с посудой дети и женщины.

Границы зон были в то время не строгие. После полудня мы с Василием благополучно прибыли в Гамбург. В отличие от бетонного, свинцового цвета Берлина Гамбург был веселее — в нем было много домов из красного кирпича. Середина города сильно разрушена, завалы на улицах. На этажах висели скелеты кроватей, водопроводные трубы. В прогалах между домами уже сколочены были фанерные лавки. Шла торговля. Изможденные люди катили по улицам тачки со скарбом. Встретилась группа английских солдат — никаких подозрений к нашей машине.

Окраины были почти совсем не разрушены. Дымились фабричные трубы. Но улицы были пустынны. Встретился нам старичок в синей шляпе, с портфелем без ручки. Остановились.

— Говорите по-русски, — сказал старик, — я вас лучше пойму.

— Откуда знаете русский?..

— Я жил в Санкт-Петербурге… Старик рассказал нам, как ехать на Егерь-аллею. И вот я стою с адъютантом у дома. Двухэтажный кирпич ный дом с крышей из глазированной черепицы. Не мешкая поднимаемся наверх. Аккуратно обитая дверь. Глазок в двери. Нажимаю кнопку звонка. Адъютанту шепчу: «Предельная вежливость…» Шлепанье туфель за дверью. Голос: «Вер из дас?»

Щелкнул замок. В узком полутемном коридоре стояла женщина в вишневого цвета халате. Длинная шея. Впалые щеки на изможденном лице.

— Фрау Дениц?

— Я-а. Вас волен зи? (Да. Что вы хотите?)

— Фрау увидела звездочку на фуражке и строго вытянулась. Я представился и сказал, что надо поговорить.

— Пожалуйста. Проходите…

Вот он, дом «моего немца». Тихо. Чисто. Тикают большие часы. Зеленоватого цвета обои. Красивая люстра в просторной комнате. Черный рояль. На рояле — литая солдатская голова в шлеме. На стене — распятие из черного дерева. Оленьи рога. И в узкой позолоченной раме — знакомое мне лицо.

— Вас волен зи? — повторила немка вопрос, с тревогой глядя то на меня, то на Дерделю, загородившего весь коридор. У немки лицо смертельно усталого человека.

— Где ваш муж, фрау Дениц?

— Лежит в России.

Из боковой комнаты на разговор вышла девочка лет двенадцати с книжкой.

— Фрау Дениц, я знал вашего мужа…

Сквозь слезы, молча немка глядела на солдатскую книжку. Я протянул ей письма и наградной крест.

— Как это было? — спросила немка почти шепотом.

Коротко я рассказал, как это было.

— Говорите, он улыбался?.. — Немка вдруг начала глотать воздух и упала на колени перед распятием. — Мой Бог! Мой Бог!..

Заплакала, подбежала к матери девочка. Я взглянул на Дерделю. Он растерянно переминался у входа. Я тоже смутился. Один только Каспар Дениц бодро глядел со стены.

Я подошел к немке. Немка нашла силы подняться. Подошла к столу и протянула мне крест.

— Возьмите. Это же ваш трофей.

Хрипло три раза пробили большие часы. Дверь за нами пошла закрывать девочка.

…Ночью благополучно мы вернулись в Берлин. А утром я пошел к генералу и рассказал о поездке. Генерал слушал меня с интересом. Молчал. Глядел в пепельницу. А потом сказал: «Жестокий ты человек, Николай…»

Мы сидим на теплом песке. Море качает маленький катеришко. В темноте сейчас видно только зеленый фонарик и мелкую зеленую рябь на воде.

— Ну а вы, доктор, что генералу?

Доктор молчит, пересыпает в ладонях теплый песок.

— Ничего не ответил… У меня немцы сестру повесили в Краматорске. Там же племянника расстреляли. Племянницу Нину танкисты на руках вынесли из-за проволоки в Бухенвальде. На ногах не стояла от истощения. Я это мог сказать генералу. А не сказал. У генерала жена и дочь погибли в селе под Житомиром…

С катера кто-то кричит в темноту:

— Лида! Лида, утром зайди на базар, арбуз купи!.. Арбуз, говорю! Мы поднимаемся. Угадывая тропинку между кустами, идем к домам.

— Двадцать пять лет… Многое позабылось, а случай в сорок втором и эта поездка в Гамбург — как будто вчера.

1970 г.

Швея

В музее рядом с патронными лентами, пулеметом, снарядами и остатками бомбы стоит эта сугубо мирная вещь — швейная машинка «Singer».

— Наверное, есть какие-нибудь заслуги у этой старушки?

— Есть, — сказали в музее. — Если полчаса подождете, то придет и хозяйка машины.

Она пришла приодетая, необычайно опрятная, подтянутая. Выжидательно села на краешек стула. Познакомились. И я записал: Зоя Александровна Запутряева. Уроженка Осташкова. Возраст — 73 года. Швея. Сейчас смотритель музея.

— Машина, наверное, ровесница вам?

— Да нет. Пожалуй, чуть помоложе. Мне купили ее на двадцатом году…

В семье Запутряевых детей было шестеро. Кормила всех кузница, где отец Александр Михайлович Запутряев с утра до ночи стучал молотком — ковал лошадей и выделывал для окрестных мужиков косы. «Возможно, как раз отцовские косы и сохранились у нас в музее».

Для дочери-рукодельницы решил кузнец справить машину. Много, наверно, надо было выковать кос и подков, чтобы купить недешевый по тем временам заграничный швейный снаряд.

Покупка пришлась ко двору. И семья Запутряевых выбралась из нужды — в кузне стучал молоток, а в доме стучала теперь машина. «До этого я шила руками. Теперь же работа шла едва ли не в сто раз быстрее. И так получилось: к этой машине я приросла на всю жизнь».

Слово «война» Зоя Александровна услышала за шитьем. Осташков, казалось, был далеко от боев. Но война пришла и сюда, к Селигеру. Одна из дочерей кузнеца Запутряева — Валентина была в Осташкове секретарем райкома комсомола. А в соседнем на Селигере районе, в Пено, тоже секретарем была Лиза Чайкина. «Лиза и Валя дружили. В последний раз из райкома Лиза звонила подруге: «Валя, до встречи. Я ухожу в леса».

Сейчас сестры Запутряевы, Валентина и Зоя, живут вместе. «Год, когда Лиза ушла, был и в нашей судьбе поворотным. Я решила, что наибольшую пользу могу принести, если буду что-нибудь делать для фронта на своей безотказной машине».

В Осташкове в 42-м году сформировалось небольшое подразделение для ремонта солдатской одежды. Швея Запутряева Зоя сразу в него попросилась.

Когда говорят о войне, в первую очередь справедливо вспоминают тех, кто лежал на переднем крае в окопах, кто поднимался в атаку, ходил в разведку, — вспоминают пехоту, танкистов, саперов, пилотов, связистов, вспоминают ударную силу войны. И мало кому известны шедшие следом за боевыми порядками нестроевые силы. Шофер, фельдшер, сапожник, пекарь, прачка, швея, оружейник. Все это люди, без чьей заботы «передовая» держаться бы не могла. В нестроевые подразделения пули не долетали, но снарядами их накрывало, и бомбы их находили. И непролазная грязь военных дорог им знакома. И весь кочевой быт войны люди, нередко немолодые уже, вынесли. Были в этих подразделениях и женщины.

Представьте себе отряд из пятнадцати конных повозок, идущий следом за фронтом. На повозках поклажа донельзя прозаическая: корыта, стиральные доски, утюги, мыло, иголки и нитки. На передней «штабной повозке» главная ценность — маленький сейф с печатью и документами части, два автомата и вот эта машинка «Singer».

Заботой отряда была одежда солдат. Ее стирали, чинили, гладили. «Располагались в какой-нибудь деревеньке у речки. Кипятили и промывали одежду в проточной воде (а зимой-то она ледяная!), сушили летом на солнце, зимою жарко топили крестьянские печи. Моя забота была чинить. Целыми днями не разгибалась. Так и жили. Часть продвигалась — и мы сейчас же свой скарб на подводу. Вот так на лошадке дошли изпод Курска до Дрездена».

Память у Зои Александровны сохранилась прекрасно. Помнит имена своих сослуживцев. «Как не помнить — почти все из Осташкова!». Помнит деревни и речки, где делали остановки на Украине, в Молдавии, Румынии, Чехословакии, Австрии.

В Дрездене война для банно-прачечного отряда не кончилась. «Погрузили нас в эшелон, и двинулись мы на восток. И опять шли за фронтом. В пустыне Гоби хлебнули горя от недостатка воды. Но, слава богу, там все кончилось скоро. И опять эшелон. Теперь уж домой. Развинтила машину, аккуратно все переложила ветошью. Сказала спасибо мысленно людям, сделавшим этот станок для шитья надежным и некапризным. Как подумаю, сколько я с этой машиной проехала, — голова кружится. А ведь ни разу нe поломалась, меняла только иголки».

И еще тридцать лет после войны работали вместе швея и машина. «Я первая подносилась — глаза изменять стали. В последний раз сшила сотню этих вот тапочек для музея, чтобы полы обувкой не портили, и сказала: все, хватит. Попросили машину сюда — отдала. А теперь и сама вот смотрителем при музее».

Сделать снимок — машину мы вынесли в главную светлую залу музея. А потом поставили снова на место, к площадке, где лежат пулемет, каски, патронные ленты и бомба. Зоя Александровна заправила под каретку машины солдатскую гимнастерку, прошила одну строчку, с улыбкою поднялась: «В полном порядке. Садись и работай. Нам бы, людям, такую надежность».

1978 г.

История Петра и Карла

Встреча в Швейцарии

Швейцарский городок Андерматт стоит в Альпах на перекрестке путей, ведущих в Италию, Австрию, Францию, причем на ключевом перекрестке — у Сен-Готардского перевала. За горстку домов, прилепившихся к скалам, было в истории много жестоких боев и стычек. Однако трудно представить себе сейчас что-либо более мирное и спокойное. На узких мощеных улицах у домов стоят горшки с геранью, у кофейни синеет аквариум с резвыми рыбками, дрозды обедают на рябинах. Туристский сезон окончен, и городок погрузился в альпийский сон. Ищем, у кого бы спросить нужный нам дом № 253, но на улице — ни единого человека. Наконец-то старушка с собакой.

— А, дом Суворова… Да вот он, напротив…

Заурядная, обшитая чешуйчатым тесом постройка с островерхой крышей и карманами висячих пристроек сразу же в наших глазах обретает значительность. Ради этого дома мы и ехали в Андерматт.

24 сентября 1799 года после штурма Сен-Готардского перевала войско Суворова заночевало в маленьком городке. Можно себе представить, что было тут на площади перед домом — дым полевых кухонь, говор солдат, вестовые на лошадях…

Фельдмаршал, по описаниям, занимал комнаты третьего этажа. Сейчас дом жилой. Двойное окно с голубыми ставнями настежь открыто. В окне на вешалке, как видно, для упреждения порчи от моли висят синего цвета штаны с красным кантом — комнату занимает семья железнодорожного машиниста.

Переговариваясь и делая снимки, мы обошли дом и приготовились уже распрощаться с этой помеченной медной доской постройкой, благополучно одолевшей двухсотлетнюю толщу лет, когда увидели перед домом еще одного человека. Реликвия суворовского похода его не занимала. Задержали внимание трое людей-иностранцев. Когда мы вопросительно-вежливо ему кивнули, человек, улыбаясь, ответил по-русски: «Здравствуйте…»

Встречному было под семьдесят — непокрытая голова была сплошь белой. Однако слово «старик» к нему явно не подходило. Спортивная синяя куртка, гольфы, ботинки для хождения по горам, вокруг шеи повязан бордовый шарф. Предупреждая вопросы, он сам спросил:

— Знаете, где я учился русскому языку?.. Тут, в Швейцарии, у русского пленного, бежавшего из Германии. э

Понимая, что разбудил любопытство, человек указал на открытые двери кофейни…

— Зайдемте. Я очень взволнован и по-русски говорю плохо. Но это будет вам интересно. Я уверен, вас это тоже взволнует.

За столом, опуская в кипяток на нитке пакетики с чаем, мы познакомились ближе.

Встречного звали Карл, Карл Келлер. Рано утром он приехал в эти места электричкой из городка Аарау. Семь часов был в горах. В Андерматт спустился перекусить. Это обычное для него воскресенье. Он одинокий пенсионер. Хождение по горам — главная радость…

Мы тоже сказали, как и что привело нас в маленький городок.

— Меня охватило волнение, когда услышал ваш разговор. Я не мистик. И все-таки удивительно — именно сегодня там, в горах, я вспомнил Петра. Именно сегодня я много думал о нем…

В кофейне, кроме нас, никого не было. Девушка-официантка и повар в большом колпаке, прислонившись к стойке, вместе с нами слушали человека, взволнованного воспоминанием.

В 1942 году Карл Келлер преподавал в Аарау французский и итальянский языки. Брат его был шефом полиции. От брата он и узнал, что среди русских, бежавших из плена и живших в Швейцарии в лагере-интернате, есть парень, с которым ему интересно будет познакомиться.

«Мы познакомились и сразу почувствовали друг к другу симпатию…» Русского звали Петр. Фамилия его была Билан. Он был до крайности изможден. Ускользнув от фашистской охраны, пленный добрался до Рейна и ночью его переплыл. На швейцарском берегу его подобрали едва живого.

«Встречались мы часто. О многом беседовали. И через какое-то время я посчитал долгом вызволить Петра из барака и поселить на ферме…» Тут русский за хлеб насущный работал на огороде и убирал кукурузу. Но тут он был свободен, мог ходить по окрестным горам. Со своим другом Карлом он смог приехать даже сюда вот, на Сен-Готардский перевал. «Мы стояли так же, как с вами, у дома Суворова. А в этой кофейне, вот тут же в углу, пообедали…»

«Петр был художником. Он рассказывал, что учился в Одессе. Но я видел: художником он рожден…» Швейцарец купил русскому другу краски, а лагерный парикмахер снабжал его рамами и холстом. Картины Петр парикмахеру и отдавал, за что старик бесплатно художника стриг и давал немного денег.

«На картинах Петра были горы, луга, домики с тропами по холмам — наша страна, вы видели, живописна. Но часто у Петра повторялся один и тот же мотив: желтоватого цвета равнина, пирамидальные тополя и голубая полоска моря. Его родиной была Украина. Он говорил: «Карл, ты в наших равнинных местах умер бы от тоски. А я вот тоскую по этой равнине. Что там сейчас?..» Мы много говорили о жизни. Я поражался глубине его суждений, его пониманию ценностей жизни. Он подсмеивался надо мной: «Вы, жители гор, мыслите по вертикали, а я — равнинный человек — мыслю горизонтально».

С увлечением учили языки. Карл учился русскому, Петр предпочел французский, хотя в этих пограничных местах у Рейна в ходу был немецкий.

«И все свободное время «равнинный медведь» (так я шутя называл своего коренастого друга) отдавал живописи. Я чувствовал: это не баловство, и получавший картины старичок парикмахер не ведал цены тому, что шло ему в руки».

Карл уговорил парикмахера послать картины на выставку. Результат: в Берне картина Петра (пейзаж) получила вторую премию, а в Женеве портрет молодой девушки — первую.

«Я часто видел это молодое лицо на картинах Петра и однажды спросил: кто это? Он сказал, что это девушка с соседней фермы, и признался, что полюбил ее».

Петру в то время исполнилось двадцать. Карл был на девять лет старше и имел право советовать. Он сказал: «Петр, она совсем ведь дитя. И ты не должен забывать о своем положении. Это может стать бедой для обоих…»

«При следующей встрече Петр меня попросил: «Ты прав. Я подумал еще и о том, что там, — Петр кивнул на висевший в его комнате равнинный пейзаж, — там ведь сейчас умирают… Помоги мне поселиться снова в бараке. Буду жить вместе со всеми». Я пытался ему возражать, но он сказал: «Нет, так будет правильно».

«В 1944 году вместе с другими перемещенными Петра переправили во Францию. Из Гренобля я получил открытку: «Карл, прощай! Я всегда буду помнить о нашей дружбе…»

Такой рассказ мы услышали в кофейне городка Андерматт. Рассказчик был очень взволнован. Его почему-то особенно поразило обстоятельство, что «вот сегодня думал о нем — и эта встреча…».

Допивая остывший чай, наш собеседник сказал: «На седьмом десятке судишь о жизни и обо всем, что послала тебе судьба, очень трезво. Признаюсь: Петр Билан — один из самых интересных и ярких людей, каких я встречал. И смею сказать: лучшего друга у меня не было».

Мы тоже были очень взволнованы. Побежали к автомобилю. Там в числе сувениров, привезенных в Швейцарию из Москвы, лежал альбом «Третьяковская галерея».

Излишне рассказывать, с каким чувством принял Карл Келлер этот подарок. Он листал книгу, подымая время от времени на нас глаза. «Такая встреча… Такой подарок… И сегодня я думал о нем. Бог, наверно, все-таки есть».

Мы садились в машину, а седой человек говорил:

«Вот тут, как раз вот тут, перед домом Суворова, мы стояли. Это было тридцать семь лет назад… Счастливого пути!»

Тридцать семь лет назад из фашистского плена в Швейцарию через Рейн бежало много людей разных национальностей. По рассказу Карла, Рейн большинству из них стал могилой — люди были до крайности истощены. Но тем, кто осилил реку, нейтральная Швейцария не отказала в убежище.

В 1943 году, когда пал Муссолини, из лагерей в Италии вырвались сотни военнопленных. Они устремились тоже в Швейцарию. Вот что об этом написано. «Русские, англичане, французы. Они шли, помогая друг другу. Осенью 43-го года горные перевалы были особенно опасны. Изможденные люди без всякого снаряжения и проводников, обходя фашистские патрули на дорогах, шли местами, доступными лишь альпинистам. Многие в этих горах навсегда и остались. Но примерно три тысячи человек достигли Швейцарии…»

Война разметала по горам и равнинам Европы миллионы людей. Иные вернулись с войны. Иные погибли вдали от дома. И пропавшие без вести… Без малого сорок лет с той поры… И все же нет-нет да и мелькнет человеческий след. Вот и Билан, уроженец Приазовья, учившийся рисованию в Одессе, воевавший, раненный в руку, бежавший из плена, оставивший добрую память в Швейцарии. Где он? Вдруг отзовется…

Прощаясь со встречным в городке Андерматте, мы спросили: не остались ли какие-нибудь документы о его друге? Карл сказал: «Бережно сохраняю четыре картины. И фотографию».

Вскоре от Карла в Москву пришло письмо — шесть строчек с милыми ошибками в русских словах и приветом: «Я здравствую вас!» В письме — фотография с пометкой «1942 год». Мы поместили ее в газете рядом с фотографией Карла и снимком дома Суворова, возле которого мы познакомились. А вдруг у этой истории есть продолжение?

Поездка в Киев

Сначала был звонок москвича. Профессор-искусствовед сказал: «Кажется, у этой истории есть продолжение. Моя дочь заглянула в справочник Союза художников СССР. Там фамилия, имя и возраст. Вряд ли случайное совпадение…»

А через день позвонили из Киева: «Петр Билан — это я… Да, живой и здоровый. Приезжайте… Да хоть сегодня!»

И я побежал за билетом на самолет.

В Швейцарии, слушая Карла, на встречу с Петром я надеялся мало. Столько лет минуло, сложности жизни, возраст… И вот стою на восьмом этаже перед дверью, и от встречи отделяют лишь три секунды звонка…

— Заходите, заходите. Ласково просимо!..

Полный приветливый человек у порога. Встретив его на улице, я бы подумал: художник — длинные с проседью волосы, берет, внимательный взгляд за очками.

Квартира даже глазу неопытного человека тоже бы подсказала: живет художник — в горшках и вазах сухие стебли растений, снопы кистей, на мольберте холст, повторяющий вид за окном. Поросший вишнями киевский косогор почти стеной соседствует с домом — белый цвет на холсте, белые лепестки вишен на подоконнике. Оглушительно, кажется, протяни руку — достанешь певца, щелкает соловей.

Тут живут четверо. Билан Петр Ильич, его жена Нина Викторовна, дочь Галя, зять Игорь. Все четверо — художники.

Молодых в доме сегодня нет, уехали на Десну.

Петр Ильич чинит автомобиль и урывками — «не упустить запоздавшее в этом году цветенье» — пишет картину. Нина Викторовна сидела над рисунками для издательства. Но теперь сразу же все отложено, отодвинуто в сторону. Садимся за стол с самоваром. По рукам идут фотографии из Швейцарии.

— Да. Карл… Встретил на улице — не узнал бы. И он меня тоже бы не узнал. Были совсем молодые…

Нина Викторовна приносит семейные реликвии: письма Петра (размером с газетный лист и украшенные рисунками — посылались из армии перед войной), потертые, с помутневшим стеклом часы швейцарского производства, золотую десятифранковую монету — подарок Петру на память, пожелтевшие снимки.

Разговор о прожитом длится далеко за полночь и продолжается утром. В 1940 году Петра призвали в армию. Было ему восемнадцать. Столько же было Нине Макаровой. Они учились в Одесском художественном училище. Собирались уже пожениться, но не успели.

Письма размером с газету рядовой Билан слал в Одессу из белорусского Слуцка. Писал солдат урывками ежедневно. Ставил число и начинал: «Ну вот, моя курносая, опять скажу в самом начале, что очень тебя люблю…»

Сейчас письмам четыре десятка лет. На сгибах бумага вся в дырках, карандашные строчки еще заметны. Петр Ильич под предлогом, что лучше разбирает свой почерк, с улыбкой забирает листы и надевает очки.

— Ну, тут я соловьем заливаюсь… Тут опять объяснение… Надо же, сколько чепухи я писал, — смеется он, поглядывая на Нину Викторовну.

— А я каждый лист наизусть знаю, — говорит сидящая рядом с ним жена. Опуская места, слегка смущающие Петра Ильича, она по памяти пересказывает, как жилось солдату в артиллерийском полку. Как был он польщен возможным определением в школу младших лейтенантов и как опасался, что это может увести с уже выбранного пути. «На листе фанеры я нарисовал на днях молодого бойца. Получилось! Самому нравится. А в части только и разговоров об этом портрете. Старшина сказал, показывая на меня пальцем: «Да его за такую работу шоколадом надо кормить, а не щами да кашей!»…Нина, жизнь у меня сейчас примерно в миллион раз сложнее, чем на гражданке. Но я чувствую силу. И вполне принимаю армейский закон: не хочешь — заставят, не можешь — научат…»

Писал Петр в Одессу о белорусском пейзаже. «Сочетание серых деревянных домишек, серого неба с крупинками инея на траве — просто чудо! Мы с тобой обязательно приедем сюда и будем писать… Два года службы — и мы увидимся». Эти строчки помечены восемнадцатым днем октября предвоенного года. До момента, когда письма в Одессу перестанут идти, пройдут месяцы. Петра на снимке этого времени мы видим в буденовке, с палитрой в руках у холста. «Я писал с натуры ребят, вернувшихся с финского фронта».

В июне 1941 года 451-й артиллерийский полк 113-й стрелковой дивизии, где служил Билан, был передвинут к самой границе. «Ставили палатки. Пилили лес. Сделали скамейки амфитеатром. Мне как художнику работы было от зари до зари… Двадцать второго июня утром я проснулся от взрыва бомб».

По недоразумению (в суматохе натянул гимнастерку политрука) рядовой Билан на полдня сделался командиром. Разгоряченный полковник, увидев человека с четырьмя треугольниками в петлицах, приказал атаковать деревню, откуда били три пулемета. «Объяснять нелепость моего положения было некогда, бессмысленно и опасно. Возглавил атаку.

Пулеметы умолкли. Но много своих полегло. Я был не очень серьезно ранен. После боя уже говорю: ребята, я же не политрук, я художник из клуба…»

Но обстановка в те дни требовала не формального старшинства, а инициативы и смелости — от полка остались разрозненные мелкие группы. Одну из них в несколько человек возглавил Билан и, ориентируясь по компасу, повел на восток, вслед затихавшему с каждым днем фронту.

«Шли только лесом и по болотам, обходили деревни и даже проселочные дороги. Несколько суток не ели. Пробовали жевать сосновую кору, сырые грибы… И решились наконец зайти в одну деревушку. Возле нее, на топком месте, попали под минометный огонь. Я, помню, зачерпнул обоими сапогами болотной жижи. Пришлось разуться и пробираться к лесу, держа в руке сапоги. И тут вдруг что-то оборвалось… Очнулся я возле воронки, не понимая, где я и что со мной… Вижу только: рука в крови и босой. Потянулся за лежавшим в стороне сапогом, а в нем — нога, кому-то из наших оторвало. И тут увидел выходящих из-за кустов двух немцев с автоматами у живота. Было это 8 или 9 июля.

…Пункт сбора пленных был где-то под Белостоком. Там сытый молодой немец насмешливо глянул на мои босые побитые ноги и громко сказал другому: «Этот скоро будет в раю». Я понимал по-немецки и мог только гадать, каким способом в этот рай отправляют».

Из лагеря пленных колонной погнали по мощенной камнем дороге. И гнали без остановки около ста километров. Если кто-нибудь приседал, изнемогнув, сейчас же слышалась автоматная очередь. «Ноги у меня кровоточили, болела раненая рука, и временами казалось: лучше уж сесть. Но вспоминалось лицо Нины, вспоминался отец — деревенский плотник, вспоминалась почему-то ветряная мельница в нашем селе Новоникольском под Мелитополем, и я сжимал зубы: не сяду!»

Тех, кто дошел, загоняли в вагоны. Набивали каждый товарный вагон людьми так, что можно было только стоять. Но заставляли влезать еще и еще. Колотили людей по спинам резиновой палкой, и они, конечно, находили себе место в вагоне. «Кто слабее, сразу же стал задыхаться. Некоторые на ногах прямо и умирали… И через двое суток стало просторно. Мертвых немцы заставляли класть у вагонов…»

Конечная остановка у этого поезда была где-то в Германии. Пленных отвели в один из страшных «торфяных лагерей». Тут не было ни бараков, ни какого-либо навеса, ничего. Пустынный торфяник, выгребная яма внутри ограды, а за оградой постройка из досок, в которой жила охрана. По углам ограды стояли вышки для пулеметов. Дождь или солнце — спрятаться было негде. Садились, тесно прижавшись друг к другу. Ежедневная пища — ломтик хлеба размером с четыре положенных рядом спичечных коробка и пареная трава.

Людей тут просто уничтожали голодом и болезнями. Каждое утро повозка с впряженными в нее людьми увозила за проволоку мертвых. И каждый думал: завтра моя очередь… Убежать невозможно — полоса вдоль столбов с проволокой была пристреляна с вышек.

К лагерю иногда приходили поразвлекаться люди из соседней деревни. Они кидали на полосу хлеб и ждали зрелища. Кто-нибудь не выдерживал, полагая, что схватит из торфяной пыли хлеб до того, как грянут с вышки из пулемета. Охрана, возможно, потехи ради иногда запаздывала стрелять, и счастливец невольно втягивал и других в эту игру со смертью. «Я видел это множество раз и думал: какое счастье было бы умереть в бою. Смерть мы тут видели ежедневно: от пули охраны, от дизентерии и голода». С наступлением холодов пленники стали рыть в торфяной земле норы. И забирались в них на ночь. «Утром перед поверкой глянешь — ни одного человека на поле. Стража с собаками «выковыривала» людей из земли… За два месяца в торфяном лагере из двадцати тысяч пленных осталось менее половины. Двенадцать тысяч увезли в деревянных телегах ко рву».

Петр Ильич не знает, что стало с остальными восемью тысячами. Его в числе нескольких десятков пленных, еще кое-как державшихся на ногах, отобрал приехавший интендант для работы на кирпичном заводе.

«Теперь вместо травы был турнепс. Была работа, от которой из рук постоянно сочилась кровь. И все мы нестерпимо страдали от холода. Кто-то пробовал на ночь под гимнастерку набивать солому. Охрана водила своих знакомых глядеть, как «безобразно смешны эти пленные». Но эта солома под гимнастеркой помогла нам пережить зиму 41–42 года».

В поселок Рейнфельден четыре десятка пленных привезли в марте. От истощения люди еле передвигали ноги. Им предстояло ремонтировать дорожное полотно. Старик немец, угостивший их табаком, сказал, что такая же группа была тут зимой и все умерли. «Проверили эти слова у другого рабочего, и тот сказал: умерли. Показал даже место, где всех закопали. И мы решили: если конец неизбежен — не будем работать! Чтобы участь всех была одинакова, я предложил: того, кто нарушит решение, ночью повесим».

Но кто-то из сорока попытался доносом спасти свою жизнь. Утром Петра увели к офицеру охраны. Тот вышел из барака и указал на двух солдат, укреплявших столб с перекладиной: «Понимаешь, что это значит? Это зачинщику саботажа. Но я даю тебе шанс: первым пойдешь на работу…» Офицер засмеялся, довольный своим остроумием. Это было действительно остроумно, заставить зачинщика саботажа выбирать одну из двух виселиц.

«Но, странное дело, после всего пережитого страха я не испытывал. Мы сидели в тот день рядком, прислонившись к проволочной в клетку ограде, и я думал: ну вот последний день для тебя светит солнце…»

Петр Ильич собирает в ладонь с подоконника лепестки вишен и показывает свои руки.

— Вот поглядите, эти ссадины — от нынешней постоянной возни с машиной. А эти рубцы на большом и указательном пальцах я приобрел в тот мучительный день…

Сидя спиной в ограде, Петр поначалу лишь машинально пытался сгибать-разгибать уходившую в гравий проволоку. «Она обжигала пальцы, и я подумал: а вдруг сломается?»

Вдали, в трех километрах от лагеря, за кустами забуревших ракит поблескивал Рейн. А за Рейном была Швейцария. На эту реку пленные поглядывали с того дня, как узнали, что по Рейну проходит граница. Но о побеге ни слова не было сказано — Рейн только что вскрылся, и даже здоровому, крепкому человеку переплыть его было бы не под силу.

«Но для меня теперь это был единственный шанс. И сердце от волнения бешено колотилось. Я сказал, что вечером попытаюсь бежать, одному из друзей и украдкой показал ему место в ограде — «давай вместе…». Но он вздохнул: «Я слабый, не переплыть». Он дал мне единственное свое достояние — небольшой мешок из брезента: «Сложишь одежду…»

Вечером пошел дождь, и очень рано стемнело. До момента, когда охранник придет на нарах посчитать пленных, было еще далеко.

«Я почему-то был очень спокоен. Вышел из барака. Проследил, когда шаги часового по гравию стихнут на дальнем конце ограды, и отогнул проволоку. Ориентиром к реке служили огни на другом берегу».

Позже Билан узнает: немцы требовали, чтобы Швейцария тоже делала затемнение — не хотели ориентиров для авиации. Но Швейцария, хотя и боялась соседа за Рейном, окна все-таки не затемняла.

«Я шел, натыкаясь в темноте на кусты, и сначала услышал течение воды, а потом увидел тускло белевшие льдины на берегу. Быстро раздевшись, я сунул намокшие свои лохмотья в мешок и босыми ногами ступил на лед. Помню мысль: кто увидел бы, испугался — скелет с бородой».

Петр Ильич очень любит Десну. Часто ездит на эту реку. Он говорит, что Рейн в районе Рейнфельдена примерно равен Десне при впадении в Днепр. Но в дождливую ночь 4 апреля 1942 года он не знал, широка ли река.

«Я вошел в воду, и ноги заломило от холода. Понимая, что отступать некуда, сделал быстрых три шага и почувствовал, как подхвачен течением… Если бы не мешок, державший меня наподобие поплавка, я пошел бы ко дну — ноги и руки сковала судорога. Но через какое-то время мешок намок и стал тянуть вниз. Я бросил его и кое-как плыл, почти теряя сознание…»

На берег беглец не вышел, а выполз на четвереньках. Через год он специально приедет на это место и обнаружит: его снесло по течению почти на два километра.

«Я почувствовал под ногами землю, попала под ноги даже жестянка из-под консервов. Но мне казалось: я окружен водой, шагну — вода отступает. Это были галлюцинации. Они прошли, как только поднялся выше на берег и увидел огни».

Он помнит, сколько времени то шел, то полз до крайнего дома, где, как потом оказалось, жил фермер. «На лай собаки и стук в окно вышел высокий полный мужчина. Увидев меня, он упал на колени и закричал: «Майн гот! Майн гот!» Это была ночь под Пасху, и набожный землепашец, увидев голого посиневшего человека со всклокоченной бородой, решил, что в дом пожаловал сам Христос. Я сказал несколько слов по-немецки, и крестьянин все понял. «Скорее штаны и рубаху!» — крикнул он в дом.

Сразу же сделали теплую ванну, но и после нее меня всего колотило. Крестьянин глядел на меня как на чудо. Он принес кусок мела и попросил написать на двери мое имя. Я написал: Петр. Он чуть ниже написал: Ганс. И сели за стол. Я выпил стакан какой-то наливки, ел сало, яйца, кулич. За последние восемь месяцев жизни первый раз ел нормальную человеческую еду. И первый раз лег в постель с простынями».

Проспал беглец из-за Рейна почти полсуток. Когда проснулся, увидел накрытый стол, хозяина и доктора за столом. А на пороге сидел полицейский. Доктор был весел, приветлив, хозяин и хозяйка чувствовали себя счастливыми. А полицейский вежливо кивнул и терпеливо ждал, пока шел обед, пока доктор смазывал беглецу кровоподтеки и ссадины. После этого Петр Билан поступил в распоряжение вежливого, предупредительного полицейского.

В 1942 году нейтральная Швейцария не хотела каких-нибудь осложнений с подмявшим под себя всю Европу соседом, и беглеца до решения, как с ним быть, посадили в тюрьму.

«Это была чистая, со столом и нормальной постелью, но все же тюрьма. В окно через решетку был виден аккуратный маленький город, за ним кудрявился берег реки. Что там сейчас, на той стороне?»

Позже Петр увидит несколько человек, тоже сумевших бежать через реку. Они изумятся — немцы сделали вид, что поймали бежавшего, доставили в лагерь гроб с чьим-то изуродованным телом и заставили его закопать. Так, мол, будет со всеми, кто попробует убежать…

«Я весил в те дни пятьдесят с небольшим килограммов. Но жаждал не только еды. Жаждал новостей — что сейчас на Востоке? Новости приходили через окошко, глядевшее в тюремный коридор. Скупые, отрывочные и очень горькие. Это ведь было начало лета 42-го. Москва, я уже знал, устояла. А что с Одессой? Что с Мелитополем? Что» с братьями? Как отец? Как Нина? Я стал поправляться, но потерял сон…»

Немцы требовали выдать бежавшего. И пока шли переговоры, Петра перевезли от границы подальше, в город Аарау. Но поместили опять в тюрьме. Городок был тихий и сонный. Война и все, что она принесла миллионам людей в Европе, Аарау никак не коснулось. Появление пленного русского сделалось тут событием.

«Шеф полиции относился ко мне хорошо и, кажется, наживал популярность тем, что пускал городских чиновников и просто знакомых поглядеть на «русского из-за Рейна». В окошко я видел разные лица: старушек, парней, военных, иногда заглядывали даже дети. Случалось, возникал короткий вежливый разговор. Но чаще пошепчутся, оставят пакет с бутербродами и уйдут. По некоторым вопросам я чувствовал: представления о нашей стране никакого».

Однажды шеф полиции привел в камеру своего брата: «Знакомьтесь, я думаю, вы понравитесь друг другу».

«Карл мне понравился сразу. Веселый. Открытый. Знающий. Любознательный. Он смог ответить на множество волновавших меня вопросов. И сам насел на меня».

Молодого швейцарца-преподавателя интересовал не только сам человек, преодолевший фашистские лагеря смерти. Карла интересовала страна, из которой таким драматичным путем попал в Аарау двадцатилетний парень. Каким было у него детство? Как этот сын деревенского плотника мог стать художником? Сколько надо платить за учебу? Как живут учителя? Какая зима в России? А лето? Что едят? Как пашут землю? Какой человек Сталин? Нарисуй украинский дом… Большой ли город Одесса? Играют в России на скрипке?

«С Карлом было всегда интересно. Я чувствовал, что и он в своем маленьком городке нашел по душе человека. Он приходил ежедневно. Появлялась в окошке его голова, и начинались беседы…

Немецкий я знал плоховато. Но, странное дело, мы всегда понимали друг друга. Иногда к словам приходилось прибавить рисунок, и Карл был вне себя от радости, узнавая слова незнакомого для него языка. Так же радовался он и моим успехам».

Петр Ильич поднимается из-за стола, идет в рабочую комнату и приносит незапечатанный конверт с письмом.

— Карлу… Написано, видите, по-немецки. Очень хочется его порадовать — уроки в Аарау не позабыты!

Однако не только знанием языка, не только теплотой неожиданной дружбы обязан Петр Билан Карлу Келлеру. Всегда веселый, швейцарец умело скрывал тревожные для беглеца из Германии вести. И только однажды, явившись к окошку, сразу сказал: «Все в порядке. Мы победили. Тебя переведут в горы на ферму. Но будь и там осторожен — у фашистов длинные руки».

«Позже и не от Карла я узнал: немцы очень настойчиво добивались выдачи, объявили меня даже преступником рейха. И власти Швейцарии, опасаясь гнева фашистов (не забудем — шел 42-й!), были готовы выдать меня. Но Карл поднял на ноги своих друзей-интеллигентов. В правительство пошли письма и телеграммы протеста… Вам он этого не рассказал, и я узнаю еще одну прекрасную черту человека — скромность.

Небольшая деревня в Альпах имела название Шафисгайм («Овечий дом»). Меня определили работать к фермеру Дублеру. И я прожил в каморке рядом с хозяйским домом лето, зиму и начало другого лета».

У него было положение батрака, которого хорошо тут кормили, но работать надо было с рассвета и до заката. Петр косил сено, убирал кукурузу, картошку, на нем была забота о десяти коровах, паре лошадей и паре свиней.

«Я не ленился. И мое умение работать хозяина восхищало. Наблюдая, как я управляюсь с шестипудовым мешком кукурузы, он подзывал своего тестя: «Вот как надо работать, фатер!»

«Фатер» до этого был хозяином фермы. Но потом продал ее зятю и попал к нему в батраки. Родственных отношений между людьми не было. Зять все время покрикивал: «Фатер, фатер, дело не ждет!» Петр садился за стол с хозяином вместе, «фатер» же готовил еду в своей каморке. И ни дочь, ни внуки ни разу не приласкали старого человека — он был только работником, к тому же слабым, и стариком помыкали.

«Это меня коробило. Я попытался сочувственно говорить со стариком, но понял: таков закон здешнего общежития».

Любопытные — «повидаться с русским» — стали приезжать и на ферму. Расчетливый хозяин брал за это с них плату — «работник простаивает». И это никого не удивляло — платили и говорили. Особенный интерес к русскому появился зимой, когда в Альпы с Востока дошло слово «Сталинград».

«Я чувствовал: швейцарцы повеселели. Угрозе вторжения фашистов в республику был положен конец. И — парадоксы жизни! — благодарность за это тут, в тихом, не знавшем горя уголке Альп, люди хотели выразить мне. Я должен был рассказать о Сталинграде, хотя в этом городе не был ни разу. Со мной хотели выпить бутылку пива, сыграть в шахматы. Я понимал, что по мне тут судят о моей Родине, и старался даже в мелочах не уронить себя».

Однажды в «Овечий дом» приехала машина с пятью военными. Хозяин, чистивший хлев, растерялся и стал навытяжку с вилами, приложив к шапке руку. Оказалось, военные приехали повидать русского, и привело их любопытство, вызванное событиями на Востоке.

«Один спросил: «Петер, что такое у вас катуша?» Я сказал, что это очень известная песня. Все пятеро расхохотались: «Ну, молодец, солдат, умеешь хранить военную тайну. Мы слышали, это у вас такое оружие: пф… пф… пф….» Я сказал: «Не знаю…» Я и вправду не мог тогда знать, что есть у нас такое замечательное оружие — «катюша».

Стали приезжать на ферму русские эмигранты. Однажды хозяин позвал Петра с сеновала: «Там к тебе какой-то старик…»

«Старик был похож на высокий высохший гриб и назвался князем Волконским. Он заплатил хозяину. И два дня мы сидели в моей каморке. Старик плакал, слушая рассказ о том, что я пережил и видел в Германии, и говорил: «Сукины сыны… Сукины сыны…» Он расспрашивал обо всем, что было у нас в стране до войны, просил говорить о казавшихся мне тогда нелепыми подробностях. «Ну а как кричат петухи?.. Много ли снегу в полях?.. С каких лет детей водят в школу?» Он клал на колено мне руку: «Ты говори, говори, мне все интересно…» Когда прощались, старик опять заплакал. «Ты вернешься и, я уверен, будешь счастливым! А я… Пешком, на четвереньках пошел бы. Поздно!» Эта встреча со стариком будет у меня в памяти до конца дней. Я тогда особенно остро почувствовал: нет горя большего, чем остаться без Родины».

Светлыми днями на ферме были воскресные дни, когда приезжал Карл. Тридцать километров на велосипеде были для него пустяком. Уже у калитки он кричал: «Петр!», и друзья обнимались. Каждый раз Карл привозил новости, среди которых на первом месте стояли вести с Востока. Он говорил с восхищением: «Ну молодцы ваши! Ну молодцы!».

«Однажды Карл привез кисти и ящик с красками. Я мог теперь каждый свободный час отдавать делу, по которому очень соскучился. С Карлом мы уходили в горы. Я ставил раму с холстом на самодельный мольберт, а Карл садился на валун сзади. Я писал. И целый день мы могли говорить».

Хорошо продвинулись дела с языком. Петр уже сносно говорил по-немецки. Карл к своему французскому, итальянскому, испанскому и немецкому тоже накопил хороший запас русских слов. «Имена существительные мы осилили быстро — помогали рисунки, а когда дело дошло до глаголов, было много смешного. Никак не удавалось объяснить, например, что значит по-русски плавать в переносном смысле. «Преподавателю» пришлось лечь на земле и показать. Карл, когда понял, стал хохотать. И с того дня, принимаясь за русский, он говорил: «Ну, Петр, давай плавать…»

«Судьбой написанных в Альпах этюдов я не интересовался. Карл увозил их какому-то парикмахеру, и тот присылал мне краски, кисти и холст. Портреты обычно дарил тем, с кого их писал, — мне важен был процесс рисования и письма, я учился… Успех на выставках в Женеве и Берне? Не помню. Возможно, что позже Карл или тот парикмахер послали на выставку то, что у них задержалось…»

Писались картины не только с натуры. Пищу воображению давали воспоминания. По памяти Петр писал украинские хаты в садах, гусей на лугу, одесскую пристань. Однажды написал проселочный шлях и поле подсолнухов. «Этот пейзаж я заключил в самодельную раму и повез подарить Гансу, тому, что увидел меня на пороге голого после Рейна. С волнением постучал я в знакомый домик из серого камня. Но вышла только жена хозяина. Увидев меня, она заплакала: «Ганс умер. Сердце…»

В тот день я сходил на берег, к месту, где выплыл. Постоял с велосипедом у самой воды и подивился: как же мог переплыть? Рейн в этом месте широкий и неспокойный».

Очередная новость, привезенная Карлом в «Овечий дом», сразу же взволновала Петра: «Организован лагерь для русских, бежавших из Германии». «Я попросил Карла возможно скорее узнать все подробности, и, когда он снова приехал, я сказал: «Карл, мое место там!»

В мае 1943 года Петр Билан перебрался в этот лагерь и узнал, что он не единственный, кто переплыл Рейн. В Швейцарию из фашистского плена бежали вплавь через реку, на бревнах по Женевскому озеру, по железной дороге с военными грузами, шедшими из Франции. Спаслись, однако, лишь немногие из бежавших. «Тут, в лагере, встретил я несколько человек, с кем мысленно попрощался апрельским дождливым вечером. Они бежали из лагеря целой группой. Бежали под пулеметным огнем. И для многих Рейн стал могилой».

В русском лагере интернированных собралось девяносто человек. Это были люди, прошедшие ад лагерей смерти, выжившие и несломленные. «У нас были особые счеты с фашистами. И все мы хотели тогда одного: скорее к своим — и на фронт».

В ожидании часа, когда можно будет покинуть Швейцарию, русские в лагере жили боевой группой с воинской дисциплиной и армейским порядком. Тут скрытно действовала партийная организация (секретарем ее был Владимир Зайцев), был налажен контакт со швейцарскими коммунистами (связным был Владимир Савченко, переплывший Рейн сорока днями позже Билана — «чтобы не окоченеть, я смазался солидолом»). Командиром группы был сильный, волевой человек старший лейтенант Николай Рогачев.

«У Рогачева я стал чем-то вроде чапаевского Петьки. Выполнял много его поручений. И в первую очередь из красного полотна сделал знамя с серпом и молотом. Знамя повесили над фронтоном барака. Не могу без волнения вспоминать, как много значил тогда для нас в швейцарском лесу этот лоскут материи. Мои способности рисовальщика годились и для других важных дел. По памяти я нарисовал портреты Ленина и Сталина. Мы повесили их в столовой. Там же повесили и рисованную карту, на которой каждый день по тайно полученным сводкам отмечалась линия фронта».

Два раза на своем велосипеде навещал Петра в лагере Карл. «Охрана была не слишком строгой, и мы, как прежде, могли прогуляться, «поплавать» в море немецких и русских слов. Чувствуя скорое расставание, я написал несколько небольших холстов и подарил их Карлу на память».

В начале 1944 года интернированные в Швейцарии русские поездом (власти сделали вид, что не заметили побега) двинулись через Женеву в Марсель. «Где-то во Франции я бросил в почтовый ящик открытку: «Карл, я еду на Родину!.. Нашей дружбы я не забуду».

— И я ее не забыл. Писем не писал. Жизнь — штука сложная… Да и много ли все мы пишем друг другу писем, хотя и клялись когда-то в окопах писать непременно? А теперь вот, прочтя ваш очерк в газете о встрече с Карлом, я понял, что обязательно должен был ему написать. Ведь он что угодно мог подумать о моей судьбе…

Конец у этой маленькой повести о драматических днях человеческой жизни хороший. В 1944 году пароходом из Марселя отряд Рогачева прибыл в Одессу. «На пристани, прислонив к перилам листок бумаги, я написал: «Нина, я здесь, в Одессе!» И написал адрес, который хранил три года в памяти как спасительный талисман: «Карла Маркса, 2». Одному из мальчишек, с любопытством глядевших на нашу выгрузку, я положил в карман горсть итальянских конфет и дал записку: «Мчись что есть мочи!» В эту минуту я не знал еще, что меня ожидает. Одесса только-только была освобождена. Жива ли Нина? Что с ней? И тут ли она?

Нина Викторовна заботливо подливает нам чаю и в этом месте рассказа подносит к глазам платок:

— Из Одессы я была эвакуирована за несколько дней до занятия ее немцами. Жила в Подмосковье. Работала в колхозе под Харьковом. Потом — Урал, Сибирь… Вернулась в Одессу, как только ее освободили… В тот день я прилегла чуть вздремнуть. Работала на заводе художником и ночь просидела над юбилейным адресом нашему знаменитому глазному врачу Филатову. Вдруг стук… Запыхавшийся мальчишка… Записка… Я побежала. Я думала, сердце у меня разорвется…

Они шли от пристани строем, и я сразу узнала Петра, в четвертой шеренге. Я побежала рядом и говорила одно только слово: «Петенька… Петенька… Петенька…»

«Как и все, я сразу попросился на фронт. Но был оставлен в Одесском округе. А когда война кончилась, мы с Ниной поехали доучиваться. Поступали в Ленинградскую академию. Она прошла сразу, а мне пришлось два года работать и поступать потом в Киевский художественный институт…»

И вот позади долгая послевоенная жизнь. Она у Петра Ильича и Нины Викторовны сложилась хорошо, как и должна была сложиться у хороших, честных, трудолюбивых, небесталанных людей.

— Хлеб добываем любимым делом. А это уже — половина счастья, — говорит Петр Ильич, показывая мне рисунки Нины Викторовны в книжках для малышей и репродукции своих картин в журналах и в книгах ио искусству. — Мы еще хоть куда! Но, конечно, теперь уже «с ярмарки едем». А вот Галя с Игорем — на пороге всего. Способные ребята! И я жду от них больше, чем ждал от себя. Дети должны идти дальше отцов.

Семья Биланов живет и работает дружной артелью. Есть у них хорошая мастерская. На видавшей виды старенькой «Волге» летом они уезжают писать этюды — бывают в колхозах, непременно ставят шалаш у Десны, они влюблены в Киев, как только могут быть влюблены в этот город киевляне-художники.

–

Все у нас хорошо. А эти вести от Карла сделали нашу семью просто счастливой. В письме я приглашаю Карла приехать. Все подробно ему изложил. — Петр Ильич читает вслух выдержки из письма. После «PS» в нем все уточняющая приписка: «Карл! Купи билет в Киев и приезжай. Об остальном позаботимся мы, Биланы». Разговор окончен, и мы с Петром Ильичом сидим у окна, за которым в пахучих волнах черемухи, вишен и яблонь сходит с ума соловей.

— Странное дело, соловей у меня каждый год почему-то вызывает тревогу. Вспоминаю тот июнь у границы — вот так же не давал заснуть соловей. И взрывы. А он поет… Так и осталось в памяти. Июнь каждый год пробуждает тревогу — одолевают воспоминания…

Нас всех в июне одолевают воспоминания.

Карл в гостях у Петра

Я специально прилетел в Киев, чтобы увидеть момент их встречи.

Самолет из Цюриха припоздал, и Петр Ильич от волнения прикуривал сигареты одну от другой… Но вот по трапу резво сбегают туристы, чинно плывут дипломаты, деловые дамы и господа… Наконец-то! В проеме двери — белая голова. И сразу вверх две руки и возглас, как у мальчишки: «Петр!!!» А снизу у трапа — «Карл!!!» И вот уже два человека тискают друг друга, хлопают по спине, смеясь и плача от радости, дергают друг друга за щеки, теребят волосы,

Потом у двери аэропорта еще волна чувств. Карл, обнимая встречающих, говорит: «Ниночка!.. Галя!.. Игорь!..» По письмам он уже знает семью Биланов и безошибочно всех узнает.

Потом, спохватившись, тщательно подбирая слова, почти торжественно Карл говорит: «Петр, я очень счастливый, что мой ноги стоит в Киев на твой земле».

Никогда еще давнего выпуска «Волга» семьи Биланов не ехала так рискованно, как в этот вечер. За рулем был привычный ее хозяин, но волнение и желание обратить внимание гостя на мост через Днепр, на сиявшие в синеве купола, на многое другое, чем законно гордится любой старожил-киевлянин, да еще почти непрерывные «помнишь?» делали в этот момент Петра Ильича шофером весьма ненадежным.

В переулок Бастионный мы все же добрались благополучно. И сразу попали за стол. Два десятка художников, друзей Петра Ильича, пожелавших оказать Карлу «широкое гостеприимство», без промедленья взялись за дело…

Закончилось все по моему посредническому настоянию («пощадите, братцы, человеку 69!») где-то часа в два ночи. Все было в тот вечер: приветствия, воспоминания о войне, речи о человеческой дружбе, о мире, объятия, целованье, и, конечно, не обошлось без песен. Пели дружно и хорошо. Счастливый Петр говорил Карлу то по-русски, то по-немецки. «Ну что? Что я тебе говорил!» Карл, бывший за этим столом центром внимания, раза три держал речь и расплакался под конец: «Это счастливый день моей жизни. Спасибо!»

Среди песен «Катюшу» он принял как давнюю свою знакомую. А когда грянули «Стеньку Разина», гость вдруг вскочил и радостно стал подпевать. Позже выяснилось, на этот русский мотив поют в Швейцарии игривую песню: «Тот, кто придумал расставанья, тот не подумал о любви». Оказалось, именно эти слова по-немецки пел гость, когда хор бородатых и безбородых художников выводил: «И за борт ее бросает в набежавшую волну…» Расходились все нехотя, желая виновникам торжества спокойной ночи и поздравляя обоих со встречей. «Надо же! Тридцать восемь лет не виделись. Молодцы, мужики!»

Утром, когда освежались чаем и два старых друга шутили, вспоминая забавные случаи из былого, Карл дотронулся вилкой до бутерброда с красной икрой: «А что это есть?» Оказалось, за вчерашним застольем он принял икру за варенье и был озадачен — «варенье почему-то было несладким и пахло рыбой». Столь же занятное недоразумение произошло с жевательной резинкой, которую Карл, послушавшись чьих-то советов — «русские это любят», — привез гостинцем в изрядном количестве, чем очень развеселил друга. Карл, оказалось, тоже не знает, в чем прелесть жеванья резины… Было приятно видеть: два человека сохранили дух молодости, говорили с прежним доверием, с пониманием, с шутками, как будто и не было тридцати семи лет без вестей друг о друге.

Среди привезенных гостинцев пакет цветных фотографий был главным. Перед отъездом Карл объехал места, знакомые его другу, и теперь все утро рассказывал.

«Это Рейн. Вот тут ты его переплыл… Тюрьма в Аарау. Помнишь, я заглядывал в это окошко… Старик и старуха — хозяева фермы, где ты батрачил.

Передавали тебе привет. Помнят: на сенокосе ты выливал пот из сандалий… А это место, где был когда-то лагерь военнопленных…»

Дольше всего ходила по рукам фотография старой женщины. Она стояла у дома, куда апрельской ночью 42-го на огонек от Рейна дополз беглец. «После той ночи Амалия Мерке и ее муж не гасили свет в одном из окошек. Их дом, ты помнишь, крайний в селении Шафисгайм. И к ним летом и осенью постучалось более сорока бежавших из плена. До сих пор Амалию Мерке в этих местах зовут «Русская мама». Она сильно разволновалась, когда узнала, что скоро я буду в Советском Союзе. Петр, она хорошо тебя помнит и просила обнять».

Бережно Карл разложил на столе реликвии давней дружбы — пожелтевшие письма Петра из альпийской деревни, листки, по которым они учились русскому и немецкому языкам, снимки картин, написанных в 42-м.

В заключение Карл рассказал о себе. Шестой год он на пенсии. Живет в деревушке Мондах с двумя незамужними сестрами. Сохранил прежнюю страсть к языкам. Знает французский, немецкий, итальянский, испанский. «Учился у Петра русскому. Теперь с жадностью слушаю вашу речь. И вот тетрадка — буду записывать. У меня норма: запомнить пятнадцать-двадцать слов в день».

В деревеньке Мондах 301 житель. «Многие знали, что я отправлюсь в Советский Союз. Местечко у нас глухое, и провожали меня почти как в космос. Многие завидовали. И правда, путешествие для меня — едва ли не главное событие в жизни».

Такой была встреча и первый разговор за столом, когда волнения улеглись. Я расстался с друзьями в момент обсуждения плана на «ближайшие три недели». «Ну, обживем как следует Киев, — говорил Петр Ильич. — Съездим в Канев, потом — Москва, Ленинград. А вернемся на Украину — поставим палатку где-нибудь у воды и будем кормить комаров…»

У палатки возле днепровских разливов я и застал именинников. Они приходили в себя после немалой нагрузки, но были, как сказал Карл по-русски, «совсем молодцы». Закатав штаны, они стояли в воде с удочками. Рыба, как водится, не ловилась. Обстоятельство это весьма удручало парня из местного рыбнадзора. Узнав, что за люди разбили палатку, а также что Карл первый раз в жизни держал в руках удочку, парень считал рыбий клев делом престижа всей Украины. Рыба, однако, в сатанинские жаркие дни клевать не хотела. И парень в доказательство, что она в Днепре еще водится, привез ведерко лещей, пойманных не на удочку.

Была в тот вечер уха. И был разговор у костра. «Старики» вспоминали. Вперемежку вспоминали Швейцарию, лето 42-го года и только что завершенное странствие. Я спросил Карла о впечатлениях, о том, что скажет он сестрам, когда вернется в Мондах?

«Что я скажу… Я скажу: сестра, я очень счастливый человек! Потом скажу: я был у хороших людей, в большой интересной стране. Скажу, что все три недели чувствовал себя как дома. Я расскажу о Петре, о его доме и о друзьях… Нет, сразу все рассказать не смогу. Я буду рассказывать каждый вечер отдельно: о Киеве, о всех местах, где мы побывали, о Каневе, о картинах Петра. Отдельно расскажу о Москве. Кремль! Возле него я чувствовал себя как во сне. У Кремля стоял, возможно, мой прадед, ходивший в Россию с Наполеоном и отморозивший в этом походе ноги. Я расскажу, что был на спектакле в Большом театре; был и в Эрмитаже, видел дворцы в окрестностях Ленинграда, стоял на корабле «Аврора» и даже дернул шнурок у пушки… Ну и, конечно, как водится, буду шутить. Скажу, что не видел в России ни единой горы. «Как же так, неужели нет ни одной?!» — всплеснет руками мой сосед крестьянин, не ездивший дальше Аарау. Я сейчас уже вижу лица и других слушателей: как же так — жить без гор?! Скажу еще, что в России я человек известный — нас с Петром снимали на телевидении. Я думаю, непременно меня пригласят и в соседнюю деревушку, в крестьянский клуб. У нас ведь очень немного знают о Советском Союзе».

Петр Ильич постарался показать другу все, о чем когда-то ему рассказывал, чем сам гордился, что полагается показать желанному гостю. Он и сам встряхнулся в поездках, что же касается Карла, то он переполнен был впечатлениями: «Мне кажется, все происходит со мною во сне». В ряду всего, что задержало внимание и поразило, Карл вслед за Кремлем, Эрмитажем, могилой Шевченко, образцовским театром кукол назвал лягушек, которых услышал в первый же день пребывания в Киеве, на Днепре. «В Швейцарии, в наших местах, их давно уже нет. Я слышал их только в детстве». Поразило его пение соловья у Петра Ильича под окном. «Об этой птице я знал, но никогда не слышал ее». Поразил аист, летавший низко над камышами во время нашей беседы возле костра. «В Швейцарии этих птиц осталось несколько пар. В нашей красивой Швейцарии дикой природы почти не осталось».

По привычке профессиональной Карл все, что видел, старался запомнить в русском названии. Возле костра у Днепра он спрашивал то и дело: «А это как?» В конце дня я попросил прочесть страничку слов из тетрадки. Он прочитал: лещ, трясогузка, костер, удочка, сено, поляна, квас, весло и — с пометкой «грузинское слово» — чача… Переводчика у друзей не было. Петр Ильич, к своему удивлению, сразу же вспомнил приобретенный в печальное время немецкий, а Карл, слушая русскую речь, говорил: «Я понимаю… Я почти понимаю…»

Из множества фотографий — встреча, поездки, застолье, беседы, проводы Карла — передо мной сейчас снимок не очень удачной рыбалки. Вижу моих друзей, по-детски счастливых от того, что жизнь на заключительных ее верстах поднесла им подарок, лучше которого не бывает, — такую вот встречу.

Жаркий июньский вечер. Летают стрекозы, ходит по мелководью аист, ловит на песке комаров трясогузка… Швейцарская газета, пересказавшая по «Комсомольской правде» историю дружбы Петра и Карла, назвала ее «Пять моментов человеческой сказки». История правда похожа на сказку. Однако все это быль — война, лагерь смерти, побег, начало дружбы, память и эта вот встреча — быль, трогающая наше сердце. «Вот так люди должны бы жить!» — сказал на проводах Карла один из друзей Петра Ильича. И это естественное, насущное желание человека. В нынешней круговерти страстей, отчуждений, сознательно раздуваемой злобы, угроз, в атмосфере общей для всех тревоги две эти судьбы, две песчинки в человеческом океане показывают нам лучшее, что есть в людях: способность обнять друг друга на ветру жизни, не дать поссорить себя, стать рядом перед угрозой общей вполне реальной беды.

Петр едет к Карлу

14 мая 1982 года Петр Ильич помахал провожавшим его друзьям с трапа самолета, улетавшего в Цюрих из Киева. Ровно через неделю я получил открытку. «Чудеса — утром вылетел, утром и прилетел. С вычетом двух часов поясного времени путь занял пятнадцать минут… Нахожусь в объятиях Карла».

И вот уже звонок из Киева: «Я дома. Пока не остыл — приезжайте».

Пять недель был наш художник в гостях. Сидим за столом, заваленным снимками, пленками, картами, — вопросы, расспросы.

— Что было главным в этой необычной поездке?

— Главное? — Петр Ильич задумчиво перебирает снимки; — Вот поглядите на этих людей. Они встречали меня как родного. Я тоже, надеюсь, оставил добрую о себе память. Это и есть главное.

За пять недель учитель Карл Келлер много сумел показать другу в своей «альпийской державе». Они побывали почти во всех больших городах, у знаменитых озер, на самых живописных точках в горах, посетили многие исторические памятники, в том числе ленинские места, перевал Сен-Готард, развалины римских построек, старинные швейцарские деревеньки, мельницы, сыроварни…

Но это не была одна сплошная дорога. Через два-три дня друзья возвращались в свою «столицу» — деревеньку Мондах, в домик, где живет Карл.

Самое первое, что они сделали, — побывали в местах, памятных для Петра по 42-му году. Они разыскали место, где изможденный, измученный, приговоренный к повешению пленник переплыл ночью бурный весенний Рейн. «Сейчас все было в легкой кудрявой зелени, но вода неслась с бешеной силой, с водоворотами и воронками. Как я смог тогда переплыть?! Раскрыл этюдник, попытался что-нибудь сделать на память. Но рука от волнения не слушалась…»

Разыскали друзья и домик, где беглеца приютили и обогрели. «Я поразился — ничто не переменилось! Вот оконце, в котором светился спасший меня огонек. Вон — видно в окошко — печка с черной чугунной дверцей, на которой хозяин мелом поставил крестик и написал имена, свое и мое».

Хозяйка дома вышла, опираясь на палку, не сразу сообразила, кто перед ней. И, только увидев Карла, все поняла. «Петер…» Она говорила, сбиваясь, несложная ее мысль сводилась к тому, что на девятом десятке у человека радостей очень немного, а сегодня у нее радость… Амалия Мерке с мужем приютили во время войны более сорока русских солдат, бежавших из плена. Петр был первым. И она его помнила…

На ферме, где Петр батрачил, люди тоже состарились. Хозяйка, седая, сухощавая Лидия Дублер, смутилась, не зная, как называть гостя — как раньше, «Петер», или «господин Билан»? «Вы, наверное, теперь большой человек, если смогли приехать?..»

Гость попросил глянуть на сеновал, заглянул в каморку, где стояла когда-то кровать батрака. Все было как прежде. Сохранилась даже буковка П, вырезанная ножом на бревне.

Хозяин фермы Макс Дублер лежал в больнице. Визит Петра и Карла очень его растрогал. «Я всегда говорил: Петер — хороший работник и порядочный человек…» На прощание он попытался подняться, проводить гостя, но молодая сиделка ласково погрозила старику пальцем…

Сам разыскал Петра Юлиус Урех. Полный седой человек еще издали закричал: «Приехал! Приехал!.. Узнаешь ли, Петер, бывшего парикмахера?!» Сорок лет назад парикмахер Юлиус Урех делал маленький бизнес, покупая русскому краски и сигареты и забирая его этюды. Сейчас шумный и энергичный Урех хотел показать, как преуспел и какого полета он человек. «Петер, если Карл согласится, я оплачу эту твою поездку!» Карл улыбнулся: «Нет, Юлиус, Петер — мой гость!» — «Ну ладно, ладно, но ужинать будем вместе!..» За столом без умолку говорили — было что вспомнить.

Очень теплой, очень сердечной была встреча в доме Агафьи Петровны Бузер. Сорок лет назад эта женщина попросила Петра написать портрет ее дочки. Портрет удался. Особо Агафья Петровна была довольна тем, что это «работа русского живописца». Сама Агафья, как оказалось, до 1910 года жила где-то у Барнаула, фамилия ее была Плотникова. «Вышла замуж за иностранца, носились по свету, осели в Швейцарии. На судьбу обижаться поздно. Но признаюсь: постоянно думаю о местах, где прошло детство. Умирать соберусь, последние мысли будут о Родине».

Сейчас старушке восемьдесят пять. Узнав от Карла, что в доме Биланов в Киеве берегут подаренную ею когда-то на память золотую монету, она растрогалась, разволновалась, попросила Карла непременно доставить гостя к «старой Агафье».

«Когда мы вошли с Карлом, на столе зажгли свечи. Старушка вышла навстречу, трогательно меня обняла. Попросила стоявшую рядом миловидную и смущенную женщину показать давний, писанный мною портрет девчушки. И представила женщину: «Так выглядит сейчас оригинал. Это моя дочь. Зовут Маргарита. А это внучка — зовут Мария».

Дочка и внучка по-русски не знали ни слова. Бабушка тоже язык почти забыла. Но все трое сказали Петру: «Мы русские».

Во время застолья, когда вспоминались подробности 1942 года, Агафья Петровна сделала внучке знак. Та появилась, держа на ладонях заляпанный красками старый этюдник. «Я сразу его узнал. Ящичек, чтобы краски не высыхали, семья хранила в прохладном подполье. Открыл… Помятые тюбики с охрой, берлинской лазурью, краплаком. Знаю: лучше всего сохраняется красный кадмий. Надавил — пахучий живой червячок краски скользнул на салфетку. Понюхал я краску. И неожиданно разволновался. Начал искать платок. И все кругом прослезились».

Начитанный, много знающий Карл стал рассказывать об удивительном свойстве человеческой памяти — запахи память хранит надежней всего. Внимательно все это слушавшая Агафья Петровна сказала: «Верное наблюдение. Я многое позабыла. Но помню аромат земляники в алтайском лесу. Так помню, как будто это было вчера».

«Русский Петр» навестил всех, кто помнил, и приобрел множество новых друзей. Почти все они живут в деревушке Мондах. Тут гостя ждали с особенным интересом и любопытством. Дело в том, что Карл, вернувшись в прошлом году из поездки в Советский Союз вопреки опасеньям селян вполне живым и здоровым, сразу же стал рассказчиком нарасхват. Домик его осаждало множество любопытных, с множеством разных вопросов. И Карлу пришлось устроить публичный отчет о своем путешествии. Клуба или иного просторного помещения в Мондахе нет. Посовещались с местным священником, он не возражал против сугубо мирской беседы в храме.

Людей на беседу собралось столько, что яблоку негде было упасть. Пришедший вместе со всеми послушать Карла и не лишенный юмора патер пошутил: «Ходили бы так на проповеди…»

Двухчасовой рассказ Карла имел такой успех, что продолжение беседы пришли послушать уже не только жители деревеньки, но и целой округи. На этот раз люди стояли даже на паперти и умоляли о тишине, чтобы всем было слышно.

Карл тепло и сердечно поведал своим землякам, что увидел на родине Петра, о всех местах, где он побывал, о людях. «Поверьте, они такие же, как вы и я. В Киеве и в Москве я чувствовал себя так же, как будто иду по Женеве или Лозанне». Подробно было рассказано о семье Петра Ильича, о его доме, о мастерской, о друзьях художника, с которыми познакомился гость из Швейцарии.

О необычной «церковной встрече» подробно писали газеты. А когда крестьяне увидели своего учителя-пенсионера еще и на телеэкранах, деревенька Мондах им показалась уже значительной точкой на карте.

Деревенька, между прочим, постарше самого Киева. На гербе деревни — осанистый негр с большим кольцом в ухе: по преданию, черный раб древнеримской империи поселился первым в этих местах. Триста жителей деревеньки — все сплошь крестьяне, за исключением учителя и священника. Фамилии в большинстве — Мерке и Келлер. Земли у крестьян — 554 гектара. Скот — коровы и овцы. Кроме жилых домов с дворами, в деревне есть сыроварня, магазин, ресторан, церковь и почта, работающая два часа в день.

Легко представить любопытство и возбуждение в Мондахе, когда стало известно: к Карлу едет друг из России!

«Я еще спал, когда скрипнула дверь и чей-то голос сказал: «Это молоко гостю…» Потом стали приносить лук, редиску, свежий печеный хлеб, сливы, клубнику. И все со словами: «Гостю…»

Карл представлял приходящим либо самого гостя, либо, если гость ушел рисовать, портрет Суворова, написанный еще в Киеве для подарка музею у Сен-Готардского перевала.

Молва о портрете Суворова достигла каждого дома в Мондахе, и представители местного «сельсовета» пришли просить о помещении портрета в витрину деревенского магазина. У портрета стояла толпа любопытных, но, конечно, наибольшее любопытство вызывал сам художник. Через неделю он был уже своим человеком в Мондахе. С ним здоровались со дворов, когда он шел по деревне, в разговоре спрашивали о здоровье жены, зятя и дочки. Особое удовольствие селянам доставляло смотреть, как художник работал. «Любопытный, опираясь обычно на вилы, с интересом ребенка наблюдал, как на холст перекочевывала знакомая ему с детства горушка. Одобренье работы почти всегда выражалось словами: «О, я бы так не сумел!» И вслед за этим я получал приглашение: «Пойдем, посмотришь моих коров…»

Петр побывал во многих домах, и везде в ритуале гостеприимства были смотрины коров. «В каждом дворе коровы содержались как королевы. Кое-где чистоты ради даже хвосты у коров были подняты на упругих тесемках к шесту. Хозяин называл имена десяти-пятнадцати пестрых своих любимиц. Говорил, сколько каждая дает молока, какой жирности молоко, как ведется в целом хозяйство. Теперь уже наступала моя очередь восклицать: «О, я бы так не сумел!» Счастливый владелец коров хлопал меня по спине, и в этом дружеском жесте я чувствовал много всего хорошего».

Домик Карла в Мондахе — один из самых маленьких и едва ли не самый старый — ему без малого триста лет. Под этой крышей Петр ощутил полную меру гостеприимства и искреннее дружеское тепло. Карл живет с двумя сестрами, обожающими младшего брата. После каждой поездки за пределы деревни Мария, старшая из сестер, манила гостя присесть: «Ну, Петер, рассказывай…» Петр Ильич, вполне воскресивший в гостях свой немецкий язык, умел на нем еще и очень занятно представить их с Карлом странствия по Швейцарии. Старушка во всех интересных местах прерывала рассказ одним и тем же вопросом: «А Карл? Что сказал Карл?..» Петр в лицах изображал поведение свое и Карла. Старушка, довольная, улыбалась: «Да, Карл у нас замечательный человек. И тебя, Петер, мы тоже считаем братом. Ваша история с Карлом — удивительная человеческая история. Это свидетельство: все люди на земле — братья».

Гостеприимство в Мондахе венчал торжественный ужин, устроенный «сельсоветом». В этот вечер в местном маленьком ресторане столы были сдвинуты вместе. Председатель совета, выполняющий эту должность без отрыва от крестьянского производства, открыл застолье прочувствованным словом о человеческой дружбе, о радости встреч, об узнавании людьми друг друга. В заключение гостю вручили книгу об истории и хозяйстве села. Все сидящие за столом расписались в книге, а председатель подышал на печать и оставил памятный оттиск: осанистый негр с серьгой в левом ухе и под ним — название деревни, которую будто бы он основал.

«У путешественника нет памяти — записывай!» — с такой пометкой я подарил Петру Ильичу карманную книжечку. Поездка его была праздничной. В такой поездке человек неизбежно видит лишь внешние стороны жизни. Но и эти мимолетные наблюдения, занесенные в книжечку, любопытны.

«Мондах — деревня. Но от города отличается лишь тем, что пахнет коровами, сеном, цветами. Необычная чистота! В первый день я машинально бросил спичку и почувствовал, как она «лезет в глаза», заметна на безукоризненно чистой асфальтированной улице. Почему-то я сразу вспомнил наше метро — тоже ведь спичку не бросишь! Одни и те же причины заставляют человека быть аккуратным там, где об аккуратности и чистоте постоянно заботятся».

«Все, с кем встречаюсь, считают долгом сказать мне все, что они когда-нибудь слышали о Советском Союзе. Все удивляются размерам нашей страны. Один крестьянин, уловив подходящий момент, спросил тоном, требовавшим предельной искренности: «Петер, неужели у вас в самом деле нет гор?»

«На всех званых обедах и ужинах центральное блюдо — рыба. Карл сказал: «Этим хотят подчеркнуть уважение к тебе, рыба — блюдо у нас почетное». Сам же он удивился, когда в магазине в металлическую корзину я положил аккуратный брусочек сала. А это, говорю, то, без чего украинец жить не может».

«Ели дыню. Я приготовился выбросить в мусор корки, но Карл остановил: «Отнесу соседскому поросенку…» В другом доме хозяйка после обеда порезала на мелкие кубики остатки хлеба и вынесла на дощечке на солнце — «превосходная вещь для супа!». И так, я заметил, везде — даже крошка хлеба не пропадает. Это ни в коем случае не скаредность, это разумная бережливость, без которой зажиточность невозможна».

«Высшая тут похвала человеку — сказать, что он хороший работник. Работают в Мондахе с восхода солнца до темноты. Все без исключения! Желая показать особый пример трудолюбия, Карл повел меня в дом бывшего своего ученика Ганса Фогта. У него 35 гектаров земли, 30 коров, 15 телят, 1000 фруктовых деревьев, дом, постройки. Все хозяйство в идеальном порядке. Работников двое: Ганс и его жена. Я покачал головой: как же вы управляетесь? Ганс показал мне свои ладони. Они были, как рашпиль, — в мозолях и трещинах… Никакое благополучие с неба не падает — надо работать».

«Учитель, давний друг Карла, с которым мы вспомнили 42-й год, сказал: «У нас, возможно, это не все понимают, но то, что вы сломали Гитлеру шею, имеет громадное значение и для нашей судьбы. Если бы победили фашисты, они бы проглотили и маленькую Швейцарию».

«В Мондахе раз в год «сельсовет» устраивает туристскую автобусную поездку для пенсионеров. Нас с Карлом тоже включили в группу. В течение дня каждый из сорока экскурсантов считал своим долгом со мной побеседовать. И во всех разговорах вопрос: «Ну как вам наша Швейцария?» Ответ известен заранее, но все равно спрашивают. А один милый старик с глазами доброго и послушного мальчика решил вопрос усложнить: «А что лучше — Швейцария или Россия?» Я ответил в том смысле, что очень трудное дело — сравнивать людям, чья мать лучше. Все одобрительно заговорили. А старик, вернувшись на место рядом с дородной своей супругой, я видел, получил от нее порицание за милую свою наивность».

«От войны осталась залетевшая и сюда, в Швейцарские Альпы, «Катюша». В мою честь хлебнувшие вина пенсионеры грянули еще игривую песню на мотив «Стеньки Разина».

«Думаю: что же переменилось в Швейцарии с тех пор, когда я был тут после бегства из плена? Обнаружил: мне трудно ответить на этот вопрос. Я батрачил тогда в глухой деревушке и мало что видел. Но Карл говорит: перемен много — молодежь отхлынула в города, построено много дорог, фуникулеров, огромных отелей. Туристов сейчас в Швейцарии больше самих швейцарцев».

«Мне трудно судить о сердечности отношений между людьми. Но я ни разу не слышал перебранок или даже ворчаний в общественном транспорте или в других местах, где люди могут причинять друг другу временные неудобства. Этому следует поучиться. Взаимная вежливость так же хороша, как и культ чистоты и порядка. Они не дают накапливаться всякому мешающему жить мусору».

«О нашей встрече тут с Карлом писали газеты. И, конечно, мне было приятно прочесть: «Шестидесятилетний русский художник покорил всех сердечностью, трудолюбием, юмором. В маленьком Мондахе он достойно представлял свою большую страну».

Мы перелистывали с Петром Ильичом его пометки в карманной книжке, когда Нина Викторовна вынула из почтового ящика письмецо из Мондаха. Карл Келлер вослед улетевшему гостю послал привет своих земляков. Письмо кончалось словами: «Дорогой Петр! Все, что с нами случилось, очень похоже на сказку. Но ведь все это правда! Все это было на самом деле! И это согревает мне сердце».

1979–1982 гг.

Война: день за днем

Беседа с писателем К. М. Симоновым

Дневники — лучшее свидетельство пережитого. В них всегда чувствуешь неостывшее дыхание времени, в них виден и сам человек-летописец. В истории известно немало записей день за днем, ставших важнейшими человеческими документами.

Минувшая война таких документов по разным причинам нам практически не оставила. Записаны рассказы людей воевавших, написаны мемуары, романы, повести о войне. А дневников мы не знаем. И вот наконец счастливый случай — перед нами дневник. Вел его военный корреспондент и писатель Константин Симонов. Вел всю войну, с первых и до последних дней. Записывал пережитое и увиденное, иногда подробно, иногда кратко, но всегда честно. Понадобилось время, чтобы, несколько отдалившись от войны, мы смогли бы принять эти записи такими, какими они были сделаны в очень суровое время.

Дневники Константина Михайловича Симонова вышли двумя книгами под названием «Разные дни войны». Беседу с писателем я провел в мае 1977 года, сразу после выхода дневников.

– Константин Михайлович, как вы сами относитесь к выходу военного дневника отдельным полным изданием? — Я ждал эту книгу с большим нетерпением, чем любую другую.

– Что такое дневники в физическом смысле слова? Как они выглядят? Почему только теперь, спустя тридцать лет после войны, вы их решили публиковать? И нельзя ли пояснить, почему целый том посвящен сорок первому году, а остальные четыре года войны уместились тоже в одной, почти такого же объема книге?

— Не следует думать, что Дневник — это некая «большая тетрадка», где события записывались по вечерам день за днем аккуратно. Дневник — это мои блокноты, по которым я тогда, во время войны (ночами между частыми поездками на фронт), диктовал стенографистке все наиболее важное, чему был свидетелем, что чувствовал, о чем думал.

41-й год занимает больше места потому, видимо, что необычно сильны были первые впечатления, переживания всего, что пришлось увидеть. О второй половине войны рассказывают обычно больше и охотнее. Но мы не должны забывать 41-й, если хотим о войне знать всю правду. В этом смысле полезно прислушаться к Толстому, который сказал, принимаясь за свой знаменитый роман: «Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартистской Францией, не описав наших неудач… Ежели причина нашего торжества была не случайна, она лежит в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений».

Дневник как писателю после войны, конечно, сослужил мне огромную службу. Это колодец, из которого я черпал и черпаю. Читая сейчас Дневник, многие увидят сходства реальных событий с теми, что описаны, например, в романе «Живые и мертвые». Замечено будет сходство человеческих характеров, деталей и эпизодов войны.

– На первых страницах вы пишете: «Шинель была хорошо пригнана, ремни скрипели, и мне казалось, что вот таким я всегда и буду. Несмотря на Халхин-Гол, в эти первые дни настоящей войны я был наивен, как мальчишка…» А как проходило взросление? — Время на войне течет по особым законам. У меня ощущение, что оно было как-то чудовищно спрессовано. Особенно в 41-м. И особенно в первые дни. Эти первые дни застали меня под Могилевом. Я столько всего увидел, что, признаюсь: испытывал отчаянье. Казалось, все переменилось, сместилось, сдвинулось с места. Все само по себе было трагично. Но к этому надо еще добавить: мне было тогда двадцать пять лет. Под Могилевом я поймал себя на мысли, что вижу войну уже две недели. Однако прошло всего два дня. А за две недели войны я почувствовал, что повзрослел, постарел сразу на несколько лет. По моим наблюдениям, так было со всеми. Жизненный опыт, добытый годами войны, чем-то очень существенно отличается от всякого другого жизненного опыта. Молодые люди тогда взрослели (я имею в виду духовную сторону этого понятия) за год, за месяц, даже за один бой.

– На фронт вы приехали журналистом. Что можно было написать в то трагическое время, когда народ, раскрывая газету, искал ободряющих сообщений, а между тем немцы проходили 50–60 километров в день?

— Я ничего не мог написать, пока не коснулся «точки опоры» — встретил часть, которая не отступала, а дралась. И очень умело. Доказательство этому было налицо: перед линией обороны стояли два десятка подбитых немецких танков. Тут я впервые увидел: немцев действительно бьют. Крепко стоявшей частью командовал полковник Семен Федорович Кутепов. Атмосфера собранности, дисциплины, уверенности и какого-то спокойствия, несмотря на трагизм положения, привела тогда меня в чувство. Я увидел: есть люди, которые остановят немцев. О полке Кутепова и была моя первая корреспонденция в газете.

Вообще же в те дни писать в газету было неимоверно трудно. Некоторое облегчение я лично почувствовал, прочитав речь Сталина 3 июля.

– Вспоминая первые дни войны, об этой речи многие говорят. В чем была ее сила?

— Это было время мучительных размышлений, недоумений, боли — что происходит? Речь ставила все на свое место. Читать ее было тяжело: для всех обнаружился колоссальный разрыв, который существовал между официальными сообщениями и действительной территорией, занятой немцами. И все-таки речь ободряла. Появилась определенность. Была сказана полная правда, ничто не пряталось, ничто не скрывалось.

Мне всегда казалось: перед лицом трудностей именно так надо нам говорить, так мы лучше все понимаем.

В тот день мы увидели: над страной нависла смертельная опасность. Но сказать эту жестокую правду — значит засвидетельствовать свою силу. И это ободряло.

Любопытное совпадение. Как после выяснилось, начальник германского Генерального штаба Гальдер в своем дневнике 3 июля записал: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна». Сталин, как свидетельствует его речь, в этот день, 3 июля, считал, что борьба не на жизнь, а на смерть только начинается.

– Первый немец, которого вы увидели?

— Это был летчик, фельдфебель с подожженного «юнкерса». Все толпились вокруг него с любопытством: пленный в те дни был событием.

Тот «первый немец» был представителем касты гитлеровских мальчишек, храбрых, воспитанных в духе по-своему твердо понимаемого воинского долга и до предела нахальных. Он был ошарашен тем, что его сбили. Этим юнцам внушали, что смерть на войне с русскими — случайность. Позже им стали говорить, что к смерти надо быть готовым. Еще позже, что надо умереть за Германию. Но это все через три года, а тогда молодому фельдфебелю казалось просто невероятным — как это могли его сбить?

Поговорив с пленным, я обнаружил: в целом это убогий, малокультурный парень, ни к чему, кроме войны, его не готовили. Интересно, что, будучи сбитым у Могилева и имея компас, он пошел не на запад, а на восток. Из его объяснений было понятно, что на шестой день войны немцы должны были взять Смоленск. И он, твердо веря в этот план, шел к Смоленску.

– Забежим на три с лишним года вперед. Не припомните ли вы какую-нибудь встречу с «последним немцем»?

— В сорок пятом пленные уже мало интересовали. Если того фельдфебеля-летчика, помню, вели четверо конвоиров, то в конце войны сотню пленных мог вести один автоматчик. Разговоры с немцами, однако, были. Я искал таких разговоров и один хорошо помню. (В Дневнике он помечен: «31 марта 1945 года».)

Моим собеседником был старик — католический священник. Говорили о многом: об истоках фашизма, о средствах, какими Гитлер «обворожил» немцев, о немецком национальном характере, о судьбе Германии.

«Мои прихожане женщины, — сказал священник, — сейчас плачут, много плачут, жалуются: арестовали их мужей, членов фашистской партии. Я жалею их как духовный отец, но при этом меньше сочувствую им, чем мне самому бы хотелось. Поздно плачут. Плакать надо было, когда их мужья вступали в фашистскую партию. Но тогда они не плакали. Они проявляли чрезмерную покорность и дисциплину, которую я, немец, ненавижу в немцах».

Такой вот был разговор. Для меня тогда мучительно важно было понять: что же такое немец? Почему лежала сожженной Смоленщина, почему был Майданек (когда я увидел лагерь, мне показалось: схожу с ума), почему были виселицы и рвы, забитые расстрелянными?

Вздором было считать, что сами немцы потеряли все человеческое. Я обнаружил у них в абсолютной сохранности все нормальные человеческие чувства по отношению к своим, к немцам. Я понял: среди них не больше садистов или прирожденных убийц, чем во всяком другом народе, среди них достаточно добродушных, сентиментальных, мягких людей. Но все это проявлялось только по отношению к своим. Нас же они поставили вне пределов действия человеческих законов. Они смотрели на нас, как смотрят на щенят: «Одного оставим, а этих можно утопить». И это сделал с немцами фашизм. Вот почему война была для всего нашего народа вопросом жизни и смерти. Вот почему в 42-м году я писал:

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Тогда эти строчки были очень нужны.

– Вы видели первые недели войны с разных мест, с разных точек. Стратегия немцев в это начальное время? — Стремительное продвижение вперед, не обращая внимания на фланги и тылы. Танковые и моторизованные соединения двигались до полного расходования горючего… Точно так же действовали и мы в конце войны.

– «В сорок первом, захлебываясь кровью, на ходу учились воевать…» Я выписал из Дневника эту фразу и пометил вопрос. Чему нам предстояло научиться (в том числе и у наших противников) и чему мы научились к первой половине войны?

— Многому научились. Научились не ходить в лобовые атаки, а обходить, обтекать противника, брать его в клещи, устраивать ему «котлы». Научились не бояться танков. Научились управлять войсками. Научились проламывать оборону, протыкать ее одним страшным по силе ударом в каком-то одном месте, а проткнув, по профессиональному выражению военных, «быстро сматывать ее направо и налево». Научились дерзости. Научились добывать победу по возможности меньшей кровью. Научились мастерски решать сложные стратегические задачи. Научились четкому взаимодействию всех родов войск — артиллерия теперь двигалась, не отставая от пехоты и расчищая ей дорогу. Все время помогала наземным войскам авиация.

Пожалуй, уместно тут привести и кое-какие цифры. В Дневнике я пишу о геройской 107-й дивизии. В боях под Ельней (1941 год) дивизия уничтожила 28 танков, 65 орудий и минометов и около 750 солдат и офицеров противника. Сама потеряла 4200 убитыми и ранеными. Победа, как видим, досталась немалой кровью.

И вот еще данные о той же 107-й дивизии, сражавшейся в Кенигсберге (1945 год). Заняв 55 кварталов города, дивизия захватывает в плен 15 100 немецких солдат и офицеров, сама потеряв во время штурма всего 186 человек. За этими разительными цифрами как раз и стоит факт: воевать научились.

– В рассказах о первом годе войны, в воспоминаниях, в стихах, в старых подшивках газет часто встречаешь слово «таран». Все понимают, что это героический акт — ударить своим самолетом машину врага. Но такой способ борьбы явно нерационален — гибнет и свой самолет. Почему тараны были частыми в сорок первом? Почему они воспевались? (Вы тоже отдали должное этому.) И почему позже сбивали самолеты все же из пушек и пулеметов, а не винтом и крылом?

— Я думаю так. На первом этапе войны авиационная наша техника была слабей немецкой. К тому же у летчиков опыта недоставало: нерасчетливо растратил боезапас, а противник уходит, злость заставляла ударить его хоть чем-нибудь — винтом, крылом. Чаще всего так били бомбардировщик — в нем четыре человека, и машина более дорогая, чем истребитель. Эта подспудная арифметика, несомненно, имела значение. И надо иметь в виду: у нападавшего все же были шансы остаться живым, и даже машину иногда удавалось сажать.

Много писали о таранах, потому что в этом акте ярко проявлялась готовность жертвовать жизнью во имя Родины. И об этой готовности тогда, в сорок первом, важно было рассказывать. Ну и, естественно, действовал закон: чем чаще о чем-то пишут, тем чаще это находит отзвук и в жизни… Позже, когда качество немецких и наших самолетов уравнялось и когда летчики поднабрались опыта, к таранам стали прибегать редко.

– Несколько вопросов о человеческих качествах. Выносливость. Бомбежки, обстрелы, атаки под пулеметным огнем — это стоит на первом месте, когда говорят о войне. Но был ведь еще нечеловечески тяжкий труд: многие сутки без сна, ночлег в снегу, на морозе, переправы в ледяной воде, еда — когда что придется. И никаких простуд, радикулитов, воспалений и всяких других болезней мирного времени! Как все это вы объясните? — Это в самом деле поразительный факт. Я сам, помню, на Северном флоте во время высадки с разведчиками на берег по пояс оказался в воде и шел потом двенадцать километров — все на мне гремело, как жестяное, от мороза. И ничего! Происходила мобилизация каких-то резервных сил организма, каких-то защитных средств. (Медики это хорошо знают.) Но после войны, как после всякого сильного напряжения, наступила реакция. Все сказалось. У многих. У меня вот голова очень чувствительна к холоду. Причина? Во время полета на У-2 сорвало шапку. Так и летел на морозе в открытой кабине. Тогда ничего, двести граммов принял — прошло. И все-таки след остался.

– О человеческой психике… Кажется, у маршала Василевского я прочел любопытные строки о том, как, анализируя в начале войны причины возникающей паники, установили: в предусмотренной боевым уставом одиночной ячейке боец и чувствовал себя одиноким, оторванным от всех, чувство страха одолевало его. Когда бойцов стали располагать в траншеях, положение сразу же резко переменилось. Чувствуя рядом соседа, человек меньше испытывал страх. Есть ли у вас какие-нибудь наблюдения на этот счет?

— Да, человек, видимо, так устроен, что одиночество при опасности действует угнетающе. Я видел во время бомбежек: люди жались поближе друг к другу. Казалось бы, наоборот — рассредоточиться, нет — жались друг к другу.

Вспоминаю и свои ощущения. Ходил с моряками-подводниками ставить мины. Нас бомбили. И я не скажу, что было приятно чувствовать, как лодка вздрагивает от недалеких взрывов. Но сильного страха я не испытывал — рядом были люди. Самой страшной мне казалась всегда одинокая смерть пехотинца.

Из всего этого можно сделать выводы о каких-то психологических закономерностях, выраженных в давнишней мудрости: «На миру и смерть красна». Одиночество же перед лицом опасности — трудно переносимое дело.

Если говорить о человеческой общности в широком философско-житейском смысле, то война всех нас сблизила, объединила. Без этого, я думаю, победить было бы невозможно.

– И еще — о восприятии человеком войны. Один много и хорошо воевавший солдат мне сказал: «Когда сидишь в окопе или траншее, привыкаешь к смерти, к грохоту, ко всему. Самое тяжелое: после госпиталя, после переформировки или отпуска снова лезть в пекло». Вы с этим согласны? — Да. Мне то же самое многие говорили.

– Теперь нравственные категории. Долг. Не могли ли вы вспомнить конкретный яркий пример исполнения долга? — Ну, например, так. Первые дни войны. Армия отступает, беженцами заполнены дороги. А навстречу им с востока на запад, под бомбежкой идут молодые гражданские парни. Они шли на свои призывные пункты, спешили. Их вели вперед полная неизвестность, неверие, что немцы могут быть так близко. И вело их крепкое чувство долга.

– Вера. Вера в победу даже в самые тяжелые дни помогала, в конце концов, победить. Я хотел бы услышать от вас несколько слов об этом сильнейшем оружии — вере.

— Этот пример, конечно, должен быть из сорок первого года, когда вера подверглась особенному испытанию. Ну, запомнился, например, допрос пленного, того самого «первого немца». В протоколе допроса среди многих вопросов, какие ему задавали, я обнаружил такой: «Как встретит немецкий народ Красную Армию, если она через некоторое время вступит на германскую территорию?» А? Каково?

Вопрос-то задан не в сорок третьем, не в сорок четвертом. В сорок первом!

Или вспомним знаменитый парад 7 ноября в том же году. Немцы в шестидесяти километрах от Кремля. И – парад! Эта уверенность в нашей силе всех тогда потрясла.

– Самопожертвование, мужество, отчаяние, трусость… Все это тоже на войне было. В каких проявлениях они запомнились вам?

— Да, все было… Однако необычайно трудно вычленить что-то из события сложного и огромного по масштабам. Рассмотрим все сразу на примере того, что помечено у меня в Дневнике последним числом июня 1941 года. Над шоссе Бобруйск — Могилев я увидел тогда потрясшую меня картину. На протяжении считаных минут «мессершмитты» сбили шесть наших бомбардировщиков ТБ-3. Самолеты немцев хладнокровно заходили в хвост тихоходным нашим машинам. Треск пулеметов — и они одна за другой шли книзу с хвостами дыма. Один обнаглевший «мессер», помню, преследовал уже обреченный бомбардировщик, и вдруг сам кувыркнулся — из горевшего самолета по нему полоснули огнем.

Картина эта всю войну преследовала меня. Готовя Дневник к печати, я разыскал военные документы, где говорилось об этой драме. Выяснилось: нужда заставила послать на бомбежку эти самолеты без прикрытия истребителей, днем. Можно ли говорить о мужестве, самопожертвовании летчиков, поднявшихся в воздух, частично выполнивших, как выяснилось, свою задачу и даже в безнадежном положении с горящих самолетов продолжавших вести огонь? Можно! Это и есть мужество, граничащее с самопожертвованием…

Пример отчаяния тоже близко лежит. В тех же документах я обнаружил строки о том, что командующий ВВС Западного фронта генерал-майор авиации Копец 22 июня вечером застрелился. Генерал Копец был блестящим летчиком, героем испанской войны. И вот не вынес тяжести всех потерь за первый же день. Отчаяние. Наши враги это чувство тоже испытали сполна. В конце войны.

И трусость приходилось наблюдать на войне. Но самой отвратительной трусостью была, между прочим, не боязнь смерти, а боязнь доложить правду о сложившейся ситуации на позиции. За такой трусостью на войне всегда стоят чьи-то жизни.

– За войну вы видели много людей и в разных ситуациях, в том числе и трагических. Кто вам больше всего запомнился? Чем особенно дороги эти люди?

— По человеческому долгу мы обязаны в первую очередь вспомнить не тех героев войны, лица и имена которых освещены победными салютами. Этих людей все знают. Важно не забывать тех, кто не увидел победы, но сделал для нее все, что мог. В Дневнике названо много имен. Но в первую очередь я всегда вспоминаю полковника Кутепова, о котором уже говорил. Его спокойствие, его солдатская мудрость, воля, решимость и верность долгу были не только его личными качествами. Весь полк, с которым Кутепов лег у Могилева, имел эти качества своего командира. Останься Кутепов жив, он был бы способен на очень многое.

С таким же чувством вспоминаю корпусного комиссара Андрея Семеновича Николаева, с которым я познакомился в Крыму в тяжелейшее для нас время. Вспоминаю его необычную личную храбрость, понимание солдатской души и драматизм его положения, человека, непомерно быстро выросшего в должностях после 1937 года. Он тоже, видимо, понимал тяжесть своей «высоты» и находил себя там, где был ближе всего к солдатам. Я мог бы продолжить называть имена. Дороги все, кто честно нес на плечах своих тяжесть войны и не требовал от других того, к чему не готов был сам.

– Кем вы себя чувствовали на войне в первую очередь — писателем или журналистом?

— Пожалуй что, журналистом, особенно в первую половину войны. Слово должно было стрелять. В это время я узнал не только всю горячность, спешность каторжно трудной журналистской работы. Но узнал и действенность ее, ощутил, что находишься в боевых порядках со всеми, кто воевал.

К концу войны писатель во мне подавил журналиста. И это было закономерным. Появилась возможность осмыслить происходящее, усилилась жадность как можно больше увидеть, запомнить, почувствовать. Я вполне понимал: война и будет моим писательским багажом. Понимал я и громадную ответственность перед людьми: я был свидетелем огромной драмы, мои показания после войны будут нужны.

– У меня есть много вопросов к Симонову-журналисту. Но вначале я хотел бы вспомнить несколько строчек ваших стихов.

Под Кенигсбергом на рассвете

Мы будем ранены вдвоем,

Отбудем месяц в лазарете,

И выживем, и в бой пойдем.

Святая ярость наступленья,

Боев жестокая страда

Завяжут наше поколенье

В железный узел, навсегда.

Я с удивлением прочел под стихами дату: 1938 год. Прокомментируйте, пожалуйста, это. — Для тех, кто помнит предвоенное время, все тут достаточно ясно. Фашизм наглел и набирал силы. Мы понимали, чувствовали тогда: война неизбежна, понимали, что нам придется вынести эту войну.

– Война оказалась не такой, как мы ее представляли… — Да, это так. И в Дневнике я пометил в первые дни: «Война не такая, как мы писали о ней. Это горькая штука».

– Рядом с этими вашими строчками я прочел в Дневнике и такие: «Много диверсантов… Когда по дороге проверяли документы, я левой рукой показывал их, а правой держал наган. Потом у меня это вошло в привычку». На отдельный листок я выписал из Дневника все переплеты, в какие вы попадали на фронтовых дорогах, все случаи, когда Дневник мог бы оборваться и навсегда. Выход из окружения, хождение с нашей разведкой к немцам, поход на подводной лодке минировать румынский берег, бросок под разрывами мин на Арабатской стрелке… Словом, много было случаев умереть. Скажите, в какой момент вы ближе всего увидели смерть и в каком образе она вам запомнилась?

— Работа журналиста, если, конечно, он не околачивался при каком-нибудь крупном штабе (а такое случалось), была трудна и опасна. Но я писал в Дневнике и сейчас хочу подчеркнуть: это все же была не самая трудная и не самая опасная работа на войне. И хотя нашего брата «с лейкой и блокнотом» полегло немало, все же не мы лежали в окопах в ожидании танков, не мы поднимались в атаку… Словом, в разговоре о войне все должно быть на своем месте. — Страх смерти…

– Я думаю, смерти страшился каждый. Другое дело, как держал себя человек. Если не терял головы, превозмогал страх опасности – это сохраняло жизнь чаще, чем трусость. Я видел много отчаянно смелых людей, но никогда не верил, что человек не боится смерти. Сам, вспоминаю, труса как будто не праздновал, но мысль: «Вот поеду и, может быть, уже не вернусь» – постоянно в сознании была. Я запихивал ее подальше, поглубже, но она все же выплывала.

Любопытно, что страх смерти повышался, когда усиленно работал над какой-нибудь литературной вещью. Помню, дописывал последние главы повести «Дни и ночи». Наверное, как это свойственно нашему брату, я придавал своей еще не законченной повести большее значение, чем она имела. Опасение: «Вот поеду и уже не вернусь, не закончу» — обостряло чувство самосохранения. Но я немедленно замечал: реже рискуешь — меньше видишь, хуже пишешь.

– А что для вас было самым тяжелым в войну как для журналиста и как писателя? — Уезжать от людей в критической для них ситуации. Они понимали, конечно, что корреспондент должен уехать, у него своя срочная задача. Но я много раз видел: в критической обстановке уезжающих журналистов считают трусами. И это было, конечно, больно.

– Вы много писали в газету. Я говорил с людьми, некоторые ваши очерки помнят до сих пор. Что вы считаете сами из написанного наиболее удачным?

— Знаете, чем я удовлетворен, так это тем, что удержался от соблазна писать о войне облегченно и упрощенно. Были, конечно, неудачи. Иногда спешка (уходил, например, самолет, с которым можно было переслать в Москву пакеты с бумагами) заставляла за один день написать три-четыре корреспонденции. Но в целом я не стыдился бы сейчас тех очерков, если б они были вдруг опять напечатаны.

Что-либо выделить… Ну, я назвал бы, например, очерк «Июнь – декабрь», опубликованный в «Красной звезде» в первый день 1942 года.

– По общему мнению, «Красная звезда» во время войны пользовалась необычайно большим авторитетом и уважением воевавших. Чем обеспечивался этот авторитет? — Я думаю, подлинностью большинства публикаций. С нас требовали видеть, прежде чем писать. Требовали не писать «я видел», если на самом деле ты не видел, а только слышал от кого-то.

– Могли бы вы выделить какую-нибудь черту журналистской работы?

— Постоянной была забота, как передать в редакцию написанное тобой, не отстать от других. Ведь очень часто в выигрыше был тот, кто находился при крупном штабе, там, где есть телеграф, телефон. А человек, видевший бой своими глазами, оказывался в проигрыше: пока доберется пехом и на «пикапчике», пока отыщет средства, как передать, — сообщение утратило актуальность.

Еще бы отметил величайшее напряжение. Странно сейчас говорить это о себе, тогда двадцатишестилетнем, но я никогда за всю свою уже довольно длинную теперь жизнь не уставал так, как тогда.

И еще дороги… Из наших корреспонденций дороги чаще всего выпадали, но в памяти оставались.

Едва ли не половина войны прошла в дороге. Вспоминая как-то об этом, я обнаружил: половина моих товарищей полегли на дорогах – или летя на фронт, или возвращаясь с него, или перебираясь с места на место, сгорели в воздухе, разбились при посадке, взлетели на мине, попали под бомбежку или случайный снаряд, нарвались на бандеровцев, на группу отступающих немцев… Когда я слышу песню «Дороги», у меня щемит сердце.

– Наибольшая потеря в войну лично для вас? — Очень тяжело пережил тогда и сейчас без боли не могу вспомнить о гибели друга, писателя Евгения Петрова (его вспомнит каждый, если я назову «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка»). Мы были с Петровым на фронте, на севере, и вслед за этим весть о его гибели меня просто оглушила. Самолет, на котором летел Евгений Петров из осажденного Севастополя, врезался на бреющем полете в курган где-то между Миллеровом и Ростовом.

– Вернемся к вашей военной работе газетчика. По опыту знаю: в журналисте люди видят защитника, ему доверяют беды и жалобы. О чем говорил солдат во время войны с корреспондентом, прибывшим из Москвы?

— О многом. Просил взять с собой письмецо, чтобы скорее дошло, ругая при этом попутно почту. Часто зло жаловался не на нехватку снарядов, а на нехватку табака (табак на войне был вещью серьезной!). Обязательно шел разговор со множеством вздохов, вопросов и крепких словечек о втором фронте. Жаловался на соседей по линии фронта: «Мы ничего, а они подкачали». Особенно часто и горько жаловался на то, что после ранения и госпиталя не мог попасть в свою часть.

Офицеры одного полка однажды с горечью показали мне письмецо, пришедшее только что убитому лейтенанту. Его жена из города Вичуга писала мужу на фронт, что у нее «сложилась другая жизнь… встретила человека…». Она просила больше не посылать ей офицерский аттестат.

Я помню горечь и возмущение людей, просивших меня ответить на это письмо. Я ответил. Были напечатаны стихи «Открытое письмо» с пометкой «женщине из г. Вичуга». Как видно, стихи попали в очень чувствительное место человеческих отношений во время войны. Они имели большое хождение и в тылу, и на фронте. И, думаю, польза от них была.

О чем еще говорили с корреспондентом… Помню шумную коллективную жалобу. «Ну что за фильмы нам присылают? Все время бомбежки в них. Мы от своих бомбежек тут обалдели!» Это была очень существенная проблема. Человек на войне не мог жить только войной. Вот почему огромной любовью на фронте пользовался, например, фильм «Веселые ребята», сколько угодно раз люди могли смотреть «Серенаду Солнечной долины». Вот почему огромным успехом пользовались у солдат фронтовые концерты певцов, чтецов, цирковых артистов.

– О ваших фронтовых спутниках — фотокорреспондентах. Они должны быть вам благодарны: в Дневнике о них рассказано ярко, интересно и уважительно. Но вот я выписал строчки о том, как на переправе у Днепра вы вырвали у вашего спутника фотокамеру: «Разве можно снимать такое горе!» Не жалеете ли вы сейчас о такой позиции? Не кажется ли вам, что очень много важного на войне прошло мимо наших фото— и кинохроникеров из-за того, что снималось лишь то, что служило нуждам текущего времени? Как много важного нам сейчас оказалось неснятым. Вам, работающему с кинохроникой, это ведь хорошо известно.

— Существенный вопрос… Но начнем с того, что сцены у переправы через Днепр мой друг все-таки снял. И, конечно, он правильно сделал, что снимал, не послушав меня. Снимки его я с благодарностью поместил в Дневник и считаю: без этих фотографических документов он был бы беднее. Но понять мои чувства в то время тоже, конечно, можно. И не я один протестовал тогда. Много людей фотографу говорили: ради Бога, это не надо снимать! Да и сам человек с фотокамерой не мог бесстрастно щелкать все проявления страшного бедствия. Надо помнить: он тогда работал не на историю, его снимки должны были «стрелять» немедленно, завтра.

Но сегодня, издалека, мы видим, конечно: надо было помнить и об истории. Я сам, просматривая фотохронику и бывая на выставках, часто злюсь: это не снято, это не снято… Что делать – диалектика времени!

– Теперь о писательском вашем труде. Что вы сами считаете из написанного во время войны и о войне наиболее существенным? — Из прозаических вещей наиболее существенными я бы назвал повесть «Дни и ночи» и драму «Русские люди». Из стихов наибольшую пользу, по-моему, принесли «Жди меня». Они касались обнаженного человеческого сердца и не могли не быть написаны. Если б не написал я, написал бы кто-нибудь другой.

– Страницы Дневника о вмерзшем в лед лесовозе «Спартак», на котором находились 2500 людей, начавших болеть и умирать с голоду, потрясающи. Вы пишете: «На душе было скверно, и в животе пусто. И все это, вместе взятое, делало меня злым и работоспособным. Я написал в эти дни восемь стихов». В том числе, добавлю я уже от себя, особенно для меня дорогие «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…». Я не случайно уцепился за эти строчки. Довольно часто обнаруживаешь: творчество питается не благополучием и сытостью. Ему требуется боль, душевная встряска, глубокие переживания. Вы согласны с этим? — Да. Совершенно согласен.

– А что, по-вашему, лучшего о войне появилось в нашей литературе? — Тут долго думать не надо. Конечно, это «Василий Теркин» Твардовского.

– Константин Михайлович, предвижу ответ и все же спрошу: почему именно «Тихий Дон» («в одном большом томе»), а не что-то другое взяли вы с собой, уезжая в сорок первом году на Южный фронт, и читали книгу (очевидно, не в первый раз), сидя рядом с шофером? — Возможно, тут был элемент случайности, но скорее всего все же нет. Наверно, важно было заново перечитать книгу, в которой трагедия войны была показана правдиво и сильно. С той же потребностью позже перечитал «Войну и мир», ряд исторических книг, в частности, исследования о царствовании Петра Первого.

– Все мы в какой-то момент жизни особо чувствуем себя частицей Родины, причастными к ее судьбе. Война у всех это чувство особенно обострила. Вам было тогда двадцать пять лет — молодой человек! В какой момент войны у вас это чувство особенно проявилось? — В самом начале войны, в первые недели ее. Не забуду дорогу с фронта по смоленской земле. Все: лески, деревеньки, тревожные вопрошающие взгляды людей — все врезалось в душу с потрясающей силой. Я понял, насколько сильно во мне чувство Родины, насколько я чувствую эту землю своей и как глубоко корнями ушли в нее все эти люди, которые живут на ней. Кто прочтет: «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» — почувствует это волнение.

– Узловые точки войны… По Дневнику чувствуется: вы сами и люди, с которыми соприкасались в горькие дни войны, жаждали нового Бородина. Вы записали: «Когда-то слово «Бородино» знали только в Можайском уезде, оно было уездным словом, а потом за один день стало всенародным…» Какие символы, равнозначные знаменитому Бородину, можно теперь назвать, вспоминая войну? — Ну, на память сразу приходит Ельня, место первой нашей трудной победы. Кто знал до этого Ельню — районный центр на Смоленщине? Или назовем Поныри. Незаметная станция в Курской области. Теперь ее знает даже и школьник. И сумеет объяснить, почему знает. Эти важные узловые точки войны заслоняются, правда, символами еще более значительными: сражение под Москвой, противостояние Ленинграда, Сталинград, Курская дуга, Берлинская битва… Мы не случайно в начале войны вспоминали Бородино. Знали: в каких-то еще неведомых тогда географических точках сила наша покажет себя.

– Константин Михайлович, Сталинград… Об этой поворотной точке сказано много. Что вам запомнилось?

— Ну, во-первых, мне все время кажется, что Сталинград — это недавно. Годы бегут, но это вот чувство остается — недавно.

Сталинград был для всех нас тогда сначала огромных размеров болью — шутка ли, немцы на Волге! Потом огромных размеров радостью: появилась твердая уверенность — одолеем!

В критической своей точке Сталинград был для меня символом крайней опасности. Признаюсь: летел туда с боязнью. Казалось, вот там как раз и убьют.

Когда наступил перелом, у меня, кроме памяти обо всем, осталось еще ощущение какого-то абстрактного звука. Все мы тогда ясно услышали: в немецкой машине войны что-то хрустнуло, надломилось.

И все мы после Сталинграда несли в себе ощущение счастья. Ощущением этим была потребность делиться. В те дни мне в руки попала рукописная листовка с надписью: «Молитва» с припиской: «Если ты верующий — перепиши». А на обратной стороне мелким почерком — «Сталинградская сводка». Моя редакция, пользуясь затишьем на фронте, дала (невероятная щедрость по тем временам!) два месяца отпуска написать повесть о Сталинграде. Я писал лихорадочно быстро, с огромным подъемом.

Думаю, всем тогда хотелось излиться. Есть в моем Дневнике такая вот запись. Приведу ее в сокращении…

«Вечером довольно поздно ко мне заглянул командующий Сталинградским фронтом Андрей Иванович Еременко.

— Пришел к тебе как к спецу своего дела, хочу спросить совета.

Я был озадачен: в каком смысле спец? И что могу посоветовать? Выпив чаю, Еременко неторопливо вытащил из кармана очки, потянулся за портфелем.

— Написал о Сталинграде поэму, — сказал он. — Хочу, чтобы послушал и посоветовал, как быть, кому отдавать печатать?

Я оторопел. Ждал чего угодно, но только не этого. По своей натуре я склонен верить в чудеса, в те счастливые «а вдруг», которые редко, но все же происходят в жизни. «А вдруг в самом деле поэма?»

Опущу торжественное чтение поэмы и мое величайшее затруднение после чтения сказать будущему маршалу правду, которая, конечно же, очень его огорчила.

Он сказал:

— И печатать это, по-твоему, нельзя?

— По-моему, нельзя, тем более вам.

Очень долго молчали. Потом Андрей Иванович сказал:

— Еще стакан чаю налей…»

Вот такой курьезный и трогательный эпизод того времени, говорящий о том, что радость победы всех нас тогда окрыляла.

– На фотографиях в Дневнике видишь людей с петлицами, а потом вдруг — погоны. Форма отразила многие перемены в армии. Нельзя ли несколько слов о солдате сорок первого и, скажем, о солдате сорок четвертого? В чем разница?

— Солдат сорок четвертого — сорок пятого годов был солдат наступающий: уверенный в себе, смекалистый, дерзкий. Он уже не боялся окружения — сам окружал. Он не боялся уже немецких автоматчиков — сам на броне с автоматом ехал. Уже не его брали в плен — он брал в плен. Добротнее стала еда у солдата, песни стали другими. В сорок первом это было «Напрасно старушка ждет сына домой…», в сорок втором — «Землянка», в сорок третьем — «Темная ночь», теперь — «Хороша страна Болгария…», «Эх, как бы дожить бы…».

Форму с погонами встретили с интересом, можно сказать, с удовольствием. И я не был тут исключением. Помню, с радостью послал фотографию матери – подполковник. Форма действительно отражала качественные перемены нашего войска.

– В Дневнике, кроме осмысления событий, разбросано много конкретных фактов — ярких примет войны. Они поразительны по своей силе, достоверности, иногда неожиданности. Может быть, выберем что-нибудь, сохраняя хронологию записей?

— Давайте выберем. Эти штрихи мне тоже дороги. Записывал все как видел или слышал от человека.

Из дневника:

…Минское шоссе. Полотно дороги по-прежнему сравнительно мало разрушено бомбами. Немцы, несомненно, берегут шоссе как путь своего будущего продвижения. И эта их самоуверенность удручает.

…Майор рассказал. Во время выхода из окружения его и нескольких бойцов нагнал на ржаном поле «мессершмитт». Расстреляв все патроны, немец пытался раздавить их колесами. Майор залег в канаву на поле. Три раза «мессершмитт» проходил над ним, стараясь задеть его выпущенными колесами. Майор, задрав гимнастерку, показал мне широкую, в ладонь, синюю полосу через всю спину.

…В боях у Минска впервые использованы против немецких танков бутылки и стеклянные солдатские фляги с бензином…

…На переправе из человеческих тел, повозок и лошадей образовалась плотина. И народ все шел и шел…

…Полковник рассказывал, как он мучился на войне с оленьим транспортом. «Уж слишком неприхотливое животное олень! Такие неприхотливые, что ничего, кроме своего ягеля, не жрут. А где его возьмешь, этот ягель? Даешь ему сено — головой мотает, даешь ему хлеба — головой мотает. Дай ему только ягель! А ягеля нет. Так я и воевал с ними, с оленями. Я на себе вместо них грузы таскал, а они ходили и свой ягель искали».

…Псковитянин Василий Козлов проявил редкое присутствие духа: оказавшись со своим спешенным эскадроном в тылу у немцев, без единого выстрела долго двигался по высоким хлебам вслед за наступающими немецкими цепями и, в последний момент внезапно перекосив их сзади из пулеметов, почти без потерь вышел к своим.

Солдат: «Немец, если на него не нахрапом, конечно, а ловким ходом насесть, немец боится. Немец, когда чувствует, что на него идет человек, который не боится, он его сам боится. А если от него тикают, ясно, он бьет! Кто-то кого-то должен бояться».

…Идешь и видишь — собака бежит и тащит по степи человеческую кость. Такая усталость, что даже лень выстрелить по ней.

…Старый казак в военкомате. Ему отказывают: «Старый ты уже человек, какой из тебя солдат». А он в ответ: «А знаете, с кем я ровесник?.. А со Сталиным! Так ежели мы с ним ровесники, а он главнокомандует, то неужто я казаковать не могу?!»

Солдат: «Наступать было тяжело. Зима, ничего ж нет! Присядешь на камешек, на саман, задремлешь, а он подтает под тобой, проснешься».

…Друг попал в переделку. На его машину ночью налетел грузовик, везший арбузы на передовую. Потерял сознание. Когда очнулся, видит, на корточках сидит шофер грузовика, раскалывая один за другим арбузы, выжимает их на лицо, чтобы привести в чувство. Ничего иного в безводной степи он не мог придумать.

Солдат: «Меня здорово обидел проклятый фриц: у меня на спине мешок, а в нем табачок и пара белья — поджег, чувствую, дымлюсь на спине. Так мне даже смешно и удивительно: что я, танк, что ли!»

Генерал: «Вчера под вечер немцы до того густо на нас пикировали, что один сбросил бомбу на другого. Тот рассыпался буквально в порошок, а сопровождавший истребитель от взрывной волны перевернулся в воздухе и врезался в землю».

Командир танка Ерохин: «У нас, между прочим, в первый день это начальству не понравилось, когда мы стали звать новые немецкие машины «тиграми» и «пантерами», — вроде сами на себя страх наводим. Сделали замечание: называйте их по маркам: Т-5, Т-6… Но потом, когда стали их жечь, то разговора про название уже не было. Даже складней рассказывать, что «пантеру» или «тигра» уничтожил, как будто не на фронте, а в Африке…»

…Везут тяжелораненых по ухабам, по кочкам, а они, несмотря на боль, спят.

…Командир дивизии Мухамедьяров: «У нас здесь, в Югославии, появилась новая деталь формы — венки на машинах и цветы на фуражках!»

…Югослав-полковник угощает нас сигаретами с забавной надписью на коробке: «20 для вас и 4 для ваших друзей».

…Разбитый городок. Все изрыто воронками. Стены домов, как шкуры от леопардов, испещрены черными пятнами от осколков. К одной из таких стен прямо снаружи пристроены, очевидно, каким-то шутником большие дубовые стенные часы с гирями. Маятник исправно качается. Сверил с ручными часами — точно идут!

Солдат: «Да он и не сдавался мне. Я иду и вижу, он с погреба вылез да и ползет на карачках между камнями. Вот я его и потянул за шиворот. «Что ж ты ползешь, — говорю, — что ты, вошь, что ли?»

…Разрешили посылки домой. Многие солдаты посылают стекло — обивают стекло досками и приносят, — потому что из дома написали, что стекла нет… Посылают мешочки с гвоздями. Один принес свернутую в круг пилу.

— Принимай, принимай — чего там! — мне некогда, я с передовой.

…Когда снаряды свистели, рвались далеко сзади, солдаты, усмехаясь, говорили про них: «… Это не наш, это генеральский пошел… И это генеральский. А вот это наш!» Солдат, сорвав с головы пилотку, прежде чем лечь, накрывал ею котелок с супом.

…Берлин. Зоосад. Трупы людей и животных. В бассейне плавает бегемот. В боку его торчит стабилизатор мины. Убила не взорвавшись.

– Константин Михайлович, вы пишете: «У каждого из воевавших от начала и до конца войны был на ней свой самый трудный час». И у вас тоже?

— Да, можно припомнить очень нерадостные моменты… Для меня это в первую очередь первые дни войны — забыть невозможно! Это еще и Керчь весной 42-го. Наверняка не я один вспоминаю тягостное ощущение большой неудачи. С содроганием вспоминаю непроходимую грязь, низкое мокрое небо, сотни людей, полегших на минном поле. Помню, еле-еле добрался вечером до соломы в какой-то халупе. Не ел с утра. Но поесть не было сил…

Запомнился очень печальный вечер в Эльтоне, проведенный там перед тем, как двинуться в Сталинград. Было отчаянное ощущение загнанности на край света и громадности пройденных немцами расстояний.

И позже, северней Сталинграда, был день… В небе с утра до вечера висела немецкая авиация и бомбила все кругом, в том числе едва заметную возвышенность, на которой мы сидели. Было так тяжело, что даже не лежала душа что-то записывать, и я, сидя в окопе, только помечал в блокноте палочками каждый немецкий самолет, заходивший на бомбежку в пределах моей видимости. И таких палочек к закату набралось триста девяносто восемь…

– А дни счастливые…

— Их тоже было много. По большей части они совпадали со днями, которые всех нас тогда радовали. Но можно вспомнить что-то и личное… Есть под Москвой городишко Михайлов. Не забуду того радостного чувства, с которым я въезжал в него. Это было зимой 41-го. Городок был буквально забит немецкими грузовиками, танками, броневиками, штабными машинами, мотоциклы валялись целыми сотнями. Это было свидетельство: немцев бить можно, и мы будем их бить.

Если же говорить о каком-то особом проявлении чувств, то помню лагерь наших военнопленных под Лейпцигом. Что было! Неистовые крики: «наши! наши!» Минуты, и нас окружила многотысячная толпа. Невозможно забыть эти лица исстрадавшихся, изможденных людей. Я взобрался на ступеньки крыльца. Мне предстояло сказать в этом лагере первые слова, пришедшие с Родины. Слова, которых тут не слышали кто год, а кто два, три, почти четыре. Чувствую, горло у меня сухое. Я не в силах сказать ни слова. Медленно оглядываю необъятное море стоящих вокруг людей. И, наконец, говорю. Что говорил – не могу сейчас вспомнить. Потом прочел «Жди меня». Сам разрыдался. И все вокруг тоже стоят и плачут… Так все было.

– О днях, венчающих войну… — Ну вот последний день. Мы ехали, помню, по дороге вблизи Берлина и сразу увидели и услышали отчаянную стрельбу по всему горизонту трассирующими пулями и снарядами. И поняли, что война кончилась. Я вдруг почувствовал себя плохо. Мне было стыдно перед товарищами, но все-таки в конце концов пришлось остановить «виллис» и вылезти. У меня начинались спазмы в горле и пищеводе. Всю войну ничего, а тут нервы сдали. Товарищи не смеялись и не подшучивали, молчали.

– Константин Михайлович, несколько слов о заключительном акте Победы.

— Об этом много рассказано. Но тем не менее об этом всякий раз просят опять рассказать.

Во время подписания акта о капитуляции я с особенным интересом наблюдал Жукова и Кейтеля. Кейтель то сидел неподвижно, глядя перед собой, то вдруг чуть поворачивал голову и смотрел на Жукова. Так повторялось несколько раз. У меня невольно мелькнула мысль: конечно, Кейтелю любопытно увидеть вот так в десяти шагах человека, личность которого, несомненно, давно занимала его.

Жуковым я любовался. Полное достоинства лицо сильного красивого человека. В мыслях быстро мелькнул Халхин-Гол. Там я встречался с Жуковым. А потом за шесть лет ни разу его не видел. Могло ли мне тогда, на Халхин-Голе, хоть на минуту прийти в голову, что в следующий раз я увижу его в Берлине принимающим капитуляцию германской армии…

Возможно, к месту придется также воспоминание о застолье в Берлине, на котором были представители наших союзников – английский главный маршал авиации Теддер, командующий американской авиацией дальнего действия Спаатс и командующий французской армией Делатр де Тассиньи. Жуков, поднявший бокал, сказал тогда, приветствуя гостей-авиаторов, примерно следующее: «Пью за ваше здоровье от имени наших солдат, которым для того, чтобы увидеть результаты вашей работы, пришлось дойти до Берлина своими ногами».

– Читая Дневник, обращаешь внимание на особый, я бы назвал его «стереоскопическим», эффект двойного взгляда на события. К записям, сделанным в Дневнике, вы добавляете чьи-то воспоминания об этом же, разысканные позже документы, чье-то письмо, выдержку из военного донесения, датированного тем же числом. Убедительная сила такого сопоставления огромна. И можно лишь смутно представить себе громадность проделанной работы при подготовке дневников, в том числе работы в архивах. Я помню, вместе с вами ездил в Подольск и, честно сказать, растерялся, увидев целый «архивный городок». Скажите, какими путями собиралось, копилось, приводилось в порядок это огромное документальное хозяйство войны? Два слова о вашей работе в архивах.

— Признаться, я как-то упустил из виду историю создания архива. Знаю, что во время войны специальной связью с фронтов в глубокий тыл посылались в мешках документы. Сейчас все это собрано и «разложено по полкам» в Подольске. Это действительно огромное документальное хозяйство — многие миллионы папок. А в папке — множество «дел» и в каждом «деле» — листы, касающиеся людей и событий.

Так или иначе занимаясь историей войны, я, однако, раньше всерьез не соприкасался с архивными материалами и лишь теперь понял, какая бездонная глубина, еще никем не изведанная, ожидает тех из нас, кто решится заглянуть в эти архивы войны.

– Кроме частных интересных и важных находок в архиве, вошедших в издание Дневника, нет ли открытий, принципиально важных в понимании войны? — Вот что меня обрадовало. В нашей корреспондентской памяти часто как бы порознь существуют люди первых месяцев сорок первого года и люди конца войны — люди ВислоОдерской, Силезской, Померанской, Берлинской, Пражской операций. А между тем гораздо чаще, чем на это можно было надеяться, на поверку оказывается, что и те и другие — одни и те же люди! Я обнаружил много имен, знакомых мне по первому году войны.

– Но были и грустные открытия?

— Да. Тоже много. Очень часто с волнением берешь в руки «дело» знакомого человека, и как удар слово: убит.

Горевал, помню, узнав, что погибли сын и отец Кучеренко. В сорок четвертом в Тернополе я познакомился с командиром дивизии полковником Николаем Пантелеймоновичем Кучеренко. Несколько часов провел на его командном пункте и случайно узнал: адъютант у него – собственный сын. Мне запомнились тогда солдатские строгие отношения между этими людьми… И вот архивный лист ну прямо выпал у меня из рук – убиты! Оба. Стал выяснять обстоятельства и из писем узнал: убиты одним снарядом на наблюдательном пункте. За пять недель до окончания войны.

– Судьба… У нас в селе на одной улице жили две женщины. У одной было шесть сыновей, и все погибли, У другой был один и вернулся в орденах, без царапины. Читая Дневник, чувствуешь: вам тоже везло на войне, ваша звезда счастливая. Сколько всяких случаев, переплетов — и ничего! Согласны, что везение — это тоже что-то существенное в жизни? — Согласен.

– А теперь скажите, Константин Михайлович, чему главному лично вас научила война?

— Ну, во-первых, не вешать носа даже при самых крайних обстоятельствах. Научила еще верить человеку. Научила не обещать того, что не сделаешь. Научила говорить «да» и «нет», когда трудно, и не искать убежища между «да» и «нет». Научила неприятию любой показухи — на войне за ней всегда стоит кровь людей. Научила не требовать от людей того, к чему ты сам не готов. Научился понимать: война — это меньше всего приключения, это дело тяжелое, неуклюжее, во многих случаях совершающееся вовсе не так, как это первоначально было задумано.

В памяти остались не столько бои, сколько адский труд, пот, изнеможение. И в то же время важно было понять: война не есть одна сплошная опасность. Если бы было так – человек не выдержал бы напряжения не только года войны, но даже и двух недель. И писать войну, беря в ней только опасность и только геройство, – значит писать ее неверно. Среди военных будней много героизма, но и в самом героизме много будничного.

– Особая благодарность вам от читателей Дневника за то, что не соблазнились поправить что-то задним числом, а опубликовали все как видели, как чувствовали тогда. Признание автором своих ошибок, промахов, неверных по молодости суждений, признание, где струхнул, где оступился, необычайно укрепляет веру во все остальное, что узнаешь. Вы без колебаний оставляли в дневниках все как есть?

— Вы знаете, Василий Михаилович, опасаясь соблазна что-то задним числом «улучшать», я, перепечатав Дневник, один экземпляр сразу заклеил в пакете и сдал в архив как документ-первоисточник. И вижу, правильно сделал. Людям на войне приходилось нелегко. И, как ни трудно вспоминать о тяжелом, но из уважения к людям, прошедшим через все это и все-таки победившим, нам, литераторам, не следует вычеркивать невеселые подробности ни из своей памяти, ни из своих книг. Иначе нам не будут верить.

– Ведете ли дневник сейчас?

– Нет. Но веду подробные записи бесед с людьми воевавшими. (И должен сказать, многое о войне узнаю только сейчас!) Веду записи впечатлений в разных поездках. Вот сейчас собираюсь гостем в Берлин и уже положил в чемодан путевой блокнот.

– Сколь охотно издаются ваши книги на немецком языке? — Да вот судите сами. Несколько моих книг прозы издано в ФРГ. А в ГДР мои книги вышли тиражом, превышающим миллион. Роман «Живые и мертвые» издавался там шестнадцать раз. Так что немецкий читатель, пожалуй, второй мой читатель после советского. И это вполне понятно: войну там тоже хорошо помнят.

– Будем заканчивать. Дневники — это культура, дисциплина, искренность… Что еще? — Чувство такта и уважения к людям, попавшим в поле твоего зрения, стремление честно запечатлеть время, в котором ты живешь.

– Спасибо вам, Константин Михайлович, за эту беседу для молодежи, за ежедневный труд во время войны и после нее. Спасибо! 1977 г.

Шел солдат…

Рассказывает Мансур Гизатулович Абдулин

Эта беседа традиционная. В юбилейные даты нашей Победы я беседовал с маршалом Жуковым, с маршалом Василевским, писателем Симоновым. На этот раз о войне рассказывает солдат. Я давно искал такого собеседника — бывалого воина, хлебнувшего на фронте полной мерой всего, что выпало нам в сороковых. Мансуру Гизатуловичу Абдулину я написал в Оренбургскую область, когда прочел его книжку «Страницы солдатского дневника», покоряюще искренний и яркий рассказ о войне.

Мансур Гизатулович приехал в столицу. И вот мы ходим по апрельским полянам подмосковного леса, до полночи сидим у лампы. Солдат рассказывает, я — слушаю…

Вернувшись с войны, Мансур Гизатулович пятнадцать лет работал на урановом руднике. Мыл золото. Женился. Вырастил детей. Перенес операцию на сердце. Не забыл однополчан. Написал книгу воспоминаний… Прочтите запись нашей беседы. Вы увидите, как человек воевал, чем жил на войне, о чем думал, что помнит.

– Мансур Гизатулович, мальчишкой я слышал слово «передовая», «послали на передовую». Теперь понимаю: передовая линия фронта — до противника триста-четыреста метров. Как в первый раз вы увидели эту линию?

— Увидел ночью. Пополнение на передовую почти всегда подтягивали ночью. Помню, нас торопили. Бежали в темноте через какие-то мешки или кочки. Смрад, гарь. Вдруг повисла ракета. И осветила трупы — рядом немцы и наши… Оказывается, в темноте мы на них натыкались. Эта картина осталась в памяти как фотография. На войне многое повидал, многое позабылось. А это помню…

Но вообще-то смерть я увидел уже на пути к фронту. Наш эшелон бомбили. Возле полотна железной дороги хоронил друзей, с которыми рядом сидел в ташкентском училище. Думал: «Ни одного фашиста они даже и не увидели. И вот кладем их в землю. Значит, на мою долю придется и за себя, и за них воевать. Иначе не одолеем».

– Каким же было начало вашей войны?

— Представьте степь — ни звука, ни движения. Но я знаю: немцы недалеко. И вдруг сразу стало жарко — увидел троих. Идут по траншее, пригнувшись, несут по охапке соломы. Я сибиряк. Стрелять умею. Но сколько ни целился — промах. Волновался. А немцев все еще видно, бегут, не бросают солому. Прорезь, мушка, цель — все слилось. Теперь почему-то уже спокойно нажимаю на спуск и вижу — попал. Первой мыслью была: «Эх, кабы видел кто из наших!» Девятнадцать лет было — молодость, честолюбие. Увидели! Подбегает ко мне по траншее сам капитан Четкасов, комиссар батальона:

«Мансур, ты? Я видел в бинокль…»

Часом позже весь полк знал, что я открыл «боевой счет». Представили меня за «почин» к медали «За отвагу». Потом за время моей войны приходилось участвовать в делах куда как серьезных, смертельно опасных, которыми и сейчас наедине с самим собой я горжусь. И поступки эти не были отмечены наградами — все относительно в бухгалтерии войны.

А убивать надо было. Кто кого — так оборачивалась война для нашей судьбы. И обе стороны совершенствовали способы убивать. Я стал минометчиком. Со своим «самоваром» мы мгновенно меняли позицию, очень помогали стрелковой роте. И нас любили — заранее запасались минами, готовили площадку для миномета. Наше присутствие поднимало боевой дух.

Однажды стрелки встретили меня строгим предупреждением: снайпер, трех уже положил. И меня зло взяло – сколько еще ребят перещелкает. Стал я рассматривать в перископ нейтральную полосу – воронки, трупы, изуродованная техника. Снайпер в этом хаосе – иголка в сене. До полудня мерз я около перископа и наконец заподозрил одну не очень приметную точку – он! Прошу винтовку солдата-сибиряка – знаю, пристреляна хорошо. Мой командир Павел Георгиевич Суворов наскоро обвязал портянкой саперную лопату, грязью пометил рот, глаза, нос, надел на лопату ушанку и осторожно высунул из окопа. «Точка» встряхнулась, пуля звякнула о лопату. Я тоже выстрелил, не упустив те несколько секунд, пока снайпер убеждался, что не промазал. Когда стемнело, к убитому слазили наши ребята. В блокноте снайпера увидели мы неприятную для нас «бухгалтерию» – 87…

– До войны вы были…

— Шахтером. С шахты из-под «брони» и попросился на фронт. Нас было четверо добровольцев: Коля Коняев, Иван Гулямов, Виктор Карпов и я. С первого раза военком Галкин нас завернул: «У вас броня Комитета Обороны». Но второй раз мы настояли, и майор сдался. Смешно вспоминать, но я был уверен тогда: «без меня победы не будет». А все вместе мы размышляли — война кончится, будут спрашивать: а вы почему в шахте отсиделись?

Любопытно, когда я раненый вернулся на родину, в военкомате увидел все того же майора Галкина. Он сидел в той же комнате, на том же стуле. Я подумал тогда: сколько знаю всего, о чем майор даже и не догадывается.

Я отказался от инвалидности, пошел на шахту. И вдруг повестка от Галкина. Новый призыв – не хватает на фронте людей. «Нет, – говорю, – товарищ майор. Я отвоевался – рана». «Но ты же в шахте…» «Да. Но нога-то волочится».

– Воевали живые люди с их достоинствами, недостатками, слабостями, пороками. Что можно сказать о нравственности на войне?

— Ну, во-первых, война в целом для нашей страны, для народа была войной нравственной — мы защищали родную землю, свои жизни, свое будущее. Это было громадным преимуществом перед противником.

Частные случаи нравственности… Многое можно вспомнить. Ну, например, появился в нашей роте солдат — совсем мальчишка, Борис Полыга. Мне он сознался: два года себе приписал, чтобы попасть на фронт. Сын генерала. В училище болезненно переживал, когда говорили: «Ну тебе-то отец обеспечит местечко». Получив недельный отпуск, Борис домой не поехал, а появился на фронте. Шестнадцать лет! А был настоящим солдатом. На Курской дуге нам загородила дорогу пулеметная точка в железобетонном колпаке. На ровной, как стол, нейтральной полосе к ней невозможно было подобраться. Косит и косит. Пробовали по щели бить из противотанкового ружья — бесполезно. Собрались, крутим мозгами — что делать? Борис между тем через перископ изучал местность вокруг колпака. И вдруг докладывают: «Полыга с «лимонками» пополз к колпаку». Как пополз, если вокруг ни единого бугорка, ни единой лощины?! Я прильнул к перископу и минут через двадцать увидел: Борис принял верное решение — ползет к колпаку со стороны немецкого тыла.

Напереживались мы страшно. Но мальчик-с-пальчик точно кинул свои «лимонки». Пулемет замолчал.

Я на три года был старше Бориса. Он показал мне письмо: «Папа, я на Курской дуге. Сегодня уничтожил дот немцев…» Вот такая история.

– Ну, а вам приходилось решать нравственные задачи?

— Было. Представьте солдат, отрезанных в зимней степи от снабжения. Я шесть дней с голодухи по-большому не присаживался. И вот наконец еда. Дали по целой буханке хлеба. Старшина умоляет: «Ребята, сначала корочку сосите, не ешьте много — помрете». Ну, я отрезал ломоть, остальную буханку — в «сидор». Но есть охота смертельно. Полез за буханкой, а ее нет. Исчезла! Вся рота заволновалась, загалдела. На шум подошел командир батальона. Узнав, в чем дело, достал пистолет: «Расстреляю негодяя. Ищите!» Все развязали мешки, кое-кто содержимое высыпал. А один медлит. Я все понял. И скорее к нему. Запускаю руку в мешок — две буханки! Все напряженно ждут. Я выпрямился и доложил: «Хлеб не обнаружен!» Глаза комбата, все, конечно, понявшего, мне сказали: «Молодец!» Пистолет он с облегчением спрятал и быстро ушел. Никто не укорял вора. Все отрезали мне по ломтю хлеба. А парень лежал на плащ-палатке вниз лицом и вздрагивал…

И вот ведь какие бывают на войне завитушки, недели через две этот малый был ранен осколком в грудь, а мне пришлось на волокуше в санроту его тянуть. Волоку в темноте. Раненый без сознания, воздух в груди свистит. Воронки, окопы, темень. От голода живот свело. Думаю: не жилец ведь, умер бы по дороге — мне облегченье, к приехавшей с кашей кухне вернуться успею. Вдруг слышу:

«Мансур…»

Нагнулся. Жив. Умоляет:

«Мансур, пристрели. А не можешь — брось. Я бы бросил».

Э, думаю, ты бы бросил, а я не брошу. Как это я жить буду, если брошу. Дотащил, сдал санитарам. Мысль работала так: я не бросил и меня не бросят.

– Приходилось порой, следуя этому правилу, рисковать жизнью?

— На войне это обычное дело. Оттого-то люди так прикипают друг к другу. Ничего нет крепче привязанности, рожденной сознанием: спас мне жизнь.

Под Сталинградом в полосе нашей 293-й стрелковой дивизии действовала 69-я танковая бригада. Загорелся танк, за которым наша рота следовала в атаке. Мне показалось, сама броня в нем горит, словно была не стальная, а деревянная. Водитель выскочил, как факел, катается по земле, сбивает пламя:

«Спасите полковника!»

Но каждый старается обогнуть танк: он вот-вот взорвется. Хочется и мне проскочить мимо, кто упрекнет — в наступленье идем. Но что-то меня останавливает. «Танк взрывается через две-три минуты, как загорится. Не теряй времени!»

Броня скользкая, шипит под мокрыми варежками. Ни скоб, ни выступов. Из люка пахнуло в лицо горячим дымом. И чувствую, в рукав шинели вцепились руки. Никогда еще таким тяжелым не казалось мне человеческое тело… Свалились мы с полковником на милую землю. У него обе ноги перебиты. Закопченный, возбужденный. Тащу его по снегу подальше от танка. Взрыв. Башня поднялась метров на пять, кувыркнулась, как кепка, в воздухе. Железки с неба посыпались. Полковник меня обнял:

«Сынок, не забуду!» Фамилию записал. Пистолет дал на память. Тут санитары появились. А я побежал своих догонять…

Через три десятка лет маршал бронетанковых войск Олег Александрович Лосик, в те дни воевавший под Сталинградом, поможет мне установить личность полковника (оказалось – подполковника). Им был батальонный комиссар 69-й танковой бригады Г. В. Прованов. Потом окончательно выяснилось: Г. В. Прованова считают сгоревшим в танке. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Полагаю, танкисты, наскоро осмотрев после боя взорвавшийся танк, пришли к выводу: комиссар погиб. Что произошло там в степи? Накрыло ли раненого вместе с санитарами артобстрелом или что-то еще случилось? Война многое навечно похоронила. Но я этот день помню – не рядовой эпизод в жизни. Однополчанин Иван Евстигнеев до сих пор пишет мне из Башкирии, тоже вспоминает и все горюет, что не дождался я награды тогда. Признаюсь, я и сам тогда о награде думал – молодость! А сейчас даже вспомнить о мысли той стыдно. Самая большая награда для человека – остаться после той страшной войны живым. Я часто думаю: почему остался? Наверное, везение. Наверное, голову не терял во время опасных моментов. В Бога я не верю, но берегла, наверное, и какая-то высшая справедливость: за добро судьба платит тебе добром.

– Мансур Гизатулович, расскажите: как в окопах приняли знаменитый приказ № 227?

— Это был суровый приказ. Он появился, когда отступление докатилось до Волги. И был он сильным отрезвляющим средством — «Ни шагу назад!» Приказ был прочитан во всех подразделениях. Слушали его молча. И мысленно одобряли.

Приказ остановил людей. Появилась уверенность в соседях справа и слева – не отступят. Все как-то сразу стабилизировалось и окрепло. Хотя и непросто было сознавать: сзади тебя – заградительный отряд.

– И как действовали эти отряды?

— Я не знаю случая, когда бы в отступающих стреляли. Под «новую метелку» в первые недели после Приказа попали виноватые, а кто-то и не очень виноватый. Меня, помню, командировали из роты наблюдать расстрел семнадцати человек «за трусость и паникерство». Я обязан был рассказать своим об увиденном.

Видел позже и заградительный отряд при обстоятельствах весьма драматических. В районе высот Пять Курганов прижали нас немцы так, что драпали мы, побросав шинели, в одних гимнастерках. И вдруг наши танки, а за ними лыжники на веревках — заградительный отряд. Ну, думаю, вот она, смерть! Подходит ко мне молодой капитан-эстонец. «Возьми, — говорит, — шинель с убитого, простудишься…»

Потом заградительный отряд влился в наш полк. И вообще отряды исчезли. Стали не нужны. Мы, конечно, случалось, и отступали, но только по крайней необходимости — научились уже наступать.

А с командиром бывшего заградотряда Яном Яновичем Тухкруком мы подружились. И даже – бывают же чудеса! – разыскали друг друга после войны. Я был у него в Таллине. Вспомнили, конечно, этот эпизод возле Пяти Курганов, вспомнили Приказ. Он принес строгость, необходимую дисциплину. Это была важная веха войны.

– Что для вас на войне было самым трудным? — Примириться с близостью смерти. И сам труд, изнурительный, каждодневный. Сколько земли перекопано! Остановились — сразу роешь. Кто ленился — погибал. Я не ленился. Долгое время вместе с минометной трубой и лопатой таскал саперную кирку. Тяжелая штука, зато надежная — любую мерзлоту одолеешь.

– А чего вы лично боялись больше всего? — Смерти, особенно глупой, нелепой смерти. Боялся раны в живот. Плена.

– Что труднее всего прощалось на фронте? — Неточность, необязательность, предательство, ложь, халатность, расхлябанность. За все ведь платить приходилось жизнью. Наткнулся однажды на прикрытый парашютом капонир для машины. В нем раненые. Прижались друг к другу, мерзнут. Разыскал санитара. Привел его к яме. «Всех, всех вывезем через пару часов». Морда его не понравилась, подумал: обманет. Утром сделал крюк — заглянуть в капонир. Поднял полотно: лежат замерзшие все до единого — двадцать два человека… На войне не всегда отыщешь виновного — все движется, перемещается. Но как мне хотелось встретить тогда санитара! Впрочем, он мог ведь тоже погибнуть…

– Мансур Гизатулович, в войне, о которой мы говорим, проявился массовый героизм народа. И все-таки не все подряд были героями. Приходилось, наверное, видеть и трусость?

— Василий Михайлович, смерти боятся все. Все! Я могу это утверждать, имею право, потому что видел и смелых, и несмелых, стойких и нестойких. Но один умеет взять себя в руки, а другой — нет. Я в трусливых себя не числю, а был случай — даже обмочился от страха. Но я преодолел себя. И никто моей слабости не заметил. А другие паниковали, бежали. Были и дезертиры, трибуналом судили «самострелов». И в атаку боялись подняться. Все было. Но в массе больше было всетаки смелых людей, людей с высоким чувством самодисциплины. Тон они задавали. А среди смелых и трусоватый подтягивался. А гибли трусливые чаще, чем смелые.

Для меня человеком беспредельной смелости, боевой выдержки и хладнокровия был наш командир полка Билаонов Павел Семенович. Когда я раненый вернулся с войны, я много о нем рассказывал горнякам. Слушали внимательно и всегда спрашивали: а он Герой Советского Союза? Я говорил: да. Хотя у Павла Семеновича такого звания не было. Но я был уверен: будет. И действительно, войну он закончил Героем Советского Союза…

– А теперь давайте вспомним истинно героический поступок.

— Ну вот оценивайте сами. На Курской дуге потери были очень большими. Каждую ночь в роты прибывало пополнение. И вот однажды утром обнаруживаем: солдаты из маршевых рот, не видавшие близко войны, совершенно подавлены. Взошедшее солнце осветило лежащие, как снопы, трупы, горы искореженного металла. Упадешь духом при виде такого. Что делать? Предстоят наступательные бои. Как подымать батальоны в атаку? Наш комбат Гридасов Федор Васильевич приказывает:

«Подать коня!»

Конь у комбата был всегда наготове. Но зачем сейчас? И вот верхом на разгоряченном коне вылетает комбат на нейтральную полосу – и галопом с фланга на фланг – на виду у нас и у немцев. Ширина нейтральной полосы – четыреста метров. Что началось! Сколько заработало пулеметов! Мы видели трассы пуль. А всадник мчался, как заколдованный. Вот уже воистину смелого пуля боится – проскакал невредимым. И достиг того, чего хотел. Сотни людей, следившие за скачкой с тревогой и восхищением, очнулись, стряхнули страх… В наступлении у Прохоровки мы вышли на рубежи, которые занимали наши передовые части 6 июля. Смелость города берет!

– Что было для вас самым драматическим, самым горьким на войне?

— Хоронить друзей. У меня слезы близко — не мог удержаться — рыдал… И горечь непроходящую и поныне оставила переправа через Днепр. Что там было! На бревнах, на снопах, обшитых плащ-палатками, на всем, что может держать человека, стали мы ночью переправляться с левого берега на песчаный остров посредине Днепра, чтобы потом занять плацдарм на правобережье. Немцы, конечно, ждали, что именно тут мы станем переправляться. И с крутого берега обрушили на нас такое море огня, какого не видел я ни в Сталинграде, ни на Курской дуге. Я плыл с просаленным вещмешком, набитым мякиной. Ума не приложу, как уцелел в месиве из воды, соломы, бревен и человеческих тел. Оказывался то поднятым в воздух, то, подобно глушеной рыбе, — в воде.

С громадными потерями наш корпус все же высадился на низком песчаном острове. И он оказался для нас ловушкой. Немцы с крутого берега расстреливали нас, как муравьев. Рассеется дым — снова стреляют. Автоматы у нас заклинило, гранаты не действовали, еды нет, укрыться негде и не на чем двигаться дальше. Никогда за все время, проведенное на войне, я не чувствовал себя таким беспомощным. Ослепшие от песка, оглохшие от взрывов, мы зарывались в вязкий и мокрый грунт — одни головы наружу. А после нового шквала огня глянешь — нет и голов.

Девять дней в октябре 1943 года держались мы на острове в отчаянном положении. Потом немцы вдруг стихли. Остатки людей, измученные, израненные, контуженые, поднялись, не понимая, в чем дело. Куда плыть, на правый берег или назад? На левый берег переправил я раненых и тут узнал: уже три дня есть приказ отступить. Оказалось, наша переправа была ложной — отвлечь силы немцев. Настоящие бескровные переправы с понтонами наведены были выше и ниже по Днепру, по ним переправились танки, артиллерия и пехота…

Я, помню, сел и долго неподвижно глядел на воду. В большой стратегии войны все было сделано правильно. Сохранилось множество жизней, и война идет уже на правобережье. Но каково было нам, изведавшим ад отвлекающей переправы – ни почестей, ни наград, ни даже какой-нибудь благодарности. И сколько погибших…

– И ведь это не единственное страшное воспоминание?

— Конечно! О некоторых подробностях войны страшно и говорить, и писать…

Помню человеческую фигуру на трех точках — на локтях и на одном колене, содрогаясь в конвульсиях, улепетывает от «передка» мне навстречу. Вторая нога в валенке неестественно длинная… Боже мой, нога держится на одном сухожилии. Мне надо бежать туда, откуда ползет солдат, но все, что далее происходит, заставляет остолбенеть. Солдат сел, вынул из кармана перочинный ножик и, дико оскалившись, стал перепиливать сухожилие. Не потерял сознание солдат. Снял с себя шапку, перетянул ее ремешком на культе. Потом стал закапывать ногу в грязном снегу. Это было в первый месяц моей войны.

И еще картинка, не уходящая из памяти. Аэродромное поле у местечка Питомник под Сталинградом. Немцы свезли сюда раненых, но эвакуировать не успели. Раненые погибали, замерзая на запорошенной снегом равнине. Тысячи! Некоторые ползают. Опираясь на руки уже без пальцев, смотрит на меня тускнейшими глазами немец, у которого носа практически нет и все лицо – лепешка, изуродованная морозом. Глаза умоляют: пристрели. У меня рука не поднимается. И немец обращает глаза к стоящему со мной рядом сержанту, у которого пистолет на боку. Немец даже кивнуть не может, завороженно смотрит на пистолет. Глазами моргнул: «Да…» Сержант выстрелил. Человек уже мертвый, а не падает, стоит на руках и ногах, как скамейка, из пробитой головы не идет кровь.

– Как психика человека может противостоять такому? Ведь можно сойти с ума. Случалось?

— Вы знаете, не припомню. Человек способен ко многому притерпеться, привыкнуть. Иначе на войне сумасшествие было бы массовым. Нет, смотришь, сидит солдат рядом с замерзшим трупом, черпает из котелка кашу…

И все-таки психика устает, наступает предел возможностей. И не только от жестоких картин войны, но и от грохота, от бессонницы, от постоянного страха смерти. Я наблюдал: человек начинает терять чувство самосохранения, появляется у него подспудная тревога: «завтра меня убьют». И, глядишь, в самом деле погиб. Я знаю много таких случаев. Начинают отдавать друзьям адреса родных, просят им написать «в случае чего». С таким предчувствием погиб мой командир Павел Георгиевич Суворов. И сам я побывал на грани этого чувства: «Скорей бы ранило или убило». Это, помню, совпало с назначением меня комсоргом батальона. Комиссар Егоров Владимир Георгиевич мне говорит: «Мансур, не неволю. Не согласишься – не осужу». Комсорги на войне несли тяжкий крест – первыми обязаны были подниматься в атаку. Ну и жили они немного, две-три атаки – и нет комсорга, либо ранило, либо убило. Я не стал отказываться: назначайте, говорю.

– Остались все-таки живы… — Да, каким-то чудом остался, хотя в атаку поднимался не один раз. Страшное это дело — оторваться от земли, когда знаешь: все пули сейчас полетят в тебя. Но когда слышишь сзади «ура!», «…твою мать!» — почему-то о смерти уже не думаешь.

– Комсорг всегда стремился быть на высоте положения?

— А как же. Как говорится, дрожи, а фасон держи. Вопросы чести и авторитета на войне были острыми. Вот один эпизод. Иду мимо группы ребят — расположились в траншее, трапезничают: шнапс, трофейная колбаса…

«А, Мансур! Присаживайся, комсорг!»

Я выпивку не любил и сейчас не люблю. Но отказаться неловко — ребята радушные и у каждого два-три ордена на груди.

«Комсорг, а не против, если еще по сто?»

«Можно», — говорю.

А шнапса-то нет больше! Начинают ребята театрально глядеть друг на друга, рыться в мешках: «Была же еще бутылка!» Мне бы смолчать, а я с вопросом: «Где брали-то?»

«Вон, — показывают, — там еще есть. Но, правда, там фрицы стреляют, двое наших уже не вернулись».

Соображаю: «Попался на крюк. Меня угостили. И я угостить должен. Иначе авторитету конец».

От транспортера со шнапсом, застрявшего на нейтральной полосе, нас отделяет полянка в сто метров. Я снял полевую сумку, плащ-палатку и, — эх, была не была — петляя, как заяц, кинулся в нужное место. Когда немцы зарыкали пулеметами, я был уже в мертвой зоне.

Две бутылки — в кармане. А как назад? Немцы теперь наготове. Ждут. Двое убитых лежат возле самой траншеи. Соображай, Мансур!.. Сообразил. Рванулся прямо к двум трупам. Пули впиваются впереди меня в землю. Падаю возле убитых и делаю вид, что обмяк. Лежу, не двигаясь, наблюдаю, как по каблуку убитого ползет божья коровка. Прикидываю в уме: «Немец, довольный стрельбой, уже снял палец с гашетки, наверное, уже в сторону поглядел…» Как пружина, взвиваюсь и в три прыжка — живой и невредимый — сваливаюсь в траншею. Пулемет заработал, да поздно.

Где же моя компания? Нету. Оказалось, хлопцы тоже думали, что я испекся, и совесть заговорила: зазря погубили молоденького комсорга. Разыскал я ребят. Давайте, говорю, выпьем за воскресение из мертвых. Сам пить не стал, пригубил только.

– А везенье на войне тоже бывало?

— Ну я, например, считаю себя везучим. На Курской дуге встретилось семеро нас сталинградцев. Решили отметить встречу. Под одиноким деревом сложили свои мешки и принялись, как полагается, в полный рост рыть окопы, — войной научены: они всегда должны быть. И вот кричат:

«Мансур! Сколько ждать можно?!»

Я уже бросил лопату и вылез, как вдруг – снаряд, по звуку пролетный, заставил меня снова прыгнуть в окоп… Взорвалось что-то в воздухе. Вылезаю. Верхушки у дерева нет, а под деревом лежат мои друзья-сталинградцы, однополчане…

– Все воевавшие говорят о солдатской смекалке, военных хитростях…

— Многое можно вспомнить. Ну, например, история с пулеметом «максим». Пулемет безотказный, с отличным боем. Но

тяжел. В бою при перемене позиции — не очень-то с ним разбежишься. И в эти моменты чаще всего пулеметчики гибли. А Коля Кобылий придумал менять позицию налегке, без пулемета, но с тросиком. Бежит — тросик разматывается, а потом пулемет подтягивают. Помощники у Коли всегда находились. Так вот и воевал. И жив остался.

Или, помню, Янсон Алексей Иванович, ученый-лесовод из Красноярска, в критический момент предложил по танкам батальонными минами бить. Что танку небольшая противопехотная мина! Однако смутили, озадачили немцев. Они замешкались, и мы выиграли полчаса, пока подтянулись наши артиллеристы…

– А что вы думаете о противнике, о его умении воевать?

— Воевать немцы умели. Мы завидовали их организованности, дисциплине. Наступают — по-хозяйски. Отступают — по-хозяйски. Чувствуешь: заботятся как можно меньше иметь потерь. Мы-то, надо признаться, воевали чаще числом. Умения набирались горьким опытом. У тех же немцев учились. Один пленный под Сталинградом сказал: «Мы вас научиль воеват». Командир наш, правда, за словом в карман не полез: «А мы вас воевать отучим».

Слабым местом у немцев была педантичность, некоторый шаблон. Мы научились этим с успехом пользоваться. Ночи немцы боялись. У нас же они могли поучиться выносливости. Не всегда наша одежда была теплее. Но мы держимся на морозе, а они скисли…

– О чем мечтал на фронте солдат? О чем говорили в минуты затишья?

— Желания чаще всего были самые простые: выспаться, помыться в бане, пожить хоть неделю под крышей, получить из дома письмо. Самая большая мечта была: остаться живым и поглядеть, какой будет жизнь. Увы, для подавляющего числа моих сверстников сбыться эта мечта не могла. Сколько братских могил, сколько холмиков с пирамидкою из фанеры венчало не успевшую расцвести жизнь!

Все мечтали: ранило бы… Рана хотя на время выпускала из военного ада. И я, каюсь, об этом мечтал. Политрука однажды встретил веселого. «Ты чему-то так рад?» — «А меня ранило в пятку!»

И страшный был случай. В окоп ко мне свалилось что-то тяжелое. Рассеялся дым — вижу человека небритого, закопченного, глаза и зубы только белеют.

— Дай закурить… Сверни!..

Гляжу, а у него вместо рук две культи с намерзшими комьями крови. Схватил зубами цигарку, с хрипом затягивается.

— Ну ты как хошь, а я отвоевался! — и побежал, пригибаясь, к дороге.

Страшно подумать, сколько он горя мыкал, если остался жив. А в тот момент, вгорячах, он даже не горевал. Он рад был вырваться из страшного ада.

– Человеческий мозг устроен так, что ему при крайних психических перегрузках требуется компенсация иными, противоположными ужасам впечатлениями. Что наблюдали вы на войне? — Именно то, что вы сказали. Страшную жажду всего, что не связано с войной. Нравился немудрящий фильм с танцами и весельем, приезд артистов на фронт, юмор. Я, например, спасался тем, что с удовольствием рисовал боевые листки. Сам процесс рисования был мне страшно приятен. А сколько счастья было, выйдя из боя, ехать куда-то в поезде и увидеть вдруг станцию с названием Добринка и поселок с тем же названием.

– Это у меня на родине, в Воронежской области… — Три дня стояли мы в Добринке. В самом этом слове чувствовали спасительную силу, наглядеться не могли на детишек, приходивших к нам разжиться сухариком или сахаром. Собаки, коровы, запах навоза, цветы на окнах — все было таким дорогим, таким нужным. Как грязное, завшивевшее тело жаждет горячей воды, так и мозг искал равновесия — шел процесс восстановления души.

– А чем болели солдаты? — Ничем! Поразительное явление: спали в снегу, сидели неделями в мокром окопе, пили зеленую воду, по нескольку суток не спали, ели что попало. И ничего! Старички (сорокалетние для нас были стариками), бывало, говорят: «Вот бы остаться пожить — ничем не болею». Какие-то защитные силы работали в организме. Все выносили.

– Но были, наверное, и окопные радости, развлечения…,

— Да, во время затишья молодое воображение искало выход, война же давала немало пищи для экспериментов, затей, испытания удали. Под Сталинградом, когда образовалось кольцо, ракетами мы обманывали немецких летчиков, и они прямо нам в руки бросали тюки с едой и одеждой. Там же, помню, мы завладели четырехствольной немецкой зениткой. Это был автомат послушный и точный — успевай только крути колесики. И тут же гора снарядов в обоймах. Зенитку мы сразу, конечно, опробовали. Лучше всех управлял ею Конский Иван. Сядет в сиденье-люльку и крутит, крутит.

Однажды утром слышим звук тяжелого самолета. Низко летит. Иван — в свою люльку и стволы в сторону самолета. Немец! В нужный момент загрохотала зенитка. Попал Иван! Дико взревели моторы, нос и хвост самолета задрались кверху, на переломе фюзеляжа образовалась дыра, и из нее, как из самосвала, посыпались ящики, чемоданы и люди. Вся наша рота так орала от радости, что день я, помню, ходил охрипший. Оказалось, большие чины фашистов с ценным имуществом пытались ускользнуть из котла.

После этого случая я все пытался сбить немецкий самолет-корректировщик из противотанкового ружья. Плечо уже больно тронуть, ребята матерятся: «Мансур, оглохли от твоей стрельбы!» А я палю. Интересно — попаду или не попаду? Мыслишка была: собью — домой в отпуск поеду. Однажды после моей стрельбы немец пошел снижаться и сел на своей территории. А через несколько дней фашистов мы потеснили, и я увидел свою «мишень». Оказалось, попал в самолет я более двадцати раз, а ему хоть бы что. Все сбежались, глядели на самолет, цокали языками — решето решетом! Но как докажешь, что это я его издырявил. Только вздохнул о доме…

Василий Михайлович, а чего вы не спросите о животных? С ними ведь тоже кое-что связано на войне.

– А есть о чем рассказать?

— Ну лошади, например. От румын под Сталинградом достались нам крупные, сильные лошади с хорошей упряжью. Мы позарились, побросали своих мохнатых, низкорослых «монголок». И скоро поняли: зря бросили — породистые румынские кони для войны не годились. К счастью, «монголки» преданно бежали рядом, и мы снова их взяли. Выносливые и умные были лошади. По звуку различали: летит немецкий бомбардировщик, и сами забегали в траншею — прятались.

И собаки были на фронте. Не могу без волнения вспоминать, как они погибали. Наденут на собаку «седло» со взрывчаткой. И мчится она под танк. Обязательно – взрыв! От противотанковых собак спасенья не было. А подрывались они потому, что дрессируя, еду им давали только под танками. Рефлекс! Тяжело было видеть, как погибают на войне люди. Но и собак было жалко до слез.

– Много говорят о юморе на войне. Вы со своим живым характером тоже, наверное, в роли Теркина выступали? — Весельчака, анекдотчика, человека, способного поднять настроение, очень ценили. Я в немецком генеральском блиндаже подобрал трубку-чубук. Громадная, с двумя крышками. Держал ее в рюкзаке завернутой в портянку. А чуть затишье — ребята просят: Мансур, давай покури. Расстилали палатку, клали под локоть мне вещмешок, и я ложился, курил — изображал важного барина. Хохот стоял невозможный.

И выкинул однажды коленце я уже посерьезней. После Сталинградской победы все мы воспрянули духом, повеселели. Но вид — не глядел бы: шинели в грязи, сами обросшие, закопченные. Я шутил: «Бармалеи!» Что сделать, чтобы люди почистились, подтянулись? Это меня почему-то очень заботило. Идея пришла внезапно, я даже испугался. Но потом, так и сяк прикинув последствия, я решил: разоблачить меня будет нельзя.

Сначала я отлучился из роты на полчаса и принес «потрясающую новость»: «Хлопцы, ходит слух: на Донской фронт прибыл Сталин».

«Новость» понеслась по окопам и траншеям — солдатский телеграф действовал безотказно. И через час в нашем батальоне уже не было человека, который бы не занялся собой — бреются на морозе, трясут шинели, хлястики пришивают, оружие драят. Начальство в недоумении, на вопросы отвечает: «Не знаем…» Но солдат слухам верит больше, чем начальству.

– Признались кому-нибудь в этой затее? — Нет. Никто бы не поверил. Победа под Сталинградом для каждого была праздником. Я угадал настроение.

— У вас ведь был, наверное, счастливый день на войне?

— А как же. Смеяться будете, связано это с баней. 28 ноября 1943 года за Днепром я был ранен. Не тяжело. Но ясно было: отвоевался. Мчал меня в наполненной соломой двуколке к переправе Степан Моисеев. Бывают чудеса на войне, у Сталинграда я его пожалел — сорок пять человеку, — отправил в хозяйственный взвод ездовым. У Полтавы на реке Ворскле мы снова с ним встретились. Под ураганным огнем мчались мы со Степаном по дамбе. Он в двуколке, а я, держась за веревку, бежал сзади. Пронесли нас сквозь стену огня невредимыми монгольские лошаденки. И вот теперь за Днепром в третий раз встретились со Степаном. Он меня как сына уложил на солому. Гнал быстро. Раненые роптали, уступая дорогу. А Степан — война научила быть хитрым — покрикивал:

«Посторонись, ребята! Раненого полковника, Героя Советского Союза везу». Я его дергаю: «Степан, Бога побойся. Плащ-палатку поднимут — изобьют и тебя, и меня». Когда прощались у переправы, обнял меня Степан Моисеев: «Жениться вздумаешь — приезжай. Семь дочерей у меня…» Потом был санбат. Операция без наркоза. Чтобы медсестер не пугать ревом, я рот ватой забил.

А потом была баня в Новых Санжарах. Ее устроили то ли в школе, то ли в какой-то конторе. На дворе в котлах и бочках грелась вода. Нас, израненных, чумазых, обросших, приводили в божеский вид старушки и молодухи. Радость была – описать невозможно. Тело освобождалось от грязи. А душа словно оттаяла. Глядели мы, двадцатилетние, на такого же возраста девушек – голова кружилась от прикосновенья их рук. И казалось, ничего в жизни не может быть лучше этого радостного тепла.

– Был потом госпиталь? — Да, в Павлове-на-Оке. А потом дорога домой, в нашу яблоневую Бурчмуллу, к родной шахте… В Куйбышеве вышел я из вагона. В помещении вокзала народу битком. Много детей, и все голодные. Я развязал вещмешок. Дети облепили, как голуби. Худые — кожа да кости. Глаза большие. Меня поразило — десятка три ребятишек, а терпеливо, без суеты, в очередь получают гостинцы… В ташкентский поезд сел я с пустым мешком. Трое суток со мной делились кто чем. И с радостью. Мы много сейчас говорим о милосердии. А оно у меня в памяти с тех военных трагических лет. Мы были тогда подлинно милосердными…

– Мансур Гизатулович, в шестьдесят семь лет человека уже не испортишь. Признаюсь, гляжу на вас с восхищением. Вы сильный, честный, любознательный, добрый. И талантом отметила вас природа: на работе — первый, талантливо воевали, впечатляюще о войне рассказали. Но ведь не все в человеке «от Бога», кому-то вы обязаны своим характером, своим взглядом на жизнь…

— Отцу. Умный, добрый и строгий был человек. К работе меня приспособил с десяти лет. Сам в шахту спускался, а я наверху коногонил — крутил барабанный привод у ствола шахты. На всю жизнь я запомнил отцовский урок воспитания. Конь был уросливый, злой — почувствовал слабосильного коногона — не слушается. Ну, я и пошел работать, как взрослый, — кнутом коня по боку и страшным голосом «в три господа мать!». Конь покорился. Я был доволен. Но вдруг чувствую: спину мне кто-то сверлит. Оглянулся — отец. В усмешке шевелит черный ус. Остановил коня. Мне подал бутылку молока с хлебом.

«Дай-ка мне вожжи…»

Я обедал, а отец коногонил. И никаких громких слов, только слегка понукает коня, на коротких остановках ласково хлопает по загривку огромной ладонью. И я в свои десять лет понял: не руганью, лаской больше добьешься.

Отец был честен. На прииске ему доверяли принимать у старателей золото. Меня любил. Когда добровольцем я шел на войну – не отговаривал. Матери сказал: «Не плачь. Мансур вернется». Сам он погиб в шахте 12 ноября 1942 года, не дождавшись моего письма с фронта.

– Мансур Гизатулович, книжку «Страницы солдатского дневника» я прочел с восхищением вашей памятью, искренностью, умением видеть главное и рассказать обо всем образно, интересно. Легко ли писалось?

— О, что вы! Писательское дело мне показалось труднее шахтерского. Заново все пришлось пережить — даже сердце забарахлило. Зато сколько друзей откликнулось! Сколько писем переслали мне из издательства «Молодая гвардия».

– Теперь, после газеты, будут и еще отклики.

— Надеюсь, откликнутся, кто еще жив. Нас ведь с каждым годом все меньше и меньше. — Хотите сказать еще что-нибудь молодым?

–

Скажу главное. В нечеловечески трудной войне мы защищали Отечество, наш общий дом. Сильны мы были великой общностью. И мы должны эту общность беречь. Только при этом условии мы осилим все трудности. Мы их осилим, как осилили в грозные сороковые годы.

1990 г.

Камень у Могилева

На шестом километре дороги, если ехать из Могилева в Бобруйск, шоссе слегка расширяется, в разрезе придорожной полосы елей и кленов проезжий видит площадку и на ней дикий камень. Памятник?.. Остановившись, видишь у камня цветы и хорошо знакомое факсимиле, резцом просеченное на валуне, — Константин Симонов. С тыльной стороны камня — литая доска: «… Всю жизнь он помнил это поле боя 1941 года и завещал развеять здесь свой прах». Эти слова заставляют снять шапку и помолчать, глядя на поле, прилегающее к дороге.

Если проезжий не очень спешит, он от кого-нибудь узнает: полоса кустарника и деревьев, линейкой идущая в поле, скрывает остатки рва, который когда-то спешно вырыли — остановить танки. Но немецкие танки тут в 41-м остановил не этот теперь оплывший земляной ров, а люди, тут и полегшие. Симонов видел, как это было. Помнил об этом всю свою жизнь. И однажды обмолвился, что хотел бы, чтобы прах его был развеян на поле боя под Могилевом.

…Симонов много видел и много всего пережил. И если уж так запал ему в душу кусок земли на подступах к Могилеву, то, видно, были на это причины немаленькие. И это действительно так.

Я беседовал с Константином Михайловичем незадолго до его смерти. Перебрали многое, что пришлось пережить на войне и после войны, и было заметно: все, что касалось июня — июля 41-го, и особенно всего, что было пережито под Могилевом, его очень волновало. Читая книги его, статьи, вспоминая его беседы и публичные речи, многие могут заметить: слово Могилев непременно всюду нет-нет, да и всплывет, и непременно в почетном ряду названий, в ряду таких славных мест, как Москва, блокадный Ленинград, Сталинград, Курская дуга, Севастополь, Одесса…

Оборона Могилева была героической. Город сражался в кольце врагов, когда оставлены были Минск и Смоленск, — сражался, зная, что обречен. Слава его заслуженная. Однако была у Симонова и личная приязнь к этому древнему белорусскому городу, к могилевским полям, лесам и дорогам. Обращаясь к опубликованным теперь военным дневникам писателя, отчетливо видишь причину этой приязни.

В 1941 году Константину Симонову было двадцать пять лет. За Могилев, к линии фронта, военным корреспондентом он прибыл к пятому дню войны. Каким он был, этот совсем еще молодой человек, уже известный, впрочем, как автор только что пошедшей пьесы «Парень из нашего города», известный как поэт? «Шинель была хорошо пригнана, ремни скрипели, и мне казалось, что вот таким я всегда буду. Не знаю, как другие, а я, несмотря на Халхин-Гол, в эти первые два дня настоящей войны был наивен, как мальчишка». Это из дневника. И там же, через пять-шесть страниц: «Две недели войны были так не похожи на все, о чем мы думали раньше. Настолько не похожи, что мне казалось: я и сам уже не такой, каким уезжал 24 июня из Москвы». Таково потрясение, пережитое на могилевской и смоленской земле. Это все тогда пережили. Симонов надолго это сохранил — в памяти, в дневниках. Нельзя без волнения читать страницы записок о выходивших из окружений, о беженцах на дорогах, о самолетах над дорогами, о танках, вдруг прорывавшихся в тыл отступающим, об июльской пыльной жаре, неразберихе, путанице, об ощущении огромного горя, которое разом обрушилось и которое разрасталось.

Общее горе сближает людей. Это известно. Но и место, где горе превозмогалось, тоже становится особо дорогим человеку. Пробираясь на драном пикапе по проселкам Могилевщины и Смоленщины (большаки уже заняты были шедшими на восток танками!), молодой горожанин, корреспондент столичной и армейской газет, впервые близко увидел деревню, деревенскую жизнь, деревенских людей. И в душе его проросли до этих дней дремавшие в зернах чувства. «Я понял, насколько сильно во мне чувство Родины, насколько я чувствую эту землю своей и как глубоко корнями ушли в нее все эти люди, которые живут на ней… Было чувство острой жалости и любви ко всему находившемуся здесь: к этим деревенским избам, к женщинам, к детям, играющим возле дороги, к траве, к березам, ко всему русскому, мирному, что нас окружало и чему недолго оставалось быть таким, каким оно было сегодня». Это из дневника, опубликованного недавно. А тогда, в 41-м, чувства, пробужденные на могилевско-смоленской земле, были выражены в стихах. В сильных стихах.

Ты знаешь, наверное, все-таки родина —

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти проселки, что дедами пройдены,

С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою

Дорожной тоской от села до села,

Со вдовьей слезою и с песнею женскою

Впервые война на проселках свела.

Это часть стихотворения, посвященного А. Суркову. А вот из другого стихотворения тех же далеких дней:

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке,

И в краткий миг припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке,

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину — такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

Эти строки и сегодня сжимают сердце. А тогда, в 41-м, 42-м? В те дни такие стихи были новой и свежей силой, такой же, как новой конструкции танки и самолеты. Я это знаю не с чьих-то слов. Я помню, как эти стихи в облетевшем осеннем саду нашего прифронтового села читал красноармейцам молоденький лейтенант. Читал не из газеты, не из книжки. Из тетрадки, куда стихи переписаны были карандашом! И сейчас помню взволнованный голосок лейтенанта: «Клочок земли, припавший к трем березам…», помню, как его слушали, какая была тишина. Мы с приятелем, сидевшие, как воробьи, возле кучки бойцов, украдкой, когда все уже расходились, попросили лейтенанта переписать стихи. Лейтенант внимательно нас оглядел и вдруг вырвал из тетрадки листок: «Возьмите, я это знаю на память». Через два года в школе из книжки я узнал, что запавшие в душу стихи называются «Родина» и написал их К. Симонов.

Очень жалею, что забыл рассказать об этом давнем памятном эпизоде Константину Михайловичу во время нашей долгой беседы весной 1978 года, — тогда я больше спрашивал, а он отвечал. Но это уместно вспоминать сейчас, у камня под Могилевом. Уместно потому, что это святое, сильное чувство пробилось сквозь боль и тревогу на могилевско-смоленской земле.

На поле, у которого стоит теперь этот камень, Симонов приезжал не единожды после войны. В большой последней своей работе «Шел солдат…» он прямо говорит об этом памятном для нас месте: «Одному человеку этот мирный сейчас пейзаж ничего не говорит, а для других — это поле боя… Я не был солдатом, был всего-навсего корреспондентом, но и у меня есть кусок земли, который мне век не забыть, — поле под Могилевом, где я впервые видел в июле сорок первого, как наши сожгли тридцать девять немецких танков…»

Сколько сожженной техники пришлось увидеть за годы войны! Но всю жизнь он помнил эти тридцать девять подбитых танков. Случайно ли? Нет. По дневникам мы видим, как тяжело, как мучительно тяжело было переживать неудачи первых недель войны. Человеку нужна, просто необходима была какая-то точка опоры в мыслях и чувствах, попытка глянуть хоть немного вперед, обрести какую-нибудь надежду и написать в газету «не ложь во спасенье», не полуправду, простительную в те драматические дни, а что-то такое, что и другим служило бы точкой опоры, вселяло бы веру. И военный корреспондент такую точку нашел на подступах к Могилеву.

В шести километрах от города на пути фашистов оказалась дивизия, которая не отступила, которая сама попятила танки Гудериана. Из дневника узнаем: корреспонденты «Известий» Павел Трошкин и Константин Симонов прибыли в один из полков оборонявшей город дивизии ночью. И об этом приходе лучше, чем записано в дневнике, не расскажешь. «Нас задержали и под конвоем доставили в штаб полка. Из окопа поднялся очень высокий человек и спросил, кто мы такие…

— Какие корреспонденты?! — закричал он. — Какие корреспонденты могут быть здесь в два часа ночи? Кто вас послал? Вот я вас сейчас положу на землю, и будете лежать до рассвета. Я не знаю ваших личностей».

«В те дни, — рассказывал Симонов, — такой прием нас обрадовал. Я сразу почувствовал дисциплину, порядок, уверенность. И не ошибся. Все это было в полку, которым командовал Семен Федорович Кутепов».

За время войны и после нее писатель видел много разных людей — командиров и рядовых. О многих сумел рассказать со знанием военного дела и знанием человеческой сущности. Много разных фамилий. И всюду имя Кутепова стоит у него в самом почетному ряду имен. Так же как Могилев упоминается рядом с Москвой, Ленинградом, так и Кутепова он решается назвать рядом с очень известными нам именами. Несомненно, тут много личного. Кутепов был первым из командиров, в ком писатель увидел человека знающего, умного, стойкого, храброго. Конечно, имел значение психологический фон, на котором возникла для молодого, пока еще растерянного интеллигента с наганом фигура решительного бойца. Отступление, неразбериха — и вдруг порядок, железная стойкость, и главное — налицо результаты: разбитые танки. Тридцать девять! Стоят почти рядом с окопами на измятом, избитом пшеничном поле. Соблюдая осторожность, можно к ним подойти (немцы рядом, в леске!), как следует их осмотреть, потрогать руками, заснять. Танки, о которых так много было в те дни разговоров тревожных, нередко панических, стоят, разбитые в пух и прах! И тут рядом — люди, только что выдержавшие четырнадцатичасовой бой. Несомненно, навалятся новые танки, но люди тут собранны и спокойны, как и сам командир, сказавший неожиданным в той горячей точке гостям: «Мы так уж решили тут между собой, что бы там кругом ни было, кто бы там ни отступал, а мы стоим вот тут, у Могилева, и будем стоять, пока живы».

Менее суток были корреспонденты «Известий» в расположении полка Кутепова. «Беседовали с людьми. Прошли по траншее к подбитым танкам. Трошкин с упоением их снимал и так и эдак. И был, несомненно, замечен из леса немцами — появился над танками «мессершмитт» и начал охоту за Трошкиным, которому пришлось отсидеться под днищем одной из подбитых машин».

Менее суток — срок небольшой, чтобы верно судить о людях. Обстановка, однако, до крайних пределов обнажала тогда человеческую сущность. И Симонов увидел в Кутепове и в людях его полка подлинных героев. Молодому корреспонденту, писателю и поэту еще предстояло рассказывать о войне, и встреча под Могилевом явилась важнейшей точкой опоры, символом веры, успокоением. «Сопротивление прущему немцу действительно существует, и, несомненно, Кутепов не единичен на всем огромном пространстве войны».

Так оно и было. И люди, полегшие у Могилева, навсегда остались для Симонова образцом мужества. Мы это чувствуем по его дневнику, мы это знаем по тщательным розыскам (не остался ли кто в живых из полка?), по частым упоминаниям в статьях и книгах. Литературный образ Серпилина — собирательный образ, но в основе его лежит личность конкретная — командир 388-го стрелкового полка 172-й дивизии Семен Федорович Кутепов. Помещая портрет полковника в дневниках, Симонов пишет: «В моей памяти Кутепов — человек, который, останься он жив там, под Могилевом, был бы способен на очень многое».

Кутепов и все, кто был с ним рядом, остаться в живых не могли. Корреспонденты «Известий» почувствовали это уже в тот день, когда уезжали с линии обороны. Они и сами на своем помятом пикапе чудом проскочили линию окружения Могилева. Несомненно, Симонов часто думал об этом дне. Отвечая в беседе на мой вопрос: «Что для него, журналиста, было самым тяжелым в войну?» — он сказал: «Уезжать от людей в критической для них ситуации…»

Корреспонденты «Известий» спешили в Москву с бесценной для той поры информацией. 20 июля в газете появился рассказ о сражении под Могилевом. Я отыскал в архиве тот номер газеты. На пожелтевшей первой странице — большой портрет Сталина (в тот день объявлялось о назначении его Народным комиссаром обороны СССР), а внизу, во всю газетную полосу, снимок — панорама подбитых танков. Симонов в дневнике пишет: «У витрин с газетами стояли толпы народа… Это было вполне объяснимо. В сводках Совинформбюро постоянно сообщалось о подбитых немецких танках, число их перевалило за тысячу. Но впервые люди увидели: танки действительно подбивают».

В том же номере «Известий» на третьей странице с пометкой «Действующая армия» напечатан очерк «Горячий день». Это был первый репортаж Симонова с войны. Его, несомненно, с волнением прочли тогда миллионы людей. Но его скорее всего не прочли, не могли прочесть люди, которым он посвящался. Возможно, как раз 20 июля они умирали под Могилевом в схватке с новой, свежей колонной танков…

Наверное, этого и довольно, чтобы понять, почему Симонов постоянно помнил о Могилеве и людях, которые его защищали, и почему однажды сказал: «Мое поле там…»

Сам Симонов умер не в бою — в больничной постели. Последнее его деловое распоряжение: «Папка с документами о Жукове — с краю на верхней полке». Об этом человеке он готовился написать…

Он много сделал. Очень много для одной человеческой жизни. Прилежно работал (иногда по двенадцать-пятнадцать часов в сутки!), любил работать, умел хорошо организовать работу. Непрерывность труда была стилем и смыслом жизни. И, возможно, самым печальным днем для этого человека был день в июле 1979 года, когда он почувствовал, что не может работать. В тот день на телеграфном бланке, найденном недавно среди бумаг, возможно лишь для себя, Симонов записал: «Я уже ничего не могу доделать. Что сделано, то сделано, что задумано и не додумано, тоже не в моей власти. Я могу только, если потребуется, привести в порядок не приведенное в него».

Крепким здоровьем он не отличался — за жизнь много раз болел воспалением легких. С температурой 39 он полетел на Даманский. Не жаловался. Говорил: «Война приучила». И оттого, что не жаловался, многим казалось, что износа этому человеку не будет. Но сам он почувствовал этот износ. Незадолго до смерти как-то вечером полушутливо стал вдруг считать, сколько же лет ему не по метрике. «Военное время засчитывать надо год за два… Годы сидения над «Живыми и мертвыми» тоже надо удвоить. Этот вот фильм («Шел солдат…») — тоже нелегкая ноша. Словом, мне сейчас — восемьдесят семь». Он улыбнулся, грустно радуясь тому, что жизнь его была плотной, наполненной до краев, и потому ему хотелось считать ее более длинной. А по метрике он не дожил до шестидесяти четырех.

В 1978 году, условившись о беседе для «Комсомолки», я приуныл, узнав, что Константин Михайлович лег в больницу. Но он позвонил с шуткой: «Приезжайте, в больнице тоже можно работать». В больнице же Симонов диктовал ответы на горы писем (за жизнь получил он их многие тысячи и, кажется, не оставил без ответа ни одного). Сразу после больницы он, помню, поехал в Берлин, работал над фильмом, начал новую повесть, собирал документы, наезжая довольно часто в Подольский военный архив. Работал. Вот почему смерть его была для многих ошеломляюще неожиданной. Уже израненный жизнью, он все-таки шел. Шел и упал.

Могилев, через который война прошла «туда и обратно», давно залечил свои раны. О войне напоминают только названия улиц. Есть среди них улица полковника Кутепова, есть теперь еще и улица писателя Симонова. Вблизи большой городской площади улицы скрещиваются.

А на шестом километре шоссе, идущего в Бобруйск, след войны сохранился. Заросший ольхою, шиповником, бузиной и волчьим лыком противотанковый ров упирается в берег Днепра. Тут видишь бетонный дот, траншеи на кручах, окопы, пулеметные гнезда, заросшие бурьяном. И по правую сторону от шоссе — то самое поле, то место, где в сорок первом по немецкой броне хлестали снаряды защитников Могилева.

В память о тех, кто остался навечно у этого поля, уже много лет стоит обелиск. И чуть в стороне, в разрезе зеленых посадок, с военного вездехода сняли и поставили камень. Это память о человеке, чья жизнь была связана крепко с судьбою тех, которые воевали, — с живыми и мертвыми.

1980 г.

Четыре часа в ловушке

А это драматический случай в мирные дни. Но я без колебаний помещаю этот рассказ о ребятах-танкистах вслед за рассказами о людях, переживших войну. Все, кто здесь упомянут, — люди мужественные. Они действовали так же, как полагалось бы действовать на войне.

На место происшествия мы поехали с командиром дивизии…

По следам было видно: танки шли из леска в направлении поросшей деревьями высоты. Открытая, слегка всхолмленная местность. Сплошные пески с редкой травой, чахлыми соснами и полянами вереска. И вот ловушка. Песчаный след по небольшому склону кончается, и на ровном зеленом пространстве мы видим две черные водяные ямы. Они похожи на две полыньи. Одна образована съехавшим под углом танком, другую, чуть дальше, пробили люди в поисках танка. Вокруг лежат наспех срубленные березки, темнеют следы от костров.

Вода в прорубях ледяная. От солнца, возможно, многие сотни лет сохраняла ее торфяная подушка, поросшая приветливой травкой, молодыми сосенками и березами. Человека мягкая корка держит вполне. Неопытный глаз даже не заподозрит под этой твердью глубокое заболоченное озеро.

Четыре с лишним часа плененный болотом танк находился под толщей воды и торфа. Четыре часа люди тут, наверху, прилагали отчаянные усилия, чтобы вызволить четырех танкистов, оказавшихся в западне.

Следует пояснить: современные танки способны двигаться под водой. Но для этого они оборудуются трубой, по которой с поверхности поступает воздух.

На полигоне, где проводились стрельбы из танков по целям, я встретился с майором Владиславом Андреевым, руководившим спасением экипажа, а в конце дня увиделся и с ребятами, на долю которых выпало тяжелейшее испытание: командир танка Юрий Дружинин, заряжающий Алексей Феофилактов, механик-водитель Сергей Кузякин, наводчик Леонид Пургин. Вместе с ними я забрался в танк, стараясь воскресить подробности благополучно разрешившейся драмы.

Атака началась в 14 часов ровно. Двадцать танков из леска устремились в направлении высоты. В 14 часов 06 минут командир роты капитан Деревягин потерял из поля зрения танк с номером 324.

— Двадцать четвертый!.. Двадцать четвертый!..

Двадцать четвертый не отвечал. Командир развернул танк и через три-четыре минуты увидел зловещую «прорубь». Еще пять минут, и уже все танки по команде Андреева собрались у болота.

Надежда — «может быть, неглубоко» — сразу рассеялась: металлический щуп не достиг дна. Две антенны, соединенные вместе, показали глубину около семи метров. Вдобавок ко всему вода оказалась «слоеной». Метровый пласт торфа, вода, опять горизонт торфа и снова вода, холодная, как подо льдом.

Обнаружить машину оказалось делом нелегким. Березовые жерди едва достигали мягкого дна, не встречая препятствия. Неясно было, как далеко по склону в воде танк скатился…

Секундная стрелка на часах у майора равнодушно бежала по кругу. Что там с людьми? «Никогда в жизни я не был в столь отчаянном положении. Дорого было даже мгновение. Но шли минуты, а мы, несмотря на усилия, даже и не нащупали танка».

Наконец антенна уперлась во что-то твердое. В четыре десятка рук лихорадочно стали прорубать над этим местом «окно». Более сложным оказалось проделать ход к танку во втором торфяном горизонте — вода превращалась в грязное месиво. Но вот прошли второй слой. Теперь в колодец надо было нырять. Первым, обвязавшись веревкой, спустился в жижу старшина Владимир Борисенко. Вынырнув, он покачал головой: танка не обнаружил. Сержант Владимир Базылев, нырнувший вторым, был поднят наверх почти без сознания…

Майор Андреев: «Делали все, что могли. Но должен сознаться, я считал, что там, внизу, все уже кончено. Сорок минут… Танкист я достаточно опытный. Сорок минут — это больше, чем много…»

Как раз в этот момент один из сидевших в танках радистов судорожно схватился за шлемофон. На монотонный запрос: «Двадцать четвертый, двадцать четвертый…» — радист услышал слабый, но отчетливый голос:

— Я двадцать четвертый. Вас слышу…

Связь не терялась. На вопрос: «Что с вами, как себя чувствуют люди?» — затонувший танк отвечал:

— Все живы. Вода медленно прибывает. В танке свет, работает помпа. Дышать становится трудновато…

Какими были эти сорок минут у четверых ребят под водой?

Самым опытным в танке был механик-водитель Сергей Кузякин. Он сразу почувствовал: зеленый ровный лужок — ловушка. Но было поздно. Танк клюнул носом, и сразу смотровые щели окутала темнота. Через моторное отделение хлынула в танк вода. Из-за наклона она затопила переднюю часть, и водитель сразу же оказался в воде выше пояса. Все-таки он успел поставить рычаг в нейтральное положение и включил помпу.

В это же время командир танка Юрий Дружинин, полагая, что верх башни находится над болотом, приоткрыл люк, но мгновенно его захлопнул — в машину хлынул поток воды. На шлеме повисли мягкие космы водорослей.

— Ничего, ребята, бывает и хуже, — сказал механик-водитель. Это были первые слова после минутного оцепенения.

Кое-как стянув мокрый до нитки комбинезон и закутавшись в ватник, Сергей попросил закурить. Ему не могли отказать — механик не попадал зубом на зуб. Огонек сигареты для всех был маленькой точкой тепла и спокойствия. Но, сделав пару затяжек, Сергей придавил сигарету пальцем к броне — каждый глоток воздуха надо было беречь.

Все четверо не считали, что сидят глубоко. Поэтому сразу же попытались приподнять пушку в надежде, что ствол послужит трубой для дыхания. Однако пушка не шевельнулась.

Вода прибывала, но медленно, почти незаметно — хорошо работала помпа. Заглушка помпы на поверхности танка была накануне потеряна, и эта потеря сейчас обернулась большой удачей. Затопленные аккумуляторы исправно давали ток. Жужжала помпа, светились три синие лампочки, в порядке была и рация, хотя ответа на позывные не поступало.

В первые полчаса дышать было почти нетрудно. И хотя тревожная неизвестность беспокоила каждого, внешне никто не выдал ее. Сергей Кузякин, как всегда, пытался шутить:

— Там, наверху, наверно, думают, что придется скинуться на венок…

Они уже знали: танк ищут. Раза четыре по броне были слышны глухие толчки. Знать о себе они могли дать только по радио. И Юрий Дружинин говорил, говорил: «Я двадцать четвертый… двадцать четвертый…»

Связь наладилась неожиданно. Сначала услышали голос радиста с танка 321, и сразу же стал говорить майор:

— Делаем все, что можем. Держитесь. Скоро будем вытаскивать…

Майор приказал беречь силы — не двигаться без нужды, не говорить, попытаться понемногу стравливать воздух из баллонов для запуска двигателя…

Минут через десять их попросили сказать, по какой части танка придутся удары щупом. Они отвечали: «Это корма. Это башня. Это правая сторона…» Стало ясно: сидят они глубоко и вызволить танк будет непросто. Но они все-таки не знали, сколь драматично их положение. Не знали, что еще более трех часов им предстоит продержаться в стальной скорлупе и только мужество принесет им спасение.

Майор Андреев: «В первые полчаса мы поняли: своими силами подобраться к крюкам и надеть петлю троса до крайности сложно. Поэтому сразу послали транспортер поднять тревогу, найти и возможно скорее доставить сюда водолаза. Я знал: для этого потребуется время, и потому тут, на месте, сложа руки мы не сидели».

Первым танк обнаружил сержант Базылев. Наверх его подняли без чувств. Очнувшись возле костра, он сказал, что танк сидит глубоко в торфе и, чтобы добраться к крюкам, надо делать расчистку. Как раз в этот момент радист крикнул из люка: «Живы!»

«Эта весть прибавила сил, но возможности наши остались прежними. Мучительно было слышать голос людей, знать, что они тут, рядом, что им грозит гибель, и чувствовать себя бессильным помочь им немедленно».

Ныряли по очереди: рядовые, офицеры, сержанты. Обвязавшись веревкой, для балласта брали в руки тяжелые траки и опускались в жижу. Привезли изолирующие от воды противогазы. Однако эффекта они не дали. Ледяная вода затрудняла дыхание, сводила судорогой руки и ноги. Но попытки добраться к крюкам не прекращались. Танкисты видели, как ныряльщиков приводили в чувство возле костров. И все-таки каждый считал своим долгом обвязаться веревкой и смахнуть над крюками хотя бы пригоршню торфа. У Владимира Базылева в танке был друг Сергей Кузякин. Едва очнувшись, Владимир снова и снова бежал к полынье…

Майор Андреев: «Связь с танком не прерывалась. И вести разговор было уже мучительно трудно. Я чувствовал: ребята держатся молодцами. Но все чаще слышал слова: «Дышать трудно… Сколько еще, товарищ майор?»… Сколько еще? Если бы я знал сколько! Я говорил: «Ребята, надо держаться, надо держаться…»

Танк под водой был уже три часа.

Чуть ниже рации подъем воды прекратился. «Как видно, щели в моторной части забило торфом, и помпа уносила за борт воды столько же, сколько ее поступало». Все, что было на днище машины, вода подняла кверху. Плавал спичечный коробок с рисунком оленя и призывом «Береги природу!», плавал клочок газеты и комок пакли. Вода покрыта была масляной пленкой и в синем неярком свете зловеще поблескивала.

Пространства в танке между водою и верхом башни осталось столько, что четверо людей, подобрав ноги и прижавшись друг к другу, полностью его заняли.

Воздух… «Появилось чувство, как будто я долго бежал и попал в душную комнату» (Юрий Дружинин). «Совет майора насчет баллонов всех нас обрадовал. Как же мы сразу не догадались? Но как подобраться к баллонам? Они затоплены. И там, в передней части, глубина наибольшая».

Спуститься к баллонам взялся наводчик Леонид Пургин. С трудом оставляя голову на поверхности, он дотянулся к нужному месту. Воздухом из баллонов запускают тяжелый мотор. Давление в них большое. И вряд ли кто пробовал дышать этим воздухом. «Шплинт у винта под нажимом сломался. Я вынырнул, не зная, что предпринять. Перебить провод? Воздух раздавит нас, как котят. Нырнул второй раз и сам не знаю, каким-то чудом открутил гайку, соединявшую два трубопровода…»

Вода забулькала. Дышать стало легче, но от прибавки давления появилась резкая боль в ушах и шум в голове. Закрутив гайку, Пургин вынырнул. Руки и ноги от холодной воды не гнулись. Согреть его можно было только человеческим теплом, и четверо ребят еще теснее прижались друг к другу…

Пургин трижды спускался в воду к заветной гайке. Третий раз он едва-едва выбрался наверх. Сил не было. Духота и давление в танке были так велики, что сказать слово или приподнять руку было мучительно трудно. Все глядели на командира, державшего связь с верхом. Потом командира сменил Леонид Пургин.

«Лица у нас стали землистыми. Ручейками тек пот. По броне башни тоже текли ручьи. Это наше тепло, соприкасаясь с холодным металлом, превращалось в испарину. Изо рта у каждого, как при сильном морозе, шел пар, и мы с трудом различали друг друга» (Юрий Дружинин).

По-прежнему монотонно жужжала помпа, ровно светились синие лампочки. Маленькие вентиляторы создавали ощущение свежего ветерка. Но это был приятный обман. Дышать было нечем. «Я вспомнил кино «Добровольцы». Там, в затонувшей подлодке, парень писал письмо. У него по лицу тоже текли ручейки. Надежды там не было. Признаюсь, я тоже подумал о смерти, но у нас надежда еще была, и я взял себя в руки, чтобы ребята ничего не заметили» (Алексей Феофилактов).

Часов в танке не было. И чувство времени четверо людей потеряли. Им показалось: под водой они часа полтора. На самом деле время шло на четвертый час.

Майор Андреев: «Не помню, в который раз я сказал в микрофон: «Еще минут десять…» Я понимал: обещание, несколько раз повторенное, но невыполненное, уже не может встречаться с верой. Но снизу не было даже и тени упрека».

Не прекращая попыток зацепить танк, люди с надеждой глядели на небо и на дорогу, убегавшую по пескам. Пора. Пора уже быть машине и вертолету…

В 17 часов 38 минут командир танка 324 сказал:

— Товарищ майор, дышать нечем. Дышать нечем. Теряем сознание… «Это были минуты отчаяния. Я думал, что сердце у меня вырвется из груди…»

И тут увидели пыль летевшего по пескам «газика». Через три минуты уже одетый на ходу водолаз шагнул в болотную воду.

— Двадцать четвертый!.. Двадцать четвертый! Все в порядке. К вам пошел водолаз…

Двадцать четвертый не отвечал.

Усилия трех десятков людей напрасными не были — дорога к крюкам наполовину была расчищена. Все-таки водолаз пробыл в полынье минут восемнадцать. Наконец голова его показалась из грязи:

— Все. Трос на крюке. Четыре уже заведенных танка тихо двинулись с места.

Трос натянулся струной… И вот он, танк с номером 324! В одно мгновение вскочили на него люди. Открыли люки…

— Живы!!! Ребята были без чувств и сами из танка выбраться не могли. Их бережно вынесли и положили на землю.

Прилетевший на вертолете опытный врач, разогнувшись, сказал:

— Дня три-четыре, майор, и ребята будут в строю…

Один из лежавших попросил: «Пить…» Никогда человеческое слово не было для майора Андреева таким радостным. Моросил мелкий холодный дождик. Майор сел на песок и протянул руку:

— Ребята, дайте кто-нибудь закурить…

Такова хроника драматической ситуации, возникшей на батальонных учениях.

С командиром дивизии мы сидим на лужайке, наблюдая, как идет подготовка к стрельбе. Сегодня танкисты стреляют «штатным снарядом», то есть такими снарядами, какими пришлось бы стрелять и в бою. Справа от нас на исходный рубеж выходит танк с номером 324. Машина от пребывания в воде совершенно не пострадала. Танкисты неделю провели в госпитале, и теперь служба у них идет обычным порядком.

В бинокль мне хорошо видны у танка знакомые лица. Ребятам по двадцать лет. Трое из них — москвичи. Леонид Пургин — горьковчанин. Все комсомольцы. Юрий Дружинин работал чертежником. Трое — слесарями. Профессиональная близость к металлу, очевидно, и сделала их танкистами.

Уже со стороны, спокойно взвешивая все, что было за четыре часа пятнадцать минут, мы разбираем с полковником тот драматический случай.

Ребят спасло мужество, дисциплина и стойкость. Было легко растеряться, поддаться панике. Стихийное чувство самосохранения могло заставить сделать ложный поспешный шаг — на первых минутах открыть, например, люки и попытаться покинуть танк. Попытка была бы трагической — покрытая торфом вода не пустила бы наверх. Позже, когда над танком появилось «окно», этот способ спасения тоже был неприемлемым — непростая штука без вспомогательных средств выбраться из танка на глубине, к тому же людям уже ослабленным. При самом счастливом исходе могли бы спастись лишь двое, сидевшие ближе к люкам, у двух других шансов не было. Все четверо это хорошо понимали, и потому мысль о люках не была даже высказана. «Честно сказать, мысленно мы попрощались друг с другом. Но каждый решил: если спасемся — только все вместе» (Леонид Пургин).

Если говорить о солдатских и человеческих качествах, то именно такие вот стойкость и чувство товарищества помогли нам вынести тяжелое время 41-го года, помогли выстоять в тяжких сражениях. Кстати сказать, отцы четверых этих танкистов прошли солдатами всю войну. Отец Дружинина, Павел Яковлевич, был мотострелком, отец Пургина, Сергей Григорьевич, воевал летчиком, отец Феофилактова, Алексей Афанасьевич, тоже был летчиком, бортмехаником дальнего бомбардировщика, отец Кузякина, Иван Павлович, воевал в ополчении…

Закваску отцовских характеров находим мы у парней, родившихся после войны: у Зиганшиных, у Поплавских, у Кузякиных, Пургиных… Это и есть ратная сила, которую мы растим на случай грозного часа.

1970 г.

У Оки

Был день, когда листья уже облетели, а снег еще не упал. Я шел в лесу над Окой. Кроме писка синиц и шороха под ногами, никаких звуков в прозрачных дубняках и осинниках не было. Камень, брошенный в бочажок, не булькнул, а покатился. Замерзшая вода отозвалась гулким замирающим звуком: тек-тек-тек… Ноги ледок еще не держал. Я надавил каблуком, и под ногой расплылось водяное пятно. От комка мерзлой земли, от сухой палки, от железки, найденной в кармане, звуки на молодом льду были разного тона, но одинаково радостными. Я присел на ломкую желтую траву и, как мальчишка, кидал в бочажок все, чему молодой лед мог отозваться.

Тут у замерзшей воды я услышал глухой монотонный звук, для леса не свойственный. Где-то недалеко били по железу железом, и я подумал, что на лесной дороге кто-нибудь чинит машину или повозку. Я пошел на звук прямиком. Но лес неожиданно кончился, засветилась опушка, показалась деревня дворов в пятнадцать. Я пошел деревенькой с любопытством, которое пробуждается при виде всякого нового места.

Возле одной избы, прямо под окнами, стояла глыба белого камня, а на крылечке сидел человек в свитере и треухе. Я поравнялся с крыльцом, когда человек, затушив сапогом курево, подошел к камню с молотком и зубилом, и я теперь уже рядом услышал звуки, на которые вышел из леса.

Человек тесал камень. Все, что рельефно выделялось на белой глыбе, было трудом многих дней, было сделано аккуратно, с хорошим чувством меры и вкуса. Я подумал, что тут, в деревенской тиши, поселился приезжий скульптор — рыжая бороденка мастера говорила в пользу такого предположения. Оказалось, что скульптор работает истопником-слесарем в доме отдыха по соседству, что в деревеньке он родился и вырос; искусству обращения с камнем нигде не учился, но имеет интерес к делу, пробовал тесать кое-что, благо камня в здешних местах на Оке много и камень податливый.

Сейчас мастер (назвался он Федором Куржуковым) взялся за дело, которое, судя по всему, захватило его и, пожалуй, даже и лихорадило. Бороденка отросла явно не украшения ради, воспаленные глаза на исхудавшем лице, размятый сапогами щебень около глыбы говорили о том, что мастер стучит по камню уже давно и отдыха себе не дает.

Слесарь Федор Куржуков делал памятник людям, погибшим тут, на Оке, в ноябре 41-го года. «Получилась такая история: хотели в Москве памятник заказать, ну, как это называется?.. Да, да, стелу. А я возьми да скажи: «Давайте поставим камень с Оки. Ну, просто вырубим и привезем большую белую глыбу, а все, что полагается сделать на камне, я сделаю…» Ну вот и рублю как умею».

На крыльце лежал инструмент, всякого рода молотки и зубильца, а рядом с этим грубоватым железом лежал чеканный орден Отечественной войны. Ребристые золотые лучи вокруг звезды ярко блестели — видно, мастер часто держал орден побеленными пальцами.

— Ваша награда?

— Нет, у соседа взял…

Орден войны в точности был повторен на камне, но только большим размером. Мастер придирчиво отходил от глыбы на два-три шага и, вернувшись, высекал вокруг ордена белые брызги. На лицевой стороне глыбы, кроме ордена, были строчки: «Тут был остановлен враг. Октябрь — ноябрь. 1941 год».

Мы присели на крыльце покурить. Федор дотянулся, сорвал пригоршню рябиновых ягод и стал задумчиво по одной бросать в рот. Часть ягод была расклевана птицами. Федор кинул их у крыльца. На белом щебне рябина краснела, как капельки крови.

— Много тут полегло?

— Нет, тут немного. Под нашим селом четверо: два минометчика, политрук и мальчонка. Имена Федор готовился высечь на боковой стороне камня.

— Минометчики Кудрявцев и Чашкин, политрук Тарасов… А четвертый наш — Володя Кузьмин… Мать Володи жива. Если хотите, можно поговорить. Вон через поле домишко…

Прасковьи Ивановны Кузьминой дома не было. Соседка указала мне избу, предположив, что Прасковья Ивановна нянчит там девочку…

В маленькой комнате на полу, обложившись игрушками, сидели два человека. Одному было года четыре, другому — лет шестьдесят. Прасковья Ивановна нянчила девочку, мать и отец которой работали в доме отдыха.

Девочка, понимая, о чем идет речь, головенкой прижалась к старухе и, не спуская глаз с гостя, кусала ухо резиновой обезьянки.

— Десять рублей мне дают… А я вот думаю, если б и не давали, все равно ходила бы нянчить. Мы как родные. Правда ведь, Оля? — Старая женщина поднесла к глазам воротник кофты. — Ну что сказать про Володю? Погиб мальчишкой. Совсем мальчишкой, на первом году войны. Немец тогда к Оке подошел.

Пока Оля ест кашу, а потом, осмелев, напоказ гостю носит игрушки, я узнаю маленький эпизод войны, потерю одной человеческой жизни. Можно эту историю рассказать возвышенным словом. Можно рассказать просто, как рассказала мать.

Мальчишка был как мальчишка. Бегал к солдатам в окопы, носил постовым кипяток.

«Река разделяла немцев и наших. Стрельбы большой не было, но наши ждали, что немцы вот-вот полезут. У меня они сковородку брали картошку жарить. И, признаюсь в грехе, послала в тот день Володю за сковородкой: «Возьми, — говорю, — и сразу домой, в подвал». А вечером его принесли на руках…» Матери рассказали потом: молоденький лейтенант, собираясь в разведку, долго не мог найти лодку для переправы. Мальчишка знал, где были спрятаны лодки, знал он и все тропки по-над рекой, и потому, наверное, лейтенант согласился взять смышленого пацана на тот берег. Переправлялись в сумерки, но лодку немцы заметили. Каким-то образом пули миновали солдат, но свалили в лодке мальчишку. «Лейтенант плакал, целовал мои руки, говорил: «Лучше меня бы, мать…» Хоронили Володю по-военному. Сколько красноармейцев было, все кверху подняли ружья и разом стрельнули. А командир сказал: «Мать, твой сын вырос бы хорошим человеком.

Но что можно сделать — война, мать! Мы, — говорит, тоже не все останемся. Вон ведь пока где стоит, на Оке! И неизвестно, где кто поляжет. А твоему сыну будет, мать, памятник, потому что сын твой герой. Дай Бог, чтобы все мои красноармейцы были такими же смелыми». Так и сказал: «Дай Бог…» Я понимала: для материнского утешения говорит. Сначала я голосила, а потом стала как камень. Когда над могилой стрельнули, на той стороне, помню, тоже стрельба поднялась…»

Оказалось, что памятник из белого камня Прасковья Ивановна еще не видела.

— Слыхала, да ноги болят. Боялась, что не дойду.

Я взялся ее проводить. Мы прошли через поле, прошли дорожкой около леса. У камня Прасковья Ивановна перекрестилась, попросила прочесть слова, потрогала камень рукой. Потом мы молча пошли дорожкой на косогор, откуда виднелась Ока. Вид реки взволновал старую женщину больше, чем памятник. Она оперлась на палку и сказала, для себя, пожалуй, сказала:

— Вон и мысок, куда они плыли. Все осталось как было…

Мне показалось неразумным что-нибудь спрашивать и даже просто говорить в эту минуту. Я отошел и долго наблюдал неподвижно стоявшего человека. Спокойной и светлой текла Ока. Бесконечной казалась синяя даль. И над этой ширью земли одинокая женщина показалась мне матерью всех, кого мы обязаны не забыть.

Было это в воскресный день ноября, когда леса над Окой ожидали первого снега. Из деревни Бехово я шел уже по знакомым дорожкам и опять постоял у замерзшего бочага. В кармане у меня было три белых камушка. Я пустил их по льду и снова подивился четким, замирающим звукам: тек-тек-тек… Редкая тишина стояла в лесу, и только сверху, так же как утром, доносились глухие удары. Это беховский слесарь Куржуков Федор спешил до снега закончить свою работу.

1969 г.

За что умирают солдаты

Во время боя к выстрелам привыкают. В тишине от выстрела вздрагиваешь. Двадцать лет назад редкая семья не получала конверта с короткой вестью: «Убит…» Война зашла в каждый дом. Мы стояли в те годы насмерть, и глаза наши были сухими. Сегодня одно известие о погибшем солдате нас будоражит. За что сейчас умирают солдаты?

В один день в разных концах земли погибли двое парней, американец и русский. Американец погиб во Вьетнаме. Русский погиб в Алжире. За что погибли солдаты?

«За что?» — спрашивает американская мать, госпожа Кан. Материнский крик отчаяния опубликовали газеты: «Мне очень трудно написать это письмо. Мое сердце разрывается на части между любовью к своей стране и любовью к правде и справедливости… В далеком Вьетнаме наши юноши убивают вьетнамцев, а вьетнамцы убивают наших юношей».

Мать русского парня живет в селе около Шепетовки. Слезы у всех матерей одинаковы. Ответы на вопрос: «За что?» — разные.

В Москве я встретился с алжирцем Буджемой Уабади. Мы сидели на третьем этаже московского дома и говорили об Алжире и Шепетовке. Буджема рассказал:

«Вы знаете, конечно, какой была наша война. Мы решили победить или умереть. Чтобы нас задушить, французы сделали эту полосу. Страшная полоса. Тысяча двести километров на западе вдоль границы с Марокко, шестьсот километров — на границе с Тунисом. Железные столбы — колючая проволока — мины. Колючая проволока — мины — ток высокого напряжения — артиллерийские и пулеметные гнезда и опять мины. Французы не жалели денег на эту полосу, и она удалась. Никогда на земле не строили такого мощного военного заграждения. Французы думали: никто из алжирцев не уйдет за границу, никто из алжирцев не вернется через границу с винтовкой в руках. Французы думали переловить и задушить всех патриотов. Ночами мы все-таки проходили эту страшную полосу. Мы подрывались на минах, но проходили. Мы не боялись смерти и потому победили. Мы уже давно не стреляем. Мы выращиваем пшеницу и апельсины. Но полоса вдоль границы осталась: железные столбы, колючая проволока и мины. Двенадцать миллионов мин. У нас населения двенадцать миллионов. На каждого алжирца приходилось по мине».

Потом я встретил офицера, прилетевшего из Алжира в Москву. Его зовут Казьмин Лев Алексеевич. Разговор состоялся за чашкой кофе на Шереметьевском аэродроме. Чемоданы прилетевшего были покрыты алжирской пылью — два дня назад он слышал, как рвутся мины.

«Я хорошо знаю эту полосу, заросшую бурьяном. Да, двенадцать миллионов мин. Я видел мальчишку из города Ла Каль. Омар… забыл фамилию. Мальчишка без рук. Я видел людей на костылях, видел могилы. Мины пролежали в земле более пяти лет. Но это надежные мины. Они еще двадцать лет будут срабатывать безотказно. Заблудился путник, старуха пошла за коровой, мальчишка полез в бурьян. Мальчишки везде любопытны. Двадцать тысяч убитых и раненых… Много хороших земель заросло бурьянами. Западные специалисты сказали: «Разминировать? Очень большая работа и очень опасная. Стоит она…» — и назвали огромные деньги.

Тогда обратились в Москву. Советский Союз немедленно послал в Алжир специалистов. Я тогда был в этой группе. Посмотрели: да, работа будет тяжелая и опасная. Мне пришлось руководить этой работой».

«Работа как на войне. Каждый день из городка Ла Каль машина увозит группу наших минеров. Каждый день кто-нибудь из них может не вернуться. К полосе нельзя подступиться без техники. Работают танки. Работают катки, тягачи. Потом идет пеший солдат с миноискателем. Мины разные. Большие и маленькие. Мины, которые рвутся в земле, и мины, которые прыгают и взрываются над землей. Танк идет, подминая железные заграждения, под танком рвутся мины. Танк вздрагивает, покрывается копотью и следами осколков, но продолжает ползти. Танк останавливается, когда мина рвет гусеницу. Сидишь в танке, кажется, небольшого калибра снаряды беспрерывно настигают машину. Глохнешь от содроганий брони. Но больше всего донимает жара. Обычно на солнце — пятьдесят градусов. В танке — под шестьдесят. Мало кто знает, что значит шестьдесят градусов в танке. Работаем сорок минут, потом перерыв. А потом снова метр за метром — по минам. Сплошной гул разрывов, копоть. Горят бурьяны, в сильный ветер загорается хлебное поле. Тушим, ремонтируем танки и снова шаг за шагом по минам. За танком пускаем катки. Опять взрывы. Потом осторожно с миноискателем идет человек, как на войне после боя. Как на войне, минер не должен сделать ошибки. Есть места, где алжирская полоса идет по болотам или по скалам. Танку там не пройти. Человек остается один на один с минами. В Алжир послали самых опытных, самых смелых. Уже на многих километрах, которые мы прошли, растет пшеница, пасутся овцы, мальчишки могут ходить, где им вздумается. Мы были осторожны. И все-таки в нашем деле смерть всегда тебя караулит».

Николай Пяскорский… Лев Алексеевич хорошо знал солдата. Они часто вместе сидели в танке, вместе дышали копотью и сладковатым дымом взрывчатки. Они вместе делали утром зарядку, прежде чем сесть в машину и поехать «на линию». Солдат Пяскорский был самым спокойным и самым знающим. Когда в части, где он служил, спросили: «Кто поедет в Алжир?» — он первым сказал: «Я поеду». В Алжире к командиру пришла старуха. Ее корова зашла на минное поле. У старухи ничего не было, кроме этой коровы. «Кто возьмется помочь старухе?» Пяскорский сказал: «Я пойду». И он вывел корову с минного поля. Старуха упала на колени целовать солдатские руки.

Пяскорский обезвредил десять тысяч мин. Но одна мина стерегла солдатскую жизнь.

«Это случилось утром. Николай с миноискателем шел вдоль полосы. В десяти шагах был его друг Виктор Толузаров. Николай слушал шорох в наушниках и, отыскав мину, ставил красный флажок.

Двенадцать флажков… А потом с танка увидели взрыв, какого не ожидали…

Это была даже не ошибка минера. Это была случайность, которую не упреждают ни опыт, ни осторожность. Когда имеешь дело с двенадцатью миллионами мин, это почти неизбежно…»

На всей земле все люди одинаково дорого ценят жизнь. Все люди одинаково понимают благородство и бескорыстие. Ничего не может быть бескорыстней и благородней этой жертвы ради сотен других человеческих жизней. Отдать солдату последний долг пришли пастухи, крестьянки, жители городка, старухи и парни в белых алжирских рубашках. Они мало что знали об этом солдате. Для них он был человеком из Советской России. Это был случай, когда, отдавая солдату почести, люди с благодарностью и любовью думали о стране, пославшей его.

Солдат вечным сном спит на родине у дороги из Шепетовки в село Городище. Блестят под солнцем натертые сапогами и колесами камни. Когда Николаю было семнадцать лет, он начал работать. Он мостил эту дорогу, подгоняя друг к другу угловатые камни. Эту дорогу не скоро сотрут колеса и крестьянские сапоги. Пять километров дороги от села в Шепетовку, в ту самую Шепетовку, где жил Николай Островский.

На могилу солдата чьи-то руки каждое утро приносят полевые цветы. Это не один человек. Это проходят по мощеной дороге разные люди и кладут на могилу цветы. Школа, где он учился, названа его именем. Сельская улица названа его именем. Портрет его в Шепетовке висит рядом с портретом Островского. У солдата люди учатся быть сильными.

Минувшей весной без него цвели вишни у дома под соломенной крышей. Этим летом в Алжире без него созрели пшеница и апельсины. Этим летом на десять годов постарела женщина, Пяскорская Федосья Филипповна — мать солдата.

«Он любил ловить рыбу. Бывало, скажет: «Мама, я сейчас», и побежит к пруду по этой дорожке».

Почему-то он больше всего запомнился матери бегущим по дорожке к пруду. У матери за одно лето потемнело лицо. У отца за одни сутки, пока лежала на столе алжирская телеграмма, голова стала белой. Отец не уронил слезы. Он сам минер. Прошел войну до Берлина, ранен. Отец знает, как умирают минеры.

Спелые сливы склонили ветки в садах Городища. Светлыми фонарями светятся в листьях осенние яблоки. В Алжире созрели апельсины и хлеб. Одно солнце наливает плоды в разных концах Земли. Под этим солнцем блестят камни мощенной солдатом дороги…

Две матери, проснувшись утром, вытирают слезы. Два солдата на Земле погибли в один день. Американец погиб во Вьетнаме. Русский погиб в Алжире. Слезы по сыновьям у всех матерей на Земле одинаковы. Но ответы на вопрос: «За что погибли солдаты?» — не одинаковы.

1964 г.

Примечания

1

Это бои за высоту «Пресняковская» на 240-м километре железной дороги Великие Луки — Невель.

2

Великие Луки.

3

Невель.

4

Очерк написан вместе с С.Н. Саркисьяном.

Content

Василий Михайлович Песков
Война и люди

Я помню…

Брестская крепость

Народный маршал

О нашей победе

Мгновения судьбы

Легендарное имя — Жуков

Рядом с полководцем

Ельня

Соловьевская переправа

Командная точка

Письма с войны

Отцовский суд

Звезда Ивана Назарова

Побег

Антониха

Он был разведчиком

Дорога в Гамбург

Швея

История Петра и Карла

Война: день за днем

Шел солдат…

Камень у Могилева

Четыре часа в ловушке

У Оки

За что умирают солдаты

Примечания