Луис Фернанду Эмедиату

ЗЕЛЕНЫЕ ГОДЫ

Посвящается Франсишку Пайшану, он же Теку, где бы он ни был, и Кандиде, с кем бы она ни была

Предисловие

В 1970 году, когда мне было восемнадцать лет, я жил в штате Минас-Жерайс и считал, что генерал Эмилиу Гаррастазу Медичи[1] — искренний и справедливый человек. Обманутый и одураченный, как и почти вся бразильская молодежь той поры — времен «бразильского чуда», цензуры и пыток — я все же чувствовал, что вокруг творится что-то не то, но не знал, что именно и почему это так. Я был порождением «бразильского чуда». Семидесятые годы создали нас по своему образу и подобию, от которого трудно было избавиться в будущем, когда мы пытались преодолеть свою летаргию и одураченность.

В 1971 году, девятнадцати лет от роду, я был удостоен премии «Литературный дебют» на национальном конкурсе рассказов, проведенном в штате Парана. За премией я отправился в Куритибу, впервые покидая родной городок без сопровождения взрослых — и пробудился к жизни. Стесняясь и робея перед беседовавшими со мной журналистами и интеллектуалами, силившимися представить меня читателям как некоего вундеркинда, я мало-помалу стал догадываться, что жизнь могла бы быть совсем не такой, какой я тогда ее себе представлял.

Год спустя — в 1972-м — я поступил на факультет журналистики в Белу-Оризонти. Наркотики, студенческое движение, новые друзья, любовные и политические страсти, стычки с полицией и цензурой — вот новый мир, представший передо мной.

Героическое было время! Мы с группой студентов издавали два журнала — «Молчание» и «Цирк» — оба закрытые полицией. Но мы не сдавались. Мы учились жить и быть гражданами.

В эти ужасные семидесятые годы я написал — с пылом юноши, только лишь начавшего постигать жизнь (почти все вызывало у меня негодование), — несколько десятков рассказов, в основном автобиографических. Некоторые из них были опубликованы в тогдашних журналах (как правило, подцензурных) или включены в сборники — такие, как «Не перешедши за Иордан», «Влажные губы Мэрилин Монро» и «Восстание мертвых».

Прочитав один из моих рассказов — «Зеленые годы», — Алвару Луис Тейшейра написал сценарий, по которому Жиба Асис Бразил и Карлус Жербаз сняли фильм. Фильм получился веселым, хотя и с грустинкой, и стремился изобразить жизнь подростков из бразильской глубинки в семидесятые годы. Фильм не отражает всего вопиющего трагизма того времени — это веселая, политически наивная картина, слегка тронутая печалью — и все же это была восхитительная работа. Такими мы были в то время. Все трагичное мы умели преобразить в веселое. Хотя что тут было смешного?

Успех фильма, премированного в Грамаду и имевшего головокружительный коммерческий успех на юге страны (чему потом помешали проблемы с прокатом, загубившие на корню наш национальный кинематограф), привел к созданию трогательной театральной постановки в Рио-де-Жанейро, автором которой был Роберту Бонтемпу, и к публикации сценария — вместе с другими сочинениями, написанными в ту пору. Первое издание книги «Зеленые годы», выпущенное ровно десять лет назад (октябрь 1984 г.), имело целью показать горестные истории того времени.

Книгу распродали менее чем за год и больше не переиздавали. Это делается теперь, через пятнадцать лет после ее написания и через двадцать после описываемых событий. Два десятилетия спустя мы оглядываемся на не столь еще отдаленное прошлое со смешанным чувством возмущения и взволнованности.

Возмущения — потому что вопреки демократии, которую мы помогали строить, что стоило нам много сил, пота и крови, политическая жизнь остается порочной в нашей стране. В стране, где, вопреки предостережениям Платона, большинство взрослого населения все еще уклоняется от правительственных дел (иными словами, избегает заниматься политикой), и это отдает нас во власть коррупционерам, которые завладевают (хотя и путем победы на выборах!) государственным аппаратом и полностью подчиняют его себе.

Взволнованности — потому что мы все-таки выжили, вопреки насилию и произволу. Некоторые из нас пали жертвами репрессий. Другие исчезли в пространстве и во времени. Мы выстояли, несмотря ни на что. Мы живем и не потеряли способности к борьбе. Многие изменились — изменили взгляды, изменили жизнь… Жизнь есть жизнь.

Автор этой книги тоже немало изменился, как это свойственно человеческой природе. Но полагаю — я уже об этом говорил — что неизменною осталась моя решимость улучшить окружающую нас противоречивую действительность или восстать против нее. Против той самой действительности, которая описана в этой книге, а книгу эту я вновь отдаю на суд новому поколению молодых читателей, столь непохожих на нас. Многие из них — таково уж наше общество! — даже не подозревают, какие ужасные и трагические события происходили в семидесятые годы.

Луис Фернанду Эмедиату

Сан — Паулу,

Октябрь, 1994

Часть первая

ИЗНУТРИ

Посвящается Антошу Триндади, моему отцу

По ту сторону рая

Из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделилась на две реки. Имя одной Фисон; она обтекает землю Хавила, ту, где золото.

Бытие, II, 10–11

Земля Хавила

В начале все было темным, безвидным и пустым. Тьма покрывала лик бездны, а я был слишком мал, чтобы что-то понимать. И все же я не сомневался, что наш отец — человек необыкновенный. Он метался, словно ветер, воды, огонь или сам Бог, в поисках смысла своего существования.

Подрастая, мы начали постигать жизнь. Наш отец искал то, что рано или поздно придется искать каждому из нас — хотя бы для того, чтобы доказать самим себе, что мы живем. А в то время он искал землю Хавила, где золото и все люди безусловно счастливы.

Ночью, когда не спалось, я мечтал об этой удивительной земле. Там все люди добры и счастливы. При разговоре они, наверное, улыбаются, при приветствии целуют друг друга в лоб, и нет у них ни нищих, ни голода, ни темноты. Хавила, говаривал папа — страна обширная и протяженная.

Иногда мне представлялось, что земля эта существует лишь в папином воображении — но все равно мне нравилось, закрыв глаза, воображать всех нас на земле, которую обтекает река Фисон. Это земля моего отца, и я ее любил.

Хавила — не выдумки

В тот день, когда папа ворвался в дом и крикнул: «Завтра мы едем в город Бразилиа», в доме никому не стало покоя. Мы знали, что для нашего отца Бразилиа стала теперь столицей земли Хавила, где золото, и в этом фантастическом городе нам придется поселиться, может быть, навсегда.

И все же мама, вытирая руки о передник, спросила папу:

— Антониу, ты что, с ума сошел?

И отец — человек плотный, полный и краснолицый — взял на руки своего младшенького, остановил взгляд на его перепуганном личике, закрыл глаза, словно предаваясь мечтам, и взволнованно произнес:

— Тунику! Хавила — не выдумки. Не выдумки, сынок.

И, открыв глаза, рассмеялся. Тунику уставился на отца, а тот продолжал:

— Вот будешь жить в Бразилиа, вырастешь и, даст Бог, станешь президентом республики.

Тунику ничего не понял и захныкал. Мама разнервничалась и взяла его у папы, но в конце концов тоже развеселилась. Папа встал, хлопнул в ладоши, как делал всякий раз, когда собирался поведать что-нибудь новое и увлекательное, и послал меня за журналом «Крузейру».

Я уже знал, что он хочет нам показать.

— Смотри сюда, Мария, — сказал он, раскрывая журнал и протягивая маме. — Вот где мы будем жить.

Тунику перестал хныкать и тоже захотел посмотреть. Мама робко приблизилась, словно чего-то опасаясь. Бразилиа — город чистый, застроенный в основном стеклянными зданиями, отражающими солнце.

Я принялся искать реку Фисон, но ее там не было. Папа сказал, что не в этом дело. Нужно будет — сами проведем туда реку. Для папы ничего невозможного нет.

— Дом наш на Центральном Плоскогорье еще не достроен, — сказал отец густым басом, считая себя полным хозяином положения.

И, выпятив грудь, добавил:

— Будем жить сперва в предместье — пока достроят город. А потом там поселимся.

Мама уселась возле папы и принялась смотреть журнал. Казалось, она чем-то озабочена, однако хранила молчание.

Папа нам рассказывал, что президент живет во дворце Алворада — самом красивом, и что выходит оттуда только в сопровождении телохранителей, потому что он очень важный человек.

— А чтобы стать телохранителем у важной персоны, — продолжал отец, — нужно быть настоящим мужчиной. Из недоноска телохранителя не получится.

— Антониу! — возмутилась мама. — Я же тебя просила не выражаться при детях…

— Мария… — ласково произнес отец, ущипнув маму за попу. — А на улице что они слышат каждый день? Что на улице, то и дома. Да я ничего плохого и не сказал.

Мама не стала препираться с папой. У Туникинью страх прошел, и он, что-то лепеча — говорить как следует еще не научился — подошел к папе, а тот потрогал его за письку:

— Вот это мужчина так мужчина! У кого угодно сможет служить телохранителем.

Немного поразмыслив, он продолжал:

— Эй, Туникинью! А может, ты и не станешь никаким президентом? А вот телохранителем можешь стать за милую душу.

Туникинью удивленно посмотрел на папино красное лицо, потом перевел непонимающий взгляд на журнал и пролепетал что-то бессвязное. Папин комментарий:

— Вот чертенок! Уже по-английски болтает.

Ночью никто глаз не сомкнул. Папа то и дело раскрывал журнал, разглагольствовал о дворце Алворада, о площади Трех Ветвей Власти, о кафедральном соборе, о фешенебельных кварталах, о переселенцах — и тут остановился, чтобы объяснить:

— Переселенец — это человек, который построил город Бразилиа. Он честный и чистый.

И мы верили, потому что папа никогда не обманывал. Переселенец значит честный человек. Это я затвердил навсегда.

Мне нравилась Алиса

Лишь на другой день мама поняла, что папа не шутит и что вечером того же дня мы действительно едем в город Бразилиа. Папа проснулся рано, натянул сапоги, нахлобучил шляпу и велел маме собирать вещи, потому что грузовое такси прибудет еще засветло.

Мама, притерпевшаяся к папиным безумствам, глубоко вздохнула, покорно поглядела на нас и начала в первую очередь собирать постельные принадлежности.

— На все Божья воля, — сказала она, а Туникинью разревелся. Вбежала Силвинья, взяла его на руки и пошла во двор проститься с цветами, которые посадила возле ограды. Нам предстояло отъехать в тот же день.

Я вышел из дома, совершенно ошарашенный, с журналом «Крузейру» под мышкой, спрашивая себя, у всех ли детей такие взбалмошные отцы, как у меня. Так было с тех пор, как мы появились на свет: беготня, переезды, и никто из нас не знал, долго ли мы останемся на одном месте.

Алиса, по обыкновению, торговала на площади леденцами. Я удрученно подошел к ней, раскрыв журнал в том месте, где был панорамный снимок города Бразилиа.

— Леденец хочешь? — спросила Алиса, завидев меня.

Я замотал головой. Она изумилась:

— Что, не хочешь? Даром отдаю. — И, устремив на меня взгляд ласкового, но уже слегка испорченного ребенка, добавила: — Только тебе…

Мне нравилась Алиса. Это была тощая, нескладная девчонка с незаживающей язвой на коленке — наверное, ободрала об асфальт или о каменный пол в церкви. И все же она мне нравилась. Я даже дрался с мальчишками, когда они дразнили Алису дылдой.

— Я уезжаю, — сказал я, потупясь.

— Вот как, уезжаешь? — безучастно спросила Алиса. — А когда приедешь? Завтра?

Я принялся расхаживать из стороны в сторону, как старый таракан, не зная, как ей признаться. Алиса поняла, что я что-то скрываю.

Мы сели на скамеечку, она отложила корзинку с леденцами и сказала:

— Ладно, рассказывай.

Вспотевшими руками я сжимал журнал. Алиса попросила посмотреть картинки. Читать она не умела.

Когда она раскрыла журнал в том месте, где шла речь о городе Бразилиа, я выпалил:

— Мы переезжаем в Бразилиа. Там — земля Хавила.

— Вон оно что! — сказала Алиса, не отрываясь от журнала. — А это где?

— Да вот, в журнале написано, — ответил я, тыча пальцем в страницу.

Алиса взглянула на меня и рассмеялась:

— Я что, дура, по-твоему? В журнале… А школу бросишь, что ли?

Алиса вернула мне журнал и взяла корзинку с леденцами. Встала и пошла.

— Потом поговорим, ладно? Я подойду к школе, как раз урок кончается.

Алиса торговала леденцами у дверей школы, хотя большие мальчики над ней смеялись и дразнили дылдой. Она не верила, что мы переезжаем в Бразилиа.

— Алиса, — произнес я упавшим голосом. — Это правда, мы переезжаем в Бразилиа. Прямо сегодня…

Алиса снова засмеялась, пнула ногой камень и повернулась спиной.

— Да правда же, черт возьми! — вскричал я и помчался за ней. — Вчера отец нам сказал, а сегодня вызвал грузовое такси.

Алиса снова уселась, поставила корзинку с леденцами на колени и с любопытством посмотрела на меня. Я рассказал ей обо всем, об отцовых безумствах и замолчал, не зная, о чем еще говорить.

— Ты-то хочешь ехать? — вдруг спросила она. — Голос у нее стал печальным и тревожным, упавшим и похожим на стон.

— Я-то, может, и хочу, — ответил я. — Но так, сразу — нет. Вот бы ты смогла поехать со мной…

Алиса принялась болтать ногами, а я уставился на язву у нее на коленке. Она заметила и прикрыла язву рукой.

— Я же говорила: не смотри.

Я поглядел на Алису — и мне так захотелось ее поцеловать! Честное слово, буду скучать по ней.

— Верно мой отец говорил, когда был жив…

— А? — спросил я.

— Мой отец все говорил, что у твоего отца с головой не в порядке. Верно говорил, а?

Отца у Алисы не было в живых. Его убили, когда он вместе с папой искал золото в Вал-ду-Риу-Досе. С тех пор Алисина мать делала леденцы, карамельки и печенье на продажу в магазины и вразнос. Наши отцы дружили. Когда-то они вместе искали землю, где золото.

— Да, твой отец… — начал я и осекся.

Наши отцы все время оживленно беседовали за кружкой пива до глубокой ночи. Говорили про скот, про засуху, про загубленную пашню, про городскую жизнь, про алмазы, про золотые прииски. И ничего не добились в жизни, потому что всегда жили как во сне.

И вот однажды Алисиного отца привезли на лошади убитым. Мой отец плакал, как будто лишился брата или сына. В груди у Алисиного отца зияла дырка. Я впервые видел мертвеца.

Тут я посмотрел на Алису и понял, как много времени минуло с тех пор. Судьба Алисиного отца неотделима от нашей судьбы, и мы всегда его будем помнить — иначе нельзя.

Алиса взглянула на леденцы и взяла один. Содрала с него целлофановую обертку, посмотрела, потом положила на место. Что-то умирало в ее душе. Что-то разрывалось и в моей.

— Уезжаешь, значит… — прошептала она, глядя на меня.

— Да. Уезжаю, — отозвался я.

И ком подступил мне к горлу. Я посмотрел на Алису, на ее худое грязное личико, на ранку на колене.

— Я буду страшно скучать по твоей ранке, — признался я.

Алиса все не сводила с меня глаз и не обиделась, что я заговорил про ранку. По щеке у нее скатилась слеза. Я тоже чуть не плакал.

— Ну что же, уезжай, — проговорила она сердито и громко заплакала. — Уезжай же, уезжай…

Я поцеловал Алису в щеку и ощутил вкус соли. Мне хотелось обнять ее, целовать ее глаза, чтобы выпить всю эту соль — да духу не хватило. И я помчался прочь. Ни одна девочка, девушка, женщина не должна видеть, как я плачу.

Поехал к старику

Когда я вернулся домой, грузовое такси уже приехало, а папа препирался с мамой. Мама говорила, что папе не грех бы съездить на фазенду да попрощаться с дедушкой, но папа не хотел.

— Он ни клочка пахотной земли мне не выделил, — проворчал папа, — никогда в жизни не переступлю его порога.

После последней ссоры папа с дедушкой не общался, а мама говорила, что так нельзя. Стоило мне войти, как я услышал:

— Эй, поди сюда! Возьми эти ящики да отнеси в грузовик.

Я безоговорочно подчинился, но папа, заподозрив неладное, взял меня за подбородок рукой, похожей на медвежью лапу.

— Этого еще недоставало, — сказал он с усмешкой. — Взрослый парень, а ревешь…

В дом, ковыляя и попискивая, вошел Туникинью, и мама запричитала:

— Господи, помилуй! Ну что за семейка!

Папа расхохотался, потрепал за щечку Турику, поцеловал маму, надел шляпу и пообещал тотчас же поехать на фазенду к старику.

Старик — это дедушка.

Когда уж мы приедем?

Пытались мы смириться, да уж куда там!

Когда папа возвращался домой со смехом и песнями, все навостряли уши: у него для нас какой-нибудь сюрприз. Однажды он вручил маме бумажник, набитый деньгами, распрощался с каждым из нас и не появлялся целых два месяца.

Вернулся он слегка похудевшим, с длинной бородой, весь грязный и такой усталый, что проспал без просыпу двое суток.

Проснувшись, он рассказал, что пробурил 738 скважин, обнаружил сотни тысяч алмазов — хотя не показал ни одного, — а когда возвращался домой, ему пришлось отстреливаться от бандитов, пытавшихся его ограбить.

— Где же алмазы? — спросил я.

— Ах, алмазы, — растерянно произнес он. — Так значит, алмазы… Алмазы, — продолжал он, глядя на маму, — алмазы я отдал одной красотке, которая ждет меня.

В другой раз он взял с собою всю семью, и мы день и ночь тряслись на ветхом грузовике, останавливаясь только для того, чтобы перекусить да вздремнуть, не вылезая из кузова. Конца этой поездке не предвиделось.

— Куда же мы едем, папа? — спросил я.

Он ответил:

— На край света.

Дотуда мы, конечно, не добрались. Наконец ему надоело, и мы вернулись в наш город, где он в очередной раз поругался с дедушкой:

— Если б ты доверял своему сыну, — бушевал папа, — то выделил бы ему хоть клочок плодородной земли.

А дедушка в ответ:

— Да тебе же дома спокойно не сидится!

И целыми днями они не разговаривали.

Таким уж был папа. Все его любили. Он не вылезал из баров, где со всеми обнимался, разговаривал, смеялся, объяснял, как можно быстро разбогатеть — и, казалось, врагов у него не было. Но когда он решил баллотироваться в депутаты муниципального совета и продал все, что у него было, чтобы организовать предвыборную кампанию, за него подали лишь восемь голосов.

— Фальсификация выборов, — заключил он и грязно выругался.

Больше в политику он не совался.

Мама всюду следовала за ним. Иногда они ссорились, но все всегда кончалось примирением и объятиями — то со смехом, то со слезами.

На сей раз, когда свечерело, мама, Силвинья, Туникинью и я дожидались, чем кончится очередная папина авантюра. Уже темнело, а папы все не было. Водитель грузовика заявил:

— Ну, если так и дальше пойдет, то раньше будущего года до Бразилиа мы никак не доберемся.

Но вскоре появился папа. Он смеялся и насвистывал веселую песенку. Он свистел всегда, когда был доволен.

— Ну, что? — спросила мама.

— Привет от старика, — весело ответил папа. — Это он вам прислал.

Мама развернула сверток, расчувствовалась и снова завернула. Это был сыр.

Папа поглядел на нас — на свою семью — глубоко вздохнул, посмотрел на запертую дверь и велел нам с Силвиньей залезть в кузов, куда уже успели погрузить весь наш скарб: кровати, камин, шкафы, стулья и кастрюли. Вместе с мамой и Туникинью папа сел в кабину, и грузовик отправился в путь.

Когда мы выехали из города, уже стемнело. Силвинья задремала на тюфяке, а я разлегся кверху пузом на другом, уставившись в небо. Глядя на огоньки, вспыхивавшие за тучами, я все думал, как было бы хорошо, если бы Алиса поехала с нами.

Потом я заснул.

Здесь мы будем жить

В Бразилиа мы приехали через два дня, но ни я, ни Силвинья, ни Туникинью не увидели стеклянных зданий. Мы проезжали мимо них на рассвете, когда еще спали, а когда папа нас растолкал, я увидел только бурые деревянные домишки.

— Вставай, соня, приехали, — сказал папа.

Я протер глаза и стал высматривать дворец Алворада, площадь Трех Ветвей Власти, кафедральный собор — все, о чем сообщалось в журнале.

Но ничего подобного не было.

Не было реки, называемой Фисон. Не было солнца, не было золота. Впрочем, солнце вскоре взошло, распугивая тьму и освещая уличную пыль, рассохшиеся деревянные домики, грустных и сонных людей.

Папа посмотрел на нас, рассмеялся и стал болтать без умолку.

— Это Тагуатинга, дорогие мои. Здесь мы будем жить. Бразилиа — вон там, и мы когда-нибудь туда переедем. А пока обоснуемся тут, в этом дерьме.

Мама попросила папу, чтобы он не выражался, а он, назло ей, снова выругался. Тогда мама засмеялась, покачала головой и произнесла вслух: дерьмо. Туникинью попытался повторить это слово, но с его уст сорвалось нечто невразумительное. Все мы засмеялись, а папа отворил дверь нашего дома.

Это был четырехкомнатный деревянный дом с удобствами во дворе. Первой, широко ступая, вошла мама, за нею проследовал папа. Когда мама оказалась к папе спиной, он рассеянно поднял глаза и ущипнул ее за попу.

— Антониу! — возмутилась мама. — Больше так не делай!

А папа, глядя на всех нас, изобразил удивление и сказал:

— А что такое? Я ничего не сделал, Мария. Тебе почудилось.

Мама решительно вышла из дома, окинула взглядом мебель на грузовике и приказала, подталкивая папу:

— Скажи, чтоб сейчас же разгружали мебель, хоть для приличия.

Все было пыльным, и мама до поздней ночи подметала пол, вытирала стены и расставляла мебель. Папа вышел, чтобы расплатиться за такси, а когда вернулся, все уже спали.

Вот, оказывается, что такое Бразилиа.

Печальный, утомленный человек

Мы ездили в Бразилиа раз или два в месяц, когда отец брал выходной на стройке и нанимал для поездки джип.

— Этот джип, — сообщал он, — из строительной компании Ребелу. Этот джип доверяют только мне, потому что я хороший работник.

И громко сигналил, дабы довести до всеобщего сведения, что Антониу с семейством желает провести воскресенье в Бразилиа — городе будущего, где золото.

Ездили мы неохотно. Мама говорила, что у нее в Тагуатинге целый ворох нестиранного белья, и она торопилась вернуться. Туникинью тоже не проявлял ни малейшего интереса и начинал хныкать, хотя папа и пытался его развлечь, напевая песенки. Только Силвинья стремилась посмотреть все — особенно витрины.

— Посмотреть-то можно, — предупреждал папа, потрепав ее за щечку. — Но только посмотреть, потому что купить что бы то ни было здесь по карману только толстосумам.

Мама сокрушенно качала головой, и мы бродили, бродили и бродили без остановки.

Однажды папа привез нас к вечеру, чтобы посмотреть выход президента, и мы битых два часа провели в ожидании у дворца Алворада. Когда он вышел, караул встал по стойке смирно, но даже издалека было видно, что солдаты не решаются взглянуть в лицо президенту.

— Это Жаниу Куадрус,[2] папа? — спросил я.

— Нет, нет, это Жангу,[3] — ответил папа, не глядя мне в глаза. — Тебе что, не говорили в школе, что Жаниу вышел в отставку?

Мне никто ничего не говорил. И больше я ни о чем не спрашивал, а только глазел на президентских телохранителей и сложил руки для молитвы.

«Если мне суждено чего-нибудь достигнуть в жизни, — молился я, — мне хотелось бы стать телохранителем».

Мы еще не раз наблюдали, как Жангу выходит из дворца. Все его ждали, иногда хлопали в ладоши — почему, не знаю. Жангу день ото дня казался старше — тоже не знаю, почему. Неужели этот печальный человек — хозяин всей Бразилии, такой огромной страны?

Папа объяснял, что никакой он не печальный, а просто очень занятой, поэтому так и выглядит. Ведь ему приходится управлять целой страной, да вдобавок целая свора бездельников мешает ему спокойно жить и работать.

— Неужели, папа? — изумленно спросил я.

— Да. И составляют заговор, чтобы свергнуть правительство.

Больше он ничего не сказал. Ночью меня мучили кошмары. Мне снились громадные, толстые люди с грязными ногтями и острыми зубами, которые собирались в темных углах, что-то замышляя против этого печального, утомленного человека.

Земля Хавила день ото дня становилась все более унылой и мрачной.

Эта земля больше не наша

Однажды папа пришел домой и стал смеяться и прыгать. Он, как всегда, ущипнул маму за попу, легонько щелкнул Туникинью по письке и спросил у Силвиньи, где она подцепила конопатого зубастого парня, с которым он столкнулся у дверей дома в прошлую субботу.

Силвинья залилась краской и, не проронив ни слова, помчалась к себе в комнату. Мама спросила папу, что случилось — и, глядя на дону Марокас — соседку, которая зашла к нам в гости, он ответил:

— Жангу собирается провести аграрную реформу.

— Ах, Боже мой, — простонала мама, хватаясь за голову.

У маминого отца была небольшая фазенда неподалеку от города Монтис-Кларус, в штате Минас-Жерайс, и у него всегда портилось настроение, когда заговаривали об аграрной реформе. Он был добрым, но чрезвычайно вспыльчивым человеком.

— Значит, — начала мама, — правительство отберет все земли?

Папа посмотрел на маму и сказал:

— В первую очередь у твоего отца, старого дурака. Ты что, не знаешь, что такое аграрная реформа?

— Коммунистические штучки, — вмешалась дона Марокас, истово крестясь.

Папа покачал головой, опустился на стул и проворчал:

— Оно бы и к лучшему было. Господи, Царица Небесная! Ничего подобного.

Я не знал, что такое аграрная реформа, а что такое коммунистический — тем более. Лишь много позже мне стали известны значения этих слов. Однажды папа объяснил:

— Аграрная реформа — это когда дают землю тем, у кого ее нет, чтобы сеять и собирать урожай на продажу или для себя.

Мы плохо это понимали, но папина твердость внушала нам уверенность.

— Ну, и что же? — спросила мама.

— А то, — ответил папа, — что я все брошу и буду выращивать кукурузу на земле, которую даст мне правительство.

— Господи, Царица Небесная! — застонала мама.

С тех пор никому не было покоя в нашем доме. Папа только и думал о том, что у него будет кукурузная плантация, куры, может быть, пара коров, домик посреди леса и спокойная жизнь подальше от города Бразилиа.

— Клянусь, что по земле, которую даст мне правительство, будет протекать река, и это будет река Фисон.

Все приходилось начинать сызнова. Папа снова нанял грузовик, и мы опять пустились в бесконечный путь навстречу новой судьбе. Значит, Бразилиа — это не земля Хавила.

Но оно и к лучшему. Город Бразилиа оказался совсем не таким, каким мы его себе представляли. Мама целый день трудилась, не покладая рук, в своем деревянном домишке, а папа каждый день возвращался домой поздно вечером потный, нервный, раздраженный.

Он все ждал, когда ему выделят клочок земли.

А как же Бог, папа?

Однажды в школе наша учительница дона Иоланда спросила, молятся ли у нас в семье, перебирая четки, и я вспомнил, что дома у нас никогда не молились. Когда я это сказал, она вытаращила глаза и задала вопрос:

— Твой отец — коммунист?

Я не смог ответить. Я не знал, что такое коммунист, и дона Иоланда объяснила, что коммунисты — это русские и кубинцы. Коммунисты, по ее словам, никогда не молятся и ненавидят Иисуса Христа.

— Когда рождаются дети, — продолжала дона Иоланда, — их отбирают у родителей, и те всю жизнь мучаются. В коммунистических странах все обязаны быть безбожниками, никто ничем не владеет, даже одеждой, которую носит, и даже для того чтобы выйти на угол купить молока, нужно разрешение полиции. Бюрократизм там страшный.

Все это я выслушал с изумлением. Тяжко жить в такой стране, подумал я. А дона Иоланда продолжала:

— А еще говорят, что коммунисты, когда не хватает мяса, пожирают живых детей, с солью и постным маслом. Не знаю, так ли это, — процедила она сквозь зубы, — но говорят.

После того как мы помолились после уроков и двинулись к выходу, дона Иоланда, стиравшая с доски, вдруг что-то вспомнила и крикнула:

— Да, совсем забыла. Китайцы — тоже коммунисты. Не забывайте об этом.

Домой я пришел в ужасе. А если папа — коммунист? Я и представить себе не мог, что этот добрый и веселый человек способен на зверства, описанные донной Иоландой. Поэтому я не заснул, пока не дождался папу. Как только он вернулся, я тут же спросил:

— Папа, ты коммунист?

Папа остановился как вкопанный и серьезно посмотрел на меня. Таким серьезным я его никогда не видел.

— Кто тебе сказал? — спросил он твердым и энергичным голосом.

Я пересказал ему то, что слышал от доны Иоланды.

— Вот глупая баба! — сказал папа, почесав голову. — Коммунизм — это совсем не то.

И объяснил, что коммунизм — это действительно, когда никто ничем не владеет, но это иногда означает, что каждый владеет всем.

— А как же Бог, папа? — спросил я.

— В Бога, — ответил он, — можешь верить, если хочешь. Если тебе нужно — ищи Бога.

Отец мой — человек добрый и уж, конечно, меня не обманет. Поэтому он сказал мне, что у коммунистов свои недостатки, и кто захочет стать коммунистом, должен все хорошенько обдумать, чтобы потом не раскаяться.

— Самое главное, сынок, это быть честным. Остальное неважно. И не придавай значения тому, что наговорила дона Иоланда. Мужа ей надо, только и всего.

Пару сапог, сынок

Но по радио без конца твердили, что с коммунистами нужно кончать, пока они не ввергли Бразилию в пропасть, и я долго не мог понять, почему они так говорили.

Отец утверждал, что радио только и делает, что лжет, и пытался внести ясность в эту несусветную путаницу. Маме не нравилось, когда папа так говорил.

— Ты детей с толку сбиваешь, Антониу…

— Пора им научиться чему-нибудь дельному, Мария, — отвечал папа. — В школе этому не научат. Эта дона Иоланда — просто святоша.

— Что такое святоша, папа? — спросила Силвинья.

— Это глупая женщина, которая воображает себя Божьей невестой.

Мама сокрушенно покачала головой и пошла на кухню. Он и к старости не образумится, говорила она соседкам, когда те рассказывали ей о папиных подвигах.

Дело в том, что ему захотелось выступать на митингах не только в Тагуатинге, но и в Бразилиа. Он проводил бессонные ночи, выводя сложные фразы на бесчисленных клочках бумаги.

— Денег, которых сейчас зарабатывает честный человек, — говорил он, — не хватает на то, чтобы достойно содержать семью.

Это было верно. Мама, возвращаясь с рынка, жаловалась на цены, несколько месяцев не покупала себе ничего из одежды, а на штанишки Туникинью жалко было смотреть: вечная заплатка на попе.

У меня прохудился башмак, но папа не давал мне денег, чтобы сменить подметку. Пришлось заклеить дырку кусочком картона, а когда шел дождь, моя нога леденела, как у покойника.

— Но когда-нибудь мы изменим эту страну, — говорил папа, окрыленный надеждой. И, оборачиваясь ко мне, обещал:

— И тогда, сынок, я клянусь, что подарю тебе пару новых сапог.

Но ничего такого не произошло

Время шло. Папа все время приходил домой поздно, мама старалась на кухне, штанишки у Туникинью оставались заплатанными, и громадная дыра на моем башмаке увеличивалась с каждым днем.

Дона Иоланда продолжала просить нас молиться о том, чтобы коммунистам пришел конец, и когда папа узнал об этом, он сказал:

— Когда-нибудь я заберу вас из этой школы.

В Тагуатинге творилось что-то неладное.

День и ночь солдаты в касках обходили наши дома — днем с автоматами, ночью с фонарями и собаками.

Маму все это очень нервировало, но папа обнимал ее и говорил мягким и спокойным голосом:

— Не бойся, Мария. Президент — добрый человек и знает, что мы за него. Эти солдаты — для того, чтобы нас защищать.

В те дни я думал, что в Бразилии начинается война. По радио без конца играли военные марши, а президент и какой-то министр или губернатор произносили речь за речью.

Дона Иоланда все время приносила в школу четки и заставляла всех молиться вместе с ней.

— Президент республики, — вещала она, — это дьявол во плоти, и все мы должны молиться, чтобы Бог смилостивился над его грешной душой.

Папу все это раздражало:

— Вот из-за таких, как она, наша страна и прозябает в нищете.

Но на самом деле в головах у нас была страшная путаница. Однажды мы обнаружили, что еды у нас день ото дня становится все меньше и что папа становится почти таким же нервным, как мама.

С аграрной реформой у него ничего не вышло, а на строительстве ходили слухи, что сто работников на следующей неделе будут уволены.

— Если это произойдет, — грозился папа, — то мы устроим такую демонстрацию и такой митинг, что ничего не будет видно из-за плакатов. Эту страну нужно уважать.

Но ничего такого не произошло.

Теперь уже неважно

Однажды папа пришел домой в слезах. Не могло быть ничего ужаснее, как видеть плачущим этого толстого краснощекого человека. Папа, как всегда, вернулся поздно, но на сей раз еще и в разорванной одежде, с окровавленным плечом и со слезами, бегущими по небритым щекам.

Мама уложили Туникинью и Силвинью спать, но мне почему-то разрешили остаться в большой комнате вместе с плачущим отцом.

Когда мама вернулась из детской, тревожно теребя передник, я уже знал, что на другой день мы уедем из города Бразилиа, я так и не увидел город со сверкающими стеклами.

Папа всхлипывал, как ребенок, а мама ласково утирала ему слезы.

А я сидел напротив них, тоже готовый разрыдаться, когда папа говорил: «Он бросил нас, сбежал в Уругвай, сукин сын». Мама даже не сделала папе замечания, чтобы он не ругался.

Потому что теперь уже было неважно.

Я ничего не знал

Наутро предместье Тагуатинга было наводнено войсками. У мужчин и женщин спрашивали документы. У кого их не было, тех арестовывали. Папу в том числе.

Из города Бразилиа мы выехали не в тот же день, как предполагали, а много дней спустя. Папа все не возвращался, мама плакала дни напролет и писала письма бабушке и дедушке. Грустно стало в Тагуатинге. Дети больше не играли на пыльных улицах.

Однажды отец Белшиора, худенького мальчика со второй улицы, громко крикнул, что демократия в Бразилии кончилась. Этого оказалось достаточно, чтобы его забрали солдаты.

С этого дня все стали разговаривать шепотом, и казалось, что они боятся даже собственных родственников. Я спросил маму, не умер ли кто, и она ответила: «Нет, сынок, умерла сама Бразилия». А мне и невдомек было, как могла умереть в одночасье такая огромная страна, как Бразилия. Когда приехал дедушка, папа был еще под арестом. Уединившись в комнате, мама с дедушкой долго беседовали, а когда вышли, мама плакала.

В тот же день пришло грузовое такси. Дедушка помог маме залезть в кабину и сам сел туда вместе с Туникинью, а мы с Силвиньей кое-как разместились в кузове посреди мебели.

Когда грузовик выехал из Тагуатинги, я оглянулся и увидел, как жалкие лачуги скрываются в пыли. Но когда грузовик проезжал город Бразилиа, я зажмурился, чтобы его не видеть.

Никогда в жизни больше туда не поеду!

* * *

И вернулись мы на фазенду, подальше от города Бразилиа, который мы так по-настоящему и не увидели, и далеко от Алисы с ее леденцами — с нею я тоже больше не виделся.

На фазенде дедушка говорил, что папа сумасшедший, потому что аграрная реформа в Бразилии невозможна.

Я слушал и думал себе: она будет возможна, когда папа выйдет из тюрьмы, а я подрасту, и мы вдвоем выйдем на битву с теми, кто украл у нас счастье, и увидим, кто в этой стране настоящий мужчина.

Но я и сам не знал, о чем думаю.

Поплачь, сынок

Ничего существенного не происходило. Потом, через несколько лет, папа вернулся домой, похудевший, погрустневший, с потупленным взглядом и смиренным голосом. Он обнял маму, Туникинью, безучастно спросил Силвинью, обзавелась ли она парнем, и уважительно пожал мне руку, потому что я уже подрос.

Но он стал другим человеком. Перестал смеяться, избегал крепких словечек, не щипал маму за попу и не разглагольствовал о своих обширных планах. Соглашался со всем, что говорил ему дедушка, и даже работал вместе с ним на плантации, выращивая чужую кукурузу.

Время от времени он ездил в город, выправив все документы, и иногда брал меня с собой. Но почти ни с кем не разговаривал. Он любил заходить в бар и пить пиво в одиночестве, однажды и меня угостил, спросил, не хочется ли мне закурить, а я покраснел со стыда.

Я уже тайком курил в школе, поэтому отвернулся и пробормотал что-то такое, чего и сам понять был не в силах.

— На, кури, — сказал папа, протягивая пачку.

Я взял сигарету, прикурил от папиной спички и глубоко затянулся, помирая со страху. Папа грустно усмехнулся и сказал:

— Подрастешь — многое тебе станет понятно.

Мы остались вдвоем, курили и пили пиво, пока солнце не начало скрываться за горами и все вокруг окрасилось алым цветом.

Папа взглянул на вершину холма, увенчанную поклонным крестом, — там начинались дедушкины земли. А я посмотрел на папу и понял, как он несчастен. Я тихонько захныкал, а он не стал меня бранить, как бывало.

— Поплачь, сынок — все легче будет.

И предложил мне еще сигарету, а я не стал отказываться. Я понял, что папа больше никогда в жизни не заплачет, потому что лицо у него стало сухим и осунувшимся. Понял я и то, что у нас обоих детство далеко позади.

— Ну и ничего, — сказал папа. — Взрослые не так высоко возносятся в мечтаниях.

Я тогда решил, что папа внутренне омертвел, что он больше никогда не будет улыбаться, никогда не отправится на поиски алмазов или Бразилии будущего.

Я тогда решил, что папа окончит жизнь на дедушкиной фазенде, выполняя его распоряжения и выращивая кукурузу, которую будет продавать по дешевке, себе в убыток. Поэтому когда мы встали, я вышел за ним, ссутулившись, и мы оба были как два глубоких старика. Уныло поплелись мы к старой машине, которую дедушка одолжил папе.

Пока мы возвращались на фазенду, он не проронил ни слова, но в его молчании ощущался затаенный гнев, и я убедился, что папа внутренне не мертв: не может быть мертвым человек, способный на такой гнев.

Помнишь про землю Хавила?

Как-то вечером я допоздна засиделся на балконе, наблюдая, как возле ограды хлева вспыхивают и гаснут светляки. Было холодно, а на душе у меня — печально. Зарядил дождь, светляки пропали в темноте, а мне снова хотелось плакать.

Нарушил мое одиночество папа, неслышно подошедший и положивший руку мне на плечо. Я не стал оборачиваться, чтобы не видеть его смиренного и осунувшегося лица, лишенного прежнего величия, когда-то толстого и мясистого, как у богатого землевладельца. Но он сжал мне плечо и спросил:

— Помнишь?

Я промолчал. Да, я все помнил — разве такое можно забыть? Папа до боли сжал мне плечо. Потом сказал:

— Помнишь про землю Хавила?

Голос у него сделался сильным и властным. Я обернулся — передо мной снова предстал высокий и полный мужчина, мой отец. На его зарумянившемся лице играла улыбка. Дождь все усиливался, и вскоре началась гроза. И я разрыдался от счастья, а папа сказал:

— Все-таки наша страна не погибла.

Дождь лил как из ведра. В хлеву мычали коровы, все небо затянулось тучами, а мы с отцом оставались на балконе вдвоем. Вдруг отец протянул мне руку, и мы обменялись крепким рукопожатием. Все началось сызнова, и ничто не было темным, безвидным и пустым. Я многое понял тогда.

На другой день я встал рано, разбуженный мычанием коров, а когда пришел на кухню, мама, нервная, но счастливая, теребила передник. Как мне это было знакомо! И я радостно шепнул:

— Папа?

Мама показала пальцем на хлев, и я отправился туда, словно навстречу новой жизни. Папа — толстый красный и потный — что-то оживленно обсуждал с дедушкой, а дедушка говорил: «С ума ты сошел». Но никто с ума не сходил.

Я подошел поближе и посмотрел на дедушку. Он весь побагровел от гнева и грозился, что больше не позволит маме никуда ехать с этим безмозглым тупицей. Заметив меня, дедушка сказал папе:

— Скажи мальчику, чтобы ушел. У нас тут серьезный разговор.

Папа удивленно поглядел на меня, повернулся к дедушке и сказал:

— Никакого мальчика я здесь не вижу. Вижу взрослого мужчину.

Дедушка пробормотал что-то невнятное и, запрокинув голову, тяжелыми шагами пошел прочь. Так он всегда делал, когда чувствовал себя побежденным. Папа засмеялся так, как давно уже не смеялся, и снова положил мне руку на плечо.

— Нет, сынок, — сказал он, — я не умер, и наша страна тоже.

Через несколько часов приехало грузовое такси. Мама нас переодела, и все вскоре было готово к отъезду. Папа с мамой сели в кабину, а я, Силвинья и Туникинью, который успел изрядно подрасти, забрались в кузов.

Грузовик тронулся. Обернувшись, я увидел, что дедушка стоит у окна и машет платком, словно никогда и не сердился на папу. Папа велел водителю сигналить, пока не сядет аккумулятор. Я взглянул на Силвинью и на Туникинью — и засмеялся. Они тоже.

Никто из нас не знал, куда мы едем — да и не все ли равно! Самое главное — что мы едем в землю Хавила, или еще куда-нибудь. Так, по крайней мере, сказал папа перед отъездом.

А мы — его семья — готовы за ним хоть на край света.

Кандида

Посвящается Кандиде, с кем бы она теперь ни была

Кандида спит спокойным сном подростка, совершенно голая на белых простынях.

Рассвело, и солнце пронзает ясными лучиками тонкие льняные занавески. Желтые снопы фантастического света прикасаются к телу Кандиды и нежно целуют розовый сосочек крохотной груди. Потом свет совершает безгрешный путь по ее животу, проникает между ее еще по-детски редкими рыжими волосками на сонном лобке. И тут Кандида поворачивается на постели и улыбается непорочной улыбкой, словно во сне ей привиделся лик Божий.

Кандида безмятежно пробуждается, похоже, сон полностью восстановил ее силы. Голая — ей всегда хотелось быть голой среди людей, укрытых этими неуместными одеждами, — она идет в ванную, оглядываясь, чтобы никто не упрекнул ее за столь «безнравственное» хождение по дому. Чистит зубы, с удовольствием глядя в зеркало на свои большие карие глаза, и даже забывает причесать длинные вьющиеся волосы, словно ей хочется скрыть под кольцами, локонами и завитками истинный смысл жизни.

Кандида с нежной заботой омывает свое лоно, как будто делает последние приготовления в дорогу, ведущую к блаженству. В глубине ее беззаботной наготы таится младенческое желание пососать большое красное до приторности сладкое клубничное мороженое.

Кандида мечтает и закрывает глаза, как будто новая мечта грозит навсегда лишить ее общения с мужчинами.

Кандида шагает по улице со своими книжками и тетрадками. Презрев обещания и обязанности, она идет не в школу, а в обратном направлении, глубоко вдыхая аромат бриза, пропитанного кисло-сладким запахом опавшей осенней листвы. Кандида счастливее всех девчонок на свете! Земля стоит тысячи и тысячи лет, веков и тысячелетий, и только сейчас тринадцать периодов мечты встретили свой первый менструальный период.

Кандида выходит за черту города и ищет дерево со скрюченными сучьями, где дрозд построил круглое гнездышко. Там уже видны двое крикливых птенцов — есть, наверное, просят.

Кандида бросает книжки и тетрадки на лужайке и остается там, прислонившись к дереву и поджидая того, кто поборол в ее юном теле страх перед призраками ночи.

Он приходит через две минуты. Его шестнадцать лет не ведают пота и кошмаров, которые не дают покоя взрослым с морщинистыми лицами.

Кандида, закрыв глаза, полулежит на зеленой лужайке, где крошечные мягкие травинки прогибаются под мизерным весом малюсеньких неведомых насекомых. Она открывает глаза лишь тогда, когда он, освободившись от своих ненужных одежд, причиняющих ему только неудобство, склоняется над нею и говорит:

— Хочу увидеть тебя обнаженной на берегу реки.

Кандида, зажмурившись, улыбается, а он затворяет ее лукавые детские губы терпким поцелуем.

Кандиде хочется, чтобы все исчезло вокруг дерева, на котором дрозд кормит своих птенчиков, и, спускаясь к берегу реки, она говорит:

— Подожди.

Через несколько минут она кричит:

— Иди сюда! — и он стремглав несется к воде, как будто в ней можно найти истоки калейдоскопической окраски слюдяных крылышек умирающих бабочек.

Кандида скользит по прозрачной воде своим почти совсем еще детским телом. А он, влекомый очарованием и нежностью, вытаскивает ее из воды и несет — откуда только силы взялись — на берег, где мельчайший песок приминают мокрые тела, словно это мягкое и надежное ложе. Кандида опускается на колени, по ее затвердевшим грудкам стекают капельки воды, в которых тысячью красками отражается солнце. А он, утопая в безмолвии карих глаз Кандиды, шевелит губами, чтобы произнести: «Я люблю тебя».

Эта фраза замирает между ними на целое тысячелетие очарования и волшебства, и тут Кандида ощущает, как во чреве у нее неожиданно пробуждается вулкан любви и вожделения.

Не сводя с него глаз, она тянется к его твердому пенису и слегка прикасается, как будто хочет впервые предощутить движение жизни. Потом со сладостным огнем желания во взгляде она приближается и впивается ему в губы, дабы почувствовать неповторимый вкус любви.

— Хочу, чтобы ты вошел в меня, — севшим голосом шепчет Кандида, словно страдая от холода, голода и жажды, и ложится на песок, застясь от солнца.

Она медленно раздвигает ноги и ждет, когда он склонится над ней с непосредственностью своих зеленых и нескладных шестнадцати лет.

Когда он проникает в потаенную глубину Кандиды, она чуть-чуть отворяет губы и стонет:

— Войди в меня еще глубже! Войди глубже в мою жизнь!

Он повинуется, словно, углубляясь в тело Кандиды, он способен постигнуть тайну Сатурновых колец.

Тут вселенная расцвечивается тысячами и тысячами взрывов, Кандида кричит и плачет от блаженства, а он тоже кричит и плачет, окутанный печальной, но пронзительной нежностью, и, наконец, и он и Кандида кричат и плачут, лицезрея Бога.

Вдали от песка, реки и дерева город стонет и воет, задыхаясь от дыма, оглушенный скрипом ржавеющего железа. Мужчины в пиджаках и галстуках скользят, словно сомнамбулы, по переходам переполненного метро, прижимаются к разжиженным телам женщин, которые просят у них денег, денег, денег, держат путь в никуда, навстречу страданиям, как будто в конце многотрудного странствования они окончательно смогут постичь тайны жизни и смерти.

Also sprach Zarathustra[4]

Посвящается Рубену Фонсеке

Он любил мастурбировать, слушая «Also sprach Zarathustra» Рихарда Штрауса. Несколько минут он стимулировал пенис и, чувствуя близость оргазма, ставил иглу на начало, прибавлял звук, закрывал глаза и погружался в море наслаждения под звуки духовых инструментов.

В тот вечер, однако, мастурбировать ему не хотелось. Он только что прочел рассказ под названием «Мадонна», и от гнетущего одиночества ком у него подступил к горлу. Жизнь в то время представлялась горькой и бессмысленной. Ему было шестнадцать лет.

В то время ты и сам не знал, жив ты или умер. Ты же помнишь, как в пятнадцать лет помышлял о самоубийстве. Жил ты в Сете-Лагоас, в штате Минас-Жерайс, и целую ночь кружил возле озера Паулину, где наутро полиция обнаружит тело утопленника. Не твое — тебе ведь не хватило мужества покончить с собой. Но в то время ты хотел умереть.

Что ты чувствовал, обходя это мрачное озеро, в теплых стоячих водах которого отражалась луна? О чем тебе думалось? Ты уже ничего не помнишь, ты забыл обо всем, что толкало тебя к смерти. Знаешь только, что ты ее избежал, а теперь спрашиваешь себя, стоило ли это делать. Не лучше ли было умереть, как тому худенькому мальчику, чье тело извлекла полиция из воды. Его холодное молодое тело походило на твое, но это был не ты, потому что ты жив, а он мертв навсегда.

Мастурбация под звуки Штрауса в тот вечер только прибавила бы грусти. Поэтому он выключил звук и вышел из дому. Несколько часов он бесцельно бродил по улицам, разглядывая витрины. Ему нравилось смотреть на манекены в длинных платьях или в купальниках. Так хотелось приласкать их, но он знал, что они пластмассовые и в них нет никакой дырочки. Но однажды ему захотелось пластмассовую куклу по имени Гретхен. Потому что Гретхен удовлетворила бы все его желания. Потому что Гретхен заглушила бы у него в груди неизбывное одиночество.

В два часа ночи он очутился на проспекте дона Педру II. Постучал в первую дверь, где горел красный фонарь, но никто не отворил. Он снова постучал, и чей — то раздраженный голос попросил немного подождать. Было холодно, пальцы мерзли, и он сунул руки в карманы. Губы у него потрескались, а в глазах застыла неисцелимая тоска.

Женщина, как ты помнишь, была толстой и некрасивой. Тебе было четырнадцать лет, и она согласилась лечь с тобой за несколько крузейро. Это были все твои деньги, но ты их отдал. Ты встретился с нею возле железнодорожного полотна — и, обнявшись, вы скрылись в тростниковых зарослях. В руках она держала брезентовый мешок, где оказалось одеяло, подушка и полотенце. А тебя обуревали страх и тревога.

Почему все должно было произойти столь грязно и враждебно? Она сняла трусы, присела и шумно пописала. Потом легла, раздвинув ноги, и задрала платье. Ты снял брюки и попытался лечь на ее старое, дряблое тело. Она спросила, в первый ли это раз, и тебе было стыдно ответить «да». Все попытки оказались тщетными. Ничего у тебя не получилось, а она насмешливо спросила, не болен ли ты.

Да, ты был болен. И думал о смерти.

Женщина встает и гасит свет. Он ложится на нее, слушая издали начало «Also Sprach Zarathustra». Чувствует, как по головке его члена гуляют пухлые губы. До чего они влажные! Женщина шумно дышит, симулируя наслаждение. Он высвобождает руки и ласкает ей влагалище. Она стонет. Он пытается поцеловать ее, но она отворачивается. Он покорно вздыхает и снова входит в нее. Она кричит и бьется, как в истерике. Он сжимает ей ягодицы и, закрыв глаза, слышит последние аккорды Штрауса.

Женщина закуривает сигарету и спрашивает, хочет ли он еще остаться. Он глядит в потолок, ни о чем не думая, и не слышит ее. Она повторяет вопрос, а он непонимающе на нее глядит. Потом молча поднимается и начинает одеваться. Женщина пожимает плечами и глубоко затягивается табачным дымом. Он смотрит на нее и замечает мелкие капельки пота на верхней губе. Оставив деньги на тумбочке, он выходит на улицу. Но свежий воздух не приносит облегчения.

Ему хочется умереть.

Ты вспоминаешь первую попытку. Бритва скользнула по запястью, но больно не было. Как это, оказывается, просто, — подумал он с улыбкой, но вдруг изо всех сил сжал зубы от боли. Кровь текла сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. В глазах потемнело, а когда ты пришел в себя, тебе показалось, что все вокруг белое. Ты оглянулся и увидел, что все кругом в крови, а по руке у тебя стекает алая струйка. Ты понял, что жив, и горько усмехнулся.

На проигрывателе стояла та же пластинка Штрауса. Он слушал ее в седьмой раз, лежа в ванне, голый и намыленный. С неутешной грустью думал он о Сандре. Ему больше не хотелось видеть ее, и все же он ее любил. Он намылил пенис, потом ягодицы и анус, возбуждаясь от прикосновения пальцев. Когда игла звукоснимателя вернулась автоматически к началу пластинки, он ввел палец в задний проход и кончил.

Вспоминается тебе и вторая попытка. Ты был на улице в два часа ночи. Бесцельно блуждая, ты вдруг завернул в бар. Спросил стакан воды — и никто не заметил, что ты запил все таблетки, какие у тебя были. Потом ты двинулся по проспекту Афонсу Пены и дошел до городского парка. Там ты лег на газон в ожидании смерти, и вдруг увидел приближающегося вооруженного человека. Ощутив удар по голове, ты провалился во мрак.

Длинные волосы, алые губы, синяя шапочка. С любопытством рассматривает меня. Большие глаза, длинные ресницы. Похож на женщину.

— Ты кто?

— Тсс, молчи.

Он крепко сжимает мне руки.

— Да кто же ты?

— Тсс…

Откуда-то появляется белый кот. Он берет его на руки. Меня пронзает боль, и снова все погружается во мрак.

Ты не мог вспомнить собственного имени и все время плакал. Вспоминал кого — то по имени Сандра, вот и все.

Положив голову ему на плечо, не в силах сдержать своих чувств, он все пытался хоть что-нибудь вспомнить.

Однажды он предложил тебе обратиться в полицию, но ты не захотел. Что мешало? Что бы стало, если бы ты отказался встретиться с ним снова?

— Нужно кое-что выяснить, — произнес он мягким, женственным голосом.

— Да, нужно, — неуверенно отвечаю я.

— Назови несколько имен.

— Мартинья Непоседа, Жулиана Разбойница, Фернанду Отморозок, Сантана Бессонный, Мареку Кутерьма.

Он смеется чистым серебристым смехом. Точно как женщина.

— Смешные имена.

— Да.

— А знаешь, кто они?

— Нет. Знаю только имена.

— Только и всего?

— Только и всего.

— Ну, неважно. Вспомнишь когда-нибудь. Он чешет кота за ухом, не сводя с меня глаз.

— Ты сегодня говорил во сне.

— Да ну?

— Да. Опять говорил про Сандру. И еще назвал какой-то город.

— Неужели?

— Да. Сказать, какой?

— Не сейчас. Потом.

— Почему?

— Не знаю. Сейчас не надо.

Он отпускает кота и встает. Нервно расхаживает по комнате.

— Она тебе все еще нравится? — спрашивает он.

— Кто?

— Сандра.

— Не знаю. Не помню.

— Не помнишь?

— Нет. Помню только имя. А что такое имя?

— Да, ты прав. Да будь она хоть Мария, Жоана, Сесилия, Рената. Не все ли равно, как ее зовут.

— Вот именно. Не все ли равно.

— Вот и все.

— Вот и все.

Кот опять прыгает к нему на руки. Он снова смотрит на меня и спрашивает:

— А другие кто?

— Ты о ком?

— Ну, эти, которых смешно зовут. Отморозок, Непоседа, Бессонный.

— А, этих я тоже не помню. Только по именам.

Я встаю и подхожу к окну. За окном дерево. На нем поет птичка.

— Сколько тебе лет? — спрашивает он и тоже встает.

— Не знаю.

— Лет шестнадцать, наверное.

— Наверное.

Я снова сажусь на диван. Он подходит и кладет голову мне на колени. Я провожу рукой по его волосам. Он закрывает глаза и долго молчит.

— Так сказать тебе? — вдруг спрашивает он.

— Что сказать?

— Как называется город.

— Какой город?

— Который тебе сегодня приснился.

— Нет. Не хочу.

— Правда не хочешь?

— Не хочу. Правда.

— Почему?

— Не знаю. Просто не хочу. Хватит.

Он встает, открывает шкаф, снимает все с себя и переодевается. Тело у него красивое.

— Уже уходишь? — спрашиваю я.

— Да.

— Можно, я с тобой?

— Нет. В другой раз.

— Ладно.

— Там есть книги в шкафу. Можешь почитать, если хочешь.

— Ладно.

Ты помнишь, какие книги прочел: «Война и мир», «Неизвестный Иуда», «Кваруп», «Влажные губы Мэрилин Монро», «Случай с Морелем», «Тропы большого сертана», «Беседа в соборе», «Сто лет одиночества», «Улисс между любовью и смертью», «Кинкас Борба», «У подножия вулкана», «Я вернусь со своими собаками», «Полоска», «Литература и революция», «Общество и конкуренция», «Белоснежка», «Затерявшийся в тоннеле ужаса», «Смерть ушла в отпуск», «Тысяча круглых лиг», «Мир обширен и чужд» и «Печальный конец Поликарпу Куарезмы».

Ты помнишь, что дни тянулись медленно и спокойно, и, забыв обо всем, тебе ни о чем не хотелось вспоминать. Однажды ты написал стихотворение, посвященное ему. Стихотворение было слабым, но ему все равно понравилось, и он поблагодарил. Ты был почти счастлив, но знал, что что-то здесь не то и долго так продолжаться не может. Потому что однажды он принес проигрыватель с пластинками, и ты вздрогнул. Это было началом конца.

— Что тебе поставить?

— Да что хочешь.

Я не подхожу к проигрывателю и не хочу видеть пластинок. Руки у меня потеют.

Он ставит «Парижские ночи» Оффенбаха. Когда начинается «Баркарола», я закрываю глаза и чуть не засыпаю. Однако понимаю, что все кончено.

— Сегодня ночью ты снова бредил, — говорит он.

— Правда?

— Правда. Назвал еще несколько имен. Звал отца, мать и произнес какие-то имена.

— Ну и что?

— Да ничего. Я просто так говорю. Ты-то что волнуешься?

Проигрыватель играет «Also Sprach Zarathustra». Это конец. Голова у меня раскалывается.

Мне тогда было шестнадцать лет и очень хотелось умереть. Потому что я был скудельным сосудом, не приемлющим житейской грязи.

Ты страдал, потому что считал себя порочным. Между тем, что такое порок, как не пустой или вредный предрассудок?

Он считал себя порочным — вот и все, что он знал. Он не задавался вопросами, хорошо это или плохо, и потому страдал.

— Тебе грустно?

Он сидит рядом, устремив на меня вопрошающий взгляд.

— Да.

— Ты сегодня уйдешь?

— Уйду.

— А вернешься?

— Не знаю.

— Если хочешь, возвращайся.

— Не обещаю.

— И не надо обещать. Просто возвращайся, когда захочешь.

— Ладно. Захочу, так вернусь.

— Вот это другое дело.

— Только не жди. Вряд ли я вернусь.

— Я знаю.

Рано или поздно это должно было случиться. Вот ты и разгуливаешь по городу под проливным дождем. Улицы пустынны, ветер кружит бумажки, а ты идешь — руки в карманах, лицо посинело, зубы выбивают дробь. И плачешь. Проходишь мимо нищего, который дремлет на углу, закутанный в грязное одеяло, — и продолжаешь путь. Безлюдные магазины, мертвые витрины. Ты плачешь — а что еще делать?

Ты прислоняешься к одной из витрин и глядишь на пустынные улицы. Оборачиваешься и смотришь на озябшие манекены, улыбающиеся вечной улыбкой. Видишь свое пляшущее отражение в зеркале. Это ты — озябший и во весь рост. Все кончилось, а между тем все только начинается. Потому что у манекена, печально думаешь ты, нет никакой дырочки. Лучше, чтобы у тебя появилась своя Гретхен.

Пробуждение весны

Я проснулся после беспокойной ночи, когда по радио передавали дурацкий марш Дона и Равеля. Черт побери, до чего башка трещит! Родители мои опять ругались из-за какой-то ерунды, а эти два придурка орали по радио: «Люблю тебя, моя Бразилия, люблю тебя!». Городили что-то про зеленый, желтый, белый и синий цвета нашего любимого флага, и вот концовка: никто не сдерживает бразильскую молодежь. Вот именно: бразильская молодежь — это черт знает что! Была пятница, будь она неладна, и я опаздывал в школу.

Поглядел я на свою рожу в зеркало, увидел пробивающуюся бороденку и сказал:

— Стареешь, Нанду.

Глаза у меня были грустные, потухшие и безжизненные, а как я высунул язык, так чуть не упал: белесый, шершавый, точь-в-точь наждачная бумага.

«Боже мой, — подумал я, — неужели помру?»

Руки у меня затряслись. Спокойно, Нанду, спокойно — ничего страшного не случилось. Спокойно, спокойно.

Отец нервничал. Отложив газету, он препирался с матерью из-за того, что ее брат, префект, что-то напортачил в префектуре.

— Это беззаконие, — возмущенно восклицал отец, — а твой брат — отъявленный диктатор, история не простит его душегубства.

— Да что ты, папа, — вмешался я, — он же беспомощный старик и сроду никого не убивал.

— Но он заодно с убийцами, — возражал отец, полный и краснолицый, — а этому прощения нет.

Я взглянул на отца и с болью в сердце вспомнил время, когда он блуждал по свету в поисках приключений, словно цыган, и мы вместе с ним. «Беспощадное время, как меняет оно людей, — подумал я. — А может, и не меняет, а просто нам кажется? Спокойно, Нанду, ты слишком поэтичен. А жизнь — штука сложная».

«Внимание! — сообщило радио. — Правительственные органы обнаружили в Ресифе взрывное устройство, установленное оставшимися в живых активистами АЛН — организации, которую основал террорист Карлус Маригелла. Трое террористов погибли в столкновении с силами безопасности. Президент республики…»

— Твой брат с ними заодно, — произнес отец, злобно косясь на мать.

Та разрыдалась и выбежала из комнаты.

— Я опаздываю в школу, папа, — сказал я и тоже выскочил на улицу со всеми школьными прибамбасами.

Черт возьми! Солнце пекло нещадно, ноги у меня болели, и я насилу открывал глаза. У дверей школы я встретил Теку. Он тоже был едва живой, и я ему сказал: чтобы вчерашних глупостей больше не было, ради бога!

— Да ладно, ничего страшного, — сказал Теку, — что было, то прошло, все нормально. Сегодня вечером опять пойдем.

— К Сузи? — спросил я.

— Ну да, — ответил он, — к Сузи. Рикки нас подбросит, он, представь, к мамаше своей в кубышку забрался, так что при бабках.

«Черт возьми, — подумал я, — вот уж сегодня оттянемся по полной программе!»

— Рикки нас точно подбросит, — сказал Теку и попросил: — Слушай, Нанду, стишки для меня не слабо накропать?

— Да ты чего? — говорю. — Голубой я, что ли, чтоб мужику стихи посвящать?

— Да брось ты, Нанду, — возразил Теку, — напиши мне стихи для Вальдеты. Знаешь, она от этого тащится. Поднес я ей тут, короче, этот сонет дурацкий, читаю строчку за строчкой да к ее сиськам подбираюсь, а вот не вышло ни фига, Нанду, понимаешь…

— Ладно, — говорю, — будут тебе к вечеру стихи. Тебе как, александрийским стихом или героическим десятисложником?

— Да как получится, — ответил Теку, — мне лишь бы Вальдету за сиськи потрогать.

Тут я воспользовался случаем и спросил:

— Теку, ты рассказ-то прочитал?

— Какой еще рассказ?

— Ну, про этого парня, что в депрессии «Also Sprach Zarathustra».

— Нанду, ты же знаешь, что мне это по барабану. У него что, крыша поехала и он подох, или как?

— Не придуривайся, Теку, я о своем рассказе говорю.

— Да, читал я, — ответил Теку, прекратив ухмыляться. — Странный какой-то. Тебе это приснилось, Нанду?

— Нет, Теку, не приснилось. Мне тоже кажется, что это странная история.

— Он голубой, что ли? — спросил Теку. — Не обижайся, Нанду, но мужчины так себя не ведут. Представь, если Роберту об этом узнает.

— Да брось ты, Теку, неужели сам не понимаешь, о чем речь?

— Я-то понимаю, что если этот даун так будет продолжать, кончится тем, что другой его в задницу оттрахает. Правильно сделал ты, Нанду, что не довел рассказ до этого. Так ведь?

— Когда-нибудь я обо всем этом напишу, Теку.

— Как напишешь, Нанду?

— Да обыкновенно как. Когда-нибудь я напишу рассказ о нас двоих; о нашей жизни, наших друзьях, наших близких; все наши воспоминания. Когда-нибудь я стану писателем, Теку, и ты еще обо мне услышишь. Когда-нибудь, Теку, я поеду в большой город, наберусь впечатлений и напишу книгу. И тогда, может быть, я сумею понять нас самих — и тебя, и самого себя, и даже странного героя из рассказа «Also Sprach Zarathustra».

— Это грустная история, Нанду.

— Да, еще какая грустная.

— И у нее нет конца, Нанду.

— Это верно, Теку. Конца у нее нет.

— Жаль, — заметил Теку. — У каждой истории должен быть конец.

— Должен-то должен, Теку, но эта история не такая, как все. Она не кончается, потому что не успела начаться.

— Разорви да выброси это, Нанду; там все неправда — ты совсем не такой.

— Верно ты говоришь, Теку — неправда это все. Да только что нам остается, как не врать?

Учитель Галван был какой-то сумасшедший. На уроке физики он выкурил двадцать шесть сигарет и прожег мебельный чехол, который и без того-то был весь в дырах. Придурок, одно слово! Роберту тоже хорош — сидел на парте передо мной, поминутно поворачивался ко мне и шипел:

— Козел…

Вот пристал, зараза! Я тогда посмотрел на Теку, потом на Роберту и скорчил ему рожу. А тот — одно свое!

— Двинь-ка ему, — посоветовал Теку шепотом, сжимая под партой кулак.

Я толкнул Роберту и с расстановкой произнес:

— Роберту, знаешь Сонинью? Так вот, у меня в тетрадке между страниц заложены ее белые трусики с сердечком. Хочешь посмотреть?

Роберту побагровел, щеки у него раздулись, как у жабы, я уж подумал — вот-вот он лопнет, и вынул из кармана белые трусики моей сестры — бедняжка Суэли, на одни трусики у нее станет меньше, — и покуда Галван писал на доске формулу Эйнштейна, я насадил трусики на конец линейки и поднял, словно знамя.

Все заржали, но когда Галван обернулся, я успел трусики спрятать.

Роберту заскрежетал зубами и процедил:

— Отпросись в туалет и жди меня возле школы, козел.

— Смотри, не сдрейфь, — сказал я, вставая.

Теку в изумлении вытаращил глаза, а когда я уже выходил, то заметил, что вслед за мной собирается выходить и Роберту. Ну, я ему покажу, зараза!

Первый удар Роберту пришелся мне в челюсть, но я быстро опомнился и двинул ему кулаком в лоб. Он пошатнулся, но тут же ударил меня в поддых. Я попытался сбить его с ног, но что-то попало мне в правый глаз, и я увидел только кровавое облако. Я брякнулся на четвереньки, а Роберту, с шишкой на лбу, плюнул мне в лицо и сказал:

— Козел…

Потом повернулся спиной и пошел обратно в класс.

Я умылся под краном в столовой, смыл кровь с одежды и решил, что моя мужская честь посрамлена. Когда я вошел в класс, вскоре после Роберту, Галван уже обо всем догадался и насмешливо поглядывал на меня.

— Энергия равна эм це квадрат, — сказал он, — материя все время в движении, и так во всей вселенной.

Зазвонил звонок, урок закончился и, пока все еще были в классе, я схватил сестренкины трусики, швырнул в лицо Роберту и сказал во всеуслышание:

— Ладно, Роберту, больше не выводи меня из терпения, не будем из-за этого ссориться, можешь забрать Сониньины трусики.

Не дожидаясь ответа, я оттолкнул Теку и стремглав помчался во двор. Никакой я не герой.

— После праздника у Сузи будут танцы в яхт-клубе, — сказал Теку, — я уже купил два литра рому. А ты купи лимон и кока-колу. Конфеты пусть принесет Рикки.

— Ладно, — отозвался я, — только не знаю, смогу ли. Посмотри, что у меня с глазом делается, этот гад Роберту всю морду мне расквасил.

— Ничего, мы с ним еще сквитаемся, — пообещал Теку.

Я присвистнул: между стульев, виляя тощей попой, прошла Сонинья, а вслед за нею пронесся разъяренный Роберту. Мы тихонько вышли, а он выбежал, топая, как бык.

— Ну, так как? — спросил Теку.

— Пусть идет, — ответил я, — черт с ним.

Терять второй глаз мне было ни к чему.

В гостях у Сузи мне не понравилось, Теку чуть ли не весь вечер танцевал с Вальдетой, а я глядел на них издали, печальный и одинокий. Валькирия, ее сестра, все время стояла рядом со мной, потягивая наш ром, но тут же улетучилась, стоило мне закурить первую сигарету.

— Да ты чего делаешь! Не светись тут, — обругал меня Теку, схватив за локоть, — лучше потом в туалете подымим.

— Да не парься, — говорю, — здесь никто не заложит.

Через полчаса я уже насилу на ногах держался. Утратив чувство времени, я стал расхаживать по комнате. Винные пары бросились мне в голову. Черт возьми, мне почудилось, будто я куда-то улетаю. Тут заиграла музыка Битлз — это была песня «Lucy in the Sky With Diamonds», и я осмелел. Взял Вальдету за руку, увел ее у Теку, а он, придурок жизни, остался стоять у стены.

— Я давно тебя люблю, Вальдета, — произнес я спокойно и с расстановкой, — ты клевая телка, точно тебе говорю.

— Правда, Нанду? — спросила она, глядя мне в левый глаз, поскольку правый заплыл от удара кулаком, который нанес мне Роберту.

— Честное слово, — сказал я.

— А разве тебе не нравится Сонинья? — спросила она.

— Ох, Вальдета, не поминай ты ее, Сонинья — тощая уродина.

— Так ты же подрался из-за нее с Роберту сегодня утром. А еще говорят — неужели это правда? — что у тебя среди тетрадок хранится ее… ее… интимная вещица.

— Интимная вещица? А, ну да, ты хочешь сказать — трусики. Вальдета, это трусики Суэли, я это сделал только для того, чтобы позлить Роберту, дурака такого. А с Сониньей у меня ничего не было.

— Кто такая Суэли?

— Суэли — это сестренка моя, осталась она, бедняжка, без белых трусиков с сердечком…

Я чуть не обалдел, когда услыхал задорный смех Вальдеты, и спросил:

— Пойдешь после праздника на танцы в яхт-клуб?

— Пойду, — отозвалась она.

— Ну так пошли, — предложил я.

Но когда мы с ней направились к выходу, Теку состроил дурацкую рожу и крикнул:

— Эй, куда это вы?

— Ну ты, не возникай, видишь — Валькирия одна, возьми ее и пошли вместе.

Валькирия одарила его медоточивым взглядом, и тогда он взял ее за руку и потащился за нами, бормоча что-то на ходу.

Когда мы добрались до яхт-клуба, ансамбль «Brazilian Boys» уже играл тяжелый рок, но прежде чем присоединиться к танцующим, мы с Теку решили выпить по чуть-чуть, хотя и так уже набрались порядком. Вальдета последовала нашему примеру, и за считанные минуты мы прикончили целый литр рома.

Мы вышли во двор, и я уединился с Вальдетой за деревьями, но она позволила только потрогать ее за грудь, но не сосать, а когда я полез к ней под мини-юбку, подбираясь к попке, она вся задрожала и потянула меня обратно в зал.

— Ну что такое, Вальдета, так дело не пойдет, — запротестовал я, — ты что, не видишь, как я тебя люблю?

— Я тебе не Сонинья, — ответила она, — меня не проведешь.

— Вальдета, любимая, а как же свобода? А как же любовь, моя хорошая?

— Ах, Нанду, перестань, давай лучше потанцуем…

Теку куда-то пропал вместе с Валькирией, а я стал прижиматься к Вальдете во время танца, сжимая ногами ее бедра, и дышал ей в самое ухо. Она слегка постанывала и даже вскрикнула, когда я укусил ее за ухо, и мне казалось, что мы одни на целом свете. Голова у меня шла кругом, кругом, кругом. Потом Вальдета прижалась животиком к моему члену, мы терлись какое-то время друг о друга в полумраке среди множества танцующих пар, и я не выдержал: когда ее стоны усилились, я кончил, и ноги у меня подкосились.

— Ты в порядке? — спросила Вальдета.

— Да, — ответил я, — мне очень хорошо.

Но в глазах у меня потемнело, и она потащила меня к выходу.

— Боже мой, — вырвалось у меня, — я умираю.

Она усадила меня на скамейку, и меня вырвало — я извергнул из себя и ром, и конфеты, и закуски, а заодно и душу. Тем временем она в отчаянии озиралась, пытаясь найти Теку, а я посмотрел своим единственным здоровым глазом на уличный фонарь и, прежде чем вырубиться, решил, что жизнь лишена всякого смысла. Это была красивая фраза.

Теку побрызгал мне в лицо водой из озера, и я пришел в себя.

— Ну ты даешь, на кого ты похож, опух весь, — сказал он. — Пойдем-ка отсюда.

У меня перед глазами все плыло, Вальдета нервно теребила пальцы, а у Валькирии на лице было написано отвращение.

— Люди, он тут все заблевал, свинья! — безжалостно проговорила Валькирия.

— Заткнись, дылда, я еще живой, — сказал я, вновь овладевая ситуацией.

— Хочешь остаться, что ли? — встревоженно спросил Теку.

— Со мной все в порядке, танцуй дальше, я останусь тут.

И они пошли танцевать, неблагодарная Вальдета тоже пошла с ними, а я остался наедине с печалью и одиночеством.

«Нет никакой солидарности между людьми», — подумал я, осматривая свою окровавленную и заблеванную рубашку.

Мне удалось дотащиться до озера и умыться. Мне стало получше, и я побрел по аллее, обсаженной пальмами, и размышлял о скоротечности земной человеческой жизни. «Мы — звездная пыль, мы — черви», — философствовал я, дивясь на собственные умственные способности.

Я еще чуть блеванул, чтобы стало полегче. Только собрался я блевануть еще разок, как увидел, к вящему своему испугу, посреди листвы крошечные шляпки грибов. Боже правый, мне до гроба не забыть этого вечера! Я сел и принялся глядеть на грибы, не решаясь к ним притронуться, но чего еще было ждать от такого вечера? И тогда, зажмурив глаза и зажав нос, я набрал грибов и стал их жевать, делая усилие, чтобы снова не блевануть. Они пахли мочой, но ничего, все обошлось.

Я вернулся на скамейку, где меня оставил Теку, снял пиджак, прикрыл им лицо, лег на спину и растянулся, ожидая, что кто-нибудь меня да хватится.

Долго ждать не пришлось. В отдалении звучала музыка, которая время от времени усиливалась и терзала мне уши, единственный здоровый глаз, кожные поры и все прочие отверстия. Но даже одним глазом я мог видеть невероятный калейдоскоп красок, тело мое воспаряло, воспаряло, воспаряло, и до меня доносились далекие голоса, сирены, стоны, сдерживаемые вздохи, краски и вспышки, раздирающие небо.

— Кто-нибудь знает этого парня? Господи, Царица Небесная, это же Нанду, — заорала Сонинья, шлюха этакая.

— Надо бы врача вызвать, — пропищал истеричный женский голос.

— Нет, пожалуйста, позовите мне Теку, позовите мне Теку.

И тогда небеса разверзлись, я увидел Божий лик, ощутил неизреченный покой, сделался легким, точно перышко, и почувствовал, что теряю сознание.

Очухался я на другой день в доме у Теку.

— Где я, какой сегодня день? Я что, умер? — вопрошал я толстого субъекта, вводившего мне иглу в вену.

— Да нет, не умер, но только чудом, — ответил тот.

Это был врач.

— А это что еще такое? — спросил я, показав пальцем на иглу.

— Глюкоза, — ответил он.

«А, ну это еще ничего», — подумал я с облегчением и снова вырубился.

К вечеру пришел Теку и сказал:

— Твой отец все знает, он приходил сюда, пока ты дрых, и сказал, что завтра тебя заберет.

— Сколько времени? — спросил я.

— Полночь, — ответил он.

— А какой сегодня день?

— Суббота, а завтра воскресенье.

— Значит, все произошло вчера? — разочарованно спросил я.

— Ну да — вчера и сегодня тоже. Непонятно, что ли?

Я поглядел на него единственным здоровым глазом, покачал головой и, прежде чем снова потерять сознание, сказал, что все это очень печально. Мне казалось, что несколько дней, месяцев или даже лет отделяют меня от того безумства. Оказывается, это случилось всего лишь вчера, и значит, мне всего восемнадцать лет и вся моя дерьмовая жизнь впереди.

В воскресенье утром я уже встал на ноги, хотя меня все еще тошнило. Мать Теку успела постирать мне одежду, так что я мог с достоинством показаться в презренном мире. Солнце почти слепило меня, ноги подкашивались, я прислонился к стене, точно последний пьяница, а Теку насмехался надо мной:

— Ты похож на Андрея Юродивого.

Я выругался и пошел дальше.

— А Вальдета где? — спросил я у Теку.

— Исчезла из виду, — ответил он, и я сделал вывод, что женщины неблагодарны и непредсказуемы. Бедные мужчины! Бедное человечество!

Я добрел, шатаясь, до автобусной остановки, прислонился к столбу и стал ждать. Первый автобус был переполнен, и я решил дождаться следующего. На ногах я уже не держался и, на свое счастье, обнаружил скамеечку на площади перед газетным киоском. Я стал наблюдать единственным здоровым глазом, чем там торгуют. Торговали, между прочим, журналом «Маншети». Он был раскрыт посередине, и на развороте была помещена фотография старика со спокойным, умиротворенным лицом. Это был новый президент республики, генерал Эмилиу Гаррастазу Медичи. Я посмотрел на его глаза и подумал, что, судя по лицу, это добрый человек. Да, он кажется добрым, повторил я и, собравшись с силами, решительно встал. Сделал шаг и, почувствовав, что крепко держусь на ногах, двинулся дальше.

Зеленые годы

Праздник закончился. Теку умудрялся идти, не спотыкаясь о камни, хотя от него на километр разило перегаром. Я тоже нетвердо держался на ногах, но голова была довольно ясная, и вскоре до меня дошло, что надолго его не хватит.

— Ладно, — сказал Теку, — ты старше, вот и показывай дорогу.

Мы тогда дружили, где он теперь — не знаю, видимо, затерялся в бескрайнем мире и наверняка бедствует. Но в те времена нам было по восемнадцать лет, и мы прожигали жизнь, пьянствуя и цепляя девок. Мы были такими близкими друзьями, что один из нас уступал свою подругу другому, а через несколько дней мы обсуждали, как она: со мной, мол, целуется, но не позволяет трогать себя за грудь, а ты, Теку, трусы с нее снимал? Нет, чего не было, того не было.

В тот вечер после праздника ни Теку, ни мне не удалось подцепить девчонок — не повезло нам. Это было в субботу после Пасхи, когда полиция ходит с собаками, потому что народ выпивает, поет, пляшет до упаду и у всех муравьи в штанах.

— Ну что, давай еще попытаем счастья? — спросил я у Теку.

— Давай, — ответил Теку, споткнулся и растянулся на мостовой, будто клоун. Когда я подошел к нему, чтобы помочь подняться, из горла у него вырвался характерный звук, и его вывернуло наизнанку. Да, так дело не пойдет. Черт возьми, он выпил за троих и весь посинел.

— Дай я отведу тебя домой, — предложил я.

А он ответил:

— Да катись ты под такую мать, козел.

Ну, разве так можно? Я занервничал. Времени терять было нельзя, член у меня изнывал от бездействия, а Теку нажрался, как свинья. Мне все же удалось дотащить его до площади, усадить на скамейку, и спустя десять минут он уже спал сном праведника. Я прикрыл ему лицо газетой и попросил прощения, мол, жалко, дружок, что ты так нализался, но у меня свои планы на вечер. Пожелал ему спокойной ночи и двинулся туда, где играла музыка. Пускай Теку меня простит, он ведь мой друг и сам не захотел бы нарушить мои планы. Под утро он оклемается на площади, где наверняка уже будет полно народу, может, испугается, да делать нечего.

Если бы я больше пить не стал, ничего особенного, может, и не произошло бы. Вскоре я добрался до клуба текстильщиков. Черт возьми, шел уже второй час ночи, танцы через час кончались, и меня чуть было не вытолкали в шею. Мне все-таки удалось обвести швейцара вокруг пальца, точь-в-точь как в детективном кино, и вот я уже, шатаясь, брожу между столиками. Кого только не было в зале — и блондинки, и брюнетки, и негритянки, и геи. Последняя категория меня не интересовала, зато остальные — еще как.

Я подошел к стойке и спросил «Куба либре». Коктейль медленно потек по моему горлу вниз. Потом я еще послонялся по залу и вернулся к стойке. Заказал еще один коктейль и немедленно ощутил дьявольский кураж. После третьего коктейля я уже бойко разгуливал по залу и щипал девок за задницу. Это пока не предвещало ничего худого. Плохо другое: мне никак было не остановить выбор на одной из них, я на ходу заигрывал со всеми. Какой-то придурковатый верзила огрызнулся на меня, когда я положил глаз на его девицу и показал ей язык. Он тут хозяин, что ли, дурак набитый?

Положение осложнилось, когда я заказал четвертый коктейль. К стойке вдруг подошла креолочка с упругой попкой и маленькими сисечками и спросила: ты что, не танцуешь? Я ответил, что танцую лучше, чем Фред Астер, дорогуша, а она: ой, что это за Фред, ты что, дурак, что ли? Это еще кто дурак, мой цветочек, не растерялся я, а она обнажила белые зубки, звонко рассмеялась, и я подумал, что наконец-то мне повезло. Я отодвинул недопитый коктейль и обнял девчонку за талию, ты сегодня будешь так танцевать, как сроду не танцевала, милашка, а она безостановочно смеялась, словно ничего другого не умела.

Она танцевала, плотно прижавшись ко мне, непринужденно расставляла ноги, а я просовывал между ними свою ногу, она ее сжимала и стонала мне в ухо, а я ей говорил, что научу ее танцевать, как Фред Астер, танец меня возбудил, член у меня встал, я совсем уже обалдел и, тычась носом в ее шею, говорил: любимая, прости меня, ты танцуешь, как царица Савская. Как кто? — спросила она, и я повторил: как царица Савская, а она: не дури, я смотрела этот фильм, там эта царица ни разу не танцует. Обозвала меня врунишкой и укусила в загривок. Господи, Царица Небесная, мне было уже невтерпеж, я обхватил руками ее попочку, она застонала и тихонько шепнула, чтобы никто не слышал: эй, парень, ты чего, руки убери, но продолжала танцевать, а у меня чуть крыша не поехала.

Она по-прежнему раздвигала ноги и терлась об меня, а я, пьяный в стельку, болтал всякую чушь, предлагал ей руку и сердце, обещал выстроить ей замок на вершине горы, сказал, что готов на что угодно, если она позволит поцеловать себя в попку, спросил, хочет ли она посмотреть мой член и покажет ли она за это самое потаенное местечко, а девчонка в ответ: член? я тебе за это покажу не одно, а два интересных местечка. Черт возьми! Когда она это сказала, меня всего затрясло, когда моим пьяным глазам представлялись эти самые местечки.

Но тут зал завертелся, и я сказал: умираю от любви и от вина, а она мне: дурак ты, дурачок, и все вертелось, и я сообразил, что я еще пьянее, чем Теку, бедняга, который теперь дрых на скамейке на площади. Мы, пошатываясь, вышли из зала, чтобы подышать свежим воздухом, и она мне сказала: смотри-ка, дождь идет, а я ей: ну что, любимая? Будем танцевать под дождем, как Фред Астер, хотя, видимо, ошибся, ведь Фред Астер никогда не танцевал под дождем, а кто танцевал, не припомню, да это и не важно, а важно то, что мне охота поплясать голым под дождем, все остальное ерунда.

Она залилась лукавым смехом: ты что, обалдел, с ума сошел, а я схватил ее за руку, и мы помчались по пустынной улице, я стащил мокрую, разорванную рубашку, замахал ею, как флагом, и заорал государственный гимн, как мирные берега Ипиранги услышали громкий крик героического народа и увидели яркие лучи солнца свободы, когда я пропел о солнце, она опять засмеялась, отпустила меня и с размаху села на мостовую, промокшее платьице прилипло к ее телу, оказалось, что она без лифчика, и черные сосочки так и норовили разорвать ткань, черт побери, до чего мне нравится эта девчонка.

Я прыгнул на нее, а она заорала:

— Дурак, с ума сошел?!

А я ей:

— Черт возьми, я такой красавицы отродясь не встречал! Если не выйдешь за меня замуж, пущу себе пулю в лоб, слово настоящего мужчины, — при этом я сосал ее груди через мокрое платьице, а она все повторяла: «Дурачок, дурачок», она, видать, тоже выпила порядком.

Мы добрались до площади в поисках Теку.

— Кто такой Теку? — спросила она.

Ей осточертело бегать под дождем. А я ответил:

— Да придурок один, я тут его уложил спать на скамейке, он мой лучший друг. Куда же он подевался, сукин сын! Мы тут стоим, как два идиота.

— Удрал, небось, твой Теку, — сказала она.

— Да и на что нам Теку… — сказал я и, взгромоздившись на скамейку, толкнул целую речь о том, какие попки и сиськи бывают у бразильянок, словно стоя на вершине пирамиды для всеобщего обозрения, а потом скинул брюки, трусы и остался совсем голым.

— Дурачок ты, — сказала она, снимая платье и трусики.

Она оказалась довольно худая, но хорошо сложена. Я соскочил со скамейки и пал к ее ногам:

— Господи Иисусе Христе, помоги мне в этот горький и трудный час жертвоприношения!

А она снова рассмеялась:

— Ты и вправду сумасшедший.

Фонтан с подсветкой уже отключили, но вода еще стекала в бассейн, мы промокли до костей, дождь не прекращался, и я сказал:

— Прыгай сюда!

Мы прыгнули и стали плескаться в воде, груди у нее вздрагивали, а я их сосал, и она смеялась. Боже мой, как она смеялась, вся мокрая, белозубая и темнокожая. Но тут кто-то ударил меня кулаком в лицо, она перестала смеяться, а непонятно откуда взявшийся сержант закричал, отвешивая мне еще одну оплеуху:

— Сукины дети, вот почему Бразилия топчется на месте, нормальные люди работают, а бездельники вроде вас развратом занимаются.

— Черт возьми, какой тут разврат, мать твою так! — возразил я. — Просто мы выпили немножко, ну и что?

А сержант:

— Заткнись, козел!

Дальше я уже совсем ничего не понял, нас двоих обвинили в развратном поведении, а сержант обозвал меня педерастом.

Но я держался с достоинством и встал:

— Спокойно, сержант, вы знаете, кто я, и говорить я буду только в присутствии своего адвоката.

А он снова двинул меня по морде:

— Будет тебе адвокат, распутник ты этакий!

И я снова свалился в чашу фонтана.

— Капрал, возьми этого парня — и в машину его.

— Девку тоже? — спросил капрал.

— Конечно, придурок, не оставлять же ее голую на улице.

Дело приняло дурной оборот, я подобрал свою одежду и залез в машину, лицо у меня распухло, и я подумал, в какой дерьмовой стране мы живем, тут любого добропорядочного гражданина может замести прямо на улице коррумпированный полицейский.

Она разревелась, а я ничего не мог поделать.

— Что со мной будет, когда обо всем узнают? — спрашивала она, кусая губки, а капрал в ответ.

— Заткнись, потаскуха, не то хуже будет!

А я молчал, весь хмель с меня слетел. Герой, как известно, своею смертью не умирает, вот я и решил пустить все на самотек.

В эту субботу у полиции был богатый улов: по дороге они замели одного негра, который отливал у столба, точно собака. Хоть он и пытался объяснить, что ему было невтерпеж, а улица была совершенно безлюдной, ему сказали:

— Заткнись, раб, в следующий раз отольешь в участке и по всей строгости ответишь за оскорбление общественной нравственности.

Потом еще задержали какого-то типа в костюме-тройке и шляпе-котелке, который пел под гитару серенаду невесте — ничего себе, не перевелись, выходит, еще чудаки на свете. Его спросили, есть ли у него разрешение из полиции, чтобы петь серенады, а этот придурок вытаращил глаза и спросил:

— Какое еще разрешение?

— Раз нет, — говорят ему, — будешь петь серенады в полиции, и скажи еще спасибо, что мы тебе гитару об башку не раскокали!

А тот сразу скис и говорит:

— Сержант, если б я знал, давно бы взял разрешение.

Он хотел еще что-то сказать в свою защиту, да получил по морде и тут же замолк.

Когда нас доставили в участок, моя креолочка вдруг заорала так, что чертям тошно стало, мы уже были одеты и застегнуты на все пуговицы, но смешно, наверное, было на нас глядеть — мы походили на двух мокрых куриц, я был ни жив ни мертв от страха, а она орала, точно резанная.

Но вдруг что-то на меня нашло, я обнял ее за плечи и сказал:

— Успокойся, любимая, все будет хорошо.

Она тут же перестала плакать и лишь тихонько всхлипывала, таращась на меня, как маленькая, но тут капрал наподдал мне сапогом по заднице и заорал:

— Ну ты, козел, руки-то не распускай, ты в полицейском участке, а не у себя дома!

Меня запихнули в камеру, где было восемь человек: два гомосексуалиста, один из них носил кличку Анита, три вора, двое убийц и один старик, обвиненный в изнасиловании собственной внучки. Почтительно всех поприветствовав, я попытался уснуть, хотя и задыхался от запаха мочи и кала. Через несколько минут в камеру втолкнули негра, который отливал у столба, и певуна в шляпе-котелке. Ночь не сулила ничего хорошего.

Гомосексуалист по кличке Анита что-то шепнул на ухо старому сатиру и пристроился рядышком со мной, а я заорал и стал звать сержанта. К решетке подошел капрал и спросил:

— Что такое?

Я говорю:

— Господин капрал, мне надо выйти.

А он в ответ:

— А ну, заткнись, ты что, по морде хочешь?

Гомосексуалист Анита заржал и ответил за меня:

— Я хочу, я хочу!

А капрал орет:

— Пошел ты на хрен, я спать хочу.

И оставил нас дрожать от страха в темноте.

Мне вспомнились папа, мама, суровый дедушка, растянувшийся на скамейке Теку, куда он делся-то? Вспомнились мои подружки, вся моя прошедшая жизнь — и ничего хорошего я в ней не нашел. Я — самое жалкое и одинокое из всех земных созданий, несчастнейший из смертных, и если я умру здесь, изнасилованный гомосексуалистом по кличке Анита или кем-нибудь еще, никто и слезы по мне не прольет. Я сел, прислонившись к стене, уронил голову между колен и потерял счет времени. Настало утро, я протрезвел, мне было холодно, и я без конца кашлял и чихал. Старый сатир глядел на меня похотливыми глазками из-под красных век, гомосексуалист Анита перешептывался с другим гомосексуалистом, а воры спрашивали убийц, не найдется ли случайно у них закурить.

Капрал подошел к решетке, и я спросил, где девушка.

— Какая девушка? — спросил он.

— Ну та, что была со мной вчера, — пояснил я.

А он в ответ:

— Кандида, что ли?

Только тогда я узнал, что ее зовут Кандида, какое красивое имя!

А капрал мне сказал:

— Не знаю, думаю, что участковый отправил ее домой, она несовершеннолетняя, так что тебе пропишут по первое число.

— Мне?

— Ясное дело, тебе придется жениться.

Я похолодел.

— Вы что, капрал, с ума сошли?

Он в ответ:

— Не груби, сопляк, тебе что, в морду дать?

Гомосексуалист Анита подал голос из своего угла:

— Капральчик, а капральчик, дайте лучше мне в морду.

А старый сатир осклабился, показывая почерневшие гнилые зубы.

Когда пробило полдень, принесли баланды — такой, что и нищий в рот бы не взял. Сержант подошел к решетке, подозвал воров, отпер дверь и увел их с собой. Через полчаса они вернулись все избитые, с распухшими лицами и окровавленными губами, и хныкали, будто малые дети, сержант взглянул на меня и процедил: вот сейчас кому-то из вас тоже так всыплют, что мало не покажется. Старик в отчаянии взвыл, он-то сидел тут не первые сутки и знал, что это такое, а сержант приказал капралу: отопри дверь и выведи старика. Я облегченно вздохнул, но когда сержант повернулся спиной, я услыхал его слова: парня пока оставьте, с ним я ужо по-свойски поговорю.

Мать твою так! Эта мука длилась до трех часов пополудни, у меня зуб на зуб не попадал от холода, я был голоден, как волк, кашлял и чихал, валился с ног от усталости, и никто не пришел, чтобы вытащить меня из этого дерьма. И вдруг появляется Теку с наглой ухмылкой, подходит к решетке, зараза такая, и ржет: ах, вот ты где, а сам ржет, как сумасшедший, и за пузо хватается, так он ржал и ржал, и ржал, пока не подошел капрал и не сказал:

— Эй, парень, тебе тут цирк, что ли?

— Извините, господин капрал, но этот придурок потащился девчонок цеплять и вот поглядите, на кого он теперь похож.

И тут капрал тоже заржал, а за ним и двое убийц, а гомосексуалист по кличке Анита спросил: ну что, может, хоть сейчас кто-нибудь меня оттрахает?

Меня выпустили через полчаса, участковый заставил меня подписать какие-то бумаги, посмотрел на меня, как будто что-то было не так, и я спросил: что случилось? И он, представьте себе, вышел, а я сел в черную машину моего дяди, который, побагровев, проревел: мне стыдно за тебя, ты опозорил всю нашу семью, а Теку ржал на заднем сиденье, и тут я сказал: слушай, дядя, видел бы ты, какая попка у Кандиды… А он в ответ: молчи, несчастный, развратником растешь, пороку предаешься, безбожник ты этакий, хоть бы о матери своей подумал, и тут машина подъехала к префектуре, и дядя велел водителю отвезти меня домой, а мне сказал: переоденься, а потом поговорим.

Теку так и ржал всю дорогу, пока дядя не вышел, я хлопнул его по колену, пересев на заднее сиденье.

— Теку, старею я, что ли, не пойму, что со мной делается.

А он все ржет и ржет.

Алфреду, водитель, спросил, куда ехать:

— Домой?

А я, подмигнув, ответил:

— Алфреду, осел ты этакий, поехали обратно в полицию.

А тот не понял и переспросил:

— Как вы сказали?

— Поедем обратно в полицию, дурак.

А тот отвечает:

— Как прикажете, сеньор.

— Поезжай обратно в полицию, идиот.

А он отвечает:

— Слушаюсь, сеньор.

Теку спросил, не рехнулся ли я?

— У меня там есть еще дела. Алфреду, передай-ка мне бумажник.

Я вошел в полицейский участок, разыскал этого чертова капрала, потому что участковый ушел на обед, и говорю:

— Ну и гад же ты, капрал, продержал меня в камере всю ночь, голодного и холодного, сердца у тебя нет или ты не знал, кто я?

Капрал расхохотался и спросил:

— Что у тебя в руке?

Я показал ему черный бумажник, и этот взяточник тут же выдвинул ящик стола и достал бумажку со священным для меня адресом.

— Трогай, Алфреду, — приказал я, а Теку сидел с удивленной рожей. — Трогай, Алфреду, жизнь коротка, и надо еще вкусить от запретного плода!

— Куда, хозяин?

А я:

— Вперед, Алфреду, осел ты этакий.

Она жила в бедном и скромном квартале, в убогом сером домишке. Я постучал в дверь, открыла худенькая девочка.

— Привет, куколка, Кандида дома?

— Спит, — ответила она.

— Неважно, — сказал я, — готов ждать хоть до скончания века.

И когда она проснулась и вышла с покрасневшими от слез и бессонницы глазами, я спросил:

— Кандида, любимая… хочешь стать моей подружкой?

Теку в машине покатывался со смеху, а Алфреду смотрел на все бессмысленными ослиными глазами…

Этого дня я вовек не забуду.

Часть вторая

СНАРУЖИ

День Независимости

Мы проснулись рано и надели форму. Наши родители советовали нам хорошо себя вести, и мы старались следовать их предписаниям. Мы тщательно причесались и взяли флажки. Мы пришли на площадь и предстали перед учителями. Наши учителя тоже советовали нам хорошо себя вести, и мы старались следовать их предписаниям. Мы построились в шеренги и стояли по стойке «смирно». Мы прослушали государственный гимн независимой Бразилии. Мы устали, проголодались, ноги у нас подкашивались, но мы держались, потому что нам внушили, что это наш долг. Мы ждали солдат, ветеранов, спортсменов, студентов, лейтенантов, капитанов и полковников. Мы ждали префекта, губернатора и президента. Мы слушали речи высших церковных, гражданских и военных представителей. Мы слушали оркестр и восхищались музыкантами. Мы видели мишени, знамена и пулеметы. Мы благодарили Бога, что живы и здоровы, потому что Бразилию ожидает счастливое будущее, как заявил главнокомандующий. Мы рукоплескали народу, которому рукоплескал главнокомандующий. Мы маршировали вместе с солдатами и с теми, кто маршировал им вослед. Мы внимали наставлениям руководства и повиновались… Но нам это не нравилось.

Изо дня в день расхаживая по комнате — вот уже два месяца, — он больше не в силах был выносить тоскливого взгляда больной женщины, которая отправляла детей играть на улицу в обеденное время только для того, чтобы они не сели за стол и не догадались, что на сей раз их опять нечем кормить. Поэтому он выходил на улицу даже в праздничные дни, когда все было закрыто и ему негде было выпрашивать хоть какой-нибудь работы.

Он устал жить, играть с детьми, беседовать с женой о минувшем, настоящем и будущем, ложиться с нею в холодную постель, овладевать ею без любви и без желания, засыпать с чувством неуверенности, мучиться ночными кошмарами, пробуждаться каждое утро под тяжестью страдания и огорчения. Он устал постоянно быть неким живым существом, и вместе с тем ему отчаянно хотелось жить, ощущать себя живым и непрестанно чего-то ожидать, хотя и ожидание его утомило.

Слоняться по улицам или по центральному проспекту в День независимости было совсем уж ни к чему, и он это знал. Между тем, сидеть дома было для него мучительно и почти что невыносимо. Потому-то, когда он добрел до главного проспекта и увидел выстроенные войска, послушно стоящих ребятишек, гражданские и военные власти на трибуне, музыкантов, барабанщиков и людей с оружием, — вот тогда-то ему и стало ясно, быть может, слишком поздно, — что домой он больше не вернется.

Потому что судьба его свершится здесь, на этом проспекте, где — в чем он был уверен — он останется навсегда, чтобы осуществить последний замысел в своей неудавшейся жизни. Злобно усмехаясь уголками губ, навсегда забыв жену, детей и свое ветхое и скудное имущество, он приблизился к трибуне, насколько это позволяло полицейское оцепление. И там, сдерживаемый подозрительно косившейся на него шеренгой блюстителей порядка, он долго стоял, с болезненною настойчивостью вглядываясь в невозмутимое лицо президента.

Ребенок застонал в колыбели, и женщина бросилась к нему с ужасом, застывшим в глазах. Мужчина в ожидании замер в дверях. Женщина наклонилась и наморщила озабоченный лоб. Тыльной стороной ладони она притронулась ко лбу мальчика и произнесла:

— У него жар.

Мужчина пробормотал что-то неразборчивое, а женщина многозначительно поглядела на него.

— Что, прямо сейчас? — спросил мужчина.

— Да, сейчас. Иначе нельзя, — ответила женщина, взяв мальчика на руки.

— Где врача-то найти в праздничный день? — проворчал мужчина.

Женщина взяла сумку с койки и, не выпуская ребенка из рук, стала искать шаль, чтобы укрыть его. Найдя кусок изодранной ткани, она умоляюще посмотрела на мужчину.

— Надо сейчас же идти, медлить нельзя. Ты только посмотри, какой у него жар!

Мужчина испуганно прикоснулся ко лбу мальчика и понял, что иного выхода нет. Он надел потертый пиджак и проверил, в порядке ли документы. Оказалось, в порядке.

— Ну, если только эти сукины дети…

Он не закончил фразу. Поглядев еще раз на мальчика, он легонько подтолкнул женщину к выходу.

В День независимости он проснулся в восемь часов утра, взглянул на солнечный луч, проникавший в окно, решил, что жизнь лишена какого бы то ни было смысла, и с силой вонзил иглу в вену. Надавил на поршень шприца и, прежде чем погрузиться в бред, успел подумать, что все могло быть совсем иначе, если бы он однажды не избрал этот тернистый путь. Ему показалось несколько абсурдным, что он пришел к такому выводу в день, когда Бразилия праздновала годовщину своей независимости, а он — свой сорок пятый день рождения. Сорок пять лет — это уже старость, пробормотал он, вытаскивая иглу из вены, да, это уже старость. И, бросив шприц на пол, медленно поплелся к кровати и лег, как будто начиная долгую церемонию, потому что все начиналось сейчас, а начало всего — это лишь то, что осталось. Потому что жизнь, говорил он — штука не новая, и в День независимости перед его мысленным взором проносились все сорок пять лет его долгой, медлительной и горькой жизни.

И он увидел два столкнувшихся в воздухе самолета, на одном из которых летел маршал Умберту ди Аленкар Кастелу Бранку, первый президент-военный, помазанный на царство государственным переворотом 31 марта 1964 года. Объятый ужасом маршал втягивал голову в плечи, когда все было охвачено огнем, стонал, сжавшись в комок, — и вот все превратилось в груду железа, а сам маршал — в кучку пепла и праха. Что же теперь осталось от вождя освободительной революции бразильского народа? Ничего. И он увидел мертвецов, шествующих стройными рядами на город Бразилиа, вспомнил, как бесстыдно искажались и извращались факты, но это не казалось странным, ибо все было записано в бесовских книжках. А еще он видел восстание черных ангелов в ночном небе над столицей и услышал вопли истязуемых — среди них был его младший брат, студент, убитый в тюрьме, слепой, потому что ему выбили глаза, глухой, потому что ему проткнули барабанные перепонки, бесполый, потому что ему раздавили яички, и безумный, потому что его мозг денно и нощно терзали бесы из царства террора. Увидел он и этих бесов, награжденных за отвагу и защиту благородных установлений родины, традиций и священного права частной собственности. А еще он видел, как эти толстые, крепкие и надменные люди разражаются сатанинским смехом, обнажая длинные, острые зубы — и зубы эти непрестанно росли, больше похожие на когти, их налитые кровью глаза, их волосы, и превращались они в отвратительных зверей, в хищных драконов, в ядовитых змей, в ящеров, скорпионов, пауков, озлобленных тварей, увешанных медалями.

Первое, о чем он вспомнил — это то, что он всегда боялся высоты. Ужас наводнил все его существо, и он старался не глядеть вниз. Непрочные, шаткие строительные леса, казалось, рухнут под тяжестью страха — но он не сдавался. Он выругался, недовольный тем, что ему приходится работать в День независимости, во внеурочное время, и посмотрел вверх. Здание, казалось, готово проткнуть небо, а наверху десятки людей в комбинезонах и касках испуганно смотрели вниз.

Он тоже посмотрел вниз и увидел, как на углу, на пересечении с главным проспектом маршируют военные. Он вспомнил детство и улыбнулся. Ему тогда хотелось быть солдатом, потому что очень нравилась оливковая форма и винтовка на плече во время парадов.

— Мать твою так! — крикнул он во весь голос. — Каким же я был дураком.

От высоты у него кружилась голова, и он спрашивал себя, какого черта устроился на такую работу. Его дрожащие руки застегнули ремень безопасности. Только что он уронил молоток. Снова посмотрев вверх, он увидел, что парни что-то говорят, но не мог разобрать слов. У него создалось впечатление, что они хотят его о чем-то предупредить, но он ничего не понял и снова принялся за работу.

Через несколько минут он снова посмотрел вниз и увидел группу людей, тревожно размахивающих руками. Леса покачнулись, и он заподозрил неладное. При втором рывке его качнуло, и он чуть было не ударился о громадную балку, и тут ему все стало ясно. Похолодев от ужаса, он машинально дернул за веревку, подавая сигнал, чтобы его спустили.

— Выбирайте одно из двух, — сказал профессор. — Либо вы пишете книги для широкого читателя, либо не пишете. Если не пишете, у вас все равно остается несколько возможностей выбора. Одна из них — это созерцать собственный пупок, что, впрочем, довольно благодарно и утешительно. Да и кому, кстати говоря, не нравятся пупки? Если не хотите описывать собственный пупок, можете описать пупок вот этой девушки, правда ведь? Я другого такого красивого пупка сроду не видал. А вы?

Профессор уже успел порядком набраться. Несмотря на это, я продолжал упорно рассуждать о благородных целях литературы как искусства, способного отражать реальное и ирреальное, прекрасное и безобразное. Прошел официант с подносом, на котором стояло несколько стаканов виски, и все наши взоры обратились к нему. Меня уже подташнивало, в желудке делалось черт знает что, и все же я был готов еще выпить.

— Я согласен, что это благодарное дело, — сказал Уго, насилу держась на ногах. — Но это совсем не просто.

— Послушайте, вы — идиот, — проворчал профессор, весь раскрасневшийся и с трудом выговаривавший слова.

Самое неприятное на встречах подобного рода — это когда начинают обсуждать тему, послужившую поводом для встречи. Уго сочинял рассказы, а профессор когда-то пробавлялся стихами. Афонсу собирался написать революционную книгу, но еще даже не принимался за нее из страха перед цензурой и полицией. Пока политическое положение в стране не изменится, — обосновывал он свою позицию, — пусть до тех пор вызревают идеи.

— Мне нужно пожить. Нужно приобрести жизненный опыт. Вот тогда уже ничто меня не остановит.

Лусия писала политические памфлеты, хоть и не слишком верила в то, что ее вдохновляло. Однако ее распирало от гордости: будучи женщиной, она считала, что мужества у нее больше, чем у любого из нас, а мы действительно боялись агентов спецслужб и опасались откровенно говорить по телефону о волнующих нас вещах.

— Я против правящего режима, — говорила Лусия, — хоть и знаю, что это опасно для жизни.

И она вздрагивала, точно от оргазма, медленно потягивая виски. Наш приятель Жайме, придурок, решил выпустить свою книжку ко Дню независимости и украсил галерею бразильскими и американскими флажками. Ему было двадцать шесть лет, и это была его первая книга.

— Прежде всего мы должны быть честными, — продолжал профессор. — Я не осуждаю тех, кто созерцает собственный пупок, хотя по мне лучше созерцать пупок той девушки, видите? Вам уже кажется, что вы слегка проводите языком по ее пупочку, потом спускаетесь ниже по животику, потом еще ниже и ниже — ух, боже мой… Но, возвращаясь к нашей теме, скажу, что всем хватит места под солнцем, правда ведь? И как демократ, как поборник свободы и добрых нравов я не могу осудить ни одного художественного направления, даже если оно чуждо или даже враждебно реальности…

— Тьфу ты, черт! Да заткнется он когда-нибудь? — заорал Афонсу.

— Да пусть его болтает, придурки вы этакие! — откликнулась Лусия. — Мне тоже охота высказаться. Никак я в толк не возьму, как может художник замкнуться в себе, в то время как вокруг воет голодная и угнетенная толпа!

— Мать твою так! — крикнул Уго. — Ты соображаешь, что говоришь?

— Вы оба пьяны, — заметил Афонсу. — Знаете, что я вам скажу? Я бы, конечно, не посвятил себя искусству, далекому от жизни. Я подготавливаю свою критику системы, но не могу изложить ее сейчас ввиду хронологической близости, ясно? Я не могу написать книгу сейчас, пока не пройдет какое-то время — лишь тогда ко мне придет полная объективность и беспристрастность. Если диктатура падет, я подожду, пока все уляжется, и возьмусь за роман. Если не падет, я уеду из страны и буду за всем наблюдать извне. Но я собираюсь…

— Да ты просто боишься! — заорала Лусия.

— Бояться свойственно человеку, — изрек профессор, едва не падая с ног. — Я вот, к примеру, тоже раньше храбрился, а теперь мне ничего уже не надо, разве что потрогать пупок той девушки, видите? Куда подевалась моя храбрость? Трусом, что ли, я сделался?

Мы все посмотрели на ту девушку и убедились, что профессор не напрасно заводится. Она была среди стайки размалеванных женщин, громко болтавших о Гете и Бодлере и явно стремившихся привлечь внимание фотографов и кинематографистов. Рядом депутат собирался толкнуть речь и озирался, прикидывая, достаточно ли будет слушателей. Вроде достаточно.

— Но вот что получается, — произнес профессор, уставившись в пол. — Ведь многие разрабатывают тему чужой нищеты, не разобравшись как следует, что она, собственно, собою представляет. Нищета, молодые люди, всегда была выигрышной темой.

Депутат достал из кармана бумажку и уткнулся в нее. Я почувствовал, что меня вот-вот вырвет, и побежал в туалет. Вот как тогда жилось.

Он вышел из дома, рассчитывая на небольшое приключение, даром что на дворе День независимости. Ради праздника, сказал он себе, я поброжу по улицам, погляжу на баб да развлекусь как следует — не для того ли меня Бог создал и поселил на земле. Эта фраза показалась ему блестящей, и он повторил ее несколько раз подряд. Он прослывет гением, если возьмется за перо.

Ему хотелось встать пораньше, чтобы успеть на площадь к началу церемонии и занять хорошее место. Предыдущий вечер, однако, был страшно утомительным, и ему только теперь удалось выйти из дому, тешась надеждой, что он приятно проведет вечер. Оттого он и шагал по улице с улыбкой, насвистывая государственный гимн, воображая, что марширует вместе с этими придурками… Да здравствует Бразилия!

На проспекте он попытался пробиться к оцеплению и убедился, что церемония превосходит все ожидания. Он довольно улыбнулся и протиснулся еще ближе. Несколько минут он наблюдал за передвижением военных и школьников, потом спросил пышногрудую девчонку, что это за народ.

— Ты о ком? — изумленно спросила она.

— Да вот об этих, что маршируют. Чего им нужно? Свергнуть президента? Развязать войну? Видишь, все до зубов вооружились.

Девчонка скорчила недовольную физиономию и отошла в сторону. Он улыбнулся. Не все ли равно? Бразилия большая, сказал он себе. Вперед!

Он продвинулся на несколько метров и снова очутился возле оцепления. Спустя несколько минут он почувствовал, что чье-то тело прижалось к нему, и глубоко вдохнул нежный аромат, исходивший от чьих-то волос, щекотавших ему подбородок. Он чуть-чуть отстранился и стал выжидать. Она шагнула назад, потом снова прижалась к нему. Жизнь, сказал он себе, полна приятных и незабываемых неожиданностей. Мысленно он повторил эту фразу и пробормотал: «Черт побери! Какой великий писатель из меня выйдет!».

— Что? — спросила она, обернувшись к нему.

— Я сказал, — отозвался он, — что сроду не видал таких прелестных глазок, как у тебя, и что пусть президент республики, этот идиот, который там сидит, увешанный медалями, велит отрезать мне язык, если я вру.

Довольно улыбнувшись, она оглядела его с ног до головы. Он тоже улыбнулся, убедившись, что нравится ей. Она ничего, в ней что-то есть. Груди маленькие, ноги длинные. Бразилия — чудесная страна, сказал он себе, и будь я поэтом, мне бы мог позавидовать наш покойный и незабвенный Олаву Брас Мартине дус Гимараэнс Билак.[5]

И увидел он ангела Господня, возвещающего Деве Марии, что на седьмой день седьмого месяца родит она Божьего Посланца, который, живя на земле среди людей, искупит бедных и угнетенных и ввергнет сильных мира сего в адское пламя, где они понесут кару за те муки, которые причинили своим рабам по наущению своих бесчеловечных богов. Глаза у него то открывались, то закрывались, отдаленный звук то доносился, то замолкал — это был военный оркестр, играющий бразильский государственный гимн.

— Да здравствует Бразилия, — бормотал он и мало-помалу вспомнил, что нынче исполнилось сорок пять лет, как начался его мученический земной путь. Но тут же он вновь воспарил на крылах ветра, и ангел Господень потрясал огненным мечом и возглашал: Посланец вырастет сильным и гордым своей небывалой искупительной миссией и в двадцать лет опояшется мечом, возьмет в руки копье и возглавит войско, которое двинет против тиранов, притесняющих народ Божий. И когда Посланцу Господа Бога Твоего исполнится тридцать три года, вещал ангел, он победит все войска, верные сатане, и воцарится народ Божий на всей земле. И Дева Мария, зажмурив ясные синие глаза, полные покоя и чистоты, промолвила: да будет по слову твоему. И зачала Она тою ночью от Духа Святого.

И увидел он войска, движущиеся навстречу народу. Народ состоял из мальчишек, почти детей, кричавших: смерть тирану, а солдаты взрывали бомбы и травили бегущих детей собаками; тем, кому было не скрыться, в запястья врезались оковы; тех, кто оказался в тюрьме, раздели догола и жги их белое тело горящими окурками. И все равно они кричали: «Смерть тирану!», «Да здравствует свобода!», «Долой угнетателей!», и прочие бессвязные фразы, которые возникли у него в памяти в День независимости, когда он направлялся к окну, чтобы подышать свежим воздухом и послушать государственный гимн. До него доносились отдельные фразы из гимна, вроде той, что уже забрезжила свобода на бразильском горизонте.

«И что же это за свобода?» — спрашивал он. Что же это за свобода, когда он в четырех стенах своей комнаты катается по полу, плачет в бессильной ярости, одинокий, искалеченный, всеми забытый, он, которому в День независимости исполнилось сорок пять лет?

Мы видели президента республики на военном смотре и восхищались блеском бразильской армии. Мы видели главнокомандующего, произносившего речь, и на лету ловили каждое его слово. Мы слышали, как главнокомандующий говорил, что ныне, в День независимости, правительство не должно забывать, что родина и народ должны сохранить независимость и противостоять наступлению международного коммунизма. Мы слышали, как народ рукоплескал главнокомандующему и, в свою очередь, рукоплескали народу. Мы слышали краткую проповедь архиепископа, в которой он полностью поддерживал главнокомандующего. Мы слышали, как народ рукоплескал архиепископу, когда он говорил, что Бразилия будет вечно возрастать под благодатным покровом Иисуса Христа и пресвятой Богородицы, нашей небесной заступницы. Мы видели, как президент неустанно улыбается и приветствует народ, взмахивая обеими руками, словно дирижирует оркестром. Мы пели, маршировали и рукоплескали до изнеможения, однако держались на ногах, ибо наши учителя научили нас выдержке и терпению. Нам это было не по душе.

Это будет последней улыбкой президента, пообещал он сам себе, поглаживая револьвер под рубашкой, удивляясь, как он догадался выйти из дому вооруженным в День независимости, когда вся президентская охрана поставлена на ноги. Он, однако, верил в судьбу, и раз уж он вышел вооруженным, не замыслив ничего худого, значит, судьба его хранит. Поэтому он горько усмехнулся и, не вспомнив об оставшихся дома жене и двоих детях, пристально посмотрел в лицо тому, кто повелевал государством.

«Отсюда я вряд ли промахнусь, — подумал он. Только бы телохранитель не догадался».

Он-то знал, что любой из телохранителей без колебаний рискнет жизнью, чтобы спасти главу государства. Опьяненный смелостью своего решения, он обнажил зубы в нервной и зловещей улыбке. Жизнь этого могущественного человека была у него в руках. А он-то был просто нищий обыватель, оставивший дома отчаявшуюся жену и ожидающих его голодных ребятишек, лелеющих надежду, что он войдет в дверь с огромным свертком хоть какой-нибудь еды.

Вскоре он возвратился с небес на землю и оглянулся по сторонам. Народ вытянулся, чтобы исполнить государственный гимн — и он машинально присоединился ко всем, чтобы вскоре зайтись идиотским смехом, и правая рука его слегка поглаживала рукоять револьвера.

Ребенок застонал, а женщина в ужасе поглядела на мужчину.

— Ну, как? — спросила она.

— Не может принять, говорит.

— Как же так?

— Да вот так. Принять не может, говорит, что нужно направление. Вы об этом знали?

— Нет.

— А должны были знать. Ну, что еще?

— И даже в исключительном случае они не…

— Погодите. Сейчас посмотрю.

Мужчина яростно сглотнул и подошел к окошку.

— Послушайте, молодой человек, я вам все объясню. У мальчика жар — потрогайте ему лоб, если не верите. Вот посмотрите, все документы у меня в порядке.

Регистратор поднял глаза от газеты и раздраженно проворчал:

— Да это понятно. Вы мне уже все показывали. Но без направления никак нельзя. Я же говорил. Нужно направление.

— Нужно-то оно нужно. Закон есть закон. Но ведь это исключительный случай, так что…

— Все равно. Нужно направление.

— Ладно. Я вам еще раз объясняю. Я уже был в трех больницах, эта — четвертая. Понятно? Я ведь все знаю. Нужно направление. С этим не спорю. Но надо же принять мальчика, правда ведь? Он же болен, жена знает, что с ним.

— Вы же знаете, для меня приказ — это все. А мне приказано не принимать.

— Ладно, приказ есть приказ. Но имейте в виду: сегодня праздник. Завтра суббота. Послезавтра воскресенье. Направление можно получить только в понедельник. А мальчика нужно принять сейчас.

— Я же говорю, что подчиняюсь приказам.

— А если мальчик умрет?

Регистратор не спеша сложил газету и пристально посмотрел на мужчину. Несколько мгновений он молчал, потом вздохнул.

— Если умрет? Ну, разве что… Слушайте, неужели все так серьезно, а?

— Может быть. Посмотрите сами, если не верите. Он же весь пылает…

— Легкий грипп, скоро пройдет. Что ж вы домой-то не идете? Сегодня День независимости, будет парад, скопление народу. При гриппе это совсем ни к чему.

Мужчина снова сглотнул. Этот сукин сын слов, видно, не понимает. Он терял терпение, но препираться дольше у него не хватало сил. Он обернулся к женщине.

— Ничего не получится. Здесь тоже не принимают.

Ребенок снова застонал, и женщина принялась его укачивать. Снова посмотрев на мужчину, она проговорила:

— Так что же нам делать?

Он то всплывал, то снова погружался, видел то свет, то тьму, храбрость у него сменялась боязнью — и тогда он искал шприц и трясущимися руками вводил иглу в вену, тяжело дышал, закрывал глаза, потом с глубоким вздохом снова открывал, потягивался, расслаблялся и, вновь обретя мужество, шел к окну, смотрел вниз и видел на дне пропасти крохотные фигурки военных, маршировавших под многокрасочным солнцем — школьники с флажками указывали им направление движения — и, слыша детские голоса, возносящиеся до девятого этажа, он снова почувствовал, что умирает. Если свободу нам довелось завоевать в упорной борьбе, то наше сердце бросает вызов самой смерти. Именно Смерть, а не Свободу лицезрел он ныне. Смерть казалась безобразной черной старухой, и он, силясь улыбнуться, говорил: здравствуй, госпожа Смерть, ты что, заявилась ко мне в День независимости? И мрачная фигура летала перед ним, будто черное перо, и хохотала — и ее хохот походил на карканье десятка ворон — а он в ужасе закричал: «Боже мой!» — и тут же ничком упал на кровать. К кому он взывал? К какому чуждому и выдуманному богу обращался он из глубины своего страха, своей тоски, своей немощи? И тогда, расхрабрившись, он вставал и без умолку смеялся, и тогда пугающая темная фигура уходила в окно и пропадала в бездне, где увешанный медалями главнокомандующий орал во всю глотку: «Мы никогда не позволим, чтобы наши священные устои были подло разрушены коммунистической ордой, просачивающейся ныне во все социальные слои нашей родины».

И снова он погружался в бред, но ум у него оставался холодным и ясным, охватывая прошлое, настоящее и будущее. И когда он вспоминал прошлое, слезы струились по его лицу, если воспоминание было печальным и горестным, а если оно оказывалось тяжким или трагичным, то лицо у него перекашивалось от ужаса. Его воспоминания были порождены мертвым домом — холодной тюрьмой. На память ему приходили разговоры и сцены, которые не изгладятся до самой смерти. И вот перед ним представал его младший брат, привязанный к столбу и твердо смотрящий в лицо полковнику, а полковник кричал: «Отвернись, дурак, не гляди мне в глаза, а то я тебе язык вырву!». Брат-студент скривил рот в иронической усмешке, слегка откинул голову, плотно сжал губы, а потом резко подался вперед и смачно плюнул в лицо полковнику, густая слюна потекла по полковничьему лицу, а полковник, вытаращив глаза, заорал как бешеный: «Я тебе покажу, сукин ты сын!».

Он снова дернул за веревку, подавая сигнал, но ответа не последовало. В ужасе он закричал и дернул за веревку в последний раз. Веревка отвязалась, и ему стало ясно, что на конце веревки, которую он держал в руках, ничего не было. Выхода не было. Ветер донес до него аккорды государственного гимна, исполняемого военным оркестром, и он посмотрел вниз. На перекрестке толпился народ. Прошел взвод пулеметчиков, за которым проследовал танк.

Леса снова затряслись, и он взглянул наверх: его товарищи что-то кричали. В ужасе он опять поглядел вниз и увидел безликую толпу, взиравшую на него с каким-то нездоровым любопытством. Вся кровь прилила ему к лицу, и он вцепился в веревки. Леса качнулись еще один, последний раз. Низвергаясь с поднебесья на землю, он забыл и страх, и ужас, и голод. Толпа услыхала крик и расступилась огромным веером, освобождая место для тела, обвитого веревками, точно паутиной. Оркестр снова заиграл марш, и в то самое мгновение, когда тело ударилось о землю, раздался первый залп из двадцати одного орудия в честь президента республики.

Проблевавшись в туалете, я почувствовал себя получше. Прислонясь к двери, я прочел первую попавшуюся фразу на стене: «Смерть тирану!». Под ней красовалась другая: «Е…ться в ж… совсем не больно. Попробуй!».

Кое-как приведя себя в порядок, я вернулся в зал. Депутату так и не удалось произнести речь, и он спрятал бумажку.

Пьяный профессор продолжал:

— Предположим, — вещал он, обращаясь к Афонсу, — что вы действительно желаете заниматься литературой, предназначенной для угнетенного и обездоленного большинства, для нищих и голодных существ, которые сейчас на площади рукоплещут нашему обожаемому президенту. Так кому это нужно? Неужели этой банде придурков?

— Я буду заниматься такой литературой, — ответил Афонсу тягучим голосом, — потому что не приемлю несправедливости и угнетения большинства меньшинством. Слушайте, вы, профессор кислых щей! Литература должна быть правдивым отображением действительности, а действительность такова: человечество все больше жертвует личностью во имя общности. Иными словами: меньшинство скапливается на вершине пирамиды, у основания которой большинство попирается солдатским сапогом.

— Мать твою так! — выругался профессор. — Вот словоблуд!

— Послушайте-ка! — подал голос Уго, рухнув на соседний стул. — А если это большинство, при нашей интеллектуальной поддержке, столь ценной, когда-нибудь переместится к вершине пирамиды, что же станется с разбогатевшим меньшинством? С ним-то что будет, а?

— Расстреляют, — отрезала Лусия. — Так им и надо.

— Вот и получается, — подытожил профессор, — что как только большинство возьмет власть, из него выделится новое меньшинство и сбросит с вершины пирамиды тех, кто там был раньше. Понятно? Вы просто где-то вычитали эту чушь и повторяете, как попугаи. Так что я лучше буду созерцать свой пупок. Боже мой, где же он?

— Несчастье человечества в том, что оно вообще существует, — произнес Уго, вставая со стула. — А мне бы только девчонку закадрить, потому что в жизни все бессмысленно, кроме удовольствия. И пошли вы все на хрен.

— Отец у меня богатый, — пробубнил сильно захмелевший Афонсу. — Экспортом кофе занимается, старый черт, да на бирже играет. Но и мы знали нужду, я даже слышал, что в детстве он голодал. Так что видите…

— Господи, Царица Небесная! — в ужасе вскричала Лусия. — Сейчас как начнет рассказывать, так не остановится. Угомоните же вы его, ради всего святого! Свяжите его, заткните ему рот, да сделайте хоть что-нибудь!

— Это весьма поучительная история, — возразил Уго, отказываясь от намерения уйти. — Афонсу должен бы написать об этом.

— А ты почему не напишешь об этом, Уго? — умоляюще спросил Афонсу, протягивая к нему руки. — Ты один только во всем разобрался, так что напиши, прошу тебя.

— Приведи мне бабу, прямо сейчас, и я тебе напишу хоть новый вариант Библии, исправленный и дополненный! Я тебе что хочешь напишу, только, ради бога, мне теперь баба нужна!

Депутат снова достал свою бумажку. Будь у него возможность, он тут же произнес бы речь. Афонсу внезапно смолк, а Лусия навалилась всем телом на Уго. Профессор уже успел смыться.

— Спокойно, Уго, — сказала Лусия. — Можешь рассчитывать на меня.

— Так ты пишешь? — спросила Сузана.

— Нет, — ответил он, гордый собою. — Как звать-то тебя?

— Сузана. Ты изъясняешься, как настоящий писатель. Красиво говоришь. А тебя-то как звать?

— Можешь звать меня Олаву. Не Олаву Билак, конечно. Просто Олаву. Этого достаточно.

— Чего достаточно?

— Чтобы называла меня просто Олаву. Остальное неважно. Важно, красавица, только то, что сегодня День независимости, и поэтому нам нужно вдосталь развлечься во славу нашей любимой Бразилии.

Она прижалась к нему плотнее и вздохнула. Он поцеловал ее в загривок и стал смотреть, как маршируют морские пехотинцы. Все это казалось бессмысленным.

— Неужели будем смотреть до конца? — спросила она.

— Сузана, любимая, видишь старичка на трибуне? Это президент республики, человек долга и хозяин слова. А видишь, там, рядом с ним, другой, в мундире?

— Вон тот, в уголке, весь медалями увешанный?

— Да, тот самый, рядом с архиепископом. Так вот, и президент, и этот, который в мундире, главнокомандующий, и архиепископ тоже — все они очень занятые люди, неукоснительно исполняющие долг. Понятно? Вот они-то и должны оставаться здесь. А нам ни к чему. Они пьют народную кровь, но уверяю тебя, что им и сморкнуться некогда, ты уж меня извини. А мы разве такие?

— А нам что делать?

— Нам-то? Развлекаться, ясно? Кому и развлекаться-то, как не нам!

— Ну так пошли!

— Сузана, любимая! Вот это достойное решение! Когда-нибудь мы восстановим монархию, я стану абсолютным монархом, а тебя сделаю повелительницей необъятной Бразильской империи. Мать твою так! Голова у нас на плечах или задница?

— Что за выражения, боже мой!

— Прости, любимая! Я просто не сдержался.

Он взял ее под руку и вывел из толпы. Она улыбнулась и обняла его. Он поцеловал ее в губы и, глядя в небо, которое бороздила эскадрилья истребителей, выпустил ее из объятий, отбежал метра на три и закричал:

— Гип-гип-ура! Да здравствует Бразилия!

Сейчас он уже не слышал ни музыки, ни барабанной дроби, до него доносились лишь какие-то голоса — не то президент, не то главнокомандующий произносил речь. Он отошел от окна и вновь рухнул на кровать. Из глубин его памяти снова возник полковник, наносящий удары в лицо его брату-студенту. Подошел какой-то человек в форме и услужливо спросил: что прикажете делать с этим сукиным сыном, полковник, допросить с пристрастием или как? И он, связанный, увидел, как полковник застыл, задумался на минуту, почесал затылок, посмотрел в пол, потом на студента и произнес: да, это самое, допросите с пристрастием, только не перестарайтесь — нам ведь надо развязать язык мальчишке и этому верзиле. Полковник вышел, и тут-то все и началось. Он видел, как люди в штатском били в лицо его брата. А потом он видел, как люди в штатском сорвали с парня одежду. Тот пытался сопротивляться и сразу же получил удар в лицо. Он видел, как люди в штатском навалились на голого мальчишку и, он, бессильный и связанный, слышал, как тот заходится криком от боли и стыда, когда мужчина входил и выходил из него на глазах у брата. Он видел, как потом они подняли и стали пинать его в живот, а тот уже не кричал, потому что потерял сознание, а его мучители плевали на него, распластанного на полу в десяти шагах от брата, который молчал, потому что никогда в жизни и ни за что на свете не выдал бы тех, кто ему столь же дорог, как младший брат, зная, что если он их выдаст, то их ждет та же страшная участь, что и брата, стонавшего под тяжестью навалившихся на него палачей. И он видел, как они остановились при виде вошедшего полковника, который велел отнести мальчика к врачу, и те беспрекословно подчинились. Тут-то полковник приблизился к нему, затаившему ненависть, и, пристально, посмотрев ему в глаза, прошипел: ты что, не видишь, что твой брат может умереть? Но он и рта раскрыть не успел, как вбежал человек в форме и встревоженным голосом позвал полковника. Полковник подошел к нему, тот что-то прошептал — и он, связанный и бессильный, по движению губ сумел прочесть одну-единственную фразу: парнишка умер, парнишка умер, парнишка…

Мы прошли торжественным маршем перед президентом, и президент улыбнулся. Нас одолевал голод, мы насилу держались на ногах, но не подавали вида, и президент улыбнулся нам. Мы знали, что если сделаем над собой усилие, это не останется без поощрения в школе. Мы знали, что президент — человек серьезный и никогда не улыбается, но сегодня вдруг улыбнулся — значит, все хорошо. Учитель тоже улыбнулся нам, а мы — ему. Учитель сказал, что в школе всех нас ждут сэндвичи и кока-кола, и мы поблагодарили учителя за то, что он пообещал нам сэндвичи и кока-колу. Мы видели приветственный жест президента, и тут же какой-то мужчина могучего сложения направился к нам. Мы видели, как этот человек повел одного из нас за руку, а президент опять улыбнулся.

Мы слышали, что президент промямлил какую-то чушь, а народ принялся аплодировать. Мы видели, что мужчина мощного телосложения снова подвел к нам нашего товарища, который навеки прославится и которому все станут завидовать, ибо к нему прикоснулся сам президент. Народ аплодировал президенту, и мы тоже — по приказу учителя, стали аплодировать. Главнокомандующий начал долгую речь, которую мы внимательно выслушали. Мы слышали слова главнокомандующего: верьте в Бразилию, которая, словно новый Феникс, восстала из пепла 31 марта 1964 года. Мы слышали, как главнокомандующий призывал бороться с экстремизмом, особенно с тем, который основан на марксистско-ленинском учении. Потом мы слушали речь архиепископа. Мы слышали, как архиепископ увещевал бразильский народ быть верным Христовой Церкви. Мы всегда молились за президента, за главнокомандующего и за архиепископа. Мы знали, что Бог всемогущ и что в небесных сферах Он уготовил счастливое будущее для Бразилии.

Он чувствовал, что руки у него дрожат, но отступать не собирался — все было тщательно продумано, и он стоял у самого оцепления. Он сжал револьвер под рубашкой — и перед глазами пронеслась вся его жизнь до малейших подробностей. Это было подобно смерти, но уже не имело значения. Ему предстояло умереть достойно. Он посмотрел на народ вокруг себя, на рукоплещущих людей, на марширующих солдат, на школьников, на ветеранов, на представителей власти на трибуне. Дерьмо, сказал он себе, Бразилия — это чистое дерьмо. Он подумал, что жена и дети будут ждать его много ночей подряд, но ничего, кроме равнодушия, не испытал. Я уже мертвец, подумал он, и мне ничего не остается, как убить этого сукиного сына. Он собрался с силами, сосчитал до десяти, выхватил револьвер из-за пояса, тщательно прицелился и спустил курок.

— Ребенку нужен врач, — угрожающе произнес мужчина.

— Черт побери! — выругался регистратор, оторвавшись от газеты. — Да кто вы такой, президент республики, что ли? Я же сказал, что нельзя.

Мужчина подошел вплотную к регистратору и схватил его за правый рукав. Женщина, в другом конце зала, не знала, что и делать. Она прижала ребенка к груди и застыла в ожидании.

— Сейчас же заполните эти бумажонки, — крикнул мужчина, дергая регистратора за рукав. — Делайте, что вам велят, слышите?

— Да вы что, с ума сошли? Что вы раскричались?

— Есть тут врач или нет?

Регистратор промолчал.

— Есть или нет? — повторил мужчина, еще раз дернув регистратора за рукав.

— Ох! Ну, есть, здесь он.

— Как к нему пройти?

— Сперва я выпишу вам карточку. Там ее предъявите.

— Ну так заполняйте.

— А вдруг меня за это уволят?

— Да черт вас возьми! Заполняйте сейчас же!

Регистратор повиновался. Мужчина отошел и обнял женщину. Ребенок перестал стонать — заснул, наверное. Женщина тихонько баюкала его.

— Что здесь происходит?

Полицейский подошел неслышно. Женщина вытаращила глаза и уставилась на мужа. Мужчина, не проронив ни слова, угрожающе посмотрел на регистратора.

Регистратор отложил карточки, взглянул на мужчину, на женщину с ребенком, на смятую газету, оставленную на столе, и покачал головой.

— Все нормально, — отозвался он и снова принялся за карточки.

Женщина облегченно вздохнула, а мужчина готов был улыбнуться. Регистратор вручил ему карточки и объяснил:

— Идите прямо по коридору. Вторая дверь направо.

Женщина побежала с ребенком на руках, мужчина с карточками — за ней. Повернув направо, она ворвалась во вторую дверь. Человек в белом халате велел ей сесть и спросил, в чем дело. Окрыленная надеждой, женщина начала:

— У мальчика, доктор…

Врач приподнял ткань, покрывавшую мальчику лицо, и посмотрел на него, не прикасаясь. Он удивленно поглядел на женщину, потом на мужчину, который сидел, понурясь, возле стола, и произнес:

— Ребенок умер.

Смешно облокотившись о столешницу, депутат все-таки начал свою речь:

— Милостивые государи! Милостивые государыни! Представители славного студенчества! В это волнующее мгновение, когда бразильская культура обогатилась еще одной жемчужиной вселенской мудрости, считаю своим долгом выступить от имени нашего президента, который не может присутствовать ввиду того, что в настоящий момент возглавляет торжества, посвященные Дню независимости. Считаю своим долгом выступить, дабы этот день не изгладился из памяти присутствующих. Наша великая страна, господа, всегда выделялась среди других народов во все времена неслыханным превосходством деятелей искусств — этих полубогов, чьи поэтические и метафорические раздумья всегда возвышались над чьим бы то ни было творческим вдохновением. Более того, господа: наша страна, празднующая ныне День независимости, сделала весьма значительные успехи в развитии после славной освободительной революции 1964 года. Посмотрите, как наш народ рукоплещет президенту, слушайте, как до нас доносится народное ликование, восхваляющее наше процветание и наше величие. Вы только посмотрите, господа, как…

Мы были молоды. Депутат продолжал свою тарабарщину, а мы понемногу отдалялись от него. Вскоре вернулся профессор, который носился со своим пупком, словно курица с яйцом. Афонсу, совершенно пьяный, ушел с обнимку с Уго. Лусия грустно улыбнулась и повернулась спиной. Я и не заметил, как она ушла, и вроде бы в одиночестве.

Депутат продолжал свою речь, когда я опять помчался в туалет, где меня снова вырвало. Глаза у меня были красные, рот полон блевотины, и в этот момент я снова посмотрел на стену, где было написано: «Смерть тирану!».

— На таком собрании интеллектуалов, — продолжал витийствовать депутат, — нельзя не упомянуть о цензуре, на которую ныне столько нападок. Да, цензура — это зло, когда плохи цензоры. С этим я согласен. Я категорически против того, чтобы литературные сочинения подвергались цензуре. Будучи выставлены на книжных полках, они не привлекают всеобщего внимания. Мы — страна безграмотных, господа. Литература опасности не представляет.

Е…ться в ж… совсем не больно. Попробуй!

— Другое дело — кино, куда ради развлечения ходят люди всех возрастов и классов. Вот где действительно нужна цензура! И не какая-нибудь, а строгая цензура, способная обуздать безнравственность, которая захлестнула наш кинематограф неизвестно во имя чего. Такая безнравственность не может быть терпима или легализована. Нет свободы мысли или творчества в стране, где люди ведут себя как собаки.

Да пошел ты на хрен, мать твою за ноги!

— Чтобы предоставить полную свободу распутству, разложению, порнографии в кино, министр юстиции счел за благо отвести особые кинозалы, где допускается безнравственность, непристойность, кинематографические излишества, как это принято в некоторых странах. Пускай их посещают те, кто желает валяться в дерьме и добропорядочной жизни предпочитает разврат.

Ну, блин, мать твою растак и разэтак!

— Отношения полов прекрасны тогда, когда сочетаются со скромностью, сдержанностью, когда не выставляются напоказ, а остаются глубоко личным делом влюбленной пары. Добро, красота и разум в любую эпоху развития человечества соседствуют с безнравственностью, бесстыдством и растлением. Так что мы не хотим, да и не должны ратовать за полную свободу от цензуры, ибо это несомненно ввергнет нас в бездну варварства, аморализма и половой распущенности.

Смерть тирану!

Пошатываясь, я вернулся в зал. Речь депутата была встречена аплодисментами, хотя никто так толком и не разобрался, защищает он или порицает цензуру. Я подошел и, разинув рот, изо всех оставшихся сил обеими руками пожал ему руку.

— Великолепно! Просто великолепно, господин депутат. Изумительно!

Депутат разразился принужденным смехом и чуть не свалился с ног — к счастью, кто-то его поддержал. Тут к нему подошел человек в костюме-тройке и шепнул на ухо:

— На президента совершено покушение. Полиция разогнала толпу дубинками и слезоточивым газом. По злоумышленнику открыли пулеметный огонь, он убит на месте. Вам следует пройти со мной. Главнокомандующий ранен.

И он увидел своего брата еще совсем маленьким, беззащитным ребенком, играющим с другими детьми. Не таким ли беззащитным ребенком он и погиб в застенке, разве что немного подросшим да осмелевшим? И он снова погрузился в бред и, одурев от тоски и страдания, поднялся с кровати и стал бесцельно слоняться по комнате. И снова до него доносились голоса, произносившие знакомые слова, исходящие, как ему показалось, из уст главнокомандующего. Потом он снова рухнул на кровать, но как только снова начал погружаться в бред, треск пулеметных очередей привел его в чувство. Его слух терзал женский визг, детский плач, крики и стоны раненых. Он слышал топот ног, натыкающихся на поверженные тела, и снова треск пулеметных очередей, крики, стоны и детский плач. Почти ничего не соображая, он встал с кровати, которая стала ему ненужной, и снова перед ним предстало детское тельце брата, игравшего с другими детьми много лет назад, и он вспомнил, как его брат подрастал, мужал и креп — если бы только не эта худоба и не угри на лице! — а потом увидел, как юноша плюет в лицо полковнику, как люди в штатском насилуют невинную плоть, а он стоит, привязанный к столбу, и тут появляется человек в форме и докладывает полковнику, что парнишка умер.

Он вскочил с кровати, словно одержимый, бросился к окну, посмотрел в разверзшуюся перед ним пропасть, на дне которой серая масса народа расступалась перед пулеметными очередями, высунулся из окна, наблюдая, как народ бежит с площади в День независимости, и даже не обернулся перед тем как перебросить ногу через подоконник и сорваться с высоты с плачем и криком: «Да здравствует Бразилия!». Пока его тело рассекало пространство, ему виделось избитое лицо юноши, умирающего от боли и стыда.

Сузана задрала левую ногу, и Олаву увидел маленькую черную родинку на внутренней поверхности ее бедра. Она засмеялась, а он смотрел, как она голая катается на постели. Сузана повернулась спиной, и Олаву залюбовался ее плотно сжатыми крепкими ягодицами.

— Да здравствует Бразилия! — крикнул он, подбегая к постели.

Сузана довольно рассмеялась и спросила, не прикажет ли он президенту уйти.

— Куда уйти, моя хорошая?

— Во дворец Алворада, куда же еще! — ответила она, раздвигая ноги.

— Оп-па! — воскликнул Олаву, зарывшись головой между ног Сузаны. Он ощутил пряный аромат, исходивший от стройных бедер и крепких ног, и слегка провел языком по Сузаниным половым губам.

— Не сейчас, моя хорошая. В конце концов, кто я такой, чтобы приказывать президенту?

Сузана обхватила ногами голову Олаву, да так сильно, что он едва не задохнулся.

— Ультиматум! Или ты сейчас же приструнишь этого придурочного президента, или я тебя задушу…

— Умру, но против отчизны не пойду! Готов погибнуть во славу Бразилии в День независимости! Да здравствует демократия!

Сузана рассмеялась и отпустила его. Олаву обнял ее и стал целовать ей груди. Она закрыла глаза и расслабилась. Олаву потрогал ее лоно и убедился, что оно влажное. Она застонала, прося, чтобы он поскорее в нее вошел, и он не замедлил это сделать. В этот момент ему почему-то вспомнился бравый облик главнокомандующего, увешанного звездами.

Мы видели, как президент вернулся на трибуну. Мы видели, как главнокомандующий что-то шептал на ухо президенту. Мы видели, как президент нахмурился, глядя на народ вокруг трибуны. Мы слышали выстрел и видели, как главнокомандующий с криком упал. Мы видели, как президент спрятался за спиной людей в строгих костюмах и как полиция окружила трибуну. Мы видели, как бежит толпа и слышали, как строчит пулемет. Мы видели мужчину в черном, который упал, подкошенный пулеметными очередями. Мы видели женщину, которая бросилась к нему и тоже упала, вся окровавленная. Мы видели ребенка нашего возраста, который упал на мостовую с простреленной грудью. Мы видели, как полиция избивает мужчин, женщин и детей. Мы слышали командирские окрики: а ну, расходитесь, расходитесь, сукины дети. Мы видели, как танки давили людей, чтобы подъехать к трибуне. Мы видели, как пулеметчики целились в нас. Мы подчинились учителю, который велел нам спокойно продвигаться к автобусу. Мы прошли по узкой улочке и увидели, как толпа собирается вокруг человека, распластанного на мостовой. Мы видели, как из больницы выходят плачущие мужчина и женщина с ребенком на руках. Мы видели другую женщину с четырьмя детьми нашего возраста, которая тоже плакала и, казалось, кого-то искала. Мы видели парня и девушку, которые, обнявшись, стояли на углу и целовались, и вдруг парень стремительно побежал с криком: «Да здравствует Бразилия!». Мы видели, как на большой скорости проносилась черная машина президента с сопровождением под неистовый вой сирен. Мы видели худого плачущего парня, блюющего у стены, на которой он нацарапал углем: «Смерть тирану!». Мы спрашивали учителя, что это значит, а тот ответил: вы еще дети, вам еще рано это знать. Мы, однако, настаивали, учитель рассердился и сказал: всему свое время, всему свое время. Мы еще ничего не знали, но о многом догадывались. Мы шли вперед, со своими сомнениями, неразрешенными вопросами и тайными надеждами.

He перешедши за Иордан

Я умру в сей земле, не перешедши за Иордан, а вы перейдете и овладеете тою доброю землею.

Второзаконие, IV, 22

Я собирала книги и тетрадки, когда зазвенел звонок. Было еще слишком рано, отворить было некому. Я спустилась по лестнице и открыла дверь, хотя была еще в ночной рубашке. Кто там — молочник, булочник или еще кто? Но стоило мне приоткрыть дверь, как ее толкнули со всего размаху. Высокий мужчина со шрамом на лице схватил меня за руку. Мне хотелось крикнуть, позвать на помощь, но он наставил на меня пистолет. Не выпуская моей руки, он вытолкал меня из квартиры. Для меня это не было неожиданностью — как часто я вздрагивала, воображая подобную сцену, — но мне не верилось, что это произойдет так скоро.

— Ей двадцать два года, она худая и белокурая, Посмотри как следует на портрет.

Да, мне ее не забыть. На портрете она очень красивая — гораздо красивее тех, кого принято считать красавицами. «Девственница, небось, — подумал я про себя. — С нею будет интересно».

Она обычно рано уходит на занятия. В полседьмого примерно. Так что приезжайте за ней пораньше. Ясно?

Да, в шесть утра. В это время мы уже были там. Тормознули машину как раз у ее дома — большого трехэтажного строения с палисадником.

«Они, верно, богатенькие — подумал я и спросил себя, какого черта такая девушка лезет к нам прямо в руки.

Мужчина, державший меня под руку, вытолкал меня на улицу. Несколько случайных прохожих предпочли не вмешиваться. В машине сидел другой мужчина, вооруженный автоматом. Еще двое сидели на заднем сиденье, и все с усмешкой глядели на меня. Когда меня впихнули в машину, один из них стал щупать мне грудь.

Она оказалась еще красивее, чем на портрете. Мы не ожидали, что она выйдет — было уже около семи, на улице полно народу. Поэтому я велел водителю отвезти меня к ней домой. На наше счастье, ворота оказались незапертыми. Я вошел и позвонил. К моему удивлению, она тут же отворила. Вышла в ночной рубашке, под которой ничего не было, кроме трусиков и лифчика. Она чуть приоткрыла дверь, просунула голову, и я ее вытащил. Она вообще была красавица!

Они не говорят, куда меня везут. Да я и не спрашивала. Тот, что со шрамом, который меня забрал, не проронил ни слова. Он сидит, не оглядываясь, на переднем сиденье. А я — на заднем, и вот-вот потеряю сознание. На меня надели наручники, так что я беззащитна. Один все еще щупает мне грудь, Господи, помилуй, а другой наставил на меня револьвер. Машина колесит по всему городу, мы дважды проезжали одно и то же место.

И вдруг мне завязывают глаза. Все погружается во мрак, и я ничего не чувствую, кроме грубых мужских рук, щупающих мне грудь и, поскольку я ничего не вижу, задирают мне ночную рубашку и лезут в промежность.

— Все они на одну колодку, — сказал мужчина в зеленом, глядя на девушку. — Эти грязные потаскухи сознаются во всем, когда уже поздно.

Мужчина в зеленом расхаживает вокруг нее, а она дрожит и испуганно смотрит на него — ведь на ней только тоненькая ночная рубашка, сквозь которую просвечивает все тело. Лифчик ей разорвали. У нее синяки на животе и на бедрах.

— Ладно, девчоночка. Вроде все ясно, да? Запираться, конечно, не станешь. Тебе же известна наша система — вам ведь все известно. Вы же думаете, что вам все известно, так ведь, сука? Мы за каждым вашим шагом следим, пока вы занимаетесь пропагандой, где заблагорассудится. Вы слишком много знаете, не так ли?

Она смотрит на него, не проронив ни слова, и по-прежнему дрожит. А человек в зеленом кружит вокруг нее, рассматривает ее тело и кричит.

Он стар. Мерзкий старикашка оскорбляет меня, словно последнюю потаскуху, а я прикидываюсь, что не знаю, чего от меня хотят. Мне ничего не сказали, ничего не объяснили. Всю меня ощупали своими вонючими руками, но ничего не объяснили, пока возили по городу. И вот я здесь — сама не знаю где. И этот старикашка орет на меня и ничего не объясняет, ни о чем не спрашивает, а обращается, как с последней тварью.

Все они одинаковы. Не понимают, с кем говорят. Корчат из себя святую невинность. Молодые, а все одинаковы. Все на одну колодку.

Меня ведут по темному коридору, а мне кажется, что я в страшном сне. Этого страшного сна я, положим, долго ожидала — что верного верно. Но только бы не дать слабину, только бы выдержать — больше ничего не надо. Тут до меня доходит, что помощи ждать неоткуда. Я одна, и мне остается лишь прежняя вера, утраченная много лет назад. Я одна и, может быть, живу последние мгновения.

Коридору, кажется, конца не будет и, проходя по нему, я вспоминаю, какие указания мне давали. Но мне никак не сосредоточиться — множество мыслей сверлят мне мозг. Припоминаю рассказы тех, кто уцелел, и все же чувствую, как что-то переворачивается у меня в животе, кровь бросается в лицо, ноги подкашиваются и нет сил идти. Страшно! У меня ничего не остается, кроме ужаса перед тем, что меня ожидает.

— Ваше имя?

— Клавдия.

— Фамилия?

Я называю фамилию, возраст, имена родителей.

— Адрес?

Называю адрес родителей. Мужчина все записывает. Совещается с другим. Задает вопросы. Я отвечаю. Задает еще вопросы. Отвечаю. Отвечаю. Отвечаю.

Он показывает фотографию. Человек, которого я никогда в жизни не видела. Длинные волосы и борода, на голове — черный берет. Одежда похожа на форменную.

— Узнаете?

Отвечаю, что нет. Он не унимается. Подносит мне фотографию к самым глазам.

— Узнаете?

Я повторяю, что нет.

— Постарайтесь вспомнить. Его зовут Хуан. Хуан его зовут, не так ли?

Хуан. Хуан. Да, Хуан. Но что за Хуан? Я упорствую: никакого Хуана не знаю. Не знаю никакого Хуана.

— Ничего, вспомните.

Он произносит что-то вроде «не будем размениваться по мелочам» и подходит ближе. Убирает какие-то бумаги в ящик стола. Я устала и проголодалась. Есть мне не дают. Я стою перед столом. Яркий свет направлен мне прямо в глаза.

— Антониу ди Оливейра Майер. Это имя вам что-нибудь говорит?

Да, говорит. Отвечаю, что говорит. Он усмехается.

— Ну, вот и славно. Он что, дружок ваш?

Я не понимаю, что он имеет в виду.

— Не стройте из себя невинность. Лучше уж все скажите.

Что все-то? Я говорю, что знакома с ним. Антониу — мой однокурсник. Хороший студент. Спорил с преподавателями. Нет, нет, нет — не потому хороший студент, что спорил с преподавателями. Но действительно хороший студент.

— Спорил, да? О чем же?

Да обо всем. О литературе, политике, науке, экономике, философии.

— А что именно он оспаривал? Все. Он бунтарь по духу.

— Бунтарь! Все вы идиоты!

Я не знаю, что ответить. Близко я Майера не знала, но он был не из наших. Он действительно был бунтарь — его хлебом не корми, дай только поспорить с преподавателями. Дурак, одно слово.

— У вас с ним что-нибудь было?

Нет, никогда.

— Ну, хоть разговаривали?

Изредка.

— О чем?

Обо всем.

— О чем это обо всем? Вы что, за дурачков нас держите?

О жизни, об учебе.

— Что значит о жизни? Что именно об учебе? Об идеях? Энгельс, Маркс? Политэкономия? О правительстве говорили? Да, о правительстве! Что вы думаете о правительстве? Отвечайте, что вы думаете о правительстве!

Я ответила, что это были обычные разговоры между однокурсниками. О правительстве? Ничего я не думаю о правительстве.

— Ничего? Так-таки ничего? Вот это мило! Да не валяйте вы дурочку.

Все, что знаю. Говорю все, что знаю. Я не знаю, что он знает, не знаю, что они знают обо мне и о других. Но я-то ничего не знаю о Майере.

— Ладно, значит, не хотите помочь следствию. Очень жаль. Вам бы не стоило так со мной разговаривать.

Он подзывает другого мужчину, что-то ему приказывает, но мне не слышно. Тот уходит и быстро возвращается. Подает знак. Другой садится, положив руки на стол. На пальце у него перстень. Он хрустит пальцами, как будто сильно нервничает.

— Когда вы в последний раз видели Майера?

Не помню. Майера я уже давно не видела. Он никогда не пропускал занятий, но несколько дней назад пропал.

В комнату входят двое. Приводят Майера. В животе у меня все обрывается. Майер не может идти — вот до чего его довели. Лицо изуродовано, одежда разорвана, он почти голый. На носу у него запекшаяся кровь. Губы потрескались. Его избили, говорю я себе. Избили, и меня ждет то же.

— Ну что, парень? Вот мы снова здесь, а?

Майер смотрит на него одним глазом. Другой у него заплыл от удара. Бормочет что-то невнятное.

— Знаешь эту девушку?

Майер кивает. Мне его жаль, но я могу думать только о себе. Ноги у меня подкашиваются. Все указания перемешались у меня в голове. Неужели сейчас начнется?

— Часто вы встречались?

Вопрос был обращен к Майеру, который снова что-то бормочет. Что он говорит — не понимаю.

— Да что за черт! — орет мужчина. — Что вы сделали с этим ублюдком?

Один из мужчин кажется напуганным. Тот, что за столом, встает и направляется к Майеру. Поднимает ему голову и смотрит в изуродованное лицо. Пытается разжать ему рот. Изо рта у того вытекает струйка крови.

— Идиоты! Вы же его убьете, придурки! Указаний, что ли, не слышали?

Один из мужчин в замешательстве.

— Он не хотел отвечать…

— Не хотел отвечать? А что он сейчас может ответить? Вон отсюда! Убирайтесь прочь, все трое!

Мужчина поднимает телефонную трубку, и мне на миг поверилось, что он забыл обо мне. Он набирает номер и ждет.

— Алло! Кто… Да, да, слушаю! Да, конечно. Конечно, конечно. Да, знаю. Теперь, пожалуйста, не могли бы вы пригласить доктора Феррейру? Да, доктора Феррейру, слышите?

Майера уже увели. Волоком, как и привели.

— Доктор Феррейра? Срочно приезжайте в девятнадцатый сектор. Да, в девятнадцатый, оглохли вы, что ли? Эти идиоты слегка перестарались с парнем. Да, с Майером. А? Нет, ничего такого. Только теперь он говорить не может. Нет, нет. Писать-то может, ясное дело. И писать, и читать пока что может.

Пауза. Мужчина слушает. Кажется, нервничает. Сжимает трубку потной рукой. Смотрит на меня и на остальных. Подает знак. Мужчины приближаются ко мне. Выталкивают меня — а я впервые готова умолять, чтобы меня оставили здесь, в этой комнате, где я готова стерпеть все оскорбления и ответить на все вопросы, лишь бы меня не трогали грязными и кровавыми руками.

Словно голодный и одинокий зверь в клетке, мужчина расхаживает из стороны в сторону, ворчит, бормочет и рычит. Тяжелыми шагами мерит расстояние между стенами — лихорадочно ходит взад-вперед, как будто ему не удается точно измерить этого расстояния, и он не знает, как ему быть. Сверкающие черные сапоги попирают большие, плотно пригнанные плиты каменного пола. Сапоги у него большие и тяжелые, как и ноги их обладателя. Но вот зверь устает, останавливается, принюхивается, задумывается, подходит к столу и садится. Глубокие морщины пересекают его короткую шею. Тонкие губы плотно смыкаются и белеют, словно они бескровные.

— Политики, — презрительно бросает мужчина. — Политики! Смешной сенаторишка в шляпе что-то блеет в конгрессе с испанским акцентом насчет прав человека, а что человеческого осталось в этих тупых извращенцах, которые грабят, убивают и готовы на любое преступление во имя идеологии, чуждой смиренному бразильскому народу, — бормочет мужчина, — народу, который страдает, но уповает на лучшее будущее, ибо правители упорно борются за экономическое развитие страны.

Мужчина не в состоянии понять, почему, черт побери, некоторые политики отстаивают гуманные методы допросов и твердят о неприкосновенности личности. Как будто с хищными зверями можно разговаривать ангельским языком!

— С волками жить — по-волчьи выть, — философствует мужчина. Он готов засмеяться от радости, гордый своим открытием: с волками жить — по-волчьи выть. — Политики! Да что они умеют, эти политики? Разве что вести тайные переговоры в полумраке уединенных кабинетов.

Мужчина встает. Ходит кругами — ему нравится слушать, как отдаются эхом его шаги. Потирает потные руки, ослабляет узел галстука, расстегивает воротничок. Возвращается к столу, берет недавно полученную белую квадратную бумажку, пересеченную по диагонали штампом «Секретно».

Гуманные методы! Да разве можно быть гуманными с этой публикой? Гуманные методы! Боже мой, да чего они хотят? Что мы, нянчиться с ними должны? За столом, что ли, за бокалом вина с ними беседовать? Вопросники им выдавать, чтобы они крестиками отмечали ответы, как на школьном зачете?

В его работу, думает мужчина, вмешиваются те, кто ничего в ней не смыслит — а уж он-то мастер своего дела. В конце концов, к чему менять методы, если они действенны? Добиваться признаний — это целое искусство, и мужчина горд, что виртуозно им владеет. Искусство отстаивать мир и общественный порядок. А признания помогут выявить других людей, опасных для общества. Только так и можно сохранить стабильность, необходимую для того, чтобы добрые люди и впредь любили Бога превыше всего, исполняли свой долг и каялись в грехах.

Политики! Права! Глядя рысьими глазами сквозь оконный переплет, мужчина созерцает центральную площадь, бескрайний горизонт, машины, проезжающие по безлюдным улицам. В полном уединении, озадаченный новыми предписаниями, мужчина обескуражено глядит в секретный документ, который держит в руках.

Выступление сенатора Паулу Броссара от Бразильского демократического движения в Федеральном сенате во вторник, 30 сентября 1975 г.

Обращение судебной власти к господину президенту республики произвело тягостное впечатление. Конечно, у судебной власти есть как достоинства, так и недостатки. Думаю, что никого не удивлю этим заявлением. Такова человеческая природа — ничего не поделаешь.

О Федеральном верховном суде говорят, что это самый неудачный орган республики. (…) Самое удивительное — это решение главы исполнительной власти в сложившихся обстоятельствах.

(…)

Кто я такой, чтобы оспаривать его? Не так давно Верховный федеральный суд единодушно постановил, что цензура печати, действующая в рамках постановления № 5, не подлежит юридической оценке. Вот что опубликовано в газете «Штат Сан-Паулу»:

«Верховный федеральный суд: предварительная цензура не может быть судима.

Вчера Верховный федеральный суд принял решение, которое поддержал министр Томсон Флорес, о недопустимости юридической оценки предварительной цензуры какой бы то ни было литературно-художественной публикации, когда она осуществляется федеральной полицией в рамках постановления».

Есть еще одна проблема, но она находится в исключительном ведении исполнительной власти и взывает к правительству, чтобы оно приняло меры предосторожности. Не знаю, с какими словами мы можем обратиться к высшим властям республики, но есть факт, изо дня в день повторяющийся у нас в стране, и уже не во имя закона, а во имя христианского человеколюбия я выступаю с трибуны с попыткой этот факт предотвратить. Речь идет о незаконных арестах и о дурном обращении с людьми в нашей стране. Не так давно несколько таких фактов были преданы огласке. Кстати, газета «Штат Сан-Паулу» выступила с передовицей под заглавием: «Пример всеобщей бедности». Я зачитаю, господин президент, несколько выдержек:

Несколько дней назад сенатор Жарбас Пасаринью признал с сенатской трибуны, что в борьбе с подрывной деятельностью имеют место неоправданные злоупотребления.

Несколько ранее министр Верховного федерального суда Алиомар Балеэйру упомянул, что громадный ущерб стране наносят в последнее время «незаконные аресты, пытки, исчезновение людей — если некто пропадает, потом не обнаруживают ни трупа, ни праха — а также подавление свободы мысли».

Еще важнее оказалось свидетельство министра Верховного трибунала генерала Аугусту Фрагозу, протестующего против того, как некоторые властные структуры отчитываются перед высшим военным юридическим органом об арестах, производимых ради дознания, и о положении задержанных, когда открыто попирается неприкосновенность личности, и требующего должного уважения к Верховному трибуналу, «решения которого надлежит выполнять незамедлительно и неукоснительно. В заключение генерал Аугусту Фрагозу выразил надежду, что будет пересмотрена концепция государственной безопасности, «которая ныне подвергается порою неадекватным толкованиям», что будут изменены методы борьбы с подрывной деятельностью, особенно когда эта борьба проводится военнослужащими, «которые все еще смотрят на революционную деятельность коммунистов с невероятным ретроградством»; а также на то, что будет пересмотрен по форме и по сути закон о государственной безопасности, предусматривающий «особые процессуальные нормы для политических процессов и судопроизводства.

После свидетельств, высказанных на столь высоком уровне, никто уже не мог отрицать наличия необоснованных арестов, пыток, бесследных исчезновений людей и даже невыполнения решений высших судебных органов со стороны низших структур государственной безопасности.

Господин президент! Вот какой факт я довожу до вашего сведения — не до сведения сената, потому что для него это не новость, а до сведения конгресса, ссылаясь на материал, помещенный в весьма почтенной и непредвзятой газете, издаваемой в Сан-Паулу.

Господин президент, это в исключительном ведении исполнительной власти.

(…)

Самое серьезное — это то, что таких примеров становится все больше, и что волна злоупотреблений по отношению к человеческой личности, прокатившаяся от Севера до Юга страны, не может не оставить тягостного впечатления; она может коснуться любого человека, даже если он не имеет ни малейшего отношения к так называемой государственной безопасности или предполагаемой подрывной деятельности. (…) С горечью я зачитаю известие, которое сообщает газета «Штат Сан-Паулу» от 20 сентября:

«Военное правосудие расследует факты жестокого обращения». Постоянный совет управления военной юстиции начал расследование по факту применения пыток по отношению к художникам Лауду Лейте Брага и Дарси ди Акину Рибейру, адвокату Жозе Оскару Пелусиу Перейре, коммерсанту Жералду Кампусу и служащей Терезинье ди Оливейра Силва, обвиненных в попытке реорганизовать распущенную ячейку Бразильской коммунистической партии в федеральном округе. Совет принял такое решение, выслушав названных лиц и освободив их из-под стражи.

Луду Лейте Брага, как и остальные, заявил о своей невиновности и о том, что показания давал под физическим и моральным давлением; по его словам, арестован он был 17 июля, ему набросили на голову мешок и целую неделю избивали и обливали холодной водой. После этого, по его утверждению, он был помещен для лечения ран в больницу, опознать которую не смог.

Дарси ди Акину Рибейру, арестованный через месяц после Лауду Лейте Браги, заявил, что был арестован на своем рабочем месте и доставлен в наручниках и с завязанными глазами в неизвестное помещение, где после пыток и угроз в присутствии дочерей признался в том, в чем его обвиняли. Он заявил также, что коммунистом никогда не был и не будет, потому что категорически не приемлет атеизма.

Находясь в состоянии сильнейшего нервного расстройства, Терезинья ди Оливейра, обвиненная в передаче секретных документов по Восточной Европе Лауду Лейте Браге, заявила, что была арестована 18 июля у себя дома. Арест произвели лица, назвавшиеся полицейскими. Потом она заявила, что ее поместили в какую-то комнату, раздели, пытали, унижали и возводили клеветнические обвинения на протяжении шести дней. Не выдержав, она признала себя виновной в том, в чем ее обвиняли, и подписала протокол. Она отрицала, что занималась политической деятельностью или выносила какие бы то ни было документы из учреждения, где она работает и где руководство ей безгранично доверяет. Терезинья оказалась единственной из обвиняемых, связанной с органами безопасности. По ее утверждению, когда ее доставили в федеральную полицию, ей угрожали, что дело передадут в военную прокуратуру, почему она и признала себя виновной.

Адвокат Жозе Оскар Пелусиу Перейра заявил, что десять дней его пытали электрическим током, обливали холодной водой, потом заставили выпить десять литров воды, и полицейские сказали, что его жена и шестнадцатилетний сын тоже якобы арестованы.

Коммерсант Жералду Кампус тоже заявил, что давал показания под физическим и моральным воздействием.

Это происходит здесь, господин президент, по соседству с президентским дворцом, поблизости от здания конгресса, в тени Верховного суда республики, в городе, где располагаются посольства иностранных государств. Если это происходит в столице, то что же делается в глубинке? И, что самое серьезное, мне сообщил один человек, в чьей честности и беспристрастности у меня нет оснований сомневаться, против этих лиц были использованы другие документы, которые из страха они просили не предавать огласке.

(…)

И вот я обращаюсь с вопросом к глубокоуважаемому главе правительства: неужели такие вещи и впредь будут случаться в нашей стране? Или вашему превосходительству неизвестно, что они случаются? И неужели вы не примете мер сегодня же — именно сегодня, а не завтра, — чтобы больше такого в Бразилии не происходило, чтобы не было у нас таких дьявольских процессов, которые, как мы утверждаем, имеют место в России? Какова же тогда разница между этими двумя режимами, если они оба одинаково попирают человеческую личность?

— С какого времени вы получаете эту газету и каким образом?

Снова человек в зеленом, который не позволяет мне сесть и кружит вокруг меня, словно собирается наброситься. В руках у него номер «Вос операриа» — газеты Бразильской коммунистической партии.

— По почте получаю, — тут же отвечаю я.

И это правда, хоть и трудно поверить.

— Как давно?

— С конца семьдесят третьего или с начала семьдесят четвертого.

— Каким образом вы ее получали?

— Я же сказала — по почте.

— Да слышал я, сука! Я хочу знать, как, каким образом, в какой форме ты сотрудничала с коммунистами, как они тебя завербовали, где вы встречались, как держали связь.

— Ничего я не знаю!

— Знаешь, грязная шлюха! И сейчас же скажешь!

Свет слепит мне глаза. Сколько времени я уже здесь, сколько времени мне не дают ни есть, ни пить? Сколько времени мне не дают спать?

— Говори! Говори сейчас же!

— Я получала газеты по почте. Не знаю, откуда у них мой адрес. Может, на факультете узнали… Я же выписываю журналы, газеты. Может, в одной из них указан мой адрес. Да, наверно, в колонке читателя. На эту газету я никогда не подписывалась. Время от времени она приходила на мое имя. А кто присылал — не знаю…

— Замолчи!

Меня ударили. Ударили в первый раз — в левую щеку. В глазах у меня темнеет. Я ощущаю сильную и глубокую боль в голове. Всего лишь один удар — удар внезапный, не знаю, кто его нанес — но начало уже положено. Начало положено. Боже мой!

— Кто присылал газету? Имена! Адреса!

— Не знаю.

— Кто присылал? Говори!

— По почте… По почте.

— Назови имена, сука! Имена, адреса!

Имена. Адреса. Имена. Адреса.

— Рафаэль присылал? Говори! Рафаэль?

— Рафаэль?

— Да, Рафаэль. Он присылал?

Рафаэль, Рафаэль.

— Принеси фотографии. Да, фотографии, дурак, принеси сейчас же!

Ничего не знаю. Газеты я получала по почте. Указания. Многие, да, многие. Многие получают, это верно. Многие получают по почте, иногда сами того не желая. Многие…

— Кто?

Многие.

— Говори, кто именно? Кто еще получает? Твои друзья? Однокурсники? Говори, кто? Ну, говори! Назови только имена. Адреса нам ни к чему. Только имена!

Не знаю, не знаю, не знаю. Не помню.

— Ничего, вспомнишь…

Меня сбили с ног. Подниматься не хочется, мне хорошо на полу. Холодно, но хорошо. Хочу спать.

— Вставай!

Помог бы кто! Мне не подняться.

— Вставай!

Меня бьют. По голове, по животу, в грудь, ниже пояса. Мне не встать, ноги как не свои. Все вокруг кружится. Кружится, кружится, кружится. Все кружится. Кружится, кружится, кружится.

— Вставай!

В глазах у меня темнеет. Темнеет, темнеет, темнеет. Ничего не вижу. Кто-то закричал. Не знаю, не знаю. Это не я, не я, нет…

— Уберите. Через десять минут принесете обратно. Не задерживайтесь. Десять минут, не больше.

Легкая. Легкая, словно облачко или перышко. Я грежу. Хлопок, шелк, облачко. Ветер, странствие. Легкая, легкая, легкая. Куда меня несут? Темный коридор. Больно. Голова болит, ноги болят. Грудь болит. Указания. Кружится, кружится, кружится. Вздохнуть. Глубоко вздохнуть. Легкая, словно облачко или перышко. Дверь. Свет. Спать. Спать. Стол. Голодная. Есть хочется. Голова кружится, тошнит. Плоть. Моя плоть. Жаркая плоть. Спать. Пить. Вода, река. Дождь.

— Проснись, дрянь!

Дождь, молния, гроза. Кружится, больно, облачко, перышко… Отец. Отец.

— Оставьте там. Да, на столе. Разденьте. Ее раздень, идиот!

— Дайте воды…

— Дай ей воды. И раздень сейчас же. Ну, шевелись!

— Доктор сказал — только десять минут…

— Замолчи, идиот! Делай, что говорят!

Федеративная Республика Бразилия

Морское министерство

Директива № 29/75

Всем начальникам подразделений служб безопасности

СЕКРЕТНО

Господин начальник!

До нас дошли сведения о возможных нарушениях в нескольких подразделениях, в том числе в возглавляемом Вами.

В связи с этим напоминаем Вам об обязательности выполнения принятого нами, совместно с вышестоящими организациями, постановления, касающегося этого предмета. Новые предписания по поводу обращения с арестованными — это следует подчеркнуть — не являются простыми пожеланиями, которые можно исполнять или не исполнять по произволу тех, кому они адресованы или — что еще хуже — по желанию их подчиненных, на чье недостойное поведение — о чем мы также информированы — начальство нередко смотрит сквозь пальцы.

Поэтому мы вновь напоминаем о необходимости неукоснительно следовать новым предписаниям. Национальный конгресс в последние дни встревожен вспышкой антиправительственных настроений. Правительство пытаются обвинить в мнимых ошибках и промахах. В газетах, несмотря на определенный контроль, удается помещать крайне опасные материалы. Следует принять меры, чтобы материалы такого рода не попали в средства массовой информации, а подвергались тщательному отбору во избежание нежелательных последствий.

Как Вам должно быть хорошо известно, некоторые депутаты и сенаторы как от правящей партии, так и от оппозиции информированы, неизвестно каким образом, о том, что происходит во вверенном Вам подразделении. Желательно выяснить, как могла произойти утечка информации, или, иными словами, как она попала к людям, не имеющим к ней доступа. Предлагаем незамедлительно, как надлежит в подобных случаях, произвести тщательное расследование.

Хотим напомнить Вам, что мы всегда умели держаться в определенных границах при обращении с арестованными. Согласно полученной нами информации, эти границы иногда переходят, точнее говоря, грубо нарушают в некоторых подразделениях, среди которых числится и Ваше. Независимо от ущерба, который такое обращение может нанести, попав в средства массовой информации или иным образом став достоянием гласности, считаем нужным еще раз напомнить, что мы всегда выражали недовольство возможными эксцессами, хоть и знали, что подобные эксцессы происходят от чрезмерного усердия со стороны начальников, подобных Вам.

Нет необходимости напоминать о бесчисленных трудностях, с которыми мы сталкиваемся, чтобы создать в общественном мнении благоприятный образ нашей администрации. Надеемся, что этот деликатный момент будет правильно понят. Направляем Вам и Вашим подчиненным для ознакомления полный текст речи хорошо Вам известного сенатора от оппозиции Паулу Броссара, с которой он выступил два дня назад. Как видите, выступления подобного рода, будучи опубликованы, как это, в различных газетах, могут создать серьезные трудности.

Не без определенного стеснения обращаем Ваше внимание на крайне недостойное поведение некоторых из Ваших подчиненных. Предлагаем Вам строго контролировать допросы, ведущиеся как обычными, так и специальными методами. Напоминаем Вам, что отныне любые «эксцессы» и нарушения новых предписаний будут караться со всей строгостью.

(…)

Отрывок из новой речи сенатора Паулу Броссара в Федеральном сенате, произнесенной в пятницу, 3 октября 1975 г.

Пусть не говорят, что уважаемый глава правительства не знает, что творится у нас в стране, потому что, по крайней мере, в некоторых случаях, жалоба доводилась до сведения его превосходительства. Могу подтвердить это документально. Все документы у меня на руках. Из документов я узнал о съезде гильдии адвокатов в Рио-де-Жанейро, состоявшемся в 1974 г., где выступил некий адвокат из Сан-Паулу, ставший жертвой неимоверного зверства, неописуемого насилия, злоупотреблений, которые закон квалифицирует как преступные. У меня в руках, господин президент, рассказ о том, какому обращению подвергся этот человек, и я не уверен, следует ли его зачитывать перед сенатом — настолько гнусные деяния в нем описываются. (…) Господин президент, господа сенаторы, знаете ли вы, каковы результаты расследования и всех допросов, которым подвергался этот человек? Все обвинения оказались необоснованными. Документы у меня в руках, господин президент: его арестовали, избивали, пытали, а потом оправдали!

Реплика сенатора Эурику Резенде, от правящей партии:

— Если ваше превосходительство располагает доказательствами насилия, потрудитесь предъявить их.

— Я основываюсь на докладе гильдии адвокатов Бразилии, скрепленном подписью…

— Значит, вы основываетесь на записке…

— На докладе, подписанном авторитетнейшими адвокатами, вот на чем я основываюсь.

— Вашему превосходительству дается десять минут на предъявление доказательств насилия.

— Ошибаетесь, ваше превосходительство. Если вам угодно, я помещу в архив сената все документы, которыми располагаю. А свою речь я построю так, как сочту нужным. И не вам меня учить, ваше превосходительство!

— Ваше превосходительство не приемлет дискуссии?

— Считаю долгом заявить, что об этом случае председатель гильдии адвокатов Бразилии доктор Жозе Рибейру ди Кастру Филью сообщил его превосходительству президенту Бразилии 5 июня 1974 г. и другим высшим руководителям тоже. Председатель гильдии адвокатов поведал его превосходительству президенту республики об ужасном происшествии, все подтвердив документально.

(…)

— Не будете ли вы столь любезны, ваше превосходительство, привести слова упомянутой жертвы?

— Из сообщения, направленного его превосходительству президенту республики? У меня на руках копия. И вот, господин президент, никаких мер до сих пор не принято. Доктор Жозе Рибейру ди Кастру Филью сложил с себя полномочия председателя. Он не получил ответа на официальное сообщение, адресованное его превосходительству господину президенту республики. В сообщении, между прочим, указаны имена виновных. Так что, господин президент, злоупотребления существуют и притом остаются безнаказанными.

Завершаю выступление словами: здесь, в этом зале, уже говорилось, что правительство не несет ответственности за факты, имевшие место в «подвалах администрации. Значит, известно, что у администрации есть подвалы. Но пусть представители администрации позаботятся, чтобы зловоние из подвалов не проникало в залы администрации. И если те, кто заседают в этих залах, не берут на себя ответственности за то, что происходит в подвалах, народ имеет право спросить: «Господин президент, кто же за это ответит?».

Другая комната, на сей раз темная. Без окон, без света, заплесневелая. Меня положили на стол, и мне хочется оставаться на этом столе как можно дольше. Мне нужно поспать, неважно где, но они не дадут, не дадут мне заснуть.

— Этот присылал тебе газеты?

Фотографии. Старики, молодежь, мужчины, женщины. Гражданские. Военные. Бразильцы, иностранцы. Иммигранты. Даже дети!

— Рафаэль. Этот, что ли, Рафаэль?

Я совершенно голая. Меня раздели, и теперь мне холодно. Страшная боль внизу живота. На меня смотрят голодными глазами. Нужно выдержать, нужно.

— Лучше уж скажи. И тебе, и нам лучше будет, если станешь хорошо себя вести. Внимательно посмотри фотографии. Скажи, кого знаешь и кого не знаешь. И скажи, как их зовут, понятно? Полные имена. И адреса.

Держаться. Держаться.

— Этого знаешь?

Нет.

— А этого?

Тоже нет.

— А этого, который справа?

Нет.

— Нет? Посмотри внимательно: вот этого, справа. Который в куртке, с сигаретой. Не помнишь его?

Нет.

— А эту, на другом снимке? Знаешь ее?

Я. Это я. Это я!

— Конечно, это ты. А рядом кто? Посмотри. Разве не тот же самый? Он ведь, и куртка та же.

Да, это наш курс. Однокурсники. Я не всех знала. Говорить говорили до начала занятий. Вот и все. И я знать не знаю, кто это…

— А на этой фотографии узнаешь? Смотри сюда, вот вы вдвоем, разве нет? И целуетесь, вот как интересно! Прямо на улице, среди бела дня, подумать только…

Прямо на улице, среди бела дня.

— Ладно, не пытайся больше нас обманывать. Видишь, мы все знаем. Ну что, начнем?

Держаться. Да, держаться, держаться. Но как?

— Назови имена, только имена. Имена и фамилии, слышишь? Рафаэля и всех прочих. Сейчас же!

Я не должна говорить. Не должна…

— Сейчас же, сука! Кто присылал газеты? И кому? Где вы собирались? У Рафаэля? У тебя? Родители твои об этом знали, догадывались? Ну, говори: твои родители тоже тут замешаны?

Веревка натягивается, когда ее тянут с двух концов. Несколько веревок переплетаются, когда их тянут в разные стороны. Одна веревка или несколько веревок принимают форму петли для повешения. Я не знаю своей жизни, не знаю того, что знаю и того, что не знаю. Мне неведома ни моя боль, ни моя жизнь. Стоит ли, стоит ли страдать, жить, умирать? У меня болит левая щека и обе груди. Болит нога, низ живота и голова. Моя рука! Мне выворачивают руку. Больно.

— Можешь кричать, никто тебя не услышит, кроме нас. Скажи нам все — и дело с концом.

И дело с концом. Свободная рука, вода, кровать, еда. Спать, спать. Открывается дверь, трое мужчин, свет. Зажгли свет, а я голая на столе.

— Свинья! Грязная шлюха, будешь говорить или нет? Будешь говорить, свинья, сука, сука!

И дело с концом. И дело с концом.

Отчет

Предмет расследования: обнаружение трупа

Секретариат по общественной безопасности

Институт технической полиции

1975

№ 13.967

Приложено к деталям осмотра

Предмет расследования: Обнаружение трупа (самоубийство)

Дата: 25.10.75. Место: камера DOI/CODI[6]

Жертва: Владимир Герцог

Следователь: капитан Убиражара из DOI/CODI

Эксперт: криминалист Мотоо Шиота

Организация: отдел криминалистики.

В 18 часов 10 минут двадцать пятого октября сего года капитан Убиражара, сообщив об обнаружении трупа в DOI/CODI, на улице Томаса Карвальяла, № 1.030, объявил, что нужен эксперт для проведения надлежащего расследования.

Для проведения осмотра директор отдела криминалистики бакалавр Жуан Миланес да Кунья Лима назначил эксперта Мотоо Шиоту, который, завершив работу и посовещавшись с коллегой, представляет настоящий ОТЧЕТ.

Место происшествия:

Представляет собой двухэтажное здание, построенное на участке № 1.030 по улице Томаса Карвальяла, разделенное на несколько секций и занимаемое DOI/CODI.

Особый интерес в данном случае представляет отдельная камера № 1, расположенная на втором этаже этого здания, с одностворчатой металлической дверью, запирающейся на замок.

Пол в камере деревянный, единственное окно, застекленное металлическим переплетом, снабженное металлической же решеткой.

На полу возле окна два тюфяка, один поверх другого, а рядом с дверью табуретка, на которой обнаружен планшет с бумагами и шариковая ручка. На полу возле табуретки несколько клочков бумаги, исписанной шариковой ручкой.

Труп:

Возле окна камеры обнаружен висящий в петле из зеленой материи мужчина по имени Владимир Герцог, 38 лет, с бледным лицом и слегка высунутым языком.

Его одежда состоит из зеленого комбинезона из той же ткани, что и упомянутая петля, и белых трусов. На ногах черные носки и черные же кожаные ботинки.

Упомянутая петля, как явствует из прилагаемого снимка № 2, привязана простым узлом к металлической решетке на высоте 1 метр 63 сантиметра. Другой ее конец завязан подвижным узлом, сильно сдавившим горло жертве. Этот узел находится на левой стороне шеи (смотри прилагаемый снимок № 3).

Из вышеизложенного явствует, что мы имеем дело с типичным случаем самоубийства через повешение.

Записка:

После того как были собраны и склеены фрагменты записки, как явствует из прилагаемого снимка № 6, удалось прочесть следующее:

«Я, Владимир Герцог, признаю, что состою членом Бразильской коммунистической партии с 1971 или 1972 года. Привлечен к партийной работе Родолфу Кондером. Платил партийные взносы в размере 50 крузейро в месяц. К концу 1974 или 1975 г. эта сумма возросла до 100 крузейро. Мои контакты с БКП осуществлялись через моих коллег. Их имена: Родолфу Кондер, Марку Антониу Роша, Луис Вейсс, Энтони ди Кришту, Мигел Урбану Родригес, Антониу Праду и Паулу Морбум (или Маркун), когда я работал в журнале „Визан". Признаю, что предоставлял свою квартиру для партийных собраний с 1972 г. Получал газету „Вос операриа" — один раз через редакцию журнала „Визан" и два или три раза из рук Родолфу Кондера. Я пытался отрицать свое членство в БКП, но после очных ставок и неопровержимых доказательств сознался. Заявляю, что ныне утратил всякий интерес к партийно-политическойдеятельности».

Подпись (неразборчиво)

Подлинник документа прилагается.

Прочие данные осмотра не представляют интереса для следствия.

На этом завершаю свой отчет.

Настоящий отчет отпечатан на машинке на 4 (четырех) страницах, подписан и оформлен надлежащим образом. К нему прилагаются 6 (шесть) фотографий, снабженных пояснительными подписями.

Сан-Паулу, 25 октября 1975 г.

Мотоо Шиота

Секретариат по общественной безопасности

Расследование состава преступления

Институт судебной медицины штата Сан-Паулу

Отдел охраны политического и общественного порядка

Зарегистрировано 27.10.1975 за № 54.620

Подпись: Мария Орн

Постановление о расследовании состава преступления

Осмотр тела

Двадцать пятого октября тысяча девятьсот семьдесят пятого года в городе Сан-Паулу нижеподписавшиеся Арилду ди Т. Виана и Харри Шибата, судмедэксперты, назначены доктором Арналду Сикейрой, директором Института судебной медицины штата, для расследования состава преступления, осмотра трупа Владимира Герцога и получения ответов на следующие вопросы:

Первый: наступила ли смерть?

Второй: какова ее причина?

Третий: каким орудием или предметом она была причинена?

Четвертый: вызвана ли смерть отравлением, ожогом, взрывом, удушением, пыткой или иной насильственной причиной? (Ответить подробно).

Проведя экспертизу, мы пришли к следующему заключению: Осмотрев сегодня в анатомическом театре Института судебной медицины труп мужчины, означенного как Владимир Герцог, белой расы, тридцати восьми лет, женат, натурализованный бразилец, журналист, сын Зигмунда Герцога и Зоры Герцог, проживавший по улице Оскара Фрейре, номер две тысячи двести семьдесят один.

Сообщение:

Отдел охраны политического и общественного порядка сообщил, что арестованный покончил с собой, обманув бдительность охраны.

Одежда:

Коричневые брюки с ярлыком "Old England", рубашка с ярлыком "Jean Paton", белые трусы, синяя куртка с ярлыком "Correa", синий шерстяной пуловер. На ногах черные ботинки и носки.

Констатация смерти:

Все признаки смерти налицо.

Внешний осмотр:

Труп взрослого мужчины белой расы, на вид тридцати восьми лет, малого роста, нормального телосложения, глаза темно-зеленые, зубы целые, лицо треугольное, лоб широкий, небольшая лысина, волосы каштановые, вьющиеся, брови сросшиеся на переносице, нос прямой, небрит, носит бакенбарды. Шея и торс симметричны. Живот, конечности и гениталии без изменений. Веки полуоткрыты, язык высунут, слизистая оболочка на нем сухая. Цианоз щеки и ушных раковин. Шея: полукруглая борозда, завершающаяся на уровне правого виска, расположена в верхней части шеи и наклонена вправо, кожа вдоль нее высохшая; над бороздой цианоз; под ней кожа бледная. На поверхности мошонки небольшое количество осадка, половой член в состоянии частичной эрекции. Цианоз ногтей на руках и ногах.

Внутренний осмотр:

Произведя двусторонний вертикальный разрез и удалив кожный покров с волосами, мы обнаружили гладкую, без каких-либо повреждений поверхность черепа. При вскрытии черепной коробки обнаружен легкий отек головного мозга, без каких-либо иных изменений. Вскрыв грудную и брюшную полость, мы обнаружили наполненные воздухом легкие и сердце в систоле. Внутренности покрыты трупными пятнами. Печень и другие внутренние органы налиты кровью, без каких-либо иных изменений, представляющих интерес для экспертизы. Рассечение шеи выявило подкожные кровоподтеки в клеточной ткани вдоль описанной борозды. Исследование обеих сонных артерий не выявило сколько-нибудь видимых изменений.

Выводы:

1. Отсутствие признаков насилия по всему кожному покрову.

2. Остатки выделений в затылочной борозде, на спине, ягодицах и наружных половых органах.

3. Язык высунут.

4. Борозда, произведенная затянутой петлей с наклоном вправо и прерывающаяся на уровне виска (где, по-видимому, находился узел).

5. Легкие подкожные кровоизлияния в клеточной ткани, в области щитовидной железы и вдоль описанной борозды.

6. Трупные пятна на поверхности легких, указывающие на затруднение дыхания. В целом исследование совокупности этих повреждений позволяет сделать вывод о типичной смерти от асфиксии по причине повешения.

Ответы на вопросы:

На первый — да;

на второй — асфиксия;

на третий — повешение;

на четвертый — нет.

Примечание:

Взяты пробы (кровь + содержимое желудка) на токсикологический анализ.

На этом завершаем настоящий отчет.

Сан-Паулу, 27 октября 1975 г.

Подписи: доктор Арилду Т. ди Виана и доктор Харри Шибата.

Из сообщения Клавдии Б., политзаключенной, бывшей активистки Национального освободительного движения, направленного в Национальный совет по правам человека (строго секретно)

Получив предложение изложить во всех подробностях то, что со мной случилось после ареста — незаконного, ибо он не основывался на действующей конституции — и до моего освобождения, произведенного после непрерывных допросов и при условии не покидать страны до постановления суда, могу рассказать следующее.

Утром 5 августа 1974 г. я собиралась идти на занятия, что делала ежедневно, когда кто-то позвонил в дверь. Поскольку родители мои еще спали, а домработница запаздывала, я пошла открывать сама. Я была в нижнем белье и лишь слегка приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, кто там. Это был высокий мужчина, имени которого я так и не узнала, но которого смогу опознать при любых обстоятельствах. Мужчина с силой распахнул дверь, схватил меня за руку и, угрожая револьвером, велел мне не шуметь и следовать за ним, чему я безропотно повиновалась, ибо иного выхода из положения не было.

Этот мужчина, который посадил меня в машину, где ожидали еще трое, один из которых был вооружен автоматом, не предъявил мне никакого ордера на арест, которого, впрочем, я уже ожидала, как будет видно из дальнейшего повествования.

В этой самой машине меня отвезли в незнакомое место, предварительно накинув на голову мешок, но это после того как мнимые полицейские, арестовавшие меня, разъезжали по всему городу, и я сначала подумала, что мой арест на поверку окажется обычным похищением с целью получить выкуп. Эта догадка, при всей абсурдности, несколько успокоила меня.

Вскоре, однако, моя судьба стала внушать мне опасения. Когда мне сняли с головы мешок, закрывавший глаза, я поняла, что здание, к которому мы подъехали, похоже на тюрьму: на всех окнах грубые железные решетки, а у ворот люди в форменной одежде, вооруженные крупнокалиберными револьверами и автоматами.

Не знаю, сколько дней и ночей я провела под арестом, почти без пищи и воды, пока не начались допросы, на которых я сначала хранила молчание, помня указания товарищей держаться, пока хватит сил, несмотря на давление, которое может быть оказано допрашивающими.

Излишне говорить, что хотя первые несколько дней я еще держалась, жестокое обращение сломило меня, и поэтому я сказала все, что знала и чего не знала, ибо мне пришлось лгать, выдумывать, выдавать невиновных, родных, друзей и знакомых, а также студентов, однокурсников, преподавателей — в общем, всех, чьи имена упоминались в камере пыток, о ком я должна была сказать, принадлежат они к нашей организации или нет — и предпочтительнее было, чтобы я давала утвердительные ответы, после чего на короткое время меня оставляли в покое.

По просьбе вашей комиссии и будучи уверена, что эти сведения, как мне было обещано, не будут опубликованы в изложенной мною форме, а если и будут, то без подписи, дабы обеспечить мне безопасность, я излагаю следующие факты, представляющие собой чистую правду, после неоднократных просьб и заручившись гарантиями безопасности для себя, ибо я намерена обвинить действующую власть, репутация которой в нашем отечестве чуть ли не безупречна.

В первые дни после ареста я не подвергалась жестокому обращению и могла пожаловаться только на очень плохое питание. В это время я ожидала допросов, на которых будут спрашивать о моих связях с Бразильской коммунистической партией, а также о подрывной деятельности и террористических актах, якобы совершенных Национальным освободительным альянсом.

Не могу не вспомнить, однако, что, доставляя меня к месту допросов, мнимые полицейские, арестовавшие меня, воспользовались моим беспомощным состоянием, чтобы ласкать, если можно так выразиться, мои интимные места, прибегнув к некоторому насилию, что послужило причиной не только моего возмущения, но и нескольких царапин и порезов.

На первом допросе меня спрашивали, как и с каких пор я получала газету «Вос операриа», издаваемую Бразильской коммунистической партией. Я отказывалась отвечать, но, после того как вопрос был повторен несколько раз, созналась, что периодически получала ее по почте. Однако я не отвечала на вопросы о моей принадлежности к Бразильской коммунистической партии, за что получила первый удар в лицо. Тут же мое имя увязали с неким Рафаэлем, грабителем банков, которого подозревали в терроризме и с которым я на самом деле знакома не была.

Потом принесли несколько фотографий. Некоторых из изображенных на них людей я знала, но большинство было мне незнакомо. Помню, что, прежде чем принести фотографии, меня били руками и ногами, и хотя я упала на пол и не могла подняться, меня продолжали жестоко избивать. Удары приходились в основном в голову, в низ живота, в ягодицы и в грудь.

На первом же допросе я потеряла сознание из-за жестокого избиения, после которого, судя по всему, в бессознательном состоянии меня перенесли в другое помещение и стали обливать водой. Придя в себя, я увидела, что лежу на столе совершенно голая. Должна подчеркнуть, что еще до того, как меня полностью раздели, на мне было лишь то, в чем меня забрали — то есть только лифчик, который похитители разорвали по дороге в тюрьму, нейлоновые трусики и желтая ночная рубашка, тоже нейлоновая.

Не позволяя мне встать со стола, где я лежала на спине, один из допрашивающих, видимо, начальник — мужчина средних лет, толстый, лысоватый, хриплый, с маленькими усиками над потрескавшимися тонкими губами — поднес мне фотографии к самым глазам. Это были фотографии стариков, молодежи, мужчин, женщин, гражданских, военных и даже детей.

В первую очередь хотели, чтобы я опознала того, кого они называли Рафаэлем, который интересовал их больше всех. Поскольку я не могла его опознать — никакого Рафаэля я сроду не знала — от меня стали требовать, чтобы я назвала имена и адреса лиц, которых мне показывали. Некоторых я знала, мне даже было известно, где они живут, но выдать их не могла — либо потому, что должна была держать их имена в тайне, либо потому, что они были ни в чем не замешаны и никакого отношения к Национальному освободительному альянсу или компартии не имели, поскольку я, как активистка, знала почти всех, кто стремился возродить ее в нашем регионе.

В определенный момент они догадались, что я лгу, отвечая, что не знаю того или иного человека, и показали мне фотографии, где я была вместе с этим человеком, и еще одну, где мы целовались.

Запираться стало бесполезно, но я продолжала все отрицать, что, конечно же, привело к еще более жестокому обращению со мной. Когда меня начали пытать — я, дабы не погрешить против истины, скажу, что перед тем как меня впервые отвели в камеру пыток, ко мне подвели студента по имени Антониу ди Оливейра Майер, пропавшего несколько дней назад. Вид его был ужасен: избитый, окровавленный, с трудом держащийся на ногах и, как мне показалось, не в состоянии произнести ни слова. (Впоследствии выяснилось, что у него был рассечен язык.)

Должна сказать, что этот студент, который казался бунтарем и ниспровергателем во время занятий, затевая долгие споры с преподавателями, не был причастен ни к одному из преступлений, в которых его обвиняли. Во всяком случае, обвинение в принадлежности к компартии было совершенно абсурдным, потому что он был ревностным католиком и либералом и всегда давал понять, что коммунистические идеи ему глубоко враждебны.

В ту самую ночь, когда я впервые очутилась голой на столе, меня били кулаками и ногами, хлестали плеткой с металлическими шариками на концах хвостов, обжигали чем-то вроде горячей крапивы, которую засовывали мне в рот, в задний проход и во влагалище, терзали электрическими разрядами все части тела, включая половые органы, а потом, когда я была близка к обмороку, изнасиловали по очереди трое мужчин.

Будучи уверенной, что этот документ не будет опубликован за моей подписью, чтобы у меня не возникло проблем в будущем, я продолжаю рассказ не потому, что испытываю какое-то наслаждение или удовольствие — на самом деле мне страшно и тошно всякий раз, как я вспоминаю эти события — а потому лишь, что меня просили для надлежащих целей сообщить как можно больше подробностей, особенно о технике и орудиях пыток, применявшихся моими мучителями.

Итак, меня оставили голой на долгое время (на несколько дней, недель или месяцев — не знаю), по нескольку суток не кормили и пытали, как я только что описала. Помню, что насиловали меня всегда не менее двух человек — и не один, не два, а несколько раз. Ежедневно меня тщательно осматривал врач, измеряя мне пульс и давление, и периодически брал у меня на анализ кровь и мочу.

Однажды меня заставши выпить литров десять воды, после чего у меня сильно разболелась голова, началась тошнота, непрекращающаяся рвота, и я упала в обморок. Мне обрезали ногти на руках и ногах до самого мяса, что ежедневно причиняло мне нестерпимые и непрекращающиеся боли, от чего я не могла уснуть, даже когда представлялась такая возможность. (Надо сказать, что обычно мне спать и так не давали — заходили по очереди ко мне в камеру — три квадратных метра и никакой мебели, кроме соломенного тюфяка на полу — и ежеминутно меня расталкивали.) Несколько ночей подряд меня принуждали проводить на ногах, не разрешая ни присесть, ни прислониться к стене, и я заставляла себя повиноваться, потому что меня жестоко избивали всякий раз, когда у меня иссякали силы и я валилась с ног.

Из питья, которое меня заставляли глотать — обычно насильно, зажимая мне нос и вливая жидкость в рот, — мне запомнилась вода, перемешанная с чем-то похожим на бензин или дизельное топливо, мочу, кал, сточные воды, свернувшуюся кровь, сперму и тухлое мясо.

Несколько раз мое тело прикрепляли к какому-то деревянному приспособлению с помощью железных креплений и кожаных ремней и вытягивали мне поочередно руки и ноги. Всякий раз как я кричала, они ухмылялись и продолжали пытку, пока я не теряла сознание, даже когда я умоляла, чтобы они прекратили, и обещала сказать все, что они пожелают.

Не знаю, сколько времени — несколько дней, или месяцев, или целый год — длилось это мучение. Когда я в последний раз посмотрела на себя в зеркало — еще в тюрьме, — то не узнала себя и застыла как вкопанная. На лице у меня проступили кости, оно было все в пятнах и синяках. Руки мои стали как палки, ноги тоже — как я только на них держалась?

Я сохранила, однако, присутствие духа, ибо нашла силы с горькой иронией спросить себя, как моим мучителям удавалось возбуждаться, чтобы насиловать меня, вцепляясь в мое исхудавшее тело и проникая в него со скотской грубостью грязного и тошнотворного вожделения.

Однажды, когда я стояла перед тем же зеркалом, у меня появилось странное ощущение внизу живота. Несколько дней подряд меня мутило и часто кружилась голова, что повергло меня в отчаяние. Один из медицинских осмотров, во время которого, как обычно, у меня брали на анализ кровь и мочу, разрешил все сомнения: я забеременела от одного из своих мучителей и стала гадать, чем это кончится.

Кончилось это тем, что врач сам сделал мне аборт во время одной из последних пыток, когда я выдала Рафаэля, которого на самом деле не знала, всех членов партии, которые так или иначе участвовали в ее возрождении, всех тех, кто в той или иной мере сотрудничал с Национальным освободительным альянсом, всех тех, чьи имена вспомнились мне, и мне пришлось выдать даже невиновных, а также тех, кого не знала даже понаслышке, потому что меня принудили это сделать и потому что их имена значились в бумагах, которые меня заставили подписать.

Через несколько дней после очной ставки со всеми этими людьми — в том числе с моими товарищами и друзьями, чью виновность я подтвердила, хотя лицо у меня пылало от стыда — меня освободили при условии, что я буду являться туда по определенным числам, и мне пришлось повиноваться под угрозой новых пыток и насилия.

Далее я перечислю имена всех тех, кто меня пытал или присутствовал на допросах. Полные имена некоторых из них мне неизвестны, но повторяю, что лично опознать могу каждого.

(Следует перечень имен)

Больше рассказать мне нечего. Повторяю, что все изложенное здесь — чистейшая правда. И хотя я вновь подчеркиваю, что давала показания под давлением — что, естественно, повлекло, как я уже говорила, обвинение невиновных людей — я не отрицаю, что была активисткой Бразильской коммунистической партии, поставленной вне закона, и распространяла подрывную литературу, пропагандистские листовки и подпольные газеты. Не отрицаю и того, что по заданию партии дважды принимала участие в ограблении банков, что было спланировано и выполнено по распоряжению Национального освободительного альянса, в чем несколько дней без всякого давления давала собственноручные письменные показания компетентным органам, которые благоразумно аннулировали мои прежние показания и освободили арестованных по моим наговорам.

Подпись:

Клавдия Б., 22 года, бразильянка, не замужем.

Письмо журналиста Мариу ди Алмейды Лимы генералу армии Оскару Луису да Силва, командующему Третьей армией от 24 августа 1973 г.

Ваше превосходительство, господин генерал!

Сегодняшняя пресса сообщает и подчеркивает, что среди губернаторов, генералов, военнослужащих и гражданских лиц, которые будут награждены в Порту-Алегри в рамках празднования Недели армии, находится участковый Педру Карлус Зелиг. Итак, на одной и той же церемонии будут удостоены высоких наград и видные военные, и гражданские деятели, и служащий полиции, находящийся в данный момент под следствием по обвинению в применении пыток и в гибели несовершеннолетнего Луиса Карлуса Пинту Аребалу. Прокуратура обвиняет его в преступлении, предусмотренном статьей 121, параграф 2, пункт III уголовного кодекса (убийство с особой жестокостью), а судья, принявший заявление, в сделанном им заключении характеризует эту смерть, покрывшую позором весь штат Риу-Гранди, как «зверское и бессмысленное убийство». Законодательное собрание выявило факты, свидетельствующие против полицейских служб нашей страны и составляющие ужасающее досье.

Мне неизвестно, господин генерал, когда было принято решение наградить медалью «За миротворческую деятельность» Зелига, до сих пор занимающего должность участкового. Газеты не сообщают, но факты, преданные огласке полгода назад, советуют воздержаться от этого шага, и даже судебные органы инкриминируют ему преступление. Обоснованно или необоснованно? Не знаю. Только независимое и непредвзятое расследование может дать ответ.

Еще несколько дней назад пресс-служба законодательного собрания заявила, что он палач и кровожадный садист, и что из-под двери отдела по охране общественного и политического порядка течет кровь, как на бойне. Об этом, господин генерал, сообщает газета «Фолы да Маньян» — уважаемый орган местной печати, от 17 числа текущего месяца. «Земля уходит из-под ног, — говорит одна из жертв Зелига, — во время самых жестоких пыток, когда мы видели вытекающую из-под двери кровь». Нужно ли продолжать, генерал Оскар Луис?

Обвинения, выдвинутые против Зелига, ныне известны всей стране. Вся бразильская пресса пестрит его именем. Естественно поэтому, что общественное мнение приходит в изумление и замешательство, когда имя этого полицейского, уже, по-видимому, отстраненного от должности (Раймунду Падилья, губернатор штата Рио-де-Жанейро, многих уволил из полиции за гораздо меньшие провинности), упоминается в связи с церемонией, на которой бразильская армия предлагает, в форме декрета № 37.745, от 17 августа 1975 г., наградить гражданских лиц и военнослужащих за «выдающиеся заслуги, оказанные армии».

Жизнь каждого гражданина должна составлять неразрывное единство. Не знаю, какие такие особенные заслуги у Зелига перед вооруженными силами. Зато документально подтверждено, что против него возбуждено уголовное дело по обвинению в постыднейшем преступлении. Если и были у него заслуги, в чем вряд ли имеет смысл сомневаться, то его дальнейшие деяния их явно перечеркивают и делают недопустимым его награждение.

Могут возразить, что правосудие не вынесло ему окончательного вердикта по поводу вменяемого ему обвинения. Но было бы достаточно одного подозрения, а здесь не только подозрение, а очевидные факты, и элементарное благоразумие, господин генерал, предписывает воздержаться от награждения, пока с него не будут сняты тягчайшие обвинения. Не могут вооруженные силы подвергаться моральному риску, присуждая высокую награду гражданину, которого завтра правосудие может объявить опасным преступником. И тем более несправедливо, господин генерал, чтобы достойнейшие граждане получили столь высокие награды вместе с Зелигом, над которым тяготеет столь тяжкое обвинение.

Допускаю, что досье заслуг участкового было готово несколько месяцев назад и могло бы подтвердить обоснованность его награждения медалью. Однако факты, преданные огласке позднее, более чем достаточны для пересмотра такого решения — полагаю, что награжденные по декрету № 37.745 должны быть гражданами с безукоризненной репутацией — чтобы его заслуги перед армией были подтверждены новыми данными, отражающими новую грань его личности, и генеральный штаб как орган, подающий список представленных к награде господину военному министру — ныне министру вооруженных сил — мог бы снова представить его к медали «За миротворческую деятельность» — честь, которой удостоились немногие.

Все это я бы высказал вам лично, господин генерал, если бы было проще добиться приема у вашего превосходительства и вы бы не были столь занятым человеком. Но не высказать этого я бы не смог. Поэтому прибегаю к услугам почты и надеюсь, что мое письмо будет доставлено вам своевременно. Времени должно хватить, чтобы успеть отменить решение и тем самым упрочить престиж вооруженных сил Бразилии, достойным представителем которых, ваше превосходительство, вы являетесь.

Оставляю за собой право предать настоящее письмо гласности.

С глубоким и искренним почтением,

Мариу ди Алмейда Лима.

Клавдия Б. бродит по улицам, как будто у нее нет пристанища. Как будто ей некуда идти. Как будто весь мир ей враждебен и холоден к ней. Клавдии известно, что некий безликий мужчина следует за ней по пятам непрерывно, день за днем, круглые сутки, и этот мужчина, чье лицо она считает излишним запоминать, потому что оно все время меняется, записывает в книжицу, куда она ходит, с кем разговаривает, в каких барах бывает, в каких магазинах делает покупки или хотя бы смотрит на витрины, когда устает — так что бездельничать преследователю не приходится.

Клавдия Б. избегает разговоров с бывшими товарищами, сослуживцами и сокурсниками, избегает разговоров с преподавателями и даже с родственниками, которым не пишет ни писем, ни открыток. Ночью — зимой ли, когда ветер стучит в окно и холод леденит ноги, или летом, когда прошибает пот не то от жары, не то от страха, Клавдия не спит, терзаемая долгими кошмарами или одиночеством, от которого ночи делаются страшными, а дни бесконечными, одиночеством, от которого крик замирает у нее гортани, и ей остается только стонать, плакать, яростно и ожесточенно кусать подушку, покуда усталость и отчаяние не наводнят ее обмякшее тело. Сон у нее беспокойный, но если бы кто-нибудь вошел и увидел ее лицо и тело, он не догадался бы ни о каких кошмарах — со стороны кажется, что Клавдия Б. спит как убитая.

Когда наступит час пробуждения, ей снова придется избегать людей, потому что до конца дней Клавдия Б., бразильянка, двадцати двух лет от роду, не замужем, осуждена на молчание и одиночество, заключенная в кокон собственного тела — слабого тела, хранящего следы истязаний.

Но Клавдия считает в неисцелимом одиночестве своего затворничества, что в ней убили все, что у нее отняли все, но не лишили способности мыслить. И тогда она мечтает, затаив надежду, что настанет день, когда солнце взойдет раньше обычного, и она пробудится, позабыв кошмары. И в этот день, мечтает Клавдия, смахивая слезу с левой щеки, будет далекая река и героический народ, идущий в решимости перейти ее, потому что — кто знает? — за рекой другой мир, где хорошо живется.

В противоречивой вселенной ее бреда, пока Клавдия Б. грезит о реке и о толпах, бодро движущихся в ее направлении, смешиваются страдание и радость, как будто ее мир разделился надвое — в одном нет ничего хорошего, а в другом все возможно, потому что есть надежда.

В эти минуты неуверенности и сомнения, когда Клавдия Б. плачет и смеется одновременно, она останавливается и смотрит на горизонт, за линией которого должна быть река. Стоит неподвижно, молчит и надеется, что случится то, чего, быть может, никогда и не случится. Надеется, что мечты не рассыплются в прах. Надеется, что кто-нибудь придет и возьмет ее за руку. Надеется, что откроется какая-то дверца и появится новый путь. Надеется, что пройдет время — и от нее ничего не останется, кроме светлого и легкого праха на лице земли.

Примечания

1

Эмилиу Гаррастазу Медичи — президент Бразилии в 1969–1974 гг. Как и большинство латиноамериканских президентов, правил диктаторскими методами.

2

Жаниу Куадрус — президент Бразилии в 1961 г.

3

Имеется в виду Жуан Гоуларт, президент Бразилии в 1961–1964 гг. — Прим. перев.

4

«Also sprach Zarathustra» — музыкальное произведение Рихарда Штрауса, названное по одноименному философскому труду Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (1885). — Прим. ред.

5

Олаву Билак (1865–1918) — один из крупнейших бразильских поэтов. В частности, перевел на португальский язык стихотворение А. С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…».

6

DOI/CODI — аббревиатура двух подразделений департамента политической полиции Бразилии, созданных после переворота в 1964 г. и действующих во времена диктатуры с 1964 по 1984 гг. DOI (DESTACAMENTO DE OPERACOES DE INFORM АС АО) — Отряд разведывательных операций национальной разведки. CODI (CENTRO DE OPERACOES DE DEFESA INTERNA) — Центр операций национальной безопасности. Их деятельность была направлена на подавление инакомыслия и борьбы с коммунистами и социалистами. — Прим. перев.

Content

Луис Фернанду Эмедиату
ЗЕЛЕНЫЕ ГОДЫ

Предисловие

Часть первая ИЗНУТРИ

По ту сторону рая

Кандида

Also sprach Zarathustra

Пробуждение весны

Зеленые годы

Часть вторая СНАРУЖИ

День Независимости

He перешедши за Иордан

Примечания