Андрей Лебедев

Конец света

Пролог

Гена Семенов был второй пилот, или, как говорят в авиации, «правач», то есть летчик, сидящий справа от командира, — и сегодня Гена был именинником.

Сегодня Гена самостоятельно выполнял весь комплекс действий по управлению полетом — от и до. От выруливания по бетону рулежек, от волнующего отрыва от широкой шереметьевской полосы и до скатывания по глиссаде, и до мягкого касания там, уже в аэропорту Шенефельд, Восточный Берлин, земля Бранденбург…

Командир, Иван Афанасьевич Здоровцев, сегодня только контролировал его действия и давал им оценку. Пора уже летчику Семенову самому пересаживаться в левое сиденье. Позади у Генки — Ульяновское высшее летное училище, школа повышения квалификации, 20 часов на тренажере «Боинга-737» в Турции, двести учебных виртуальных взлетов и посадок с внештатными ситуациями — от выключения двигателя с пожаром в нем до невыпущенной стойки шасси… Теперь тренажерный опыт надо приумножить часами самостоятельной работы на реальной машине с опытным командиром. Осталось только налетать еще двадцать полетных часов — и Генка наберет заветную тысячу. А это значит, что он скоро пересядет в левое кресло. Получит еще одну золотую галочку на погон, еще один шеврончик на плечо синего кителя и станет первым пилотом. И станет не Геной, а Геннадием Васильевичем. Или просто — командиром. Какое замечательное это слово — «командир»…

— Командир, в салоне все о’кей, — доложила старшая бортпроводница Леночка Загальская.

Даже на черно-белом экране монитора было видно, какая у Леночки замечательная грудь. Никакого силикона — натуральный четвертый размер трепетно-дрожащей от вибрации турбин естественной плоти.

— Вышка, я сорок два полета четвертый, разрешите движение на полосу.

— Сорок два полета четвертый, движение на полосу разрешаю.

Многотонный «боинг», до горловин заполненный керосином, тяжело катился по серому бетону, здесь и там почирканному белыми полосками снега, — этими внешними знаками февраля, неведомого и неощутимого для авиационной элиты, ощущающей зиму разве что через открытую форточку остекления кабины… Это только авиатехники и прочий наземный персонал — те, у кого шевроны не золотые, а серебряные, — они там мерзнут, занося на улице хвосты самолетам, а Геша и его командир Иван Афанасьевич, они и в буквальном, и в переносном смысле свысока смотрят на заснеженные просторы отсюда, из уютной кабины с нежно свистящим в ней кондишеном…

Поземка, кстати, мешала теперь видеть метки на бетоне. Метки, нанесенные для разного типа самолетов. Их габарит — метки синего цвета. По меткам видно, как рулить передней стойкой, чтобы не съехать с рулежки на мягкий грунт, чтобы правильно встать на полосе.

А съедешь на мягкий грунт — боковая стойка так увязнет, что придется вызывать тягач, заблокируешь полосу на час, а то и на два, сорвешь расписание — прощай, репутация и карьерные перспективы!

— Леночка, кофе в постель, пожалуйста, — мягким теплым баритоном, от которого трепетно сомлевало не одно стюардессное сердечко, по внутренней попросил Иван Афанасьевич и добавил еще мягче и теплее: — У меня сегодня руки свободны.

Он мог себе позволить говорить такие вещи по внутренней связи, плюя на контрольку черных ящиков, Иван Афанасьевич — первый ас их авиакомпании.

Ничего, пройдет полгода, и Генка тоже станет командовать по внутренней: «Леночка, мне кофе в постель…» Только вот пойдет ли Леночка к нему в экипаж — вот вопрос…

— Вышка, я сорок два полста четвертый, хочу взлет.

Сказал и поймал себя на мысли, что, нарушая уставную форму команды, в точности скопировал манеру Ивана Афанасьевича.

Даже представил себе, как на вышке усмехнулись.

— Сорок два полста четвертый — взлет разрешаю.

Встал на тормозах.

Левой рукой вывел все три сектора газа вперед до упора.

«Боинг» задрожал, казалось, чуть не юзом сносило его тягой двигателей.

Отпустил тормоза.

И тяжелый «боинг» побежал.

Побежал, побежал…

И вот — легкий отрыв…

И «боинг», задрав свою тупую морду к белесым облакам, уже летит. Летит, послушный штурвалу в Генкиных руках.

* * *

Лена Загальская обслуживала салон бизнес-класса.

Здесь, как всегда, пассажирами по преимуществу были мужчины средних лет. Бизнесмены, артисты, спортсмены, а может, и политики.

В прошлый раз у нее в салоне два депутата Государственной Думы летели. А оттуда, из Шенефельда, известная пара фигуристов — олимпийские чемпионы с показательных выступлений возвращались.

В этот раз особенно приметных и публично знакомых Лена в салоне не приметила. Как не приметила и особо подозрительных, вызывающих тревогу.

Ах, сколько у них было этих занятий с фээсбэшниками, как распознать террориста да как действовать, как обезопасить кабину экипажа, как предупредить и вызвать вооруженного оперативника, находящегося в салоне эконом-класса…

Но на этот раз среди пассажиров ее салона никто подозрений не вызывал.

По списку — пятеро с русскими фамилиями, славянской внешности, с интеллигентными лицами, вполне внушающими доверие.

И четверо граждан Германии — наверное, ассимилированные турки. Эти — скорее всего бизнесмены. Вели себя естественно, подозрений никаких не вызывали. И на мусульман правоверных совсем не были похожи, потому как еще во время выруливания самолета на полосу попросили по стаканчику виски. Турки чисто говорили по-немецки и шутили с Леночкой, заигрывали, не переходя при этом границ дозволенного…

Поэтому, когда машина оторвалась от полосы и пол в салоне резко наклонился, Лена Загальская спокойно расслабилась в своем служебном кресле, чтобы, переждав первые две минуты резкого набора высоты, приступить к своим обязанностям старшей стюардессы, и первым делом — приготовить командиру чашечку его любимого «эспрессо».

Лена была скорее удивлена, чем напугана, когда ее волосы оказались вмиг намотаны на волосатую руку одного из турецких бизнесменов, и тот оттянул ее голову назад, открывая лебединую шейку, чтобы плотно приставить к ней острую режущую грань пластмассового ножа.

— Открывай дверь в пилотскую кабину, быстро, — на чисто русском языке влажно шептал ей в ухо турок-бизнесмен, — у тебя ведь там, внизу, в Москве дочка шести лет, Анечка зовут… Наши братья ее в залог забрали, она ведь сегодня у тебя должна была с бабушкой на занятия по английскому языку пойти, так ведь? Я правильно говорю? Так она теперь не на английском языке, она у наших братьев вместе с бабушкой. Хочешь, чтобы они живыми осталась? Тогда веди нас в кабину.

* * *

«Правач» Гена Семенов плыл в собственной крови.

Сквозь полуоткрытые веки, уже умирая, он видел, как их «боинг» с максимально выпущенными закрылками на минимальной скорости буквально парил над кварталами Москвы. В проходе между креслами, бездыханный, лежал командир — Иван Афанасьевич.

А в командирском кресле сидел чужой.

— Сорок два полста четвертый, сорок два полста четвертый, — все время слышалось в наушниках, — сорок два полста четвертый, сорок два полста четвертый, что у вас происходит?

А Гена не мог ответить, его горло было надрезано.

Он булькал.

Он хрипел кровью, умирая в своем правом кресле.

А в командирском — слева — сидел чужой.

И он правил прямо на Останкинскую башню.

Ах, как быстро она приближается, как быстро…

«Попадет он мордой в ресторан „Седьмое небо“ или не попадет?» — подумал вдруг Гена…

«Попал», — подумал, уже умирая.

Попал…

* * *

По улице Чехова шел гон на гаишника… Гаишник убегал… Плохо убегал, потому что толпа его явно догоняла. Даже и не старалась догнать, но, тем не менее, догоняла…

Двое товарищей гаишника уже лежали неживые на зимнем асфальте. Один с неестественно свернутой на спину головой и с открытым переломом голени, с торчащей из разорванной штанины белой костью, словно в мясном магазине на прилавке, что ли…

А другой лежал с торчащим из темени воткнутым в голову арматурным обрезком.

Кровищи на асфальт из башки натекло — черная такая кровища, густая, совсем не такая, как в кино показывают…

Гаишника все-таки поймали.

Толпа хохотала, гоготала, глумилась…

— Тащи его к столбу, тащи его сюда, родимого!

— Веревка, ребята, веревка у кого есть? Давай веревку!

— У меня в багажнике буксирный конец есть, сейчас принесу!

— Неси скорее, пока этот еще тепленький!

Гаишник был толстый, крупный такой гаишник…

Трепыхался, вырывался…

— Жить-то хоцца? — глумливо спрашивал один из толпы вязавших. — Ничего, ничего, потерпи, как и мы терпели!

Один конец принесенной буксирной веревки перекинули через верхнюю дугу уличного фонаря.

— Ребята, ребята, машину, «Жигули» вон те гаишные подтолкните сюда, на крышу, на крышу его, родимого…

Накинули петлю.

Гаишник дергался, хрипел, рычал…

— Ишь ты, гад, кусается!

— Ничего, сейчас кусаться перестанет…

Гаишника поставили на крышу. Натянули буксирную веревку. Замотали свободный конец вокруг столба.

— Отталкивай машину, отталкивай, ребята!

Крыша машины выскользнула из-под семенящих по ней ног толстого гаишника.

Трос дернулся…

— Ура-а-а-а! — заорала восторженная толпа. — Висит, голубчик!

* * *

Вдоль Тверской, вдоль проспекта Мира и Якиманки, вдоль Бульварного и Садового колец, вдоль Малой и Большой Полянок, вдоль проспекта Профсоюзов и Кутузовского… Вдоль всех проспектов и улиц города Москвы сегодня качались на столбах гаишники всех сортов и размеров — с надписями, приколотыми на груди, и без них… А надписи были разные. Остроумные и не очень: «я очень любил деньги», «я стоял за знаком, теперь вишу вместо него», «я мент позорный», «я плохой человек»…

А толпа радовалась.

Радовалась, все круша.

И по всей Москве по стеклу битых витрин рыскали молодые люди — рыскали в поисках водки и молодых бесхозных бабенок… Выпить и изнасиловать, выпить и изнасиловать, выпить и изнасиловать… И убить, и убить, и убить…

* * *

Началось.

Началось, и причем, начав, эти негодяи испортили людям субботний вечер, они начали свою гнусную войну именно во время первого тайма решающей встречи полуфинала Кубка УЕФА, где встречались англо-абрамская «Челси» с российским «Зенитом».

И теперь, когда пол-Европы приникло к экранам телевизоров, трансляция матча вдруг была прервана для экстренного сообщения…

…В Великобритании в результате атаки террористов на уиндзорский дворец в заложники захвачены Ее Величество королева Елизавета, принц уэльский Чарлз и его дети — Уильям и Гарри… Королевская семья, собравшаяся для традиционного обеда по случаю дня рождения наследника британской короны, была захвачена, когда дворец в Уиндзоре подвергся нападению террористов…

Но это было только начало.

Буквально через десять минут все информационные агентства начали передавать новости настоящим обвалом. Нет, Ниагарским водопадом, причем эскалация новостей, перехлестывающих одна другую, казалось, не имела теперь никакого разумного предела, разрушая и расшатывая все ценности современной цивилизации, лавиной сметая все реперы исторической культуры.

…В США захвачен и удерживается террористами… Белый дом. Есть все основания полагать, что президент Доусон взят в заложники. Трагедия ситуации усугубляется тем, что вице-президент, госпожа Райз, тоже взята в заложницы вместе с председателем комитета объединенных штабов — пятизвездным генералом Тимоти Смитом. Вице-президент и высшие генералы страны были взяты в заложники в результате атаки террористов на святая святых военной силы США — здание Пентагона.

И это тоже было еще не все…

Париж…

По предварительным данным, около ста пятидесяти тысяч человек стали жертвами атаки террористов на парижское метро. Злоумышленникам не только удалось разом обесточить всю парижскую подземку, но и закрыть затворы и решетки на всех станциях, буквально замуровав сто пятьдесят тысяч парижан под землей, оставив их без света и без вентиляции в полной темноте и духоте замкнутого пространства…

* * *

А Саша Мельников пытался прорваться на Ленинградское шоссе.

У него жена была на даче под Клином…

Причем беременная.

Его милая, бесконечно любимая красавица Катюша с уже вполне заметным животиком сидела-куковала теперь одна в их типовом щитовом домике-скворечнике «шесть на восемь», и некому было ей даже воды из колодца накачать.

И зачем Мельников поехал в офис?

— Я на полдня, я всего на полдня, только заскочу в контору, немножко наличных из сейфа возьму, потом по магазинам пробегусь и мигом назад.

Катюшка еще попросила: мол, не забудь йогурт с черносливом и грецкие орехи… Она в Интернете прочитала, что для формирования лактации, в смысле для груди и для молока, маленькому нужно было теперь много орехов есть.

Вот и купил орешков!

Впрочем — сам виноват.

Если бы не задержался с ребятами из охраны возле их телевизора из-за футбольного финала, то успел бы проскочить и был бы теперь с рядом Катькой.

Сам виноват — все из-за футбола.

Думал, ничего страшного, посмотрю, мол, финал до конца, а потом по пустому шоссе как припущу под сто двадцать!

А оно, это самое, как раз во время футбола-то и началось…

И откуда только они взялись, черти эти?

Эти черти…

Саша внутренне разрывался.

С одной стороны, по инструкции, в случае подобного катаклизма он должен был немедленно связаться с полковником Цугариновым из Резервной ставки.

Но Катюша!

Разве мог он оставить Катюшу там, в дачном поселке, одну-одинешеньку, да еще и беременную?

Ведь она-то его не оставила одного, когда после ранения в Чечне он лежал в госпитале в Ростове.

Тогда…

Саша вдруг отчетливо вспомнил, как он проснулся однажды в палате. У его кровати сидела она.

— Другие ребята кричат во сне, а ты поешь… — с самой милой детской улыбкой своей сказала Катюша, ловко протирая сгиб его руки ваткой со спиртом. — . Видно, на поправку идешь, скоро к себе в Москву поедешь, — сказала она и снова улыбнулась ласково и по-детски, как, наверное, улыбалась бы ему младшая сестра, кабы ее Бог дал.

Но не было у Мельникова младшей сестры.

Один раз Мельников спал… Катюша поставила ему капельницу, потом сделала укол, и он спал… И Катюша, уже сменившись с суточного дежурства, не ушла домой, а сидела подле него, и пока он спал, она читала ему сказку.

Про маленького дельфиненка, которого звали Фи.

— Что ты делаешь? — спросила Катюшу старшая медсестра. — Домой иди!

— Нет, — ответила Катюша, — не пойду, майор-психолог сказал, что ему надо детские книжки читать, тогда у него психологический шок пройдет после ранения…

И Катюша не уходила. Ждала, пока Мельников проснется.

Так вот…

Разве мог он бросить свою Катюшу теперь?

Разве мог?

А по инструкции настало время связываться с полковником Цугариновым.

По инструкции…

Но разве может инструкция предусмотреть все?

Включая эту сердечную боль. Боль за беременную Катюшу.

«Сперва Катьку вытащу, а потом на службу заявлюсь», — окончательно решил для себя Саша Мельников.

Майор Александр Мельников.

Спецагент одной из самых секретных служб страны.

* * *

Саша уже на второй день смог точно разобраться, что черти были в основном двух групп. Мусульмане и китайцы. Причем между собой черти не воевали. У них между собой даже велся некоторого рода бизнес. Они активно менялись группами рабов, устраивали рынки и торжища.

Саше как опытному в свое время армейскому разведчику интуиция подсказала — самому прикинутся как бы ихним… Это-то пока и спасало его до поры, именно поэтому на вторые сутки апокалипсиса и удавалось ему не только оставаться в живых, но и не быть среди тех, кого, согнав в колонны, словно рабочий скот, гнали теперь на юг — на плантации Ленкорани и Апшерона.

Ах, как пригодились Саше те полста слов, что он умел выговорить по-азербайджански.

Теперь свои светлые волосы он надежно прикрыл зеленой тюбетейкой, снятой с какого-то убитого им чертенка… На глаза — темные очки… Лицо затемнил бабским кремом для загара, найденным в разбитой витрине какого-то бутика, да и двухдневная щетина — все это теперь делало его похожим на этих, на чертей…

— Эй, постой, брат, ты куда идешь? — по-русски окликнули Сашу на перекрестке.

Трое вооруженных автоматами чертенят изображали здесь некое подобие блокпоста.

— Я в Клин еду, брат, — добродушно и вместе с тем как можно более развязно, ответил Саша. — Там у одного неверного жена живет, мой отец за ней послал, своей наложницей ее сделать очень хочет.

— Ты скорей поезжай, брат, — осклабясь ответил старший поста. — Всех хороших баб уже почти разобрали, теперь русская баба хороший товар, на юг много отправляем теперь.

«Только бы Катюша догадалась спрятаться в погребе, только бы Катюша догадалась!» — твердил Саша.

Он звонил ей сразу после того, как все это началось. Звонил — она сперва трубку мобильного не брала. А потом, примерно через час, и вовсе все мобильные отключились.

«Только бы она догадалась в погребе спрятаться, только бы догадалась!»

* * *

А Рублевку, Жуковку и Барвиху грабили организованно.

Жирная добыча не терпела дилетантизма.

Самодеятельные малочисленные группы сразу напарывались здесь на сопротивление хозяев коттеджей и покуда верной им охраны, либо их обстреливали и оттесняли хорошо сбитые и организованные команды южан.

Азиз с его отрядом должны были занять десять участков с коттеджами в поселке Знаменское — от шоссе до Москвы-реки и вдоль Москвы-реки до улицы Дачной.

Ходжахмет, когда давал Азизу задание, велел никого не упустить, чтобы ни одна душа не прошмыгнула — не убежала, каждый русский на этих дачах — ценная добыча. И чтобы все дома и все вещи в них в цельности были, чтобы ни китайские банды, ни вьетнамские, ни тем более никто из самодеятельных русских бандитов — никто чтобы не посмел посягнуть на собственность, которая теперь по решению Совета полевых командиров принадлежала Ходжахмету.

Из гаража первой же дачи, в которую вошел отряд, номер сто семнадцать по Московскому шоссе, их обстреляли. Огонь вели еще и из второго этажа жилого коттеджа.

Из охотничьего, из помпового стреляли. И из пистолета. Но это же детские игрушки — дробовик против двух десятков автоматов с подствольниками!

Обезоруженные незадачливые охранники уже через десять минут лежали, уткнувшись боксерскими лицами в газон, а потом, спустя полчаса, понуро потопали в группе пленных, охраняемые четверкой совсем юных черноглазых конвоиров.

* * *

— Ты гляди, какой баба сочный, как твой персик! — прицокивая языком и вращая глазами, говорил Файзиль, выводя под очи Азиза молодую женщину, скорее всего, хозяйку коттеджа. — А этот пацаненок ее, шакал, кусается еще!

Файзиль, смеясь, показывал Азизу укушенный палец.

Лицо молодой хозяйки показалось Азизу знакомым.

— Ты, случайно, не в телевизоре снималась? — спросил Азиз, приподнимая женское лицо за подбородок. — Ты в телевизоре была, я тебя видел!

— Да пошел ты, — огрызнулась женщина, пытаясь отвернуть лицо, — козел чуркистанский, тебе не телевизор смотреть, тебе баранов в горах пасти, а тоже туда…

— Зачем такой смелый баба так говоришь? — незло усмехнулся Азиз. И вдруг наотмашь ударил хозяйку, и та, даже не охнув, упала на пол, закатив глаза.

Сын хозяйки, мальчик лет восьми, тот, что только что покусал Файзиля, завывая, набросился вдруг на Азиза и принялся лупить его своими кулачками в живот.

Азиз ударил мальчика, и тот, споткнувшись о тело матери, тоже упал и затих подле хозяйки.

— За пацана не много дадут, а за бабу большие деньги можно выручить, — сказал Азиз. — Вспомнил я, где видел ее, она программу эту вела, как ее? Ту, что утром по первый канал!

А Файзиль со своими бойцами тем временем выкатывал из гаража ярко-красную полугоночную машину.

— Гляди, Азиз, настоящий «Феррари», сейчас кататься будем! — весело кричал Файзиль, открывая дверцу спортивного кабриолета.

— Гляди не разбей! — крикнул ему Азиз. — Ходжахмет ругаться будет!

Файзиль и еще трое с ним, все с автоматами, все в пулеметных лентах, уселись в маленькую машину, и та, зарычав и рыскнув своей тупой хищной мордой по гравию дороги, унеслась прочь, только пыль столбом…

— Точно, вспомнил я этот баба! — еще раз цокнул языком Азиз. — На первый канал ты программа вела…

Он протянул руку и потрогал женщину за грудь.

— Хороший баба, Ходжахмет доволен будет.

Часть первая

Глава 1

На эту программу, которую канал Эн-Тэ-Вэ-Эс показывал в ночное время два месяца назад, никто не обратил никакого внимания.

А зря.

Известный своими странными, а порою эксцентричными высказываниями философ и востоковед профессор Баринов, а также знаменитый ученый, лауреат многочисленных премий академик РАН физик Булыгин-Мостовой были тогда гостями ночного эфира у популярной ведущей канала Эн-Тэ-Вэ-Эс…

И разговор велся о войнах будущего, об оружии и о терроризме.

* * *

— Слушайте, профессор, — весело поглядывая в объектив, спросила ведущая, — тут наши телезрители по пейджеру передают вопрос: а зачем вообще выдумали этот терроризм? Не пугалка ли это, не страшилка ли это для народа, призванная оправдать огромные затраты на содержание немыслимо большого аппарата генералов ФСБ?

— Да, ответьте-ка, коллега, зачем арапа своего младая любит Дездемона? — оживился и профессор Баринов, отпасовывая вопрос Булыгину-Мостовому. — Те господа-товарищи, что по пейджеру передали этот вопрос, очень верно подметили, что выдумывание очередного «изма», с которым нужно бороться, — это вообще в традициях нашей страны. Раньше это был мировой империализм, а теперь это терроризм. Не химера ли это? Не выдумка ли, призванная прикрывать благостное пребывание генералов на высокооплачиваемых синекурах, где они изображают борьбу с воображаемым противником, но требуют на эту воображаемую борьбу вполне конкретные деньги?

Булыгин-Мостовой откашлялся, взял паузу, которой как бы показал собеседникам значимость своего ответа:

— Терроризм, господа, это всего лишь средство ведения новой войны. И спрашивать, зачем-де нынешние арабы выдумали терроризм, это все равно как в древнекитайские времена спросить, зачем выдуман порох? Или римлянина спросить, зачем легионы и дороги?

Мостовой снова откашлялся и продолжал:

— Вот теперь вся Европа привязалась к Ирану с атомной бомбой. И зачем, спрашивается? И чего эта Европа привязалась к Ирану с атомной бомбой?

Сдерживать распространение бомбы — это все равно что сдерживать распространение пороха в Средние века. Вы понимаете, что атомная бомба — это изобретение середины прошлого века, основанное уже на древних, я повторяю и настаиваю на этом, на древних технологиях. И отвлекаясь на ерунду, которой является атомная бомба, мир в то же время прозевает реальную опасность.

— Как это прозевает реальную опасность? — недоуменно переспросила ведущая.

— А что надо сдерживать? В чем реальная опасность? — глядя на физика Булыгина-Мостового, добавил свои вопросы Баринов.

— Во-первых, следует заметить, — снова кашлянув, начал Булыгин-Мостовой, — атомная бомба — грубое оружие, войны которым не выиграть. Зачем арабам и всем иным радикалам разрушенная Европа в развалинах? Им нужна не сожженная Европа, им нужны красивые кварталы Парижа, полные красивых машин и красивых женщин, а не сгоревшие в пламени атомного пожара Лондон и Париж. Ведь цель войны — это захват территории, захват столицы государства, его главных учреждений и членов правительства во главе с президентом, премьер-министром, королем или генсеком… Чтобы, фактически захватив власть, стать потом хозяином собственности и вышепомянутых мною красивых атрибутов жизни, но никак не угольков, которые останутся от этих красивостей в случае применения атомной бомбы…

— Так каким же оружием будут выиграны войны будущего, профессор? — спросила ведущая.

— Новыми формами терроризма, если угодно, — ответил Булыгин-Мостовой. — Именно новыми формами терроризма, которые уже вовсю осваиваются, кстати говоря. Ведь цель войны — захват столицы и смена правительства, не так ли? А почему нельзя занять столицу государства не тупым наступлением на нее танковых колонн, а постепенным переселением в нее солдат под видом нелегальных иммигрантов, которые в определенный момент, скажем, когда в Останкинскую башню врежется самолет, достанут из схронов оружие и отстранят от власти все государственные структуры.

— Так просто? — изумилась ведущая. — А почему тогда в Америке, когда самолеты врезались в бизнесцентры, не произошло никакого переворота?

— Потому что это было испытание только одного элемента войны, тогда как другие составляющие успеха еще не были отработаны, — спокойно ответил Булыгин-Мостовой, — потому как в то же время в Париже, например, отрабатывался другой элемент — организованные выступления мусульманской молодежи, а в Москве, между прочим, совершенно незамеченными прошли беспорядки на Тверской, когда футбольная сборная проиграла в Корее.

* * *

М-м-да-а-а…

Никто тогда не обратил внимания на эту телепередачу.

Никто.

Кроме, пожалуй, тех, кому по службе было положено все анализировать.

* * *

Саша Мельников добрался до дачи только к исходу третьего дня.

На его счастье, у чертенят не было никакой единой системы контроля на дорогах, а то бы он и в пять дней не добрался. Так… Спрашивали, чей да откуда? А Саша глупо лыбился и отделывался шуточками, хозяин-де за бабой послал, еду доставать.

Отчасти такой ответ содержал некую правду, ведь Саша ехал за Катюшей…

И кстати, уже почти на выезде из Московской области на одном из самодеятельных блокпостов Саше дали совет — бабами-де теперь хорошо торгуют в Клипу, там возле бывшего дома-музея Чайковского теперь рынок рабынь, и если хозяину требуется хорошая русская бабенка — надо ехать именно туда. Туда и колонны рабов сгоняют, оттуда потом и формируют этапы на Баку, Нальчик и Ленкорань.

На даче Саша обнаружил настоящий погром.

И Катюши там не было.

Нигде не было.

Ни в баньке, ни в погребе…

Саша даже в колодец для верности заглянул, но там, кроме старого, сорванного с ворота ведра, ничего больше не было…

Саша был почти в отчаянии. Сердце его разрывалось.

Как?

Катюшка же беременна!

Как мог он ее оставить?

Как мог?

Он еще раз обшарил разгромленный дачный поселок, но никого, кроме злых и трусливых голодных собак, на всей территории бывшего их садоводства не обнаружил.

И спросить-то было некого.

Только воронье кружило над разграбленными и пожженными дачами.

Теперь оставалось одно — двигать в Клин, на рынок рабов.

Одна надежда на этот рынок теперь и оставалась.

* * *

В самой большой цене на рынке были красивые высокие женщины из хороших домов… Особым спросом у богатых покупателей пользовались блондинки из Барвихи и Жуковки. Дочки министров и молодые жены президентов нефтяных компаний.

В толпе базарных обывателей Саша слыхал, что вчера или позавчера одна грудастенькая певичка из популярного женского ансамбля, та, что потом снималась в модном кинобоевике, ушла с молотка аж чуть ли не за три миллиарда афгани. И что из-за нее едва не передрались и не перестрелялись два известных полевых командира — в чей гарем должна была пойти русская красавица. Это теперь было вопросом престижа. Если ты силен и крут, то ты покупаешь пусть не самых красивых, но самых знаменитых.

Саша тут же вспомнил старые времена Октябрьской революции, воспетые в киноклассике его детства, — там тоже юные командиры Красной Армии из рабочих и крестьян женились, брали за себя говоривших по-французски барышень-гимназисток.

И осуществляли тем самым закономерное слияние силы и породистой красоты. Так ведь было в знаменитом фильме «Офицеры», который всякий раз показывали на двадцать третье февраля… Вот и теперь — эти новые варвары, что порушили Третий Рим, они тоже простирают ручонки к породистой красоте, ножками сучат, глазами вращают, языками сладострастно цокают…

Но надо было искать Катюшу…

Найти ее, покуда — кто его знает — угонят того и гляди с очередным этапом рабынь на Баку или Ленкорань.

* * *

Саша теперь вырядился по моде: в натуральный мужской клетчатый хиджаб. Нацепил для маскировки черные очки и лицо вымазал кремом для загара.

Теперь никто к нему не цеплялся — откуда он, чьих будет и куда направляется.

Теперь Саша сам по наглянке приставал с расспросами к торговцам живым товаром, не видали ли среди невольниц красивых беременных бабенок? Его господин, очень богатый человек, желал бы прикупить парочку…

Слоняясь по базару, Саша выяснил много занятных обстоятельств.

Так, хуже всего шли на рынке невольники — специалисты так называемого умственного труда: программисты, дизайнеры, менеджеры по рекламе.

Зато очень хорошо расходились рабочие — водители, электрики, строители… И особенно ценились раритетные агрикультурные специалисты — трактористы, комбайнеры, полеводы и скотники. За этих купцы с жаркого юга готовы были платить большие деньги. Один крепкий тверской крестьянин стоил троих молдавских строителей… А один молдавский строитель стоил пятерых программистов или шестерых дизайнеров.

Проболтавшись целый день на рынке, Катюшу Саша так и не нашел.

Но один торговец сказал ему, что в последнем этапе на Назрань было несколько беременных русских бабенок…

* * *

В своем докладе генералу Старцеву, подводя итоги первых пяти дней катаклизма, старший офицер аналитического отдела резервной ставки полковник Цугаринов отметил, что адекватная по достоверности информация о событиях дня «Д» и часа «Ч» прозвучала по телевидению еще за неделю до событий.

— Воистину, вначале было слово, — сказал Старцев, пожевав в задумчивости седой ус.

Резервная ставка командования находилась глубоко в толще гранита — в шахте, пробитой в скале еще пятьдесят лет назад, и ни на одной карте мира, ни на американской, ни на китайской, ни тем более на арабской нельзя было найти координат и отметок устья этой шахты, где теперь находилась надежда нации на спасение — ее резервный штаб, устроенный на случай ядерной войны или иных катаклизмов, если Москва и Питер будут разбомблены атомным боеприпасом или отравлены в результате применения химического или биологического оружия.

— Хорошо бы поглядеть эту программу, полковник, — сказал генерал, дожевав свой десантнический дембельский ус, который впервые пророс на лице товарища Старцева еще в восемьдесят пятом, когда младшим сержантом он получил свой первый орден Красной Звезды за выход в горы под Кандагаром. Теперь вот и ус поседел. Да и погоны сменились с сержантских на генеральские. Но и война изменилась… И война…

* * *

С большого плазменного экрана на генерала глядел моложавый мужчина в кожаном пиджаке и сером свитерочке-бадлончике.

— Это Баринов? — спросил Старцев.

— Это Булыгин-Мостовой, — ответил Цугаринов и нажал кнопку «пауза» на пультике дистанционного управления.

Много, очень много интересного говорил с экрана этот Булыгин-Мостовой. То, что он говорил, только подтверждало догадки самого Старцева, подтверждало то, о чем он думал, но рассказать никому не решился бы — не поверят.

Цугаринов нажал на «стоп» и вопросительно уставился на командующего.

— Да, посылайте-ка за ними Сашу Мельникова, — подытожил Старцев. — Самая пора спасать цивилизацию. Первый Рим от варваров не спасли, не уберегли и второй, так, если Москву не спасем, тогда грош нам всем цена.

* * *

Но пока Саша Мельников был занят поисками своей Катюши…

Он ехал на юг, догоняя колонны русских рабынь, ехал и вспоминал, как он попал в десант. Как познакомился с Цугариновым и Старцевым.

Глава 2

Жили-были трое русских ученых.

Страна дала им бесплатное образование, выучила их… Выучила, доверила им ценные, иным не ведомые секретные знания о природе вещей, которые позволяли стране быть сильной и неподвластной ее ревнивым соседям.

Но ученые были неблагодарными детьми своей матери.

Один продал свое знание из бедности.

Другой продал из желания нагадить и отомстить своему бывшему начальнику.

А третий продал знания из любопытства, чтобы поглядеть: а что из этого будет?

Трое продали Христа по разным причинам.

Но всех их объединяло одно — глупость и безответственность.

Сидельников был беден.

Он всегда был беден и к бедности своей привык.

Он привык поджимать хвост собственных амбиций, утешая себя тем, что сублимирует либидо в мозговую деятельность.

На самом же деле он только загонял свое либидо внутрь, чтобы однажды оно вырвалось, выскочило предательством.

Еще будучи студентом, Сидельников влюбился.

Он учился в полувоенном и очень престижном Ленинградском институте авиаприборостроения. И жил в Московском районе, в студенческом общежитии рядом с кинотеатром «Зенит».

А она жила на Гагарина — совсем вроде бы рядом. Но между ними была пропасть. Пропасть имущественного неравенства.

Он часто встречал ее по утрам на станции метро «Парк Победы», когда они оба ехали на первую пару лекций по математике. Встречал и боялся даже сказать ей простое «здравствуй», такая она была недоступная.

Ира Зарайская была дочкой какого-то большого ученого, работавшего в системе авиапрома. Конечно же, она поступила в их институт по блату. Но разве в этом было дело? Она была недоступно хороша.

Красавица.

Высокая, стройная, статная…

С роскошной копной густых и длинных волос.

И еще — она была из другого сословия. Она была… от очень состоятельных родителей.

У Иры были красивые наряды. И она любила общение с красивыми и модными мальчиками со старших курсов их факультета.

А Сидельников?

А Сидельников стеснялся своей бедности.

Он ведь даже и в кино «Зенит» не мог бы ее пригласить без риска кардинально подорвать свой месячный, основанный на одной только стипендии бюджет, кабы она пошла бы с ним.

Но она бы никогда не пошла.

Зачем ей в задрипанный кинотеатр с обшарпанными сиденьями с этим бедным Сидельниковым? Чего ради? Ради двух шариков мороженого в погнутой креманке в бедненьком фойе? И ради робких ощупываний на заднем ряду на последнем сеансе?

Ирочка ходила с мальчиками, у которых водились деньжата. Ходила в модный ресторан «Баку» на Садовой, ходила в «шайбу» на Лермонтовском, ходила в моднющую суперскую дискотеку ДК связи… Ходила туда, куда ее водили и возили модные богатые парни… До которых бедняку Сидельникову было как до Луны пешком.

А с дискотеки, из ресторана Ирочку возили на квартиры… Или на дачи… Не в комнату в студенческом общежитии, где еще надо было уговорить соседа погулять часик-другой, пока ты с девушкой, а в роскошные профессорские или директорские квартиры, где сынки богатых родителей угощали свою красивую любовницу дорогими винами и шоколадом. А не дешевым портвейном номер тридцать три, который мог изредка позволить себе бедный студент Сидельников…

Поджатость хвоста.

Вечная, из вечной бедности, поджатость хвоста.

Сидельников уже тогда, в институте, стал моральным уродом. Когда любил Ирочку Зарайскую. Любил в своих мечтах. Ночами бессонными любил.

А на людях изображал полную индифферентность к женскому полу, чтобы не вызвать в этих модных и богатых сокурсниках, в этих счастливых соперниках презрительного сочувствия к собственной бедности и к поджатости хвоста.

И так он стал вечным ревнивцем.

Тайным ревнивцем.

Ревнивцем и завистником.

Все его имущество тогда состояло из пары черных, уже блестевших на бедрах и вздутых на коленках брючат, пиджака с протертыми локтями, пары рубашек, свитера, ботинок и пальтеца — черного драпового, которое донашивал за старшим братом, умершим от туберкулеза.

У Сидельникова даже джинсов не было.

Вот насколько позорно бедным он был.

Потому и учился, словно одержимый.

Как бешеный учился.

И на шестом курсе без труда получил приглашение в очную аспирантуру.

Кого же еще, как не его?

Только вот на беду Ирочку Зарайскую, полную троечницу, тоже в очную аспирантуру распределили. Потому как ее папа к тому времени директором крупнейшего авиаприборостроительного НИИ стал. И даже членкором академии.

Вместо пятидесяти рублей повышенной стипендии стал Сидельников получать девяносто аспирантских.

Купил себе новый пиджак.

И новые брюки — снова черные, чтобы пятна на них не так заметны были.

А Ирочка стала кататься с удачливыми молодыми мужчинами — то на модный лыжный курорт, то в Болгарию на Златы Пясцы…

И снова поджатость хвоста.

И снова зависть…

Со временем в Сидельникове выработался какой-то внутренний протест, выраженный в сухости тонких губ и в холодном колючем взгляде злых и завистливых глаз.

Он мечтал о красивой жизни.

Но жизнь его была извечно некрасивой.

Вот промахнулись с ним особисты, ответственные за стабильное хранение секретов, — ведь в душу человеческую трудно залезть!

И когда в стране началась катавасия с кооперативами, о-о-ошками, вседозволенностью купи-продай, Сидельников не выдержал. А почему не торгануть секретным знанием о секретных разработках? Хотя бы потому, что все кругом торговали налево и направо. Бабушки торговали возле метро вязаными шапочками, инженеры НИИ — пивом и сигаретами, прапорщики — серебряными аккумуляторами и микросхемами, снятыми с боевых ракет, а министры ведущих силовых министерств продавали рыболовные зоны в стратегических проливах, схемы подслушки посольств и пачками — списки агентуры…

Было, конечно же, страшновато.

Но стыдно не было.

Не было стыдно, потому как у власти в стране неожиданно для Сидельникова встали те некогда модные циничные парни, что не корпели ночами над учебниками, как он, а в то время как он корпел, возили его Ирочку по дискотекам и ресторанам. Так родилось первое предательство.

И Сидельников, стоявший во время испытаний души на прочность на пороге великого открытия в области тонких граней между малым и бесконечно малым, где материалы и вещество теряют обычные свойства и получают новые, Сидельников решил не быть более святым, не поджимать хвоста, а наоборот — показать всем этим модным паренькам, бывшим папенькиным сынкам, окопавшимся теперь у кормила, что он тоже не лыком шит…

Только не вышло из Сидельникова хорошего бизнесмена.

Задешево он продался.

Потому что голодного можно купить за корку хлеба.

И покупавшие Сидельникова арабы понимали это.

Сидельников продался за копейку, даже и не подозревая, что открытия, сделанные им, стоили миллиарды миллиардов.

Потому что бесконечно малое может оказаться бесконечно большим.

* * *

Ходжахмет купил Сидельникова за Ирочку.

Получается, что задешево купил.

А вот физика-экспериментатора Бурлакова Ходжахмет купил задорого.

Афанасий Семенович Бурлаков был необычным человеком.

Физики, они вообще не от мира сего.

Афанасий Семенович очень хотел посмотреть — а что из всего этого получится?

И такой он был любопытный, что, предоставь ему возможность сделать эксперимент по сворачиванию Земли с орбиты с последующим ее падением на Солнце, Афанасий Семенович не раздумывая и не колеблясь нажал бы на кнопку — так интересно было бы ему поглядеть, а что из этого выйдет?

Настоящий экспериментатор!

* * *

Телефоны в Москве не работали.

Зато по телевидению передавали текст обращения новой администрации к народу и армии.

По проспектам толпы молодых людей громили витрины магазинов, вынося оттуда все…

Первым, кто в первую же ночь беспорядков вломился во все эти «ашаны», «икеи» и «супермаксы», досталась богатая добыча. Люди выносили коробками — все, даже дети и бабушки, тащили, таранили, перли… Коробки с компьютерами, упаковки пива и виски «Джонни уокер», горные велосипеды, мешки с сахарным песком… Тащили, катили, таранили… Дрались друг с дружкой, отнимая, отбирая, отпихивая конкурентов.

В первый день добычи было много.

На второй — уже поменьше.

На третий день по улицам, усеянным мятыми коробками, битым витринным стеклом и летающими повсюду комьями оберточного полиэтилена, бродили усталые люди, отнимавшие друг у дружки всякие уже смешные и ненужные вещи. Один тащил домой пластмассовый манекен, изображавший верхнюю половину женского тела в черном бюстгальтере, другой позавидовал и принялся отнимать этот манекен. Завязалась драка… Один убил другого. Убил, потащил отнятый манекен к себе, но по дороге встретил приятеля, и тот ему сказал — на хрен тебе эта халабудина? Пойдем лучше на угол Строителей и Мира, там «Пятерочку» еще не всю разнесли, крупы гречневой и рыбных консервов натырим! И тот, который из-за ненужного манекена только что убил человека, бросил манекен на асфальт и побежал вслед за приятелем грабить магазин «Пятерочка».

Старцеву это все напоминало где-то уже виденное им.

Когда наши проиграли в футбол в Корее!

Когда на Тверской пьяная молодежь поджигала и переворачивала машины.

Старцев смотрел телевизор и думал: «Кто-то все это снимает и отвозит на телевидение?

Кто?»

* * *

А по телевизору народу показывали вожделенную победу добра над злом.

Правда, из-за того, что Останкинская телебашня лежала теперь в руинах, вещание единственного работавшего теперь Первого канала велось со Щусевской башни, изображение было не везде четким, но, тем не менее, народ получил оттяг.

Рублевка!

Смотрите новый реалити-сериал РУБЛЕВКА!

Вот оно, вожделенное!

Вот оно, долгожданное!

Вот он, настоящий национальный проект воцарения истинной справедливости!

Вот насилуют дочку олигарха — прямо на бильярдном столе.

А вот его жену насилуют в бассейне.

А самого олигарха уже утопили…

А вот жирненького олигархова сыночка секут сыромятным ремешком по толстым ягодицам, а он визжит, как поросенок.

И народ приник к экранам.

И смотрел…

И радовался.

* * *

Старцев задумчиво жевал свой десантнический ус.

Он читал отчет группы Цугарина и думал.

В двенадцатимиллионной Москве на момент катаклизма было четыре миллиона нелегалов, и из них два миллиона — мусульмане, а остальные — китайцы и вьетнамцы, тоже еще та благожелательная масса!

А у Наполеона на первое августа, когда он Неман переходил, было всего восемьсот тысяч…

А у Гитлера — два миллиона… Но не уже в Москве, а только на границах Белоруссии и Литвы… Под Москвой же в танковых корпусах Геппнера и Гота у него всего двести тысяч было… Но не два же миллиона… Экая, однако, уже прямо на месте размещенная армия, только и ждущая сигнала, чтобы, как в Беслане, разобрать полы в спортзалах и достать оттуда оружие….

Новая война должна была произойти по новому сценарию.

Не прямым военно-силовым воздействием, как учили в академиях Генштаба… Восток с Западом так воевать не собирался.

Мы опять проспали новую войну, как проспали танковую эволюцию Манштейна в сорок первом. Только тогда нас грязь дорог, да просторы, да декабрьский мороз выручили от блицкрига. А теперь нас уже ничто не выручит.

Разве что мозговой штурм, разве что лихость и гениальность, присущие русской натуре?

Старцев жевал свой десантнический ус…

Жевал и думал.

Все произошло как тогда, когда наши брали дворец Амина в Кабуле: пара сотен молодцов взяли Белый дом в Вашингтоне и с ним телецентр заодно. А миллион нелегалов тем временем вышли на улицы. Война с Америкой была выиграна в один момент.

И таран двух башен в Нью-Йорке, и беспорядки в Москве на Тверской, когда фанаты громили автомобили и витрины, это были… Нет, не репетиции, это были… Это были боевые испытания оружия новой войны. Это были маневры, вроде тех знаменитых киевских тридцать восьмого года.

И теперь они не будут чего-либо требовать, как это бывало в случае захвата заложников…

Цель их войны — полная перестановка: кто был наверху — отдай все, а сам поступай в рабство.

Цель их войны — захват всего.

Они уже здесь.

Осталось только перевернуть песочные часы.

Раньше, но Марксу-Энгельсу, бродилом и дрожжами революции был пролетариат…

Теперь — мусульмане.

Но кто стоит во главе всего этого?

Кто ему, Старцеву, там противостоит?

Александр Первый лично знал Наполеона. Даже братом его называл, когда мир Тильзитский с ним на плоту подписывал.

Сталин Гитлера лично не знал, и братание происходило на уровне замов… Молотов с Риббентропом были уполномочены ручки друг дружке жать. Но, тем не менее, Сталин знал, что ему конкретно противостоит конкретный человек. Адольфино Алоизович.

А кто теперь там?

Кто персонально стоит за миллионами миллионов?

Кто он, новый Чингисхан?

Неужели Ходжахмет?

Старцев закрыл глаза и стал вспоминать…

Володя Ходяков и Леша Старцев были с одного призыва.

Сблизились они еще в душанбинской учебке.

Закорешевали.

Все-таки «земы» — оба ульяновские. Володя Ходяков — с Тутей, а Леша Старцев — с Киндяковки.

А как оба попали из учебки в Афган — так стали друганами не разлей вода.

Кабы не Вова Ходяков, не видать бы более Лехе Старцеву своего Ульяновска.

В тот памятный день ротный взял с собой двоих лейтенантов взводных да прапорщика дядю Колю — старшину ротного, да трех «дедов» — дембелей, что понадежней, да и на двух бээмдэшках[1] сразу в соседний аул. Ротный носом чуял, где своего солдатика искать. И опоздай ребята на пять минут — все! Хана, кранты!! Увели бы уже Леху в горы, а там — ищи-свищи.

Духов этих с Лехой уже в самом начале тропы на выходе из аула перехватили. Ротный двоих сам из эсвэдэшки[2] уложил, а третьего дядя Коля одиночным из дэшэка[3] с брони.

Лехе потом ротный сам морду бил.

Леха и не обижался, хотя морду-то надо было прапорщику Консерве начистить.

Ротный Лехе морду-то бил и приговаривал:

— Скажи спасибо земеле своему, Ходякову, кабы не он, учил бы ты уже на завтра суры из Корана как миленький! И пять раз в день намаз… А так вот — православным комсомольцем остался.

* * *

Вообще, половина смертей в Афгане, половина потерь, если не больше, по глупости происходила. Либо по глупости командиров, либо по беспечности самих военнослужащих.

А в тот раз сложение факторов риска произошло. И начальник был дурак, дурацкий приказ отдал, и Лешка беспечность проявил…

Были у них в батальоне две собаки приблудные, натуральные дворняги. Сундук и Шлюха. Леха в Афган ехал, думал, тут афганские борзые возле каждого столбика ногу задирают, а почти полгода отслужил и ни одной афганской борзой не видел. А те дворняги, что возле кухни в их батальоне все крутились, были такими же дворнягами, как и в Ульяновске на Тутях… Ничем не отличались.

Пацаны собак любили. Шлюха беременная была — пузо толстое, еле задние лапы враскорячку передвигала, должна была вот-вот ощениться. Ну и задавила Шлюху водовозка — цистерна на ЗИЛе сто тридцать первом, что им на кухню воду с базы привозила. Шофер, ефрейтор-пацан из автобата, совсем не виноват был, но прапор Михальский, начпрод батальонный, ефрейтору по шее накостылял-таки, а Шлюху хоронить-закапывать Лешку Старцева послал — он как раз в наряде был.

Да и закопали бы ее, родимую, подле кухни, внутри охраняемого периметра, так нет! Обязательно Михальскому, или, как его пацаны между собой прозвали, Консерве приспичило, чтоб собаку его схоронили на горке за КТП.

Взял Леха саперную лопатку, автомат на плечо, а на другое плечо черный мешок полиэтиленовый, в котором Шлюха дохлая была, — и побрел за горку.

Пацаны на КТП еще подивились — на хрена за горку топать, зарыл бы тут, и все дела, так нет!

А потом случилось так, что пацанов на КТП через час сменили, прапор Консерва с попутной вертушкой в это же время в Баграм улетел по своим продовольственным делишкам — консервы, мука, сухари, тушенка, сгущенка… А про то, что час или два часа назад Лешка Старцев на горку пошел с лопаткой и с мешком, все и позабыли.

Только один Вова Ходяков и спохватился: где его друган? Где его земеля?

Поднял шухер, доложили ротному, а тот сразу поиски организовал пропавшего бойца.

И в самое время!

Потому как, опоздай ребята еще на пять минут, не увидал бы Леша Старцев никогда своего Ульяновска!

Грунт на горке тяжелым оказался — сразу ямку и не выроешь.

Леха копал-копал, долбил-долбил… Умаялся.

А потом решил, что просто натаскает камней и сделает поверх трупа Шлюхи некую пирамиду. Легче гору камней натаскать, чем эту твердую землю на пять сантиметров выкопать.

Принялся камни таскать.

Автомат мешал… Леха его рядом с бушлатиком своим положил… Вспотел. Хэбэшку тоже снял, в одном тельнике остался.

Пошел за очередным камнем, возвращается — мама родная! А автомата-то и нет… И только три тени сзади по заходящему солнцу протянулись. Обернулся и камень от страха себе на ногу уронил. Три духа стоят и лыбятся. И скалятся. Пойдем, русский, с нами!

И кабы не Вова Ходяков, который шухер поднял да командиру вовремя доложил, не видать бы более Лехе Старцеву своего Ульяновска.

Ротный двоих лейтенантов взводных с собой взял, да прапорщика дядю Колю — старшину ротного, да трех дедов — дембелей, что понадежней, да и на двух бээмдэшках сразу в соседний аул. Ротный носом чуял, где своего солдатика искать. И опоздай ребята на пять минут — все! Хана, кранты!! Увели бы уже Леху в горы, а там — ищи-свищи.

Духов этих с Лехой уже в самом начале тропы на выходе из аула перехватили. Ротный двоих сам из эсвэдэшки уложил, а третьего дядя Коля одиночным из дэшэка с брони.

Лехе потом ротный сам морду бил.

Леха и не обижался, хотя морду-то надо было прапорщику Консерве начистить.

Ротный Лехе морду-то бил и приговаривал:

— Скажи спасибо земеле своему — Ходякову, кабы не он, учил бы ты уже на завтра суры из Корана, как миленький! И пять раз в день намаз… А так вот — православным комсомольцем остался.

* * *

Старцев навсегда запомнил, кому он обязан жизнью.

А вот тот самый человек, кому он этой жизнью обязан, через месяц пропал.

Похитили его духи.

Выкрали.

И наши грушники рассказывали, что Вова Ходяков принял ислам и стал не Ходяковым, а Ходжахметом.

Сперва — Ахметом, а как хадж в Мекку совершил, так стал уже не простым бойцом, а командиром…

Ходжахмет потом в Чечне против наших воевал.

И в Ираке против американцев.

— Против нас, против меня работает Ходжахмет, — сказал Старцев.

Сказал, как бы ни к кому не обращаясь.

И тут, спохватившись, обернулся к Цугаринову:

— Мельникова, Мельникова нашли?

— Ищем, товарищ генерал, — ответил Цугаринов.

— Ищите, — устало сказал Старцев, — без него как без рук.

* * *

А Мельников искал свою Катюшу.

Ехал искать.

Глава 3

Русские ни на что не годятся.

Аккуратности у них никакой, товар хранить не умеют, деньги считать тоже не умеют. Торговать не умеют… И на что они годятся?

Разве что их девушки в наложницы да в танцовщицы, если с ними еще позаниматься, годятся, да парни молодые для показательных боев без правил — лупить друг дружку до смерти они умеют!

А остальные — только если арыки чистить да поля по весне вспахивать.

Так рассуждая начальник охраны дедушка Теймураз-ака.

Везли их в пульмановском вагоне.

Сорок женщин на деревянном полу грузового вагона.

Хотя это, может быть, у них там, на Востоке, куда теперь медленно тянулся их состав, четырнадцатилетних девочек за женщин считают. Половина вагона — соплячки-малолетки, от родителей отобранные. Дедушка Теймураз-ака, на них глядя, все приговаривал:

— Научат вас теперь ковры ткать да хлопок собирать…

У Катюши как-то все это не укладывалось в голове: их везут, как скотину какую-то, как рабынь. Хорошо еще, что ее саму, по причине уже явно выдающего ее положение круглого живота, ни на тяжелые работы, ни на сексуальное дежурство к караульным не выдергивали. Но глядеть, как выдергивали других, было больно. По сердцу резало и обручем сдавливало под левой грудью.

Тот день, когда Сашка уехал в Москву за деньгами и за покупками, она теперь запомнит как самый ужасный в своей жизни день.

Эта идея — недельку пожить на даче, посидеть вечерами возле камина, поглядеть ночью на мохнатые звезды с верхней открытой веранды, подышать морозным воздухом, отдохнуть от столичной суеты, перед тем как ложиться в родильное отделение на так называемое сохранение, — идея эта принадлежала ей, Катюше.

Ей просто приснилось, что они с Сашей идут по снегу, по огромному такому заснеженному полю, а далеко впереди стоит не то банька, не то избушечка маленькая, и из нее навстречу им с Сашей выбегает маленький… Голенький такой ребятеночек, годочка три ему. Выбегает, топает по снегу, смеется, ручонками размахивает. На рекламного ребятеночка похожий, из тех роликов, где про памперсы и про детское питание.

Катюша подумала над этим своим сном и решила, что хочет на дачу.

А с беременной женщиной нельзя спорить: если ей чего захочется, то это, значит, не ей хочется, а ребенку. Значит, ребенку внутри нее захотелось поехать подышать кислородом и поглядеть на мохнатые звезды.

А Сашка, он всегда таким покладистым был — он, как Катюша скажет, так всегда и сделает.

Решили на дачу — сели в машину и поехали.

А там — натопили печку, растопили камин…

Приготовили обед, поели, потом включили музыку и долго сидели в полумраке натопленной комнаты, прижавшись друг к дружке. Мечтали, глядя на огонь.

А потом, на четвертый день, Сашка решил сгонять в Москву за деньгами да купить кое-чего из продуктов. Ей вдруг захотелось чернослива и грецких орехов. Она прочитала в брошюрке для беременных, что грецкие орехи формируют грудь и стимулируют работу молочных желез. В общем, для маленького. Чтобы ему молока потом хватало.

А Сашка ведь предлагал ей: давай, мол, уже насовсем, что ли, в Москву поедем, хватит, пожили четыре денька на даче, подышали кислородом, давай назад, в московскую квартиру вернемся!

Но она не послушалась. Сказала, что еще хочет с недельку здесь побыть. И Сашка укатил на своей «девятке». Сказал, что к вечеру будет.

Но не приехал.

Не приехал, потому что началось страшное.

А впрочем, переедь они назад в Москву, да застань их там события — может, еще хуже бы вышло!

Вон какие страхи девчонки рассказывают. Те, кого в Москве да на подмосковных дачах схватили. За кого мужья или охрана вступалась, те и мужей, и охраны лишились. Против силы не попрешь! Как говорит Сашка, против лома нет приема, если нет другого лома.

Так что, случись это пережить там, в Москве, может, еще хуже было бы. Сашка вступился бы за нее, не отдал бы. Его и убили бы наверняка.

А так — он, скорее всего, живой!

Ее Сашка.

Лида Мещерякова, соседка Катюши по нарам, наспех сколоченным еще в Клину, где их сажали в вагон, рассказывала, как ее схватили.

Они с мужем и с тринадцатилетней дочерью тоже решили на выходные в свой загородный коттедж на Селигере махнуть. В Осташков.

Муж у Лиды — это ее второй муж.

Первый каким-то неудачливым и ветреным мужчиной был, художником, что ли. Они с ним давно расстались. Лида одна, без мужниной помощи дочку растила. И вот встретила своего Игоря. Он ее моложе на три года был. Был, потому что убили его в тот день, когда к ним в их загородный коттедж ворвались.

Лида такая красавица, она никак не выглядит на свои тридцать два. Ей больше двадцати семи никак не дашь! Она инструктором по фитнесу работала, до того как с Игорем своим познакомиться.

Лида даже для команды «Спартак — Москва» занятия по аэробике проводила и растяжку знаменитым футболистам показывала.

А с Игорем своим, с банкиром, она тоже в спорт-центре познакомилась — он на тренажерах жир свой лишний сгонял, готовился к каникулам, на Кипр ехать собирался, о фигуре своей озаботился, хотел, наверное, на Кипре киприоточку какую-нибудь с обалденной грудью, глазками и ножками отхватить.

А влюбился не на Кипре, а в московском фитнес-центре.

Мимо Лиды, и правда, трудно равнодушным пройти.

Даже Катюша, женщина, а и то никак не могла налюбоваться Лидочкиной гибкостью, легкостью и уживающейся вместе с этими качествами женственностью в ее фигурке.

Игорь был моложе.

Удачливый экономист, сделавший карьеру в одном из московских коммерческих банков, в свои неполные тридцать лет доросший там до должности начальника кредитного департамента и статуса вице-президента.

Банчок некрупный, но денег у Игоря было достаточно, для того чтобы обеспечить своей ненаглядной Лидочке и ее дочке достойную жизнь.

Была у них с Игорем квартира на Бронной, рядом с булгаковскими местами, с видом на знаменитый пруд — залюбуешься!

И коттедж Игорь построил не на Рублевке — там слишком людно и помпезно, — а на Селигере, в получасе езды на машине от Осташкова.

Вот и съездили на дачу на выходные!

Как в анекдоте про бабушку и про булочную, что любил вспоминать Сашка, когда бабушке трамваем ноги отрезало, и она сидит на рельсах, на ноги свои отрезанные смотрит задумчиво и говорит: «Вот и сходила я в булочную!»

К Лиде с Игорем ворвалась какая-то неорганизованная банда. Из местных хулиганов-беспредельщиков. Из русских.

Эти оказались еще пострашнее, чем организованные террористы.

Игоря убили.

Причем не сразу убили, а сперва пытали.

Требовали показать, где тот доллары и бриллианты прячет.

А какие у них бриллианты-то на даче? Откуда?

Но разве докажешь что-нибудь распоясавшимся, пьяным, обкуренным, вкусившим крови и вседозволенности озверевшим подонкам?

Игоря пытали у нее на глазах, а потом засунули головой в жарко растопленный камин.

Но до этого изнасиловали ее.

Лиду.

У еще живого Игоря на глазах.

Ей было очень жалко его.

Игоря ей было жальче, чем себя саму.

* * *

Теперь ее дочка, тринадцатилетняя Верочка, тоже ехала с ними в этом вагоне.

Куда их везли?

Даже Теймураз-ака, и тот не знал, куда.

Медленно как-то везли.

Поезд все больше на станциях стоял, чем ехал.

На железной дороге — бардак!

Хорошо еще, что без крушения ехали.

Хотя почему же хорошо?

Может, кабы было крушение, так и лучше бы всем им было?

Что их ждет там — на Юге и на Востоке?

Рабство?

Чистка арыков для тех, кто не сгодился в наложницы?

И сексуальное рабство для тех, кто сгодился?

* * *

Наконец приехали.

Из открытых дверей вагона запахло весной.

Их почти не охраняли.

Один только дедушка Теймураз-ака с берданом.

А куда бежать?

Наоборот, скопом девушки чувствовали себя хоть в какой-то относительной безопасности.

А убежишь — так и неизвестно к кому в лапы попадешь и каким зверским измывательствам подвергнешься.

Дедушка Теймураз-ака вообще говорил, что их колонна вся от Азиза, а Азиз — это нукер очень большого сагиба по имени Ходжахмет. И еще Теймураз-ака говорил, что Ходжахмет этот такой большой и сильный, что на его товар никто не посмеет посягнуть.

В этом молодые русские невольницы смогли убедиться еще в дороге.

Так, когда проезжали Самару, какие-то деловые хотели отобрать у начальника их колонны один вагон, чтобы посадить туда свою порцию невольниц — самарских девушек. А этап от Азиза, в котором было около двухсот женщин, рассаженных в пять «пульманов», эти очень умные и деловые хотели уплотнить в три вагона… То-то бы они намаялись! От Самары до Андижана путь-то неблизкий!

Очень умными и деловыми этих самарских дедушка Теймураз-ака назвал. С иронией.

Потому как, когда этим умным и деловым объяснили, чей товар везут в «пульманах», на которые они покусились, эти умные и деловые в момент хвосты прижали и долго-долго извинялись, мол, погорячились — с кем не бывает.

Ну… Наконец-то приехали.

Быть в такой дороге — это ужас.

Ни помыться, ни в туалет по-человечески сходить.

Спали на каком-то ужасном тряпье.

Катюша с Лидой все боялись, что вши заведутся.

Осматривали друг дружку, волосы вычесывали — на свет смотрели.

За полторы недели дороги головы ни разу не мыли.

От вшей и иной заразы спасло разве что средство, которым смазывались на ночь, которое дала им одна девчонка, товарка их по вагону, сама ветеринар по образованию.

А как кормили!

Хлеб да кипяток вместо чая.

Девчонки все Катюшу подкармливали.

И если добывали где-то конфет, сахар, яблоко или кусок колбасы — сразу несли Катюше.

— Ты, давай, Катюха, кушай за двоих! В тебе ведь маленький внутри живет, а ему надо!

* * *

В общем, доехали.

А в Андижане уже была настоящая поздняя весна. Вовсю цвели сады.

Небось в Москве еще зима…

Но где она теперь, эта Москва?

Девчонки слегка воспряли духом.

Теперь можно было не кутаться в тряпье и даже можно было слегка заголиться, обнажив ноги и плечи, подставив их жаркому андижанскому солнышку.

А тут как раз на эти плечики им и метки всем понаставили несмывающейся краской. Как скотине клейма ставят.

И Лиде, и Катюше тоже поставили две буквы — А и X — и ниже что-то арабской вязью.

Поставили и велели всем всегда, покуда их не проведут через аукцион, плечо с меткой одеждой не закрывать.

Перед аукционом сводили в баню.

Баня была в каком-то бывшем спортивном комплексе, что выдавало обилие разного рода инвентаря вроде штанг, гирь, гантелей, велотренажеров и беговых дорожек…

А потом согнали их, голых, в большой спортивный зал, где кучами было навалено новенькое — прям со складов, с лейблами и в упаковках — импортное белье и разные женские тряпки-шмотки.

Тут всем велели принарядиться.

За этим процессом, грозно сверкая черными очами из-под своих обязательных платков-хиджабов, приглядывали женщины-охранницы из местной гвардии.

У каждой хлыст и автомат на плече.

— Давай-давай, выбирай себе одежда поскорей, ти, русский свинья!

Лида оживилась.

Выбирала, копалась в ворохах новенького китайско-турецкого барахла…

— Это не «Армани» и не «Коко Шанель», дорогая моя, но все же лучше, чем ничего! — говорила она, брезгливо поджимая губки.

Для Катюши подобрать подходящую одежду было несколько сложнее.

Однако справились и с этой задачей.

Разрезали какой-то комбинезон, подшили в двух местах, и получилась самая настоящая модная джинсовая мама — с показательным джинсовым животиком.

Потом их покормили в человеческой столовой — с тарелками, ложками и чашками.

Суп с бараниной, рисовая каша и компот из сухофруктов.

Прислуживали официантки из рабынь…

Лида отважилась и спросила ту, что подавала на их стол, откуда та, да как?

Девушка, испуганно скосясь на охранницу в хиджабе, прошептала, что она вторую неделю здесь в рабынях, сама из Ставрополя, как все это началось, сразу в дом к местному авторитету попала, потом он ее перепродал… Здесь теперь много девушек из России. У каждого правоверного минимум по десять рабынь. Красивые — те в наложницы попадают, а некрасивые — ковры ткут, на полях, по дому работают…

— Куда-то мы с тобой попадем? — вздохнула Лида.

— Я-то в наложницы точно не попаду, — сказала Катюша, — меня, наверное, ковры ткать засадят.

Лида, поджав губки, ничего не ответила.

Задумалась о своем.

Ей-то нечем было прикрыться от похотливых домогательств.

У нее-то не было освобождения от физкультуры по причине беременности!

А красота ее, божий дар, которым раньше она гордилась, радовалась ему, теперь была только в тягость — достанется ей из-за красоты ее! Чуяло сердечко!

— Слышь, Лид, — усмехнулась Катюша внезапно посетившей ее мысли, — эти-то, местные женщины, как должны нас ненавидеть-то! Ихние мужики — они-то ведь с ними теперь реже спят, если у них по столько русских красивых невольниц!

И верно.

При каждой возможности охранницы из местной гвардии пинали и шпыняли их, не скупясь на самые жестокие удары хлыстом или прикладом.

* * *

Аукцион проходил в большом концертном зале.

— Здесь, наверное, раньше Алла Пугачева с Киркоровым выступали, — заметила одна из товарок.

— И группа «Блестящие» с «Фабрикой звезд», — добавила другая невольница.

— А интересно знать, — задумчиво сказала Катюша, — этих артисток, их тоже, наверное, в рабство загнали?

— Поют теперь эти девочки где-то в гареме на частном концерте, — хмыкнула Лида.

— Ага, купил нашу королеву эстрады какой-нибудь шейх и смотрит, и слушает, а она ему про Арлекино поет да гладит его, — не без едкого сарказма сказала та девчонка, что начала разговор.

— Ты ей завидуешь, — заметила на это Лида, — тебя-то точно за ткацкий станок засадят, ты ведь ни петь, ни танцевать не умеешь, и другими талантами тоже не награждена.

— Зато тебя точно в бордель сразу положат — жирным шейхам растяжку свою голяком показывать да эротический массаж ротиком делать, — огрызнулась первая.

— Не ссорьтесь, девчонки, — встряла Катюша, — надо не ссориться, а друг дружку поддерживать…

* * *

Каждой на спину навесили по большому номеру, как на спортивных состязаниях.

Выпускали на сцену из-за кулис группками по пять.

Надо было пройти возле рампы, продефилировать, потом развернуться, снова пройти под рампой и встать посредине, ожидая своей судьбы.

И если ведущий потребует, объявляя свою волю в микрофон, то еще раз повернуться, а то и станцевать или голос подать…

Катюша попала в пятерку с Лидой, с девушкой-ветеринаром, ее Милой звали, и еще с двумя Наташами — одна из подмосковного Клина, другая из Люберец.

Вышли на сцену.

Девчонкам велели выходить на каблуках. Катюша хоть и просила по беременности сделать ей исключение — позволить выйти в кроссовках, но эти злые бабы из гвардии не разрешили.

Катюша с непривычки чуть не упала — нога подвернулась на шпильке, но Лида подхватила ее под локоть, помогла сохранить равновесие.

Продефилировали.

От яркого и жаркого света рампы слепило глаза, и покупателей, сидящих в первых рядах, разглядеть было трудно.

— Сорок четвертый номер — Лидия, двадцать пять лет, спортсменка, имеет опыт преподавания фитнеса в спортивных салонах, — по-русски объявлял ведущий.

— Приврал с возрастом, — тихо усмехнулась Лида, — цену набивает, сволочь.

— Эй, пускай на шпагат сядет! — тоже по-русски, но с южным акцентом крикнули из зала.

— Сорок четвертый номер, садись на шпагат, — велел ведущий.

— У меня травма, я не могу, — возмутилась было Лида, но от кулисы отделилась охранница в хиджабе и с автоматом и уже было занесла руку с хлыстом, и Лида поспешила исправиться и, как была в сарафане и на каблуках, с размаху шлепнулась в продольный шпагат.

— Вай, какая молодец! — послышалось из первого ряда.

Потом за Лидой шла Милка-ветеринарша.

Ведущий-конферансье представил ее:

— Номер сорок девять, Люда из Москвы, высшее медицинское образование.

В первых рядах произошло некое оживление, послышались одобрительные выкрики: вах, какой медицинский сестра, персик. Доктор-секс и тому подобное…

Рекламная фишка ведущего с медицинским образованием Люды явно удалась.

Покупатели возбудились, партер пришел в движение, и в конце концов вожделенно желавшие медицинских услуг сладострастцы даже передрались из-за Людмилы, и ведущему пришлось успокаивать сидевших в зале:

— Всем хватит, братья, у нас много медичек. Докторицы-медсестрицы, фельдшерицы, на любой вкус, блондинка, брюнетка-конфетка — всем достанется! У Азиза лучший товар!

— Заберут нашу Милку в дом какого-нибудь престарелого персиянина, лечебные процедуры ему делать, — вздохнула Лида.

— Не завидуй, подружка, — шепотом сказала Катюша. — Милка как начнет этого шейха лечить, словно барбоса, ее вмиг разоблачат и на псарню переведут к афганским борзым.

— Все одно — по специальности работать будет, а не в постели отрабатывать, — снова вздохнула Лида.

— Номер сорок пять, Катя из Москвы, медсестра, жена майора ФСБ, беременная на восьмом месяце, — объявил конферансье.

Катюшино сердце бешено забилось. Кровь бросилась в лицо.

Откуда? Откуда им известно? Она же ни словом! Ни словом ни с кем не обмолвилась о том, что медсестра, и тем более про то, кем и где служит ее Саша!

— Чего встала, как ослица возле рекламы «Сникерса»? — насмешливо спросил в микрофон конферансье. — Люди ждут, покажись!

Катя вышла под свет рампы.

Да еще и осветители потрудились — навели на нее лучи прожекторов из своих ласточкиных гнезд. Ослепили.

Катюша стояла на своих тоненьких шпильках, давно отвыкшая от каблуков, стояла и инстинктивно держалась за свой восьмимесячный живот.

— Тоже медицина! — воскликнул кто-то невидимый из-за ослепляющего Катюшу света.

— И красивый баба! — добавил кто-то.

— А майор ФСБ на Москва дома остался? — спросил кто-то третий.

— Беру все пять бабов за пять миллион, — крикнул четвертый.

В партере снова началась какая-то возня, послышались даже угрожающие клацания затворных рам, но конферансье внезапно прервал прения и слегка смущенно объявил:

— Азиз просит извинить уважаемых покупателей, но номер сорок пять, беременный Катя из Москвы, снимается с торгов по причине того, что уже продан.

— Как продан? — возмутился кто-то из первого ряда. Судя по голосу, жирный и небритый, как себе представила Катя.

— А я шесть миллион за беременный жена ФСБ плачу! — крикнул второй. Катя его тоже не видела, но по голосу представила кричащего худым арабом с черными злыми глазами.

— Что это за аукцион-моцион такой! — возмутился третий. — То ставят, то снимают, я уходить на другой аукцион-моцион.

— Давай обратно Катька из Москва на продажа ставь! — крикнул четвертый. Тоже, судя по голосу, толстый и лоснящийся от похоти и самодовольства.

Шум поднялся нешуточный.

— Что значит «продана уже»? — кричали из первых рядов. — Мы тебе что? Не уважаемые покупатели, что ты так с нами разговариваешь?

Ведущему-конферансье, чтобы снять напряженность, пришлось-таки раскрыть карты:

— Номер сорок пять беременный Катька из Москвы поступает в дом нашего многоуважаемого и дорогого господина Ходжахмета Ходжаева, на нее специальный заказ, — сказал он.

Сказанное ведущим привело покупателей в благоговейное замешательство.

— Так бы сразу и сказал, — крикнул толстый и лоснящийся голос.

— Слава и хвала нашему Ходжахмету Ходжаеву! — крикнул другой, что до этого был похотливым, а теперь вмиг превратился в подобострастного.

— Слава Ходжахмету! — вторили другие голоса.

Два нукера в хиджабах и с автоматами вышли на сцену и, бережно поддерживая Катюшу, чтобы она больше не падала на подворачивающихся под нею высоких каблуках, повели ее за кулисы.

— Прощай, Катька! — шепнула Лида.

— Удачи тебе, родить без проблем! — крикнула Мила.

Но с Лидой и с Милой расстаться ей было покуда не суждено.

Выяснилось, что, не совсем поняв команды шефа, нукеры решили на всякий случай перестараться и привезти в дом хозяина всю пятерку девушек.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть! — назидательно подняв к небу палец, сказал новый старший охранник Кати по имени Абдулла.

Теперь девушек везли с комфортом.

Сперва в настоящем лимузине с кондиционером и безалкогольным баром, из которого пленницы беспрестанно брали соки и пепси-колу.

А потом их посадили в маленький реактивный самолет, в каких летали раньше президенты, наследные принцы и председатели правлений нефтяных компаний.

— А как нас наш новый господин узнал? — спросила наивная Мила. — Как он нас купил?

— Наши андижанские торги теперь по всей бывшей системе Евровидения и Евроньюс показывают, — добродушно ответил Абдулла. — Покупку можно сделать и по телефону, и по Интернету.

— А-а-а-а! — хором понимающе протянули девчонки.

Внизу, под крыльями самолета, пролетали облака, косяки перелетных птиц, а ниже — плодородные равнины Апшерона.

Глава 4

Внизу, под крыльями учебно-боевой спарки Су-37, проносилась черно-белая заснеженная февральская Сибирь.

Саша Мельников сидел в переднем кресле, а самолетом управлял сидевший позади него командующий пятой воздушной армией генерал Затонов.

— Ноль первый, я «Тюмень», ноль первый, ответь «Тюмени», — послышалось в наушниках.

— Я ноль первый, я ноль первый, слышу тебя, «Тюмень», — в наушниках уверенно звучал командирский бас генерала Затонова.

— Переходите на связь с вышкой «Урал сорок семь», седьмой канал, переходите на связь с вышкой «Урал сорок семь», седьмой канал.

— Добро, «Тюмень», перехожу на связь с «Урал сорок семь», седьмой канал.

Генерал переключил канал связи и своим уверенно-рокочущим басом почти пропел:

— «Урал сорок семь», я ноль-один, как слышишь меня?

— Ноль первый, я «Урал сорок семь», слышу вас хорошо, — ответил КДП.

— «Урал сорок семь», я ноль первый, подтвердите «1001», подтвердите «1001», — рокотал Затонов.

Саше доводилось много общаться с летчиками, и он уже знал, что подтверждение кодом «1001» означало, что вышка видит их на своем локаторе.

— Ноль первый, я «Урал сорок семь», «1001» подтверждаю. Курс в расчетную 160 градусов, по давлению аэродрома 763, занимайте 2700.

— «Урал сорок семь», я ноль первый, вас понял, в расчетную с курсом 160, занимаю 2700 по давлению 763.

Саша понял, что командир сейчас будет заходить на посадку и предложенный ему эшелон 2700 метров выверит, подстроив бортовой высотомер по атмосферному давлению принимающего их аэродрома.

Саша тоже мог видеть проекции на ИЛС — на индикаторе лобового стекла.

Вертикальная линия показывала точность захода на полосу по курсу, а горизонтальная линия показывала точность снижения по глиссаде. Пересечение же двух линий в пределах центрального кружка ИЛС свидетельствовало о нахождении самолета в равносигнальных зонах курсового и глиссадного радиомаяков с точностью до трех метров…

«Я, наверное, смог бы и сам», — подумал Саша, глядя на движения ручки управления, качающейся то немного влево и вправо, то немного взад и вперед. Это генерал Затонов то клал машину в небольшой крен, то задирал, то опускал ей нос.

А вот ручка управления двигателем ушла немного назад, это Затонов уменьшил обороты.

А вот мягко утопилась левая педаль, и земля под самолетом повернулась вправо.

За час полета Саша уже кое в чем успел разобраться.

Наклоном ручки машина кладется на крыло, и чтобы повернуть, необходимо взять ручку чуть на себя и отдать педаль.

Скользить по воздуху, поворачивать — надо опираясь на этот самый воздух. Поэтому в авиации, в отличие от автогонок, есть понятие крена и виража. Поворот машины обязательно сопровождается синхронным ее наклоном.

Ручку вбок и на себя, а педаль от себя. Ручку вбок и на себя, а педаль от себя…

— Ноль первый, я «Урал сорок семь», ноль первый, я «Урал сорок семь». На полосе ветер встречный, пятнадцать, на полосе ветер встречный, пятнадцать.

— «Урал сорок семь», я ноль первый, понял тебя, ветер встречный, пятнадцать, вижу огни полосы, вижу огни полосы.

Теперь посадочную полосу бетона видел и Саша.

Вон она…

А без приборов да без наведения с КДП, с командно-диспетчерского пункта, даже сам Затонов ее не увидал бы на такой скорости.

Кругом белые снега, да и полоса тоже — белая-белая…

Белое на белом.

Машину тряхнуло.

И сразу перегрузка бросила Сашу вперед, заставив его повиснуть на пристяжных ремнях.

Это вышел тормозной парашют, и Затонов нажал на тормоза…

«Сушка» встала посреди поля.

До едва различимой в белесой пелене вышки не доехали метров триста.

Затонов отщелкнул замки фонаря кабины, и послушное гидравлике остекление единым для спарки блоком поднялось под сорок пять градусов.

Саша поднял забрало шлема, снял кислородную маску, вдохнул морозной сибирской свежести.

К ним по полосе уже мчался дежурный уазик.

— Ну, счастливо тебе, Саша, — сказал Затонов.

— Спасибо, командир, — ответил Саша, — авось еще встретимся.

— Старцеву привет мой передавай.

— Передам…

* * *

Едва сняв в дежурке противоперегрузочный комбинезон, едва переодевшись в заботливо приготовленный местными ребятами камуфляж с майорскими погонами, причем именно по Сашиному росту и размеру, что он с благодарностью отметил про себя, едва выпив чашку горячего какао, что подала ему красивая девушка в форме сержанта российских ВВС, Мельников попал в объятия Цугаринова.

— Где ты пропадал, черт! — приговаривал Цугаринов, уминая Сашины спину и плечи.

— Я Катьку свою искал, товарищ полковник, — ответил Саша, тоже похлопывая Цугаринова по плечам и по спине.

— Дурак ты, Сашка, дурак, — немного отстраняясь, сказал Цугаринов с улыбкой, — мы же команда, поэтому все, даже поиски родной жены, должно вестись только в команде, а ты? Эх, дурак!

Цугаринов с укоризной поглядел на Мельникова.

— А ты занялся индивидуальным сыском! В таком-то катаклизме! Старцев без тебя тут совсем как без рук! И чего стоило мне тебя найти! Не стыдно?

— Стыдно, товарищ полковник, стыдно, — покорно кивнул Мельников.

— Ты старику не ври, а бей на эмоции, — посоветовал Цугаринов, когда уже сели в машину и та по пустынной бетонке помчала их в сторону секретного портала. — Старик тебя любит и простит, а ведь невыход спецагента на связь в момент дня «Д» и часа «Ч» — это больше, чем преступление, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Саша, — могут и расстрелять.

— А на кой хрен ты нам нужен расстрелянный? — хмыкнул Цугаринов. — Ты нам нужен живой и злой на Ходжахмета.

— Так это Ходжахмет за всем этим стоит? — спросил Саша. — Тот самый Володя Ходяков, что с нашим стариком в Афгане начинал?

— Именно, дорогой мой, — кивнул Цугаринов, — в том-то и пикантность ситуации, что старик, командующий Резервной ставкой Президента, знает своего противника лично.

— Да! Это вам не Усама бен Ладен! — хмыкнул Саша. — Ходжахмета мы еще по Чечне и помним, и знаем, и личные счеты с ним имеем.

— И более того, — сделав очень серьезное лицо, каким-то не своим голосом сказал Цугаринов, — и более того, Саша, теперь личные счеты с Ходжаевым есть и у тебя.

Саша удивленно вскинул брови.

— Старик велел мне передать тебе, что Катюша твоя у Ходжаева.

— Что? — вскрикнул Саша, и лицо его мгновенно исказилось. — Что ты сказал?

— По нашим совершенно точным данным, Катюша твоя жива-здорова и является личной пленницей и собственностью господина главного террориста, он ее только что вместе с сотней других красивых невольниц приобрел для своего дома в Эр-Рийяде, приобрел на Интернет-аукционе, на знаменитом андижанском торжище рабынь.

У Саши ком подкатил к горлу.

— Мне поручено тебе это передать, Саша, — сказал Цугаринов, — мы сочувствуем тебе, Катюша в положении, мы в курсе. Мы понимаем, каково тебе…

В портал въезжали молча.

Бетонка притиралась здесь к скале, и алюминиевые будки с охранниками, выкрашенные в коричнево-белые полоски, почти сливались с каменной стеной, также почирканной снежно-белыми вертикальными полосками.

Вышедший к ним начальник КТП заглянул внутрь уазика, увидев Цугаринова, молча кивнул и сделал шаг назад.

Шофер включил первую, и машина поехала мордой прямо в скалу…

Но вот часть каменной стены внезапно сдвинулась в сторону, открыв черное пространство входа в самый секретный мир… Туда, где теперь сосредоточилась надежда России.

Уазик въехал в тоннель и, гулко шурша шинами по бетону, помчался по выложенной тюбингами трубе — такой знакомой для пассажиров московского и питерского метро трубе перегонного тоннеля, как будто следующей станцией сейчас объявят «Автово» или «Краснопресненскую».

* * *

Лифт опустил их на шестой горизонт.

— Старика не обижай и вообще держи хвост пистолетом, — хлопнув Сашу по спине, напутствовал его Цугаринов.

Прошли по коридору.

Охрана, узнавая Цугаринова в лицо, всюду пропускала их.

Дверь без таблички и без номера — стальная дверь, каких в этом коридоре не менее полусотни…

Цугаринов открыл ее перед Сашей и молча пропустил первым внутрь.

— Здравствуй, Мельников, — Старцев поднялся со стула и, протянув Саше руку, сделал шаг ему навстречу.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — ответил Саша.

Сашино лицо, несмотря на напутствия Цугаринова, было напряжено…

Расстрельное дело — в час «Ч» не выйти на связь и заняться личными делами.

— Ну что, пропащий! — добродушно крякнул Старцев, обнимая Мельникова. — Родину позади жены поставил?

— Простите, товарищ генерал, — смущенно отводя глаза, сказал Мельников.

— Бог простит, — назидательно заключил Старцев. — Ты, дурачина, в том неправ, что Родину и жену разделил в своей голове, а эти два понятия должны быть для бойца нераздельными, понял?

— Понял, товарищ генерал, — кивнул Саша, сглатывая слюну.

— Ни хрена ты еще не понял, — махнул рукой Старцев, — только в команде ты можешь победить, а ты волком-одиночкой хотел, эх ты!

* * *

Старцев нажал на «пуск», и изображение ожило.

Булыгин-Мостовой выглядел вальяжным, довольным собою умным модником.

Баринов про Булыгина-Мостового как-то сказал: dedicated follower of fashion[4].

Хотя сам Булыгин-Мостовой про Баринова не единожды говорил, что тот — пижон.

Теперь они сидели в студии, как те самые голубки, и, довольные собою, своими умами и мыслями, ворковали.

— Но вернемся к нашим баранам, — сказал с экрана Булыгин-Мостовой, — арабы как представители восточной культуры лишены ощущения времени. В их представлении достойная мужчины деятельность — это торговля или выполнение каких-то менеджментских функций. Работа на производстве для араба постыдна и связана с внутренними страданиями. Мужчина, в их понимании, не должен работать на производстве, он должен руководить, торговать, быть полицейским или военным — то есть представлять власть. И вот из числа тех, кто в первое время был вынужден работать на конвейере, выделился слой менеджеров и своей элиты, которая выполняет природные функции, — руководит и торгует.

— Да, важный момент! — согласился Баринов. — Это означает, что в цивилизации араб только потребитель ее благ, но не производитель, а это значит…

— А это значит, — кивнул Булыгин-Мостовой, — что, завоевав Европу, они не смогут поддержать того райского состояния цивилизации, того Парижа и того Лондона, благами которых они так любят пользоваться.

— Да, — радостно подхватил Баринов, — араб должен только пользоваться. Настоящий мужчина себя работой не утруждает. Работать должна женщина, а он должен быть начальником. И если количественный порог присутствия мусульман в Европе будет перейден, то экономика Европы просто рухнет, потому что с проникновением мусульман в менеджмент начнется коррупция еще хуже, чем в Киргизии, Азербайджане и так далее. Представьте себе, если переселить азербайджанскую элиту в Москву, что будет? Коррупция усилится в десятки раз, и все закончится резней. И рано или поздно Европа превратится в какие-то Марокко или Ливию.

— Вы правы, — согласился Булыгин-Мостовой, — как писал Шпенглер в «Закате Европы», будут какие-то феллахи и все вернется на какой-то первобытный уровень. Все местные народы будут истреблены или выродятся.

— Да, — перебил собеседника Баринов, — арабы, захватив Европу, не смогут сохранить ее в том блеске, в который ее привели трудолюбивые европейцы. Существует иллюзия, будто Рим с приходом варваров передал им, варварам, высокую культуру… Будто цивилизация сохранилась с заменой римлян варварами. Будто работали акведуки и водопроводы, сохранилась письменность, и так далее. Все это чушь. В Италии до Аттилы было 25 миллионов человек. С приходом варваров, несмотря на гигантский приток населения, оно сократилось до… пяти миллионов человек. В самом Риме до прихода варваров было два миллиона, а осталось… четыре тысячи. И Рим превратился в большую деревню, где паслись козы, потому как некому стало следить за городским хозяйством. Был утерян секрет организации жизни в большом мегаполисе.

Как так? Зачем мне заботиться о городском хозяйстве? Я пришел сюда, чтобы пользоваться.

С одной стороны, араб презирает европейца. Потому как европеец — это презренный алкоголик, который не заботится о семье, семья у европейца разваливается, он еще и атеист, который верит только в силу денег… Мусульманин его презирает, потому как государство европейца основано не на социально-религиозной базе, а на экономической. Европеец — это презренный жалкий ублюдок, которого надо истребить. Он не соблюдает ни одного из тех правил, которые предписываются исламом. А с другой стороны, этот европеец технологически его, мусульманина, обошел. С одной стороны, он его презирает, а с другой стороны, он ему завидует. Как же так, у этого ничтожного алкоголика такая роскошная машина, а у меня, правоверного мусульманина, ее нет. И поскольку сам он ее произвести или заработать не может, он эту машину рано или поздно отнимет. Потому что он знает, что неверного можно убить. И Аллах за это не накажет.

И процесс отнимания у идеологически ослабевшего рано или поздно обязательно произойдет. Поэтому, если алжирцы оккупируют Францию, им надо будет содержать определенный процент работоспособных французов для поддержания Парижа в том состоянии, в котором они смогут пользоваться его благами. Иначе Елисейские поля превратятся в вонючий восточный базар. А Сена — в сточную канаву. Если потоком в Европу пойдут мусульмане — рухнет все. Будет хаос.

— Значит, с точки зрения статистики, когда-нибудь число мусульман в Европе перевалит за критическую отметку, и айсберг перевернется? — спросил Булыгин-Мостовой.

— Да, — согласно кивнул Баринов. — Совершенно верно, если дело так пойдет, то к середине века Париж, как и другие европейские столицы, перестанет быть той привлекательной витриной цивилизации и станет походить на Стамбул или Каир… К этому и идет, но, по-шпенглеровски, мусульмане, конечно, хотят вырваться на новый уровень, они хотят жить с европейским комфортом. Запад слишком долго размахивал у них перед носом всеми своими благами, мол, вот, смотрите, как у нас все здорово! Они и советским тоже кричали: смотрите, у нас «Мерседесы», у нас Мулен-Руж — давайте к нам, к нам! А теперь, заполучив 15 миллионов эмигрантов, они ужаснулись. Они эти толпы так долго охмуряли, а когда они хлынули, стало страшно.

— Как тебе эти умники? — спросил Старцев, когда Саша отсмотрел материал.

— Они говорили в самую точку, все произошло как будто по их сценарию, — ответил Мельников.

— Твоя первая задача, — сказал Старцев, кладя Саше руку на майорский погон, — твоя задача сейчас — как можно скорее, привезти этих профессоров сюда, найти их в нынешней Москве и привезти их сюда, в бункер. От этого будет зависеть успех нашей дальнейшей борьбы.

Глава 5

Москва представляла собой ужасную картину.

Наверное, пожар 1812 года был просто цветочками в сравнении с тем, что увидел теперь Мельников по возвращении в столицу…

Хотя, в отличие от событий двухсотлетней давности, нынче здесь кое-где даже велось какое-то строительство.

Так, по углам храма Христа Спасителя силами нескольких бригад молдаван под присмотром каких-то янычар с автоматами шустро сооружались четыре симметричных минарета, делавших центральную церковь России похожей на какую-то тепловую электростанцию с высокими кирпичными трубами по бокам.

Москва, прямо по пророчеству того самого Булыгина-Мостового, за которым Саша и прибыл теперь сюда, превратилась в сплошной базар.

Торговали везде.

Возле метро, в переходах метро, в самом метро…

Только само метро встало из-за отсутствия в фидерах напряжения.

По превратившимся в торговые ряды улицам ездили редкие автомобили.

Бензин был в дефиците и стоил как коньяк «Хеннесси» — сто долларов пол-литра. Поэтому автолюбители теперь стали столь же редки, как если бы Москва перенеслась в самое начало XX века, когда «Роллс-Ройсы» и «Руссо-Балты» водились только в конюшнях у членов царствующей семьи.

Вместо световых реклам, воспевавших прелести буржуазного образа жизни, на всех углах теперь висели портреты бородатого господина в зеленом халате и в белом хиджабе, изрекавшего что-то мудрое. Что именно, Саша не мог оценить, потому как надписи на плакатах были сделаны по-арабски.

— Это кто? — спросил Саша одного из феллахов, показав на плакат.

— Ты не знаешь? — удивился феллах. — Это же великий учитель, Ходжахмет Ходжаев.

Феллах еще долго подозрительно оглядывался вслед Саше.

До катастрофы Булыгин-Мостовой жил на «Аэропорте» в Так называемых «писательских» домах, что справа от метро, если стоять лицом к институту МАДИ.

Адрес ученого Саше дали в Резервной ставке, перед тем как отправить его на задание.

Теперь надо было думать, как добраться от «Кропоткинской» до «Аэропорта», если не работает метро и если по городу не ездят такси.

Велорикша был вроде наиболее удобным транспортом, но относительно дорогим.

Чтобы не вызывать к себе подозрений, чтобы не выделяться и не рисковать излишними проверками, Саша решил выбрать транспорт, соответствующий своему статусу. А одет и экипирован Саша был по легенде, что он — Эдик Мирзоев, обрусевший и плохо знающий родной язык бывший футболист второго дивизиона от команды Наро-Фоминска, а ныне — шашлычник и мангальщик в городе Павлово-на-Оке, приехал в Москву навестить кунака…

Такой человечек как Эдик Мирзоев по нынешним понятиям не должен был шиковать и ездить на велорикше. Ему больше к лицу подходил обычный рикша-китаец-кули в оглоблях, что в рисовых конических шляпах и босиком бегали по Москве не хуже ипподромных рысаков.

Рикша нашелся сразу, стоило Саше помахать в воздухе рукой с зажатыми в пальцах двумястами афгани[5].

Кули оказался русским.

Покуда трусили по Тверскому бульвару до «Пушкинской», Саша узнал, что русские пачками теперь бросились принимать ислам, и что сам кули, Иса Иванов, который еще до прошлой недели был инженером Игорем Ивановым, тоже вот теперь сподобился, получил временную регистрацию и планирует даже начать свое собственное дело — заняться ремонтом и техническим обслуживанием велорикш.

На Тверской свернули налево и двинулись в сторону площади Маяковского.

— А где памятник Пушкину? — спросил Саша своего возчика.

— A-а, этого, на котором голубь всегда сидел? — тяжело дыша, отозвался запыхавшийся рикша. — Его по указу Ходжахмета Ходжаева снесли.

Памятника Маяковскому на том месте, где некогда Евтушенко с Вознесенским стихи студентам читали, тоже не было.

Не было и вывески ресторана «Пекин».

Вместо нее теперь была большущая надпись: «Шаурма».

— Тоже по указу Ходжахмета Ходжаева? — спросил Саша.

Но его шофер ничего не ответил. Ему было трудно протискиваться между торгующими всякой дрянью, он поминутно кричал: поберегись, увага, алярм!

— И это правильно, — согласился Саша, — незачем нам китайских кухонь, нам свою надо развивать.

На «Аэропорт» доехали за каких-нибудь полтора часа.

Собственно, пару месяцев назад, когда в Москве еще были электричество и бензин, когда работало метро и ездили такси, со всеми пробками Саша затратил бы на дорогу примерно столько же.

— Хозяин, накинь на пиво! — взмолился новоиспеченный Иса Иванов.

— Дык Ходжахмет Ходжаев пива не велел пить, — возразил Саша.

— Тогда на гашиш накинь, — настойчиво попросил рикша.

Саша протянул еще одну бумажку в сто афгани.

Отпустив оглобли, Иса Иванов принял позу служащего пуделя и, жадно выхватив банкноту, принялся кланяться мелкой дробью:

— Премного благодарен, помогай вам Аллах со всеми святыми.

— Аминь, — оборвал рикшу Мельников, — купи себе халвы с докторской колбасой.

Теперь надо было разыскать Булыгина-Мостового.

Вид некогда респектабельного двора вызывал сомнения в том, живут ли теперь здесь приличные люди.

Возле переполненных, минимум месяц не вывозившихся мусорных контейнеров, служивших теперь основанием для зловонного Монблана наваленных на них отходов жизнедеятельности, уныло рыжели ржавчиной несколько остовов сожженных автомобилей, в выбитые окна которых тоже теперь сваливали и набивали месяцами не вывозившийся мусор.

«Что здесь будет летом в жару? — мысленно Саша задал себе вопрос. — Совсем пропадет Москва!»

Возле парадной, где по прописке до катастрофы проживая Булыгин-Мостовой, кто на ящиках из-под пепси-колы, кто на четвереньках, — сидели взрослые мужчины и скалились полными золотых зубов улыбками.

Мужчины играли в нарды.

— Салам алейкум, — на всякий случай сказал Мельников.

— Ти куда идеш, дарагой-уважаемый? — спросил один из игравших, и все поглядели на Сашу.

Мельников тоже во весь рот улыбнулся своими рандолевыми[6] фиксами, что перед самой отправкой вставили ему там, в Резервной ставке, и тоже на ломаном русском и с мягким восточным акцентом вежливо отвечал:

— Я, уважаемый, иду в квартира номер сорок семь, кунак у меня один тут живет, к нему я приехал.

Мужчины переглянулись.

— Слушай, уважаемый, в сорок седьмой квартира я живу, там твой кунак никак не живет, — сказал тот, что только что бросал кости игральных кубиков. — Ты что-то ошибся, наверное, как твой кунак зовут?

— Мой кунак Булыгин-Мостовой зовут, фамилия его, — ответил Саша, снова даря всем блистательную улыбку своей позолоченной дентальности. — Я с мой кунак в футбол в Нальчике играл на Кубок Дагестана, я ему гашиша привез, дыня привез, насвай привез…

Мужчины переглянулись.

— Слушай, дарагой, нэт здэсь твой кунак теперь, зачем ти приезжал? Сафсем напрасно ти приезжал!

— А где мой кунак? — настойчиво спросил Саша, продолжая улыбаться.

— А он типер там, — мужчина махнул рукой в сторону мусорного Монблана, — он типер там, где фее русский, кто бэз прописка, где фее бомж славянской национальности.

— А где это? — спросил Саша.

— А это в подвал, на чердак, в мусорный ящик, в старый машина, я не знай, где этот бомж живет, я в сорок седьмой квартира живу, а его не знай, где он живет!

Саша пожелал игравшим в нарды всяческих благ, и чтобы ниспослал им Аллах долгих и приятных дней в квартире номер сорок семь.

Но надо было искать Булыгина-Мостового.

* * *

Булыгин-Мостовой жил теперь в трансформаторной будке.

Электричество в Москве уже месяц как было отключено, поэтому жить в трансформаторной будке теперь было неопасно.

Замки в железных дверях с красными молниями на них давно были выломаны, на полу, под масляными трансформаторами, были наброшены неизвестно откуда взявшиеся матрасы и кучи какого-то тряпья.

Булыгин-Мостовой жил здесь с двумя писателями и с приставшей к ним парой бывших доцентов МАДИ.

Теперь в часы не занятого поисками пищи досуга обитатели трансформаторной будки предавались рассуждениям о судьбе Москвы и судьбе человеческой цивилизации.

Сегодня в будке был праздник.

Роясь в основании Монблана, паре доцентов удалось докопаться до слоя еще старого цивильного мусора тех времен, когда в домах было электричество, и среди прочего доценты нашли несколько пакетиков испитого чая «Липтон», но самое главное, они нашли целую пепельницу окаменелых окурков, среди которых некоторые были чудовищно длинными, или жирными, как говорили здесь, в трансформаторной будке.

Теперь все пили чай и курили.

— Это только женщины могут так не докурить, — сказал доцент Синяев, задумчиво поглядев на длинный окурок.

— Гляди, там и след от помады еще остался, — сказал другой доцент по фамилии Ширский.

— Эх, господа мои хорошие, нам бы теперь эту женщину сюда! — сладко потянувшись, сказал писатель Цукеровский. — Мы б ее чаем угостили, а? Как вы думаете?

— Эту женщину теперь какой-нибудь Ахмед у себя в гареме держит, — махнул рукой другой писатель, который до катастрофы писал под псевдонимом Становой, — она ему теперь танец живота танцует.

— Да, господа, рано или поздно, но приходят сильные и голодные и отнимают у ожиревших и ослабевших ихних баб и квартиры, — горестно вздохнул писатель Цукеровский, — que faire?[7]

— Да, квартирка-то у меня была! — тоже вздохнул Булыгин-Мостовой.

— Вы, небось, скольких женщин-то туда переводили, а? — Писатель Становой игриво ткнул Булыгина в бок.

— Да уж, было, — вздохнул Булыгин.

— Так не из вашей ли сорок седьмой квартиры эта вытрясенная пепельница, откуда мы нынче хабарики докуриваем? — хмыкнул доцент Ширский.

— А может, и из моей, — покорно согласился Булыгин.

— Расскажите-ка, расскажите компании, каких дамочек к себе водили? — сделав хитро-похотливое лицо, попросил Становой. — Ну, нам же интересно!

И на правах рассказчика, которому дозволены лишний глоток ценного чая и лишняя затяжка табачного дыма, Булыгин-Мостовой отхлебнул из общей алюминиевой кружки и пару раз затянулся жгущим уже пальцы окурочком.

— Перед самыми событиями, друзья мои, был я на телевидении, — начал свой рассказ Булыгин. — И пригласили меня на прямой эфир в программу известной всем вам телеведущей…

Смешанная компания из доцентов-технарей и гуманитариев-писателей, объединенная общими жилищными условиями на гнилых ватных матрасах в холодной трансформаторной будке, попив чайку и покурив, со сладостными улыбками предалась теперь кайфу сексуальных мечтаний, стимулируемых рассказом Булыгина-Мостового.

— Дамочка эта, вы ее все видели по телевизору, она на самом деле невысокого росточка, и при ближнем, без грима и студийного света, рассмотрении даже ничуть не хуже. А когда естественная, а не для обложки, то выглядит и моложе своих тридцати шести, и даже сексуальнее. Она мне, господа мои хорошие, давно уже глянулась, и я все думал: вот бы затащить дамочку на секс в хатку к себе! Ну, пришел я к ней за пару часов до эфира, принес ей свою книжку последнюю, что вышла в «Вагриусе», подарил ей для пыли в глаза с подписью, ну, она меня пригласила в ихний кафетерий — чтоб проинструктировать меня, что ли, перед эфиром, как и о чем перед камерами говорить будем. Я, слово за слово, глансы на нее бросаю, тему прощупываю и чую, выгорит дельце — западает дамочка на меня, хочется ей, имеется у нее интерес!

Доценты с писателями понимающе переглянулись и многозначительно заулыбались сальными улыбками.

— А я сам тоже распаляюсь, все на титьки ее да на коленки пялюсь, а грудь у этой дамочки — это типа того, знаете, с виду, под свитером, вроде как плоская, а снимешь свитерок, там — сюрприз, но я-то знаток, меня-то не обманешь, я хорошую грудь за версту носом чую.

Булыгин, пользуясь эксклюзивным правом рассказчика, запалил последний оставшийся окурок и жадно затянулся, передав его потом по кругу.

— Ну, прошли мы на эфир, в студию, там мне грим на лицо, попудрили сперва, потом микрофон на лацкан повесили, усадили в кресло под софиты, камеру накатили, дали отсчет, ну сами знаете…

Рассказ бы прерван замешательством, происшедшим из-за оплошности писателя Станового, — он, обжегшись совсем уже коротким окурочком, уронил его на матрас.

— Ну, растяпа! — воскликнул доцент Ширский, жадно ища ценный хабарик в недрах тряпья. — Вам, Становой, не книжки писать, а сволочью в милиции служить с вашим ротозейством.

— Не ссорьтесь, господа, — урезонил товарищей писатель Цукеровский, — дайте послушать, c’est interessant![8]

Булыгин кивнул и продолжил свой рассказ.

— В общем, покуда шел эфир, я чую окончательно, дамочка эта безусловно уже моя, потому как на все мои остроты кидала на меня такие восторженные взгляды, прям как влюбленная в учителя десятиклассница на последнем уроке перед выпускными экзаменами…

— Вот кому книжки-то писать, — вставил Ширский, — слог-то какой, господа!

— Да заткнитесь вы, ради бога, дайте послушать, — взмолился Становой.

Благодарно прижав руку к сердцу, Булыгин стал рассказывать дальше:

— Кончился эфир, ну я ей и говорю: «А поедемте, Марианночка, отметим наш успех где-нибудь в тихом ресторанчике». А она удало этак, тряхнув причесочкой своею, и отвечает: «А что? И поедем, отметим!» В общем, повез я ее на Арбат в «Ангару», и так мы застряли в пробке на Сухаревской, что ни туда, ни сюда, а я чую, что момент готовности-то утекает, дамочку-то надо ковать, пока она горяча! В общем, предлагаю ей, а не плюнуть ли нам на ресторан и не поехать ли прямо ко мне, виски да коньяк у меня никогда в баре не переводились, а съесть что-нибудь такое мы можем сами приготовить, у меня в морозилке и курица, и бифштексы…

— Ах, не травите душу, Булыгин, — взмолился Ширский, — курица и бифштексы — это тема-табу!

— Ладно! — согласился Булыгин. — Про еду не буду, буду только про секс… В общем, пришли мы ко мне домой, в сорок седьмую мою квартирку, значит, пришли. Снимаю я с нее этак плащик, а сам думаю — не надо тянуть, надо сразу брать, а уже потом, когда первая страсть уляжется, можно и все нежности — типа ванна, джакузи, сигаретка и кофе в постель, Мик Джаггер из стереосистемы и все такое прочее… В общем, снимаю с нее плащик, а сам ее за титечки, за титечки. А она уже и дышит прерывисто, и бормочет всякую обычную для таких случаев чепуху, типа, мол, что вы делаете да что вы такое позволяете, а сама не вырывается, сама об меня только трется и дышит часто-часто…

Ну, в общем, первый раз я ее отымел прямо в прихожей на ее же пальто… А она, как оголодалая…

— Ассалям алейкум, уважаемые, — прервал кто-то булыгинский рассказ.

Стальная дверь трансформаторной будки со скрипом отворилась, и в проеме показался какой-то восточный мужчина с полным ртом золотых улыбчивых зубов.

— Что вы тут делаете, люди хорошие?

— Ступай отсюда, басурманин! — сделав недовольное лицо, сказал Становой. — Это наша будка, мы ее давно уже заняли, и участковый мурза в курсе…

— Да что ты суетишься, уважаемый, — успокоил Станового восточный улыбчивый человек, — никто тебя из будки выселять не собирается, я, наоборот, вам сигарет и денег дам, вы мне скажите, где теперь Булыгин-Мостовой из сорок седьмой квартиры живет?

— Ты сигарет наперед дай, мы тебе тогда и скажем, — с максимальной серьезностью сказал Широкий.

Человек протянул ему пачку «Мальборо».

— Этого мало, — сказал Ширский.

Человек порылся в карманах халата и показал еще две пачки «Мальборо». Показал, но не дал.

— Дай сигареты, я скажу! — воскликнул Становой.

— Нет, ты уж мне дай, я сам скажу, — не выдержал Булыгин, поднимаясь с матрасов.

Две пачки «Мальборо» перешли к нему в руки.

— Ну говори теперь! — сказал восточный человек.

— Ну я — Булыгин, а что? — вызывающе выпятив грудь, сказал Булыгин.

Возникла пауза.

Доценты и писатели вопрошающе глядели на восточного человека с рандолевыми фиксами.

Восточный человек присел на корточки, развязал свой рюкзачок, молча достал оттуда бутылку коньяка с довоенной наклейкой «Дербент» и, откупорив, сказал:

— Пророк не велел пить вина на земле, и тогда нашелся один правоверный, который стал залезать на дерево и пить сидя на суку, потому как про то, что нельзя пить на дереве, пророк ничего не говорил…

Пустили бутылку по кругу.

Закурили свежераспечатанное «Мальборо»…

— А кто теперь в твоей сорок седьмой квартире живет? — спросил восточный человек.

— А бывший шофер и осветитель с того самого телеканала, Магомед Талбоев живет, причем с телеведущей Марианночкой сожительствует…

* * *

Катюшу поместили в двух комнатах женской половины дома.

А Лиду и Милу назначили к ней в служанки.

— За что мне такие почести? — попыталась она выяснить у старшей жены.

Но та ничего объяснять не стала.

Пришлось принять статус без объяснений.

Разве худо?

Месяц ехала на нарах в скотских условиях, а тут попала в рай: кругом ковры, домашние сады с бассейнами и павлинами, питание — на убой, все свежее — курочка, мясо, плов, фрукты — любые!

Разоделась в шелковые шароварчики да в бархатные топики.

По-восточному.

С Милкой и Лидией Катюше было не скучно.

Но старшая жена строго следила за тем, чтобы равенства между бывшими товарками не было. Катюша — госпожа, а Лида с Милой — ее служанки. Поэтому есть вместе нельзя, купаться вместе в бассейне тоже нельзя… Можно только почтительно разговаривать с госпожой, если та позволит…

Катюша попросила, чтобы ее показали акушеру-гинекологу…

К ней привезли сразу троих…

И аппарат УЗИ привезли, и кресло, и все что надо для анализов, вместе с компьютером.

Посмотрела на экране, как бьется сердце ее маленького.

Подтвердили то, что ей говорили еще в Москве, еще до событий, что мальчик у нее.

И скоро уже рожать…

— А кто наш хозяин? — украдкой, шепотом спросила Катюша у Лиды.

— Говорят, что некий Ходжахмет Ходжаев, — отвечала Лида, — а еще говорят, что он твой, то есть ваш муж…

— Но я ведь замужем, — возмутилась Катюша.

— Для них это неважно, — пожав плечиками, отвечала Лида, — на кухне служанки говорят, что ты, то есть вы, будете скоро старшей женой…

Глава 6

Ходжахмет Ходжаев иногда позволял себе часок-другой побыть Володей Ходяковым.

Вот и теперь.

Велел вертолетчикам посадить машину в том месте, где Калужское шоссе пересекает реку Десну. Когда-то здесь на пляже он познакомился с девушкой-москвичкой, а она, узнав, что он из Ульяновска, презрительно отвергла его ухаживания.

Если б она знала, во что, какими слезками потом отольется миллионам москвичек это ее тогдашнее «нет», попокладистее, наверное, была бы тогда с ним.

Саму девчонку, ее лицо Володя уже давно позабыл.

Помнил только фигурку ее ладненькую в модном тогда махровом бикини да светло-русые пряди, шевелимые теплым июльским ветерком.

Ходжахмет раздраженно махнул рукой, веля летчикам улетать, а охранникам скрыться в кустах, не маячить перед глазами и не портить впечатление от созерцания природы.

Вертолет завыл форсажем турбины и, косо наклонившись над самым полем, быстро улетел прочь.

Володя остался один.

Нет, один он никогда теперь не оставался.

Человек с полета охранников с винтовками и автоматами засели по периметру — там и там — глядят в оба, охраняют…

Он теперь главный вождь движения.

И хоть и не духовного звания, но покруче любого аятоллы.

Володя присел на корточки, поднял камешек, бросил в воду.

Здесь они купались.

Много машин еще стояло тогда на траве — это дикие туристы из Москвы приехали искупаться.

И он тогда был вместе с московским своим дружком, Андреем.

А она местная была. Вернее, москвичка, но с местных дач.

Сколько времени прошло?

Он тогда только школу закончил в Ульяновске и приехал поступать в институт.

Выбрал себе автомобильный, МАДИ, и факультет — эксплуатацию автотранспорта, чтобы потом на жигулевском автосервисе в Ульяновске работать, хорошую деньгу зашибать…

Не поступил.

Баллов недобрал, а на вечернее не было смысла, вечерний отсрочки от армии не давал.

Вернулся в Ульяновск, на «Тути»[9] к себе.

А осенью его и в армию забрали.

С Лешкой Старцевым.

А вот интересно, если бы тогда не отбили они Лешку, когда его боевики Хамид-шаха выкрали там, с горки, где Леха собаку хоронил? Что бы сталось?

Может, Лешка теперь был бы Ходжахметом? А он, Володька, русским генералом, который бы этого Ходжахмета ловил?

Может!

Все может быть.

Аллах велик.

И все в воле его.

Володя вспомнил, что теперь время молитвы.

И вот полста спрятавшихся по кустам охранников смотрят теперь на него, на главного своего вождя.

Володя обратился лицом на восток, расстелил коврик, встал на колени…

Огладил бороду, провел пальцами по глазам, по лицу…

Но он не молился.

Он вспоминал.

Вспоминал, как встретил Пакистанца.

Уже в Чечне, когда сам был в чине бригадного генерала.

И как Пакистанец рассказал ему про чистых, объединенных в цепь.

Что если много чистых объединить в цепь, то можно достичь сути откровения, которое дается пророку.

Вспомнил, как поверил в это.

Все вспомнил.

* * *

Катюша сидела во внутреннем дворцовом саду.

Резко и противно кричали павлины.

Индюшки эти ходили взад и вперед, клюя свои орешки из кормушек, а главный индюк-павлин с большой короной на голове то распускал свой хвост, то сводил перья в стопочку. И покрикивал.

Купаться не хотелось.

Куда уж купаться — не сегодня завтра родить уже!

Лида сидела рядом, в тени, и рассказывала про свою старую жизнь в Москве, как они с Игорем, ее покойным мужем, ездили с друзьями на пикники на Москва-реку за Звенигородом, и как там бывало хорошо.

Лида, кстати говоря, как инструктор занималась с Катюшей гимнастикой для беременных.

А под эту ипостась и сама тянулась — на шпагаты садилась, гнулась, делала махи ногами…

А без того чтобы как бы с Катюшей заниматься, ей самой гимнастику запрещала старшая жена.

— Как думаешь, нас подслушивают? — спрашивала Катя, беря с тарелки финики.

— Ясен пень, подслушивают, — сидя в шпагате, отвечала Лида, поочередно делая наклоны к левому и правому носку.

— А как ты думаешь, зачем мы ему тут нужны? — спрашивала Катя, отправляя в рот очередной финик.

— Это у тебя надо спросить, — отвечала Лида, — поройся-ка ты в памяти, может, вспомнишь чего?

И вдруг Катя как бы обомлела…

Схватилась за живот.

— Ой, ты че, Катюха? — испуганно спросила Лида.

— Ой, кажется, началось, — тихо ответила Катя, — кажется, началось у меня, рожаю.

— Акушера, акушера сюда! — закричала Лида. — Хозяйка рожает!

Прибывшие через три минуты акушеры мгновенно поставили диагноз — у роженицы отходят воды, самая пора была на стол и делать стимуляцию…

* * *

С Пакистанцем Ходжахмет впервые встретился на базе неподалеку от Карачи.

Шла вторая чеченская война.

Ходжахмет только что провел два месяца в Турции, в одном из оплачиваемых шейхами санаториев, где залечивал простреленные в горах правую ногу и левое легкое.

Некоторые его товарищи лечились и в Грузии, и в Азербайджане, но Совет полевых командиров решил, что бригадному генералу Ходжахмету Ходжаеву лучше не рисковать, а поправлять здоровье подальше от России.

Русских женщин, по которым тосковал, Ходжахмет мог видеть и в Турции. Теперь, после перестройки Горбачева и Ельцина, русских женщин в Турции было побольше, чем в иное советское время их было в Крыму или в Сочи.

Нога уже совсем перестала его беспокоить, а то до отдыха в Анталии Ходжахмет часто припадал на нее и по ночам, бывало, просыпался от мучавшей его боли.

Пуля русского снайпера под Шали задела кость.

Это инструктор по кличке Ливиец и чеченец Гоча вынесли его тогда по реке из-под обстрела.

После отдыха Ходжахмет отправился в Пакистан.

Там готовили пополнение для ведения летних боевых действий новой летней кампании девяносто седьмого года…

Простых бойцов готовили в Чечне и в ущельях сопредельной Грузии.

А здесь, близ Карачи, готовили младших командиров.

Учили очень важным вещам — выживанию в горах, маскировке, минному и взрывному делу, обустройству бункеров и схронов, стрельбе из «стингера» и «иглы», работе на современных устройствах космической спутниковой связи и всему прочему, очень нужному в современной войне, тому, чему не обучают простых боевиков — мальчишек, набранных в селах предгорных районов. А кстати, мальчишки, выросшие уже не при Советах, зачастую не умели писать и читать, но стрелять из автомата и гранатомета «муха» умели получше, чем иной российский солдат, особенно из тех российских солдат, кто вместо полигона все два года своей службы провел на строительстве командирских дач или на полковой свиноферме.

Ходжахмет прибыл в Карачи для того, чтобы проверить готовность нового выпуска школы и вместе с отобранной партией бойцов вернуться в Шалинский район, где готовились большие дела.

Тут-то Ходжахмет и познакомился с Пакистанцем.

Пакистанец вообще-то имел американский паспорт на имя Ислама Нургали.

Но это было не настоящее его имя.

В лагере его так и звали — Пакистанец.

Именно он отвечал за готовность новой партии.

А Ходжахмет приготовил для этого выпуска достойную проверочку.

Что может быть лучшим испытанием для воинов, чем реальный выход в горы и боевое столкновение с реальным противником?

Ходжахмет сам отобрал пятнадцать человек для предстоящей контрольной вылазки.

Им предстояло пощупать оборону русских пограничников на таджикском участке.

Предстояли и стрельбы из «стингера» по вертолетам.

Ходжахмет хотел все сам проверить: ведь с этими людьми ему потом предстояло устроить большой шум на юго-востоке Чечни и в Дагестане.

Пакистанец тоже пошел с ними.

И вот, когда они дали русским пограничникам бой, когда отстрелялись по русским вертолетам, когда уже уходили назад, на одном из ночных привалов Пакистанец и рассказал Ходжахмету о перспективах будущей войны, как он ее себе представлял.

Сперва Ходжахмет попросту не поверил Пакистанцу.

Как?

Что такое?

Верить в колдовство?

Ему — реально мыслящему вождю сопротивления, авторитетному полевому командиру, бригадному генералу — и верить в сверхъестественное?!

Да кабы он верил во всякого рода чепуху, он бы не выжил в многолетней череде перманентных боев!

Только реально мыслящий человек, только его трезвый ум и расчет могли помочь на войне. В этом был уверен Ходжахмет. Это подтверждал весь его боевой опыт.

В этом он был уверен до встречи с Пакистанцем.

Да!

Пакистанец был не прост…

Но он сперва только слегка поколебал Ходжахмета в его материалистических убеждениях — поколебал, показав пару фокусов…

Тогда на бивуаке у костра Пакистанец продемонстрировал Ходжахмету свою способность влиять на приборы.

Одним только усилием воли Пакистанец сделал так, чтобы, например, вдруг перестал работать ночной прицел эсвэдэшки… Мог Пакистанец заставить ноутбук от системы спутниковой связи самопроизвольно включаться и выключаться… Наконец, мог сделать и так, чтобы не сработал детонатор в цепи заложенного ими фугаса… А мог и, наоборот, заставить цепь сработать еще до получения спутниковой команды на взрыв.

— Ты просто фокусник, — сказал тогда Ходжахмет.

— Нет, не фокусник, — отвечал Пакистанец, — есть люди, которых я называю проводниками. Они могут концентрировать и перенаправлять потоки энергии. И если собрать таких людей в команду, то можно делать великие дела, которые американцам с их авианосцами и не снились.

Ходжахмет так бы и запомнил Пакистанца как простого фокусника, не поверив ему до конца, а воспринимая его штучки просто как любые принятые в любой армии милые чудачества дежурного комика, умеющего развлечь товарищей по оружию карточными фокусами или штучками с продетой в уши веревочкой…

Так бы и не поверил, кабы не случай, произошедший с ними на обратном пути от границы.

Пара «Ми» двадцать четвертых, пара этих «крокодилов»[10] с отчетливо различимыми коническими обтекателями пакетов НУРСов, с отчетливо видными белыми всполохами автоматических пушек под бронированными днищами, заходила прямо на них.

Нет, куда там заходила! Уже шла на них боевым, лупя в хвост и в гриву из всего имевшегося бортового оружия…

Камни разлетались осколками, разлеталось рваное мясо изрешеченных крупнокалиберными пулями и двадцатимиллиметровыми снарядами бойцов… Криков не было слышно… Только гулкий рокот четырех турбин двух русских вертушек, усиливаемый двойным и тройным эхом ущелья, грохот пушек и сыпавшихся с неба НУРСов…

Все…

Вот она, смерть…

Некуда спрятаться.

И поздно уже хвататься за ПЗРК, потому как «крокодилы» уже на боевом, и совсем не поможет пулемет, потому как для брони «Ми» двадцать четвертого калибр семь-шестьдесят два — это что утиная дробина гиппопотаму…

«Вот и все, — подумал Ходжахмет, — вот и пришел конец».

Он теперь даже уже не прятался, он стоял в полный рост на тропе с автоматом в руках, а рядом рвались снаряды, разнося в клочья тела и одежду только что закончивших курсы, но так и не состоявшихся младших командиров… Им всем теперь было суждено остаться здесь, в этом ущелье…

Вот и все…

Вот приближается он, зловещий «крокодил».

Вот видно даже лицо русского офицера — оператора оружия, что сидит спереди перед пилотом, и вот он уже поворачивает пушки и кассеты с НУРСами, поворачивает прямо в сердце Ходжахмету…

Но тут и случилось то самое чудо.

Сперва у обоих вертушек вдруг заклинило оружие.

Они пронеслись над самыми головами Ходжахмета и Пакистанца, пронеслись… Начали было новый разворот на боевой… Начали… И вот второе чудо — у одного вертолета разом заглохли обе турбины… И второй что-то закачался и с трудом, накренившись, стал уходить…

Вертолет со скрежетом рубанул лопастями несущего винта по склону горы.

Рубанул, упал, перевернулся, покатился…

Покатился, загорелся…

Разве это не чудо?

Разве это не чудо?

Ведь никто не стрелял!

У них даже никто не успел и расчехлить ПЗРК…

Вертолеты сбил Пакистанец.

Сперва он заклинил им оружие, а потом остановил электронику, управляющую полетом.

И это было чудо.

И этого чуда теперь и отныне было достаточно для того, чтобы Ходжахмет поверил Пакистанцу.

* * *

Они вернулись в лагерь вдвоем.

Все остальные бойцы были убиты.

На них же, на Пакистанце и на Ходжахмете, не было ни царапины.

И отныне они были единомышленниками.

Ходжахмет теперь верил — будущее их победы в создании сети из чистых проводников.

* * *

Старцев решил показать запись передачи генералу Ерохину — послушать, что тот скажет. В конце концов, может быть, это у него, у Старцева, старика, совсем крыша едет? Или нет…

С большого плазменного экрана на генералов глядел моложавый мужчина в кожаном пиджаке и сером свитерочке-бадлончике.

— Это Баринов? — спросил Ерохин.

— Это Булыгин-Мостовой, — ответил Старцев и нажал кнопку «пуск» на пультике дистанционного управления.

Изображение сразу ожило…

— Дело в том, что Запад как цивилизация идет своим путем от постепенного расширяющегося познания мира. Так была изобретена и атомная бомба. Было накоплено определенное знание в физике, химии, электронике и материаловедении, и барьер был преодолен, — говорил с экрана человек в кожаном пиджаке. — Это как в компьютерной игралке-бегалке-стрелялке: пока не пройдешь все этапы своего уровня, на следующий уровень подняться не сможешь.

— А есть иной путь? — спросил другой участник телепрограммы.

— Есть, — кивнул Булыгин-Мостовой, — немцы пытались найти этот путь, работая в Вевельсбурге…

Но их беда была в том, что они не собрали свой компьютер и свой магический Интернет полностью и смогли только выдергивать информацию из мирового банка информации — частично и бессистемно. Так, например, они выдернули информацию о технологии летающих тарелок, но не смогли к этой технологии заполучить сведений о двигателях, горючем и электронике. Поэтому их летающие тарелки с обычными бензиновыми двигателями выглядели очень и очень жалкими подобиями настоящего оружия будущего.

— Зато им удалось выдернуть информацию по ракетным технологиям, — заметил другой участник…

— Кто это? — спросил Ерохин.

— Это профессор Баринов, — пояснил Старцев, — этот тоже много чего знает.

А на экране двое ученых обсуждали интереснейшие проблемы.

— Да, это был Вернер фон Браун, — кивнул Булыгин-Мостовой, — ведь это был чудо какой прорыв, ведь до сих пор Россия летает в космос на той же самой практически без модернизации и переделки «Фау-2», только составленной в пакет. И кстати, составление «Фау» в пакет — это ведь тоже идея немцев! Причем почерпнутая из того же магического Интернета… И в этом тоже есть свое, если угодно, чудо, подтверждающее то, к чему мы теперь перейдем.

— Да, — кивнул Баринов, — обратите внимание, американцы вывезли в сорок пятом все заводы «Фау» и самого Вернера фон Брауна, а русским-советским досталось только несколько целеньких «Фау», найденных нашими танкистами в Пенемюнде… И что? Американцы забуксовали, и их «атласы» никак не хотели летать. А наша «семерка» полетела. Полетела вперед их «Атласа», хоть там, в Америке, и был сам Вернер фон Браун. Почему?

— Точно, почему? — спросил Ерохин неизвестно кого — то ли командующего, Старцева, то ли этого профессора с экрана.

— И еще одно «почему», — продолжал Булыгин-Мостовой, — почему почти половина ученых из группы Оппенгеймера согласилась передавать технологию атомной бомбы русским? И почему академик Сахарновский, когда сделал водородную бомбу, сразу вдруг заделался антисоветчиком и правозащитником? Вам не кажется это странным?

— Мне не кажется! — воскликнул Ерохин, хлопая себя по колену. И уже обернувшись к Старцеву, добавил: — Хороших знатоков вопроса вы нашли, товарищ командующий, хороших знатоков!

— Ты дальше, дальше послушай, — сказал Старцев, там дальше еще интереснее будет.

Генерал повернулся к экрану и весь обратился во внимание.

— Можно пойти не западным путем, но альтернативным, — продолжал свои рассуждения Булыгин-Мостовой. — Запад, если считать Америку Западом, идет по тупиковому пути — они зациклились и сосредоточились на создании дорогого сверхточного оружия. Дело в том, что они стали заложниками своего ВПК и теперь гонят то, что выгодно этому ВПК, и на каждую войну — раз в пять лет — списывают миллиарды… Которые, кстати, покрываются нашими нефтью и газом.

— Верно, — кивнул генерал.

А Булыгин-Мостовой продолжал тем временем с экрана:

— А выход для бедных террористов, для тех, кому не по деньгам американский дорогостоящий курс, выход для них один — брать оружие у Бога. Как бы это не звучало смешно. Помните Прометея? Он украл у богов огонь.

— Но как? — спросил Баринов.

— Но как? — вторил ему генерал Ерохин.

— Немцы в Вевельсбурге создали некое подобие подсоединения своих экстрасенсов к небесному, если угодно, компьютеру, — сказал Булыгин-Мостовой…

— Пророки? — спросил Баринов. — Знание в откровении пророков?..

— Да, но усиленное, так как пророков соединяли в цепь, создавали сеть из пророков…

— Локальная сеть пророков, — задумчиво произнес Баринов, — она без затрат на науку сразу даст рабочие чертежи нового сверхоружия, как немцам в сорок пятом чертежи летающих тарелок.

— Именно! — воскликнул Булыгин-Мостовой. — Тогда можно будет идти от правильного — от печки. И для того чтобы победить… ну, скажем, тот же Запад, зачем арабам грубая дубинка атомной бомбы — дайте им лучше средство, при помощи которого они смогут транспортировать их спецназ прямо в сердце западного правительства — прямо в Белый дом, на Уолл-стрит, в здание на Потомаке… Или зачем бомбить города, чтобы победить в войне, ну, скажем, Россию, когда надо захватить Кремль и Останкино? Взять в плен президента и правительство и выступить с ультиматумом по всем телеканалам! А для этого, если у горячих голов будет способность к телепортации и телекинезу[11], — то достаточно пары сотен штурмовиков из мучеников Аль-Аксы, чтобы победить Соединенные Штаты со всеми их авианосцами и атомными субмаринами…

— Ага! — воскликнул Баринов. — Мировой компьютер и Интернет, составленный из живых экстрасенсов… Где модем — это телепатия. А прорыв к мировому компьютеру и линк[12] — это откровение…

— Кстати, — заметил Булыгин-Мостовой, — локальные сети из экстрасенсов составлялись уже давно. Неудивительно, что в Монголии, в Тибете, например, все мужское население стран иногда было представлено медитирующими монахами… И между прочим, в КГБ были на учете все люди с аномальными способностями. КГБ тоже готовило свой прорыв к эзотерическому знанию.

— Да, — кивнул Баринов, — подсознание — это системные файлы… Там есть и возможности модема. И монахов-экстрасенсов вводили в пограничные состояния…

Старцев снова нажал кнопку «пауза».

— Как тебе знатоки, генерал? — спросил он.

— Хорошие знатоки, — согласился Ерохин, — надо послать за ними Сашу Мельникова.

— Уже послали, — ответил Старцев.

Старцев снова оживил застывшее было изображение.

— Теория блицкрига эволюционировала, — говорил Булыгин-Мостовой, — теперь не надо громить армию и полицию, главная цель — захватить правительство и средства электронных коммуникаций. Полицию свяжут грабежи, а армию — местная пятая колонна из строительных рабочих-нелегалов и рыночных продавцов.

— Гляди-ка, прямо в десятку попал! — заметил Ерохин.

— Ты смотри дальше, — перематывая изображение вперед, сказал Старцев. — Вот здесь, здесь он прямо жуть как в самую точку!

— Перетекать в пространстве и времени — нужна еще одна компонента: душа, или свет, — говорил физик Булыгин-Мостовой. — И это мелькнуло у Эйнштейна в виде «ц» в его знаменитой формуле «е-эм-це-квадрат».

— А кто занимался нанотехнологиями? — спросил Баринов. — Штаты делали торпеды… и что? Остались в океане одни… Их обманули, от них ушли, вокруг них пустота, как при отступившем противнике. Или вот немцы воевали танковыми клиньями А Штаты воевали авиацией и бомбежками… А можно выиграть войну, уйдя на атомарный уровень и светом войдя прямо в святая святых?

— Ага, — согласно кивнул Булыгин-Мостовой. — Леонардо — пророк, программист или и то и другое вместе? Как пройти через время-пространство? И в том и в другом?

Это как наличие новых возможностей в электронной игре.

* * *

В то время, когда генералы смотрели передачу и размышляли, Мельников и Булыгин-Мостовой были уже на пути в Ставку…

* * *

Что?

Уже родила, или бред еще продолжается?

Катюша медленно отходила после наркоза.

Она вдруг почему-то вспомнила, как какая-то школьная ее подружка, поступившая на исторический в их местном «педе», рассказывала, что римлянки в древности рожали стоя, что их для этого привязывали за кисти рук и подвешивали к потолку…

Первой к ней пустили Лиду.

Служанку ее.

— Поздравляю, мальчик у тебя, хорошенький! Сейчас тебе принесут, — сказала Лида, целуя госпожу. — Пятьдесят один сантиметр, три семьсот… Как назовешь-то?

— Сашей, — тихо ответила Катя. — Сан Санычем он у нас будет.

— А ты хотела мальчика? — спросила Лида — Мы вот с первым моим мальчика хотели, а получилась девочка.

— Где она теперь? — спросила Катя.

— Здесь, при пекарне служит… Хлеб местный печь обучается. Сыта, накормлена, обута, одета, никто к ней не пристает, я спокойна…

Катя взяла Лиду за руку — все будет хорошо, дорогая моя, я верю, мне видение было.

* * *

А Кате, и правда, было видение, когда она от наркоза отходила.

Привиделось ей, что сидит она не то в Георгиевском, не то в каком ином из парадных залов Кремля, сидит в кресле, одна, подле нее столик маленький с телефоном, таким, какие она видала по телевизору на столах у самого высокого начальства, такой старомодный светленький телефонный аппарат с гербом вместо диска… А надето на Кате платье, очень странное, вроде как даже и не платье, а шуба. Причем явно белая, с темными пятнами, такая, какую Катя видела на портретах французских королей. Горностаевая называется.

И тут начинает играть гимн, в зал входят солдаты в парадной форме с аксельбантами и с палашами наголо, Катя поднимается с кресла, а из парадных дверей навстречу ей выходит президент.

Выходит и почему-то начинает называть ее мамой.

Наш нынешний президент — и вдруг ее, Катю, мамой называет. Обращается к ней так уважительно, а Катю это отчего-то и не удивляет. Она совершенно спокойно принимает все знаки внимания, которые оказывает ей хозяин Кремлевского дворца, и даже вдруг, поддерживая правши игры, называет президента сыном и, протянув руку, поправляет ему ворот рубашки…

И тут еще новое действие.

Снова играет гимн, и в зал из той же двери входит ее муж — Саша.

На Саше камуфляжная форма с погонами и несколько медалей на груди.

И Саша ей говорит:

— Гляди, Катюша, как вырос наш сын!

Катя вгляделась в лицо президента и вдруг поверила, что это их с Сашей сын.

А почему бы и нет? Если Саша так говорит?

А сын, то есть президент, достает из внутреннего кармана пиджака какой-то конверт и говорит:

— Дорогие мои папа и мама, от лица страны поздравляю вас со спасением нашей Родины от нашествия басурман… — И протягивает Кате конверт.

Она раскрывает его, а там какой-то документ, написанный характерной вязью, на арабском…

И президент ей говорит:

— Мама, а у меня ведь два хозяина?

* * *

По дому прокатился шум.

Хозяин приехал!

* * *

На первое был доклад профессора Булыгина-Мостового.

Присутствовали генералы Старцев, Ерохин и Бочкин, а также полковники Цугаринов, Грабец, Мижулин, Заробко и с ними майоры Мельников и Луговской.

Суть доклада сводилась к уже известному, что Ходжахмету, судя по всему, удалось повторить вевельбургский опыт немцев, то есть собрать экстрасенсов, влияющих на техногенное, и скомпоновать из них работоспособную цепь.

Однако выводы Булыгина-Мостового не были слишком пессимистичными.

Профессор был уверен, что так же, как и немцы в сорок пятом, Ходжахмет по-прежнему выдергивает из мировой сети знаний только случайное. Его экстрасенсы, словно в Публичной библиотеке, но с завязанными глазами, — хватают с полок бессистемно и, только уже выйдя из транса, могут как-то потом разбираться с утащенным с небес знанием.

Вопросов к профессору было много.

Во-первых, можно ли и, главное, нужно ли нам сейчас пытаться собрать аналогичную цепь из экстрасенсов?

И во-вторых, как лишить Ходжахмета его преимуществ?

Булыгин-Мостовой ответил на это, что собирать собственную цепь — дело долгое.

И главное, собрав ее, где гарантия, что нашим удастся быстрее Ходжахмета нахватать из мировой сети именно нужных знаний, именно тех, что позволят противостоять его армии?

Поэтому Булыгин предложил начать с того, чтобы разрушить имеющуюся у Ходжахмета сеть.

Именно эту рекомендацию профессора решили и принять за основополагающую директиву дальнейших действий Резервной ставки.

* * *

— Ты должен поехать туда, ты должен проникнуть в их святая святых под видом экстрасенса, — сказал Цугаринов. — Саша, тебе доверяем мы судьбу России, ты должен включиться в их сеть и… Вырубить ее.

— И тогда телепортанты зависнут в подпространстве, — вставил Булыгин-Мостовой.

— И тогда эти их дьяволы, которые телепортировались в Кремль, в Белый дом в Вашингтоне, на Даунинг-стрит и в уиндзорский дворец, все эти телепортанты тогда зависнут в подпространстве и вообще неизвестно куда денутся, — подтвердил Цугаринов, — и ты, Саша, и ты должен это сделать…

Да!

Заданьице!!

Всего — ничего!!!

Проникнуть к Ходжахмету, выдав себя за экстрасенса, умеющего влиять на техногенное, и, проникнув в то место, где сидят эти его монахи-экстрасенсы, вырубить им подключение к мировой сети…

Вот и весь сказ.

Вот и вся задачка.

— И еще, — добавил Цугаринов, — профессор сказал, что твоя Катюша не случайно попала к Ходжахмету, он ее каким-то образом вычислил, и, ища ее, ты выйдешь на Ходжахмета, и наоборот… Ища Ходжахмета, ты найдешь свою Катюшу… Она почему-то нужна ему И выяснив, зачем она ему нужна, ты, может, выяснишь и раскроешь его главный секрет…

Катюша?

Она главный приз этой гонки.

Вот как завернула Судьба.

Часть вторая

Глава 1

Этот дом Ходжахмет построил в восемьдесят девятом году.

Тогда через него проходило очень много наличных денег — и от шейхов, и от русских олигархов, и даже от американцев…

И со всех денег он снимал свои, как он считал, законные пятнадцать процентов.

Дом получился знатным.

Проектировал его самый знаменитый и дорогой архитектор из Швейцарии, Сэмюэль Бергер, тот самый, что строил здание Парламентской Ассамблеи в Страсбурге и новое здание банка «Свис Кредит» в Женеве.

Один только проект дома обошелся Ходжахмету в шесть миллионов долларов, а его постройка, которой занималась американская строительная компания «Смит и Литтлтон», потянула на все шестьдесят миллионов с хвостиком.

Еще двадцать миллионов потом ушли на обустройство: электроника, антиквариат — бронза, фарфор, ковры, картины, античная скульптура…

Зато дворец получился в конечном итоге таким славным, что в нем сошлись две редко соединимые харизмы, — в этом доме можно было комфортно и с уютом для души и сердца жить, но так же можно было и достойно принимать в нем гостей любого уровня — короля или шейха.

До какого-то времени не хватало здесь только женского щебетания и детского смеха.

Все здесь было: женская половина для большого гарема, бассейны, сады. Зверинцы с павлинами и полуручными черными пантерами, с приставленными к ним красивыми дрессировщицами… Не было только того, что во всем мире принято называть семьей.

В какой-то момент Ходжахмет вдруг выяснил, что от него не зачинается новая жизнь. От него не беременели ни его жены, ни его наложницы.

* * *

Теперь Ходжахмет летел к себе домой.

Вернее, чтобы более точно отразить душевное состояние Ходжахмета, он летел не домой, а летел в свой дом.

Ехать домой — такое определение подходит к людям, выросшим в определенном месте, или пустившим в каком-то месте корни, обзаведясь там семьей, детьми, всем тем, что вкупе со стенами жилища составляет понятие дома…

Ходжахмет же просто летел в дом, который принадлежал ему.

В дом, который, по принципу собственности, физически принадлежал ему, но мысли о котором пока еще не вызывали в его душе того волнения, тех теплых волн, пробегающих по сердцу, какие вызывают обычно мысли о том месте, где находится самое дорогое и родное — родители, жена, дети…

Дети…

Как это должно быть важно.

Ходжахмет понимал это умом.

Сердцем…

Сердцем — решил так, что поймет это позже. Когда привыкнет к ней и к ее ребенку. Тогда поймет не только умом, но и сердцем.

И он очень хотел этого.

Он мечтал достичь когда-нибудь такого состояния, чтобы у него появилось свое — родное.

Ведь старое родное было отрезано.

Оно осталось теперь за кордоном, там, в России.

Друг Лешка Старцев, родители, девушка, одноклассники, воспоминания о первых драках и первых танцах с поцелуйчиками — все теперь это отрезано.

Отрезано там, в Афгане, когда он отрекся.

Когда три раза повторил вслед за муллой фразу на арабском…

Повторил три раза и стал мусульманином.

В один момент перейдя из того лагеря, где были Лешка Старцев, капитан Морозов, прапорщик Мухин, ребята: Витька по прозвищу Хоккей, Петька-маляр, Сашка-бетон, — в лагерь их врагов…

Теперь Ходжахмет очень хотел обрести душевную пристань.

Он очень хотел приобрести то, ради чего живут люди.

Дом, семью…

Друзей у него не было.

Так пусть будет сын.

Пусть будет жена.

К врачам он не ходил.

Он сам это понял — ни одна из двух сотен его наложниц не забеременела.

Он все понял сам.

Теперь он хотел одного — сына и жену.

И вот ему сообщили, что сын появился на свет.

Сына он получил.

Теперь ему предстояло получить жену.

Завоевать мать своего сына.

Ходжахмет летел вертолетом.

Винтокрылая машина Ю-Эйч-1, или просто «хью», как называли ее американские пилоты, косо наклонившись к горизонту, шла над самой водой залива, чтобы по возможности избежать раннего обнаружения ее вражескими локаторами.

Ходжахмет любил сидеть возле раскрытой рампы, так, чтобы лицо его обдувалось свежим морским ветром.

Он курил.

Курил и вспоминал.

Вспоминал, как они с Пакистанцем собирали первую цепь из чистых проводников.

Они тогда разделили свои обязанности.

Ходжахмет искал и доставал людей, он же предоставил место для экспериментов, охрану и содержание персонала.

Пакистанец занимался только наукой.

Пакистанец был мозгом предприятия, а Ходжахмет — завхозом, крышей и финансистом в одном лице.

Все нужно было держать в тайне.

И даже не столько от «неверных», сколько от своих…

* * *

Ходжахмет тогда, после той их вылазки с Пакистанцем на таджикской границе, ездил в Эр-Рияд, откуда вернулся в Чечню уже не бригадным генералом, но кем-то вроде главного финансового инспектора всей войны.

В Чечне он пробыл недолго. Пользуясь полной свободой действий, предоставленной ему людьми в Эр-Рияде, Ходжахмет отправился сперва в Москву, разумеется, инкогнито и по документам совершенно чистым и надежным…

Там, в Москве, он организовал фирму по нахождению людей с экстрасенсорными возможностями и с дальнейшей отправкой их к Пакистанцу.

Сам Пакистанец тогда уже был на нелегальном. На нелегальном от «своих».

Так было нужно для дела.

Так они оба решили — Ходжахмет и Пакистанец.

Ходжахмет доложил хозяевам, что Пакистанец был убит на таджикской границе, — погиб вместе с бойцами из выпуска школы младших командиров.

На самом деле Пакистанец теперь обживал секретную базу неподалеку от Душанбе, в бывшем детском спортивном лагере, который купила какая-то строительная аравийская фирма. Фирма эта принадлежала Ходжахмету. Туда доставляли теперь похищенных в Москве людей. Людей, которые были чистыми проводниками.

* * *

— Здравствуй, — сказал Кате человек с длинной бородой.

— Здравствуйте, — ответила Катя, попытавшись подняться.

— Ничего-ничего, лежи, лежи, пожалуйста, — успокоил ее человек с бородой.

Она уже поняла, что это хозяин их дома. Ее хозяин. Потому что она сама тоже являлась частью дома, его пусть почетной, пусть сказочно содержавшейся, но все же рабыней. Несвободной пленницей, без прав, без паспорта, без личной воли и судьбы.

Помолчали.

Кате стало неловко от этой паузы, и она не нашла ничего лучшего, как сказать:

— А вы очень хорошо говорите по-русски, без акцента.

— А я русский, — сказал человек с бородой.

— А как вас зовут? — с детским простодушием спросила Катя.

— Раньше звали Володей, — ответил человек с бородой.

— А теперь вас зовут Ходжахмет? — спросила Катя.

Ей было неловко от того, что она лежала при незнакомом, чужом ей человеке.

— Да, меня теперь так зовут, — кивнул человек с бородой.

Снова возникла пауза.

Теперь, наверное, неловко стало человеку с бородой, потому что он первым нарушил молчание.

— Но мне бы хотелось, чтобы вы называли меня Володей, а не Ходжахметом.

Катя еще больше смутилась:

— Но как же так можно? Ведь вы. Ведь вы…

— Вы хотите сказать, что я переменил веру и не могу называть себя прежним именем? — помог он Кате.

— Ну да, — неуверенно ответила Катя, опасаясь, что обидела своего хозяина.

— Уверяю вас, для меня это теперь не имеет никакого значения, — сказал человек с бородой.

— Что не имеет? — переспросила Катя.

— Вера, — просто ответил человек с бородой.

— А что имеет? — уточнила Катя скорее машинально, чем из истинного интереса.

— Вы, — ответил человек с бородой.

— Я? — переспросила Катя.

— Да, вы, — утвердительно кивнул человек с бородой, — вы и мой сын.

— Ваш сын? — переспросила Катя, и сердце ее сжалось холодным обручем пронзившего ее страха. Она вдруг почувствовала близость смертельно опасного подвоха в этом их разговоре, близость момента страшной истины.

— Наш сын, — уточнил человек с бородой, — ваш и мой сын, которого вам сейчас принесут кормить…

Ей и правда должны были теперь принести ее Сан Саныча.

Ее Сашеньку, ее роднулечку маленького.

— Он не ваш, — сказала Катя испуганно.

И ее испуг был даже больше, чем если бы этот человек с бородой просто назвал бы ее своей рабыней, а ее сыночка своим рабом…

Нет, этот человек с бородой говорил совсем не то, он заявлял на них с Сашечкой совсем иные права, не как на раба и на рабыню…

— Он не ваш сын, — повторила Катя, — у него есть отец, его отец — это мой муж, и вы не можете быть его отцом.

— Я все могу, — с улыбкой сказал человек с бородой, — но не расстраивайтесь, я не буду торопить время, вы должны ко мне привыкнуть, — поспешил успокоить Катю человек с бородой. — Вы не должны расстраиваться, не то у вас пропадет молоко, и наш с вами сын будет голодненьким.

Он поднялся со стула и вышел так же тихо, как и вошел.

— Но почему? — прошептала Катя. — Но почему он выбрал меня? Почему нас с Сашенькой?

* * *

— Почему он выбрал именно Катю?

Катю он выбрал потому, что однажды он попросил Пакистанца разузнать там…

Ну, в общем, разузнать там, в Божьем хранилище знаний, не только про методы современной войны, ради чего они все это дело с Пакистанцем и затевали, но и про личное. Это когда Пакистанец сказал, что одному «чистому» удалось соединиться с Банком Судеб.

И тогда Ходжахмет попросил: «Разузнайте про меня. Будет ли у меня семья, будут ли дети?»

И тогда Пакистанец ему и выложил про Катю, про чужую жену, про жену офицера ГРУ, Саши Мельникова, и про ее ребеночка, что этот ребенок и станет частью Ходжахметовой судьбы.

Вот почему он выбрал Катю.

* * *

Леха Старцев никогда не примерял на себя роль «карьерного примака». Карьерного не от слова «карьер», где добывают полезные ископаемые, а от слова «карьера», то бишь «карьерный примак», в понимании Лехи Старцева, был такой особый вид хитрого живчика, который решал вопрос своего быстрого служебного роста простым и старым, но, в понимании Старцева, постыдным способом — женившись на генеральской дочке.

Собственно, ничего вроде бы противозаконного в таком понимании карьерно-служебного лифта не было. Каждый офицер, каждый курсант имел законное право ухаживать, женихаться, целоваться-миловаться и потом жениться с кем угодно и на ком угодно — хоть на дочке бедного учителя, хоть на дочке маршала Советского Союза. Но, женившись на дочке бедного учителя, курсант должен был добиваться повышений по службе, ползая на брюхе по всем дальним полигонам страны. А вот будь он похитрей да женись он на дочке маршала — и служба как по маслу покатится, со свистом внеочередных представлений к новым воинским званиям вплоть до полковника — устанешь звездочки обмывать! Да и служить в дальних гарнизонах вряд ли придется. Разве захочет любящий папаша надолго с дочкой расставаться? Папаша-маршал лучше пристроит зятя-летеху прямо в министерство, в Москве, чтобы дочка никуда из столицы не уезжала… А от зятя-летехи, для того чтобы каждые два года аккуратно получать новые звания и повышения по должностям, потребуется не ползание брюхом по заснеженным полигонам где-нибудь на Камчатке, а добросовестное исполнение супружеских обязанностей, то есть ползание брюхом по простыням…

Это, в понятии Лехи Старцева, и было карьерным примачеством.

И своего сослуживца Данилова Старцев поэтому презирал.

Тошнотворно-правильное кредо Данилова сводилось к следующему: если тебе не посчастливилось быть маршальским сынком, то почему бы тебе не попытаться стать маршальским зятем?

Еще в училище, куда Лешка Старцев попал сразу после первого своего армейского года, проведенного в Афгане, Данилов до головной боли, до схожего с похмельным нытья в затылке опротивел Старцеву своей прямолинейной житейской рациональностью, граничащей порою с практичностью образцовой домохозяйки. Жениться надо с умом, вещи надо покупать хорошего качества, денюжки необходимо беречь…

Данилова всегда интересовало, в каких званиях тот или иной родственник его новых знакомых, кто у того или иного курсанта отец, и особенно у молодых незамужних женщин.

В конце концов, доказывая непреклонную работоспособность лозунга «кто ищет, тот всегда найдет», Данилов женился.

Женился на ужасно некрасивой, но, с точки зрения армейской родословной, жутко породистой, чуть ли не порфирогенной девице — на дочке действующего генерал-полковника.

Где он нашел ходы-выходы на такую знатную невесту — одному Богу известно.

Важно то, что, заключая негласный, но в то же самое время обязательный к исполнению контракт генеральского зятька, Данилов впрыгнул-таки в заветный социально-карьерный лифт, что вознес его к верхним этажам армейского социума, до которого иные ординарные службисты вынуждены были карабкаться пешочком, в иных местах проползая на пузе по грязи и снегу отдаленных полигонов и театров военных действий.

Теперь, когда Старцев, проползя свою назначенную ему Провидением тысячу километров на брюхе по горячим точкам планеты, дорос до командующего Резервной ставкой, Данилов, который ни разу не был ни в одном из настоящих горячих дел, был при Старцеве полнокровным заместителем. Да не просто каким-нибудь молчаливым формальным заместителем, но заместителем амбициозным, заместителем, роющим копытом землю и грызущим пенные удила.

Видимо, когда там, в главном управлении кадров, в советниках президента и в тех кругах, где формируются штаты высшего эшелона власти, не очень-то верили в возможность катаклизма и рассматривали Резервную ставку как некую синекуру, систему вроде той легендарной конторы для ненужных, но знатных и амбициозных чиновников, что описана в книге Питера про «законы бутерброда» и про «уровни некомпетентности».

Теперь же, когда гром грянул и катаклизм произошел, расхлебывать результаты кадрового легкомыслия приходилось именно Старцеву.

Мало того что ему приходилось брать на себя всю ответственность момента и буквально спасать Россию, но ему теперь приходилось еще и сдерживать амбициозное рвение Данилова, почуявшего буквальную близость момента истины — прыг, и в дамки!

Ведь катаклизм, в который никто не верил, вдруг сделал Резервную ставку единственным дееспособным органом власти, и стоит теперь немного подвинуть Старцева, как его зам, Данилов, станет едва ли не первым лицом страны!

Да…

Старцева всегда тошнило от биографии своего зама.

От этой биографии просто несло кислой блевотиной.

Ради карьеры Данилов должен был всю жизнь спать с уродиной — не просто проживать под одной крышей, но изображать любовь, потому как папа-долгожитель ревниво следил за отношениями в дочкином доме. Стоило бы Данилову проманкировать, отлынить или скатиться в формальности семейных статус-кво, как он пулей вылетел бы и из академии, куда его устроил любимый тестюшка, и из военной адъюнктуры, и из Генштаба, и, наконец, из Резервной ставки, куда в финале карьеры на генерал-полковничью должность был определен практично мыслящий зятек.

Лариса, жена Старцева, которая по внутреннему положению о Резервной ставке тоже жила в бункере и, кстати, не просто жила и задаром поедала местные высококалорийные обеды с ужинами, но работала по специальности — медсестрой в их подземном госпитале, стала что-то часто жаловаться на то, что снится ей покойная мама — Вера Степановна.

Каждую ночь снится.

И так часто она жаловалась на это своему мужу, что тот не выдержал и спросил у Булыгина-Мостового, работавшего теперь главным научным консультантом: а не пытается ли Ходжахмет через свою сестру как-то повлиять на работу Ставки?

Булыгин-Мостовой пообещал подумать над этим.

А Данилов тоже решил об этом подумать.

И надумал, что его шеф Старцев, в отличие от него, Данилова, имеет очень неблагонадежную жену.

* * *

Сашу десантировали в лес, что неподалеку от города Гатчины.

Далее он должен был добираться до Питера своим ходом.

А уж там, в Петербурге, ему предстояло найти профессора Баринова и уже с ним вместе искать ходы на базу Ходжахмета.

Баринова он нашел на строительстве минаретов.

А минареты нынче возводились и при Казанском соборе, и при Исаакиевском.

Кресты и там, и там уже были заменены полумесяцами, и теперь по углам культовых памятников архитектуры велись земельные работы котлованного цикла.

Что касается Казанского, то минареты даже как бы должны были оживить недосозданное, недодуманное Воронихиным. Так, полукруглая колоннада, примыкающая к левому боковому приделу и образующая одну из самых живописных площадей города, чудесным образом должна была заиграть в ансамбле с двумя минаретами, построенными позади храма — со стороны правого придела, там, где по первоначальному замыслу Воронихина тоже должна была быть симметричная колоннада. Но новая власть решила строить минареты не там, а на месте памятников Кутузову и Барклаю де Толли.

Памятники сломали.

Ямы под котлованы выкопали… И даже камень того неповторимого колера завезли…

И строителей согнали.

Среди них, кстати говоря, был и Баринов.

Он один из немногих писателей, кто уцелел.

Впрочем, это была гнусная история.

Оказывается, в первую же неделю катаклизма новая власть объявила по радио «Европа-Плюс», что всем членам Союза писателей предлагается явиться на базарную площадь (бывшую Дворцовую) для обсуждения с новым руководством вопросов сотрудничества…

Баринова спасло то, что он был не член.

Он потом и рассказывал Саше Мельникову:

— А почему я предпочитал одиночество? Почему не был тусовочным? Потому что надо же кому-то создавать то, что потом служит пищей тусовщикам. А это ведь трудоемкий процесс — писать умные книжки, и совмещать его с тусованием практически невозможно. Здесь либо писательский процесс с глубоким в него погружением, либо лелеяние своего Я в тусовке с себе подобными.

А потом, одиночество и отсутствие стремления собираться в кучу — это и есть признак силы.

Тогда как принадлежность к тусовке есть признак слабости.

Приходить в некий клуб, сама формальная принадлежность к которому косвенно подтверждает тот статус, что на самом деле дается только Богом.

Идея сбиться в кучу — авось здесь за меня вступятся, если что, — это шакалья идея… А если худых времен не настанет, то здесь можно душевно компенсировать свои сомнения относительно собственной никчемности.

Ведь члены всех этих творческих союзов тешат и лелеят свои комплексы, создавая тусовку по законам: всяк сюда входящий, всяк допущенный сюда бартером тешит и взлелеивает Я своего товарища по тусовке. Ведь это вроде как место для избранных, а раз я здесь, значит, и я, и мой сосед как бы значимые люди. И он, признанный мною, должен признавать и мою гениальность.

Шерочки и машерочки…

В общем, тусовка, творческий союз — это стая бездарностей, собравшихся для того, чтобы коллективом доказать обратное: то, что они не бездарности, а весьма нужные обществу люди.

А истинный мастер не нуждается в формальном подтверждении своего статуса.

Поэтому можно с уверенностью утверждать, что среди членов Союза мастеров нет.

Вернее — не было.

И рыдать по поводу бывших обитателей особняка на Шпалерной, которые потом, разделившись по национальному признаку, обитали на Желябова и на Невском, рыдать по поводу их утраты — право, не стоит.

— Ну вы даете! — хмыкнул Мельников. — А чем теперь занимаетесь?

— Вот, котлован рою под минарет, — ответил Баринов, — у нас соревнование с молдаванами, с теми, что на Исаакиевской теперь роют.

— И что за соревнование? — поинтересовался Саша.

— А кто дольше продержится, — ответил Баринов, — ведь рано или поздно все равно за срыв и за саботаж расстреляют.

— Почему? — удивился Саша. — Разве молдаване способны саботировать?

— А разве возможно построить на питерском болоте колонну выше монферрановской? — вопросом на вопрос ответил Баринов.

— Ну и у кого шансов больше?

— У нас, — горделиво ответил Баринов, — минарет-то должен быть выше купола, а у нас-то воронихинский пониже будет, чем у Монферрана!

— Значит, вы всерьез верите в то, что построите минареты?

— В то, что наши мы построим, — верю, а в то, что молдаване четыре штуки выше Исаакия воздвигнут, да еще из чистого гранита, — не верю.

— А что в сопротивление не запишетесь? — спросил Саша. — Считаете, что это тоже вроде Союза писателей? Типа тусовки бесталанных?

— В резистанцию? — переспросил Баринов. — А откуда она возьмется?

— Ну, хоть бы из честных, свободолюбивых людей, — неуверенно предположил Саша.

— Ай, да бросьте вы, — досадливо махнул рукой Баринов, — какие там честные да свободолюбивые?

Лимит на идеалы давно исчерпан. Химеры идеализма успешно потравлены реалиями денег, развратом картавого либерализма от «Эха» и иже с ними… И в атмосфере нынешнего уныния радует только то, что катастрофа поглотила не только невинных, но и самих либералов, которые со своего картавого «Эха» развращали народ ценностями своего картавого мира.

— Вы злой пессимист, — сказал Саша.

— Нет, я строю минарет и радуюсь жизни, — ответил Баринов.

— А я вас призываю сопротивляться, — сказал Саша, — очнитесь, пойдем с нами.

— Зачем? — пожав плечами, ответил Баринов. — Чтобы в очередной раз спасти тех, кто нас втянул во все это и в конце концов погубил?

— Что вы имеете в виду? — спросил Саша.

— То, что это война денег и идеалов, причем не наших идеалов и не наших денег… Не наша, чужая война…

— Но нас в нее втянули, надо вылезать.

— Чтобы спасти тех, кто нас втянул? — спросил Баринов, не мигая глядя Саше в зрачки.

— Так вы считаете, что мы сделали неверный выбор союзников? — спросил Саша.

— Я так не считаю, — тихо ответил Баринов, — просто я нё хочу спасать чуждое нам и выбирать, какой жернов, перемалывающий меня и мою цивилизацию, мне полюбить больше — верхний жернов или нижний? Идеалы диких и голодных террористов или императив денег и либерального меркантилизма?

— Значит, остаетесь копать котлован под минареты? — спросил Саша.

— Значит, остаюсь, — ответил Баринов.

* * *

Вооруженный автоматом Калашникова феллах свистнул в свисточек и прикрикнул на присевших на корточках строителей:

— Канчай курить, бездельники, бери лапата, капай давай, палезай в яма, капай-работай давай!

Землекопы, среди которых было много лиц со следами былой принадлежности к цеху работников интеллектуального труда, покряхтывая, полезли в яму…

На Баринова феллах не глядел, делая для него некое исключение, ведь с ним сейчас разговаривал правоверный в правильном одеянии — в хиджабе и с автоматом…

Но Баринов сам засуетился, вставая с корточек и берясь за лопату:

— Все, все, Саша, я пойду со своими, а вы идите…

— Вы окончательно решили? — спросил Саша.

— Окончательно, — ответил Баринов, — и вам удачи не желаю…

Отходя от ямы, Саша потом еще раз оглянулся.

Феллах с автоматом не поленился — полез тоже в яму, чтобы дать пару хороших пинков заленившимся землекопам.

Баринову тоже досталось.

И ботинком по заднице, и прикладом по спине.

* * *

— Кто там? — спросила бабушка.

— Это я, Саша Мельников, пришел за консультацией, — ответил Саша.

Бабушка долго ворчала, шамкая беззубым ртом, недовольно возилась со сложной системой запоров, лязгая чугунными задвижками и крючками.

— Ходют, ходют тут…

— Да не ругайся ты, бабушка, — сказал Саша, просовываясь в щель между отворенной дверью бабушкиного жилища и облезлым косяком, — я вот тебе гостинцев принес.

Бабушка посторонилась.

Саша прошел в бедное захламленное жилище старухи и, подойдя к столу, поставил на него снятый с могучего плеча тяжелый рюкзак.

— Пшена тебе принес, бабуся, — пять кило, как заказывала, тушенки армейской гостовской — пять банок, говяжей, и пять банок — свиной, опять же сгущеночки чаек подсластить шесть банок, и чаю цейлонского в жестяной упаковке — полкило… — Саша развязал тесемки, стягивающие устье рюкзака и теперь, словно Дед-Мороз на Новый Год, вытаскивал из мешка всякие всякости.

— А телефон спутниковый привез? — спросила бабушка. — Я твоему начальству телефон спутниковый заказывала.

— Привез, — кивнул Саша, — и ноутбук новенький «Самсунг» к телефону в придачу, чтобы в интернет могла лазить.

— Это хорошо, — явно подобрев от подношений, уже совсем добродушно прошамкала бабуся.

Со дна своего неподъемного рюкзака Саша вынул две коробки. В одной был телефон, в другой — портативный компьютер.

— А хмельного, а хмельного-то забыли прислать? — спохватилась бабушка.

— Да не забыли, — успокоил ее Саша, — две бутылки «рябины на коньяке», бутылка текилы «Фиеста-Мексикана-голден» и виски «Джонни Вокер», черная этикетка.

— Ты ложись здесь на лавке, устал с дороги-то поди, — сказала бабуся, стаскивая с сундука большой овчинный тулуп, — тулупчик-то тебе постелю, а зипунишкой вон накрою тебя… Полежи, касатик, с дороги, покуда я тебе баньку стоплю.

Саша перечить бабушке не стал.

Дорога и вправду была нелегкая.

Генерал Заборин на своей спарке «Су-37-уб» доставил Сашу до Тамбова. Оттуда, уже вертолетом, Сашу подбросили до Большой Мызы. Там на резервной базе имелся уазик, на котором Саша проехал еще восемьдесят верст. Ну а потом уже пешочком по лесочку да с рюкзачочком.

Устал.

Умаялся.

Поэтому, едва прилег, ног не чуя, на посланный на лавочке тулуп, так и заснул сразу же.

Баньку бабка истопила — самый смак, что надо!

Никаких финских саун нам не надо, нам — русским людям — парку не сухого, а мокрого подавай, так, чтобы на каменку квасу хлебного плеснуть, да потом веничком березовым постегаться.

С баньки вышел — как все равно родился заново.

А бабулька в избушке уже и стол накрыла.

Виски-то с текилой припрятала, а на стол свою самодельную — из черноплодной рябины дважды перегнанную и карбидом с марганцовкой от сивушных масел очищенную — выставила.

— Выпей-ка вот с дороги-то! — прокудахтала старушенция, хлопоча подле дорогого гостя.

Выпили.

Капусткой кислой закусили, картошечкой рассыпчатой да селедочкой.

— Ну? — спросила старушка. — Зачем консультироваться-то приехал? Али Старцев совсем уже нюх потерял, к старухе своих оперов присылает?

— Не потерял, просто твой нюх он ценит больше своего, — сказал Мельников.

— А и то, снился он мне давеча, — согласно кивнула бабушка, — снился мне Лешенька Старцев при полной своей генеральской форме, как будто из воды он выходит и говорит: «Посуши-ка мне форму, бабуленька-касатушка, а то, боюсь, сядет она на мне да мала потом станет, а мне на парад — парад победы принимать».

— Эх, далеко нам еще до нашей победы, бабушка! — тяжело вздохнул Саша, подливая себе и своей хозяйке.

Выпили не чокаясь.

Посидели, помолчали минутку.

— Так зачем консультироваться-то прилетел? — снова поинтересовалась бабуся.

— А затем, чтобы поглядела ты, как Ходякова-Ходжахмета одолеть, — ответил Саша, — ты ж у нас единственная живая Пифия осталась, баба Глафира Афанасьевна, капитан госбезопасности запаса…

— Эк вспомнили капитана, — хмыкнула бабушка и, махнув скрюченной от артрита рукой, велела Саше подлить ей в рюмку еще. — Сами-то небось и компьютеры теперь с базами данных имеете, и шанцы-шманцы-интернет, а все к бабке Глаше ходите, когда припрет.

— Да, бабушка, вот приперло, — согласился Саша, — да так приперло, что уже совсем спасу нет. Басурмане-террористы уже ключом к времени владеют, того и гляди к Сталину или Брежневу подберутся, весь мир переделают…

— Не переделают, — поморщившись от проглоченной самогонки, сказала бабушка. — Про закон стабильности и сохранения информационного равновесия слыхал небось?

— Не, не слыхал, — хрустя малосольным огурцом, ответил Саша.

— Так послушай, — назидательно прошамкала бабушка, — тебе полезно будет послушать.

— За тем и приехал, — покорно согласился Саша.

— Есть такой закон, — начала бабушка свою лекцию, — закон информационной стабильности отдельно взятой временной ситуации. — Саша снова подлил в обе рюмки, но бабушка, покачав головой, отодвинула свою и продолжала: — Думаешь, мало было временных перебежчиков во все времена?! До хрена и больше их было! Только где они все закончили?! Никого не стал слушать ни народ, ни власти, более всего заинтересованные, кстати говоря, в информации о своем будущем. Все пророки, как правильно подметил поэт, не получали признания ни в отечестве своем, ни тем более в стране чужой. Ждали их обычно либо тюрьма, либо сумасшедший дом, либо костер, либо крест на Голгофе. А почему?

— Потому что есть закон информационной стабильности отдельно взятой ситуации, — догадался способный ученик.

— Правильно! — похвалила Сашу бабушка. — «Пятерка с плюсом» тебе, а как следствие из этого закона, всегда и во все времена с появлением объекта, вбрасывающего избыточную информацию, которая ведет к дестабилизации временной ситуации, происходит…

— Происходит коллапс отторжения, — снова догадался Саша.

— Мо-ло-дец! — воскликнула бабушка и на радостях позволила себе пригубить еще граммчиков пятьдесят.

— Значит, — задумчиво произнес Саша, — значит, нам не надо особенно опасаться Ходжахмета с ключом от времени?

— Нет, надо, — покачала головой бабушка.

— Но ведь закон стабильности, ты ж сама только что говорила, — удивился Саша.

— Да, говорила, — кивнула бабушка, — но закон этот имеет ограниченное действие и при переходе в иной уровень информационной анимации перестает действовать.

— Какой еще такой информационной анимации? — изумился Саша.

— А это тебе твой друг Серый Волк расскажет, — сказала бабушка и вдруг, войдя в транс, принялась вещать: — Найдешь ты, Саша, остров, а на острове том дуб растет, на дубе утка. Утку убьешь, в утке — яйцо, в яйце том — Ходжахметова смерть…

— Издеваешься, что ли, бабушка? — обиделся Саша.

— Напрасно обижаешься, — выйдя из транса, сказала баба Глаша. — Все правда, и про дуб, и про утку, и про яйцо…

— Так не живут же утки на деревьях, — сказал Саша, — они же водоплавающие.

— Кому — водоплавающие, а кому — и нет, — загадочно сказала бабушка и вдруг растаяла в воздухе, словно испарилась.

* * *

Они сидели на открытой веранде рыбацкой хижины Ходжахмета, обставленной в Хемингуэевском стиле. Хижина представляла собой современное бунгало, расположившееся на оконечной части сильно вдававшегося в море низкого, почти пустынного мыса. Несколько пальм возвышались над плоской крышей одноэтажной хижины, давая некоторую тень и напоминая Узбеку нечто уже виденное, то ли на открытках, рекламировавших курорты далекой Кубы, то ли в фильмах с Ди Каприо о райских островах и дико растущей индийской конопле.

— Я где-то видел твоего стюарда, — сказал Узбек, когда слуга, одетый в белый пиджак с одним серебряным погоном на левом плече, поставив перед господами стаканы с ледяной кока-колой, удалился к себе в свой бар.

— Да, это артист одного из питерских театров, — кивнул Ходжахмет, — его фамилия Лжедмитриев, я его специально привез сюда, чтобы он служил мне здесь.

— Ты поклонник театра музкомедии? — удивился Узбек.

— Да нет, — пожал плечами Ходжахмет, — просто он мне нравится.

Помолчали.

Каждый о своем.

— Так вот, — спохватился Ходжахмет, — я расскажу тебе по порядку, как мы пришли к получению ключа времени.

— Я весь — самое благодарное внимание, — кивнул Узбек, — слушаю тебя с интересом.

— Начну с чистой теории, — сказал Ходжахмет, делая глоток ледяной «Кока-колы». — Время становится пластично изменяемым при трех условиях. Первое — это скорости, близкие к скорости света, и это явление, тогда еще только на уровне так называемого парадокса времени, было теоретически открыто Эйнштейном. — В знак понимания Узбек молча моргнул. — Но управляемым процесс изменения, или, как мы теперь говорим, пластификации времени, становится возможным только при введении в формулу понятия о количестве информации.

Ходжахмет испытующим взглядом поглядел на своего визави.

— Я пока не понимаю, — признался Узбек.

— О’кей, я постараюсь объяснить. Помнишь у Фауста: «Остановись мгновенье»?

— Ну, помню.

— Не ну! Просто Гете уже кое-что знал.

— Что знал? — спросил Узбек.

— То, что ключ можно взять и там, и там.

— Не понимаю.

— А что тут понимать? — усмехнулся Ходжахмет. — Третья компонента — это нравственный знак. И он может быть как положительным, так и отрицательным… Это зависит от того, у кого находится ключ. У дьявола, у которого Фауст брал ключ, нравственный знак один, а у Ангелов Божиих знак полярно противоположный, так что можно найти ключ и там, и там, но важно обязательно сделать выбор, и обладание одной лишь информацией ничего не даст.

— Значит их два ключа? — спросил Узбек.

— Молодец, понял, — хлопнул себя по колену Ходжахмет.

— А какой теперь у нас? — спросил Узбек.

— Догадайся с трех раз, — хмыкнул Ходжахмет.

— Значит, нам необходим теперь еще и второй ключ? — спросил Узбек.

— Правильно, — кивнул Ходжахмет, — он необходим нам, чтобы во временно-ситуационных пластах у нас не было бы никакой конкурентной борьбы.

— И этот второй ключ должны достать люди с противоположно нравственным зарядом? Так, что ли?

— Умница, именно так, — сказал Ходжахмет и поглядел на фотографию, что стояла у него рядом с монитором.

На фото он был совсем молодым и без бороды. А рядом с ним была его Оленька. Они сфотографировались на их острове. Подле их дуба. Их дуба, где они целовались.

* * *

— Колдовские заклинания — это всего лишь пароли к уровням управления, — терпеливо объяснял Абдулла Аббас, — это всего лишь команды, содержащие блоки кодов управления и доступа. Говоришь: «Абра-кадабра-сим-сим», а работает это в системе общего информационного поля с постоянно включенным вай-фай доступом, так же, как если нажимаешь в обычном навигаторе команду «энтер»…

— Понимаю, — кивнул Узбек, — но заклинания действовали не всегда.

— Верно, и здесь вступает второе необходимое условие, — сказал Абдулла Аббас.

— Нравственный знак? — поспешно спросил Узбек.

— Можно назвать это и так, но математически это звучит иначе.

— Теперь понятно, почему были белые маги и черные и почему порою для преодоления определенного уровня требовались невинные младенцы и чистые девы.

— Все на лету схватываешь, — поощрительно кивнул Абдулла.

— Таким образом, первый детекторный модем для линка с небесами был создан путем набора группы монахов, которые хором твердили мантру-заклинание? — спросил Узбек.

— Верно, — кивнул Абдулла, — группами их собирали, потому что тогда еще не было психоусилителей и мощность сигнала повышалась путем простого наращивания числа молящихся.

— А пророки? — спросил Узбек. — А как же пророки?

— А пророки — это те, чьи внутренние возможности сами притягивали сигнал небес для линка, — пояснил Абдулла Аббас, — это либо очень чистые люди с чистым нравственным знаком, либо…

— Очень знающие, — поторопился вставить Узбек, — как доктор Фауст.

— Почти так, — согласился Абдулла Аббас, — таких людей больше, чем нравственно чистых, но за них тоже идет борьба, и они тоже все на жестком учете.

— Там? — спросил Узбек, показывая пальцев в небо.

— И там тоже, — кивнул Абдулла.

Они стояли в большом машинном зале, где был собран психоусилитель.

Монтаж реактора, питающего усилитель энергией, был уже почти закончен.

Рабочие в голубых комбинезонах и инженеры в белых халатах сновали туда-сюда, порою едва уворачиваясь от юрких автопогрузчиков, шустро носившихся по бетонному полу машинного зала.

— Эта штука заменит нам всех наших так называемых чистых, с помощью которых раньше мы выходили на связь с мировым облаком, — пояснил Абдулла, показывая рукою на голубоватые иридиевые стержни пси-усилителя.

— А схему усилителя тоже оттуда слямзили? — поинтересовался Саша.

— А откуда же еще?! — цокнув языком, ответил Абдулла. — Не американцы же придумали в конце-то концов!

Саша кивнул…

На столе у Ходжахмета, там у него в его бунгало, он видел фотографию.

Парень и девушка стоят обнявшись возле большого дуба. А позади их — вода.

Парень — это молодой, еще безбородый Ходжахмет.

А девушка?

Разве у него когда-нибудь была девушка?

Надо найти этот дуб.

Надо выяснить, где он.

* * *

Этот дуб рос на островке…

На островке, что на Волге, — напротив пляжа на правом берегу.

Они с Лешкой Старцевым любили ездить за Волгу.

Раньше, когда в Ульяновске наступал жаркий июнь, все ребята ходили загорать и купаться на пляж, что расположился у подножия Венца, на пляж, что протянулся от речного порта до большого волжского моста.

Но пляж этот был хоть и удобный по своему положению — от самого центра города, от перекрестка улиц Минаева и Гончарова всего в семи шагах, только спустись по череде деревянных лестниц вниз к Волге, и ты на пляже, — но в тоже время, был он грязный и людный.

Купаться здесь, вблизи порта, где по воде то тут, то там радужно переливались на солнце бензиновые пятна, было не очень приятно. Подруг Лешки и Володи — студенток Ульяновского музыкального училища Олю Лазареву и Олю Шленникову — в воду здесь было ну просто не затащить.

— Везите нас в Сочи или в Дагомыс, тогда и макать нас будете, — отшучивалась бойкая Шленникова, когда из-за одного лишь желания невинно полапать ее девичьи прелести Лешка очередной раз пытался затащить девушку в волжскую воду.

В общем…

Как-то раз съездил Володя Ходяков на охоту с соседом своим дядей Сережей.

На охоту вместе с рыбалкой.

У дяди Сережи лодка была — «казанка» с «булями» и мотором «Вихрь».

Снасти рыболовные у дяди Сережи были, и ружье.

Ну…

Съездили они на большую — с двумя ночевками — рыбалку, и тогда как раз побывали на том самом острове, что неподалеку — метрах в пятистах от правого берега. И так там понравилось тогда Володе!

Приволье!

Остров весь метров триста длиной и метров пятьдесят шириной.

И на нем — ни души.

Только пляжи вокруг каймой, да лесок невысокий, да дуб.

Вот и пригласил Володя Леху с девчонками поехать в субботу на правый берег.

Поехать на автобусе за мост, а там — как получится.

Палатку взяли двухместную, продуктов, бутылочку «волжского» вина «ноль восемь», чтоб девчонкам не страшно было.

На остров плыли на украденной лодке.

Нашли в камышах затопленный рыбачий плоскодонный клинкер, для верности примотанный хозяевами к вбитому в землю чугунному крюку.

Долго возились с цепью и замком — сбили его туристским топориком.

Потом долго вычерпывали из лодки воду.

Девчонки ну никак не хотели в лодку полезать.

— Утопите нас, как этот парень из «Американской трагедии», — шутила Шленникова.

— А вы что? Обе беременные, что ли? — отшучивался Лешка. — Чего вас топить-то?

Гребли по очереди.

Менялись.

Триста гребков Леха, потом Володька садился на баночку и делал свои триста гребков.

Жарко было.

На небе — ни облачка!

До острова доплыли за какие-нибудь полчаса.

Лодку сразу в камыши — прятать. А то вдруг хозяева хватятся да, наняв моторку, бросятся искать!

Потом палатку под тем самым дубом поставили, потом ходили вдоль пляжа — выброшенные на берег коряги и досочки собирали для костра.

Тогда и нашли они эту резиновую утку — охотничий манок. Обманку резиновую, которую пускают плавать в камыши, чтобы селезня подманить.

Потом кулеш из рисового концентрата с тушенкой варили.

Потом пили «Волжское».

Потом…

А потом целовались.

Распавшись на парочки и разойдясь, Лешка со своей Шленниковой палатку заняли, а Володя с Олей Лазаревой всю ночь у костра просидели.

А потом с Олей фотографировались. И утку эту дурацкую резиновую она в руках держала.

Глава 2

Старцев ловил себя на том, что испытывает к Данилову сильную неприязнь.

Но ничего с собой поделать не мог — на свою беду, он был человеком дисциплинированным и подчиняющимся законам системы. А раз так, то не он ставил к себе замом этого человека, не ему его и убирать. И даже в условиях чрезвычайного положения, дававших ему, командующему Резервной ставкой, особые полномочия, даже в таких условиях Старцев не решился бы просто удалить Данилова, не дай он повода. А поводом в таких обстоятельствах могла быть только прямая измена.

Данилов был ему неприятен.

А тут еще и этот день рождения его жены, маршальской дочки Леночки, урожденной Кутафьевой, на который пришлось идти вместе с Ларисой.

Идти — это громко сказано, идти!

Жили здесь, в бункере, в соседних блоках.

Пятьдесят метров по бетонному коридору.

Но тем не менее.

Старцев с супругой зашли вчера, хоть бы и формально, но зашли, не стали манкировать.

Старцев вручил некрасивой женщине букет оранжерейных хризантем, а Лариса, с унылой миной облобызав жену мужниного зама, вручила той флакончик духов из своих запасов.

Выпили по стаканчику коньяка.

И покуда женщины обсуждали какую-то свою ерунду, вышли в вентилируемый тамбур — покурить.

Данилов, как со сводящей челюсти скукой и ожидал теперь его гость, сразу принялся с рвением участвовать в креативе принятия глобальных решений.

— Слушай, Алексей, а почему мы медлим с ядерным ударом? — с детским простодушием глядя в глаза шефу, спросил Данилов.

— Каким ударом? По кому вдарять? — поморщившись, переспросил Старцев.

— Ты сам знаешь, по базам террористов, — не без нотки вызова ответил Данилов.

Такой тон явно не нравился Старцеву, но он не шел покуда на конфликт, потому что формально Данилов задавал правильные вопросы.

— Так что нам, по Москве, Парижу и по Нью-Йорку с Лондоном теперь ударить? — съехидничал Старцев. — Ведь все террористы теперь в этих городах. Они ведь того и желали, цивилизации они желали, туда и переместились теперь. Так что прикажешь, куда стрелять? По пещерам, где они год назад сидели или по Москве с Парижем, где сидят теперь?

— Но ведь что-то надо кардинально предпринимать, — с настойчивым вызовом спросил Данилов.

И в этой настойчивости вызова Старцев уловил большую угрозу, чем та, что исходила теперь от ваххабизированных чертенят со всей их чертовой интервенцией.

* * *

Старцев не стал говорить Данилову, что Саша Мельников теперь находится на пути к Ходжахмету Ходжаеву.

А Данилов не стал говорить Старцеву, что уже на следующей неделе к Совету Ставки он подготовит большинство генералов к тому, чтобы они проголосовали за снятие Старцева с поста командующего, обвинив его в бездеятельности и предъявив ему недоверие по сомнительной родственной связи с Ходжахметом.

Данилову только осталось склонить Цугаринова на свою сторону и, убедив Цугаринова в перспективности измены, выведать все секретные, неизвестные Данилову ходы, предпринятые Старцевым с момента катаклизма, чтобы, когда он возьмет бразды в свои руки, не случилось сюрпризов.

Уж он-то проявит больше решимости и не станет цацкаться со Старцевым — выведут дежурным взводом на поверхность вместе с женой, да и расстреляют в три минуты.

В борьбе, в игре, где большие ставки, побеждает тот, кто не рефлексирует на интеллигентских химерах совести и не размазывает сопли. Расстрелять — и к чертям собачьим забыть навсегда.

А потом надо будет повести с Ходжахметом переговоры о мире.

Он ему, Данилову, гарантии богатой жизни на поверхности — где-нибудь в Испании или в Италии на побережье… А Данилов Ходжахмету — координаты резервных пусковых шахт и коды доступа к ракетам и боеголовкам. Может, для ускорения переговоров придется и пальнуть по Вашингтону — продемонстрировать мускулы.

А если понадобится принять ислам — то отчего и не принять?

И Ленку потом — на фиг! В монастырь. В ссылку! А самому — обзавестись гаремом да кайфовать, покуда еще не стар…

Надо еще было разобраться с этим научным центром, который устроил здесь Старцев.

С этим ученым, Булыгиным-Мостовым, которому отвели целый вентилируемый блок на шестом уровне. Чем он там занимается? Почему Старцев с Цугариновым занялись какой-то наукой, вместо того чтобы шарахнуть по Эр-Рияду ракетой класса «булава»?

«Завтра арестую Цугаринова и допрошу», — решил Данилов.

И, ласково обняв гостя за талию, повел его из тамбура в гостиную, где уже заждались своих мужей Лариса и Елена.

* * *

Вечером, вернувшись от Данилова, Старцев снова вспоминал своего старого друга…

Володя Ходяков и Леша Старцев были с одного призыва.

Сблизились они еще в душанбинской учебке.

Закорешевали.

Все-таки «земы» — оба ульяновские. Володя Ходяков — с Тутей, а Леша Старцев — с Киндяковки.

А как оба попали из учебки в Афган — так стали друганами не разлей вода.

В учебке все-таки на дружбу, на разговоры там на всякие да на праздное шатание элементарно времени не было. С утра как заведенные — подъем, зарядка, утренний туалет, завтрак, построение — и на полигон до обеда… А на полигоне прапорщик так гонял, что случись перекур, так на задушевные разговоры и дыхалки уже не было никакой. Падали полумертвые и воздух, как рыбы, вытащенные из воды, жабрами хватали. А после обеда — снова на полигон. А потом вроде как личное время после ужина, но там тоже не раздухаришься: подшиться, постираться, в наряд подготовиться… И за день так набегаешься, что после команды «отбой» замертво падаешь. И словно в какую-то бездну колуном проваливаешься. И спишь без снов.

А вот в Афгане, когда оба, и Володя и Леша, попали в одну роту, там, под Кабулом, они и сдружились, да так, что стали друг другу вроде как братья родные.

Под Кабулом тогда у них много времени было на разговоры. И о девчонках, и о музыке… Вместе слушали ночами Севу Новгородцева по Би-Би-Си. Смеялись над его шуточками… Курили коноплю… И оба любили ансамбль «Квин»…

А в восемьдесят четвертом осенью их батальон перебросили под Кандагар.

И тогда Володя Ходяков Лешу Старцева от верной смерти спас.

* * *

Старцев навсегда запомнил, кому он обязан жизнью.

А вот тот самый человек, кому он этой жизнью обязан, через месяц пропал.

Похитили его духи.

Выкрали.

И наши грушники рассказывали, что Вова Ходяков принял ислам и стал не Ходяковым, а Ходжахметом.

Сперва — Ахметом, а как хадж в Мекку совершил, так стал уже не простым бойцом, а командиром…

Ходжахмет потом в Чечне против наших воевал.

И в Ираке против американцев.

А потом занялся у них там наукой.

* * *

Леша Старцев горевал по дружку своему Володе, и всякий раз, когда по Би-Би-Си передавали имена тех попавших в афганский плен военнослужащих, которые по линии Красного Креста были освобождены и, предпочтя Советскому Союзу свободный Запад, прибыли в Амстердам, этот город, который служил некой адаптационной перевалочной базой для отказников-невозвращенцев, Леша приникал к приемнику, ловя имена освобожденных пленников, но Володькиной фамилии среди них не называли…

Леша горевал.

И когда, выйдя на дембель, вернулся в Ульяновск, зашел к Володькиным мамке с сеструхой. Зашел… Посидел на кухне, выпил поднесенного Верой Степановной винца. Посидел.

И повинился.

Захотелось-таки снять камень с души: Вова, де, ваш меня от смерти спас, а я его не смог уберечь…

Но ни Вера Степановна, ни сеструха Вовкина, Лариска, и не думали Леху ни в чем винить.

Стал Леха ходить к ним в дом в Киндяковке.

Ходил-ходил, да и женился на Вовкиной сеструхе.

Хорошей девчонкой Лариска оказалась.

И западло Лехе было бы попетрушить сестру друга да бросить потом.

В общем, женился.

И породнился с Ходяковыми.

А потом, год спустя, запросился обратно в Афган.

Уже прапорщиком.

А Лариска — с дипломом Ульяновского медучилища — медицинской сестрой в кабульский госпиталь.

А на базе в Ваграме довелось Лехе попасть сперва к капитану Батову, а потом и к самому генералу Невядю…

Судьбина их столкнула, и все в Лехиной дальнейшей карьере совершенно по-новому пошло.

* * *

Мельников решил засветиться.

В соответствии с планом, разработанным с Булыгиным-Мостовым и с Цугариновым, он дал провокационную объяву в Интернете, на сайте купли-продажи живого товара, о том, что у него есть несколько рабов, обладающих экстрасенсорными способностями.

Саша написал этакую слащаво-невинную чепуху вроде того, что его рабы и рабыни якобы умеют усилием воли гнуть стальные и алюминиевые ложки, двигать взглядом предметы, угадывать задуманные числа, а также видеть масть и достоинство игральной карты сквозь ее рубашку… Саша приписал к этому и наивное резюме: приобретший, де, этих рабов не пожалеет о потраченных деньгах, потому как рабов-экстрасенсов можно будет перепродать в какой-нибудь цирк или шоу, а то и использовать их возможности для личных целей, к примеру, для игры в нарды, потому как его артисты умеют взглядом влиять на падение игральных костей.

Саша уповал на Интернет.

Наверняка у Ходжахмета включена и работает программа специального поиска, которая клюнет на эту провокацию.

Булыгин-Мостовой сказал, что Ходжахмету нужны чистые экстрасенсы.

Позарез нужны.

* * *

Интернет-чайхана «Звезда Востока» помещалась как раз напротив Казанского собора в угловом доме Невского и Малой Конюшенной, которая теперь снова была переименована, на этот раз в улицу Саддама Хусейна.

Саша заходил сюда уже в третий раз.

Взял у турка-бармена чашечку кофе и, заплатив пятьдесят афгани, получил на час вход в Интернет.

Турок кивком головы молча указал на свободное место за столиком с монитором. Саша тронул мышью стрелочку, кликнул на свой сайт и, отхлебывая крепчайшего кофе, принялся ждать, покуда загрузится страница.

Потом набрал свой пароль — «Абу-Симбел» русской кириллицей — и, снова отхлебнув кофе, стал ждать.

Но не успел компьютер загрузить страницу его сайта, где уже должны были, по идее, появиться отклики на его объявление о продаже рабов, как двое арабов в характерных для обитателей аравийской пустыни мелкоклетчатых хиджабах вдруг отделились от стойки и направились прямо к Сашиному столику.

— Брат, это ты продаешь фокусников? — спросил один из них, в то время как его товарищ, подойдя к Саше сзади, приставил пистолет к его затылку…

— Я продаю, а что?

— Ты отвези нас туда, где твои рабы, мы их купим, — сказал тот, что с бородкой и в очках с золотой оправой.

Саша встал и, послушно выходя, поймал на себе пристальный взгляд бармена-турка.

«Как быстро провокация сработала! — подумал Саша. — Это наверняка люди Ходжахмета, это наверняка люди из службы безопасности, надо сконцентрироваться…»

У арабов была машина.

В нынешних условиях полной разрухи иметь машину могли позволить себе не просто богатые и облеченные властью, но очень и очень богатые, из самых верхних эшелонов, почитай министры и их замы…

Машина была большая и просторная. Вагон-джип «Шевроле».

— Обходится она хозяину по бензину нынче! — восхищенно причмокнул Саша, садясь на заднее сиденье между двух охранников.

— Куда ехать? — спросил араб, тот, что с бородкой и в золотых очках.

— В Гатчину, — ответил Саша и обезоруживающе доверчиво улыбнулся, как бы подчеркивая этой улыбкой: расслабьтесь-де, ребята. Я простой прохиндей, приторговывающий живым товаром, а никакой не шпион и не разведчик…

До самой Гатчины ехали молча.

Тот, что в очках и с бородкой, все четки свои перебирал.

А шофер, наверное, египтянин, тот включил радио «Европа Плюс», которое теперь нон-стопом передавала восточные напевы.

Под Гатчиной, в Донях, у него и в самом деле сидели пятеро подставных. Сидели они в бывшем совхозном овощехранилище под присмотром старика-татарина, вооруженного, на всякий, случай, охотничьим ружьем. Татарину Саша представился знатным узбеком-работорговцем. Платил он татарину сто афгани в день — сумма большая, на которую можно было и запрещенной водки достать, и жевательного наркотика насвай, до которого татарин был ужас как охоч.

— Ну показывай, что у тебя за товар! — сказал тот что с бородкой, когда их джип подкатил к воротам овощехранилища.

Татарин, конечно же, уже был пьян.

Скотина!

Хорошо что Сашины подставные не должны были разбежаться — Саша им объяснил, что не в их это было интересах!

Показ потешных экстрасенсов они отрепетировали еще на базе Ставки. Отрепетировали вместе с Цугариновым.

Первым Саша представил старого зэка — всего в устрашающих наколках и с рандолевыми зубами, которыми тот все скалился, показывая нехитрые карточные фокусы.

— Гляди сюда, какую карту видишь? Хоп, вот она! А теперь какую карту видишь? Хоп! Вот она!

Старый худющий зэк скалился желтыми фиксами…

Но арабам было явно не смешно.

— Это все что он умеет? — спросил тот что с бородкой и в золотых очках.

— Я еще с шариком могу, потом с платком могу и с веревкой, — за Сашу ответил худой рандолевый зэк и снова стал скалиться своими фиксами.

— Правильно! — воскликнул Саша. — Ты им с веревочкой покажи.

Зэк оживился и, достав из кармана веревочку, сделал вид, будто просовывает ее из одного уха в другое. На самом-то деле он протянул веревочку за ушами по затылку, но у смотрящего спереди возникала иллюзия, будто шнурок ходит взад-вперед сквозь голову — из уха в ухо.

Зэк глупо улыбался, протаскивая веревочку взад-вперед…

Саша тоже с улыбкой на лице вопросительно глядел на арабов: что? Не хотите купить? А у меня еще рабы есть, они тоже фокусы умеют…

— Ты издеваешься? — спросил тот что с бородкой. — Ты писал, что твои рабы умеют взглядом стакан с водой передвигать.

— Умеют, — кивнул Саша и тут же крикнул пьяному сторожу-татарину: — Эй, веди сюда этого, который Коля из Екатеринбурга…

Коля умел показывать фокус с пальцем.

Хоп — ухватил пятерней оттопыренный большой палец.

Хоп — и как бы оторвал его — нету его — гладкое место!

А потом — хоп — и приставил его обратно на место…

— Ну как? — спросил Саша с искательной улыбочкой на лице. — Не желаете ли купить?

— Остальные у тебя тоже вроде этих? — спросил араб.

— А что? — переспросил Саша. — Эти разве нехороши?

Араб махнул своим нукерам, и они молча направились к машине.

— Что? Не будете покупать? — крикнул Саша в спину удаляющимся эмиссарам Ходжахмета.

Те, не удостоив Сашу ответом, сели в джип и собирались было уже уезжать, как вдруг выяснилось, что сделать это не так-то просто.

Машина не желала заводиться.

Шофер-египтянин насиловал стартер, окончательно сажая аккумулятор.

Стартер тоненько пищал своими бендиксами, мотор фыркал с потугами, но не заводился.

Две попытки. Три попытки. Четыре, пять, восемь…

— Что? Ай, не заводится? — сочувственно поинтересовался подошедший к машине Саша. — А часы-то у вас ходят? — еще спросил он, через опущенное стекло обращаясь к тому что с бородкой. — Часы-то идут? Который теперь час?

Араб машинально поглядел на свой золотой «Ролекс»…

Он все сразу понял…

— Так ты и есть тот экстрасенс, который продается? — воскликнул он. — Этот «Ролекс» никогда не останавливался, а теперь вот встал.

— Хочешь, запущу? — сказал Саша.

— Запусти, — сказал араб.

— И машина сейчас тоже заведется, — сказал Саша.

— Ты с нами теперь поедешь, — сказал араб и кивнул своим нукерам.

* * *

Теперь, когда времени было много, Ходжахмет часто предавался воспоминаниям. Вспоминал и Чечню.

Бывший когда-то Володей Ахмет Ходяков преподавал тогда в лагере взрывное дело.

За ним, конечно же, присматривали тут, но внешне вроде как доверяли и даже выделяли его среди других инструкторов.

Шеф и господин бывшею Володи, полевой командир Хабибулла-Насреддин, гордился тем, что за неделю убедил русского принять ислам. Причем убедил, не применяя к нему никаких мер по устрашению, не пытал, не избивал — просто поговорил несколько раз по душам, и все.

Хабибулла сам был бывшим советским. Мать — узбечка, отец — таджик. Родился в Душанбе, там ходил в русскую школу, потом в армии служил в Омске в железнодорожных войсках. Потом вернулся домой, пошел работать в милицию. Женился и, чтобы семью прокормить, помогал землякам из деревни своей жены героин через реку Пяндж переправлять. А когда шурави на Новый, 1979 год через мост в Афганистан вошли, тоже ушел через реку… Но к другим, к тем, кто с русскими воевал. Там много было полевых командиров и из узбеков, и из таджиков, не только из пуштунов — коренных афганцев.

По-русски Хабибулла говорил даже лучше, чем прапорщик Консерва, тот, который Леху Старцева на горку посылал батальонную собачонку Шлюху закапывать.

Понравился Вова Хабибулле.

Хабибулла ночами все не спал — наркотик жевательный все жевал да четки перебирал.

У костра на корточках сидит-сидит, а потом велит русского поднять да к нему на разговор привести. Так всю неделю, пока к пакистанской границе шли, где основной лагерь у них тогда был, всю неделю ночи напролет они и проболтали. Про Советский Союз, про армию… Про женщин, про водку и про коноплю… И про Бога…

И в общем, без принуждения, без напряга, принял Вова ислам.

— Вот вы, русские, вы приходите сюда нас жизни учить, приходите нам свой порядок устанавливать, а сами только и думаете о том, как бы лишних тысячу афгани заработать здесь и в Союз бортом[13] лишний двухкассетник[14] да телевизор «Сони» отправить.

— Вот вы нас в армии, когда я еще служил, чурками называли и чморили всячески, унижали, презирали, высокомерие всячески проявляли, вы-де русские, вы белые люди, а мы чурки и чмо… А сами вы здесь, как вы себя здесь ведете? Где ваше учение о равенстве? Ваши слова расходятся с делами. А наше учение, учение Великого Аллаха и его пророка Мухаммеда, оно всех равняет, всех, кто ислам примет. И русского, и узбека, и таджика, и пуштуна. У нас, среди мусульман, у нас нету чурок и чмо. У нас всякий, кто в Аллаха верит, всякий может любую девушку взять, хоть узбечку, хоть татарку, хоть персиянку… и даже двух, и даже трех, были б деньги. А у тебя, Володя, все задатки есть, чтобы много денег заработать. Что там тебя в Союзе ждет? Работа на заводе за сто пятьдесят рублей? Тебе при такой зарплате только на водку хватит. А захочешь квартиру купить, или даже просто одеться красиво, машину купить — сколько тебе лет копить надо с заводской зарплаты?

Хабибулла складно так говорил, и все в самую точку.

Он неторопливо перебирал четки и все жевал свой наркотик.

А искры от костра взметались в бескрайнюю высь черного афганского неба, где звезды были близко-близко.

Оттого, наверное, что здесь горы. А с гор — ближе и к звездам, и к богу.

— У нас с тобой и бог один, Володя, потому как твои предки верили в Иисуса, а это наш пророк Иса, и мы его чтим. И нет бога, кроме великого Аллаха, и Магомет пророк его! Прими и ты ислам, и станешь мне братом. Будешь в лагере бойцов учить, много денег заработаешь, девушку молодую, шестнадцати лет, девственницу мы тебе в Пакистане в Карачи найдем — персик! Купишь себе дом с садом и с бассейном, и ковры в нем будут, и зеленый сад, и еще двух жен в придачу к первой возьмешь — с черными глазами, большими-большими… Машину купишь себе — японскую. Не эту вашу «Жигули», на которую тебе на заводе десять лет копить надо…

* * *

Принял Вова ислам.

Принял и стал Ахметом.

В лагере его поставили сперва преподавать подрывное дело.

Для него это была наука нехитрая.

Еще в учебке и с тротиловыми шашками, и с пластидом, и с детонаторами всех типов и видов поработал.

И фугасы закладывал, и накладные заряды из тротиловых шашек делал, и просто одной лишь скруткой из ДШ[15] умел столб перешибить.

Появились у него и друзья, и наставники.

Хабибулла часто на операции уходил в горы, и в лагере Вова-Ахмет общался теперь в основном с Керимом, американским инструктором, тоже мусульманином из американизированных пакистанцев, да с имамом Набиуллой. Оба по-русски говорили весьма сносно.

Имам принялся учить новоиспеченного Ахмета арабскому языку и основам мусульманской культуры, а Керим учил языку пушту и вообще вел с Вовой-Ахметом душеспасительные беседы. О будущем мира, об Америке, о роли исламских стран, о будущей счастливой жизни мусульманина Вовы-Ахмета… Эти разговоры случались по ночам.

А днем…

А днем Вова-Ахмет, одетый теперь по здешней моде — в американскую куртку морпеха, в камуфляжные шаровары, заправленные в высокие брезентовые шнурованные ботинки, с платком-хиджабом на голове и в черных светозащитных очках — выходил на небольшой полигон, куда командиры десятками приводили юных новобранцев, рекрутированных по горным аулам.

Большинству мальчиков едва исполнилось шестнадцать.

Смуглые.

Худенькие.

В халатах, а некоторые в русских телогрейках. Кто босиком, при том, что по ночам здесь были морозы до минус десяти.

Только глазки черные сверкают да улыбки белозубые!

И откуда только эта дентальная свежесть у них бралась? У нации, у племени, не знавшей ни зубной щетки, ни пасты «Колгейт»…

Керим или Набиулла по очереди сперва работали при Вове переводчиками.

А через пару месяцев Вова уже и без переводчиков стал обходиться.

На смеси узбекского и пушту ловко объяснял несовершеннолетним рекрутам, как закладывать фугас, как подсоединять к подрывной машинке провода, идущие от электродетонаторов, как соединять накладные заряды в один с помощью детонирующего шнура… Объяснял и показывал, как сделать запальную трубку из обычного детонатора и куска ОШ[16], как сделать и как поставить инициирующий заряд из стандартной двухсотграммовой шашки с запальной трубкой…

Сопливые рекруты скалились и всякий раз принимались хохотать, когда Вова коверкал слова.

Но старались.

Писать не умели, конспектов, как это было принято в советской учебке, не вели по причине неграмотности, но подрывное дело схватывали не хуже иных советских сержантов.

И главное — ничего не боялись.

Вову сперва пугало это их отсутствие всякой острастки.

Он, бывало, только скомандует: «Детонаторы взять, огнепроводный шнур взять, трубки делать…» — а эти уже детонаторы похватали — и сразу в рот…

Дети!

Хватают все что блестит…

Одному пацаненку челюсть оторвало.

Он детонатор зубами сжал — хлопок, и только кровью все вокруг забрызгал.

Стоит — а половины нижней лица — и нет!

Постоял-постоял и упал…

Закопали пацаненка, по обычаю, до захода солнца. Закопали сидя — лицом к Востоку.

Набиулла потом Вове сказал, что пацаненок этот в тот же день в раю был.

* * *

Катюша лежала на кушеточке подле бассейна.

В шелковых шальварах, в мягкой замшевой безрукавочке.

Лежала и кушала рахат-лукум.

Лида с дочкой сидели рядышком и тоже лакомились шербетом, попивая крепкий пахучий кофеек.

Катюше крепкий кофе был противопоказан — она теперь кормила.

— Ну что Ходжахмет? — спросила Лида.

— А что Ходжахмет? — переспросила Катюша, отщипывая крохотный кусочек сахаристо-мягкой сладости.

— Сашеньку он видел?

— Ах, Сашеньку, — сладко потянувшись и как бы нехотя отвечала Катюша, — он Сашеньку объявил своим сыном и велел его теперь называть не Сашенькой, а Сеидом.

— И что теперь будет? — спросила Лида, отщипывая от богатой грозди самую крупную виноградину.

— Он меня женой своей назвал, а Сашеньку-Сеида сыном своим велел записать, главным наследником.

— И что теперь? — спросила Лида, отправляя в рот очередную виноградинку.

— А теперь я не знаю что, — ответила Катюша, — могу я быть женой другого при живом муже?

— А может, он у тебя и не живой уже, — предположила Лида, — моего-то ведь убили, когда все это началось, может, и твоего там, на Москве, тоже…

— Нет, мой Саша жив, — твердо сказала Катюша. — Моего так просто не убьешь, он и Чечню всю прошел, и первую войну, и вторую, а потом и Дагестан, и Осетию…

— Дура ты, Катька, — сказала Лида. — Тебе самый главный шах всех нынешних королей и шейхов Востока предложение делает, а ты в сомнениях.

— Почему же это я дура? — пожала плечиками Катюша. — А может, это не дуростью, а каким-то другим словом называется?

— Нет, именно дуростью, — кивнула Лида, уплетая шербет и запивая его кофейком. — Да другая бы на твоем месте распухла бы от счастья.

— А я вот не хочу такого счастья, — тихо сказала Катюша, — мне надо счастья только с Сашей, с Мельниковым моим.

— А если его все же уже нет в живых? Что? Так и будешь ждать? Да откуда он здесь возьмется-то, Саша твой? — скептически хмыкнула Лида.

— Ты его не знаешь, — с улыбкой ответила Катя, — он меня на краю света по внутреннему компасу найдет.

— Ну-ну, поглядим-посмотрим, подруга, — сказала Лида, — а не найдет, так и лучше будет, мне так ка-а-а-этся…

И подруги принялись молча глядеть на воду бассейна.

И каждая стала думать о своем.

Катя стала думать о Саше Мельникове.

А Лида стала думать о том, что неплохо было бы решить здесь свою судьбу, выйти бы замуж за какого-нибудь богатого шейха. Пусть даже и не первой его женой, а второй или даже третьей.

* * *

Опыты с пророками забуксовали на месте.

После того как он убил Пакистанца, новых больших успехов в освоении Божьей Библиотеки Знаний у Ходжахмета не было.

У Пакистанца это все как-то ловчее получалось, без навигатора ползать по космической сети и за день-два вылавливать оттуда откровения в объемах всей жизни Леонардо да Винчи. Да уж что там Леонардо? В объемах откровений, данных Моисею на Синайской горе!

Пакистанец объяснял Ходжахмету, что главная их беда была в том, что, во-первых, кодами и паролями к определенным знаниям там наверху были коды своего рода морально-этического свойства. Пакистанец говорил, что экстрасенсы, подключающиеся в сеть, должны были быть непременно чистыми, иначе, в лучшем случае, они получали бы доступ только к общедоступным страницам с общими декларациями вроде кодекса морали — не убий, не укради…

— А как же немцы в Вевельсбурге? — спрашивал Ходжахмет. — Почему им был дан доступ к секретам ракетной техники и даже дальше? Они что? Были чистыми?

— Все в сравнении, — отвечал Пакистанец, — здесь как раз следует обозначить и вторую проблему… Дело в том, что туда пытаются подключиться очень многие. И когда идет война, высшим силам для того, чтобы кому-то отдать предпочтение, кому-то отдать победу, приходится взвешивать — кто более чист… А что, по-твоему, американцы с англичанами были святыми? Вот высшие силы и дали кое-что немцам, дабы и американцев за их грехи потрепать.

А вообще, теперь наша проблема еще и в том, что входы к некоторым хранилищам знаний блокируются именно огромным количеством попыток взломать их. Это как хакерское блокирование вредных сайтов. Понимаешь?

Ходжахмет тогда не очень понимал, по его вполне устраивал тот уровень, которого они тогда с Пакистанцем достигли.

Как же!

Они освоили телепортацию.

Они могли теперь перемещать группы боевиков в любые точки пространства.

Десять вооруженных спецназовцев в овальный кабинет Белого дома? Запросто!

Двенадцать моджахедов с автоматами в кабинет премьер-министра на Даунинг-стрит, 10? Пара пустяков!

Сорок солдат с пулеметами в здание Администрации на Старой площади? Одно нажатие кнопочки — и они уже там!

В общем, на тот момент, когда они начали мировой переворот, Ходжахмету казалось, что знаний им теперь хватит для того, чтобы, хорошо начав, еще и кончить хорошо.

И он избавился от Пакистанца.

Но теперь не все пошло так гладко, как хотелось.

И Заир-паша, который теперь сменил Пакистанца на месте главного советника по науке, теперь предупреждал, что они могут и потерять контроль над ситуацией, потому что, во-первых, на ступеньках лестницы мирового Интернета у них давно уже появились успешные конкуренты, и это, скорее всего, китайцы. Потому как косвенным подтверждением этому служит хотя бы то обстоятельство, что телепортация никак не работает в сторону Пекина, Гонконга, Тайбэя и других китайских городов.

И во-вторых, русские еще не совсем поставлены на колени. Пакистанец, пока еще был жив, предупреждал, что их Резервная ставка и их Сибирское отделение РАН кроют в себе большую опасность.

— Что нам нужно для успеха? — спросил тогда Ходжахмет.

— Нам нужны чистые экстрасенсы, — отвечал Заир-паша.

— Будут тебе чистые, будут тебе экстрасенсы, — отвечал Ходжахмет и дал Аравийцу соответствующее распоряжение.

* * *

По Центру прокатился шумок.

Аравиец прилетел из России и привез какого-то сильного экстрасенса.

Экстрасенсу дали кличку Узбек.

Сперва с ним должен был побеседовать Алжирец, начальник отдела безопасности Центра, а уже потом Узбек либо попадал, либо не попадал к Заир-паше.

Алжирец славился в Центре какой-то небывалой, совершенно нечеловеческой проницательностью. Пороки и дурные наклонности своих визави он считывал буквально с лица. Говорили, что даже сам Ходжахмет немного побаивался его и потому сильно уважал.

Но Алжирец сейчас отсутствовал.

Они вместе с Ходжахметом телепортировались в Монако — там организовали какую-то заваруху с арестом гостившей у князя Монако правящей королевской семьи Испании. Ходжахмету там зачем-то понадобилась младшая дочь королевы Софии и короля Хуана. Но дела высшего руководства здесь было не принято обсуждать. Как и везде на Востоке, здесь, в Центре, научная интеллигенция славила и восхваляла Ходжахмета (Аллах да продлит дни земной жизни его), и на партийных собраниях под портретами вождей движения — Саддама Хусейна, аятоллы Хомейни, Ясира Арафата — ученые радостно одобряли последние события, к примеру, акцию по захвату Ватикана и Папы Римского.

Как же! Отпала необходимость какой-либо интервенции в Латинскую Америку.

Весь католический мир был сразу, одним рейдом телепортированных в Ватикан моджахедов, буквально поставлен на колени.

Показанный латинянам Папа Римский молил о мире и прощении.

О мире с мусульманами и о смирении, дабы не повторились грехи крестовых походов.

И вот теперь Ходжахмет поручил Алжирцу формировать бригады строительных рабочих из украинцев и молдаван — ехать сооружать минареты возле соборов св. Павла в Лондоне и св. Петра в Риме.

Кстати, чтобы обновленный таким образом собор св. Павла, лучше смотрелся, Ходжахмет решил очистить всю набережную Темзы, весь ее левый берег от Вестминстера до Тауэра. Снести весь этот бутылочно-зеленый стеклянный небоскребный Сити к чертям, пусть станет привольно на Темзе, как в дни Вильгельма Завоевателя…

Ходжахмету нравилось ассоциировать себя с этой исторической личностью.

И его мировой переворот для всего крещеного мира — это тоже своего рода этакая битва при Гастингсе, даже покруче!

Алжирец посмеивался над Ходжахметом, не прямо в лицо — такого себе никто здесь не позволял, — но завуалированно, путем иносказаний, чисто по-восточному посмеивался. Говорил Ходжахмету:

— Мы, о великий, сравниваем твои свершения со свершениями Чингисхана и Тамерлана, но ты, о великий, все тяготеешь к западной истории и подбираешь себе примерами для подражания близких тебе по крови и по культуре. Так почему бы тебе не выбрать примером Александра Македонского? Он ведь был европейцем, как и ты?

— Я и Юлий Цезарь, я и Аттила, я и Карл Великий, и Иван Грозный в одном лице, — отвечал Ходжахмет.

— Но почему не Батый и не Мусса ибн Нусайра? Батый, человек с Востока, дошел до Германии, а предводитель арабского мира Мусса ибн Нусайра взял Севилью, Кордову, Малагу и Сарагосу! Или почему ты не султан Мехмед Фатих Завоеватель, что взял у европейцев Константинополь и сделал Турцию европейской страной? В тебе очень много голоса крови, Ходжахмет, — говорил Алжирец, — и этот зов крови может сильно помешать тебе.

Алжирцу не нравилась Катя Мельникова.

Но он был тайно влюблен в ее служанку Лидию.

Алжирцу очень нравилось наблюдать, как та занимается гимнастикой, растягивая свое прекрасно тренированное тельце в продольных и поперечных шпагатах.

Но взять в жены служанку?

Это было бы слишком!

А взять Лиду в наложницы?

Катя бы сразу тогда нажаловалась Ходжахмету и не отдала бы…

Ах, во всем виноват этот Зигмунд Фрейд!

* * *

Лидия была теперь главной ответственной служанкой.

Она и ее дочка все время присутствовали при всех процедурах их госпожи и выносили к госпоже младенца, дабы Катя покормила Сашу-Сеида и поиграла с ним. А потом она снова отдавала маленького на попечение Лиды.

У Лиды ведь уже был материнский опыт!

Сейчас маленький спал в своей комнате под присмотром Милы и Ирочки, а Катя с Лидой лежали под пальмами на краю мраморного бассейна с морской водой и пили зеленый чай с жасмином.

— Слушай, Катя, а ко мне, как мне кажется, неравнодушен наш главный по охране, — сказала Лида.

— И что? — спросила Катя, отламывая кусочек пахлавы.

— А то, что они меня круглые сутки на камеру снимают, — недовольно фыркнула Лида. — Ни на секунду не могу расслабиться, ни раздеться, ни заголиться, как только начну гнуться или на растяжки садиться, сразу моторчики в камерах пищать начинают, он все на пленку снимает, а потом, наверное, мастурбирует, что ли?

— Ну ты уж скажешь!

— А что? А что я еще подумать могу? Ты Ходжахмету пожалуйся, пусть он этому Алжирцу по загривку надает! А то он и тебя примется снимать!

— Ну уж!

— А то! С него станется.

Помолчали.

Катя снова задумалась, вспоминая своего Сашу Мельникова.

А Саша Мельников был рядом.

Буквально за четырьмя или пятью стенами, в каких-нибудь пятидесяти метрах от своей жены.

Но не знал об этом.

И она не знала.

* * *

Сашу привели к Заир-паше на собеседование.

Огромная комната начальника научного департамента была заставлена самыми удивительными предметами.

Здесь были и мраморная Ника Самофракийская, и Венера Милосская, и Аполлон Бельведерский, десятки мраморных и алебастровых ваз, древние механизмы, часы, золотые статуэтки, включая натурального Оскара, и иные артефакты, происхождение и назначение которых Саша определить сразу не взялся бы.

— Настоящая? — спросил Саша, показывая пальцем на Нику.

— Нет, копия, — ответил Заир-паша, — но копия буквально атом в атом и молекула в молекулу, это еще Пакистанец, когда был жив, освоил технологию электронного копирования. Сканировал оригинал в Лувре и потом материализовал в мраморе, как раньше с изображениями на компьютере поступали, сканировал, потом на принтер — вжик, и готово!

— Здорово! — восхищенно воскликнул Саша. — А с живой женщиной так можно?

— Что? — переспросил Заир-паша.

— Ну, это… Сканировать, а потом вжик — и готова копия!

— Это пока не получается, — ответил Заир-паша.

— А почему не получается? — спросил Саша.

— Потому что тело скопировать можно, а душу бессмертную бог копировать не дает… — ответил Заир-паша. — При копировании мертвые тела только получаются, годящиеся разве на пересадку органов…

— Значит, пробовали? — спросил Саша.

— Пробовали, — кивнул Заир-паша и, вдруг спохватившись, сощурил глаз: — Что-то много вопросов, уважаемый, вы не из КГБ случайно?

— Если только из белорусского, — добродушно улыбнувшись, ответил Саша и тут же предложил Заир-паше взглянуть на свои часы от фирмы Тиссо.

— Эти фокусы я знаю, — сказал Заир-паша, — посмотрим на вас в настоящем деле.

Глава 3

Старцев старался вспомнить все подробности войны тогда, в Афганистане, вдруг что-то поможет ему разобраться в психологии его противника. Мельчайший эпизод той войны мог помочь принять верное решение теперь…

На базе в Баграме довелось Лехе попасть сперва к капитану Батову, а потом и к самому генералу Невядю…

Судьбина их столкнула, и все в Лехиной дальнейшей карьере совершенно по-новому пошло.

Батов во многом копировал своего кумира — генерал-лейтенанта Невядя. Батов, тогда еще командир разведроты и по званию капитан, служил в ограниченном контингенте в ДРА, или попросту в Афгане…

А комдив Невядь слыл тогда в войсках великим стебком. Приняв дивизию еще полковником, лазал по батальонам в каком-то старом затрапезном бушлате без погон, и, не зная еще своего «нового» в лицо, многие попадали впросак, принимая его то за какого-то гражданского спеца из Кабула, то за приблудившегося прапора из вещевой службы или с дивизионного склада ГСМ. Только маленькая квадратная бирочка на противогазной сумке, с надписью химическим карандашом на ней «Невядь» выдавала новое дивизионное начальство. Говорили, что в этом своеобразном брезентовом портфеле, помимо запасных обойм к своему «стечкину», комдив постоянно таскал еще и фляжку из нержавейки с трехзвездочным армянским… Но про него вообще много чего говорили. И уже по весне, когда расцвел мак и Невядь получил генерал-майора, принялся он лазать по батальонам в прапорщицких погонах с одною на них маленькой звездочкой… Будто этакий младший прапор, а не генерал…

Батов всегда любил в людях настоящее. Он и Лешку Старцева учил любить только настоящее…

А Невядь и был настоящим. Именно они, настоящие, вообще-то стебками всегда и прикидываются. Неживой или поддельный, или если вообще чужой, те всегда как раз норовят все по правилам да как следует. А Невядь — мужик без комплексов. Триста прыжков с парашютом, на костяшках — мозоли в медный пятак от бесконечных отжиманий «на кулачках» да от ежедневной молотьбы в сосновую макивару… Да если бы его доблести писались не фиолетовыми чернилами, да не штабным писарем, да не в карточке учета взысканий и поощрений по форме, установленной в МО СССР, а гекзаметром боянно пелись бы у походных костров, то там были бы такие строки, как «голос его был подобен раскату грома в самую страшную бурю, а глаза его извергали искры, как те, что сыплются из-под колес боевой колесницы, когда та катится в бой по мощеной дороге…». Такой вот он был. И баб он любил. И вообще был он из тех, кто своего не пропустит.

В общем, задумал как-то Невядь караван один целиком на себя записать. Весь. Со всем товаром.

Граница-то с Пакистаном полупрозрачная. Оружие — стингеры-мудингеры, это само-собой, но везли караванщики и барахло: «сони», «грундиги», «шарпы» всякие разные. Генералы бортами военно-транспортной не только «груз двести» в Союз слали, но порой настоящие «золотые тюльпаны» оформляли… Разведка наводку даст, четыре вертухи в горы… Туда с боекомплектом — обратно с «хабаром»… Потом только ящиками да тюками прям из «восьмерок» да в распахнутые рампы «АНов»… А куда там потом в Союзе — никто и не знал.

Дивизионный разведчик ему эту идею-то и подал. А то откуда бы Невядю знать, что, кроме стингеров, караванщик повезет бригадному генералу Камалю еще и бакшиш за прошлогодний урожай. А мак в том году богатый уродился.

У Невядя для срочных серьезных дел была отобрана команда. Из одних только офицеров и прапорщиков. Причем из тех, кто служил с ним еще во Пскове и в ГСВГ[17]. Третьим номером был в этой команде и капитан Батов, а с ним — прапорщик Леша Старцев…

Шли двумя вертушками. «Восьмой» пару раз прижался — высадил две пятерки — в одной сам, в другой старшим майор Кондратьев, разведчик дивизионный… А «крокодил» тут же висел, неподалеку, в пределах работы радиосвязи.

Невядь вообще слыл в войсках большим стебком.

И еще шла о нем молва, что справедливый. Будто бы вел Невядь свой учет потерь, где, по его справедливому понятию, должно было соблюдаться обязательное соотношение «один к восьми». Потеряли наши при выходе на тропу двоих десантников — комбат тут же должен отчитаться ему шестнадцатью головами дохлых духов. Потеряли четверых — покажи ему тридцать два холодных моджахеда, и ни на одного меньше!

Невядь с Кондратьевым тогда вернулись одни. Потери при выходе на караван составили восемь десантников и двое вертолетчиков — экипаж сгоревшего «восьмого». Комдива с разведчиком подбирал прикрывавший вылазку «крокодил»…

По принципу справедливости Невядь поклялся перед знаменем дивизии, что за десять товарищей «духи» недосчитаются восьмидесяти голов.

Такой вот был Невядь… Потом стал он губернатором одного края. И погиб. По-дурацки. В вертолете расшибся, и не на войне, а так — на лыжах на горных собрался, а вертолет за провода зацепился и…

А Батов его любил. И во всем копировал. И не догадывался, что не окажись он тогда, когда летали на тот караван, в госпитале со сломанной ключицей… То все равно Невядь пришел бы домой вдвоем с майором Кондратьевым. А потери десантуры составили бы не восемь человек, а девять… Вернее, десять, потому как тогда с Батовым и Леха Старцев непременно полетел бы, а стебку Невядю лишние свидетели были ни к чему.

Но Судьба сберегла Леху.

Ставший начальником разведки дивизии подполковник Батов послал прапорщика Старцева учиться.

И через четыре года Леха вернулся в Афган уже старшим лейтенантом ГРУ.

А тут и вывод войск.

И не суждено вроде бы было Лешке с Вовой в Афгане встретиться, но впереди была чеченская война.

А в нее они оба вступили уже в чинах.

* * *

Помощник генерала Старцева, Цугаринов, тоже помнил, как первый раз Батова увидал.

Их батальон грузился на платформы ночью. На ярко освещенной прожекторами погрузочной площадке, порыкивая двигателями, сгрудились ЗИЛы и «газоны» шестьдесят шестые. На железнодорожные платформы машины загоняли только офицеры и прапорщики. Солдат к рулю не пускали. Капитан Кедря сказал, что, если какая машина вдруг с платформы упадет да погрузка задержится, виновника будут судить по законам военного времени.

Витька Цугаринов, тогда еще юный летеха из двухгодичников, смотрел, как, загнав громадный ЗИЛ-бензозаправщик, его дружок Вовка Грицай выскочил из кабины и тут же побежал к следующей машине… Солдаты суетились вокруг уже погруженных ЗИЛов, заводя проволочные стяжки, подбивая под колеса клинья…

— Пойдем, Карась, наш штабной вагон еще не скоро прицепят, — сказал Кедря. — Пойдем от греха, не видишь, сам Батов за погрузкой приехал понаблюдать!

Витька уже и сам заметил высокую фигуру в новеньком полушубке.

— А когда он свалит? — спросил Виктор капитана.

— Никогда, Карась!

— Ну я не знаю, когда эта вся заваруха кончится? У меня дембель через год.

— Какой дембель, Карась? На войну едем. В Афганистан.

* * *

Витька Цугаринов любил дорогу. В дороге можно мечтать о своем. Вообще, хорошо придумал кто-то из начальства — «старший машины»… Это должность такая. И к ней даже удостоверение дается — «удостоверение старшего машины». Вот так.

Сидит старший машины справа от водителя на широком сиденье… и мечтает. А служба идет! А дорога набегает под капот… И мечтается о том, как приедет Витька в Питер, как купит себе стереомагнитофон… Этот — «Юпитер» с колонками. Как пригласит к себе Верочку — ту худенькую, рыженькую. Купит венгерского «Токая», поставит на новеньком «Юпитере» бобину с любимым альбомом «Квин» про ночь в опере, где «Богемская рапсодия», как сядет Верочка на диван, сняв туфельки и поджав ножки по-домашнему. И как станут они целоваться.

И если бы не война!

Ефрейтор Назаров держит дистанцию сорок метров от идущего впереди ЗИЛа-водовозки. Скорость небольшая, километров тридцать — тридцать пять. Назаров не из тех досаафовских шоферов, что пришли в армию с липовыми правами… Он до призыва год водилой работал. Да в армии уже полтора года. С Назаровым не страшно. И даже от того, что, переехав мост, они уже оказались на войне, Витьке почему-то не страшно.

Колонна встала.

— Назаров, ты не глуши!

— Да знаю я, товарищ лейтенант.

На инструктаже майор Батов говорил строго-престрого… И вообще все эти последние сумасшедшие дни стали какой-то цепью сплошных запугиваний. Начальство все какое-то нервное. Неужели мы, самая сильная армия в мире, будем все время так нервничать? Так никакого валидола в аптечках не хватит. И чего они все время и сами боятся, и нас запугивают? Чуть что — под суд! Неужели мы, самые сильные в мире, нервничаем из-за какого-то Афганистана? Мы, которые в Великой Отечественной Европу победили, мы, которые готовы воевать с Америкой, мы что? Афганистана бояться будем? Да Витька в школе и в институте даже и не знал — где он, этот Афганистан? В Африке ли? Или в Индонезии?

— Вон дежурный бежит…

— Вижу…

Назаров высунулся из кабины.

— Че там, товарищ прапорщик?

— 25–39 Мухтазарова танкисты зацепили.

— И че?

— Комбат приказал ее с дороги в овраг… Танк-то машина дурная, железная, он Мухтазарову колесо с полуосью вместе выдрал. С мясом.

— Ну и че?

— Да в кузове-то у него две палатки — мы ж не можем без палаток, вот сейчас на 25–42 к Куладину хотя бы только палатки перебросим и дальше двинемся…

Витька усмехнулся: «в овраг…» — во дает этот Колобаев, как был деревня, так и остался деревней, какой тут овраг! Тут горы. Тут перевал… Саланг.

Когда проезжали то место, где танкисты протаранили наш ЗИЛ, Витьке не было видно, он даже привстал в кабине, но ничего, кроме осыпи камней, скрывающейся за крутым уклоном, не увидал.

— Вон, вон лежит наш зилок, на боку… Жалко, денег стоит, наверное.

— Назаров, ты на дорогу гляди, а то и мы там окажемся.

— Да вы не волнуйтесь, товарищ лейтенант.

Вот тоже, не признает меня Назаров старшим лейтенантом. Это что за мода, что за форс такой стариковский! Замечание ему делать неохота… Но понятно. Они — шофера, только своих ротных командиров признают, а штабных — любят не шибко.

— Бензин, товарищ лейтенант, скоро весь сожжем уже.

— Конечно, сколько в горку ехали… Почти сутки.

— А вы не знаете, куда мы едем?

— Этого никто не знает, разве что Батов да Чернов.

— А говорят, мы в Кабул едем, там парк оборудуем.

— Кто говорит?

— А ребята трепались.

Колонна снова встала. Над дорогой, почти задевая скалы мельницами лопастей, с глухим гулом прошли два пятнистых вертолета.

— Не нравится мне это, — сказал Назаров.

Снова по колонне побежал Колобаев, смешно прихрамывая и придерживая отяжелевшую от «Макарова» кобуру.

— Цугаринов! У тебя в машине место одно есть? Возьмешь к себе лейтенанта Долгова. Он старшим с Мухтазаровым ехал… Теперь с тобой поедет.

— Че, старшим?

— Да нет, старшим ты будешь, как и был, а он у тебя пассажиром.

— А Батов на инструктаже говорил, в кабине только водитель и старший.

— А куда я теперь этого лейтенанта посажу? Бери, и все!

— Ну ладно, давай.

Особенно не спеша, к машине подошел лейтенант в новеньком бушлате с овчинным воротником и в шапке — новехонькой, аж с голубизной.

— Вы старший лейтенант Цугаринов?

— Ну я.

— Майор Батов сказал, что я с вами поеду.

— Ну тогда залезай.

Молодой оказался длинным. Его шапка почти касалась потолка, а ноги в новеньких хромачах даже в сложенном виде едва помещались в ограниченном пространстве кабины. В ЗИЛе сразу стало тесно. Витька не любил сидеть посередине. Уж лучше быть прижатым к холодной дверце. Водила все время переключает передачи, за коленку задевает… Но просить новенького пересесть Витька не решился.

— А вы, товарищ лейтенант, к нам в батальон? — по-простому полез знакомиться Назаров.

— К вам, — ответил новенький.

— А кем служить у нас будете?

— Переводчиком.

— А-а-а-а!

Назаров удовлетворенно замолчал.

— А че, ты по-афгански шпаришь? — в свою очередь поинтересовался Витька.

— Афганского — такого языка нет. Есть пушту и фарси. Я фарси в университете изучал.

— В каком?

— В Ленинградском.

— Так ты из Питера? — Витька чуть не подпрыгнул.

— Да, а вы?

— Да ты чего меня «на вы»! Меня Витей зовут, это ты для Назарова «на вы», а со мной «на ты» сразу давай. Тебя как?

— Миша.

— Ты че, двухгодичник?

— Да не, кадровый я.

— А где в Ленинграде живешь?

— На Петроградской стороне — набережная реки Карповки.

— А я в Дачном, на Трамвайном.

— Да вот…

— А давно из Ленинграда-то сам?

— Неделю назад. Я пять дней в Душанбе назначения ждал, пока к вам не попал.

— А «Беломора» питерского нет?

— Сигареты «Антарктида», еще ленинградские.

— Давай.

Назаров тоже молча руку протянул.

Чиркать водиле спичку входит в обязанности старшего.

— А как вас тапком-то зацепило? — спросил Назаров.

— А я и не заметил даже, мы параллельно ехали — танкисты колонной вдоль скалы, а мы у обрыва. Ну, этот газанул как-то, крутанул… Я и испугаться не успел.

Водовозка 25–54 вдруг отвалила вправо, и Витька увидел военного регулировщика в белой каске, жезлом показывающего направление к большой площадке.

— Заправляться будем, — сказал Назаров радостно, — бензинчиком.

— Значит, тебе, Миша, два года еще служить?

— Нет, Витек… Один, если из Афганистана не отзовут.

— А мне, значит, не год, а шесть месяцев, — сказал Витька и улыбнулся удовлетворенно.

* * *

Нахлынули воспоминания.

Как пелена упала — нахлынули.

Им, вопоминаниям, только дай слабину!

Цугаринов не мог заснуть, все вспоминал. Один день в Афганистане припомнился ему во всех подробностях. Почему именно он, этот день?

* * *

— Штабная рота, штабная рота…

Что штабная рота? Что они так громко орут?

Витька окончательно отчаялся обрести какое-либо подобие сна и опустил ноги на мокрый линолеум. Дневальный Домбилбаев ежечасно поливал пол в офицерских КСО, потому как существовало предубеждение, будто от этого увлажнения в раскаленных вагончиках становилось легче дышать. Это как раз тот редкий случай в СА, когда солдату жилось легче, чем командирам. Солдаты спали в палатках, которые простым поднятием полотняных стен превращались в навесы, и под ними свободно продувал ветерок. А тут, в этом «контейнере советского офицера», сделанном зэками в каком-нибудь СибЛаге номер тра-та-та, днем температура поднималась до шестидесяти пяти. Замполит Веня Воронцов, лысый, как наш Ленин на юбилейном рубле, все пугал:

— Вот зимой полезем к солдатам в палатку отогреваться. Вагончики-то с электрическими печками! А прапор дядя Вася ночью электростанцию гонять не хо-хо из соображений экономии. Вот и мерзли мы под бушлатом без Аньки-Встаньки и без Наташки-Черепашки. А у солдатиков в палатке ПБ — печка и дневальный истопник. Там, даже когда на улице минус тридцать, на верхнем ярусе ребята без одеял посапывали.

Впрочем, до новой зимы еще надо дожить.

А через полтора часа Витьке — на инструктаж к майору Батову. Витька первый раз дежурным по батальону. Ребята смеялись: Витька дежурным — часть без дежурного!

Он натянул брюки и на манер сержантов-дембелей на нош напялил не форменные коричневые полуботинки, а кроссовки… В Военторге, как в ГУМЕ, — весь дефицит! Адидас — Москва! Получите и распишитесь. Вышел Витька на ки-риль-цо… Почесать себе …ицо… Почесал лицо. Комаров здесь нет, потому что нет воды и нет травы. Но дрянь какая-то все же летает и кусается.

— Филонов! Филонов, иди сюда! — крикнул Витька младшему сержанту из штабной команды тех, за кем по солдатской справедливой молве закрепилось позорное звание «писарюги». Филонов — один из двух Витькиных непосредственных подчиненных. Умел на машинке двумя пальцами, перепечатывал протоколы, фуйню-муйню разную. Отчеты и всю прочую мутотень. Будет потом тоже мамке рассказывать, как в горы ходил, как раненого командира из-под огня выносил. Витька читал письмо одного первогодка: «Мама, я служу в Краснознаменной ордена Кутузова части, и мы скоро опять пойдем в наступление…» Е-мое! Какое, к хренам, наступление! Им вообще запрещено про боевые действия писать, а автобат вообще по своей узкой функциональности ни в какие наступления не ходил. Наше дело — перевозки, ремонт… Вот до чего же всем славы хочется! Больше, чем водки.

Филонов подошел вразвалочку.

— Чего?

«Ни хрена себе, „чего“? Это так теперь у нас сержанты младшие цельным лейтенантам отвечают», — подумал Витька про себя, но ничего не сказал.

— Проводи меня до третьего поста.

— Хорошо, только вы, товарищ лейтенант, тоже автомат возьмите.

«Хрен тебе, три километра по такой жаре я и с пестиком в кармане хорош буду», — подумал Витька и снова ничего не сказал.

— Достаточно и твоего «калаша». А дух налетит, так и в два ствола не отобьемся.

Шли по каменной россыпи. Так было ближе. По дороге километров пять получалось. А напрямик — доплелись бы минут за сорок. Филонов положил «калаш» на горбину и обе руки закинул через железо, как Христос на перекладине.

— А правда, что вы в Ленинграде учились?

— Правда.

— А я в Сочи работал в экскурсионном бюро, на гору Ахун туристочек водил…

— Ты рассказывал.

— Да.

Шли молча, только камешки под кроссовками перекатывались.

— Товарищ лейтенант, а покурим?

— А у тебя есть?

Двойственный по смыслу вопрос. Покурить — это совсем не значило закурить. Покурить — это означало курнуть травки. Вообще, курить с подчиненными — дело дрянное, но Витька-то был не полноценный офицер, а двухгодичник. Или еще круче — двухгадишник, то есть пришел на два года, нагадил и ушел. Это так майор Батов говорил. Ему видней — он настоящий военный, он на Витькиных глазах двух духов убил.

Сели в тени брошенной мазовской кабины, неизвестно для чего и как затащенной на половину осыпи. Филонов достал и принялся бережно колдовать.

— Это не трава, товарищ лейтенант. Это пластилин. Это не трава, мать ее ек! Это сама пыльца — самый смак! — Смесь зелено-серого порошка с беломоровым табачком раз за разом уходила с шершавой филоновской ладошки в гильзу папиросы. Слюнявил закрутку сержант очень неэстетично. Здесь у всех от жажды слюна была вязкая и липкая. И вот Филонов слюнил-слюнил папироску… Закурили.

— Вам пяточку, товарищ лейтенант.

— А скажи, много туристок там отодрал, на Ахун-горе?

— До-фи-га! Одна с Ленинграду была, мама родная! Сиська — четвертый номер. Сама худенькая, талия в четыре пальчика! А сосала! Я ее и так. И этак!

Витьке не нравилось, когда Филонов про девчонок из Ленинграда так рассказывал. Но теперь от подкурки у Витьки затылок на лоб наехал, и ему было все по бороде! Витьке вообще все угарно стало, хи-хи да ха-ха.

Филонов, по идее, дембель и для Витьки — гуся-первогодка авторитет. В этом парадокс: Витька лейтенант, но пороху не нюхал, а Филонов год в Афгане, и под Кандагаром в непосредственном соприкосновении побывал.

— Пойдем, товарищ лейтенант. Пора.

Опять руки Филонова сложились на железе «калаша», как руки распятого Господа.

Они шли, шли. Жарко. Жарко. Жалко, жалко… Кого жалко? Ха-ха-ха!!!

— Филонов?

— Ась?

— Фигась! Ха-ха-ха!

— Что-то подкурка забористая оказалась — разобрало. Совсем затылок на лоб налез.

Пришли. А вот и пришли. Наконец. Радоваться надо — живые пришли. Витька, правда, и не верил в опасность. Кругом столько войск! Рядом были соседи — десантура, хозяйство Барковского, а за горкой — вообще штаб дивизии стоял и приданные ей вертолетчики. Духов здесь не было. Может, только если ночью…

В вагончике третьего поста было жарко. Но здесь был кореш — старший лейтенант Валерка из Ленинграда — земеля. Зе-ме-ля! Слово такое нежное-нежное. Из самого Ленинграда, с Кировского проспекта!

— Валерка, а я сегодня дежурным по батальону…

— Ага, тебя вот Батов уже ищет. Бери вот трубочку.

Валерка смеялся. Он тоже уже покурил.

— Валерка! Земеля! Давай про Ленинград поговорим! — У Валерки на «точке» магнитофон и пленки с записью Квин «Ночь в опере» и Элис Купер «Мускул оф Лав».

— Ты че, не понял, Витек, тебя Батов к телефону!

— Цугаринов!

Цугаринов… это он… Витька Цугаринов.

— Цугаринов, ты где?

В ки-зде… на верхней полке…

— Цугаринов, бегом… лять… лять… лять… бегом!

Никуда Витька бегом не побежал, Батов свой уазик подослал… Десять минут кайфа — ветер-ветер-ветер, а на спидометре — семьдесят километров в час!

В вагоне у Батова были прапор Леша Старцев — Витька его боялся и уважал: Леша двумя пальцами позвоночник любому переломит — и лейтенант Грабой. Фамилия, что ли, еврейская, но мужик четкий. Повернуться, отойти-подойти, а так и не скажешь. Леша с Грабоем держали в ногах какого-то духа. Перепуганного, в брезентовых американских ботинках, такие из Пакистана им забрасывают. На башке что-то вроде чулка подвернутого. Бородка редкая, глазки блестят, бегают.

— Цугаринов!

Федоров толстой голой волосатой рукой лупил по накрытому ватманом столу.

— Цугаринов, ребята духа поймали, а дежурный на третьем посту груши околачивает!

Леша прижал афганца к полу.

— Как зовут?

Цугаринов икнул.

Дух побегал глазками и не издал ни звука.

— Он тебя понимает, мать твою, переводчик хренов? — обратился Батов к лейтенанту Долгову.

Дух посмотрел, на Батова и отвернулся.

— Он понимает, зря вы, тыщ маер на Долгова…

Леша Старцев еще ниже прижал духа к полу.

— Ты че подле парка делал? Ты его спроси, че он подле парка делал?

Долгов перевел: «Что ты делал в месте, где стоят русские машины»?

Ему стало так смешно, что он чуть не прыснул: на фарси «машины» так и будут «машины»…

— Слышь, Долгов, а он не таджик?

— Не, тыщ маер, он пуштун, я их по ноздрям узнаю! — Леша задорно посмотрел на Витьку и вдруг подмигнул.

— Так он по-таджикски-то и не понимает у тебя!

— Не, тыщ маер, у них все пуштуны по-таджикски понимают…

— Ты ведь партизан? — спросил Леша, еще ниже прижимая духа к полу.

— Цугаринов, я тебе сейчас вот как дежурному по батальону прикажу этого духа зарыть, ты понял?

Батов совсем озверел…

— Цугаринов, где твое оружие?

Витька полез в карман, нащупал «макар», он был на месте — тепленький, тяжеленький.

— Так, если он у нас не заговорит… Тыщ маер, давайте его как положено — сдадим в дивизию — три минуты на машине.

— А через минуту у меня, может, в парке фугас взорвется!

— Ах ты, зараза, — Батов выпростал из кобуры «стечкина» и с размаху…

Дух в страхе закрыл глаза и голову вжал в плечи… Хрустнула какая-то косточка на лице, и из рваной раны на пол густо закапала черная кровь…

Ну, теперь началось… Витьку заколотило колотуном. Он понял, что запахло трупом. Первая кровь пьянит акул. Пьянит до потери рассудка. Поезд покатился — не остановишь. Москва — Воронеж, хрен догонишь.

— Переведи ему!

— А че переводить?

Леша и сам может по-таджикски, он служил два года под Душанбе, у него друга духи украли, и он на сеструхе друга своего женился потом… Леха вывернул духу руку на перелом и шептал что-то в ухо. Тот: «А-А-А-АШ».

Майор передернул раму «стечкина», и по полу покатился красный патрон, похожий на эрегированный игрушечный член.

Вот и весь допрос.

Грохнул дважды «стечкин».

— Давай его…

— Куда?

— Туда, где у нас верблюда!

— Товарищ майор!

— А тебя, Цугаринов, я когда-нибудь так награжу, будешь у меня…

Духа закопали под горкой на собачьем кладбище, где уже были похоронены подохший от старости кобель Сундук и задавленная назаровским бензовозом сука Шлюха.

Закапывали духа ефрейтор Бабаеров и рядовой Кулумбегашвили. Витька Глагоев как дежурный все это дело должен был контролировать.

Потом Бабаеров с Кулумбегашвили в качестве поощрения попросили у Витьки в долг тысячу афгани. Витька понял на что и дал.

А сам пошел в вагончик, где включил приемник… По Би-Би-Си передавали концерт Севы Новгородцева. Сева сказал, что юннаты из Саратова скрестили свинью и курицу и что получился свинокур… Было смешно…

А потом поставили «Квин»… «Богемскую рапсодию». И Витька представил себе, как в трех километрах от него сидит теперь его кореш и земеля лейтенант Валера и тоже слушает. И вспоминает Ленинград. Завтра Витька сдаст дежурство и пойдет к нему на пост. Они покурят и будут слушать «Квин». И будут говорить про Ленинград.

А там в Ленинграде живет девчонка — грудь четвертый номер, талия в четыре пальчика обхват — и вовсе она не сосала у Филонова! И вовсе она ни у кого еще не сосала… Она Витьку ждет. Или Валерку… Когда они вернутся домой.

* * *

Но Судьба распорядилась иначе.

Остался Цугаринов в армии.

А прапорщик Леша Старцев по званиям обскакал Цугаринова и стал его начальником.

И служили они Родине, защищая ее — сперва от афганских террористов, потом от чеченских, а теперь вот настала пора защищать ее от объединенных террористов, от мировых чертей.

И был у них один офицер, на которого оба они — и генерал Старцев, и полковник Цугаринов — могли положиться, как на самих себя. И звали этого офицера Саша Мельников.

Именно Саше Мельникову, майору Мельникову, и предстояло теперь собрать в единый мозговой кулак разрозненные пальцы некогда сильной длани.

* * *

— Мы поставим во главе каждого из государств просвещенного короля-мусульманина, — сказал Ходжахмет, — или просвещенную королеву-мусульманку, — поправился он, поглядев в сторону принцессы. — Давайте вспомним, как процветали и Испания, и Португалия при арабах! И Малага, и Сарагоса! А что принесла им реконкиста и изгнание арабов? Мрак средневековья?

— Но, сударь, согласитесь, что именно после реконкисты в Испании и в Португалии появились Колумб и Васко да Гама, и обе эти страны стали метрополиями великих империй! — возразила принцесса.

— Ах, полно вам, ваше высочество, арабы открыли Америку еще до Колумба, и останься Испания мусульманской, империей она стала бы гораздо быстрей, не пережив, кстати говоря, ужаса средневековых инквизиций.

— Но отчего же тогда в Америке Колумб не обнаружил Корана и мечетей? А нашел только индейские пирамиды Теночтитлана? — ехидно спросила принцесса.

— Он плохо искал, и вообще, ваши христианские историки все подтасовали, — сказал Ходжахмет. — Но кабы вы остались под дланью короля-араба, то наверняка не проиграли бы Англии своего главного сражения и сохранили бы статус морской державы.

— Правь Испания морями, — пропела принцесса на мотив британского гимна.

— Вот-вот, — кивнул Ходжахмет, — и я про то же самое.

— К чему вы клоните? — спросила принцесса.

— Я хочу заключить с вами конкордат с особыми кондициями, — ответил Ходжахмет. — Я хочу предложить вам брак с моим сыном Сеидом, тогда по кондициям нашего конкордата вы станете королевой объединенной континентальной Европы со столицей в Париже…

— Вы сказали континентальной Европы, а как же Англия? — спросила принцесса.

— В Англии будет король-мусульманин, и к Англии вернутся ее колонии, включая Соединенные Штаты Америки, Индию, Канаду, Новую Зеландию и Австралию, где будут посажены вице-короли. Точно так же вице-короли будут посажены и в Бразилии, как это было при доне Педро Первом Бразильском — первом вице-короле Бразилии при португальском короле… Так будет со всей Латинской Америкой, и население всех этих в прошлом католических стран согласится на это по просьбе Папы Римского, ныне находящегося у нас в гостях.

— А сколько лет вашему сыну? — поинтересовалась принцесса.

— Ему только что исполнился один месяц, сударыня, — учтиво прижав руку к груди, ответил Ходжахмет.

— Значит, это будет морганатический брак? — спросила принцесса.

— Как угодно, сударыня, но вам придется принять нашу веру и исполнять обязанности, покуда наш сын и ваш муж не станет совершеннолетним.

— Все это так странно, все это так странно! — всплеснув руками, воскликнула принцесса. — Но если у меня уже есть жених? — спросила она, умоляюще взглянув на Ходжахмета.

— Вы нам скажите, кто он, — ответил Ходжахмет, — и мы облегчим ваши страдания, ведь, как говорил один из великих руководителей той страны, где я родился, нет человека, нет и проблемы!

* * *

Ходжахмету нравился Париж.

Он любил бродить по набережной Сены, особенно по правому ее берегу, от Орсэ дю Понт Неф, и потом обратно, от Сен-Мишель до моста Александра Третьего.

Ему не нравилась идея поселить своего сына и королеву в Лувре.

Пусть живут в Консьержери!

Средневековая Консьержери с ее башенками больше похожа на дворец короля-аскета, короля-тирана, каким и должен быть властитель половины мира…

А все эти барочные изыски, все эти дворцы королей-вырожденцев, все эти Прадо и Версали, все эти Лувры и Пале-Рояли… Они не похожи на дворцы королей-императоров. Наполеон оттого и не стал полновластным диктатором всего мира, потому что жил в роскошном Фонтенбло, а не как подобает тирану тиранов — в аскетической келье, в цитадели непреступной крепости своего рыцарского замка, окруженного рвом и каменной стеной со сторожевыми башнями.

И Фридрих Великий с его похожим на Петродворец сладким Сан-Суси, и Екатерина Великая с ее царскосельским дворцом — все они начали вырождаться, когда из предназначенных Богом крепостей они превратили среды своего обитания в барочные анфилады танцевальных зал…

А педики не могут властвовать над миром.

И Ходжахмет решил написать в своем политическом завещании, которое он оставит Сеиду, что все их потомки будут обязаны жить в крепостях… Но не во дворцах, которые потом станут музеями…

«Этот город мог бы быть имперской столицей мира, — думал Ходжахмет, вдыхая терпкий воздух Парижа, — а они превратили его в какой-то центр беспорядков хулиганствующей молодежи, всей этой самоуверенной и наглой швали — от простых богатых бездельников, что десятилетиями тусуются в книжных лавках на Сен-Мишель, изображая из себя прогрессивное студенчество, от всех этих педиков и наркоманов, до элементарных стяжателей греха — сутенеров, проституток, торговцев наркотиками… И что самое интересное, им всем здесь не хватало и недоставало всегда именно свободы. И из-за этого они громили витрины и в 1967-м, и в 2006-м… Им всем было мало свободы, чтобы еще больше грешить, чтобы довести свою прожженную грешность до абсолюта… Они все протестовали против наступления на их свободы… Я покажу им свободу!»

* * *

Саша Мельников был готов к испытанию на полиграфе.

Почему полиграф?

Полиграф Полиграфыч…

Да потому что много пишет всяких разных кривых, от электроимпульсов мозговой деятельности до интенсивности работы потовых желез. И потом опытные дешифровщики данных полиграфа по многократным сравнениям с исходными данными отобранных из испытательных образцов, где испытуемые заведомо лгали или, наоборот, заведомо говорили правду, с девяностопроцентной уверенностью эти обработчики потом говорили: вот здесь Саша Мельников сморгнул… А за испуг — саечка!

Сашу обучили, как обмануть полиграф.

Это он умел.

А вот сможет ли он обмануть Алжирца?

Алжирец приехал вместе с Ходжахметом.

Они были на переговорах в Испании, и Ходжахмет хотел, чтобы Алжирец был вместе с ним.

Ну…

И прибыв в Центр, задал же Алжирец перцу этому заму по науке, этому Заир-паше.

Шерсть летела по всему Центру — пыль столбом!

Почему Заир-паша осмелился нарушить правила и допустить нового работника в святая святых без предварительного тестирования по ведомству Алжирца?

Говорят, Заир-паша только тем и отговорился, что он-де сам проверил Сашу путем консультации с Книгой Судеб, как это делал еще сам Пакистанец специально для Ходжахмета.

Поди проверь, делал это Заир-паша или нет, но Алжирец перед таким аргументом спасовал.

Все здесь знали, что Пакистанец и вправду залезал в Книгу Судеб… И он правда выкопал там, что женой Ходжахмета и матерью наследника будет русская, которая замужем за фээсбэшником… Только одного Алжирец потом в толк не мог взять, почему, если Пакистанец заглядывал в Книгу Судеб, почему он проглядел там про свою смерть? Так глупо погиб в автокатастрофе…

Но тем не менее, выслушав оправдательные доводы Заир-паши, Алжирец спорить не стал.

— Если проверил, значит, ты и несешь за него ответственность, — сказал он Заир-паше, — и если этот окажется шпионом, то ты в первую голову на виселицу с ним пойдешь.

Но на Полиграф Полиграфыча Сашу все же загнали.

Уже так — порядка ради.

* * *

— А ты думал, что включение в цепь — это этакое подсоединение проводами?

Заир-паша расхохотался.

— Примитив! Так только дети и глупые сценаристы дешевой фантастики могли бы подумать!

Это Заир-паша так разошелся, так раздухарился на простой Сашин вопрос, где будет его рабочее место и как вообще он будет работать в цепи?

— Глупый ты, Узбек, хоть и талантливый… Часы вот умеешь останавливать да компьютер в «Шевроле» заговорил, а самого важного в нашем деле пока не понимаешь. Да, собственно, и зачем это тебе?

Заир-паша потом все же снизошел, объяснил-таки популярным языком, как работает цепь…

Оказывается, действительно цепь создается на тонких уровнях слабых взаимодействий и поэтому существует без внешних признаков соединения.

С первого взгляда, это и не цепь никакая.

Так, сидят в одном здании сто человек, и вовсе они не соединены никакими проводами! И более того, они даже не заняты каким-либо общим делом. И не сосредотачиваются, и не медитируют вместе на одну мантру-янтру… А так — занимаются кто чем.

Один рисует себе, другой стихи пишет, а третий кино по телевизору смотрит…

Но на самом-то деле цепь работает.

Все подсознательные аппараты на самом деле ищут друг друга, подпитывают и подпитываются колебаниями тонких сфер друг от дружки.

И сложенные колебания, сложенные в когерентном совпадении частот, доходят до небесных слоев, и если совмещаются с частотами небесной Библиотеки Данных, то происходит обмен.

— И как же вы определяете результат обмена? — поинтересовался Саша.

— А через откровения, — просто ответил Заир-паша. — По опыту, каждый из участников цепи не реже двух раз в неделю как бы прозревает… Причем каждый прозревает в какой-то своей, близкой ему, области знаний. Прозрение может быть и в виде сна, и в виде видения, но чаще всего является в виде особого вдохновения. Поэтому мы сажаем наших членов цепи заниматься каким-либо видом творчества. Либо рисовать, либо стихи или роман писать.

Так и рождаются у нас тут леонарды да винчи… Сто штук в день!

— Да, но почему так просто? — пожал плечами Саша. — Почему у других не получалось?

Собрали сто талантливых персон в один монастырь, и они давай выдавать на-гора откровения в духе Моисея! Напрямую от Бога! Почему так просто? И почему у других так не получалось? В чем секрет?

Заир-паша посерьезнел, огладил свою скорее корсарскую, чем имамскую бородку и все же удостоил — сказал, объяснил…

— Понимаешь, все дело в катализаторе, в первоначальном импульсе, который мы называем пороговым паролем. Без него — хоть миллион экстрасенсов в самом лучшем монастыре мира собери — ничего оттуда (Заир-паша пальцем показал на небо) не получишь, хоть лоб в молитве расшиби и миллион молящихся или медитирующих заставь тоже лбы расшибать, без порогового пароля ничего не выйдет, надо сперва линк сделать, а потом уже по сети лазать…

— А кто знает этот пороговый пароль? — сделав наивное лицо, спросил Саша.

— Раньше пароль знали Пакистанец и Ходжахмет, — сказал Заир-паша. — А теперь знает Ходжахмет. А кто еще? Я, например, не знаю… Даже Алжирец, я думаю, не знает. А Ходжахмет этот пароль в своем духовном завещании кому-то отдаст. Пока не знаю, кому.

* * *

После формальной проверки на полиграфе, которая вызвала у Саши только легкое раздражение — тоже мне вопросики! — «вы работаете на ФСБ?»… «вы работали на КГБ?»… «вы прибыли сюда по заданию Резервной ставки?»… «вы знакомы с генералом Старцевым?»… — после игры в такие вопросики его все же усадили на рабочее место и очертили ему круг его обязанностей.

У каждого из звеньев цепи были свои кабинеты.

Но все имели возможность выходить из них в любое время, гулять по саду с бассейном, сидеть в кафетерии, заходить в библиотеку, а также заниматься физкультурой в спортивном зале — хочешь, на тренажерах попотей, а хочешь, побегай с мячиком, поиграй в мини-футбол с коллегами или в баскетбол — к чему больше сердце расположено.

Но в то же самое время у каждого из звеньев был свой недельный и месячный творческий урок, за выполнением которого присматривал Заир-паша.

Так, инженеры-химики должны были писать свои рефераты по химии, а инженеры-авиатехники писали статьи и рефераты по своим аэродинамическим темам… И в какие-то моменты во время работы над статьями к ним и приходили оригинальные мысли, вроде бы как исходящие от них, но в то же самое время и не от них…

В кафетерии один энергетик, работавший над проблемами беспроводной передачи энергии, рассказал Саше про то, что на прошлой неделе одному инженеру-химику во сне, в точности, как некогда Менделееву, приснилась таблица элементов… Но в новом виде — не плоская, как Дмитрию Ивановичу, а пространственная. И теперь Заир-паша рассматривает это событие как большой прорыв, сулящий большие сдвиги.

— У нас каждую неделю здесь какое-нибудь фундаментальное открытие происходит, — сказал энергетик, — мы тут движем научный прогресс уже не по экспоненте, а по вертикальной имманентной линии, уходящей в бесконечность.

Саше для начала предложили написать просто маленький философский трактат на тему «Как устроен мир?». Моя парадигма…

— А там посмотрим, чем тебя занять, — сказал Заир-паша, похлопав Сашу по спине, — давай, Узбек, пиши! Думай о своем великом предке Низами и пиши…

Но о Низами не думалось.

Думалось о Кате.

Катю надо найти.

Катю надо вызволить отсюда.

Но сперва надо разрушить цепь Ходжахмета.

И узнать пороговый пароль.

Но при этом надо опасаться системы внутренней защиты.

Наверняка, когда ты включен в сеть, какая-то система отлавливает вражеские замыслы, вроде антивирусных систем в компьютере — вроде «Панды» или «Касперского»[18].

Саша вздохнул и принялся писать трактат «Как устроен мир?».

И вдруг, с первой же строчки, ему пришло откровение…

* * *

Данилов вот уже четыре часа как допрашивал Цугаринова.

Сперва это был просто разговор.

Прощупывание.

Потом Данилов сделал попытку впрямую перевербовать Цугаринова, подписать его на двойную игру… Но когда точка невозврата в их разговоре уже была пройдена, когда оба уже поняли, что шуточкой-прибауточкой из их разговора уже просто так не выйти, Данилову ничего не оставалось, кроме как арестовать Цугаринова и, поместив его в камеру, жать, жать на него и дожимать, покуда тот не сломается.

— Слушай, Цугаринов, не будь ты дураком, мы же с тобой реальные здравомыслящие люди, и в Бога и в загробную жизнь не верим, так на кой тебе хрен эта твоя преданность Старцеву сдалась? Грохнуть ведь нам тебя придется сегодня же, если ты не согласишься, а там, как мы с тобой знаем (при слове «там» Данилов пальцем показал на потолок, имея в виду небо), нас ничего не ждет, пустота там, и все… Так на хрена тебе тогда хвататься за химеры верности патрону? Ты верен должен быть Родине, а шеф твой Старцев — это еще не вся Родина, понимаешь? Вот назначат меня как первого зама командующим Резервной ставкой, тогда я стану твоей Родиной, понимаешь?

Цугаринов молчал.

Молчал и улыбался.

И эта улыбка его ужасно раздражала Данилова.

Получалось, что за молчанием за этим и за улыбкой скрывалось какое-то недоступное для Данилова знание. И это раздражало, не давало покоя.

И еще действие цугариновской улыбки вдвойне усиливалось струйкой крови, что стекала с разбитой губы…

Улыбка и кровь.

Кровь как точка невозврата.

Она будоражила.

Данилов знал закон — если уже пролил кровь, то надо убить.

Потому что не убитый тобою враг потом убьет тебя.

И еще один закон знал Данилов — нельзя одновременно бить человека и призывать его к дружбе с тобой.

Человека можно только выжать и потом убить.

Выжать из него информацию, во что бы то ни стало выжать, но потом обязательно убить.

Убить и списать.

Уж чему-чему, а списывать людишек здесь его научили.

Умер от сердечного приступа.

Поскользнулся, упал с лестницы…

— Слушай, Цугаринов, я тебе даю гарантии, расскажешь все про то, кого, когда и зачем вы со Старцевым послали к Ходжахмету, я тебя отпущу… Оставлю в живых, будешь жить. Ты слышишь меня? Жить тебя оставлю!

Цугаринов сидел и улыбался.

А струйка крови уже запеклась и из красной стала почти черной.

Данилов молча кивнул помощникам.

Те снова приблизились к Цугаринову и продолжили свои квалифицированные манипуляции, от которых тот задергался, засучил по полу ногами, замычал, завыл, а потом оглушительно заорал.

Данилов не стал выходить из камеры, хотя ему было крайне неприятно наблюдать все это, как два его человека, одетых в синие рабочие халаты, уродуют Цугаринову ногти, заставляя того извиваться в кресле и оглашать гулкие своды камеры нечеловеческими криками. Данилов остался, потому что он не хотел пропустить тот момент слабости воли Цугаринова, на который он теперь надеялся.

— Что? Будешь говорить, сука? Скажешь, сволочь? — приговаривал старший из этих двоих…

Данилов закурил.

Дома он не курил — жена не разрешала…

А здесь вот курил — от нервов.

— Скажи, гад! Скажи, облегчи страдания! — советовал старший.

Сигарета дрожала в руках Данилова.

«После всего прикажу этих двоих ликвидировать», — подумал Данилов.

Он вдруг с содроганием представил себе, как эти же двое примутся загонять свои иголки ему, Данилову, под его холеные наманикюренные ноготки…

Б-р-р-р-р-р-р-р!

А за их спиной будет стоять Старцев и будет уговаривать его, Данилова, покаяться, зачем он убил Цугаринова…

Нет, теперь назад возврата уже нет.

Надо дожимать этого Цугаринова, чтобы все сказал.

Кого и куда послал Старцев?

А уже на совете ставки он, Данилов, предъявит Старцеву обвинение и в преступном бездействии — почему не стреляли ракетами по логову врага? — и в преступных переговорах с террористом Ходжахметом… Надо только выбить у Цугаринова признание — кого они послали к Ходжахмету?

Данилов четко представил себе, как они с верными ему генералами Долговым и Гречковским прямо в зале заседаний арестуют Старцева.

Данилов выступит с обвинениями, а сидящие рядом с командующим генералы встанут и арестуют его… И тут же в коридоре расстреляют.

А Данилов как первый зам командующего автоматически станет ВРИО…

— Что? Будешь говорить, сука? Скажешь, сволочь? — твердил старший в синем халате. — Говори, гад, не молчи, заработай себе жизнь!

Но Цугаринов молчал.

Данилов, брезгливо поморщась, сделал своим людям знак, и те, расступясь, открыли взору Данилова измученное болью лицо его жертвы.

— Зря продлеваешь свои страдания, Цугаринов, — как можно спокойнее начал Данилов. — Мы же можем тебя здесь неделями и месяцами мучить, поддерживая в тебе жизнь, ты же знаешь наши методы, мы же тебя болью с ума можем свести, зря продлеваешь свои страдания. И ради чего? Там же ничего нет! (Он снова показал пальцем на потолок.) И никакого ответа там ни перед кем у тебя не будет. А значит, и награды за твое упорство, которое ты наивно принимаешь за верность, тоже не будет… Сознайся. Сознайся, и я тут же прикажу тебя отправить в отдаленный лагерь общего режима, с поддельным уголовным делом, где ты спокойненько посидишь годочка два, поправишь здоровье, а потом начнешь новую жизнь… А?

Но Цугаринов молчал.

* * *

Катюша молчала.

Она думала о том, что может случиться, если Саша вдруг, и правда, погиб где-то там, на Москве, среди всех этих пертурбаций катаклизма…

Почему он не успел к ней туда, на дачу?

Почему позволил этим чертенятам схватить ее? Схватить, затащить в грязный вагон, как рабыню, продать на аукционе, заставив ее, беременную, ходить перед этими жирными свиньями — ходить на каблуках, вызывая у них похоть и перверсивные мечтания.

Катюша молчала.

Вот и Лида теперь советует выйти замуж за Ходжахмета.

Даже Лида — Лида, у которой на ее глазах убили мужа. Любимого мужа, а саму — изнасиловали… И потом заставляли показывать шпагаты и растяжки перед этими жирными ублюдками, перед этими извращенцами… Так даже и Лида, и та сдалась, считая, что удел женщины — это подчиняться условиям жизни, подчиняться судьбе и приспосабливаться, подчиняясь победителю, насильнику. Удел женщины — не быть Зоей Космодемьянской, не жертвовать собой ради химер верности, а спасать свою жизнь и жизнь своих детей, отдаваясь победителю. Даже Лида — и та теперь вот советует выходить за Ходжахмета.

И сама Лидка мечтает выйти за кого-нибудь из этих чертей.

Несмотря на то что они убили ее мужа и саму ее изнасиловали у него на глазах, перед тем как его головой в горящий камин… И Лида простила им это и ради своей дочери готова выйти замуж за черта.

Катюша вдруг вспомнила фильм «Русский бунт» с Машковым и Маковецким.

Там одна ради ребеночка своего простила Пугачеву убийство мужа и сама под Пугачева легла — позорной наложницею легла под самозванца, под вора и разбойника, с которым ее благородный муж сражался и от руки которого погиб, а чем кончилось? Убили ее ребеночка пугачевские дружки, и не вступился за ребеночка Пугачев… И саму ее потом тоже убили… А Машенька Миронова верна была Гриневу своему и не отдалась, не поддалась давлению Судьбы и обстоятельств — и в конце была вознаграждена.

Так где же правда?

Правда у Лиды?

Или правда в фильме с Машковым по мотивам «Капитанской дочки» Пушкина?

Лида тоже молчала.

Задумчиво наблюдала, как русский мальчик по имени Хамид, который по инерции иногда еще откликался на имя Витя, длинным сачком вылавливал с поверхности бассейна опавшие в него листья.

— Ну что, Алжирец за тобой все еще подглядывает? — спросила Катя.

— А? — очнувшись от каких-то своих мыслей, переспросила Лида. — Алжирец? Нет, не знаю, но после того нашего разговора камеры, по-моему, реагировать на мою физкультуру перестали.

— А давай теперь попробуем! — предложила вдруг Катя.

— Что?

— А ты сядь на шпагат, но сперва шароварчики сними, а потом сядь на шпагат, а мы и посмотрим, завертится вон та камера или нет?

Катя лукаво и не моргая глядела на Лиду.

Лида удивленно захлопала ресницами.

— Мне? Снимать шаровары?

— Эй, это, как там тебя? Витя, Хамид, чтоб тебе, а ну брысь отсюда, чтоб я тебя больше не видела! — прикрикнула Катя, обернувшись в сторону мальчонки с сачком.

И дождавшись, когда тот выйдет, снова показала рукой на видневшуюся рядом телекамеру наружного наблюдения:

— Снимай, Лидка, шароварчики и садись-ка на шпагат, давай проверим нашу теорию…

Лида обиженно поджала губки:

— Я тебе клоунша цирковая, что ли? Зачем унижать-то меня?

Но Катя вдруг посерьезнела и, сощурив глаза, медленно проговорила:

— Не забывайся, Лидия, не забывайся, ты здесь прислуга, ты рабыня моя и служанка, ты поняла?

Последние два слова Катя произнесла с особым выражением на выдохе:

— Ты поняла?

Лида поняла.

Она быстро поднялась с дивана и принялась поспешно снимать шаровары.

— Где садиться? — спросила она, аккуратно складывая свои шелковые восточные штанишки.

— Вот здесь прямо и садись, — сказала Катя, пальчиком указывая на свободное пространство между диваном и пальмой.

Лида наклонилась и, тремя пальчиками опершись о мраморный пол, легко уселась в продольный шпагат.

— Ну вот, а ты кочевряжилась, — миролюбиво пропела Катя.

И вдруг камера ожила и тихохонько и тонко запищав электромоторами привода, повернула свой объектив в сторону Лиды, без штанишек сидевшей на мраморном полу…

— Точно, влюбился в тебя Алжирец, — заключила Катя, — вставай. Надевай штаны. Нечего их там баловать, хорошенького понемножку!

И надевая шароварчики, униженная и обиженная Лида думала про себя, что если выйдет за Алжирца, за начальника службы безопасности, то обязательно найдет случай, как отомстить Катьке за это унижение. Уж Катька тогда у нее тоже догола разденется и будет… И будет… Нет, Лидка пока еще не придумала, что заставит ее делать.

— Ты чего так покраснела-то? — участливо спросила Катя. — И бормочешь там чего? Обиделась на меня, что ли? Так не на меня надо обижаться, а на чертей этих. Это ведь они, а не я мужа твоего убили и тебя из счастливой твоей жизни на Рублевке сюда вытащили. Не я!

Но Лида думала иначе.

Она думала об изменчивости жизни.

* * *

Саша думал об изменчивости жизни.

Он писал трактат.

Парадигмы мироздания и философия субъективизма.

Писал себе, писал и вдруг задумался.

А если Бог совершенен, то зачем ему движение?

Зачем динамика?

Ведь любое движение — это изменение состояния.

А Бог совершенен.

А зачем тогда изменять состояние совершенства?

Ведь любое движение несет за собой либо изменение к лучшему — это созидание, а совершенное не нуждается в улучшении, — либо оно несет в себе изменения к худшему, то есть разрушение. Так неужели совершенное может быть разрушено и Высший Разум и Высшая Воля будут к этому безучастны?

Вообще, Кант с его императивами всегда был гораздо ближе Сашиному сердцу, чем Гегель с его диалектикой.

Но ведь Гегель философски предугадал энергетические переходы электронов с уровня на уровень… Как это ему удалось? Чистой усидчивостью?

Или прозрением?

После обеда в общей столовой, состоявшего из большого куска жирной баранины, вареных овощей, риса и минеральной воды, Саша прошел к себе, сел за компьютер и уснул.

С ним случалось такое.

Это была нормальная реакция организма на то нервное напряжение, которое он перенес, контролируя свое состояние на полиграфе.

Саша заснул.

И ему приснилось, что он Шекспир.

И что он пишет пьесу…

Гамлет

Мне не давала спать какая-то борьба внутри.

На койке

Мне было как на нарах в кандалах.

Я быстро встал — да здравствует поспешность.

Как часто нас спасала слепота,

Где дальновидность только подводила.

Саша-Шекспир задумался.

Я сплю?

Но не проснуться ли мне, как это сделал Гамлет там, на корабле, на пути в Англию?

Гамлет

Я вышел из каюты, плащ накинул,

Пошел искать их, шарю в темноте,

Беру у них пакет и возвращаюсь.

Храбрясь со страху и забывши стыд,

Срываю прикрепленные печати

И, венценосной подлости дивясь,

Читаю сам, Горацио, в приказе,

Какая я опасность и гроза

Для Дании и Англии…

И что меня тотчас должны схватить

И тут же, не теряя ни минуты,

Мне голову снести,

Как только наш корабль достигнет Альбиона.

Саша-Шекспир снова задумался…

Я сплю?

Но не прозрение ли это?

Не совет ли мне с небес?

Как там дальше?

Гамлет

Еще не зная, что я предприму,

Я загорелся новый текст составить.

Я начисто приказ переписал.

Сказать тебе, что написал я?

Горацио

Конечно, принц!

Гамлет

Устами короля приказ гласил:

Ввиду того, что Англия наш данник

И наша дружба пальмою цветет

И нас сближает мир в венке пшеничном,

А также и ввиду других причин —

здесь следовало их перечисленье —

Немедля по прочтении сего

Подателей означенной бумаги

Предать на месте смерти без суда.

Горацио

Но где печать вы взяли?

Гамлет

Ах, мне и в этом небо помогло.

Со мной была отцовская,

С которой

Теперешняя датская снята.

Я лист сложил как тот,

Скрепил печатью

И положил за подписью назад,

Как тайно подмененного ребенка…

Саша-Шекспир задумался.

Ребенка?

Шекспир написал «ребенка»?

У меня с Катей должен был родиться ребенок.

Это подсказка?

Как у Говорухина в его фильме «Место встречи изменить нельзя», где Шарапову наклеивают фотографию его невесты на той двери, за которой он сможет спрятаться от бандитов…

Так в чем разгадка?

И тут Саша-Шекспир проснулся.

Проснулся с уверенностью, что вместо порученного ему Заир-пашой трактата о парадигмах мироздания он напишет пьесу.

Причем на староанглийском языке.

Глава 4

У Ходжахмета было много проблем.

Но одной из главных был ступор в работе Центра.

Порою с ужасом он начинал осознавать, что без Пакистанца он ничего теперь не сможет.

Пакистанец бы наверняка решил проблему Шанхая…

Это Шанхай поставил блок на половину разработок Центра.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять это.

Ведь ни в Пекин, ни в Гонконг, ни в Гуанджоу — ни в один из китайских городов телепортировать группы террористов ни разу не удалось.

Более того, китайцы заблокировали также почти всю Юго-Восточную Азию — весь регион, вместе с Японией, Кореей и Вьетнамом…

Значит, у китайцев получилось то же самое, что однажды получилось у Пакистанца.

Они построили и наладили работу своей цепи!

Теперь у Ходжахмета нет монополии на сверхоружие…

А это значит, что в любой момент его Центр может подвергнуться удару.

И более того, в любой момент может начаться война за передел зон влияния.

И тогда еще неизвестно будет — чей сын станет наследником испанского престола?

Может, это будет сын товарища Председателя Вэнь Джунлао?

Алжирец зашел без спроса, как всегда.

Алжирец считал, что он всегда нужен и всегда кстати.

— Ассалям алейкум, Ходжахмет.

— Алейкум ассалям…

Красноречиво и многозначаще помолчали.

— Может, кофе? — предложил Ходжахмет.

Алжирец кивнул.

Он по-турецки присел на ковер и теперь молчал, перебирая четки. Молчал, чтобы пауза сильнее сконцентрировалась.

Ходжахмет щелкнул пальцами, и из-за отдернувшейся занавески появилась служанка в шелковых шароварах и коричневой кожаной безрукавке, открывавшей красивые округлые плечи и живот стройной молодой женщины.

— Подай нам хорошего крепкого кофе, — по-русски приказал Ходжахмет.

Женщина тихо удалилась.

— Ты держишь русскую прислугу, — по-арабски сказал Алжирец.

— Ты меня упрекаешь? — вскинув брови, спросил Ходжахмет.

— Как я могу тебя упрекать? — приложив руку к груди, улыбнулся Алжирец. — Но моя обязанность — беречь тебя, мой господин.

— Беречь нужно не здесь, — добродушно сказал Ходжахмет, — здесь я сам разберусь.

Потом он вдруг сощурил один глаз и спросил:

— Тебе очень нравится эта моя русская служанка, разве не так?

Алжирец не ответил.

Он достал из нагрудного кармана своей неизменной американской куртки коробку с табаком и гильзами для голландских самокруток, до которых был очень охоч.

Ходжахмет много знал про Алжирца.

Знал, например, что эту куртку морпеха с фамилией Дэвидсон на груди Алжирец снял с убитого им майора — командира морских котиков… Теперь носил эту куртку на счастье, как индейцы носили на поясе скальпы убитых ими бледнолицых.

Много еще знал об Алжирце, много, но не все.

А не знать все до конца — в этом была опасность.

Опасность, что этот человек тебя убьет.

Как сам Ходжахмет убил Пакистанца.

— Русские просят о важной встрече, — сказал Алжирец.

— На каком уровне? — спросил Ходжахмет.

— Запрос пришел от первого лица их Резервной ставки.

— От Старцева? — спросил Ходжахмет.

— Нет, от Данилова, — ответил Алжирец.

Ходжахмет хмыкнул:

— Насколько мне известно, первое лицо в Резервной ставке русских — это генерал Алексей Старцев.

— Нет, — отрицательно покачав головой, сказал Алжирец, — запрос поступил от генерала Данилова…

В комнату снова вошла русская служанка.

Она тихо и ловко расставила чашечки с кофе и собралась было исчезнуть, но Ходжахмет вдруг остановил ее…

— Лида, ты носишь трусики под шароварами? — по-русски спросил он.

— Да, мой господин, — смутившись и покраснев, ответила Лида.

— Тогда сними шаровары и сядь здесь перед моим гостем на шпагат, как ты это делала утром в бассейне…

Алжирец вдруг вспыхнул, взмахнул руками, выругался по-арабски и в конце концов опрокинул кофе на ковер…

— А ты, оказывается, понимаешь по-русски? — засмеявшись, спросил Ходжахмет и, жестом приказав женщине удалиться, принялся успокаивать своего заместителя: — Не сердись, не сердись, уважаемый, у каждого человека есть свои слабости…

— Ах, отдай мне эту служанку, Ходжахмет, отдай! — в сердцах воскликнул Алжирец.

— А ты расколи сперва замысел русской ставки, — сказал Ходжахмет, откидываясь на подушках, — я уверен, что русские что-то такое радикальное задумали. И ты сперва должен решить эту проблему. А уж награды будут потом.

И уже уходя, Алжирец сказал о главном — у русских здесь, в Центре, есть свой внедренный разведчик…

* * *

На втором году службы Володю Ходякова откомандировали в учебку.

Учебка была в городе Омске…

Два месяца были чем-то вроде отпуска, во время которого можно было совершенно забыть про войну и про все, что с нею связано.

Пообвыкнувшись в учебке, Володя как-то пошел искупаться в Иртыше. Вообще, самовольные отлучки из части, не говоря уже о купаниях, формально считались большими проступками, но старослужащему сержанту — «дедушке» Советской Армии, да еще и понюхавшему пороху афганцу, полагались некоторые поблажки. Даже начальник штаба, и тот, увидев Ходякова, неспешно бредущим в сторону реки, не тормозил свой уазик, а проносился мимо, нещадно пыля.

Пылевое облако медленно-медленно отползло право от дороги. Володя сплюнул, откашлялся и невольно взглянул на свои неуставные юфтевые офицерские сапоги… Сорвал пару росших поблизости лопухов, и смахнул с голенищ сухой желтый налет. Внизу за поворотом открывался Иртыш. Широкий. Почти такой же, как Волга у них в Ульяновске. А слева от дороги показались четыре домика кержачьего хутора. Володины товарищи ругали его обитателей, называя бесполезными: «ни самогона тебе не дадут, потому как не пьют, ни насчет баб-с…»

А Ходяков ходил туда — на облюбованное место, под обрывом, где пустынный песчаный пляж растянулся аж километра на два — на три. Кто его мерил?

Хотя прапорщик Елисеев из санчасти, известный в учебном полку спортсмен-десятиборец, бегал тут все босиком с голым торсом. Пробежит мимо валяющегося на песке Володи Ходякова и только крикнет: «Эй, кончай курить, давай спортом заниматься!»

Володя любил здесь лежать и думать. В прошлом году умерла бабушка Валя и его не отпустили на похороны. Начальник штаба сказал, что бабушка не является близким родственником. Мол, кабы мать умерла… Володя тогда едва слезы сдержал. Но не стал унижаться — объяснять, что бабушка Валя дала ему самое-самое дорогое — счастливые дни школьных каникул в деревне. А потом прибежал в каптерку к земляку Сашке Старцеву и все же дал волю чувствам. Поревел.

Через месяц в своем письме мама написала, что ездила в деревню и была у бабы Вали перед самой ее смертью. И совсем не ожидал Володя от мамы, что она написала, как бабушка «велела ему молиться и в церковь ходить», потому как в тайне от его отца и дедушки Ивана Максимовича, когда тот был еще в должности, покрестила Володьку в церкви. И еще мама прислала ему крестик простенький алюминиевый, иконку картонную Богоматери Казанской и молитвослов тоненький в мягкой обложке.

Почтарем тогда у них Леха дружок его был. Раскрыли они с ним посылку еще по дороге в роту. А не то замполит бы с этой религиозной атрибутикой известно как бы поступил!

Носить крестик на груди, Володя не стал, нельзя ему — командир, сержант, и вообще… Не положено. Но спрятал крестик в кармашек своей гордости — офицерской кожаной планшетки, которую почти официально носил повсюду через плечо. А потом, когда едва не лишился сумки по прихоти самодура начштаба бригады, что прямо рвал ее у него с плеча как не положенную сержанту-срочнику, перепрятал крестик под обложку военного билета, и носил его повсюду в нагрудном кармане — рядом с сердцем.

Володя любил приходить в эту оконечность пляжа еще и потому, что иногда здесь можно было встретить Любочку — кержачку с хутора. Она ходила как и вся ее родня по женской линии в платке, скрывающем волосы, глухой блузке с длинным рукавом и плотной юбке по щиколотки. Однако, по всем признакам, ноги у Любочки должны были быть исключительно стройными и красивыми. Володя чувствовал это по ее глазам. Легкой походкой, держа пряменько спинку, Любочка подходила к воде, скидывала простые спортивные тапочки-полукеды и садилась на песок возле кромки набегающей волны.

— Как же ты так загораешь? Разденься! — кричал пробегавший мимо спортсмен Елисеев.

Любочка улыбалась краешками губ и ничего не отвечала. А Володя смотрел на нее издали. И любовался тонкой линией всегда улыбчивого, но в тоже время грустного лица.

Только на второй месяц командировки они с Любочкой все же разговорились. Как-то само собой это произошло. И потом она, приходя сюда, сразу шла не к воде, а подсаживалась метрах в десяти… Володя понял сразу, что, коли родня заметит, очень ей попадет. Любочка садилась на песок так далеко, чтобы было можно расслышать слова, но и не напрягать голос. А так вроде и не вместе сидят: этот солдат, и она — дочка старого кержака Михея Власова.

— А как у вас с женихом знакомятся?

— Сватают. Нас, староверов, здесь по Сибири много. Мы друг о дружке знаем, где невеста, где жених есть.

— А если не понравится?

— Понравится! А иначе батька так даст!

— А не за вашего можно замуж выйти?

— Неа! Только если он в нашу веру перейдет.

— А у вас ведь вера тоже в Иисуса? Так ведь?

— Нет. Не совсем. У нас и книги по-другому написаны, и молимся мы по-другому.

— Но ведь если Бог один? Какая разница.

— Нет. Ты не понимаешь, — мягко и тоненько пела Любочка, глядя в сторону и вытянувшимся из-под длинной юбки большим пальчиком ноги чертя на песке какие-то окружности, — у нас правильная вера. А у всех остальных она неправильная. Во время раскола, это еще до царя Петра было, часть русских людей приняли веру новую, переписанную, а мы, староверы, в скиты удалились. Тогда много наших братиев в гарях пожгли.

— Как это?

— А так — заживо. За веру.

— А знаешь, я ведь молитву выучил по молитвослову.

— Какую?

— «Отче наш»…

— Это хорошо… Но пора мне.

Любочка вскакивала пружинно и, покачивая, как написал бы Лермонтов, гибким станом, быстро уплывала по ведущей вверх тропинке.

Ольке он писал часто. Адрес ее он знал наизусть еще с того вечера… Нет, утра, когда проводил ее в первый раз.

Он писал часто, почти каждую неделю, а она отвечала изредка. Может, один раз в три месяца. В письмах на пылкость его признаний отвечала сухой хроникой своих институтских буден. А потом, на второй год, и вовсе перестала писать. А когда Володя получил отпуск десять суток и, примчавшись домой, едва расцеловав мать, бросился звонить Аньке, вдруг узнал ошарашившую его новость: Олина бабушка на том конце детским своим голоском актрисы-травести прозвенела, словно колокольчик: — А Олечка замуж вышла и с Борисом Анатольевичем — мужем ее — теперь уехала в свадебное путешествие к Черному морю…

Весь отпуск Володя ходил чернее тучи, все порываясь рвануть в Сочи… Но где там! Паспорта нет, а по его военному билету путешествовать только до первой комендатуры!

И больше не писал.

По тропинке, что серпантином петляла по дну крутого овражка, прорывшего массивное тело песчаного обрыва, Володя спустился к Иртышу. Любочки не было. Он расстегнул хэбэшку, бросил ремень и фуражку на песок. Сел лицом к воде, подхватив колени, как это всегда делала Любочка. А вон вдали и Елисеев приближается… Нет, не Елисеев. Их там двое. Нет, даже трое. Да они еще и в форме! Да с автоматами. При приближении солдат Володя встал, застегнулся на всякий случай и подпоясался.

— Эй, — крикнул старший из краснопогонников, — вы бы, сержант, шли до части своей!

— А что? — наивно поинтересовался Ходяков.

— А то что осужденные убежали… Тут где-то могут… Вы не видели никого?

— Я? — по-идиотски переспросил Володя. — Не, не видал.

Солдаты проследовали дальше вниз по берегу.

«Интересно! Зэки беглые, ну дела!» — Володя усмехнулся, и снова расстегнул форменный ремень.

В Афгане «духи» расслабиться тебе не дают, везде «на нерве» ходишь, а в Союз прилетел — и на тебе, зэки беглые шатаются….

— Эй-эй! Эй, солдатик! — еле-еле послышалось вдруг из кустов, что под самым обрывом, где овражная тропа выползала на пляжный песок. — Эй, солдатик, подь сюда, не боись!

Володя, прищурившись, стал глядеть во все глаза туда, откуда доносился призыв, но ничего так и не увидел.

— Подь сюды, денег дам.

Володя осторожно приблизился и тут-таки разглядел в кустах двух дядек в серой робе и таких же темно-серых кепи.

— Ты молоток, кореш, что нас не сдал… Молоток! Ты не боись, ты сбегай в сельпо, принеси нам похавать да выпить, вот деньги возьми, тут тебе еще и самому на курево да на ханку хватит. — Дядька, который говорил, протягивал несколько скомканных бумажек: трешки, пятерки… — Ты нам похавать принеси, и еще купи там в аптеке йоду и бинтов. Только ты, кореш, нас не выдай, а то мы тебя того…

— Да не, он — парень хороший, он же нас видел, когда спускался… Ты же видел? — спросил другой, что постарше. — И не выдал, значит, наш, значит, соучастник, а значит, и болтать не станет.

Неожиданно Володя почувствовал тонкий укол холодной стали сзади под ребро.

— Не дергайся, кореш, а не то зарежу больно! — дыхнул кто-то сзади, тот третий, которого Ходяков вообще прозевал.

— Ну-ка достань у него этот, как его, военный билет! — приказал тот, что давал деньги.

Сильная рука стоящего позади властно и оскорбительно грубо полезла в нагрудный карман.

— Хо-дя-ков! Во как! Место рождения — Ульяновск… Ну так, если ты нас, корешок, выдашь, так мы тебя сыщем, а там — фью, — и Володя почувствовал, как нож, приставленный к спине, двинулся вперед, заставляя Володю выгибаться, словно он становился в гимнастический мостик.

Вдруг зэки замерли, прислушиваясь… Володя тоже прислушался невольно и уже разгадал легкую походку Любочки, еще скрытой за изгибом серпантина, но уже отчетливо приближающуюся.

— Беги прочь, Люба, спасайся! — крикнул Володя и остро почувствовал холод ножа, на всю ладонь входящего в него.

* * *

Любочка потом приходила в гарнизонный госпиталь вместе со своей матерью, тоже в таком же платке, в глухой блузке и плотной темной юбке до самого полу. Они приносили свежего творогу, варенья, меду, пирожков с яблоками.

Маму звали Авдотья. Без отчества, просто Авдотья.

Любочка рассказала, как на Володин крик спустилась было ниже к воде, но едва увидела беглых, рванула наверх, что было сил. А тут как раз наш спортсмен Елисеев навстречу трусцой бежал… «Бог его нам послал!» Любочка мимо него стрелой и только крикнула, сама не помнит что. А Елисеев-то не даром мастер спорта по десятиборью! Сломал всех этих троих, да так, что одного, говорят, едва живым до тюремного госпиталя довезли.

А Володе операцию делал сам полковник Хуторной, который доктор медицинских наук, и все такое. А теперь Любочка к нему будет приходить, но всегда с мамой, или с братом.

— А крестик мой нашли? — почему-то первым делом спросил Володя.

— Вот, я его потом там на песке нашла… — И Любочка, склонившись к самому Володиному лицу, вдруг ловко протащила петлю шнурка между подушкой и его бритым затылком.

— Носи…

— Это мне бабушка подарила.

— Бог тебя хранил, — вставила Авдотья и ласково улыбнулась всем добрым своим лицом.

Уходя, Любочка положила рядом с Володиной подушкой тоненькую книжицу. Володя пощупал пальцами. «Евангелие». «Евангелие Господа нашего Иисуса Христа».

Когда Ходякова стали выпускать гулять в госпитальном дворе, Любочка пришла одна, без Авдотьи. Взяла его под руку заговорщицки и спросила:

— А хочешь… а хочешь я тебе отмолю… Отворожу твою любовь к Ольге твоей?

— Нет, не хочу, — ответил Володя.

— Но она же замуж вышла!

— Ну и что? Это не важно.

— А как же ты?

— Не знаю.

— А я тебя бы всю-всю жизнь любила. И батька с тобою меня бы отпустил. Мне Авдотья сказала. Только бы повенчались. И отпустил бы.

— Ты хорошая.

— Да. Но только ты еще ничего не знаешь, какая я. Я тебя буду так любить — до самой черточки! Всю-всю жизнь, и ты счастлив будешь со мной.

— Ты хорошая, но только я другую люблю.

— Володя, но она же замужем!

— Ну и что?

— Володя, ну, миленький, ну давай я тебя отворожу! Я сама умею ворожить. Грех на себя возьму — у тебя как рукой сымет.

— Нет.

Володя уезжал из госпиталя в Душанбе. От туда самолетом он должен был вернуться к себе в часть. В Афган. Где под Кандагаром ждали его товарищи. Леха Старцев его ждал.

Провожать на вокзал его пришли почти все Власовы. Сам Михей поклонился Володе в пояс и сказал просто:

— Приезжай, ты у нас как свой будешь.

А Любочка пожала руку и, отвернувшись, зарделась, как маков цвет.

— Я напишу, — сказал Володя, поднимаясь в вагон уже трогающегося поезда. Поезда, который понес его на войну.

* * *

— Кто наш разведчик в центре у Ходжахмета? — вот был главный вопрос, который Данилов не уставал задавать пока еще живому Цугаринову.

Без ответа на этот вопрос нечем было торговаться с Ходжахметом. И нечего было ему предложить. Предложить взамен на хорошую и красивую жизнь, которой так хотелось Данилову. Хотелось всегда.

Жена у него была некрасивая.

А тесть-маршал был такой властный, что про то, чтобы у такого тестя загулять от жены налево, нечего было и мечтать!

Поэтому к пятидесяти годам Данилов до боли в затылке хотел красивой жизни с красивыми женщинами.

И чтобы их у него было много.

Как в плохих, но очень эротических фильмах про Восток.

Началась эта ненависть, может быть, тогда, когда они были еще слушателями Академии Генштаба. Данилов и Старцев.

Они никогда особо не корешевали, но поддерживали традиции армейского товарищества и все праздники отмечали семьями — по очереди друг у дружки. На Двадцать третье февраля мы у вас, а на Восьмое марта вы у нас, потом на Первое мая мы у вас, а на Девятое мая вы к нам… Ходили друг к другу с женами не из особой какой-то сердечной тяги и теплоты, питаемой друг к другу, а потому что так принято, так положено у офицеров — ходить в гости, а не сидеть сычами в своих хатках… Тем более, не очень-то милых сердцу хатках, потому как у военного — у него вечно казенная квартира, не своя. И сегодня он здесь, а завтра — фьюить — в тысяче километров. Вот и скрашивается жизнь вечных скитальцев в погонах сытными и пьяными застольями да флиртом с чужими женами.

А жена у Старцева, его Лариска, была ох до чего хорошенькая!

Фигуристая, ладная.

Сама худенькая — в талии подтянутая, ноги длинные, стройные, в лодыжках тонкие, а грудь большая — аж из лифчика выпирает с этаким безмолвным вызовом. И лицом хороша: глаза большие, с выражением, губы полные, сочные…

Позавидовать только можно Старцеву…

И не позаигрываешь, потому как своя, некрасивая, домашний военный прокурор в юбке, давно придавила Данилова своим каблуком. Ему еще в бытность его лейтенантом популярно объяснили, что если примется глазенки таращить на прелести других баб, то тесть-маршал сошлет его туда, куда Макар телят не гонял, — на ласковые полигоны солнечного Магадана или в цветущие гарнизоны пустыни Кара-Кумы.

К некрасивой нелюбимой жене можно ли привыкнуть?

Когда супружеские обязанности сперва выполнялись только после стакана коньяка?

В общем, страдал Данилов.

И мало того что был безумно влюблен в прелести чужой жены, в красоту Ларисы Старцевой, что не давала Данилову никакого продыха и покоя, доводя его порою до неистовства, так в бешенство приводило еще то обстоятельство, что, в отличие от других офицеров, часто грешивших адюльтером, он, Данилов, себе такого позволить не мог! И что противно — все окружающие, казалось, это знали и понимали. Неужели не видно, что жена у Данилова если и не записной урод, то просто обезьяна, про каких здесь в армии говорят — страшнее атомной войны. И то, что она дочка маршала, — это тоже все знали и понимали, что Данилов, как каторжник, прикованный цепью к пушечному ядру, навсегда обречен на лебединую верность добровольно избранной им некрасоте.

И вот однажды, на Восьмое, что ли, марта, когда все изрядно уже выпили, Старцев взял да и рассказал тот самый анекдот.

Мол, спросили француза, что лучше, иметь жену красивую, но ветреную, или некрасивую и верную? И француз ответил, что лучше есть торт с товарищами, чем дерьмо в одиночку.

И Данилов запомнил этот анекдот.

И запомнив его, решил для себя, что рано или поздно припомнит это своему обидчику.

Внешне тогда он ничем не выдал себя и даже хохотнул для приличия вместе со всеми гостями.

Но про себя подумал: черту душу продам, но тебя убью, а жену твою иметь буду долгими ночами на твоей могиле!

* * *

Заседание Совета ставки было назначено на тринадцать.

Но собравшихся в предбаннике генералов в зал отчего-то долго не запускали. Дежурный офицер сказал, что в зале работают специалисты-взрывотехники с обычной рутинной проверкой, а еще задержка происходит оттого, что Старцев и Данилов синхронно задерживаются — оба звонили из своих штаб-офисов, но ожидаются теперь с минуты на минуту.

Генералы курили, развлекались предложенными прохладительными напитками (в ассортименте), рассказывали друг другу анекдоты из своей прежней, богатой сексуальными историями гарнизонной жизни.

Только генералы Долгов и Гречушников стояли поодаль и не принимали участия во всеобщем веселье.

В тринадцать сорок, когда было уже выпито два ящика боржома и ессентуков семнадцатого номера, когда было рассказано и обхохотано сто сорок пять анекдотов про задницу, прибыли Старцев и Данилов.

Оба синхронно с противоположных коридоров.

Как сговорились, что ли!

— А где Цугаринов? Что-то Цугаринова третий день не видно, на спецзадании, что ли? — поинтересовался генерал Задорожный.

Ему не ответили.

Всех попросили рассаживаться.

Председательствовал Старцев.

Он объявил повестку заседания.

Доклады начальников департаментов, обобщающее резюме командующего и потом — особый доклад заместителя командующего… Всем по пятнадцать минут.

Первым докладывали Ерохин и Бочкин.

Потом — Грабец, Мижулин, Заробко.

Ерохин, начальник разведки Западного ТВД[19], доложил о состоянии дел в Европе.

Картина была безрадостная.

Европа сдалась без какого-либо сопротивления.

Теперь в Мадриде и в Монте-Карло Ходжахмет вел политические переговоры о будущем устройстве Европы…

— Я обращаю ваше внимание, товарищи, на то, что Ходжахмет намеренно и подчеркнуто отделяет Британию от континентальной Европы, — подчеркнул Ерохин, — это важный аспект для понимания политики Ходжахмета.

— А как с сопротивлением? — поинтересовался генерал Задорожный.

— Каким еще таким сопротивлением? — переспросил Ерохин.

— Ну, резистанс французский, как во Вторую мировую, — пояснил Задорожный.

— Ну ты даешь! — покачал головой Старцев и знаком предложил Ерохину садиться.

Грабец и Мижулин докладывали по состоянию наших резервных сил.

Была связь с двумя лодками в Атлантике и с двумя лодками в Тихом океане.

Лодка, что находилась подо льдом Северного Ледовитого, на связь не выходила с четверга.

— Какой у них ресурс? — спросил Старцев.

— Две-три лодки вышли в моря за неделю до катаклизма и поэтому имеют еще достаточно ресурсов для продолжительного автономного плавания, но двум лодкам пора возвращаться на базы, ресурсы их подходят к концу, как по продовольствию, так и по усталости экипажей.

Еще заслушали начальника Восточного отдела.

Про Китай не было никакой информации.

Похоже было на то, что все спутники, работавшие над Китаем, были выведены из строя.

И более того, вся агентура — практически вся — тоже безмолвствовала и не выходила на связь.

Старцев говорил немного.

Он сказал, что Восточным отделом совместно с Научным департаментом подготовлены мероприятия, которые в скором времени должны дать позитивные результаты. Что ответственными лицами за это являются Цугаринов, Матвеев и новый сотрудник, Булыгин-Мостовой.

— Надо вжарить, — с места сказал Задорожный.

— Что? — переспросил Старцев.

— Да я говорю, что, покуда лодки еще плавают, надо бы вжарить. А то потом и нечем будет!

Старцев поморщился и жестом показал Задорожному, чтобы тот охладил свой пыл.

Наконец, слово для специального короткого доклада предоставили генералу Данилову.

Он встал к маленькой трибуне за спиной председательствующего, обвел всех долгим взглядом и, задержав глаза на Долгове с Гречушниковым, коротко им обоим кивнул.

— Товарищи, — начал Данилов, — я хочу поднять самый архиважный вопрос в этот исключительно сложный для всего мира момент: насколько правильно и четко выполняет Резервная ставка и ее командующий возложенные на них и на всех нас задачи?

Старцев встрепенулся.

Присутствующие генералы и старшие офицеры тоже оживились и встревоженно поглядели на докладчика.

— Да, товарищи, — продолжал Данилов, — вопрос доверия к командующему. Как правильно повел он себя в первые после катаклизма дни, все ли его решения, направленные на спасение нашей страны от терроризма, были правильными, это самый серьезный вопрос момента истины.

Старцев встал.

Но выросшие по бокам Долгов и Гречушников мгновенно достали из карманов пистолеты — по два в руках у каждого — и направили их на Старцева и на сидевших за столом генералов.

— Спокойно, товарищи, спокойно, — сказал Данилов и, тоже достав из кармана пистолет, продолжал. — Мы имеем предъявить генералу Старцеву конкретные обвинения. И просим собравшихся членов Совета ставки выслушать эти конкретные обвинения.

Данилов обвел присутствующих долгим и тяжелым взглядом.

И во взгляде этом была накопившаяся за долгие годы ненависть ревнивого завистника к счастливым обладателям и пользователям красивой жизни.

Во взгляде этом как бы звучало: всем воздам, никому не забуду, все теперь отниму!

* * *

Саша написал отчет в виде пьесы.

Шекспир.

Гамлет.

Язык — староанглийский…

Заир-паша совершенно не удивился, получив такой странный отчет.

Многие из его сотрудников — членов цепи писали и куда как более витиеватые доклады.

* * *

Ребенок был рожден царю от женщины чужой,

Чтоб стать потом царем царей.

Но Ирода воспомяня убытки,

Прибыток сей семьи царей в унынье впал…

Хоть был он мал,

Но мать его, Гертруда, за то его уныньем наградила —

Приемного отца ребенка —

Любовника постылого,

Что брата своего убил,

За то он был ей мил…

* * *

Заир-паша не читал на староанглийском, но воспользовался программой стихотворного переводчика и оценил доклад очень высоко.

— Это пророческое прозрение высшей категории, — подвел он предварительный итог и побежал прямиком к Алжирцу, потому как даже при самом поверхностном рассмотрении доклад этот, пьесу, написанную Сашей за одну ночь, можно было оценить как глубокий анализ состояния всего их Центра во взаимосвязи с переживавшим катаклизм внешним миром.

И при всех очевидных иносказаниях шилом, торчащим из мешка, выпирали разоблачения и преступных измен, и заговоров, и шпионской деятельности.

* * *

Получив доклад Саши-Узбека, Алжирец вызвал к себе своего сотрудника Азиза.

Азиз, продвинутый и просветленный член цепи, как и апостолы после дня Пятидесятницы, читал и писал на всех языках мира.

— Это явное откровение, — заключил Азиз, прочтя Сашину пьесу.

Алжирец отпустил своего эксперта и, нервно оглаживая свою корсарскую бородку, принялся расхаживать по комнате…

Это неубиенный козырь против Ходжахмета! Само Проведение дает ему в руки этот неубиенный козырь!

Он, Алжирец, скоро сам сможет править миром… И он заберет себе всех женщин Ходжахмета, и самую главную из них — русскую Лидию…

Алжирец снова принялся перечитывать перевод.

Тех, кто вступит в переговоры с Северо-Запада, необходимо убить — они провокаторы.

Шпион, про которого они говорят, что он шпион, — это не шпион, а главный друг…

Алжирец присел на ковер, достал из нагрудного кармана коробку с табаком и принялся скручивать свою любимую голландскую самокрутку.

Все понятно! Ходжахмет вступает в переговоры с Даниловым, принимая Данилова за перспективного переговорщика. Но Данилов — провокатор. Он предложит в обмен на ценную информацию и за определенные уступки с нашей стороны сдать некоего шпиона… Но этот шпион — не шпион, а, наоборот, наша сокровенная надежда и наш лучший кадр… Наше самое сильное звено в цепи.

Алжирец закурил.

Включил видео.

На большом плазменном экране красивая русская женщина красиво растягивала свое красивое тело в шпагате…

— Все мое будет, — прошептал Алжирец, — а Ходжахмет рухнет. А Ходжахмет прогорит на этом… И еще посмотрим, как твоя жена будет прислуживать нам с Лидией! Как мы заставим ее садиться в шпагате…

Часть третья

Глава 1

Товарищ Лю Денлао занимался мягкой гимнастикой по системе Дин.

В это утреннее время никто не мог тревожить товарища Лю.

Даже если бы небо обрушилось на Поднебесную — и то нельзя было бы потревожить товарища Лю. Покуда он не сделает весь круг из восьми упражнений — от «Спящего медведя» до «Голодного журавля»… В каждом из восьми упражнений — восемь движений, повторяющихся по восемь раз. На весь круг уходило около часа.

Потом товарищ Лю Денлао умывался возле пруда во внутреннем саду, пил чай и только уже после чая выслушивал доклад своего юного секретаря и наложника — товарища Ван Хэ.

Сегодняшний доклад был особенно хорош и радостен.

Русские были готовы к переговорам на условиях Пекина.

А это означало, что великое перестроение вселенной подходило к своей завершающей стадии, и, как завещал им товарищ Мао Цзэдуи, желтый человек занимал подобающее ему главенствующее место.

«Бурлящее море когда-нибудь затихнет, — писал в своих стихах товарищ Мао. — И тогда кормчий причалит корабль революции к тихой гавани богатых даров».

— Эти смешные русские снова хотят посетить наш Шаолинь, — смеялся Ван Хэ.

— Да, товарищ Ван, это смешно, — согласился Лю Денлао, вытирая руки горячим полотенцем, — они так и не догадались, что истинный Шаолинь еще при великом Мао весь перекочевал в Пекин. Какие они наивные, ездили смотреть подделку, верили нашему обману, воистину был прав Конфуций, когда говорил, что Запад никогда не удостоится великой мудрости Востока и что он останется жалким рабом своей любви к рабским привычкам и заблуждениям, пребывая в плену обманных истин, истинами не являющихся.

— Ха-ха-ха, какие они дураки, товарищ Лю, — согласился Ван Хэ, — но это еще не все новости, с нами ищет встречи господин Ходжахмет.

— Это тоже хорошая новость, — согласился Лю Денлао, — он наконец понял, кто контролирует космос, он понял, что мы держим его крепко и никогда не отпустим.

— И последняя хорошая новость, товарищ Лю, — с лучезарной улыбкой объявил Ван Хэ, — ближайший заместитель Ходжахмета Ходжаева, его советник по безопасности Алжирец сепаратно от хозяина и господина ищет встречи с нами.

— Да, дорогой Ван, это очень хорошая новость, — согласился Лю Денлао, — это означает, что в дом их царей вползла змея предательства, и она не уползет оттуда; пока не пережалит всех обитателей этого дома. И тогда мы войдем в этот дом, чтобы забрать его.

— Да, дорогой товарищ Лю, вы как всегда правы, и как всегда говорите очень образно, подобно великим Конфуцию и Мао Цзэдуну.

Лю Денлао поднялся с циновки, огладил живот и сказал:

— А теперь снимай штаны, товарищ Ван, и повернись ко мне своим загорелым и юным задом, а я буду метать в него стрелы моей мудрой старческой страсти, которая — как листья красного клена на спокойной поверхности осеннего пруда…

* * *

Лодка К-653 «Краснодар» была в автономном плавании уже третий месяц.

Десятую неделю подводники не видели неба и небесных светил, не вдыхали свежего воздуха с поверхности.

Воздух отфильтрованный.

Вода из опреснителя.

И постоянное раздражение от того, что видишь все одни и те же лица.

И какой же был шок, когда среди опостылевшего набора товарищей по отсеку, по твоей БЧ[20], мичман Фидиков вдруг увидал новых!

Нет, не из соседнего отсека, не из переборочной двери, а прямо из воздуха!

И это в тот момент, когда лодка шла на глубине трехсот метров со скоростью двадцать пять узлов!

Чужие в лодке.

Чужие в отсеке…

Такой и команды-то не предусмотрено уставом.

Можно подать в центральный пост сигнал «пожар в отсеке».

Или «пробоина на девять часов между сто двадцать пятым и сто двадцать шестым шпангоутами…».

Или что в твоем отсеке пробит ВВД[21]… Или что у тебя короткое замыкание в каком-то из кабелей и дым в отсеке…

Но чтобы чужие в лодке?

Откуда?

Откуда им взяться?

Лодка ведь идет на глубине триста метров…

А их было пятеро.

И в руках у них были пистолеты и ножи.

Но стрелять им было запрещено.

Это потом, из допроса захваченного террориста, они выяснили, но сперва-то они ничего не поняли, сперва-то они ничего не знали.

А была вторая вахта.

Старшим офицером в центральном посту был второй помощник, капитан 3-го ранга Матвеев.

В первом отсеке вахту несла группа мичмана Фидикова.

Фидиков как раз с грустью взирал на торпеду-толстушку, которую вскорости им и его матросам предстояло загружать в торпедный аппарат… И едва он пальцем провел по зеленой, покрытой тонким слоем солидола поверхности торпеды, как в воздухе за его спиной послышался какой-то щелчок.

Как будто пальцами кто-то щелкнул, как в испанском танце.

Фидиков обернулся и обомлел.

В его отсеке, в их отсеке, в котором уже три месяца никого посторонних, кроме командира лодки, который два раза заходил в отсек, да первого помощника, который тоже два или три раза посещал их первый торпедный отсек, никого… Ну никого никогда не было! Только командир их БЧ и командир отсека капитан-лейтенант Бояринцев, мичман Сахновский, мичман Фидиков, главстаршина Павлинов, старшина 2-й статьи Семенов, старшина второй статьи Лемох и шесть матросов — Панин, Громов, Белкин, Ирмант, Валагин и Мякин.

Все!

Никого здесь никогда не было более, и быть не могло!!!

Теперь же в их отсеке были чужие.

В масках и с ножами.

И они резали спящих ребят из отдыхающей вахты…

Кровь…

Кровь ручьем. Фонтаном из перерезанного горла матроса Мякина.

Кровь фонтаном из перерезанного горла главстаршины Павлинова…

Что их тогда спасло?

Потом, когда они разбирали все это с командиром, решили, что спасло их чудо.

Чудо, что на вахте был мичман Фидиков — чемпион флота по каратэ.

Первому ударом сюта-уда-учи снес голову, переломив шейные позвонки, второму простым, но сильнейшим мае-гери в спину сломал хребет в районе поясницы…

А потом — пошло-поехало, покуда не остановился весь в крови.

И потери как в оборонительном бою…

Один к двум.

Они зарезали троих наших.

Четверых Фидиков убил, а одного они, вместе с подоспевшим капитан-лейтенантом, связали.

Это был араб.

Он и по-русски-то не говорил.

Все орал что-то по-арабски.

Пришлось ему рот скотчем залепить.

* * *

— Что это было, товарищ капитан-лейтенант? — спросил с испугу и спросонья ничего не понимавший Громов…

Командир БЧ и сам ничего не понимал.

Вот она, тайна двух океанов в действии.

Потом разбирались…

Допрашивали пленного, осматривали убитых…

Потом командир выходил на связь с командованием…

И только на второй день после атаки пришельцев командир объявил в отсеках по громкоговорящей:

— ТЕ-ЛЕ-ПОР-ТА-ЦИ-Я.

Телепортация, сынки, это мгновенное перемещение живых объектов, то бишь людей, из точки в точку, сопровождаемое дематериализацией человека на исходном рубеже с одновременной его материализацией в конечных координатах.

Командир перевел дух.

— Во загнул, — восхищенно выдохнул второй помощник.

— И более того, скажу вам, сынки, именно от этого погиб «Курск»…

Именно от этого!

То есть они напали на нашу лодку?

Именно!

* * *

Ходжахмет проверял лагерь, где велась ускоренная подготовка террористов-телепортантов.

Сегодня тренировки проводились на специальном стенде-тренажере, полностью воспроизводящем внутренний интерьер большой атомной подводной лодки шестьсот двадцать седьмого проекта «Новороссийск».

Ходжахмет наблюдал за действием курсантов.

Он сидел перед горкой из двенадцати телевизоров и пил кофе. Телевизоры были соединены с камерами, расставленными в отсеках учебного муляжа. И Ходжахмету было отлично видно, что происходит там внутри.

— Нашим ученым не так-то просто дается каждый сеанс обнаружения и настройки, — сказал Ходжахмет начальнику лагеря. — Поэтому каждая телепортация должна бить наверняка. Ведь в пересчете на энергозатраты одна такая телепортация обходится нам по цене, сопоставимой со стоимостью такой вот подлодки. Понимаешь?

Ходжахмет поглядел на начальника лагеря.

Когда-то давно они вместе с ним обучали девушек-смертниц работе со взрывчаткой.

Давно это было. Тогда позывным начальника лагеря была кличка Москит.

— Знаешь, Москит, когда я еще работал в Пакистане, — снова начал Ходжахмет, — мы обучали новобранцев стрелять из американского ПЗРК типа «стингер». Это были очень дорогостоящие ракеты. Один пуск такого «стингера» стоил как два твоих лимузина «Мерседес». Так вот. В горах, если стрелок-оператор промахивался и не попадал в русский самолет или вертолет, командир отряда отрубал незадачливому мазиле руку, а то и вовсе убивал его.

Ходжахмет с выражением поглядел на начальника лагеря.

Москит сглотнул слюну, отвел взгляд и, приложив руку к груди, сказал:

— Давай посмотрим, как мои курсанты освоили работу по захвату подводной лодки и ее уничтожению.

Ходжахмет кивнул:

— Давайте начинать.

Начальник лагеря щелкнул пальцами, давая знак своим подчиненным.

Ходжахмет откинулся в кресле и весь теперь обратился к горке из двенадцати телевизоров.

На верхних четырех экранах с разных сторон был показан один отсек корабля, в котором были достаточно точно воспроизведены все детали и механизмы настоящей боевой лодки.

На подвесных койках здесь лежали пятеро матросов отдыхающей смены. Пятеро других возились возле талей, на которых была подвешена обмазанная солидолом зеленая торпеда.

Трое моряков сидели у какого-то рабочего столика, рассматривая какие-то схемы или чертежи.

Хоп!

Щелчок…

Пятеро курсантов с ножами и пистолетами в руках через специальные желоба падают прямо в центр отсека.

Это падение имитирует тот самый момент материализации телепортантов в отсеке.

Хоп!

Начинается резня.

Все боевое.

Все по-настоящему.

Роли моряков, или как здесь их называют, мешков, играют рабы-смертники, набранные из числа непригодных к общественно-полезным работам.

Минута — и отсек захвачен.

Теперь телепортанты должны установить мину на боевом заряде у самой мощной торпеды и взорвать ее…

Так было на «Курске».

Именно так было на «Курске», когда они еще только впервые с Пакистанцем отрабатывали схему таких атак.

— Все закончено, господин, — сказал Москит, выжидающе глядя на Ходжахмета.

— Все? — переспросил Ходжахмет. — Так быстро?

— Да, мы уложились в шестьдесят секунд, перерезали всю команду в отсеке и подорвали корабль, — ответил Москит.

— Но все ли вы предусмотрели? — пытливо взглянув в глаза Москита, спросил Ходжахмет.

— Да, хозяин, — ответил Москит, прижимая руку к левой стороне груди.

— А мне кажется, что не все, — сказал Ходжахмет и подал знак Алжирцу, стоявшему у него за спиной.

— Давайте повторим этот эпизод, — сказал Ходжахмет, — только в качестве моряков, вместо тех баранов, вместо тех мешков, которых резали ваши курсанты, теперь будут люди нашего уважаемого Алжирца…

Москит как-то мгновенно спал с лица.

— Давайте, давайте начинать вторую попытку, — сказал Ходжахмет.

Алжирец отдал распоряжение своим людям, и девятеро мужчин, одетых в рабочие робы моряков-подводников, полезли в отсек, занимая места на койках и возле торпед.

— Мои люди готовы, — сказал Алжирец.

— Хорошо, — кивнул Ходжахмет, — теперь вы запускайте своих людей, — сказал он, обращаясь к Москиту.

Весь бледный, словно какие-то вампиры только что отсосали всю его кровь, Москит дал команду.

Хоп!

Щелчок, и пятеро курсантов-террористов скатились по желобам в учебный отсек.

Снова завязалась схватка.

Но теперь в ход пошли и пистолеты.

Бах-бах!

Вот уже один курсант-террорист убит, вот второй…

Моряки дают курсантам мощный отпор.

Вот еще один террорист поник, упав на стальную палубу.

— Ваши люди не выполнили задания, Москит, — подытожил Ходжахмет, — ваши люди оказались дерьмом. Дерьмом, как и вся ваша школа.

— Ходжахмет! — взмолился начальник лагеря. — Но ведь простые матросы не могут быть чемпионами по боевым искусствам, как люди твоего Алжирца!

— Могут, — отрезал Ходжахмет, — ты недооцениваешь русских, ты совершил преступление и будешь наказан.

* * *

Москит с завязанными за спиной руками и с завязанными глазами стоял на коленях возле стены на заднем дворе.

— Знаешь, почему мы можем проиграть наше дело? — спросил стоящий рядом с ним Ходжахмет.

— Прости, прости, Ходжахмет, умоляю тебя, прости, дай мне самому отправиться на следующую телепортацию, я захвачу американский авианосец, я обещаю тебе, — завывал Москит, пытаясь подползти к ноге Ходжахмета, чтобы облобызать ее.

— Нет, ты скажи, ты знаешь, почему мы можем проиграть наше дело?

— Прости, дай мне шанс оправдаться!

— Нет, — сказал Ходжахмет и сделал кивок Алжирцу.

* * *

У Ходжахмета не было жалости. Ни к кому. Без этого нельзя выиграть войну. И этому он научился там, в Афгане. Он не знал и не запоминал тех, кого убивал.

Кто такой рядовой Пеночкин?

Рядовой Пеночкин служил трудно. Наверное, оттого, что характер у него был смирный. Никого не хотел обижать. А вот его обижали все кому не лень.

Выражаясь армейским языком — чмырили. И как своего праздника ждал рядовой Пеночкин приказа на увольнение нынешней банды дедов-дембелей, ждал, когда они обопьются своей водки, как от пуза напились на недавнюю еще стодневку, и как напоследок, вдоволь покуражившись, разъедутся наконец по домам и станет ему, рядовому Пеночкину, тогда полегче… А там, через годик, и сам уже начнет считать деньки, по сантиметру отрезая каждый вечер от ритуального портновского метра.

А пока. А пока — очень трудно дается ему эта служба.

Вот ставят машины на «тэ-о». На техническое обслуживание, значит. Ну, помыть, естественно, поменять масло в двигателе, если надо, то и в трансмиссии масло поменять. Зажигание, клапана отрегулировать. То да се… И ладно свою машину — это, как говорится, святое. Но ему приходится каждому деду-дембелю машины обслуживать. Причем самую трудную и грязную работу выполнять. Колесо зиловское перемонтировать — наломаешься, кувалдой так намашешься, что и девушки уже не снятся.

Как вечер, в казарме едва покажешься, а дедушка Панкрат, этот ефрейтор Панкратов, сразу на него, на Пеночкина: «Ты че, дух, совсем припух, что ли? В парке работы нет? Дедушкину машинку давай иди помой. И в кабинке, чтоб дедушке было уютно сидеть, прибери».

И ладно только бы мыть. Мыть — дело не трудное — прыскай себе из шланга да думай о своем. О маме, о девчонках-одноклассницах. А то ведь заставят тяжести таскать. Те же аккумуляторы. И что самое обидное — его же аккумулятор, новый, с его же, Пеночкина, машины, дед Панкрат заставил на свою переставить, а ему старый свой отдал. Теперь у Пеночкина машина заводится только с буксира. Мучение по утрам. И глушить нельзя. А горючку те же старики у него же молодого и сливают. Так что ни глушить нельзя, ни мотор гонять: соляры всегда в самый обрез. А прапорщики Крышкин и Бильтюков, что по снабжению и по ремонту, те все видят, но только посмеиваются. И ротному, капитану Репке — фамилия у него такая, Репка — так чтоб ему пожаловаться — ни-ни! Себе же хуже будет. А капитан ругается! Опять Пеночкин заглох на марше. Сниму, мол, с машины, пойдешь в караульную роту, через день — на ремень. А там — с ума сойдешь, да и деды там еще сильней лютуют.

Иногда думалось: «Вот стану я дедом. И что? Неужели тоже буду молодого чмырить-гонять? Ну, до этого надо еще служить и служить».

Маме Пеночкин не жаловался. И девчонкам… Пеночкин переписывался с двумя одноклассницами. Но его девчонками они не были в том понимании, как это принято в армии, мол, девчонка, которая ждет. Ни с Танюшкой Огородниковой, ни с Ленкой Ивановой ничего у него не было. Просто переписывался, и это грело. Очень даже грело.

Маме вообще по жизни досталось. Отец их бросил, Пеночкину еще полгодика тогда только было. А у нее еще баба Люба парализованная. Так и металась мама между фабрикой да приусадебным огородом. И Пеночкин рос мальчиком болезненным. Сколько мама с ним насиделась в этих бесконечных очередях к докторам!

Так зачем маму теперь мучить и расстраивать рассказами про деда Панкрата?

«Все у меня нормально. Здоров. Служу как все…»

И когда перед стодневкой деды наехали на него, мол, пиши мамане, чтоб денежный перевод прислала, он, Пеночкин, не поддался. Так и сказал: «Нет у нас денег, нищие мы с мамой. С меня, хотите — кожу сдирайте, а матери писать не стану».

И отстали от него. Врезали пару зуботычин и отстали.

Пеночкин подцепил свой ЗИЛ к дежурному тягачу, завел с толчка.

Покурил, сидя в кабине. Покурил, хоть молодым в парке это и запрещалось по всем писаным и неписаным уставам. Так, дернул три затяжки да захабарил. Денег на сигареты-то нету. Каждый свой хабарик «Примы», словно драгоценность какую, в пилотке носишь.

«Дед» Панкрат дверцу открыл:

— Ты че, «дух» поганый, припух? Ща под погрузку на склады окружные поедем. Я в колонне за тобой. Заглохнешь — убью, понял?

В колонне они без старших машины поедут. Это и хорошо, но это же и плохо.

Хорошо, потому что можно ехать и думать о своем. А Пеночкин не умел ехать и думать о своем, если в кабине старший. Пусть даже и не говорит, пусть даже молчит, а Пеночкин все равно напряжется весь и не может думать-мечтать. Так что в колонне ехать хорошо. Будет он думать про хорошее. Про маму. Про девчонок. Вот вернется он, Пеночкин, домой, отдохнет месячишко, вскопает маме огород, пойдет на их фабрику в транспортный цех — шофером. Или вообще устроится дальнобоем, если повезет. Женится. Только вот не решил еще на ком. Так что хорошо одному ехать, без старшего машины.

Но это же и плохо. Потому как если случится чего — заглохнешь или поломаешься — только с него и спрос потом, и некому хоть бы присутствием своим защитить от «деда» Панкрата.

На складах загрузились быстро. Там вообще как в американском кино — погрузчики шмыгают — вжик-вжик! Задом машину подал, борт задний опустил, два раза тебе по четыре ящика кинули — и отъезжай! Правда, целый час потом Репка колонну выстраивал. Пеночкину пришлось мотор заглушить — а не то соляру пожгешь, потом в дороге встанешь, «дед» Панкрат по шее надает. А ведь это он же у него и слил пятьдесят литров. И задвинул куда-то гражданским. И уже небось и водки купил.

Ехали быстро. Вместо положенных сорока Репка гнал где-то под пятьдесят. Торопился, наверное, к своей вернуться. Красивая у него жинка. Солдаты треплются, будто изменяет ему, но врут. Они всегда, как красивую увидят, так врут про такую всякие гадости. Вот и «дед» Панкрат брехал, будто она с прошлогодними дедами гуляла.

Жрать в армии всю дорогу охота. А когда они обедать будут, ротный не сказал. Правда, Леха Золотицкий, молодой боец Пеночкиного призыва, заметил вроде, что на кого-то там грузили термосы со жратвой. Может, когда разгрузимся, так и дадут?

Вспомнились мамины праздничные обеды. Раз в месяц, с получки, мама покупала в фабричном магазине мясо и делала борщ. Такой вкусный, такой аппетитный! Жарила котлеты. И еще пекла пирог. С капустой.

Ах, как он сейчас рубанул бы маминых котлет с гречневой кашей!

Вот женится, будет денег приносить домой много. Шофера-дальнобои прилично зарабатывают. И его жинка будет ему борщ и котлеты делать на каждый день. Ленка Иванова? А хоть бы и Ленка Иванова. Она хорошая. Она добрая.

К исходу третьего часа движения настал какой-то критический момент, и Пеночкина стало клонить в сон… И он ничего не успел понять, когда что-то грохнуло, когда Леха Золотицкий, что ехал впереди, врезал вдруг по тормозам, когда слева из лесополосы стали выбегать какие-то люди, не понял, не успел ничего понять, когда, распахнув его дверцу, в него в упор разрядили полрожка.

Бородатый, тот что стрелял, брезгливо морщась, стащил неживого, поникшего на руле Пеночкина, вывалил его из кабины и, бросив на сиденье еще не остывший свой АКСУ[22], по-хозяйски сел на водительское место.

— Алла акбар!

— Алла акбар, поехали!

И Володя-Ходжахмет, сидя в передней машине, на том месте, где еще минуту назад сидел капитан Репка, включил рацию на передачу:

— Движемся. Готовь принимать. Груз в порядке. Алла акбар.

А рядовой Пеночкин, который так и не стал дембелем, не вернулся к маме на ее котлеты с гречневой кашей и не женился на Леночке Ивановой, остался лежать в кювете. И с ним остались и «дед» Панкрат, и Леха Золотицкий, и капитан Репка. И еще шестнадцать пацанов.

* * *

Командир лодки К-653 «Краснодар» отдал приказ подвсплыть и, выпустив антенну, связаться с Резервной ставкой.

О нападении террористов необходимо было немедленно доложить.

— Надо вжарить по Мадриду, что ли? — сказал в задумчивости генерал Долгов.

— Правильно, — согласился Данилов, — передайте командиру К-653, чтобы ударил по Мадриду.

Глава 2

Кормили на строительстве минарета очень плохо. Баринов совсем уж отощал.

Земляные работы на стройплощадке сменились сперва на бетонные, потом на плотнические, арматурные, сварные, снова бетонные и, наконец, на каменщицкие.

Теперь Баринов освоил профессию каменщика третьего разряда и работал подручным у своего бригадира, молдаванина Василия Кодряну. Когда припекало солнышко и на Невский выкатывало большое количество рикш со знатными баями и паланкинов с женами знатных баев, молдаване посылали Баринова просить милостыню. Посылали его как самого бесполезного в строительном процессе, все равно от него проку мало — кирпич класть красиво не научился, раствор подавать сноровки большой не имеет — так… Держали его из жалости. Выгнать — пропадет ведь. Кому нужен бывший литературный критик?

А вот разжалобить какую-нибудь дамочку в паланкине или толстого бая, едущего на рикше на базар на Сенную или в Интернет-чайхану на беседу с уважаемыми друзьями, — на это Баринов как раз годился.

Для потехи его выряжали в жилет и галстук на голое тело, на голову ему надевали шляпу а-ля артист Боярский в лучшие его дни и отправляли на угол Невского и канала Грибоедова. Молдаване ему еще и дощечку дали, чтобы он обращение написал жалостливое.

«Подайте бывшему питерскому литератору на пропитание».

Дамочки в паланкинах порою останавливали своих носильщиков и давали — иногда двадцать, иногда пятьдесят, а иногда и все сто афгани.

А толстые баи, те редко давали.

Хотя один раз привязался к нему один такой.

Он сам был из Бухары и сказал, что некогда учился на Полтавщине в педагогическом и там, в своем этом Полтавском педагогическом, читал и Гоголя с Пушкиным, и Достоевского с Толстым.

— Слушай, хорошие писатели эти твои Гоголь с Достоевским, — сказал жалостливый бай, кидая Баринову половину большой пресной лепешки, — я читал у этот Достоевский повесть «Крокодил», там крокодил немца скушал, очень хорошая повесть, мне понравилась.

— Да, это как раз здесь, на Невском проспекте происходило, — согласился Баринов, — крокодила того в Пассаже показывали, тот немец туда из любопытства зашел, его там и проглотили.

— Да, не любил этот твой Достоевский немцев, не любил, — сказал бай, сочувственно глядя, как оголодавший Баринов жадно хватает зубами пресную лепешку.

Бай дал Баринову двадцать афгани и полпачки сигарет.

Василий Кодряну потом долго ругал Баринова.

— Ты полдня проходил где-то и не работал, мы за тебя кирпичи таскали, раствор таскали, а ты денег нам только на одну бутылку дешевого молдавского вина принес. Завтра не отпустим тебя, будешь наказан.

Но на следующий день на их стройплощадке состоялось побивание камнями.

В Питере-то ведь больше нигде камней так просто не найдешь, кроме как на стройке!

И вот уже в который раз приводили сюда в четверг неверных жен, и их отцы и старшие братья, дабы смыть с себя позор, первыми бросали в своих дочерей и сестер битые кирпичи.

На этот раз в четверг к ним на стройплощадку притащили совсем молоденькую испуганную женщину, почти девочку.

И лицо этой женщины вдруг показалось Баринову знакомым.

Толпа ревела, шумела, галдела… Толпа волновалась, заводилась, индуцировалась в своем неистовстве…

Так бы ему, Баринову, который вообще не переносил скученности и панически боялся давки, так бы ему и не увидать никогда глаз этой несчастной, но как раз в этот день он был наказан своим бригадиром, стоял на лесах строящегося минарета и веревкой в ведре поднимал снизу цементный раствор. И он видел, как на площадку притащили эту женщину.

Дальнозоркий по своему возрасту, Баринов хорошо видел вдаль.

И с расстояния в сорок или тридцать метров он хорошо разглядел лица родственников этой несчастной. Разглядел и узнал, вздрогнув.

— Да это же наш редактор отдела прозы, Николай Владимирович Соколовский! — испуганно прошептал Баринов, сам себе закрывая ладошкой рот, непроизвольно открывшийся в изумлении.

Его дочка, которую, как припомнилось Баринову, звали Светой, уже лежала, растерзанная, на груде битого кирпича, и все родственники и соседи ее бросали в нее, бедную, бросали…

А Николай Владимирович, тот самый Николай Владимирович, который некогда души не чаял в своей Светочке, вдруг поднял с земли большой тяжелый кирпич, не битый, а целиковый, и, подойдя к дочери, вдруг с силой бросил этот снаряд прямо ей в голову.

Баринов зажмурил глаза.

Толпа внизу восторженно ликовала.

А ведь он так любил свою дочку!

Баринов помнил, как восемнадцать лет назад, когда они только закончили восточный факультет, счастливый Коля Соколовский проставлялся им, бедным филологам-востоковедам, за доченьку, только что родившуюся в роддоме при больнице Раухфуса.

А вот что теперь.

Баринов зачем-то, сам не зная зачем, слез с лесов, протиснулся сквозь толпу.

— Коля! Коля! — крикнул Баринов Соколовскому, но тот даже ухом не повел, ни одним мускулом на лице не дрогнул.

— Его не Коля зовут, — дернув Баринова за рукав, сказал один из родственников, — ты его так больше не зови, он теперь уже три месяца как Магомед…

— А и хрен-то со всеми вами, — махнул рукой Баринов, — пошли вы все к черту!

* * *

Ходжахмет велел вызвать к себе этого новоявленного пророка-Шекспира.

Саша волновался.

Старцев много рассказывал ему о Ходжахмете.

Как же!

Саша ведь даже с родной сестрой Ходжахмета, с Ларисой, женой генерала Старцева, был очень хорошо знаком.

На этом-то и попробовали Старцев с Сашей построить его новую легенду.

Пускай очень зыбкую, пускай очень рискованную, но, по мнению Саши, очень и очень действенную.

Саша сам предложил идти наиболее рискованным способом, и даже настолько рискованным, что Старцев, сам автор и проводник нескольких головокружительных операций, что были не на грани, а за гранью риска, когда процент успеха едва превышал цифру десять, когда нормальные аналитики из Центра разработок, эти монстры ума и кладези оперативной мудрости, не давали никакого позитивного шанса на удачу, — Старцев сам лез в пекло и выходил живым. Но то было — сам. А здесь посылать на безнадежное дело товарища. Это совсем иной коленкор.

Однако Саша настоял на том, что по одной из резервных легенд он сыграет на родственных чувствах Ходжахмета.

Беседа длилась уже больше часа.

И было выпито не менее десяти пиал зеленого чая.

— Так, значит, ты, Узбек, служил у генерала Старцева шофером? — оглаживая бороду, спросил Ходжахмет.

— Да, господин, в армии я был шофером, остался на сверхсрочную, потом окончил школу прапорщиков, попал в Москву. Возил генерала из министерства, а потом меня перевели в гараж ГРУ, где приглянулся я, что ли, Алексею Петровичу, после того как предшественник мой разбил «волжанку», где жена Алексея Петровича, Лариса, ехала.

Этот случай можно было проверить. Семь лет назад Лариса Старцева и вправду попала в аварию на Рублевском шоссе, когда «Волгу» с черными военными номерами подрезал какой-то лихой бизнесмен на «Гелентвагене». И после этого инцидента, когда Лариса получила сотрясение мозга, генерал взял себе другого шофера, кстати, нерусского, из азиатов, потому как русские очень любят лихачить, а азиаты — они люди степенные и неторопливые.

— Значит, ты, Узбек, служил у Алексея Петровича Старцева шофером… — не то с вопросительной, не то с утвердительной интонацией, при этом глядя куда-то в пол и перебирая свои вечные четки, повторил Ходжахмет.

— Да, господин, я служил у Алексея Петровича, то есть у генерала, служил я, — закивал Саша.

— А скажи, Узбек, — не глядя на Сашу, продолжил Ходжахмет, — скажи, разговаривал ли ты с госпожой, когда возил ее?

— С Ларисой Александровной? — переспросил Саша.

— Да, с Ларисой Александровной.

— Случалось, мы и разговаривали, — как можно естественнее ответил Саша. — Бывало, генерал меня на целый день жене отдавал — съездить туда-сюда, а на Рублевском шоссе пробки огромные, бывало, в этих пробках настоишься по часу, а то и по два, вот и разговаривали мы с ней, бывало.

— И о чем же вы разговаривали? — тихо спросил Ходжахмет.

— О разном, — пожал плечами Саша, — о разном разговаривали.

— Ну а о себе что жена генерала рассказывала? — настойчиво выпытывал Ходжахмет.

— Рассказывала, что сама она из Ульяновска, что с мужем познакомилась после того, как брат ее с афганской войны не вернулся, что фронтовой дружок брата приехал к ним с матерью в Ульяновск проведать их, да и влюбился, и женился на сестре дружка своего боевого…

Ходжахмет напряженно улыбался в бороду, и его темно-коричневые сильные пальцы нервно перебирали четки.

— А брата убили, что ли? — спросил Ходжахмет.

— Нет, вроде как без вести пропал.

— В плен к нашим? — спросил Ходжахмет.

— Я не знаю, — ответил Саша.

— И она, то есть Лариса Старцева, она про брата что-то знала? Про его судьбу?

— Не знаю, мы об этом не говорили, — ответил Саша.

— Скажи, Узбек, а они с генералом мирно жили, не ссорились? Не обижал Старцев Ларису Александровну?

— Нет, вроде как не обижал, — удивленно ответил Саша, — они всегда как два голубка, Лешенька, Ларисонька, звонили друг дружке непрерывно по мобильному, все целовались, как молодые.

— А детей у них не было?

— Нет. Детей вот не было, — ответил Саша и добавил потом: — У генерала после ранения проблемы какие-то со здоровьем были.

В общем, душевно так поговорили они — Саша с Ходжахметом.

Потом тот на Сашину личную жизнь разговор резко перевел, спросил, не женат ли тот сам? Где родственники живут, где воевал, что повидал?

Здесь Саша все по заученной легенде выдал.

Не женат. Не участвовал. Не был. Не имел. Не привлекался.

— А как же ты, полуграмотный прапорщик, барбос ты этакий, как же ты на староанглийском языке пьесу Шекспира написал? — в конце беседы спросил Ходжахмет.

— Не знаю, господин, — растерянно ответил Саша, — само как-то получилось.

* * *

После этой беседы Ходжахмета с Сашей во дворце Правителя произошли еще три беседы…

Одна — сразу после того как Саша вышел от Хозяина — состоялась между Ходжахметом и Алжирцем.

Другая — между Алжирцем и Сашей, когда Алжирец вышел от Ходжахмета.

А потом и между главными персонажами — Сашей и Ходжахметом…

* * *

— Будешь пока у меня шофером служить, — сказал Саше Ходжахмет.

Саша безмолвно склонил голову в знак самой почтительной покорности. И руку не позабыл к левой стороне груди прижать при этом.

— Будь по-твоему, повелитель, — вымолвил он.

— Иди в гараж, там бери любую машину, и сегодня будешь весь день жену мою возить, — сказал Ходжахмет. — Куда она скажет, на базар, по магазинам, куда ей надо, туда и отвезешь, а то засиделась она у меня дома, заскучала, бедняжка.

* * *

В Резервной ставке тем временем настал момент временного двоевластия.

И Данилова грызла теперь досада.

Растяпы Гречушников и Долгов не убили Старцева сразу, как хотел того Данилов, а захотели, чтобы все было по правилам, чтобы расстрелять только после голосования, чтобы, когда все генералы Ставки обсудят предъявленную ему «черную метку» и большинством вынесут вердикт «повинен смерти», только тогда поставить Командующего к стенке… Эх, всегда все заговоры рушатся только по причине нерешительности исполнителей.

Всегда.

Вот и Долгов с Гречушниковым стали медлить, вместо того чтобы сразу — бац — и дело с концом, а они решили сперва арестовать Командующего, посадить его в камеру до голосования… И вот — дотянули в своей нерешительности до того, что верные Старцеву Ерохин, Грабец и Мельников уволокли Старцева из-под стражи, что завязалась потом перестрелка, в которой погибли генералы Гречушников, Мижулин и Луговской…

Теперь Ставка практически превратилась в две ставки.

Верхний, так называемый шестой, уровень, где находился пульт дальней связи, контролировали теперь люди Данилова.

Нижележащий «пятый» уровень, где был главный компьютер Управления Боевыми Информационными Системами, был весь в руках людей Старцева.

«Четвертый», жилой, уровень тоже заняли даниловцы…

А в «третьем», где были энергетические системы — дизеля, вентиляционные насосы жизнеобеспечения, емкости с дизтопливом, — здесь засел генерал Задорожный, который хоть и колебался, но больше склонялся в сторону законной власти, то есть в сторону Старцева.

Такой в ставке получился бутерброд.

Данилов понимал, что, покуда он не взял ставку под свой полный контроль, покуда не уничтожил Старцева и его сторонников, ни о каких переговорах с Ходжахметом речи не могло идти. Но время не ждало.

И Данилов послал радиограмму Ходжахмету, в которой предлагал начать переговоры о почетных условиях сдачи. Одновременно он дал радио на ракетный крейсер К-653…

Ходжахмет непременно должен был клюнуть на предложение — выменять ценную информацию на гарантии безопасности Данилова с последующим предоставлением ему комфортных и богатых условий проживания во дворце где-нибудь на Майорке или на Кипре… Ходжахмет не мог устоять против предложения обменяться баш на баш. Ты мне гарантии, а я тебе выдам шпиона в сердце твоей ставки, и не только шпиона, но и имя главного изменника, который уже занес руку с ножом, чтобы ударить в спину.

* * *

Ходжахмет размышлял над сделанным Заир-пашой резюме по поводу перевода со староанглийского пьесы, в состоянии откровения написанной Узбеком.

Здесь и без комментариев Заир-паши было понятно, что в пьесе Узбека речь идет не о заговоре во дворце датского короля, а о событиях, происходящих теперь во дворце Ходжахмета и в Резервной ставке Командующего войсками Российской Федерации.

Ходжахмет прочитал еще раз:

В послании изменника измены яд получишь ты.

И бойся,

Ведь заразен он — предательства спирит,

А потому убойся жала

Того, кто лишь вчера тебя по-братски обнимал,

Его кинжала

Сталь крепка и ядовита.

Ходжахмет задумался…

Послание изменника — это радиограмма от Данилова.

Он изменник.

Он предал своего Командующего, предал свою армию и свое Отечество. Предал свою веру.

Но яд предательства заразен… В этой строчке явно намек на ситуацию в ставке самого Ходжахмета. Это явный намек на то, что ближайший товарищ Ходжахмета готов предать его и, вступив в сговор с врагом, скинуть своего Правителя для того, чтобы занять его место.

Кто этот друг-предатель?

Здесь для Ходжахмета никаких неясностей не было.

Он давно уже ощущал, как Алжирец завидует ему.

А зависть — это верный признак ненависти.

«Надо кинуть ему кость, — подумал Ходжахмет, — надо дать ему Лидию. Это отнимет время. Сладострастник набросится на вожделенное мясо и на два или на три дня выбудет из борьбы. А кроме того, Лидия отнимет у Алжирца ненависти. Он размякнет от любви. А любовь отнимает у ненависти питающие ее соки».

* * *

Когда Саша понял, что ему предстоит увидеться с Катюшей, он очень забеспокоился, выдержит ли она испытание этой встречей.

Ведь ни в коем случае нельзя выдать себя.

Везде стоят камеры наблюдения.

И сможет ли Катюша сохранить самообладание?

Это только в кинокартине Лиозновой «Семнадцать мгновений весны» разведчику показали жену, которую он не видел десять лет. Но там его жену готовили к такому свиданию, провели с нею работу. А Катюша… Она увидит Сашу как бы вдруг.

Откуда ей знать, что ее новым шофером назавтра будет не кто иной, как ее родной муж Саша Мельников?

* * *

Сашу учили властвовать над собой.

Излишний адреналин из крови можно убрать, три раза очень-очень громко крикнув слово «ос», сделав при этом крестообразное движение кулаками возле солнечного сплетения.

Внешне он был вполне спокоен.

Но на всякий случай Саша все же надел солнцезащитные очки.

Вот он взял в гараже одну из самых красивых машин, принадлежавших Ходжахмету.

Серебристый «Роллс-Ройс» серии «Сильвер Спур» оттенка «жженая карамель»… И с попсовым номером, как у британской королевы, — QWN.

Вот он загнал машину на мойку.

Проследил, чтобы рабы тщательно вымыли машину снаружи, дважды натерев ее шампунем, и потом надраили ее серебристые бока нежной фланелькой.

Потом лично проследил, чтобы две рабыни протерли внутри салона всю пыль, сперва собрав ее маленьким специальным пылесосом, а потом протерев все сиденья, все панели и подлокотники чистыми белыми тряпочками, слегка смоченными французскими духами.

Рабыни принесли два букета цветов и поставили их внутри просторного салона, в специально закрепленные вазы-кашпо…

Саша проверил, достаточно ли прохладительных напитков в холодильнике лимузина, работает ли телевизор, опускается ли стекло, отделяющее водителя от пассажирской половины…

Его костюм был тоже безукоризнен.

Серый мундир, галифе, заправленные в высокие сапоги, двубортный военный сюртучок без погон, серая в тон фуражка… Английский шофер королевы — да и только!

Без одной минуты десять подал машину к заднему выходу из дворца, с женской его половины, там, где бассейн и оранжерея.

Ровно десять.

Саша вышел из машины, обошел ее, открыл заднюю дверцу.

Наверху мраморной лестницы показались охранники в хиджабах.

Ага!

Выходят…

Впереди шла Катя.

В длинном до пола шелковом платье и в большом белом платке, скрывавшем нижнюю часть лица.

Саше показалось, что Катя слегка располнела.

Только бы не вскрикнула от удивления, только бы не вскрикнула!

Рядом с Катей, слегка позади ее, семенила высокая красивая женщина, по всей видимости, служанка.

— Нет, — отчетливо, но негромко сказал Саша, держась за ручку предупредительно открытой им задней двери. Лицо его при этом было почтительно опущено вниз, и сам он согнулся в глубоком поклоне.

Не издав ни звука, Катя легко проскользнула внутрь салона.

Ее служанка последовала за своей госпожой, и Саша, захлопнув дверцу, быстро обежал автомобиль, чтобы занять свое место за рулем.

— Поезжайте на центральный базар, — сказала служанка, и женщины тут же пожелали отделиться от водителя бесшумно поднимавшимся стеклом.

Только они отъехали, как сбоку из кустов за ними вынырнули два джипа с охранниками и теперь ехали вслед, соблюдая приличную дистанцию.

Саша боялся взглянуть в зеркало заднего вида.

У него пересохло во рту.

Ах, какая же она стала красавица, его Катя!

Какая она стала мягкая и вся такая плавно-округлая.

Интересно знать, она поняла его тихий, но внятный возглас «нет»?

А может, она попросту не узнала его?

Ведь и такое, бывает, случается!

Вот и базар…

Саша остановил машину, дождался, когда, по инструкции, первая машина с охранниками поравняется с его лимузином и охранники выйдут наружу…

Потом выскочил из лимузина, обежал его со стороны, где сидит госпожа, с поклоном открыл дверцу…

— Да, — тихо, но отчетливо сказала Катя, выходя…

Только ветерком его обдала, задев его краем своего шелкового сари…

Но ведь и взглядом себя не выдала.

Не чиркнула по нему даже самым быстрым глансом.

Вышла из машины, глядя и не сквозь своего шофера, а куда-то мимо него и вдаль, как и подобает госпоже.

И служаночка ее выбралась из лимузина и тоже…

Не поглядела даже.

Четверо охранников пошли с госпожой на базар.

Один остался подле Саши…

— Что, брат? Жарко сегодня? — спросил охранник, закуривая.

— Да уж, — ответил Саша, сняв форменную фуражку и платочком вытирая пот со лба.

* * *

Женщины задержались возле торговца, продававшего золотые и серебряные украшения.

Катя рассеянно перебирала то и это и три раза роняла украшения на земляной пол ювелирной лавки.

— Катя, что с тобой, ты вся дрожишь! — заметила Лидия.

— Я волнуюсь, как там маленький? — ответила Катя и снова уронила на пол золотой браслет.

— Да что волноваться? — пожала плечами Лидия. — Там же Мила и Ирочка с ним, да и мы только на часок выехали, скоро вернемся.

Но с Катей, и правда, что-то творилось.

Она снова уронила предмет, потом схватилась рукой за прилавок и, подняв руку к лицу, вдруг стала оседать на пол.

— Врача, врача, с госпожой плохо! — крикнула Лидия.

— Доктора, доктора сюда, — заблажил насмерть перепуганный торговец.

Крепкая охранница в хиджабе — капитан гвардии Ходжахмета, бывшая чемпионка Ирана по тяжелой атлетике Ханумам Исламби — подхватила Катюшу на руки и быстрым шагом понесла ее к машинам.

Лидия бежала рядом.

— Дорогу, дорогу! — кричали охранники, стволами автоматов расталкивая зевак.

Катю уложили на заднее сиденье «Роллс-Ройса»…

— Быстро во дворец! — приказала Ханумам Исламби.

И Саша, включив сирену, рванул машину в сторону дворца.

Глава 3

Алжирец наконец-то заполучил ее.

Еще Пакистанец как-то говорил, еще в те далекие времена, когда они еще только начинали это дело, тогда он любил говорить:

— Каждый в жизни получает то, о чем очень сильно мечтает. Беда только в том, что свою мечту он получает тогда, когда вожделенное уже не очень-то и нужно ему.

Но нет.

Алжирец получил Лидию, находясь на пике своего желания.

* * *

Это было удобно.

Инцидент с падением госпожи в обморок послужил формальным поводом для того, чтобы Лидию освободили от обязанностей первой служанки.

Ходжахмет имел на это полное право.

Ему доложили о случае в ювелирной лавочке, и он, посчитав, что в обмороке виновата служанка, так как она не уследила за состоянием здоровья своей госпожи и, не доложив начальнику охраны, отправилась с ней на прогулку, Ходжахмет приказал удалить Лидию из своего гарема и приказал отправить ее в полное распоряжение Алжирца…

Для самого Алжирца такое дело тоже послужило великим сюрпризом.

Он и не ожидал, что его заветная мечта так скоро сбудется.

Но ведь и повода подозревать, что что-то в этом деле подстроено, ему никто не подал.

Все произошло совершенно естественно.

Госпожа на базаре почувствовала себя плохо.

Лидия, первая служанка, растерялась, и, не окажись рядом капитана гвардии Ханумам Исламби, еще неизвестно, как бы все обошлось с жизнью и здоровьем госпожи!

Так что эту Лидию Ходжахмет уволил безо всякого подвоха — комар носу не подточит…

И теперь уж Алжирец был весь готов изойти на самые сладкие слюни своего самого сладкого вожделения…

В половине первого пополудни ему доложили об инциденте.

В час дня ему сообщили о решении Ходжахмета отдать ему бывшую служанку госпожи.

В полвторого Алжирец сказал своему заместителю, что уезжает к себе в свой дворец, забирая с собой Лидию.

И потребовал, чтобы его не тревожили идиотскими звонками…

И когда на пульт дежурного по администрации Алжирца поступило сообщение о радиограмме от русских, от некоего генерала Данилова, никто из подчиненных Алжирца не посмел беспокоить своего господина.

Пусть радиограмма полежит до завтрашнего утра, решил дежурный.

* * *

Саша вообще никогда не был большим любителем выпить. А теперь-то и вообще, когда закосил под мусульманина, вживаясь в легенду, — все былые свои привычки — «пивка для рывка и водочки для обводочки» — пришлось забыть и оставить в той, докатаклизмовой, жизни.

Но вот сегодня, после того как увидел Катю, ему очень-очень захотелось выпить.

Прямо хоть одеколона или туалетной воды налей, за неимением водки или виски на худой конец!

Саша поставил «Роллс-Ройс» в гараж.

Велел рабам еще раз вымыть машину, а рабыням — поменять в салоне цветы и протереть подлокотники душистой водой.

Вышел на жаркое солнышко — покурить.

Взгрустнул.

Как там Катерина?

Это ведь у нее обморок от нервного перенапряжения — уж он-то сразу все понял, сразу во всем разобрался.

Значит, не забыла, значит, не безразличен ей он — Саша Мельников, законный ее муж…

Присел на корточки, как это делают зэки и узбеки.

Снял фуражку.

Зажмурился.

Подставил лицо жарким лучам.

— Эй, Узбек, — из ворот гаража послышался крик дежурного. — Эй, Узбек, тебя срочно к хозяину…

«Неужели Катя чем-то выдала себя? — это было первое, что пришло в голову. — Может, в бреду она что-то сказала лишнее? Как радистка Кэт в сериале про Штирлица? Сказала в беспамятстве, что ее давешный шофер Узбек — это не Узбек, а ее муж Саша Мельников, офицер ГРУ…»

Дежурный нукер проводил Сашу в приемную при главной диванной, где Ходжахмет обычно принимал самых важных своих гостей.

В приемной было необычно пусто.

Здесь обычно Алжирец вертелся со своими головорезами, это его место обитания было.

Но теперь в приемной не было ни Алжирца, ни нукеров с автоматами.

И вообще, когда дежурный вышел, Саша остался один в этой большущей комнате с парчовыми и шелковыми обоями, тремя слоями ковров на полу и золоченой мебелью по углам.

— Ты уже здесь, Узбек? — услышал Саша голос Ходжахмета.

Занавеска отдернулась, и Саша увидел маленькую дверь, ведущую в какую-то боковую, потайную комнату, про которую Саша доселе не знал.

Обычно из приемной все входили в диванную — курительную с кальянами, где обсуждались и решались большие вопросы переустройства мира…

Но теперь Ходжахмет пригласил Сашу пройти в какую-то потаенную комнатку, где, судя по всему, и дела вершились какие-то потаенные!

Ходжахмет пригласил Сашу садиться на ковер и откинуться на подушки, в изобилии валявшиеся тут и там. И сам хозяин тоже присел и, откинувшись, локтем оперся на подушку, приняв удобную непринужденную позу, что располагала к доверительной беседе.

— Кофе? Сигару? — предложил Ходжахмет.

— Я бы виски выпил, — признался Саша.

— Нет проблем, — оживился Ходжахмет, — не будем формалистами, будем реалистами, — сказал он как-то даже весело и игриво.

Одно нажатие кнопочки пультика дистанционного управления, и створки потайного бара раскрылись, явив взору гостя европейское изобилие напитков.

«Так вот в чем был секрет потайной комнаты для переговоров! — понял Саша. — Здесь, в отличие от диванной, не только курят, но и пьют!»

Саша сам взял из бара бутылку «Чивас Ригал» и, вопросительно поглядев на Ходжахмета, увидев его одобрительный кивок, налил в два стакана по двойной порции, на три пальца…

— За что пьем? — спросил Ходжахмет, испытующе поглядев на Сашу.

«Неужели все знает?» — подумал Саша, но, совладав с собой, непринужденно сказал:

— Пьем за нашу победу.

— О’кей, — на американский манер ответил Ходжахмет и сделал большой глоток.

Помолчали.

Потом Ходжахмет, приподняв свой стакан, как бы отсалютовав им в Сашину честь, разом допил свое виски, поставил пустой стакан на ковер и заговорил…

Заговорил, сделав Саше такое предложение, от которого кругом пошла голова…

И не от выпитого виски она закружилась, а от услышанного!

— Ты мне нравишься, Узбек, — сказал Ходжахмет. — Твой доклад, что ты мне написал в стихах, помог мне разрешить некоторые кадровые и политические проблемы… Так что, считай, ты сдал вступительные экзамены и принят в команду.

— А разве я не был в команде? — удивился Саша. — Я вот даже госпожу сегодня удостоился чести возить…

— Шофером? — Ходжахмет хлопнул себя ладонью по бедру. — Шофером тебя использовать — это все равно как ученого высшей квалификации использовать простым счетоводом! Я тебя своим министром сегодня назначаю, за это и пьем… — И он кивнул, чтобы Саша вновь наполнил стаканы.

Саша послушно плеснул на пару пальцев в каждый.

Выпили.

— А каким министром, ты даже не поинтересуешься? — укоризненно спросил Ходжахмет.

— Так вы сейчас скажете, — ответил Саша.

— Правильно, скажу… — И помедлив, сделав театрально-затянутую паузу, вымолвил: — Министром своей безопасности, вот каким министром.

— Но ведь на этой должности Алжирец, — удивленно вскинул брови Саша.

— Был Алжирец, теперь ты, — спокойно ответил Ходжахмет.

— Ваша воля, — ответил Саша.

Сердце бешено колотилось в груди — сто двадцать пять ударов в минуту, но внешне Саша ничем не выдавал своего волнения.

— И сразу тебе есть задание по линии твоего ведомства, — сказал Ходжахмет, — надо поехать к бывшему министру, к Алжирцу, и привести в исполнение приговор.

— Ваш приговор? — спросил Саша.

— На первый раз прощаю твою непонятливость, — ответил Ходжахмет, — но в дальнейшем учти: я непонятливых, таких, которые два раза переспрашивают, не люблю…

Саша поднялся с подушек.

Он хотел было спросить, но Ходжахмет опередил его:

— Хочешь спросить, с кем ехать убивать Алжирца? Отвечу. Возьмешь два десятка нукеров из моей гвардии — с капитаном Ханумам Исламби во главе, теперь она твоя правая рука… А потом, когда устранишь Алжирца, сам наберешь себе гвардию… Ну? Стремянную, что ли, на посошок? — спросил Ходжахмет, подмигивая.

* * *

Ханумам со своими гвардейцами уже ждала в нижнем вестибюле.

— Я ваш новый начальник, — сказал Саша.

— Я знаю, — сказала Ханумам.

— С расположением дворца Алжирца вы знакомы? — спросил Саша.

— Мы проникнем туда официально, якобы с пакетом от Ходжахмета, нас будут обязаны пропустить, — ответила Ханумам.

— Это авантюра, так, без подготовки, — сказал Саша, — надо бы хоть пару-тройку часов на составление плана.

— Доверьтесь мне, Узбек, — сказала Ханумам, — этот план уже давно разработан, и я знаю его наизусть.

Саша кивнул.

Собственно, ему более ничего и не оставалось.

Он взял из рук одного из гвардейцев автомат АКСУ, у другого взял пистолет Стечкина…

— Поехали, — сказал Саша.

— Поехали, — кивнула Ханумам.

Глава 4

— Если мы теперь же не захватим пост дальней связи, — сказал Старцев, — то Данилов наделает дел, он еще на прошлой неделе обвинял меня в нерешительности, что я не отдал приказ о ядерных ударах по столицам стран НАТО, так что я представляю, какие теперь приказы он готов отдать нашим командирам атомных ракетоносцев.

— Это надо сделать до следующего выхода командиров лодок на сеанс связи, товарищ командующий, — заметил генерал Грабец.

— Это надо сделать уже сейчас, — сказал Старцев. — Имея в руках главный пульт БИОС[23], можем ли мы заблокировать пульт дальней связи? — спросил Старцев Ерохина.

— На какое-то время мы сможем это сделать, товарищ командующий, но потом они там, наверху, если совсем не дураки, смогут и отключиться, — ответил Ерохин.

— Надо хоть на час, хоть на полчаса заблокировать дальнюю связь, пока наши ребята будут пробивать тоннель сквозь бетон перекрытия, — приказал Старцев, — достаточно ли взрывчатки для фугаса?

— Через час сможем пробить фурнельку[24] и попытаться штурмом прорваться на шестой уровень, товарищ командующий, — ответил Грабец.

Людей было мало.

В такой ситуации, в какой они оказались после измены Данилова, каждый генерал был за рядового бойца.

* * *

А наверху, на шестом уровне, Данилов, перепоручив своему заму генералу Долгову дождаться сеанса связи и отдать приказ на совершение ядерных ударов по столицам стран НАТО, сам отбывал на переговоры с Ходжахметом.

Командующий пятой воздушной армией генерал Затонов в своей спарке Су-37 был уже готов и ждал на полосе.

Данилов радовался.

Здесь, в Резервной ставке, еще неизвестно как дела сложатся, а он вылетает к Ходжахмету, и ему есть что предъявить: во-первых, он знает имя шпиона — это Саша Мельников, человек Старцева, а за такую информацию можно много чего выторговать себе — дворец на берегу Средиземного моря, например… А второе, что ему есть предъявить, так это ядерные ракеты на оставшихся четырех ракетоносцах, что половину своих ракет теперь израсходуют на удары по Вашингтону, Лондону и Мадриду, но вторую-то половину сохранят для устрашения Ходжахмета! И с такими козырями на руках Данилову не о чем беспокоиться. Он завтра уже будет очень и очень богатым человеком…

Он вылетал в Бухару, не зная только одного.

Не зная того, что подтверждение вызова на переговоры он получил не от Алжирца, а от Саши Мельникова, потому что капитан Ханумам сама перерезала Алжирцу горло…

* * *

После взрыва, когда в бетоне перекрытия, разделявшего шестой и пятый уровни, образовалась рваная неровная дыра с закрученными и перекрученными в ней узлами арматурных стержней, туда сразу устремились бойцы генерала Старцева. Нужно было успеть воспользоваться первыми секундами неожиданности и шока, вызванных взрывом полутонны тротила, в которые были повержены находящиеся наверху даниловцы…

Старцев, тоже в противогазе, чтобы дышать в поднятой взрывом бетонной пыли, тоже с автоматом, рвался с бойцами наверх.

Сопротивления почти не было.

Угол за углом, дверь за дверью, шестой уровень переходил в распоряжение Старцева и его людей.

Серьезная перестрелка завязалась только уже у стальных дверей пункта дальней связи.

— Уйдите, товарищ командующий, Христом Богом прошу, уйдите, — кричал Грабец, стреляя в проем из своего «Калашникова».

Несколько пуль из ответной-алаверды очереди вылетели из задымленного проема назад и, сняв бетонную крошку со стен, с визгом отрикошетили по коридору.

— Да уйдите вы, товарищ генерал, наконец, в Бога мать! — крикнул Грабец и вдруг замер, словно поймав что-то.

Замер и осел на пол, да так и остался спать вечным сном — сидя и с незакрытыми глазами.

Майоры Загнетов и Рудниченко побросали в проем пару гранат и, выпустив по рожку из своих «калашей», кувырком попрыгали в помещение главного узла дальней связи.

— Эх, аппаратуру гранатами покарябали, наверное, засранцы, — сказал Старцев и вдруг сам замер, поймав шальную пулю.

Прямо в сердце.

Между пятым и шестым ребрами, прямо в левый желудочек…

— Отменить все команды на пуск ракет… — прошептал Старцев, уже умирая.

— Не волнуйтесь, товарищ командующий, — сказал майор Загнетов, закрывая генералу глаза, — уже сделали, товарищ генерал, все о’кей!

* * *

Данилова встречали на авиабазе, как почетного гостя.

Даже ковровую дорожку растянули и девушек в национальных костюмах с лепешками и с солью к Данилову запустили.

Насторожило Данилова только то обстоятельство, что после девушек в халатах и тюбетейках к нему подбежала стайка пионеров в пионерских галстуках.

И теперь даже такой тугодум, как Данилов, и тот подумал себе: «Что-то здесь не так…»

А оно, и правда, было не совсем так.

* * *

Только генералу Закосову, старому другу своему, командующему пятой воздушной армией, что на своей «сушке» доставил сюда Данилова, Саша велел ждать на полосе, а рабам приказал заправить «сушку» керосином…

— Генерал, а втроем улетим? — спросил Саша Закосова.

— Ну это же спарка, а не стройка, — ответил генерал, беспомощно разведя руками.

— Хорошо, генерал, а с «Фалькон-900» вы справитесь? — Саша рукой показал на стоящий возле ангара хозяйский мини-лайнер на двенадцать пассажиров.

— С этим? — переспросил генерал. — Почему не справлюсь?

Тогда Саша подошел к группе авиатехников и, быстро заговорив с ними по-арабски, велел срочно готовить «Фалькон» к вылету.

— Ждите, генерал, через пару часов постараюсь вернуться.

За эти два часа ему предстояло вернуться сюда с Катей и с их сыном, Сан Санычем.

* * *

Ходжахмет принимал Данилова в своей большой диванной комнате.

Лидия в шелковых шароварах и коротенькой безрукавочке подавала им чай и сласти.

— Так ты хочешь, чтобы в твоем доме на берегу моря было много жен и наложниц? — спросил Ходжахмет.

— Да, очень хочу, — кивнул Данилов.

— Тогда позволь мне познакомить тебя с лучшей женщиной из моего гарема, — сказал Ходжахмет.

— О, я, наверное, вряд ли достоин, — растерянно возразил Данилов.

— Нет-нет, что ты, ты как раз достоин, о достойнейший из достойных, — уверил гостя Ходжахмет.

Хозяин хлопнул в ладоши, и из-за занавески вышла капитан Ханумам.

На ней были камуфляжные шаровары и рубашка защитного цвета.

— Ну как тебе женщина? — спросил Ходжахмет.

— Она очень красивая, — неуверенно сказал Данилов.

— И добрая, — добавил Ходжахмет, — тебе с нею будет очень хорошо, она тебе отрежет голову…

* * *

Внизу, под крылом «Фалькона», уже проплывала заснеженная тайга.

В теплом накондиционеренном салоне летели трое.

Всего три пассажира.

Всего одна семья.

Саша, Катя и Сашенька Мельниковы.

И только пилот, генерал Закосов, порою поглядывая из своего командирского кресла назад в салон, улыбался в свои усы.

Эпилог

Товарищ Лю деи Лао умел принимать иностранных гостей.

Этому искусству товарищ Лю научился у великих мыслителей древности, еще студентом Пекинского университета прочтя трактат Шестого патриарха Хэй Нэна о том, как следует вести дипломатические переговоры.

Товарищ Лю хорошо усвоил предписанные трактатом правила: «Роскошь и спокойное течение приема должны уверить воинственного соседа в том, что силы императора настолько велики, что ему не о чем беспокоиться, кроме как о приятном времяпрепровождении… Танцы девушек, нарядные костюмы придворных должны внушать гостю благоговейный трепет перед богатством императора, а устрашающий вид его воинов — страх перед самой мыслью о войне… Спокойствие же императора должно уверить гостя в том, что он не боится воинственного соседа… Император боится только расстройства своего желудка за обедом…»

Но товарищ Лю не боялся и расстройства желудка.

Товарищ Лю ничего не боялся.

После того как господина Ходжахмета катали на гребных лодках по волнам Желтой реки, их ждал обед — традиционная утка по-пекински, а вечером они вместе с господином Ходжахметом должны были посетить Пекинскую оперу…

— Как жаль, дорогой господин Ходжахмет, — прижав руку к груди, с улыбкой сказал товарищ Лю, — как жаль, что, по вашей вере и вашим уважаемым мною обычаям, вы не можете попробовать рисовой водки и кислого ржаного пива, подаваемых моими поварами к нашим блюдам, но я из чувства солидарности тоже не стану сегодня пить рисовую водку, заменив ее простой водой.

— Я ценю ваше участие, господин Лю ден Лао, — отвечал Ходжахмет, — и, когда вы будете у нас, в Багдаде, с ответным визитом, я тоже обязательно откажусь от какой-нибудь из своих привычек.

— От ночи с тремя наложницами, — по-китайски шепнул сзади товарищ Ван Хэ, полагая, что переводчик не станет переводить на арабский эту его реплику.

— В интересах Поднебесной не отказываться, а приобретать, — сказал товарищ Лю ден Лао со своей неизменной, исполненной мудрости улыбкой. — Мы не станем ни от чего отказываться, господин Ходжахмет! В интересах наших могучих государств только приобретение, только взаимовыгодное сотрудничество, а не самоограничения. Потому что самоограничения — это удел побежденных и слабых.

— Вы правы, господин Лю ден Лао, — сказал Ходжахмет, — вы воистину являетесь достойным преемником великих мудрецов древнего Китая, как мне и говорили о вас.

— Спасибо за комплимент, — прижав руку к груди, сказал Лю ден Лао. — Но отчего вы не поинтересуетесь, в чем мы видим наше взаимовыгодное сотрудничество?

Ходжахмет отложил палочки, которыми ел рис, вытер усы и бороду и, с полминуты молча пожевав губами, наконец произнес:

— Мы остались единственными реальными силами на этой планете, господин Лю, и мы должны договориться. Договориться, но не уничтожать друг друга. Мы должны поместиться на этой планете таким образом, чтобы не мешать друг другу. И именно за этим я сюда и приехал.

— Вы полагаете, что вы уже окончательно покончили с русскими? — спросил молчавший до этого товарищ Ван Хэ.

— Вы ведь знаете, я сам русский, — ответил Ходжахмет, пристально поглядев товарищу Ван в его карие глаза, — я сам русский и поэтому очень ревнив в отношении того, как будет делиться русское наследство.

* * *

— А не передерутся они за российское наследство? — спросил Мельников.

Они сидели в бывшем кабинете Старцева.

Генерал Ерохин, исполнявший обязанности командующего Резервной ставкой, майоры Грабец, Цугаринов и герой последних событий — Саша Мельников.

На столе стояла початая бутылка коньяка и пять рюмок.

Пятая, накрытая кусочком хлеба, стояла рядом с фотографией генерала Старцева.

— У Ходжахмета встала работа его научного центра, — сказал Цугаринов, — он без китайской помощи теперь никак не сможет продвинуться дальше, ему нужны чистые проводники из Тибета.

— А китайцам нужна Сибирь до Урала, — заметил Грабец. — Может, они сторгуются?

Ерохин поглядел на Цугаринова и кивнул, угадав его намерение налить еще по одной.

— За Старцева, светлая ему память, — сказал Ерохин. — Только благодаря его решимости Ставка выстояла и пока мы еще живы и сражаемся.

Молча выпили.

Ерохин слегка сморщился от резкой горечи не шибко-то марочного грузинского коньяка и задумчиво поглядел в дно опустошенной им рюмки.

— Судя по всему, недолго тебе придется, Саша, побыть подле жены да маленького сына, — сказал Ерохин, — надо тебе теперь снова собираться к Ходжахмету.

— Вот личные дела ученых Сидельникова и Бурлакова, — оживившийся Цугаринов подсунул Саше две простые картонные папки с бумагами. — Тебе теперь предстоит заняться этими господами…

— Мне привезти их сюда живыми? — спросил Саша, ставя рюмку на стол.

— Это был бы идеальный вариант, — кивнул Цугаринов. — Но, если привезти живыми их не получится, надо сделать так, чтобы они не успели ничего сделать, когда Ходжахмет привезет Заир-паше новых тибетских проводников.

Значит, снова в дорогу?

Значит, снова лететь с генералом Закосовым на его спарке Су-37…

* * *

— Значит, ты снова улетаешь? — спросила Катя.

— У меня служба, — ответил Саша, щекой прижавшись к Катюшиному затылку.

— Мы будем тебя ждать, — тихо сказала Катя и добавила со вздохом: — Ты только помни там, что у тебя есть сын, которому нужен живой отец.

— Буду, — ответил Саша, поднимаясь.

В коридоре его уже ждал ординарец, а наверху, возле устья шахты, ждал уазик, чтобы отвезти Сашу на аэродром.

___________________

Новые встречи с Сашей Мельниковым ждут читателя в следующих книгах подсерии «ДОЗОР»:

— Книга вторая «Падение орла и сокола»;

— Книга третья «Пришествие».

Примечания

1

БМД — боевая машина десанта.

2

СВД — снайперская винтовка десанта.

3

ДШК — Дегтярев, Шпагин, крупнокалиберный — пехотный пулемет.

4

Dedicated follower of fashion (англ.) — преданный последователь моды.

5

Афгани — денежная единица Демократической Республики Афганистан.

6

Рандоль — материал, заменитель золота.

7

Que faire? (франц.) — Что делать?

8

C’est interessant! (франц.) — Это интересно!

9

Тути — район в г. Ульяновск.

10

«Крокодил» — боевой вертолет Ми-24.

11

Телекинез — перемещение человеком физических объектов без посредства мышечного усилия.

12

Линк — гиперссылка в Интернете на какой-либо документ, страницу.

13

Борт — рейсовый транспортный самолет.

14

Двухкассетник — популярный в годы войны в Афганистане тип музыкального центра японского производства.

15

ДШ — детонирующий шнур, подрывное устройство в виде шнура, заполненного взрывчатым веществом, применяется для одновременного подрыва нескольких фугасов или накладных зарядов.

16

ОШ — огнепроводный шнур.

17

ГСВГ — группа Советских войск в Германии.

18

«Панда», «Касперский» — популярные антивирусные программы.

19

ТВД — театр военных действий.

20

БЧ — боевая часть.

21

ВВД — воздуховод высокого давления.

22

АКСУ — укороченный автомат АКС-74У.

23

БИОС — боевые информационно-оперативные системы.

24

Фурнель — вертикальный ходок в подземных выработках.

Content

Андрей Лебедев
Конец света

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания