Томас Рагглз Пинчон

Внутренний порок

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Под брусчаткой, пляж!» С такого лозунга контркультурной революции начинается последний (ко времени издания на русском языке вот этой книги, что вы сейчас держите в руках) роман великого американского затворника Томаса Рагглза Пинчона-младшего (р. 1937), автора восьми романов, горсти рассказов, нескольких статей и примерно такого же количества предисловий к чужим работам, включая музыкальные альбомы. Это, как легко заметить, не очень много для более чем полувековой писательской карьеры. Примерно столько же времени этот человек не появляется на публике и не даёт интервью, а некоторые утверждают, что его вообще не существует. Однако это, наверное, досужие разговоры. Под брусчаткой — пляж.

Пинчона считают одним из полудюжины поистине великих американских писателей современности, постмодернистом, «чёрным юмористом» (впрочем, это определение советской критики не прижилось), а для его романов придумывали разные ярлыки, включая «истерический реализм» и «историографическая металитература». Кроме того, его иногда называют «предтечей киберпанка» (видимо, на основании того, что в студенчестве он в соавторстве с приятелем, будущим антиглобалистом и неолуддитом Киркпатриком Сейлом, написал научно-фантастическую оперетту о мире, в котором правит «Ай-би-эм») и «сочинителем гипертекстов». Все эти ярлыки, впрочем, сами по себе не очень интересны. Интересно другое: этот человек, практически полностью устранившись от суеты светской жизни планеты, вызвал к жизни один из самых прочных, умных и разнообразных литературных культов современности.

Трудно представить себе более американского писателя. Родился он перед Второй мировой войной в самом сердце Новой Англии — на острове Лонг-Айленд, это чуть правее Нью-Йорка, если посмотреть сверху. Его предок Уильям, английский колонист, богоборец и меховщик, не только основал немаленький город в Массачусетсе, но и написал первую книгу, запрещённую в Новом Свете. Сам Пинчон учился в Корнелле — одном из главных университетов «Лиги плюща». Сначала изучал прикладную физику, потом служил на военном флоте, а затем вернулся в тот же университет, но уже на английскую филологию. Говорят, ходил на лекции к Набокову, хотя исследователи спорят об этом факте уже не один десяток лет. Никаких письменных свидетельств об этом не осталось, и знакомство двух великих писателей — такой же предмет для спекуляций, как большинство других фактов частной жизни Пинчона. Бесспорно одно: в студенческие годы (а они заняли практически все 1950-е) Пинчон действительно дружил как минимум с двумя яркими и магнетическими личностями — музыкантом Ричардом Фариньей и будущим экологом Дэйвидом Шецлином. Оба написали немного: Фаринья — роман «Если очень долго падать, можно выбраться наверх» (1966, перевод на русский язык Фаины Гуревич, Эксмо, 2003), Шецлин — «ДеФорд» (1968) и «Хеклтус 3» (1969). Они не очень легки для чтения и стали, что называется, «культовыми». Видимо, нелюбовь к упрощённым ответам на сложные вопросы (и тяга к раскрепощению пунктуации) прививалась самим учебным заведением.

Однако Пинчон пошёл дальше своих друзей. Всё остальное с ним происходило уже в 60-х, и это десятилетие оставило чёткий отпечаток на сознании писателя — даже если судить только по его книгам. Собственно, ни по чему иному судить не получится — по крайней мере до тех пор, пока не вскроют архивы, и будем надеяться, что это произойдёт ещё не скоро (посмотрите, какие пляски на могиле другого затворника, Дж. Д. Сэлинджера, устроили нежно любящие его трупоеды). Вся биография Пинчона — в его книгах, где важно всё, вплоть до мелочей, поэтому интересующихся мы, пожалуй, отошлём к ним. А те, кто робеет перед большим количеством букв (а также перед раскрепощённой пунктуацией и богатой авторской лексикой), могут прочесть конспект в любой энциклопедии. Эту книгу они вряд ли возьмут в руки. То ли дело мы с вами — но нам же и объяснять ничего не нужно, правда?

В отличие от прежних текстов Пинчона, «Внутренний порок», который сейчас переводит на язык кино другой «культовый» мастер, Пол Томас Эндерсон, — роман очень простой, что не отменяет его загадочности и энциклопедичности. Любители выстраивать книги в тематические серии считают, что он продолжает (или завершает) «калифорнийский цикл» романов Пинчона. Действительно, в нём есть нечто общее с паранойяльной атмосферой «Выкрикивается лот 49», а из «Вайнленда» в эту книгу переселились даже некоторые персонажи. Однако гораздо важнее здесь другая — скрытая — параллель. Поистине вселенские романы американца Томаса Пинчона написаны всё же об Америке, конкретнее — о том периоде её истории в XX веке, когда мечта об идеальной жизни (некоторые ещё называют её «американской мечтой») казалась как никогда осуществима. Это даже не очень про «секс, наркотики и рок-н-ролл», которые, несомненно, в 1960-х помогали такую мечту приблизить. Это про стремление к трансцендентности, к некой высшей благодати, что свойственно человеку — как биологическому виду — вообще.

Но идеальный пляж в романах Пинчона был — и остаётся — скрыт под толстым слоем брусчатки, очень качественно уложенной обществом, политическим режимом, Системой. Парижские студенты, выламывавшие её из мостовых в мае 1968-го, опытным путём доказали существование под ней слоя песка. Жителям Калифорнии — не обязательно хиппи и сёрферам — тоже удавалось творить такие оазисы идеального бытия. Хотя бы ненадолго. Пусть с применением искусственных расширителей сознания. А Система рано или поздно безжалостно топтала их «железной пятой» и подрывала их радикальные движения изнутри, их вожди продавались власти буквально за понюшку «смешного табака», прилетали «чёрные вертолёты». Однако вера в идеальный пляж под брусчаткой только крепла.

Нам — особенно тем, кто жил в России во второй половине XX века, — эта книга должна быть особенно близка и понятна. Мы были свидетелями похожих процессов, и нам тоже казалось, что вот-вот перед нами распахнутся даль и ширь, горизонты отступят… Будущее сверкало так ярко, что впору было не снимать тёмные очки. Во «Внутреннем пороке» Томас Пинчон возвращает нас к этой мечте — и показывает, как она подавлялась снаружи и разъедалась изнутри. И да не смутят нас Лемурия, «переналадка мозгов» и инфернальные непотопляемые яхты. Знаете же, как говорят? Если вы помните 60-е, значит, вы в них не жили.

Максим Немцов, переводчик этой книги

Под брусчаткой, пляж!

— Надпись на стене,

Париж, май 1968 г.

ОДИН

Она пришла по переулку и поднялась к чёрному ходу, как, бывало, делала всегда. Док не видел её год с лишним. Никто её не видел. Раньше обычно ходила в сандалиях, трусиках от ситцевого бикини в цветочек, линялой футболке «Сельского Джо и Рыбы». Сегодня же вечером экипировалась, как на плоскости носят, таких коротких волос у неё он не помнил — в общем, некогда она клялась, что ни за что не будет так выглядеть.

— Шаста, это ты?

— Думает, у него галлюцинация.

— Наверно, просто новая упаковка.

Они стояли в свете уличного фонаря за кухонным окном, на которое никогда не было особого смысла вешать занавески, и слушали топот прибоя от подножья. Бывали ночи с нужным ветром, когда прибой слышно по всему городку.

— Док, помочь надо.

— У меня теперь контора, знаешь? как настоящий рабочий день, то и сё.

— Я видела в телефонной книге, чуть не зашла. А потом решила — всем лучше, если будет смотреться как тайное свидание.

Ладно, сегодня у нас никакой романтики. Облом. Но деньжат всё равно может принести.

— Кто-то глаз не сводит?

— Час по улицам на поверхности шлялась, чтобы прилично выглядело.

— Пива не? — Он сходил к холодильнику, из ящика, который держал внутри, вынул две банки, одну протянул Шасте.

— В общем, есть один парень, — говорила та.

Ну а как иначе, только чего тут кипятиться?

Если б ему каждый клиент, начинавший с этого, давал по никелю, он бы уже на Гавайи переселился, бухал бы круглосуточно да врубался в волны Уаймиа — а ещё лучше, нанял бы кого-нибудь другого, чтоб врубались за него…

— Господин приличных убеждений, — хмыкнул он.

— Ладно тебе, Док. Женатик он.

— Что-то… про деньги.

Она откинула волосы, которые вообще-то никуда и не падали, и вздела бровь: и что?

Доку-то ништяк.

— А жена — она о тебе знает?

Шаста кивнула.

— Но она тоже кое с кем видится. Только тут всё не как обычно — они вместе одну жуткую афёрку крутят.

Отвалить с мужниным состоянием, ну, я, кажется, слыхал о таком — пару раз в Л.А. бывало. И… чего именно ты от меня хочешь? — Он отыскал бумажный кулёк, в котором принёс домой ужин, и стал деловито притворяться, будто что-то на нём записывает: мундир приличной цыпы, макияж должен изображать своё отсутствие или что угодно — ему светил прежний знакомый наезд, которых от Шасты рано или поздно всегда можно дождаться. Будет ли когда-нибудь этому конец, подумал он. Конечно, будет. Уже был.

Они прошли в гостиную, и Док растянулся на кушетке, а Шаста осталась на ногах и как бы дрейфовала по всей комнате.

— Это… они хотят, чтоб и я туда влезла, — сказала она. — Думают, у меня к нему доступ, когда он уязвим — или уязвимее обычного.

— С голой жопой и спит.

— Я знала, ты поймёшь.

— И ты, Шаста, по-прежнему стараешься прикинуть, правильно это будет или нет?

— Хуже. — Просверлила его тем взглядом, который он помнил прекрасно. Когда помнил, то есть. — Насколько я должна быть ему верна.

— Надеюсь, ты не у меня это хочешь узнать. Помимо обычного шаблона, которым люди обязаны тем, кого ебут на постоянной основе…

— Спасибо, Дорогая Эбби про то же самое говорила.

— Ништяк. Стало быть, эмоции в сторону — давай глядеть на деньги. Сколько он за твоё жильё платит?

— Целиком. — Лишь на секунду он уловил прежнюю дерзкую ухмылку с прищуром.

— Солидно?

— За Хэнкок-Парком.

Док насвистел заглавные ноты битловской «Любовь не купишь», забив на то, как Шаста на него посмотрела.

— И ты, конечно, за всё даёшь ему расписки.

— Гондон ты, если б я знала, что ты злишься до сих пор…

— Я? У меня профессиональный подход, только и всего. Сколько жёнушка и мол-чел тебе за это предлагают?

Шаста назвала сумму. Доку приходилось гонять по Пасадинской трассе наперегонки с пришпоренными «роллзами», набитыми возмущёнными сбытчиками герыча, — сотня миль в час по туману, давай порули по грубо сработанным зигзагам, — приходилось гулять по закоулкам к востоку от реки Л.А., а для обороны в карманах штанов лишь заёмный гребень для афро-шевелюр, входить в Окружной суд Лос-Анджелеса и выходить из него с небольшим состоянием в виде вьетнамской дури, а теперь уже едва ли не убедил себя, что с той безрассудной эпохой, считай, покончено, — однако вот после такого ему опять стало как-то нервно в душе.

— Это… — тут бы осторожней, — тогда это не просто парочка «полароидов» с порнухой. Шмаль в бардачок — не ‘от такое ‘от…

В былые времена она неделями могла обходиться чем-нибудь не сложнее напученных губок. Теперь же вываливала на него такую тяжёлую смесь лицевых ингредиентов, что прочесть их он вообще не мог. Видать, научилась в актёрской школе.

— Не то, что ты думаешь, Док.

— Не переживай, думать я начну потом. Ещё что?

— Толком не уверена, но, по-моему, они хотят его упрятать в какую-то дурку.

— В смысле — по закону? или типа похитить?

— Мне не рассказывают, Док, я просто приманка. — Подумать только, и такой печали у неё в голосе не звучало никогда. — Слыхала, ты в городе кого-то видишь?

Видишь. Ну-ну.

— О, ты про Пенни? миленькая цыпа с плоскости, по сути ищет тайных оттягов хиппейской любви…

— И кроме того — что-то вроде младшего окружного прокурора в конторе у Эвела Янгера?

Док приподзадумался.

— Считаешь, там кто-то может пресечь?

— Я далеко не ко всякому с этим могу прийти, Док.

— Ладно, поговорю с Пенни, посмотрим, что рассмотрим. Твоя счастливая парочка — у них имена с адресами есть?

Услышав фамилию господина постарше, он сказал:

— Это не тот ли Мики Волкманн, который вечно в газетах? Шишка недвижимости?

— Док, об этом никому рассказывать нельзя.

— Глух и нем, работа такая. Телефончиками не желаешь поделиться?

Она пожала плечами, нахмурилась, продиктовала номер.

— Попробуй никогда по нему не звонить.

— Ништяк, а как мне с тобой связаться?

— Никак. Со старой квартиры я съехала, живу где придётся, не спрашивай.

Он чуть не сказал: «У меня тут место есть», — хотя его на самом деле не было, — но уже заметил, как она озирает всё, что здесь не изменилось: подлинная Доска для Дротиков из Английского Паба на колесе от фургона, лампа с крыльца борделя — с пурпурной психоделической лампочкой, у которой нить накала вибрирует, — коллекция моделей лихих тачек, спаянных исключительно из банок от «Курза», пляжный волейбольный мяч с автографом Уилта Чемберлена, оставленным люминесцентным фетровым маркером «Дэй-Гло», картина по бархату и прочее, и прочее, — с гримасой, надо признать, отвращения.

Он проводил её вниз по склону до машины. Вечера среди недели здесь не слишком отличались от вечеров по выходным, и эта часть городка уже вся бурлила гуляками, питухами и сёрферами — они орали в переулках, торчки вышли на промысел хавчика, парни с плоскости выгуливали стюардесс, а плоскостные дамочки с чересчур приземлённой дневной службой надеялись, что их за таковых примут. Выше по склону и за полем зрения поток машин по бульвару с трассы и на трассу издавал гармонично фразированные выхлопы, которые эхом летели к морю, где экипажи нефтеналивных танкеров, слыша их, могли бы решить, что это своими ночными делами занимается дикая природа экзотического побережья.

В последнем кармане тьмы, перед сияньем Набережного проезда они помедлили — неизменный маневр пешеходов в этих местах, обычно он предваряет поцелуй или хотя бы цап за жопу. Но Шаста сказала:

— Дальше не ходи, уже могут присматривать.

— Позвони мне или как-нибудь.

— Ты меня, Док, никогда не подводил.

— Не волнуйся, я…

— Нет, я в смысле — по-настоящему.

— A-а… да подводил.

— Ты всегда был верен.

На пляже темно уже не первый час, много Док не курил и мимо никто не проезжал — но не успела Шаста отвернуться, он бы поклялся, на лицо её упал свет, оранжевый, как сразу после заката, такой поймает, когда повернёшься к западу поглядеть на океан — кого принесёт оттуда последней волной дня, прибьёт к безопасному берегу.

Машина у неё хотя бы та же — «кадиллак» с откидным тряпичным верхом, он у Шасты всегда был, «эльдорадо-биарриц» 59-го: его купили с рук на какой-то стоянке по Западной авеню, где они стоят близко к проезжей части, и запах того, что они там курят, сдувает прочь. Когда Шаста уехала, Док присел на лавочку на Эспланаде, за спиной в гору уходил долгий склон горящих окон, и стал смотреть на светящиеся цветы прибоя и огни запоздалых машин, что чертили зигзаги по дальнему склону Палос-Вердес. Перебрал всё, чего не спросил: к примеру, насколько она теперь зависит от гарантированного Волкманном уровня праздности и власти, насколько готова вернуться к стилю жизни бикини-с-футболкой и насколько не станет ни о чём жалеть. Менее всего спрашивабельным было: много ли страсти питает она к старине Мики? Док знал вероятный ответ: «Я его люблю», — что ж тут ещё? С невысказанным примечанием, что в наши дни словцо это слишком уж заезжено. Если претендуешь на хиповость — непременно всех «любишь», не говоря уже о прочих полезных применениях, вроде завлечения людей в половые игрища, заниматься которыми при наличии выбора им, может, и не слишком бы захотелось.

Вернувшись к себе, Док постоял и некоторое время поглазел на бархатную картину одного мексиканского семейства — из тех, что по выходным ставят свои прилавки вдоль бульваров по всей зелёной равнине, где по-прежнему ездят на лошадях, между Гордитой и автотрассой. Из фургонов в рань спокойных утр являлись Распятия и Тайные вечери шириной с диван, байкеры-изгои на детально прорисованных «харли», забияки-супергерои в прикидах спецслужб, с «М16»-ми и тому подобным. У Дока на картине изображался пляж Южной Калифорнии, которого никогда не существовало: пальмы, девки в бикини, доски для сёрфинга, все дела. Док считал картину окном, в которое можно выглядывать, если не по силам смотреть в обычное стеклянное в другой комнате. В тенях вид иногда вспыхивал — обычно, если Док курил шмаль, словно бы у Мироздания ручку контрастности подкрутили в аккурат до того, что всё засветилось изнутри, у всего возник лучезарный край, и всё стало обещать, что ночь вот-вот обернётся чем-то эпическим.

Но не сегодняшняя — эта скорее обещала работу. Док сел на телефон и попробовал дозвониться Пенни, только её не было — наверное, ватусила ночь напролёт нос к носу с каким-нибудь обскубанным адвокатом с многообещающей карьерой. Ну и фиг с ней. Потом он позвонил своей тётке Рит, жившей дальше по бульвару, с той стороны дюн — в более пригородном районе, где были домики, дворики и деревья, из-за которых район и назывался Древесным кварталом. Несколько лет назад, после развода со впавшим в грех лютеранином Миссурийского синода, владевшим автосалоном «тандербердов» и неизбывной тягой к шебутным домохозяйкам, каких обычно встречаешь в барах кегельбанов, Рит переехала сюда с детьми из Сан-Хоакина, занялась торговлей недвижимостью — и совсем немного погодя у неё уже было собственное агентство, которым она теперь рулила из бунгало на своём бескрайнем пустыре, где у неё и дом стоял. Если Доку требовалось узнать что-нибудь касаемо мира недвижимости, он шёл к тётке Рит — поучасточными данными землепользования от пустыни до моря, как выражались в вечерних новостях, она владела феноменально. «Настанет день, — предрекала она, — и для этого будут компьютеры, в них только набей, чего ищешь, а ещё лучше — просто скажи ему, как тому ЭАЛу в «2001, Космической одиссее»? — и он тебе тут же выдаст столько всего, сколько тебе и не надо, про любой участок в Лос-Анджелесской низменности аж до испанских землеотводов: водные угодья, закладные, ипотечная история, чего б душа ни пожелала, попомни моё слово, так и будет». Пока же, в подлинном не-научно-фантастическом мире оставалась лишь тётки-Ритова сверхъестественная чуйка на всё, что касалось земли, на истории, которые редко возникали в актах или договорах, особенно брачных, на семейные распри многих поколений, большие и малые, на то, где как течёт — или раньше текла — вода.

Она сняла трубку на шестом звонке. В глубине орал телевизор.

— Только быстро, Док, у меня сегодня прямой эфир и ещё четверть тонны грима накладывать.

— Что ты мне можешь сказать про Мики Волкманна?

Если даже секунда набрать воздуху ей потребовалась, Док не заметил.

— Вестсайдская мафия хохдойчей, крупнее не бывает, строительство, сбережения и займы, где-то в Альпах зарыты необлагаемые миллиарды, говоря строго — еврей, но хочет быть нациком, часто расходится вплоть до буйства, если кто-то забывает писать его фамилию с двумя «н». Чего он тебе?

Док вкратце изложил ей суть визита Шасты и её рассказ о заговоре против состояния Волкманна.

— В недвижимости, — заметила Рит, — бог свидетель, нас таких мало, кто чужд нравственной двусмысленности. Но есть такие застройщики, рядом с которыми и Годзилла — борец за охрану окружающей среды, и тебе, Лэрри, туда лучше бы не соваться. Кто платит?

— Ну…

— На авось, значит? вот так удивил. Послушай, если Шаста не может тебе заплатить, вероятно, Мики её кинул, а она валит на жену и жаждет мести.

— Возможно. Но вот, скажем, мне захочется потусоваться и потрындеть с этим Волкманном?

Это раздражённый вздох?

— Твой обычный подход я бы пробовать не рекомендовала. Он ездит везде с десятком байкеров, главным образом — выпускники Арийского братства, они ему тылы прикрывают, все говнюки такие, что клейма ставить не на чем. Попытайся в кои-то веки записаться на приём.

— Минуточку, я общественные науки, конечно, много прогуливал, но… евреи и АБ? Разве там нет… какой-то, как её… ненависти?

— В Мики главное что — он непредсказуемый. Последнее время всё больше и больше. Кое-кто сказал бы, эксцентрик. Я же — что он обдолбан до полного охуения, ничего личного.

— А громилы эти его — они ему верность хранят, даже если побывали там, где могли дать какую-то присягу, а в ней, возможно, там и сям пунктики про антисемитизм?

— Приблизишься к чуваку на десять кварталов — они тебе под машину бросятся. Не остановишься — гранату под колёса катнут. Хочешь с Мики поговорить, никакой спонтанности не надо, и ловчить даже не стоит. Иди по инстанциям.

— Ага, но Шасте я тоже геморроя не хочу. А где, по-твоему, на него наткнуться можно, ну, типа, случайно?

— Я младшей сестрёнке своей слово дала — малыша никакой опасности подвергать не стану.

— Да мы с Братством кореша, тётя Рит, я знаю, как им руку жать и прочее.

— Ладно, сраку не чью-нибудь подставляешь, пацан. Мне тут ещё проблему жидкой туши для глаз решать, но мне рассказывали, Мики подолгу бывает на своём последнем надругательстве над живой природой — там у него какой-то кошмар из ДСП,[1] называется «Жилмассив «Вид на канал»».

— А, тот. Йети Бьёрнсен им рекламу клепает. Вкрячивают её в странные фильмы, про которые ты и не слыхала.

— Так, может, этим должен заниматься твой старый легавый дружок? В ПУЛА[2] звонил?

— Я про Йети вообще не думал, — ответил Док, — но только к трубке потянулся — вспомнил: он же Йети и всё такое, а поэтому скорей на меня же всё и повесит.

— Может, тебе с нациками лучше, я твоему выбору не завидую. Будь осторожней, Лэрри. Позванивай время от времени, я тогда смогу успокаивать Элмину, что ты хотя бы жив.

Ёбаный же Йети. Ну вот поди ж ты. По какому-то сверхчувственному наитию Док потянулся к ящику, включил и перемкнул на один несетевой канал, по которому крутили только древние телефильмы да непроданные пилоты — ну и, само собой, перед ним предстал лично старый бешеный пёс-хиппиненавистник: он левачил после того, как весь день нарушал гражданские права, двигал в массы «Вид на канал». Под эмблемой значилось: «По замыслу Майкла Волкманна».

Как многие лос-анджелесские лягаши, Йети — его так прозвали за предпочитаемый метод проникновения в дома — лелеял тягу к индустрии развлечений и вообще-то успел уже сыграть немало характерных ролей, от комических мексиканцев в «Летучей монахине» до помощников психопатов в «Странствии на дно морское», поэтому теперь платил взносы в ГКА[3] и получал гонорары за повторные показы. Может, продюсеры этих рекламных пауз про «Вид на канал» были до того безрассудны, что рассчитывали на какую-то узнаваемость, — а может, как подозревал Док, Йети неким манером втянули в махинации с недвижимостью, на которых всё и держалось. Но как ни смотри, человеческое достоинство при этом особо не учитывалось. Йети возникал перед камерой в прикидах, которых стремалось бы даже смертельно серьёзное калифорнийское хипьё; сегодня на нём была бархатная накидка до лодыжек, вся в огурцах стольких несочетающихся «психоделических» оттенков, что ящик Дока — аппарат нижайшего класса, купленный пару лет назад на автостоянке «Зоди», когда там устроили распродажу «Полнолчнное полоумие», — за ними не очень поспевал. Йети дополнил наряд «бисером любви», тёмными очками с «пацификами» на стёклах и гигантским афро-париком в полоску — красно-китайскую, индиго и шартрёз. Зрителям Йети частенько напоминал легендарного торговца автостарьем Кэла Уортингтона — только если тот прославился тем, что у него в рекламе снимались настоящие животные, у Йети в сценариях фигурировал отряд малолетних террористов: они лазили по мебели образцово-показательных домов, непослушно ныряли бомбочками в дворовые бассейны, улюлюкали, понарошку стреляли в Йети и при этом орали: «Власть уродам!» и «Смерть Свинье!». Зрители бились в экстазе. «Детишки-то, детишки, — восклицали они, — ух, это же что-то с чем-то!» Никакой перекормленный леопард так не раздражал Кэла Уортингтона, как эти детки доставали Йети, однако тот был профи, куда деваться, и ей-же-ей мужественно всё претерпевал — пристально изучал фильмы У.К. Филдза и Бетти Дэйвис, когда их показывали: набраться уму-разуму и, может, понять, что делать в одном кадре с детишками, чья прелестность для него неизменно оставалась не более чем проблематичной. «Мы подружимся, — хрипло каркал он как бы себе под нос, делая вид, что не может не дымить сигаретой, — дружбанами будем».

Вдруг в наружную дверь забарабанили, и Дока вдруг осенило, что это наверняка сам Йети — сейчас опять эту дверь вышибать будет, как в стародавние времена. Но оказалось — Денис, живший ниже по склону; все произносили его имя так, чтобы рифмовалось с «пенисом», и теперь он выглядел ошалелее обычного.

— В общем, Док, я по Дюнной иду, знаешь, там аптека ещё, и тут, типа, вижу их вывеску — «Аптечный»? «Магазин»? Ничего себе, да? Тыщу раз мимо ходил, а никогда не замечал — Аптечный, Магазин! отпад, чувак, в общем, захожу, там за стойкой Улыба Стив, а я ему такой, типа: «Ага, здрасьте, мне б у вас аптекой разжиться?» — ой, на, добей, если хочешь.

— Спасибо, я себе только губу обожгу.

Денис уже заплыл на кухню и шарил в холодильнике.

— На хавчик пробило, Денис?

— А то. Знаешь, как Годзилла всегда Мотре говорит: пошли, сметём чего-нибудь?

Они поднялись на Дюнную и свернули влево, в весёлые кварталы. «Канальная пицца» вся ходила ходуном, дым столбом, хоть топор вешай, другого края стойки не видать. Музыкальный автомат, слышный аж до Эль-Порто и дальше, играл «Сладко-сладко» «Арчиков». Денис пробрался на кухню разузнать насчёт пиццы, а Док стал смотреть, как Энсенадский Дылда управляется в уголке с машиной Готтлиба. Дылда владел и рулил торчковой лавочкой неподалёку — «Вопящим ультрафиолетовым мозгом», — а здесь был чем-то вроде сельского старейшины. Выиграв десяток бесплатных партий, он прервался, заметил Дока и кивнул.

— Пива хочешь, Дылда?

— Я на Проезде не Шасты ли тачку видал? Здоровую, со складным верхом?

— Заглянула на минутку, — ответил Док. — Чудно с нею снова встретиться. Всегда прикидывал, что в следующий раз увижу её по ящику, не лично.

— Во как. Иногда мне и кажется, не она ли там, возле края экрана? только это всегда кто-нибудь похожий. И вечно глаза напрягаешь, само собой.

Грустно, а правда, как всегда грит Дион. В средней школе Плайя-Виста четыре раза подряд в ежегодниках Шаста становилась Красавицей Класса, в школьных постановках всегда играла инженю, грезила, как прочие, о кино, и, едва смогла, тут же умчалась вдоль по трассе искать в Голливуде съёмную квартирку подешевле. Док же, не считая того, что был у неё чуть ли не единственным знакомым торчком, не сидевшим на героине, а оттого у них обоих имелась масса свободного времени, так никогда и не понял, что, помимо этого, она в нём разглядела. Да и вместе они пробыли не то чтоб очень долго. Вскоре ей уже звонили из актёрских отделов, её нанимали в театр, как на сцену, так и за неё, а у Дока началось собственное ученичество — разыскивать сбежавших должников, — и оба они, потихоньку определяя различные кармические термали над мегаполисом, наблюдали за отплытием друг друга к разным судьбам.

Денис вернулся с пиццей.

— Забыл, с чем просил. — Такое в «Канальной пицце» бывало каждый вторник — «Ночь Дешёвой Пиццы», когда пицца любых габаритов с чем угодно стоила ровно $1,35. Теперь Денис сидел и пристально её разглядывал, точно она сейчас что-нибудь отмочит.

— Это кусман папайи, — предположил Дылда, — а вот это… свиные шкварки, что ли?

— И йогурт с бойзеновой ягодой на пицце? Денис, ну честно — влеэ-э. — Это Сортилеж, раньше она работала у Дока, а потом из Вьетнама вернулся её дружок Костыль, и она решила, что любовь важнее постоянной работы, — по крайней мере, Доку метилось, что он запомнил её объяснения так. По-любому, её таланты были в чём-то другом. Она общалась с невидимыми силами, умела диагностировать и решать всевозможные проблемы, как эмоциональные, так и физические, и занималась этим по преимуществу забесплатно, однако время от времени брала не наличкой, а травой или кислотой. Док не знал случаев, когда она бы ошиблась. Теперь Сортилеж рассматривала его причесон, и Дока по обыкновению скрутило спазмом оборонительной паники. Наконец, энергично кивнув: — Сделал бы уже что-нибудь?

— Опять?

— Лишний раз сказать не помешает — смени причёску, поменяй жизнь.

— Что посоветуешь?

— Тебе решать. Как интуиция подскажет. А ты не против, Денис, если я у тебя вообще-то позаимствую этот кусочек тофу?

— Это суфле, — ответил Денис.

* * *

Вернувшись к себе, Док свернул мастырку, включил ночное кино, нашёл старую футболку и сел рвать её на короткие полоски шириной в полдюйма, пока не собралась горка штук в сто, после чего ненадолго зашёл в душ и, пока сохли волосы, одну за другой собирал узкие пряди и накручивал каждую на эти узкие лоскуты футболки, которые потом закреплял простыми кнопами, — так он прошёлся по всей голове, а потом сушил, может, полчаса феном и за это время то ли уснул, то ли нет, затем развязал узлы и всё расчесал кнаружи вверх тормашками, чтобы вышло, на его взгляд, относительно презентабельное подобие афро белого человека полутора футов в диаметре. Аккуратно сунув голову в магазинную коробку из-под бухла, чтоб сохранить форму, Док лёг на кушетку и на сей раз действительно заснул, а под самое утро ему приснилась Шаста. Не то чтоб они совсем уж еблись, но что-то вроде. Из своих других жизней они оба выплыли — так, бывает, паришь в предрассветных снах, — дабы встретиться в странном мотеле, который в то же время был вроде бы парикмахерской. Шаста твердила, что «любит» какого-то парня, но по имени его ни разу не назвала, хотя когда наконец Док проснулся — прикинул, что она, должно быть, имела в виду Мики Волкманна.

Спать дальше бессмысленно. Он доковылял вверх по склону в «Уэволны» и отзавтракал с упёртыми сёрферами, которые сидели здесь всегда. Подошёл Флако-Гад.

— Чувак, тебя тут опять тот легавый искал. Что это у тебя на голове?

— Легавый? Это когда было?

— Вчера вечером. К тебе заходил, но тебя не было. Детектив из убойного в центре, у него ещё «эль-камино» весь битый, с 396-м движком.

— Это Йети Бьёрнсен был. Чего же мне дверь тогда не вышиб, как обычно?

— Может, и собирался, но потом сказал что-то вроде «Завтра будет другой день»… который уже сегодня, верно?

— Ну а что я могу тут поделать?

* * *

Контора Дока располагалась у аэропорта, чуть съехать с Ист-Импириэл. Помещение он делил с доктором Бадди Трубстеном, чья врачебная практика сводилась преимущественно к инъекциям «витамина В_12» — таким благоречием прозывалась эскулапова собственная смесь амфетаминов. Сегодня, даром что спозаранку, Доку пришлось протискиваться мимо очереди пациентов с нехваткой В_12 в организме, вытянувшейся аж на парковку: домохозяйки пляжного городка с определённым показателем меланхолии, актёры, которым надо на прослушивания, дочерна пропечённые дедули перед суетливым днём рассусоливаний на солнышке, стюардии, только что с какого-то высоконапряжного ночного авиарейса, даже несколько законных больных с пагубной анемией или вегетарианской беременностью — все они спросонок шаркали ногами, куря одну от другой, сами с собой беседуя, и по очереди проскальзывали в фойе шлакоблочного домика через турникет, за которым их записывала Петуния Припуск с планшетом в руке, красотка в крахмальном чепчике и микродлинном медицинском халатике — не столько настоящей медсестринской форме, сколько похотливом к ней комментарии: д-р Трубстен уверял, что закупил целую фуру таких у «Фредерика Голливудского» чуть ли не по оптовой цене — всю линейку модных пастелей, и сегодняшний цвет был морской волны.

— Утро, Док. — Петунии удалось мурлыкнуть это с мелодичностью салонной певицы — как норковыми ресницами ему похлопала, только в вокальном эквиваленте. — Отличная ‘фро.

— Здоров, Петуния. По-прежнему замужем за этим, как-его-там?

— Ой, Док…

Подписывая договор аренды, два съёмщика, будто соседи по палатке в летнем лагере, подбросили монету, кому отойдёт верхний этаж, и Док проиграл — или, как ему нравилось думать, выиграл. Вывеска у него на двери гласила «Расследования ЛСД», и ЛСД, как он объяснял, когда спрашивали, означало «Локация, Слежка, Дознание». Под надписью любимыми психоделическими красками — зеленью и пурпуром — изображалось гигантское глазное яблоко, налитое кровью, а субподряд на детальную прорисовку буквально тысяч взбесившихся капилляров отдали коммуне аперов, которые с тех пор уже давно откочевали в Соному. Было известно, что потенциальные клиенты часами разглядывают этот окулярный лабиринт, часто забыв, зачем вообще сюда явились.

Вообще-то один посетитель Дока уже дожидался. Необычным в нём было то, что — чёрный. Нет, чёрную публику по временам засекали к западу от Портовой магистрали, но чтоб забираться так далеко от обычного ареала, практически к самому океану — это вполне диковина. Последний раз, когда в Гордита-Бич помнили чёрного автолюбителя, к примеру, по всем полицейским частотам раздавались тревожные вызовы подкрепления, собралась небольшая ударная группа легавых крейсеров, и по всей Тихоокеанской береговой трассе понаставили блокпостов. Старый гордитский рефлекс, он завёлся вскоре после Второй мировой, когда в городок на самом деле вздумала переехать чёрная семья, и граждане, вняв полезному совету «Ку-клукс-клана», попросту спалили их дом дотла, а затем, словно в дело вступило некое древнее проклятье, не давали на этом пустыре больше ничего строить. Участок так и пустовал, пока его не конфисковали городские власти и не разбили на нём скверик, куда молодёжь Гордита-Бич в соответствии с законами корректировки кармы вскоре стала собираться по ночам бухать, ширяться и ебстись, расстраивая скорее родителей, а не стоимость недвижимости.

— Гля, — приветствовал Док посетителя, — как оно ничо, брат мой?

— Вот это нахер, — ответствовал чёрный парняга, представившись как Тарик Халил и некоторое время вперяясь — оскорбительно в иных обстоятельствах — в афро Дока.

— Ну. Заваливайте.

В кабинете Дока стояла пара мягких банкеток с высокими спинками, обитых пластиком цвета фуксии, — они смотрели друг на друга через столик, покрытый формайкой приятной тропической зелени. Вообще-то они были блочной кабинкой из кофейни — Док поживился ими на ремонте где-то в Хоторне. Тарику он махнул, чтоб садился напротив. Уютно. На столике между ними валялись телефонные справочники, карандаши, каталожные карточки три на пять в ящичках и без, дорожные карты, сигаретный пепел, транзисторный радиоприёмник, защепки для косяков, кофейные чашки и машинка «Оливетти Леттера 22», в которую Док, бормотнув:

— Щас квитанцию подготовлю, — заправил лист бумаги, который, похоже, неоднократно использовали для какого-то причудливо-маниакального оригами.

Тарик наблюдал скептически.

— У секретарши отгул?

— Вроде того. Но я запишу всё пока тут, а перепечатают потом.

— Ладно, в общем, мы с одним парнем на киче парились. Белый он. Арийский Братуха вообще-т. Мы с ним кое-какие дела варили, теперь оба откинулись, а он мне должен. В смысле, кучу денег. Подробнее не могу, я клятву дал не рассказывать.

— А имя хоть можете?

— Глен Муштард.

Иногда лишь имя произнесут, а у тебя резонирует. Тарик говорил, как человек, у которого разбито сердце.

— Знаете, где он теперь?

— Только на кого работает, знаю. Он телохранитель у строителя по фамилии Волкманн.

У Дока вдруг полегчало в голове — несомненно, от наркотиков. Из слабости он вынырнул на параноидальном приходе, но была надежда — не слишком заметном Тарику. Сделал вид, что изучает квитанцию, которую печатал.

— Если позволите, мистер Халил, как вы услышали об этом агентстве?

— Млат Потит.

— Ух ты. Привет из прошлого.

— Говорил, вы ему помогли выпутаться ещё в 67-м.

— Тогда в меня впервые стреляли. Вы с ним по гостинице знакомы?

— Нас обоих готовить учили. Млату париться там ещё, может, с годик.

— Я помню его, когда он и воды вскипятить не мог.

— Видели б сейчас — он и из-под крана кипятит, и «Остриё стрелы», и содовую, и «Перрье», что угодно. Он Котельщик будь здоров.

— Так если позволите очевидный вопрос: если вы знаете, где сейчас работает Глен Муштард, чего не пойти туда и прямо не поискать его — зачем посредника нанимать?

— Затем, что этого Волкманна день и ночь окружает типа как армия Арийского Братства, а если Глена в учёт не брать, у меня с этими долбоёбами-нациками никогда не было особо душевных отношений.

— А-а — стало быть, надо заслать туда какого-нибудь белого, чтоб ему башку проломили.

— Более-менее. Но я бы предпычел кого-нить поубедительней.

— Чего мне недостаёт возвы-шением, — в миллионный или около-того-нный раз за свою карьеру объяснил Док, — я компенсирую отно-шением.

— Ладно… это запросто… я у дяди на поруках временами такое видал.

— А пока срок мотали — вы в банде какой-нибудь состояли?

— Чёрная партизанская семья.

— Дружина Джорджа Джексона. И вы говорите, с кем дела вели, с Арийским Братством?

— Мы поняли, что у нас во многом схожие мнения о правительстве США.

— М-м, такая расовая гармония, в это я врубаюсь.

Тарик смотрел на Дока с чудной напряжённостью, глаза у него пожелтели и заострились.

— Что-то ещё есть, — предположил Док.

— Моя прежняя банда, Артезийские Калики. Когда я из Чино вышел, давай их разыскивать — и вижу, не только их никого нет, а и сама поляна пропала.

— Отпад. В каком смысле — пропала?

— Нет её. Размололи в куски. Одни чайки кормятся. Думаю, глюки у меня, поездил по округе немного, возвращаюсь — всё равно нету.

— Ага. — Док напечатал: «Не галлюцинирует».

— Никого и ничего. Город-призрак. Только щит здоровенный торчит: «Скоро на Этом Месте», — дома по дятловым ценам, торговый центр, ещё какая-то срань. И угадайте, кто там строит.

— Опять Волкманн.

— Точно.

На стене у Дока висела карта местности.

— Покажите. — Район, в который ткнул Тарик, располагался вроде бы по прямой отсюда на восток, вдоль бульвара Артезия, и через полторы минуты чтения карты Док сообразил, что это, должно быть, и есть участок «Жилмассива «Вид на канал»». Он сделал вид, будто определяет национальность Тарика: — А вы, типа, ещё раз, кто — японец?

— Э-э, вы давно ли этим занимаетесь?

— Похоже, это к Гардене ближе, а не к Комптону, только и всего.

— Вторая мировая, — ответил Тарик. — До войны большая часть Южного Центра всё ещё была японскими кварталами. Тот народ отправили в лагеря, а мы заселились, как новые япы.

— И теперь ваша очередь двигаться дальше.

— Скорее месть белого человека. Трассы возле аэропорта не хватило.

— Месть за?..

— Уоттс.

— Беспорядки.

— Кое-кто из нас говорит «восстание». Важняк — он просто выжидает.

Долгая печальная история лос-анджелесского землепользования, как никогда не уставала подчёркивать тётка Рит. Мексиканские семьи вышвырнули из оврага Чавес, чтобы выстроить стадион «Живчикам», из Банкер-Хилла вымели индейцев ради Центра музыки, район Тарика весь сгребли бульдозерами для «Вида на канал».

— Если я раздобуду вам однокрытника, он вам долг вернёт?

— Не могу вам сказать, какой он.

— И не нужно.

— А, и вот ещё — авансом я вам ничего дать не смогу.

— Это ништяк.

— Млат был прав — вы один такой ебанутый белый.

— Как поняли?

— Сосчитал.

ДВА

Док поехал по трассе. Восточные полосы кишели автобусами-«фольксвагенами» в дрожких огурцах, уличными полусфериками в одной грунтовке, деревяшками из настоящей дирборнской сосны, «портами» с телезвёздами за рулём, «кадиллаками» со стоматологами, что направляются на внебрачные свиданки, безоконными фургонами, в которых развёртываются зловещие подростковые драмы, пикапами с матрасами, набитыми сельской роднёй из Сан-Хоакина, — все они катили бок о бок в эти огромные застроенные поля без горизонтов, под линиями электропередачи, и все приёмники лазерно нацелены на ту же парочку последних АМ-станций, под небом как разбавленное молоко, а белая бомбардировка солнца засмоглена до невнятного мазка вероятности, в чьём свете поневоле задашься вопросом, возможно ли когда-нибудь то, что можно считать психоделикой, или — облом! — всё это время она происходила где-то на севере.

Начиная с Артезии знаки вели Дока к «Жилмассиву «Вид на канал», по замыслу Майкла Волкманна». Там попадались ожидаемые местные парочки, которым не терпелось взглянуть на следующий КуГоЗаЦ,[4] как тётка Рит склонялась называть большинство своих знакомых типовых домов. То и дело по краям ветрового стекла Док засекал чёрных пешеходов, офигелых так же, как, должно быть, и Тарик: может, они искали свой прежний район, комнаты, в которых раньше день за днём жили, неизменные, как оси пространства, но теперь их отобрали на беспорядок и разор.

Стройка тянулась в дымку и мягкий аромат туманной составляющей смога, пустыни под мостовой — ближе к дороге образцовые прототипы, чуть в глубине законченные дома, а сразу за ними скелеты новых построек, уходят в ещё не ставшие городом пустоши. Док миновал ворота и доехал до участка голого строительного ортштейна: дорожные указатели установили, но улицы ещё не замостили. Оставил машину на будущем углу Кауфмана и Брода и вернулся пешком.

Отсюда открывались профильтрованные виды на чуть ли не совсем заброшенный рукав канала Домингеса для контроля паводков — забытого и отрезанного милями мусорных свалок, перепрофилирования, отходов промышленных предприятий, что либо процвели, либо провалились, — и домики выглядели более-менее испански-колониально — с не-обязательно-несущими балкончиками и красными черепичными крышами, они по задумке должны были навевать мысли о более дорогостоящих городках, вроде Сан-Клементе или Санта-Барбары, хотя пока вокруг, куда хватало глаз, не торчало ни одного тенистого дерева.

Поближе к будущим парадным воротам «Вида на канал» Док обнаружил кустарный торговый мини-центр, устроенный по сути для публики со стройки: винный магазин, бутербродную с обеденной стойкой, пивбар с бильярдным столом и массажный салон под названием «Планета цып», перед которым с военной аккуратностью выстроились в ряд ухоженные мотоциклы. Вероятнее всего, тут он и найдёт отборных говнюков. Кроме того, если все они сейчас здесь, немала возможность, что и Мики с ними. Предположив далее, что хозяева этих мотоциклов расположились здесь с приятностью проводить время, а не засели всем полком в засаде, дабы надрать ему задницу, Док поглубже вздохнул, весь укутался белым светом и переступил порог.

— Здрасьте, я Нефрит? — Бодрая азиатка в бирюзовом чонсаме вручила ему ламинированное меню с перечнем услуг. — И обратите, пожалуйста, внимание на Блюдо Дня для Пиздоедов — предложение действует до самого закрытия?

— М-м, да и $14,95 — совершенно ништяцкая цена, только мне вообще одного парня б найти, он у мистера Волкманна работает?

— Отпад. А пизду ест?

— Видите ли, Нефрит, вам это лучше знать, а парня зовут Глен?

— Ох, ну ещё бы, Глен к нам ходит, как они все. У вас мне сигаретки не найдётся? — Док вытряс ей «Холодок» без фильтра. — У-у, как в крытке. Там-то пиздой не объешься, а?

— Мы с Гленом где-то в одно время в Чино были. Вы его сегодня видели?

— С минуту назад, пока все вдруг не слиняли. Тут что, какая-то дичь творится? Вы топтун?

— Сейчас поглядим. — Док обозрел свою обувь. — He-а… не те ботинки.

— Я-то чего спросила — если вы топтун, вам полагается бесплатный анонс нашего Блюда Дня для Пиздоедов?

— А если, скажем, лицензированный ЧС?[5] Это не…

— Эй, Бэмби! — Из-за бисерного полога, словно в тайм-ауте матча по пляжному волейболу, шагнула блондинка в бирюзово-оранжевом люминесцентном бикини.

— Ой-ёй, — произнёс Док. — Куда нам…

— Не с тобой, Бонгомозглый, — пробормотала Бэмби. Нефрит уже потянулась к этому бикини.

— Ой, — сказал Док. — Э-э… понимаете, я-то решил, что это? где сказано «Блюдо Дня для Пиздоедов»? а это значит, что…

В общем… ни та девушка, ни другая больше не обращали на него особого внимания, хотя из учтивости Док полагал, что ещё какое-то время посмотреть стоит, пока они наконец не скрылись за стойкой портье, а он не отправился побродить в рассуждении осмотреться. В вестибюль откуда-то спереди сочились индиговый свет и частоты ещё темнее — вместе с музыкой, отягощённой струнными, полпоколения назад набранной на винил, чтобы аккомпанировать ебле в холостяцких берлогах.

Вокруг никого не было. Такое чувство, что, может, кто и был, но пока Док тут не появился. Внутри к тому же всё оказалось больше, чем снаружи. Имелись там апартаменты с чёрным светом, флуоресцентными рок-н-ролльными плакатами, зеркальными потолками и вибрирующими водяными постелями. Мигали стробоскопические огни, пирамидки благовоний отправляли кверху ленты мускусного дыма, а косматые ковры из искусственной ангорской шерсти многообразных оттенков, включая бычью кровь и голубоватую зелень, не всегда ограниченные поверхностями пола, соблазнительно манили к себе.

Приближаясь к тылам заведения, Док начал различать снаружи многий ор и массивный рёв «харли».

— О-ёй. Это ещё что?

Но так и не выяснил. Может, из-за ввода экзотических сенсорных данных, но Док тут же ни с того ни с сего лишился чувств и утратил неведомую порцию дня. Возможно, по пути к полу ударился о некий обычный предмет, отчего, в конце концов придя в себя, обнаружил у себя на голове болезненную шишку. Во всяком случае, гораздо быстрее, нежели персонал в «Медицинском центре» способен произнести «субдуральная гематома», Док врубился, что нехиповый музон безмолвствует, вокруг ни Нефрит, ни Бэмби, а сам он лежит на цементном полу незнакомого помещения, хотя как таковое же лицо лейтенанта уголовной полиции Йети Бьёрнсена, Полицейское управление Лос-Анджелеса, злобно лучащееся в вышине, словно планета злосчастия в сегодняшнем гороскопе, идентифицировать было нельзя.

* * *

— Поздравляю, хипповская сволочь, — приветствовал Дока Йети своим уж-очень-хорошо-знакомым голосом 30-го класса вязкости, — и добро пожаловать в мир неудобства. Да, на сей раз тебе всё-таки удалось завалиться в такое, что слишком реально и глубоко, и свою никчёмную хипповскую жопу ты уже отсюда не выглючишь. — В руке он держал — и время от времени от него откусывал — свой фирменный замороженный банан в шоколаде.

— Здорово, Йети. На укус можно?

— Конечно, можно — только придётся подождать, мы ротвейлера в участке забыли.

— Спеху нет. А… а где мы в данный момент, ещё раз?

— В «Жилмассиве «Вид на канал»», у нас на будущем участке, где члены какой-нибудь физически крепкой семьи уже вскоре каждый вечер станут собираться и пялиться в ящик, пожирать питательную закусь, а после того, как детки угомонятся, может, даже пробовать какой-никакой воспроизводственный разогрев, — и мало будут они ценить тот факт, что некогда на этом самом месте в обдолбанном ступоре валялся печально известный правонарушитель, бессвязно лопотал что-то задержавшему его детективу убойного отдела, с тех пор достигшему высоких чинов.

По-прежнему невдалеке просматривались парадные ворота. Сквозь путаницу каркасов на скобах в послеполуденном свете Док различал смазанные дали улиц, полнившихся только что залитыми фундаментами, ожидавшими, когда на них сверху встанут дома, траншеями для канализации и линий электропитания, баррикадами из козел, на которых огни мигали даже днём, блоками для дождевых коллекторов, кучами засыпки, бульдозерами и канавокопателями.

— Не желаю казаться нетерпеливым, — продолжал лейтенант, — но как только тебе к нам захочется, мы б с таким наслаждением потрещали. — Вокруг шибались подхалимы в мундирах, восхищённо похмыкивали.

— Йети, я не знаю, что произошло. Последнее, помню, был вон в том массажном салоне? Азиатская цыпа, зовут Нефрит? и её белая подружайка Бэмби?

— Несомненно, мозг, маринованный парами каннабиса, выдаёт желаемое за действительное, — построил теорию детектив Бьёрнсен.

— Но я же, типа, ничего не делал? Что бы ни было?

— Ещё бы. — Йети не сводил глаз, с приятным удивлением закусывая мороженым бананом, а Док меж тем принялся за утомительную задачу вернуть себе вертикальность, вслед за чем нужно было разобраться уже с деталями — как удержаться в этом положении, как перемещаться, тому подобное. Примерно тут-то он и заметил краем глаза бригаду судмедэксперта вокруг человеческого тела, лежавшего в потёках крови навзничь на каталке, — вещи в себе, как нежареной праздничной индейки, — и лицо накрыто дешёвым казённым одеялом легавого образца. Из карманов штанов у трупа всё время что-то падало. Фараонам приходилось шарить в пыли, собирать. Док поймал себя на том, что у него едет крыша — в смысле желудка и прочего.

Йети Бьёрнсен осклабился.

— Да, я готов сострадать твоему гражданскому расстройству, хотя будь ты поболе мужчиной и помене ссыкливым хипьём-уклонистом, кто знает, может, в ‘Наме и насмотрелся бы такого, чтоб разделить даже мою профессиональную скуку при виде очередного, как мы их называем, жмура, и не стравить.

— Кто это? — Док кивнул на труп.

— Был, Спортелло. Здесь, на Земле мы уточняем — «был». Знакомься, Глен Муштард, коего лишь несколько часов назад ты разыскивал по имени, свидетели в этом поклянутся. Забывчивым пыжикам надо бы поосторожней с теми, кому они навязывают свои шизанутые фантазии. Дальше больше — по первому впечатлению, ты предпочёл потемнить личного телохранителя Мики Волкманна, а у него очень большие связи. Имя в колокольчик не звонит? или в твоём случае — в бубен не бьёт? Ах, но вот и наш извозчик.

— Эй — а моя машина…

— Как и её хозяин, прочно изъята.

— Довольно бесчеловечно, Йети, даже для тебя.

— Ладно-ладно, Спортелло, ты же знаешь, мы более чем рады тебя подбросить. Смотри, голову…

— Смотреть… И как мне её смотреть, чувак?

* * *

В центр они не поехали — из соображений легавого протокола, навсегда оставшихся тёмными для Дока, его привезли только в Комптонский участок, где машина заехала на стоянку и помедлила у мятого «эль-камино» 68-го года. Йети вылез из чёрно-белой синеглазки, зашёл за неё и открыл багажник.

— Давай-ка, Спортелло, — иди сюда, подсобнёшь.

— Что это, прошу прощения, за, — поинтересовался Док, — хуйня?

— Колючка, — ответил Йети. — Катушка в 80 родов, четырехпёрая оцинкованная, надлежаще одобрена самим Глидденом. С той стороны возьмёшь?

Дрянь эта весила фунтов сто. Легавый за рулём сидел и смотрел, как они вынимают катушку из багажника и перекладывают на грузовую платформу «эль-камино» — тачки Йети, как припомнил Док.

— Скот нарушает, Йети, там, где ты живёшь?

— О, эту проволоку на заборы не натягивают, с ума сошёл, ей семьдесят лет, в употреблении не была…

— Погоди. Ты никак… собираешь… колючую проволоку.

Ну да, как выясняется, — а также шпоры, сбрую, ковбойские сомбреро, салунную живопись, шерифские звёзды, изложницы для пуль, всякую другую хренотень Дикого Запада.

— То есть, если ты не против, Спортелло.

— Эгей, полегче, Весёлый Ранчер, я никакому коллекционеру колючки слова поперёк не скажу, чего люди себе в пикапы складывают — их дело, нет.

— Я б надеялся, — фыркнул Йети. — Давай зайдём-ка, поглядим, есть ли открытая камера.

В истории отношений Дока с Йети, начавшейся с незначительных стычек из-за наркоты, задержаний-с-обыском по всей Сепульведе и повторных ремонтов входной двери, пару лет назад случилась эскалация в деле Обедвода — в те времена Док ещё занимался подобным матримониальным убожеством. Супруг, налоговый бухгалтер, решивший, что качественную слежку можно себе оторвать за недорого, нанял Дока поглядывать за супругой. Через пару дней наблюдения за домом её дружка Док решил залезть на крышу и через световой люк получше разглядеть, что творится в спальне, где вся деятельность оказалась довольно пресной — шашли ещё возможно, а вот машлей недобор, — посему, чтобы скоротать время, Док запалил косяк, извлечённый из кармана в темноте, а тот оказался более снотворным, нежели Док рассчитывал. Совсем немного погодя он заснул, полускатился-полусоскользнул по весьма пологой черепичной крыше и остановился головой в водосточном жёлобе, где ему и удалось проспать все последовавшие события, включая приезд муженька, много криков и пальбу до того громкую, что соседям пришлось вызвать полицию. Явился Йети, случившийся в блондинке неподалёку, и обнаружил супруга и мол-чела уже без признаков жизни, а супруга, привлекательно растрёпанная, всхлипывала и пялилась на.22-й калибр у себя в руке так, будто видела его впервые в жизни. Док же на крыше преспокойно храпел дальше.

Ускоренная перемотка в Комптон, наши дни.

— Нас заботит, — старался объяснить Йети, — вот этот, как мы в Убойном любим его называть, «шаблон»? Вот уже известный нам второй раз, когда тебя обнаруживают спящим на месте серьёзного преступления, и ты при этом не способен — осмелюсь ли предположить «не желаешь»? — сообщить нам никаких подробностей.

— В волосах у меня куча листиков, веточек и прочей срани, — похоже, припомнил Док. Йети ободряюще кивнул. — И… там была пожарная машина с лестницей? должно быть, так я и слез с крыши? — Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Я скорее имел в виду чуть раньше сегодня, — Йети с ноткой раздражения. — Жилмассив «Вид на канал», массажный салон «Планета цып», такое вот.

— Ох. Ну, чувак, я ж был без сознания.

— Да. Да, но до этого, когда у вас состоялась эта фатальная встреча с Гленом Муштардом… когда, по-твоему, это было точно, в порядке событий?

— Я же сказал — когда я его впервые увидел, он уже был мёртвый.

— Тогда его коллеги. Со сколькими ты уже знаком?

— Обычно я не тусуюсь с такими ребятами, совершенно не та карта назначений — слишком много хмурого да белого.

— Плановые, вы такие исключительные. Ты бы мог сказать, что оскорбился от того, что Глен предпочитает барбитураты и амфетамины?

— Ага, как раз собирался настучать на него в Драпарный комитет по нормам и этике.

— Да, известно, что твоя ныне бывшая подруга Шаста Фей Хепчест — близкий друг работодателя Глена Мики Волкманна. Как ты считаешь, Глен и Шаста были… ну, понимаешь… — Он сложил одну руку в вялый кулак, а средним пальцем другой поелозил в нём туда-сюда, Доку показалось, как-то слишком уж долго. — Каково было тебе от этого — у тебя по ней ещё факел не погас, а она там в компании всей этой нацистской швали?

— Не останавливайся ещё немного, Йети, у меня, по-моему, встаёт.

— Крутая макаронная мартышка, как всегда говорит мой герой Жирдяй Джадсон.

— Вдруг ты забыл, лейтенант, но мы с тобой почти одно дело делаем, вот только у меня нет бесплатного билета на отстрел людей и так далее. Но сиди я на твоём месте, наверно, действовал бы так же — может, дальше завёл бы что-нибудь про мою маму. Или, видимо, твою, поскольку ты был бы мной… Это я верно усёк?

Только к разгару часа пик Доку дали позвонить адвокату — Сончо Вьюноксу. Вообще-то Сончо работал в Марине на фирму морских правоведов, которая называлась «Харди, Гридли и Чэтфилд», и резюме его лишь чуть-чуть не добивало до криминала. Познакомились они с Доком случайно как-то вечером в «Продовольственном гиганте» на Сепульведе. Сончо, тогда ещё торчок-новичок, только-только узнал про отделение семян и стеблей и собирался затариться ситом для муки — и тут подсел на измену, что народ за кассой сразу поймёт, зачем ему это сито, и вызовет полицию. Его скрутило параноидальным столбняком, и в этот миг Док, которого среди ночи пробило на шоколадный хавчик, вырулил из прохода с мусорной закусью и врезался своей тележкой в транспорт Сончо.

В столкновении рефлексы пробудились.

— Эй, ты не против, если я сито к тебе положу, типа, для маскировки?

— Чего ж нет, — ответил Док, — но если ты, чувак, параноить собираешься, как насчёт всего этого шоколада?..

— Ой. Тогда… может, стоит положить ещё немножко, знаешь, чего-нить, невинного с виду…

Когда они добрались до кассы, им как-то удалось приобрести добрища на лишнюю сотню долларов, включая полдюжины обязательных коробок смеси для кексов, галлон гуакамоле и несколько гигантских мешков кукурузных чипсов, коробку газировки из бойзеновой ягоды, которую в магазине же и разливали, — большая часть располагалась в витрине с морожеными десертами «Сэры Ли», — лампочки и стиральный порошок для пущей достоверности в приличном мире, а после, казалось, не одного часа в Отделе международных товаров к покупкам добавились разнообразные японские пикули в вакуумном целлофане, которые клёво смотрелись. В какой-то момент посреди всего этого Сончо упомянул, что он юрист.

— Отпад. Мне всегда говорят, что мне нужен «специалист по уголовному праву», что, ничего личного, пойми меня верно, однако…

— На самом деле я спец по морправу.

Над этим Док задумался.

— То есть… морпех с юридической практикой? Не, погоди — ты адвокат, который защищает только морскую пехоту…

Пока разбирались, ещё Док узнал, что Сончо только что выпустился с юрфака ЮК[6] и, подобно многим недавним выпускникам, кто не в силах отказаться от прежней общажной жизни, проживает ныне на пляже — не так уж и далеко от самого Дока.

— Может, карточку дашь? — сказал Док. — Нипочём не скажешь. Делёжка яхты, разливы нефти, что-нибудь.

Сончо никогда официально не получал предварительных гонораров, но после нескольких панических полуночных звонков от Дока в нём неожиданно проснулся талант общения с поручителями и участковыми конторскими крысами по всей Югляндии, и они оба однажды осознали: что называется, де-факто он стал адвокатом Дока.

Ныне Сончо снял трубку в некоторой ажитации.

— Док! У тебя ящик работает?

— У меня тут только три минуты на звонок, Сонч, меня забрали в Комптон, и это опять Йети.

— Ага, ну а я тут мультики зырю, а? и этот Доналд Утк тут такой прям крышу мне сносит? — У Сончо в жизни было не так уж много людей, с которыми можно поговорить, и Дока он всегда держал за лёгкую добычу.

— Сонч, ручка есть? Вот номер дела, записывай… — Дон начал диктовать ему номер, очень медленно.

— Тут, типа, Доналд и Балбес, ага, и они на спасательном плоту в море дрейфуют? уже не первую неделю? и немного погодя начинаешь замечать, если Доналда близко показывают, да у него — щетина никак? типа, на клюве прямо растёт? Врубаешься, какой тут смысл?

— Если мне выпадет минутка об этом подумать, Сонч, но тут вот Йети как раз идёт, и вид у него такой, поэтому ты мне номер прочитай, ладно, и…

— У нас всегда было представление о Доналде Утке, мы предполагаем, он в обычной жизни так и выглядит, а на самом деле ему каждый день ходить надо и клюв брить. Я так прикидываю, это всё Дейзи. Понимаешь, а это значит, какие ещё требования к личной гигиене эта утя ему выкатывает, ага?

Йети стоял и насвистывал какую-то кантри-песнюшку, пока Док, не весьма исполнившись надежд, не повесил трубку.

— Так, на чём мы остановились, — Йети сделал вид, что просматривает какие-то записи. — Пока подозреваемый — это ты — якобы кемарит днём, что так необходимо для хипповского стиля жизни, в непосредственной близости от жилмассива «Вид на канал» происходит некий инцидент. В ход идёт огнестрельное оружие. Когда оседает пыль, мы обнаруживаем, что некто Глен Муштард отдал богу душу. Особо ПУЛА интересует то, что человек, которого этот Муштард вроде бы должен был охранять, Майкл З. Волкманн, исчез, тем самым предоставив местным правоохранительным органам менее суток, по истечении которых федеральные власти сочтут исчезновение похищением, влезут в это дело и всё просрут. Быть может, Спортелло, тебе удастся всё это предотвратить, если ты сообщишь фамилии остальных членов своего культа? Это нам в Убойном очень поможет, да и тебе полегче будет, когда время суда подойдёт?

— Культа.

— «Л.А. Таймс» не раз называли меня «возрожденческим детективом», — скромно проговорил Йети, — а это означает, что я — разный, но вот дураком меня считать нельзя, и чисто из ноблессоближ[7] я это допущение готов распространить и на тебя. Не бывает таких дураков, кто вообще пытался бы это провернуть в одиночку. Что, в свою очередь, подразумевает некий мэнсоноидный заговор, ты не согласен?

И часа подобных тёрок не прошло, как, к удивлению Дока, у порога возник Сончо — и сразу же кинулся на Йети.

— Лейтенант, вы же отдаёте себе отчёт, что тут дела не пришьёшь, поэтому предъявляйте-ка обвинение, да поскорей. Иначе…

— Сончо, — заорал Док, — варежку прикрой, а, не забывай, кто перед тобой, какой он бывает чувствительный, — Йети, не обращай на него внимания, это он судебных драм насмотрелся…

— Вообще-то, — детектив Бьёрнсен, глядя недвижно и зловеще, что у него обычно выражало добродушие, — мы, вероятно, могли бы довести аж до суда, но с нашим везением девяносто девять процентов присяжных окажется хипьём, а ещё всплывёт какой-нибудь волосатый сочувствующий из конторы ОП[8] и всё равно просрёт дело.

— Ну ещё бы — если только вы место слушания не смените, — вслух поразмыслил Сончо, — типа, можно в Оранжевом округе…

— Сонч, ещё раз — на кого из нас ты работаешь?

— Я б не стал называть это работой, Док, за работу клиенты мне платят.

— Мы держим его под стражей ради его же пользы, — пояснил Йети. — Он тесно связан с заметным убийством и возможным похищением, и кто может утверждать, что сам не окажется следующим? Может статься, тут действуют преступники, которым особенно нравится убивать хиппи, хотя, если у них в списке Спортелло, у меня может случиться конфликт интересов.

— Охх, Йети, ты ж не всерьёз… Вдруг меня замочат? подумай, сколько времени и сил у тебя уйдёт на поиски другого козла отпущения.

— Какие тут силы нужны? Вышел за дверь, сел в синеглазку, квартал в любую сторону проехал — опомниться не успеешь, а воткнёшься в огромное, блин, стадо вас, уродов волосатых, винти не хочу.

— Неловко мне как-то, — сказал Сончо. — Может, вы не в исповедальне поговорите?

Начались местные новости, и все вышли в инструктажную посмотреть. На экране возник жилмассив «Вид на канал» — унылая панорама торгового мини-центра, занятого таким количеством полицейских блондинок, что хватило бы на бронетанковую дивизию, у всех мигалки зажжены, на бамперах сидят легавые, кофе пьют, а крупным планом — Йети Бьёрнсен, причесон полит «Аква-Нетом», чтоб не растрепали санта-аны, объясняет:

— … очевидно, группа гражданских лиц, устроивших какие-то учения боевых действий против партизан. Возможно, они предположили, что данный строительный участок, пока ещё не открытый к заселению, достаточно безлюден, чтобы служить реалистическим полигоном для развёртывания, надо полагать, всего лишь безобидного патриотического сценария. — Хорошенькая американская японка с микрофоном повернулась к камере лицом и продолжала:

— Тем не менее по трагической случайности в этих военных играх почему-то использовались боевые патроны, и сегодня вечером один бывший заключённый лежит убитый, а известный строительный магнат Майкл Волкманн таинственно исчез. Полиция задержала некоторое количество подозреваемых для дознания.

Рекламная пауза.

— Минуточку, — произнёс детектив Бьёрнсен как бы самому себе. — У меня только что возникла мысль. Спортелло, полагаю, я всё-таки тебя пну. — Док поёжился, но тут вспомнил, что на полицейском жаргоне это значит «освобождение». И Йети рассуждает так: если он выпустит Дока, это может привлечь внимание настоящих злоумышленников. Больше того, у него тогда будет повод приставить к Доку хвоста — вдруг Док ему всего не рассказал.

— Поехали, Спортелло, прокатимся.

— Я тут ещё немного телик посмотрю, — сказал Сончо. — Док, не забудь, ты мне теперь должен, типа, за пятнадцать минут.

— Спасибо, Сонч. Запиши мне на счёт.

Йети взял со стоянки полуочевидный «плимут» с маленькими значками исключения на номере, и они понеслись сквозь остатки часа пик к Голливудской трассе, а далее через перевал Кауэнга в Долину.

— Это что? — через некоторое время поинтересовался Док.

— Из любезности я везу тебя на арестплощадку за твоей машиной. Мы всю её обшарили лучшими инструментами, что ни на есть у судебной экспертизы, и, если не считать пыли каннабиса, которой хватило бы удалбываться год средней семье из четырёх человек, ты чист. Ни крови, ни полезных для нас вмятин. Поздравляю.

Док придерживался общей политики почти всё спускать на ништяцких тормозах, но если речь заходила о его тачке, срабатывали калифорнийские рефлексы.

— Сюда поздравь, Йети.

— Я тебя огорчил.

— Никто мою машину не зовёт убийцей, чувак?

— Извини, она у тебя как бы… кто, пацифист-вегетарианец? Если ей о стекло жучки насмерть бьются, ей… ей стыдно? Слушай, мы нашли её чуть ли не на самом трупе Муштарда, на холостом ходу — и постарались изо всех не приходить ни к каким поспешным выводам. Может, она хотела жертве искусственное дыхание изо рта в рот сделать.

— Я думал, его застрелили.

— Как угодно, радуйся, что твоя машина ни при чём, бензидин не врёт.

— Ага, ну да… всё равно меня потряхивает, а тебя нет?

— От того, в котором есть «р», — нет… — Йети вёлся на это всякий раз. — …ой, тут через несколько съездов Канога-Парк будет, дай-ка я тебе покажу кое-что быстренько.

Съехав с трассы, Йети, не сигналя, развернулся кругом, снова заехал под трассу и двинул в горы, а в конце концов остановился в уединённой точке, которая огромными буквами гласила «Застрелен При Попытке К Бегству». Док было занервничал, но у Йети на уме, похоже было другое — вербовка.

— Никто не может предсказывать на год-два вперёд, но вот сейчас у Никсона есть комбинация к сейфу, и он швыряет горстями зелёные всему, что хоть отдалённо напоминает местные правоохранительные органы. Федеральное финансирование зашкаливает за все цифры, что себе только можно представить, а для большинства хипья это немногим дальше количества унций в килограмме.

— Тридцать пять… дробь… сколько-то, это все знают. — Постой. Йети, ты — ты в смысле «Мод-взвода», что ли? стучать на всех знакомых — мы с тобой сколько уже друг друга знаем, и ты до сих пор меня не раскусил?

— Ты удивишься, сколько народу из вашего хипья считает полезными наши выплаты Особым Сотрудникам. Особенно ближе к концу месяца.

Док пристальнее рассмотрел Йети. С-понтом-джайвовые бакенбарды, дурацкие усики, стрижка от цирюльного колледжа где-нибудь на пустынном бульваре вдали от любых текущих определений хиповости. Будто в массовке какой-нибудь серии «Адама-12» — сериала, в котором Йети на самом деле раз-другой левачил. Теоретически Док знал, что, если сразу и не поймёшь, правда, зачем, ему взбредёт в голову увидеть какого-то другого Йети, за кадром, не на службе — даже с детьми и женатого, поди пойми, — придётся смотреть сквозь, мимо всех этих унылых подробностей.

— Йети, а ты женат?

— Прости, ты не мой тип. — Он поднял левую руку и показал кольцо. — Знаешь, что это, или на Планете Хиппи такие не водятся?

— И-и, типа, дети есть?

— Надеюсь, это не завуалированная хипповская угроза.

— Дело только… ни фига себе, Йети! вот странность-то, у нас тут у обоих есть таинственная сила испортить друг другу настроение на весь день, а мы сидим тут и ничего друг о друге не знаем?

— Очень глубоко ты это заметил, Спортелло. Наверняка бесцельная торчковая бредятина, а вот поди ж ты, да — ты только что определил самую суть охраны правопорядка! Отличный результат! Я всегда подозревал за тобой большие возможности. Ну так! как насчёт?

— Ничего личного, но из твоего бумажника я денег захочу в последнюю очередь.

— Эй! проснись, тут только снаружи выглядит так, что Весельчак и Простачок вместе с остальными скачут по Волшебному королевству, а на самом-то деле у нас то, что мы зовём… «Реальность»?

Что ж, бороды Док не носил, зато у него были сандалии с рифлёной подошвой — из-за южной границы, сошли бы за библейские, — и он задумался, сколько других невинных братьев и сестёр сатанинский детектив Бьёрнсен заводил до него на эту вершину, его собственный вид отсюда открывается что надо, омахивал рукой весь оглоушенный светом город и предлагал им в нём всё, что можно купить за деньги.

— Только не рассказывай, что они тебе ни к чему. Я в курсе, что Братцы-Уродцы говорили: дескать, дурь тебя лучше поддержит в безденежье, чем наоборот, — и мы, разумеется, могли бы предложить компенсацию в более, как бы это выразиться, вдыхабельной форме.

— Ты в смысле…

— Спортелло. Попробуй выволочь своё сознание из этой стародавней эпохи крутых сыскарей — нас уже захлестнула волна Стеклянных Домов будущего. Все хранилища в центре сто лет как забиты, теперь где-то раз в месяц Отдел улик вынужден арендовать новые складские мощности в глубинке подальше от города, а там кирпичи дури штабелями до потолка сложены и ещё на стоянку выносят, Золото Акапулько! Красная панамская! Мичоаканский лёд! килограммы праведной травы без счёта, только цифру назови — и всего-то за банальную информацию, которая у нас и без того есть. А что не выкуришь — хоть это и кажется невероятным, — всегда можно продать.

— Хорошо, что не в НАСС[9] вербуешь, Йети, иначе в говне оказался бы по шею.

* * *

Назавтра в конторе Док слушал стерео, сунув голову между колонок, и чуть не пропустил застенчивый звонок телефона «Принцесса», который он нашёл на блошином рынке в Калвер-Сити. Звонил Тарик Халил.

— Это не я!

— Всё в порядке.

— Но я не…

— Никто и не говорил, что это вы, они вообще-то некоторое время считали, что это я. Чувак, мне очень жалко, что с Гленом так вышло.

Тарик затих так надолго, что Доку показалось — трубку повесил.

— Мне тоже будет жалко, — наконец произнёс он, — когда выпадет минутка об этом подумать. А сейчас я переправляю свою жопу отсюда подальше. Если метили в Глена, в меня метят — я бы сказал, вчерняк, да только вы так легко обижаетесь.

— Я могу с вами где-то…

— Лучше нам не контактировать. Это вам не кучка дурачья, вроде ПУЛА, это вам засранцы покруче. И если не против, могу совет бесплатно дать…

— Ага, двигайтесь бережно, как Сидни Омарр всегда в газете грит. Ну и вы тоже.

— Hasta luego,[10] белый.

Док свернул себе кропаль и собрался уже было раскуриться, когда телефон зазвонил опять. На сей раз — Йети.

— В общем, отправили мы живчика из Полицейской академии по последнему известному адресу Шасты Фей Хепчест, рядовая проверка, и угадай, что.

Ай, блядь, нет. Только не это.

— Ох, ты меня извини, я тебя расстроил? Расслабься, в данный момент нам известно только, что она тоже исчезла, как и дружок её Мики. Не странно ли? Как считаешь, тут связь может быть? Типа, вместе сбежали?

— Йети, мы хоть чуточку профессионально тут можем? Чтоб я не начал обзываться, ну, не знаю, подлым говнюком, чем-нибудь типа?

— Ты прав — на самом деле, я злюсь на федералов, а на тебе вымещаю.

— Что ли извиняешься, Йети?

— Я когда это делал?

— Эм-м…

— Но если тебе придёт в голову, куда они — ох, прости, она — могла отвалить, ты же поделишься, верно?

На пляже бытовало древнее суеверие — вроде сёрферского верования, дескать, сожжёшь доску — быть невъебенным волнам, — и гласило оно вот что: берёшь бумажку «Зиг-Заг» и пишешь на ней самое заветное желание, потом сворачиваешь из неё косяк наилучшей дури, которую можешь найти, всё выдуваешь — и желание твоё исполнится. Говорили, что внимание и сосредоточенность здесь тоже важны, но большинство знакомых торчков Дока на эту часть забивали.

Желание было простым — чтобы с Шастой Фей ничего не случилось. Дурь была неким гавайским продуктом, который Док приберегал, хотя в данный момент он не смог бы вспомнить, для чего. Он взорвал. Примерно когда уже собрался переместить пяточку в защепку, телефон зазвонил снова, и у Дока случился такой краткий провал, когда забываешь, как трубка снимается.

— Алло? — немного погодя произнёс женский голос.

— О. Я что, забыл это сказать первым? Извините. Это не… нет, конечно, с чего бы.

— Мне ваш номер дал Энсенадский Дылда, в той мозговой лавочке, в Гордита-Бич? Я про мужа своего звоню. Он раньше был вашим близким другом, и Шасты Фей Хепчест?

Нормально.

— А вы…

— Надя Харлинген. Хотела уточнить, как у вас сейчас с загрузкой.

— У меня с… а-а. — Профессиональный термин. — Конечно, а вы где?

Адрес оказался во внешнем Торрансе между Уолтерией и лётным полем — дом с полуэтажами, у подъездной дорожки перечное дерево, на задворках эвкалипт и панорама тысяч маленьких японских седанов, что выплеснулись с главной стоянки на острове Терминал и маниакально выстроились вширь и вдаль по асфальту перед отправкой в автоагентства за пустынями Юго-Запада. По всей улице разговаривали телевизоры и проигрыватели. Деревья в этом районе просеивали свет до зелени. Над головой урчали аэропланы. На кухне в пластиковом горшке висел карликовый ползучий фикус, на плите варился овощной бульон, в патио, засунув клювики в цветки бугенвиллии и жимолости, в воздухе вибрировали колибри.

У Дока имелась хроническая проблема — одну калифорнийскую блондинку он не мог отличить от другой, — и тут он обнаружил на все сто процентов классический экземпляр: волосы, загар, спортивная грация — всё, кроме знаменитой на весь мир неискренней улыбки, коя, благодаря комплекту покупных резцов, говоря технически — «фальшивых», — побуждала тех, кому их хозяйка всё-таки улыбалась, задуматься, что за реальная и скучная история их там разместила.

Заметив пристальный взгляд Дока:

— Героин, — симулировала объяснение она. — Высасывает из организма кальций, как вампир, — посидишь на нём сколько угодно времени, и зубы пойдут к чёрту. От дитяти цветов до заширенной шкварки — чпок, как по волшебству. И это самое приятное. А если подольше… ну, в общем.

Она встала и заходила. Не плачет — ходит, за это Док был благодарен: информация продолжает поступать, да ещё и ритмично. По словам Нади, несколько месяцев назад её муж Дик Харлинген передознулся героином. Насколько позволила торчковая память, Док припомнил это имя — даже в газетах про него что-то было. Дик играл с «Досками» — сёрф-группой, собравшейся ещё в начале шестидесятых, теперь они считались пионерами электрической сёрф-музыки, а в последнее время занялись поджанром, который им нравилось называть «сёрфаделикой»: диссонирующий строй гитар, специфические модальности, вроде «хиджаз-кара» после Дика Дейла, невнятные вопли о спорте и радикальные звуковые эффекты, которыми всегда была знаменита сёрф-музыка: как вокальные шумы, так и самозаводка гитар и духовых. «Роллинг Стоун» отмечал: «После нового альбома «Досок» Джими Хендриксу придётся снова захотеть слушать сёрф».

Вклад лично Дика в то, что продюсеры «Досок» скромно прозвали «Макахой звука», сводился к мычанию через мундштук тенора, иногда альт-саксофона, в тон играемой мелодии, словно инструмент его был неким гигантским казу, что ещё более подчёркивалось звукоснимателями и усилителями «Баркус-Берри». По словам приметливых рок-критиков, на него повлияли Эрл Бостик, Стэн Гец и легендарный новоорлеанский студийный тенор-саксофонист Ли Эллен.

— Среди саксофонистов сёрфа, — пожала плечами Надя, — Дик считался фигурой внушительной, ибо время от времени импровизировал там, где второй и даже третий рефрены обычно повторяются нота в ноту?

Док стеснённо кивнул.

— Не поймите меня неправильно, я люблю сёрф-музыку, сам с её родины, у меня до сих пор старые коцаные синглы дома лежат — «Песнопевцы», «Мусорщики», «Палтусы», — но вы правы, из худшего блюза кое-что сочиняли сёрф-саксофонисты, им и предъявят.

— Я не работу его любила. — Она произнесла это до того обыденно, что Док рискнул по-быстрому высмотреть, не блестит ли в глазу, но дамочка не собиралась на всю катушку отворачивать краны вдовства — пока, во всяком случае. Меж тем она излагала некую историю: — Нам с Диком полагалось бы встретиться пикантно, в те времена пикантность ещё была во всём и вся на продажу, а на самом деле мы познакомились убого, у «Оскара» в Сан-Исидро…

— Ох, ёж. — Разок-другой Док там бывал — и, по милости божьей, благополучно оттуда выбывал: пресловутый «Оскар», сразу через границу от Тихуаны, где туалеты круглосуточно кишели торчками, старыми и новыми, кои только что срастили себе в Мексике срощ, сунули продукт в резиновый шарик и проглотили, а потом вернулись обратно в Штаты и теперь выблёвывали.

— Я только забежала в одну кабинку, сперва не проверив, два пальца в рот уже сунула — а там Дик сидит, со своим пищеварением гринго, собирается массивно просраться. И мечем мы примерно в один миг, везде говно и блевотина, я лицом ему в колени, а усугубляет положение то, что у него при этом стояк.

Ну, в общем.

Ещё не доехав до Сан-Диего, мы вместе уже ширяемся у кого-то в фургоне, а и двух недель не проходит, следуя интересной теории, что двоим сращивать дешевле, чем поодиночке, — мы женимся, оглянуться не успеваем — у нас уже Аметист, и уже совсем скоро вот как она у нас выглядит.

Она протянула Доку пару детских «полароидов». Видом своим девочка путала — распухшая, краснолицая, взгляд пустой. Поди угадай, в каком она сейчас состоянии, у Дока аж вся кожа заболела от тревоги.

— Все знакомые любезно отмечали, как героин выходил у меня через молоко, а сухая смесь кому по карману? Мои родители считали, что мы завязли в гнетущем рабстве, а мы с Диком — мы только свободу видели, от этого нескончаемого мещанского цикла выбора, в котором и выбора-то нет на самом деле, — весь мир напряга свёлся к одному простому делу, срощу. «Вот мы ширяемся, и чем это вообще отличается от обеденных коктейлей старичья?» — думали мы.

Хотя когда это всё до такой драмы доходило? Героин в Калифорнии? да бог ты мой. Его ж тут как грязи, хоть на каждый пакет коврик стели с надписью «Добро пожаловать». Мы там были такие счастливые и глупые, ни дать ни взять пьянчуги, хихикали себе туда-сюда в окнах спален, бродили по районам приличного мира, заходили в случайные дома, просились в туалет, запирались и двигались. Теперь-то, конечно, так уже не получится, всё Чарли Мэнсон с бандой всем обосрали. Некая невинность закончилась — та штука в приличной публике, что не давала совсем уж их ненавидеть, иногда по-настоящему хотелось им помочь. Такого, наверно, больше нет. Ещё одна традиция Западного побережья нынче утекла в канализацию вместе с трёхпроцентным продуктом.

— Так и… то, что с вашим мужем случилось…

— Это не калифорнийский хмурый, точно. Дик бы так не облажался — свою обычную дозу да без проверки. Кто-то наверняка ему баш подменил — знал, что это его прикончит.

— Кто сбытчик?

— Ле-Драно, в Венеции. Вообще-то Леонард, но все его кличут анаграммой, потому как едкая он личность, ну и воздействует на финансы и чувства близких так же. Дик много лет был с ним знаком. Тот налево и направо клялся, что героин местный, ничего необычного, но толкачу что за печаль? Передозы полезны для бизнеса, на пороге вдруг целые орды торчков, убеждённых, что, если кто-то кони двинул, значит, в натуре говно хорошее, а им просто нужно поосторожней, слишком не зашириваться.

Док почуял присутствие младенца — говоря технически, карапуза: она тихонько проснулась и стояла, держась за косяк, рассматривала их с широкой заискивающей ухмылкой, в которой уже различались какие-то зубки.

— Эй, — сказал Док, — ты и есть эта Аметист, да?

— Ну, — ответила Аметист, словно бы добавляя: «А тебе-то что?»

Ясноглазая, рокенролльная, она мало походила на торчкового младенца с «полароидов». Какая бы гнетущая судьба ни собиралась на неё напрыгнуть, у судьбы этой, должно, был дефицит внимания — она отвернулась и кинулась на кого-то другого.

— Приятно познакомиться, — сказал Док. — Правда приятно.

— Правда приятно, — повторила она. — Мам? Сок хочу.

— Ты же знаешь, где он стоит, Сочная Девочка. — Аметист энергично тряхнула головой и направилась к холодильнику. — Спрошу кое-что, Док?

— Валяйте, если только не про столицу Южной Дакоты.

— Эта общая подруга, что у вас с Диком. Была. Она, типа, ваша бывшая какая-то, или вы с ней просто встречались, или?..

С кем Доку обо всём этом поговорить, кто бы не был обдолбан, ревнив или легав? Аметист в холодильнике ждала чашка сока, и девочка теперь влезла к нему на диван, совсем изготовившись, чтобы взрослый ей что-нибудь рассказал. Надя начислила ещё кофе. В комнате вдруг разлилось чересчур много доброты. В своём деле Док научился мало чему, но среди прочего немногого — что доброта без ценника подворачивается очень нечасто, а если и попадается, то слишком уж ценна, не примешь, слишком легко, во всяком случае — Доку, — ею злоупотребить, тут никуда не денешься. Посему он ограничился лишь:

— Ну, вроде как бывшая, но сейчас ещё и клиентка. Я ей пообещал кое-что сделать, а ждал слишком долго, поэтому у человека, с которым она оказалась, у мерзавца-застройщика и прочее, сейчас могут быть очень крупные неприятности, и только займись я делом…

— Вы уже съехали с трассы на этом конкретном повороте, — посоветовала Надя, — и можете кататься по бульварам сожалений какое-то время, но потом всё равно придётся вернуться на магистраль.

— Да вот штука в том, что Шаста сейчас тоже исчезла. А если неприятности у неё…

Сообразив, что такие развлечения не по ней, Аметист слезла с дивана, бросила на Дока укоризненный взгляд из-за чашки и ушла в соседнюю комнату смотреть ящик. Вскоре до них донёсся драматический дискант Могучего Мыша.

— Если вы этим другим делом занимаетесь, — сказала Надя, — и вообще заняты или как-то, я пойму. Но я вот почему хотела с вами поговорить, — и Док всё понял за полсекунды до того, как она произнесла, — мне кажется, Дик совсем не умер.

Док кивнул — скорее себе, чем Наде. Если верить Сортилеж, нынче, говоря астрологически, пагубные времена для торчков — особенно старшеклассников, которые по большинству родились с девяносто градусным аспектом, под самым несчастливым углом из возможных, между Нептуном, планетой торчков, и Ураном, планетой неприятных сюрпризов. Доку такое было знакомо: оставшиеся отказывались верить, что те, кого они любили или хотя бы с кем сидели на одних уроках, в самом деле мертвы. Сочиняли разнообразные запасные истории, чтоб только не оказалось правдой. Чья-то бывшая понаехала в город, и они вместе сбежали. В неотложке перепутали с кем-то — как в роддомах младенцев подменяют, — и они до сих пор где-то в реанимации под чужим именем. Особый сорт бессвязного отрицания, и Док прикидывал, что он такого уже повидал, на глаз определить может. Что бы Надя ему тут ни показывала, это не оно.

— Вы тело опознали? — Это спросить можно.

— Нет. Вот тоже странность. Позвонили, сказали, что уже опознал кто-то из группы.

— Думаю, это полагается ближайшему родственнику. Кто звонил?

У неё с тех пор сохранился дневник, и она не забыла записать.

— Лейтенант Дюбонне.

— А, ну да — Пэт Дюбонне, у нас с ним раз-другой были общие дела.

— Похоже, он вас заметал.

— Не говоря уже — мотал. — Она смотрела на него эдак вот. — Ещё бы, у меня была фаза хиппи. Всё, что я натворил, сошло мне с рук, а к тому, что вешали, рук не прикладывал, потому что у меня один словесный портрет: белый мужчина, длинные волосы, борода, разноцветная одежда, босиком, так далее.

— Совсем как у Дика, что мне по телефону зачитали. Таких тысячи.

— Я съезжу поговорю с Пэтом. Может, знает что-нибудь.

— И вот ещё что было. Смотрите. — Она вытащила выписку с её счёта в местном отделении «Банка Америки», сделанную вскоре после предполагаемой передозы Дика, и показала на кредитную графу.

— Интересная сумма.

— Я позвонила, пришла, поговорила с вице-президентами, и все в один голос сказали, что всё правильно. «Может, вы квитанцию потеряли, не так посчитали что-то». Обычно я дарёному коню не смотрю, понимаете, но это просто жуть какая-то. Они всё одними и теми же словами излагали, снова и снова, то есть — вот и говори после этого о защитном отрицании?

— Думаете, как-то с Диком связано?

— Возникло вскоре после его… его исчезновения. Я подумала, может, так себе кто-то представляет откуп? Местное 47, какая-то страховка, о которой я не знала. То есть вряд ли можно рассчитывать, что это делается анонимно, так? А тут немой набор цифр в месячной выписке со счёта и какое-то дебильное объяснение, которым банк от меня отмахнулся.

Док записал дату депозита на спичечной картонке и сказал:

— А у вас лишнего снимка Дика не найдётся?

Ещё как нашлось. Она выволокла магазинную коробку из-под бухла, набитую «полароидами»: Дик спит, Дик с младенцем, Дик дербанит, Дик перетягивается, Дик ширяется, Дик под тенистым деревом делает вид, будто весь сжался перед 454-м «большим блоком» от «шева», Дик с Надей на пляже, сидят в пиццерии, играют последним ломтём в перетягивание каната, идут по Голливудскому бульвару, а перед ними зажигается светофор.

— Угощайтесь. Надо было давно выкинуть всё, наверно. Отстраниться, да? двинуться дальше, чёрт, я ж сама всегда эти нотации всем читаю. Но их Амми любит, ей нравится, когда мы вместе смотрим. Я ей про каждый снимок что-нибудь рассказываю, да и ей по-любому хоть что-то понадобится, когда подрастёт, чтоб напоминало. Не думаете?

— Я? — Док вспомнил, что у «полароидов» не бывает негативов, а жизнь оттисков ограничена. Эти снимки, заметил он, уже начали менять цвета и блёкнуть. — Ещё бы, иногда мне хочется каждую минуту запечатлеть. Арендовать, типа, целый склад?

Она посмотрела на него, как соцработник какой-нибудь.

— Ну, так… может, чуть… А вы, типа, с терапевтом никак?

— Она скорее помощник прокурора, наверно.

— Нет, я в смысле… — Надя взяла горсть снимков и сделала вид, что раскладывает в некоем осмысленном порядке — как ремик своей недолгой жизни с Диком. — Даже если не знаете, что у вас есть, — медленно произнесла она немного погодя, — иногда действуйте так, будто знаете. Она это оценит, и вам же самому станет лучше.

Док кивнул и взял первую попавшуюся фотографию: Дик держит тенор, может, где-то на концерте, свет паршивенький, из-за краёв снимка торчат размытые локти, короткие рукава рубашек, гитарные грифы.

— Ничего, если эту?

Не глянув, Надя ответила:

— Валяйте.

В комнату вбежала Аметист, вся взбудораженная:

— А вот и я, — пропела она, — спасаю вам день!

* * *

Несколько позднее Дока прибило к Древесному кварталу, к дому тётки Рит, где он обнаружил своего кузена Скотта Хруста — в гараже, вместе с бандой. Скотт играл в местной группе, известной под названием «Корвэры», пока половина состава не решила влиться в миграцию на север — в те годы все переезжали в Гумбольдт, Вайнленд и Дель-Норте. Скотт, для которого секвойи были биологически чуждым видом, и барабанщик Эльфмонт решили остаться на пляже — они ходили и клеили объявы по всем окрестным школам, пока не собрали себе вот эту новую команду, которую назвали «Пиво». Банда играла в основном чужой материал по барам, и теперь её членам что ни месяц на самом деле почти удавалось платить себе за жильё.

Нынче они репетировали — вернее, сегодня как раз пытались точно выучить ноты к музыкальной теме из телевизионного вестерна «Широкий дол», который недавно начали гонять повторно. Все гаражные стены были в полках, заставленных банками с пурпурными беконными корками — верной наживкой для развращённого прудового окуня, за которым тётка Рит периодически ездила в Мексику и с полным багажником его же возвращалась. Наверняка Док бы утверждать не мог, но ему всегда казалось, что в сумраке эта дрянь светится.

Солист «Пива» Хьюи пел, а ритм-гитара и бас заполняли паузы:

Ши… Ро…

Кий дол!

[Гитарная вставка]

Ши

РОКИЙ Дол! [Та же гитарная связка]

До

Чего, широк, на о, гонек зайдёшь —

Всю ночь, верхом —

И-что-ты в нём найдёшь?

Широкий Дол! Да! Ещё ширше — ши

Рокий Дол! На шару ширка — ши

Рокий Дол! Вширь? шар кати хоть — ши

Ро Кий-Дол!

— Это у меня типа корни, — пояснил Скотт, — мамаша моя терпеть не может Сан-Хоакин, а я вот не знаю, чувак, я как туда ни приеду — играем у «киванисов» в Чаучилле или ещё где, и у меня такое странное чувство, будто раньше я там жил…

— Ты и так там жил, — заметил Док.

— Нет, типа в другой жизни, чувак?

Док предусмотрительно приволок целый карман уже свёрнутых панамских, и вскоре все уже бродили вокруг, пили супермаркетовую газировку из банок и ели домашние печеньки с арахисовым маслом.

— Что-нибудь рокенролльная сорока на хвосте приносила, — поинтересовался Док, — про сёрфового саксофониста по имени Дик Харлинген, он ещё в «Досках» раньше лабал?

— Передознулся что ли который? — уточнил басист Левшак.

— Якобы передознулся, — поправил Скотт, — но ходил странный слух, что он вроде как выжил? его привезли в неотложку где-то в Беверли-Хиллз, но всё тишком, кое-кто говорил, ему забашляли, чтоб и дальше делал вид, будто умер, а он сейчас где-то ходит среди нас замаскированный весь, типа волосы другие и всё такое…

— Зачем так напрягаться? — спросил Док.

— Ну, — подхватил Левшак, — он же не певец смазливый, которого всем цыпам невпадлу завалить, не гитараст невъебенный, от которого весь музон изменится навсегда, он же просто сёрфовый сквозняк, такого заменить легко. — С Диком всё ясно. Касаемо же «Досок», то они в последнее время капусту гребли лопатами, жили все вместе в доме в каньоне Топанга со своей обычной свитой — фанатками, продюсерами, свойственниками, странниками, с таким трудом пришедшими из такого далека, что их взяли в дворню. Смутно намекали, что возродившийся Дик где-то среди них, хотя таких, кто мог бы им быть, никто не признавал. Может, некоторым и казалось, но всё плыло, словно в тумане дури.

Погодя, когда Док уже садился в машину, из окошка бунгало высунула голову тётка Рит — и завопила:

— Вот надо было тебе ходить к Мики Волкманну беседовать. Отлично ты подгадал. Я тебе что говорила, умник хренов? Права я была?

— Я забыл, — ответил Док.

ТРИ

Легавый, звонивший Наде Харлинген с известием о передозе Дика, стал главной кахуной в участке Гордита-Бич. У себя за ухом Док опознал гнутый «Холодок», подорвал его и рассмотрел аспекты ситуации. Пэт с Йети возникли примерно в одно время, карьеры свои оба начали в Южной бухте, практически у Дока на пляже, ещё в эпоху Войн Сёрферов и Стелющихся. Пэт остался там, а Йети, быстро заработав себе репутацию палочного умиротворителя, до того крепкую, что публика в центре сочла его очевидным кандидатом на призыв, двинулся дальше. Док на своём веку повидал не одного и не двух таких сорвиголов, они приходили и уходили, и Док замечал, что по каждому оставался какой-то исторический осадок. К тому же он знал, что Пэт уже не первый год Йети более-менее, блядь, ненавидит.

«Пора в гости, — решил он, — в Столицу Хиппифобии».

Он проехал мимо участка Гордита-Бич дважды, только потом его признал. Здесь всё радикально преобразилось — благодаря федеральным средствам на борьбу с наркотиками: от обычного стола для регистрации приводов возле пирса, где лишь плитка на две спирали да банка растворимого кофе, до дворца с полицейским раем внутри — кофейные автоматы размером с паровоз, собственная мини-тюрьма, гараж, где полно самоходного оружия, иначе оказавшегося бы во Вьетнаме, и кухня, на которой круглосуточно вкалывает целая бригада пекарей.

Проложив себе путь в толпе стажёров, что чирикали по всему околотку, прыская водой на карликовые пальмы, традесканции и диффенбахии, Док засёк Пэта Дюбонне в кабинете и, сунув руку в наплечную сумку с бахромой, извлёк оттуда обёрнутый фольгой предмет где-то в фут длиной.

— Вот, Пэт, только для тебя. — Он глазом не успел моргнуть, как детектив схватил, развернул и каким-то образом поглотил как минимум половину длинной сосиски с булочкой, содержавшейся внутри, к тому же — Со Всем Сверху.

— В яблочко. Удивительно, что аппетит ещё есть. Тебя, кстати, кто впустил?

— Духарем прикинулся, они каждый раз ведутся — рожи у новичков аж светятся, наверно, до сих пор ещё наивные.

— Не до того, чтобы задержаться тут дольше, чем надо. — Док не сводил глаз, но и остаток хотдога неким манером исчез. — Погляди на эту дыру. Это ж Нескончаемый Облом. Прочие двинутся дальше, а угадай, кто за все свои грехи застрянет навсегда в этой Гордите — сплошь грошовые приводы, детки под пирсом сбывают мамочкины сонники, — а должен быть в Западном Л.А. или, накрайняк, на Голливудском участке.

— Это уж точно самый центр легавой вселенной, — сочувственно кивал Док, — но не всем же нам быть Йети Бьёрнсенами, правда — ёй, хотел сказать, очень нам надо им быть, так? — рассчитывая, что не слишком давит, учитывая состояние душевного здоровья Пэта, даже в лучшие дни — хрупкого.

— В данный момент, — мрачно ответил Пэт, подрожав нижней губой, — я бы обменялся жизнью даже с ним — да, обменялся бы тем, что у меня, с тем, что за дверью, у которой Кэрол, можно сказать, стоит, даже если там бздям, — по разряду Йети насколько такая сделка может быть невыгодна?

— Чудные дела, Пэт, скока я слышал, ему нынче туговато. Тебе-то, конечно, лучше знать.

Пэт сощурился.

— Ты сегодня что-то ужасно любопытен, Спортелло. Я б и раньше заметил, не будь так расстроен карьерными проблемами, которых ты, несомненно, понять не в силах. Йети опять тебе досаждает? Набери горячую линию Отдела служебных расследований, звонок бесплатный — 800-ПЛУТКОП.

— Не то чтоб я когда жалобы писал, лейтенант, или как-то, поймите, но до чего отчаяться надо, чувак, хоть кол на голове тёши, даже самому занюханному попрошайке с Голливудского бульвара нынче тяму хватает обходить меня десятой дорогой, а вот Йети — никак.

В мозгу Пэта боролись, это было видно, два легавых рефлекса — зависть к карьере другого лягаша против ненависти к хиппи. Зависть победила.

— Он же не сумму тебе припаял, нет?

— Перечислил кое-какие расходы, — пошёл импровизировать Док — и заметил, как уши Пэта определённо изменили угол торчка. — Личные, ведомственные. Я ему говорю: всегда считал, что у тебя блат-то получше будет. Он в философию ударился. «Люди забывают, — вот как сказал. — Что бы ты им в прошлом ни сделал, на них никогда нельзя рассчитывать, если понадобятся».

Пэт покачал головой.

— А ещё так рисковал… Урок нам всем. На такой работе по-настоящему неблагодарные мудаки попадаются, а? — На себя он при этом напустил вид Арта Флеминга — вроде как Доку надлежит теперь угадать, на какой-такой работе.

В свою очередь, Док удовольствовался пустым взглядом хипана, который мог означать что угодно, и если держать его достаточно длительно, он начинал нервировать любого четырёхсторонника в мундире; наконец Пэт отвёл глаза и пробормотал:

— А. Да, врубаюсь. Ништяк. Сам-собой, — добавил он по некотором размышлении, — ему все эти гонорары с повторных показов капают.

К этому моменту Док уже слабо понимал, о чём они говорят.

— Я к повторам этим стараюсь не заснуть, — наугад высказался он, — но почему-то всегда падаю, не успеет Йети возникнуть на экране.

— Что ж, мистер Новости-в-Десять теперь заполучил себе ещё одно дело века, раз грохнули гориллу Мики Волкманна… Пусть кто-нибудь другой занимается каньоном Бенедикт и Шэрон Тейт со всеми прочими, а для правильного следователя это дело может оказаться бездонным источником налички.

— Ты в смысле…

— Тут наверняка телефильм снимут, нет, как бы оно ни обернулось. Йети в конце могут перепасть доли и сценария, и производства, того и гляди самого себя сыграет, козёл, да только ёй, одиннадцатая заповедь, я этого не говорил.

— А кроме того, если он вернёт Мики — станет видным героем общества.

— Ну, если. А если он стоит слишком близко? За какой-то чертой это тебе весь здравый смысл переёбывает — врачам же запрещено оперировать родственников, например.

— Они с Мики так накоротке, а?

— Первые кореша, если верить легенде. Эй. Ты тоже думаешь, что Йети еврей?

— Я думал, швед.

— Может, оба сразу, — Пэт ушёл в невнятную оборону. — Бывают же шведские евреи.

— «Шведскую рыбку» знаю. — По сути, он просто хотел помочь.

ЧЕТЫРЕ

Бывают дни, когда ехать в Санта-Монику — как ловить глюки, только не надо морочиться приобретением и последующим приёмом конкретного наркотика, — хотя определённо бывают и такие, когда любой наркотик предпочтительней поездки в Санта-Монику.

Сегодня, после обманчиво солнечного и небогатого событиями проезда по участку компании «Хьюз» — некоего шведского стола из потенциальных зон боевых действий США, на котором образцы пересечённой местности варьировались от гор и пустынь до болот, джунглей и так далее, наличествует всё, если верить местной паранойе, для точной подстройки боевых радарных систем, — мимо Вестчестера, Марины и через Венецию, Док достиг городской черты Санта-Моники, где начались последние ментальные учения. Вдруг он очутился на некой планете, где ветер может дуть сразу в две стороны, неся с собою туман с океана и песок из пустыни одновременно, вынуждая неосторожного водителя сбросить скорость, едва попадёт в эту чужую атмосферу, где свет дневной пригас, видимость сократилась до полуквартала, а краски — включая цвета светофоров — радикально сместились в иные части спектра.

Док автомобильно пробирался на ощупь в этой жути на восток по Олимпику, стараясь не дёргаться от того, что выскакивало на него из сумрака в смысле городских автобусов и пешеходов в изменённых состояниях сознания. Лица затачивались до такого напряга, который в этом районе увидишь разве что на скачках, края их подолгу тянулись следом — некоторые оттенков довольно радикальных, — и часто счищались за раму ветрового стекла далеко не сразу. Радио в машине помогало не очень — здесь ловился только КИСЛ, на котором крутили старый сингл Слюнявого Флойда Уомэка, насчёт которого в Доке всегда боролись противоречивые чувства: с одной стороны, он пытался не принимать его на свой счёт, ведь сам гонялся за должником-другим, но, опять же, если припомнить все обиды и сожаленья…

Коллектор прискакал,

Влез через

Окош-ко!

Лапу наложил на всё, чего достал, —

Взял телик конвоир!

И тачку на буксир!

Прощай, попал в просак

Мой старенький вертак!

О,

Коллектор никогда

Утробу не

Насы-тит,

Пока не отберёт всего,

Что входит в счёт…

Мы все живём взаймы,

Своего у нас — лишь мы,

Чувак!

Он за тобой когда-нибудь придёт!

Едва закончив общинный колледж «Ондас Нудосас», Док — тогда ещё известный как Лэрри — Спортелло, обнаружил, что тормозит с выплатами за машину. К нему явилось агентство «Цап! Обыски и Компенсации», решило нанять его стажёром искать сбежавших должников — пусть так и отрабатывает свой долг. Когда ему перестало быть неловко спрашивать, почему, он уже увяз слишком глубоко.

— Это весело, — заметил он как-то, отработав где-то с неделю, когда они с Фрицем Сухобрусом засели в машине где-то в Ресиде, как выяснилось — в ночном.

Фриц, двадцать лет проведя на этой работе, повидал всё — и кивнул:

— Ну, погоди, когда начнутся Премиальные за Неудобство.

Такова была формулировка бухгалтера Милтона. Далее Фриц как можно нагляднее описал некоторые виды мотиваций, кои клиенты — как правило, ссужавшие под большие проценты, — часто просили агентство обеспечивать.

— Я должен кому-то по жопе давать? Это вообще вероятно?

— Тебе выпишут разрешение на оружие.

— Я в жизни из пистолета не стрелял.

— Ну… — Сунув руку под сиденье.

— Что — это за «оружие» такое?

— Инъекционное.

— Это я понял, но чем мне его заряжать?

— Сывороткой правды. В ЦРУ такая же. Коли куда угодно, до чего дотянешься, и глазом не моргнёшь, а они уже залопочут, как на бибохе, не заткнёшь, расскажут тебе даже о таких активах, про которые и сами ни ухом ни рылом.

Лэрри решил держать агрегат в зловещем на вид бритвенном наборе из красной искусственной крокодиловой кожи, который отыскал на дворовой распродаже в Студио-Сити. Совсем немного погодя он стал замечать, сколько правонарушителей, которых навещали они с Фрицем, не спускают с коробочки глаз. И понял: если повезёт, её даже расстёгивать не понадобится. Рабочим инструментом она для него толком так и не стала, но служила полезным реквизитом, отчего со временем его и прозвали «Док».

Сегодня Док застал Фрица под капотом «доджа-супер-б» — он там чем-то грохотал, готовясь выезжать на изъятие.

— Эй, Док, слышь — говённо выглядишь.

— Хотел бы тем же тебе ответить, ясноглазка. Карбюраторы подравниваешь?

— Здоровые мысли и не курить того, что растёт в зоне военных действий, — вот мой секрет, да и тебе помог бы, будь у тебя хоть чутка самообладания.

— Ага, мне сегодня сильно повезло, от того, что тебе мозги вкрутили, потому что мне очень быстро нужно кое-кого найти — мою бывшую, Шасту Фей.

— По-моему, ты имеешь в виду подружку Мики Волкманна. Алло, вас беспокоят из кабинета доктора Факта — давненько вы у нас не проверялись?

— Фриц, Фриц, чем я тебя обидел?

— В ПУЛА и у шерифа в конторе каждый легавый их обоих сейчас ищет. Как по-твоему, кто их раньше найдёт?

— Судя по делу Мэнсона, я бы сказал — любой случайный придурок с улицы.

— Тогда зайди и проверь, — поманив Дока в контору. Бухгалтер Милтон в цветастой джавахарлалке, с несколькими нитками раковин каури на шее и в ярко-жёлтых стрелковых очках глянул на них с широченной ухмылкой из дымки пачулейного аромата и медленно помахал, пока они шли в заднюю комнату.

— Похоже, он счастлив.

— Дела идут, а всё из-за… — Он распахнул дверь. — Скажи мне, у скольких случайных придурков есть вот такое вот.

— Фигассе, Фриц. — Словно оказался в научно-фантастической новогодней ёлке. Повсюду мигали красные и зелёные огоньки. Компьютерные стойки, консоли с зажжёнными видеоэкранами, буквенно-цифровые клавиатуры, по всему полу между несметенных наносов прямоугольничков с жучка размером, выбитых из «Ай-би-эм»-овских перфокарт, змеились кабели, в углу стояла пара копировальных «Гестетнеров», а над всем этим вдоль всей стены деловито подёргивались взад-вперёд бобины плёнки «Ампекс».

— АРПАнет, — объявил Фриц.

— Ой, ну и ладно — мне ещё за рулём и всяко-разно, может, разве на потом одну…

— Это сеть компьютеров, Док, все связаны между собой телефонными линиями. УКЛА,[11] Ай-ла-Виста, Стэнфорд. Скажем, у них там есть досье, а у тебя нет, они тебе его тут же пришлют со скоростью пятьдесят тысяч знаков в секунду.

— Погодь, «АРПА»[12] — это ж та контора, у которой своя вывеска на трассе, у съезда на Роузкранс?

— Есть связь с «ТРВ»,[13] там ни из кого слова не вытянешь, Реймо ж не разговаривает с Вулриджем?

— Но… говоришь, если к этой штуке подцепиться, можно узнать, где Шаста?

— Обещать не могу, пока не посмотрим. По всей стране — вообще-то и по миру — каждый день подключаются новые компьютеры. Пока всё ещё экспериментально, но блин, деньги же правительства, а этим ебилам наплевать, сколько они тратят, и у нас уже есть полезные сюрпризики.

— А оно знает, где мне срастить?

ПЯТЬ

Шаста упоминала, что на матримониальную драму Мики Волкманна можно взглянуть и из дома хи-хи, и Док подумал: интересно, должно быть, взглянуть, как отреагирует суперзвезда страниц светской хроники миссис Слоун Волкманн, если при ней кто-нибудь поднимет эту тему. Если Мики в настоящее время держат супротив его воли в некоем частном дурдоме, первейшим делом Дока будет попытаться выяснить, в каком именно. Он набрал номер, даденный ему Шастой, и женщинка сама сняла трубку.

— Я знаю, миссис Волкманн, разговаривать о делах прямо сейчас неловко, но, к сожалению, время тут решает.

— Это же не кредитор беспокоит, правда, ибо в последнее время они звонят поразительно часто. Я отправляю их к нашему поверенному, у вас есть его номер? — Доку показалось — голос английской курильщицы, на низком конце регистра и неопределимо декадентский.

— Вообще-то денег вашему супругу должна наша фирма. Поскольку говорим мы о цифре срединно-шестизначной, нам представляется, что это стоит довести до вашего сведения. — Он подождал полнепропеваемого такта «Великого притворщика». — Миссис Волкманн?

— Возможно, у меня найдётся несколько свободных минут сегодня около полудня, — ответила та. — Кого, говорите, вы представляете?

— Медицинский институт когнитивного ремоделирования и обновления, — ответил Док. — Сокращённо МИКРО, мы частная клиника, располагаемся у Хасиенда-Хайтс и специализируемся на восстановлении личностей, переживших стресс.

— Обычно я проверяю крупные расходы Майкла, и должна признаться, мистер… Спортелло, так? — мне неизвестны дела, которые он мог с вами вести.

У Дока потекло из носа — верный признак, он тут что-то нарыл.

— Быть может, учитывая обсуждаемую сумму, действительно будет проще работать через вашего поверенного…

Десятая доля секунды ей потребовалась рассчитать, сколько акула сможет откусить от сёрферной доски.

— Отнюдь, мистер Спортелло. Вероятно, дело в вашем голосе… но можете считать меня официально заинтригованной.

В бывшем смежном чулане для швабр у себя в конторе Док накопил коллекцию личин. Сегодня он выбрал двубортный велюровый костюм от «Зайдлера и Зайдлера» и отыскал короткий парик, который почти что подходил костюму. Подумал, не приклеить ли усы, но потом решил, что чем проще, тем лучше, — сменил сандалии на положенные мокасины и нацепил галстук уже и тусклее текущей моды, рассчитывая, что миссис Волкманн расценит его как прискорбно нехипового. Глянув в зеркало, чуть не узнал себя. Ништяк. Хотел был взорвать бомбовоз, но позыву не поддался.

В печатне дальше по улице его приятель Джейк, привыкший к срочным заказам, тиснул ему пару-тройку визиток с надписью: «МИКРО — Переналаживаем мозги Южной Калифорнии с 1966 года. ЛЭРРИ СПОРТЕЛЛО, правомочный партнёр», — что не грешило против истины, коль скоро в виду имелись права калифорнийские водительские.

На Прибрежной трассе, где-то на полпути к резиденции Волкманнов, КРЛА из Пасадины залудила «Оркестр бешеного пса» — они лабали «Бах-бах», и Док сделал «Вибрасоник» погромче. Среди холмов приём ослаб, и он поехал медленней, но сигнал всё равно потерял. Вскоре Док оказался на солнечной улице где-то в горах Санта-Моники — поставил машину у дома за высокими оштукатуренными стенами, через которые пламенеющим каскадом лились цветы какой-то экзотической ползучки. Ему показалось, кто-то смотрит на него сверху — из проёма на миссионерского вида лоджии, что опоясывала весь этаж. Кто-то из хитрого домика, несомненно, снайпер, но вот федеральный или местный — кто его знает?

Двери открыла презентабельная молодая чикана в джинсах и старой фуфайке ЮК, изучила его театрально подведёнными глазами.

— Она у бассейна тусуется с полицией и всякими. Подымайтесь.

Планировка у дома была вывернутая: спальни на уровне входа, кухня наверху, а то и не одна, и разные комнаты для развлечений. Вся резиденция должна была кишеть служителями закона. Но ребятки из «Защиты и Службы» раскинули свой командный пункт в кабане у бассейна, где-то на задворках. Вроде как халявное обслуживание в последнюю минуту, пока не явились их федеральные сюзерены. Отдалённый плеск, рок-н-ролл по радио, перекусы между едой. Вот так похищеньице.

Словно прослушиваясь на вдовство, Слоун Волкманн пришла от бассейна в чёрных сандалиях на шпильках, на голове — чёрная повязка с прозрачной чёрной вуалью, и в чёрном же бикини незначительных размеров, сшитом из того же материала, что и вуаль. Не вполне английская роза, скорее, может, — английский нарцисс: очень бледная блондинка-тростинка, на такой, наверное, синяки легко остаются, глаза подводила чересчур, как и прочие. Мини-юбки изобрели для таких молодых женщин, как она.

Пока она вела Дока через полутёмный утопленный интерьер из серо-коричневых ковров, замшевой обивки и тика, тянувшийся, казалось, неопределимо далеко к Пасадине, он узнал, что у хозяйки степень Лондонской школы экономики, недавно она приступила к изучению тантрической йоги, а с Мики Волкманном впервые познакомилась в Лас-Вегасе. Она махнула на стену, где висело нечто похожее на увеличенную копию глянцевого снимка восемь-на-десять из вестибюля какого-нибудь ночного клуба.

— Ой господи, — сказал Док, — это же вы, правда?

Слоун отделалась тем, что полунасупилась-полуухмыльнулась — такую гримаску Док подмечал у мелких и бывших звёзд индустрии развлечений, упирающих на скромность.

— Моя жуткая юность. Я из печально известных хористок Вегаса, работала там в казино. На сцене в те дни, под прожекторами, с ресницами и в гриме мы все довольно-таки смахивали друг на друга, но Майкл — в таких делах, считайте, знаток, как я впоследствии узнала, — сказал, что приметил меня, едва я вышла, а потом прямо-таки не сводил с меня глаз. Романтично, верно, да, разумеется, неожиданно — мы потом оба и опомниться не успели, как очутились в Церквушке Запада, а у меня на пальце — вот что, — сверкнув гигантским овальным бриллиантом где-то в двойных цифрах того, что касается каратов.

Историю она рассказывала сотни раз, но это ничего.

— Симпатичный камешек, — заметил Док.

Как актриса, дошедшая до метки, она сделала паузу под высящимся портретом Мики Волкманна — хозяин изображался с отсутствующим взглядом, словно озирал всю Лос-Анджелесскую равнину до самых дальних её окраин, выискивал участки под застройку. Слоун развернулась к Доку и светски улыбнулась:

— Ну вот мы и пришли.

Док отметил нечто вроде псевдокаменного резного фриза над портретом, гласившего: «Как только вгонишь первый кол, тебя никто не остановит. — Роберт Мозес».

— Великий американец, Майкл черпал в нём вдохновение, — сказала Слоун. — Это всегда было у него девизом.

— Я думал, это Ван Хельсинг сказал.

Она обнаружила точку аккурат внутри льстивого слияния света и в ней остановилась, похожая на какую-нибудь контрактную звезду эпохи великих киностудий, — того и гляди разразится прочувствованной речью перед актёром подешевле. Док попробовал не озираться слишком уж очевидно, не искать, откуда падает этот свет, но она заметила, как сверкнули белки его глаз.

— Вам нравится освещение? Нам его много лет назад поставил Джимми Вонг Хау.

— Главный оператор «Тела и души», нет? Не говоря про «Меня превратили в преступника», «Лишь пыль мне суждена», «Дети субботы»…

— Это, — недоумённо, — же все… фильмы с Джоном Гарфилдом.

— Ну… и?

— Джимми и других актёров снимал.

— Не сомневаюсь… о, и ещё «Из тумана», где Джон Гарфилд — такой злобный гангстер…

— Вообще-то мне в той картине больше помнится, как Джимми освещал Айду Люпино, — из-за чего, если вдуматься, я скорее и согласилась на покупку этого дома. Джимми очень был неравнодушен к зрелищным бликам — весь этот пот у боксёров, этот хром, драгоценности, блёстки и так далее… но в его работах ещё и духовности столько — посмотрите только на крупные планы Айды Люпино — эти глаза! — там же не отражения софитов с жёстким контуром, там свечение, такая чистота, словно исходит изнутри… Прошу прощения, это то, что мне кажется?

— Чёрт! Всё из-за этой Айды Люпино, стоит её имени возникнуть, как и этот возникает. Прошу вас, не принимайте на свой счёт.

— Как любопытно. Не припоминаю, чтобы Джон Гарфилд вызывал у меня такие чувства… но поскольку в час у меня назначена медитация, у нас ещё, кажется, есть время выпить — если заглатывать будем быстро, — и вы мне расскажете, что вы здесь делаете. Лус!

Из искусно вылепленных теней проступила молодая дама, впустившая его в дом.

— Сеньора?

— Полуденные refrescos[14], если не возражаешь, Лус. Очень рассчитываю, мистер Спортелло, что «Маргариты» вас удовлетворят, — хотя, имея в виду ваши кинематографические предпочтения, быть может, уместнее окажется некий ассортимент пива и виски?

— Благодарю вас, миссис Волкманн, текила будет в самый раз — и до чего приятно освежает, что здесь не предлагают никакой «дури»! Никогда не понимал, что эти хиппи видят в такой дряни! Вы не станете возражать, если я закурю обычную сигарету, кстати?

Она милостиво кивнула, и Док выудил пачку «Бенсон-и-Хеджес» с ментолом, которую не забыл прихватить вместо «Холодков» с учётом ожидаемого тут уровня классности и тому подобного, предложил сигарету хозяйке, и оба закурили. До них от бассейна, чьи габариты Док мог только воображать, долетали отзвуки полицейских игрищ.

— Попробую вкратце, и вы сможете вернуться к своим гостям. Ваш супруг планировал подарить нам новое крыло как часть нашей программы расширения и незадолго до своего загадочного исчезновения действительно перечислил нам некоторую сумму авансом. Однако нам кажется не очень правильным оставлять себе деньги, пока столь мало известно о его местонахождении. Поэтому нам хотелось бы вернуть вам сумму — предпочтительно до конца квартала, и если — а мы все за это молимся — о мистере Волкманне поступят какие-то известия, что ж, тогда, быть может, процесс можно будет возобновить.

Она, тем не менее, щурилась и слегка покачивала головой.

— Я даже не знаю… Недавно мы поддержали другое заведение, в Охае, мне кажется… Вы часом не подразделение или…

— Вероятно, это один из наших Санаториев-Побратимов, программа проводится уже не первый год…

Она подошла к небольшому антикварному бюро в углу, склонилась так, словно выставляла на несгибаемый погляд Доку бесспорно привлекательный зад, и не спеша порылась в разных ячейках, после чего извлекла ещё один рекламный снимок самой себя. То была фотография с церемонии закладки фундамента: Слоун сидела за рычагами экскаватора-бульдозера, а в ковше у него сзади виделся огромный чек — такие ещё вручают победителям турниров по боулингу. Какой-то тип в костюме врача улыбался и делал вид, будто смотрит на сумму, разбежавшуюся множеством нулей, хотя на самом деле глазел Слоун под юбку, модно короткую. Ещё на ней были тёмные очки — словно Слоун не хотелось, чтобы её узнавали, — а на лице выражение, передававшее, насколько ей не хочется здесь быть. Транспарант у неё за спиной нёс на себе дату и название заведения, хотя и то, и другое было ровно в таком расфокусе, что Док ухватил лишь впечатление длинного иностранного слова. Он спросил себя, насколько подозрительно будет, если он уточнит у Слоун название, но тут вошла Лус с подносом: гигантский кувшин «Маргариты» и остуженные бокалы экзотических очертаний, чьё единственное предназначение сводилось к тому, чтобы слуги не могли их мыть без помощи дорогостоящих посудных тряпок, сделанных на заказ.

— Спасибо, Лус. Позвольте я буду Мамой? — беря кувшин и разливая, Док заметил на подносе ещё один бокал, а потому не сильно-то удивился, заметив немного погодя в экране гигантского телевизора в углу отражение крупного мускулистого блондина, безмолвно спустившееся по лестнице: он двигался к ним по коврам, как подосланный убийца из фильма про кунг-фу.

Док поднялся разглядеть и поздороваться, быстро взяв на заметку, что длительный зрительный контакт тут означал бы визит к хиропрактику на вправление шеи: эта особа высилась над ним фута на три, если не больше.

— Это мистер Рангоут Трелинг, — сказала Слоун, — мой духовный тренер. — Док не заметил, что они прямо уж «обменялись взглядами», как высказался бы Фрэнк, но если закидываться кислотой для чего-то и полезно, то под ней точно можно настраиваться на разные незарегистрированные частоты. Несомненно, эта парочка на самом деле время от времени садилась на соседние подстилки для медитации и притворялась, будто опустошает себе головы, — для всех, кто мог оказаться поблизости: Лус, легавые, он сам. Но Док мог поспорить на унцию гавайской без семян, да и пачку «Зиг-Зага» добавить, что они также регулярно ебутся, и это и есть тот мол-чел, о котором упоминала Шаста.

Слоун налила Рангоуту выпить и вопросительно нагнула кувшин перед Доком.

— Спасибо, надо в контору возвращаться. Может, вы сообщите мне, куда пересылать возврат и в какой форме вы его хотите?

— Мелкими купюрами! — дружелюбно пробасил Рангоут, — с серийными номерами вразнобой!

— Рангоут, Рангоут, — Слоун не так мрачно, как можно было бы ожидать с учётом возможности, по-прежнему не отменённой, что супруга её и впрямь похитили, — вечно шуточки бестактные… Быть может, кто-то из ваших сотрудников просто индоссирует чек Майкла обратно на какой-нибудь его счёт?

— Разумеется. Сообщите нам номер счёта, получится прям как на почте.

— Тогда я заскочу на минутку в кабинет?

Рангоут Трелинг присвоил кувшин «Маргариты», из коего отхлёбывал, не заморачиваясь процедурой наливания в бокал. Без всякого предупреждения он выпалил:

— Зуполами занимаюсь.

— Прошу прощения?

— Я подрядчик, разрабатываю и строю зупола? Это сокращённо от «зонаэдральных куполов». Величайший прорыв конструирования после Баки Фуллера. Вот, давайте покажу. — Откуда-то он извлёк блокнот миллиметровки и принялся набрасывать что-то на ней — с цифрами и знаками, что вполне могли оказаться греческими, — а вскоре уже распространялся про «векторные пространства» и «группы симметрии». У Дока росло убеждение, что в мозгу его происходит что-то нехорошее, хотя схемы вроде выглядели хипово…

— В зуполах отлично медитировать, — продолжал Рангоут. — Знаете, некоторые на самом деле заходили в зупола, а выбирались из них не совсем такими же? а иногда и вообще не выбирались? Как будто зупола — порталы куда-то ещё. Особенно если в пустыне стоят, где я и провёл почти весь прошлый год?

У-гу.

— Вы у Мики Волкманна работали?

— В Аррепентимьенто — этот проект у него давняя мечта, под Лас-Вегасом. Может, видели статью в «Архитектурном дайджесте»?

— Пропустил. — Вообще-то Док хоть с какой-то регулярностью читал только один журнал — «Голые нимфетки-подростки», который и выписывал — ну или, бывало, выписывал, пока не стал находить у себя в почтовом ящике те номера, что до него всё-таки доходили, уже вскрытыми, а страницы в них — слипшимися. Но про это он решил не упоминать. Плавно вернулась Слоун с полоской бумаги.

— Я пока смогла найти единственный номер — на общий ссудно-сберегательный счёт Майкла, надеюсь, для ваших специалистов это не проблема. Вот чистый бланк на депозит, если пригодится.

Док встал, а Слоун осталась там же, где была — достаточно близко, чтобы её сграбастать и надругаться над ней: такая мысль неизбежно взбрела Доку на ум, — и вообще-то не торопилась уходить, не раз оглядывалась и подмигивала. Кто знает, что за жуткие деянья могли воспоследовать, не появись тут снова Лус и не метнув в него, если только он не галлюцинировал от текилы, предупреждающий взгляд.

— Лус, ты не могла бы проводить мистера Спортелло?

Внизу, посреди коридоров, уводивших к неведомому количеству спальных апартаментов, Док, словно бы только что вспомнив, что ему надо отлить, сказал:

— Не против, если я в ванную загляну?

— Запросто — если ничего не сопрёте.

— Ох, батюшки. Надеюсь, это не означает, что из вот тех вот полицейских у бассейна кто-то реверсировал к типу… эм, иначе говоря…

Она покачала пальцем — нет, мол, — и, проворно оглядевшись, словно дом мог прослушиваться, согнула руку и напрягла бицепс, а глазами показала на потолок.

Рангоут — ну да, похоже. Док улыбнулся и кивнул, а на публику сказал:

— Благодарю вас, э… muchas gracias[15] в общем, Лус, я только на минутку.

Она изящно припала к двери и проводила его взглядом — глаза тёмные и деловитые. Док засёк вход в дворцовую ванную и, угадав, что ею пользовался Мики, вошёл — после чего проник и в прилегающую спальню.

Вынюхивая, он наткнулся на несколько странных галстуков — они висели в гардеробной на собственной вешалке. Док включил свет рассмотреть. На первый взгляд — винтажные шёлковые, разрисованные вручную, на каждом изображение своей голой женщины. Только женщины были не совсем винтажны. Возбуждённые клиторы, раздвинутые губы с бликами, намекавшими на влажность, через плечо они приглашали к анальному вторжению, и каждая мурашка на коже, каждый волосок на лобке тщательно зафиксированы с фотографической точностью. Док увлёкся созерцанием искусства, по ходу заметив кое-что поразительное и в лицах. Не мультяшные у них черты из какого-нибудь каталога выражений «выеби меня». Это лица — и тела, как он догадался, — конкретных женщин. Может, какой-нибудь реестр подружек Мики Волкманна. А Шасты Фей здесь часом нет? Док взялся перебирать галстуки один за другим, стараясь ни на что не потеть. Вот ему только что попался портрет Слоун — бесспорно это она, а не просто какая-то блондинка: раскинулась на сбитых простынях, ноги-руки морской звездой, веки опущены, губы сияют: натура Мики предстала едва ль не с джентльменского ракурса, Док на такое не рассчитывал, — и тут сзади вокруг его талии скользнула рука.

— Йяааагхх!

— Ищите дальше, я там тоже где-то есть, — сказала Лус.

— Щекотно, детка!

— Вот она я. Пикантно, а? — Ясное дело — Лус, в полном цвете на коленях, смотрит вверх, зубы оскалены, как показалось Доку, в улыбке не вполне манящей.

— Сиськи у меня не такие большие на самом деле, но намерение здесь засчитывается.

— И вы, дамы, все для них позировали?

— Ага, есть один в Северном Голливуде, работает на заказ.

— А вот эта цыпа, как её, — Док старательно не подпуская в голос дрожи. — Та, что пропала?

— А, Шаста. Ну, она тут тоже где-то, — но, как выяснилось, странным образом она была не тут и не где-то. Док просмотрел пару-тройку оставшихся галстуков, но портрета Шасты не обнаружилось ни на одном.

Через плечо Дока Лус пялилась в спальню Мики.

— Он всегда, бывало, брал меня в душ и ебал, — предалась воспоминаниям она. — Мне так и не выпало случая сделать что-нибудь на этой оттяжной кровати.

— Это вроде легко устроить, — без мыла вставил Док, — может… — И тут, куда деваться, из динамика интеркома в коридоре разнёсся кошмарный низкокачественный визг.

— ¡Luz! ¿Dónde estás, mi hijita?[16]

— Блядь, — бормотнула Лус.

— Возможно, в другой раз.

У выхода Док ей дал липовую карточку МИКРО, на которой значился настоящий номер его конторы. Лус сунула карточку в задний карман джинсов.

— Вы ведь на самом деле не мозгоправ, да?

— С ч… может, и нет. Но у меня есть кушетка.

— ¡Psicodélico, ése![17] — Сверкнув этими знаменитыми зубами.

Док как раз садился в машину, когда из-за угла на полной скорости вырулила синеглазка, все фонари пылают, и затормозила рядом. Переднее пассажирское окно открутилось вниз, высунулся Йети.

— Не туда ты забрёл, Спортелло, траву косить, ох не туда, а?

— Что… ты в смысле, у меня опять ум за разум заходит?

Легавый за рулём заглушил двигатель, оба копа вышли и приблизились к Доку. Если только Йети не понизили в должности из некоего причудливого неуважения ПУЛА, кое Доку наверняка никогда не под силу будет постичь, этот второй легавый никак не мог быть напарником Йети, хотя вполне мог оказаться близким родственником — у обоих вид был гладкий и злобный. Партнёр этот воздел на Дока брови.

— Не против, если мы поинтересуемся содержимым этого симпатичного ридикюля, сэр?

— Там только мой обед, — заверил его Док.

— О, уж обед-то мы вам обеспечим.

— Ну-ну, Спортелло просто выполняет свою работу, — Йети сделал вид, будто успокаивает второго легавого, — старается выяснить, что произошло с Мики Волкманном, как все мы. Ничем пока не хочешь поделиться, Спортелло? Кого — прошу прощения, что — там супружница поделывает?

— Эта дамочка держится мужественно, как мало кто, — Док, искренне кивая. Подумал было перейти на то, что Пэт Дюбонне рассказал ему про Йети и Мика — дескать, закадычные кореша, — но этот второй фараон как-то эдак к ним прислушивался… слишком уж внимательно, может даже, если б кому захотелось попараноить на этот счёт, так, словно он тут под прикрытием, докладывает какому-то другому уровню в ПУЛА, и на самом деле задание у него — по сути, присматривать за Йети…

Слишком много пищи для мыслей. Док разместил у себя на лице самую бесполезную торчковую ухмылку.

— Там сотрудники правопорядка, ребята, но меня им никто не представлял. Может, они даже и federales, откуда мне знать.

— Обожаю, когда всё дело катится к чертям, — заметил Йети, просияв улыбкой. — А ты, Лестер, правда же, лишнее напоминание того, зачем мы все здесь?

— Бодрей, compadre[18], — ответил Лестер, возвращаясь к патрульной машине, — наш день ещё придёт.

И они на скорости отвалили, жахнув сиреной только для пикантности. Док сел в машину и уставился на резиденцию Волкманна.

Нечто его уже какое-то время грызло — а именно: что это с Йети такое стало, разъезжает всё время в синеглазках? Насколько Доку известно, детективы в костюмах и при галстуках ездят в седанах без опознавательных знаков, обычно по двое; офицеры в форме — тоже. Но он не припоминал, чтобы когда-нибудь видел Йети на работе с другим детективом…

Ох, минуточку. Из непреходящей боеготовности к смогу, коей ему нравилось считать свою память, что-то начало проступать — слух, скорее всего, через Пэта Дюбонне, про напарника Йети: сколько-то назад его насмерть застрелили при исполнении. И с тех вот самых пор, гласила история, Йети работает один, замена тому напарнику не запрашивается и не назначается. Если это значило, что Йети по-прежнему в каком-нибудь легавом трауре, они с покойным парнем, поди, были необычайно близки.

Такая дружба напарников — примерно единственное, чем Док по всему своему опыту мог восхищаться в ПУЛА. Во всей долгой прискорбной истории Управления, исполненной коррупции и злоупотреблений властью, по крайней мере, этого они не продали, а оставили себе, выковали в опасных неизвестностях жизни и смерти одного рабочего дня за другим, — нечто подлинное, такое надо уважать. Этого не подделать, бесспорно, не купить за услуги, деньги, повышения по службе — весь ассортимент капиталистического стимулирования не подарит и пяти секунд внимания, когда тебя прикрывают с тыла, и это действительно важно: ты сам должен туда вылезти и такое заработать, подставляя свою жалкую жопку под пули, снова и снова. Не ведая никаких подробностей того, через что пришлось пройти Йети с его покойным напарником, Док всё равно мог поставить всё содержимое своей заначки на будущий год: если бы — невероятно, но если б вдруг — Йети попросили составить список тех, кого он любит, этого парня он бы разместил где-то ближе к началу.

Значит, тем не менее, что? Док тут чего, полезет к Йети с бесплатными советами? Нетнетнет, скверная это мысль, предостерёг себя Док, скверная, пусть чувак сам свою скорбь перебарывает, или что у него там, без твоей помощи, ага?

Ещё бы, ответил Док сам себе, мне-то зашибись, чувачок.

ШЕСТЬ

Не дозвонившись заместителю ОП Пенни Кимбалл домой, в конце концов, Док был вынужден набрать номер её городской конторы. У Пенни случайно отменился обед, и она согласилась вписать Дока. Он заявился в чуднýю забегаловку в трущобах где-то возле Темпл, где пьянчуги, вылезши из скаток на пустырях, оставшихся от прежнего Никеля, мешались с главными судьями первой инстанции на перерывах в заседаниях, не говоря уж о выводках юристов в костюмах, чья многодецибельная болтовня отскакивала от зеркальных стен, грохоча и грозя по временам опрокинуть мерзавчики с мускателем и токаем за восемьдесят пять центов, что пирамидами громоздились за мармитами.

И вот вошла Пенни — одна рука небрежно в кармане жакета, перекинулась по паре цивильных слов с не одним и не двумя идеально вылощенными сотрудниками. На ней были тёмные очки и такой серый деловой прикид из полиэстера, где юбка очень короткая.

— Это дело Волкманна — Муштарда, — приветствовала она Дока, — главный фигурант в нём, очевидно, какая-то старая твоя подружка? — Нет, он вовсе не ожидал от неё дружеского поцелуя или вроде того — все же коллеги смотрят, да и не хотелось ему, как говорится, малину ей портить. Дипломат она положила на столик и уставилась на Дока — несомненно, в зале суда так делают.

— Только что услышал — она слиняла, — сказал Док.

— Спрошу иначе… насколько вы были близки с Шастой Фей Хепчест?

Этот же вопрос Док и себе уже некоторое время задавал, но ответа у него не было.

— У нас с ней всё кончилось много лет назад, — ответил он. — Месяцев? Ей другую рыбёшку подавай. Разбилось ли у меня сердце? Ещё бы. Если б ты, малышка, не возникла, кто знает, как фигово бы мне стало?

— Это правда, тебе был пиздец. Но если быльё не трогать, вступал ли ты с мисс Хепчест в контакт, скажем, за последнюю неделю?

— Ну что ж, забавно, что ты спросила. Она меня навестила за пару дней до того, как исчез Мики Волкманн, — с историей про то, как его жена и её молодой человек сговорились упечь Мики в психушку и оттопырить себе все его деньги. Стало быть, очень надеюсь, что вы, ребята, — или же легавые, или ещё кто — с этим разбираетесь.

— Ты же такой бывалый сыскарь — считаешь, это надёжная зацепка?

— Знавал и похуже — ой, погоди, я врубился: вы все на это просто собираетесь забить. Верно? у какой-то хипушки не заладилось с молодым человеком, мозги набекрень от шмали секса рок-н-ролла…

— Док, я ни разу не видела, чтоб ты так распалялся.

— Потому что обычно свет погашен.

— Ага, ну так ты, судя по всему, ничего этого лейтенанту Бьёрнсену не рассказывал, когда он тебя загрёб на месте преступления.

— Шасте я дал слово, что сначала поговорю с тобой — не поможет ли кто в конторе у ОП. Звонил тебе, звонил, денно и нощно, ответа нет, и тут вдруг — бац, Волкманн исчез, Глен Муштард помер.

— А Бьёрнсен, похоже, считает, что в этом деле ты подозреваемый не хуже прочих.

— «Похоже…» — ты с Йети, обо мне, говорила? Фигасебе, ну никогда нельзя доверять девкам с плоскости, чувак, главная директива жизни на пляже, да и всё, чем мы были друг для друга, эгей, если так суждено, окей, как всегда грит Рой Орбисон, — театрально подставив ей запястья, — давай уж сразу и покончим…

— Док. Ш-ш-ш. Прошу тебя. — Она такая милашка, когда ей неловко, морщит носик и прочее, только надолго это не затянулось. — Кроме того, может, ты это и сделал, тебе такая мысль в голову не приходила? Вдруг ты просто удобно обо всём забыл, ты же часто всё забываешь, и эта твоя причудливая реакция сейчас — типично вывихнутый способ во всём признаться?

— Ну, только… Как я бы мог такое забыть?

— Трава и кто знает, что ещё, Док.

— Эй, да ладно тебе, я и курю-то не взатяг.

— О как? Сколько в среднем косяков в день?

— Эм… надо в бортовой журнал глянуть.

— Слушай, на этом деле сидит Бьёрнсен, только и всего, он будет допрашивать сотни из вашей публики…

— Наша публика. Через окно, бля, опять ко мне вломится, ты вот что хочешь сказать.

— Согласно полицейским рапортам, ты в прежних случаях предпочитал забаррикадировать дверь.

— Ты мои корки подняла и меня проверила? Пенни, да тебе и впрямь небезразлично! — со взором, означающим восхищение, но все эти зеркала тут, когда Док сверился с отражением, почему-то представили его как взгляд очередного красноглазого торчка.

— Схожу за сэндвичем. Тебе чего-нибудь принести? Ветчина, телятина или говядина?

— Разве что Овощ Дня?

Док понаблюдал, как она становится в очередь. Что за игры ЗОПов[19] она тут с ним затеяла? Неплохо бы верить ей больше, но работа безжалостна, а жизнь в Л.А. психоделических шестидесятых столько раз предостерегала от слишком большого доверия, что косяком тут не отмахнёшься, да и семидесятые выглядели не более обещающе.

Про это дело Пенни знала больше, чем делилась с Доком. Он уже насмотрелся на увёртки, которыми юристы скрывают информацию: законники учили им друг друга, по выходным сидели на семинарах в мотелях Ла-Пуэнте, полировали эти навыки и смазывали — и никакого резона, как это ни печально, для того, что Пенни окажется исключением.

Она вернулась к столику с Овощем Дня — распаренной брюссельской капустой, наваленной на тарелку. Док ею занялся.

— Ням-ням, чувак! подвинь-ка «Табаско» поближе — эй, а с кем-нибудь у криминалистов ты пока не разговаривала? Может, твоей подруге Лагонде попадались результаты Гленова вскрытия?

Пенни пожала плечами.

— Лагонда про это говорит только «очень деликатное». Тело уже кремировали, а больше она об этом ни слова. — Она немного посмотрела, как Док ест. — Ладно! Как там все на пляже? — с низкоискренней улыбкой, которой он уже мудро научился опасаться. — «Оттяжно»? «психоделично»? сёрфовые зайки, как обычно, внимательны? А, и как те две стюхи, с которыми я тебя застала в тот раз?

— Я ж говорил, чувак, там всё дело в джакузи было — краны слишком открутили, ну и бикини у них как-то загадочно сами развязались, ничего преднамеренного…

Похоже, не пропуская в последнее время ни единого такого случая, Пенни имела в виду случайных партнёрш Дока по шалостям — пресловутых стюардий Лурд и Мотеллу, занимавших холостяцкие хоромы в Гордите на Прибрежном проезде, с сауной и бассейном, а посреди бассейна — бар и, как водится, неистощимый запас высококачественной травы, ибо дамы, как известно, контрабандой ввозили запретный товар, к сему моменту якобы уже накопив громадные состояния на счетах офшорных банков. Однако после заката при, считай, любом перестое в этих краях они, похоже, рано или поздно пускались патрулировать безрадостные магистрали гнетущего лосанджелесского захолустья, из некой неодолимой тяги общества выискивая первых подвернувшихся подонков.

— Может, когда-нибудь вскоре и увидишься с ними? — Пенни, избегая встречаться взглядом.

— Лурд и Мотелла, — осведомился он как мог нежно, — они, э-э, что, Интересные Цыпы для твоей шарашки?

— Не столько они, сколько те, с кем они в последнее время водятся. Если при манипуляциях с бикини тебе случится услышать, что они упоминают одного или обоих молодых господ по прозваньям Паря и Хоакин, ты не мог бы это отметить на чём-нибудь непромокаемом и потом дать мне знать?

— Эй, если собираешься гулять с кем-нибудь вне юриспруденции, я тебе это устрою. А если совсем неймётся, всегда есть я.

Она посматривала на часы.

— У меня бешеная неделя впереди, Док, поэтому, если тут ничего радикально не раскочегарится, я надеюсь, ты понимаешь.

Как мог романтично, Док спел ей фальцетом несколько тактов «Правда будет мило?».

Она освоила этот трюк — лицом обращаться в одну сторону, а глазами в другую, на сей раз — искоса на Дока, веки полуопущены, да ещё и с улыбкой, которая наверняка подействует.

— Проводишь меня до конторы?

* * *

У Суда штата, будто бы что-то вспомнив:

— Ты не против, я кой-чего занесу в Федеральный, это рядом? Недолго.

И двух шагов по вестибюлю они не сделали, как к ним присоединились, или он хотел сказать — их окружили, два федерала в дешёвых костюмах, агентам не мешало бы чуточку позагорать.

— Это мои ближайшие соседи, особый агент Пазник, особый агент Пограньё — Док Спортелло.

— Должен сказать, ребята, всегда вами восхищался, в восемь вечера каждое воскресенье — у-у, ни одной серии не пропускаю!

— Дамская уборная дальше в ту сторону, так? — сказала Пенни. — Я мигом.

Док проводил её взглядом, пока не скрылась. Он знал, как Пенни ходит, когда ей надо отлить, а это походка не такая. Мигом она не вернётся. Секунды полторы ему выдалось на духовную подготовку, пока агент Пазник не сказал:

— Пойдёмте, Лэрри, кофейку нацедим где-нибудь. — Они вежливо, но твёрдо направили его в лифт, и целую минуту он раздумывал, когда ему выпадет ещё раз дунуть.

Наверху они загнали Дока в отсек с портретами Никсона и Дж. Эдгара Гувера в рамах. Кофе — в шикарных чёрных кружках с золотыми эмблемами ФБР, — судя по вкусу, не отнимал слишком уж большую долю их представительских расходов.

На взгляд Дока, оба федерала в город приехали недавно — может, прямиком из столицы нации. Он уже нагляделся на этих засланцев с Востока, что высаживались в Калифорнии, рассчитывая иметься с мятежными и экзотическими аборигенами, и либо поддерживали вокруг себя силовое поле презрения до самого окончания командировки, либо же с ослепительной скоростью оказывались босиком, обдолбанными, подбрасывали в костёр и свою палку и плыли, куда прибой вынесет. Середины в этом диапазоне выбора, похоже, не было. Доку затруднительно не представлять себе эту парочку эдакими фашистами сёрфа, обречёнными повторять закольцованное пляжное кино некоего жестокого, но зрелищного падения с доски.

Агент Пограньё извлёк папку и принялся её листать.

— Эгей, а это у вас чего… — Док дружелюбно выгнул шею на манер Роналда Рейгана, заглядывая в неё. — Федеральное досье? на меня? Фигасебе, чуваки! По-крупному! — Агент Пограньё резко захлопнул папку и сунул в стопу других на тумбочке у стола, но Док успел заметить размытый снимок себя телевиком на какой-то стоянке, вероятно — у «Томми»: он сидит на капоте своей машины с гигантским чизбургером и недоумённо его рассматривает, прямо-таки тычет в слои маринованных огурчиков, огромных помидорных ломтей, салата, перцев чили, лука, сыра и так далее, не говоря уже про ту часть, которая говяжья котлета, как бы в последний момент — явный намёк знакомым с практикой повара Кришны за пятьдесят центов сверху добавлять куда-то сюда косяк, завёрнутый в вощёную бумагу. Вообще-то традиция эта пошла много лет назад из Комптона и добралась до «Томми», по крайней мере, к лету 68-го, когда Док, оголодав после демонстрации против планов «Эн-би-си» отменить «Звёздный путь», влился в процессию разгневанных поклонников в острых резиновых ушках и мундирах Звёздного флота и занырнул (как показалось) по бульвару Беверли в глубину Л.А., за крутой поворот и на тот лоскут города, что ютится между Голливудской и Портовой магистралями, — и вот там-то, на углу Беверли и Коронадо, узрел бургерный пуп вселенной…

— Что такое? Я задумался.

— У вас слюни на стол текли. И видеть это досье вам не полагается.

— Я только хотел спросить, нет ли у вас лишних копий, люблю, знаете ли, носить с собой свои снимки, вдруг кому автограф захочется?

— В настоящее время, как, вероятно, вам известно, — произнёс агент Пазник, — почти вся энергия нашего учреждения уходит на расследование деятельности Групп Ненависти Чёрных Националистов. И нам стало известно, что не так давно и вам нанёс визит известный член чёрной боевой тюремной группировки, называющий себя Тариком Халилом. Естественно, это возбудило наше любопытство.

— Вообще-то всё дело тут в хронологии, — симулировал объяснение агент Пограньё. — Халил навещает вас на рабочем месте, на следующий день убивают его известного тюремного знакомца, исчезает Майкл Волкманн, а вас арестовывают по подозрению.

— И снова выпускают, эту часть не забудьте. Вы, ребята, с Йети Бьёрнсеном про это беседовали? у него там целое дело заведено, гораздо больше информации, чем мне вообще выпадет, и разговаривать вам с ним очень бы понравилось, весьма интеллигентный и всяко.

— Раздражение лейтенанта Бьёрнсена федеральным уровнем отмечается широко, — агент Пограньё, отрываясь от скоростного чтения ещё одной папки, — и его сотрудничество с нами, если таковое случится, вероятно, будет ограничено. Вы же, напротив, можете знать то, чего не знает он. К примеру, как насчёт тех двух сотрудниц «Авиалиний Кахуна» — мисс Мотеллы Хейвуд и мисс Лурд Родригес?

О которых и Пенни только что осведомлялась. Какое странное и таинственное совпадение.

— Ну а какое отношение эти юные дамочки имеют к вашей КОРАЗПРО[20] по Чёрным Националистам, не просто, я надеюсь, не только из-за того, что обе они случайно неанглосаксонского происхождения или вроде того…

— Обычно, — заметил агент Пазник, — задаём вопросы мы.

— Само собой, ребзя, но мы разве не одним делом занимаемся?

— И обзываться совсем не обязательно.

— Просто поделились бы с нами тем, что вам мистер Халил сказал в тот день, когда заглянул к вам, — предложил агент Пограньё.

— Ой. Он же клиент, поэтому беседа конфиденциальная, вот и не поделюсь. Извините.

— Если она имеет значение для дела Волкманна, мы можем и не согласиться.

— Ништяк, да только у меня вот что не срастается — если ваша лавочка на самом деле так зациклена на Чёрных Пантерах и всех этих давайте-вы-подерётесь с публикой Рона Каренги и так далее, чего ради тогда ФБР так интересоваться Мики Волкманном? Кто-то поиграл в «Монополию» с федеральными средствами на жильё? не, это вряд ли, у нас же тут Л.А., здесь такого не бывает. Отчего ж тогда, интересно?

— Это мы обсуждать не можем, — агент Пазник самодовольно и, Док понадеялся, ведясь на его намеренно бестолковую перекрёстность допроса.

— Ой, погодите, я знаю — через сутки это уже официальное похищение, границы штатов или как-то, поэтому вы, ребятки, должно быть, считаете, что это операция Пантер, — скажем, они умыкнули Мики, чтобы как-то политически высказаться, да и по ходу недурственный выкуп себе попробовали оттопырить.

При этих словах два федерала, словно бы помимо воли, быстро и нервно переглянулись, намекая, что они уже, по меньшей мере, прикидывали это как легенду.

— Вот облом и так далее, и хотел бы помочь, да этот парень Халил и телефончика-то своего не оставил, знаете же, как они бывают безответственны. — Док встал, загасил сигарету в остатках ФБР-овского кофе. — Передайте Пенни, ништяк, что она устроила нам этот сходнячок, о, и эй — а я б запел у вас на допросе, можно?

— Конечно, — ответили агенты Пазник и Пограньё.

Прищёлкивая пальцами, Док с песней вымелся в дверь, четыре такта «Унеси меня на луну», более-менее в тональности, и прибавил:

— Я знаю, у Директора тема с черножопыми пенисами, и очень надеюсь, вы найдёте Мики, пока не начнётся буча в бараках.

— Он не идёт нам навстречу, — пробормотал агент Пограньё.

— Будьте на связи, Лэрри, — крикнул ему вслед агент Пазник. — Не забывайте, информатором КОРАЗПРО вы можете зарабатывать до трёхсот долларов в месяц.

— Ещё бы. Привет Лью Эрскину и всей банде.

Однако до самого лифта Док переживал только из-за Пенни. Если лучший козырь у неё в кармане теперь — сдать его federales, кто-то наверняка макнул её в говно. А вот насколько глубоко и кто? Первой на ум приходила вот какая связь: и федеральный, и окружной хитрый домики интересовались стюардиями Лурд и Мотеллой, а также их друзьями Парей и Хоакином. Ага, лучше разобраться с этим как можно скорее, в особенности — из-за того, что девушки только-только с Гавайев и, вероятно, дом у них — полная чаша сверхмощной дури.

* * *

А Мики тем временем видали повсюду. В мясном отделе «Ралфа» в Калвер-Сити он тырил филе-миньоны партиями для крупной тусовки. В Санта-Аните по душам разговаривал с личностью по имени то ли Коротышка, то ли Торопыжка. По некоторым сообщениям — и так, и так. В баре Лос-Мочиса глядел старую серию «Захватчиков» с испанским дубляжем и сам себе писал срочные меморандумы. В аэропортовых залах для почётных гостей от Хитроу до Гонолулу хлестал опрометчивые смеси виноградного и хлебного, не наблюдавшиеся со времён Сухого Закона. На антивоенных митингах в Районе Залива умолял разнообразные вооружённые власти скосить его и тем закончить ему горести. В Джошуа-Три закидывался пейотом. Возносился к небесам в ореоле едва ль не непереносимого сиянья — к космическому кораблю неземного происхождения. И так далее. Док завёл папку для подобных сообщений и надеялся, что не забудет, где её держит.

Возвращаясь под конец того дня с работы, он умудрился заметить на парковке такую долговязую блондинку и в придачу — равно знакомую восточную милашку. Да! именно этих юных дамочек из массажного салона «Планета цып»!

— Эй! Нефрит! Бэмби! — Девушки, параноически оглядываясь через привлекательные плечики, побежали и прыгнули в некую разновидность «импалы» Харли Эрла, со скрежетом вырулили со стоянки и, дымя резиной, умчались по Вест-Империал. Стараясь не воспринимать этого лично, Док снова зашёл и спросил Петунию, которая, укоризненно качая головой, вручила ему рекламную листовку на «Блюдо Дня для Пиздоедов Массажа Планета Цып».

— Ой. Ну, это я могу объяснить…

— Порочная и одинокая работа, — пробормотала Петуния, — но кто-то должен её выполнять, как-то так? Ох, Док.

На обороте листовки маникюрной кисточкой жгуче-розовым лаком для ногтей было выведено: «Слыхала, тебя выпустили. Надо встретиться насчёт кой-чего. На неделе по вечерам работаю в «Клубе Азьятик» в Сан-Педро. Любовь и Мир, Нефрит. P.S. — Берегись Золотого Клыка!!!»

Ну, вообще-то и Док бы не против вкратце перетереть с этой Нефрит, поглядеть, как так вышло, что она, последняя, с кем он разговаривал ещё в «Планете цып» перед тем, как выразился бы Джим Моррисон, как соскользнуть «в беспамятство», сыграла некую роль в том, что его беспутную задницу подставили тем, кто умыкнул Мики Волкманна и пристрелил Глена Муштарда.

Посему, зная, что и они давние завсегдатайши «Клуба Азьятик», он направился прямиком к припляжному особняку Лурд и Мотеллы — они сегодня вечером, как выяснилось, нацелились именно в этот береговой притон на встречу со своими текущими воздыхателями, Лицами, Интересующими ФБР, Парей и Хоакином, и тем самым предлагают Доку возможность выяснить, из-за чего federales так ими интересуются, и в то же время — погребают все надежды, кои Док мог бы лелеять касаемо усовершенствованного наркотиками троесобойчика между ним одним и двумя девушками — ну, этому, как всегда грит Толстяк Домино, «никогда не бывать», так оно, впрочем, с этой парочкой обычно и бывало.

— Ничё, если я с вами?

Мотелла оделила его скептическим ОВ.[21]

— Эти сандалии у тебя маргинальны, клёша сойдут, с верхом надо что-то делать. Во, погляди, — заводя его в набитый снаряжением гардеробный чулан, из сумрака коего Док выхватил первую попавшуюся на глаза гавайскую рубашку, попугаи таких психоделических расцветок, некоторые проступают только под чёрным светом, что даже в попугаячьих общинах, и без того знаменитых экстравагантностью окраса перьев, на них бы пялились, а там ещё и такие цветки гибискуса, что раз нюхнёшь — и уже назально-кислотный откидон случится, — ну и трубчато-зелёный фосфоресцирующий прибой. Очень жёлтый месяц на небе. Девки с большими сиськами хулу отплясывают.

— Ещё можешь вот это надеть, — вручая ему нитку бисера любви из беспошлинного торчкового магазина «Авиалиний Кахуна», который открывался на борту всякий раз, когда лайнер оказывался в международном воздушном пространстве, — только потом верни.

— Ааххх! — Лурд меж тем в ванной, вопит, вжавшись носом в зеркало. — Снимки предоставлены НАСА!

— Тут просто свет такой, — поспешил отметить Док. — Вы отлично выглядите, ребята, отлично, честно.

Так они и выглядели, и вскоре, облачившись в согласованные платья из салона «Династия» в гонконгском «Хилтоне», девушки, повиснув у Дока на обеих руках, проследовали по переулку, где, запертая в гараже с единственным пыльным окошком, сквозь тусклое старое стекло сияла эдакая мечта — сверхъестественно вишнёвый винтажный «оберн», цветом буро-малиновый, с отделкой грецким орехом кое-где и номерной табличкой «ЛИМ УУХ».

Проездом по магистралям Сан-Диего и Портовой, жизнерадостные стюардии просвещали Дока целым списком достоинств Пари и Хоакина, посреди коего он бы обычно отключился, но поскольку интерес ФБР к мальчишкам разжёг любопытство и у него, приходилось слушать. Ну а кроме того, отвлекало от излишне самоубийственной, казалось Доку, манеры Лурд пилотировать «оберн».

По радио передавали золотую старушку «Досок», в которой рок-критики отмечали определённое влияние «Пляжных мальчиков» —

Свет не знал таких галлю-цинаций.

Она крикнула: «Газуй давай, ты что?»

Как тут отказать — ей 18,

И она несётся в «ГТО»?

Рвём на север с красного в Топанге —

С визгом дым из-под колёс идёт.

Под капотом моего «мустанга»

Гоночный так сказочно ревёт…

[Проигрыш]

Морда к морде — когда ворвались

В Лео Каррилло [Рифф духовой секции],

Гонка гордо, не стихла на Мысе Мэгу…

«Форд-мустанг» и лихой «понтии-ак» —

Мчимся пьяно вдоль океана:

Фанаты моторов только так и жгут.

Бак забыл залить на Сан-Диего —

На парах попробуй покатить, —

А она мне ручкой: hasta lu-ego, — в Кали —

Форнии умеют так шутить…

(Док попытался прислушаться к инструментальной вставке, и хотя сквозняки на «Лео Каррилло» накладывали славные гармонии мариачи, на теноре вряд ли был Дик Харлинген, какой-то другой специалист по соло в одну-две ноты.)

Вот я на обочине хирею,

Вдруг — знакомый рёв её движка.

Что же на сиденье рядом с нею?

Красная канистра чистяка…

И рванули мы, обратно, мимо

Лео Каррилло [Тот же рифф духовых],

Морда к морде аж до Малибу —

«Форд-мустанг» и лихой «понтии-ак»,

Мчимся пьяно вдоль океана —

А иначе я и не могу…

Девушки на переднем сиденье подскакивали на ходу, визжа:

— ¡A toda madre![22] — и: — Ништяк будет, девки! — и всё такое прочее.

— Паря и Хоакин — они та-а-акие потрясные, — до обморока заливалась Мотелла.

— ¡Seguro, ése![23]

— Ну, вообще-то я имела в виду только Парю, про Хоакина я ж ничего сказать не могу, а?

— Почему это, Мотелла.

— Ууу, как представишь, каково оно — ложиться в постель с тем, у кого имя другого человека? вытатуировано на теле?

— Не проблема, если только в постель не читать ложишься, — пробормотала Лурд.

— Дамы, дамы! — Док сделал вид, что расталкивает их, как Мо: «Рассредоточьсь!» дескать.

Док уже сообразил, что Паря и Хоакин — бывшая парочка из пехтуры, только что из Вьетнама, наконец-то вернулись в Мир, хотя до сих пор, казалось, они выполняют ответственные задания, ибо перед самым отбытием прослышали о некоем безумном плане, в котором фигурировали «конэксы», набитые наличкой США, — их транспортировали, ходило поверье, в Гонконг. Торговля долларами внутри страны официально была чревата многими долгими годами на губе, но раз деньги оказывались в нейтральных водах, если верить различным их знакомым трепачам, ситуация неизбежно менялась.

Они зарегистрировались на рейс Лурд и Мотеллы в «Кай Так», а головы им уже до того серьёзно вскружили «дарвон», бибох, пиво из гарнизонной лавки, вьетнамская шмаль и аэропортовый кофе, что они в широком спектре были неспособны поддерживать обычную самолётную болтовню, и таким вот образом, как рассказывали дамы, едва погасли табло «Пристегните ремни», Лурд с Хоакином и Мотелла с Парей соответственно оказались в соседних уборных, где ебли друг друга до утраты мозга. Катавасия продолжалась на перестое девушек в Гонконге, а контейнеры с наличкой тем временем становились всё более труднозасекаемы, не говоря уже — маловероятны, хотя Паря и Хоакин действительно пытались, когда им это позволяли затишья в восстановлении здоровья, продолжать всё более безэнтузиазменный их поиск.

«Клуб Азьятик» располагался в Сан-Педро напротив острова Терминал, из него открывался профильтрованный вид на мост Винсента Томаса. Ночью он казался прикрытым, в каком-то смысле — защищённым чем-то глубже тени: визуальное выражение конвергенции, со всего Тихоокеанского кольца, бессчётных нужд вести дела как можно неприметнее.

Стеклянная посуда за стойкой бара, коя в каком-нибудь другом типе салуна могла бы считаться слишком уж ослепительной, здесь приобрела смазанный прохладный блеск изображений в дешёвых чёрно-белых телевизорах. Официантки в чёрных шёлковых чонсамах, запечатанных красными тропическими цветами, скользили повсюду на высоких каблуках, разнося высокие узкие напитки, украшенные настоящими орхидеями, ломтиками манго и ярким аквамариновым пластиком, отлитым в такие формы, чтобы напоминали бамбук. Посетители за столиками подавались друг к другу, потом отстранялись — в медленных ритмах, словно растения под водой. Завсегдатаи стопками хлебали горячее сакэ, запивая его ледяным шампанским. Воздух был густ от дыма опийных трубок и бонгов с каннабисом, равно как и гвоздичных сигарет, малазийских сигар и «Холодков» системы исправительных наказаний, повсюду в сумраке то ярче, то тусклее пульсировали крохотные тлеющие фокусы осознания. Внизу, для ностальгирующих по Макао и утехам Фелисидад-стрит, денно и нощно не заканчивалась привилегированная партия в фантан — а также в маджонг и го по доллару за камушек — в различных альковах за бисерными занавесями.

— Итак, Док, друг мой, — предупредила Мотелла, когда они скользнули в кабинку, задрапированную какой-то тигриной шкурой, набитой на ситец оттенками лилового лака для ногтей и броской ржавчины, — не забывай, сегодня раскручиваемся мы с Лурд, поэтому, ну, только выпивка, никакой срани под зонтиками. — Дока больше чем устраивало, учитывая их неравенство доходов и прочее.

Паря и Хоакин возникли, как только клубный оркестр заперколировал живеньким исполнением «дверной» «Люди странны (когда сам странник)», — щеголяя широкополыми панамами, липовыми дизайнерскими очками и белыми гражданскими костюмами, купленными с какой-то вешалки в «Поместьях Кайзера» в Цзюлуне, — вхиляли в ногу, по шагу на такт, помахивая в воздухе указательным пальцем, и в глубь самых глухих пределов клуба.

— Хоакин! Паря! — вскричали девушки, — Ох нифигасе! Врубись-ка! Так ништяцки смотритесь! — И тому подобное. Хотя немногие мужчины вообще-то живут настолько зашибенски, что не поведутся на подобную принародную оценку, Док к тому же заметил, что Паря и Хоакин переглядываются с мыслью: «Бля, чувак, ну вот как это ему удаётся».

— Возможно, придётся покинуть вас в спешке, mes chéries[24], — пророкотал Паря, погрузив одну руку в афро Мотеллы и впутавшись в поцелуй определённой длительности.

— Ничего личного, — добавил Хоакин, — кое-какая срочная командировка, — охватывая Лурд, вероятно, ещё более страстным объятьем, прерванным хорошо известной басовой партией от группы, запрятанной в рощицу комнатных пальм.

— Отлично! — Мотелла, хватая Парю за галстук, нёсший на себе цветистый пейзаж тихоокеанской лагуны психоделических оттенков. — Давай «лягай»!

За две секунды Хоакин исчез под столом.

— Это что? — Лурд, не теряя головы.

— Какая-то психологическая срань из ‘Нама, — Паря, увиливая танцем, — стоит кому-нибудь сказать, он выполняет.

— Нормалёк, толпа, — прорезался Хоакин, который всю войну старался деньжат заработать, а ЗВ[25] не признал бы, если б она даже подбежала и стала шмалять ему в жопу ракетами, — мне тут ништяк — ты же не против, правда, mi amor[26]?

— Наверно, могу себе воображать, будто на свиданке с кем-нибудь очень низеньким? — а руки сложены и ослепительная улыбка, которая с одной стороны, может, чуть выше, чем с другой.

К Доку подошла миниатюрная идеально сложенная «росинка»-азиатка в клубном наряде — при ближайшем рассмотрении она вроде бы смахивала на Нефрит.

— Тут пара господ, — пробормотала она, — которым очень хочется увидеться с этими мальчонками, вплоть до раздачи двадцаток направо и налево?

Хоакин высунул голову из-под скатерти.

— Где они? Ткнём пальцем ещё в кого-нибудь, а на двадцатку подымемся.

— На сорок, — поправила Лурд.

— План бы сгодился, — сказала Мотелла, возвращаясь с Парей, — но только тут все вас знают, да и вообще-то обсуждаемая публика уже на подходе.

— Ой блядь, это Блонди-сан, — сказал Паря. — Тебе не кажется, что кипятком ссыт? По-моему, ссыт.

— Не, — ответил Хоакин, — он-то ничем не ссыт, а вот насчёт его напарника я что-то не очень уверен.

Блонди-сан носил светлый тупей, который в Южной Пасе не обманул бы ничью абуэлиту,[27] и чёрный деловой костюм смутно бандитского покроя… Весь взвинченный, колючеглазый, он одну от другой курил дешёвые японские сигареты, и за ним влёкся рында-якудза по имени Ивао, духовная чистота чьего дана давно скомпрометировалась склонностью к неспровоцированной раздаче пиздюлей; глаза его скользили туда-сюда, а лицо морщилось в потугах мысли — он пытался расчислить, кто тут станет его первоочередной мишенью.

Док терпеть не мог видеть настолько попутанных личностей. Кроме того, чем глубже Паря с Хоакином влезали в дискуссию с Блонди-саном, тем меньше внимания обращали они на Лурд и Мотеллу, а дамы от такого пропорционально сходили с ума и становились более подвержены тем грандиозным эмоциональным бедствиям, к коим обе имели вкус. Ничего хорошего никому этим не предвещалось.

Где-то тут опять случилась Нефрит.

— Так и думал, что это ты, — сказал Док, — хотя мы с тобой не вполне плескались во взглядах. Получил в конторе твою записку, но чего ты так сбежала-то? могли б потусить, знаешь, покурить дряни…

— Типа с теми уродами в «барракуде», что сидели у нас на хвосте от самого Голливуда? Это кто угодно мог быть, а нам не хотелось бед на твою задницу, чувак, тебе их и так хватает, вот мы и сделали вид, что нам В_12 уколоться надо, а оттого, наверное, чутка пришпорились, поэтому когда тебя увидели, подсели на измену и свинтили?

— Ты тут себе «сингапурских слингов» не мути, — посоветовала Мотелла, — такого говна вот не надо.

— Это моя старая школьная подружка, мы выпускной вспоминаем, геометрию, расслабься, Мотелла.

— И где эта школа у вас была, в Техачапи?

— Уууу, — завела Лурд. Девчонки уже дёргались, и крепкие напитки не улучшали им настроение.

— Снаружи поговорим, — шепнула Нефрит, откаблучивая прочь.

* * *

Почти полное отсутствие освещения на парковке могло оказаться намеренным — предполагать ориентальную интригу и романтику, хотя стоянка выглядела и как место преступления, поджидающее следующего злодейства. Док заметил «файерфлайт» 56-го года с тряпичной крышей — казалось, он тяжело дышит, словно гнал всю дорогу до сюда, собирая розовые квитки, а теперь пытается прикинуть, как бы ему незаметненько чпокнуть капотом да поглядеть, как там полусфера поживает, — и тут появилась Нефрит.

— Я тут долго не могу. Мы на поляне Золотого Клыка, а девушке не надо без нужды сложностей с этой публикой.

— Это тот же Золотой Клык, о котором ты в записке предупреждала? Что это — банда какая-то?

— Если б. — Она замкнула уста на молнию.

— Ты не расскажешь мне после всех этих «берегись» и прочего?

— Нет. Вообще-то я просто очень извиниться хотела. Мне так срано из-за того, что я наделала…

— А это… что, ещё раз?

— Я не стукачка! — воскликнула она, — легавые нам сказали, что снимут обвинения, если мы тебя просто на место преступления затащим, а они ж уже знали про тебя, поэтому что тут такого, и я, должно быть, запаниковала, и вот честно, Лэрри, мне очень, типа, ты прости меня?

— Зови меня Док, всё чётко, Нефрит, им пришлось меня выпустить, теперь они мне просто хвоста везде привесили, вот и всё. На. — Он нарыл пачку покурки, выстукал одну о ладонь, протянул ей, она взяла торчащую, прикурили.

— Тот лягаш, — сказала она.

— Должно быть, ты про Йети.

— Этот, такой гнутый кусок пластика.

— Он к вам в салон случайно не заходил?

— Заглядывал время от времени, не по-легавому, не ждал халявы или как-то — если этого парня и намасливали, скорее частным порядком, с мистером Волкманном.

— А — не принимай на свой счёт, но — не сам ли это Йети посадил меня на экспресс «Буэнас Ночес»,[28] либо заказал кому-нибудь?

Она пожала плечами.

— Всё это пропустила. Мы с Бэмби так офигели, когда ворвалась эта бригада громил с топотом, что и тормозить там не стали?

— А что насчёт этих тюремных нациков, которые спину Мики прикрывать вроде бы должны?

— То они тут повсюду, то их нет. Очень жалко. Некоторое время мы были их гарнизонной лавкой — уже даже различать их могли и всё такое.

— И все исчезли? Это до или после того, как веселуха началась?

— До. Как облава, когда народ знает, что будет? Все вымелись, кроме Глена, он один… — она умолкла, словно бы стараясь припомнить слово, — остался. — Она выронила сигарету на асфальт и растёрла окурок острым носком туфельки. — Слушай — с тобой тут кое-кто хочет поговорить.

— В смысле, мне надо быстро отсюда сваливать.

— Нет, он считает, вы сможете друг другу помочь. Новенький тут, я даже толком не знаю, как зовут, но у него наверняка неприятности. — Она зашагала обратно ко входу.

Из береговых туманов, как известно, окутывающих саваном этот кусок портового района, теперь явилась ещё одна фигура. На Дока никогда не бывало особенно легко нагнать жуть, но он всё равно пожалел, что задержался. Личность он опознал по тому «полароиду», что ему дала Надя. Дик Харлинген, свежачком из потустороннего мира, где смерть со всей прочей своей побочкой напрочь уничтожила всю стильность, коей тенор-саксофонист мог располагать, когда передознулся, и в результате он теперь ходил в малярном комбезе, розовой рубашке на пуговицах из пятидесятых с узким вязаным чёрным галстучком и древних остроносых ковбойских сапогах.

— Здорóво, Дик.

— Я бы к тебе и в контору зашёл, чувак, да подумал, там могут быть вражеские глазницы. — Доку занадобилась слуховая трубка или что-то, ибо с гудками и склянками из порта Дик был склонен впадать в почти неразличимое торчковое бормотание.

— А тут тебе ничего не грозит? — спросил Док.

— Давай-ка запалим и сделаем вид, что вышли покурить.

Азиатская индика, густо ароматная. Док приготовился к тому, что его тут же сшибёт на жопу, но нет — он вдруг обрёл периметр ясности, а находиться в нём было не так и трудно. Уголёк на кончике смазывало туманом, а цвет его менялся всё время от оранжевого к ярко-розовому.

— Я должен быть мёртвым, — сказал Дик.

— Ещё ходит слух, что ты не он.

— Не очень прекрасная новость. Быть мёртвым входит в мой рабочий образ. Вроде как я это делаю.

— Ты на этих, в клубе, работаешь?

— Не знаю. Может быть. Сюда я за получкой прихожу.

— А живёшь где?

— Дом в каньоне Топанга. Банды, в которой я раньше играл, «Досок». Только никто из них не знает, что это я.

— Как они могут не знать, что это ты?

— Они и при жизни-то не знали, что это я. «Саксофонист» главным образом — сессионный чувак. Кроме того, за годы состав уже столько раз сменился, из тех «Досок», с которыми я начинал, все по большей части разбежались и собрали свои банды. Осталась лишь парочка из старой команды, а они страдают, или я хотел сказать, благословлены, Памятью Торчка.

— Люди говорят, тебе поплохело от стрёмного герыча. Ещё сидишь?

— Нет. Господи. Нет, я теперь чистый. Я побыл в том месте возле… — Долгая пауза и неподвижный взгляд, пока Дик про себя рассуждал, не сболтнул ли он и так уже слишком много, а также прикидывал, что ещё Док может знать. — Вообще-то я был бы признателен, если б…

— Нормально, — сказал Док, — мне тебя не очень хорошо слышно, а как я могу говорить о том, чего не слышу?

— Ну да. Я с тобой вот про что хотел. — Доку показалось, он уловил в голосе Дика нотку… не совсем обвинительную, но всё равно она заметала Дока в один совок с какой-то несправедливостью побольше.

Док вгляделся в прерывисто отчётливое лицо Дика, капли тумана, собравшиеся у того в бороде, сверкали под огнями «Клуба Азьятик», миллион отдельных крошечных нимбов, излучавших все краски спектра, и понял, что вне зависимости от того, кто кому тут поможет, Дик наверняка потребует лёгкой руки.

— Прости, чувак. Что я могу для тебя сделать?

— Ничего тяжёлого. Просто подумал, не мог бы ты проверить парочку человек. Даму и девочку. Убедиться, что с ними всё в норме. Вот и всё. И чтоб меня туда не впутывать.

— Где живут?

— Торранс? — Он отдал клочок бумаги с адресом Нади и Аметист.

— Мне туда доехать легко, может, и не придётся с тебя за пробег брать.

— Не надо туда заходить, с кем-то разговаривать, просто посмотри, там ли они до сих пор живут, что перед домом, кто входит-выходит, нет ли органов поблизости, всё, что сочтёшь интересным.

— Займусь.

— Я не смогу тебе прямо сейчас заплатить.

— Когда сможешь. Когда угодно. Вот только, может, если ты из тех, кто считает, будто информация — деньги… в таком случае не мог бы я просто попросить…

— Имея в виду, что либо я не знаю, либо, если я тебе скажу, меня возьмут за жопу, ладно — что такое, чувак?

— Слыхал когда-нибудь про Золотой Клык?

— Конечно. — Замялся, что ли? Долго — это сколько? — Это судно.

— Уж-жастно ин-нерестно, — скорее пропел, нежели проговорил Док, как это делают калифорнийцы, дабы показать, что это неинтересно вообще. С каких это пор мы бережёмся судов?

— Серьёзно. Крупная шхуна, по-моему, кто-то говорил. Ввозит всякое в страну и вывозит, но никто не хочет говорить, что именно. Тот японский блондин сегодня с бугаём-прихлебателем, он ещё с твоими друзьями беседовал? Вот он знает.

— Потому что?

Вместо ответа Дик мрачно кивнул Доку за спину, через всю парковку, вниз по улице к главному фарватеру и Внешнему Рейду за ним. Док повернулся, и ему показалось — что-то белое там движется. Но с накатывающим туманом всё было обманчиво. Когда он выскочил на улицу, смотреть уже было не на что.

— Оно и было, — сказал Дик.

— Откуда известно?

— Видел, как заходит в порт. Где-то в то же время, что и я сюда пришёл.

— Даже не знаю, что я видел.

— Я тоже. Вообще-то даже не хочу знать.

Возвратившись внутрь, Док обнаружил, что свет, очевидно, сместился скорее в ультрафиолетовый режим: попугаи у него на рубашке зашевелились и захлопали крыльями, принялись вякать и, возможно, разговаривать, хотя это могло быть и от дыма. Лурд и Мотелла тем временем вели себя действительно очень непослушно, предпочтя чем-то вроде парной команды напасть на парочку местных марух, для чего официанты и официантки, держась в полувидимости, переместили пару столов, дабы расчистить место, а клиенты собрались вокруг подбадривать. Рвалась одежда, дыбились причёски, обнажалась кожа, запутывалось и распутывалось множество захватов с сексуальными подтекстами — обычные соблазны женской борьбы. Паря и Хоакин по-прежнему увлечённо беседовали с Блонди-саном. Рында Ивао деловито наблюдал за девушками. Док протиснулся поближе к полю слуха.

— Только что посовещался со своими партнёрами через спутник, — говорил Блонди-сан, — и наилучшее предложение — три за единицу.

— Может, я лучше пойду на сверхсрочную, — пробормотал Хоакин. — Наградными больше заработаю, чем с этого.

— Он просто расстроился, — сказал Паря. — Берём.

— Это ты берёшь, ése, я брать ничего не собираюсь.

— Не стоит вам напоминать, — произнёс Блонди-сан, зловеще забавляясь, — что это Золотой Клык.

— Нам лучше не переходить дорожку никакому Золотому Клыку, — согласился Паря.

— ¡Caaa-rajo![29] — Хоакин неистово, вдруг сообразив, — это чё девки там деют такое?

СЕМЬ

Док позвонил Сончо на следующее утро и спросил, слыхал ли тот когда-нибудь о судне с названием «Золотой Клык»?

Сончо как-то странно ушёл от ответа.

— Пока не забыл — в последней серии это кольцо с брильянтом на Рыжей было?

— Ты уверен, что, типа, не…

— Эй, да у меня был безмазняк, я просто не разглядел. А эти влюблённые взгляды на Шкипера? Я даже не знал, что они ходят вместе.

— Пропустил, наверно, — сказал Док.

— Я, то есть, всегда прикидывал почему-то, что она с Гиллиганом окажется.

— Не-не — с Тёрстоном Хауэллом 3-м.

— Да лана. Он никогда не разведётся с Душечкой.

Пульсом застучало стыдное молчание — оба сообразили, что всё это можно истолковать как код для Шасты Фей и Мики Волкманна, а также, что совсем невероятно, и для самого Дока.

— Я чего про это судно спрашивал, — наконец произнёс Док, — штука в том, что…

— Ладно, а давай-ка, — Сончо как-то резковат, — знаешь яхтовую гавань в Сан-Педро? Там местный рыбный ресторанчик есть, «Кофельнагель» называется, давай в нём пообедаем. Я тебе расскажу, что могу.

По запаху, шибанувшему внутри, Док не стал бы располагать «Кофельнагель» среди рыбных забегаловок, в которых пекутся о здоровье. А вот клиентуру расколоть оказалось не так легко.

— Тут не вполне новые деньги, — предположил Сончо, — скорее новые долги. Всё, что у них есть, включая их яхты, они покупали по кредиткам заведений в какой-нибудь Южной Дакоте, такие можно получить, даже заполнив спичечную этикетку. — Они пробрались между яхтовладельческой пластикратией, сидевшей за столиками из пропитанных «Варатейном» люковых крышек, к кабинке у окна в глубине, выходившего на воду. — Сюда мне нравится водить очень особенных клиентов, а кроме того, я подумал, тебе вид понравится.

Док выглянул в окно.

— То, что я думаю?

У Сончо на шее болтался антикварный полевой бинокль со Второй мировой. Поверенный его снял и передал Доку.

— Знакомься — шхуна «Золотой Клык» из Шарлотты-Амалии.

— Это где?

— Виргинские острова.

— Бермудский треугольник?

— Недалеко.

— Солидное судёнышко.

Док обозрел элегантно зализанные, однако отчего-то — вы б такие назвали бесчеловечными — обводы «Золотого Клыка»: всё в этом судне блистало немножко слишком уж целеустремлённо, антенн и обтекателей РЛС[30] больше, чем пригодится какому угодно кораблю, нигде ни единого флага национальной принадлежности, настил открытых палуб из тика, а то и красного дерева, маловероятно, что предназначен для расслабона без удочки или банки пива.

— У него склонность заявляться без предупреждения среди ночи, — сказал Сончо, — без ходовых огней, без радиопереговоров. — Местные софисты, предполагая, что заходы эти связаны с наркотиками, могут в надежде помаячить день-другой, но вскоре рассасываются, бормоча что-то про «устрашение». Кем — никогда не проясняется. Начальник порта бегал весь взвинченный, словно его вынудили отказаться от всех обычных стояночных сборов, и стоило приёмнику у него в кабинете ожить, видели, как он неистово подпрыгивает.

— Так какой мафиозной шишке оно принадлежит? — не видел большого вреда спросить Док.

— Вообще-то мы думали нанять тебя, чтоб выяснить.

— Меня?

— С перерывами.

— Я думал, ребята, вы все тут в курсе, Сонч.

Много лет Сончо пристально послеживал за яхтенной общиной Южной Калифорнии, кто вольётся, кто выльется, поначалу ощущая неизбежную классовую ненависть, которую такие суда, невзирая на всю их красоту под парусом, вызывали у средних достатков, однако со временем стал всё больше погружаться в фантазии о том, как выйдет с кем-нибудь, может, и Доком, на яхте, по крайней мере — яхточке, без каюты, класса «Бекас» или «Лидо».

Как выяснилось, его фирма — «Харди, Гридли и Чэтфилд» — остро, почти отчаянно интересовалась «Золотым Клыком» уже некоторое время. Страховочная история этого судна была упражнением в мистификации — сбитым с толку ярыжкам и даже партнёрам приходилось отправляться прямиком к комментаторам девятнадцатого века, вроде Томаса Арнулда и Теофилуса Парсонза, обычно — с воплями. Щупальца греха и желанья, и та странная опутывающая весь мир карма, что сущностно важны для морского права, ползком проникли во все области тихоокеанской парусной культуры, и обычно понадобилась бы очень незначительная доля представительских бюджетов фирмы, размещённая в тщательно отобранной горсти местных портовых баров, дабы выяснить что их душе угодно — из еженощного трёпа, баек про Таити, Муреа, Бора-Бора, упомянутых вскользь имён мошенников-старпомов и легендарных судов, из того, что случилось на борту, или могло бы случиться, и какие призраки по-прежнему населяют кубрики, и какая старая карма лежит неотмщённая, ждёт своего часа.

— Я Хлоринда, что будете, — официантка в помеси джавахарлалки и рубашки с гавайским рисунком, длинной ровно настолько, чтобы квалифицироваться как мини-платье, и такими вибрациями, что отнюдь не обостряли никому аппетит.

— Обычно я беру «Адмиральский Луау», — Сончо застенчивее, нежели Док рассчитывал, — но сегодня, наверное, для начала возьму фирменный рулет с анчоусами и, эм, филе манты, можно мне его зажарить во фритюре с пивной болтушкой?

— Желудок твой. А тебе чего, дружочек?

— Ммм! — Док озирая меню, — Столько доброго хавчика! — меж тем как Сончо пнул его под столом.

— Если б мой муж посмел хоть что-нибудь из этой срани сожрать, я б его под жопу выпнула, а следом в окно вышвырнула все его пластинки «Железной бабочки».

— Вопрос с подковыркой, — поспешно сказал Док. — Я, э, крокеты с медузьим терияки, наверное? и «Трубадугря»?

— А пить, господа. Вам хорошенько набраться и ебнуть себе по мозгам перед тем, как вот это подадут. Я бы рекомендовала «Текильи Зомби», они довольно быстро действуют. — Она хмуро затопала прочь.

Сончо пялился на шхуну.

— Видишь ли, проблема с этим судном в том, чтобы выяснить хоть что-то. Люди сдают назад, меняют тему, даже, я не знаю, жуть нагоняют — валят в туалет и больше не возвращаются. — И опять Доку подумалось, что в лице Сончо он заметил странную тень желанья. — На самом деле называется она не «Золотой Клык».

Нет, первоначально шхуна звалась «Сбережённый» — после её чудесного спасения в 1917-м от громадного взрыва нитроглицерина в порту Галифакса, что стёр в гавани почти всё остальное, как плавсредства, так и плавсостав. «Сбережённый» был канадской рыболовной шхуной, и позднее, в 1920-х и 30-х она к тому же заработала репутацию гоночной — регулярно состязалась с другими судами своего класса, включая, по крайней мере, дважды, легендарный «Синий нос». Вскоре после Второй мировой, поскольку рыболовецкие шхуны уступали место дизельным судам, её приобрёл Бёрк Стоджер — кинозвезда тех времён, которого вскорости внесли в чёрные списки за политические взгляды, и ему пришлось забрать своё судно и сбежать из страны.

— Вот тут сюда и впутывается Бермудский треугольник, — излагал Сончо. — Где-то между Сан-Педро и Папеэте судно исчезает, поначалу все думают, что его потопил Седьмой флот, выполняя непосредственные приказы Правительства США. Республиканцы у власти, естественно, всё отрицают, паранойя только растёт, пока однажды пару лет спустя шхуна вместе со своим владельцем внезапно не объявляются вновь: «Сбережённый» — в океане напротив, у берегов Кубы, а Бёрк Стоджер — на первой странице «Варьете», и в статье сообщается о его возвращении на экраны в высокобюджетном проекте крупной студии под названием «Коммуняки, секретно». Шхуна же тем временем, внезапно, словно оккультными силами, перенесённая на другую сторону планеты, переоборудуется от киля до клотика, включая изъятие всех следов души, в то, что ты сейчас вон там видишь. Владельцами зарегистрирован консорциум на Багамах, и её перекрещивают в «Золотой Клык». Вот и всё, что у нас пока есть. Я-то знаю, почему меня это интересует, а вот ты с чего?

— Как-то вечером историю рассказали. Может, что-то с контрабандой?

— И так можно сказать. — Обычно легкомысленный поверенный сегодня казался чутка пришибленным. — А можно иначе: лучше б ей разорваться на куски в Галифаксе пятьдесят лет назад, чем оказаться в нынешнем положении.

— Сончо, сделай не такое зловещее лицо, чувак, ты мне аппетит испортишь.

— Как поверенный клиенту, эта твоя история — в ней случайно Мики Волкманн не участвовал?

— Пока нет, а что?

— Если верить сплетням, незадолго до исчезновения всеми любимого застройщика видели заходящим на борт «Золотого Клыка». Предпринял небольшую экскурсию в открытое море и обратно. Вроде той, какие Шкипер называет «трёхчасовыми турне».

— И погоди-ка — могу поспорить, его сопровождала такая симпатичная спутница…

— Я думал, ты разобрался с этой прискорбной сранью, вот, давай-ка я тебе ерша закажу или что-нибудь под этого «Зомби», тогда можешь свою хреномотину заново начинать.

— Просто спросил… Так все вернулись нормально, за борт никого не столкнули, ничего такого?

— Ну, тут странное дело, мой источник в федеральном суде уверяет, что и впрямь видел, как что-то переваливается через борт. Может, и не человек, ему скорее показалось — утяжелённые контейнеры, может, то, что мы зовём «затопленным грузом, предназначенным к спасению», — это барахло, которое намеренно топишь, чтобы потом вернуться и вытащить.

— Они что, буем пометили это место или чем-то?

— В наши дни всё электронное, Док, снимаешь долготу и широту точки затопления, а когда потом хочешь подойти к ней точнее, запускаешь сонар.

— Похоже, ты сам собрался сплавать и поглядеть.

— Скорее, гражданским на борту увязаться. Люди в суде, которые знают, что я… — Он попробовал подобрать слово.

— Заинтересован.

— Это любезно сказано. Только не говори одержим.

Словно он про цыпу так, подумал Док, надеясь, что губы у него не движутся.

* * *

Как повелось в эти дни, Фриц заседал в компьютерной комнате, пялился на данные. Вид у него был «спроси-не-насрать-ли-мне» — такие лица Док раньше замечал у новичков в мире аддиктивного поведения.

— Люди бают, твоя подружка свинтила из страны, прости, что новость от меня.

Док сам удивился силе ректогенитального толчка, пробежавшего у него по всему телу.

— И куда отправилась?

— Неизвестно. Она была на борту того, что федералы называют интересующим судном — их интересующим, а может, и тебя.

— Ой-ёй. — Док посмотрел на распечатку и увидел название «Золотой Клык». — И ты это раздобыл у какого-то компьютера, который подцеплен к твоей сети?

— Вот это конкретно — из Гуверовской библиотеки в Стэнфорде — чья-то подборка противоподрывных досье. Вот, я всё распечатал. — Док вышел в кабинет и нацедил себе из титана чашку кофе, а бухгалтер Милтон, который в последнее время был труден в общении, тут же сцепился с Фрицем насчёт того, отнести кофе Дока к представительским и командировочным — или же к накладным расходам компании. Секретарша Глэдис сделала погромче конторское стерео, которое в тот миг по случаю играло «Голубой привет», — либо заглушить перепалку, либо мягко предложить всем сбавить тон. Фриц и Милтон принялись орать на Глэдис, та вопила в ответ. Док запалил себе косяк и взялся за чтение досье, собранное частной разведывательной организацией, известной под именем «Совет американской безопасности», — со штаб-квартирой в Чикаго, по словам Фрица, и действующей примерно с 55-го года.

Там содержалась краткая история шхуны «Сбережённый», обострённо интересовавшей противоподрывное сообщество своими мореходными качествами. Вновь всплыв в Карибском море, к примеру, судно занималось какой-то разведдеятельностью против Фиделя Кастро, который к тому моменту уже действовал в горах Кубы. Позже, уже под именем «Золотой Клык», шхуна оказалась полезна для антикоммунистических проектов в Гватемале, Западной Африке, Индонезии и других местах, чьи названия были вымараны. Часто она брала на борт похищенных «смутьянов», которых больше не видели. Постоянно возникала фраза «углублённый допрос». Судно перевозило героин ЦРУ из Золотого Треугольника. Перехватывало радиопереговоры у вражеских берегов и пересылало их агентствам в Вашингтоне, округ Колумбия. Доставляло оружие партизанам-антикоммунистам — включая тех, что сражались в злополучном Заливе Свиней. Хронология в этом досье доходила до настоящего времени и упоминала даже необъяснимую поездку Мики Волкманна перед самым его исчезновением, равно как и отход шхуны на прошлой неделе из Сан-Педро с известной спутницей Волкманна Шастой Фей Хепчест на борту.

Мики — как известно, щедрый спонсор Рейгана — мог активно участвовать в некоем антикоммунистическом крестовом походе, и это как раз было неудивительно. Но насколько глубоко сюда впуталась Шаста? Кто устроил её выезд из страны на борту «Золотого Клыка»? Мики? кто-то ещё так расплачивался за её услуги в похищении Мики? Во что она влезла настолько по-тяжёлой, что единственный выход тут — помочь в подставе человека, в которого вроде бы влюблена? Облом, чувак. Обл. Ом.

Это предположим, что она хотела выбраться. А может, на самом деле стремилась не выбираться, из чего бы ни было, а Мики ей мешал, или, может, Шаста встречалась на стороне с Рангоутом, молодым человеком Слоун, а та, может, обнаружила это и пыталась отомстить, повесив на Шасту убийство Мики, а то и Мики, может, взревновал к Рангоуту и попробовал его замочить, только план его дал осечку, и тот, кому заказали работу, явился и случайно прикончил Мики, или, может, намеренно, потому что пока-неизвестный мясник на самом деле хотел сбежать со Слоун…

— Гаххх!

— Недурственная пакость, а, — Фриц, возвращая тлеющий косяк в защепке, только и осталось от того, что они курили.

— Определи «недурственная», — пробормотал Док. — Я тут, типа, додумался уже до заморозки мозга.

Фриц протяженно захмыкал.

— Ну, частным сыскарям и близко бы к наркоте не подходить, от всех этих альтернативных вселенных только работа усложняется.

— А с Шерлоком Холмсом как, он на кокаине всё время сидел, чувак, ему помогало дела распутывать.

— Ага, только он… не настоящий был?

— Что. Шерлок Холмс был…

— Это придуманный персонаж из пачки рассказов, Док.

— О ч… Неё. Нет, он реальный. Живёт в том настоящем доме в Лондоне. Ну, может, больше не живёт, давно это было, теперь-то уже наверняка помер.

— Ладно тебе, пошли лучше в «Зуки», не знаю, как ты, а меня вдруг «пробило на кнедлики», как сказали бы Чич и Чонг?

Войдя в легендарную закусочную на Санта-Монике, они попали под красноглазый осмотр толпы ебанатов всех возрастов, которые, похоже, ожидали кого-то другого. Немного погодя объявилась Магда с обычным зукибургером и картошкой, а также говяжьим рулетом на ржаном хлебе, картофельным салатом и «Сель-Реями» «Д-ра Брауна» плюс ещё одной плошкой пикулей и кислой капусты, и выглядела она при этом загнаннее обычного.

— А тут у вас людно, — заметил Док.

Она закатила глаза, обводя помещение взглядом.

— Поклоннички «Доктора Маркуса Уэлби». Вы когда-нибудь замечали, что вывеска «Зуки» на полсекунды возникает в начальных титрах? Моргнёте — и пропустите, но вот этой публике такого уже с избытком — они приходят сюда и спрашивают, типа, не мотоцикл ли это доктора Стива Кайли перед входом стоит, и где больница, а ещё, — голос у неё зазвенел, когда она отходила от стола, — их сбивает с панталыку, если они не могут найти в едрическом меню «Читоз» или «Твинкиз»!

— Хоть не «Мод-взвод»-ные, — проворчал Док.

— Что, — Фриц невинно. — Моя любимая передача.

— Больше похоже на про-легавый контроль сознания. Стучите на друзей, детки, Капитан даст вам сосачку.

— Слушай, я сам из Темекулы, а это Края Чокнутого Кота — там всегда болеешь за Игнаца, а не за Инспекту Щена.

Какое-то время они занимались набивкой ртов, забывая, заказывали что-то ещё или нет, снова вызывали Магду, потом забывали, зачем.

— Потому что частные сыскари обречены, — Док, продолжая прежнюю мысль, — это много лет уже заметно, в кино, по телику. Раньше вот были все эти великие сыщики — Филип Марлоу, Сэм Спейд, штемп штемпованный Джонни Стаккато, всегда умнее и профессиональнее легавых, вечно они распутывают преступление, а лягаши ходят не по тому следу и путаются под ногами.

— Являются в конце браслеты защёлкнуть.

— Ну, а сегодня только легавых везде и видно, ящик переполнен блядскими полицейскими передачами, они просто обычные парни, стараются лишь свою работу делать, публика, грозят чьей-нибудь свободе не больше папаши в комедии. Ну да. Зрительская аудитория так счастлива от легавых, что буквально просится на нары. Прощай, Джонни Стаккато, добро пожаловать, Стив Макгэрретт, и не забудь при этом вышибить мне дверь, пожалуйста. А тем временем тут, в реальном мире, почти всем нам, частным топтунам, даже на квартиру не хватает.

— Так чего не уйдёшь из бизнеса? Поселился бы на лодке в дельте Сакраменто — кури, пей, рыбачь, ебись, знаешь, чем там ещё старьё занимается.

— Не забудь ещё ссаться и ныть.

* * *

Рассвет на подходе, бары только закрылись или закрывались, перед «Уэволнами» все либо сидели за столиками на тротуаре и дрыхли головами на «Здоровых Вафлях» или в мисках с вегетарианским чили, либо тошнили на проезжей части, отчего поток мелких мотоциклов шёл юзом по блевотине и прочему. В Гордите стоял конец зимы, хотя погоды были далеко не обычны. Народ роптал в том смысле, что прошлым летом на пляжах лета не было до августа, а теперь вот, похоже, зимы не будет до весны. Санта-аны выдували весь смог из центра Л.А. — в воронку между Голливудскими холмами и Пуэнте, на запад через Гордита-Бич и в море, и так продолжалось вроде уже не первую неделю. Береговые ветра так сильны, что прибою не на руку, но сёрферы всё равно, как ни странно, вставали ни свет ни заря поглядеть на эту рассветную дичь — она выглядела зримым аналогом тому, что каждый чувствовал шкурой: пустынные ветра, жара, неумолимость, да ещё и выхлоп миллионов автомотосредств мешался с микроскопическим мохавским песком и преломлял свет к кровавому концу спектра, всё было тускло, зловеще и библейски, словно небеса предупреждали: моряк, берегись. Акцизные марки штата на пробках бутылок текилы в лавках отклеивались, вот как сух был воздух. Теперь виннолавочники могли заливать в эти бутылки что угодно. В аэропорту реактивные самолёты взлетали не в ту сторону, вой двигателей не раскатывался по небу, где полагается, поэтому сны у всех вставали дыбом, если люди вообще могли уснуть. В небольшие многоквартирные комплексы ветер, сужаясь до свиста, проникал через лестничные колодцы, по пандусам и мосткам, а пальмовая листва снаружи трещала с влажным хлюпом, поэтому внутри, в затемнённых комнатах, в свете жалюзи казалось, что хлещет ливень, ветер ярился в бетонной геометрии, пальмы бились друг о друга тропическим потопом, так и тянет распахнуть дверь и выглянуть, а там, само собой, та же самая жаркая безоблачная глубь дня, ни дождинки, куда ни глянь.

Последние недели Св. Сбренд из Лондейла, для коего Иисус Христос был не только личным спасителем, но и консультантом по сёрфингу, и чья доска была старой школы, чуть меньше десяти футов, из красного дерева с перламутровым инкрустированным крестом сверху и двумя неистово розовыми пластмассовыми плавниками снизу, катался на приятеле с моторкой из стекловолокна далеко Наружу, где прибой, клялся он, такой, что узловатее наката и не бывает, волны больше, чем в Уаймиа, больше, чем на Бродяге дальше по берегу к бухте Полумесяца или на Тодос-Сантос в Бахе. Стюардии транстихоокеанских рейсов, заходящих на посадку в «ЛАКС», сообщали, что видели его внизу — он седлал волны там, где никаких волн быть не должно, фигурка в мешковатых белых плавках, белей того, как вообще-то они выглядели бы на преобладающем свету… По вечерам, с закатом за спиной он вновь восходил к мирскому оттягу раздолбайского Гордита-Бич, брал себе пиво и безмолвно тусовался, лишь улыбаясь людям, если без этого никак, ждал возвращения первого света.

А в его домовухе на берегу висела бархатная картина — Иисус, правая нога балбесски впереди, на грубо сработанной доске с балансирами, призванной обозначать распятие, на волнах прибоя, который редко увидишь на Галилейском море, хотя это едва ли бросало вызов вере Сбренда. Что ещё может означать это «хождение по водам», как не сёрфинг на библейском жаргоне? Как-то раз в Австралии местный сёрфер с огромнейшей банкой пива в руке, Сбренд таких раньше и не видал, даже продал ему обломок Истинной Доски.

Как обычно у ранних посетителей «Уэволн», мнения касаемо того, где именно, если где-то, ловил волну Святой, расходились. Кто-то стоял за причуды географии — не обозначенную в лоции подводную гору или внешний риф, — кто-то — за чудное погодное явление из тех, что раз в жизни, а то и, типа, извержение вулкана, или приливную волну где-то далеко, на севере Тихого, чьи накаты, достигнув со временем Святого, приобрели бы удобную узловатость.

Док, тоже поднявшись спозаранку, сидел, пил «уэволновый» кофе, в который, ходили слухи, подмешивали перемолотый белый-два-креста, и слушал всё более беспорядочный базар, главным образом — наблюдал за Святым, дожидавшимся своего утреннего извозчика к прибою. В прошлом Док знавал сёрфера-другого, что открывали и осёдлывали иные прибои, вдали от берега, на которые ни у кого другого не бывало оборудования под ногой либо в душе, — всякий рассвет они отправлялись туда одни, часто — по многу лет, тенями, наброшенными на воду, и там скользили, несфотанные и незафиксированные, минут по пять кряду, а то и дольше, сквозь кипящие тоннели солнечной синезелени — истинного и нестерпимого цвета дня. Док замечал: немного погодя эта публика оказывалась уже не вполне там, где её рассчитывали обнаружить друзья. Давние кредиты в пивбарах под пальмовыми листьями приходилось прощать, прибрежные милашки оставались угрюмо пялиться на горизонты и в конечном итоге сходиться с гражданскими из-за бермы, страховыми оценщиками, вице-директорами, охранниками и тому подобным, несмотря даже на то, что плата за брошенные квадраты сёрферов по-прежнему откуда-то поступала, и в окнах всё время возникали таинственные огни, много позже того, как на ночь закрывались притоны, а люди, полагавшие, что на самом деле видели этих отсутствующих сёрферов, впоследствии признавали, что им, наверное, всё-таки взглюкнулось.

Док прикидывал, что Святой — как раз из таких вот ушедших вперёд духов. Догадка его заключалась в том, что Сбренд седлал эти шизанутые волны, которые отыскивал, не столько из безумия или тяги к мученичеству, сколько в по-истине каменном безразличье, в глубоком фокусе религиозного экстаза, как тот, в кого ткнул пальцем Господь: мол, тебя смоет во искупление всех нас. И что настанет день, когда Сбренд, подобно прочим, окажется где-то ещё, пропадёт даже из ЗВИСТа, Земного Вентера Идеального Сёрферского Трёпа, и те же люди, что и сейчас, будут сидеть в «Уэволнах» и спорить, где он может быть.

Немного погодя явился приятель Сбренда с моторкой, и под антимоторочный ропот парочка отвалила вниз по склону.

— Ну, совсем спятил, — подытожил Флако-Гад.

— Мне кажется, они просто выходят в море, пьют пиво там, спят, а когда стемнеет — возвращаются, — высказался Зигзаг Дуон, который в прошлом году перешёл на доску покороче и волны помилостивее.

Энсенадский Дылда рассудительно покачал головой.

— Про тот прибой слишком много историй ходит. То он есть, то его нет. Словно его что-то под низом охраняет. Сёрферы в старину его называли Комингсом Смерти. Там тебя не просто смывает — тебя хватает, чаще — сзади, в аккурат когда плывёшь к тихой, как ты думаешь, воде или считываешь какую-нибудь очевидно смертельную срань совершенно неправильно, — и затягивает так глубоко, что нипочём не успеешь выплыть воздуху глотнуть, и как только тобой начинают закусывать навсегда, ты слышишь, как по небу эхом раскатывается космический безумный хохот, «Сёрфарей».

Все в «Уэволнах», включая Святого, более-менее в унисон заквохтали:

— Уу-ху-ху-ху-ху-ху — Смыло! — а Зигзаг и Флако заспорили о двух разных синглах «Смыло» и у какой фирмы, «Точки» или «Декки», хохот наличествует, а у какой нет.

Сортилеж, до сих пор молчавшая — грызла хвостик косички и переводила загадочные свои фары с одного теоретика на другого, — наконец открыла рот.

— Участок прибоя прямо посреди вроде как глубокого океана? Дно там, где раньше никакого дна не было? Ну, вообще-то вдумайтесь, всю историю в Тихом океане острова всплывали и тонули, и что, если Сбренд там где-то увидел такое, что давным-давно затонуло, а теперь опять медленно поднимается на поверхность?

— Какой-то остров?

— Ну, по крайней мере, остров.

В калифорнийской истории уже давно настал такой момент, когда хипповская метафизика просочилась в среду сёрферов настолько, что даже завсегдатаи «Уэволн», накрайняк — некоторые, почуяв, куда дело клонится, зашаркали ногами и заозирались в рассуждении, чем бы ещё таким заняться.

— Опять Лемурия, — пробормотал Флако.

— Что-то не так с Лемурией? — любезно поинтересовалась Сортилеж.

— Атлантида Пасифики.

— Она самая, Флако.

— И ты теперь утверждаешь, что этот затерянный континент — берёт и снова всплывает на поверхность?

При этом глаза её сузились — у менее невозмутимого человека это приняли бы за раздражение.

— На самом деле не так уж и странно, всегда же предсказывали, что Лемурия однажды снова появится, а когда ей это делать, как не сейчас: Нептун наконец заканчивает свой смертельный транзит по Скорпиону, водному, кстати, знаку, и восходит к Стрельцову свету высшего разума?

— Так может, в «Нэшнл Джиогрэфик» стоит позвонить или ещё куда?

— В журнал «Сёрфер»?

— Всё, мальчики, моя квота Барни на неделю выполнена.

— Я тебя провожу, — вызвался Док.

Они смотались к югу по переулкам Гордита-Бич, в медленной протечке рассвета и зимней вони мазута и морского рассола. Немного погодя Док произнёс:

— Спрошу кой-чего у тебя?

— Ты слышал, что Шаста свалила из страны, и теперь тебе нужно с кем-нибудь поговорить.

— Опять читаешь мои мысли, детка.

— Так почитай тогда мои, сам знаешь, с кем повидаться, как и я. Лучше настоящего оракула, чем Вехи Фэрфилд, в наших своясях, наверное, нам никогда не видать.

— Может, ты предвзята, потому что он тебя учил. Может, поспорим на чуть-чуть, что всё это у него просто кислотные базары?

— Только деньги на ветер, неудивительно, что ты с расписками своими разобраться никак не можешь.

— Никогда такой проблемы не было, пока ты работала в конторе.

— И реши я когда-нибудь вернуться — так нет, без льгот не стану, включая стоматологию и хиропрактику, а сам знаешь, твой бюджет такого не потянет.

— Я тебе мог бы, наверно, предложить страховку от приходов.

— У меня уже есть, сикантадза называется, сам бы попробовал.

— Что мне будет, если влюблюсь не по вере.

— У тебя это что, колумбийское православие?

Её молодой человек Костыль сидел на крылечке с чашкой кофе.

— Эгей, Док. Сегодня всё что-то ранние пташки.

— Она меня к гуру завлекает.

— Не смотри на меня, чувак. Сам знаешь, она всегда права.

Вернувшись из Вьетнама, Костыль какое-то время обострённо параноил: вдруг пойдёт куда-нибудь и столкнётся там с хиппи, — он свято верил, что все волосатики — антивоенные бомбисты, могут считывать его вибрации и тут же определять, где он побывал, а от этого станут его ненавидеть и устраивать ему какие-то зловещие хипповские козни. Док познакомился с Костылём, когда тот слегка неистово старался влиться в эту уродскую культуру, которой точно тут не было, когда он уезжал, поэтому возвращение для него стало сродни высадке на чужую планету, где кишмя кишат враждебные формы жизни чужаков.

— Обсад, чувак! Ты глянь чё, Эбби Хоффмен! Свернём-ка себе пару фаек, поотвисаем да послушаем «Электрических Черносливин»!

Док видел: Костыль придёт в норму, как только успокоится.

— Сортилеж говорит, ты во Вьетнаме был, а?

— Ну, я из этих убивцев младенцев. — Лицо у него смотрело вниз, но сам он глядел Доку прямо в глаза.

— Правду говоря, меня восхищают те, у кого кишка не тонка, — сказал Док.

— Эй, да я просто с вертолётами каждый день возился, как на работе. Мы с Чарли, страху нет, часто вместе в город ходили, тусовались, курили эту праведную местную траву, рок-н-ролл слушали по армейскому радио. Время от времени тебя подзывают и говорят: слышь, ты на базе сегодня ночуешь? ты им: ну, а чего? а они такие: не ночуй сегодня на базе. Пару раз так вот себе очко и сберёг. Их же страна, она им нужна, меня устраивает. Если только моцык до ума доводить можно, чтоб никто мозги не еб.

Док пожал плечами.

— Справедливо. Это твой вон стоит, «мото-гуцци»?

— Ага, взял у какого-то дорожного маньяка из Барстоу, тот его совсем заездил, поэтому всё опять отделать — несколько выходных ушло. От него вот, да от старушки Сортилеж я и не унываю.

— Очень приятно вас вместе видеть, ребятки.

Костыль, глянув в угол комнаты, минутку подумал, ответил осторожно:

— У нас с ней история, я на год старше учился в Мира-Косте, пару раз на свиданки бегали, потом, когда я там был, стали переписываться, а тут вдруг бац, и я возвращаюсь, в общем, может, я и не пойду, в конце концов, опять служить.

— Должно быть, как раз тогда у меня семейное дело было в Инглвуде, когда мол-чел пытался меня обоссать через замочную скважину, в которую я глядел. Леж мне постоянно напоминает, она тогда ещё у меня работала, я помню, думал: должно быть, у неё в жизни что-то очень чёткое происходит.

Со временем Костыль смог помаленьку научиться не напрягаться в позах общественной йоги, определявшей всю жизнь на пляже. Его «мото-гуцци» собрал свою долю воздыхателей — те тусовались вокруг, курили дурь и пили пиво на цементном пятачке перед гаражом, где Костыль с ним возился, и отыскалась пара-тройка ветеранов, которым после ‘Нама хотелось более-менее такой же, как у него, немозгоёбственной гражданки, особенно Фарли Ветву, служившему в Войсках Связи: ему удалось умыкнуть кое-какой никому не нужной техники, включая старую 16-мм кинокамеру «Белл-и-Хауэлл» времён Второй мировой, защитного цвета, с пружинным заводом, неуничтожимую, лишь немногим больше кассеты плёнки, для неё предназначенной. Время от времени они отваливали на мотоциклах, искали удобные мишени, и через какое-то время обнаружили общий интерес — уважение к естественной среде, слишком много её у них на глазах жгли напалмом, загрязняли, уничтожали ей растительность, пока латерит под низом не спекался от солнца до полной ненужности. У Фарли уже собрались десятки катушек с порчей окружающей среды по всему штату, особенно в жилмассиве «Вид на канал» — там, странное дело, этот ущерб напоминал ему не раз виденные расчистки джунглей. По словам Костыля, Фарли был там в тот же день, что и Док, снимал рейд местного комитета бдительности и теперь ждал плёнку из проявки.

Костылю же всё больше не давал покоя нефтеперегонный завод в Эль-Сегундо и нефтехранилища чуть выше по берегу. Даже когда ветер тут бывал покладист, Гордита всё равно будто жила на лодке, стоящей на якоре в битумной яме. Всё воняло нефтью. Нефть, пролитую из танкеров, выносило на пляж, чёрную, густую, вязкую. Кто бы ни бродил по берегу, она липла к подошвам. Тут существовало две школы мысли — Денис, к примеру, любил, чтоб она копилась на ногах, пока слой не утолщался до подошв сандалий, и тем самым экономил на обуви. Иные, почистоплотнее, вставляли в свой режим дня регулярное скобление ног, как бритьё или чистку зубов.

— Не пойми меня неверно, — сказал Костыль, когда Сортилеж впервые застала его на крыльце со столовым ножом: он отскребал себе пятки. — Тут, в Гордите, мне очень нравится, в основном потому, что это твоя родина, и ты её любишь, но время от времени случается какая-то… маленькая… блядская деталька…

— Они губят планету, — согласилась она. — Хорошая новость здесь в том, что, как и у любого живого существа, у Земли тоже есть своя иммунная система, и рано или поздно она примется отторгать болезнетворных агентов, вроде нефтяной промышленности. Есть надежда, что это произойдёт раньше, чем с нами станется то же, что с Атлантидой и Лемурией.

Её учитель Вехи Фэрфилд верил, что обе империи затонули из-за того, что Земля не могла принять достигнутых ими уровней токсичности.

— Вехи нормальный, — сказал теперь Костыль Доку, — хотя кислотой закидывается и впрямь очень много.

— Помогает ему видеть, — пояснила Сортилеж.

Вехи не просто «торчал» по ЛСД — кислота была той средой, в которой он купался и чьи волны временами седлал. Ему она доставлялась, возможно — особым трубопроводом, из каньона Лагуна, непосредственно из лабораторий пост-Ауслиевой психоделической мафии, которая в те дни, люди верили, там действовала. В ходе систематических экскурсионных закидонов он нарыл себе духовного проводника по имени Камукеа, лемуро-гавайского полубога, жившего на заре тихоокеанской истории, который много веков назад служил каким-то священным бюрократом на затерянном континенте, что ныне покоился под толщей Тихого океана.

— И если кто и сможет связать тебя с Шастой Фей, — сказала Сортилеж, — то Вехи.

— Ладно тебе, Леж, ты же знаешь, у нас с ним сложились чудные отношения…

— Ну, он считает, что ты его старательно избегаешь, и не может понять, из-за чего.

— Просто. Правило номер один в Кодексе Торчков? Никогда ни за что не подсаживай никого…

— Но он же сказал тебе, что это кислота.

— Нет, он сказал, что это «Особая Партия «Бургомистра»».

— Так это оно и значит, «Особая Партия», он так говорит.

— Ты это знаешь, он это знает… — К сему моменту они уже были на эспланаде, направлялись к Вехи.

Вольным был тот приход, на который его подсадил Вехи своей волшебной пивной банкой, или же не, Док всегда надеялся, что со временем о нём забудет. Но не вышло.

Всё явно началось где-то 3 миллиарда лет назад на планете в системе двойной звезды довольно далеко от Земли. Дока тогда звали как-то вроде Кскъкъ, и он из-за двух солнц и того, как они вставали и садились, трубил довольно причудливые смены — прибирал за целой лабой жрецов-учёных, которые изобретали всякие штуки в гигантском заведении, которое раньше было горой чистого осмия. Однажды он услыхал какой-то шум из полузапретного коридора и пошёл поглядеть. Обыкновенно степенный и прилежный персонал бегал взад-вперёд в безудержном ликованье. «Получилось!» — орали они. Один схватил Дока — вообще-то теперь Кскъкъ. «Вот он! Идеальный подопытный!» Не успев ничего сообразить, тот уже подмахивал какие-то расписки и облачался в классический, как ему вскоре станет ясно, прикид хиппи с планеты Земля; его подвели к причудливо мерцающей камере, в которой маниакально и сразу в нескольких измерениях повторялась мозаика мотивов из «Песенок с приветом» — на зримо слышимых, однако неназываемых призрачных частотах… Тем временем лабораторная публика объясняла ему, что они только что изобрели межгалактические путешествия во времени, и его сейчас отправят через всю вселенную и, быть может, на 3 миллиарда лет в будущее. «А, и вот ещё что, — перед тем, как перебросить последний переключатель, — вселенная? она, типа, это — расширяется? Поэтому как доберёшься до места, всё остальное будет весить столько же, но по размеру больше? ну там молекулы дальше друг от друга? кроме тебя — сам ты останешься того же размера и плотности. В смысле, на фут короче всех остальных, но гораздо компактнее. Типа, прочный такой?»

«А через стены проходить смогу?» — захотелось спросить Кскъкъ, но пространство и время, ему знакомые, не говоря про звук, свет и волны мозга, уже подвергались эдаким беспрецедентным изменениям, и, не успев опомниться, он уже стоял на перекрёстке Дюнной и бульвара Гордита-Бич и смотрел на, казалось, нескончаемую процессию молодых женщин в бикини, некоторые ему улыбались и предлагали тонкие цилиндрические объекты, чьи продукты окисления явно предназначались для вдыхания…

Как выяснилось, через гипсокартонные конструкции он теперь проходил с незначительным неудобством, хотя без рентгеновского зрения попадал в не очень приятные ситуации с обвязкой стен, и в конечном итоге он эту практику сократил. Его новая гиперплотность также позволяла иногда отражать простые виды оружия, обращённые против него с враждебным намерением, хотя вот пули были совсем другой историей, и он научился по возможности их так же избегать. Постепенно Гордита-Бич его откидона слился со своей повседневной версией, и он стал предполагать, что всё вернулось в норму — кроме тех случаев, время от времени, когда он забывал и опирался о стену: тогда он вдруг оказывался наполовину в ней и извинялся перед кем-то с той стороны.

— Ну что, — предположила Сортилеж, — многим из нас бывает неловко, если мы открываем в своей личности какой-то тайный аспект. Но ты же не стал ростом в три фута и с удельной массой свинца.

— Легко тебе говорить. Сама бы попробовала.

Они прибыли на пляжный квадрат с лососёвыми стенами и аквамариновой крышей, из песка перед входом росла карликовая пальма, вся украшенная пустыми пивными банками, среди которых Док не мог не заметить сколько-то бывших «Бурги».

— Вообще-то, — припомнил он, — у меня такой купон есть, купишь ящик — одну бесплатно, действует сегодня до полуночи, может, я лучше…

— Эй, тут же речь о твоей бывшей, чувак, я-то увязалась за комиссионные.

Их встретила личность с наголо бритой головой, в солнечных очках с проволочной оправой и зелёно-пурпурном кимоно с каким-то птичьим узором. Преданный длиннодосочник старой школы, недавно вернулся с Оаху, как-то заранее прознав об эпическом прибое, что обрушился на северный берег этого острова ещё в декабре.

— Чувак, ну и сенсацию ты пропустил, — приветствовал он Дока.

— Ты тоже, чувак.

— Я про целые наборы волн в полста футов, что никак не хотели останавливаться.

— Полста, во как. А я про то, что Чарли Мэнсона свинтили.

Они посмотрели друг на друга.

— Навскидку, — наконец произнёс Вехи Фэрфилд, — два отдельных мира, один никак не осведомлён о другом. Но они всегда где-то смыкаются.

— Мэнсон и Прилив-69, — сказал Док.

— Я б очень удивился, если б они не сомкнулись, — сказал Вехи.

— Это потому, что ты считаешь всё взаимосвязанным, — сказала Сортилеж.

— «Считаю»? — Он опять повернулся к Доку и просиял. — Ты насчёт своей бывшей.

— Что?

— Ты от меня записку получил. Только про это не знаешь.

— А. Ну да. «Телефон и Телеграф Ту-Ту», я всё забываю.

— Не очень духовный малый, — заметил Вехи.

— Ещё бы подработать отношение, — сказала Сортилеж, — но для своего уровня сойдёт.

— На вот, возьми-ка. — Вехи протянул ему клочок промокашки с какой-то китайской надписью. А может, японской.

— Охбатьшки, что ещё, опять научная фантастика про сквозь-стену, да? ништяк, прям срочно.

— Это — нет, — сказал Вехи, — это разработали специально для тебя.

— Ещё бы. Как футболка. — Док сунул клочок в рот. — Погоди. Специально для меня, что это значит?

Но поставив на вертушку, на максимальной, громкости Кроху Тима, который пел «Тают ледовые шапки» со своего недавнего альбома, неким манером злокозненно запрограммированного на нескончаемый повтор, Вехи либо покинул территорию, либо стал невидим.

По крайней мере, сейчас всё было не так космично, как в последнем улёте, коему этот кислотный энтузиаст послужил туроператором. Когда всё началось, было не очень ясно, но в какой-то миг посредством простого, нормального перемещения Док оказался среди наглядно освещённых руин древнего города, который был, а также не был повседневным Большим Л.А.: он тянулся на много миль, дом за домом, комната за комнатой, и всякая кем-то населена. Поначалу он думал, что узнаёт тех, с кем сталкивается, хотя имена их припоминались далеко не всегда. Все жили на пляже, к примеру, Док и все его соседи, были и не были беженцами от того бедствия, что тысячи лет назад утопило Лемурию. Выискивая участки суши, вроде бы безопасные, они осели на побережье Калифорнии.

Неким манером неизбежно включилась война в Индокитае. США, расположенные между двух океанов, в которых исчезли Атлантида и Лемурия, были средним членом их древней вражды и остались заложником такого положения вплоть до сегодняшнего дня: они воображали, что сражаются в Юго-Восточной Азии по собственному выбору, а на самом деле повторяли кармическую петлю, старую, как география этих самых океанов, и Никсон был потомком Атлантиды, а Хо Ши Мин — Лемурии, ибо десятки тысяч лет все войны в Индокитае вообще-то велись чужими руками и уходили всё дальше, в глубь предыдущего мира, ещё до США или французской Индошины, до Католической Церкви, ещё до Будды, до письменной истории, к тому моменту, когда на этих берегах высадились трое лемурийских святых, бежавших от ужасного наводнения, затопившего их родину, а с собой привезли каменный столб, спасённый из их храма в Лемурии, и воздвигли его здесь как основание своей новой жизни и сердце своего изгнания. Он станет известен как священный камень Му, и за последующие столетия, с приходом и уходом всякой армии захватчиков, камень этот будет всякий раз переноситься в тайное место на хранение и воздвигаться где-то ещё вновь после каждой такой смуты. С тех самых пор, как Франция начала колонизировать Индокитай, до нынешней его оккупации США священный камень оставался невидим, ушед в собственное своё пространство…

Кроха Тим по-прежнему пел всё тот же свой номер. Передвигаясь по трёхмерному городскому лабиринту, Док немного погодя заметил, что нижние уровни его, похоже, влажноваты. Когда вода дошла ему до щиколоток, он более-менее сообразил. Вся эта гигантская конструкция тонула. Он поднимался по ступеням на уровни всё выше, но и вода поднималась. Запаниковав и матеря Вехи за то, что ещё раз его подставил, Док скорее ощутил, нежели увидел лемурийского духовного проводника Камукеа — тенью глубокой ясности… Нам уже пора отсюда, произнёс голос у него в уме.

Они летели вместе, над самыми верхушками волн Тихого океана. На горизонте сгущалась непогодь. Впереди начал расти и заостряться белый мазок — и медленно превратился в очерк шхуны с поставленными стеньгами, что мчалась на всех парусах, опережая свежий ветер. Док признал «Золотой Клык». «Сбережённый», безмолвно поправил его Камукеа. Отнюдь не сновидческое судно — каждый парус и часть такелажа выполняли свою работу, и Док слышал хлопки парусины и скрип шпангоута. Он нацелился к левой раковине шхуны — и там стояла Шаста Фей, приведённая сюда, казалось, под каким-то принуждением, на палубе, одна, глядела туда, откуда её везли, на дом, который покинула… Док пытался окликнуть её по имени, но, разумеется, слова тут были всего лишь словами.

С ней всё будет хорошо, заверил его Камукеа. Не надо беспокоиться. Вот чему тебе ещё надо научиться, ибо то, чему ты должен научиться, я и показываю тебе.

— Я не очень понял, что это значит, чувак. — Даже Док теперь уже чувствовал, насколько безжалостно, пусть ветер и паруса в сей миг так чисты и прямы, это честное старое рыбацкое судно населилось — одержалось — древней и злой энергией. Как же Шасте быть здесь вне опасности?

Я довёл тебя досюда, но возвращаться тебе своими стараньями. Лемуриец пропал, и Док остался на своей пустячной высоте над Тихим океаном искать выхода из вихря искажённой истории, как-то избегать будущего, казавшегося тёмным, куда ни повернись…

— Всё нормально, Док. — Сортилеж звала его по имени уже какое-то время. Они на пляже, стояла ночь. Вехи рядом не было. Океан лежал близко, тёмный и невидимый, вот только слегка светился там, где с достоинством, будто басовая партия некой великой безудержной классики рок-н-ролла, разбивался прибой. Откуда-то из переулков Гордита-Бич неслись порывы торчкового веселья…

— Ну…

— Ничего не говори, — предупредила Сортилеж. — Не говори: «Давай я расскажу тебе про свой приход».

— Смысла нет. Типа, мы в таком…

— Я могу либо нежно запечатать тебе уста пальцем, либо… — Она сжала кулак и поднесла ему к носу.

— Если твой гуру Вехи только что меня не подставил…

Где-то через минуту она спросила:

— Что?

— А? О чём я говорил?

ВОСЕМЬ

Бланк депозита, который Слоун Волкманн дала Доку, был из ссудно-сберегательного банка «Арболада» в Охае. Тётка Рит сказала, что это один из множества сберегательных банков, чей контрольный пакет принадлежит Мики.

— А их клиенты — что ты про них скажешь?

— Главным образом — частные домовладельцы, которых мы профессионально зовём «лохами», — ответила тётка Рит.

— А займы — что-нибудь необычного есть?

— Ранчеры, местные подрядчики, может, время от времени какие-нибудь розенкрейцеры и теософы — о, ну и, конечно, «Хрискилодон», они в последнее время до чёртиков всего строят и озеленяют, а ещё вульгарно, однако же дорого обустраивают интерьеры.

Словно голова его стала трёхмерным гонгом, по которому стукнуло небольшой кувалдой, Док припомнил расплывчатое иностранное слово на снимке Слоун, который он видел у неё дома.

— Как это пишется и что это такое?

— У меня где-то на этом столе завалялась их брошюрка, примерно в докембрийском слое, насколько мне помнится… ага! Вот: «Расположенный в живописной Охайской долине, Институт «Хрискилодон» — от древнего индийского слова, означающего «безмятежность», — предоставляет безмолвие, гармонию с Землёй и безусловное сострадание для подверженных эмоциональному риску ввиду беспрецедентной напряжённости жизни шестидесятых и семидесятых годов».

— Если на звук — в точности дорогая психушка, нет.

— На фотографиях толком не показано, всё снимали, намазав объектив вазелином, как в каком-нибудь журнале с девчонками. Тут есть телефон. — Док списал номер, а она добавила: — Кстати, позвони маме.

— Ох, блядь. Что-то случилось?

— Ты не звонил уже полторы недели, вот что случилось.

— Работа.

— Ну, последние известия таковы: тебя теперь считают наркоторговцем. Такое у меня сложилось впечатление, должна сказать.

— Ну да, ещё бы — перед глазами Гилрой со своей насыщенной жизнью, диспетчер чего-то там, внуки, участок и так далее, разумно же, нет, что это мне душманы в затылок сопят.

— Напрасно агитируешь, Док, я свалить оттуда хотела, ещё не научившись говорить. Меня ловили, когда я со всей дури накручивала педали на своём розовеньком трёхколёсном велике по полям свёклы, и с воплями волокли обратно. Ничего нового про Сан-Хоакин ты мне не расскажешь, детка. Ну и ещё Элмина говорит, что соскучилась по твоему голосу.

— Я позвоню.

— Кроме того, она со мной согласна: тебе надо присмотреться к тем двум акрам в Пакоиме.

— Только не это, чувак.

— Пока ещё продаётся, Док. И как мы, профи, говорим, оттяпай смолоду, чтоб потом было что тяпать.

Лео Спортелло и Элмина Бриз встретились в 1934-м на Самом Большом на Свете Кункене на Открытом Воздухе, который ежегодно проводился в Рипоне. Потянувшись к сброшенной ею карте, Лео произнёс нечто вроде: «Так, а вы уверены, что вам это не нужно», — и, как рассказывала Элмина, едва она подняла взгляд от карт и посмотрела ему в глаза, тут же стала уверена, как в спасении, в том, что именно ей нужно. Она тогда всё ещё жила дома, трудилась в школе практиканткой, а у Лео была хорошая работа в одной винодельне, знаменитой своим креплёным продуктом, который продавался по всему побережью под названием «Полночный особый». Стоило Лео лишь голову в дверь просунуть, папаша Элмины пускался изображать У.К. Филдза: «А? Пьянчужкин дружо-о-ок-к-к… да-а-ааа…» Лео стал подчёркнуто приносить с собой всякий раз, когда заходил за Эл миной, и совсем немного спустя его будущий тесть покупал эту дрянь ящиками со служебной скидкой Лео. Первым вином для Дока стал «Полночный особый» — таково было представление Дедушки Бриза о присмотре за младенцем.

* * *

Док сидел дома, смотрел дивизионные полуфиналы между «Семьдесят шестыми» и Милуоки — в основном, из-за Карима Абдул-Джаббара, которым восхищался ещё с тех пор, как тот был Лью Алсиндором, — и тут прямо посреди быстрого прорыва к кольцу осознал, что откуда-то с улицы его зовут по имени. На миг в голове вспыхнуло, что это тётка Рит, втайне вознамерившись продать его жильё прямо у него из-под ног, заявилась в такой неуместный час показывать жилплощадь какой-нибудь паре с плоскости, выбранной исключительно за их занудство. Но когда он дошёл до окна поглядеть — врубился, что его обмануло сходство голосов, а на улице стоит собственной персоной мать его Элмина и почему-то увлечённо обсуждает что-то с Эдди Снизу. Подняла голову, увидела Дока и бодро замахала.

— Лэрри! Лэрри! — За спиной у неё вторым рядом припарковался «олдзмобил» 1969 года, и Док мог смутно различить своего отца Лео — тот выглядывал в окно, в зубах зажата недорогая сигара, пульсирует от яркого до тусклого и обратно. Теперь Док вообразил себя у лееров стародавнего океанского лайнера, отплывающего из Сан-Педро, в идеале — на Гавайи, но и Санта-Моника сойдёт, — и помахал в ответ.

— Ма! Пап! Подымайтесь! — Он побежал по квартире распахивать окна и раскручивать электрический вентилятор, хотя переживать из-за аромата марихуанного дыма, уже давно впитавшегося в ковёр, кушетку, бархатную картину, он много лет как опоздал.

— Где мне её поставить? — заорал снизу Лео.

Хороший вопрос. Самым добрым словом, которым неизменно обозначали в Гордита-Бич парковку, было «нелинейная». Правила менялись непредсказуемо от одного квартала, часто — парковочного места, — к другому, ибо их тайно измышляли злокозненные анархисты, дабы злить водителей до той степени, чтобы однажды они собрались толпой и кинулись на штурм городского управления.

— Сейчас приду, — сказал Док.

— Посмотри только, что за причёска, — встретила его Элмина.

— Как только до зеркала дойду, ма, — а к этому времени она уже упала к нему в объятья, не слишком смущаясь тем, что её прилюдно обнимает и целует урод-хипан.

— Здорово, пап. — Док вскользнул на переднее сиденье. — Наверно, есть что-нибудь на Набережном проезде, надеюсь только, нам не придётся ехать аж до Редондо, чтоб место найти.

А Эдди Снизу тем временем вещал:

— Ух ты, это твои предки, улёт, — и тому подобное.

— Езжайте ставить машину, мальчики, — сказала Элмина, — а я тут пока поболтаю с соседом Лэрри.

— Дверь наверху открыта, — Док скоренько припомнил всё, что знал о криминальном прошлом Эдди, включая слухи, — только не ходи с этим парнем ни на какие кухни, тогда с тобой всё будет хорошо.

— Так то ещё в 67-м было, — возмутился Эдди. — И все обвинения с меня сняли.

— Надо же, — произнесла Элмина.

Само собой, не прошло и пяти минут, как им повезло втиснуться чуть ниже по склону, чего хватило бы по крайней мере до полуночи, и Док с Лео вернулись и обнаружили Эдди и Элмину на кухне, а Эдди уже собирался вскрыть последнюю пачку орехово-шоколадной смеси для пирожных.

— А-та-та, — Док, грозя пальцем.

В наличии имелись пиво и полпачки «Читоз», а гастрономия «Прибойного Ловкача» выше по склону работала до полуночи, если у них что-нибудь истощится.

Элмина не тратила времени даром и подняла тему Шасты Фей, которую видела лишь раз и тут же к ней прониклась.

— Я всегда надеялась… Ох, ну сам знаешь…

— Оставь ребёнка в покое, — пробурчал Лео.

Док осознал, что Эдди Снизу, которому некогда пришлось всё это выслушать через потолок, метнул в него взгляд.

— У неё была карьера, — гнула своё Элмина. — Трудно это, но иногда ты должен отпустить девушку туда, куда её зовут мечты. Под Мантекой когда-то жили Хепчесты, знаешь, и одна пара в войну переехала куда-то сюда работать на оборонных заводах. Может, она им родня.

— Если увижу, спрошу, — сказал Док.

По чёрной лестнице затопали, и через кухню в дом пошёл Скотт Хруст.

— Здрасьте, дядя Лео, тётя Элмина, мама говорила, вы приедете.

— Мы не дождались тебя на ужин, — сказала Элмина.

— Надо было с выступлением разобраться. Вы же тут ещё будете, верно?

Лео с Элминой остановились на Сепульведе в «Приюте «Небесный Крюк»», который много обслуживал аэропорт, и его круглосуточно населяли бессонные, застрявшие и брошенные, не говоря о случайно прибившихся аттестованных зомби.

— Бродят взад-вперёд по коридорам, — сказала Элмина, — мужчины в деловых костюмах, женщины в вечерних платьях, люди в нательном, а то и совсем без, младенцы шляются, родителей ищут, пьянчуги, наркоманы, полиция, санитары «скорой», тележек для обслуживания номеров столько, что случаются заторы, зачем вообще садиться в машину и куда-то ехать, тут же весь Лос-Анджелес в пяти минутах от аэропорта.

— Как телевидение? — поинтересовался Эдди Снизу.

— На каких-то каналах целые синематеки, — ответила Элмина, — клянусь вам. Вчера ночью вот показывали, я заснуть никак не могла. А посмотрела — и засыпать испугалась. «Чёрный нарцисс» 1947 года, смотрели?

Эдди, поступивший на последипломную программу по кино в ЮК, испустил вопль узнавания. Он писал докторскую «От бесстрастного к бесовскому: подтекстуальное использование подводки глаз в кинематографе» и как раз только что подошёл к «Чёрному нарциссу», в котором Катлин Байрон в роли одержимой монахини появляется одетая по гражданке, включая так разрисованные глаза, что хватит на целый год кошмаров.

— Надеюсь только, мужчин вы тоже опишете, — сказала Элмина. — Во всех этих немых немецких, Конрад Файдт в «Калигари», Кляйн-Рогге в «Метрополисе»…

— … что, разумеется, усложняется требованиями ортохроматической плёнки…

Ойёй. Док вышел поискать в кухне, смутно помня, что там где-то может стоять неоткрытая коробка пива. Вскоре туда же сунул голову Лео.

— Я знаю, она где-то есть, — раздумывал вслух Док.

— Может, ты мне скажешь, нормально ли это, — сказал Лео. — Вчера ночью в мотель нам позвонил кто-то жуткий, сразу начал орать, поначалу я решил — на китайском, ни слова не понимаю. Наконец разобрал только: «Мы знаем, где вы. Жопу береги». И повесили трубку.

У Дока в ректуме привычно скакнуло.

— А вы, ребята, под каким именем вписались?

— Под нашим обычным. — Но Лео покраснел.

— Папа, это может быть важно.

— Ладно, только попробуй понять, у нас с твоей мамой как бы есть такая давняя привычка, мы на выходных останавливаемся в мотелях по старой доброй трассе 99, под липовыми именами? Делаем вид, что женаты на ком-то другом, и у нас там запретное свидание. И не стану тебя разыгрывать, это очень весело. Как эти ваши хиппи говорят, что б тебя ни вставляло, верно?

— Поэтому ни один консьерж на самом деле не записывает вас как каких-нибудь Спортелло.

Лео его одарил эдакой неуверенной улыбочкой, с какой отцы обычно отмазываются от сыновнего неодобрения.

— Мне нравится обычно Фрэнк Чемберз. Знаешь сам, это «Почтальон всегда звонит дважды»? А твоя мама, если спросят, говорит, что она Кора Смит, только бога ради не выдавай, что я тебе сказал.

— Значит, не туда попали. — Док наконец засёк коробку с пивом — у него перед самым носом всё это время. Какие-то банки сунул в морозилку, надеясь, что не забудет и там ничего не взорвётся, как оно обычно бывает. — Ну что, папа, вы меня точно шокировали. — Он обнял Лео и простоял так почти столько, что выглядело бы неловко.

— Что такое? — спросил тот. — Ты смеёшься над нами.

— Нет. Нет… Я смеюсь, потому что мне нравится брать себе это же имя.

— А. Должно быть, у тебя это от меня.

Но позже, часа в три ночи, в четыре, в какой-то такой безрадостный час Док напрочь забыл своё давнее облегчение и помнил только, до чего он испугался. Почему он машинально решил, будто где-то бродит что-то — и может так легко отыскать его родителей и угрожать им? По большей части, в таких случаях ответ бывал: «Ты просто параноишь». Но при его работе паранойя — инструмент ремесла, она тебя направляет туда, куда не пришло бы и в голову пойти. Послания из-за пределов, если не от безумия, случаются, накрайняк — хренова куча недоброй мотивации. И куда, интересно, этот китайский голос посреди ночи — когда бы в «Приюте «Небесный Крюк»» она ни наступала, — велит ему теперь смотреть?

* * *

Наутро, дожидаясь, пока перколирует кофе, Док случайно выглянул в окно и увидел Сончо Вьюнокса в его классической пляжно-городской колымаге — свекольном «мустанге» с 289-м движком, салоном в чёрном виниле и низким медленным рыком при выхлопе: он пытался не перегораживать весь переулок.

— Сонч! подымайся сюда, кофе тяпнем.

Сончо прискакал через две ступеньки и встал, отдуваясь в дверях, сжимая в руке дипломат.

— Не думал, что ты уже проснёшься.

— Сам не думал. Что творится?

Весь день и всю ночь Сончо провёл с ватагой federales на борту вульгарно и чрезмерно оснащённого судна, принадлежащего Департаменту юстиции, — они навещали место, ранее определённое как точка, в которой «Золотой Клык» якобы должен был сбросить некий груз. Ныряльщики спустились поглядеть и, едва над океаном забрезжил свет, начали один за другим поднимать на поверхность контейнеры, набитые туго обёрнутыми в целлофан пачками налички США — вероятно, той же, за которой по наказу Блонди-сана до сих пор охотились Паря и Хоакин. Но только при вскрытии контейнеров, представьте, как все удивились — вместо обычных сановных рож, Вашингтона, Линколна, Фрэнклина и кого не, вне зависимости от номинала на них, судя по виду, смотрело лицо Никсона. На миг объединённая федеральная ударная группа замерла в раздумье, не всё ли они на борту, в конце концов, совместно галлюцинируют. Никсон дико вперялся во что-то невидимое сразу за краем картуша, словно бы ёжился, лишь бы убраться с дороги, взгляд странно рассеян, будто сам злоупотребил каким-то новым азиатским психоделиком.

По сведениям контактов Сончо в разведке, у ЦРУ некоторое время была такая практика — помещать лицо Никсона на липовые северовьетнамские банкноты, входило в их операцию по дестабилизации вражеской валюты — при рядовых авианалетах на север они сбрасывали миллионы таких подделок. Но такую вот никсонизацию налички США объяснить не так-то просто — да и оценят далеко не все и не всегда.

— Что это? ЦРУ опять за своё, это говно ни черта не стоит.

— Не хочешь? Тогда я возьму.

— И что ты с ним будешь делать?

— Потрачу пачку, пока никто не заметил.

Кое-кто считал, что это заговор китайских шутников-коммунистов, затеявших пободаться с долларом США. Гравировка была настолько тонка, что вряд ли тут обошлось без Негодяйского Восточного Происхождения. По словам других же, деньги эти могли уже некоторое время циркулировать по Юго-Восточной Азии как оккупационные, их, может, и конвертировать как-то можно в самих Штатах.

— И не будем забывать об их ценности на рынке у коллекционеров.

— Но для меня это слишком чума, боюсь.

— И ты врубись, — сказал потом Сончо Доку, — по закону, чтобы твой портрет напечатали на валюте США, ты должен сперва умереть. Поэтому в какой бы вселенной это барахло ни было законным платёжным средством, Никсон там должен быть покойником, так? Поэтому я вот что думаю: это симпатическая магия тех, кто хочет видеть Никсона среди усопших.

— Ну тогда диапазон точно сужается, Сонч. Можно мне тоже чутка?

— Эй, да бери сколько влезет. Вали затаривайся чем хочешь. Видишь, на мне ботинки? Помнишь те белые, что были у Доктора Не в «Д-ре Не», 1962-й? Да ты врубись! точно такие же самые! Купил на Голливудском бульваре на одну эту никсоновскую двадцатку — никто не присматривался, ничего, потрясно. Эй! у меня мыло начинается, ты, э, не против? — Он без промедления направился к ящику.

Сончо был преданным зрителем дневной теледрамы «Путь к его сердцу». На этой неделе — как он проинформировал Дока в затишьях действия — Хизер поведала Айрис о своих подозрениях касаемо мясного рулета, включая сюда и роль Джулиана в замене содержимого бутылочки «Табаско». Айрис этому не сильно удивилась, разумеется, ибо за весь свой брак с Джулианом не раз и не два дежурила по кухне, посему между этими двумя обозлёнными друг на друга бывшими остались буквально сотни несведенных кулинарных счетов. Меж тем Вики и Стивен по-прежнему обсуждают, кто до сих пор кому должен пять долларов после доставки пиццы сколько-то недель назад, при которой ключевым элементом неким образом выступал пёс Юджин.

Док ушёл в туалет поссать во время рекламной паузы и тут услышал, как Сончо орёт на телевизор. Вернулся и застал своего поверенного, отлипающего носом от экрана.

— Всё ништяк?

— Ахх… — рушась на кушетку, — Чарли-блядь-Тунец, чувак.

— Что?

— Тут всё должно быть так невинно, амбициозный сноб, дизайнерские очочки, беретик, так отчаянно старается показать, что у него хороший вкус, да только он к тому же ещё и дислектик, поэтому «хороший вкус» у него путается с «хорошо на вкус», но всё гораздо хуже! У Чарли на самом деле эта, типа, маниакальная тяга к смерти! Да! он, он хочет, чтоб его поймали, переработали, сунули в банку, и не в какую-нибудь, врубаешься, а банка должна быть «СтарКиста»! самоубийственная верность торговой марке, чувак, глубокая притча о потребительском капитализме, они не успокоятся, пока всех нас дрифтерными сетями не выловят, не нарубят нас и не сложат штабелями на полки Супермаркета Америка, а подсознательно ужас в том, что мы, мы этого от них и хотим…

— Сонч, фигасе, это…

— Не даёт мне покоя. И вот ещё что. Почему есть «Цыплёнок моря», но нет «Тунца фермы»?

— Эм… — Док и впрямь об этом задумался.

— И не забывай, — продолжал мрачно напоминать ему Сончо, — что Чарлза Мэнсона и вьетконговцев тоже зовут Чарли.

Когда передача закончилась, Сончо сказал:

— Так ты, как у тебя дела, Док, опять арестоваться собираешься или что-нибудь?

— Раз Йети теперь у меня на хвосте, могу позвонить тебе в любую минуту.

— Ой, чуть не забыл. «Золотой Клык»? Похоже, шхуне выписали полис на страхование океанских и морских перевозок незадолго до того, как она отдала концы, и покрывал он лишь один рейс — тот, в который твоя бывшая якобы отправилась, а выгодоприобретателем там значатся «Предприятия Золотой Клык» из Беверли-Хиллз.

— Если судно затонет, они огребут кучу денег?

— Именно.

А-га. Что, если это намеренное страховое жульничество? Может, Шаста ещё успела сойти на берег — высадилась на какой-нибудь остров, где и посейчас таскает из лагуны аккуратную рыбёшку и готовит её с манго, острыми перцами и крошеным кокосом. А спит, может, на пляже и смотрит на звёзды, о чьём существовании тут, под залитым смогом лос-анджелесским небом, и не догадывается. Может, учится плавать от острова к острову на каноэ с балансиром, читать течения и ветра и, подобно птице, ощущать магнитные поля. Может, «Золотой Клык» поплыл себе дальше навстречу року, собирая тех, кто не нашёл пути к берегу, всё глубже в какие там ни есть осложнения зла, безразличия, надругательства, отчаяния, нужные им для того, чтоб они ещё больше стали собой. Кем бы они ни были. Может, Шаста всего этого избегла. Может, ей безопасно.

* * *

В тот вечер дома у Пенни Док заснул у неё на тахте перед новостями спорта, а когда проснулся, где-то сильно уже затемно, в телевизоре было лицо, оказалось — Никсона, — и оно вещало:

— Всегда найдутся нытики и жалобщики, которые скажут: это фашизм. Так вот, соотечественники-американцы, не Фашизм ли это за Свободу? Я… в это… врубаюсь! — Гром аплодисментов из огромного зала, набитого сторонниками, некоторые там держат транспаранты с той же фразой, нанесённой на ткань профессионально. Док сел, моргая, нащупывая в свете от экрана свою нычку, нашёл полкосяка и запалил.

Поразило его, что сейчас у Никсона было в точности такое же офигелое лицо, как на липовых двадцатках, которые он получил от Сончо. Док вынул одну из бумажника и сверился — на всякий пожарный. Ну. Два Никсона выглядели совсем как фотографии друг друга!

— Поглядим-ка, — Док затянулся и поразмыслил. Эта же Никсонрожа вот, живьём на экране, уже как-то попала в оборот много месяцев назад на миллионах, а то и миллиардах поддельной налички… Как такое может быть? Если только… ну да, путешествие во времени, конечно… какой-нибудь гравёр из ЦРУ, в некоей сверхзасекреченной лаборатории, прямо сейчас деловито копирует это изображение с собственного телеэкрана, а потом тишком как-то сунет свою копию в тайный особый почтовый ящик, который должен располагаться поблизости от подстанции какой-нибудь энергетической компании, чтоб они могли нелегально отсасывать нужное электричество, увеличивая всем прочим тарифы, чтобы отправлять информацию сквозь время обратно в прошлое, а вообще-то у них может быть и страховка на искривление времени, которую реально купить на тот случай, если послания эти затеряются среди толчков неведомой энергии где-то в огромности Времени…

— Я так тут что-то и почуяла. Тебе повезло, что завтра мне на работу не надо, — Пенни, щурясь и с голыми ногами в футболке Дока «Бисер Перед Свиньями».

— Тебя косяк разбудил? Извини, Пен, вот… — протянув ей то, что теперь больше выглядело скорее жестом вежливости, нежели кропалем.

— Нет, все эти вопли. Что это ты смотришь, похоже на очередную гитлеровскую документалку.

— Никсона. По-моему, это прямо сейчас происходит, где-то в Л.А.

— Может, в «Сенчури-Плазе». — Что немедленно подтвердилось новостийщиками, освещавшими событие: Никсон и впрямь объявился, будто по прихоти, в роскошном вестсайдском отеле, чтобы выступить на митинге активистов ВСП,[31] называющих себя «Бдящей Калифорнией». На перебивках с отдельными лицами в зале казалось, что некоторые тут себя не очень контролируют, таких и ожидаешь увидеть на подобных сборищах, зато другие держались менее демонстративно и — по крайней мере, Дока, — пугали больше. Стратегически разместились в толпе, в одинаковых костюмах и галстуках, которые хочешь не хочешь, а сочтёшь скорее нехиповыми, и никто из них вроде бы не обращал особого внимания на самого Никсона.

— Не думаю, что это Тайная Служба, — Пенни, скользнув по дивану поближе к Доку. — Недостаточно хорошенькие, для начала. Вероятнее — частный сектор.

— Они чего-то ждут — ха! глянь-ка, поехали. — Словно связанные СЧВ,[32] роботы-оперативники, как один, развернулись и начали стекаться к одному человеку в толпе — длинноволосому, дикоглазому, одетому в ансамбль из психоделической джавахарлалки и клешей, который теперь орал:

— Эй, Никсон? Эй, Дошлый Дик? Нахуй иди! И знаешь, ещё чего, эй, Спиро тоже нахуй! Всех нахуй, кто в Первой Блядь Семье! Эй, и собаку тоже нахуй! Кто-нибудь знает, как зовут пёсика? неважно — нахуй и пёсика! Всех вас нахуй! — И безумно захохотал, когда его хватали и уволакивали через толпу, где многие смотрели злобно, скалились и неодобрительно пускали пену изо рта.

— Лучше отправьте его в хипповую клинику для наркоманов, — с юмором порекомендовал Никсон.

— Порочит революционную молодёжь, — пришло на ум Доку, пока он сворачивал следующую файку.

— Не говоря уже о том, что бередит проблемы Первой поправки, — Пенни подалась ближе к экрану. — Хотя странно…

— Вот как? По мне так типичные республиканцы.

— Не, я в смысле — вот, крупным планом. Это не хиппи, ты посмотри на него. Это ж Чаки!

Или, говоря иначе, как, встряхнувшись, осознал Док, ещё и Дик Харлинген. Понадобилось, быть может, пол-лёгкого травяного дыма, чтобы отказаться от мысли поделиться открытием с Пенни.

— Твой приятель, — незаинтересованно осведомился он.

— Его все знают — когда не тусуется в Суде штата, он в Стеклянном Доме.

— Стукач?

— «Информатор», пожалуйста. Главным образом, работает на Красный Отдел и ПиДИДов.

— На кого?

— Полицейский Информационный Департамент по Инсуррекциям и Дестабилизациям? Никогда не слыхал о них, что ли?

— А… ещё раз, зачем он так орёт на Никсона?

— Ёлки, Док, такими темпами тебя лишат паранойяльной увольнительной. Даже частным сыскарям непозволительно давать такого наивняка.

— Ну, костюмчик у него вроде немножко слишком продуманный, но это ж не значит, что тут какая-то подстава.

Пенни назидательно вздохнула.

— Зато теперь всё это по телевизору показали? у него возник мгновенный широчайший авторитет. Полиция теперь может засылать его в какую угодно группу.

— Ребята, вы опять насмотрелись «Мод-взвода». Там столько обледенительных идей. Эгей! А я тебе говорил, мне тут на днях Йети работу предлагал?

— Прозорливо, как у Йети обычно. Должно быть, в твоей натуре он распознал некий особый дар к… предательству?

— Ладно тебе, Пенни, ей было шестнадцать, она сбывала по мелкой, я лишь пытался сбить её с преступной стези, сколько ещё ты будешь…

— Господи, даже не знаю, чего ты так всегда топорщишься, Док. Никаких причин для мук совести. Или есть?

— Великолепно, как раз этого мне и надо — обсуждать муки совести с помощником окружного прокурора.

— … личность установлена, — объявил телевизор, и Пенни потянулась к ручке громкости. — Это Рик Доппель, безработный недоучившийся студент УКЛА.

— А мне сдаётся, нет, — пробормотала Пенни. — Это Чаки.

И черти меня дери, про себя добавил Док, если это ещё и не восставший из мёртвых тенор-саксофонист.

ДЕВЯТЬ

Решив выглядеть профессионально, Док затянул волосы на затылке в тугой хвостик, закрепил кожаным зажимом, который ему, как он только потом вспомнил, подарила Шаста, а сверху нахлобучил чёрную винтажную федору, после чего повесил магнитофон через плечо. В зеркале он смотрелся вполне достоверно. В тот день Док направлялся в каньон Топанга — навестить «Доски» под видом музыкального репортёра подпольного самиздатского журнала «Каменный вертак». Денис поехал с ним, изображая фотографа, — в майке с известной деталью фрески Микеланджело «Сотворение Адама», на которой Господь протягивает Адаму руку, вот-вот коснутся друг друга — только в этом варианте Господь протягивает ему зажжённый косяк.

Всю дорогу до Топанги, под радио, выдававшее на полной громкости «Марафон Суперсёрфа», без всякой рекламы притом, — что казалось странно, пока Док не осознал, что никому из высидевших бы до конца этот кошмар учителя музыки, где полно удвоенных блюзовых строк, ублюдочных «мелодий» в одну ноту и отчаянных вокальных эффектов, не было никакой возможности принадлежать ни к какой демографической группе потребителей, известной в рекламном бизнесе. От этого проявления белоэксцентрического запойного поведения лишь изредка случались, к счастью, отступленья: «Труба» и «Птица на сёрфе» «Мусорщиков» и «Бамбук» Джонни и «Ураганов», синглы Эдди и «Балаганщиков», «Бель-Эров», «Голливудских Саксонцев» и «Олимпиков» — сувениры из детства, с которым Доку никогда особо не хотелось расставаться.

— Когда сыграют «Текилу»? — всё время интересовался Денис, пока — они уже заезжали по дорожке к съёмному особняку «Досок» — она действительно не началась, испанская модальность и фламенкоидные тремоло на малом барабане заклятых врагов сёрфера, Стелющихся. — Текила! — завопил Денис, когда они примостились в последней парковочной щёлке.

Дом некогда принадлежал половине любимого народом вахлацкого музыкального дуэта сороковых, а теперь «Доски» арендовали это жильё у басиста-ставшего-шишкой-компании-звукозаписи, что наблюдатели тенденций считали ещё одним признаком конца Голливуда, если не света в привычном им виде.

На манер девушек в гавайском аэропорту вперёд с гирляндами, вернее, бисером любви, вышла пара приусадебных поклонниц, Бодхи и Цинния, повесили их Доку и Денису на шеи, а затем повели на экскурсию по дому, оглядевшись в котором менее терпимая личность тут же подумала бы: Ни фига себе, вот что бывает, когда люди слишком быстро зарабатывают слишком много. А вот Док понимал, что всё зависит от твоих представлений об излишестве. За годы работы ему приходилось посещать горделивый дом-другой в Л.А., и вскоре он заметил, сколь мало понимания того, что хипово, способны проявлять самые обеспеченные, и в грубой пропорции к накопленному состоянию условие это лишь ухудшается. «Доскам» пока удавалось избегать серьёзного ущерба, хотя у Дока были сомнения насчёт кофейных столиков, сделанных из антикварных гавайских сёрферских досок — пока он не заметил, что на досках этих волну оседлаешь запросто, стоит лишь отвинтить ножки. Благодаря изобретательному применению porte cockere, во многие чуланы можно было не просто войти, но и въехать — они были набиты костюмами прошлых и будущих миров, приобретёнными в Калвер-Сити на исторических распродажах имущества студии «МГМ»[33] несколько месяцев назад. Каждый день из «Юргенсена» в Беверли-Хиллз доставляли сюда заказанные обеды на двадцать-тридцать персон. Имелась тут курительная комната для дури с огромной трёхмерной репродукцией знаменитой «Большой волны у Канагавы» Хокусаи в стекловолокне, что выгибалась от стены к потолку и противоположной стене, и в это вечноподвешенное чудище можно было забираться под сень пены, хотя время от времени гость, бывалоча, слетал с катушек и отказывался дёрнуть, когда до него по кругу доходил косяк, что «Досок» только устраивало: они ещё не вышли из той стадии своего сёрфово-беспризорного прошлого, когда дорожили каждой крошкой дури, и жадничали, как обычно.

Снаружи, по террасе с видом на каньон бродили на солнышке длинноволосые короткоюбые милашки — ухаживали за кустиками марихуаны или катали на колёсиках огромные подносы с тем, что едят, пьют и курят. Приходили и уходили собаки — некоторые разумно спокойны, кое-какие с неврозом навязчивых состояний: приносили тебе вроде бы обычный с виду камень, который ты им бросал, всякий раз всё дальше и дальше, и так последние полчаса («Он по такому улетает, чувак»), а случалось, какая-нибудь падала жертвой той породы гуманоидов, для коей развлечение — кормить собаку ЛСД и смотреть, что получится.

В несчётнейший уж раз Доку пришлось вспомнить, что на каждую такую группу приходится сотня, а то и тысяча банд, вроде «Пива» его двоюродного, обречённых влачиться в безвестности, питаясь одной лишь верой в неуничтожимость рок-н-ролла, на дури и нервах, братстве и сестринстве, на доброй бодрости. «Доски», оставив расклад без изменений — традиционные две гитары, бас и барабаны плюс духовая секция, — состав свой меняли так часто, что лишь кропотливейшие историки музыки теперь хоть как-то соображали, кто тут кто или кем был. Что совершенно не важно, ибо нынче группа эволюционировала скорее в торговую марку, на много лет и перемен состава отстоящую от тех крутых маленьких щеглов, сплошь повязанных узами крови или брака, что босиком, бывало, шли на приступ «Закусочной Кантора» на Фэрфэксе и всю ночь жрали там пончики, тусовались и старались не спровоцировать телохранителей какой-нибудь рок-звезды ни на какое происшествие. Стоило же некогда дружелюбному к хиппи заведению, озаботясь возможными судебными исками и расходами по страхованию, вывесить таблички «Вход только в обуви», все «Доски» отправились в тату-салон в Лонг-Биче и вытатуировали себе вокруг лодыжек сандальные ремешки, что некоторое время дурачило управляющих, а потом «Доски» всё равно переместились в места пошикарнее, дальше на запад. Но пару лет ещё по этим чернильным сандалиям можно было определить, кто играл в группе с самого начала.

Уже где-то около недели у «Досок» среди прочих гостил «Прыщавый Кабздох» — британский коллектив, который здесь крутили некоторые местные радиостанции из тех, у кого пульс порегулярнее, — сами все до того расслабленные, что люди, поговаривали, вызывали «скорую», приняв Генеральную Паузу в исполнении группы за некий коллективный припадок. Сегодня они обрядились в вельветовые костюмы в широкий рубчик странно сияющего оттенка буроватой позолоты и щеголяли правильно геометрическими причёсками от «Салона Красоты и Цирюльни Коэна» в Восточном Лондоне, где некогда подмастерил Видал Сэссун, — каждую неделю ребятки грузились в небольшой автобус и ехали туда с выданным еженедельным пайком каннабиса, а там их усаживали рядком, и они хихикали, листая старые номера «Сплетника» и «Королевы», а тем временем ножницами им подравнивали асимметричные бобы. На прошлой неделе ведущий вокалист вообще решил официально сменить себе имя на Асимметричный Боб — после того, как зеркало в ванной после трёх часов грибного эксперимента явило ему, что его лицу на самом деле присущи две отдельные стороны, выражающие две яростно различные личности.

— У них в каждой комнате ящик! — возбуждённо доложил Денис. — Вдобавок такие чпокалки, которыми каналы можно переключать, а с дивана при этом даже не подыматься.

Док сходил поглядел. Эти контрольные коробочки, недавно изобретённые и находимые лишь в домах побогаче, были крупны и грубы, словно дизайном своим восходили к советским усилкам. Управлять ими требовалась сила, иногда — и обеих рук, после чего слышно было, как они жужжали, ибо испускали высокочастотные звуковые волны. От этого большинство местных собак сходило с ума — кроме Мирны, жесткошёрстного терьера, которая, будучи старше и чуть глуховата, могла терпеливо вылёживать все сеансы программирования насквозь, дожидаясь рекламы собачьего корма: неким странным собачьим СЧВ она знала, что та появится на экране, за минуту до начала. А когда реклама заканчивалась, Мирна поворачивала голову к ближайшему человеку и решительно кивала. Поначалу люди считали, что это означает требование обеда или, по меньшей мере, перекуса, но действия её были скорее актом общения, чем-то в смысле: «Это что-то с чем-то, скажи?»

В тот момент она лежала в неосвещённой комнате неопределённых размеров, пропахшей конопляным дымом и пачулевым маслом, и смотрела «Мрачные тени» вместе с избранным личным составом «Досок» и «Прыщавого Кабздоха» и теми членами свиты, которые сейчас не носились как угорелые по остальному дому, потакая капризам группы, включая жарку «Хозяйкиных» «Твинкиз» во фритюре, утюжку волос друг у друга на гладильной доске для поддержания какого-то образа музы, а также раскопки в фанатских журнальчиках с инструментальными ножами «Икс-Экто» с последующей вырезкой всех упоминаний о выступлениях сёрф-конкурентов.

Как раз где-то теперь в саге Коллинзов настало то время, когда сюжет начал по-тяжёлой заглубляться в нечто под названием «параллельное время», которое сбивало с толку глядящую публику по всей стране — даже тех, кто умудрился не растерять мозги, хотя многим торчкам слежение за сюжетом не доставляло неудобств. По сути, это, похоже, просто означало, что те же актёры играют по две разные роли, но, если вгрузиться достаточно, можно и забыть, что эти люди — актёры.

Немного погодя уровень сосредоточенности зрителей вызвал у Дока лёгкий непокой. Он осознал масштаб мыслительного ущерба, который способен вызвать у этой комнаты маньяк одним нажатием на кнопку «выкл.» этой телечпокалки. К счастью, Док сидел у двери и сумел выползти оттуда так, чтобы никто не заметил. Дика Харлингена он пока нигде не видел и прикидывал, что пойти его поискать можно с таким же успехом и сейчас.

Он принялся бродить по огромному старому дому. Солнце зашло, поклонницы кратко сбились стайкой, переходя в ночной режим. Денис бегал везде, как собака, гоняющая в парке голубей, щёлкал фотиком, а девушки послушно рассредоточивались, кривясь «фёё… фёё». Время от времени на участке появлялось что-то похожее на патруль охраны — они проверяли периметр. Из верхнего окна разносились звуки клавишника «Прыщавого Кабздоха» Смедли, игравшего упражнения Анона на «Фарфисе» — модели «Комбо-Компакт», которую он приобрёл по совету Рика Райта из «Пинк Флойд», и теперь она никогда не наблюдалась в отрыве от его персоны. Смедли звал свой орган Фионой, и свидетели сообщали, что он ведёт с нею долгие беседы. Чуть ранее Док, делая вид, что берёт интервью для «Каменного Вертака», спросил его, о чём они разговаривают.

— О, а о чём тут ещё можно. О правильном футболе, войне в Юго-Восточной Азии, где что добыть, такое вот.

— А как, как Фионе нравится у нас в Южной Калифорнии?

Смедли помрачнел.

— От всего в восторге, кроме паранойи, чувак.

— Паранойи, вот как?

Голос его упал до шёпота.

— Этот дом… — Тут вошёл хмурый вьюноша, может, кто-то из гастрольной обслуги «Досок», опёрся о стену, сложив руки, и просто стоял, слушал. Смедли, дико осциллируя глазными яблоками, спешно ретировался.

Частный сыщик в этом городке не для того много лет закидывался кислотой, чтобы не ловить чего-то вроде экстрасенсорных прихватов, и, говоря по правде, переступив порог этого дома, Док не мог не заметить того, что можно назвать «атмосферой». Не ритуальным рукопожатием, не даже улыбкой — все, с кем он тут знакомился, приветствовали его одной и той же формулировкой: «Ну ты чё там, чувак?» — предполагавшей высокий уровень дискомфорта, даже страха, по отношению ко всем, кого сразу не получится сунуть в мешок и прицепить на него бирку.

В последнее время такого, судя по всему, в Большом Лос-Анджелесе всё больше и больше — на сборищах беззаботной молодёжи и счастливых торчков, где Док начал замечать и людей постарше, там и в то же время не там, несгибаемых, неулыбчивых, он знал, что видел их и раньше, не обязательно те же лица, но вызывающую осанку, нежелание смазываться и размываться, как все прочие на психоделических мероприятиях тех дней, за официальными кожухами кожи. Как оперативники, утащившие Дика Харлингена в тот вечер с митинга в «Сенчури-Плазе». Док знал этих людей — по работе насмотрелся. Они приходили взимать долги наличкой, ломали рёбра, увольняли людей, не спускали беспощадного взгляда со всего, что может угрожать. Если в этой мечте о революционной ситуации всё обречено завершиться и вероломный мир, движимый лишь деньгами, снова возьмёт в ежовую рукавицу те жизни, которые чувствует себя вправе трогать, мацать и насиловать, случится это из-за таких вот агентов, исполнительных и бессловесных, которые просто по долгу службы гребут говно.

Возможно ли, что на каждом сходняке — концерте, митинге за мир, массовой поёбке протеста или групповом протестном схождении с ума, здесь, на севере, вдали на Востоке, где угодно — эти мрачные бригады действовали всю дорогу, утилизировали музыку, сопротивление власти, низводили сексуальное желание с эпического до повседневного, брали всё, что могли замести в свой совок, и отдавали древним силам алчности и страха?

— Ух-х, — сказал он вслух самому себе, — ну я не знаю…

И тут же столкнулся с Нефрит, выходившей из какой-то ванной.

— Как, опять ты?

— Приехала с Бэмби — она услыхала, что тут остановились «Прыщавый Кабздох», поэтому и мне с ней пришлось, чтоб она ни во что не впуталась?

— В эту публику врубается что ли?

— Черносветные плакаты «Кабздоха» на стенках, простыни и наволочки с «Кабздохом» на кровати, футболки с «Кабздохом», кофейные чашки, сувенирные защепки для косяков. И двадцать четыре часа в сутки — пластинки «Кабздоха» на вертушке. Блин, чувак. Знаешь такого английского игрока на укелеле, Джорджа Формби?

— Ещё бы, одну его «Еремиты Германа» играли.

— Ну а эти ребята играют всё остальное. В смысле, я очень стараюсь насчёт такого не париться. Кроме того, «Прыщавый Кабздох» известны своей тягой к весьма причудливым формам отдыха, и мне кажется, это-то Бэмби к ним главным образом и располагает.

— Я её сегодня тут не видел.

— Ой, она уже отвалила с лидер-гитаристом, они в Лео Каррилло поехали искать какой-то крикет.

— Ночной крикет?

— Ну, Сомерсет ей сказал, что это как бейсбол? Огни и так далее. Если только… ох нет, думаешь, они от меня свинтили?

— В общем, если тебя надо будет назад отвезти, свистнешь. И если кто-нибудь спросит, я рок-н-ролльный репортёр, ладно?

— Ты? Ещё бы, расскажу про твой гвоздь номера, интервью с Пэтом Буном.

— Ох, и ещё — тот парень, я с ним ещё разговаривал в «Клубе Азьятик» как-то вечером? Ты его тут не видела?

— Где-то здесь. Посмотри в репетиционных наверху.

Ну и конечно же, бродя по коридорам, Док услышал тенор-саксофон — тот разминался на «Донне Ли». Он дождался паузы и сунул голову в комнату.

— Здорóво! Это опять я! Помнишь, ты мне дельце поручал?

— Погоди. — Дик ткнул большим пальцем на кучу звукотехники в углу, где вбегающих и выбегающих проводов могло оказаться больше, чем необходимо, и покачал головой. — К какой, э-э, марке и модели ты присматривался, ещё раз?

Док подыграл.

— Ты спрашивал про «фольксваген» постарше, цветочки, синие птички, сердечки и прочая срань по всему корпусу?

— Да-да, такой мне и надо. Никаких, угм… — Дик примолк, импровизируя, — никаких деталей в нём не заменяли, ничего такого?

— Я не увидел.

— Ездить можно, никакой фигни с регистрацией?

— Похоже на то.

— Ну, спасибо, что занялся, понимаешь, мне просто… интересно, как любому человеку.

— Конечно. В любое время. Если ещё надо какие тачки проверить, давай знать.

Дик ненадолго притих. Док подумал было дотянуться и ткнуть в него. Лицо у него стало таким отчаянным, таким тоскливым и до того нервным, что ему будто запретили разговаривать в этом доме вообще. Доку захотелось оделить парня хотя бы кратким abrazo[34], как-то поддержать, но любопытным взорам это представится как проявление чувств, которые не стоит вкладывать в покупку подержанной тачки.

— Мой номер у тебя есть, да?

— Позвоню. — И тут же в комнату ворвалась слюнявая струйка торчков, из коих любому могли поручить шпионить за Диком. Док расфокусировал взгляд и дал лицу сползти рыхлой улыбой, а когда он снова повернул туда голову, Дика уже не было видно, хотя из комнаты он мог и не выходить.

Внизу же кто-то из компании бродил, великодушно раздавая кропали. Когда народ раскуривал и пыхал, он выдавал:

— Эй! Угадай, что в этой траве?

— Без понятия.

— Да ладно, угадай!

— ЛСД?

— Нет! одна трава! Хахахаха!

Подойдя к кому-нибудь ещё:

— Эй! как по-твоему, что в этой дури, что мы курим?

— Не знаю, э-э… мескалин!

— Нет, ничего! чистая трава! Хахахаха!

И так далее. Мелконарезанные псилоцибовые грибы? Ангельская пыль? Спиды? Нет, только марихуана! Хахахаха! Док практически не успел и глазом моргнуть, как удолбался таинственным сорняком до того, что у него в голове вспыхнуло: под сомнением признаки жизни не только у Дика — кто-то определённо тут вспахивает тот свет для всех «Досок», потому что, Док теперь знал это наверняка, вне всяких сомнений, каждый этот член «Досок» до единого — зомби, немёртвый и нечистый.

— А мёртвый и чистый, значит, — нормально? — поинтересовался Денис, откуда-то вдруг материализовавшись.

— Вдоба-авок этот «Прыщавый Кабздох» — они тоже зомби, только хуже.

— Хуже.

— Английские зомбаки! ты на них погляди, чувак, американские зомби, по крайней мере, ничего не скрывают, ну там шатаются, когда им надо куда-то сходить, обычно в третьей балетной позиции, и воют, типа: «Ууннхх… ээннхх», — тон то выше, то ниже, а вот английские, по большей части, обходительны и выражаются литературно, длинные умные слова произносят и скользят повсюду так, типа, что и не видно, как они делают шаги, будто бы на коньках…

Тут точно так в комнату проник басист «Прыщавого Кабздоха» Тревор Макчокли по прозвищу «Блескучий Мак» с негодяйской улыбочкой на лице, в погоне за смятенной молодой женщиной — и пересёк помещение слева направо.

— Видишь, видишь?

— Аааххх! — сбежал в панике Денис, — пошёл я отсюда, чувак!

Поскольку Денису не удалось послужить особым якорем в реальности, Док теперь последовал к съезду крыши ещё дальше. Дурь эта с лишним компонентом, которого в ней могло и не оказаться, тоже, возможно, как-то подействовала — как бы там ни было, Док вдруг поймал себя на том, что улепётывает по коридорам жуткого старого особняка, а за ним гонится неведомое количество вопящих плотоядных тварей…

Вбежав наконец в огромную кухню, он едва ль не лоб в лоб снова влетел в Дениса — тот деловито мародёрствовал в холодильнике и буфетах, набивал пакет из «Безопасного способа» печеньем, морожеными батончиками, «Читоз» и прочим благоприятно подвернувшимся хавчиком.

— Хватит, Денис, надо валить.

— Кто б говорил, чувак, я пару минут назад фотку щёлкнул, а они все как с цепи посрывались, хотели у меня камеру отобрать и теперь за мной гонятся, вот я и решил, что лучше цапнуть, что подвернётся…

— Вообще-то, чувак, мне кажется, я их слышу, — Док, ведя за нитку бисера любви, выволок Дениса через боковой выход на участок. — Ходу. — Они побежали туда, где оставили машину.

— Ёксель, Док, ты ж говорил, бесплатная дурь, может, тёлочки какие, ты про зомби мне, чувак, ничего не говорил.

— Денис, — присоветовал Док, уже запыхавшись, — беги, и всё. — Минуя платан, Док понял, что на него неожиданно рухнул кто-то, пытавшийся удержаться за ветку. То была Нефрит — и в панике.

— Я что, Шкипер? — Док, бормоча и снова на ноги, — или ещё какая срань?

— Мне очень нужно отсюда уехать, — произнесла Нефрит, — пожалуйста?

Каким-то везеньем они снова нашли машину Дока там, где он её и поставил, загрузились и с визгом понеслись прочь по дорожке. В зеркальце Док видел тёмные силуэты с призрачными белыми клыками, что вползли в «меркурий» 49-го года с деревянным корпусом, у которого весь передок и разделённое надвое ветровое стекло походили на рыло и безжалостные глаза хищника, и тот рванул за ними с ритмичным рёвом восьмицилиндрового движка, а с дорожки в стороны полетел гравий. У дороги по каньону Док неистово крутнулся влево, едва не перевернувшись, и пару раз тормознул рулём — лишь тогда тачка выправилась и направилась в Малибу по в те дни ещё не вполне пригородной многополоске, которой дорога станет впоследствии, скорее, можно сказать, по опасному для жизни ночному кошмару, под завязку наполненному тупиками и серьёзными крутыми виражами, на котором Док вскоре понял, что с пользой применяет курсы повышения квалификации в хорошо известной «École de Pilotage»[35] Текса Сосиджа, выполняя заносы всеми четырьмя колёсами и перекатом с пятки на носок отжимая двойной больше, чем до конца могли предвидеть команды разработчиков «Крайслер Моторз», радио же тем временем пело «Вот они, папцы» «Маркеттов».

Денис, несмотря на трёхмерную болтанку, не дававшую ему покоя, вполне добродушно сворачивал косяк, почти ничего не просыпая, затем поджёг и передал его Нефрит, едва они полностью спустились с горы и направились к Санта-Монике.

— Красиво свернул, Денис, — заметил Док, когда очередь дошла наконец до него. — Не уверен, что мне бы хватило присутствия духа.

— По сути я просто не даю своей крыше съехать?

— Слушай, Док, — сказала Нефрит, — а что это с тем парнем из «Клуба Азьятик»?

— Дик Харлинген. Ты с ним разговаривала?

— Да, и когда нас застали вместе, всё стало выглядеть так, будто мне кто-то действительно хочет плохого. Не то чтоб я пыталась его соблазнить. Обычно, если рядом Бэмби, я не переживаю, когда на меня так вот бросаются, но она-то поехала на тот «ночной крикет», поэтому слава богу, что вы, ребята, вовремя появились.

— С нашим удовольствием, — заверил её Денис.

В какой-то момент после того, как они вернулись на Прибрежную трассу и двигались к магистрали, Док глянул в зеркальце заднего вида — и больше не увидел фар зловещей деревяшки. Как некогда назойливая пара прыщиков на лике ночи, они рассосались. Но не мог он не заметить ещё и вот чего: позади Денис и Нефрит завязывали дружбу.

— И как, типа, тебя зовут? — осведомлялся Денис.

— Эшли, — отвечала Нефрит.

— Не Нефрит, — сказал Док.

— Это имя для работы. В выпускном альбоме Фэрфэксской средней я просто одна из, типа, тыщи других Эшли?

— А салон «Планета цып»?

— Никогда не считала, что там у меня карьера. Слишком, блядь, полезно для здоровья. Всё время улыбу давишь, делаешь вид, что тут всё про «вибрации», или «самоосознанность», или ещё чего-то кроме, — скользом приосанившись и скрежетнув светской дамой из старого кино, — этой кожмадной ебли!

— Южная Калифорния, — встрял Денис. — Никакого сочувствия закомурам, чувак, никакой тебе подозрительной деятельности.

— Ага, а её, типа, тут залейся, — поддержала Нефрит, сиречь Эшли.

— И ещё удивляются, почему Чарли Мэнсон такой вышел.

— Ты пизду ешь, кстати?

Они въехали в тоннель развязки к Магистрали Санта-Моника на восток, где радио, игравшее «Улёт на восемь миль» «Птыц», потеряло сигнал. Док продолжал петь про себя, а когда выехали и звук вернулся, он сбился не больше чем на полтакта.

— Денис, не забудь мне камеру оставить, ладно? — Красноречивое молчание. — Денис?

— Он занят, — бормотнула Нефрит. Таков он и оставался до самой Портовой трассы, до Голливудской трассы, наверх и через перевал Кауэнга к съезду, нужному Нефрит, и по ходу коей занятости очень расслабленно, а по временам и сонно, то и дело прерываясь, дабы послать Денису вниз ободряющее словцо, она излагала Доку всю свою историю первых экспериментов с кражами в магазинах и автоугонами. С Бэмби они познакомились в Дортуаре 8000 «Института Сайбил Брэнд», где та, как-то вечером, наблюдая, насколько яростно Нефрит мастурбирует, предложила обработать ей мохнатку за пачку курева. Ментоловых, если можно.

«Щщё бы, — Нефрит к тому времени уже до того отчаялась, что щебетнула это в ответ. В следующий раз, не успели протрубить отбой, как Бэмби скинула цену до полупачки, после чего, стоя на коленях и уже гораздо раздумчивей, вдруг предложила сама приплатить Нефрит. — Наверно, — сказала Нефрит, — могли б условиться на одной символической сигаретке, хотя мне не очень по себе даже с — охх, Бэмби…?» — Когда они вышли из «Сайбил Брэнд», сигареты уже делились из общей заначки, а какая бы ни оставалась у них бухгалтерия, никотин ею в расчёт уже не брался. Вместе они поселились в Северном Голливуде, где можно было делать, что хочешь, весь день и к тому же всю ночь, как оно обычно и случается. В те дни жить можно было незадорого, помогало и то, что их хозяйка тоже чалилась — и почитала сестринские обязательства, кои более законопослушная личность и не признала бы за таковые. Вскоре у них был свой сбытчик, ходивший по домам, и кошка по кличке Анаис, а по всей балке Тухунга их знали как парочку праведных девиц, которым можно доверять чуть ли не в любой ситуации. Бэмби воображала, что приглядывает здесь за подругой, ибо Нефрит подходила к краю несчастий ближе, чем сознавала.

Меж тем в одном из таких путешествий самопознания, столь широкораспространенных в те времена, в интенсивнейше светоносных сложностях некоего нынезабытого кислотного откидона Эшли/Нефрит разглядела в себе что-то такое, чего раньше никто в ней не замечал. В сути этого открытия неким манером, Док уже успел догадаться, был куннилингус. Сама эпоха, как не могла не заметить Нефрит, любезно предоставляла не только желающих девушек, но и чарующе пассивных волосатых юношей, куда бы она ни взглянула, и все они рвались уделить её пизде то оральное внимание, коего та всегда заслуживала.

— И кстати, как ты там поживаешь, Денис?

— А? О. Ну, для начала…

— Ничего-ничего. Только мой вам совет, мальчики, — сказала она, — вы бы следили, куда ногу ставите, потому что я у нас такая — жемчужинка Востока с малым диаметром, катаюсь по полу упадка капитализма, а сволочь всех уровней дохода может время от времени на меня наступать, но коли наступят, поскользнутся и упадут-то они, а в хороший день и жопу себе сломают, а эта старая жемчужинка будет и дальше себе кататься.

* * *

У Костылёва дружка Фарли была тёмная комната, и когда сделали контрольные отпечатки, Док зашёл взглянуть. Большинство оказалось пустыми кадрами из-за того, что Денис забывал снимать крышку с объектива, либо комнатами в радикальных ракурсах, когда он случайно нажимал на спуск, а также скандальное количество снимков поклонниц в микроюбках, сделанных откуда-то снизу, и разнообразных провалов в сон или дурачества, связанных с наркотиками. Единственный снимок, на котором присутствовал Дик, похоже, был «Тайно-Вечере»-образной композицией тел за длинным столом в кухне: там всё жарко спорили, поедая сколько-то пицц. Всего Дика окутывала забавная яркая клякса, не соответствующая никакому другому участку пространства, и он смотрел в камеру как-то чересчур напряжённо — лицо его навсегда вот-вот расплывётся в улыбке.

— Этот вот, — сказал Док. — Можешь увеличить?

— Конечно, — ответил Фарли. — Глянцевый восемь-на-десять пойдёт?

С неохотой, даже с некоторым отчаяньем Док прикинул, что сейчас надо сходить навестить Йети. Из принципа он старался проводить как можно меньше времени в окрестностях Стеклянного Дома. На него нападала жуть: сидит такой пластмассовый и безобидный на вид среди стародавних добрых намерений архитектуры в центре города, ничуть не зловещее сетевого мотеля на автотрассе, а вот поди ж ты: за его нейтральными жалюзи и в самых глубинах флуоресцентных коридоров кишмя кишит вся эта странная альтернативная фараонская история и лягашиная политика — династии мусоров, мусорные герои и злодеи, святые мусора и мусора-психопаты, легавые до того глупые, что такие не живут, и легавые до того умные, что это не лечится: тайные клятвы и обеты молчания изолируют их от мира, даденного им для контроля или, как им самим нравится выражаться, на охрану и службу. Родная среда Йети, сам воздух, которым он дышит. Та слава, до служебного повышения к коей он так стремился оторваться от жизни на пляже. У стойки в вестибюле Паркеровского центра, вне всяких сомнений, из-за того, что он курил, вырулив на автотрассу, Док пустился в долгий и даже для него не всегда связный гон насчёт того, что обычно-то он не слишком старается тусить с элементами криминально-правовой системы? информацию черпает преимущественно из «Л.А. Таймс»? но вот взять эту Лесли ван Хаутен, а — такая милашка, а до чего смертоносна, и каков на самом деле подход к этому процессу Мэнсона, птушто на странный манер не смахивает ли это на послесезонный этап, который у «Озёрников» случился, и удалось ли не пропустить ту игру с Фениксом…

Сержант кивнул.

— Вам в 318.

Наверху Йети — сегодня странно дёрганный, — казалось, извиняется за то, что у него нет кабинета, даже выгородки своей нет, хотя на самом деле в Убойном ни у кого их не было — все колобродились по единственной огромной комнате с двумя длинными столами, прикуривали одну от одной, пили кофе из бумажных стаканчиков, орали в телефонные трубки и посылали за тако, бургерами, жареной курицей и тому подобным, а половиной всего, что швыряли в мусорные корзины, промахивались, поэтому у пола под ногами была интересная текстура, коя, решил Док, некогда имела своим компонентом виниловую плитку.

— С учётом полупубличной среды вокруг, надеюсь, у тебя не очередной паранойяльный хипповский монолог в несокращенном виде — из тех, что мне, похоже, всё больше приходится выносить.

Как мог быстро, Док изложил всё, что знал про Дика Харлингена — якобы смертельную передозу, таинственное наполнение счетов Нади, Дик под видом агитатора на Никсоновском сборище. Ту часть, в которой он разговаривал с Диком лично, Док выпустил.

— Ещё один случай явного возрождения, — пожал плечами Йети, — материал, на первый взгляд, не для Убойного.

— Так… и кто тут у вас занимается возрождениями, чувак?

— Обычно Кидняцкий отдел.

— Значит ли это, что ПУЛА официально считает каждое возвращение с того света той или иной аферой?

— Не всегда. Могут удостоверение личности перепутать или подделать.

— Но не…

— Раз умер, значит, умер. Или мы о философии тут?

Док закурил «Холодок», порылся у себя в сумке с бахромой и вытащил фотопортрет Дика Харлингена работы Дениса.

— Это что ещё? Ещё один рок-н-ролльный оркестр? Да мои детки такое даже на стенку себе не прибьют.

— Вот этот вот — обсуждаемый жмурик и есть.

— А… напомни-ка мне ещё разок, почему мне на это не насрать?

— Он стучал в Управление, не говоря про каких-то патриотических уёбков под названием «Бдящая Калифорния», которые, вероятно, участвовали в набеге на «Жилмассив «Вид на канал»», — ты же помнишь это местечко, такие детки-милашки там в бассейны прыгают и всё такое?

— Ладно. — Йети ещё разок глянул на снимок. — Знаешь чего? Я лично всё это проверю.

— Но, Йети, это же на тебя совсем не похоже, — подколол Док, — дело — висяк, если разбираться, где тут слава?

— Иногда всё упирается в то, что это правильно, — ответил Йети, лицемерно трепеща ресницами.

Он поманил Дока в задний коридор, а оттуда в подсобку.

— Надо бы заглянуть на минутку в эту морозилку. — Модель для профессиональной патологоанатомии, на один труп, довольно неновая, передали по наследству от криминалистов, и Док, рассчитывая увидеть внутри какие-то части тел, оставшиеся от зверских убийств, с удивлением вместо них узрел несколько сот замороженных бананов в шоколаде.

— Даже на минуту не допускай мысли, что у меня ностальгия по пляжной жизни, — быстренько воспротивился Йети. — Это пагубная привычка, раньше я её отрицал, а терапевт говорит, что у меня налицо замечательный прогресс. Прошу — угощайся, не отказывай себе. Мне сказали, что надо делиться. У нас тут такая система пневматических почтовых трубок по всему зданию, и я этих малышек рассылаю везде, где они принесут пользу.

— Спасибо. — Док потянулся к мёрзлому банану. — Ничего себе, Йети, да у тебя их тут целая куча. Только не надо рассказывать, что платит Управление.

— Вообще-то, — какой-то миг Йети не мог смотреть Доку в глаза, — нам они достаются бесплатно.

— Когда легавые говорят «бесплатно»… Почему у меня такое чувство, что ты мне сейчас тут навяжешь какую-то нравственную дилемму?

— Может, ты с хипповской точки зрения мне расскажешь, Спортелло, я ночами уснуть не могу.

Примерно раз в неделю Йети наезжал в «Козмический Банан» — лавку мороженых бананов у пирса Гордита-Бич — и проникал вовнутрь из переулка на задворках. Наезд классический. Хозяин Кевин банановые шкурки не выбрасывал, а исповедовал популярную тогда хипповскую веру и преобразовывал их в продукт, который называл «Жёлтой Дымкой». Особо подготовленные бригады фенокеш, которых держали поблизости в заброшенном курортном отеле, предназначенном на снос, работали в три смены — тщательно соскребали с банановых шкурок изнанку и после просушки в печи и истолчения получали чёрную порошкообразную субстанцию, кою фасовали в целлофановые чеки для продажи заблуждающимся и отчаявшимся. Кое-кто, покурив, сообщал о психоделических странствиях в других местах и временах. У иных развивались жуткие симптомы в носу, горле и лёгких, не проходившие неделями. Вера в психоделические бананы, тем не менее, не убывала — её с ликованием пропагандировали подпольные газеты, печатавшие учёные трактаты, в коих сравнивались схемы банановых молекул и молекул ЛСД, а также приводились якобы отрывки из статей в индонезийских профессиональных журналах о банановых культах и тому подобном, и Кевин огребал тысячи. Йети не видел причины, по которой органы правопорядка не могли бы участвовать в прибыли.

— И это ты называешь вымогательством? — поинтересовался Док. — Это ж даже не настоящий наркотик, от него не штырит, да и по-любому легально, Йети.

— Вот именно. Если он легален, мне легально и долю свою брать. Особенно, сам понимаешь, если она в виде мороженых бананов, а не денег.

— Но, — сказал Док, — нет, погоди — нелогично, Капитан… я тут чего-то не могу… вполне…

Он всё ещё пытался вычислить закавыку, когда наконец добрался до пляжа. Костыль сидел на ступеньках в переулке.

— Тебе тут кой-чего интересно будет, Док. Фарли только что из проявки принёс.

Они отправились к Фарли. Тот заправил плёнку в 16-миллиметровой проектор, приготовил к показу.

Солнечная панорама на «Эктахроме-коммерческом»: недостроенные ранчбургеры и строительный ортштейн вдруг все взбурлили мужчинами в камуфляже, закупаемом оптом в местном магазине военных излишков, а кроме того — в лыжных масках машинной вязки с орнаментом из северных оленей и ёлок с шишками. С собой у них какая-то жуткая и тяжёлая срань, среди коей Костыль показывает «М-16» и «АК-47», как оригинальные, так и реплики, произведённые в разных землях, автоматы «хеклер-унд-кох» как с ленточной, так и с барабанной подачей, «узи» и магазинные винтовки.

Рейдовый отряд плюхает через канал регулирования паводков, захватывает мосты и пешеходные мостики и устанавливает периметр безопасности вокруг миниплазы, флагманским обитателем коей является массаж «Планета цып». Док заметил, что перед заведением запаркована его машина, а вот мотоциклы, стоявшие там, когда он подъехал, пропали.

Камера панорамирует вверх, и там в глубину стройки улепётывает — или же просто ездит кругами — бригада забияк Мики на «харли», «кавасаки-max-III» и, как особо отмечает Костыль, «триумфе-бонневилль Т120», уже не очень ясно понимая, какова их миссия. Доку смотреть на это было дико — дико до того, что и вообразить непросто: где-то внутри этого заведения, невидимый, он сейчас лежал в отключке, а с какой-нибудь рентгеновской насадкой на очки мог бы и увидеть себя недвижного, чуть ли не при смерти, и просмотр этого фильма о нападении, что вот-вот начнётся, мог бы сойти за то, что Сортилеж нравилось называть «внетелесным опытом».

На экране вдруг начался кромешный ад. Хотя звука не было, Док его слышал. Ну как бы. В кадре всё запрыгало, словно Фарли старался переместиться в какое-нибудь укрытие. Старая его камера «Белл-и-Хауэлл» работала на стофутовых катушках плёнки, затем приходила пора менять бобину, и в кадре всё начинало мелькать. Кроме того, у неё имелась трехобъективная турель с длиннофокусным, обычным и широкоугольным объективами, которые можно было вращать по необходимости перед обтюратором, часто — во время самой съёмки.

А снималось — едва ль не слишком уж чисто, — как один боец в маске пристреливает Глена Муштарда. Вот он, денежный кадр — Глен без оружия, передвигается, как-то по-тюремному припадая и стараясь выглядеть опасным, а видно лишь, как им завладел страх и до чего ему не хочется умирать. Свет не защищал его, как он иногда оберегает актёров в кино, к чему привыкли кинозрители. То был не студийный свет — одно лишь неразборчивое солнце Л.А., но оно как-то выделяло Глена, отъединяло его — как того, кого не пощадят. Боец привык обращаться со стрелковым оружием, эдак исправно делают коммандос на полигоне, — без рисовки, без криков и оскорблений, без выстрелов от бедра: он не спешил, заметно было, как он следит за дыханием, целясь в Глена, ведя его стволом, сбивая его безмолвными очередями из трёх выстрелов, хотя столько раз стрелять было и не нужно.

— А что в твоей лаборатории? — спросил Док, только чтобы сказать хоть что-то. — Они вообще смотрят то, что проявляют?

— Маловероятно, — ответил Фарли, — они ко мне уже привыкли, думают, я чокнутый.

— А лишний оттиск сделать могут? Может, кадр-другой увеличить? Мне интересно, что под этими масками.

— Разрешение к чертям пойдёт, — пожал плечами Фарли, — но попробовать, наверно, можно.

* * *

Где-то в обед на следующий день зазвякал телефон «Принцесса».

— Срань господня, ése, ты настоящий.

— По крайней мере, один день в неделю. Должно быть, вам повезло. Кто это?

— Он уже меня забыл. Sinvergüenza[36], как сказала бы моя бабушка.

— Вопрос с подковыркой, Лус, как у тебя дела, mi amor?

— Странно ты флиртуешь.

— Сегодня у тебя выходной, надеюсь.

Невдалеке от конторы, вообще-то и пешком дойти можно, располагался небольшой бывший квартал, все дома в котором обрекались на расширение аэропорта, вероятно, существовавшего лишь как некая бюрократическая фантазия. Квартал был пуст, но не вполне заброшен. Внутри снимались сомнительные кинофильмы. Изготовлялись тайники для оружия и наркотиков. Мексы-мотоциклисты украдкой приезжали на полуденные свидания с молодыми англо-администраторами в не облагаемых налогами паричках, что в своём дайнеловом плетенье ещё хранили запахи обеденных перерывов в городских барах. Торчки втыкали в самолёты всего в паре дюймов у них над головами, а особо несчастные обитатели местностей от ПВ[37] до мыса Дьюм ходили сюда разведывать удобные места для сведения счётов с жизнью.

Лус появилась в красном «СС396», который, по её уверениям, позаимствовала у брата, хотя Доку показалось, что где-то в подтексте он заподозрил наличие мол-чела. На ней были обрезанные джинсы, пастушьи сапоги и крохотная маечка под цвет машины.

Они отыскали пустое здание и зашли. Лус купила бутылку «Куэрво». В доме лежал двуспальный матрас, прожжённый сигаретами, напольный телевизор с отделкой «французская провинция» и выбитым ногой экраном, несколько пустых пятигаллонных канистр из-под шовного герметика, которые тут использовали под мебель.

— В газетах я вижу, Мики ещё не нашли.

— Теперь даже ФБР уже не приходит, Рангоут снова отвалил в пустыню, а мы со Слоун — мы стали очень близки.

— Это, э-э, насколько же близко?

— Та кровать внизу, на которой Мики меня никогда не еб? Она теперь наша.

— Угм…

— На что же это я тут смотрю?

— Да ладно тебе, интересная же мыслишка, нет, вы вдвоём…

— Ох, мужики и эти лесбийские штучки… Устраивайся-ка поудобнее вот тут — нет, я в смысле вон там, — и я тебе расскажу все подробности.

Каждую пару минут грохотали пассажирские реактивные самолёты. Дом трясся. Иногда Лус кратко раздвигала ноги, и Доку казалось, что шины шасси катятся прямо по крыше. Чем громче, тем больше Лус возбуждалась.

— Что будет, если какой-нибудь снизится немножко чересчур? Мы тогда погибнем, да? — Она схватила его волосы в обе горсти и оттолкнула его лицо от пизды. — Что такое, ебала, ты меня не слышишь?

Что бы ни собирался он ответить, это всё равно бы затопило очередным оглушающим подлётом, да и Лус всё равно хотелось только ебаться, чем они и занялись, а немного погодя раскурили косяк, и она заговорила о Слоун.

— Эти английские цыпы, они до Калифаса доезжают и не знают, как себя вести. Видят всех этих людей, чувак, столько денег и недвижимости, и ни у одной нет ни малейшего, что со всем этим делать. Первым делом мы перебираемся через границу — и все слышат: esta gente no sabe nada[38]. Вот и у Слоун обида накопилась. Как найдёт кусок денег, сразу — хвать его, думает, ей положено. Для Рангоута-то всегда чуть иначе: не ему полагается, а лишь бы какому другому ослу не достался.

— В хитром домике это любят называть «воровство».

— Эти — могут. Слоун предпочитает «перемещение».

— Так что там было — они с Рангоутом доили Мики, выставляли его клиентам двойные счета, подрядчиков разводили или что?

Лус пожала плечами.

— Не моё дело.

— Они всё время что — по масти работали или всё же иногда еблись?

— Рангоут говорил, дело не в том, что ему её достаётся ебать, а в том, что Мики не достаётся.

— Ага. А что у Рангоута против её мужа?

— Ничего. Они с ним старые compinches[39]. Рангоут бы ни за что и близко к пизде Слоун не подъехал, если б Мики его не поощрял.

— Мики урнинг?

— Мики с другими тётками ёбся. Ему просто хотелось, чтобы Слоун тоже развлекалась. Они с Рангоутом вместе разрабатывали всякие проекты, Рангоут сидел дома, когда Мики бывал в городе, не мог сдержаться и не подрочить, когда Слоун заходила в комнату, у Мики выбор вроде как сам собой сложился — свести её с… ну и обычные коммерческие доводы: большой хуй, молодой, достаточно бедный, чтоб на поводке держать. Слоун, конечно, поначалу не сильно возбудилась, очень ей нравится быть Мики за что-нибудь должной.

— Но…

— Тебя это почему так интересует?

— Выходки богатых и могущественных. Лучше, чем «Любопытного» читать.

— Ну и с газетой не поебёшься, правда, мой масенький англ о hijо deputa[40]…

— Ёбёб, — дружелюбно предложил Док, — otra vez, ¿si?[41]

В общем, он немного запоздал с возвращением в контору и ещё несколько дней сочинял объяснения всем видимым засосам, царапинам от ногтей и тому подобному. Когда Лус приготовилась отчалить в своём «супер-спорте», Док сказал:

— Вот ещё что. Что, по-твоему, на самом деле случилось с Мики?

Она прекратила флиртовать, едва ль не помрачнела. Красота её как-то углубилась.

— Я, чувак, просто надеюсь, что он жив. Не так уж он был и плох.

* * *

Рассчитывая на мирное утро в конторе, Док только раскурился, и тут своим гортанным жужжаньем ворвался антикварный интерком. Док передвинул пару бакелитовых рычажков и услышал, как снизу, вполне возможно, Петуния орёт его имя. Обычно это значило, что у него посетитель, вероятнее всего — девица, учитывая тот интерес к его светской жизни, который с затаённым дыханием Петуния поддерживала.

— Пасиб, Тун… — сердечно проорал Док в ответ, — пусть подымается, и я случаем не упоминал, что сегодня утром наряд у тебя особо поразителен, этот нарциссовый оттенок подчёркивает цвет твоих глаз, — зная, что не очень много из сказанного, если не вообще что-то, дойдёт до неё без жутких искажений.

На тот маловероятный случай, что неведомый гость может косо посмотреть на употребление марихуаны, Док побегал по кабинету с банкой освежителя воздуха какой-то супермаркетной марки, наполняя всё пространство кошмарным густым туманом синтетических цветочных нот. Дверь открылась, и в кабинет вошло это, господи помилуй, эта невероятная красотка — даже с пониженной видимостью и прочим. Рыжие волосы, кожаная куртка, крохотная юбчонка, сигаретка прилипла к нижней губе, которая тем желаннее, чем ближе она подходила.

— Куда, фу! — непроизвольно возопил Док, которому некогда сообщили, что по-французски это значит «Любовь с первого взгляда![42]».

— Это мы ещё поглядим, — ответила она, — но чем это у вас тут смердит, пиздец тошнотно.

Он глянул на этикетку аэрозоля.

— «Причудой природы»?

— Сортир на заправке в Долине Смерти постыдился бы так вонять. Между тем меня зовут Клэнси Муштард. — Она вытянула руку на всю длину, и они поздоровались.

— Глена Муштарда… — начал Док, примерно когда она сказала:

— …сестра.

— Ну. Мне жаль, что с вашим братом так.

— Глен был говнюк, и заезд этот ему бы рано или поздно отменили. Но я всё равно хочу знать, кто его убийца.

— С полицией говорили?

— Скорее, они говорили со мной. Какой-то умник по фамилии Бьёрнсен. Не могу сказать, что вселяло надежду. Вы не против перестать так пялиться на мои сиськи?

— Кто… Ой. Должно быть, пытался… прочесть вашу майку?

— Это, типа, портрет? Фрэнка Заппы?

— И точно же… Значит, вы утверждаете… лейтенант Бьёрнсен посоветовал вам обратиться ко мне?

— Судя по всему, его больше волновало исчезновение Мики Волкманна, чем убийство Глена, что не очень удивляет при нынешних приоритетах ПУЛА. Но, мне кажется, он ваш поклонник. — Она озирала кабинет, и в голосе её слышалось сомнение. — Простите, но это у вас в пепельнице недокуренный косяк?

— А! до ужаса с моей стороны невоспитанно, прошу вас, вот новый, хоть сейчас закуривай, видите?

Если Док ожидал романтической покурки в духе «Ну, Странника» (1942), состояться ей было не суждено — не успел он воздеть изощрённую бровь, Клэнси вцепилась в косяк, лязгнула «Зиппо» и запалила его, а когда Доку удалось его себе вернуть, в нём оставалось меньше половины первоначальной длины.

— Интересная срань, — заметила она, когда наконец дошла до выдоха. После чего у них случилась длительная — а для Дока эректильная — встреча взглядов.

Ну же, будь профессионалом, посоветовал себе он.

— В городе теория такова, что ваш брат пытался остановить тех, кто хотел похитить Волкманна, и его застрелили за служебное рвение.

— Слишком уж сентиментально. — Она скользнула в зелёно-фуксиевую обеденную кабинку и поставила локти на стол. — Если похищение кто-то и задумывал, Глен скорее всего в этом участвовал. Получать башли за то, что выглядишь крутым, — это мило, но стоит настоящей заварухе начаться, и Глен всегда рефлекторно сматывает удочки.

— Тогда, может, он увидел такое, чего не должен был.

Она немного покивала сама себе. Наконец:

— Ну… мда, Борис так же прикидывал.

— Кто?

— Ещё один мордоворот Мики. Они все слились с глаз долой, но вчера в ночи Борис мне позвонил. У нас с ним кое-что было. На него поглядишь, так не захочется, чтоб он выходил из себя, но могу вам точно сказать — сейчас он боится до дрища.

— Чего?

— Не говорил.

— Считаете, мне скажет?

— Стоит попробовать.

— Вот телефон.

— Эгей, «Принцесса», чувак, у меня раньше тоже такой был. В смысле, у меня он был розовый, но ядовито-зелёный тоже ништяк. Ты жениться на этой файке собрался или просто подержаться?

У телефона был длинный шнур, и Клэнси унесла его как можно дальше от Дока. Тот зашёл в туалет и увлёкся чем-то Луи Ламура, о наличии коего там совсем забыл, а не успел опомниться, как Клэнси уже барабанила в дверь.

— Борис говорит, надо лично.

* * *

Тем вечером Док встретился с Клэнси после работы — она барменила в Инглвуде, — и они поехали в мотоциклетную таверну под названием «У Олуха Джека» где-то возле Портовой трассы. Когда вошли, автомат играл неувядаемую «Беглянку» Дела Шеннона, что Док принял за добрый знак. Низкий уровень кислорода внутри более чем компенсировался дымом различных национальных принадлежностей.

Борис Шнифи располагал габаритами, хотя, вероятно, и не выдержкой нападающего форварда НФЛ.[43] Бильярдный кий у него в лапе выглядел дирижёрской палочкой в руке Зубина Мехты.

— Клэнси говорит, тебя замели за Глена.

— Пришлось выпустить. Не то место не в то время, всё. Нашли в отключке на месте преступления, так далее. До сих пор не знаю, что там было.

— Я тоже, я в Пико-Ривере был, у невесты, у Зоретты. В пул играешь? Как у тебя с массе?

— Как обычно, амбивалентно.

— Разбиваю.

Бильярдный стол на время стал ареной вертлявых траекторий, а рабочей поверхности его то и дело грозили кии, вгоняемые под крутыми углами, пока хозяйка миссис Пиксли не подобралась к Доку и Борису с мрачной улыбкой на лице и обрезом в руке и заведение не окутала тишь.

— Видите табличку над баром, ребятки? Если читать не можете, я с радостью озвучу.

— Ой, ладно вам, мы ж никого не обижаем.

— Мне плевать, вам с дружочком придётся покинуть помещение, сейчас же. Тут не в замене войлока дело, просто я лично терпеть не могу массе.

Док огляделся, ища глазами Клэнси, и увидел её в кабинке — она увлечённо беседовала с двумя мотоциклистами той разновидности, которую мамочки обычно не одобряют.

— Она сама отлично о себе позаботится, — сказал Борис, — её всегда пёрло от двух за раз, а тут, похоже, у неё удачный вечер. Пошли, грузовик у меня на стоянке.

Голова Дока теперь неизбежно бурлила похабными картинками, и он вышел за Борисом наружу, к «доджу-пауэр-уэгону» 1946 года, пёстро раскрашенному в хаки и серую грунтовку. Они влезли в кабину, и Борис некоторое время посидел, озирая стоянку.

— Думаешь, мы их там убедили? Я прикидываю, лишняя паранойя никому не вредит.

— Насколько это круто — то, о чём мы говорим? — Док подкурил им пару «Холодков».

— Скажи мне, компадре, строго между нами — ты когда-нибудь кого убивал?

— Самооборона, постоянно. Намеренно — эй, да разве ж упомнишь. А ты?

— Сейчас при себе?

— Мы ждём гостей?

— Если просидишь сколько-то в Отделении Особых Нужд, — пояснил Борис, — создаётся впечатление, что такой, кому надо замочить твою жопу, найдётся всегда.

Док кивнул.

— С этими хипповскими прикидами штука в том, — задирая одну манжету клешей, под которой обнаружилась небольшая короткоствольная «модель-27», — что туда почти помещается «хеклер-унд-кох», если надо.

— Опасный ты омбре,[44] это я вижу, для меня — слишком опасный, поэтому, наверно, лучше, если я сразу всё выложу. — Док приготовился выпрыгивать и тикать, но Борис продолжал: — По правде, Глена пришили хладнокровно. Его не должно было там быть, когда за Мики пришли. Всех смазали, в тот день на дежурстве был Шайб Бобертон, план был — впустить их за дверь и слинять, но Шайб в последний миг зассал и поменялся сменами с Гленом, вот только Глену он не сказал, что будет, просто свалил.

— Этот ваш Шайб — ты знаешь, куда он делся?

— В Вегас, наверно. Шайб думает, там его прикроют.

— Очень бы неплохо с ним побеседовать. Всё это несколько озадачивает. Скажем, к примеру, что у Мики неприятности.

— Неприятности — не то слово. Глубже в говно он не мог провалиться. А всё из-за этой его идейки. Все деньги, что он когда-либо заработал, — он придумывал, как их вернуть.

Док выдохнул больше, чем у него между зубов просвистело.

— А моё имя в список внести можно?

— Думаешь, я тебе баки заколачиваю, это ничего, мы все тоже думали, Мики нам на уши вешает.

— Ну да, но с чего ему…

— Не спрашивай меня. Не он первый богатей с муками совести в последнее время. Кислотой много закидывался, чутка пейоте — вот, может, до точки и дошёл. Ты наверняка видал такое.

— Разок-другой, но там скорей просто болеешь пару дней, со старухой своей срешься, не в таких же масштабах.

— Мики только и сказал: «Хорошо бы мне отменить всё, что я натворил, но ведь не могу же, но спорим, я могу направить денежный поток в другое русло».

— Так тебе и сказал?

— Я его слышал — они с его девкой Шастой свои разговоры по душам вели, я не старался подслушивать, ничего, просто рядом оказался, такая вот премия у невидимки. Шаста — она считала, Мики спятил, раз хочет все свои деньги раздать. Она от этого почему-то пришла в ужас. Он начал её подкалывать, мол, это она боится талоны на обед потерять. А там и впрямь дурдом, потому что она ж его любила, чувак. Если за кого и боялась, то за него. Не знаю, верил ли в это когда Мики, но какого сидельца ни возьми, хоть ночь одну в обезьяннике пропарился, всегда видно, ты клинья бьёшь только поебаться с кем-то или там всё совсем другое. Тяга такая. Только в лицо ей взглянешь.

Они сидели и курили.

— Мы с Шастой недолго жили вместе, — решил, что надо упомянуть, Док, — и не могу утверждать, что вообще когда-то понимал, как она ко мне. Насколько глубоко.

— Чувак, — Борис, быстро скользнув глазами к сбруе на лодыжке у Дока, — надеюсь, тебе это слушать не в облом.

— Борис, я только на вид злобный еблан, а втайне я сентиментален, как любой бывший старик. Наплюй, пожалуйста, на «смит», скажи мне только — кто ещё, по-твоему, переживал из-за такой щедрости Мики? Деловые партнёры? Жена?

— Слоун? Ни хера он ей не рассказывал, «пока всё не кончится, не сделается и юристы не подпишут», как он выражался. Ещё говорил, что если она слишком рано узнает, Калифорнийская коллегия адвокатов объявит день благодарения за столько новой работы.

— Но ему же самому в какой-то момент пришлось бы юристов привлекать, никто просто так миллионы ж не раздаёт, ему техподдержка бы потребовалась.

— Я знаю только, что вокруг дома у Мики вдруг образовалась целая армия людей в костюмах — на вид таких я могу опознать лишь как мормонов или ФБР, если между ними есть разница, и до сих пор не уверен, кто из них это был.

— Думаешь, кто-то из людей Слоун? Типа, она всё равно узнала? Или начала странные пульсации ловить? А мол-чел этот её, Рангоут?

— Ну, Шаста думала, Слоун с ним что-то вместе заваривает. Она уже нервничала, но потом у неё крыша совсем поехала. Мики ей жильё снимал в Хэнкок-Парке, я иногда после смены туда заглядывал — никакой романтики, пойми меня правильно, — но с первого взгляда было видать, насколько ей спокойней, если кто-то рядом. Каждый день что-нибудь новенькое, машины вокруг дома круги нарезают, телефон звонит, трубку снимешь — а там никого, она в «эльдорадо» своём едет куда-нибудь — за ней хвост.

— Номера не успевала записывать?

— Так и думал, что спросишь. — Борис выудил бумажник и нашёл в нём сложенную рифлёную бумажку из сигаретной пачки, отдал её Доку. — Надеюсь, сможешь пробить их, чтоб легавые не знали.

— Я с мужиком одним раньше работал, у него есть компьютер такой. А чего ты через ПУЛА не хочешь? Они ж вроде тоже хотят его зацапать, кем бы он ни был.

— Ты чего доктор — глюколовства? Ещё раз, университет у тебя с какой планеты?

— Такое чувство, что ты чуть ли не считаешь… тут ПУЛА и замешано?

— Никаких, блядь, чуть ли, да и Мики самого не раз предупреждали. Этот его дружок легавый всё время в доме отирался.

— Дай-ка угадаю — светлые волосы, швед, иногда разговаривает чудно, отзывается на имя Йети?

— Он самый. Я-то думаю, он к Слоун, в основном, приходил, если хочешь знать.

— Но он предупреждал Мики о… чем? чтоб в «Планету цып» не совался? Не доверял телохранителям?

— Да о чём угодно… Мики клал на все советы с прибором, ему нравилось в «Виде на канал», а особенно — в этой массажной точке. Из нас никто и не ожидал, что на неё налёт устроят. Вот у тебя мило за щёку берут — и тут же настоящий, блядь, Вьетнам, куда ни повернись: десантники какие-то, из джакузи аквалангисты лезут, девки бегают, визжат…

— Ниччёсе. А ты, похоже, там был, а вовсе ни в какой не Пико-Ривере.

— Ладно, ладно, заглянул на секундочку, взять эту лиловую дрянь, её Зоретта любит, в ванну ещё наливаешь, а от неё там пузырьки?

— Ванную пену?

— Её, да. И захожу прямо посередь всего, но постой-ка, ты — ты говорил, что сам там тоже был, без сознания или как-то, почему ж я тебя тогда не видел?

— Может, это я на самом деле был в Пико-Ривере.

— Только бы с моей невестой не путался. — Они посидели, недоумённо изучая друг друга.

— Зоретта, — произнёс Док.

Приблизился характерный раскат длинноходного двигателя «харли». То был один из партнёров Клэнси на вечернюю свиданку, сама она ехала у него за спиной.

— Всё нормально? — крикнула она, хоть и без особого интереса.

Борис открутил стекло и высунулся.

— Этот парень тут пугает меня до чёртиков, Клэнс, где ты таких крутанских омбре берёшь?

— Я те звякну, Док, — как бы протянула Клэнси. Док, вспомнив старую песенку Роя Роджерза, ответил четырьмя тактами «Счастливых тебе дорожек», а Клэнси и её новый друг Обри с рёвом вылетели со стоянки, Обри помахал рукой в перчатке, и следом за ним вскоре вырулили его коадъютор Торндайк на «электре-глайд» с совкоголовым движком.

ДЕСЯТЬ

Вернувшись на пляж, Док рухнул на кушетку и отчалил ко сну, но едва пронзил поверхностное натяжение и нырнул в быстрый сон, как богомерзко залязгал телефон. В прошлом году у свихнувшегося подростка-торчка, знакомого Дока, случился приход по вандализму, и он спёр у себя в школе пожарную рынду, а наутро вьюноша, не справившись с угрызениями совести и толком не зная, что ему делать с рындой, пришёл к Доку и предложил ему её у него купить. Эдди Снизу, некоторое время ишачивший на телефонную компанию и умело обращавшийся с паяльником, приварил её к телефону Дока. Тогда это виделось оттяжной придумкой, потом же — редко когда.

Оказалось, на проводе — Нефрит, и у неё — ситуация. Судя по фоновому шуму, она стояла где-то на улице в телефонной будке, но тревоги в её голосе шум не покрывал.

— Знаешь «СОО»[45] на Закате?

— Проблема в том, что меня они тоже знают. Что такое?

— Бэмби. Её уже двое суток нет, и я волнуюсь.

— Потому рокенроллишь на Стрипе.

— Тут вечером «Прыщавый Кабздох» играет, поэтому если ей где и быть, так тут.

— Ладно, потусуйся там ещё, приеду, как получится.

К востоку от Сепульведы взошла луна, и Док продвигался нормальненько. С трассы он счистился на Ла-Сьенеге, срезал по Стокер к Ла-Бриа. В радиопрограмму, уместную для этого часа, входила одна из немногих попыток создать чёрную сёрф-музыку — «Душа-чувиха» «Тефтельного Флага»:

Кто, хиляя по стриту,

Шузом щёлкнет на ходу?

Лыбу давит, не зевает

И за шкицу не канает

С полчиха? [Гитарный рифф с малой септимой]

Душа-чувиха!

Кто плевать хотел на карму?

Разевает пасть на маму?

Кто наглеет даже с мавром —

Сандра Ди с завивкой афро —

Так лихо?

Душа-чувиха!

На волне чувиха — ах!

Кто с пачули в волосах?

В Эрмосе бегает без башни,

А в Южном Центре просит кашки?

Стой тихо —

Душа-чувиха!

Так дальше. Следом — марафон Дикаря Фишера, от которого Дока наконец спасло явление в Ла-Брие огней «Пинка». Он перехватил пару хот-догов с чили навынос и поехал дальше в гору, жуя их на ходу, отыскал, где поставить машину, и остаток пути до Заката прошёл пешком. Перед «СОО» толпились любители музыки, передавали друг другу мастырки, пререкались с вышибалой в дверях, танцевали под массивно звукоусиленные басовые партии, что доносились изнутри. То играли «Фурии», в те дни известные наличием у себя в составе трёх басов и никакой лидер-гитары, — они разогревали перед «Прыщавым Кабздохом». То и дело в затишье кто-нибудь гарантированно прорывался к дверям и вопил:

— «Белого кролика» залабайте! — после чего его опять вышвыривали на улицу.

Совсем немного погодя Док столкнулся с Нефрит и якобы пропавшей Бэмби — те тусовались перед лавкой с мороженым чуть выше по улице, на ускоренной перемотке мололи языками, размахивали гигантскими рожками, рискованно нагруженными разноцветными вкусами натурального мороженого.

— Ого, Док! — крикнула Нефрит, предостерегающе чуть нахмурившись, — что ты тут делаешь?

— Ага, — протянула Бэмби, — мы прикидывали, ты скорей по Хербу Алперту и «Тихуанской Меди».

Док приложил к уху ладонь, повернувшись им к клубу.

— Мне показалось, там кто-то играет «Этот парень в тебя влюблён», вот и прискакал. Нет? Что я вообще здесь делаю? Как вы, девушки, сегодня — всё тип-топ?

— Бэмби нам срастила проходки на «Кабздоха», — сказала Нефрит.

— У нас двойная свиданка, — сказала Бэмби. — Пора старушке Лотосу разжиться тут себе чёткой парой, и ею сегодня будет Блескучий Мак Макчокли, малышка.

К обочине подкатил белоснежный «роллз», ведомый шофёром, изнутри раздался голос:

— Ладно, девочки, стоим, где стоим.

— Ох, блядь, — произнесла Бэмби, — опять, Нефрит, твой шмаровоз.

— Мой шмаровоз, это с каких же пор?

— Ты ж не забыла подписать то письмо о намерениях, правда?

— Ты в смысле — ту кучу бумажек в ванной? не-a, я ими подтиралась, они уже давно кончились, а что — это важно?

— Так, хватит ебать мне мозги, в машину обе, нам о делах поговорить надо.

— Джейсон, я в эту машину не сяду, там воняет, как на фабрике пачули, — ответила Бэмби.

— Ага, лучше на тротуар выйди — встань на ноги, будь мужчиной, — фыркнула Нефрит.

— Ну, я, наверное, побежал, — просиял Док.

— Побудь ещё чуть-чуть, Барни, — сказала Бэмби, — полюбуйся представлением, ты тут в развлекательной столице мира.

Как впоследствии рассказывала Нефрит, этот зуктер — Джейсон Вельвита — наверняка по молодости мог бы получше прислушаться к советам, кем быть. От каждой женщины, которую он пытался третировать, он схлопатывал по зубам. Некоторые — обычно не те, кого он держал на цепочке, — иногда, правда, деньги ему давали, потому что жалели его, но не столько, сколько, по его мнению, были ему должны.

Неохотно в клубах пачули Джейсон шагнул на тротуар. Костюм на нём был таким белым, что «роллз» рядом показался замызганным.

— Вы мне в автомобиле нужны, девочки, — сказал он, — ну?

— Чтоб нас с тобой вместе увидели? И думать забудь, — сказала Нефрит.

— Нам не по карману терять столько авторитета, — добавила Бэмби.

— А то не только его потеряете.

— Мы тебя любим, малыша, — сказала Бэмби, — но ты ходячая шуточка. По всему Стрипу, по Голливудскому бульвару — эгей, шуточки про Джейсона пишут помадой на стенках туалетов аж в Западной, блядь, Ковине, чувак.

— Где? Где? Я одного парня знаю в Западной Ковине, а у него бульдозер, я ему слово скажу — и он все эти сральники с землёй сровняет. Что за шуточка, скажи?

— Даже не знаю, миленький, — Бэмби сделала вид, что подлаживается к нему и широченно улыбается пешеходам на тротуаре. — Понимаешь, ты только расстроишься.

— Ай, ладно тебе, — невольно Джейсон наслаждался вниманием общества.

— Нефрит, стоит ему рассказывать?

— Сама решай, Бэмби.

— Там говорится, — Бэмби самым соблазнительным своим голоском, — «Если платишь комиссионные Джейсону Вельвите, срать тебе здесь запрещено. Твоя жопа — в Голливуде».

— Сука! — завизжал Джейсон, но к этому моменту девчонки уже бежали прочь по улице, а Джейсон гнался за ними — по крайней мере, шаг-другой, пока не поскользнулся на черпачке мороженого «Натуральная Каменистая Дорога», который Нефрит предусмотрительно разместила на тротуаре, и не грохнулся на задницу.

На Дока откуда-то накатил приступ сочувствия. А может, чего-то другого.

— Держи, чувак.

— Что это? — спросил Джейсон.

— Моя рука.

— Чув-вак, — скрипуче воздвигаясь на ноги. — Знаешь, во что мне встанет теперь чистка этого костюма?

— Да, облом вообще-то. А обе ведь казались такими оттяжными цыпами.

— Ты себе общества сегодня на вечер искал? Поверь мне, мы можем и получше устроить, чем эти две. Пошли. — Они зашагали, а «роллз» покатился рядом с той же скоростью. Джейсон вынул из кармана изнурённый косяк и взорвал. Док опознал запах недорогой мексиканской продукции, а также понял, что кто-то забыл отделить семена и стебли. Когда Джейсон предложил дёрнуть ему, он сделал вид, что затягивается, потом вернул.

— Праведная трава, чувак.

— Ну, только что от своего сбытчика, дерёт много, но оно того стоит. — Они прошли мимо «Шато-Мармона» на Голливудский бульвар, и Джейсон время от времени обращался к какой-нибудь юной особе с неким недоплейбойным представлением о завлекательном прикиде, а в ответ его оскорбляли, били, на него орали, от него убегали, иногда же принимали за потенциального клиента.

— Трудно работается, а, — заметил Док.

— Ай-й, я уже думаю последнее время, пора бросать, понимаешь? На самом деле, я хочу быть киноагентом.

— Вот пожалуйста. Десять процентов того, что некоторые звёзды получают, — уу-иии.

— Десять? И всё? Ты уверен? — Джейсон снял шляпу — хомбург, тоже слепяще белый, — и укоризненно на неё посмотрел. — У тебя «дарвончика» не найдётся? или хотя бы «буфферинчика»? Башка раскалывается…

— Нет, но вот — попробуй-ка. — Док закурил и передал снаряд колумбийской коммерческой, с доказанной эффективностью для стимулирования беседы, и Джейсон даже сообразить ничего не успел, как стал без умолку трепаться про Нефрит, в которую, если Док не ошибся, был некоторым образом втюрен.

— Ей нужно, чтоб кто-нибудь за ней присматривал. Она слишком рискует, не только с этими голливудскими подкатами. Взять эту публику Золотого Клыка, чувак, — слишком глубоко она с ними увязла.

— A-а… ну… я где-то слышал это название?

— Индокитайский героиновый картель. Вертикальная структура. Финансируют, выращивают, обрабатывают, ввозят, продавливают, перемещают, управляют сетью местных уличных дилеров по всем Штатам, берут отдельный процент с каждой операции. Блистательно.

— И эта молоденькая милашка торгует хмурым?

— Может, и нет, но работала в массажной точке, а та — крыша, под которой они капусту отмывают.

Если так, прикинул Док, значит, Мики Волкманн и Золотой Клык не так уж и не взаимосвязаны.

Блядство, чувак…

— Что б ни делал, — говорил меж тем Джейсон, может — скорее самому себе, — держись от Клыка подальше. Если только чуть заподозрят, что ты встал между ними и их деньгами, лучше сразу иди ищи, чем ещё заняться. И если получится — как можно дальше.

Док снова оставил Джейсона Вельвиту по-прежнему на Закате, перед рынком «Сан-Фэкс», и поплёлся обратно под горку, размышляя: «Поглядим-ка — это шхуна, которая контрабандой завозит товар. Это сомнительная холдинговая компания. А теперь ещё — и героиновый картель из Юго-Восточной Азии. Может, Мики на него завязан. Ух, чувак, этот Золотой Клык — тут, что называется, каждому своё».

Мимо проезжали машины с опущенными окнами, изнутри слышались тамбурины, отбивавшие ритм всему, что было по радио. В кофейнях на углах играли музыкальные автоматы, во двориках жилых домов — акустические гитары и губные гармошки. По всему участку этого ночного склона звучала музыка. Медленно — где-то впереди — Док осознал саксофон и могучую ударную секцию. Что-то Антонио Карлоса Жобина, оказалось — из бразильского бара под названием «О Cangaceiro»[46].

Кто-то как раз взял соло на тенор-саксе, и Док по наитию решил сунуть туда голову, а внутри танцевала, курила, пила и пихалась внушительная толпешка, равно как и почтительно слушала ансамбль, в чьём составе Док, не слишком-то и удивившись, опознал Дика Харлингена. Перемена в сравнении с той угрюмой тенью, которую Док в последний раз видел в Топанге, была поразительна. Дик стоял, изогнув верхнюю часть корпуса внимательной дугой над своим инструментом, весь в поту, пальцы бегали, сам где-то далеко. Он играл «Desafinado»[47].

Когда отделение закончилось, к пианино подошла примечательная хипповая цыпа, причёска короткая и туго завитая, в комплект одежды входит Маленькое Чёрное Платье 1950-х и увлекательно высокие «стилеты». Вообще-то Док присмотрелся, и может, она, в конце концов, и не была на самом деле хипповой цыпой. Она устроилась за пианино так, как игрок может присаживаться к многообещающему покерному столу, туда-сюда пробежала пальцами пару гамм в ля-миноре и без дальнейших предисловий запела салонную классику Роджерза и Харта «Мне никогда бы не пришло на ум». Док, хоть и не великий почитатель слезливого материала — хорошо известно, что он украдкой перемещался в ближайший туалет, если подозревал, что могут исполнить песню о неразделённой любви, — сидел, вместе с тем, как громом поражённый и постепенно растекался, подобно «Джелл-О». Может, всё дело в голосе этой молодой женщины, в её спокойной вере в материал — но как ни верти, к следующим восьми тактам Док знал, что никак уже не сможет не принимать слова песни близко к сердцу. В кармане он нащупал тёмные очки и нацепил их. После продолжительного проигрыша и повтора припева Док импульсивно повернулся — за его плечом стоял Дик Харлинген, будто попугай в мультике, тоже в очках, и кивал.

— Стихи до селезёнки пробивают, чувак. Типа, ты выбор за выбором делаешь, да? и точно знаешь, что всё делаешь правильно для всех, а потом всё всплывает брюхом вверх, и понимаешь, что неправильнее там просто было некуда.

Стильная шантёзка перешла к «Одни мы вместе» Дица и Шварца, и Док принёс им с Диком по кашасе с пивной запивкой.

— Я не прошу тебя выдавать никаких секретов. Но мне кажется, я разок видел тебя по ящику на митинге за Никсона?

— И спросить хочешь, действительно ли я из тех горластых правых психов?

— Вроде того.

— Я хотел развязаться подчистую, вот и подумал: надо сделать что-нибудь для своей страны. Как бы ни глупо звучало. А те одни мне такое предложили. Вроде нетрудно. На самом же деле им нужен был контроль членства — чтоб мы всегда считали себя недостаточно патриотичными. Права моя страна или нет, но Вьетнам же происходит? это ж безумие, блядь. Вот, к примеру, твоя мамочка на герыче сидит.

— Моя, э-э…

— Ты б разве ничего на это не сказал, по крайней мере?

— Погоди, значит, США — это как, типа, чья-нибудь мамочка, говоришь… и она не может слезть с… чего именно?

— С посылки пацанов подыхать в джунглях без всякой на то причины. С чего-то неправильного и самоубийственного, а остановить это мы не можем.

— И «бдюки» не захотели на это вестись.

— Мне так и не удалось поднять тему. Да и поздно уже было. Я увидел, что это. Увидел, что натворил.

Док предложил добавить. Они сидели и слушали остаток отделения девушки-которая-не-была-хипповой-цыпой.

— Недурное соло ты там выдал, — сказал Док.

Дик пожал плечами.

— Для заёмной дудки сгодится.

— Ты по-прежнему в Топанге?

— Без вариантов.

Подождал, пока Док что-нибудь скажет, оказалось:

— Облом.

— Вот скажи мне. Я ниже поклонницы на побегушках, принеси травы, открой пива, следи, чтоб в той здоровой пуншевой чаше в гостиной только аквамариновые желейные были. Но вот я опять ною.

— У меня и впрямь такое чувство, — прощупал почву Док, — что ты бы предпочёл быть где-то в другом месте?

— Там, где я был, было б мило, — голос слегка осёкся ближе к концу — Док надеялся, это способны расслышать лишь частные сыскари с привычкой упиваться сантиментами. Музыканты снова просочились на эстраду, и не успел Док глазом моргнуть, Дик с головой погрузился в мозголомную аранжировку «Samba do Avião»[48], словно только этим ему и требовалось отгородиться от того, как именно, по его мнению, он проебал свою жизнь.

В итоге Док задержался там до закрытия и посмотрел, как Дик загружается в свою зловещую деревяшку «меркурий», который в ту ночь гонялся за Доком по каньону. Потом спустился в «Аризонские Пальмы» и взял «Всенощный особый», а потом сидел до зари, читал газету и пережидал утренний час пик у окна с видом сверху на смогосвет, где потоки машин свелись к ручьям бликов отделки, что призрачно поблёскивали вдоль ближайших бульваров и вскорости пропадали в бурой яркой дали. Не столько к Дику то и дело подкручивал он педали, сколько к Наде, которая верила — бездоказательно, — что муж её не умер, и к Аметист, которой полагаются далеко не одни выцветшие «полароиды», когда придёт пора её детской тоски.

ОДИННАДЦАТЬ

На пороге работы Дока поджидала открытка с какого-то острова в Тихом океане, о котором он раньше не слышал, в названии куча гласных. Марка погашена на французском, стоят инициалы местного почтмейстера — вместе с надписью «courrier par lance-coco», что, насколько он смог разобрать по «Petit Larousse»,[49] должно означать нечто вроде доставки почты катапультой с использованием кокосовой скорлупы, может, для того, чтобы преодолеть какой-нибудь неприступный риф. Текст на открытке подписан не был, но Док знал, она — от Шасты.

«Видел бы ты эти волны. Ещё одно такое место, в котором тебе велит быть голос откуда-то. Помнишь тот день с уиджей? Скучаю по тем дням и по тебе. Хорошо бы многое было иначе… Так ничего не должно было быть, Док, мне так жаль».

Может, и впрямь жаль, а с другой стороны, может, и нет. А что это там про уиджу? Док заковылял по городской свалке своей памяти. Ох… ох, ну конечно, смутно… то было в один тот длительный период без дури, ни у кого ничего не было, все в отчаяньи и страдали от провалов здравомыслия. Народы вскрывали простудные капсулы и прилежно сортировали тысячи мелких гранул по цвету, веруя, что каждый цвет означает другой алкалоид белладонны: если принять их достаточно большой дозой, можно нагрузиться. Коксовали мускатом, пили коктейли из «визина» и недорогого вина, жрали пакетами семена ипомеи, несмотря на слухи, что семенные компании покрывают их каким-то химикатом, от которого блюёшь. Что угодно.

Однажды Док с Шастой сидели дома у Сортилеж, и она обмолвилась, что у неё есть уиджа. У Дока в мозгу вспыхнуло.

— Эй! Как тебе кажется, она не знает, где можно затарить? — Сортилеж воздела брови и пожала плечами, но махнула рукой: валяйте, мол. Тут же закрались обычные подозрения, в духе: как можно быть уверенным, что кто-нибудь другой не двигает планшетку намеренно, чтоб выглядело, будто послание из-за туда, и тому подобное.

— Проще пирожка, — сказала Сортилеж, — сам всё и делай. — По её наставленью Док поглубже и потщательней задышал в восприимчивом состоянии и опустил кончики пальцев как можно легче на планшетку. — Ну, делай запрос, и посмотрим, что получится.

— Ништяк, — сказал Док. — Эй — где мне дури найти, чувак? вдоба-авок, знаешь, недурной срани? — Планшетка сиганула с места, как заяц, и принялась подбирать буквы чуть ли не быстрее, чем Шаста успевала записывать адрес — где-то на Закате, несколько восточнее Вермонт — и телефончик в придачу, который Док быстренько набрал.

— Здрасьте, торчки, — промурлыкал женский голос, — у нас есть всё, что вам нужно, и не забывайте — чем скорее вы сюда доберётесь, тем больше вам останется.

— Ага, хотелось бы знать, с кем я разговариваю? Алло? Эй! — Док недоумённо посмотрел на трубку. — Повесила.

— Могла быть запись, — сказала Сортилеж. — Ты слышал, что она тебе орала? «Держись подальше! Я полицейский капкан!»

— Хочешь с нами поехать, чтоб ничего не случилось?

В ней боролись чувства.

— На этом рубеже я должна вам подсказать, что там может ничего и не быть. Понимаете, загвоздка с уиджами в том…

Но Док и Шаста уже вымелись наружу и вскоре дребезжали по выбоинам полосы препятствий, называемой бульваром Роузкранс, под безоблачным небом в разгар некоего идеального денька из тех, что всегда видишь по телевизору в полицейских сериалах, и даже эвкалипты не бросали тени по причине того, что все их недавно посрубали. КХЖ играло марафон Томми Джеймза и «Шонделл». Даже без рекламы вообще-то. Что может быть подозрительней?

Не успели доехать до аэропорта, в свете вокруг что-то стало чудить. Солнце скрылось за облаками, которые с каждой минутой густели. В холмах среди нефтевышек закапал первый дождик, и, добравшись до Ла-Брии, Док с Шастой оказались посреди длительного ливня. Уж чересчур неестественно. Впереди, где-то над Пасадиной собрались чёрные тучи — и не просто тёмно-серые, а полунощно-чёрные, чёрные асфальтово-чанно, чёрные до-сих-пор-неизведанно-круго-адово. По всей котловине Л.А. засверкали молнии, обрушиваясь кучно и поодиночке, а за ними — глубокие апокалиптические раскаты грома. Все зажгли фары, хоть и середина дня. Со склонов Голливуда понеслись потоки воды, сметая жидкую грязь, деревья, кусты и множество автотранспортных средств из тех, что полегче, — вниз, на плоскость. После многочасовых объездов оползней и пробок Док и Шаста наконец засекли мистически явленный им адрес сбытчика — оказалось, это пустырь с гигантским котлованом посередине, располагавшийся между прачечной-автоматом и «Апельсиновым Джулиусом»-плюс-автомойкой, обе точки закрыты. В густой дымке и оголтелом ливне другого края котлована даже не было видно.

— Эгей. Я предполагал, что здесь должна быть куча дури.

Сортилеж пыталась намекнуть про уиджи, как Док выяснил впоследствии опять на пляже, выжимая носки и разыскивая фен, что вокруг нас всегда скапливаются проказливые духи и силы — сразу же за порогом человеческого восприятия, они занимают оба мира, и вот тварям этим больше всего на свете нравится дурить головы тем из нас, кто по-прежнему привязан к толстым и скорбным каталогам человеческого желанья.

«Ну да! — вот как они к этому относятся, — дури тебе подавай? Вот тебе дурь, ёбаный ты идиот».

Док с Шастой посидели в машине у края огромного прямоугольного болота, посмотрели, как время от времени оползают его края, а потом немного погодя всё повернулось на девяносто градусов и стало походить — на взгляд, по крайней мере, Дока, — на громадные мокрые двери в храм, куда-то ещё. Дождь лупил по крыше машины, молнии с громом то и дело прерывали поток мыслей о старой реке-тёзке, что некогда бежала через этот город, давно уж загнанной в трубу и досуха выкачанной, изувеченной до принародной и анонимной исповеди в смертном грехе алчности… Док воображал, что она заполняется снова — аж до бетонного своего обода, и через него, вся вода, которой все эти годы не давали здесь течь, ныне — в неумолимом возврате, вскоре начнёт занимать все овраги и покрывать низины, все бассейны на задних дворах нальются и перельются, и затопят пустыри и улицы, весь этот кармический водный пейзаж сохлынет воедино, а дождь будет и дальше падать, и суша исчезнет, и разольётся внушительное внутреннее море, которое чуть погодя продолжит Тихий океан.

Забавно: из всего, что можно упомянуть на ограниченном пространстве открытки, запущенной в кокосе, Шасте непременно надо было выбрать тот день под дождём. К Доку он тоже как-то прилип, хотя случился довольно поздно в их совместной жизни, когда Шаста уже, считай, стояла в дверях, и Док это видел, но не мешал, а вот поди ж ты — сидят тут, обжиматься даже начали, как детки в заезжей киношке, окна запотели, сиденья промокли. Забыв на несколько минут, как всё будет развиваться дальше.

А на пляже дождь не прекращался, и в горах что ни день обваливался какой-нибудь новый участок недвижимости. У страховщиков «Брилькрем» стекал ручьями на воротнички, а стюардии осознавали тщету — даже с полугаллонными банками лака для волос, приобретёнными в беспошлинных зонах дальних стран, — поддержки причёсок в чём-то хоть отдалённо напоминающем стильный и дерзкий встрях головой. Все изъеденные термитами дома Гордита-Бич обрели консистенцию влажной губки, слесари-аварийщики протягивали руки и выжимали балки и стропила, а сами думали о собственных зимних домах в Палм-Спрингз. Публика начала сходить с ума даже в завязе. Какой-то активный деятель, утверждая, что он Джордж Хэррисон из «Битлз», попробовал угнать дирижабль «Гудъера», принайтовленный на зимней стоянке у перекрёстка Портовой трассы и Сан-Диего, и заставить его доставить его в Эспен, Колорадо, под дождём.

Дождь странно подействовал на Сортилеж, которая как раз где-то тогда начала залипать на Лемурии и её последних трагических деньках.

— Ты жила там в прежней жизни, — стеоретизировал Док.

— Мне она снится, Док. Иногда просыпаюсь в полной уверенности. Костылю тоже так чудится. Может, всё из-за этого дождя, но у нас сны стали одинаковые. Мы не можем найти дорогу назад, в Лемурию, поэтому она возвращается к нам. Подымается из океана — «привет, Леж, здорово, Костыль, сколько лет, сколько…»

— Она с вами говорила?

— Не знаю. Это не просто место.

* * *

Теперь Док перевернул открытку Шасты и вперился в картинку. Снимок сделали под водой — руины какого-то древнего города: развалины колонн и арок, рухнувшие подпорные стенки. Вода была сверхъестественно чиста и, казалось, испускает зримый сине-зелёный свет. Взад-вперёд плавали рыбки — Док предполагал, называемые тропическими. Всё было смутно знакомо. Он поискал автора снимка, дату копирайта, место. Пусто. Свернул косяк и закурил, поразмыслил. Наверняка это послание откуда-то ещё, а не с того острова в Тихом океане, чьё название он не мог произнести.

Он решил вернуться навестить тот адрес уиджи — став местом классического торчкового злоключения, тот навсегда остался в его памяти. Денис обеспечивал мускульную поддержку.

Котлована там уже не было, а на его месте возвышалось странно футуристическое здание. Спереди его поначалу можно было принять за какое-то заведение культа — гладко-узкое, сужается кверху, вроде церковного шпиля, только другое. Кто бы его тут ни построил, у него наверняка имелся и уютненький бюджет, работай не хочу, поскольку снаружи оно всё было покрыто чешуйками листового золота. Потом Док заметил, что эта высокая заострённая конструкция отклоняется прочь от улицы. Он немного прошёл по кварталу назад и оглянулся рассмотреть здание сбоку — и когда увидел, насколько крут этот изгиб и насколько остра вершина, тут-то и врюхал. Ага! По старой лос-анджелесской традиции архитектурных причуд эта конструкция была призвана служить шестиэтажным золотым клыком!

— Денис, я тут немного поразведываю, а ты посиди в машине, если хочешь, или пойдём мне спину прикроешь, что ли?

— Я хотел пиццу поискать, — ответил Денис.

Док отдал ему ключи от машины.

— И ещё… в средней школе «Лузингер» вождению учили.

— Ну да.

— И ты помнишь, что коробка тут ручная, не автомат, и так далее.

— Всё зашибись, Док. — И Денис упылил.

* * *

Парадная дверь была почти невидима — скорее большая съёмная панель, гладко встроенная в изогнутый фасад. В вестибюле под стильной вывеской шрифтом без засечек: ПРЕДПРИЯТИЯ ЗОЛОТОЙ КЛЫК, ИНК. / ШТАБ-КВАРТИРА КОРПОРАЦИИ, — и за именной табличкой: «Зандра, привет!», — сидела секретарша-азиатка в спортивном костюме из чёрного винила, с безразличным лицом; с полубританским выговором она осведомилась, уверен ли Док, что попал по адресу.

— Этот адрес мне дали в «Клубе Азьятик» в Сан-Педро? Мне только пакет забрать для руководства?

Зандра потянулась к телефону, нажала кнопку, побормотала в трубку, послушала, окинула Дока ещё одним сомнительным взглядом с головы до пят, встала и повела его через всё фойе к дверям из шлифованного металла. Понадобился лишь шаг-другой, чтобы Док врубился: в минувшем году в додзё она провела больше часов, чем он перед теликом всю жизнь, — неудовольствия эдакой молодой дамочки сознательно распалять не захочется.

— Второй кабинет налево. Доктор Блатнойд через минуту к вам выйдет.

Док нашёл кабинет и огляделся, где бы проверить, не торчат ли волосы, но увидел лишь маленькое феншуйное зеркальце у двери. Оттуда на него посмотрело вроде бы чужое лицо.

— Не многообещающе, — пробормотал он. В окне за титановым столом являлся участок нижнего Заката — такерии, недорогие гостиницы, ломбарды. В кабинете стояли бобовые пуфы и лежали журналы: «Международные отношения», «Синсемильные советы», «Современный психопат», «Бюллетень атомщиков» — Доку отнюдь не стало яснее, что здесь за клиентура. Он принялся листать «2000 причёсок» и уже погрузился было в статью «Пятиточечная стрижка ножницами — о чём умалчивает ваш парикмахер», когда вошёл д-р Блатнойд — в бархатном костюме очень тёмного, почти ультрафиолетового оттенка, с широченными лацканами, в клешах и с подчёркнутыми малиновыми бабочкой и платком в кармашке. Он уселся за стол, подтянул к себе некий увесистый непереплетенный справочник и принялся с ним сверяться, время от времени поглядывая с прищуром на Дока. Наконец:

— Так… у вас есть какое-то удостоверение личности, надеюсь.

Док порылся в бумажнике, пока не нащупал визитку из китайской торчковой лавки на Северной Спринг-стрит, которой, решил он, должно хватить.

— Я не могу этого прочесть, это какой-то… восточный… что это, китайский?

— Ну, я прикинул, раз вы сами китайцы…

— Что? вы о чём это?

— Ну… «Золотой Клык»…?

— Это синдикат, и большинство у нас, так уж вышло, стоматологи, мы учредили его из налоговых соображений много лет назад, всё законно… Постойте, — вглядываясь в Дока, приходится признать, диагностически, — ещё раз, вы Зандре сказали, откуда вы?

— Э…

— A-а, так вы из этих хипповских пыжиков, не так ли. Батюшки-светы. Пришли немного взбодриться, могу поспорить… — Он вмиг извлёк откуда-то высокий цилиндр из бурого стекла, тщательно запечатанный плюхами какого-то ярко-красного пластика. — Врубитесь! только что из Дармштадта, лабораторное качество, может, и я с вами заодно… — И не успел Док опомниться, беспокойный ДС[50] накрошил сколько-то белых пушистых кристалликов кокаина в нюхабельный формат и уложил дорожками на ближайшем экземпляре «Оружия и боеприпасов».

Док сконфуженно пожал плечами.

— Я стараюсь не глотать верёвку, за которую не могу заплатить, вот в чём штука.

— Фу-у! — Д-р Блатнойд уже нюхтарил через соломинку от содовой. — Не парьтесь, зрение бесплатно, как обычно грит настройщик телевизора… Хм-м, чутка пропустил… — Он собрал остаток пальцем и рьяно втёр себе в дёсны.

Док заправил по полдорожки в каждую ноздрю — разговор поддержать, но его отчего-то не покидало ощущение, что не всё здесь так уж невинно, как выглядит. Он бывал в зубном кабинете-другом, там всегда отчётливо пахло и вибрило, чего не наблюдалось здесь так же, как комнатного эха, насчёт которого он тоже не очень понимал. Как будто происходило что-то ещё — что-то… не ништяцкое.

В дверь тихонько, но категорично постучали, и заглянула Зандра-секретарша. Она расстегнула молнию на верхе спортивного костюма, и Док теперь мог различить изысканную пару грудей без лифчика, соски заметно оживлены.

— О, доктор, — выдохнула она, едва не пропев.

— Да, Зандра, — ответил д-р Блатнойд, сияя мокроносо.

Та кивнула и вновь выскользнула в дверь, улыбнувшись через плечо.

— И не забудьте прихватить эту бутылку.

— Сейчас вернусь, — заверил Блатнойд Дока, поспешая вслед за ней, взгляд лихорадочно сфокусирован на той точке в пространстве, где только что была её задница, и обезэшенные шаги его вскоре растворились в неведомых пределах Здания Золотого Клыка.

Док подошёл поглядеть на справочник на столе. Озаглавленный «Процедурный справочник Золотого Клыка», он был открыт на главе под названием «Межличностные ситуации». «Раздел Восемь — Хиппи. Взаимодействие с Хиппи, как правило, прямолинейно. Его детская натура обычно положительно реагирует на наркотики, секс и / или рок-н-ролл, хотя в каком порядке вводить их в действие, зависит от специфических условий момента».

От дверей донёсся громкий неистовый щебет. Док поднял голову и увидел улыбчивую молодую женщину, блондинку, калифорнийку, презентабельную, в полосатом мини-платье множества разных «психоделических» цветов — она энергично махала ему, от чего громадные серьги в виде неких пагод раскачивались взад-вперёд и действительно позвякивали.

— Явилась по записи к доктору Руди на Обслуживание Улыбки!

Грохнуло из прошлого.

— Эгей! да это ж та Японика, нет. Японика Фенуэй! Вообрази, где встретились!

Миг, которого он и не страшился, и не надеялся на него, хотя время от времени кто-нибудь напоминал ему про древнее поверье американских индейцев, что, коли спас кому-нибудь жизнь, ты за него отвечаешь впредь, навсегда, и Док спрашивал себя, не применимо ли это к его истории с Японикой. Первое оплачиваемое задание у него как частного сыщика — и оплатилось оно ещё как. Фенуэи были из денежных семей Южной бухты повышенной мощности, жили на полуострове Палос-Вердес в огороженном анклаве внутри уже огороженной высокоарендной общины Роллинг-Хиллз.

— И как мне попасть к вам на встречу, — поинтересовался Док, когда папа Японики Крокер Фенуэй пригласил его к себе в кабинет.

— Наверное, придётся за воротами и на плоскости, — ответил Крокер, — например, в Ломите?

То было вполне себе дело открыл-закрыл: дочь сбежала, не стоит и дневных накладных расходов, а уж тем паче — той непомерной премии, на которой Крокер настаивал, когда Док наконец вернул Японику домой: у тёмных очков в проволочной оправе не хватает стекла, в волосах рвота, — и передал её с рук на руки на той же автостоянке, где они с Крокером повстречались в первый раз. Было неясно, отпечатался ли Доку неё на сетчатке тогда, и неясно, вспомнит ли она его теперь.

— Ну так что! Японика! что поделываешь?

— Ой, да сбегаю, главным образом? И там ещё это, типа, место такое? предки всё время меня ссылают?

Кое оказалось «Хрискилодоном», тем же скворечником на плантации в Охае, который Док не забыл — тётка Рит упоминала, а Слоун и Мики пожертвовали ему крыло. Хоть Док разок уже и спас Японику от жизни, исполненной мрачного и невыясненного хипповского ужаса, возврата в лоно семьи, очевидно, хватило ей, чтоб окончательно съехать с глузда. На нейтральной поверхности стены напротив Доку на миг вдруг явилось виденье: американский индеец в полном индейском своём прикиде, вероятно — из тех воинов, что перебили весь полк Генри Фонды в «Форте Апачи» (1948), — подходит к нему, грозно хмурясь.

— Док теперь в ответе за сумасшедшую белую девку. Что Док намерен с этим делать? Если что-то можно.

— Извините, коротышка со странной причёской? Вам нехорошо? — И, не дожидаясь ответа, пошла журчать, как комната, набитая торчками на будильнике, которые развешивают новогоднюю мишуру, о своих разнообразных побегах. У Дока разболелась голова.

Ввиду того, что губернатор Рейган позакрывал большую часть всех психиатрических лечебных заведений штата, частный сектор по-своему пытался как-то выбрать слабину и вскоре превратился в стандартный воспитательный ресурс Калифорнии. Фенуэи отправляли Японику в «Хрискилодон» и забирали её оттуда как бы по договору на техобслуживание — в зависимости от того, каково в тот или иной день было им самим, ибо оба родителя вели эмоциональный образ жизни необычайной плотности и, зачастую, невменяемости.

— Бывали дни, когда хватало того, что я слушаю не ту музыку, — хлоп, чемоданы собраны, марш вниз ждать шофёра в вестибюле.

Вскоре оказалось, что «Хрискилодон» привлекает к себе определённый тип безмолвного благодетеля — пожилого, мужского пола, хотя временами и женского, больше обычного интересуется юными и умственно взбудораженными. Ёбнутые цыпы и торчки-повесы! Чего ради это зовут Поколением Любви? Приезжайте в «Хрискилодон» на отпадные выходные и сами убедитесь! Гарантируется абсолютная тактичность! Году в 1970-м прилагательное «взрослый» уже не вполне определялось так же, как в былые времена. Среди тех, кто мог себе это позволить, уже полным ходом шло рьяное массовое отрицание течения времени. По всему городу, издавна посвятившему себя иллюзорной продукции, ясновидящая Японика наблюдала их — этих странников, не зримых ни для кого больше: они парили в воздухе, вперяли взоры с омытых смогом столовых гор над бульварами, приветствовали друг друга через мили и года, с вершины к вершине, в сумерках, под смутно навязанным молчанием. Перья крыл трепетали вдоль их нагих спин. Они знали, что могут летать. Ещё миг, ещё раз вечность моргнёт — и они вознесутся…

Поэтому д-р Руди Блатнойд, оказавшись на первом свидании вслепую с Японикой в кафе «Здравый ум» — уединённой едальне с патио за домом и меню, разработанным штатным трёхзвёздным натуральным шеф-поваром, был не только зачарован, а прямо-таки недоумевал, не подбросили ль ему в гранатовый мартини какой-нибудь новый психоделический наркотик. Не девушка, а полный восторг! Будучи слегка СЧВ-обездоленным, Руди, конечно, не мог оценить, что под прикрытием своего широкораспахнутого искрящегося взгляда Японика не только думала об этом, но и в данный же момент действительно навещала иные миры. Японика, сидящая с немолодым человеком в забавном велюровом костюме, на самом деле — Кибернетический Организм, сиречь киборг, запрограммированный есть и пить, беседовать и общаться, а Подлинная Японика занималась делами поважнее в других местах, поскольку она — Козмический Странник, её ждут глубокие проблемы Там: вертятся галактики, рушатся империи, с кармой не поспоришь, и Подлинная Японика всегда должна присутствовать в некой точной точке пятимерного пространства, иначе владычествовать снова будет хаос.

Она вернулась в «Здравый ум», и выяснилось, что у Киборга Японики случилась какая-то поломка, она улизнула в кухню и сделала что-то очень противное с Супом Дня, из-за чего весь его теперь пришлось вылить в помойку. Вообще-то Суп был Ночи — зловещая жидкость цвета индиго, коя, вероятно, и не заслуживала большого уважения, однако ж Киборг Японика могла б и сдержаться. Порывистая шалунья Киборг Японика. Быть может, Подлинной Японике стоит запретить ей эти особые высоковольтные батареи, что она клянчила. Будет знать.

Провожая её через зал неодобрительных гримас, д-р Блатнойд лишь больше ослеплялся. Так вот какова расторможенная хипповская цыпа! Он видел таких девушек на улицах Голливуда, на телеэкране, но это его первая близкая встреча. Неудивительно, что родители Японики не знают, что с ней делать, — а его предположение, которое он слишком пристально не анализировал, заключалось в том, что уж он-то знает.

— И я вообще-то не сильно соображала, кто он такой, пока не пришла на первую Оценку Улыбки… — В этот миг в воспоминаниях Японики внутрь запрыгнул и сам похотливый зубодёр, застёгивая ширинку.

— Японика? Я думал, мы условились никогда не… — Заметив Дока — …о, вы ещё здесь?

— Я снова убежала, Руди, — заискрилась она.

Денис тоже уже ввалился.

— Эй, чувак, твоя тачка в ремонте.

— Сама записалась, Денис?

— Я как бы передок ей расквасил. Загляделся на чувих на Малой Санта-Монике и…

— Ты поехал в Беверли-Хиллз за пиццей и впоролся там кому-то в зад.

— Надо заново… как это у них называется, со шлангами такое, откуда пар идёт…

— Радиатор — Денис, ты же сказал, тебя в старших классах учили водить.

— Не-не, Док, ты спросил, учили ли вождению, а я сказал, что да, потому что учили, кент этот Эдди Очоа, южнее Салинаса ни один легавый к нему и близко подойти не мог, его потому так и звали…

— Так ты, типа… на самом деле так и не… научился…

— Там же стока всего запоминать надо, чувак?

Вслед за Денисом теперь вбежала Зандра, заметно встрёпанная, с воплем:

— Я же вам сказала, сюда нельзя, — и тут приметила Японику и затормозила, скрежеща. — Ой. Цыпа с Ремонтом Улыбки. Как это мило, — а сама примеривалась в сторону д-ра Блатнойда крохотными яростными взглядиками, как звёздочками сюрикэнов из фильмов про кунг-фу.

— Мисс Фенуэй, — начал было пояснять доктор, — сегодня может немножко страдать психозом…

— Ништяк! — вскричал Денис.

— Что? — моргнул Блатнойд.

— Сбрендить, чувак? это ж ништяк, ну ты чё там, чувак?

— Денис… — пробормотал Док.

— Быть безумным — это не «ништяк». Японику вот за это упекли.

— Ага, — просияла Японика.

— Типа — в дурку? Психодел! И вольтами по мозгам шарашили, чувак?

— Вольтами и вольтами и вольтами, — лучилась Японика.

— Уох. Нехорошо для la cabeza[51], чувак.

— Хватит, Денис, — сказал Док, — нам ещё придумывать, как автобус до пляжа ловить.

— Если надо, могу подвезти, я как раз туда еду, — предложила Японика.

Быстро продиагностировав глаз на глаз, Док не заметил ничего слишком уж тревожного — именно в этот момент она была здрава, как любой другой в комнате, и Доку не осталось никаких особо полезных замечаний, поэтому он удовлетворился:

— С тормозами и габаритными всё чётко, Японика? номер подсвечен и так далее?

— Первый сорт? Только что Вольфганга на регулярный осмотр возила?

— Это…

— Моя машина? — Да, ещё один предупредительный зуммер, но теперь Дока одолела навязчивая мысль о полчищах служителей закона, что, вероятно, размещены на пути между тут и пляжем.

— Прошу прощения, — поинтересовалась Зандра, не спускавшая глаз с Дениса, — это у вас ломоть пиццы на шляпе?

— Ниче себе, спасибо, чувак, я его уже весь обыскался…

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь, молодые люди? — спросил д-р Блатнойд. — Непредвиденные дорожные обстоятельства и тому подобное.

Вольфганг оказался десятилеткой-седаном «мерседес» с панелью крыши, которую пассажиры могли сдвигать назад, что позволяло им, как собачкам в пикапе, высовывать головы наружу и подставлять по желанию ветру. Док ехал впереди, широкополая федора сдвинута на глаза, и старался не обращать внимания на глубокие предчувствия. Д-р Блатнойд забрался назад с Денисом, после чего довольно долго пытался запихнуть набитый чем-то рыночный мешок № 66 под переднее сиденье со стороны Дока.

— Эй, — воскликнул Денис, — что это в мешке, который ты Доку под сиденье суёшь?

— Не обращайте на мешок внимания, — посоветовал д-р Блатнойд. — От него у всех только паранойя будет.

Что и случилось, за исключением Японики, которая гладко рулила ими всеми по Закату сквозь движение позднего часа пик.

Денис высунул голову через крышу.

— Едь медленней, — призвал он её немного погодя, — я хочу врубиться. — Они пересекали Вайн и уже совсем было поравнялись с «Музыкальным Городом Уоллека», где у каждой будки для прослушивания, устроенных внутри длинным рядом, на улицу выходило освещённое окно. И в каждом окне, покуда Японика медленно ползла мимо, являлся хипповский урод — или небольшая компания хипповских уродов, и все они в наушниках слушали разные рок-н-ролльные альбомы и двигались в разных ритмах. Как и Денис, Док привык к концертам на природе, где бесплатно послушать музыку собирались тысячи людей, где всё как-то смешивалось в единое народное «я», поскольку все переживали одно и то же. Но тут — каждый слушал в одиночестве, отъединённости и взаимном молчании, а многие впоследствии у кассы и деньги будут тратить, лишь бы услышать рок-н-ролл. Доку это казалось некой странной пошлиной или взяткой. Всё больше в последнее время он мрачно раздумывал об этой великой коллективной мечте, в которой всех поощряли улетать. И только по временам тебе открывался незапланированный мимолётный взгляд на другую сторону.

Денис махал, орал и показывал пальцами пацифик, но никто в будках его не замечал. Наконец он скользнул обратно в салон «мерса».

— Отпад. Может, обдолбалдели все. Эгей! Должно быть, поэтому их зовут головными телефонами! — Он сунулся прямо в лицо д-ру Блатноиду — ближе, чем стоматологу было вообще-то удобно. — Ты прикинь, чувак! Типа, для головы, да?

Японика вела машину столь искусно, что, лишь выехав из белого сверкания Голливуда и пересекши Дохени, Док обратил внимание, что (а) стемнело и (б) фары она не включила.

— Э-э, Японика, типа, — фары?

Она мурлыкала себе под нос — мелодию Док узнал с осенившей его тревогой: тема из «Мрачных теней». Ещё четыре такта — и он сделал новый заход:

— Типа, было б очень ништяк, Японика, ей-богу, чтоб фары немножко работали, вот и всё, сама же знаешь, легавые в Беверли-Хиллз, известное дело, на разных перекрёстках тут сидят в засадах выше по склону? и поджидают мелкие нарушения, типа фар, чтоб замести?

Мычанье её было слишком уж интенсивным. Док сделал ошибку — посмотрел на неё и встретился с нею глазами: она смотрела на него, а не на дорогу, глаза хищно сверкали под светлым занавесом волос калифорнийской цыпы. Нет, это никак не успокаивало. Едва ли он был знатоком съездов крыши, но всё же мог признать обволакивающую галлюцинацию на вид, — и тут же понял, что хоть Дока она не видит вообще, то, что она видит, — действительно физически там, в сгущающемся тумане, и сейчас оно…

— Всё хорошо, малышка? — встрял Руди Блатнойд.

— Оо-оооо, — залилась трелью Японика, переходя на вибрато и нажимая на газ. — Ооо-ооо, уоо-оо, уоо-ооо…

В пересекающихся потоках, соседняя техника вроде «экскалибуров» и «феррари» проносилась мимо на высокой скорости, промахиваясь мимо них лишь с крошечными зазорами. Д-р Блатнойд воззрился на Дениса, словно бы желая завязать терапевтическую дискуссию.

— Ну вот. Об этом я и говорил.

— Ты ничего не сказал, что это может случиться, когда она за рулём, чувак.

Японика тем временем решила, что необходимо проехать на красный свет все светофоры, что только найдёт, — и даже разгонялась поймать какие-то, пока не позеленели.

— Эм, Японика, дорогая моя? То был красный свет? — услужливо указал ей Блатнойд.

— Ууу, не думаю! — жизнерадостно отозвалась она. — По-моему, это Его глаз!

— А. Ну, да, — успокоил её Док. — В это мы врубаемся, Японика, но опять-таки…

— Нет-нет, никакое «Оно» за тобой не следит! — Блатнойд уже несколько разгорячился. — И это не «глаза», это предупреждения — остановиться совсем и подождать, пока свет не поменяется на зелёный, ты разве не помнишь, чему тебя учили в школе?

— Так вот для чего эти огоньки, чувак? — произнёс Денис.

Вдруг, будто НЛО над грядой, выше по склону возникли мигалки полицейской машины — и налетели на них с воплями сирены.

— Типа, блядь, — Денис, снова устремляясь к люку в потолке, — пошёл я отсюда, чувак, — позабыв на миг движущийся уличный пейзаж, проносящийся мимо. Не чуя ни признака сброса скорости, Док, стараясь не думать о бумажном пакете под сиденьем, тянулся ногой к педали тормоза, тем временем мягко стараясь подвести машину к обочине. Если б тачка была его и он в ней был один, он бы, наверное, попробовал улепетнуть, по крайней мере — приоткрыть на дюйм-другой дверцу и избавиться от пакета, но когда он, наконец, заставил себя это испробовать, Снегирь уже навис над ними.

— Права и техпаспорт, мисс? — Лягаша, похоже, наводило только на сиськи Японики. Она улыбалась ему в ответ посреди высокоинтенсивного молчания, то и дело поглядывая на «смит-и-вессон» у него на бедре. Партнёр его, щегол с волосами ещё светлее, подошёл и опёрся на пассажирскую дверцу, пока что довольствуясь наблюдением за Денисом, который приостановился в своих попытках выбраться через крышу и уставился на стробирующую батарею разноцветных мигалок на синеглазке, а время от времени издавал:

— Ух ты, чувак.

— Вы Чудище Обло? — осведомилась сбрендившая до треска в голове Японика напевно, как недотюремная пташка.

— Нет нет нет, — отчаянно заныл Блатнойд, — это полицейский, Японика, он просто хочет удостовериться, что с тобой всё в порядке…

— Только права и техпаспорт, если не возражаете, — произнёс легавый. — Знаете, что вы ехали с незажженными фарами, мисс.

— Но я же могу видеть в темноте, — энергично закивала Японика, — я очень хорошо могу!

— У её сестры схватки начались час назад, — Блатнойд, воображая, что таким шармом выпутается из штрафа, — а мисс Фенуэй дала слово, что успеет как раз к родам, поэтому у неё там сзади внимание, может, чуть и рассеялось?

— В таком разе, — сказал легавый, — наверное, за рулём должен быть кто-то другой.

Японика резво перескочила на заднее сиденье к Блатнойду, Док скользнул на её место, а Денис пересел вперёд. Легавые смотрели на них и сияли, как преподаватели этикета.

— О, и нам нужны удостоверения личности всех в машине, — объявил щегол.

— Сам-собой, — Док, извлекая свою лицензию ЧС. — В чём дело, офицер?

— Новая программа, — пожал плечами второй, — знаете же, как оно, ещё один повод для бумажной волокиты, назвали её «Культнадзор», любое сборище из трёх или больше гражданских лиц теперь определяется как потенциальный культ. — Щегол ставил галочки в списке, прицепленном к планшету. — Среди критериев, — продолжал меж тем второй, — ссылки на «Откровение», особи мужского пола с волосами по плечи или длиннее, подвергание опасности окружающих посредством автомобильной рассеянности, и вы, ребята, всё это продемонстрировали.

— Ну да, чувак, — встрял Денис, — но мы же в «мерседесе», а он только в один цвет покрашен, в бежевый — нам разве за это очки не полагаются?

Тут Док впервые заметил, что оба лягаша… ну, не вполне дрожат, ибо полиция у нас не дрожит, но уж точно вибрируют от пост-Мэнсоновой нервозности, коя в данное время правила всею округой.

— Мы всё это сдадим, мистер Спортелло, оно поступит в какую-то главную базу данных тут и в Сакраменто, и если никаких ориентировок или ордеров, с вами связанных, не всплывёт, о чём нам пока не известно, вас больше трогать не будут.

* * *

По указке д-ра Блатнойда Док свернул с Заката и чуть ли не сразу же дал по тормозам — перед воротами, охраняемыми какой-то частной болонью.

— Добрый вечер, Генрих, — зычно поздоровался Руди Блатнойд.

— Приятно видеть вас, д-р Б., — ответил часовой, пропуская их внутрь. Они пошли петлять по Бел-Эйру, вверх по склонам и каньонам, и прибыли к особняку с ещё одними воротами — низкому и почти невидимому среди окружающего ландшафтного садоводства, до того, казалось, выстроенного из самой ночи, что с рассветом исчезнет. За воротами мерцал во тьме бледный разрез, в котором Док наконец опознал ров с поднятым мостом на ту сторону.

— Одну минутку, — д-р Блатнойд, вылезши из машины, выхватив пакет из-под переднего сиденья и вступив в загадочные переговоры по привратному интеркому с голосом, как догадался Док, женским, и только после ворота открылись, а мост опустился, громыхая и скрежеща. Затем ночь опять стихла — даже отдалённого шума машин с трассы не слышно, мягкой поступи койотов, змеиного скольза…

— Слишком уж тихо, — сказал Денис, — жутики меня берут, чувак…

— Мне кажется, мы лучше по эту сторону рва подождём, — сказал Док. — Ладно? — Денис замастырил гигантский кропаль и взорвал, вскоре весь «мерседес» изнутри наполнился дымом. Немного погодя из привратного интеркома донёсся визг.

— Эй, чувак, — сказал Денис, — а вот орать не надо, чувак.

— Д-р Блатнойд желает известить вас, — объявила женщина с того конца, — что он остаётся у нас в качестве гостя, посему дальнейшей нужды в вашем ожидании нет.

— Ага, а ты разговариваешь, как робот, чувак.

Ушло какое-то время на поиски обратного пути на Закат.

— Я, наверно, кину кости у друзей в Пасифик-Пэлисейдз, — объявила Японика.

— Не против тормознуть у «Грейхаунда» в Санта-Монике? Поймаем местный ночной.

— Кстати, не ты ли меня нашёл и вернул папе в тот раз?

— Я просто делал свою работу, — тут же ушёл в оборону Док.

— Он меня действительно назад хотел?

— Я с тех пор парочку таких заданий выполнял, — осторожно ответил Док, вдруг ей придётся ночью ещё ездить, — и он мне показался обычным взволнованным родителем.

— Мудак он, — заверила его Японика.

— На, вот мой номер в конторе. Рабочий день не нормирован, поэтому ты меня можешь не застать.

Она пожала плечами и выдавила улыбку.

— Если суждено.

* * *

Несколько дней всё было чуднó: «дротик» в Беверли-Хиллз, хотя Док воображал, что ему там приятно проводить время в обществе всех этих «ягуаров» и «поршей», и так далее. Когда он наконец поехал забирать свою тачку в «Воскрешение Корпуса» — автоаварийный эмпорий несколько к югу от Олимпика, — столкнулся со своим приятелем Тито Ставру, который оживлённо пререкался с Мануэлем, хозяином. Тито держал прокат лимузинов, хотя в парке у него была всего одна единица техники, к сожалению — не из тех, что способны Соскальзывать с Поребрика, ещё меньше — Без Усилий Ввинчиваться в Поток Транспорта, — нет, этот лимузин грюкался с бордюра на проезжую часть дробно, ибо по крайней мере половину всего страхового времени, какой период ни возьми, проводил в гараже (как только что выяснил последний страховщик Тито — к вящему своему, и можете себе представить, какому Тито, изумлению), либо обслуживался различными бригадами полировщиков по всему Большому Л.А. В одном календарном году он перекрашивался шесть раз.

— Ты уверен, что имел в виду лимузин, а не limon?[52] — осведомлялся Мануэль: это входило в рекреационную программу оскорблений, которыми ему нравилось осыпать Тито всякий раз, когда машина появлялась с новым комплектом вмятин. Они стояли в главном ангаре из куонсетского сборного модуля, сначала распиленного по всей длине напополам, после чего половины пристроили друг к другу так, чтобы они встречались в точке высоко над головой, образуя нечто вроде церковного свода. — Дешевле встанет, если ты мне будешь платить вперёд, небольшой гонорар, как только тебе захочется его перекрасить — пригоняй, днём ли, ночью, в любой колер, что есть на складе, включая металлики, туда-сюда всего за пару часов.

— Меня вот что беспокоит, — сказал Тито, — вот это «туда-сюда», понимаешь, приходится иметь дело со столькими рискованными элементами в сообществе автозапчастей?

— Это ж Воскрешение, ése! Мы чудеса творим! Если б Иисус воду в вино обратил прямо у тебя перед носом? ты бы что, стал возмущаться: «Что это я пью, я ж «Дом Периньон» заказывал», — или ещё чего? Будь я таким разборчивым насчёт того, что мне подгоняют покрасить? чего у них спрашивать? права и техпаспорт? Они тогда в натуре разозлятся, в другое место поедут, мало того — меня в говносписок внесут, где мне, может, вовсе не нравится? — Мануэль только заметил Дока. — Ты «бентли»?

— Я «додж-дротик» 64-го?

Мануэль сколько-то поводил взглядом между Доком и Тито.

— Вы, ребята, что, знакомы?

«Смотря с какой стороны», — хотел было ответить Док, но Мануэль продолжал:

— Я собирался с тебя больше взять, но вот такие, как этот вот Тито — они субсидируют таких, как ты. — Сумма в счёте обозначалась, тем не менее, типом цифры, скорее принятым в Беверли-Хиллз, и полдня у Дока вылетело на обустройство рассрочки.

— Ладно ты, — сказал Тито, — я тебя обедом накормлю. Мне тут нужен твой совет.

Они отправились на Пико и двинули в сторону Ранчо-Парка. Не улочка, а восторг обжоры. Когда Док ещё был в городе новеньким, как-то раз где-то на закате — ежедневном событии, не бульваре — он оказался в Санта-Монике у западной оконечности Пико, свет над всем Л.А. смягчался до пурпура с темноватой золотинкой, и с того угла и в тот час ему показалось, что по Пико ему видно на много миль — до самого сердца всего Мегаполиса, который ему только предстоит открыть, если захочется, а ещё он может наедаться своей дорогой вдоль Пико вечер за вечером ещё долго, и национальная категория едальни там не повторится. Это не всегда бывало для нерешительного торчка доброй вестью: он мог знать, что голоден, но не обязательно — как с этим голодом справиться в смысле конкретной еды. Не одной ночью у Дока заканчивался бензин, а у его компаньонов, которых пробивало на хавчик, — терпение, решение же, куда зайти поесть, откладывалось очень надолго.

Сегодня они оказались в греческом ресторане под названием «Teké», что, по словам Тито, на греческом в старые времена означало гашишный притон.

— Надеюсь, на мозоль не наступлю, — сказал Тито, — но ходят слухи, ты работаешь с этим делом Мики Волкманна?

— Я б не стал так говорить. Мне никто не платит. Иногда мне кажется, всё это от мук совести. Подружка Волкманна — моя бывшая, она сказала, что ей надо помочь, вот я и пытаюсь.

Тито, подчёркнуто севший лицом ко входу, понизил голос так, что Док едва его слышал.

— Рискую предположить, ты не блат в городе, Док. Ты ж не продаёшься, верно?

— Пока нет, но конвертик с наличкой никогда не помешает.

— Эти ребята, — по лицу Тито прошла несчастная тень, — конвертики совать тебе не станут, скорее, типа, сделаешь, что они захотят, — может, не слишком сильно отпиздят.

— Ты утверждаешь, это как-то с мафией…

— Если бы. То есть, я знаю кое-каких отморозков из Семьи — большинство народу они пугают, я их и сам боюсь, но я бы к ним с таким вот не пошёл, они только глянут, кто там, и сразу, типа: «Пасадина, чувак».

— Не говоря о том, что ты им денег должен.

— Уже нет, от этого избавился.

— Как. Ни лошадок, ни катранов? Ни Маси Тиранозавра? Ни Сальваторе Гадзони — Бумажного Пореза? Ни Адриана Пруссии?

— He-а, даже Адриан отъебался, всё выплачено, процы, всё.

— Неплохая новость, потому что рано или поздно этот ебанат потянется к своей бейсбольной бите, на твоей башке оттопчется или как-то. Позор для всех асмодеев.

— Все они остались в моём жалком прошлом, я двенадцать шагов прошёл, Док. Собрания, все дела.

— Ну, Инес, наверное, счастлива. Сколько уже?

— На следующих выходных с полгода. Отметим стильненько — гоним на лимузине в Вегас, селимся в «Цезаре»…

— Извини, Тито, но я не путаю Лас-Вегас с чем-то ещё, где только, блядь, играют без передыху? Как ты рассчитываешь…

— Избегать соблазна? Эгей, так в этом-то и штука, откуда мне знать? Главное — прыгнуть, а там поглядим.

— Охматушки. И Инес не возражает?

— Сама предложила.

Хозяин заведения Майк и повар появились с целым блюдом долмадес, каламатских оливок и карликовых спанакопит — чтобы всё это заполировать, потребовалось бы не меньше недели.

— Уверен, что хочешь есть здесь, — приветствовал он Тито.

— Это Док, он мне однажды жизнь спас.

— И ты его так благодаришь? — Майк, укоризненно качая головой. — Подумайте крепко и долго, друзья мои, — бормоча обратно к себе на кухню.

— Я спас тебе жизнь?

Тито пожал плечами.

— В тот раз на Малхолланде.

— Это ты мне спас, чувак, ты один знал, где оно, — кое конкретное «оно» будучи «испано-сюизой джей-12» 1934 года в угоне, о чьём возврате Док вёл переговоры с литовской жертвой щитовидки, который появился на стрелке с модифицированным «АК-47» с магазином-бананом до того громадным, что литовец постоянно об него спотыкался, и вот это-то, если хорошенько припомнить, спасло, вероятно, жизни всем.

— Я для себя, чувак, старался, а ты просто оказался там, когда мы её пригнали обратно, и все эти деньги кругом запорхали.

— Да неважно, Док, — теперь тут такое, про что я только тебе и могу рассказать. — Быстрый огляд. — Док, я одним из последних разговаривал с Мики Волкманном, пока он с экранов не выпал.

— Блядь, — ответил Док ободряюще.

— И нет, я с этим и близко к крючкам не совался. До этих ребят долетит, не успею я на улицу выйти, и я буду акульей закусью.

— Г и Н.[53] Тито.

— Было так: Мики дошёл до того, что не всегда мог доверять своим шофёрам. Они по большей части сидельцы все, а это значит, у них по своим ЯВД[54] надо расплачиваться, о чём Мики иногда мог и не знать. И вот время от времени он мне звякал по неразглашаемому, и я его где-нибудь подбирал, о чём в последнюю минуту решалось.

— На своём лимузине? Не очень-то вы маскировались.

— Не, мы брали «соколов» или «новы» — я всегда такую могу срастить срочняком, даже «вэ-даб», если не слишком потешно раскрашен.

— Значит, в тот день, когда Мики исчез… он тебе позвонил? и ты его куда-то повёз?

— Он попросил его подобрать. Позвонил среди ночи, вроде бы из автомата, а говорил очень тихо, боялся, будто за ним кто-то гонится. Дал мне адрес за городом, я туда подъехал и стал ждать, а он так и не появился. Через пару часов на меня уже стали внимание обращать, и я свинтил.

— Где это было?

— В Охае, возле какого-то «Хрискилодона».

— Всё время про него слышу, — сказал Док, — какая-то дурка для жирных карасей. Старое индейское слово, значит «безмятежность».

— Ха! — Тито покачал головой. — Кто тебе это сказал?

— У них в буклете написано?

— Не индейское это слово, а греческое, поверь мне, я всякий раз, когда приезжал, они в доме по-гречески говорили.

— И что это по-гречески?

— Ну, оно немного слиплось, но значит, типа, золотой зуб, вроде вот такого… — Он постукал себе по резцу.

— Ох, блядь. «Клык»? может такое быть?

— Ну, похоже. Золотой клык.

ДВЕНАДЦАТЬ

Док сделал пару звонков и поехал по задворкам — через Бёрбэнк и Санта-Паулу, а на съезд к Охаю выбрался перед самым обедом. Путь к Институту «Хрискилодон» указывало множество знаков. Дом хи-хи для толстосумов располагался достаточно недалеко от холма Кротона, чтоб можно было подсасывать мистики у лучше известных духовных заведений вроде «Внутренней школы» или ДМОРиКа.[55] Главное здание — особняк «миссионерского возрождения», красная черепица, белая штукатурка — окружала сотня акров садов, пастбищ и платановых рощ. У центральных ворот Дока встретили длинноволосые служители в просторных мантиях, под которыми в плечевых кобурах у них содержались «смиты».

— Лэрри Спортелло, мне назначено?

— Если не против, брат.

— Конечно, щупайте не стесняйтесь, с собой не ношу — чёрт, я и не с собой не держу. — После чего полагалось оставить машину у ворот на стоянке и дождаться институтского челночного автобуса, чтоб отвёз к главному зданию. Над воротами висел знак: «ПРИЛИЧНО — ХИПОВО».

Сегодня Док влатался в эдвардианский сюртук и клёша не вполне сочетающихся и уже не модных оттенков бурого, застриг поуже усики а-ля поздний киносеанс, набрилькремил волосы, взбив их в высокий помпадур, отрастил подлиннее баки — всё должно было обозначать сомнительного и смутно нервического посредника, который сам и близко не мог позволить себе плату, которую запрашивала эта контора. Судя по тому, какие взгляды на него кидали, маскарад удался.

— Мы только собирались выйти пообедать, — помощник директора д-р Трехслой, обходясь фальшиво-сочувственно собранным в складки челом. — Давайте и вы с нами? А потом мы вас можем провести по территории.

Д-р Трехслой был типом извилистым — такое свойство время от времени наблюдается у торговцев алюминиевой обшивкой и сетчатыми дверями, которые некогда нечто пережили — брак, уголовное преследование, — и оно их так травмировало, что навсегда выкрутило из терпимости, поэтому сейчас он вынужден умолять потенциальных клиентов не обращать внимания на этот его неуточненный недостаток натуры.

За обедом в Административном холле на столы подавали пациенты, которые, похоже, так отрабатывали здешние счета, чтобы не платить полностью.

— Благодарю тебя, Кимберли. Руки сегодня тверды, как скала, я погляжу.

— Я так счастлива, что вы заметили, д-р Трехслой. Ещё супу?

Док с кочанчиком незнакомого овоща на вилке на полпути ко рту размышлял: если здесь эта публика — пациенты психушки, что у них в глубине, на кухне, вдали от чужих взоров? Кто, например, тут готовит?

— Попробуйте этот «шенен блан», мистер Спортелло, из нашего собственного виноградника. — От папы Лео, а также в позднейших экскурсиях по магазинным полкам Док выучил, что «blanc» означает «белый», а калифорнийские вина бывают скорее, ну, чуточку белесей того тошнотного желтоватого оттенка, на который он сейчас смотрел. Док сощурился на этикетку и заметил список ингредиентов в несколько строк длиной, а в круглых скобках — примечание: «Продолжение на обороте бутылки», — но сколько б ни старался как можно ненавязчивей посмотреть на этикетку с другой стороны, на него, как он отметил, начинали пялиться, а иногда кто-нибудь даже протягивал руку и отворачивал от него этикетку, чтоб он не смог её прочесть.

— Вы… уже бывали у нас? — спросил кто-то из штатных мозгоправов. — Уверен, что уже видел ваше лицо.

— Впервые тут, нормально я никогда не забираюсь сильно южнее Южного города.

— А не-нормально? — хмыкнул д-р Трехслой.

— Что?

— Я всего лишь имел в виду, что в Районе Залива сколько угодно квалифицированных заведений — чего ради вам тащиться в такую даль к нам? — Все прочие за столом подались вперёд, словно бы ответ Дока их крайне интересовал.

Пора извлечь из рукава кое-то, отрепетированное с Сортилеж.

— Я убеждён, — искренне произнёс Док, — что ровно как на теле человека можно определить чакры, так и на теле Земли имеются такие особые места, средоточья духовной энергии, благодати, если угодно, и Охай, благодаря присутствию одного лишь мистера Дж. Кришнамурти, определённо может рассматриваться как одна из таких более благословенных планетарных чакр, чего, к прискорбию моему, нельзя сказать о Сан-Франциско либо его непосредственных окрестностях.

После краткого лоскута молчания кто-то произнёс:

— Хотите сказать… Уолнат-Крик… не чакра? — и коллеги закивали и захмыкали на это.

— Что-то религиозное, — предположил д-р Трехслой, вероятно, тщась восстановить ореол профессионализма за столом, хоть и неясно, какой профессии.

После обеда Дока потащили на экскурсию, включавшую спальни, салон персонала с десятком телевизоров и бар с полным циклом услуг, камеры сенсорной депривации, олимпийских размеров плавательный бассейн и стену скалодрома.

— А тут что? — Док старался проявлять любопытство не более чем мимоходом.

— Это наше совсем новое крыло для размещения Блока Неподатливых Пациентов, — объявил д-р Трехслой, — пока не введённый в действие, но вскоре он станет красой и гордостью Института. Разумеется, вы можете в него заглянуть, если желаете, хотя смотреть там особо нечего. — Он распахнул дверь, и в вестибюле Док успел углядеть тот же рекламный снимок, что видел дома у Волкманна: Слоун на экскаваторе-бульдозере вручает гигантский чек. По возможности внимательно он ещё раз осмотрел фотографию и заметил, что ни одно лицо на ней, похоже, — не Мики. Его нигде не было видно, но Дока посетило жутковатое чувство: где-то поблизости, в каком-то зловещем неопределённом пространстве, чьи обитатели и сами не уверены, где находятся, в кадре или сразу же за ним и впрямь может оказаться некая версия Мики — не вполне так же, как дама с большим чеком была версией Слоун, но измененно и — его передёрнуло — возможно, умственно или физически ущербно. За вестибюлем перед собой он различал длинный коридор, по бокам — ряды идентичных дверей без ручек, уходившие в металлическую тень. Не успела главная дверь опять запахнуться, Док засёк глыбу мрамора с бронзовой табличкой, гласившей: «СТАЛО ВОЗМОЖНО БЛАГОДАРЯ БЕЗЗАВЕТНОЙ ЩЕДРОСТИ ПРЕДАННОГО ДРУГА «ХРИСКИЛОДОНА»».

Если Слоун финансирует психушки деньгами Мики, чего ж не принять воздаяние за это? Зачем ей анонимность?

— Мило, — сказал Док.

— Пойдёмте посмотрим, что снаружи.

Выйдя на территорию, Док сквозь дымку рассмотрел эвкалипты, пешеходные дорожки в колоннадах, неоклассические храмы белого мрамора, фонтаны, питаемые горячими источниками. Всё походило на маскировочные декорации на разрисованном стекле в старых «техниколорных» фильмах. То и дело вдали проплывали зажиточные психи и их прислужники. Как и предполагала тётка Рит, тут шло массированное капитальное благоустройство. Бригады озеленителей перекидывали друг другу и аккуратно ловили высокие изогнутые башни глиняных цветочных горшков. Плотники-каркасники слушали хардкоровый кислотный рок из приёмников своих грузовиков и колотили в такт. Команды мостильщиков лопатами накидывали асфальт, а дорожные катки гладко его укатывали.

Там были и теннисные корты, и плавательные бассейны, и волейбольные площадки. Дзэнский садик, по словам д-ра Трехслоя, перевезли сюда из Киото и воссоздали на месте до мельчайшей белой песчинки и трещинки на камне. Поблизости стоял церемониальный колокол, а рядом Док заметил странную тенистую беседку — будто гравюра на стали из какой-то старой и скорее всего запретной книги; внутри, показалось Доку, монотонно поют.

— Группа передовой терапии, — сказал Трехслой. Он показал Доку потайную винтовую лестницу, и они спустились в некий грот, сырой и тускло освещённый. Температура упала градусов на двадцать. Из влажных коридоров пение неслось громче. Трехслой завёл Дока в звукоизолированное помещение за зеркалами одностороннего видения, и в подземных тенях, зелёных, как слизь в аквариуме, в одной из десятка коленопреклонённых фигур в мантиях Док немедленно признал Дика Харлингена.

Что это ещё за еб-твою-мать?

Оказалось, это здесь не единственное знакомое лицо. У смотрового окна валандался санитар, очевидно, приведший сюда пациентов, — теперь он явно дожидался, когда можно будет отвести их назад. Время он коротал древним, как мир, развлечением: скатывал роликом галстук, с минуту придерживал его подбородком, а потом отпускал, и галстук разворачивался сам. Веселье не на один час. Док не обращал внимания на сам галстук, пока не понаблюдал некоторое время за этим развлечением, а затем либо подумал: «Срань господня!» — либо заверещал то же самое вслух, сразу он толком и не понял, что именно сделал, потому что на этой горилле был один из собственных, расписанных вручную особых галстуков Мики Волкманна — вообще-то в точности тот галстук, который Док не сумел найти в гардеробе Мики: с нарисованной на нём Шастой в позе такой покорности, что хватило бы разбить сердце её бывшего, если б он был в настроении. Доку едва удалось вернуться в настоящее время — д-р Трехслой как раз заканчивал некий свой комментарий и спрашивал, есть ли вопросы.

Вообще-то несколько.

Доку, по меньшей мере, хотелось брякнуть горилле у окна что-нибудь вроде: «Эй, ты тут мацаешь мою бывшую», — но насколько это разумно? Мир только что разобрался на части, здесь кто угодно вьёт какие угодно макли, уже давно миновал тот миг, когда надо, как выразился бы Лохматусик, типа, сваливать отсюда, Скуб.

Нагрузившись комплектами заявочных бумажек и институтской литературой, Док забрался в автобус обратно к воротам. На остановке у жуткой беседки сел ещё один пассажир, оказавшийся Диком Харлингеном в халате с капюшоном: он жестами показал Доку «не болтай» и, среди прочего, — «сойди вместе со мной».

Вышли они у корта для игры в вышибалу. Там как раз шёл матч некоего Регионального всеинститутского финала: полно одинаковых футболок и воплей, не все по поводу игры, и на Дика и Дока внимания никто особо не обращал.

— На вот, надень. — Такой же халат с капюшоном, тут все их носили, и Док сомневался, что они из магазина религиозного обмундирования — скорее с распродажи пляжного снаряжения, уже вышедшего из моды. Он влатался.

— Ух-х… поневоле себя чувствуешь… Лоренсом Аравийским!

— Если будем ходить медленно и обдолбанно, нас никто не станет доставать.

— Эгей, может, это пригодится. — Извлекши и взорвав фигарку золотой Колумбии. Они пустили её по кругу, и немного погодя Дик сказал:

— Значит, Надю увидеть удалось.

— На минутку. С ней всё хорошо. И, похоже, ничем не замаралась.

Нелегко было увидеть, что происходит с Диком под тёмными очками, но голос его упал до шёпота.

— Ты с ней говорил?

— Сунул в дверь голову, притворился эдаким ловчилой журнальным. И Аметист эту засёк — судя по виду, у них обеих всё прекрасно. И чуть не продал Наде подписку на «Психологию сегодня».

— Ну. — Дик медленно покачал головой, словно слушая соло. — Ты не представляешь, как я переживал. — Может, и не собирался столько говорить. — Соскочила, ты уверен? В программу записалась или как ей это удаётся?

— Снова преподавать пошла, больше ничего не сказала. Здравоохранение, понимание наркотиков, что-то такое.

— А где, ты мне не скажешь.

— Если б и знал.

— В самом деле думаешь, я вообще могу на них как-то наезжать?

— Я не занимаюсь матримонией, чувак. Как ни вмешаюсь — жуть выходит, хорошо ни разу не заканчивалось.

Дик шёл рядом, спрятав лицо в тень капюшона.

— Наверно, и не важно.

— Это почему?

— Я к ним вернуться уже никак не смогу.

Док знал такой тон и терпеть его не мог. Он ему напоминал слишком уж о многих заблёванных сортирах, эстакадах над трассами, обрывах на Гавайях, вечно приходится умолять людей моложе себя, удручённых тем, что они с такой уверенностью принимали за любовь. Именно потому он и бросил влезать в семейные дела. Невзирая на что сейчас поймал себя на побужденье:

— А вернуться ты не можешь, потому что если вернёшься…

Дик покачал головой.

— Мне пиздец. Понял? И семье моей тоже. Это же как в банде. Как влез, так ты там, por vida[56].

— И ты это знал, когда влазил?

— Я знал только, что, если останемся вместе, никакой пользы друг другу не будет. Дитё выглядело паршиво, и с каждым днём — всё хуже. Наебенимся, сядем и давай: «Мы друг друга на дно тянем, что же нам делать?» — и в конце концов не делаем ничего, или говорим: «Погоди, давай ещё вот срастим и со всем разберёмся, что-нибудь придумаем», — но ни разу ничего не придумали тоже. А тут эта возможность. У людей там деньги есть, совсем не то же самое, когда ебанаты эти библейские бродят туда-сюда по всему пляжу, орут на тебя, ничего подобного, они действительно помочь хотели.

Доку теперь пришло в голову — это он вспомнил, чтó Джейсон Вельвита говорил про вертикальную интеграцию: если Золотой Клык способен подсаживать своих клиентов, чего б ему не развернуться и не продать им программу соскока? Пусть ходят туда-обратно, доход вдвое больше, новых клиентов искать не надо — коль скоро от жизни в Америке нужно сбегать, картель всегда может быть уверен в бездонности своего резервуара новых потребителей.

— Меня только что сводили тут на экскурсию, — сказал Док.

— Собираешься вписаться?

— Дудки. Не по карману.

Они уж так настроились друг на друга, что Дик, захоти этого, мог бы расценить последнюю реплику как приглашение заговорить о том, что за сделку он тут заключил. Но Дик лишь молча шёл рядом.

— Если не соваться в советы по семейной жизни, — осторожно произнёс Док, — если б я кое-что быстренько проверил и нашёл бы какой-то подход, о котором ты, может, не подумал…

— Ничего личного, — это что, злость в голосе дрожит? — но это ты много чем не подумал. Хочешь проверять — проверяй, кто я, чтоб тебя останавливать, но, может, ты об этом пожалеешь.

Они дошли почти до ворот, и тени тут уже удлинялись. На пляже где-то сейчас и морской бриз начинает дуть в другую сторону.

— Я врубаюсь, ты хочешь меня с этого дела согнать, — сказал Док, — и кроме того, звонить тебе мне не стоило. Но послушай. Во что бы ты ни вляпался, я по-прежнему тут, снаружи. И перемещаться могу такими путями, которые тебе, возможно, и не…

— Я дальше сейчас не могу, — сказал Дик. Они остановились в абрикосом садике у ворот. — Так, давай мне халат.

Должно быть, Док на секунду отвёл взгляд от Дика. Где-то посреди вытряхивания из халата, или складывания его, или ещё чего-то одеянье выхватили у него из рук, взмахнули, как плащом фокусника, и когда Док посмотрел в то место, где был халат, Дик уже исчез.

Док поехал обратно по 101-й и прибыл на уклон к Тысяче Дубов как раз вовремя, чтобы дать по тормозам — перед ним вдруг материализовался микрик-«фольксваген» в огурцах, набитый хихикающими торчками. Полосу обгона уже заполонили полуприцепы, старавшиеся объехать «фольк», поэтому ехать туда не имело смысла. Некогда терпение изменило бы Доку, но с возрастом и умудрённостью он стал понимать, что у этих транспортных средств никогда, блядь, и не было никакой компрессии — такие уж инженерные решения приняли давным-давно в Вольфсбурге. Он перешёл на понижающую передачу, дотянулся до ручки громкости на приёмнике, который играл «Со мной вчера случилось что-то» «Перекати-Камней», и прикинул, что когда доедет до верха, тогда и доедет. Само по себе это ништяк, но теперь у него образовалось время подумать о галстуке Мики, и он принялся размышлять о том, как именно он попал к этому гамадрилу, а также неизбежно припоминать рисованный портрет Шасты Фей — на спине, всю распяленную и влажную, а также, если он не ошибся, хоть видел картинку и очень мельком, ещё и собравшуюся кончить.

Должно быть, этот конкретный галстук был на Мики, когда его загребли. Утром вытащил его из гардероба наобум, а то и глубже причины были. Потом его в «Хрискилодоне» переодели в пациентский прикид, галстук конфисковали — вот тут-то гамадрил его увидел и решил взять себе. Или Мики потом его обменял на какую-нибудь услугу в дурке строгого режима — телефонный звонок, покурку, чьи-нибудь пилюли? Ещё в колледже низшей ступени преподы научили Дока полезному представлению о том, что слово — не вещь, карта — не территория. Он предполагал, что можно расширить и на галстук с голой девкой — он не сама девка. Но сейчас ему не хватало здравомыслия чувствовать чего-то ещё, кроме того, что его ободрали — не сколько из-за Мики, сколько — и это теперь уже история древнего мира или как-то — из-за Шасты. Нафиг те фантазии, что её портрет мог возбуждать у гамадрила, — сколь же мало она могла значить для Мики, если он такое допустил?

* * *

Док вернулся на пляж, едва начало смеркаться, — поднялся по задним склонам дюн, перевалил, и перед ним распахнулся вид бухты и мысов в дымке, чистый закат тех красок, которые берёт себе сталь, нагреваясь до каления, огоньки авиалайнеров — какие мигают, какие горят постоянно — безмолвно поднимались от аэропорта короткими чёткими изгибами, после чего ложились на курс поперёк всего неба, иногда кратко сцепляясь с ранней звездой, затем двигались дальше… Док решил заехать в контору, и когда только отпирал дверь — зазвонил телефон, тихонько, словно бы самому себе.

— Где ты был? — спросил Фриц.

— Тебе б туда не советовал.

— Что такое, у тебя жуткий голос.

— Тут всё дело прокисает, Фриц. Я, кажется, выяснил, куда забрали Мики. Сейчас там его может уже и не быть, как и в живых, но так или иначе, ему теперь довольно-таки пиздец.

— Мне лучше слишком много не знать, но как насчёт по-лиции, ты уверен, что они тут не помогут?

Док нашёл сигарету с табаком и закурил.

— Никогда не думал, что услышу от тебя такое.

— Само выскочило.

— Хорошо бы… — срань господня как же он устал, — хоть разок им доверять. Но это как сила тяготения — они всегда тянут только в одну сторону.

— Всегда восхищался твоими принципами, Док, особенно теперь, потому что я пробил те номера, что ты мне дал, и выяснилось, что некоторые — с машин «полицейского резерва» Л.А. Судя по всему, после катавасии в Уоттсе туда многие записались — можно играть в «гоняй-негра», и всё будет законно. И с тех пор они что-то вроде частной милиции у ПУЛА, те их пускают в ход, когда не хотят скверно выглядеть в газетах. Карандаш есть — можешь записать, только не рассказывай мне, что случится.

— За мной должок, Фриц.

— Ничего не надо, любой повод годится, чтоб я себя тут почувствовал на гребне волны будущего, мы новенького только что наняли, звать Искряк, звонит мамочке, если к ужину задерживается, только знаешь чего — мы у него учимся! так улетает по АРПАнету, ей-богу, как по кислоте, там целый дивный мир — время, пространство, прочая срань.

— Так когда его запретят, Фриц?

— Чего. С чего б его запрещать?

— Помнишь, они объявили вне закона кислоту, как только обнаружили, что она — канал к тому, чего мы, по их мнению, видеть не должны? Почему информация должна чем-то отличаться?

— Тогда я, наверно, Искряка пойду лучше потороплю. Сегодня он мне сказал, что, кажется, знает, как проникнуть в компьютер УБД[57] в Сакраменто, чтоб они об этом не узнали. Поэтому совсем скоро всё, что будет у Бюро штата, будет и у нас, можешь считать нас Южной УБД.

Тут оба услышали, как упал линейный ток. Кто-то подключился к прослушке.

— Ну, он чертовски превосходный ретривер, — продолжал Фриц, нимало не смутившись, — если добыча есть, он её найдёт, обожает эту срань.

— Напомни, чтоб я ему этих «Живо-Цапов» приволок в следующий раз, — сказал Док.

Вернувшись к себе, Док обнаружил Дениса с незажженным косяком на нижней губе — он сидел в переулке и давался ёбу.

— Денис?

— Блядские «Доски», чувак.

— Что случилось?

— Разъебали мне квадрат.

Док чуть не брякнул: «Откуда ты знаешь?» — но увидел, как он расстроен.

— Самое главное — ты-то сам как?

— Меня там не было, а если б был, меня б тоже разъебали.

— «Доски» — вся группа, Денис, ритм-гитара, басист, все они ворвались к тебе домой, и что потом?

— Искали те снимки, что я нащёлкал, чувак, я точно знаю. Шану всю мою затыренную по полу раскидали, из холодильника всё повытаскивали, сунули в «остракайзер» и наделали коктейлей, а никому больше не оставили.

— «Никому больше» — это тебе, Денис. С чего им тебе что-то оставлять?

Над этим Денис задумался, и Док заметил, что его попускает.

— Давай зайдём в дом и зажжём эту штуку у тебя во рту.

— Потому что, — ответил на вопрос Дока Денис чуть погодя, — они должны быть уроды, это уродская сёрфаделическая банда, такая у них репутация в обществе, а уроды других уродов не трясут, а самое главное — если уроды забирают у тебя еду, они ею делятся. Ты что, кино не смотрел? Там же на самом деле этот «Кодекс уродов»…

— Мне кажется, — сказал Док, — это ж вроде как 1932 год, история про бродячий цирк, там другие уроды…

— Какие угодно — эти «Доски» повели себя ничем не лучше ёбаных квадратов.

— А ты уверен, что это «Доски», Денис, в смысле у тебя есть какие-нибудь, типа, свидетели?

— Свидетели! — Денис трагически рассмеялся. — Даже если б были, носились бы кругами вокруг, автографы клянчили.

— Слушай, у меня негативы и контролька, а у Йети тот оттиск с Диком, поэтому, кто б там ни шарил, если у тебя они ничего не нашли, велика вероятность, что больше не вернутся.

— Вся моя китайская еда, — Денис, качая головой. Раз в месяц он заказывал тридцать порций в «Кантонской кухне Южной бухты» на Сепульведе и держал их в морозилке, а потом весь месяц перед трапезами оттаивал.

— Чего ради им…

— Даже «Брокколи генерала Цзо» с прошлого вечера. А я его спецом оставил, чувак…

* * *

Наутро Док пропетлял на работу меж обычных завсегдатаев В_12, отметил интересный синяк на ноге Петунии и втащил себя наверх — проверять список полицейских помощников, который получил от Фрица: задача эта радовала его не особо. Он по временам сталкивался с сими недогромилами, которые являли позитуры, обыкновенные для типов слишком хорошо вооружённых, щеголяли в десантных беретах и камуфляже, а также и другом вьетнамском обмундировании из армейских магазинов на бульваре Хоторн, украшенные значками и нашивками, некоторые — даже настоящими, хоть и не вполне заслуженными. Док не мог вспомнить ни единого, кто даже взглянул бы на него ласково или хотя бы нейтрально. Соседские бугаи, которым разрешили носить оружие, — и господи спаси любого шпака мужского пола, у кого волосы хоть чуть-чуть больше морпеховской уставной длины.

Днём все эти люди, конечно, где-то работали. Док звонил, представляясь всякий раз каким-нибудь другим торговцем, или ярыжкой из ОТС[58] в Сакраменто с безобидным вопросом, или просто старым корешем, с которым давно не виделись, и натыкался на жён — все эти ребята люди семейные — в настроении поговорить. И ещё поговорить. Побочка брака, как поведал Фриц, когда Док ещё только начинал.

— У девок этих так и чешется потрындеть, потому что в домашней жизни никто не желает и слышать того, что они имеют сказать. Посиди тихонько пару секунд — и они все уши тебе отговорят.

— Сестёр у них, что ли, нет, других жён, чтоб потрепаться? — осведомился Док.

— Есть, конечно, только нам это без пользы.

Док дождался вечера, когда все поужинают, и сам удовольствовался буррито из «Тако-Белла» на скорую руку — и дневная доза питательных веществ, и выгодно, всего шестьдесят девять центов. Надел ещё один короткий парик — каштановый, с пробором сбоку, нарыл эту хрень на распродаже на Голливудском бульваре, — и костюм из благотворительного магаза «для бережливых», похожий на те, что и Три Придурка носить бы не стали. Когда поток машин несколько пересох, он направился по адресу в районе Россмор-Кипарисовый, сразу за границей округа.

Только выехал на скоростную, как услышал ведущего по радио:

— А это от Бэмби всему «Прыщавому Кабздохамью» — из радиостраны «Кей-кью-эй-эс», Киксуй Свой Кейс, вот эти парни со своим последним синглом — «Долгий улёт прочь».

И после вступы на «Фарфисе» Смедли, набитой аккордами Флойда Креймера, Асимметричный Боб запел:

Он пошёл вое-вать за

Фашистский режим, так не

Жди от свиданок ка —

Ких-то вершин, ведь он

Жаден до жизни, он

Пьян от еды, и ему

Не хватает твоей про-сто-ты, не знает

Как в этот Мир угодил, глупыш

Где цыпы — с косыми, а

Хиппи — без крыш, и это

Долгий улёт из долины Йа-Дранг

[Смедли согласно подпевает,

Сомерсет бутылочным горлышком елозит по

гитаре],

Это грустный отъезд, если надо валить

От своих друганов, что остались не дома,

А там, где хоть один день

Ещё хочешь прожить…

Где-то выхлоп стрельнул, а

Он слышит не то, он

Опять под огнём, не

Поймёт, кто здесь

Кто, ты решила —

А вдруг ему нужен косяк

Но от него только

Хуже, не легче

Никак, ведь это

Долгий улёт из дельты Меконга…

Твой упущенный шанс, друг потерянный твой,

Вылет в полночь с

Аэродрома Камрани,

Но ты не поймёшь, как

Вернуться домой.

Во дворах пластмассовые трёхколёсные велики, люди вышли цветы полить, машины латают, детки в проездах пуляют мячи в корзину, высокочастотный визг телевизионной развёртки сквозь сетчатую дверь, пока Док шёл по дорожке к тому адресу, который искал, а за визгом этим — звук более мирской, когда он дошёл до ступенек крыльца: «Час Чокнутого Кролика / Дорожного Бегуна». Если верить Фрицу, частота этой развёртки составляла 15 750 периодов в секунду, и в тот миг, когда Доку стукнет тридцатник, а это может произойти в любую минуту, слышать его он уже не сможет. Посему этот обыденный подход к американскому дому стал для Дока как-то по-особому печален.

Артур Пиликал был вольнонаёмным механиком, работал в обычную дневную смену на военно-морском складе вооружения. По выходным, а иногда и по вечерам среди недели он надевал нечто вроде солдатской робы из «Деда Мороза», любимого у семейства Мэнсона магазина излишков, и отправлялся на встречи «Бдящей Калифорнии» вместе с соседом Прескоттом — ещё одним противоподрывным лоббистом, также фигурировавшим в списке, который Доку проверил Фриц. Высокий безмятежный лоб, под ним — очки в бледной роговой оправе; лицо на публику выставлено такое, что и не придерёшься, вот только, может, слегка парализованный взгляд — словно бы с этой передачи он не очень понимал, как сдвинуться.

Док выдал себя за представителя компании «Безопасность Жилища «Волосатая Верёвка»» из Тарзаны, коей, надеялся он, не существует в природе. Тётка Рит некогда рассказала ему о суеверии калифорнийских домовладельцев: пропустишь вокруг всего своего участка волосатую верёвку — и ни одна змея её не пересечёт.

— Наша система работает по сходному принципу, — объяснил теперь Док Пиликалам, Арту и Синди, — мы устанавливаем сеть электрических глаз, подключённых к динамикам по всему периметру вашей собственности. Кто нарушит луч — приведёт в действие набор инфразвуковых сигналов: некоторые вызывают рвоту, некоторые — понос, любого достаточно, чтобы ваш нарушитель отправился восвояси разбираться с солидным счётом из химчистки. Разумеется, вы и семья можете отключить систему удалённо, когда вам нужно зайти на участок или выйти с него, траву постричь, что-нибудь.

— Сложновато как-то, — сказал Арт, — а кроме того, у нас уже тут есть система — гарантированная, хорошие результаты, вы как раз на него смотрите.

— Но, скажем, вам нужно из города уехать…

— Синди, — цапнув супругу за жопу, когда она вернулась с подносом длинногорлых пивных бутылок, — стреляет лучше меня, а детишек мы посадим на.22-й калибр, вы и охнуть не успеете.

— Время так быстро бежит, — сказала Синди.

— Похоже, вы неплохо обезопасились, но надеюсь, не будет никакого вреда от того, что я к вам так вот нагрянул, вы в списке местных домовладельцев, у вас бывали случаи заботы о безопасности собственности… ну и ваша служба в полицейском резерве, к примеру…

— Говоря строго, мы не жители Л.А., но я, что называется, в запасе, машина на ходу, доеду, где нужен, меньше чем за час, — сказал Арт.

— Как ни поговорю с кем-нибудь из ПУЛА, обязательно вас, ребята, вспоминают, говорят, жалко, мало вас таких. Патрульных машин и людей в форме-то не хватает, а у нас тут ситуация тёмная и мерзкая. Им надо помогать, как только можем.

Отчего краник на полную мощность сразу не выкрутился, но потихоньку-полегоньку — Пиликалы друг друга подбадривали, а «Вахлаки из Беверли-Хиллз» постепенно катились к «Зелёным просторам», и длинногорлые всё не заканчивались. Арт начал выносить свою коллекцию оборудования для защиты дома — от маленьких изысканных дамских.22-х до «магнумов».375 и списанных из Вьетнама армейских гранатомётов.

— И это лишь однозарядные, — сказал Арт. — Весь автоматический ассортимент у меня в мастерской. — Через заднюю дверь он вывел Дока в вечер лучшего эфирного времени, в глубину участка сквозь звуки от соседей через сетки на окнах, телевизоры и мойку посуды после ужина, дети ссорятся, к флигелю в форме карликового амбара, где хранился комплект пехотных полуавтоматических винтовок и ручных пулемётов, а также радость и гордость Арта — смертельно незаконное автоматическое ПТР[59] «Gleichschaltung»[60], модель 33, которому требовался расчёт из двух человек, один — наводить собственно 75-миллиметровую трубчатую пусковую направляющую, второй — управлять модифицированным электрическим гольфмобилем, перевозящим магазин, вмещающий до сотни зарядов.

— Никакие черножопые к нам на бахчу не сунутся в обозримом времени, — объявил Арт.

— Ничего себе приспособление, — сказал Док. — И где такое можно добыть?

— О, у торговцев, — застенчиво ответил Арт. — На сборищах коллекционеров, на встречах групп психотерапии.

— А на работе? Министерство разрешает носить?

— Может, скоро и выясним. В Уоттсе-то небось всё было б иначе.

— Ну, такой бучи в последнее время не бывало. Чем же они вас занимают, ребята?

— Учения по выходным, отработка действий против городских партизан. Иногда им надо заняться кем-то конкретным, а личного состава не хватает. Не очень это интересно — скрытое наблюдение, может, камень в окно с запиской. Но платят сразу и наличкой, «Пицца-Мен» доволен.

Выходя из мастерской Арта, Док случайно заметил лыжную маску с нордическим орнаментом — она висела на дверном крючке. До странности похожая на те, что были в фильме Фарли Ветва про штурм массажного салона «Планета цып».

У Дока яростно зачесался нос.

— Эгей, а мне такую же на Рождество подарили, — просто спихивая случайного дождевого червя с конца пирса, — ну, только у меня ещё такие фаршированные рожки на макушке, и ещё такая большая красная, знаете, как у Рудольфа, штукенция на нос, от батарейки работает, тому подобное…

— Вот эта из комплекта довольствия, — не смог удержаться от некоторого форса Арт, — входит в обмундирование, это когда мы на маневрах.

— Так это вы, ребята, пару недель назад на той свистопляске были, где Мики Волкманн исчез?

— Конечно, мы — потом за бандой байкеров гонялись по всему «Виду на канал», на вид так звери просто, а как до дела — так не свирепей негритосов, ей-богу.

— Ну да, я всё время рекламу того местечка смотрю, с этим детективом, как его…

— Бьёрнсен — ну да, старина Йети.

— По-моему, я с ним как-то раз-другой даже в городе встречался по работе — нарушения владения там были.

— Таких каналий в Америке ещё поискать, — сказал Арт Пиликал.

— Не шутите? А мне показалось — так препод из колледжа, а не полевой офицер.

— Именно. Это у него маскировка, как Кларк Кент, обходительный такой. Но видели б вы его в деле. Уй-юй! Пит Маллой, подвинься. Стив Макгэрретт, пошёл вон.

— Такой опасный, значит? Наверно, тогда придётся мне с ним поосторожней в следующий раз, как встретимся.

* * *

Что произошло почти незамедлительно. Как-то доехав под воздействием к себе на пляж по улицам поверхности, Док зашёл в кухню и тянулся к банке с кофе, когда резкую тревогу забил телефон.

— «Идиоты с неограниченной ответственностью», Прибегаем Первыми, Узнаём Последними, и каким жалким ёбнутым способом можем мы сегодня вечером сделать вашу жизнь лучше?

— У меня тоже злобное настроение, — проинформировал его Йети, — поэтому, надеюсь, ты не рассчитываешь на тепло, понимание и тому подобное?

Хуй тебе, а не Кларк Кент. Стараясь весь обратный путь не заехать на не ту полосу движения и не уснуть за рулём, Док ещё не собрался размышлять о том, что, по словам Арта Пиликала, представляло собой гораздо более зловещего Йети Бьёрнсена, нежели Док воображал. Кроме того, он смутно понимал: сейчас, возможно, не лучшее время об этом заговаривать. Держи, посоветовал он себе, держи…

— Как оно, Йети.

— Приношу свои извинения, если прервал какое-нибудь исключительно ответственное хипповское дело, например, попытки вспомнить, где на «Зиг-Загах» клей, но у нас, похоже, ещё одна проблема, отнюдь не вне связи с этой твоей пагубной склонностью вызывать катастрофы в жизни всех, с кем соприкасаешься, сколь угодно по касательной.

— Ой-ёё. — Док закурил «Холодок» и принялся искать нычку.

— Я слишком уж хорошо осведомлён о провалах памяти, с коими вы, публика, должно быть, непрестанно боретесь, но не в состоянии ль ты припомнить такого Руди Блатнойда, ДС?

— Такого, конечно — а что, он может быть другим?

— Как всегда, остроумен. Предпочтёшь побеседовать об этом лично? Мы легко можем отправить за тобой шофёра.

— Извини… говоришь, д-р Блатнойд…

— Поставил свою последнюю пломбу, я боюсь. Меньше часа назад мы нашли его у батуда в Бел-Эйре со смертельной травмой шеи — вероятно, он даже страдал, подскакивая в кромешной тьме на этом классическом источнике дворовых развлечений, кто знает? Но определённые детали выглядят непоследовательно. На нём были костюм, галстук и мокасины, что редко считается подобающим нарядом для прыжков на батуде. Мы начинаем подозревать возможность нечистой игры, хотя пока ни свидетелей, ни мотивов, ни подозреваемых у нас нет. За исключением тебя, разумеется.

— Я-то при чём.

— Странное дело, совсем на днях вечером д-ра Блатнойда наблюдали перемещающимся в транспортном средстве, полном обдолбанного хипья, включая твою персону, и дорожный патруль в Беверли-Хиллз остановил означенное транспортное средство по подозрению в том, что оно может оказаться ПОСР-КАК, сиречь Потенциальным Средоточием Культовой Активности.

— Ладно — автовладелица, весьма уважаемое семейство по НС,[61] кстати? предложила мне поехать с нею? И легавые ей даже штраф не выписали? А д-р Блатнойд — её приятель, не мой?

— Не хотелось бы совать нос, Спортелло, но где ты сегодня был? Мы пытались дозвониться тебе весь вечер.

— В кино.

— Где ж ещё, и что это за кино, ещё разок?

— «Театр Эрмоса».

— И кино было…

— «Хороший, плохой, злой», — его Док вообще-то ходил смотреть, пока машина была в ремонте. — Эта девка моя хотела посмотреть второе кино в двойном сеансе, ну мы и на него остались, какая-то английская муйня про телку, счас название вспомню…

— А, «Мисс Джин Броди в расцвете лет», несомненно, за который Мэгги Смит по праву заслужила «Оскара» за Лучшую Женскую Роль.

— А она там которая, ещё раз, блондинка с большими сиськами, да?

— Не поклонник ты британского кино, я погляжу.

— Я скорей за Ли Ван Клифа, честно говоря, в смысле, Клинт Иствуд этот, он нормальный, только я всегда неизбежно представляю его Буяном Йейтсом…

— Да ну вот у нас тут следователь с пакетами улик, и я вынужден вернуться к поистине забавной части этого вечера. Ты не против заглянуть завтра в Паркеровский центр, мне бы так хотелось поболтать с тобой о тех зряшных поисках, на которые ты меня столь любезно отправил по этому — делу Дика Харлингена?

— Ага, и, кстати, вчера тут заглядывали кое-какие его дружки, разгромили квартиру моего помощника. Так что, может, это дело — не такой уж и остывший след.

— Есть остывшие, а есть охладевшие, — загадочно сказал Йети и повесил трубку.

* * *

Той ночью Доку снилось, что он снова маленький. Они с другим пацаном, напоминавшим братца его Гилроя, сидят в «Аризонских Пальмах» посередь бела дня с женщиной, которая не вполне Элмина, хотя явно чья-то мать. С меню подходит официантка.

— Где Шэннон? — спрашивает женщина, которая не вполне Элмина.

— Её убили. Я её замещаю.

— Полагаю, то был лишь вопрос времени. Кто это сделал?

— Муж, кто ж ещё?

За несколько ходок она приносит им еду, и всякий раз — с новыми сведениями об убийстве своей коллеги. Оружие, предполагаемые мотивы, досудебные маневры. Дискуссии про банановый тортик с мороженым она прерывает вот чем:

— Известное дело, кто-то убивает того, с кем спит, в кого даже влюблён, мозгоправы, консультанты и адвокаты ж не всё могут, зайдёшь за бульвары — и ты опять на буях, а там у тех, кто вечно распоряжается, что тебе делать, никакой власти уже нету, и вся Югляндия круглые сутки в распоряжении сволоты.

— Мам, — желает знать маленький Лэрри, — а когда она опять придёт, её мужа из тюрьмы выпустят?

— Когда кто опять придёт?

— Шэннон.

— Ты разве не слышал, что девушка сказала? Шэннон умерла.

— Так только в сказках бывает. Настоящая Шэннон ещё придёт.

— Чёрта с два.

— Придёт, мам.

— Ты и впрямь в это веришь.

— А с тобой что, по-твоему, будет, когда умрёшь?

— Умрёшь — умрёшь.

— Ты не веришь, что можно опять ожить?

— Я не хочу об этом разговаривать.

— А что тогда бывает?

— Не хочу про это говорить.

Гилрой наблюдает за ними во все глаза и забавляется с едой на тарелке, что раздражает эту женщину Элмину, для которой питание — дело серьёзное.

— Ох, ну вот теперь ты играешь. Не играй, ешь. А ты, — говорит она Доку, — когда-нибудь тебе придётся прогнуться.

— Это как?

— Быть таким, как все. — Конечно, это она имеет в виду. И теперь уже взрослый Док чувствует, что жизнь его окружена мёртвыми, которые возвращаются и не возвращаются или же никогда и не уходили, а тем временем все прочие понимают, что здесь что, но есть тут нечто очень ясное и простое, а Док его не видит и никогда не удастся ему это ухватить.

Проснулся он посреди этого конкретного времени года, когда береговые туманы и неестественный рокот самолётов, взлетающих и садящихся в «ЛАКСе» всю ночь напролёт, словно некая рука на пульте вытолкнула басы до неожиданного уровня, и обнаружил, что индийское покрывало на кушетке, куда он вчера рухнул, течёт красным и оранжевым красителями — явно от его слёз. Почти всё утро он ходил с тусклым узором огурцов на половине лица.

ТРИНАДЦАТЬ

Было время, когда Док на самом деле волновался, не превратится ли в Йети Бьёрнсена — не станет ли ещё одним прилежным лягашом, что ходит только туда, куда ведёт след, непроницаемый для света, который, похоже, отыскивает всех, кто бродит в этой областной грёзе о просвещении, лишённый тех широкоэкранных откровений, которые Йети называл «хиппифаниями», а вместо этого обречён осаждаться одним уродом за другим, и все они блеют: «Давай я тебе про свой приход расскажу, чувак», — и не вставать по утрам в такую рань, что однажды предвестит ложную зарю. Должно быть, поэтому вплоть до прошлого вечера он всегда был не прочь до определённой степени спускать Йети что-то с рук — правда, лишь бы об этом не трепались. Теперь же, согласно Арту Пиликалу, возникла эта вероятная связь Йети с частной армией бдунов ПУЛА, может даже (не мог не задаться вопросом Док) — с налётом на жилмассив «Вид на канал». Доехав до Паркеровского центра, он уже ощущал себя аллегорической статуей в парке — с табличкой «ОБЩЕСТВО НЕ ОДОБРЯЕТ».

— Здорóво, Йети! черномазых ездил коптить? — Нет… нет, он вполне был уверен, что вслух он произнёс следующее:

— Что-нибудь новенького про дело в Бел-Эйре?

— Не спрашивай. Ну, хотя вообще-то спрашивай, может, мне нужно пар спустить.

Флюиды в Отделе Убийств и Разбоя нынешним утром витали столь же сердечные, как и обычно, что означает — вообще почти никакие. Может, всё дело в Доке, может — в специфике здешней работы, но Док мог бы поклясться, что коллеги Йети сегодня из кожи вон лезли, чтоб их обоих избегать.

— Надеюсь, ты не против, если мы где-нибудь Код 7 устроим? — Йети пошарил под столом и выволок пакет из «Ралфа», похоже — с несколькими кило какой-то канцелярщины, — встал и направился к двери, кивнув Доку, чтобы шёл за ним. Они спустились и зарулили в засаленную японскую едальню за углом, где давали несравненные шведские блинчики с брусникой — подали их, вообще-то, и полутора минут не прошло после того, как Йети сунул туда голову.

— Этничен как всегда, Йети.

— Я бы с тобой поделился, только ты на них подсядешь, ещё и это на моей совести будет. — Йети принялся уплетать.

Блинчики и впрямь выглядели недурно. Испортить Йети аппетит или ещё чего-нибудь? И Док поймал себя на том, что злобно мурлычет:

— Никогда не огорчался, что тебя не было на Сьело-драйве? Что не топтался по знаменитому месту преступления с остальной роскошествующей болонью, пальчики эти не подтирал, свои не оставлял, тому подобное?

Схватив вторую вилку с Докова прибора и работая уже обеими руками:

— Мало волнует, Спортелло, всё это — лишь эго и сожаленья. Это у всех есть — ну, у всех, кто на жизнь зарабатывает. Но вот хочешь правду знать?

— Энннх… нет?

— Вот она тебе всё равно. Правда в том, что… сейчас все на самом деле, блядь, перепуганы.

— Кто — вы, что ли? Все эти бурритные ищейки в Убойном? И чего боятся? Чарли Мэнсона?

— Странное дело, да, что здесь, в столице вечной юности, нескончаемого лета и прочего, страх этот опять правит городом, как в старину, как при голливудском чёрном списке, которого ты не помнишь, и Уоттсовском бунте, который помнишь, — он расползается, как кровь в бассейне, пока не займёт собой весь объём дня. А после, возможно, появится какая-нибудь игривая душа с ведёрком пираний, вывалит их в бассейн — и они тут же почуют кровь. Поплавают, поищут, что же тут кровоточит, но ничего не найдут — и всё больше и больше будут сходить с ума, пока безумие их не достигнет некой точки. И вот тогда они начнут пожирать друг друга.

Док об этом немного подумал.

— В этой бруснике что, Йети?

— Это вроде, — продолжал меж тем Йети, — как Южной Калифорнией правит эдакий злой недобог? который временами пробуждается от своего глубокого сна и разрешает выйти наружу тёмным силам, что хоронятся от солнца?

— Ничё себе, а… и ты… его видел? Этого «злого недобога», может, он… он с тобой разговаривает?

— Да, и похож он при этом на удолбанного хипповского урода! Это что-то, да?

Не вполне понимая, о чём речь, Док, стараясь принести пользу, сказал:

— Ну а я после того, как Чарли Мэнсона замели, вот что подмечаю: народ из приличного мира стал меньше глазами встречаться. Вы же всегда были, как публика в зоопарке… «Ой, ты гля, мущинка детку таскает, а женщинка платит за покупки», — такое вот, а теперь оно скорей: «Сделаем вид, что их тут вообще нет, птушта они скорей всего нас массово перебьют нахер».

— Всё превратилось в такую болезненную зачарованность, — высказался Йети, — а тем временем всю убойную область ставят на уши — пока, Чёрный Георгин, Том Инс, покойся с миром, боюсь, мы распрощались с последними старыми-добрыми загадочными убийствами в Л.А. Мы отыскали врата в преисподнюю, и нельзя просить обычного лос-анджелесского горожанина слишком не толпиться при входе — он, как обычно, ебаться хочет, глупо хихикает, желает новейшего оттяга. Наверное, для нас с ребятами это просто значит много сверхурочных, но всё подводит нас чуточку ближе к концу света.

Йети внимательно обозрел всё заведение от туалетов в глубине до пустынного уличного освещения и поставил на стол пакет из «Ралфа».

— Это дело с Диком Харлингеном. В конторе я не хотел о нём. — И он начал вытаскивать из пакета несуразные комья бумаги разных цветов, размеров и степеней разложения. — Я из него вытащил затычку в расчёте на то, что технически мы можем на нём задвинуть молнию. Вообрази моё изумление, когда я обнаружил, сколько моих коллег на скольких форпостах, размётанных по всей округе, не говоря уже об уровнях власти, запустили в него свои лапы. Дик Харлинген не только пользовался множеством погонял, его за ниточки дёргало и несколько контор, обычно — одновременно. Среди которых — надеюсь, тебя не шокирует и не оскорбит, — и неизбежно те элементы, которые не возражали бы, окажись Дик в итоге действительно под гранитной плитой, на коей высечена его последняя кликуха.

— Его передоза, или чем там оно было — на неё уже наверное не один ТО[62] написан. Можно ли как-то взглянуть?

— Вот только лавочка Братца Ногути никак почему-то не может себя заставить считать это убийством, поэтому ни от кого и не требовалось подавать отчётов — ни внутренних, ни внешних, ни меж-, никаких. На вид чистая ПД,[63] одним торчком меньше, дело чистое.

Некогда Док бы сказал: «Ну всё тогда, можно идти?» Но с Йети этой новой фашистской модели, которой, в конце концов, может, и доверять-то нельзя, старомодные подколки как-то уже не развлекали.

— Хочешь сказать, дело было бы рядовое, если б не все эти бумажки, — вот что обдуманно произнёс он вместо, — которые и при поверхностном-то взгляде как-то непропорциональны. Типа, одного розового квитка «ДМ»[64] хватило бы.

— А, ты заметил. Само собой, столько задокументированного внимания покойникам редко перепадает. Тут недолго и решить, что Дик Харлинген на самом деле где-то жив и брыкается. Ты б не подумал, а. Воскресший.

— Так что ты обнаружил?

— Формально, Спортелло, я даже не ведаю о том, что это дело существует. Тебе ништяк? Оттяжно? Почему, ты считаешь, мы сидим тут, а не наверху?

— Из-за какой-то мыльной оперы Внутренних Расследований, наверно, в которую тебе отчаянно не хочется меня втягивать. Так и что же это может быть?

— Логично. То, куда я не хочу тебя втягивать, громадно, Спортелло, громадно. С другой стороны, если я тебе время от времени и разглашаю какую-нибудь банальность, к чему тут слишком уж параноить? — Он снова порылся в пакете из «Ралфа» и нашёл длинную коробку в крапинку, почти доверху набитую каталожными карточками три-на-пять. — Ой, а это у нас что? Ну, ты же наверняка знаешь, что это.

— Протоколы допросов на месте происшествия. Сувениры от всех, кого вы, ребята, мели и трясли. А это пить дать похоже, что на одного торчка-саксофониста их тут чересчур.

— Ты б полистал скоренько, может, чего интересного увидишь.

— Ну, Эвелин Вуд, не подведи. — Док побежал пальцами по карточкам, стараясь не терять бдительности в рассужденье грубых сюрпризов Йети. Он встречался с фокусниками ближнего боя и о практике «навязывания» карты зрителю представление имел. Чего ради Йети чуждаться таких уловок?

И вот поди ж ты. Это ещё что? У Дока было почти полсекунды на решение, стоит ли прятать карточку, им замеченную, от Йети, а потом он вспомнил, что тот и так знает, что это за карта.

— Вот, — показал он. — Я точно это имя где-то раньше видел.

— Шайб Бобертон, — кивнул Йети, вынимая её из коробки. — Отличный выбор. Один из сидельцев-преторианцев Мики Волкманна. — Он сделал вид, что читает карточку. — Людям шерифа посчастливилось с ним столкнуться в Венеции, в доме того самого сбытчика, что продал Дику Харлингену герыч, который его и прикончил. Или не прикончил, смотря как поглядеть. — Он двинул допросную карточку по формайке ближе, и Док с сомнением её просмотрел.

— Задержанный, безработный, утверждает, что знакомый Леонарда Жермена Вольномясса, он же Ле-Драно. «Я только зашёл пару раз шары погонять». Объект в обществе Бобертона выглядит чрезмерно нервным. И всё? Что этот Шайб делал у Дикова кровососа дома? Как по-твоему.

Йети пожал плечами.

— Может, покупал?

— А злоупотребляет?

— Кому-то надо проверить. — Что прозвучало дебильно даже на слух Йети, поскольку он прибавил: — Досье Шайба уже может быть списано в архив — далеко-далеко отсюда, куда-нибудь в Фонтану или ещё дальше. Если только… — Пауза ловчилы, точно ему только что мысль в голову пришла.

— Давай же послушаем, Йети.

— Мне вроде бы припоминается, что несколько лет назад, ещё перед тем, как отправиться в Фолсом, этот Бобертон работал в центре на одного асмодея, по имени Адриан Пруссия. А пухлый шифер Ле-Драно, оказывается, был среди постоянных клиентов этого паука. Может, Шайб туда пришёл от своего бывшего нанимателя.

Доку стало не по себе. Потекло из носа.

— Адриана Пруссию я помню с тех пор ещё, как за должниками бегал. Сущая, блядь, змея, чувак.

Йети поманил полового.

— Тётто, Кэнъитиро! Додзо, мотто панукэйку.[65]

— Ща будет, лейтенант.

— На мамины не очень похожи, но всё равно настоящий «приход», — признался Йети, — хотя на самом деле я хожу сюда за уважением.

— А от мамы его тебе не перепадало, а?

Док это действительно сказал или только подумал? Он подождал, когда Йети обидится, но детектив лишь продолжал:

— Ты, вероятно, предполагаешь, что у меня в Убойно-Разбойном до фига авторитета. Да и кто тебя упрекнёт за такие мысли, человек разгуливает, как принц Чарлз, которого вот-вот коронуют на царствие… В реальности же… — Он медленно качал головой, глядя на Дока эдак странно, с мольбой. — Господи спаси нас. Дантисты на батудах. — Но нет, не оно. Не вполне.

— Ладно, Йети, — сознавая, что происходит очередное разводилово, — я тебе вот что могу сказать: в тот вечер, когда мы высадили Руди Блатнойда в Бел-Эйре, было темно, он нам дорогу показывал всё время, столько поворотов, не уверен, что нашёл бы даже днём или как далеко это от того места, где вы тело нашли, но случилось это около одиннадцати, — царапая на салфетке, — и вот тебе адрес.

Йети кивнул.

— Там-то мы тело и нашли. Он там в гостях был, на ночь остался, а это немного поможет уточнить хронологию. Спасибо, Док. Несмотря на проблемы с волосами и наркотиками, я всегда считал тебя вполне профессионалом.

— Вот только слюни распускать по мне, чувак, не надо, от этого лезвие нахуй притупляется.

— Я могу быть эмоционально гораздо безответственней, — ответил Йети. — Слушай. По этому делу есть определённые полиграфические ключи, и если я скажу тебе, какие, знать об этом будут только Убойный, убийца и ты.

— Значит, хорошо, что не говоришь.

— Предположим, всё равно скажу.

— Чего ради?

— Чтоб мы понимали, какое у нас «чё там», как ваша публика выражается.

— В смысле, чтоб у тебя появилась лишняя причина меня окунуть. Спасибо, Йети. Давай-ка я лучше пальцами уши заткну и заору, если попробуешь мне сказать.

— Ты этого не сделаешь.

— Правда? — Доку искренне интересно. — Это почему?

— Потому что ты из тех немногих хипповых клементов в этом городе, которые чуют разницу между детским и ребяческим. А кроме того, это в твои ворота. Слушай… мы это официально определяем как смертельную травму шеи — не… надо так! — но если конкретнее, у д-ра Блатнойда на горле колотые раны, соответствующие укусам клыков дикого зверя средних размеров. Это криминалист определил. Никому ни слова.

— Ну так это чертовски странно тогда, Йети, — медленно произнёс Док, — потому что Руди Блатнойд был одним из партнёров в схеме ухода от налогов, которая называется, прикинь, «Предприятия Золотой Клык». Каково? Вы, наверное, не тестировали эти укусы ИН[66] на золото, чем-нибудь таким?

— Не думаю, что следов там будет много. Золото же почти совсем химически неактивно, как тебе объяснили бы в школе на уроках химии, если б ты с них не сачковал раздобывать себе дурь.

— Погоди, а что у нас с Принципом Обмена Локара, от всякого контакта остаётся след? точно была б ирония, чувак, я только вот про что, если б выяснилось, что Блатнойда до смерти покусал золотой клык. А ещё лучше, типа, — два золотых клыка.

— Я не… — Йети, запрокинув голову и стукая по ней, словно пловец, вышибающий воду из уха, — понимаю, почему… что-то подобное было бы как-то особо… существенно?

— В смысле — почему клыки должны быть золотые? А не просто какие-то заурядные клыки оборотня.

— Ну… лад… но…?

— Потому что это «Золотой Клык», чувак.

— Да да уход усопшего от налогов или что там ещё он делал. И что.

— Да нет, не просто уход от налогов, Йети. He-а. Гораздо, гораздо больше — или, как ты б выразился, громадней.

— А. И это не окажется, — довольно терпеливо, — твоим очередным параноидальным хипповским хуеплетством, нет, поскольку, честно говоря, ни у Управления, ни, что гораздо важнее, у меня нет времени на фантазии заширенной шкварки.

— Тогда ты не будешь возражать, если я сам этим займусь? То есть, тут же нет никаких ВД[67] полиции, никакой сознательной обструкции ПУЛА, ничего такого?

— Время у всех деньги, — профилософствовал Йети, доставая бумажник, — у всех по-своему.

Док оставлял машину в Маленьком Токио, поэтому проводил Йети до угла Третьей и Сан-Педро и там свинтил, засветив детективу знак мира.

— О, и вот ещё что, Йети.

— Н-ну.

— Пусть ваша лаба проверит следы меди.

— Что?

— Нет, не тех медных лбов, которые шляются по месту преступления и затирают улики, скорее, типа, — металла? Видишь ли, золотые зубы никогда не бывают из чистого золота, стоматологи сплавляют его с медью? Если б ты не сачковал с криминалистики тырить колпаки с колёс, чтоб подкинуть их какому-нибудь невинному хиппи, ты б это знал.

* * *

Док позвонил Клэнси Муштард туда, где она обслуживала бар, в Инглвуд.

— Привет, как у тебя тогда срослось с теми двумя байкерами?

— Закинулись сонниками и задрыхли, спасибо. Слушай, ты в последнее время Бориса Шнифи видал? — Голос её скакнул, не вполне дрогнул. Может, перекурила.

— Я как раз собирался спросить тебя! СЧВ, чувак!

— Потому что выясняется, что он исчез. Дома пусто, вещей нет, в «Олухе Джеке» его никто не встречал.

Док засёк местоположение «Холодка», пошёл было закурить, но потом сел и просто на него уставился. Неужели Йети прав? И Док — это поцелуй смерти, навлекает дурную карму на всех, кого касается?

— Ты его напугал или что? — Слышно, что сердится.

— Как я могу его напугать, если я ему до колена не достаю? Может, денег кому должен, может, с бабой проблемы — ты её, кстати, знаешь? Зоретту? с Пико-Риверы?

— Я вообще-то ей звонила, но и она, похоже, пропала.

— Думаешь, они вместе?

— Ты меня перепутал с Энн Лэндерз. Тебе чего от Бориса было надо?

— На самом деле ищу другого парня, Шайба Бобертона, вот и подумал, вдруг у Бориса окажется наколка в смысле, где он может быть.

— Вот засранец.

— Похоже, ты чуть ли не… гуляла со стариной Шайбом.

— И с ним, и с сожителем его Эйнаром. Только не проси меня пускаться в подробности. У мальчиков несколько различаются представления о том, что такое на троих. В конце концов, я себя почувствовала, скажем, недоиспользованной и совершила ошибку — сообщила им об этом. Шайб и Эйнар просто немного пошептались, а потом меня выставили. Четыре утра, в Западном Голливуде.

— Я не хотел…

— Вновь пробуждать болезненных воспоминаний, конечно, не хотел, всё нормально, просто есть разница между обхождением и обхождением, а там было даже не в радость.

— Борис упоминал, что Шайб может свинтить в Вегас, я просто пытаюсь немного сузить.

— Если Эйнар с ним, они будут искать таких девчонок, которых можно с говном мешать, предпочтительно — таких, кто не слишком против. Счастливой охоты.

— Может, каким-нибудь тропическим вечерком сыграем в канасту.

— Ну да, и друга прихвати.

* * *

В конторе, когда Док вернулся с обеденного перерыва в «Уэволнах», его дожидалась растрёпанная девчонка в крохотной юбочке, с глазами, соответственно стилю времён сильно накрашенными не только тушью, но и жидкой подводкой, и тенями оттенка почти того дыма, что валит от неисправной головки цилиндра, что, как обычно, сообщило Доку впечатление глубокой недостижимой невинности, а вкупе со всем прочим запустило холостой ход его распутства на полную катушку.

— Триллиум Двенедель, — представилась она. — Мне сказали, вы можете помочь.

— Сказали, вот так, — учтиво помахивая ей полупачкой «Холодка», от коего она отказалась. — И сколько их было?

— Ой, простите. Зоретта и Борис. Они сказали…

— Ого себе. — Зоретта и Борис. — Давно это было?

— Где-то с неделю.

— А вы… случаем не знаете, где они сейчас.

Она покачала головой, Доку показалось — печально.

— Никто не знает.

— Но вы с ними разговаривали.

— По телефону. Они думали, их кто-то подслушивает, поэтому быстро повесили трубку.

— А звонок был местный по звуку? Знаете, иногда…

— Похоже, с дороги звонили, второстепенной, параллельно какой-то федеральной автостраде.

— И вы это всё услышали?

Она пожала плечами.

— Так у них голоса сочетались. — Должно быть, Док на неё странно посмотрел. — Не «голосом» голоса. А как партии в музыкальной пьесе.

— Серенада для фуры «питербилт» и микроавтобуса «фольксваген», — догадался Док.

— Вообще-то — для «кенуорта» и фургона «эконолайн», плюс уличный полусферик, «харли» и разнообразные драндулеты. — Такая чувствительность слуха, продолжала с объяснением она, оказывалась ей полезна и на работе — она преподаёт теорию музыки в УКЛА, — а также когда левачит специалистом по деревянным духовым на халтурках с ансамблями старинной музыки. — Что угодно — от бас-поммера с параллельными квинтами до шалмея-сопранино, и я ваша.

У Дока встал, а из носа потекло. Куда, фу! — старая вошь снова его отыскала. Триллиум же, напротив, погрузилась в причудливое молчание, которое, будь Док в здравом уме, он истолковал бы как тоску по-кому-то-другому. Он нашёл линованный лист из большого жёлтого блокнота с длинным карандашным списком мусорной еды, которую надо купить, и заправил в пишущую машинку, лишь бы чем-нибудь заняться.

— Так и… как Борис и Зоретта думали, я вам помогу?

— У меня кое-кто знакомый исчез, и мне нужно… хотелось бы выяснить, что с ним случилось.

Док напечатал «повезло парню».

— Можно начать с имени и последнего известного адреса.

— Зовут его Шайб…

— Шайб. — А-га.

— Шайб Бобертон… последний адрес был в Западном Голливуде, я только насчёт улицы не уверена.

И вот два или три возможных сценария одновременно явились Доку — неким гиперпространственным узором на голой кабинетной стене, чьим участком он часто пользовался для подобных упражнений. Эта Триллиум могла сама оказаться какой-то наёмной болонью и выслеживать Шайба по поручению тех, кто его до того напугал, что вынудил слинять из города. Разумеется, Шайб запросто мог оказаться любителем древней музыки и торговать на чёрном рынке крадеными шалмеями-сопранино. Либо же, что раздражало гораздо больше, Триллиум могла глубоко состоять в каких-то шашнях с Шайбом и никак не хотела его отпускать. Док уже научился не гадать ни о чьих объектах романтических воздыханий, но кто, едрическая сила, будет присматривать за этой деткой? Что знает она о трудовой биографии мальчика своей мечты? об Эйнаре? Или же она, теля невинное с глазами в смоге, расценивала Опыт с Шайбом и Эйнаром как улётный, что не удалось сделать Клэнси? И есть ли у него сейчас какой-то выбор, кроме того, чтобы заткнуться и насчёт этого никак не отсвечивать? Гораздо больше как-то утешало, что она может оказаться наёмной убийцей.

— Борис дал мне адрес в Лас-Вегасе, — сказала Триллиум.

— И вы хотите от меня что — проверить его?

— Я хочу, чтоб вы поехали со мной в Вегас и помогли мне его найти.

Сосунок. Остолоп. И прочие обозначения из старого кино, что наверняка пришли бы Доку в голову через минуту. Он наблюдал разводку в процессе, но по своему обыкновению думал членом. Не говоря уже — сентиментальнее. Какая бы разница ни была между ними.

— Ну конечно же, — сказал он. — У вас случайно нет портрета этого господина?

Случайно был. Из заплечной сумки она достала такую пластиковую гармошку, где помещалась — Док сбился со счёта — может, сотня снимков Шайба и Триллиум: идут по пляжу на закате, танцуют на различных массовых сборищах под открытым небом, играют в волейбол, вбегают в волны прилива и выбегают из них, — похоже на частные объявления в «Свободной прессе Л.А.», только длиннее и с картинками. Док отметил, что у Шайба голова выбрита, на ней татуировка свастики, что могло бы помочь при опознании, если и когда. Кроме того, по крайней мере, на половине фоток имелось и третье присутствие — глазки в кучку, верхняя губа недовольно вздёрнута боком, обычно втиснуто между Триллиум и Шайбом.

— А это будет…

— Эйнар. Компаньон Шайба, они познакомились в исправдоме.

— Не против, если я парочку вот этих себе оставлю, показывать, если что?

— Берите, конечно. Когда едем?

— В любое время. С «Западного Имперского» челночный рейс летает, если вам клёво.

— Более чем, — ответила она. — В машине у меня чердак течёт.

* * *

У Дока вообще-то чердак тёк в самолёте, но он постоянно забывал, почему, — и на сей раз не вспомнил, пока самолёт не коснулся полосы в Маккарране. Ненадолго задумался, не потечь ли ему чердаком, практики для, но Триллиум тогда может поинтересоваться, почему, а объяснять муторно, кроме того, момент уже прошёл.

Взяв напрокат ярко-красный «камаро» 69-го года, они отправились искать, где кинуть кости, желательно — поближе к аэропорту, поскольку Док надеялся обернуться туда-сюда, — на восток по Закатной дороге до Боулдерского шоссе и поездили по округе дешёвеньких мотелей, казино для местных и баров с живым рок-н-роллом, пока не остановились на «Призрак-цветочном дворе» — кучке бунгало, выстроенных в пятидесятые. Заселились в двухкомнатный блок в глубине участка, с крышей из гонта, может, немного запущенный, однако просторный и удобный внутри: холодильник, плитка, кондиционер, кабельный телевизор и две королевские водяные постели с бельём леопардовой расцветки.

— Отпад, — сказал Док, — интересно, вибрируют. — Не вибрировали. — Облом.

Адрес, который Борис сообщил Триллиум, располагался в заброшенной трапеции улиц к востоку от Стрипа, между Сахарой и Центром. Цокольный этаж занимал антиквар, который представился Делвыном Кротъком.

— Здесь, по большей части, консигнации ломбардов, но сами смотрите, я тут и половины всего не знаю. — Он извлёк японскую шкатулку с заначкой — чёрный лак с перламутровой инкрустацией на тему цапли с ивой, внутри уже забитые косяки, взорвал один, и они передали покурку по кругу.

— У вас тут полно Дикого Запада, — показалось Доку. Он вспомнил Йети Бьёрнсена и его сотню фунтов колючей проволоки. — У вас есть такое, что можно подарить коллекционеру колючки? Небольшое, понятно, может, кусочек чего-нить…

— Только что продал конец моей последней катушки, да и всё равно сейчас сплошь японские подделки. Но вот, может, вам приглянется — вчера поступило, прямо с раскопок в Тумстоуне.

То была обыкновенная на вид кофейная кружка: треть сверху закрыта, лишь отверстие для рта, чтобы пьющий не вымочил усы. С одной стороны кружку украшал ярко-зелёный кактус-сагуаро, с другой — пара скрещённых «бантлайнов-особых», а под ними — слово «УАЙЕТТ» тем старомодным шрифтом, которым печатали плакаты «В розыске».

— Улетно, — сказал Док, — сколько?

— Мог бы отдать за тысячу.

— Тысячу чего?

— Я вас умоляю. Она принадлежала самому судебному исполнителю Эрпу.

— Я скорее думал, пару дубов.

Они принялись это обсуждать, то и дело отвлекаясь от темы, пока Док не заметил кое-что в углу — оно, как бы это выразиться, светилось, ну вроде.

— Эй, а это у вас что? — А было это галстуком, покрытым тысячами — или сотнями — пурпурных и зелёных блёсток узором фортепианных клавиш и со вкусом отделанных по краям стразами.

— А вот это, — сказал Кротък, — принадлежало Либерачи — на одном своём концерте в «Ривьере», исполняя «Grande Valse Brillante» Шопена одной рукой, другой Ли снял этот галстук и швырнул его в зал. На обороте автограф, видите?

Док примерил, посмотрелся в зеркало сколько-то времени — как он ловит свет и тому подобное.

Кротък, по-прежнему стараясь впарить ему кружку для усов, предложил заодно к ней и галстук, в итоге сошлись на десятке за то и другое.

— Так вот всегда, — торговец, мягко, но выразительно постукивая головой о конторский стол продавца семян, кормов и удобрений, ок. 1880 г., — я выкуриваю себя из бизнеса.

— И вот ещё что, — сказал Док, — чуть не забыли, у вас же есть жильцы наверху, да?

— Сейчас нету, съехали на прошлой неделе. — Он вздохнул. — Шайб и Эйнар. Многие в этот район наезжают, но эти — эти были, как это называется, наособицу.

— А он — они не сказали, куда двинутся? — Голос Триллиум скользнул в тот тёмный регистр, который Док уже научился различать.

— Вообще-то нет. Никто никогда не сообщает, конечно.

— А их ещё кто-нибудь искал?

— На самом деле — парочка джентльменов из ФБР. — Кротък обследовал содержимое декоративной пепельницы из «Песков»: говорят, в неё недавно стошнило Джои Бишопа, — и обнаружил визитную карточку с отпечатанным в нижнем углу «ХЬЮГО ПОГРАНЬЁ, ОСОБЫЙ АГЕНТ», а шариковой ручкой были приписаны местный номер телефона и добавочный.

— Блядь, — размыслил Док. А не приволок ли Особый Агент и своего напарника по упряжи Пазника, как бы в навязчивую нагрузку от правительства? и если да, почему они не в Л.А., не науськивают черножопых революционеров рвать Друг другу глотки? В Лас-Вегасе в этом смысле ловить почти нечего, если только, типа, история про Чёрных Националистов не была всю дорогу легендой, нацеленной, скажем, на Организованную Преступность, которая, говорят, владеет в наши дни вегасскими казино и практически правит всем городом. Но постой — федералы эти припёрлись сюда вынюхивать про Шайба, у него-то какая со всем этим связь? Док почуял, как в нём растёт подозрение — параноидальное, как зачастившее сердце, если проснёшься среди ночи, — что судьба Шайба включена в судьбу Мики, и вопрос тогда надо задавать такой: что за дела Мики мог вести с Мафией — или, ещё хуже, с ФБР.

— Пока вы беседовали — не было ли такого, чем вы, быть может, с ними не поделились?

— Я и впрямь подумал было рекомендовать им бар на Рампарте, называется «У Кучерявого», но чем дольше они тележили, тем меньше почему-то казалось, что это место для них.

— А это место, типа, для Шайбов-Эйнаров?

— Смотря какая у них на неделе музыкальная политика, такое у меня впечатление сложилось.

— Дайте угадаю. Кантри с вестерном.

— Бродвейские песенки из спектаклей, — тихо сказала Триллиум.

— Да ещё как, — кивнул Кротък.

— Шайб, бывало, показывал Этель Мёрмен, — припомнила она.

— Они оба её показывали. Вваливались в четыре утра, горланя «Нет утехи кроме потехи». За много кварталов слышно было, потом ближе и громче? Никто ни разу не пожаловался.

Уже в машине Док сказал:

— Поехали, угощу вас энчиладой.

Они двинули на эффектный пустынный закат и свернули вверх по Южной главной. В «Эль Сомбреро», похоже, пришлось бы ждать — из дверей всемирно известной такерии очередь изголодавшихся выплёскивалась и тянулась вниз по улице, истекая слюнями на тротуар и тому подобное. Док проехал мимо, потом свернул ещё за пару углов к неоновым грандиозностям «Тех-Мекки», неведомой путеводителям, однако в сети голодных торчков и мелких преступников по всей американо-мексиканской границе — цель паломничества.

Не пройдя внутрь и двух шагов от двери, кого же Док заприметил — ба, да это ж Особые Агенты Пограньё и Пазник, оба синхронно заняты набивкой своих смутно озадаченных англосаксонских рож прославленным блюдом заведения, Особым Гигантским Буррито. Что ж, предположил Док, надо же ФБР где-то питаться. Он порылся в своей медийной библиотеке: ел ли когда-нибудь что-нибудь инспектор Льюис Эрскин? — и не выудил ничего. Не успели орудия юстиции в бурых костюмах его признать, Док быстро направил Триллиум за угловой столик прочь с их зорной линии и спрятался за меню, твёрдо решив, что даже такой облом, как феды на локации, не помеха его аппетиту.

Подошла официантка, и они заказали длительную комбинацию энчилад, тако, буррито, тостад и тамале на двоих, именовавшуюся «Эль Атомико»: статья в меню об этом блюде сопровождалась сноской о том, что заведение юридической ответственности не несёт.

— Вы знаете вон ту парочку? — спросила Триллиум. — Вас они, похоже, знают.

Док изогнулся так, чтобы видеть. Двое агентов уже на выходе злобно посматривали на него.

— Это федералы, о которых Кротък говорил.

— Как-то с Шайбом связано? У него, по-вашему, неприятности с ФБР?

— Ладно, вы знали, что личный телохранитель Мики Волкманна, верно? а Мики теперь, возможно, похитили. Поэтому у них, наверно, к Шайбу есть пара процедурных вопросов, только и всего.

— Ему нельзя опять в тюрьму, Док. Это его прикончит.

Лицо у неё стало тоскливым. Док уже убедился, что, будь он хоть Миком Джэггером, плати он хоть шестизначные гонорары за мимолётную улыбку, брось даже «Озёрников» смотреть совсем — ничего не произведёт на неё ни малейшего впечатления: для этой цыпы существовал либо Шайб Бобертон, либо никто. Не впервые уже Док сталкивался с недоступностью девушки-своей-мечты. Теперь главное — быть если не оттяжником, то профессионалом, пусть она хоть морочиться перестанет.

— Так скажите мне, Триллиум, — как вы с ним, ребятки, познакомились?

Святая простота, она решила, что ему и впрямь интересно.

— Ну, в УКЛА, как выяснилось, в Павильоне Поли.

— Шутите, эгей, в последнем сезоне те парни были просто невероятные, нет? Мне точно будет не хватать Карима и Люциуса…

Нет, вообще-то не на баскетболе. В Павильоне Поли время от времени также играя Филармонический оркестр Лос-Анджелеса — у них там был межкультурный абонемент с гостями вроде Фрэнка Заппы, и, случалось, в последний момент открывалась вакансия для местного исполнителя на деревянных духовых. Как-то раз Триллиум пришла на репетицию с английским рожком и глубоким скепсисом насчёт текущего репертуара — чьей-то «Симфонической поэмы для сёрф-группы и оркестра» с участием «Досок». И ещё случись такому, что Шайб работал охранником группы. Они с Триллиум встретились в одной из раздевалок в глубине, где на перерывах постоянно бегали туда-сюда люди — раскуриться или воткнуть марафет. Триллиум нагнулась над раковиной, смотрелась в компактное зеркальце, почувствовала кого-то сзади и близко — слегка искажённое в наборе дорожек кокса, за ней высилось лицо Шайба. Он пялился на её зад с какой-то угрюмой обречённостью. Не успела Триллиум сообразить, что происходит, как оказалась на заднем сиденье угнанного «бонневилля» 62-го года, стоявшего в тупичке у самого Заката, и с ней обходились, как принято в Калифорнийском управлении исправительных учреждений.

— Девки говорят, что им так не нравится, — объяснил Шайб впоследствии, когда ей выпала минутка передохнуть, — а потом и опомниться не успеешь, они добавки просят. Я-то к такому просто привык.

— Ты извиняешься, что ли?

— Не думаю.

Хотя насчёт добавки он был прав. Триллиум поймала себя на том, что носит колбаски монет для телефонов-автоматов, ибо никогда не знала, в какой неподходящий миг дня её скрутит тягой — между выездами с трассы во множестве миль от его жилья в Западном Голливуде, в отделе свежей продукции «Безопасного способа», по ходу какой-нибудь фуги для деревянных духовых её вдруг всю могла окутать эта унизительная течка, и не оставалось больше ни о чём думать, только звонить ему. Он не всегда снимал трубку. Раз или два она совсем сходила с ума и сидела в машине возле его дома, ждала — часами, вообще-то ночь напролёт, пока он не выйдет, а тогда уже, страшась его злости, коя была непредсказуема как по времени, так и по силе своей опасности, не желая встречаться с ним лично, ехала следом туда, где бы он ни работал. И ждала. И засыпала. И её будила полиция, и говорила: «Проезжайте, нечего тут стоять».

— И вот я говорю: «Шайб, всё в порядке, я не стану буйствовать, ты мне просто скажи, кто она», — а Шайб захохотал, но говорить не стал. Но примерно тогда же я узнала про Эйнара, однажды выхожу с репетиции в Аудитории «Храм», мне эта си-бемоль покоя не даёт, а там Эйнар стоит с гавайскими орхидеями, и лицо всё такое умильное, а ведь только через месяц признался, что карманником пробирался в толпе на балу дебютанток в «После» и тырил букетики прямо с лифов вечерних платьев…

Что служило продолжением длинной истории, чьё начало Док забыл — или прослушал.

— Не знаю сама, зачем вам всё это рассказываю.

Док этого тоже не знал, хотя пожалел, что у него не предусмотрена небольшая прибавка к гонорару за отягчающие обстоятельства — когда кто-нибудь разбалтывает больше, чем намеревались, а потом говорит, что сам не знает, зачем. Сортилеж, которой нравилось отыскивать новые применения понятию «Сверх», считала, что в этом проявляется благодать, и Доку следует её просто принимать, поскольку в любой миг она уйдёт так же легко, как и пришла.

По словам Триллиум, Шайб познакомился с Эйнаром в мастерской номерных знаков Фолсома. На повестку дня секс встал немедленно, и вскоре мальчики завоевали известность своими злобными сварами — снова и снова насчёт старого, как мир, вопроса ¿quién es más macho?[68] Блоков покурки на кон ставили без числа — и проигрывали по всему корпусу из-за того, сколько их уговор продержится: ко всеобщему удивлению, уговор пережил оба их срока. Одним чудным деньком, как любят выражаться «Шифоны», они оказались в совместном жилье — в Западном Голливуде, к югу от бульвара Санта-Моника, в жилом комплексе с двориком, где вдвое больше субтропической растительности, чем старожилы могут определить, а тени от неё столько, что можно весь день валяться у бассейна и тюремной бледности не утратить…

— Ничёссе, Триллиум, а что с нашим кормильцем-то, как-то ужасно долго они нам еду несут.

— Уже съели?

— Что. А чек приносили? Кто раскошелился?

— Не помню.

Они вырулили к «Курчавому». Когда добрались, Док решил, что в Лас-Вегасе он водить машину будет не больше сугубой необходимости. Здесь все ездили, как упёртые неудачники, в любой миг рассчитывая вляпаться в аварию. Доку это было близко — совсем как на пляже, где живёшь в климате безоговорочной хипповской веры, делая вид, что всем доверяешь, но постоянно начеку, что продадут, — но вовсе не обязательно, чтобы ему это нравилось.

«У Кучерявого» некогда было салуном на перекрёстке, и Доку заведение напомнило «Олуха Джека» в Л.А., только тут все мыслимые участки зала занимали игральные автоматы. Банда играла старые номера Эрнеста Табба, Джима Ривза и Уэбба Пирса, и Док догадался, что Шайба и Эйнара здесь сегодня может и не быть.

Триллиум выглядела как-то лихорадочно. Док уже начал подумывать, что от неё тянет какими-то странными флюидами — вдруг у неё где-то вытатуировано «Подваливай, Дорогуша», а видят эту надпись лишь те, кто покрупнее и погрубее. Может, она и сама это сознаёт — но в то же время отрицает. Как бы там, в общем, ни было, подвалил к ней эдакий здоровенный тип в чёрной ковбойской шляпе, Доку даже не кивнул, хвать Триллиум за волосы и одну голую ляжку, довольно куртуазно приподнял над барным табуретом и повлёк прочь эдаким техасским тустепом. Хоть бы завопила возмущённо, что ли. Но она лишь шепнула Доку, проплывая мимо:

— Посмотрим, что смогу выяснить. — Док толком не понял, но она, кажется, уже улыбалась.

— Это уж как пить дать, — пробормотал он, медленно качая головой длинногорлой бутылке перед собой и не очень понимая, как бы с такой ситуацией справился Джон Гарфилд.

— Не стоит слишком судить Осгуда, — посоветовал голос, к которому Время если не вполне отнеслось по-доброму, то, по крайней мере, придало фактуры. — Он прирождённый пиздопыт, и отсюда до озера Мид ни одной бабы не найдётся, кто б этого не знал.

— Спасибо, утешительно слышать. — Док повернул голову и обнаружил миниатюрного старикашку в шляпе, едва ли не больше Осгудовой, который помахивал пустой пивной бутылкой. — Ещё б. — Док повернулся к бармену, а тот, наделённый сверхчувственными дарами, уже выставил на стойку ещё две бутылки. — Я сёдни сюда тока и заглянул, — притворно вздохнул Док, — чтоб ващще-то парнишку этого повидать, денег мне должен. А бабце взбрело, я её погулёванить зову. А мне за квартиру платить и так далее.

— Чёрт, — произнёс старикан, который представился Эвом, — было время, мужик скорей пересох бы весь и ветром сдулся, чем долг не отдать. Сюда много обормотов ходит, мож, я даже знаю, который тебе нужон.

— Мне говорили, он тут чуть ли не поселился. Шайб Бобертон?

Невесёлый смешок скрипел дольше, чем, по мнению Дока, следовало.

— Удачи тебе тогда с хозяином, парнишка! этот чеканутый Шайб тут всем в городе задолжал и ни разу ни цента не вернул, я про такое и не слыхивал.

— Где он работает? Может, мне там его стоит навестить.

— По большей части Шайб машинки трясёт — они с сообщником вместе, у меня такое впечатление, хотя не сказать, что мы тут все закадычные приятели. У маленького-то, у Эйнара, руки сверхчувствительные, такие редко бывают, он через рычаг чует — именно тот миг, когда все шпульки одну за другой отпускает, может подстраивать точно, сколько оборотов дать на каждую, ему любая картинка выпадает, какую захочет, чтоб остановилась точно на черте. Я видал, как он это делает. Высший класс, а не работа.

— А Шайб чего?

— Рано или поздно охрана Эйнара винтит, поэтому смысла выигрыши забирать ему нет. Дело Шайба — ждать поблизости, на никели где-нибудь рядом играть, пока Эйнар свой автомат не растрясёт — тогда Эйнар тихо линяет, а Шайб подходит и сгребает банк.

— Но тогда и до Шайба они рано или поздно доберутся.

— Точно. Именно поэтому их обоих давно уже попёрли из всех казино Центра и Стрипа, поэтому, если тебе Шайба найти надо, ты по местным точкам походи, что по Боулдерскому шоссе стоят. «Девятка бубей», к примеру, на ум приходит.

Триллиум вернулась с парой-тройкой расстёгнутых пуговиц, неопределённым мокрым пятном на юбчонке и отсутствием фокуса во взгляде. Осгуд теперь вышел на пятак с блондинкой в «ливайсах» и ковбойской шляпке, а банда заиграла «В Уобаш как из пушки», то и дело вставляя в неё психоделические аккорды на стил-гитаре.

— Хорошо повеселилась, зазноба моя? — осведомился Док как можно бодрее.

— И да, и нет, — смиренно, и голос этот невольно показался Доку эротичным. — Возьми мне пива?

Она пила молча, пока Док не сказал:

— Ну так что! и что этому нашему Осгуду есть сегодня сказать в своё оправдание?

— Глупо себя чувствую, Док. Не стоило мне вообще Шайба по имени упоминать.

— Спорим, Осгуду он тоже задолжал.

— Да, и Осгуд теперь весь расстроился. Он не такой бесчувственный, как кажется.

— Он, случаем, не поделился соображениями касаемо Шайбова местонахождения?

— Север Лас-Вегаса. Точнее не сказал. По-моему, адреса он не знает, или сам бы уже туда нагрянул.

— И попало бы в газеты.

На выходе им попался Эв.

— Так рано уходите? Сюда обычно Мёрл заходит к полуночи, играет отделение, если в городе.

— Мёрл Хэггерд сейчас в городе?

— Нет, но это ж не причина уходить. — Док пару раз моргнул, купил старикану «рамос-джин-физз» и всё равно вышел.

На стоянке снаружи Док заметил определённой длины «кадиллак», чьё расположение вмятин показалось знакомым.

— Эй, Док! Я так и думал, что это ты.

— Ещё одно так называемое странное и зловещее совпадение, Тито, или мне и впрямь уже пора параноить?

— Я тебе говорил, мы будем в Вегасе, Инес шоу смотрит, а я мелочишки вот набираю. Видел бы ты, сколько тут некоторые ребята на чай дают, я тут в отпуску уже больше заработал, чем за весь год в Л.А.

— И, э-э, — Док потряс кулаком, будто в нём кости, — типа, чары Вегаса не действуют, ничего.

— Чары, скажешь тоже. Ты погляди вокруг. Оно тут всё настоящее, что ли? как это всерьёз-то воспринимать?

— Ты же, блядь, игрок заширенный, — объявил откуда-то из глубины лимузина неохватный голос, — иначе воспринимать ты и не способен.

— Мой шурин Адольфо, — Тито, нахмурившись. — Никак не могу его стряхнуть. Ни дуба мне не прилетает, чтоб он его не перехватил и не зацапал раньше меня.

— На условном депонировании, — пояснил Адольфо — как выяснилось, Инес наняла его сопровождать их в лимузине и не подпускать Тито к неприятностям.

— Корпорация «Подоночные услуги депонирования», — пробормотал Тито.

Триллиум, явно чем-то несколько расстроенная, решила вернуться в номер и немного поспать, а потому уехала на «камаро», и Док сел в лимузин к Тито и Адольфо.

— Знаешь такое место — «Девятку бубей» на Боулдерском шоссе? — сказал Док.

— А то нет, — ответил Тито. — Не против, если я с тобой туда зайду — поброжу немного, может, в буфеты загляну, шоу погляжу чутка?

— Как-то тебе туда слишком хочется, Тито.

— Ну, тебе полагается просыхать, — встрял Адольфо.

— Гомеопатическими дозами, ребята, — возмутился Тито.

По словам Йети Бьёрнсена, коему этот любопытный пустячок фронтирского знания выиграл не одно пари в баре, девятка бубён была пятой картой в последней покерной руке Дикого Билла Хикока — вместе с чёрными тузами и восьмёрками. На стоянке столпились пикапы с раздвижными лотками и «форды-ранчеро» с клочьями сена в кузовах, древние «т-бёрды» и «шеви-номады», у которых давно содрали хромированные планки — остались только полосы ржавых потёков да пятка сварки. Освещённый козырёк впереди — многоугольник, как в «Джетсонах», — извещал, что сегодня на сцене группа под названием «Кармин и Кал-Зоны».

Внутри клиентура была, похоже, не слишком уж иногородняя, поэтому развляк меньше разъедался бессмысленной погоней за «весельем», как его определяют на Стрипе. Игроки здесь скорее играли на деньги и делом своим занимались в надежде либо отчаянье, нагрузившись либо всухую, научно, либо в хватке суеверий до того экзотических, что сразу и не объяснишь, а где-то подальше от света сидел хозяин, финансовая компания, сообщество пауков — невидимый и неслышимый, пристукивал ногой в дорогом ботинке, взвешивал «за» и «против» наказания, снисхождения; и даже — редко — милосердия.

Кармин оказался волосатым салонным тенором с Лес-Половой моделью «гибсона», на которой он, может, и вытерпел несколько уроков, но пользовался ею скорее как реквизитом, часто сопровождая использование позами пулемётчика, в то время как прочие «Кал-Зоны» взяли на себя стандартные роли рок-квартета. Парочка душечек в красненьких виниловых мини-платьицах, чёрненьких сеточках и залакированных волосиках — на подпевках, отбивали такт, как белые цыпы. Пока Док пробирался к пятаку с казино, группа исполняла свою последнюю выпущенную работу -

ПРОСТО ЛАЗАНЬЯ (полу-босса нова)

Этто что — Эн, ЛО?

(Нет, не-оно!)

Может, это — стой, я знаю! Это

Просто Лаза-нья! [Вставка на ритм-гитаре]

Просто Ла-за-ха-нья…

(Про-сто-Ла-за-нья),

С ясного не, ба гром

(Не, багром)

Как звать её, не поймём, про —

Сто «Лазанья»…

Про — сто «Ла-занья»,

(Про ст’ «Ла —»)

Оу, уо, Ло —

Зонь-йяаах!

Все зависнут в тво —

Ей зоне,

Ты сидишь и ноешь:

«Нья, нья!»

Уху! Лазанья, ос —

Тавь мя! До

Свиданья!

Зачем тебе ответ,

(Бе-от вет)

— Эй,

Ведь тайны в э-том нет, эт’

Прост’ Ла-занья —

Так говорят… (о,

Уо уо-о уо)

Буква-хально я твой, Л —

А-З-А, Н-Ь-Я!

Какое-то время Док забалтывал кассирш, барменов, крупье и распорядителей, дам вечера и дам поздних смен, включая молодую женщину в бархатном мини-платье винного цвета, которая в конце концов поставила его в известность:

— Все знают, что Шайб раньше работал на Мики. Никто тут на него не стукнет, особенно — чужаку, ничего личного.

Приблизился местный комик — он обрабатывал публику, в глазах контрольные огоньки злобы.

— Вечер, Циркония, вижу, за тебя опять залог внесли, а это ещё кто? Неплохо вам тут, сэр? А он такой: «Что это за планета? Где я запарковал свой НЛО?» Не, серьёзно, приятель, ты в норме, волосы — обожаю, потрясный причесон. Давай потом в гараже встретимся, машину мне отполируешь…

Остряк с Цирконией отвалили, едва не столкнувшись с Тито, прибывшим в лёгкой ажитации.

— Док! Док! Ты б видел, как этот парень работает, вот истинный гений. Пошли глянешь. — Он повёл Дока причудливой тропой через всё казино к глубинным пределам, которых избегают игроки на автоматах, убеждённые, что машины ближе к улице щедрее, пока в конце концов не обогнули угол в отдалённый коридор с однорукими бандитами и Тито не сказал: — Вот.

Если судить по психическому состоянию Тито, Док ожидал, что от машины будет исходить кислотно-улетное сияние, а на самом деле увидел просто ещё один старомодный ящик с выцветшей исцарапанной картинкой пятидесятых: улыбающаяся пастушка, презентабельная по моде тех времён — чрезмерные сиськи, к примеру, плюс короткие завитые волосы и яркая помада. В жёлоб из пожелтевшего пластика уходила долгая дорожка полудолларов, рифлёные гурты монет работали шестерёнками, отчего каждая сияющая голова Джона Ф. Кеннеди в этой дюжине медленно вращалась, дергано спускаясь по мелкому скату, и там одну за другой их заглатывала безразличная пасть Лас-Вегаса. Игрок у машины стоял, отвернувшись, и Док поначалу заметил лишь тончайшее бережное внимание, с каким он тянул рычаг, — вот ещё один клиент, сосредоточенный не столько на Веселье, сколько на оплате счёта в какой-то соседней бакалее, — пока, быстро оглядев ближайшие автоматы, не опознал освастикованную голову Шайба Бобертона, деловито делавшего вид, будто играет на никелевой машинке. Стало быть, «гений», работающий на этой, у нас будет текущий кореш Шайба Эйнар.

Времени лучше настоящего нет. Док, включив режим «на-пару-слов-старина», уже собрался было шагнуть вперёд, но тут началось сразу несколько светопреставлений. Под военные фанфары, упиравшие на басгорны, плюс паровозные свистки, пожарные сирены и запись стадионных оваций машина принялась блевать немалым количеством полудолларов с Дж. Ф.К. — огромным параболическим потоком они падали на ковровое покрытие и росли на нём кучей. Эйнар кивнул и сделал шаг назад, и — Док сморгнул, что ли? — вот так вот запросто взял и исчез. Шайб в последний раз дёрнул рычаг своего никелевого автомата, встал и направился забирать банк, когда ни с того ни с сего законы случайности, остановившись на классическом пшёл-нахуй, проинструктировали дешёвую машинку Шайба также сделать хит, с ещё большим шумом, нежели первая, и вот Шайб замер, парализованный, между двумя выигрышами, а к ним тем временем бегом направлялась делегация сотрудников казино — подтвердить и засвидетельствовать двух счастливых победителей, среди коих одного уже не хватало. В каковой момент Шайб, словно у него аллергия на дилеммы, с воплем ринулся к ближайшему выходу.

Поскольку вокруг никого достовернее Дока и Тито не оказалось, десятая доля секунды ушла у них на то, чтобы договориться: Тито возьмёт джекпот полудолларовой машины, а Док, поскольку не жаден, заявит права на, похоже, уже несколько кубических футов никелей.

Адольфо принял на себя управление выигрышем Тито, хотя вообще-то Эйнара, и все они поехали в «Призрак-цветочный двор», где Док обнаружил Триллиум, спящую на водяной постели. Он нацелился на вторую, и это, надо думать, ему удалось.

Дальше он понял, что утро, должно быть, уже закончилось, а Триллиум рядом нет. Он выглянул в окно и увидел, что «камаро» нет тоже. По ветерку пустыни он добрёл до придорожной лавочки на трассе и купил курева, несколько банок кофе и сколько-то «динь-донов» себе на завтрак. Вернувшись, щёлкнул телевизором и смотрел повторы «Обезьянок», пока не начались местные новости. В гостях студии сегодня был заезжий марксист-экономист из какой-то страны Варшавского договора, по всей видимости — прямо в разгаре нервного срыва.

— Лас-Вегас, — пытался объяснить он, — он сидит тут прямо посреди пустыни, не вырабатывает никакого ощутимого товара, деньги текут в него рекой, деньги из него вытекают рекой, ничего не производится. Этого места, согласно теории, даже существовать не должно, не говоря уже о его столь наглядном процветании. Я чувствую, что вся моя жизнь основывалась на иллюзорных предпосылках. Я утратил реальность. Не могли бы вы мне, пожалуйста, сказать, где тут реальность? — Интервьюеру было, судя по виду, неловко, и он попробовал сменить тему на Элвиса Пресли.

Когда начало темнеть, Триллиум наконец объявилась.

— Не сердись, пожалуйста.

— Не сердился с тех пор, как этот-как-его-там промазал свободным броском. — Он порылся в памяти. — Фамилию забыл, сразу не вспомню… Ну что ж. Где ты была? — Если судить по лицу и тому, как она вошла — робкой походкой шлюшки на выгульном дворе, — у Дока возникло представление.

— Я знаю, надо было тебя предупредить, но я сначала хотела его увидеть. У меня его номер всё время был — прости, — и я ему всё звонила и звонила, пока он не снял трубку. — Перед самым рассветом она заявилась по тому адресу, который дал ей Шайб: в квартирку над гаражом в Северном Лас-Вегасе, рядом с пустырём, заросшим мучнистой энцелией. Парни пили пиво и, как водится, обсуждали свои звания по мачизму, не говоря о том, кому петь тему, а кому подпевать в «Вундербар»[69] из «Поцелуй меня, Кейт».

Либо у Триллиум слега помутились подробности, либо ей не хотелось пускаться в воспоминания, хотя Док сообразил, что воссоединение некоторое время продлилось, причём Эйнар в какой-то момент любезно сбегал на бульвар за пивом.

— Ты случайно не обмолвилась Шайбу, что я его ищу словечком переброситься, ничего такого не?

— Вообще-то мне пришлось длительно вытанцовывать, чтобы убедить его, что ты не мясник.

— Мы можем встретиться там, где ему безопаснее.

— Он предложил казино в Северном Лас-Вегасе, называется «Ложа Кисмета». Им с Эйнаром не нравится приходить до полуночи.

— Ты туда собираешься или…

— Легче будет, если я, на самом деле, возьму машину. Туда-сюда сгонять надо?

Док нашёл чинарик, взорвал и позвонил Тито, который как раз собирался на работу.

— У тебя будет время сегодня чуть попозже свозить меня в Северный Вегас?

— Не проб-лимо, как мы в этом бизнесе выражаемся — Инес всё равно любит до последнего представления сидеть. На Джонатана Фрида наглядеться не может.

— Что, — Док заморгав, — Барнабас? вампирный парень в «Мрачных тенях»?

— У него салонная программа в аккурат тут на Стрипе, Док. Все в профессии его обожают — Фрэнк, Дин, Сэмми — по крайней мере, кто-то один каждый вечер в зале сидит.

— Не только Инес, — вставил Адольфо в отводную трубку, — твои детишки тоже носят коробки с обедом, а на них его лицо.

— Ух-х, а что он поёт? — поинтересовался Док.

— Похоже, склонен к Дицу и Шварцу, — сказал Тито. — А закрывает программу всегда «Сердцем с призраками».

— И Элвиса лепит, — добавил Адольфо, — поёт «Вива Лас-Вегас».

— Я его пару раз подвозил, хорошо на чай даёт.

Триллиум предложила угостить Дока ужином в каком-нибудь казиношном буфете на Стрипе — так она представляла себе дипломатию, хоть обсуждать с Доком что-либо, а особенно Шайба, настроения у неё, по-видимому, не было.

— Ты совершенно сбрендила, — сообщил он ей всё равно. Она смутно улыбнулась и безмолвно жестикулировала полторы минуты гигантской креветкой, словно дирижировала оркестром. Док приложил ладонь к уху.

— Что я слышу… свадебные колокола?

— Сейчас вернусь. — Триллиум выскользнула из кабинки и направилась к дамскому салону, где, насколько Док помнил, платных телефонов было столько же, сколько и туалетов. Вернулась почти через час. Док, по сути, ел.

— Замечали когда-нибудь, — обратился он ни к кому в особенности, — как в платных телефонах есть что-то эротичное?

— А подвёз бы ты меня к мотелю, может, и я в Северный Вегас к тебе потом заеду. — А может, и нет.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

По словам Тито, «Кисмет», построенный сразу после Второй мировой, представлял собой нечто вроде рискованного пари: Северный Лас-Вегас-де окажется на волне будущего. Но всё сползло на юг, и южная часть Лас-Вегасского бульвара стала легендарна под названием Стрип, а такие точки, как «Кисмет», зачахли.

Пока ехали по северному Лас-Вегасскому бульвару, прочь от неотступной бури света, наконец-то начали случаться эпизоды тьмы — как порывы ветерка из пустыни. Мимо проносились запаркованные трейлеры, небольшие лесосклады и лавки с кондёрами. Зарево в небе над Лас-Вегасом отступило — будто бы на «страницу из истории», как выразились бы Флинтстоуны. Но вот впереди на обочине, тусклее всего, что южнее, возникла конструкция света.

Это помойка, чувак. — Тито подрулил ко входу, под облупленный портик. Никто их не заметил в сокращённом свете — да и некому было их приветствовать. Некогда здесь, должно быть, сверкали тысячи огней, накаливания, неоновых и флуоресцентных, повсюду, однако нынче горели немногие — нынешним хозяевам электролампочки были уже не по карману, несколько электриков-любителей, как ни печально признавать, уже сдетонировали при попытках спиратить энергию У муниципальных линий.

— Вернёмся через пару часов, — сказал Тито. — Постарайся, чтоб тебе жопу не слишком подстреливали, лады? У тебя на игрушки с собой хватит? На, Адольфо, дай ему чёрненькую.

— Это ж сотня долларов, я не могу…

— Бери, — сказал Тито. — Я оттопырюсь осмосом.

Адольфо вручил ему фишку.

— Этим тут на чай дают, — пожал плечами он. — Мы уже даже не знаем, сколько их у нас сейчас. Блядский дурдом.

Док вылез и прошёл под византийской аркой в обветшалый простор главного игрового зала, над которым господствовала руина люстры, нависавшая над столами, клетками и питами, — распадаясь, призрачная, громадная и, если б могла чувствовать, вероятно, обиженная — лампочки её давно перегорели, их не меняли, хрустальные подвески неожиданно отпадали на поля ковбойских шляп, в стаканы публики и на вращавшиеся колёса рулеток, а там подскакивали, жёстко позвякивая, все в собственных драмах удач и утрат. В зале всё было так или иначе скособочено. Рулеткам на допотопных подшипниках приходилось вращаться хаотично — то быстрее, то медленней. Классические трехбарабанные автоматы, давным-давно настроенные на выплаты таких процентов, о которых южнее Бонанза-роуд и не слыхивали, да и во всём мире, быть может, не ведали, с тех пор разбрелись всяк по-своему, как провинциальные деляги — кто к щедрости бери-не-хочу, кто к мерзостной скаредности. Ковры тёмного царского пурпура за годы сменили текстуру миллионом сигаретных ожогов — от каждого синтетический ворс спаялся в один крохотный мазок пластика. Общее впечатление было — как от ветра на озёрной глади. Главный зал располагался на десять футов ниже поверхности окружающей пустыни, отчего возникала естественная изоляция, и потому озноб в этом громадном неопределённом пространстве бил не только от кондиционеров, всё равно настроенных на минимум, чтоб сэкономить электроток.

Жарщики из забегаловок, торговцы покрышками, огородники, окулисты, регулировщики, кассирши и прочие чёрно-белые после смен в залах пошикарнее, где им играть не разрешали, старые лошадники, впавшие во времена побыстрее и полюднее, а чувства их теперь изливались на «Ф-100» и «шеви-апачи», — все они редко усеивали мягко затенённый свет, покачиваясь на местах, словно бы стараясь не заснуть. На халяву тут не наливали, однако из соседской любезности реальной жизни за выпивку брали недорого.

Док взял грейпфрутовую «Маргариту», после чего, включив в уме экономичную передачу, пошёл дрейфом по неохватному казино, выискивая взглядом Шайба и Эйнара. В какой-то момент к нему подошла презентабельная юная дама в мини-платье из «кианы» в огурцах и сапогах из белого пластика, представилась Юлой.

— И не имея в виду совать нос или как-то, я заметила, что вы не играете, а просто как бы бродите, что означает — вы либо парень глубокий, таинственный интриган, либо ещё один матёрый шулер, ищете чего повыгодней.

— Эгей, может, я Мафия.

— Обувь не та. Ради бога, отдайте же мне должное. Я бы сказала — Л.А., и, как и всем отдыхающим из Л.А., вам явно хочется одного — как бы поставить на книжку Мики.

— Кни, э…?

Юла объяснила: «Кисмет» предлагает букмекерскую книгу, в которой можно ставить пари на новости дня, вроде недавнего таинственного исчезновения строительного магната Мики Волкманна.

— Имя Мики в этом городе неплохо известно, поэтому мы на ограниченный срок предлагаем пари с равными шансами на Мёртв или Жив — иначе нам нравится это называть Прошёл — Не Прошёл.

Док пожал плечами.

— Вы меня читаете, как «Хералд-Экзаминер», Юла. Для настоящего игрока рано или поздно обязательно наступают такие времена, когда НАСС его уже не устраивает.

— Пойдёмте. — Мотнув головой. — Я вас туда заведу как гостя, мне полагаются комиссионные.

У букмекерского и бегового участка «Кисмета» имелся свой коктейльный салон, меблированный оттенками пурпурной формайки, которая поблёскивала металлической искрой, и Док тут сразу почувствовал себя как дома. Они нашли столик и заказали замороженные «май-таи».

Док знал мелодии и тесситуры почти всех грустных песен в этом деле, но ему всё равно нравилось поглядывать в ноты. Юла, похоже, выросла в Ла-Вёрне, Теннесси, что под Нэшвиллом. Помимо тех же инициалов, Ла-Вёрн, к тому же, располагался в точности на той же долготе, что и Лас-Вегас.

— Ну, вообще-то и Хендерсон на той же, но там я сейчас всё равно и живу, мы с моим мол-челом. Он преподаёт в УНЛВ?[70] И утверждает, что когда американцы куда-нибудь переезжают, держатся они широт. Поэтому для меня это — как судьба, мне на роду было написано ехать ровно на запад. Едва увидела Плотину Гувера, тут же впервые поняла, что я дома.

— Тренькать или чирикать не пробовали, Юла?

— Вы в смысле, раз я жила так близко от Нэшвилла, почему не занялась музыкой? Сами попробуйте, дорогуша. В этой очереди ждать — ноги отвалятся. — Но Док отметил уклончивую искорку в глазах.

— Надеюсь, это не очередная трайфекта на покушение. — Джентльмен смахивал на банкира из старого кино — в заказном костюме, на рукавах расстёгнуто по пуговице, чтоб было понятно без экивоков. Юла представила его как Фабиана Фаццо.

— Дамочка мне сообщает, что ставить я могу как на выигрыш, так и на проигрыш касаемо того, жив ли до сих пор Мики Волкманн.

— Да, и если вас интересует больше экзотики, — отвечал Фабиан, — могу предложить пари по типу Эйми Семпл Макферсон, где утверждается, что Мики сам устроил собственное похищение.

— А такое вообще можно доказать?

Фабиан пожал плечами.

— Никаких записок о выкупе и возвращается живым невредимым? претензии на амнезию? шеф полиции Эд Дэйвис не устраивает пресс-конференцию? Если Мики сам себя умыкнул, ставки равные — если нет, сто к одному. Больше зависит от того, сколько нулей в записке о выкупе, если и когда её подбросят. Можем всё записать, а если что-то записать забудем, считается нажимом, деньги возвращаются, и никто не в обиде.

Так, сказал себе Док, так-так. Умненькие денежки — ему вдруг явился краткий образ стодолларовой купюры в роговых очках, читающей том по статистике, — по собственным превосходным причинам, в которых ему ещё надо разобраться, рассчитывают, что Мики устроит себе возвращение из им же изобретённой ссылки, которое ни один заголовок не пропустит. Для этих умников всё тут — верняк. Однако ну их нахуй. Док нащупал в кармане чёрную фишку Тито.

— Вот, прошу вас, мистер Фаццо, мне такая рисковая ставка как бы нравится.

На работе Док давно уже научился встречаться с презрительными взглядами, но тот, который метнул в него Фабиан, едва ль не ощутимо ранил.

— Пойду запишу, это недолго. — Вышел, покачивая головой.

— Должны же соображать, — Юла, вертя пальцами зонтик в стакане.

— Ой, из наивного хипья, Юла, не могу ни к чему цинично, даже к мотивам лос-анджелесского застройщика…

Вскоре Фабиан вернулся — уже в новой позицьи.

— Вы не могли бы подняться ко мне в кабинет на минутку? Деталь-другую утрясти.

Док незаметно поёрзал ногой. Н-да, маленький «смит» по-прежнему в кобуре на лодыжке.

— До встречи, Юла.

— Ходи осторожней, дорогуша.

Кабинет Фабиана Фаццо оказался до того же весёленьким, до чего зловещим Док его себе представлял. На стенах детсадовские рисунки в рамах, деревце авокадо, которое Фабиан вырастил из косточки, посаженной ещё в 1959-м в промышленных размеров банке из-под лимской фасоли, и до сих пор за ним ухаживал, и длинная полоса фотообоев, на которой Фабиана окружала вся Крысиная Стая плюс несколько других физиономий, которые Док почти что припоминал по ночным киносеансам в телевизоре. Фрэнк Синатра игриво пытался затолкать гигантскую кубинскую «корону» в не-то-чтоб-недовольное лицо Фабиана. Сэмми Дэйвис-мл. восхищённо перешучивался с кем-то за кадром. К нижней губе Дина Мартина, также державшего бутыль «Дом Периньона», прилип дымящийся, Док бы мог поклясться, торопливо свёрнутый косяк.

Фабиан выложил стодолларовую фишку Дока на стол.

— Не обижайтесь, но у вас вид частного следака — или, я хотел сказать, сандаляка. Из профессиональной любезности я предлагаю вам шанс пересмотреть своё пари на Мики Волкманна, и я прикинул, что здесь нам немножко меньше помешают, ибо прямо сейчас в здании находится ФБР.

— А мне-то что? Я в городе ради быстрых матримоний, нарушения игровых лицензий меня не интересуют, недолжное управление казино — тоже, никаких, как выразился бы Марти Роббинз, «злых грязных дел».

Фабиан скрупулёзно пожал плечами.

— Надо полагать, федералы в Лас-Вегасе этим и занимаются — своим генеральным планом, как отобрать казино у Мафии. Это у них с тех пор, как Хауард Хьюз купил «Таверну в пустыне». А я тут среднее звено управленцев, мне ни о чём не докладывают.

Док вбросил догадку:

— Мики Волкманн — это ещё один большой транжира с послужным списком тут, верно? Я где-то слышал, он со своей будущей невестой познакомился, когда она выступала хористкой в Вегасе?

— Мики в своё время многих хористок кадрил, любил он этот город — старый вегасский пёс, дом себе у Красной Скалы выстроил. А ещё у него была мечта — выстроить из ничего целый город когда-нибудь, прямо посреди пустыни. — Фабиан снял очки для чтения и глубокомысленно прищурился Доку. — Ничего вам не подсказывает?

— Мики тоже влез в рынок казино?

— Публике в Министерстве юстиции очень бы этого хотелось.

— А «Кисмет» этот ваш — в списке?

— Сами видели, что это. Им отчаянно хочется, чтобы пришёл кто-то не из Мафии и раскошелился на ремонт. Всё время таскают свои синьки с планами, всё у них на уровне — вон те трехбарабанные машины? и думать забудьте, Дядя Сэм хочет видеоэкраны, играешь с ним, а перед тобой мультик — барабаны крутятся, на линии что-то выпадает. Одноруким бандитам старой школы везти, нахрен, совсем перестанет.

— Похоже, вас это несколько огорчает, мистер Фаццо, если я могу так выразиться.

— Не можете, но меня теперь всё злит. Я пытаюсь выяснить, что происходит — все рот на замок. Вы мне скажите. Я знаю только, что всё закончилось к 65-му, и прежним уже не будет никогда. Полудолларовая монетка, да? дрянь эта была на девяносто процентов серебряной, в 65-м сократили до сорока, а вот теперь, с этого года серебра в ней вообще не осталось. Медь, никель, что дальше, алюминиевая фольга, понимаете, о чём я? Похоже на полдоллара, а на самом деле им только притворяется. Как и экраны эти на автоматах. Такое они для всего города запланировали, огромная диснейлендовая имитация себя. Здоровое семейное развлечение, детки в казино, «плыви-рыбка» с лимитом в десять центов, гвоздь программы Пэт Бун, актёров с улицы набрали играть смешных мафиози, они катаются на забавных старомодных машинках, делают вид, что разбираются друг с дружкой, бах, бах, ха, ха, ха. ЛасблядьВегасленд.

— Так, может, вы и способны оценить притягательность рискованной ставки старой школы на Мики.

Фабиан улыбнулся скупо и ненадолго.

— Проторчите тут достаточно — сами флюиды уловите. Послушайте. Что если Мики не настолько пропал, как мы считаем?

— В таком разе я делаю вклад в ваш ремонтный фонд. Можете назвать в мою честь ботинок крупье, табличку маленькую сбоку прикрутить.

Фабиан, похоже, дожидался, чтобы Док ещё что-нибудь сказал, но, в конце концов, воздев руки и пожав плечами, он поднялся и проводил Дока по коридору и за несколько углов.

— Отсюда вы попадёте туда, куда шли. — На краткий толчок мыследеятельности мозга Док припомнил кислотный приход, в который его отправили Вехи и Сортилеж, когда он пытался отыскать путь из лабиринта, который медленно погружался в океан. Здесь же вокруг лишь сухая пустыня и обшарпанные древесно-волокнистые плиты, но Дока не покидало то же ощущение поднимающегося потопа, нужда ни за что не поддаваться панике. Откуда-то спереди он услышал музыку — не гладко аранжированный звук бальнозального оркестра, скорее драный стартстоп музыкантов, которым некуда спешить. Он нашёл помещение, которое некогда было уютным салончиком, от дыма травы и табака не продохнуть. Там, в крохотном янтарном луче прожектора, делившегося парой стибренных ватт с педальной стил-гитарой, а остальной бэнд играл акустику, стояла Юла — держалась она живенько, хотя столько времени на смене провела на ногах, только что сменилась, и пела теперь некий кантри-свинг, гласивший:

Полнолунье в Рыбах —

Как опасна тишь,

Если сон твой зыбок

Или ты не спишь…

Шляпу взбить на сгибах,

Пива приволочь…

Полнолунье — в Рыбах,

А в субботу — ночь.

Топочет зомби-душка —

Непрочен наш союз,

А у моей подружки —

Волколачий блюз:

Когда поёт шалунья,

Её не превозмочь,

(Ложись!)

В Рыбах — полнолунье

И в субботу — ночь.

Тут вам —

Пиры крепки, их

Сверкают клыки, они

Крошат мозги на куски — так от —

Нюдь не беда,

Коль тебе иногда

Метится бели, берда

не с руки, —

У местных это глюки,

Но долгих кайфов нет:

Минуты не упруги —

И вот уже рассвет.

Забудь шишиг и лгуний —

Неон тьму гонит прочь.

В Рыбах — полнолунье,

Ад —

субботняя ночь.

Ей с того места Дока видно не было, но он всё равно помахал, похлопал и посвистел, как все остальные, а затем пошёл дальше по задворкам недоосвещенного казино искать выход. Примерно в тот миг, когда ему пришло в голову, что Фабиан Фаццо наверняка пытался направить его куда-то в другое место, он свернул за угол чуточку слишком быстро и вляпался в большие неприятности в бурых ботинках.

— Ой блядь. — Да, то снова были Особые Агенты Пограньё и Пазник — вместе с целым взводом других пиджаков они конвоировали фигуру, узнанную Доком поздновато: вероятно — потому, что ему не хотелось в это верить. И ещё потому, что этого вообще никто не должен был видеть. Краем глаза Док засёк смазанный очерк Мики в белом костюме, с почти таким же лицом, что и на портрете у него дома среди холмов Л.А.: та же неуклюжая потуга выглядеть провидцем, — он прошёл справа налево, несомый вперёд, с достоинством, утихомиренный, словно его переправляют между мирами или, по крайней мере, нацеливают в пуленепробиваемый автомобиль, в чьих окнах всё равно ничего не разглядишь. Трудно сказать, под арестом он или, как выражаются в торговле недвижимостью, его «выгуливают».

Док отступил в тени — но недостаточно проворно. Агент Пазник заметил его и приостановился.

— У меня тут дельце, вы, ребята, идите, а я ненадолго. — Весь отряд удалился по коридору, а федерал подошёл к Доку.

— Один раз — в мексиканской забегаловке на Западной Бонневилль — могло быть совпадением, — любезно заметил он, делая вид, что считает на пальцах. — В Лас-Вегас разная публика ездит, не так ли. Два — вы заявляетесь именно в это казино, тут уж поневоле задумаешься. Но три — здесь, в той части «Ложи Кисмета», о которой даже местные далеко не все знают, что тут скажешь — тут вы несколько оказываетесь на шкале распределения вероятностей, а к этому уже надо присмотреться поближе.

— Насколько ближе, вы и так у меня под носом.

— Я бы решил, что слишком близко у нас тут вы. — Головой он мотнул на Мики, уже почти совсем скрывшегося с глаз у него за спиной. — Вы узнали объект, верно.

— Элвис, что ли?

— Вы создаёте для нас неудобства, мистер Спортелло. Этим любопытством к делу Майкла Волкманна. Весьма неуместным.

— Мики? дело для меня давно уже закрыто, чувак, я даже квитанцию на него выписывал, потому что мне никто не платит.

— Однако проследили его аж до Лас-Вегаса.

— Я тут совершенно с другим разбираюсь. Случайно заглянул в «Кисмет», только и всего.

Федерал смотрел на него долго.

— Тогда вы не против, если я с вами поделюсь соображением. Это всё вы, хипьё. От вас все с ума сходят. Мы всегда предполагали, что совесть Майкла никогда не вызовет сложностей. Столько лет было похоже, что её у него совсем нет. Как вдруг он решает изменить свою жизнь и раздать миллионы всяким выродкам — неграм, волосатикам, бродягам. Знаете, что он сказал? У нас на плёнку записано. «Такое чувство, будто я пробудился от сна о преступлении, которого никогда не смогу искупить, о деянии, к которому никогда не смогу вернуться и его не совершить. Поверить не могу, что всю свою жизнь заставлял людей платить за укрытие, которое должно быть бесплатным. Это же так очевидно».

— Вы всё это наизусть выучили?

— Ещё одно преимущество жизни без марихуаны. Попробуйте — вам может понравиться.

— Э-э… ещё раз — что попробовать?

Подошёл Агент Пограньё, на красной роже — любопытство.

— А, Спортелло, мы снова встретились, и, как всегда, приятно.

— Я вижу, насколько вы заняты, ребята, — сказал Док, — поэтому лучше не стану вас задерживать, я, наверное, просто, — переходя на субботне-утренний голос Лохматусика Кейси Кэйсема, — типа, блядь, побежал? — к коему действию он и перешёл, хоть и без ясного представления, куда направляется. Что они будут, не стрелять же? вообще-то начали…

Наконец, почти совсем запыхавшись, он засёк пару туалетов, означенных как «ЖОРЖ» и «ЖОРЖЕТТА», и, сделав ставку на табу ФБР, нырнул в дамский, где перед одним зеркалом обнаружил Юлу, которая поправляла макияж.

— Чёрт! ещё один проклятый хиппи, который не знает, какого он пола!

— Жду, пока феды не уйдут кого-нибудь другого морочить, дорогуша. Кстати, послушал тебя. Этой Долли Партон уже впору волноваться.

— Ну, от Роя Экаффа на той неделе уже заглядывали, послушали, поэтому держи за меня пальцы накрест.

— Обычно я бы сказал, давай быстренько по пивку себе схватим, но…

Невдалеке что-то завопил федерал.

Она скорчила рожицу.

— У меня своя теория — дурное воспитание. Я покажу тебе чёрный выход, и тебе сейчас лучше им распорядиться.

Док пробирался сквозь запахи свежих опилок, новой краски и мастики для заделки швов, пока не достиг пожарной двери и не пихнул её — тут же на высокой громкости включился записанный голос, который посоветовал ему с места не двигаться, а ждать прибытия должным образом авторизованного персонала, профессионально обученного тщательно взять его за жопу так, что мало не покажется. Он вышел на скупо освещённую погрузочную эстакаду из бетона, разъеденного временем, — по ней, видел он, к нему уже бегом направлялись тёмные силуэты.

Взревел двигатель. Док глянул через плечо — из-за угла с немалой растратой протекторов вырулил лимузин Тито: люк открыт, и верхняя половина Адольфо в нём размахивает чем-то вроде пистолет-пулемёта. Преследователи Дока остановились как вкопанные и принялись по этому поводу совещаться.

Лимо затормозил перед Доком.

— Прыгай сюда! — заорал снизу Тито. Адольфо нырнул в салон быстро — так, чтоб Док успел шагнуть на крышу и скользнуть внутрь через люк, — после чего снова занял исходную позицию, а Тито таханул и переключился на нижнюю, оставив по себе душистый след длиною в квартал и визг, слышный чуть ли не до плотины Боулдер. — Куда, братан? — поинтересовался он.

— Ты не поверишь, кого я видел, — сказал Док.

— Адольфо показалось — Дина Мартина.

Адольфо опять соскользнул в машину.

— Не совсем.

— Ну… — произнёс Тито, — так, типа… это был Дин Мартин или не был Дин Мартин?

— Видишь ли, в этом и штука — это был Дин Мартин и это не был Дин Мартин.

— «И»? Ты не «но» хотел сказать?

Должно быть, Дока отнесло куда-то. Когда его высадили у мотеля, Триллиум в номере не было, а её вещи — были. Док поискал записку, но ничего не нашёл.

Он свернул косяк, раскурился и уселся перед «Всенощными уродскими киношками», где должен был начаться «Остров Годзиллигана» — телефильм, в котором японское чудовище встречается с потерпевшими кораблекрушение из сериала. Пока шли начальные титры, Годзилла в КО[71] после очередного захода на разнос города к чёртовой матери спотыкается — буквально — об Остров, что немедленно повергает в тревогу переживших исторический рейс «Гольяна».

— Нам просто надо продержаться в живых, — как объясняет Мэри-Энн Рыжей, — пока этим делом не займутся японские Силы самообороны, а это обычно случается быстрее, чем ты произнесёшь «камикадзэ».

— Ка-ми… — начинает Рыжая, но её заглушает рёв заполонивших всё небо реактивных истребителей, которые принимаются шмалять ракетами в Годзиллу, коему это, как водится, доставляет лишь крайне лёгкое неудобство.

— Видишь? — кивает Мэри-Энн, и дорожка с записанным смехом вся заходится от веселья. Не замеченный в общем гаме, появляется Профессор с каким-то анти-Годзилловским оружием причудливого вида, которое он изобретал: разные аналоговые пульты управления, параболические антенны и гигантские стеклянные спирали, в которых пульсирует неземное лиловое сияние, — но не успевает он показать оружие в действии, Гиллиган, перепутав приборчик со Шкипером, падает на него с дерева, чуть-чуть избежав облучения и насаживания на кол.

— Я его только что откалибровал! — в смятении восклицает Проф.

— Может, он ещё на гарантии? — вопрошает Гиллиган.

Нам с операторского крана показывают то, что должен видеть Годзилла. Он разглядывает поведение на острове, как обычно, очаровательно озадаченный, чешет в затылке так, что должен напоминать нам Стэна Лорела. Затемнённый переход к рекламе.

В какой-то миг, должно быть, Док потерял нить фильма и на следующее утро проснулся под Генри Киссинджера, который в программе «Сегодня» вещал:

— Ну што ш, токта мы толшны просто спрОсить на них помпы, расфе нет?

Советника по национальной безопасности заглушило длительное бибиканье с наружной парковки. То были Шайб и Триллиум в «камаро», сплошь украшенном туалетной бумагой различных модных оттенков и психоделических узоров, пивными банками и табличкой с кривыми буквами «Ново Брачные». Похоже, что после ночи безостановочной вечеринки парочка побывала в окружном суде, добыла там лицензию, оттуда направилась прямиком в «Вересковую часовенку», и вскорости их сочетали: Эйнар выступил дружкой жениха и сам решил сбежать с другим будущим женихом, ждавшим невесту, как оказалось — в последний момент смалодушничавшую, поскольку, как он обнаружил со всеми признаками облегчения, и у него самого душа по этому поводу была невелика. На конец службы Шайб с Эйнаром уговорили электроорганиста подыграть им в дуэте любимой Этель-Мёрменовой «Ты не болен, ты просто влюблён» из «Зови меня мадам», хотя, как обычно, неловкость вызвали разборки, кто будет петь за Этель Мёрмен.

Шайбу с Доком выпала минутка перекинуться парой слов.

— Поздравляю, чувак, она роскошная цыпа.

Бракосочетание — даже в этом городе — творит с человеком странное.

— Она может меня спасти. — Кивая и таращась, как заурядный беглец на автостанции.

— Кто за тобой гонится, Шайб?

— Никто, — а у самого глаза молят, хотя не обязательно лично Дока.

— Спасение, вишь, у меня с ним собственные зависы, птушто я всё думаю, что мог бы спасти Мики от того, что с ним стало, чем бы там оно ни стало. Может, и Глена бы?

Свастика на голове Шайба запульсировала.

— Сам насчёт этого не вполне на цыпочках ни по каким тюльпанам не хожу, — сказал он. — Глен был ебанат, но мы-то кровные братушки с ним, а это кое-что да значить же должно. А останься я на той смене? это бы со мной случилось. — Что не вполне означало, будто он бы пожертвовал собой ради Глена. Смотрел он теперь так, что Доку стало не по себе. — А вот ты — ты б никого не спас.

— Настолько дело сделано, думаешь?

— Не надо вам в это, блядь, впутываться, мистер Спортелло. — Свастика уже неистово билась. — Мафия — она не такая. Даже та Мафия понарошку, которую вы, публика, считаете Мафией.

Док пошарил по карманам, где косяк.

— Не улавливаю.

Шайб достал из нагрудного кармана рубашки Дока пачку «Холодков», одну закурил, а пачку оставил себе.

— Эти мормонские ебучки в ФБР. Они ж не затыкаются, проповедуют, будто тут все макаронники. Типа на этом всё, finito[72], одни макаронники, избавься от них — и всё распустится розами, как Этель всегда грит. Так об этой расовой херне вообще не стоит, чувак, это сплошь маскировка. Хауард Хьюз, он что? Ариец до мозга костей, верно? а на кого работает? Как насчёт Мафии за Мафией?

Ну, будь Шайб каким-нибудь средним торчком из калифорнийского прибрежного городишки, Док списал бы всё на обычную паранойю и пожелал ему счастливого медового месяца, а сам бы вернулся к работе. Но Шайб по-прежнему настаивал, что ни о чём ничего не знает, и что бы ни дышало ему в затылок, всё ближе и ближе, оно пугало его до того, что молчать он не мог, ибо от молчания толку ему было чуть.

— На-ка тебе простой и лёгкий, — пошёл на понижение Док. — Мики когда-нибудь говорил что-нибудь про город, который он хочет выстроить где-то в пустыне?

— В последнее время — ни о чём, кроме. Аррепентимьенто. По-испански — «простите, не хотел». По его замыслу, там кто угодно мог жить бесплатно, неважно, кто ты, — приходи, и если квартира открыта, она твоя, на ночь, навсегда, этсетера этсетера и так далее, как всегда грит Король Сиама. Вот, дорожная карта есть, покажу.

Подошла Триллиум и просунула руки под татуированное плечо Шайба — то, на котором череп с кинжалом в глазнице.

— Нам бы уже пора ехать, любовь моя.

— Машину, ребята, можете себе оставить, — сказал Док, — за неделю вперёд уплачено, а также всё, что осталось от номера, считайте моим свадебным подарком. Можно мне покурку обратно?

Триллиум проводила Дока к лимузину, где ждал Тито.

— Он правда любовь всей моей жизни, Док. Я ему нужна.

— У тебя остались мои номера, домашний и конторы, да?

— Позвоним, честно.

— Всего наилучшего, миссис Бобертон.

* * *

Вечер пришёл, застав всех врасплох. Тито отвёз Адольфо с Инес в аэропорт, и, снова выезжая на шоссе, они с Доком заметили, как к аэропорту сворачивает машина — автопарково-серая, движется как-то решительно и безжалостно; им стало понятно, за кем. Тито поднялся на трассу и порулил в пустыню.

— Милый городишко, но ну его нафиг.

Как астронавтов в космическом корабле, их яростно вбило в спинки сидений, когда Тито включил некую секретную функцию, и за окнами городской неон начал растягиваться длинными мазками спектра, к синему впереди, а в чёрных далях, обрамлённых зеркальцем Тито, всякая точка света краснела, удалялась, конвергировала. В машинной магнитоле у Тито играли кассеты Розы Эскенази.

— Только послушай, я эту цыпу обожаю, она в своё время была Бесси Смит, чистая душа. — Он подпел несколько тактов. — «Tiátimo meráki», у кого этого не было, чувак? нужды, такой безнадёжной, такой бесстыжей, что чего бы кто ни сказал — всё нихера не значит. — Доку это показалось лишними торчковыми базарами, но когда он попривык к гаммам и модуляциям голоса, поймал себя на том, что думает о Триллиум: что бы она разобрала в этих Титовых «рембетиссах» и том конкретном томленье, о котором они пели.

Они ехали сквозь ночь и с первым проблеском зари добрались до того поворота, который Шайб показал Доку на карте, после чего свернули на автодорогу штата, доехали по ней до грунтовки, затем съехали с асфальта на утрамбованный просёлок, мимо битых висячих ворот через просохшую стирку на звенящих скотозащитных ограждениях, мимо юкки и маленьких приземистых кактусов, пустынных диких цветочков на обочине, вдали торчат скалы, в алкалиновой яркости движутся тёмные кляксы, может, ослики, а не то койоты или чернохвостые олени, хотя, может, и пришельцы с высадок давным-давно, ибо Док повсюду чуял признаки древних посещений.

Переехали через мост, и за ним, ниже по склону в долину, чья река исчезла, должно быть, много столетий назад, была мечта Мики Волкманна, его покаяние за то, что некогда взимал деньги за человечий приют, — Аррепентимьенто. Док с Тито раскурились, чтобы проснуться, пустили косяк по кругу. За участком расстилались дали пустыни, застроенные лишь маргинально: тут набросаны бетонные конструкции, там в каракулях чапараля торчит вдали дымовая труба-другая. Впоследствии Док и Тито так и не пришли к единому мнению, на что именно они смотрели. Было там несколько, по выражению Рангоута Трелинга, «зуполов», их соединяли крытые дорожки. Неидеальные полусферы, заострённые к вершинам. Док насчитал шесть, Тито — семь, если не восемь. Территория между комплексом и ними самими также была вся завалена громадными почти шарообразными розовыми валунами, хотя их тоже могла сотворить человеческая рука.

— Можно ли спуститься поглядеть? — вслух поинтересовался Док.

— Как, вот на нём? Мы ось сломаем, поддон снесём, ещё какую срань. Тут тебе внедорожник нужен. Если только не считаешь, что можно и пешком? Шляпа есть?

— Мне шляпа нужна, чтоб ходить?

— Лучи же, чувак, опасные лучи. — В багажнике Тито выкопал пару гигантских сомбреро, купленных в «Блескучем овраге» на сувениры, они с Доком их напялили и тронулись по ветерку пустыни к Аррепентимьенто.

До него оказалось дольше, чем думали. Зупола впереди, словно задники старых фантастических кин, казалось, не приближались ни на шаг. Словно на ощупь передвигаешься ночью по опасной местности, хотя Док сознавал солнце над головой, звезду чужой планеты — мельче и сконцентрированней, чем следует, оно неуклонно лупило их жёсткой радиацией. Из-за видимого мира выскакивали ящерки, останавливались вневременно и бездыханно, как камень, поглядеть на Дока и Тито.

Через некоторое время стало больше походить на заброшенную стройку. На солнце выгорали остатки пиломатериалов, катушки поржавевшего кабеля, отрезки пластиковых труб, спутанные клубки «Ромекса», битый воздушный компрессор. Пластмассовое покрытие местами сдуло, обнажился скелет, распорки и стяжки, иногда они напоминали освежёванный футбольный мяч, иногда — узоры на кактусе или раковины, что туристы привозят с Гавайев.

— Замков не вижу, — сказал Док.

— Не значит, что в них можно просто зайти.

Док отыскал дверь, легко её открыл — и шагнул в высоченный тенистый склеп.

— Ладно, здесь можете остановиться.

— Ой-ёй. — Произнёс Док.

— Или же идти дальше, прямиком в следующий мир. Спросите, не насрать ли мне. — То был Рангоут Трелинг с порослью бородёнки двухнедельной давности и «магнумом» 44-го калибра в руке, «ругером-блэкхоком», — взведённым и целящим прямо в середину Докова лба: ствол его почти совсем не дрожал, хотя этого нельзя было сказать теперь о голосе Дока.

Он стащил с головы сомбреро, уважительно.

— Ну, здрасьте вам, Рангоут! Заехали вот в эти места, подумал — не принять ли ваше приглашение! Помните меня? Лэрри Спортелло? Док? А-а это мой друг Тито!

— Вас Мики послал?

— Эм-м, нет, вообще-то я рассчитывал выяснить, что с Мики стало.

— Иисусе. Чего с ним только не стало. — Рангоут, мягко отпустил курок, хотя всё равно выглядел сильно возбуждённым. — Заходите.

Внутри располагался гигантский холодильник с пивом и другими съестными припасами, несколько игровых автоматов, а также бильярдный стол и откидывающиеся кресла — и вообще-то, как теперь об этом задумался Док, пространства больше, чем, если судить снаружи, сюда могло бы поместиться. Рангоут заметил, как он озирается, и прочёл его мысли.

— Ништяк, а? По сути, Баки Фуллера вроде как облапошили — тут не меньше долларов на ограниченный кубический фут, а больше кубических футов на доллар.

Обычно реакцией Дока было бы: «Разве это не одно и то же?» Но по какому-то нюансу в поведении Рангоута — может, безумному взгляду или его крепкой хватке, коей он по-прежнему сжимал рукоять чёрного блестящего револьвера, а то и по неспособности то и дело не пускать голосом петуха — Док врубился, что заткнуться тут было бы, наверное, чуть разумнее.

Вдруг голова Рангоута склонилась под новым углом, и он, похоже, вперился взглядом сквозь стену зупола в некую точку на далёком небосводе. Через несколько секунд долетел рёв неглушеных реактивных двигателей — оттуда летели истребители. Рангоут приподнял на несколько дюймов ствол пушки, и на секунду показалось, что он сейчас откроет огонь. Рёв над головами стал почти непереносим, потом стих.

— Каждые полчаса их сюда из Неллиса шлют, — сказал Рангоут. — Поначалу я думал, это у них какой-то рутинный маршрут облёта, но выяснилось, что всё намеренно, жужжат авторизованно. Весь день, всю ночь. Когда-нибудь вынудят Мики одобрить ракетный удар, и Аррепентимьенто уйдёт в историю — только даже истории не останется, потому что они уничтожат и все архивы.

— Чего ради Мики бомбить это место? Это ж его мечта.

— Была. Вы видели, как оно всё там выглядит. Он вывел деньги, остановил всех подрядчиков, ушли все, один я остался.

— Когда это произошло?

— Примерно, когда он исчез. Вдруг нет нашего кислотного филантропа. С ним что-то сделали.

— Кто?

— Кто угодно. А теперь он вернулся к Слоун, да счастливая парочка снова вместе, апартаменты для новобрачных в «Цезаре», огромная водяная кровать сердечком, всё время на людях её за жопу мацает, типа: «Это моё, толпа, и думать не смейте», — а Слоун на всю эту байду продано-куплено ведётся, другим мужикам даже в глаза не глядит, особенно тем, с кем она, как это говорится, виделась?

— Мне казалось, Мики на это смотрит сквозь пальцы, — чуть не сказал Док, но довольно-таки уверился, что всё же не сказал.

— Он уже опять семьянин-перерожденец, что б там ему с мозгами ни сотворили, ему и член перепрограммировали, и она теперь, разумеется, лучшего времени мне уже не выделяет. Я только и сижу тут с ружьём на коленях, как призрак сбрендившего старателя на каком-нибудь старом серебряном руднике, жду, пока праведный супруг мо мент не выберет. Уже мёртвый, только сам этого не понял. Слыхали, он сделку заключил с Министерством юстиции.

— Может, сплетни?

— Слушайте, что он сделал. Это пример для молодёжи или как? Покупает Мики такой крохотный пятачок на Стрипе, на нём даже парковки не устроить, но под боком у большущего казино, и объявляет планы открыть там «мини-казино», ну вроде как дежурные лавки такие при автозаправках? по-быстрому вошёл-вышел, один автомат, одна рулетка, один стол для блэкджека. Итальянские Деловые Люди по соседству думают, сколько всякой шушеры будет ходить перед самым носом их утончённой клиентуры, и натурально сходят с ума, грозят, орут, вызывают мамаш своих первым классом, чтоб стояли и укоризненно смотрели на Мики. Иногда не просто смотрели. Наконец, казино сдаётся, Мики получает свою запрошенную цену, безумнократно больше, чем выложил за участок, и деньги эти пойдут теперь на ремонт и расширение «Казино и Ложи Кисмета», где он стал действительным партнёром.

— Так он теперь ещё один вегасский тяжеловес, Хауард Хьюз, жопу прикрывай и всё такое, ну, спасибо за новости, Рангоут.

Пролетело ещё звено истребителей.

Когда снова стало слышно, Тито впервые открыл рот.

— Вас куда-нибудь подвезти?

— Штука с зуполами в том, — Рангоут с отчаянной ухмылкой, — что они могут служить дверьми в иные измерения. «Ф-105»-е, койоты, скорпионы и змеи, пустынная жара — всё это меня не волнует. Я могу уйти, когда только захочу. — Он повёл головой. — Мне только и надо, что выйти в ту дверь, — и я в безопасности.

— Можно посмотреть? — спросил Док.

— Лучше не надо. Это не для всех, а если не для вас, может быть опасно.

Они оставили его перед портативным чёрнобелым телевизором — он смотрел «Давай заключим сделку», и со всяким пролётом истребителей картинка взбалтывалась острыми осколками, и казалось, никогда уже не соберётся воедино, но в тишинах между облётами осколки слипались вновь, словно бы милостью, присущей одним лишь зуполам.

* * *

Тито с Доком ехали, покуда не увидели мотель с вывеской «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАНЬЯЩИКИ! ЛУЧШИЙ КАБЕЛЬ В ГОРОДЕ!» и не решили проверить. Путаница с часовыми поясами, которой ни тому, ни другому было никак не разобрать, способствовала количеству программ, здесь доступных, как сетевых, так и независимых, доходившему до умонепостижимого уровня, и управляющие кабельным телевидением с творческой жилкой не замедлили воспользоваться этой странной икотой пространства-времени… Тут всё что-нибудь смотрели. Поклонники мыла, фанатики старого кино, любители ностальгии ехали сюда сотни, даже тысячи миль, купаться в этих катодных лучах — так знатоки воды на День бабушки некогда навещали определённые курорты. Час за часом они барахтались и пялились, а солнце катило по ленивым небесам, плеск эхом отдавался от плиток крытого бассейна, и тележки горничных скрипели себе туда-сюда.

Пульты ДУ[73] были привинчены к концам кроватей, и сделать полный оборот по всему ассортименту, похоже, занимало больше времени, чем вообще шло то, что хотелось бы посмотреть, однако примерно тогда же, когда мышцы большого пальца у Дока скрутило судорогой, он наткнулся на «Марафон Джона Гарфилда» — шедший, как Док догадался, уже далеко не первую неделю. И сейчас начинался ещё один фильм с Джоном Гарфилдом — тот, где ГО[74] снова был Джеймз Вонг Хау, «Он бежал до конца» (1951), не самый у Дока любимый, по правде говоря, — последняя картина Джона Гарфилда до того, как его наконец уделали противоподрывники, и вся она просто смердела чёрным списком, — Далтон Трамбо написал сценарий, но в титрах значилось другое имя. Джон Гарфилд играл преступника в бегах, в публичном бассейне он снимает Шелли Уинтерз, после чего делает неприятной жизнь для всей её семьи, под дулом пистолета, к примеру, заставляя их есть отвратительную на вид реквизитную индейку («Буйте жрать эту дюшку!»), и свою жалко профуканную жизнь оканчивает, буквально, подыхая в канаве, хотя, разумеется, красиво подсвеченный. Док надеялся где-нибудь посередине отчалить в сон, но и на последней сцене сидел и пялился, и пот застывал в кондиционированном воздухе. Джон Гарфилд будто бы умирал у него на глазах взаправду, а весь респектабельный средний класс стоял вокруг на улице и самодовольно наблюдал.

Тито храпел на второй кровати. Снаружи, вокруг со всех сторон, до крайних пределов занятости номеров в видеовселенной забавлялись Маньящики, тропический остров, салун «Длинная ветка», Звездолёт «Предприятие», гавайские преступные фантазии, в воображаемых гостиных симпотные детки — что б они ни делали, над ними смеётся невидимая публика, — лучшие моменты бейсбола, вьетнамская кинохроника, боевые вертолёты и перестрелки, и шутки в полночь, и говорящие знаменитости, и девочка-рабыня в бутылке, и поросёнок Арнолд, а тут такой Док, по трезвянке, запутался в низкоуровневом обломе, из которого никак не выбраться, касаемо того, как Психоделические Шестидесятые, эта маленькая интермедия света, в конце концов закроет свои скобки, и всё утратится, всё заберёт обратно тьма… как из тьмы вдруг ужасно высунется некая рука и оттырит себе время — так же просто, как отобрать косяк у торчка и загасить его навсегда.

Док уснул только ближе к рассвету, а проснулся по-настоящему, лишь когда они переваливали Кэхоун, и ощущение было такое, что ему только что снилось, как он взбирается на больше-чем-географический хребет, с какой-то истощённой и обглоданной территории, а затем спускается в новую землю по некоему огромному решающему склону, и повернуть и взобраться по нему снова будет хлопотнее, чем он готов.

ПЯТНАДЦАТЬ

Перед самой темнотой Тито высадил Дока на Дюнной — и было это, как высадка на другую планету. Док зашёл в «Канальную» и обнаружил там пару сотен человек — все чужие, но ведут себя, как давние завсегдатаи. Хуже того — никого знакомого вообще. Ни Энсенадского Дылды или Флако-Гада, ни Св. Сбренда или Эдди Снизу. Док заглянул в «Уэволны» и «Эпический обед», в «Вопящий ультрафиолетовый мозг», в «Человека из Лахавчи», где от одного взгляда на менудо из носа текло, — и всякий раз то же самое. Не узнавал никого. Подумал было зайти домой, но его запарило, что и квартиру свою не узнаёт, а то и хуже — не узнает его она, её там не окажется, ключ не подойдёт или как-то. Затем ему пришло в голову, что, может, Тито высадил его в каком-то другом пляжном городке, в Манхэттене, Эрмосе или Редондо, а бары, едальни и тому подобное, куда он заходил, случайно в этом другом городке оказались в тех же местах — с тем же видом на океан или перекрёсток, к примеру, — поэтому он аккуратно стиснул голову обеими руками и, мысленно посоветовав себе сосредоточиться и приглядеться, дождался, когда ему подвернётся следующий неугрожающий прохожий.

— Прошу прощения, сэр, я, похоже, несколько дезориентирован? не могли бы вы мне, пожалуйста, подсказать, не Гордита ли это Бич случайно? — как можно более здраво, насколько хватило сил, а собеседник этот не убежал в панике искать ближайшего служителя законопорядка, а ответил:

— Ух, Док, это ж я, ты нормально? похоже, у тебя башню сносит, — и Док немного погодя врубился, что это Денис — или же тот, кто себя за Дениса выдаёт, чем в данных обстоятельствах Док и удовольствовался.

— А где все, чувак?

— Какие-то каникулы в колледжах или типа того. В городе полно мелких баламутов. Я от телика, считай, не отхожу, пока не сдует.

У Дениса с собой был некий мексиканский продукт, пришпоренный сухим льдом, и они вышли на пляж его покурить. Посмотрели, как мигают габаритные огни на крыльях одномоторного самолёта — на вид хрупкого и уже почему-то потерявшегося, когда взлетал в темнеющее свечение над водой.

— Как в Вегасе, чувак?

— Выиграл у автомата ведро никелей.

— Отпад. Слушай. Угадай, кто вернулся.

Денис глядел на него так, что не мог быть никто иной. Док подпалил себе «Холодок» — но не с того конца, и некоторое время этого не замечал.

— И что она собирается?

— Ты не мог бы погасить, воняет эта срань злобно.

— Или, перефразируя, — с кем она теперь?

— Ни с кем, насколько я знаю. Кинула кости у Сбренда над той сёрф-лавкой в Эль-Порто? А Святой отвалил в Мауи.

— Как настроение?

— А чего ты меня спрашиваешь?

— В смысле — у неё паранойя или нет. Болонь знает, что она вернулась? Последнее я слышал, на неё выписали все эти приоритетные СВП,[75] что с этим-то теперь?

— Похоже, не слишком парится.

— Н-да, это чудно. — И она какую-то сделку заключила?

— Можем туда дойти, если хочешь, — предложил Денис.

Сколько угодно причин тому, что Док против. Денис отчалил смотреть Лоренса Уэлка.

— Что? — не сдержался от замечания Док.

— Чего-то про Норму Зиммер, — бросил Денис через плечо, — я до сих пор точно не понял, чего именно.

Ключ подошёл, квартиру не ограбили и не перерыли, растения не вымерли. Док всё полил, поставил перколировать кофе и позвонил Фрицу.

— Твоя подружка назад, — объявил тот и замолчал.

Немного погодя с подросшим раздражением Док сказал:

— Ну да, и на перёд она тоже ничего. И?

— Согласно АРПАнету, Шаста Фей Хепчест позавчера объявилась в «ЛАКСе». Плюс к этому, ФБР, которые теперь как-то умеют отслеживать, когда я подключаюсь, всё время приходят и спрашивают, почему это она меня интересует. Ты не против рассказать мне, что всё это за чертовня?

Док вкратце очертил свою поездку в Вегас — или всё, что в ней припоминал, — и через десять минут изложения перебил себя замечанием:

— Конечно, если они твои компьютерные линии прослушивают, этот телефон для них тут — раз плюнуть.

— Ой, — согласился Фриц. — Но продолжай.

— Ну, в общем, Мики, похоже, цел и невредим, феды его держат в заморозке. Глен Муштард по-прежнему мёртв, но эгей, кого волнует преступный элемент, верно?

Он жаловался ещё минуты полторы, пока Фриц не сказал:

— Ну, теперь это твоя головная боль. Этот приход по АРПАнету пожирает у меня всё время, которое лучше тратить на погони за злостными неплательщиками и недобросовестными заёмщиками, поэтому я, наверное, прервусь. Если ещё что есть, лучше, наверно, сразу спрашивай, потому что старина Ф.С. возвращается в мир плоти и крови.

— Сейчас подумаю, — сказал Док, — есть такой Шайб Бобертон…

— Припоминаю, одно дельце когда-то тогда вёл со стороной под таким именем. А что с ним не так?

— Не знаю, — ответил Док. — Что-то.

— Какие-то подозрительные кислотные флюиды.

— Эт точно.

— Некий странный невыразимый разбаланс законов кармы.

— Знал, что ты поймёшь.

— Док…

— Ни слова. Этот парнишка, Искряк, у тебя ещё работает?

— Заходи, я вас познакомлю. Кроме того, новая срань тут у меня появилась, её называют «тайская палочка»? Липковатая, но как только раскочегаришь…

Едва Док положил трубку, телефон зазвонил снова, и там оказался Йети, который начал без промедления.

— Так! Неуловимая мисс Хепчест, похоже, влилась в твою маленькую компанию загубленных наркотой неудачников.

— Ух ты, без балды? Вот это новость.

— А, ну да — ты снова временно отсутствовал на этой планете. Телефонные звонки, личные визиты, ничего, судя по всему, не удаётся. Знаешь же, как нам тревожно.

— Небольшой КО. Хотел бы я себе твою трудовую сознательность.

— Не хотел бы. Дело Дика Харлингена движется?

— Бегаю по кривым следам, вот и всё.

— А какие-нибудь оставлял молодой… как его там, Бобертон, полагаю?

Отьебись, Йети.

— Довёл Шайба до Западного Голливуда, но после того, как Мики смыло с доски, его никто не видел.

Что касается доктора Блатнойда и его неудачной спортивной травмы, мы упомянули о твоей интересной теории насчёт проникающих ранений коллегам доктора Ногути — запросили протестировать на медно-золотые стоматологические сплавы и так далее, и один коллега странно улыбнулся и ответил: «Не возражаете, если мы насчёт этого лабу вызовем?» — «Конечно, нет», — ответил я. «Чудесно. Эй, Дуэйн!» — и тут в комнату заскакивает такой свирепый лабрадор с, должен сказать, настолько неотзывчивым отношением, что нас всех довольно сильно обескуражило.

— Ух, а они же вроде такие замечательные пёсики для деток…

— У нас тут один такой вообще-то есть.

— Просто подумал, что совет коллеге-профессионалу может помочь, — пытаюсь от хлопот тебя уберечь в перспективе, вот и всё…

— Это как?

— Когда назначат твоё слушание.

— Моё… Спортелло, ты не хочешь ли сказать…

Док позволял себе одну злобную ухмылку в неделю, и сегодня был как раз тот вечер.

— Я только говорю, что, если такое произошло с Томасом Ногути, самым блистательным судмедэкспертом в США, ну, кто из вас, защитников-служителей, будет в безопасности? Хватит и одного окружного ревизора, которому шлея под хвост попала.

Тотальное молчание.

— Йети?

— Я наслаждался спокойным семейным вечером с миссис Бьёрнсен и детишками, с собачкой, Лоренса Уэлка смотрел, а теперь погляди, что ты наделал.

Док услышал, как сняли отводную трубку. Женский голос с очень крутым фронтом импульса и очень коротким периодом затухания произнёс:

— Всё в порядке, Киткотик?

— Что это? — сказал Док.

— Это миссис Невина Бьёрнсен, а если это ещё один антиобщественный «особый сотрудник» моего супруга, я буду вам благодарна за то, что вы перестанете его третировать в его выходной день, поскольку ему и так есть чем заняться всю неделю, когда он очищает улицы от наркоманов и такого отребья, как вы.

— Ну, ну, моя бойзенова ягот-ка. Спортелло лишь демонстрировал своё представление о чувстве юмора.

— Док Спортелло? Тот самый Док Спортелло? Ага! наконец-то! Мистер Низменность собственной персоной! Вы хоть понимаете, на какую сумму у нас счета от терапевта, за которые вы несёте личную ответственность?

— Ну, дорогулечка, большинство всё равно оплачивает Управление…

— После вычетов, которыми и лошадь подавится, а меж тем, Христиан, я отказываюсь понимать твою бесхребетную реакцию на этого жалкого урода-хиппи с его нескончаемыми провокациями…

Док обнаружил, что у него закончились сигареты. Положил трубку на кухонный стол и пошёл искать блок «Холодков» — и после длительных розыскных мероприятий тот обнаружился в леднике рядом с остатками пиццы, о которой он забыл настолько, что даже не все ингредиенты, сколь красочны бы ни были они, мог теперь опознать. Несмотря на это, он ощутил позыв голода и решил сделать себе бутерброд с арахисовым маслом и майонезом, отыскал холодную банку «Бурги» и направился в другую комнату щёлкнуть телевизором, когда услышал странные звуки из телефона, чью трубку вроде бы забыли повесить…

— Ой. — Он поднёс инструмент к уху, хотя Бьёрнсенов — уже в разгаре свары с полномасштабными воплями — слышно было даже в кухне: они рецензировали события своей недавней личной истории, с примечаниями, Доку не знакомой, но ему всё равно было неловко, и через минуту-другую расчётов, насколько велики его шансы вставить ещё хотя бы словечко, он повесил трубку на рычаг до того нежно, что словно бы собирался ещё и колыбельную ей спеть, и отправился досматривать последнюю пару минут «Адама-12».

Субботним фильмом ужасов сегодня был «Я гуляла с зомби» Вэла Льютона (1948) — его представляла субкультурная суперзвезда Лэрри Винсент, он же «Симор», который любил обращаться к своему населению верных зрителей «запредельщики», а кроме того вёл ежегодное шоу на День всех святых в театре «Уилтерн», которое Док старался никогда не пропускать. Эту картину про зомби он уже смотрел пару сотен раз, но конец его всё равно сбивал с толку, поэтому весь следующий час он сворачивал косяки, чтобы помогли продержаться, а особенно — вытерпеть пение калипсо, — однако же, несмотря на все свои усилия, уснул посередине, как с ним часто бывало и прежде.

* * *

Наутро — океаном пахнет, свежий кофе, прохладная чёткость — Док сидел в «Уэволнах», просматривал воскресную «Таймс», нет ли чего нового о деле Волкманна, чего в ней не было — хотя, разумеется, с двадцатью или тридцатью тетрадками никогда не знаешь, что может затаиться среди объявлений о недвижимости, — и уже совсем было закопался в гвоздь меню заведения под названием «Огонь по пирсу», по сути, состоявшего из авокадо, брюссельской капусты, халапеньо, маринованных артишоков, «монтерейского джека» и заправки «Зелёная богиня» на буханке из опары, которую сначала разрезали вдоль, намазали чесночным маслом и зажарили, семьдесят девять центов и скидка на полцены, когда внутрь заходит, кто бы вы думали, Шаста Фей собственной персоной. На ней, Док почти был уверен, если только у неё ими не целый ящик комода забит, были та же футболка «Сельского Джо и Рыбы», что и в прежние деньки, те же сандалии и низ от бикини. Странное дело, его аппетит записку от завуча не предъявил, не попросился из класса, напротив — это ещё что такое? у него, что ли, кислотный обратный кадр, он, что ли, сейчас столкнётся с Джеймзом Дэрреном-«Лунным пёсиком» из «Тоннеля времени» или что? Помнил Док одно — вот эта самая его бывшая, мягко говоря, весьма интересует бессчётные уровни правоохранительных органов, однако вот же она, тот же прикид, та же беспечность во всём, словно бы ещё не познакомилась с Мики Волкманном, словно бы некую иглу стереопроигрывателя подняли и переставили на какую-то другую старую сентиментальную песенку на сборной пластинке истории.

— Привет, Док.

Чего, разумеется, обычно только и требовалось — и, само собой, поглядите-ка только. Учтиво разместив «Книжное обозрение» поверх коленей, он ухмыльнулся как можно искреннее.

— Слыхал, ты вернулась. Открытку получил, спасибо.

Эдак озадаченно нахмурившись — гримаску ещё в детском садике, надо думать, отрепетировала.

— Открытку?

Ну, это, наверное, тоже важно, подумал он, и лучше-ка я запишу, не то забуду. Опять работа шутников с уиджей, без сомнения.

— Показалось, почерк твой, должно быть, кто-то другой писал… ну! где пропадала?

— На север надо было съездить? Дела семейные? — Пожав плечами. — А тут что-нибудь творится?

Заговорить про Мики? Не заговаривать про Мики?

— Твой… друг в строительстве…

— О, с этим покончено. — Похоже, не слишком она-то и грустит. И не сильно радуется.

— Может, я что-то пропустил в новостях — он не… вернулся ли часом?

Она улыбнулась и покачала головой.

— Меня тут не было. — На шее у неё, на кожаном шнурке болталась ракушка, может, даже привезённая с далёкого острова в Тихом океане, а форма и отметины на ней напомнили Доку какой-то зупол на ныне брошенной стройке Мики в пустыне.

Зашёл Энсенадский Дылда.

— Здаров, Шаста. Эгей, Док, тебя Йети искал.

— Охъёпть. Давно?

— Только что в «Мозг» его проводил. На чём-то он, похоже, сильно залип.

— Вы кто-нибудь хотите доесть? — Док выполз через чёрный ход — и тут же наткнулся на Йети, который со своеобразной улыбочкой тусовался в переулке.

— Да ты так не нервничай. Я не собираюсь наносить увечий, хотя и хотелось бы. Признак этой клятой хипповской эпохи и её размытых мужских ценностей, полагаю. Уайетт Эрп бы уже на твоей башке кувалдой тренировался.

— Эй, а кстати — сумка у меня, я в сумку залезть собираюсь, ничего? двумя пальчиками? медленно? — Док выудил антикварную кофейную кружку, которую нашёл в Вегасе.

— Хотя на полицейской работе черствеешь, — сказал Йети, — временами восприимчивости бросается глубокий вызов. Что это… вот… такое может быть?

— Это личная кружка Уайетта Эрпа для усов, чувак. Видишь, его имя тут написано, все дела?

— Могу ли я, не желая нанести оскорбление, поинтересоваться происхождением этого… — Йети умолк, словно бы с трудом подбирая нужное понятие.

— Торговец антиквариатом из Вегаса по имени Делвын Кротък. Выглядел вполне респектабельно.

Йети покивал огорчённо и длительно.

— Очевидно, ты не подписан на «Набат собирателя Тумстоунской меморабилии». Брат Кротък позирует там для центрального разворота по меньшей мере раз в пару месяцев. Это имя — олицетворение поддельной Эрпианы.

— Ниччёссе. — А что ещё хуже, значит ли это, что галстук Либерачи — тоже липовый?

— Есть мыслишка, нет, — сказал Йети. — Слушай, — и точно в том же ритме, что и Док, оба произнесли одно и то же:

— Извини за вчерашний вечер. — Паузы они сделали на равное число биений пульса, и оба сказали в унисон: — Ты? Чего тебе извиняться? — Такое могло длиться весь день, но Док затем произнёс:

— Дичь, — а Йети:

— Необычайно, — и чары развеялись. В молчании оба зашаркали по переулку, пока Йети не вымолвил:

— Даже не знаю, как тебе это сказать.

— Ох, блядь. Кто на сей раз?

— Леонард Жермен Вольномясс, которого ты можешь помнить как некрупного торговца героином из Венеции. Топляк. Нашли в одном канале.

— Ле-Драно. Сбытчик Дика Харлингена.

— Да.

— Забавное совпадение.

— Определи «забавное». — Док уловил что-то у него в голосе и посмотрел — и на секунду вдруг решил, что Йети наконец-то дошёл до собственного сильно запоздалого нервного срыва с легавой спецификой. Губа у него дрожала, глаза увлажнились. Он перехватил и задержал взгляд Дока. В конце концов:

— Док, ты не хочешь с этим ебаться.

Шайб Бобертон выдал ему такой же бесплатный совет.

* * *

Что не помешало Доку тем вечером съездить в Венецию поглядеть, что там можно разглядеть. Леонард жил в бунгало у канала, к маленькому пирсу на заднем дворе привязана гребная шлюпка. Время от времени проходила драга, и можно было наблюдать, как все торчки, затыривавшие свою шану в канале, накануне вечером бегали, как подорванные, пытались вспомнить, кто куда в точности что положил. Доку случилось прибыть в разгар как раз таких учений. В мягкой и банной ночи из открытых окон и раздвижных стеклянных дверей одновременно играло с полдюжины проигрывателей. Низковольтные садовые фонарики светились в ночной листве, вдоль дорожек и во дворах. Соседи бродили с пивными бутылками или косяками в руках — или расслаблялись на мостиках и озирали суматоху.

— Что? Ты опять забыл положить во что-нибудь водонепроницаемое?

— Ой.

Адрес Ле-Драно у Дока был из допросной карточки Йети. Едва он собрался постучать, дверь открыл жирный парняга в толстых очках и с малюсенькими усиками — он держал кий, симпатично инкрустированный перламутром, и натирал его мелом.

— Как, без съёмочной группы?

— Вообще-то я тут представляю СЭПОГ, это Спецбригада Эмансипации Пользователей Героина? действуем из Сакраменто, по сути мы в ассамблее штата лоббируем гражданские права торчков? Могу я выразить соболезнования в связи с вашей потерей?

— Здаров, я Пепе, и торчки, фактически — заширенные шкварки вообще, — это заразные отбросы человечества, которые не сообразили бы, что делать с гражданскими правами, если б даже те подошли и цапнули их за жопу, не то чтобы гражданские права так поступали, поймите меня правильно, ой заходите, кстати, вы случаем чёрный шар не катаете?

Стены внутри были из фибролита и выкрашены в Тюремно-Розовый — оттенок, как считалось в те дни, способный успокаивать упечённых. В каждой комнате стояло по бильярдному столу, в ванных и на кухне — маленькие, барные. И почти столько же телевизоров. Пепе, которому, судя по всему, не с кем было поговорить — по крайней мере, после кончины Ле-Драно, — вёл монолог, в который Док то и дело пытался вправить вопрос.

— … не то чтоб я денег ему жалел, которые он у меня занимал или даже бывал мне должен, ибо я неизменно бывал лучше в смысле бильярда, но в натуре раздражали меня асмодеи и те громилы, которых они раньше подсылали, если всё сводилось к деньгам под высокие проценты, ну, тут-то, наверно, какая-то своя цельность и была б, но они ж ещё болью и прощением торгуют — своим прощением! — да ещё и в сговоре с агентствами командования и контроля, которые рано или поздно предадут все свои договорённости, потому что среди незримых сил не бывает ни доверия, ни уважения.

Он кратко задержался у одного телевизора переключить канал. Док воспользовался случаем спросить:

— Вы считаете, Леонарда мог убить кто-то из этих асмодеев?

— Вот только всё это уже в прошлом. Впервые за всё время, что мы с ним знакомы, Ленни был свободен от долгов. У меня такое впечатление, что наверху, на каком-то уровне кто-то решил простить всё, что он был должен. Но потом мало того — каждый месяц ему по почте стали приходить чеки. Раз-другой мне удалось подсмотреть сумму. Серьёзные деньги, друг мой, — как, ещё раз, вас зовут?

— Лэрри. Здрасьте. Деньги эти — думаете, они от клиента?

— Я спрашивал, естественно, и он иногда говорил, что это на эксплуатационные расходы, а иногда называл «предварительным гонораром», но вот однажды ночью — употреблять ему не стоило, но тогда были рождественские каникулы — он в таком настроении был, со всеми любезный, в чеки лишнего докладывал — часа в три у него начинает чердак течь, вот тогда-то он и упомянул «кровавые деньги», а я потом у него спросил, так он сделал вид, что не помнит, но я-то его лицо к тому времени хорошенько изучил, до мельчайшей поры, и всё он нормально так помнил. Его изнутри что-то разъедало. С первого взгляда и не скажешь, но совесть у него была. На прошлой неделе пришёл один такой чек, и Ленни — обычно сразу в банк их класть, а этот оставил лежать, очень его что-то расстраивало… во, глядите, вот он как раз, мне-то без надобности, у меня и доверенности-то никогда не было.

Чек выписал ссудно-сберегательный банк «Арболада» в Охае — один из Мики-Волкманновых, припомнил Док, он также обслуживал институт «Хрискилодон», — и подписал его фининспектор, чью фамилию ни Док, ни Пепе не разобрали.

— Хуже липовой чекухи, — сказал последний.

— Тут целая горка мелочи, Пепе. Должен быть какой-то способ эти деньги снять.

— Может, я просто их пожертвую вашей организации — от имени Леонарда, конечно.

— Я не собираюсь на вас никак нажимать, хотя это, разумеется, поможет нашей новой программе «Спаси рок-н-ролльщика». Знаете, сколько музыкантов передознулось за последние годы, просто эпидемия какая-то. Я это особенно в своей области заметил, в сёрф-музыке. Так вышло, что я преданный поклонник «Досок» — на самом деле, именно через них я и стал лично заниматься предотвращением передоз, после того, как скончался один из их саксофонистов… Помните Дика Харлингена?

Возможно, какая-то неожиданная побочка от всей той дури, что он курил, но Док вдруг ощутил, как по комнате пронёсся ледяной электрический разряд — Пепе окаменел, лицо его, даже при всём розовом отражении, мгновенно обесцветилось до тревожно-белого, и Док увидел ту боль, что его, должно быть, терзала всё это время, сколько Леонард наверняка для него значил, как он, надо полагать, надеялся, что вся эта отчаянная болтовня поможет выдержать… но вот такое, о чём запрещено говорить, может, у него даже свои подозрения, и вдаваться в них он не мог себе позволить, а в самой их сердцевине был Дик Харлинген. Молчание Пепе тянулось, множественные голоса телевизоров во всех комнатах слились в зазубренную дисгармонию, пока наконец слишком запоздало он не сказал:

— Нет, этого имени не припомню. Но понимаю. Слишком много ненужных потерь. Ваши люди способны сделать что-то чудесное, я уверен.

Если Ле-Драно по чьему-то приказу подменил 3-процентную срань, которую сбывал Дику, на что-то ещё, такое, что его наверняка прикончит, тогда казалось ясно: никто не обеспокоился впоследствии сказать ему, что это наёбка и Дик по-прежнему жив. Всё это время ему позволяли считать себя убийцей. Не слишком ли тяжкое бремя для совести, которая, по словам Пепе, у него была? Собирался ли он кому-то исповедоваться? Кому такого не хотелось?

На одном бильярдном столе невозможным раскладом лежали шары, дожидаясь супергероя этого спорта.

— Это из отыгрышей Ленни, — сказал Пепе. — Всё так и лежит с тех пор, как он вышел и не вернулся. Я всё собирался доиграть, я же знаю, что могу стол очистить, но почему-то…

Док дошёл до машины по слегка угомонившемуся кварталу: все торчки разошлись по домам, нацелившись к лежкам, гомон стих, явилась луна, найденное снова нашли, потерянное пропало навсегда, опричь того, на что завтра наткнутся какие-нибудь удачливые землечерпалы. Потерянное и не потерянное, и то, что Сончо называл «затопленным грузом», намеренно потерянное и вновь найденное… и что-то ещё нынче царапалось отбившимся цыплёнком где-то в углу неприбранного амбара, которым был мозг Дока, но он никак не мог его засечь, куда там — даже понять, что это за тварь такая, когда его всего окатил вечер.

* * *

Он подумал, что Адриана Пруссию лучше всего обсудить с Фрицем — у того было поболе истории с асмодеем, чем у Дока. Искряк, стоявший вампирскую вахту, ещё не пришёл.

— Я б к Адриану и близко не подходил, — посоветовал Фриц. — Он уже не полезная шишка из Торговой палаты, с которой мы водили знакомство в старину, Док, он теперь говно дурное.

— Как он может быть хуже прежнего? Это из-за него я бросил быть пацифистом и стал ходить втаренный.

С ним что-то случилось, он сделку заключил с кем-то побольше себя, больше всего, чем он прежде занимался.

— Я что-то подобное про него слышал сегодня вечером в Венеции. «Агентства командования и контроля» — вот как сказали. Тогда мне показалось странно. А ты с кем беседовал?

— В конторе главного прокурора штата, они за ним много лет охотятся. Но достать никто не может, отчасти — из-за этого интересного портфеля долговых расписок, что он держит. Сами суммы не так уж велики, но если брать по одной, всегда хватит, чтобы гарантировать послушание.

— Послушание кому…

— Командирам. Контролёрам. Пруссия получает деньги, плюс процы, а для прочих делается то, чего они хотят.

— Но пауков-то везде навалом. Они тут тоже в доле, никак?

— Может, и нет. У Пруссии аллергия на конкуренцию. Станет кто-нибудь угрожать его доле — скорее всего у них начнутся неприятности.

— У мёртвых?

— Если угодно так выразиться.

— Но чем больше он это делает…

— Тем выше его шансы на то, чтоб чпокнули, ага, можно подумать. Но не в том случае, когда он рулит теми, кто скорее всего пойдёт чпокать.

— ПУЛА?

— Ох, боже упаси.

— И иммунитет Пруссии от них также распространяется на тех, кого он посылать взимать?

— Как оно обычно работает.

— Тогда здесь что-то неклево. — Док вкратце очертил историю Шайба Бобертона. — В последний раз когда его чпокнули? Я проверил. Одно семечко нашли в мешке пылесоса, да мой племяш, а ему пять лет, его бы отмазал. Однако никто не озаботился, его замели, а с его ходками он бы загремел на шесть минимум.

— Может, легаша при исполнении оскорбил?

— Маловероятно, что кого-то из тех, кто у Пруссии одалживается, — там сплошь оплата в рассрочку и дружелюбие. Однако ж примерно единственный из людей Пруссии, кого вообще упекли, был Шайб.

— Значит, и впрямь что-то личное.

— Облом. Значит, мне снова тереть с Йети.

— Уже должен был и научиться.

— Не, я в смысле — как человек с человеком.

— Боже мой. Только не рассказывай, как это получается.

* * *

Док прикинул, что скорее всего столкнётся с Йети на стрелковом полигоне «Хана-Ракальям» возле Южной Ла-Бриа. Йети почему-то нравилось ходить на гражданские полигоны. ПУЛА дало ему пинка под зад из легавых заведений? Слишком много коллег стремилось его пристрелить и списать на несчастный случай? Док не собирался задавать лишних вопросов.

На полигон он приехал после ужина, как только стемнело. Он знал, что Йети предпочитает секцию Трущоб, Банд и Хиппи (ТРУБАХ), где в трёхмерной обстановке тира на тебя бросались полноростовые пластмассовые фигуры чёрных, чиканских и длинноволосых угроз обществу, а ты разносил этих хуесосов в клочья. Доку и самому нравилось большую часть времени проводить на хужеосвещенной стороне полигона. В последнее время он стал расценивать эти визиты не столько как отточку ночного зрения, сколько в смысле подыхающего в канаве Джона Гарфилда — подыхающего причём от голливудского предательства и преследования в реальном мире, от контролирующего распоряжения, по которому подобные исходы становились неизбежны, ибо питались они холодной волей, дульной скоростью и патронами, выпущенными в темноте.

Ну и само собой, Йети стоял у кассы, рассчитывался.

— Надо поговорить, — сказал Док.

— Я шёл в «Дождевой салон».

Этот уважаемый западно-голливудский салун был в те дни известен экономным подходом к счетам за свет. Док и Йети отыскали кабинку в глубине.

— Миссис Бьёрнсен передавала привет, кстати.

— О чём мы говорим, она меня терпеть не может.

— Нет, вообще-то сейчас ты её довольно-таки интригуешь. Если б я не был настолько уверен в своём браке, я бы почти ревновал.

Док попробовал согнать с лица всё сочувствие, при этом думая: ах ты бедная Шведская Рыбка, я надеюсь, ты хранишь свой служебный.38-й там, где его никто не найдёт. Насколько Док видел, женщина опасно неуравновешенна, и, по его оценкам, апокалипсис настигнет Бьёрнсенов недели через полторы.

— Ну ещё бы, и ей привет.

— Я ещё как-то могу тебе сегодня помочь?

— Поправь меня, если ошибаюсь, Йети, но мне уже некоторое время ясно, что тебе отчаянно хочется переброситься словцом с Шайбом Бобертоном, но выдавать ты ничего не можешь, потому что иначе окажешься в говне по шею у неназываемых сил, поэтому ты берёшь и подставляешь меня под мушки всех этих «АК» в джунглях, пали не хочу — я пока ни с чем не промахнулся, как?

— Мы здесь на деликатной территории, Спортелло.

— Да, это всё я знаю, чувак, но кому-то на минутку надо перестать деликатничать, стереть сопли с подбородка, встать и сделать с этим что-то, потому что я устал от того, что мной всё время помыкают, если тебе что-то надо, выйди и скажи, неужели так трудно?

У Дока это бы расценивалось как выплеск, и Йети вытаращился на него с тем, что у него сошло бы за изумление. Кивнул на карман рубашки Дока.

— Не позволишь одну?

— Ты не хочешь начинать, Йети, курение вредно для твоей жопы.

— Я ж не жопой курить собираюсь, а?

— А мне откуда знать?

Йети поджёг, дунул не затягиваясь — Дока такой способ раздражал — и произнёс:

— Среди определённых моих коллег Шайб Бобертон — будучи тяжким уголовным преступником с явными проблемами контроля побуждений и свастикой на голове — вообще-то всегда считался довольно очаровательным парнишкой. — Пропустил полтакта. — По целому ряду обстоятельств.

— И я теперь должен сказать…

— Дал тебе реплику. Извини. Привычка.

— Как курение.

— Ладно. — Йети раздражённо замял сигарету и воззрился на Дока, который рефлекторно уже алчно взирал на длинный бычок. — Бывший наниматель Шайба, «Финансы АП», взаимодействовал со многими офицерами Управления, всё по дружбе и, насколько я знаю, легально. Быть может, с одним неудачным исключением.

Имя, которое нельзя произносить вслух. Док пожал плечами.

— Это в том зависе с СР,[76] о котором ты всё время говоришь. — Достаточно беззаботно, понадеялся он.

— Пойми, пожалуйста, без исключительной потребности знать…

— Мне-то ништяк, Йети. А этот неназываемый лягаш — как, кстати, Шайб к нему относился?

— Терпеть его не мог, и ненависть у них была взаимная. По… — Тут же пустившись передумывать.

— По весомой причине. Но у вас же есть Одиннадцатая Заповедь насчёт критики собрата-топтуна, в это я врубаюсь. — После чего Доку пришла мысль. — Ничего, если я спрошу: личность эта до сих пор работает?

— Он… — Молчание было столь же ясным, как удержанное слово. — Его статус — «неактивен».

— Дело тоже не выдаётся, могу спорить.

— СР повесили на всё это замок до 2000 года.

— Как-то непохоже, что причины естественные. Э-э, кому спасибо, как Элвис всегда грит, за такой вот фарт?

— Помимо очевидного, хочешь сказать.

— Шайб, ещё бы, мог и он. Но ты мне теперь вот что скажи, этот лягаш — как нам его звать? — Офицер Икс?

— Детектив.

— Хорошо, скажем, именно этот таинственный лягаш и арестовал Шайба из-за того несчастного семечка, рассчитывая, что с таким задком его на какое-то время в Фолсом точно определят. Если сделал его не Шайб, то поглядим-ка, кто ещё… о! а как насчёт Адриана Пруссии, которому не по карману скверно выглядеть перед обществом, даже если кого-то из его бывших заметают, а то и паяют срок. Это ж не только в Шайба метят, а и в него. Так же нехорошо, как если фалалей какой-нибудь не хочет отдавать заём. Ещё раз, что в таких случаях бывает. Я забыл.

— Видишь теперь? — Йети мрачно кивал. — Ты считаешь, что в ПУЛА сплошь монолитная веселуха, правда, целыми днями делать нечего — только прикидывать, как по-новому третировать вас, хипповскую сволочь. А там вместо этого может быть просто двор Сан-Квентина. Банды-наркоманды, бычьё-мудачьё-стукачьё — и у всех при себе стволы.

— Можно вслух кое-что сказать? Никто не слушает?

— Все. Никто. Какая разница?

— Скажем, Адриан Пруссия замочил этого Детектива Икс — или заказал. И что происходит? а ничего. Может, все в ПУЛА знают, что он это дело обстряпал, но никаких сливов в прессу, никто не возмущается, никакие коллеги в ужасе не идут чинить самосуд… Нет, вместо этого СР закупоривают архив на следующие тридцать лет, все делают вид, что смертью храбрых при исполнении служебного долга пал ещё один герой полиции. К чёрту приличия или уважение к памяти настоящих павших героев полиции — как же вы, публика, можете быть такими непрофессионалами?

— Всё ещё хуже, — медленно выдавил Йети, словно тщетно пытался воззвать к Доку из глубин истории, запретной для шпаков. — Пруссия был самым вероятным подозреваемым в… скажем так, не одном убийстве — и всякий раз по вмешательству высших эшелонов оставался гулять на свободе.

— И ты это что имеешь в виду? «Какой ужас, правда?»?

— Я говорю, Док, что всему есть причина, и прежде, чем негодовать, присмотрелся бы лучше, почему Служебным Расследованиям с самого начала даже вляпываться в это дело не стоило, не говоря уж — становиться той конторой, которая на нём сидит.

— Сдаюсь. Почему?

— Сам прикинь. Включи всё, что осталось от мозга. С такими, как ты, беда в том, что вы, публика, никогда не понимаете, если кто-то оказывает вам услугу. Вы думаете, чем бы ни была она, вы имеете на неё право, потому что вы симпатичный или что-то. — Он встал, выронил на стол горсть шрапнели, отдал недовольному бармену честь и нацелился на выход. — Сходи погляди как-нибудь в зеркало. «Врубись» в себя, «чувак», пока не поймёшь, что никто ничего тебе не должен. А потом возвращайся. — Док время от времени видал Йети не в духе, но тут чувства из него прямо фонтаном били.

Они остановились на углу Санта-Моники и Суитзер.

— Ты где машину оставил? — спросил Йети.

— У Фэрфэкса.

— Мне тоже туда. Пойдём со мной, Спортелло, я тебе кое-что покажу. — Они зашагали по Санта- Монике. Вдоль по всей улице хиппи стопили машины. Из радио в машинах грохотал рок-н-ролл. Из «Тропиканы» в поисках вечернего завтрака выбредали только что проснувшиеся музыканты. Над тротуарами повсюду висели карманы харасного дыма — в засаде, дожидаясь лишь неосторожного прохожего. В парадных перешёптывались мужчины. Через несколько кварталов Йети свернул вправо и побрёл к Мелроузу.

— Знакомые места, нет?

Дока посетило наитие.

— Квартал, где Шайб раньше жил. — Он стал искать глазами заросший двор жилого комплекса, о котором рассказывала Триллиум. Из носа у него потекло, ключицы забила дрожь, и он вдруг подумал, не явится ли вдруг неким образом кто-нибудь из той счастливой троицы, а то и вся она вместе, или, как сказала бы Сортилеж, не проявится ли, — и краем глаза заметил, что Йети пристально за ним наблюдает. Да, и кто сказал, что путешествовать во времени невозможно или что в местах с реальными адресами не могут водиться призраки — не только мёртвых, но и живых? Покурить травы, закинуться время от времени кислотой помогает, но иногда и такому буквалисту-трезвянщику, как Йети, всё удаётся.

Они подошли к жилому зданию с двориком, почти рассосавшемуся в вечере.

— Сходи погляди, Спортелло. Посиди у бассейна вон там, под новозеландскими древовидными папоротниками. Переживи ночь. — Он подчёркнуто взглянул на часы. — К сожалению, мне пора двигаться. Супруга заждётся.

— Она дама особенная, это точно. Кланяйся ей от меня.

Света нет, ни накаливания, ни катодно-лучевого — ни в одном квартирном окне. Дом мог запросто быть и брошен. Шум машин с Санта-Моники почти не доносился. Взошла луна. В подросте суетились какие-то маленькие твари. Из кустов через некоторое время поползли вовсе не призраки, а логические умозаключения.

Если Служебные Расследования замалчивали убийство детектива ПУЛА, кому-то в Управлении он наверняка нужен был мёртвым. Если сами не хотели руки пачкать — наняли специалистов по договору, и в список наверняка мог входить Адриан Пруссия. Интересно было бы взглянуть на другие обвинения в убийстве, которые, по уверению Йети, Пруссия стряхнул. Но даже если незначительный шанс того, что у Йети есть к ним доступ, имеется, у него может не оказаться способа непосредственно передать информацию Доку. Что могло бы объяснить, почему так похоже, что он дёргает Дока за ниточки с самого начала — мол, открой ещё какую-нибудь лазейку в историю асмодея.

Док задумался, что ею может стать. АРПАнет Фрица — всё слишком зависит от того, как кости вытряхнешь: по словам самого Фрица, нет таких дней, когда знаешь, что выудишь, а чего нет. Остаётся Пенни. Которая его уже сдала los federales, и для которой не вопрос — или вопрос несущественный, — перепродать его ПУЛА или не стоит. Возможно, Пенни и видеть-то его больше не желает. Ах ты ж Пенни.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Док никогда не считал, но в Окружном суде, на верхних этажах, в мужской каталажке он, вероятно, провёл больше времени, чем внизу по другую сторону закона. Лифтами управлял взвод женщин в мундирах, которым командовала и помыкала устрашающая дама с афро, по виду — надзирательница с мохнаткиной зоны: она стояла в вестибюле с парой кастаньет и управляла отдельными кабинами при помощи разных сигналов. «Ткк-трррррлл-тк-тк», к примеру, могло значить: «Следующий — Лифт Два, на вход и выход сорок пять секунд, пошевеливаемся», — и тому подобное. Дока она серьёзно окинула взглядом с головы до пят, прежде чем допустить к поездке.

Пенни делила загончик с другой помощницей прокурора по имени Рус Пеногем. Когда Док сунулся головой в дверь, Пенни не вполне ахнула, но на неё напала неконтролируемая икота.

— Всё в порядке с тобой? — спросила Рус.

Между иками Пенни объяснила, хотя Док сумел разобрать только:

— … о котором я тебе рассказывала…

— Вызвать Службу Безопасности?

Пенни метнула в Дока вопросительный взгляд, типа, а надо? Тут запросто могли оказаться и стюардии на пляже. Рус, выпрямившись, сидела за своим столом, делая вид, что читает досье. Пенни извинилась и направилась в дамский салон, оставив Дока погруженным в яростный взгляд Рус, как старый радиатор в кислотную ванну. Немного погодя он встал и прогулялся по коридору — и встретил Пенни на полпути из туалета.

— Только поинтересоваться, когда ты сможешь со мной поужинать. Не хотел тебя так пугать. Я даже заплачу.

Этот взглядик искоса.

— Думала, ты со мной больше разговаривать не захочешь.

— ФБР, на самом деле, — такая компания, которая стимулирует фантастически, вот я и прикинул, что по крайней мере должен тебе рёбрышек или ещё чего.

На самом деле оказалось, что это недавно открывшаяся гурманская едальня здоровой пищи неподалёку от Мелроуза, которая называлась «Приобретение премудрости», — Док слыхал о ней от Дениса, тот по её поводу фонтанировал. Располагалась она над обветшалым баром, где, как Док припомнил, сам он тусовался в один из своих периодов убожества, только забыл, в какой. Пенни посмотрела на мигающую красную неоновую вывеску над головой и нахмурилась.

— «Салон Рубинов», ага, я его хорошо помню — бывало, годился по крайней мере для одного ареста по тяжкому в неделю.

— Отпадные чизбургеры, как я припоминаю.

— Местные кулинарные критики единодушно признали Самыми Токсичными в Югляндии.

— Ну да, только нарушения санитарных правил там сводились к минимуму, каждое утро все эти мыши и тараканы — лапками вверх, уже остыли рядом с бургерами, которые их и прикончили?

— С каждой минутой всё больше хочется есть. — Последовав наставленью рукописного объявления, гласившего: «ПРИОБРЕТЕНИЕ ПРЕМУДРОСТИ ВЫШЕ РУБИНОВ. ИОВ 28:18», — Док и Пенни поднялись в залу, полную папоротников, голых кирпичных стен, витражей, скатертей на столах и Вивальди на проигрывателе: всё это мало что сулило Доку. Дожидаясь свободного столика, он озирал клиентуру — у многих, казалось, проблемы с физической формой, они пялились друг на друга поверх и в обход салатов, сложенных, как миниатюрные горы в дзэнских садиках, пытаясь определить разнообразные объекты на основе сои при помощи карманных фонариков или увеличительных стёкол, сидели с зажатыми в кулаках ножами и вилками, рассматривая блюда: Баклажан по-Веллингтонски или ромбоиды ярко-зелёных рулетов из браунколя на тарелках, превышающих их запросы на порядок величины.

Док задался вопросом, слишком поздно, насколько в точности Денис был обдолбан, когда сюда зашёл. Уверенности ему не прибавилось, когда принесли меню.

— Ты можешь что-нибудь отсюда прочесть? — спросил Док немного погодя. — Я не могу, дело во мне или это какой-то иностранный язык?

Пенни одарила его улыбкой, на которую он давно уже научился слишком-то не полагаться.

— Да, так растолкуй мне кое-что, Док, потому что вести меня в такое место может расцениваться как объявление боевых действий, — ты на меня злишься? Не злишься?

— И это весь выбор? Так, дай-ка подумаю…

— Те федеральные парни мне когда-то помогли с одним делом. Мне показалось, это лёгкий способ отплатить за услугу.

— Я таков, — сказал Док. — Неизменно лёгок.

— Ты всё-таки злишься.

— Я преодолел. Но раньше ты меня не спрашивала.

— Ты бы сказал, что нет. Вы же все ненавидите ФБР.

— Ты это о чём — «мы же все»? я был Младшим Федеральным Агентом Дика Трейси, меня за этим набором посылали? Научился шпионить за соседями, ещё в первом классе у всех отпечатки пальцев брал, всё чернилами измазал, меня к директору отправили — «Но я же Младший Федеральный Агент! Обо мне знают в Вашингтоне, ОК![77]». Месяц после уроков пришлось оставаться, но присматривала за мной миссис Кили, а мне иногда удавалось заглянуть ей под юбку, так что ништяк.

— Какой ужасный маленький мальчик.

— Понимаешь, тогда ещё не изобрели мини-юбок…

— Слушай, Док, федералы очень хотят знать, что ты делал в Вегасе.

— Тусил с Фрэнком и компанией, немного поиграл в баккара, но самое главное — чего это мне глаза мозолили два твоих дружка-идиота в скверных костюмах?

— Прошу тебя. Они тебе могут повестку прислать. У них постоянные большие жюри, которым удавалось осудить и буррито с фасолью. Они могут тебе устроить целый мир душевной боли.

— И всё это — только чтоб выяснить, зачем я поехал в Вегас? Очень рентабельный подход.

— Иначе ты можешь сказать мне, а я им.

— Как один Младший Федеральный Агент другому, Пенни, — тебе-то с этого что?

Она посерьёзнела.

— Может, ты не захочешь знать.

— Давай угадаю. Дело не в том, что они сделают тебе что-то приятное, а в том, что не сделают с тобой какую-то пакость.

Она коснулась его руки, словно вела себя так до того редко, что забыла, как это делается.

— Если б я могла хоть на секунду поверить…

— Что я способен тебя защитить.

— В данный момент даже практичная идея — уже помощь.

Полночь, кромешная тьма, не вспомнить, слили воду из бассейна или нет, какая нахуй разница? Он подпрыгнул раз, другой, затем ускакал к концу доски и сверзился слепым пушечным ядром.

— Ты, вероятно, знаешь, что у твоих дружочков — Мики Волкманн.

— ФБР. — В конце мог стоять вопросительный знак, но Док его не услышал. Глаза его сузились, и он заметил достаточно биения жилки на виске, чтобы её слёзка-серёжка замигала предупредительным сигналом. — Мы под подозрением, но не можем ничего доказать. А ты можешь?

— Я видел его у них под арестом.

— Ты его видел. — Несколько секунд она подумала, выстукивая ритм оркестра старшеклассников по скатерти. — Согласишься дать мне показания под присягой?

— Ещё б, крошка, а то!.. Э-э секундочку, что это значит?

Ты, я, магнитофон, может, ещё один ПОП[78] свидетелем?

— Ух-х, я даже добавлю несколько тактов «Это аморе». Вот только…

— Ладно, чего же ты хочешь.

— Мне надо кое-чьи корки посмотреть. История древнего мира, но по-прежнему опечатано. Типа, до 2000-го?

— И всё? Фигня вопрос, мы постоянно это делаем.

— Что, взламываете официальные печати? А я так верил в систему.

— С такой скоростью ты будешь готов сдавать на адвоката со дня на день. Слушай, ты не против, если мы просто ко мне пойдём? — и тут же у Дока — хоть он мог бы что угодно поставить против — возник стояк. Словно заметив его, она прибавила: — А пиццу прихватим по дороге.

Было время — в его период дефицита контроля побуждений, — когда ответом Дока было бы: «Выходи за меня замуж». Теперь же он сказал:

— У тебя причёска другая.

— Меня тут кое-кто подговорил сходить к этому асу на Родео-драйв. Он такие прожилки в пряди вставляет, видишь?

— Ништяк. Похоже, ты будто на пляже некоторое время пожила.

— Они как раз рекламировали Особую Сёрферской Цыпы.

— Спецом для меня, а?

— Для кого ж ещё, Док.

У Пенни на разделаться с пиццей ушло минуты полторы. К последнему ломтику оба потянулись одновременно.

— Полагаю, это моё, — сказал Док.

Пенни уступила пиццу и, скользнув рукой вниз, завладела его пенисом, пожала его.

— А это, полагаю… — Она протянула коробку с заначкой азиатских макух, к которой он принюхивался, сколько был в комнате. — Сверни нам, пока я схожу найду себе подобающий наряд. — Он как раз закручивал концы фигарок, когда она вернулась вообще без всего на себе.

— Вот, пожалуйста.

— Так, а ты уверен, что не злишься.

— Я? злюсь, что это значит?

— Ну знаешь, если бы кто-нибудь небезразличный мне, даже в смысле случайного секса, взял и сдал меня ФБР? Я б точно призадумалась… — Док раскурил и передал ей косяк. — В смысле, — добавила она глубокомысленно, выдохнув в следующий раз, — если б это был мой хуй? и какая-нибудь самодовольная прокурорша решила, что ей что-то сойдёт с рук?

— Ой, — сказал Док. — Ну, дело говоришь… Дай-ка я тут…

— Только попробуй, — вскричала она, — обдолбавшийся хиппанский урод, убери свою лапу оттуда, кто сказал, что тебе это можно, отпусти мою, ты что себе возомнил… — К коему времени они уже еблись, можно сказать, энергически. Было быстро, однако не слишком, в допустимой мере грязно и гадко, великолепный развляк под кайфом, и Док вообще-то на незасекаемо краткий миг поверил, что это никогда почему-то не кончится, хотя ему удалось из-за этой мысли не запаниковать.

Обычно Пенни сразу бы вскочила и вновь погрузилась в какую-нибудь деятельность приличного мира, а Док бы отыскал дорогу к телевизору — вдруг ещё идёт финал, хотя сегодня вечером только Восточный дивизион. Но вместо этого, словно бы оба ценили важность молчания и объятий, они просто лежали — и снова раскурили, и не спеша довершили косяк, который благодаря высокому содержанию смол по большей части погас в тот же миг, когда воткнулся в пепельницу. Однако слишком уж скоро, словно в комнату ворвалась Реальность, щёлкнула выключателем, обозрела их и хмыкнула, пришла пора одиннадцатичасовым новостям, занятым, как обычно, и Пенни всё это всё больше раздражало, развитием дела Мэнсона, готовившегося предстать перед судом.

— Остынь уже, Булиоси, — рявкнула она экрану, когда главный обвинитель поимел свои ежевечерние две минуты перед камерой.

— Я б решил, что все эти досудебные разборки — по твоей части, — сказал Док.

— Какое-то время так и было. Меня пускали на пару показаний, но там все слишком похоже на мальчишек, которые себе устроили штаб на дереве. Мне теперь только одно нравится — слушать, как эти хипповские цыпы делали всё, что им Мэнсон скажет. Такое рабство, знаешь, — это как-то мило?

— О как? ты никогда не говорила мне, Пенни, что подрубаешься по этому, то есть, всё то время, что мы бы могли…

— С тобой? и думать не стоит, Док.

— Чего.

— Ну… — Это у неё в глазах то, что зовут проказливым блеском? — Ты почти такой же недомерок. Наверное. Но видишь ли, там дело не только в гипнотическом взгляде, Чарли немало притягивает к себе ещё и тем, что у него глаза на одном уровне с дамами, которыми он командует. Может, конечно, само по себе и круто ебаться с папулей, но весь изврат и кайф тут в том, что в папуле всего пять футов два дюйма.

— Ухты, чувак, ну… я б тут постарался?

— В общем, держи меня в курсе.

Показали ролик ночного фильма — сегодня это было «Гидра, трёхглавое чудовище» (1964).

— Эгей, Пенни, а завтра ты на работу идёшь?

— Может, только к полудню. Если у тебя нет предложений получше, я, наверно, просто рухну спать.

— Не, погоди-ка минуточку, вот это тебе может очень понравиться. — Он попробовал объяснить, что это японское кино про чудовищ на самом деле — переделка классической киношки для девчонок «Римские каникулы» (1953), ибо в обоих фильмах стильная принцесса приезжает в чужую страну, встречает там главного героя из рабочего класса, который в неё втюривается, но, несмотря на несколько совместных приключений, в конце парочка вынуждена расстаться, однако где-то посередине этой рецензии Пенни изящно соскользнула на колени и принялась насасывать ему хуй, а затем оба и глазом моргнуть не успели, как опять ебались. Потом, когда они уже сидели на кушетке, началось кино. Должно быть, где-то посередине Док куда-то отплыл, но под конец проснулся: Пенни хлюпала носом в «Клинекс» — человеческая или романтическая составляющая сюжета её всё же заворожила.

* * *

Назавтра был, как говорится, другой день, и когда Док наконец снова очутился в Окружном суде — сидя на стуле с какой-то давней дворовой распродажи перед магнитофонным микрофоном в заднем забытом отсеке среди мётел, швабр, чистящих припасов и древней полотёрной машины, которую собрали не иначе как из запчастей танка Второй мировой войны, — он начал задаваться вопросом, не была ли нежная Пенни накануне вечером просто ещё одной желанной галлюцинацией. Для начала, она звала его Лэрри — и старалась не смотреть в глаза. Свидетелем, которого она привела с собой, естественно, оказалась её соседка по загончику Рус, чей яростный взгляд за ночь набрал обороты от подозрения к презрению.

Для них Док вкратце перечислил всё, что видел в Вегасе, — до встречи он заехал к себе в контору и прихватил вахтенный журнал, признак не столько профессионализма, сколько Торчковой Памяти. Больше всего интереса почему-то вызвал белый костюм Мики. Расположение вырезов на лацканах и тому подобное. Готовый или на заказ. А как он держался? хотели они знать. Кто присутствовал, помимо ФБР? Кто по виду всем распоряжался?

— Никак не скажешь. Там были охранники казино и вокруг повсюду ходили разные гражданские в костюмах, но в смысле Мафии, если вы на это намекаете, в чёрных ли они были федорах, разговаривали ли репликами Эдди Робинсона? нет, насколько я помню?

Эти учения сельских ПОП на самом деле напоминали Доку поединки ссыкунишек со слонами. Можно поймать ФБР за содомией с президентом в Мемориале Линколна средь бела дня, а местные блюстители порядка всё равно будут стоять вокруг и смотреть, они иначе не умеют, их только тошнить будет меньше или больше в зависимости от того, какой президент.

С другой стороны, никто не спрашивал про Шайба Бобертона, а сам Док ничего не выдавал. Время от времени он ловил двух помощниц прокурора на многозначительном переглядывании. О чём переглядывались они, Док понятия не имел. Наконец плёнка закончилась, и Пенни сказала:

— По-моему, мы тут всё. От имени конторы помощника прокурора штата, мистер Спортелло, благодарю вас за сотрудничество.

— А я благодарю вас, мисс Кимбалл, за то, что не поблагодарили меня, пока ещё шла запись. И, мисс Пеногем, могу прибавить, эта длина юбки на вас сегодня особенно привлекательна.

Рус завопила и схватила оцинкованную мусорную корзину, готовясь метнуть её Доку в голову, но вмешалась Пенни — выманила её за дверь. Совсем перед тем, как исчезнуть самой, она оглянулась на Дока и показала на телефон, рукой обозначив, как звонят. Кто должен был позвонить кому, было не так ясно.

Часы на стене, напомнившие Доку о начальной школе ещё в Сан-Хоакине, показывали час, которого на самом деле быть не могло. Док подождал, чтобы стрелки шевельнулись, но они не стали, из чего он заключил, что часы сломаны, быть может, уже много лет. Однако это ништяк, потому что Сортилеж уже давно обучила его эзотерическому навыку определять время по сломанным часам. Первым делом нужно запалить косяк, что в Окружном суде могло бы показаться странным, но в этих вот своясях наверняка нет — кто знает, может, сюда и юрисдикция местных наркоконтролеров не распространяется, — хотя вящей безопасности ради он раскурил ещё и сигару «Де Нобили» и наполнил всю комнату предусмотрительной тучей дыма из любимой мафиозной классики. Повдыхав некоторое время дуредым, он посмотрел на часы, и точно — теперь они показывали другое время, хотя это, возможно, объяснялось тем, что Док забыл, где были стрелки в самом начале.

Зазвонил телефон, он снял трубку и услышал Пенни:

— Спустись ко мне, тебя пакет ждёт. — Ни привета, ничего.

— А ты будешь?

— Нет.

— А эта, как-её-там?

— Там никого не будет, кроме тебя. Времени сколько угодно.

— Спасибо, детка, о эй и кстати я тут думаю, не найти ли тебе парик, как у Мэнсоновых цыпочек? Не проблема ли типа будет… — перемена в звуковой среде, когда она повесила трубку, некоторое время отдавалась эхом. — Я больше думал в смысле Линетт Фромм, «Пискли», знаешь, как бы длинный и кудрявый такой в то же время, и — Ой. Эгм… Пенни?

* * *

Внизу, в загоне у Пенни Дока на видавшем виды деревянном столе дожидалось украшенное всевозможными совершенно-секретными наклейками дело о странной истории взаимоотношений Адриана Пруссии с Публичным Правом Калифорнии, включая его многочисленные уходы от наказания за убийство с отягчающими обстоятельствами. Док закурил «Холодок», открыл папку и начал читать — и тут же стало ясно, почему Управлению не хотелось, чтобы хоть малая часть этого стала известна. Первая его мысль: какой опасности подвергла себе Пенни, всё это распечатав, — может, и сама даже не знает, какой. Для неё-то всё это лишняя история древнего мира.

Выяснилось, что Детектива Икс звали Винсент Инделикато. Адвокаты Адриана настаивали на убийстве при смягчающих вину обстоятельствах. Их клиент мистер Пруссия, широко уважаемый предприниматель, полагая, будто кто-то вламывается в его пляжную квартиру на Гаммо-Маркс-Магистрали, принял покойного за разъярённого супруга своей знакомой женского пола и, поклявшись далее под присягой, что заметил оружие, по опознании коего выстрелил из своего. Никто не расстроился больше мистера Пруссии по обнаружении, что он завалил детектива ПУЛА — мало того, ещё и того, с кем он фактически временами встречался при отправлении своих повседневных деловых обязанностей.

Труп был опознан офицером, производившим арест, многолетним напарником детектива Инделикато лейтенантом Христианом Ф. Бьёрнсеном.

— Что, — вслух поинтересовался Док, — нахуй, тут происходит?

Напарник Йети. Тот, с которым он нынче не ездит, о ком не говорит, даже имя его не упоминает. Теперь даже смысл возник в излучаемой Йети одержимой меланхоличности. Он, без сомнения, скорбел, и скорбь его была глубока.

И где же всё это могло происходить ещё, как не на Гаммо-Маркс-Магистрали — среди местных известной как ГММ, — на бульваре злосчастья, где рано или поздно оказывались все, кто обитал вдоль Докова участка береговой линии, хотя там никогда не жил никто из знакомых Дока, да и те не знали никого, кто бы там жил. Однако она всегда почему-то лежала там, между населениями пляжных городков Южной бухты и прочими местами, где им нужно было оказаться в какой-то момент, как они считали, жизни. Дом подружки, чьи родители-психопаты желали, чтоб она возвращалась домой до комендантского часа. Сбытчик, ловкий, как крыса на пальме, чьи не столь осторожные клиенты ловили себя на том, что употребляют орегано и мучную смесь «Бисквик» способами, для коих те не предназначались. Телефон-автомат в баре, из которого знакомый знакомого, в опасности и без ресурсов, звонил тебе чересчур поздней ночью, и надежда в голосе его уже таяла.

— Так, минуточку, — пробормотал Док, возможно — вслух, — то, что это теперь такое, так это… — Напарника Йети убивает Адриан Пруссия, при явном попустительстве элементов из Управления. Как реагирует Йети? Проверяет пушку соответственного размера и запасные обоймы и идёт искать Адриана? Подкладывает бомбу в машину асмодея? Не выходит за рамки ПУЛА и пускается в ненасильственный крестовый поход за справедливость? Нет, ничего из вышеперечисленного, а вместо этого Йети делает вот что — находит какого-то тупого шпака, сыскаря-лопушка, который без устали суёт нос в дело, может даже — до того неуклюже, что привлекает к себе какое-то внимание.

И что потом? Чего ожидал Йети? Что кто-то решит поохотиться на Дока? Вот ништяк. И где тогда будет безымянный, неупоминаемый напарник прикрывать Доку тылы?

Словно разыскивая то, что ему наверняка не хотелось отыскать, Док быстро пролистал другие аресты в деле. Стало прозрачно, как водка, которую держишь в леднике, что какая бы связь ни существовала между ПУЛА и Адрианом Пруссией, он запросто мог бы работать на них убийцей по контракту. От раза к разу его задерживали, допрашивали, предъявляли ему обвинение, обвиняли, не важно — дела почему-то никогда не доходили до суда, по каждому происходил торг в интересах правосудия, и Адриан, что там говорить, без вариантов шёл гулять. В сознании Дока на хрупких крылышках мотылька туда-сюда порхала мыслишка, это правда, что контора ПОП наверняка об этом знала, если не прямо соучаствовала. Иногда в деле не хватало улик, или то, что было, оказывалось невозможно подшить, или улики эти были слишком уж косвенны, или труп не могли найти, а иногда вперёд выступала третья сторона и признавалась в каком-нибудь надуманном преступлении, вроде убийства по внезапно возникшему умыслу. Внимание Дока особо привлёк один такой простофиля, оказавшийся старым корешком Дока по вопросам-ответам на парковке Борисом Шнифи, ныне — где-то в бегах на территории США вместе со своей невестой Зореттой. Из Пико-Риверы. Примечательно, что сразу после скощённой отсидки в Полупочетном блоке Сан- Квентина Бориса выпустили, и он тут же устроился работать на Мики Волкманна. Что — вместе с Шайбом — делало его вторым известным Доку выпускником «Финансов АП», нанявшимся к Мики. Адриан Пруссия, помимо прочего, заправлял агентством по работе с талантами, что ли?

Док уже собирался захлопнуть папку и пойти поискать сигаретный автомат, когда взгляд его попал на кое-что поновее. Ярко освещённая фотография, ни к чему, похоже, не подшитая, будто её вбросили сюда до кучи. На ней изображалась группа людей — они стояли на пирсе рядом с открытым ящиком габаритами с гроб, полным налички США. Среди них был Адриан Пруссия — в чём-то вроде превратно понятого костюма яхтсмена, он держал купюру и самодовольно ухмылялся так, как это многих к нему располагало. Купюра была двадцаткой и выглядела до странности знакомо. Док порылся в бахромчатой сумке, пока не нашёл линзу Коддингтона и не всмотрелся через неё в банкноту. «Ага!» Он так и думал. То снова была смешная денежка ЦРУ с головой Никсона, как те купюры, что Сончо с приятелями выловили из пойла. А на заднем плане в безымянной гавани, немного не в фокусе, словно бы сквозь покровы иного мира, спокойно стояла на якоре шхуна «Золотой Клык». На обороте фотографии значилась дата. Меньше года назад.

* * *

По пути обратно на пляж Док заглянул в контору «Харди, Гридли и Чэтфилд». Сончо был на месте, однако умственно в данный момент вне доступности, ибо накануне вечером ему случилось впервые посмотреть «Волшебника страны Оз» (1939) по цветному телевизору.

— А ты знал, что он начинается чёрно-белым, — проинформировал он Дока с некоторой тревогой, — но потом меняется на цвет! Ты осознаёшь, что это значит?

— Сонч…

Бестолку.

— … мир, в котором живёт Дороти, как мы его видим в начале картины, — чёрный, вернее бурый, и белый, только она думает, будто видит всё в цвете, — в том нормальном повседневном цвете, в котором мы видим всю нашу жизнь. А потом её подхватывает циклон, сбрасывает в Страну Жевунов, она выходит в дверь — и вдруг мы видим, как вся бурая и белая дрянь сдвигается в «Техниколор». Но если такое видим мы, что же происходит с Дороти? На что меняется её «нормальный» канзасский цвет? А? На какой очень жуткий гиперцвет? до того за пределами нашего повседневного цвета, до чего «Техниколор» за пределами чёрного и белого… — и тому подобное.

— Я знаю, мне надо… этим озаботиться, Сонч, но…

— Сети следовало по крайней мере предупреждение дать, — Сончо уже вполне в неистовстве. — Страна Жевунов и без того странная, не так ли, и умственного смятения зрителям добавлять не надо, и я вообще-то считаю, тут есть потенциал для годного коллективного иска к самой «МГМ», поэтому на следующей еженедельной планёрке нашей фирмы я подниму этот вопрос.

— Можно я спрошу кое о чём, типа, в связи?

— В смысле — про Дороти и…

— Н… вроде. Помнишь заначку денег с Никсоном, которую вы с ребятами выудили из лужи. Я только что наткнулся на фото асмодея по имени Адриан Пруссия — он позировал у ящика, ими набитого. Может, из той же партии, что вы нашли, может, нет. Кто-нибудь отслеживал, что с ними стало после того, как вы их приволокли?

— Мне определённо хотелось бы верить, что по большей части они живы и здоровы где-нибудь на федеральном складе вещдоков.

— Тебе хотелось бы, но…

— Ну, на какое-то время там на палубе на всё просто забилось… Федералы же — они как все прочие, не стоит ожидать, что они станут жить на зарплату.

— С картинкой штука в том, что на ней все, похоже, только сошли с «Золотого Клыка» — ну или собираются на него зайти.

— Роскошно. Так ещё раз, как это связано с Дороти Гейл и её цветным зрением?

— Что?

— Ты сказал, что этот твой снимок «типа, в связи».

— А. Ох, ну связь тут вот, в этой странной цветопередаче? Ага. Цвета на нём такие, что будто под кислой?

— Попытка засчитана, Док.

* * *

Прикидывая объявиться в конторе, Док выехал с Марины по бульвару Линколна, скользнул через ручей и по Калверу в Висту-дель-Мар. Ещё на парковке он ощутил: что-то странно, не только в притихшем днём здании, но и в расположении Петунии.

— Ой, Док, тебе точно надо сразу к себе подниматься? Мы уже сто лет интересно ни о чём не болтали. — Она приятственно взгромоздилась на высокий барный табурет у своей стойки регистрации, и Док не мог не заметить, что в её сиреневую экипировку сегодня, похоже, не входило бельё в тон, — вообще-то в прикид не входило никакого белья. Хорошо, что на нём тёмные очки — можно пялиться дольше обычного.

— Эм-м, Петуния, ты мне хочешь сказать, что меня ждут посетители?

Она опустила и взор, и голос.

— Не совсем.

— Не совсем посетители?

— Не совсем ждут?

Дверь наверху стояла незапертой и слегка приотворённой. Док нагнулся и достал из кобуры на лодыжке тупорылый «магнум», хотя определить, что творится внутри, не требовался даже острый слух. Док протиснулся в дверь и первым делом увидел Клэнси Муштард и Тарика Халила — они еблись на полу его кабинета.

Немного погодя Тарик поднял голову.

— Эгей. Доктор Спортелло, братан. Это же ничего, правда?

Док поднял на лоб солнечные очки и сделал вид, что изучает сцену.

— По мне так нормально, только тебе-то лучше известно, наверно…

— Он вот о чём, — Клэнси откуда-то из-под низу, поясняя, — ничего, что мы у тебя в кабинете. — Судя по всему, пока Док был в Вегасе, они объявились тут в один день порознь, его искали, и Петуния решила, что они такая милая пара, поэтому выдала им запасной ключ. Док извинился и снова направился вниз перемолвиться с Петунией, преимущественно размышляя о единственном слове — «милая».

— Я знаю, у тебя душа сводницы, Петуния, и обычно всяческие интимности мне ништяк, только не между элементами того дела, с которым я работаю. Слишком много информации, которая в итоге мне так и не достаётся…

И тому подобное. Ага, сильно это помогло от искры вероятно-безумия в её глазах.

— Но ведь уже слишком поздно, неужели ты не видишь? у них любовь! Я тут лишь кармический посредник, у меня на самом деле дар знать, кто должен быть вместе, а кто нет, и я никогда не ошибаюсь. Я же ночей не спала, готовилась сдать на степень по Консультациям Отношений, чтобы вносить свою лепту, сколь угодно крохотную, в общее количество любви на свете.

— Общее что?

— Ой, Док. Любовь — единственное, что вообще может нас спасти.

— Кого?

— Всех.

— Петун-ъя? — из каких-то конторских глубин завопил д-р Трубстен.

— Может, только не его.

— Я, наверное, сейчас подымусь обратно и проверю, на самом ли деле они там…

Пару раз осторожно стукнув в дверь своего кабинета, Док робко сунул голову в щель и на сей раз узрел Тарика и Клэнси опять в одежде — они тихо играли в кункен и слушали пластинку «Оркестра Бешеного Пса», которой, насколько Док знал, у него никогда не было. Очевидно, тут нельзя было исключать галлюцинацию, но, с другой стороны, если всё это происходит на самом деле, среднему пыжику требуется только одно — приглядеться, не набирает ли энергии и присутствия общий для них обоих элемент, Глен Муштард, словно призрак, медленно проступающий въяве.

Клэнси приметила Дока и что-то прошептала Тарику. Оба отложили карты, и Тарик сказал:

— Рассчитывал, что ты когда-нибудь появишься, чувак.

Док направился к электрическому кофейнику и начал делать кофе.

— В Лас-Вегас надо было съездить, — сказал он. — Думал, ищу Шайба Бобертона.

— Клэнси что-то такое говорила. Удалось?

— Что угодно, кроме, — пожал плечами Док. — Вегас же.

— Он злится, — сказала Клэнси.

— Вот и нет.

— Я хотел поговорить с тобой про Глена, — сказал Тарик.

— Я тоже, — добавила Клэнси.

Док кивнул, поискал в рубашке сигарету, вышел с пустыми пальцами.

— На, — сказала Клэнси.

— «Вирджинские тонкие»? это ещё что? — Но Клэнси уже протягивала зажигалку, как Статуя Свободы или типа того. — Ладно, — сказал Док, — по крайней мере, с ментолом.

— Надо было тебе всё рассказать, — сказал Тарик. — Теперь-то поздно, но я всё равно мог бы доверять тебе побольше.

— Какой-то белый детектив, которого ты раньше и в глаза не видел, — и ты мне не доверял? У-ух, вот теперь-то я злюсь.

— Надо ему рассказать, — заметила Клэнси Тарику.

— Но… — Док отошёл пронадзирать за кофеваркой. — Минутку, чувак, ты разве не говорил, что принял по этому поводу какой-то обет молчания?

— То не считается, — ответил Тарик. — Думал, раньше считалось, но Шайб и прочие нацики тоже клятву давали, во что бы то ни стало прикрывать друг другу спину, и погляди, как это Глену пригодилось. И я чё, э, должон эту срань уважать? Я с крючка-то спрыгнул. Им не нравится — ну посмотрим, до чего у них дойдёт.

— Ладно. Так что именно тебе Глен был должен?

— Сначала поклянись.

— Что? Ты ж сам только что сказал, это херня.

— Ага, но ты-т беломазый. Должен кровью расписаться, Кровью, что никому никогда ни гугу.

— Кровью?

— Клэнси расписалась.

— У меня как раз месячные, дорогуша, — заметила она.

— Так… можно у тебя занять? — осведомился Док.

— Эй, да ну вас нахуй, — Тарик по пути к двери.

— Какой возбудимый, а? — Док, подойдя к картотечному шкафчику, извлекая заначку на экстренный случай. Типа, если это не он, то…

Где-то вокруг второго, если, возможно, не третьего косяка всех попустило. Тарик принялся излагать детали предприятия, которым они с Гленом вместе занимались у дяди на поруках.

Всё было непросто. Первоначально разборка шла между двумя чиканскими группировками — «Нуэстра Фамилия», базировавшейся в Северной Калифорнии, и «Суреньос»,[79] местными, с юга. В тот момент где-то в тюремном населении действовал накатчик, известный по кличке Эль-Уэвонсито,[80] через которого много пешек пострадало, как чёрных, так и белых, а равно и чиканос. Крысёныша ненавидели все, все знали, что рано или поздно с ним придётся разобраться, но по причинам бандитской истории, коя весьма путается, особенно если куришь шмаль, никто из чиканского народонаселения ни к северу, ни к югу с удобством пойти на мокруху не мог, поэтому и подрядили на это Арийских Братьев, у которых как раз в то время открылась вакансия на нового члена, и они пытались завербовать на эту позицию Глена Муштарда. В посвящение входило, что кого-нибудь надо прикончить. Иногда было достаточно и лицо порезать, но это, опять же, значило, что рано или поздно за тобой придут и потребуют расплаты, поэтому лучше, объяснил Тарик, просто пришить эту жопу намертво и на том с делом покончить.

Глену хотелось состоять в Братстве, а вот убивать никого не хотелось. Он знал, что так или иначе облажается и его заметут, ибо его всегда почему-то заметали, и если его не грохнут на месте какие-нибудь подручные Эль-Уэвонсито, он либо огребёт поездку в глухомань, в Зелёную комнатку Сан-Квентина, либо его упекут на нары пожизненно, ему же на самом деле хотелось, не сколько даже отчаянно, гулять по большой зоне. С другой стороны, Братья насчёт этого давили ему на геморрой очень сильно. И Глен поэтому отправился искать под-подрядчика, как-то заказать ему мокруху, среди Братьев потянуть её на себя, но у всех прочих возмездия избежать.

Тарик же был известен как мастер джаги, не попавшийся ни разу, но на подступы к нему потребовалось чуть ли не больше осторожности, чем Глен умел. Чёрные и белые обычно не мешались, да и не советовали им.

— Рассказываешь весело, — признал Тарик, — но стоить будет много. Если не ошибаюсь, больше, чем у тебя есть или, вероятно, будет.

В известной мере правда, вот только у Глена имелись на воле весьма необычные связи, хотя он тщательно старался этой информацией не делиться, если только не прижмёт. Теперь вот, похоже, прижало.

— Ты в каком виде расчёта хочешь? наличкой? Наркотой? Пиздой? — Тарик лишь немо пялился в ответ. — Подскажи мне. Арбузами?

Тарик подумал было обидеться, пожал плечами и сделал минимальное движение указательным пальцем, чтоб понятно было про огнестрельное оружие.

— Подумать только. Мои друзья как раз в этой области специализируются. О каком весе мы тут говорим?

— Ох, да чтоб хватило от взвода до роты черномазых.

Глен огляделся, не подслушивают ли.

— Ты не про для здесь, чувак?

— Блядь, нет, я гад, да не олух. Но у всех же нас снаружи есть друзья, и вот моим — им как раз такое сейчас сильно не помешает.

— Как быстро?

— А как быстро ты хочешь, чтоб все братаны эти отсасывали у тебя в благодарность?

Мазок, тень прошмыгнула, и ни Тарик, ни Глен не были уверены, что именно заметили, но они знали, кто это.

— Какая-то крыса в норку юркнула, — сказал Глен.

— Значит, гуляем и базлаем слишком долго. Дальше лучше короче.

Долго ли коротко, Эль-Уэвонсито, упокой его душу, обнаружили таинственно усопшим после утреннего шмона в блоке Тарика, что предоставило ему идеальное алиби и его ни в чём никогда не заподозрили. Глен также мог отчитаться, на что потратил время, и на него тень подозрения не упала, хотя он подчёркнуто попросил братской помощи в деле избавления от джаги с жывопырки, которую он сперва обмазал собственной кровью. В Арийское Братство его приняли, а вскоре после выпуля Тарика и он оказался на большой зоне — и с предложением работы от Мики Волкманна.

Как выяснилось, из-за проблем с материально-техническим обеспечением, публике Тарика — Вооружённой милиции чёрных «Воины против человека» (ВОМЧВОПЧ) — пришлось какое-то время дожидаться, чтобы Глен уладил ту часть сделки, коя касалась стрелкового оружия, и они уже начали роптать.

— Примерно тут я и пришёл к тебе, — сказал Тарик.

— Я врубаюсь, из-за чего тебе не хотелось вдаваться в подробности, — сказал Док. — Может, и следовало мне дать ту клятву.

— Понимаю, на тебя тут местное ФБР всякую срань вешает, постельные дружочки брата Каренги.

— Ну, только я всё равно много чего им сказать не мог, потому как всего этого не знал. Теперь, наверно, пора начать париться из-за Красного Отдела и Пи-ДИДов в придачу.

— Это как?

— Вишь ли, технически это вооружённый бунт чёрных, разве нет, это нас заводит в фантазии Чарлза Мэнсона по-тяжёлой, а в ПУЛА довольно идиотов, которые старину Чарли принимают всерьёз, когда он пускается про всё это вопить со всей дури.

— Ага, в штабе ВОМЧВОПЧ тоже, я там эти футболки видал и прочую хуету? Типа хари Мэнсона для иконы, а на ней афро пририсовано, очень они популярные.

— Как насчёт Линетт Фромм?

— Ну, вот же праведная сука.

— Не, я в смысле футболок с Писклей, на которых у неё афро?

— А… не слыхал про такие. Хочешь, поищу?

— Ну и, может, Лесли ван Хаутен заодно, что скажешь?

— Ребята, — пробормотала Клэнси.

— Точно, — сказал Док, — тогда… Наверно, мне У тебя нужно узнать только, кто были эти «друзья» Глена, которые ему сделку по оружию обеспечивали.

— Какая-то кодла беломазых стоматологов с нижнего Заката. Сидят в таком выебнутом доме, похож на большой зуб?

— А-га, — Док, пытаясь не выдать пустоту в душе, которая его вдруг настигла. — Ну. Наверно, придумаю местечко-другое, где можно поискать.

Возникли вопросы. Типа, что за хуйня тут у нас творится, по сути. Если у Глена всю дорогу были «друзья» в «Золотом Клыке», что он вообще делал за решёткой? Тянул локш за какую-то фигуру в организации «Клыка» повыше уровнем? Его туда намеренно подкинули, как стукачика «Клыкового», словно у них была генеральная схема разместить своих агентов во всех областях общественной жизни? И насколько глубоко из-за этого «Клык» увяз в убийстве Глена? Глен что — ещё один Руди Блатнойд, ткнул в какую-то биоактивную точку на коже, навсегда стёртую со схем таинственного тела «Золотого Клыка», до того неловко, что с ним пришлось разобраться?

И действительно ли всё это — множественные варианты?

За окном уже стемнело, они проголодались, и почему-то все вместе оказались в «Пластиковом никеле» на Сепульведе. Внутри стены были украшены серебристыми пластмассовыми копиями орлов с пятицентовой монеты США, каждая величиной с гигантскую пиццу. Ряды кабинок разделяла искусственная живая изгородь фута в два высотой, очень зелёная и тоже из пластмассы. Бригады неведомых специалистов по сборке живых изгородей тщательно подгоняли тысячи крохотных модульных имитаций лиственных веточек, как вилками, так и розетками в их почти нескончаемой сложности, дабы создать этот странным манером развлекательный кустарник. Со временем в нём затерялись всевозможные мелкие предметы, включая защепки для косяков, сами косяки и трубки для гашиша, рассыпанную мелочь, ключи от машин, серьги, контактные линзы, мельчайшие чеки из глянцевой кальки с коксом и героином, и тому подобное. Жизнь под низом, скажем, один грамм. Известно было, что посетители тратили часы, пока у них кофе совсем не остывал, тщательно прочёсывая эту изгородь дюйм за дюймом, особенно если на спидах. Время от времени глубокой ночью их прерывало какое-нибудь пластмассовое изображение на стене: Томас Джефферсон мог повернуться из левого профиля в фас, отстегнуть ленточку, что удерживала причёску, растрясти её в полноцветный рыжий нимб циркового урода и заговорить с избранными торчками — обычно он цитировал Декларацию Независимости или Билль о Правах, что вообще-то сильно помогало при множестве защит в суде, сосредоточенных на проблемах обыска и выемки. Сегодня он дождался, когда Клэнси и Тарик отправятся в туалет в глубине заведения, быстро повернулся к Доку и сказал:

— Сице! стало быть, «Золотой Клык» не токмо Яремщиной промышляет, но и торгует утварью Раскрепощенья.

— Эй… но ты ж отец-основатель, тебя разве не парят все эти базары про чёрный апокалипсис?

— Древо Свободы по временам должно освежаться кровью патриотов и тиранов, — отвечал Джефферсон. — Сие Навоз естественный.

— Ну да, а как быть, если патриоты и тираны оказываются одними и теми же людьми? — сказал Док, — типа, у нас сейчас этот президент…

— Коль у них кровь истекает, — пояснил Джефферсон, — дело в сём. Меж тем, как вознамерен ты поступить с теми сведеньями, кои только что приобрёл у мистера Халила?

— Так, поглядим, какой у нас выбор? Пойти в ФБР и сдать Тарика с ВОМЧВОПЧем. Натравить федералов на «Золотой Клык», заблаговременно предупредив Тарика, чтоб жопу свою уносил подальше. Всё рассказать Йети Бьёрнсену, и пусть уж он передаёт ПДИДу или кому там ещё, а они пускай и разбираются. Что я упустил?

— Ты уже начинаешь нащупывать здесь общую нить, Лоренс?

— Я никому из этих людей не могу доверять?

— И ещё помни, что сделка Глена по оружию так и не осуществилась. Поэтому тебе на самом деле никому ничего рассказывать не нужно. А нужно тебе, однако, вот что… — Он резко замолчал и вновь обратился в собственный профиль с косицей.

— Опять сам с собой базлаешь, — сказала Клэнси. — Тебе, Док, найти бы подлинную любовь.

На самом деле, подумал он, мне хватит и того, чтоб найти выход отсюда. Пальцы его, понуждаемые своим собственным сознанием, поползли к пластиковой изгороди. Может, если рыться в ней достаточно долго и достаточно допоздна, он найдёт что-нибудь полезное — какой-нибудь крохотный забытый обрывочек своей жизни, а он и не знал, что тот потерялся, такое, отчего сейчас всё изменится. Он сказал:

— Рад за тебя, Клэнси, но что стало с теми двумя зараз?

Она мотнула головой на Тарика, уже возвращавшегося к ним.

— Док, этот парень — минимум двое зараз.

СЕМНАДЦАТЬ

Вернувшись к себе, Док застал Скотта и Дениса в кухне за расследованием его ледника — они только что забрались через окошко из проулка после того, как Денис, чуть ранее и у себя дома заснул, как это часто с ним бывало, с зажжённым косяком во рту, только на сей раз косяк отнюдь не выпал ему на грудь, не обжёг его и не разбудил хотя бы частично, а закатился куда-то ещё среди простыней, где вскоре и затлел. Немного погодя Денис проснулся, встал и забрёл в ванную, решил: а приму-ка я душ, — и как-то этим делом увлёкся. В какой-то момент его постель вспыхнула, в итоге прожгла потолок, непосредственно над которым располагалась водяная постель его соседа Чико, к счастью — без Чико на оной, а поскольку сделана она была из пластика, тот расплавился от жара, выпустив через ныне совсем уже прогоревшую дыру в потолке почти тонну воды и залив пожар в квартире Дениса, где теперь образовался некий гребной бассейн. Денис выбрел из ванной и, сразу не сумев найти объяснение тому, что обнаружил в квартире, вдобавок к тому что пожарную бригаду, которая как раз подъехала, он перепутал с полицией, выскочил наружу и помчался по переулку к Скотту Хрусту на пляж, а у него попробовал описать, что, по его представлению, произошло, сведя, по сути, всё к саботажу «Досок», которые так до сих пор и не прекратили замышлять против него всякие пакости.

Док нашёл сигару «Белая сова», из коей большую часть набивки он выщипал пинцетом и заменил сенсимильей из Гумбольдта, поджёг её, пыхнул и передал по кругу.

— Чувак, я не очень понимаю, как это могли быть «Доски», — выдохнул Скотт.

— Эгей, да я их видел, — стоял на своём Денис, — вот буквально на днях, в переулке шныряли.

— Там были только басист с барабанщиком, — сказал Скотт, — мы вместе тусили. В парке Уилла Роджерза будет бесплатный концерт, его назвали «Сёрфаделический Обалдей»? и «Доски» хотят, чтобы «Пиво» перед ними разогревало?

— Ништяк, — сказал Док, — поздравляю.

— Ну, — добавил Денис, — вот только они, конечно, тотальное зло.

— Ну, может, фирма, которая их подписала, да, — признал Скотт, — но…

— Даже Док вот считает, что они зомби.

— Вероятно, это правда, — сказал Док, — только зомби ж не всегда виноваты в своём состоянии, там же советники по профориентации не ходят, типа «Эй, пацан, никогда не думал сделать карьеру у немертвых…»

— Мой мне говорил, что надо заняться реальной собственностью, — сказал Скотт, — как мама.

— Твоя мама — не зомби, — отметил Денис.

— Ага, но ты б видел некоторых её сотрудников…

— Полагается регулярно проверять, нет ли на ней укусов, — посоветовал Док, — это именно так передаётся.

— Кто-нибудь понимает, почему недвижимость зовут «реальной» собственностью? — поинтересовался Денис, уже сворачивая новую файку.

— Эй, Док, — вспомнил Скотт, — я только что этого Дика опять видал, ну он ещё раньше играл с «Досками», а потом вроде как должен был кони двинуть, только не двинул?

Док чуть-чуть не догрузился — ровно настолько, чтоб спросить:

— Где?

— В Эрмосе, стоял в очереди у «Маяка»?

Тем самым отправив Дока в Унитаз Памяти — к тем временам, когда они с Шастой ходили на первые свиданки, вечерами тусовались перед кафе «Маяк», обоим цены в нём были не по карманам, слушали джаз изнутри и ели за углом хот-доги со знаменитого лотка «Сочного Джеймза», у которого на вывеске была гигантская сосиска с лицом, руками и ногами, в ковбойской шляпе и полном прикиде — она палила из пары шестизарядников и, по всей видимости, развлекалась на всю катушку. По воскресеньям неизменно устраивали джем-сейшн. Студийные музыканты приезжали на тачках, приобретённых на первые большие гонорары, чтобы в последующие годы выкупаться с арестплощадок, вытаскиваться на лебёдках из оползней, спасаться от покусительств разводных адвокатов, и все запчасти у них настоящие в виду грядущих перепродаж, которых так никогда и не случится, для фантазий о тех эпохах, когда зародились стремленья, на «морганах» из демонстрационного зала в Вествуде, чьи капоты прижимаются кожаными ремнями, «кобрах-298» и «бонневиллях» 62-го года, а также на этих сверхъестественных «де-сото», в котором Джеймз Стюарт, слетевший с катушек любви, преследует Ким Новак в «Головокружении» (1958).

Ещё в Охае Док и Дик расстались при странных обстоятельствах — Дик вдруг растворился в вечере, полурассерженный, полуотчаявшись, после как бы полуобещания Дока, что он поищет способ как-то отмазать Дика от противоподрывных, которые от него не отставали. За исключением быстрого просмотра досье Дика в ПУЛА, до которого его допустил Йети, Доку не удалось ничего в этом деле добиться, и может, его мучила совесть, ибо говоря строго, он должен был работать и на Надю.

Поэтому он решил прогуляться по Пирс-авеню. Пальмы вдоль Стрэнда отбрасывали тени в тумане с обычным химическим запахом, вывеска «Сочного Джеймза» бодро тлела, смазанная на некоем неопределённом расстоянии, а перед «Маяком», куда деваться, стоял Дик — среди обтрёпанной вереницы хипстеров, мотающих под музыку головами, сегодня Бад Шенк и какая-то ритм-секция.

Док дождался перерыва между отделениями и поздоровался, рассчитывая ещё на один трюк Человека-Невидимки, но теперь у Дика был вид матроса в увольнительной, он желал жить мгновеньем, пока не настанет пора возвращаться в то или иное своё рабство.

— Мне выходной выпал. — Он всмотрелся в свет над океаном. — Но, похоже, я, может, и в самоволку уйду.

— Тебя отвезти обратно в Топангу? Если с тобой внутрь заходить не придётся, то есть?

— О, там всё уже схвачено. Теперь всё чётко.

— В группу Драк вошёл?

— Серьёзно. Дело в цыпах. Никто из них уже не справлялся, поэтому собрались все вместе, вломились и наняли экзорциста. Какой-то буддистский жрец из Храма в центре города. Однажды заявился и проделал то, что должен, и теперь «Доски» и весь дом с ними официально дезомбифицированы. С ним подписали договор на обслуживание — регулярно проводить духовные проверки периметра.

— А кто-нибудь из банды, типа, вдруг узнал тебя?

Тот пожал плечами.

— Наверно. Сейчас уже не так важно, как раньше.

Пока дошли до машины, туман сгустился. Док и Дик сели, Док на пару махов включил дворники, и поехали по Пирс-авеню.

— Выхарю у тебя покурку? — сказал Дик. Док протянул ему пачку с торпеды, вжал прикуриватель и свернул влево на Тихоокеанскую прибрежную. — Эй, а это что за кнопка у тебя?

— Э-э, может, не, это… — Их с головами окатило пробивающими до кости раскатами «Пинк-Флойдова» «Межзвёздного ускорения». Док нащупал ручку звука. — … «Вибрасоник». Занимает полбагажника, но когда нужно, он есть.

Заехав под взлётную полосу аэропорта, они на минуту потеряли музыку, и Док сказал:

— Значит, «Доски» больше не зло?

— Может, только попутавшие иногда. А ты знаешь такую группу, у кого иначе?

— И ты теперь опять с ними лабаешь?

— Присматриваюсь. — Док знал, что продолжение следует. — Видишь ли, мне всегда надо было думать, что кому-то не насрать. Когда позвонили из «Бдящей Калифорнии», было, типа, так, будто кто-то всё время наблюдал, кому я нужен, кто увидел во мне такое, о чём я сам в себе не подозревал…

— Дар, — сказали ему, — проецировать альтернативные личности, внедряться, запоминать, потом докладывать.

— Шпион, — перевёл Дик. — Стукач, брус легавый.

— Очень хорошо оплачиваемый актёр, — ответили ему, — только без поклонниц, без папарацци или тупой публики. Об этом волноваться не придётся.

Это означало соскочить с героина — ну, или накрайняк с той мартышки, что у него была. Ему рассказывали истории про торчков, овладевших своими пристрастиями. Это называлось «Высшей Дисциплиной» — она требовала больше религиозной, спортивной или военной дисциплин: из-за пропасти, которую тебе требовалось одолевать неустанно, всякий миг всякого дня. Дика повели знакомиться с некоторыми трансцендировавшими торчками, и он изумился их энергичности, цвету их лица, упругой походке, импровизационной живости ума. Если Дик отвечал требованиям или их превосходил, ему полагался премиальный стимул — раз в год ужалиться «перкоданом», который тогда считался «роллз-ройсом» опиатов.

Разумеется, значило это и то, что Надю и Аметист придётся покинуть навсегда. Но дома никто, всё время напоминал себе он, уже давно не бывал счастлив, а «бдюки» пообещали анонимно отправить Наде одноразовую выплату с прозрачнейшим намёком, что деньги пришли от Дика. Однако выглядеть должно было так, будто он им это оставил по завещанию, ибо для выполнения этого конкретного задания он должен перевоплотиться в одну или несколько новых личностей, а старая личность — Дик Харлинген — должна перестать быть.

— Подделать мою смерть? Ой, я не знаю, чувак, в смысле — это ж очень дурная карма. Не знаю даже, хочу ли я, как это называют «Маленький Энтони и Империалы», «искушать руку судьбы», понимаешь?

— Зачем считать это смертью? почему не реинкарнацией? Все хотят себе иной жизни. Вот твой шанс. Больше того, ещё и развлечёшься, жопой рискнёшь так, как в героиновом мире тебе и не снилось бы, а платят тут жирно, гораздо лучше зарплаты — если ты когда-нибудь работал за зарплату, то есть.

— А новые кусалки можно?

— Фальшивые зубы? Устроим.

Кроме того, Дика заверили, что на его сбытчика Ле-Драно дали слам, и он устроит так, что на месте передозы найдут какой-нибудь особо смертоносный неразбодяженный белый китаец. Дику посоветовали замазаться ровно такой дозой, чтобы достоверно смотреться в неотложке, но не двинуть кони.

— Не самая любимая часть проделки для меня, притален Дик Доку. — Там, типа, было: лучше б ничего теперь не проебать, не терять соображалова, ну и я, само собой, всё растерял. В общем, чуть не слопал Большую Сосиску.

— А откуда у твоего сбытчика этот героин? — спросил Док, скорее блюдя формальность.

— Какая-то кучка пухлых шиферов возит напрямую — с ними Ле-Драно обычно не связывался. Кто бы ни были, напугали они его до дрища, хотя он просто был посредником, чтоб не вышли на этот другой источник. А они ему постоянно твердили: «Никому ни слова». Молчание — вот их большая тема. Поэтому, когда он тут на днях всплыл в канале, знаешь, я само собой не мог не заинтересоваться?

— Что угодно могло быть, — сказал Док, — история у него длинная.

— Наверно.

В итоге, как и прочие обратившие души до него, Дик оттрубил небольшой неудобный срок в «Хрискилодоне», в программе по соскоку с героина: визиты в Мастерскую по обслуживанию улыбок доктора стоматологии Руди Блатнойда казались там чуть ли не каникулами. Новые зубы означали новый мундштук, и здесь тоже потребовалась некоторая подгонка, но в конце концов как-то ночью он оказался в кабинке уборных «ЛАКСа» — передавал под перегородкой компрометирующие записки на туалетной бумаге одному законодателю штата с тайными сексуальными томленьями, которого «бдюки» желали иметь, по их выражению, «в команде». После этого — догадался он — прослушивания задания постепенно стали требовать от него больше и больше: иногда в подготовку входило чтение Герберта Маркузе и Председателя Мао, а это включало и проблемы понимания, мало того — ещё и ежедневные разминки в додзё в Уиттьере, постановку произношения во внешнем Голливуде и уроки избегающего вождения аж в Чэтсуорте.

Совсем немного погодя Дик осознал, что патриоты, им рулившие, сами рулились совершенно другим уровнем власти, который, судя по всему, считал себя вправе на хую вертеть жизни тех, кто не был так же хорош или смышлён, как они, а это означало — всех. Дик узнал, что его пометили ярлыком «личность с привычкой», рассчитывая, что он, пристрастившись к стукачеству, сочтёт, что соскочить с такой жизни так же трудно, как с героина, если не трудней. Вскоре его начали отряжать тусоваться в студгородках — университетов, общинных колледжей, старших школ — и медленно научаться просачиваться во всевозможные антивоенные, антипризывные, антикапиталистические кружки. В первые месяцы он был так занят, что не оставалось времени даже подумать о том, что он вообще натворил и есть ли у всего этого будущее. Однажды вечером в Вествуде он шёл по пятам за элементами одной группы в УКЛА, называлась она «Союз Ловцов из Бонгов Дыма» (СЛОБОДы), когда заметил маленькую девочку, возраста где-то Аметистового: затаив от восторга дух, она стояла перед освещённой витриной книжного магазина и звала маму, чтоб подошла и тоже посмотрела. «Книжки, мама! Книжки!» Дик замер как вкопанный, а его добыча тем временем занималась своими вечерними делами и дальше. Впервые с тех пор, как Дик подписался к «бдюкам», подумал он хоть сколько-нибудь о семье, которую бросил ради того, что полагал, должно быть, гораздо важнее.

В тот миг всё было ясно — кармическая ошибка подделки собственной смерти, вероятность, что перед людьми, которых он помогает подставлять, маячат глубокие возможности, включая реальную смерть, а яснее всего — как он скучает по Наде и Аметист, больше, отчаянно больше, нежели когда-либо рассчитывал скучать. Без всяких ресурсов, сочувствия или поддержки Дику ни с того ни с сего и чересчур поздно захотелось вернуть себе прежнюю жизнь.

— И примерно тогда-то ты меня попросил к ним присмотреться?

— Ну, вот в таком вот я был отчаянии.

— Это здесь, так?

Док съехал на обочину у выезда от дома «Досок».

— Вот ещё что.

— Ой-ёй.

— Первоначальное приглашение на работу от «Бдящей Калифорнии» — кто на тебя тогда вышел?

Дик посмотрел на Дока так, будто впервые его видел.

— Когда я начал шпионить, мне всё непонятно было, почему люди задают те вопросы, которые задают. Потом я стал замечать, насколько часто они уже знают ответ, но просто хотят услышать его чужим голосом, словно бы снаружи своей головы.

— Ладно, — сказал Док.

— Поговори-ка лучше с Шастой Фей, наверно.

* * *

Возвращаясь по прибрежной дороге, Док сумел взвинтить себя до полномасштабного прихода паранойи насчёт Шасты и того, как она, должно быть, использовала — всё то время, что они с Доком были вместе, может, и сразу же как познакомились, — преданного ей торчка, а сама при всяком удобном случае выскальзывала в погожие ночи с ветерком и отправлялась туда, где приглядывали за её нарядом, чтоб ей не приходилось прятать его дома от Дока… просто немного побыть в братстве торчков, оторваться ненадолго от безнадёжного стукачества кредиторского класса, из которого она уже планировала свалить, и тому подобное. Почти вся дорога до Гордиты ушла у него на то, чтобы припомнить: он снова ведёт себя как мудак. Добравшись до себя и переконфигурировав причёску в нечто хотя бы наполовину оттяжное, затем отправившись по эспланаде в Эль-Порто, когда пала ночь и прибой стал невидим, Док вернулся к собственному поумневшему я: оптимизма недобор, снова готов вестись, как простофиля. Нормально.

Сёрферская лавка внизу закрылась рано, однако у Святого в окнах горел свет, и Доку пришлось постучать всего пару-тройку раз — Шаста открыла дверь и даже улыбнулась ему, прежде чем сказать: привет, заходи давай. Она стояла с голыми ногами, в какой-то мексиканской рубашке, бледно-пурпурной с некой оранжевой вышивкой, волосы замотаны в полотенце, а сама пахнет, как только что из душа. Док знал, что влюбился в неё тогда ещё не просто так, была причина, только он всё время её забывал, а теперь вот, раз полувспомнил, пришлось мысленно схватить себя за голову и провести быструю встряску мозгов, пока не доверится себе довольно, чтобы ляпнуть что-нибудь.

Шаста познакомила его со своей собакой Милдред и не торопясь погремела чем-то в кухне. Почти всю стену у себя в гостиной Сбренд завесил увеличенной фотографией гигантской чудовищной волны в Макахе прошлой зимой, и в ней угнездился крохотный, но сразу узнаваемый Грег Нолл — словно стойкий верующий в руце Божьей.

Шаста вышла с шестериком «Курза» из холодильника.

— Знаешь, Мики вернулся, — сказала она.

— Ходят слухи, ну.

— Ой да нет, домой вернулся, к Слоун и детям, так и что с того? C’est la vie.

— Que sera sera[81].

— Ты понял.

— Видела его?

— А насколько это вероятно? От меня нынче одна неловкость.

— Ещё бы, но, может, раз ты что-то сделала с причёской…

— Ебучка. — Она дотянулась, распустила полотенце и бросила в него, тряхнула волосами — Док не хотел бы сказать так уж и свирепо, но посмотрела она на него так, как он помнил — или думал, что помнит. — А так?

Он склонил голову, словно она задала серьёзный вопрос.

— Темнее прежнего.

— Вернулась к жизни грязной блондинки. Мики нравилось, чтоб они были почти платиновыми, башлял, бывало, за того колориста на Родео-драйв? — и Док за гранью всяческих сомнений понял, что она с Пенни встречалась в той же парикмахерской, где, как минимум, одной темой разговоров был он, и, само собой: — Поговаривают, ты залип на цыпах Мэнсона?

— Д… ну, «залип», наверно, зависит от того, что ты… Ты уверена, что этого хочешь?

Она расстегнула на себе рубашку и теперь, глядя ему прямо в глаза, принялась неторопливо поглаживать себе соски. Милдред подняла башку с мимолётным интересом, затем, медленно ею покачивая, слезла с кушетки и покинула комнату.

— Покорные ебливые сикушки с промытыми мозгами, — продолжала Шаста, — которые делают в точности то, чего ты от них хочешь, не успеешь даже сообразить, чего именно. Даже вслух не надо ничего произносить, они всё понимают через СЧВ. Такие цыпы, Док, тебе по душе, вот в этом весь ты и есть.

— Эгей. Так это ты у меня журналы воровала?

Она выскользнула из юбки и опустилась на колени, и медленно подползла к Доку, сидевшему с нетронутой банкой пива и стояком и, не подымаясь с колен, аккуратно сняла с него сандалии, и каждую босую ногу оделила мягким поцелуем.

— Так, — прошептала она, — что теперь бы сделал Чарли?

Вероятно, совсем не то, что сделал бы Док, а именно — отыскал в кармане рубашки полкосяка и поджёг. Что он и сделал.

— Хочешь такого? — Она подняла голову, и он подержал косяк у её губ, пока она затягивалась. Покурили в тишине, пока Доку не пришлось сунуть остаток в маленькую защепку, что у него была всегда при себе. — Послушай, мне жаль насчёт Мики, но…

— Мики. — Она посмотрела на Дока долго и качественно. — Мики вас, свингующих бомжей с пляжа, мог бы кое-чему научить. Он просто был такой мощный. Иногда при нём чуть ли не невидимкой становилась. Быстрый, грубый, заботливым любовником такого не назовёшь, вообще говоря — животное, но Слоун в нём такое обожала, и Лус тоже — сразу видно было, мы все обожали. До того приятно вот так вот становиться иногда невидимкой…

— Ага, а мужики обожают слушать такую херь.

— … водил меня на обед в Беверли-Хиллз, одной лапой мне всё голое плечо обхватил, вслепую вёл прочь с тех ярких улиц куда-то, где темно и прохладно, а едой вообще не пахнет, только пойлом — все там пили, все столики полны, а зал мог быть каких угодно размеров, и Мики там все знали, хотели, ну некоторые, быть Мики… Как на поводке меня туда привёл. Наряжал меня всё время в такие микро-мини-платьица, а под них надевать ничего не давал — просто предлагал меня всем, кто захочет пялиться. Или мацать. Или своим друзьям меня сдавал. И мне приходилось делать всё, чего б ни захотели…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Ох, прости меня, Док, ты расстраиваешься, хочешь, я больше не буду? — Теперь она уже обмякла у него на коленях, руки завела под себя и теребила себе пизду, а задница неотразимо выставляла — её намерения, даже для Дока довольно ясно. — Если б моя подруга сбежала и стала блядью на продажу у какого-то мерзавца-застройщика? Я б так сердилась, что даже не знаю, что бы сделала. Ну, нет, я даже тут вру, я знаю, что б я сделала. Если б вероломная сучка оказалась у меня вот так вот на коленях… — Ничего больше сказать она не успела. Доку удалось вставить не более полудюжины искренних шлепков, как её деловые ручки заставили обоих кончить по всей комнате. — Ебучка! — заорала она — не, догадался Док, на него — сволочь ты…

Впоследствии он только не забыл проверить наличие предательских симптомов зомби — на тот случай, если там, где она побывала, её как-то обработали, сделали ей то же, что и Мики, — но она казалась той же самой, прежней Шастой. Конечно, она всё равно могла договориться и судьбы Мики избежать, а если так, то с кем именно и какова была плата? Не успел он ни о чём этом её расспросить, как она заговорила, тихо, и Док понял, что ему лучше послушать.

— Я сказала, что ездила на север к родне, но на самом деле было так, пара обезьян нашла меня и увезла в Сан-Педро, и посадила на это судно? и я никак не понимала, как они со мной на самом деле собираются поступить, потому что когда мы доплыли до Мауи, я быстренько сбежала.

— Какой-то старпом помог, который врубается, без сомнения, в красивые попки.

— Вообще-то главный кок. Потом в Пулакани столкнулась со Сбрендом на стопе, он дал мне ключи от этой квартиры и попросил дом посторожить. Почему ты вдруг так дико смотришь?

— Примерно в то же время, когда это было с тобой, Вехи Фэрфилд дал мне какой-то кислоты, и пока ловил приход, я тебя видел, на том же судне, «Золотом Клыке». Я был где-то на ветру, не знаю, пытался на борт попасть, держался сколько мог близко… вот теперь ты дико смотришь.

— Я так и знала! Я тогда что-то почувствовала, и думать могла только об одном, что это можешь быть ты. Мурашки по коже.

— Наверняка тогда я и был.

— Не, я в смысле будто… призрак рядом? Потому-то с первого острова, до которого доплыли, я и послала тебе ту открытку.

— Духовный проводник Вехи сказал, что ты на судне не по своей воле, но с тобой всё будет хорошо.

— Интересно, знал ли он, что на борту все были с пушками. Офицеры, экипаж, пассажиры.

Она не вполне уточняла, но Порфирио, главный кок, был счастлив объяснить.

— Пираты.

— Прошу прощения? — сказала она.

— Груз у нас на борту, сеньорита, крайне желанен, особенно в Третьем мире.

— Может, и мне что-то в судовом арсенале позаимствовать — на всякий случай?

— Вы пассажирка. Мы вас защитим.

— Вы уверены, что я — она, а не ещё один желанный груз.

— Но это флирт, да?

— Ну, ну? — через некоторое время произнёс Док. — Так ты говоришь…

— Я говорю: «У-у, Порфирио, надеюсь, они не планируют продать меня какой-нибудь банде Китайских Коммунистов-извращенцев, которые станут творить со мной кошмарные китайские штуки…»

Док отыскал немного тайской травы Фрица и поджёг.

— Ну, — предложив ей дёрнуть, — и Порфирио в ответ?

— «Позвольте сперва мне их с вами натворить, сеньорита, с вашего, конечно, дозволения, чтоб вы, по крайней мере, знали, чего ожидать».

— У-гу?

— Ты же знаешь эти морские суда, сплошь верёвки и цепи, и шкивы, и крюки, и всякое…

— Ладно, довольно — давай-ка поглядим на эту симпатичную красную попку.

— Но… Док… что я сказала такого? — Она встала на колени на кушетке, уткнулась лицом в подушку и выставила себя напоказ.

— Тебе вот тут татуха нужна. Как насчёт «Скверная, Скверная Девочка»?

Шаста оглянулась на него, глаза сощурены и покраснели.

— Думала, тебе лист марихуаны больше по душе…

— Хм-м. Может, мне лучше…

— Нет…

— Что ты вообще сейчас за секс-рабыня КиКомов? Ты хочешь только… выгни спину — ага, прекрасно, вот так…

Они принялись ебаться, и на сей раз тоже много времени не отняло. Чуть погодя она сказала:

— Это не значит, что мы опять вместе.

— Нет. Нет, конечно же, нет. Можно тебе всё равно кое-что сказать?

— Ещё бы.

— Я на самом деле не злился на тебя, Шаста, знаешь, никогда, из-за нас, я никогда не считал себя ущемлённой стороной, ничем таким. Факт тот, какое-то время, когда Мики сильно смахивал на очередного такого перерожденца из приличных в уроды, я даже готов был ему за это что-то простить. Я верил тебе насчёт того, что он это искренне.

— Беда в том, — чуть печально, — что и я верила.

— И если кому-то здесь очень надо кому-то мстить по жопе…

— О, — сказала Шаста. — О. Ну. Дай-ка об этом я подумаю.

Она ушла в кухню и отыскала коробку «Фруктовых колечек», и они включили телевизор и сели компанейски жевать сухой завтрак и смотреть «Никсов» и «Озёрников», Док бы сказал, совсем как в старину, вот только это было сейчас, и он стал знать гораздо меньше, чем думал, что знает тогда.

— Тебе звук разве не нужен?

— He-а, там же кеды эти, когда они вот так скрипят?

В перерыве между периодами она посмотрела на него и сказала:

— Тебя что-то беспокоит.

— Дик Харлинген. Столкнулся с ним в Эрмосе.

— Так он, значит, на самом деле не передознулся, как все говорят.

— Всё гораздо лучше, он теперь чист.

— Рада слышать. Пусть ему волна не спадает.

— Но запутался в таком, где быть ему не хочется. Работает стукачом на ПУЛА, а по телику я его ещё видел на каком-то митинге «Фашизм за Свободу», он там делал вид, что орёт на Никсона, — его под прикрытием наняла эта фирма, «Бдящая Калифорния»?

— Тогда, — пробормотала Шаста, — это, наверное, по моей части, раз с Бёрком Стоджером Дика свела я, а на «бдюков» его вывел Бёрк. — Непростительно, продолжала она, это случилось как раз в то ебанутое время у всех в Голливуде, сразу после Шэрон Тейт. В сообществе подающих надежды звездулек очень немногим пришло в голову, что правильные черты и низкий вес, в конце концов, могут и не обеспечить тебе покупку ничего существенного. Потрясение от убийств на Сьело-драйв и без того скверно сказалось на гражданской жизни, а Шасту и её подруг просто парализовало. Можешь быть милейшей девчоночкой в индустрии, умно распоряжаться деньгами, осторожничать с наркотиками, сознавать, насколько можно доверять в этом городе людям, что означает — вообще не, можешь быть со всеми приветливой — с ассистентами оператора, рабочими на площадке, даже со сценаристами: с этой публикой и здороваться-то не нужно, — но всё равно за все твои старания тебя могут ужасно укокошить. Оценивающие взгляды, которые ты находила способы не замечать, теперь заставляют тебя искать конкретного отблеска в глазах какого-нибудь подонка, от коего кинешься прятаться за двойными-тройными замками в комнату, освещённую лишь экраном телевизора, а в холодильнике запас, на котором продержишься, пока не соберёшься с мужеством снова выйти наружу. — Тогда-то я и встретила Бёрка Стоджера. Мы жили по соседству и вместе выгуливали по утрам собак, и я как бы знала, кто он, но картин с ним никаких не смотрела, пока однажды вечером заснуть не могла, щёлкала каналами и наткнулась на «Прощальный чмок.45-го калибра». Обычно я кино такого типа не смотрю, но в этом вот что-то…

— Как я тебя понимаю! — воскликнул Док. — Эта картина сделала меня таким, какой я сейчас. Этот ЧС, которого Бёрк Стоджер играл, чувак, да я всегда им хотел быть.

— Мне казалось, ты хотел быть Джоном Гарфилдом.

— Ну, и всё это сбылось, но ты прикинь, Джон Гарфилд в этом фильме тоже возникает анонимно — помнишь, там похороны в одной сцене, где Бёрк как бы так незаметно оглаживает вдову у могилы, под прикрытием зонтика, так если там внимательно посмотреть, сразу ей за левую сиську, это слева на экране, чуть расплывчато, под деревом там стоит Джон Гарфилд в мафиозном костюме в полоску и хомбурге. К тому времени он уже довольно прочно окопался в чёрном списке и, должно быть, решил, съёмки есть съёмки.

— Бёрк с той же проблемой столкнулся, но сказал, что нашёл другое решение.

— И оно не довело его до смертельного сердечного приступа… Ой, но вот я снова, злюсь.

К смятению многих в промышленности, Бёрк позволил себе припасть к груди тех же фанатиков охоты на красных, что некогда вынудили его свалить из страны. Он давал показания подкомитетам и предоставлял своё судно на противоподрывные задания — и вскоре опять заработал в скромно финансируемых ФБР драмах вроде «Я был красным драпарником» и «Колись, розовый, колись!»: отрезок удачи тянулся ровно столько, сколько антикоммунистические темы удерживали жопы на стульях в кинотеатрах. К тому времени, когда Шаста познакомилась с Бёрком, он уже полусчитай-удалился от дел, довольствовался проходкой восемнадцати низкоставочных лунок в Уилширском загородном клубе (и даже девяти, если удавалось найти соклубника-полуеврея) или тусовками в «Муссо и Фрэнке», где травил киношные байки с прочим старичьём, по крайней мере — из того процента в индустрии, кто не переходил на другую сторону улицы, а то и автотрассы, чтоб избежать с ним встречи.

Бёрк знал лазейку на площадку для гольфа, и у них с Шастой образовалась привычка забредать туда на утренних прогулках. Для Шасты это часто было лучшее время дня, суетливого от ранних поставок, работ во дворе и бассейне, поливки мостовых, — тихо, прохладно, пахнет пустыней после дождя, садовая экзотика, повсюду тени, где можно немного укрыться до того, как самоутвердится пустое небо дня.

— Я вас видела в серии «Семейки Брейди», — сказала она однажды утром.

— Я только что для другой прослушивался, жду теперь ответа, что-то про то, как Джен обзаводится париком. — Бёрк нашёл в траве почти не игранный мячик, поднял и сунул в карман.

— Что за парик?

— Брюнетки, по-моему. Она устала быть блондинкой?

— Об этом мне рассказывать не надо. Всё равно не то же самое, что политику себе поменять, наверное.

Она испугалась, что слишком прямолинейна, но он скрупулёзно почесал голову и сделал вид, что задумался.

— Ну ещё бы, я семь раз перемеряю, и восемь, и девять, посреди ночи, всё это старческое. Но ко мне хорошо отнеслись. На судне в море вот до сих выхожу, иногда и работа даже есть. — Несмотря на лёгкость и посулы утра, щегольскую соломенную шляпу, рубашку в пастельную полоску и светлые льняные шорты, в голос его вкралась некая скорбь актёра-ветерана. — Спасибо, кстати, что про Вьетнам не вспомнила. Стоит насчёт него завестись, и ты запросто можешь уже не так хорошо обо мне подумать.

— Теперь это всё, что ли, типа, в прошлом?

— На улице никакие женихи не орут «Смерть свинье», бомбы не катают, чем они там теперь занимаются?

Улыбнувшись, она покачала головой.

— Да ну их, этих политических, в этом деле со сколькими парнями я вообще могу столкнуться, с которыми не стыдно на свидание сходить?

— Лови всеми лапами, детка, и только так. Я теперь только одну большую разницу вижу — наркотики. Куда б ни взглянул, почти везде столько этих чудесных, многообещающих молодых людей либо оказывается в каталажке, либо умирает.

Но она, опять же, думала, конечно, о Дике. Он не был, никогда не мог быть, любовью всей её жизни, но музыкального слуха ей хватало, чтобы уважать то, как он зарабатывал на жизнь, если это можно назвать жизнью. Он хороший друг, пока что без быдлянства, и даже если почти неизменно бывал под хмурым, ей ни разу не представлялся в этом жутком мэнсоноидном свете. Расслабиться по жизни ему б точно не повредило.

— Есть тут один саксофонист, я за него как бы волнуюсь? — И далее изложив Бёрку больше, чем собиралась, про взаимоотношения Дика с героином. — Вписаться в программу ему не по карману, но это ему надо. Только она его и спасёт.

Бёрк спокойно прошёл чуть дальше по солнышку. Подбежали собаки, и Бёрков пёс Эддисон посмотрел снизу вверх на хозяина и вздёрнул бровь.

— Видела? слишком много сидит перед телевизором, смотрит фильмы с Джорджем Сэндерзом. Нет, нет — «Ты слишком коротышка для такого жеста»… Но если вдуматься, программа восстановления есть и, говорят, действительно помогает. Конечно, я понятия не имею, годится ли она вообще твоему другу.

Разговаривая с Диком в следующий раз, она передала ему номер Бёрка.

— И после этого Дик просто исчез. Ничего необычайного, он вечно исчезал, вот он тут, может, посреди какого-нибудь своего соло, а через минуту, типа, ого, куда он делся? Только теперь тишина была такая, что её можно было услышать?

— Должно быть, это когда он впервые лёг в то заведение в Охае, — сказал Док.

— Впервые? Сколько раз он там лежал?

— Не знаю, но у меня такое чувство, что он был там завсегдатай.

— Значит, наверное, до сих пор не слез. — С несчастным лицом.

— Может, и нет, Шаста. Может, там что-то другое.

— Что там ещё может быть?

— Чем бы там публика ни занималась, торчкам соскочить и выправиться это не помогает.

— Я должна сказать: «Ну что ж, Дик взрослый человек, сам о себе может позаботиться…» Только вот, Док, он этого не может, потому я и волнуюсь. Не только за него — за его жену, и детку тоже.

Дика она впервые увидела, когда он ловил на Закате тачку с Надей и Аметист. Шаста ехала на «эльдорадо», не помнила, сколько раз по всей этой улице её саму не мешало бы подвезти, вот их и посадила. У них что-то с машиной случилось, сказал Дик, они ищут мастерскую. Надя с Аметист сели вперёд, Дик — сзади. Младенец, бедняжечка, была вся красная и вялая. Шаста признала в этом грязную лапу герыча. Ей пришло в голову, что родители детки объявились в Голливуде только за дозой, но от нотаций она удержалась. Уже тогда она, став девушкой Мики Волкманна, много чему научилась — например, что гран-даму ей нипочём не сыграть, всё дело в удаче, тупом везении, которое каждого разместило там, где они есть, а лучше всего отплатить за удачу, сколь угодно изменчивую, можно тем, что просто помогать, когда можешь.

— А вы с Мики уже, типа, вгрузились к тому времени? — не удержался и спросил Док.

— Вот же любопытный ебанат, а?

— Спросим иначе — как вы поладили с женой Дика?

— Тогда я её видела единственный раз. Они где-то в Торрансе сидели, Дика и дома-то почти не бывало. Дала ли я ему телефон свой, нет, через пару дней была на Ла-Бриа, Дик стоял в очереди к «Пинку», увидел «эльдорадо», выбежал на проезжую часть, остальное уже история. Были мы парой? Изменяла я Мики? Ну ты и спрашиваешь.

— Когда я…

— Слушай, если ты до сих пор не въехал, я никогда не была пусей в бизнесе, мне низачем не нужно было тратить даже полминуты на такую заширенную шкварку, как Дик, который явно метил к дурному концу. Он не был моим благотворительным проектом, и вместе мы не шпигались, да и вообще, если ты вспомнишь всех цып, с которыми тусил…

— Ладно. Что б ты там ни собиралась делать, в итоге ты спасла ему жизнь. А он после этого пошёл работать дятлом в ПУЛА и под прикрытием на «бдюков», а то и на «Золотой Клык» — на контору, не на судно, — и пока у нас три жмура, которые могут оказаться, а могут и нет, на его кармическом счету.

— Погоди. Ты считаешь, Дик… — Она приподнялась на локте и красноглазо всмотрелась в Дока. — Ты думаешь, я сижу на этом, Док?

Тот почесал подбородок и некоторое время пялился в никуда.

— Знаешь, некоторые утверждают, что они «нутром чуют»? Ну а я, Шаста Фей, чую хвостом, и хвост мой грит…

— Так рада, что спросила… но, опять же, я как бы всё равно не очень понимаю…

— Ойёй.

— Когда я сказала, что видела Дика в Эрмосе? Ты, похоже, не очень удивился.

Из кухни донеслось продолжительное молчание — шумела лишь кофеварка. Шаста вернулась и помедлила в дверях, выставив одно бедро вперёд, согнув колено, прекрасная голая Шаста.

— Я однажды видела его в Лавровом каньоне, и он взял с меня слово, что я никогда никому об этом ни слова не скажу. Сказал, что, если кто-то узнает, ему пиздец. Но в подробности не вдавался.

— Похоже, уже тогда кто-то отчаянно не давал этой легенде развалиться. Что она сделала всё равно, стоило лишь Дику ею воспользоваться. Как он вообще представлял себе дальнейшее?

— Не знаю. А ты как себе представлял, когда только подсел на сыск?

— Другая ситуация.

— О как? а по мне, так вы с Диком — два сапога пара.

— Спасибо. Это как.

— Вы оба легавые, которые никогда не хотели ими быть. Лучше сёрфить, пыхать, ебстись или что угодно, только не это. Вы оба, ребята, должно быть, думали, будете за преступниками гоняться, а вместо этого они вас нанимают.

— Ай, чувак. — Неужто это правда? Всё это время Док предполагал, что он кишки рвёт на такую публику, кто ему если и платит, то получеком или мелкой услугой когда-нибудь, а то и мимолётной улыбкой, только бы плата была реальна. Он принялся перебирать денежных клиентов, кого мог вспомнить, начиная с Крокера Фенуэя, затем перешёл к студийным управленцам, героям фондового рынка из эпохи рискованных спекуляций, эмигрантам-содержантам дальних стран, кому требовались связники для новых пёзд или шмали, богатеньким старикам с симпотными молоденькими жёнами и наоборот… Нищета такая, что нассать и растереть, не слишком-то отличается, в конечном итоге, наверное, от тех интересов, которые обслуживал Дик.

— Облом! — А вдруг Шаста права? Должно быть, Док смотрелся достаточно уныло. Шаста подошла и обхватила его руками. — Прости, это я в актрису заигралась. Обожаю такие шипы подпускать, ничего не могу поделать.

— Думаешь, поэтому я тут с ума схожу, пытаясь придумать, как помочь Дику отмазаться от этих людей? даже если сам не могу? Именно потому, что не могу…

— Кураж, Камилла, — ты по-прежнему ещё далеко не сырьё для ПУЛА. — Попытка засчитана. Но не задуматься он уже не мог.

Позже они вышли наружу, где надуло лёгкого дождика, смешанного с солёными брызгами, веерами срывавшегося с прибоя. Шаста медленно побрела на пляж и по мокрому песку, изогнув загривок такой кривой, которой выучилась в те времена, когда к ней прикладывался разворот спиной, его очарованье. Док шёл по следам её босых ног, уже оседавших в дождь и тени, словно глупо и бесплодно пытался отыскать путь в прошлое, которое наперекор им обоим всё же ушло в будущее и стало им. Прибой, видимый лишь время от времени, бил молотом ему по душе, расшатывал в ней всякое, кое-что отваливалось во тьму и терялось навеки, кое-что сдвигалось к спазмам света его внимания, хотел он эти штуки видеть или нет. Шаста забила гвоздь. Нафиг на кого — на что он теперь работает?

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Когда Док подъезжал к Центру Л.А., смог густел, пока с глаз долой не стали пропадать концы кварталов. Все зажгли фары, и Док вспомнил, что где-то у него за спиной, на пляже — до сих пор ещё один классический денёк калифорнийского солнышка. Направляясь в гости к Адриану Пруссии, он решил много не курить, поэтому не сразу сообразил, отчего перед ним вдруг явился высоченный утёс тёмно-серого металла, величиной с Гибралтарскую скалу. Машины ползли дальше, больше никто, казалось, его не замечал. Док подумал про затонувший континент Сортилеж — вдруг вернулся, эдак вот всплыл в потерянном сердце Л.А., не поймёшь, кто б его заметил, если он и впрямь вернулся. В этом городе люди видят лишь то, что видеть договорились, верят тому, что показывают по ящику или печатают в утренних газетах, которые половина их читает на трассе по пути на работу, и всё это — лишь их мечта: поумнеть, мол, правда их освободит. Какой им толк от Лемурии? Особенно когда оказалось, что это место, из которого их изгнали так давно, что они про него и не помнят.

«Финансы АП» гнездились где-то между Южным Центром и остаточной рекой, на родине индейцев и зимогоров, а также разнообразных питухов «Полночного особого», в глубине траченого комплекта, похоже, опустелых улиц, среди кусков старой железной дороги, заложенной кирпичными стенами, чтобы глаза не мозолила, изгибавшейся прочь в зарослях. Перед домом и через дорогу от него Док приметил с полдюжины молодых людей — не бездельничали, не злоупотребляли веществами, а стояли наготове и в тонусе, будто ожидая, когда начнёт действовать постоянный приказ-инструкция. Словно они здесь для того, чтобы сделать что-то одно, произвести некое специальное действие, а всё остальное не важно, ибо об этом остальном позаботится господь бог, судьба, карма, другие.

Внутри женщина за передней стойкой оставила у Дока впечатление, будто с ней плохо обошлись при каком-то разводе. Слишком много макияжа, волосы уложены человеком, пытающимся бросить курить, мини-платье она понимала, как носить, не больше, чем звездулька — викторианский вечерний наряд. Ему захотелось спросить: «С вами всё в порядке?» — но вместо этого он спросил, можно ли увидеть Адриана Пруссию.

На стене в кабинете Адриана в раме висел снимок жениха и невесты, давным-давно сделанный где-то в Европе. На столе — недоеденный глазированный пончик и картонный контейнер кофе, а за ними — сам Адриан, безмолвный и смотрит. В фильтр окна у него за спиной сочился нагретый городской смогосвет — такое освещение не могло проистекать ни из какого прочного или чистого расклада утренней зари, оно более уместно для оговорённых целей или условий, слишком уж часто — после всего лишь символических переговоров. Трудно считывать кого-то, тем паче Адриана Пруссию, в таком свете. Док всё равно попытался.

У Адриана были короткие седые волосы, расчёсанные на косой пробор, в котором виднелся мазок розового черепа. Забив на волосы и сосредоточась на лице, Док увидел, что оно скорее — человека молодого, не слишком далеко ушедшего от развлечений юности, ему пока ещё, а то и вообще, не суждено врасти в суровую компетентность, которую, похоже, рекламировали волосы. На нём был небесно-голубой костюм из какого-то синтетического трикотажа, висел неопрятно, и часы «Ролекс-Челлини», которые, судя по всему, не работали, хотя это не мешало ему то и дело на них поглядывать, чтобы посетители знали, сколько его времени они тратят.

— Так ты тут насчёт Шайба? Минуточку, это херня — я тебя помню, пацан из лавки Фрица в Санта-Монике, верно? Я как-то одалживал тебе мою биту Карла Ястремского, чтоб взыскал алименты на ребёнка с того обсоса, которого ты нагнал в «грейхаунде» и снял с автобуса, а ты её в ход так и не пустил.

— Я тогда пытался объяснить — всё дело в том, что я всегда сильно восхищался Язом.

— В нашем деле такой срани не место. Так что ты нынче поделываешь, по-прежнему бегаешь за должниками или сан принял?

— ЧС, — не видел смысла отрицать Док.

— И тебе выписали лицензию? — Док кивнул, Адриан рассмеялся. — Так кто тебя сюда прислал? На кого теперь работаешь?

— Всё на авось, — сказал Док. — И всё в своё личное время.

— Неверный ответ. Сколько своего личного времени, по-твоему, тебе осталось, детка? — Он снова глянул на мёртвые часы.

— Я просто собирался спросить.

— Дай-ка я вызвоню помощника на минутку. — В дверь так, что предполагалось полное безразличие к тому, открыта ли она, закрыта или заперта, вошёл Шайб Бобертон.

Добром не закончился.

— Здорово, Шайб.

— Я тебя знаю? По-моему, нет.

— Похож на одного, я с ним как-то сталкивался. Моя ошибка.

— Твоя, — сказал Шайб. Адриану Пруссии: — Что мне делать с… э, — поведя головой в сторону Дока.

— Впереди наполненный день, — сказал Адриан, выходя в дверь. — Я про это вообще ничего не знаю.

— Наконец-то одни, — сказал Док.

— Иногда полезно иметь плохую память, — посоветовал Шайб, усаживаясь в директорское кресло Адриана и извлекая бомбовоз несколько длиннее обычного, на взгляд Дока — вероятнее всего скрученный из «Широкого И-Здока». Шайб подорвал, продолжительно дёрнул и передал Доку, который без всякой задней мысли взял и тоже затянулся. Не очень соображая до последнего мгновенья, когда было уже слишком поздно, что Шайб после многих лет преданного хождения в школу ниндзя в Бойл-Хайтс стал мастером метода, известного как «Ложная Затяжка», что позволяло ему делать вид, будто курит тот же косяк, что и намеченная жертва, тем самым соблазняя Дока думать, что можно и дёрнуть, в то время как в кропале этом столько фенциклидина, что и слона вырубит — без сомнения, это и ставил своей целью «Парк-Дэйвис», когда его изобретал.

«Кислота приглашает тебя зайти в дверь, — как любил говорить Денис, — а ангельская пыль дверь открывает, вталкивает тебя туда, захлопывает её за тобой и запирает».

Немного погодя Док ловит себя на том, что идёт рядом с самим собой по улице, может — по длинному коридору.

— Привет! — грит Док.

— Фигассе, — отвечает Док, — ты вылитый ты в зеркале!

— Ништяк, потому что ты вообще никуда не вылитый, чувак, ты на самом деле невидимка! — тем самым начиная классический и, за исключением фактора Торчковой Памяти, памятный облом. Похоже было, что есть два Дока, Видимый Док, который примерно его тело, и Невидимый Док, который его разум, из чего Док мог вывести, что эта парочка погрязла в какой-то раздражённой сваре, которая длится уже невесть сколько. В довершение, что гораздо хуже, происходило это под некий аккомпанемент музыки Майка Кёрба к «Большому отскоку», по спорному утверждению — худшей звуковой дорожки, какая случалась с кино вообще. К счастью для обоих Доков, за многие годы обоих отправляли в столько подобных нежеланных странствий, что они подобрали себе полезные комплекты паранойяльных навыков. Даже нынче, хоть иногда их и мог застать врасплох какой-нибудь практикующий шутник с нормальным на вид ингалятором для носа, заряженным амил нитратом, или розовощёкий недоюноша, предлагающий откусить от мороженого с бутонами пейоте, Док знал, что всегда можно рассчитывать на унижение, если ничего другого ему, и противнику его Доку, не оставалось для безопасной навигации по любому приходу, сколь неприятным бы тот ни был.

По крайней мере — до сих пор. Но тут вот, средь, ну, не вполне ясного неба, но каких-то бесплодных пустырей по крайности столь же немилосердных, явилось это присутствие, высокое и в плаще, с преувеличенными и опасно заточенными золотыми резцами и сияющими глазами оглядело Дока отталкивающе знакомым манером.

— Как ты уже мог догадаться, — прошептало оно, — я и есть Золотой Клык.

— Вы в смысле как Дж. Эдгар Гувер «и есть» ФБР?

— Не совсем… они себя назвали в честь худшего своего страха. Я же — немыслимое отмщенье, к коему они обращаются, когда кто-то из их числа становится несносно хлопотным, когда все прочие санкции не годны.

— Ничего, если я у вас кое-что спрошу?

— О д-ре Блатнойде. У д-ра Блатнойда имелась фатальная склонность к неконтролируемому дележу прибыли, а его коадъюторы смотрели на этот род деятельности объяснимо смутно.

— И вы на самом деле… как это сказать…

— Укусил. Вонзил эти, — кошмарно осклабившись, — в шею. Да.

— А. Ну. Спасибо, что растолковали, мистер Клык.

— О, зови меня просто «Золотко».

— Он с катушек слетел, — сказал кто-то.

— Вот и нет, — возмутился Док.

— Вот, это должно его успокоить, — и не успел он опомниться, как в руку ему вонзилась игла, и времени ему хватило лишь начать здраво осведомляться: — Какого х… — но не довершить запрос, пока не придёт в себя, благословенно не слишком много часов спустя, в комнате, прикованным наручниками к казённой железной кровати. — … уя? Либо, перефразируя, что было в том косяке?

— Тебе лучше? — Рядом был Шайб — лыбился ему как-то особенно злобно. — Понятия не имел, что ты воюешь только по выходным, можно было столько не тратить и обойтись пивом.

Док счёл, что расплетать эти доводы утомительно, однако сообразил, что Шайб нарочно подстроил ему скверный приход, дабы у кого-то возник повод его усмирить и перевезти сюда. Куда это, здесь? Ему показалось, что неподалёку бьётся прибой… может, так ощущается через балки и стропила.

— Опять ты, Шайб? как супруга?

— Тебе кто рассказал?

— Ой-ёй. Что случилось?

— Санитары сказали, у неё хорошие шансы — лучше, чем у тебя сейчас.

— Что ты с ней сделал, Шайб?

— Ничего такого, чего сама бы не хотела. А тебе, ебёна мать, какое дело?

— Как быстро они забывают. Я ж и свёл этих попугайчиков-неразлучников.

— Ты за неё не беспокойся. Я знаю, что с ней сделать. Я даже знаю, что сделать с тобой. Но вот кое-что, по-моему, тебе знать не помешает. Про Глена.

— Глена.

— Слушай, Спортелло, я в натуре его предупреждал до того, как его прищучили.

— Перед тем, как его что?

— В Глена всю дорогу и целили, умник. Та контора, которой он стволы поставлял, доверяла ему не больше Братьев, которые внесли его в говносписок за то, что предатель своей расы.

— И ты мне это рассказываешь, потому что…

— Ты единственный мой знакомый, кому не насрать на Глена. Он и я — мы корешами же когда-то были, меня за него блудкой резали, я за него в кандее парился, а потом я всё равно переметнулся и помог его подставить. Вот такое я говно, а. Но я ему хотя бы телефонный звонок задолжал, нет?

— Ты его предупреждал? Чего ж он тогда не сдёрнул?

— Первая нормальная работа у него, «мой долг — защищать Мики». Пиздюк тупой. На самделе, вы с Гленом по сути одинаково тупые пиздюки.

— Не хочется перебивать, но, ещё раз, где мы сейчас? и когда я могу из этого места навалить?

— Когда тебя нейтрализуют как угрозу.

Док вкратце обозрел ситуацию. Он прикован, а «смит» у него кто-то забрал.

— Я не очень уверен, но я бы сказал, потенциал угрозы — нулевой?

— У Адриана какие-то дела в городе, но скоро он вернётся, и тогда мы сможем продолжать уже с нашими делами. Сигарету хочешь? — Он подождал, пока Док кивнёт. — Какая жалость — я курить бросил, и тебе, засранец, пора.

Шайб подтащил складной стул и оседлал его задом наперёд.

— Давай я тебе расскажу кое-что про Адриана. Привлекался по убийствам первой степени больше, чем люди помнят, и всякий раз выходил на свободу. Деньги в рост давать — на самом деле просто его дневной заработок. Как ставни закрываются, последние цифры на доску, народ с потогонен и бичи с бана отправляются туда, куда отправляются, а улица опять пуста и тиха — вот тогда-то Адриан и принимается за работу.

— Он мясник.

— Всегда им был. Он просто этого не знал до пары лет назад.

Адриан с самого начала понимал, объяснил Шайб, что люди покупают, когда платят проценты, не что-нибудь, а время. Поэтому стоит кому-то не уплатить «проц», единственный справедливый способ как-то поиметь с этим дело — отнять у них снова их личное время, валюту гораздо более ценную, вплоть до и включая то время, которое им осталось жить. Серьёзные увечья — не просто боль, это отъём их времени. Они-то считали, что время это принадлежит только им, а приходится тратить его на больницы, визиты к врачам, физиотерапию, и всё длится дольше, потому что они уже не так проворно двигаются. Потому-то нельзя сказать, что Адриан всю свою карьеру не готовился к убийствам на заказ.

Однажды на обычном обходе Адриан навестил клиента из Полиции нравов ПУЛА, который за тёрками случайно упомянул некоего порнографа и зуктера на обочинах киноиндустрии, с интересами к барам с сиськами, модельным агентствам и «специализированным изданиям», с ним Управление необычайно сильно хотело разобраться. Как выяснилось, он также держал толстые и подробные досье на секс-шайку, базировавшуюся в Сакраменто, и теперь грозил дунуть на них в свисток, если ему не выплатят сумму, для коей он был слишком мелок, дабы понять, что ему её не видать никогда, хотя даже малейших косвенных намёков в его показаниях, всё равно, доказуемых или же нет, хватило бы на то, чтобы сколупнуть администрацию губернатора Рейгана.

— У Губернатора сейчас обалденный импульс, ему принадлежит будущее Америки, тут кое-кто может оказать американской истории большую услугу, Адриан.

Хотя в послужном списке Адриана к тому времени уже значилось ненулевое количество душ, многие — в связи с Луисвилльской Дубиной, что-то в нём вообще-то безмолвно и судьбоносно притормозило. Может, дело было ещё и в том, что он всегда голосовал за республиканцев.

— Ну, просто как добрый американец, — сказал Адриан, — я бы хотел добровольно предоставить свои услуги, а моё единственное условие — что я не буду сидеть за это в тюрьме.

— Как ты отнесёшься к тому, что тебе предъявят обвинение, но потом выпустят по сделке между обвинением и защитой до того, как дойдёт до суда?

— Здорово, но зачем вообще меня туда тащить, почему просто не оставить дело висяком?

— Федеральные средства. То, сколько мы получаем, зависит от ежегодной раскрываемости. Есть формула. Чем больше дел мы раскрываем, тем лучше у нас всё выходит. — Должно быть, Адриан как-то заёрзал, потому что легавый добавил: — Мы можем гарантировать — для тебя — нулевые последствия, как юридические, так и иные.

Хотя Адриану было по большей части наплевать на процесс и ареста, и предъявления обвинений, а в особенности — на адвокатские гонорары, — он предполагал, что такова цена, которую приходится платить за холодный остро заточенный восторг, охватывавший его, чем ближе момент действия. В этом было что-то сексуальное. Типа, соблазнение.

Он устроил так, что его объект похитили и привезли в пустой склад в Городе Коммерции, и нанял пару профессионалов, специализировавшихся по гейскому садо-мазо.

— Ничего тяжкого, — сказал Адриан, — просто доведите его до нужного настроения. А потом можете валить.

Они посмотрели на Адриана, затем на клиента, затем друг на друга, пожали плечами и по принципу Нипочём Не Угадаешь, На Что Люди Пойдут, принялись за работу. Когда им уплатили и они ушли, настал черёд Адриана.

— Ты развращаешь невинных, — обратился он к жертве, теперь уже с головы до пят в синяках и рубцах — и с неутишимым стояком, — мало того, ты подсаживаешь миллионы уродов и лохов на их идиотские аппетиты к отбелённой пизде и негабаритному хую, портишь им семейную жизнь, ты заставляешь их просаживать столько денег, что они в итоге прибегают ко мне — ко мне, ебёнтать, — чтоб только за квартиру заплатить. И тебе ещё хватает наглости кидаться на такого человека, как Роналд Рейган? Даже на одну доску себя с ним ставить? Большая ошибка, дружок. Правда, остатка твоей жизни уже не хватит на ещё большую. Так начинай молиться, дристун, ибо истинно реку я тебе, а ведь настал уже час.

Все выходные перед тем Адриан провёл, навещая разные торговые центры в пригородах — заходил в магазины для домашнего ремонта и собрал там комплект инструментов, которые сейчас и пустил в дело. Пенис жертвы, что там говорить, пригодился для особого внимания.

Когда с работой было покончено, Адриан взял изувеченный труп и отвёз его на строившуюся трассу за много миль оттуда, а там сбросил в опалубки для бетонных опорных стоек, которые только должны были заливать. Щедро прокомпенсированный оператор бетономешалки, знакомый друзей Адриана, после этого помог облечь останки в своеобразную вертикальную раку, превратив их в невидимую статую того, кого власти желали отнюдь не увековечить, но стереть с лица земли. И по сей день Адриан не мог ездить по этим скоростным магистралям, не задаваясь вопросом, сколько опорных колонн, ему попадающихся, могут располагать жмурами внутри.

— Придаёт новый смысл, — бодро замечал он, — выражению «столп общества».

Не просто сделав так, что его видели с жертвой в баре Западного Голливуда чуть ранее тем вечером, Адриан обеспечил себе воз и маленькую тележку косвенных улик. Двух его ассистентов со склада сподвигли выступить свидетелями, а сам Адриан наоставлял по всему складу крови и своих пальчиков, чтобы легавые не только их нашли, но и, коль скоро они — то, что они суть, — испортили сколько бы сумели. Хотя оператор бетономешалки необъяснимым образом исчез, несколько продавцов хозтоваров смогли опознать Адриана — это он покупал те предметы, которые впоследствии обнаружили на складе, все в крови, предположительно — жертвы. Тем не менее нет тела — нет и дела. Адриан подписал показания, приемлемые для федеральных крохоборов, и вышел на свободу.

Проще некуда. Будто вся жизнь его взяла и свернула за угол. Как ему предстояло обнаружить, списку правонарушителей, которых Управление с радостью бы устранило, казалось, не будет конца, как и тайным «ролодексам», набитым именами частных подрядчиков, рвущихся в дело, которых цена, с учётом федеральной политики щедрой помощи местным правоохранительным органам, устраивала чаще, чем нет.

В последующие месяцы, а затем и годы Адриан осознал, что его специальность — политические: чёрные и чиканские активисты, бомбисты из студгородков, а также разнообразные розоватые ебучки, в итоге для Адриана все на одно лицо. Предпочтительное оружие — обычно что-нибудь из его коллекции бейсбольных бит, хотя время от времени его могли убедить взяться за что-либо огнестрельное, таинственно исчезнувшее с какого-нибудь другого места преступления, удалённого в пространстве и времени. Он стал завсегдатаем Паркеровского центра, где не всегда его знали по имени, но в легитимности его присутствия никогда не сомневались. Словно обрёл жизнь в армии. После многих лет тупиков и фальстартов Адриан открыл своё призвание и вернул себе личность.

Вообразите, однако, его изумление, когда однажды его безмолвные благодетели, ПУЛА, пришли к нему с требованием потемнить своего. Что происходит? Они же знают, что он спец по политическим.

— Легавого замочить, даже не знаю. Не вполне хватит, как это называется, чар. Если только я чего-то не упускаю…

— На деле, — объяснил связник, — есть кодекс чести. Должно быть доверие. Всё от него зависит, оно необоротное.

— И этот детектив…

— Скажем так — нарушение.

— Федеральный дятел, что-то вроде?

— В детали нам лучше не вдаваться.

Вообще-то Адриан узнал имя этого детектива, Винсент Инделикато, он время от времени занимал у «ФАЛ» — клиент не трудный, выплачивал всё вовремя, плюс проценты. Кроме того, Адриан случайно знал, что Шайб Бобертон ненавидел Инделикато исстари, а теперь, больше того, освобождён под залог в ожидании приговора за некое грошовое правонарушение, за которое Инделикато его только что загрёб. Что-то насчёт травяного семечка.

Адриан попробовал распалить в себе то же смертоносное негодование, какое испытывал к розовым и порнографам, но душа отчего-то не лежала. В конце концов он вызвал Шайба.

— Слушай, я тут пытался замазать тебе этот ссаный арест, Шайб, но они так упёрлись, что ни в какую.

— Не беспокойтесь, мистер П., — ответил Шайб. — Это из тех случаев, когда не тот легавый не в том месте. Винсент Инделикато — работник Управления, его я, блядь, ненавижу просто и прямо, и он ко мне так же относится, а потому из лап ничего не выпустит.

— Это имеет какое-то отношение к Эйнару?

— Этот блядский лягаш, как только ему случай выпадает… тормозит его, метёт ни за что… Чистая ненависть к гомикам. А Эйнар, он же, типа, такой невинный, чувак, что дитё малое, он не видит, какое всё это зло, и насколько системное. Сукина сына Инделикато надо точно поставить к стенке. Жалко, что меня не загребли за… не знаю, что-нибудь настоящее? может, тогда на зоне у меня было бы хоть какое-то уважение?

— Ну раз ты сам об этом заговорил… — Адриан растолковал ему свою историю сотрудника на контракте, рассказал о пропуске из тюрьмы без срока действия, — Только в этот раз у меня нет желания по-настоящему. То есть, этот Инделикато — он же клиент, он говнюк, но для меня ничего не значит. Я мог бы его убрать, но и что с того? Где тут страсть, понимаешь, о чём я? Зато человек, который его, засранца, по-настоящему ненавидит…

— То есть вы хотите… Мне выпадет его…

— Но арестуют меня. И если ты сядешь за эту свою мелочёвку, по цепуре пойдёт слух, что на самом деле это ты замочил того лягаша, который тебя определил на нары, и дворовый авторитет у тебя пришпорится как на спидах.

Так оно и вышло — Адриан дело запросил, Шайб выполнил работу, и в идеальной правовой системе оба загремели бы за убийство с отягчающими, однако невозможно переоценить, на что готова пойти сила с такой глубокой неуверенностью в себе, как ПУЛА, чтобы эту неуверенность обороть действием.

— В довершение, — закончил Шайб, — с этим блядским семечком разобрались, не успело дело до суда дойти, поэтому садиться мне вообще не пришлось. Это что-то, а?

— Вопрос остаётся открытым, — сказал Док. — Раз уж мы тут просто треплемся и всё такое. Кто именно нанял Адриана?

— А не насрать? Лягаш против лягаша, спрашивать тут — пустая трата времени.

— Не-не, это пленительно, как выразился бы мистер Спок, расскажи ещё.

Но оба услышали, как в гараж заехала машина, хлопнула дверца. Вскоре Адриан — глухо, но узнаваемо — уже звал:

— Шайбик… я дома…

Шайб вскочил на ноги, и по лицу его Док понял, как обычно — запоздало, — сколь предельно, опасно безумен всегда был этот Солнечный Мальчик.

— Сегодня, Док, тебе светит особое угощение, нам только что подвезли поставку чистого четвёртого номера, и ни один белый палец её не коснулся между Золотым Треугольником и твоей пульсирующей веной, а есть и похуже способы удалиться навсегда из списка больших геморроев. Позволь мне только выйти на секундочку, я всё тебе принесу.

Он заметил мимолётный взгляд Дока на лодыжку и пустую кобуру на ней и ухмыльнулся, а Доку показалось, что свастика у Шайба на голове тоже подмигивает.

— Ага, он у меня вот тут вот, — похлопав себя по внутреннему карману пиджака. — Скоро отдам, хотя не могу сказать, что ты очень будешь в состоянии им пользоваться. Никуда не уходи. — Дверь за ним закрылась, лязгнул засов.

Существует вполне прямолинейный способ выбраться из наручников — Док обучился ему, как только начал регулярно сталкиваться с ПУЛА. Металлический зажим, отломанный от шариковой ручки, прекрасно бы справился, вот только ручку у него отобрали вместе со «смитом». Док, тем не менее, тщательно следил за тем, чтобы у него в разных карманах брюк всегда было, россыпью и, он надеялся, незаметных, по две-три пластиковые полоски, что он давным-давно нарезал из протухшей платёжной карты «Буллока», которую у него забыла Шаста. Смысл был в том, чтобы просунуть эту полоску в один браслет, разъединить стопорный запор и не дать его замыкающим зубцам вновь сцепиться.

Потребовалось много корчей, мышечного напряжения и чуть ли не стоек на голове, чтобы хоть одна такая прокладка просто выпала из кармана, но Доку в конце концов удалось выбраться из наручников, со скрипом сползти с кровати и оглядеться. Смотреть было особо не на что. Дверь не предназначалась для открывания изнутри, а ломать её было нечем. Док подвинул складной стул под светильник на потолке, встал на него и вывинтил лампочку. Всё стало очень темно. Когда ему наконец удалось слезть со стула, его вовсю трепал некий обратный кадр, вероятно — после слоновьей дозы, которую ему вкатили. Он видел старые знакомые лица, словно духовных проводников, посланных его выручить: Дэгвуд и мистер Дизерз, Багз и Иосемитский Сэм, Пучеглаз и Блуто неистово кружились в густо насыщенных зеленью и пурпуром тучах пыли, — и Док на полторы секунды понял, что принадлежит древней и единственной на свете традиции боевых искусств, в которой сопротивление власти, усмирение наёмных стрелков и защита чести своей старушки — всё это примерно одно и то же.

За дверью он услышал шорох, но там не разговаривали. Пятьдесят на пятьдесят, что Шайб один. Док придержал один браслет наручников, другой оставил болтаться и подождал. Едва Шайб приотворил дверь настолько, чтобы осознать тьму внутри, и не успел вымолвить «ох ты ж», как Док на него кинулся, замолотил туда-сюда по голове свободным браслетом, ногой двинул его по коленке, чтоб рухнул, а потом навалился сверху, поддавшись ярости, коя, как Док понимал, даст ему равновесие, необходимое, чтобы из всего этого выскользнуть, схватил Шайба за голову и почти беззвучно колотил и колотил ею по мраморному порожку, пока всё вокруг не стало слишком склизким от крови.

Шайб выронил поднос с ложкой, иглой и шприцем на нём, но ничего не сломалось.

— Хорошо. Тогда вот тебе. — Док обшарил его карманы, вытащил свой револьвер, кольцо ключей и пачку курева, зажигалку — жадный говнюк даже про это наврал, — после чего, прислушиваясь, не идёт ли Адриан, тщательно подогрел дозу героина, набрал в машину и, не обеспокоившись выпустить воздух, вогнал жало в шею Шайба, туда, где, по его представлениям, должна проходить яремная вена, поршень довёл до упора, сковал Шайбу руки, если вдруг придёт в себя, подхватил сандалии и выскользнул в коридор. Похоже, пусто. Он закурил Шайбову тюремную с ментолом, осторожно затянулся — не подсыпали ли ангельской пыли и сюда, — и, ориентируясь по шуму прибоя, двинулся от него подальше в надежде, что там окажется улица.

— Шайб? — В конце вестибюля стоял Адриан с пистолетом в руке, и Док нырнул прочь, едва тот его поднял и выстрелил. Пуля отскочила от гигантского соска вьетнамского гонга, висевшего поблизости. Нота, чистая и колокольная, наполнила весь дом. Док оказался в обширном внутреннем патио, ведшем в комнату с заглублённым уголком для бесед и венецианским окном, закрытом портьерами. Сквозь щели пробивалось немного позднего света с океана. Что-то видно, но едва-едва. Док скользнул в комнату и закатился за тахту, снял сандалию и кинул обратно, Адриану. В ответ из патио выстрелили. Комната осветилась вспышкой. Гонг до сих пор гудел. Док скорее почувствовал, чем услышал, как к нему подкрадывается Адриан. Дождался, пока точно не увидел плотный лоскут движущейся тени, поймал в прицел и выстрелил, тут же откатившись в сторону, а фигура провалилась, как марка с кислотой в пасть Времени. После этого уже не стреляли. Док выждал пять минут, может, десять, пока до него откуда-то из длинной невидимой комнаты не донёсся плач.

— Это ты, Адриан?

— Я, блядь, фарш мясной, — всхлипнул тот. — Ох блядь…

— Я тебя подстрелил? — осведомился Док.

— Ты меня подстрелил.

— Надеюсь, смертельно?

— Похоже на то.

— Как мне в этом убедиться?

— Может, в новостях в одиннадцать покажут, засранец.

— Сиди на месте, попробуй не загнуться, я сообщу.

Док отправился искать телефон. Никто вроде бы в него не стрелял. Он как раз вызывал «скорую», когда с этажа ниже донеслись шумы какой-то деятельности — наверно, из гаража, догадался он. Док нашёл какую-то лестницу и осторожно сполз вниз посмотреть.

Из багажника «линколна-континентала» деловито выгружал двадцатикилограммовый пакет Йети Бьёрнсен, оглядевший Дока без удивления.

— Ты с ними нормально справился? Я могу чем-то…

— Ты меня, блядь, подставил, Йети, что такое, у тебя кишка тонка самому это сделать?

— Ну извини. Я и так в говне по шею лично с капитаном, а тебя видел в тире.

— А это там у тебя то, что я думаю, это и есть?

Краткий такт — словно слипшийся ком снега высоко на горном склоне дожидался разрешения сойти лавиной. Йети пожал плечами.

— Ну… это только один. Есть ещё. На улики хватит.

— А-га, а тот, что ты сейчас берёшь, на улице стоит больше, чем легавые, по-твоему, умеют сосчитать. Йети, Йети, я видел это кино, чувак, и, насколько мне помнится, тот персонаж плохо кончает.

— У меня обязательства.

Ворота были открыты. Йети перенёс пакет к «импале» 65-го года, запаркованной на въезде в гараж, отщёлкнул багажник и сунул пакет внутрь.

— Чувак, ты тут у «Золотого Клыка» тыришь. Компания до ебанатизма зловещая, если припоминаешь, они как-то вечером в Бел-Эйре замочили одного из своих членов совета?

— Это, разумеется, если верить твоей собственной бредовой системе. Мы же в Отделе в настоящее время больше сосредоточены на списке Разъярённых Мужей, надо признать, значительной длины. Тебя подвезти?

— Не-е, знаешь чего, ну его нахуй… вообще-то ну тебя нахуй, я и пешком пройдусь. — Он развернулся и пошёл.

— Ууу, — выдал Йети. — Чувствительный.

Док не останавливался. Солнце только что закатилось, над краем света угасало зловещее зарево. По ходу, он начал подмечать в этом отрезке оштукатуренных бунгало и пляжных хижин нечто всё более знакомое, и немного погодя вспомнил, что это Гаммо-Маркс-Магистраль, где, согласно досье, которое ему дала посмотреть Пенни, у Адриана имелся дом, где подстрелили напарника Йети. Главная артерия для импульсивных и уже брошенных, шла в гору, что бы там кому ни рассказывал их учитель геометрии, в обе стороны. Кто знал, сколько раз бывал тут Йети после смерти напарника? И в до чего беспомощном градусе страсти?

Док подавил в себе порыв обернуться. Пусть Йети обстряпывает свои делишки. До автобусной остановки тут должно быть не больше пары миль, а Доку нужно размяться. Он слышал шелест ветра в кронах пальм и мерный бит прибоя. Время от времени мимо проносилась машина — ещё по каким-то неблагодарным своим делам, иногда со включённым радио, иногда бибикая Доку за то, что пешеход. Вскоре он засёк разукрашенный сёрферский коттедж через дорогу, перед ним стоял катафалк «кадиллак» 59-го года — стёкла зачернённые, хром, насколько Док сумел разглядеть, непреклонно отреставрирован до подлинности, а там, где раньше катали жмуров, лежала пара длинных досок. Он подошёл посмотреть.

Тут же что-то мелькнуло на краю его поля зрения — такое видишь в домах, которым полагается быть брошенными. Он нырнул за катафалк, заодно доставая «смит», а из конуса под уличным фонарём впереди возник Адриан Пруссия.

Что?

Либо Док взгклюкнул, что убил Адриана, что всегда может быть вероятно, либо он его только ранил, и Адриану удалось выбраться через задний двор и на пляж, а оттуда дойти до следующей дорожки наверх, через хрустальную травку снова на улицу.

— Ёбаное хипьё, вас так легко одурачить. — Вообще-то звучал Адриан не очень, но Док в тот миг не мог себе позволить слишком уж принимать желаемое за действительное.

— Валяй, Адриан, ты ещё можешь скрыться, ступай с миром, чувак, не буду тебя задерживать или как-то.

— После того, что ты сделал с Шайбом, — ни за что. Я иду к тебе, засранец. — Док съёжился под остатками небесного сиянья, взвешивая возможности, вроде закатиться под катафалк и по пробовать подстрелить Адриана в ногу. — Может, разок пальнуть ты и успеешь. Только для этого тебе придётся встать и выйти, а стрелять надо будет очень метко. Я же тем временем разнесу тебе башку в ту же минуту, как её увижу.

Сзади, с Гаммо-Маркс-Магистрали Док услышал сирены. Казалось, их больше одной — и всё громче.

— Видишь? я тебе «скорую» вызвал и прочее.

— Спасибо, — ответил Адриан, — так с твоей стороны заботливо, что куда деваться, — и рухнул лицом на мостовую, а когда наконец Док высунулся посмотреть, судя по всему, уже не шевелился. Вполне мёртв.

Док оглянулся и увидел мигалки перед домом Адриана — «скорая» и две-три чёрно-белые. С Йети беседуют, не иначе. Лучше и дальше продолжать эту вечернюю прогулку, вверх по Гаммо-Маркс-Магистрали. Он же не сбегает ни с какого места преступления, ни с чего, нет. Увидят тело Адриана — так за Доком в погоню либо кинутся, либо нет, свинтят его сейчас, свинтят позже, какая разница. В теории он понимал, что только что убил двух человек и его ждут месяцы, если не годы разборок, но опять же, там на улице остался не он.

Он пытался вспомнить слова к «Яркой неуловимой бабочке любви», когда за спиной у него раздался рёв почти сопоставимой мелодичности, в котором он признал выхлоп восьмицилиндрового V-образного движка через Стеклопакет «Бомба с Вишенками». То был Йети — притормозил, помедлил рядом с Доком и открутил стекло вниз.

— Едешь?

А то. Док сел.

— Где «эль-камино»?

— В мастерской, кольца надо. Это Невинина.

— И… мы сейчас просто слиняем.

— Хватит париться, Спортелло, обо всём позаботились.

— ¿Palabra?[82]

Йети распрямил вверх три пальца, как при Бойскаутской Клятве, вот только они у него были как бы, ну, скрючены.

— Полу-palabra.

* * *

Йети больше не раскрывал рта, пока не выехали на трассу Сан-Диего, направлением на север.

— Ты прав. Я знаю, что мне надо было самому.

— Это между тобой и кем угодно, чувак. Призраком твоего напарника, может.

Йети включил радио, настроенное на станцию лёгкой музыка — а вероятно, и приваренное к ней. Происходило нечто вроде попурри из Глена Кэмбла. Йети не отлипал умом от ГММ.

— Винни сюда приехал из Нью-Йорка, знаешь, у меня неделя ушла, пока не научился понимать, что он говорит, не сколько выговор, сколько сам ритм. А потом и сам так начал разговаривать, и никто не понимал уже меня. Я себя до сих пор спрашиваю, можно ли мне было в тот день ему чутка больше времени выторговать, но, как обычно, он был очень шустрый. Мы на ГММ приехали по наколке, которую ему якобы дали, и я машину толком остановить даже не успел, а он шмыг из неё — и в дом. Я знал, что там произойдёт. Вызывал подкрепление, когда услышал изнутри выстрелы. Я какое-то время орал, как дурак: Винни, ты там? А он и там, и нет. Бедный ебала. Обречён был на плохой конец рано или поздно. Чокнутый, как они все, но мне с тылу никогда так надёжно не бывало ни до, ни после. Шпаку трудно объяснить, но я на самом деле… я ему стольким обязан.

Йети некоторое время ехал. Док сказал:

— Знаешь, чего? Предельно честно? Я думал, это ты.

— Думал, я что? Я Винни уделал? своего же напарника? Господи, Спортелло. Ты когда-нибудь бросишь эти свои параноидальные двинутые номера?

— Обзывай, как хочешь, Йети, это ж нормальная реакция, нет? Откуда мне знать, что у вашей публики там творится, вы ж там все ползаете за своим синим стальным занавесом, ебанутую власть делите.

Йети не ответил, но бывали времена, когда Док слышал его молчания, и данное говорило Ты Слишком Много Знать Не Можешь Поэтому Нахуй Пшёл.

Но можно и поковыряться.

— Типа, может, в Управлении вы оба с ним были в одном говносписке, в смысле, раз напарники и прочее, пришить его — неплохой способ опять к себе расположить, нет?

— Ты не соображаешь, что несёшь. Большое спасибо за такую заботу, но у меня всё схвачено, ага? Я возрожденческий легавый, не забывай, для всех заинтересованных сторон тут я — всё сразу.

— Нет, Йети… нет, ты знаешь, что ты есть, по-моему? Ты в ПУЛА свой Чарли Мэнсон. Ты буйный злобный псих в самом сердце этого маленького легавого царства, до которого ничему и никому не добраться, и смилуйся над ними боженька, если ты однажды утром не с той ноги встанешь, тогда будет сплошь «беги, легавый, беги», а когда дым рассеется, в пустых углах Стеклянного Дома будут вить гнёзда певчие птахи. Ну, ещё битое стекло и прочее говно.

Довольный, судя по виду, таким очерком характера, Йети разогнался миль до восьмидесяти пяти или девяноста в час и злорадно, можно даже выразиться — самоубийственно, — рванул по трассе в традиционной манере, виляя с одной полосы на другую. На радио машины Невины Бьёрнсен наступили заунывные неуважительные медные и недохиповые синкопы аранжировки Херба Алперта, в которой Док с растущим ужасом опознал «Нямки Нямки Нямки» «Огайоского Экспресса». Он потянулся к ручке громкости, но Йети его опередил.

— Если интересно, — сказал Док, — Шайб мне рассказал, что на самом деле стрелял тогда он. Адриану заплатили за работу и повесили хомут, а потом его выпустили. Как обычно. Но ты, может, и так всё это знал. Может, ещё ты знаешь, кто в ПУЛА за это Адриану платит.

Йети посмотрел на Дока, потом — опять на трассу.

— Либо я знаю, что значит — я тебе не скажу, либо не знаю, и в этом случае сам ты этого никогда не узнаешь.

— Ну да, забыл. Я просто тупой шпак, беру тут вражеский огонь на свою жопу.

— Моё предложение по-прежнему в силе. Давай к нам, может, тому-другому научишься. А то и в Академию сгодишься. — Они приближались к съезду на Канога-Парк, и Йети включил поворотник.

— Только не рассказывай, — сказал Док.

— Да нам снова пришлось конфисковать твою тачку, незаконно парковалась на районе у Адриана.

— Погоди. Ты мне даёшь уехать, не привлекаешь меня, не оформляешь привод, ничего? Как мы должны это уладить?

— Уладить что?

— Всё это — вон то, — мотнув головой назад, в сторону Гаммо-Маркс-Магистрали, и производя смутные бах-бах большим и указательным пальцами.

— Без понятия, о чём ты говоришь, Спортелло, у тебя несомненно какие-то галлюцинации.

— Не понимаю. Адриан же наверняка был среди основных фондов Управления. Как же им понравится, что его устранили?

— Я тебе одно могу сказать без риска — Адриан стал хитрить. Слишком уж хитрить, но не выпытывай у меня подробностей, просто не парься — ребята только счастливы, что от него избавились. А заодно и от Шайба, потому что теперь они могут утверждать, что убийцу Винни наконец-то опознали, и он погиб насильственно, однако справедливость восторжествовала, раскрываемость повысилась ещё на штрих, и от федералов мы получим ещё на икс миллионов больше. Всем в центре от этого, как ты бы выразился, ништяк.

— Может, мне комиссионных получить.

— Но тогда ты окажешься у нас в ведомости, нет.

— Точно… тогда, может, ты бы мне намёчек подбросил? Я вот по этим делам работаю? Шайб крайне любезно упомянул, что вся та суета в массаже «Планета цып» на самом деле отвлекала от заказной мокрухи Глена Муштарда. Сказал, что Мики тут был вообще не при делах. Ты про это что-нибудь знал? Ещё б не знать. Почему ж ты не сказал мне?

Йети улыбнулся.

— А у меня выпало из головы? Хоспъдь, я уже хуже торчка становлюсь. Да, в общем, Мики случайно наткнулся на то, чего видеть ему не полагалось, и ребятки в костюмах Джона Уэйна ударились в панику и уволокли его на некоторое время. Потом разнюхали федералы — мол, у нас тут миллиардер под кислотой собирается все свои деньги раздать, — а у них, разумеется, были свои представления о том, как их лучше потратить. Поскольку они кореша с этим твоим «Золотым Клыком» через хмурую деятельность на Дальнем Востоке, они запрограммировали Мики в Охай немного поработать с мозгом.

— И, похоже, искомое они получили. Всё моя невезуха и паршиво выбранный момент. Человек видит свет, пытается изменить свою жизнь, мой единственный настоящий шанс спасти такого от лап Системы — а я опаздываю. И теперь Мики вернулся к прежнему своему скупердяйству.

— Ну, может, и нет, Спортелло. Что посеешь, то и пожнёшь, но вырастает не всегда на старом месте, никогда не замечал? Как пластинка на вертаке, там лишь разница в одной бороздке нужна — и вселенная может тащиться под совсем другую песню.

— Кислотой когда-нить раньше закидывался, Йети?

— Нет, если ты не про желудочную разновидность.

На арестплощадке Йети притормозил перед конторой, зашёл и вернулся с бланком выдачи.

— Можешь заполнять, я тут съезжу кое-что проверю, вернусь и всё подпишу. — Стеклопакет запульсировал басовой партией быстрого блюза, и Йети укатил в слепящий свет ртутных паров, насытивший всю стоянку, где оголтело и зримо происходили гражданские возмущения. Не было его не то чтоб долго, но Док всё равно занервничал. Опять, без сомнения, торчковое СЧВ, которое лишь усилилось, когда он увидел свою машину — совершенно нереальным жестом учтивости её подгоняли прямо к порогу конторы.

— Что это? — спросил Док.

— Води аккуратно, — посоветовал Йети, касаясь полей невидимой шляпы. Он снова сел в «импалу», громоносно прогнал двигатель несколько раз вхолостую и приготовился отбыть. — Ой, чуть не забыл.

— Ну, Йети.

— Мы с Невиной на прошлых выходных вызвали оценщика кое на что посмотреть. И та кружка Уайета Эрпа для усов? Оказалось, подлинная. Ага. Мог бы себе эту херню оставить и наварить на ней побольше. — Садистски хехекая, он с рёвом унёсся.

Выезжая с арестплощадки, Док случайно свернул влево резче, нежели собирался перевалить через поребрик на проезжую часть, и услышал зловещий удар в багажнике. Первая мысль — что-то оторвалось в «Вибрасонике». Он съехал на обочину и вылез проверить.

— Аххх! Йети, ебала ж ты мамина. — Как мог он ожидать, что старый бешеный пёс успокоится на Адриане и Шайбе? Все они были контами для чьего-то медведя, включая его самого. Теперь у него в багажнике подскакивали двадцать кэгэ белого китайца № 4, а Иети, несомненно, шептал сейчас кому-то словцо на ушко в этом смысле, и Док снова оказался наживкой, только между ним и инкорпорированием в какую-нибудь скоростную эстакаду теперь располагалась вся проницательная сила мозга ПУЛА. Надо слить эту азиатскую срань куда-нибудь — и побыстрее.

Придерживаясь улиц поверхности, Док направился на восток, ненадолго остановился у торгового центра, обошёл его к мусорным контейнерам с тылу и подобрал две картонные коробки примерно одинаковых размеров, в одну сложил дурь Йети, а вторую набил мусорными мешками и строительными отходами, после чего двинул к аэропорту Бёрбэнка, остановился у телефонной будки и потратил почти всю колбасу квортеров на то, чтоб через мобильного диспетчера дозвониться до дуплексной рации в лимузине Тито — вдруг тому случится работать допоздна.

— Инес, сколько раз мне тебе клясться, это не лошадь так зовут, это не номер букмекера, это просто официантка из бара такая…

— Нет, нет, Тито, это я! — Док, вопя из-за качества соединения.

— Инес? У тебя странный голос.

— Это Док! и мне нужен бесхвостый проезд!

— А, это ты, Док!

— Я знаю, что заранее надо было предупредить, но если ты сможешь мне какой-нибудь «сокол» найти…

— Эй, я блядьми не торгую, чувак?

Так продолжалось какое-то время, их перебивали реактивные взлёты и посадки, приём постоянно плавал туда-сюда. Доку пришлось выкопать ещё квортеров, и вскоре он уже орал сквозь зубы, как Кёрк Даглас в «Чемпионе» (1949). Но в конце концов они договорились, что Адольфо появится здесь через полчаса с другой тачкой, и Док был готов ко второму этапу своего плана, на котором требовалось быстро пыхнуть гавайской травы, свёрнутой в косяк определённого диаметра, и поднести коробку, набитую дрянью с мусорки, к стойке «Авиалиний Кахуна», где он купил билет до Гонолулу по сомнительной кредитной карте, которую некогда получил вместо гонорара, сдал коробку в багаж и посмотрел, как она уезжает в то, что знакомые стюардии описывали как бюрократический кошмар, в надежде, что «Клык» разберётся в этом не сразу.

— Вы уверены, что с ней теперь ничего не случится.

— Вы уже несколько раз спрашивали, сэр.

— Зовите меня Лэрри… дело-то в том, что у вас в этом бизнесе худшая репутация, потому что теряете всякую срань, потому-то я и переживаю больше, вот и всё.

— Сэр, можем вас заверить…

— Ох, да ну его. Мне на самом деле вот сейчас примерно надо знать про Землю Пигмеев.

— Прошу прощения?

— У вас полётный атлас под рукой? Проверьте, «Пигмеев, Земля».

Поскольку авиакомпания была калифорнийская, с постоянно действующей инструкцией быть как можно услужливее, вскоре появился некто в форме и с короткой причёской, неся полётный атлас, и встал, его листая, а по ходу всё более озадачиваясь и смущаясь.

— Чем бы, сэр, из указанного она тут ни была, там нет посадочных возможностей.

— Но я, хочу полететь, в Землю, Пигмеев! — Док как бы ныл не переставая.

— Но, сэр, Земля, э, Пигмеев, похоже, не оборудована, гм, посадочными полосами?

— Ну что ж, тогда им придётся такую полосу построить, нет — дайте-ка мне это… — Он выхватил из-за стойки микрофон громкой связи, словно та была настроена на некую коротковолновую частоту, которую пигмеи внимательно прослушивали, дожидаясь именно такого сообщения. — Ладно, слушьте сюда! — И он зарявкал распоряжения воображаемой строительной бригаде пигмеев. — Это — что? разумеется, это «боинг», коротышка, — тебя не устраивает?

В периметр поля зрения Дока начали вплывать из службы охраны. Надзирательный персонал завис в некоей болезненной зачарованности. Авиапассажиры, выстроившиеся за Доком, отыскивали причины выйти из очереди и убрести прочь. Он отсоединил микрофон, сдвинул шляпу под лихим синатроидным углом и не-вполне-постыдным салонным голосом принялся окучивать толпу с пением:

Летят самолёты,

Полны ретивых —

За цельную сумму,

За деньги других.

У нас, скоморохов,

У вас и у них

Есть роль наконец —

Разбитых сердец…

Летят первым классом,

Вино дали пить,

Играют в канасту,

Им нравится жить.

Как вдруг загорелось

Табло «Не курить» —

Так является жнец

Для разбитых сердец…

[Связка]

В жутком вое турбин…

Ты летишь на рассвет…

Я тоскую один…

Только слов-то и нет…

А я экономом

Лечу и боюсь,

Пью дешёвое пойло,

Пока не упьюсь,

Лирических песен

Слюнявый творец —

Всё так и бывает

У разбитых сердец…

Песенка эта, на самом деле, кратко звучала по радио пару недель назад, поэтому к последним восьми тактам люди уже пели с ним, некоторые вели, кто-то подпевал, и двигались соответственно. Свидетелей хватит, чтобы «Клык» с ними какое-то время разбирался. Док тем временем медленно пробирался к выходу и вот, швырнув микрофон ближайшему авиапассажиру, выскользнул за дверь и побежал за угол, где нашёл Адольфо за рулём «олдза-442» рядом со своей машиной, мотор урчал вхолостую, а по радио — Росио Дуркаль, у которой сейчас разобьётся сердце.

Док сел к себе, и оба вырулили со стоянки и ехали, покуда не нашли умеренно тёмную улочку в Северном Голливуде, где быстро переместили двадцатикилограммовое неудобство из багажника Дока в «олдз». Док передал свои ключи Адольфо.

— У них будет этот номер и описание машины, мне нужен всего час-другой, попробуй их развлечь, сколько сможешь…

— Я через какое-то время собирался поменяться со своим двоюродным Антонио Руисом, он же «Жук», у которого в разговорнике нет слова «peligro»[83], к тому же ему насрать, — ответил Адольфо.

— За такое я не смогу тебе отплатить, vato[84].

— Тито считает, что тебе должен он. Вы там уж сами разберитесь, ребята, а меня не впутывайте.

У этого «олдзмобила» не было усиления на рулевом управлении, и задолго до того, как добраться до трассы Сан-Диего, Док чувствовал себя как на уроке физкультуры, будто отжимался перед мистером Шиффером. Но была и светлая сторона — за ним, похоже, никто не ехал. Пока. Ему по-прежнему предстояло выяснить один интересный вопрос, а именно: как люди прячут двадцать кило героина в надёжном месте хотя бы ненадолго, когда огромные ресурсы мобилизованы на их обнаружение, возвращение и воздаяние тому, кто их спёр?

Вернувшись в Гордиту и разыскивая, где бы запарковаться, Док случайно проехал мимо жилья Дениса, по-прежнему украшенного кучами промокшей штукатурки, щепок дранки, проводов и пластиковых труб, будто бы кто-то опрокинул сюда гигантскую миску хлопьев с изъёбом. И с самим Денисом, Док знал, где-то посреди всего этого — тот как-то остался тут жить, подворовывая электричество для холодильника, телевизора и лава-лампы у соседей. Пока домохозяин, который всё равно проводил отпуск в Бахе, не вычислил, как собрать столько страховки, чтобы оплатить ремонт, тут бы вряд ли что-то поменялось.

— Психодел! — воскликнул Док. Идеальное место для заначки. Примерно в этот самый миг он заметил, что на нём теперь только одна сандалия.

Бары ещё не позакрывались, и Дениса дома вроде бы не было. Прислушиваясь, не бродят ли в округе бесомыжники, Док занёс коробку с героином в останки Денисовой гостиной и сунул под секцию рухнувшего потолка, обмотав сверху гигантским пластиковым лоскутом бывшей водяной кровати Чико. Только теперь заметил он, что коробка, вытащенная им из мусорки в темноте, некогда содержала в себе двадцатипятидюймовый цветной телевизор, — у него не было причин задумываться об этой детали до следующего дня, когда он где-то в обед заглянул к Денису и обнаружил его — по всей видимости, серьёзного и сосредоточенного, — перед профессионально упакованным героином, ныне извлечённым из коробки: Денис сидел и пялился на него, как выяснилось, уже некоторое время.

— На коробке написано — телевизор, — пояснил Денис.

— И ты не смог устоять. А не пришло в голову сперва проверить, есть ли куда его втыкать?

— Ну, я шнур не нашёл, чувак, но прикинул, может, это новая модель, которой он не нужен?

— Ага, и что… — чего он не оставит эту тему? — же ты смотрел, когда я пришёл?

— Понимаешь, у меня теория — это типа какого-нибудь такого учебного канала? Может, там немного тормозят, но ведь не хуже, чем в старших классах…

— Да, спасибо, Денис, если ты не против, я просто затащусь с этого…

— И ты врубись, Док, если долго смотреть… видишь, начинает как бы… меняться?

К вящей своей тревоге, через минуту-другую Док и впрямь засёк микроскопические модуляции интенсивности света и цвета — они стали появляться среди туго заклеенных слоёв пластика. Он подсел к Денису, и они попередавали по кругу файку, не отрывая глаз от упаковки. С гигантским термосом «Апельсинового Джулиуса», картонными стаканчиками и пакетом «Читоз» появилась Нефрит/Эшли.

— Обед, — приветствовала их она, — к тому же скоординированный по цвету и… Ого, это что за хуйня, по виду чистый хмурый.

— Не, — ответил Денис, — по-моему, это вроде… документалки?

Все уселись в ряд, хлебали, жевали и глазели. Наконец Док оторвался.

— Не хочется ломать кайф, но мне надо это изъять?

— До конца этой части, а?

— Пока не увидим, что дальше, — добавила Нефрит.

* * *

Док поговорил по телефону с Крокером Фенуэем, отцом Японики, который позвонил около полудня, прервав сон Дока о шхуне «Золотой Клык», которая вернула себе прежнюю рабочую ипостась, равно как и подлинное имя «Сбережённый». Неким манером дзэнский экзорцист, о котором Доку рассказывал Дик, тот, что дезомбифицировал особняк «Досок» в Топанге, над шхуной тоже потрудился, убрав тёмные осадки крови и предательства… в сохранности сопроводив на отдых беспокойных духов тех, кого замучили и убили у неё на борту. Какое бы зло ни владело ею некогда, теперь оно исчезло навсегда.

Ближе к закату, после некоторого дождика тёмная крышка туч на несколько пальцев откатилась с горизонта, обнажив полосу до того чистую и светлую, что даже машины, спешившие по домам, притормаживали на трассе. Сончо и Док сидели на пляже. На сушу накатывал последний абрикосовый свет, возносил их тени на горку, мимо спасательских вышек и на террасы бугенвиллий, рододендронов и хрустальной травы.

Сончо излагал нечто вроде сводки из зала суда, как будто дело вёл.

— … однако невозможно избежать времени, моря времени, моря памяти и забвения, годов обещанного, ушедших и невозвратимых, земли, которой чуть было не позволили претендовать на лучшую судьбу, только заявку эту перехватили слишком уж хорошо известные злоумышленники, забрали себе и оставили в заложниках у будущего, в котором нам теперь жить вечно. Да поверим мы, что благословенное это судно стремится к лучшему берегу, к некой неутопшей Лемурии, поднявшейся и искупленной, где американская судьба милосердно так и не осуществилась…

С пляжа Док и Сончо видели её — или думали, что видят: шхуна шла в открытое море, все паруса пылали и плескались. Доку хотелось верить, что на борту почему-то и Дик, и Надя, и Аметист, и плывут они к убежищу. У лееров, машут. Он почти что их видел. Сончо в этом уверен не был. Они стали пререкаться.

Тут Крокер забил пожарную тревогу и выдернул Дока в другой провонявший керосином день на пляже.

— Не я, — прохрипел Док в трубку.

— Конечно, давно не виделись! — как Князь Палос-Вердес, слишком уж щебечет для такого времени поутру.

— Секундочку, проверю тут пульс, — Док, скатившись с кушетки и вваливаясь в кухню. Побродил по ней мелкими петлями, пытаясь вспомнить, что должен делать, как-то удалось поставить кипятиться воду, в чашку насыпать растворимого кофе, а ещё через некоторое время вспомнить, что у него снята трубка. — Здрасьте. А звали вас…

Крокер представился заново.

— Одни мои знакомые тут кое-что потеряли, и разрабатывается теория, что вы можете знать, где это находится.

Док отхлебнул полчашки, обжёг кофе рот и наконец произнёс:

— А вы, к тому же, случайно не из принципалов в этом, чувак.

— Вас это, конечно, не касается, мистер Спортелло, но за много лет в этом городе я заработал себе репутацию чего-то вроде платного посредника. Сегодня моя проблема в том, что у вас на безвозмездном депонировании может находиться предмет, владельцы которого желали бы вернуть собственность, и если это можно уладить достаточно быстро, штрафных санкций не последует.

— Типа, меня не укокошат или как-то.

— К счастью для вас, такую санкцию они предпочитают применять лишь к своим людям. С учётом деятельности, которой они занимаются, без абсолютного доверия сотрудникам всё очень быстро может перерасти в анархию. Посторонние вроде вас скорее удостаиваются сомнения в пользу ответной стороны, и вы, в свою очередь, можете доверять их слову без малейших колебаний.

— Ништяк. Желаете встретиться на прежнем месте?

— На стоянке в Ломите? Вряд ли. Слишком ваша делянка. Да и всё равно её наверняка уже заменили чем-то другим. Давайте-ка лучше свидимся вечерком у меня в клубе, в «Портоле». — Он продиктовал адрес у Елисейского парка.

— Наверняка там дресс-код, — сказал Док.

— Пиджак и галстук, если можно.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

По пути Док поглядывал в зеркальце заднего вида на предмет любознательных «эль-камино» или «импал». Из множества полезных основ, которых он так и не постиг в Йети, одной было, каким автопарком тот располагает. Уже примерно у съезда на Альварадо Доку пришло в голову, что надо беспокоиться и о вертолётах.

Клуб Крокера Фенуэя располагался в неомавританском особняке времён Дохени-Макэду. В комнате у вестибюля, куда Дока отправили немного остыть, на стене имелась фреска, изображавшая прибытие экспедиции Портолы в 1769 году к излучине реки у того места, которое впоследствии стало центром Л.А. Довольно близко отсюда вообще-то. Изобразительный стиль напомнил Доку этикетки на ящиках фруктов и овощей, когда он был маленьким. Много красок, очень атмосферно, проработанные детали. Вид открывался на север, к горам — нынче публике с пляжа удавалось видеть их с трассы лишь пару раз в год от силы, когда сдувало смог, однако тут, в воздухе тех первых дней, они ещё виднелись интенсивно, в снежных шапках, с хрустальными отрогами. Долгая вереница вьючных мулов вилась в зелёную даль вдоль речных берегов в тени трёхгранных тополей, ив и ольх. Все в этой сцене смотрелись кинозвёздами. Кто-то верхом, с мушкетами, копьями и в кожаных доспехах. На лицах некоторых — может, и самого Портолы? читалось изумление, типа, Что сие такое, что за нежданный рай? Неужто Господь начертал перстом Своим и благословил сию совершенную долинку, предназначая её лишь нам? Должно быть, Док на какое-то время увлёкся панорамой, потому что голос из-за спины застал его врасплох.

— Искусство любите.

Он пару-трёшку раз моргнул, повернулся и увидел Крокера: выглядел тот, что называется, загорелым и подтянутым, и как будто по лицу его кто-то недавно прогнал полировальную машинку для полов.

— Ничего себе картинка, — кивнул Док.

— Никогда особо не присматривался. Не подняться ли нам в бар для гостей. Славный костюм, кстати.

Славнее, чем Крокер считал. Док не так давно отыскал его на большой распродаже гардеробов «МГМ» — безошибочно к нему нацелился сквозь тысячи вешалок с более заурядными кинокостюмами, заполнившими один из павильонов студии. Костюм взывал к нему. Пришпиленный ярлык сообщал, что его носил Джон Гарфилд в фильме «Почтальон всегда звонит дважды» (1946), и оказалось, он сидит на Доке как влитой, однако теперь, не желая подрывать чары, что ещё могут жить в его нитках, Док не углядел смысла всё это излагать Крокеру. Ещё он надел и галстук Либерачи, на который Крокер посматривал, но, казалось, не в силах ничего сказать.

Вообще-то не по Доку бар. Набит липовой миссионерской мебелью и таким количеством мрачного дерева, что не видно, на чём сидишь или откуда пьёшь. Тут бы всё оживило немного отделки с набивными джунглями, не говоря про более разноцветные лампочки.

— Ну, за мирное разрешение, — Крокер, подняв приземистый стакан с западно-нагорным односолодовым, изготовлявшимся специально для «Портолы», и поводя им в сторону Докова рома с колой.

Тонкий намёк, несомненно, на недавние события на Гаммо-Маркс-Магистрали. Док неискренне просиял.

— Так… как семейство?

— Если вы о миссис Фенуэй, я остаюсь столь же предан ей, как и в тот день, когда она шла по проходу Епископальной церкви Св. Иоанна, похожая на Валовой Национальный Продукт. Если же о моей восхитительной дочери Японике, которой, я надеюсь, вам хватило ума даже не помышлять коснуться пальцем, — так с ней всё прекрасно. Прекрасно. Вообще-то лишь из-за неё и нашей небольшой сделки несколько лет назад я даю вам сейчас столько поблажек.

— Неизменно вам признателен, сэр. — Док подождал, когда Крокер соберётся проглотить скотча, и сказал: — Кстати — вы когда-нибудь сталкивались с зубным врачом по имени Руди Блатнойд?

Поперхнувшись и брызжа слюной как можно меньше, Крокер ответил:

— Сукин сын, который до недавнего времени разлагал мою дочь, да, я действительно, кажется, припоминаю это имя, погиб при несчастном случае на батуде или чем-то вроде, нет?

— ПУЛА не очень уверено, что это несчастный случай.

— И вам интересно, не я ли это сделал. Какой у меня мог быть мотив? Лишь потому, что этот тип терзал эмоционально уязвимое дитя, вырвал её из объятий любящей семьи, вынуждал заниматься сексуальными практиками, способными отвратить даже такого изощрённого интеллектуала, как вы, — означает ли это, что у меня могут возникнуть причины подвести этого жалкого педофила к концу его порочной карьеры? До чего мстительным человеком вы должны меня воображать.

— Знаете… Я действительно подозревал, что он ебёт свою секретаршу, — Док невиннейшим голоском, — но в смысле, какой стоматолог этого не делает, они ж там какую-то клятву дают в зубоврачебной школе, да и, по-любому, это далеко не странный и причудливый секс. Разве нет?

— Как насчёт того, что он заставлял мою малютку слушать целыми альбомами бродвейские мюзиклы с оригинальными составами, пока пользовался ею, как хотел? Те безвкусно обставленные номера курортных отелей, куда он её возил с собой на съезды эндодонтов? обои! торшеры! А ведь я даже не стану углубляться в его тайную коллекцию винтажных сеток для волос…

— Ага, только… Японика совершеннолетняя, нет?

— В отцовских глазах они всегда слишком юны. — Док быстро глянул в глаза Крокера, но особых отеческих чувств не углядел. А от того, что в них увидел, сказал себе спасибо, что на пути сюда слишком много не курил.

— К нашему делу — те, кого я представляю, готовы предложить вам щедрый пакет компенсации за гарантированный возврат их собственности.

— Ништяк. Предположим, ему даже не нужно было бы принимать, типа, денежную форму?

Впервые Крокера, похоже, несколько огорошило.

— Ну… деньги были бы намного проще.

— Меня больше заботит безопасность некоторых людей.

— А… людей… Ну, это зависит, полагаю, от того, насколько большую угрозу они представляют для моих принципалов.

— Я думаю о тех, кто мне близки по жизни, но там ещё есть один саксофонист, зовут Дик Харлинген, работал под прикрытием на разные противоподрывные конторы, включая ПУЛА? В последнее время он начал ощущать, что выбрал себе не ту карьеру. Она ему стоила семьи и свободы. Как и у вас, у него единственная дочь…

— Прошу вас…

— Ладно, ну, в общем, он хочет выйти из игры. Мне кажется, я могу уладить это с болонью, но есть ещё одна компашка, называется «Бдящая Калифорния». Ну и те, кто ими управляет, конечно.

— О, «бдюки», да, вполне презренная публика, на улице полезна, но никакого политического чутья дальше обычного хулиганства. Я бы решил, что они предпочтут, чтобы он не раскрывал никакой конфиденциальной информации.

— Последнее, что придёт ему в голову.

— Ваша личная гарантия.

— Что-нибудь попробует — я лично за ним приду.

— Если без сюрпризов, я не вижу причин, по которым мы бы не могли устроить для него какого-нибудь полюбовного развода. Вам же этого хотелось? И денег не надо, так, вы уверены?

— Сколько денег мне пришлось бы у вас взять, чтобы не потерять вашего уважения?

Крокер Фенуэй невесело хмыкнул.

— Для этого уже поздновато, мистер Спортелло. Такие, как вы, теряют все притязания на уважение, стоит им впервые кому-нибудь аренду заплатить.

— А когда первый домохозяин решил натянуть первого арендатора на залог, весь ваш блядский класс утратил всеобщее уважение.

— А. Так вы чего хотите, компенсации? Плюс проценты за сколько лет? Та ещё задачка будет для счетоводов, конечно, однако, рассчитываю, мы бы могли договориться.

– ‘Щё б. Вам-то это что, пара сотен — только свернуть в трубочку и кокс нюхтарить. Но понимаете, всякий раз, когда кто-то из вас становится таким жадным, уровень дурной кармы подскакивает на ещё одно маленькое деление с ценой в двести долларов. Проходит время, и всё складывается. Уже много лет у всех под самым носом медленно копится вся эта классовая ненависть. К чему, по-вашему, оно придёт?

— Похоже, вы беседовали с Его Святейшеством Мики Волкманном. Ездили поглядеть жилмассив «Вид на канал»? Кое-кто из нас небо и землю сворачивал, преимущественно землю, чтоб только эта обещанная пагуба городов не сбылась — ещё один бой в войне, что идёт уже много лет: владельцы жилья вроде меня против застройщиков вроде Брата Волкманна. Люди с приличным уважением к сохранению среды против сволочи, до потолков набившейся в съёмное жильё, без всякого представления о том, как за собой убирать.

— Херня это, Крокер, всё сводится к стоимости вашей недвижимости.

— Здесь дело в уместности. Мы… — обводя рукой Гостевой Бар и его ретираду в по-видимому безграничную тень, — мы на месте. Мы вечно на месте. Посмотрите вокруг. Реальная собственность, право на пользование водой, нефть, дешёвая рабсила — всё это наше, всегда было нашим. А вы — в сухом остатке вы кто? очередная единица в этом рое бродяг, что кочуют туда-сюда без продыху в нашей солнечной Югляндии, тщатся продаться за машину определённой марки, модели и года выпуска, блондинку в бикини, за тридцать секунд на жалком подобии волны — да за сосиску с чили, господи боже мой. — Он пожал плечами. — У нас вы, народ, никогда не кончитесь. Ресурс неистощим.

— И вы никогда не беспокоитесь, — Док, сердечно ухмыляясь в ответ, — что настанет такой день, когда они обратятся свирепой толпой, примутся орать за воротами ПВ, может, даже попробуют вломиться внутрь?

Дёрг плечами.

— Тогда мы сделаем то, что надо, чтоб их не впустить. Нас осаждало и кое-что похуже, а мы до сих пор тут. Разве нет.

— И за это хвала небесам, сэр.

— Ох. Вам, публика, не чужда ирония, этого я не сознавал.

— Скорее практичность. Если вы, ваши друзья и сотрапезники все не останетесь «на месте», как прожить среднему ЧС вроде меня? На матримонии и угонах не выйдет, нам нужны эти тяжкие уголовные преступления на высшем уровне, к которым у вас, братва, просто дар.

— Да. Что ж. — Крокер метнул взгляд на свой «Патек-Филипп» с фазами луны. — Вообще-то…

— Конечно. Не хочу вас задерживать. Где и когда на сей раз будем передаваться?

Достаточно несложно. Парковка у торгового центра «Компании Мэя» на углу Хоторна и Артезии, завтра вечером. Передача товара осуществится лишь после удостоверения, что определённым лицам позволено заниматься своими делами и дальше без препон. Будущие гарантии их личной безопасности лучше неразумно не замалчивать.

— Тут на карте ваша репутация посредника, Крокер. Может, у меня и нет таких связей, да и уж совсем точно я не так упираю на возмездие, как вы, публика, но если вы, друг мой, мне тут баки заколачивали, истинно реку я вам: лучше берегите задницу.

— Возмездие? — возмутился чувствительный магнат, — я?

* * *

Док прихватил с собой Дениса, ну, не совсем как рынду с мускулами, но что-то вроде, некую защиту, которая, как он до недавнего времени не сознавал, ему, оказывается, нужна, подпорку для его иммунитета к торговым центрам Южной Калифорнии, для желания не желать, по крайней мере, того, что можно в этих торговых центрах найти.

— А? — изрёк Денис, пока они ожидали передачу и пускали по кругу косяк, а Док пытался ему всё это растолковать. — Так ты зачем этот телевизор отдаёшь?

Док внимательно посмотрел на Дениса.

— Эт… Денис, это не…

Денис захихикал.

— Всё путём, Док, я знал, что это хмурый. Я знаю, хмурым ты не торгуешь, да и не разживёшься, вероятно, ничем, после этой нашей поездки. Но хоть что-то ты же должен за свои хлопоты получить.

— Их слово, что никого не обидят. Моих друзей, родню — меня, тебя, ещё пару человек.

— И ты веришь? От тех, кто такими габаритами ворочает? Их слову?

— Что, надо только хорошим людям доверять? чувак, да хороших людей каждый день продают и покупают. С таким же успехом иногда можно поверить и кому-нибудь плохому, смысла тут не больше и не меньше. То есть я б ни на то, ни на другое не ставил.

— Ухты, Док. Это крутняк. — Денис сидел и дотягивал, как обычно, сибарик. — Что это значит? — немного погодя спросил он.

— Вот они.

Оперативники «Золотого Клыка» сегодня умно замаскировались под здоровую светловолосую калифорнийскую семью в «бьюике-универсале» 53-го года — последней деревяшке, что выкатилась из Детройта, ностальгической рекламе того сорта пригородного единства взглядов, за которое денно и нощно молились Крокер и его сподвижники, лишь бы оно укоренилось во всей Югляндии, а всех неверных-недомовладельцев сгребли бы в какое-нибудь перенаселённое изгнание куда подальше, где их можно было б надёжно забыть. Мальчику исполнилось шесть, а он уже походил на морпеха. Его сестрёнке, на пару лет старше, вероятно, светило будущее злоупотребления наркотиками, но рта она почти не раскрывала, просто сидела и пялилась на Дока, а внутри пережёвывала собственные мысли, о которых Док был так же счастлив ничего не ведать. Мама с Папой были очень деловые.

Док вышел из машины и открыл багажник.

— Помочь?

— Нормально. — На папе была рубашка с коротким рукавом, обнажавшая, вероятно, намеренно, полное отсутствие каких-либо трасс. Мама выглядела достаточно лоснящейся калифорнийской блондинкой в некоем подвиде теннисного платья, курила какую-то сигарету с фильтром, для белых цып. Дым всё время лез ей в один глаз, но сигарету изо рта вынимать она не беспокоилась. Когда муженёк прочно заложил подогрев в кузов сзади, она полуулыбкой сощурилась Доку и протянула плоский прямоугольник из пластика.

— Это что?

— Кредитная карта, — подала с заднего сиденья голос дочка. — У хиппи таких разве нет?

— Я, должно быть, имел в виду, почему твоя мама мне это даёт?

— Это не вам, — сказала мама.

Док нерешительно принял предмет. Похоже, обычная, хотя выпущена банком, которого Док сразу не распознал. Затем он увидел на карте имя Дика Харлингена. Муж наблюдал за ним, сузив глаза.

— Вы должны ему передать: «Неплохо поработал, с возвращением в стадо, безопасных путей». «Путей» — во множественном числе.

— Наверно, запомню. — Док заметил, что Денис всё равно записывает.

Через минуту-другую после того как «бьюик» укатил к бульвару Хоторн, Док заметил битый «эль-камино», который мог принадлежать только Йети: он крался за ними. Звук у него был другой. Йети, видать, поставил новый выхлоп или что-то.

Но куда же заведёт теперь Йети этот новый след, на который он вышел? Насколько далеко по своей чудной и гнутой легавой карме надо будет ему следить за двадцатью кг, пока его не подведёт к тому, что, как он считает, ему надо знать? И что это, ещё раз, будет в точности? Кто нанял Адриана убить его напарника? Какова возможная связь Адриана с принципалами Крокера Фенуэя? Существовал ли вообще «Золотой Клык», в который Йети, кстати сказать, не верил с самого начала? Насколько всё это умно, к примеру, прямо сейчас, без поддержки, и насколько в безопасности Йети окажется, а также сколь долго?

— На, — немного погодя сказал Денис, протягивая курящийся кропаль.

— Йети не брат мне, — прикинул Док, дёрнув, — но сторож ему точно не повредит.

— Он не ты, Док.

— Я знаю. В каком-то смысле, зря.

ДВАДЦАТЬ

Когда он вернулся, под кухонную дверь был подсунут конверт: это Фарли оставил увеличенные кадры с плёнки, запечатлевшей свистопляску в жилмассиве «Вид на канал». Крупные планы стрелка, подбившего Глена, но ни на одном ни шиша не разглядишь. Это мог быть Арт Пиликал под лыжной маской, как с новогодней открытки, это мог быть кто угодно. Док вытащил линзу и всматривался в каждое изображение, пока те одно за другим не начали расплываться мелкими каплями цвета. Как будто что бы там ни произошло, оно достигло какого-то предела. Словно отыскал ворота в прошлое — неохраняемые, незапретные, поскольку это ни к чему. Наконец, в сам акт возвращения встроена эта блескучая мозаика сомнения. Такое коллеги Сончо по морскому страхованию называют «внутренним пороком».

— Это как первородный грех? — поинтересовался Док.

— Это такое, чего не избежать, — сказал Сончо, — дрянь, которую не любят покрывать морские полисы. Обычно относится к грузу — вроде битых яиц, — но иногда штука и в судне, которое их перевозит. Например, почему из трюмов надо откачивать воду?

— Вроде разлома Сан-Андреас, — пришло в голову Доку. — Крысы, живущие на пальмах.

— Ну, — моргнул Сончо, — может, если б тебе пришлось выписывать морскую страховку на Л.А., считая его по некоторой тщательно определённой причине судном…

— Слушай, а ковчег? Это ж судно, верно?

— Страхование ковчега?

— Там же катастрофа эта здоровенная была, Сортилеж о ней всё время твердит, когда Лемурия утонула в Тихом океане. Кое-кто спасся тогда, они-то вродьбы и прибежали сюда спасаться. Отчего Калифорния и стала, типа, ковчегом.

— О, прекрасное убежище. Красиво, стабильно, надёжная недвижимость.

Док сделал кофе и пробил телик на «вкл.». Ещё не закончились «Гавайи Пять-0». Он дождался финальных титров на фоне гигантского каноэ — Лео нравилось на него смотреть — и только после набрал родителей в Сан-Хоакине.

Элмина просветила его насчёт последних известий.

— Гилроя опять повысили. Он теперь управляющий по всему региону, его в Бойси отправляют.

— И они сложат вещи и переедут в Бойси?

— Нет, она остаётся здесь с детьми. И домом.

— А, га, — сказал Док.

— Гил себе ту ещё красотку выбрал. Из кегельбанов не вылазит, ходит плясать с мексиканцами, а по некоторым там и не поймёшь, кто они, до первых петухов, а мы, конечно, всегда рады посидеть с внучками, но им и мама же нужна, как ты считаешь?

— Им повезло, что у них вы есть, Ма.

— Я только надеюсь, что, когда ты женишься, будешь думать немного яснее Гила.

— Не знаю, я всегда Смазке многое прощал из-за этого её первого мужа и прочего.

— О, тюремной пташки. Как раз её тип. Как она вообще из Техачапи выбралась, я точно уж не понимаю.

— Забавно, ты всегда о ней отзывалась как самая большая её поклонница.

— А ты встречаешься с той хорошенькой Шастой Фей Хепчест?

— Пару раз виделся. — И не повредит добавить: — Она опять поселилась на пляже.

— Может, это судьба, Лэрри.

— Может, ей надо отдохнуть от киношных дел, Ма.

— Ну, у тебя всё могло быть и хуже. — Док всегда мог определить, когда мама намеренно делает паузу. — И надеюсь, ты ни в какие неприятности не лезешь.

Уже некоторое время Лео висел на отводной трубке.

— Ну, поехали.

— Я только хотела…

— Она думает, ты торгуешь травой, и ей себе хочется, но она стесняется попросить.

— Лео, перестань, клянусь… — Послышались возня и удары.

— Вызвать спецназ?

— Он этой темы никогда не оставит, — сказала Элмина. — Помнишь нашу подругу Иволгу, она в средней школе преподаёт. Так вот, она как-то конфисковала дурь, и мы решили попробовать.

— И как пошло?

— Ну, мы это мыло смотрим, «Мир иной»? но почему-то не смогли узнать там никаких персонажей, хотя следим за ними каждый день, то есть они по-прежнему Элис и Рэчел, и эта Ада, которой я никогда не доверяла, ещё со времён «Летней дачи» (1959), и все остальные, лица у них те же самые, но то, что говорят, почему-то значит что-то совсем другое, а тем временем мне ещё и цвет в телевизоре перестал нравиться, и потом Иволга принесла печенья с шоколадной крошкой, и мы стали его есть и никак не могли остановиться, а потом вдруг «Мир иной» превратился в телевикторину, и тут твой папа зашёл.

— Я надеялся, хоть кропалик останется, но эта парочка всё скурила подчистую.

— Облом, — посочувствовал Док. — Но, похоже, доза тебе нужна, Пап.

— Вообще-то, — сказал Лео, — мы оба как бы хотели поинтересоваться…

— Твой двоюродный брат Скотт на следующие выходные приезжает, — сказала Элмина. — Если б ты мог найти чего-нибудь, он говорит, что будет рад нам привезти и передать.

— Конечно. Вы мне только добряк сделайте, а?

Элмина дотянулась по многим милям телефонных проводов и ущипнула его за щёку, потрепала туда-сюда пару раз.

— Лучший у нас! Что угодно, Лэрри.

— Только не когда за ребёнком присматриваете, ладно?

— Конечно, нет, — проворчал Лео. — Мы ж тебе не конченые наркоманы.

* * *

Наутро залилась пожарная тревога, и то был Сончо.

— Подумал, тебе захочется это знать. Получил наколку, что вчера вечером «Золотой Клык» зашёл в Сан-Педро, и всю ночь там была какая-то суета на борту, теперь похоже на быстрый оборот. Los federales зашевелились в смысле слежки-перехвата. Моторка фирмы в Марине, если нажмёшь на газ, можешь успеть.

— Успеть не дать тебе совершить какое-нибудь безумство, в смысле?

— А, и ещё не повредит не один сандаль твой этот надеть, а «сперри-топсайдеры».

Движение сопутствовало, и Док нашёл Сончо в «Таверне Линуса» — тот пил «Текилий Зомби», но себе такое взять Доку просто не хватило времени: зазвонил телефон за стойкой.

— Тебя, милок, — барменша Благость, передавая трубку Сончо, который кивнул раз, другой, после чего, быстрее, нежели Док когда-либо наблюдал, швырнул на стойку двадцатку и выбежал за дверь.

Когда Док его нагнал, Сончо уже был на пирсе, отдавал концы небольшой лодки из стекловолокна с подвесным мотором, принадлежавшей «Харди, Гридли и Чэтфилду». Сончо завёл двигатель и уже начал отходить от причала в дымке синего выхлопа — Док едва успел завалиться на борт.

— Что я делаю на этой бутылке «Клорокса»?

— Будешь помощником.

— Как Гиллиган? А ты, стало быть, тогда… минуточку… Шкипер, что ли?

Порулили к югу. Из дымки выступал Гордита-Бич, мягко отслаивался чешуйками на солёных бризах, дряхлый городок в разливе обветренных красок — так облупливается краска на какой-нибудь скобяной лавке вдали от езженных дорог, а склон к Дюнной, который Док всегда, особенно после ночей невоздержанности, полагал крутым, на таком уклоне все рано или поздно сажали себе передачу, пытаясь на него взобраться и свалить из города, отсюда казался странно плоским, его вообще почти что и не было.

Волнение сегодня было вполне себе для этого отрезка побережья. Береговые ветра стихли до того, что выманили сёрферов, и те ждали в очереди, покачиваясь вверх-вниз, — как остров Пасхи наизнанку, всегда казалось Доку.

В старый бинокль Сончо он смотрел, как мотолегавый из ДПК[85] гонится по пляжу за длинноволосым парнем, петляя между публикой, пытающейся поймать немного дневных лучей. Лягаш был в полном мотоциклетном комплекте — сапоги, шлем, мундир, — и при нём имелся разнообразный арсенал, а парень — босиком и одет легко, к тому же — в своей среде. Бежал он, как газель, а легавый неуклюже топотал за ним, проваливаясь в песок.

Доку сверкнуло, что это машина времени, и видит он Йети Бьёрнсена в начале карьеры, когда тот был молодым полицейским в Гордите. Йети никогда это место терпеть не мог, ему не терпелось отсюда убраться.

— Его прокляли с самого начала, — говорил он всем, кто готов был слушать. — Тут давным-давно жили индейцы, у них был такой культ наркотиков, курили toloache, это дурман обыкновенный, устраивали себе галлюцинации, обманывали себя, что навещают иные реальности — а это, если вдуматься, ничем не отличается от нынешнего уродского хипья. Их кладбища были священными вратами в мир духов, ими нельзя злоупотреблять. А Гордита-Бич выстроили как раз на таком.

Насмотревшись фильмов ужасов по субботам ночью, Док понимал, что строить на индейском кладбище — худшая дурная карма, хотя застройщики, по характеру будучи злом, плевать хотели, где строить, только б участки были ровные и в лёгком доступе. Дока бы вовсе не удивило, узнай он, что Мики Волкманн такое осквернение совершал не раз, навлекая на свою и без того жалкую душонку одно проклятье за другим.

Увидеть их и как-то поймать трудно, этих индейских духов. Топаешь за ними, гоняешься, может, только извиниться и хочешь, а они улетают ветром, выжидают момента…

— Куда смотришь? — спросил Сончо.

— Где я живу.

Огни обогнули мыс Палос-Вердес, и за ним, в отдалении, из Сан-Педро, поставив все стакселя и кливера, расцветши кубистской розой, шла шхуна. У Сончо на лице выступила чистейшая безответная любовь.

Док видел «Сбережённый» под всеми парусами лишь раз — при том кислотном приходе, на который его посадили Вехи и Сортилеж. Теперь же, более-менее насухую, он заметил у судна интересное сходство со шхуной из «Морского волка» (1941), на чьём борту на Джона Гарфилда нападает и вообще-то валит на палубу Эдвард Г. Робинсон, с воплями: «Ага! да, я Морской Волк, понял? Я хозяин на этом судне, и что б я ни сказал — исполняется, да… потому что с Морским Волком никто не связывается, понял…»

— Всё в порядке, Док?

— Ой. Это… я вслух, что ли?

Пристроились в кильватер и пошли за ней.

Вскоре на радаре возникла пара зеленоватых пузырей, с каждой развёрткой всё ближе, и Сончо включил рацию. Некоторые радиопереговоры звучали, как в каком-нибудь баре Гордита-Бич, какой вечер среди недели ни возьми.

— Твои кореша из Министерства юстиции, — догадался Док.

— И Береговая охрана. — Сончо порассматривал шхуну в бинокль. — Нас с неё заметили. Совсем скоро… ага. Дымок. Перешли на дизель. Ну, нам тут делать нечего.

Вскоре они смотрели в жопу или, как нравилось её называть Сончо, в кормовой подзор катера Береговой охраны, гнавшегося за «Золотым Клыком» самым полным ходом, и совсем скоро Сончо и Дока нагнал кораблик МЮ. Молодые атторнеи в комических шляпках размахивали банками пива и во всю глотку отпускали остроты. Док успел разглядеть аж с полдюжины красоток в бикини, резвившихся на носу и корме. На полной громкости орало «Кей-эйч-джей», «Удар Грома Ньюмен» исполняли свой воодушевляющий революционный гимн «Что-то в воздухе», которому на самом деле подпевало некоторое количество пассажиров и гостей МЮ, по всей видимости — искренне, хотя Док не очень понимал, сколько из них узнали б революцию в лицо, подвали она к ним и поздоровайся.

— Не против, если я тут просто оттянусь? — сказал Док. — Твоя юридическая фирма, наверно, вряд ли держит на борту снасти.

— Вообще-то если посмотришь вон в том рундуке… Они даже на эхолот раскошелились, чтоб отслеживать рыбные косяки. — Сончо раскочегарил технику и вперился в дисплей. Немного погодя он забормотал что-то и потянулся к картам. — Тут кой-чего забавное, Док… Согласно вот этому, глянь — вот тут вот дно не очень чтоб было, всю дорогу глубина сотни метров. А эхолот этот — если только электроника не наебнулась…

— Сонч, ты слышишь что-то?

Откуда-то спереди к ним теперь нёсся ритмичный ропот, который, будь они на суше, легко бы сошёл за шум прибоя. Но так далеко в открытом море — невозможно.

— Что-то, — сказал Сончо.

— Хорошо.

Стало громче, и Док принялся отмерять в голове интервалы. Если только он не нервничал и не считал слишком быстро, пауза была секунд в тридцать, что обычно — каково в данном случае оно не было — предполагало волны высотой примерно во столько же футов. Лодочку их теперь начало раскачивать океанской зыбью, и килевая качка стала, можно сказать, отчётливой. Кроме того, что-то происходило со светом, будто бы воздух впереди сгущался от неведомого ненастья. Даже в бинокль шхуну теперь разглядеть было трудновато.

— Судно твоей мечты вон там пытается нас куда-то завести? — завопил Док, не вполне в панике.

Прибой — если это был он — вырос до помрачающего грохота. Их хлестала едкая солёная пыль, брызги буравили глаза. Сончо сбавил обороты, вопя:

— Какого хуя?

Док направлялся к корме поблевать, но решил обождать немного. Сончо в некотором возбуждении показывал куда-то вперёд по левому борту. Скал видно не было, никакой береговой линии, вокруг — открытый океан, однако от того, что они теперь узрели, северное побережье Оаху в самом своём величественном виде бледнело до Санта-Моники в августе. Док оценил валы, накатывавшие на них с норд-веста, в тридцать, а то и тридцать пять футов от гребня до подошвы — массивно изгибаясь, горя на солнце, разбиваясь повторами взрывов.

— Не может это быть банка Кортеса, — вглядываясь в карты, Сончо, — мы так далеко ещё не отплыли. Но тут вокруг больше ничего нет, так что это за чертовщина?

Знали они оба. То был мистический прибой Св. Сбренда из Лондейла, старожилам также известный как Комингс Смерти. И шхуна направлялась прямо к нему.

Сончо отмечал её курс жёлтым восковым карандашом на экране радара.

— Они тут либо на самоубийство идут, либо на баратрию, трудно сказать, что именно — ну чего они не сворачивают?

— А федералы где?

— Министерство юстиции, похоже, легло в дрейф, а Береговая охрана по-прежнему пытается их перехватить.

— Тут кишка должна быть не тонка.

— Когда к ним поступаешь, тебе так и говорят: придётся выходить в море, но не обязательно возвращаться.

Вот они подошли до того близко, что увидели два, нет, всё же три, тёмных узких силуэта, которые отделились от шхуны, вроде как на миг зависли над поверхностью, после чего, разбрызгивая веера, рванули прочь, и рёв их двигателей ненадолго заглушил даже грохот прибоя.

— Гоночные, — заорал Сончо. — Пять сотен ЛС,[86] может, тыща, не важно, за ними в погоню никто не кинется.

Док смотрел на шхуну в размазанном свете океана. Она проступала из дымки брызг и снова скрывалась в ней. Может, всё дело в видимости, но выглядела она и старше, и битее морем, больше походила на корабль из его давнего утреннего сна. Когда ему снилось, что Дик с семейством на ней спасаются. Сбережённые.

— Её оставили, — заорал Сончо в сумрак и рёв.

— Блядь, чувак, мне очень жаль.

— Не стоит. По крайней мере, двигатели заглушили. Нам осталось только молиться, чтоб она не села на то, что там внизу. — В затишьях между биеньем волн он объяснил, что, если её можно вернуть, в какое-нибудь безопасное управление, а хозяева не объявятся и не выставят на неё виды за год и один день, она будет считаться официально брошенной, и к какому владельцу тогда перейдёт, станет предметом всевозможных уложений морского права, за которыми Док следил с трудом.

Тем временем Береговая охрана высаживалась на борт, спускала часть парусов, ставила оттяжки и штормовые якоря, чтобы шхуну развернуло носом против ветра, вывешивали навигационные и буксирные огни. По перехваченным радиосообщениям, сюда уже шёл океанский буксир.

— Хорошо, что мы вышли, — сказал Сончо.

— Мы ж ничего не делали.

— Ну да, но предположим, мы б не вышли. Тогда у нас была бы только версия правительства, и с этой старой посудиной можно было б распрощаться поцелуем в транец.

* * *

На базе Береговой охраны на острове Терминал Сончо пришлось зайти в контору оформить кое-какие бумажки и договориться о ночном перестое моторки у них, после чего их с Доком подбросила целая машина моряков, направлявшихся в Голливуд в увольнение, и высадила в Марине. В «Таверне Линуса» Благость как раз сменялась.

— Я ж так и не допил тот «Зомби», — осознал Сончо.

— Может, у тебя настроение праздновать, — сказал Док, — а мне надо в контору заглянуть, давно не был.

— Я знаю… мне надо успокоиться, лишь бы не сглазить, за год и день многое может произойти. Из щелей понавыползают, множественные страховщики, заявки на частную аварию, бывшие жёны, кто знает, что ещё. Но, скажем, действовала бы легальная морская политика, по которой владение переходило бы к страховщику…

Чёрт, назови это Торчковой Интуицией.

— А ты случайно не на себя страховой полис выписал, Сонч?

Что это, свет там загорелся? Кому-то пришлось бежать звонить Папе, сообщать о чуде — некий юрист вдруг действительно залился румянцем?

— Если будет тяжба, я в ней участвую, — признал Сончо. — Хотя, скорее всего, её сопрёт на аукционе кто-нибудь из твоих друзей, подонков-миллионеров.

В некоем сентиментальном порыве Док подошёл обнять его, и, как обычно, Сончо уклонился.

— Извини. Надеюсь, всё получится, чувак. Это судно и ты — вам на самом деле суждено быть вместе.

— Ага, как Шёрли Темпл и Джорджу Мёрфи. — Не успел никто его остановить, как Сончо запел «Мы должны быть вместе» из «Маленькой мисс Бродвей» (1938), вообще-то вполне сносно копируя вокал кучерявой малышки. Он вскочил на ноги, словно собравшись отбить чечётку, но Док уже нервно дёргал его за рукав.

— По-моему, тут твоё начальство?

То и впрямь был грозный Ч.Ч. Чэтфилд, in propria persona[87]. Мало того — он бросал значительные взгляды в сторону Сончо. Тот прекратил петь и помахал.

— Не знал, что ты тоже поклонник Шёрли Темпл, Вьюнокс, — громыхнул Ч.Ч. поверх того, что, по удачному стечению обстоятельств, ещё не превратилось в послерабочую толпу. — Когда закончишь там со своим клиентом, подойди ко мне. Мне с тобой надо перемолвиться насчёт той мыслишки про «МГМ».

— Как ты мог, — сказал Док.

— Коллективный иск просто ждал своего часа, — возмутился Сончо. — Если б не мы, возник бы кто-нибудь другой. Зато подумай, какой потенциал. Уязвимы все студии в городе. «Уорнеры»! А если наберётся достаточно обозлённых зрителей, которые не желают, чтобы Ильза и Ласло садились вместе в самолёт? Или им хочется, чтобы Милдред в конце придушила Виду, как в книжке? Вдоба-авок…

— Я скоро тебе позвоню, — Док, как можно более тщательно потрепав Сончо по плечу и выбираясь из «Линуса».

* * *

В энергетической лавке д-ра Трубстена заканчивался рабочий день. Петуния в бледной фуксии, из-за этого сегодня могуче чарующая, интимно ворковала с пожилым длинноволосым джентльменом в очень тёмных очках, охвативших всё лицо.

— Ой, Док, ты, по-моему, ещё не знаком с моим мужем? Это Бахмур. Милый, это Док, я тебе о нём рассказывала?

— Брат мой, — Бахмур, медленно выдвигая руку с мозолистыми пальцами басиста, и не успел Док опомниться, как они погрузились в глубины сложного рукопожатия, включая элементы из Вьетнама, нескольких тюрем штата и организованных братств, которые развешивают время своих еженедельных встреч по дальним городским окраинам.

Д-р Трубстен вышел к ним из заднего кабинета и вручил Петунии здоровенный пузырёк с рецептом.

— Если ты и впрямь хочешь продолжать с этой вегетарианской диетой, — подчёркивая сказанное тряской пилюль в бутылке, — тебе нужны будут добавки, Петунь-я.

— У нас новости, Док, — сказала Петуния.

— Суягно, — сказал Бахмур.

Док по-быстрому проверил её сиябельность и почувствовал, как всё его лицо оккупирует дурацкая улыбка.

— Ну подумать только. А я считал, что зарево в комнате у меня от какого-то старого прихода. Поздравляю вас, ребята, это чудесно.

— Если б не этот вот псих, — сказала Петуния, — который считает, что обязан теперь возить меня на работу и с работы. Как раз то, что мне надо, — шофёр с поехавшей крышей. Сними очки, дорогой, пусть все посмотрят, как у тебя зрачочки кружатся.

Док двинулся наверх.

— Выключишь свет и запрёшь двери! — завопил д-р Трубстен.

— Я никогда не забываю, — ответил Док. Обычная практика.

По другую сторону порога веером разметалась почта, главным образом — меню доставщиков пиццы, но глаз Дока привлёк один пухлый конверт с золотым тиснением. Он распознал липовый арабский шрифт «Казино и Ложи Кисмета», Северный Лас-Вегас.

Первым делом в конверте он углядел чек на десять тысяч долларов. Выглядел вполне подлинно. «После продолжительного расследования, — говорилось в сопроводительном письме, — при котором опрашивались лучшие — и, по стечению обстоятельств, самые дорогие — эксперты по юриспруденции, психологии и религии, было установлено, что Майкл Захария Волкманн действительно был похищен против собственной воли, и, подобно космическим пришельцам из близлежащего Района 51, его похищение остаётся недоступным для обычных средств правовой защиты. Прилагаемая сумма соответствует котировке наших шансов 100 к 1, хотя ставки, делаемые в некоторых других казино к югу отсюда, предложили бы гораздо более выгодные выплаты. «Невезуха, рисковый игрок!»

Ожидайте дальнейших почтовых сообщений, включая подробнейшее приглашение на Гранд-Открытие нового и концептуально совершенно переосмысленного «Казино и Ложи Кисмета», долженствующее состояться весной 1972 года. Мы с нетерпением ждём встречи с Вами. Благодарим Вас за неизбывающий интерес к «Кисмету».

Сердечно Ваш, Фабиан П. Фаццо, Главный Операционный Директор, «Кискорп»».

Зазвонил телефон «Принцесса», и там оказалась Надя Харлинген.

— Господи благослови тебя, Док.

— Я чихнул или что?

— Серьёзно.

— Честно. Типа, я забываю иногда, чихнул или нет? и приходится потом уточнять. Неудобняк.

Повисло краткое молчание.

— Перемотаем, — сказала она. — Это ты мне проходки под дверь патио подсунул?

— Нет. Какие проходки?

Похоже, кто-то подарил им с Аметист проходки за сцену на массовый «Сёрфаделический Обалдей» в парке Уилла Роджерза на вчерашний вечер.

— Ох, ух ты, и я это пропустил? Банда моего двоюродного, «Пиво»? должна была разогревать перед «Досками».

— «Пиво»? Честно? Док, они были такие отпадные? типа, следующие «Доски».

— Скотт порадуется, когда услышит. Не знаю, радует ли меня. Дик играл?

— Он вернулся, Док, действительно жив и вернулся, и у меня приход уже сутки не проходит, я даже не знаю, чему верить.

— А как старушка, как-её-там, поживает?

— Ещё спит. Я бы сказала, она несколько обалдела. По-моему, она ещё никак не связала концов насчёт Дика. Но про концерт постоянно вспоминает один момент — когда Дик взял баритон-саксофон, снял микрофон со стойки, сунул его в раструб и просто как дунул. Ей очень понравилось. Он у неё этим сразу много очков набрал.

— Так… вы, ребята…

— О, посмотрим.

— Ништяк.

— А ещё на следующих выходных едем на Гавайи.

Док вспомнил сон.

— Морем?

— Летим «Кахуной». Дик где-то раздобыл билеты.

— Попробуйте слишком много в багаж не сдавать.

— Только что зашёл. На, поговори с ним. Мы тебя любим.

Раздались звуки, через некоторое время досадные, продолжительных поцелуев, и Дик наконец сказал:

— Официально я больше ни у кого не в ведомостях, чувак. Мне лично Бёрк Стоджер позвонил и сказал. Ты вчера до концерта добрался?

— Нет, и мой двоюродный, Скотт, ужасно разозлится. Я просто забыл. Слыхал, ты там и впрямь всем по жопе надавал.

— У меня были длинные соло на «Пароходной дорожке» и «Шаре волос», а ещё на оммаже Дику Дейлу.

— И дочке твоей, наверно, очень понравилось.

— Чувак, да она… — И он просто умолк. Док какое-то время послушал, как он сопит. — Знаешь же, как индейцы говорят. Ты спас мне жизнь, теперь тебе надо…

— Ну да, ну да, это какой-то хиппи сочинил. — Ну и народ, чувак. Ни шиша не смыслят. — Ты сам себе жизнь спас, Дик. Теперь тебе надо её жить. — Он повесил трубку.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Когда слишком поздно в четвёртом периоде стало трагически очевидно, что «Озерники» продуют 7-ю Игру финала «Никсам», Док начал подумывать, с кем он на неё ставил, и сколько, а потом про десять тысяч долларов, а потом обо всех, кому он должен деньги, в чьё число, как он теперь вспомнил, входил Фриц, поэтому он пробил телик на «выкл.» и, решив выгулять своё разочарование на дороге, сел в «дротик» и направился к Санта-Монике. Когда доехал до «Цап!», внутри горели ещё одна-две лампы. Док обошёл дом к заднему ходу и постучал. Немного погодя дверь приоткрылась на дюйм, и выглянул пацан с очень короткой стрижкой. Наверняка Искряк.

Им и был.

— Фриц сказал, что ты можешь заглянуть. Заходи.

В компьютерной комнате всё ходило ходуном. Все бобины с плёнкой вертелись туда-сюда, теперь здесь светилось вдвое больше компьютерных экранов, чем Док помнил, плюс по меньшей мере десяток телевизоров, и всяк настроен на свой канал. Звуковая система, должно быть, спёртая из какого-то кинотеатра, играла «Помоги мне, Ронда», а битый перколятор в углу сменился на какой-то гигантский итальянский кофейный автомат, весь в трубах, рукоятках клапанов и датчиках, а хрома на нём было столько, что на этой машине можно было медленно кататься по бульвару где-нибудь в Восточном Л.А. и ничем не выделяться. Искряк подошёл к клавиатуре, настучал некую серию команд причудливым кодом, который Док попробовал прочесть, но не смог, и кофейная машина принялась — ну, не вполне дышать, но направлять по себе пар и кипяток весьма целеустремлённо.

— А Фриц куда девался?

— Где-то в пустыне, за должниками гоняется. Как обычно.

Из кармана рубашки Док вытащил косяк.

— Не против, если я, э-э…

— Конечно, — лишь чуть-чуть не перейдя границ вежливости.

— Не куришь?

Искряк пожал плечами.

— Работать труднее. Или, может, я просто из тех, которым наркотики противопоказаны.

— Фриц говорил, что после того, как некоторое время пробудешь в сети, ощущение, будто психоделиками закинулся.

— Ещё он считает что АРПАнет отняла у него Душу.

Док об этом поразмыслил.

— А отняла?

Искряк нахмурился куда-то вдаль.

— Системе души ни к чему. Она вообще так не работает. Даже если залазить кому-то в жизнь? это ж не какой-то восточный приход, когда растворяешься в коллективном сознании. Это просто находишь какую-нибудь дрянь, которую никто не думал, что найдёшь. И движется всё так быстро, типа, чем больше мы знаем, тем больше мы знаем, изо дня в день меняется чуть ли не на глазах. Почему я стараюсь работать допоздна. Наутро не так шокирует.

— Ух. Наверно, мне лучше тут чему-то поучиться, не то устарею.

— Тут всё довольно громоздко, — обмахнув комнату рукой. — Здесь, в реальной жизни, в отличие от той, что видишь в кино про шпионов и по телевизору, мы до сих пор и близко не подошли к той скорости или мощности, даже инфракрасные приборы и штуки ночного зрения, которыми во Вьетнаме пользуются, всё равно очень далеко от «Рентгено-Чков», но движется всё по экспоненте, и когда-нибудь все проснутся и поймут, что они под наблюдением, которого им не избежать. Сбежавшие должники больше не смогут сбегать, а может, тогда и места, куда им сбегать, не останется.

Кофейная машина разразилась громким синтезированным вокалом «Volare»[88].

— Это Фриц её так запрограммировал. Лично я бы предпочёл «Ява-Джайв».

— Тогда ты ещё несколько не родился.

— Это всё данные. Единицы и нули. Всё восстановимо. Вечно присутствует.

— Ништяк.

Кофе оказался неплох, с учётом его роботизированного происхождения. Искряк попробовал показать Доку что-то из кода.

— О, а эй, — вспомнил тут Док, — эта твоя сеть, в неё больницы входят? Типа, кто-нибудь попал в неотложку, ты бы смог узнать, как он себя чувствует?

— Смотря где.

— Вегас?

— Может, что-нибудь через Университет Юты, дай-ка погляжу. — Взметнулась метель пластиковой перкуссии и зелёных символов из открытого космоса на экране, а через некоторое время Искряк произнёс:

— Есть «Рассвет» и «Пустынные источники».

— Она будет под фамилией либо Бобертон, либо Двенедель. Поступила относительно недавно, я думаю.

Искряк ещё немного попечатал и кивнул.

— Так, больница «Рассвет» даёт нам некую Триллиум Двенедель, проживает в Л.А., поступила с сотрясением мозга, порезами и ушибами… Наблюдалась и лечилась двое… трое суток, выписана на руки родителей… похоже, в прошлый вторник.

— Она. — Через плечо Искряка Док пригляделся к экрану. — Подумать только, она. Ну и ну. Спасибо, чувак.

— Ты в норме? — Похоже, не терпится вернуться к работе.

— Почему нет?

— Не знаю. Чудновато как-то выглядишь, а большинство народу твоего возраста зовут меня «пацан».

— Я к «Зуки», тебе чего-нибудь взять?

— Вообще-то до полуночи мне есть никогда не хочется, а потом я обычно звоню «Пицца-Мену».

— Ладно. Передай Фрицу, я ему денег должен. И ты не против, если я буду к тебе сюда заглядывать иногда, попробую не слишком тебя доставать.

— Запросто. Помогу тебе свою систему наладить, если хочешь. Это волна будущего, нет.

— Трубчато, чувачок.

У «Зуки» Док сел к стойке и заказал кофе и полномасштабный шоколадный торт с кремом, а потом некоторое время упражнялся в процедуре отрезания сорокапятиградусных ломтей, выкладывания их на тарелку и поедания одного за другим при помощи вилки, однако в конце концов взял то, что осталось, руками и доел таким манером.

Подошла посмотреть Магда.

— Тортиком заедать нравится?

— Ты нынче работаешь по ночам, — заметил Док.

— Всегда была скорее совой. Где этот Фриц, давненько его не видала.

— Где-то в пустыне, я так слышал.

— Да и ты, похоже, себе солнышка нарыл.

— Я парня одного знаю, у него лодка, и мы на ней как-то раз в море выходили?

— Что-нибудь поймали?

— Пиво пили, в основном.

— Как муженёк мой. Разок они прикинули, не сплавать ли на Таити, доплыли только до Терминала.

Док закурил послеужинную сигарету.

— Главное, чтоб все нормально вернулись.

— Не помню. У тебя тут на ухе взбитые сливки.

* * *

Док выехал на трассу Санта-Моника, и, примерно когда сворачивал на юг по Сан-Диего, туман, как с ним это бывало еженощно, покатил на сушу. Док сдвинул с лица волосы, включил погромче радио, зажёг себе «Холодок», расслабленно ссутулился перед променажем и стал смотреть, как всё исчезает, деревья и кусты вдоль разделительной полосы, жёлтый школьный автобус в Пальмах, огни на холмах, знаки над трассой, что рассказывали тебе, где ты, самолёты на спуске к аэропорту. Третье измерение становилось всё ненадёжнее — ряд из четырёх задних фонарей впереди либо мог принадлежать двум отдельным машинам на соседних полосах и на безопасном расстоянии от него, либо оказаться парой двойных огней на одной машине у него под самым носом, никак тут не скажешь. Поначалу туман надувало отдельными пластами, но вскоре загустело и стало однородным всё, и Док уже различал только лучи собственных фар, словно стебельки глаз инопланетянина, — они целили в нишкнутую белизну впереди, а насколько быстро он ехал, могли сообщить лишь огоньки у него на торпеде, где располагался спидометр.

Он полз, пока наконец не обнаружил другую машину, за которой можно пристроиться. Немного погодя в заднем зеркальце увидел, как кто-то пристроился к нему. Он ехал в конвое неведомых размеров, всякая машина в нём держалась передней в дальности хвостовых огней, будто караван в пустыне восприятия, что собрался на какое-то время воедино безопасности ради, чтобы перебраться через пятно слепоты. Немного такого Док видал в городе, кроме хиппи, — чтобы кто-то что-то делал за так.

Ему стало интересно, сколько народу сегодня вечером застало этим туманом, а скольких туман держит дома, перед ящиком или в постели, где они только засыпают. Настанет день — он прикидывал, Искряк ему это подтвердит, — когда в комплект любой машины будут входить телефоны, может, даже компьютеры в приборной доске. Люди смогут обмениваться именами и адресами, историями из жизни, и собирать ассоциации выпускников, чтобы раз в год встречаться где-нибудь в баре, всякий раз у другого выезда с трассы, и вспоминать ту ночь, когда они устроили временную коммуну, чтобы помочь друг другу выбраться из тумана.

Он врубил «Вибрасоник». КИСЛ играла шоссейную трехъязыковую классику «Фапэрдокли» «Супер Маркет», обычно идеальную, чтоб ездить по Л.А., — хотя с сегодняшним движением на дорогах Доку, видать, придётся удовольствоваться тактами через один, — а потом крутили какие-то бутлеги «Слоновьей памяти» с плёнок, и «Влюблённого незнакомца» в исполнении «Спаниелей», и «Лишь Богу известно» «Пляжных мальчиков», которой, как через некоторое время Док осознал, он подпевает. Док посмотрел на расходомер топлива и увидел, что у него по-прежнему больше чем полбака, плюс пары. У «Зуки» он прихватил контейнер кофе, курева почти полная пачка.

Время от времени кто-нибудь включал правый поворотник и аккуратно выезжал из ряда, чтобы наощупь добраться к выездной рампе. Большие указатели выездов над головой были совсем невидимы, но иногда удавалось разглядеть какой-нибудь поменьше, на уровне дороги, ровно там, где ряд на выезд начинал отклеиваться. Поэтому решение всегда нужно было принимать в последнюю возможную минуту.

Док прикинул: если пропустит съезд к Гордита-Бич — свернёт туда, что сможет прочесть, и обратно доберётся по улицам на поверхности. Он знал, что в Роузкрансе трасса начинает изгибаться к востоку, и в какой-то точке, у бульвара Хоторн или Артезия, он туман с себя сбросит, если только сегодня тот не расползётся и не окутает всю территорию. Тогда, может, всё так и будет много дней, может, тогда ему придётся так и ехать дальше, мимо Лонг-Бича, вниз через Оранжевый округ, и Сан-Диего, и через границу, где никто уже не сумел бы определить в тумане, кто мекс, кто англо, кто вообще кто. Но, опять же, до этого и бензин может кончиться, и придётся оставить караван, и съехать на обочину, и ждать. Что бы ни случилось раньше. Что в кармане материализуется забытый косяк. Что мимо проедет ДПК и решит с ним не связываться. Что остановится неугомонная блондинка в «электроскате» и предложит его подвезти. Что весь туман выгорит на солнце, и теперь-то вместо него вдруг окажется что-то ещё.

Thomas Pynchon INHERENT VICE Copyright

© 2009 by Thomas Pynchon. All rights reserved

Перевод с английского М. Немцова

Предисловие М. Немцова

В оформлении обложки использована иллюстрация:

Thomas Christoph / Hemera / Thinkstock / Fotobank.ru

Примечания

1

Древесно-стружечная плита. — Здесь и далее прим. переводчика. Переводчик благодарен авторам конкорданса Pynchon-Wiki за внимательность при чтении этой книги и участникам списка рассылки Pynchon List за дельные советы.

2

Полицейское управление Лос-Анджелеса.

3

Гильдия киноактёров.

4

3д.: кусок говна с завышенной ценой.

5

Частный сыщик.

6

Университет Южной Калифорнии.

7

Положение обязывает (искаж. фр.).

8

Окружной прокурор.

9

Национальная ассоциация студенческого спорта.

10

До скорого (исп.).

11

Университет Калифорнии в Лос-Анджелесе.

12

От англ. Advanced Research Projects Agency — Агентство по перспективным научно-исследовательским разработкам.

13

Корпорация «Томпсон-Реймо-Вулдридж».

14

Лёгкое угощение, прохладительные напитки (исп.).

15

Большое спасибо (исп.).

16

Лус! Где ты, дочь моя? (исп.).

17

3д.: Психодел, а? (исп.).

18

Приятель (исп.).

19

Заместитель окружного прокурора.

20

Контрразведывательная программа.

21

Зд.: оценивающий взгляд.

22

3д.: Охуеть не встать! (исп.).

23

3д.: Ну дак ещё б! (исп.).

24

Мои милые (фр.).

25

Зона высадки.

26

Любовь моя (фр.).

27

Бабулю (искаж. исп.).

28

Спокойной ночи (искаж. исп.).

29

3д.: хуяссе! (исп.).

30

Радищлокационная станция.

31

Великая старая партия, второе название Республиканской партии.

32

Сверхчувственное восприятие.

33

«Метро-Голдуин-Майер»

34

Объятие (исп.).

35

Школа вождения (или лётная школа) (фр.).

36

Зд.: бесстыжий плут (исп.).

37

Палос-Вердес.

38

3д.: эта публика не врубается (исп.).

39

Кореша (исп.).

40

Блядин сын (исп.).

41

3д.: Ещё разок, а? (исп.).

42

Le coup de foudre (фр.). — букв. «удар молнии».

43

Национальная футбольная лига США.

44

3д.: чувак (искаж. исп.).

45

Средства от операций.

46

Бандит (португ.).

47

Фальшиво (португ.).

48

Самба реактивного самолёта (португ.).

49

Малый Ларусс (фр.).

50

Доктор стоматологии.

51

Головы (исп.).

52

3д.: [выжатый] лимон (исп.).

53

Глух и нем.

54

Я вам должен.

55

Древний мистический орден розы и креста.

56

Пожизненно (исп.).

57

Уголовная база данных.

58

Отдел транспортных средств.

59

Противотанковое ружьё.

60

Унификация (нем.).

61

Номинальная стоимость.

62

Текущий отчёт.

63

Передозировка.

64

Доставлен мёртвым.

65

Зд.: Эй, Кен, ещё блинчиков, пожалуйста (искаж. яп.).

66

Йодид натрия.

67

Внутренние дела.

68

Кто больше мужчина? (исп.).

69

Чудесно (искаж. нем.).

70

Университет Невады, Лас-Вегас.

71

Кратковременный отпуск.

72

Кончено (ит.).

73

Дистанционное управление.

74

Главный оператор.

75

Сигнал всем постам.

76

Служебные расследования.

77

Округ Колумбия.

78

Помощник окружного прокурора.

79

От исп. «Своя семья», «Южные».

80

От исп. «мудачок».

81

Такова жизнь (фр.). Что будет, то будет (ит.).

82

Зд.: Честно? (исп.).

83

Риск (исп.).

84

Чувак (исп. мекс.).

85

Дорожный патруль Калифорнии.

86

Лошадиных сил.

87

Собственной персоной (лат.).

88

Летать (ит.).

Content

Томас Рагглз Пинчон
Внутренний порок

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Примечания