Денис Чекалов

СУМЕРЕЧНЫЙ СУДЬЯ

Темные эльфы не верят в богов.

Правда, они общаются с демонами; ведут с ними торговлю, и обмениваются познаниями в области магии и алхимии. (…)

В 654 году, в крепости Мэль'Ларанд, Верховный Синедрион эльфов канонизировал Книгу отчаяния, в которой описаны пять Багряных грехов, — самых страшных, которые только может совершить эльф, и которые нельзя искупить.

Два века спустя, епископ Шестизвонн Мудрый предложил расширить число грехов до семи. Однако Верховный Синедрион отказался внести поправки в Канон, и заклеймил учение Шестизвонна как ересь.

О Багряных грехах не принято говорить вслух; сложно поверить, но темный эльф скорее откажется от денег, чем совершит хоть один из них.

Фройкс Твердоух. История Маэль Даэрдора. Том II, стр. 236.

Примечание от переписчика.

Изначально, в рукописи ченселлора Майкла было пять частей, — по числу Багряных грехов. Однако вторая (о проклятых алмазах) оказалась настолько значительной по объему, что было решено выпустить ее отдельным изданием.

Да пребудет с нами Святой Опоссум.

Лиомин Сопливый, болотный гоблин из рода Синестриуса, переписал текст сей в 2467 г. от Великой Катастрофы, гарпиевым пером на желтом папирусе, сверив с оригиналом и исправив ошибки других переписчиков.

ПРОЛОГ

Не стоило подходить к телефону, ой, не стоило.

— Вы понимаете, где находитесь?

— Да, — сказал я.

Оставался другой вопрос, — какого тролля я здесь делаю?

Собирался ведь провести вечер с пользой.

Для начала, спуститься в погреб за бутылкой гиацинтового нектара, заказать в булочной «Гном и каракатица» пирог с вареньем из мандрагоры, подбросить в камин призрачных поленьев. Затем я поставил бы нектар на лед, зажег алмазные свечи, — это особое искусство, если не знаете, — проверил, не валяются ли где по комнате огрызки петард с прошлого Рождества.

Примерно тогда, раздался бы звонок в дверь; оставалось открыть, нарисовать на лице щенячий восторг, принять у гостьи шелковую накидку, — и предложить ей бокал игристого гиацинта.

А вместо этого, я подошел к телефону, брякнул:

— Алло, — и вот теперь оказался здесь, черти-где.

Минотавр тяжело наклонил голову.

Могло показаться, что он попал под дождь, и теперь ждет, когда капли стекут с изогнутых рогов.

— Это Великий Двор Двух Истин, — пророкотал он. — Здесь души умерших признаются в своих грехах, и Сумеречный Судья решает, в какой из кругов ада ее отправят. Ты готов?

Алые молнии чертили узор на далеком небе.

Вокруг меня поднимались скалы, серые, словно сумерки на Орочьих топях. Глубокие трещины пронзали камень под моими ногами, и раскаленная лава струилась по ним, словно кровь по венам.

Пять серых фигур поднимались передо мной. Лиц я не видел; лишь главный из них, черный минотавр, смотрел мне прямо в глаза.

— Мир соткан из преступлений, — прогремел он. — Но пять из них самые страшные. Это Багряные грехи эльфов. Знаешь ли ты, каковы они?

— Да, — сказал я. — Думаю, я могу их назвать.

НАСЛЕДИЕ КРЕСТОНОСЦА

Первый Багряный грех

1

— Что нам известно о койганах, доктор Хеллец?

Почтенный книжник прокашлялся и сцепил пальцы на круглом животе, сдавленном жилеткой, — чересчур узкой для хоббита такой комплекции.

— «Койганы», — произнес он, — эльфийская калька древнеэльдарского слова «хейалентес», которое значит «тот, кто в три раза меньше минотавра».

Он строго посмотрел на меня, словно я все еще был его студентом.

— Помнится, я прочитал вам три лекции о роли гномов в мировом фольклоре.

— Верно, доктор Хеллец, — согласился я. — Вот почему я здесь.

— Расскажите о койганах, — попросила Франсуаз. — Я не слушала вашей лекции.

— И зря, — подтвердил книжник. — Знаете ли, милая девушка, изучение законов ни на шаг не приближает нас к постижению себя. Тогда как история литературы…

— Зато это дает деньги, — отрезала моя партнерша.

Доктор Хеллец с сожалением посмотрел на меня, печалясь о той блестящей академической карьере, от которой я отказался ради того, чтобы связаться вот с такой.

— Койганы, — произнес книжник. — Внешне похожи на гномов. Бывают лесные гномы и гномы горные, дворфы и свирфнебблины…

Хоббитов в это число он явно не включал.

— …Однако койганы стоят особняком в этом ряду.

Я подошел к книжной полке.

— Видите ли, милая девушка, — продолжал доктор Хеллец, наклоняясь в кресле в сторону моей партнерши, от чего его живот сложился по крайней мере в шесть затянутых в жилетку складок. — Койганы никогда не существуют сами по себе.

— Начните с особенностей их половой жизни, — посоветовал я, перелистывая древний фолиант, написанный на латыни. — Френки особенно интересуют именно такие детали.

— Койганы однополы, — книжник развел руками, извиняясь, что приходится разочаровать гостью. — Легенды гласят, будто они откладывают яйца в человеческое тело, при помощи длинных копий, наподобие шпаги.

— Как осы? — спросила Франсуаз.

— Нет, — отвечал хоббит. — Насекомые, как мы знаем, погружают яйца в тело хотя и живого, но уже парализованного существа. Койганы поступают иначе.

— Вот, — я открыл нужную страницу. — Древнеэльдарский рисунок. Сделан одним из комментаторов Ариартиса, в качестве иллюстрации к его учению о природе.

— Рассеченное тело минотавра, — Хеллец не вставал с кресла, однако говорил так, словно держал книгу перед собой. — С койганом внутри.

— Они откладывают свои яйца в спинной мозг, — я указал пальцем.

Франсуаз с омерзением скривила губы.

— Потом личинка койгана растет, питаясь тканями тела, — продолжал книжник. — До тех пор, пока не достигнет своих нормальных размеров. Взрослая особь составляет треть человеческого веса.

— К этому времени, тварь уже полностью контролирует хозяина, — я перевернул страницу и указал соответствующее место в древнеэльдарском тексте. — И его основная задача — откладывать яйца в другие тела.

— Миф об этих существах, по всей видимости, восходит к примитивной народной медицине, — произнес Хеллец. — Люди видели, как болезнь день за днем подавляет их сородича, лишая его способности к сопротивлению. Замечали они также, что контакт с зараженным приводит к заболеваниям.

— По мере того, как медицинские познания совершенствовались, — продолжал я, — койганы в восприятии людей превращаются из духов болезни в темных демонов.

Франсуаз слушала меня, широко распахнув серые глаза.

— Не совсем правомерно называть их духами болезней, — поправил меня хоббит. — Для таких верований необходим высокий уровень абстракции. Первобытным людям проще представить паразита, живущего в теле жертвы, — тем более, что они часто сталкивались с червями, например.

На стене, на фоне восточного ковра ручной работы, висела коллекция холодного оружия — гордость доктора Хеллеца.

— В более позднее время легенда о койганах приобретает иную роль. С ее помощью расправлялись с неугодными. Человека было достаточно обвинить в том, что он стал прибежищем для такой твари.

— И об этом пишет комментатор Ариартиса? — осведомилась Франсуаз.

— Не только, — ответил я. — Но, по его собственному признанию, ему самому ни разу не доводилось видеть живого койгана. Или мертвого. Всякий раз, когда человека разрубали надвое, оказывалось, что внутри никого нет.

— Посмотрим? — предложила Френки.

Девушка вынула из ножен длинный орочий меч и, размахнувшись, опустила его на голову Хеллецу. Сильный удар рассек хоббита, как апельсин. Доктор всхрипнул, когда половинки разрубленного лица начали разваливаться.

— Хороший клинок, — заметила Френки, примеряя на руке окровавленное лезвие. — Я думала, понадобятся два удара.

Я осторожно накренил кресло и вывалил на пол залитое кровью тело книжника.

Франсуаз вставила лезвие меча между двумя частями его туловища, разделяя их.

Мерзкая, темно-зеленая тварь корчилась, приклеенная спиной к позвоночнику хоббита. Слепые глаза открывались, а широкий, усеянный мелкими зубами рот искривлялся в предсмертной гримасе.

— Созрел только наполовину, — констатировала Френки и сильным ударом снесла голову койгану.

Тварь съеживалась, словно из нее выпускали воздух.

Франсуаз опустилась на корточки перед мертвым книжником и вонзила два пальцы в его череп.

Сноп голубоватого света полыхнул из пробитого отверстия, затем лицо Хеллеца сморщилось и стало быстро чернеть.

— Я освободила его душу, плененную койганом, — бросила девушка, вытирая окровавленный клинок о портьеру. — Думаешь, он не обидится, если я захвачу меч с собой?

— Считай, что он тебе его завещал, — ответил я.

2

— Тело поступило в зиккурат в половине девятого, — произнес дежурный санитар, вытаскивая металлический ящик.

— Оно и было в таком состоянии? — спросил я.

— О, нет.

Живот мертвого гнолла был распахан и прорван, словно что-то большое и неловкое выбиралось изнутри.

— В полном порядке был, это-то и странно. Сперва я думал, алхимик уже сделал вскрытие и забыл зашить, но…

— Это точно был не врач, — согласился я.

Франсуаз осматривала тело.

— Один из койганов сбежал, — вполголоса произнес я, обращаясь к девушке. — Прошло уже больше восьми часов, как он выбрался из тела.

Демонесса нетерпеливо тряхнула головой, увлекая меня за собой.

— Сколько времени паразит может существовать без хозяина? — спросила она.

— Три-четыре дня. После этого гибнет — койганы не способны поддерживать собственный обмен веществ.

— Но в городе для него более чем достаточно тел.

Девушка остановилась и вытащила из сумочки свернутый пергамент, на котором древним языком было написано:

«Твари придут. И будут они в три раза меньше, чем человек. И будут они в три раза больше, чем человек. И поглотят они души людские, не имея душ собственных. Бойтесь степи, в которой шелестит трава. Бойтесь темного очага, в котором не горит огонь.

Этому учит нас Ариартис»

— Семеро за последние пять дней, — произнес я. — Ни один из эмбрионов не развился даже наполовину.

— Но та тварь, что сумела выбраться, уже взрослая. Иначе не смогла бы отделить себя от позвоночника.

— Мы должны узнать, откуда в страну прибыл носитель.

3

— Три месяца назад, эльф по имени Феллиндир Ларанд приехал сюда из Валахар Эль'Маханда, — произнес я. — Есть все основания полагать, что уже тогда личинка находилась внутри.

— А этой ночью кто-то позвонил нам в офис и посоветовал задать несколько вопросов доктору Хеллецу. Стоило мне только увидеть его, как я поняла, какая дрянь засела у него внутри.

Магазинчик, стеклянная витрина.

— А что бы мы делали, если бы там не оказалось меча? — осведомилась Френки.

Я постучал по прилавку согнутым пальцем.

— Ты бы его загрызла. Доброе утро, фрау Ниффльгурд.

Полная высокая оркиха вышла из задней части магазинчика. Длинные черные волосы в рассчитанном беспорядке спадали на рыхлый бюст. Она носила шейблейн — распашную душегрею, с пышными рукавами и меховой оторочкой. На голове плотно сидела маленькая шапочка-каллот, из четырех кусков дворфьего хлопка.

В правой ноздре фрау Ниффльгурд покачивалось колечко с алмазом; и я знал, почтенная дама каждое утро меняет в нем камешек, — по одному на всякий день недели. Кровавые адаманты слушают пение небесных сфер, и защищают хозяйку от порождений Сумерек.

Орки, впрочем, в это не верят. Обычай носить заговоренные драгоценности пошел от гномов, которые из дома не выйдут без пары фунтов колдовского золота, — в ушах, на шее и пальцах. Впервые познакомившись с ними, степняки быстро поняли, что не должны отставать от подгорного народа, если не хотят выглядеть голодранцами.

Волшебное кольцо в носу, или серьга с застывшей слезой дракона, — признак богатства, и фрау Ниффльгурд носила свой адамант столь же гордо, как император свирфнебблинов — радужную тиару.

Франсуаз с интересом рассматривала содержание полок.

— Это фильмы только для взрослых девочек, — пояснил я. — Ты еще маленькая. Асгхан у себя?

— Где ж ему быть, — ответила хозяйка, опытным взором осматривая нас и пытаясь определить, кому из нас понадобились его услуги.

Я положил на прилавок бумажку в десять динаров, и толстуха посторонилась, пропуская нас в заднюю дверь. Лестница, ведущая вниз, оказалась грязной и темной — ее специально поддерживали в таком состоянии. Клиентам нравилось именно так.

Из подвала доносились громкие крики.

— Асгхан был лучшим охотником на койганов, когда жил у себя на родине, — пояснил я, пропуская девушку вперед.

Длинный коридор с низким потолком с обеих сторон сжимали железные двери. Из-за каждой из них раздавались вопли, стоны и удары кнута.

— Потом совершил ошибку, — продолжал я, не повышая голоса, хотя шум вокруг стоял достаточный. — Убил того, кого не следовало, — я открыл одну из железных дверей, — и этот человек оказался сыном эмира.

Минотавр стоял в углу темной комнаты, освещенный красноватым светом четырех свечей. Он был обнажен до пояса, и под смуглой кожей перекатывались мышцы — их было так много, что хватило бы на двоих. Лицо Асгхана закрывала темно-коричневая кожаная маска, в руке он держал треххвостую плетку.

— Тогда он уехал и поселился в Городе Эльфов, — пояснил я, запирая за нами дверь, как здесь принято. — Нашел себе работу по вкусу. Любители острых ощущений записываются к нему за несколько месяцев.

— Ложитесь, — пригласил минотавр, указывая на длинный железный стол, с четырех сторон украшенный кандалами. — И сразу начнем.

— Сними лучше свой колпак, — посоветовал я. — А то он мешает тебе думать.

— Не думайте, что я не узнал вас, — ответил Асгхан, не кладя плетки. — Но пока разговариваем, можно начать с вашей спутницей.

Франсуаз пробежала пальцем по развешанным на стенах орудиям пыток.

— Обожаю такие развлечения, — облизнулась она, снимая с крючьев длинную кожаную плеть с вкрапленными кусочками металла. — Только бить, парнишка, буду я.

Асгхан неуверенно попятился.

— Перестань строить из себя порнозвезду, — посоветовал ему я. — И приступим к делу.

— Как скажете, — он не стал настаивать и стянул с лица кожаную маску. — Койганов давно не было видно.

Откуда-то снизу появилась охлажденная бутылка с водой, на пластиковых боках блестели прозрачные капельки.

— В последние годы, что я провел на своей родине, у меня почти не было работы.

— И вы стали убивать обычных людей? — спросила Френки, пробуя на эластичность витую плеть из кожи виввернодракуса.

— Такого со мной никогда не было, — он решительно покачал головой. — Охотник на койганов всегда чует их — этому нас учат с детства. Даже если тварь еще не выросла, пусть это малюсенькое яйцо в позвоночнике — я его узнаю.

— И в тот раз ты не ошибся?

Я подошел к нему поближе и обнаружил сбоку, не видимый клиентам заведения, портативный холодильник, и экспроприировал оттуда не начатую бутылку.

— Верно, ченселлор. Я никогда не смог бы убить человека. Только если в нем сидит эта тварь. Но яйцо койгана сразу не заметишь, коли ты не охотник. Тело у меня отобрали. Я не смог оправдаться, пришлось бежать.

— Асгхан, — я повертел в руках пустую бутылку, и он показал мне на предназначенную для этого корзинку, также не видимую при беглом осмотре. — Ты бы не хотел тряхнуть стариной?

Минотавр провел ладонью по рукояти плетки.

— Знаю, что койганы пришли в город, — сказал он. — Я бы хотел свести с ними старые счеты. Из-за них мне пришлось бросить свой дом — там, за океаном. Но я уже много лет этим не занимаюсь.

Он взмахнул плеткой.

— Я выбиваю дурь из богатых толстяков, которым кажется, будто жизнь дает им мало эмоций. В каком-то смысле, это тоже борьба с койганами — теми, что живут в душе каждого из нас. Нет, ченселлор, тот, кто однажды перестал быть охотником, уже не захочет становиться им снова. Мне больше нравится здесь.

— Асгхан, — Франсуаз натянула кнут в руках, пробуя его в качестве удавки. — Почему легенды о койганах связаны с Ариартисом?

— Сложно объяснить. Из семи комментаторов этого философа, шестеро упоминают койганов в своих трактатах. Некоторые убеждены, что сам мудрец посвятил тварям целое сочинение, но оно затерялось уже во времена Гоблинских войн.

— Жаль, Асгхан, — произнес я. — Мы закончили раньше, чем собирались, но, уверен, некоторые клиенты пришли заранее и уже ждут.

Франсуаз звенела висящими с потолка цепями.

— Ты уверен, что не хочешь принять участие в охоте? — спросил я.

— Да, — ответил минотавр.

— Тогда смотри, как бы они не начали охотиться на тебя.

4

— Это он нам звонил, — произнес я, открывая перед Франсуаз дверцу.

— Как люди могут ходить в подобные заведения, — заметила моя партнерша, рассматривая выставленные на витрине принадлежности. — Наверное, им чего-то не хватает.

— Извращение наоборот, — сказал я, пожав плечами. — Когда оно завернуто в красивую этикетку, гарантировано медицинскими дипломами и оплачивается по кредитке — это уже не извращение.

— Тебе лучше знать, — согласилась демонесса. — Думаешь, Асгхан убил первых пятерых?

— Да. Он почувствовал койганов сразу же, как те появились на улицах. Два года прошло или десять — охотник остается охотником. Это сильнее Асгхана, однако ему не хочется возвращаться к своему ремеслу.

— Почему?

— Элементарно, Френки. В пятом человеке, которого он убил, оказалось нечто, очень его испугавшее. А ему есть с чем сравнивать.

— И он предпочтет стегать голые задницы?

— Это лучше, чем если его раздерут на куски койганы.

— А они раздирают людей на куски?

— О, ты еще увидишь.

— Мадемуазель Дюпон, — Гарда, наша секретарша, стояла перед столом моей партнерши, и ее розовые щечки еще больше порозовели, как бывает, когда речь идет об очень важном предмете.

— В чем дело, Гарда? — Франсуаз приподняла глаза от бумаг.

— Речь идет о гренках, мадемуазель Дюпон.

Сцена обещала быть интересной, и я отложил в сторону биржевой вестник.

— О гренках?

Франсуаз недоуменно приподняла одну бровь, но стало очевидно, что девушка прекрасно понимает, в чем дело.

— О гренках, — Гарда начинала горячиться, осознавая свою правоту. — Вы опять сожгли гренки.

— Это неправда, — ответила Франсуаз, сама в это не веря. — Они только чуть-чуть подгорели.

Гарда обвиняюще взглянула на мою партнершу.

— На целую половину, мадемуазель Дюпон, — отчеканила она. — На целую половину. Терезе пришлось выбрасывать их в мусорное ведро.

Сказано это было таким тоном, словно подгоревших гренков было, по крайней мере, две тонны.

— Подумаешь, Гарда, — небрежно отмахнулась Франсуаз. — Пара гренков.

— Неужели вы не понимаете, что портите тостер? — тоном оскорбленной добродетели прозвенела Гарда.

— Я вовсе не порчу.

— Вспомните, чем закончилось в прошлый раз, — со скрытым торжеством произнесла Гарда, которая уже давно припрятывала этот козырь. — Тогда, когда вы спалили соковыжималку.

Франсуаз прикусила нижнюю губу.

Выпад был тем более метким, что на самом деле Френки сожгла их две, и с тех пор Гарда запретила ей к ним подходить.

Зазвонил телефон, и Франсуаз воспользовалась этим, желая избежать разговора.

— Мы поговорим позже, Гарда, — бросила она, поднимая трубку.

Секретарша посмотрела на меня, давая понять, что я-то прекрасно разобрался, кто из них двоих оказался прав, и вышла из кабинета, высоко подняв голову.

— Звонят из окружного морга, — произнесла Франсуаз. — У них выкрали пятый труп.

5

Речь шла о хоббите-зеленщике. Из него вышел неплохой натюрморт, когда в выпотрошенное тело скатились крупные желто-розовые яблоки. Останков койгана внутри уже, разумеется, не осталось — Асгхан вычистил их, как и диктовали законы его секты. Однако теперь у нас не было и самого трупа — только кусочки кровавых ошметков, разбрызганные по внутренней стороне металлического ящика.

— Вскрытие ничего не обнаружило, — заметила Франсуаз. — Никаких отклонений, которые могли бы объяснить, почему Асгхан предпочел прервать охоту.

— Такое ощущение, будто он взорвался изнутри, — сказал я. — Не знаю, как кровь могло буквально разметать вокруг.

— Значит? — спросила Френки.

— Хоббит — уже нечто большее, чем разодранный труп. И эта тварь сейчас бродит по улицам.

— Не знал, что у вас проснулась страсть к покойникам, мадемуазель Дюпон, — заметил королевский прокурор Тимоти Джастин, ожесточенно грызя карандаш.

У меня мелькнула мысль, что таким образом он их точит.

Это был небольшой лизардмен, с острыми крохотными зубами и гладкой, белесоватой чешуей, которую принято натирать гномьей мастикой. Несколько раз, находясь рядом с ним, я чувствовал тонкий запах фиалок, — однако ни один ящер не признается, что использует благовония и масло вместо воска, словно какой-то сильф.

Джастин обычно носит глухой кафтан, с вырезом а-ля квадрат. Но сегодня он надел распашной, с высоким стоячим воротником, походящим на шаль. У плеч, вместо обычных буфов, поднимались шелковые крылышки, белоснежную рубашку украшали золотые письмена. Это значило, что Джастину предстоит наведаться в Сити-холл и отвесить мэру пару поклонов.

У пояса лизардмен носил короткую шпагу, как и полагается при его должности, — хотя я никогда не видел, чтобы королевский прокурор хоть раз ее вынимал. Может, это просто рукоять, приделанная к ножнам. Но согласно обычаю, в них должен прятаться фламберг — дитя рапиры и малой шпаги, с тонким длинным клинком.

Изысканная резьба гарды рассказывала о славном прошлом династии, а также играла другую роль, — помогала облегчить оружие. На конце длинной рукояти сверкал вытянутый поммель, цель которого — компенсировать тяжесть клинка и уравновесить шпагу в руке. От удара кисть защищало полукольцо, выкованное из сплава золота и мифрила; его принято называть pas d'asne, поскольку «ослиная подкова» звучит не так элегантно.

— Общественность бушует, — пожаловался Тимоти Джастин, и тут же за его спиной — в фигуральном, конечно, плане — встала негодующая общественность, отчего-то в виде огромной толстой женщины лет сорока, которая уж никак не может носить спортивные костюмы, и тем не менее носит только их.

Общественность побушевала, тыча в воздух транспарантами, потом исчезла.

— Они хотят, чтобы мы поскорее нашли того маньяка, который взрезает тела жертв, — сказал королевский прокурор, потирая подбородок.

Последний не был ни волевым, ни красиво очерченным.

— Но вот что странно, — продолжал Джастин, расхаживая по коридору и приводя в тихую панику санитарок, которые, по цвету его лица, могли решить, будто он вылез из одного из ящиков. — Наш первый убийца, на счету которого шесть жертв, вычищал трупы, словно вскрывал дыню. Аккуратненько так выколупливал внутренности.

Королевский прокурор хмыкнул, давая понять, что он-то никогда не стал бы так поступать.

— Другое дело тот, кто прирезал бедного Хеллеца. Его буквально располосовали на две части, а хоббит-то был ничего размерами.

— Нам нужны результаты аутопсии остальных четверых, — заметил я.

Джастин с интересом разглядывал обнаженных покойников.

6

Королевский прокурор не был против, если четыре оставшихся трупа осмотрят маги Черного Круга. Он втайне надеялся, что за него опять выполнят всю грязную работу. Позволив алхимикам заниматься их любимым делом — кромсанием мертвых тел — мы с Франсуаз направились в квартал, где несколько месяцев провел койган, прятавшийся в теле Феллиндира Ларанда.

— Почему Асгхан выбрал именно нас? — спросила Френки, ловко орудуя отмычкой в замочной скважине.

Когда мы поднимались в лифте, я уже достал из кармана кредитную карточку, но при виде такого энтузиазма решил не мешать.

— Может, не хотел нести ответственность.

— Возможно, — Франсуаз открыла дверь, и я выразил свое восхищение.

Очевидно, я сделал это не совсем убедительно, поскольку тут же получил по голени носком полуботинка.

— Не слышал, чтобы койганы писали друг другу письма, — произнес я, закрывая дверь. — Поэтому вряд ли стоит просматривать его почту.

— Так говорят комментаторы Ариартиса? — спросила Френки, открывая один из шкафов и перебирая одежду. — А в Стране Эльфов есть хоть один?

— Сколько угодно, — кивнул я, обходя комнаты. — Но вряд ли кто-то из них может считаться комментатором в том смысле, какой в него вкладывали эльдарские историки философии. Френки, ты только посмотри.

Франсуаз заглянула мне через плечо, сопя в ухо.

— Ради этого стоило возиться с отмычкой, — прошептала девушка.

Комната была полностью зашторена — и было отчего. Уверен, не у одного из благовоспитанных жителей дома напротив случился бы истерический припадок при виде того, что предстало нашим глазам.

Я хочу сказать, от зависти.

— Домовладелец будет долго плакать, когда это найдет, — заметил я.

С потолка свисали длинные железные цепи — почти такие же, как в клубе для мазохистов.

— Будет умный, сдаст в таком виде, — фыркнула Франсуаз, подходя к столу. — И сильно разбогатеет при этом. Погляди, какие инструменты.

Железных игрушек было столько, что не хватило одного столика — их оказалось три.

— Уверен, здесь можно найти следы крови, — заметил я.

— Если мы установим, чьей, — пробормотала Франсуаз, перебирая в пальцах блестящие искривленные щипцы, — станет ясно, с кем Феллиндир развлекался в этой комнате.

— Я уже знаю, с кем, — ответил я.

Из внутреннего кармана я вытащил свернутую вдвое папку и раскрыл ее на нужной фотографии.

— Вот тело хоббита-зеленщика. До того, как оно кусочками мяса размазалось по металлическому ящику. Погляди сюда, сюда и сюда. Асгхан, когда извлекал койгана, почти уничтожил следы пыток, поэтому их не заметили сразу.

— Вот как, — Франсуаз перевернула фотографию. — А разве тематики не истязают в первую очередь задницу?

— Ты знаешь об этом больше, — хмыкнул я. — Но то, что происходило здесь, крайне далеко от милых шалостей Асгхана в его подвальчике.

7

— Ариартис? — маленькая фейри с удлиненным лицом и огромными очками была похожа на зайца, которому кто-то наступил на хвост.

По ее телу струился прозрачный хитон, из тончайшего дергарского шелка, и две золотые фибулы, скрепляли его на плечах. Точеную талию перехватывал колпос, с эмблемами всех двадцати семи факультетов Даркмура.

Особенно фейри гордилась расписным диплоидием, — широким отворотом хитона, сбегавшим от верхнего края. Только высшие наставники университета могли носить такой; и всяк стремился отделать его по-своему, желая перещеголять остальных — орнаментом, вышивкой, аппликацией.

А уж о том, что шьют это украшение из особой ткани, и говорить не приходится; древесный гоблинский шелк, алый подземный бархат, рубиновый мифрилий, — лишь бы хватило денег. На ногах фейри носила легкие сандалии, отмеченные серебром. Золотистые волосы были собраны тонкой булавкой, в форме стрекозы.

Одно время она думала, будто мы с ней встречаемся, и мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы убедить ее в обратном.

— С каких это пор ты заинтересовался Ариартисом?

— С тех, когда изучил всего Гоблинуса Скарабейку, — ответил я. — Бьюни, ты же все о нем знаешь.

Франсуаз громко фыркнула, выражая тем самым свое отношение к любой особе, носящей столь глупое и безвкусное имя, как Бьюни.

— Ариартис, — фейри сняла очки и несколько раз близоруко хлопнула ресницами.

Кто-то, в далеком детстве, сказал бедняжке, будто так она становится очаровательной. Это само по себе скверно — но еще хуже то, что никому потом не хватило сообразительности ее разубедить.

— Ариартис был учителем сэра Элронхила, — с готовностью начала фейри. — Великого крестоносца, который…

— Бьюни, — мягко прервал я.

Я собирался также помахать у нее перед лицом ладонью, но, к счастью, этого не потребовалось.

— Прости, Майкл, — она засмеялась, тихонько и тоже «очаровательно». — Я такая глупая.

Френки громко прокашлялась, стараясь удержаться от радостного «да».

— Что бы ты хотел узнать, — фейри взяла меня за руку, — об Ариартисе?

— Не так много, — быстро ответил я, возвращая свою ладонь на место. — В основном, меня интересуют комментаторы.

— Ты стал изучать древний эльдарский? — с тихим млением спросила Бьюни, хотя уж ей-то было хорошо известно, что я его давно знаю.

— Меня интересует все об этих зверьках, — я положил перед ней ксерокопию рисунка из книги Хеллеца. — Это койган.

— Я знаю, что это за тварь, — произнесла Бьюни, и при этом, словно ненароком, смерила Франсуаз возмущенно-презрительным взглядом. — Но, знаешь, я не специализируюсь по эльдарской философии.

— Бьюни, — я потрепал ее по подбородку.

Франсуаз передернуло.

— Ты же у меня такая умная.

— Ну ладно, Майкл, — фейри спрятала ксерокопию так быстро и так поспешно, словно это был валентинчик, написанный на обратной стороне разрешения на брак. — Только ради тебя.

— Ты лапал эту моль прямо у меня на глазах, — прошипела Франсуаз.

Девушка развернула меня и прижала к стене университетского здания, от избытка чувств брызгая в лицо горячей слюной.

— Но Френки, — рассудительно ответил я. — Вот если бы я делал это за твоей спиной, это было бы плохо.

— Ах, плохо, — ответила девушка, тыча меня в живот двумя растопыренными пальцами. — Ты чуть не полез к ней целоваться.

— Думаешь, стоит вернуться? — озабоченно спросил я, оглядываясь на окно. — Не хотелось бы упускать возможности.

8

— Это места их захоронений.

Франсуаз бросила взгляд туда, куда упирался каблук ее полуботинка, но ноги не убрала.

— История борьбы с койганами в стране Эльфов, — произнес я, втыкая в землю лопату, — насчитывает более трехсот лет. Их завезли сюда свирфнебблины, торговавшие запахом облаков.

Неровная лужайка поросла высокой травой. В некоторых местах, ближе к полосе леса, грудами были навалена камни.

— Эльфы верили, будто койганы способны выходить из могил, — пояснил я, указывая рукой на импровизированные курганы. — Потом поняли, что это невозможно.

Франсуаз похлопала ладонью по рукоятке лопаты.

— Твоя очередь, — произнесла она. — Я разрубила на части доктора Хеллеца.

— Брось, тебе это понравилось.

— Тогда подброшу монетку. Если поймаешь, копать буду я.

— Хорошо.

Девушка покопалась в кармане короткой юбки и извлекла бронзовый сестерций.

Она подбросила, я поймал.

— Приступай, — милостиво кивнул я, удобно устраиваясь на капоте автомобиля.

Франсуаз сердито посмотрела на меня и взялась за лопату.

— Со всего западного побережья убитых койганов привозили сюда. Согласно легендам, тела быстро разлагаются и отравляют почву. Эта трава — единственная растет на их могилах, и давно уже превратилась в такое же Зло.

Френки пробормотала что-то о чистоплюе, который мог бы и подсобить слабой девушке, но поскольку вокруг я не заметил ни одной такой, то оставил ее слова без внимания.

— С другой стороны, трава растет удивительно быстро, — продолжал я, нагибаясь сорвать стебелек. — Асгхан закопал те трупы пару недель назад — а поле словно никто не трогал.

Франсуаз распрямилась, обращая ко мне мокрое лицо.

— И сколько копать? — спросила она.

— Пока не найдешь, — отозвался я.

Девушка уже прорыла яму на глубину колена, и я разрешил ей продолжать траншею в длину.

— Скажи, Френки, — осведомился я, наблюдая за тем, как Франсуаз быстрыми размеренными движениями распрямляется, чтобы выбросить землю, и вновь нагибается. — Ты на самом деле сожгла так много гренок?

Демонесса выпрыгнула из ямы, дважды пихнула меня кулаком, после чего вернулась к своему занятию.

— Значит, много, — произнес я. — А тостер на самом деле сгорел?

Франсуаз выпрямилась, одной рукой опираясь на лопату.

— Еще один вопрос, — пригрозила Френки, — и ты пожалеешь, что тебя не кастрировали в раннем детстве.

Она вновь засопела, продолжая рыть траншею.

— Ты бы сняла кожаную куртку, — посоветовал я. — Тебе не жарко?

— Конечно, ты бы хотел, чтобы я рыла голой, — пропыхтела девушка. — Так бы ты еще больше потешился.

Франсуаз резко вскрикнула, тело демонессы распрямилось, словно пружина, и она дважды с силой рубанула лопатой нечто, находившееся внизу.

Ухватив девушку под мышки, я вытащил ее на поверхность и поставил рядом с собой.

— Теперь я.

Острие лопаты было выпачкано темной массой.

— Похоже на крем для ботинок, верно? — спросил я.

Койган шевелился на дне траншеи. Тело было выкопано из земли лишь наполовину, а два мощных удара проломили голову твари.

— Он уже почти взрослый, — сообщил я, вынимая из внутреннего кармана аэрозольный баллончик.

Монстр перебирал передними лапами, пытаясь выбраться на поверхность. Его рот широко распахнулся, обнажая мелкие кривые зубы. Кусок черепа отпал и покатился на дно траншеи, быстро облепляясь комками почвы.

Я направил баллончик на голову койгана. Струя пенящейся жидкости ударилась о морщинистую кожу, заставляя ее буреть и отваливаться мелкими кусками. Существо распахнуло рот еще шире, и я направил раствор в разверстую пасть.

— Ты же говорил, они не могут вылезать из могил, — Франсуаз вытирала лопату, пытаясь счистить с нее студенистую кровь койгана.

— Только если их оттуда не выкопать.

Тварь на дне траншеи дернулась несколько раз, потом затихла.

— Иногда они просыпаются все вместе, — продолжал я, забирая у девушки лопату и осторожно трогая ею существо. — И на это стоит взглянуть.

— Я бы не хотела, — отозвалась Франсуаз. — Ой!

Земля под ее ногами вздыбилась, ощериваясь жесткими стеблями травы. Две маленькие морщинистые руки высунулись наружу, пальцы с острыми когтями сжимались и разжимались в воздухе.

Койган напрягся, и его приплюснутая голова показалась на свет.

— Майкл, ты болтун, — угрожающе процедила девушка и дважды с силой пнула тварь каблуком.

Череп проломился, и студенистые мозги полились на траву.

— Ублюдок, он мне обувь испортил.

— Лучше береги трусики, — посоветовал я.

Лужайка была маленькой — от дороги до ряда высоких деревьев оставалось каких-нибудь пять десятков футов.

Твари начали выбираться отовсюду.

Земля зашевелилась, словно живая. Трава, вывороченная с корнем, поднималась и заваливалась набок по мере того, как существа выползали из-под нее. Большинство койганов были еще недоразвитыми эмбрионами — слепые, многие с зашитыми ртами, они вытягивали вперед крошечные ручки и поворачивали головы, стряхивая куски почвы.

— Ты же сказал, они быстро разлагаются, — процедила девушка, отступая к машине.

— Это обратимый процесс, — пояснил я.

Высокие каменные груды вздрагивали, и тяжелые валуны катились с их вершин, пришибая оказавшихся рядом койганов. Древние твари, захороненные столетия назад, тоже тщились глотнуть свежего воздуха, но тяжесть скальных обломков мешала им вырваться на свободу.

Первые койганы начали вставать на ноги. Они хватались лапками за края осыпающейся земли и уродливыми жабами выползали на смятую поверхность травы.

Жесткие стебли изрезали морщинистые тельца. Рожденные для паразитической жизни, койганы были очень уязвимы — их покров служил для впитывания соков и крови, циркулирующих в теле хозяина.

Твари поворачивали головы к нам, и жадный огонь вспыхивал в маленьких черных глазах. Существа ковыляли через вспаханное поле, вытягивая лапы вперед и издавая приглушенные крики.

— Ты говоришь, они раздирают людей на куски? — опасливо спросила Франсуаз, обходя машину с другой стороны.

— На очень мелкие, — подтвердил я.

Я вытащил из кармана зажигалку, и трепещущий огонек заиграл между моими пальцами. Потом наклонился и коснулся пламенем высохшего кустика травы.

Койган, оказавшийся ближе всех, оборотился ко мне, и плоский, снабженный присоской язык вывалился из его рта. Потом он заковылял к костру, протягивая к нему коротенькие лапки.

— Специально для тебя, — заметил я, облокачиваясь на машину. — Уверен, тебе понравится сцена массового самосожжения.

Франсуаз с негодованием посмотрела на меня, не считая смешными шутки в свой адрес.

Крохотная когтистая рука коснулась колеблющегося пламени, и синеватый огонек взбежал по морщинистой коже. Твари останавливались и меняли направление — теперь они ковыляли к занявшемуся огнем собрату.

— Как ночные бабочки, — произнес я.

— С хорошими же проститутками ты имел дело, Майкл.

Койган взорвался и вспыхнул, рассыпавшись в ничто мириадами искр. Франсуаз подалась вперед, сжимая мою руку.

— Красиво, правда? — заметил я. — В древности койганов выкапывали перед большими праздниками и прилюдно сжигали.

Трава, только что тянувшаяся к солнцу, мгновенно высохла. Она сворачивалась узкими стеблями и покрывала поляну ровным слоем соломы. Огонь вспыхнул и побежал по ней, расширяясь все дальше. Койганы тянулись к нему, распахивая безразмерные рты, и просовывали лапки между языков пламени.

— Лес загорится, — с опасением предупредила Френки.

Я похлопал ее по колену.

— Отсюда не видно, но земля перед лесом выложена камнями. Охотники предусмотрели все, когда строили это кладбище.

— Некоторые бывают слишком хитрыми, — процедила Франсуаз, которая сама не догадалась о таком простом решении.

Койганы взрывались один за другим — красными, оранжевыми и золотыми искрами. Теперь все поле было усеяно пламенем, и крохотные твари шагали в пламени, подставляя ему тельца.

Они кричали от боли, чувствуя, как пожар медленно покрывает их кожу огненным кремом, и взрывались на части, не оставляя после себя ничего, кроме пылающих искр.

— Вот почему один должен копать, а другой охранять его, — пояснил я. — Посмотри.

Яркие снопы искр поднимались над лесом. Койганы падали, охваченные огнем. Некоторые из них даже не успевали выбраться на поверхность. Огонь трещал, пожирая мертвую траву, и уродливые существа шли за ним, отдавая себя ему в пищу.

Рычащей волной пламя прошло от одного края лужайки к другому и погасло, покрыв полосу камней хлопьями сажи.

— Так делают всегда, если надо выкопать койгана, — пояснил я, наклоняясь к траншее. — Дай мне щипцы.

Франсуаз рассматривала выжженную землю.

— Кто мог выдумать такую мерзость? — Френки подала мне пластиковый пакет.

— Думаю, сами койганы, — сказал я, вытаскивая из траншеи сморщенное тело твари, которая проснулась первой. — Мы мало знаем об их культуре и способе мышления. Как видишь, состав, убивший его, предохранил от огня. Теперь посмотрим, чем это существо могло так напугать Асгхана.

— В следующий раз, — процедила девушка, забирая у меня мешок и бросая в багажник. — Рыть землю будешь ты.

— Оставь, — сказал я. — У меня слишком красивая рубашка.

Френки старательно вытерла о мою сорочку грязные пальцы.

— Теперь уже нет, — ответила она.

9

— Так и есть, — я захлопнул крышку мобильного телефона.

— Пришли результаты тестов на ай-кью, и ты получил оценку «мозги имеются»? — спросила Франсуаз.

Я развернул автомобиль, и мы поехали в противоположную сторону.

— Бьюни подождет, — сказал я, увеличивая скорость. — Дадим ей время почитать Ариартиса. Захлопнулась одна из моих ловушек.

— Ловушек? — Френки надела поглубже беретку, которую сдувало ветром.

— Помнишь, речь шла о том, что у тварей нет жала? В древности один из койганов обычно избирал жертвой кузнеца, и тот ковал им стальные.

— Но эльфы не любят металл, — заметила Френки. — За вас все делает магия.

— Верно. Мне позвонил дергар, который следит за магазинчиком «Детали и сварка». Один гоблин заказал им три предмета, похожих на жала.

— И что?

— Теперь мы сможем закопать кого-нибудь на этом кладбище.

— Он все еще там, ченселлор, — соглядатай-дергар отхватил большой кусок горячей сосиски, и кетчуп, смешанный с майонезом, потек у него по подбородку. — Работа не очень большая, гоблин сказал, что подождет.

— Ждать ему придется в другом месте, — я посмотрел через улицу.

Эльфы, если признаться, и правда не очень любят металл.

Он то буйно горяч, то мертвенно холоден; и об него всегда можно порезаться. Нам больше по душе шелк и бархат; нежный шорох магической мантии рождает в душе у дроу благородные помыслы, — к примеру, о том, что пора бы пойти позавтракать. Сталь и мифрил мы оставляем умелым гномам; вот кто настоящие мастера!

Коваль, прошедший все четырнадцать Трианглов Дарфара, способен создать зачарованный меч одним усилием воли; а уж если дать ему в руки колдовской молот… Впрочем, лучше не делать этого, ибо тогда он уподобится богу; и сможет, как говорят, сотворить сапфирового дракона из шести медных простых монет.

Впрочем, гном, который владел мастерской «Детали и сварка», вряд ли вообще когда-то бывал в Дарфаре. Над его дверью висела мифриловая табличка, с тяжелой головой минотавра, — при этом вместо рогов у него были лейденские пищали, — знак того, что хозяин закончил Академию Стали, в Сером болоте кобольдов.

Не лучшая рекомендация, если хочешь занять место при дворе; но для обычного коваля, который мастерит крестьянские веялки и дыбы по заказу Инквизии, — в самый раз.

У входа в кузницу, поднимались два мраморных крысодракка. Могло показаться, будто это просто атланты, для украшения; однако если вы пришли с каким-то простым заказом (к примеру, хотите подковать правую переднюю ногу), — магические големы сделают все сами, и не возьмут даже половинки динара, — не придется даже заходить внутрь и говорить с мастером.

Возле дверей стоял упитанный гоблин в джеркине, надетом поверх вязаного свитера. Он держал руки в карманах и смотрел куда-то в небо. Видно, это и был заказчик.

— Мы должны вывести его оттуда, — произнес я. — Тихо, не привлекая ничьего внимания, и усадить в машину.

— Только не в нашу, — отозвалась Френки. — Тарк, где экипаж агентства?

Дергар показал на невзрачный приземистый фургон, прикорнувший на окраине.

— Подгоните его.

Я направился через улицу. Франсуаз разжала и сжала пальцы.

— Тихо, спокойно, без лишнего шума, — повторил я.

— Добрый день, — произнес я, приветливо улыбаясь владельцу магазинчика. — Вы работаете с метеоритом?

Франсуаз прошла мимо толстяка в джеркине, и ее рука, без замаха, врубилась в его правую почку. От такого удара нормальный гоблин сгибается вдвое и по крайней мере на несколько минут лишается способности говорить.

Незнакомец слегка пошатнулся.

— Вам помочь? — спросил я, подхватывая его под руки.

Он оказался слишком тяжелым.

— На улицу, — закричала Френки. — Здесь все такие.

Металлический скрежет прогремел за моей спиной.

Двойные решетки, призванные охранять магазинчик ночью, опускались на окна, загораживая дверь. Толстяк повалил меня наземь.

Его рот открылся, и горячая струя тяжелого запаха хлынула оттуда.

Я ударил его по глазам распрямленными пальцами. Из-под век начал вытекать гной, гоблин обхватил ладонями пустеющие глазницы.

Я поднялся, и увидел владельца мастерской, стоящего перед Франсуаз. Двое подмастерьев находились позади него, и у каждого в руке было по кувалде.

Френки засмеялась и поманила первого из них рукой.

Здоровяк лежал на полу. Мохнатое тело вздрагивало, как пластиковый баллон, который пнули ногой. Я сорвал со стены газовый резак и, отворачиваясь от пламени, включил его.

Трое мастеровых наступали на Франсуаз, и я видел, как вздуваются их животы там, где бесновались прикрепившиеся к позвоночникам койганы.

Я наклонился к толстяку и дал ему поцеловать огненную струю. Он кричал, давясь обжигающими искрами. Я переместил пламя к животу гоблина, и там быстро начало углубляться пропаленное отверстие. Мясо горело жадно, пронизанное слоями жира. Теперь их тела дергались в разных ритмах — койгана и того, в ком он выгрыз себе нору.

Франсуаз отступила назад, глядя на троих мужчин с выжидательной улыбкой. Девушка подняла со стола две тяжелые гайки.

— Идите ко мне, — позвала она.

Два массивных снаряда просвистели в воздухе одновременно. Первый ударил в голову подмастерью. Сила броска оказалась настолько велика, что лоб парня треснул, и металлический обод глубоко засел в нем — словно кольцо, за которое человека можно было привязать и водить за собой.

Но кому нужен труп на веревочке?

Вторая гайка пролетела чуть ниже. Она попала между ног другому из подмастерьев, и по тому, с каким криком он упал на колени, стало ясно — его яйца не выиграли от нового знакомства.

Обагренная кровью, гайка упала ему под ноги.

Я выключил газовый резак. Койган в теле толстяка был полностью выжжен, и только обгорелая лапа с длинными когтями указывала то место, где он рос.

— Тебе помочь? — спросил я у Франсуаз.

Девушка развернулась, выбивая ногой лом из руки мастерового. Потом Френки крутанулась в другую сторону, и ее ладонь прошлась по шее нападавшего, начисто снося кадык.

Кровь хлынула на грудь демонессы, она отступила в сторону.

Я выволок из-под прилавка канистру с газолином и стал поливать тела.

Подмастерье, которому разбили пах, все еще покачивался из стороны в сторону и тупо смотрел на нас. Франсуаз сняла с крюка молоток и ударила им человека по голове. Острый наконечник вошел в его череп, заставив замолчать.

Я поднес зажигалку к первому телу, и стал смотреть, как они занимаются пламенем.

— Вокруг только металл, поэтому пожара не будет, — произнес я, подталкивая ногой толстяка поближе к остальным. — А он вовремя закрыл жалюзи, не находишь?

— Тихо и незаметно — ты так сказал? — фыркнула Френки.

Владелец мастерской все еще пытался подняться, хотя из горла хлестала кровь. Франсуаз взяла с верстака тяжелую металлическую болванку, занесла ее над головой человека и разжала пальцы.

Снаряд обрушился вниз, подняв столбы пламени.

— А где то, что они собирались использовать как жала? — осведомился я, проходя по мастерской.

— Не знаю. Два каких-то урода вышли оттуда.

Я открыл дверь как раз в тот момент, когда что-то темное промелькнуло в длинном коридоре.

— Вот он, — закричал я, устремляясь следом. — Их было пятеро.

Узкие застекленные окошки мелькали справа и слева от меня. Человек бежал быстро, обрушивая за собой мебель. Мне приходилось перепрыгивать через нее, и не каждый раз я делал это удачно.

Незнакомец распахнул дверь и оказался в узком проулке. Я видел, как три длинных металлических прута блестят в его руке.

Он захлопнул дверь передо мной, и у меня ушла пара секунд, чтобы снова ее открыть. Беглец оказался уже далеко впереди, и я видел, как в конце улочки суетится оживленный проспект.

Скрыться там было очень просто.

Франсуаз спрыгнула на врага сверху — она обежала мастерскую кругом. Крепкие бедра девушки сомкнулись на его шее, и человек стал заваливаться на спину. Демонесса обхватила ему голову, пока тот падал, и резко вывернула, ломая позвоночник.

Френки приземлилась на обе ноги, койган мертвой кучей изогнулся под ней.

— Ты оказался неплох в роли загонщика, — усмехнулась она и приподняла подол юбки, доставая пристегнутый к бедру кинжал.

Девушка перевернула мертвеца на спину и вонзила лезвие клинка в бездыханное тело.

— Посмотрим, — сказала она. — Кто тут сидит внутри.

10

— Как ты знаешь, Ариартис заложил основы современной систематики, — произнесла Бьюни, старательно перекладывая свои короткие тощие ноги. — Он дал описание многих животных и растений, а также минералов.

— И дальше? — спросила Франсуаз.

Блондинка лишь взмахнула бровями в ее сторону, давая понять, что разговаривает не с ней.

— А знаешь, что случилось с бедным доктором Хеллецом? — продолжала фейри, желая показать, будто даже не слышала вопроса. — Его порубили на части прямо в собственном доме.

— Как чудесно, — процедила Франсуаз. — Вы всегда в колледже обсуждали такие приятные новости?

— У нас с Майклом есть много общих тем для разговора, — сладко произнесла Бьюни. — Так вот. Не осталось ни одного труда Ариартиса, посвященного койганам. Но его эльдарские комментаторы были очень увлечены этой темой.

— И придумали несуществующий трактат для того, чтобы самим писать о тварях? — уточнил я.

— Авторитет Ариартиса был очень велик. Комментаторы не осмеливались написать и строчки, не ссылаясь на него. В их трудах говорится о гноме-крестоносце, из Кенерохана, который нашел способ уничтожать койганов.

Фейри раскрыла толстую книгу и устремила в нее близорукие глаза.

— В 576 году Мелькор Элронхил был казнен, после того, как он и его отряд попали в засаду панцырных гоблинов. Сохранилась поэма безымянного эльдарского автора, повествующая о его трагической гибели. Я бы хотела как-нибудь прочитать ее с тобой, вместе.

— Будем читать втроем, — Франсуаз уселась на стол Бьюни, и хмурым взглядом пригвоздила блондинку к стулу.

— Рыцари, которых вел Элронхил, везли из Эарнедара шесть сундуков, с сокровищами из разграбленных храмов. А еще среди трофеев упоминается пыточный станок, служащий для изгнания из людей койганов.

— Да? — я перевернул книгу, чтобы рассмотреть иллюстрацию.

— Вот он, на заднем плане.

Старинная гравюра, выполненная со слов одного из рыцарей, бежавших из гоблинского плена. Она изображала плененного сэра Элронхила, окруженного врагами. Нечто большое и странное корчилось за его спиной, наполовину скрытое горой драгоценных камней и золотых монет.

— На самом деле сокровищ было гораздо меньше, — пояснила Бьюни. — По всей видимости, это доска, которая крепится к стене. Человека приковывали к ней, а потом… Я вряд ли смогу объяснить, как следует.

— Кажется, я знаю того, кто может, — заверил ее я.

Пока мы спускались по широкой лестнице университета, Франсуаз успела трижды пнуть меня кулаком в бок и дважды наступить на ногу.

В конце концов, когда мы садились в машину, мне пришлось развернуть демонессу к капоту и звонко шлепнуть по ягодицам.

Лицо девушки раскраснелось, когда она пристегивалась ремнем безопасности, и взгляд, который она на меня бросила, обещал, что мой знак внимания не останется без ответа.

— Пыточный станок, Френки, — произнес я, выруливая из университетского городка. — Асгхан не даром стал массажистом в садомазохистском клубе.

— Ты сам садист, — Франсуаз блеснула глазами. — Отшлепать слабую, беззащитную девушку. Воспользоваться моей невинностью.

— Невинностью? Френки, нельзя выдумать такой извращенной фантазии, которую бы ты еще не попробовала.

— Ты на самом деле так считаешь?

— Я это знаю.

— Какой ты злой.

Франсуаз отвернулась, и ее ресницы задрожали, словно девушка собралась расплакаться.

Я переключил радио на биржевые сводки.

— Ты не собираешься извиняться? — спросила Френки.

— Нет.

Девушка искривила губы и процедила со злобой, силы которой с лихвой хватило бы, чтобы передохло население маленького городка:

— Я еще тебя поймаю, Майкл. И дам насладиться моей извращенной фантазией.

— Добрый день, фрау Ниффльгурд, — я положил локти на прилавок. — Асгхан у себя?

— Так вы вроде не записаны к нему на сегодня, — оркиха смотрела поверх моего плеча на Франсуаз, с опасением, как бы девушка не утащила с прилавка пару полупорнографических дисков.

Она не знала, что Френки ничего не делает наполовину.

— Это не удовольствие, а работа, — пояснил я, кладя на стол сложенную купюру.

— Так для Асгхана работа и есть удовольствие, — оркиха не проявила интереса к моей банкноте и, повысив голос, обратилась к Френки. — Если вам что-то нужно, так и спросите.

Я отодвинул оркиху и прошел к двери.

— Нет, нет, только не бей сюда! — застонал кто-то за одной из стен и тут же зашелся криком.

— У Асгхана сегодня тихо, — бросил я, раскрывая дверь.

Она не была против, и это значило, что комната пуста.

Я пробежал взглядом по ряду плеток, висевших на стене, потом посмотрел на металлический стол.

— Следы спермы, — заметил я, проходя вглубь комнаты.

— Кто-то кончил от восторга, — сама фрау Ниффльгурд этого чувства, по всей видимости, не испытывала. — Здесь еще не убирали. Я же сказала вам, что Асгхана нет.

— Но ведь сегодня много клиентов? — спросила Франсуаз.

— Потребуют назад свои деньги, — оркиха развела руками и стала от этого казаться еще толще. — Но, может быть, нам удастся договориться.

Я вынул из кармана пластиковый пакет и ухватил через него то, что обнаружил в портативном холодильнике Асгхана.

— А еще кто-то может прийти к вам за своими пальцами, фрау Ниффльгурд, — сказал я, протягивая ей обрубленную кисть. — И вряд ли вы сможете так же легко договориться с ним.

11

— Эта рука принадлежит не Асгхану, — констатировала Франсуаз, переворачивая обрубок карандашом.

Оркиха звонила по телефону, и про себя подсчитывала убытки.

— А вы проверяете своих клиентов на выходе, фрау Ниффльгурд? — осведомился я. — На комплектность.

Крупнокостный гном выбрался из дверей и снизу вверх посмотрел на владелицу клуба. На его висках росли короткие рожки, — считается, будто они говорят о благородном происхождении. Мол, в предках были дергары или даже высшие демоны. На самом деле, отростки значат совсем другое. Кто-то из прадедов трудился в проклятой мифриловой шахте, или курил порошок зеленого фунгуса.

Гном был обнажен по пояс, и носил на груди плавающую татуировку, — в которой отражались время, погода и астрологический прогноз на неделю. Конечно, все надписи шли наоборот, чтобы хозяин мог рассмотреть их в зеркале. На шее позвякивало ожерелье, где бусины из александрита перемежались с кусочками мифрила, а сверху на нем возлежал кулон, из непрозрачного адаманта.

— Неприятности? — спросил гном.

— Да, — фрау Ниффльгурд выплюнула слова, как непрожеванную пищу. — Баскетболист, ты знаешь, куда ушел Асгхан?

— Баскетболист? — я посмотрел на гнома с новым интересом.

— Да, — подтвердила оркиха. — Он часто играет в такие игры — футбол, баскетбол. Вернее, это им играют.

Я не стал углублять.

— Асгхан сказал, что не сможет оставаться долго, — ответил гном, обсасывая палец. — У него были какие-то срочные дела. Я говорю, пусть оставляет клиентов мне — да у меня, э… не тот профиль.

— Он сосал палец так, словно его здесь не кормят, — бросил я, ожидая, пока Франсуаз заберется в машину. — После этого зрелища долго не смогу есть.

— Ты же не знаешь, может, у него такая привычка.

— Привычка — сосать что?

— Майкл, мне придется дать тебе пару пощечин, когда ты остановишь машину. Нельзя говорить таких вещей при девушке.

— При тебе можно. Лучше расскажи, какие диски тебя заинтересовали.

— Я очень терпеливая, — сообщила Франсуаз, доставая из кобуры пистолет. — И кротко выслушивала все твои издевательства в свой адрес.

— Спрячь это, Френки. А если в кабинку кто-то войдет?

— На этот случай мне и нужен ствол.

Лифт возносился к вершине здания, словно не знал, что очень скоро ему вновь предстоит опуститься на самое дно.

— Полагаешь, у Асгхана проблемы? — спросил я.

— Он их себе создал, когда солгал нам, — заверила меня Френки. — Уверена, минотавр боится боли — как и любой садист.

— Ты не боишься.

— Майкл. Мне кажется, ты специально выводишь меня из терпения.

— Тут ты права.

— Тебе это удалось.

Лифт остановился; в холле никого не было. Франсуаз направилась вперед, на мгновение остановившись перед зеркалом, чтобы поправить прическу.

— Не испачкай волосы оружейным маслом, — посоветовал я, поворачивая дверную ручку.

— Асгхан!

— Если ты обращаешься к этим пятнам крови, они тебе не ответят, — процедила демонесса. — Совсем свежие.

Красные разводы были размазаны по нежно-розовой стене гостиной — судя по всему, телом, из которого лилась кровь.

— Может, это всего лишь краска.

Я поднял лежавший на полу столик.

— Да, а это — не выбитые зубы. Или он стал брать работу на дом?

— Нет, слишком приличный район. Только не говори, что решила взять их на память.

Франсуаз взяла с кресла газету, свернула ее и стала собирать с пола осколки человеческих зубов.

— Продену нитку и стану носить на шее, — процедила девушка. — Перестань нести чушь. Надо узнать, чьи они.

— Кондиционированный воздух, Френки. Странно, в это время года. Или он попрятал по шкафам трупы и не хотел беспокоить соседей запахом?

— Скорее, твоему другу нравится запах хвои.

— Да, в его родной стране это и в самом деле редкость.

Я открыл зеркальную дверцу шкафа. Рядом с томиками эльдарской поэзии лежала стопка писем. Конверты вскрывали бережно, и просмотрев несколько, я убедился, что они разложены по датам.

— Это от его семьи.

Девушка заглянула мне через плечо, вытирая пальцы о юбку.

— От брата, матери, сестры. А вот от второго брата. Он скучает по своим родным, Френки.

— Не скучает, — девушка забрала у меня письма и бегло перетасовала их. — Вот сколько места он отвел семье в своей жизни — уголок шкафа, и не больше. Асгхан так заботлив с конвертами, потому что кроме письма в месяц, ничего не хочет знать о родственниках.

— Сколько людей мечтают о том же.

Франсуаз вынула книгу из середины ряда.

— Любовная лирика, — пояснила она. — А вот еще и еще.

— Не думала, что Асгхан способен на тонкие чувства? — я остановился у музыкального центра. — Он выходец из знатной аристократической семьи, и получил хорошее образование.

Я постучал согнутым пальцем по стереосистеме.

— Одна из последних моделей. Чтением лирики такого не заработаешь.

— Если бы в детстве мне сказали, как хорошо платят за массаж, я бы не пошла на юриста. Пробеги по остальным комнатам, а я еще посмотрю здесь.

— Только не думай, что стану подбирать обрубленные пальцы. Их оставлю тебе.

— Чистюля.

Я раскрыл следующую дверь.

— Большая ванная, — сообщил я. — А здесь туалет. Образцы из ведра тоже будешь собирать?

— Ты свинья, Майкл.

— Я стараюсь. Лоджия. Романтический вид на супермаркет. О, черт.

Кто-то вывернулся из-за угла, сильно толкнув меня. Я упал, сбивая цветы в кадках. Застекленная дверь захлопнулась передо мной, мелькнула светлая тень.

— Я поймала, Майкл.

Я вернулся в холл, отряхивая с камзола кусочки грязи.

Франсуаз стояла, вытянув перед собой руку. Маленькое существо билось и пыталось вырваться, но его коротенькие ножки не были в состоянии добраться до пола.

— Бьюни, — сказал я, усаживаясь в кресло. — Мне говорили, что ты ходишь за мной по пятам, но я как-то не верил.

— Пусть она меня отпустит, — прохрипела фейри. — Я же задохнусь.

Бьюни оказалась в полтора раза ниже Франсуаз, и моей партнерше не составляло труда и дальше удерживать свою пленницу.

— Всегда удивлялся, почему ты стала изучать Ариартиса, — заметил я, наливая себе из графина. — Он презирал маленьких женщин и даже не считал их за людей.

Франсуаз смекнула, что в разыгрывающейся сценке мне достается роль велеречивого джентльмена, а ей — молчаливого придворного палача. Френки это не понравилось, поэтому она размахнулась и угостила Бьюни крепкой пощечиной. Фейри отлетела в другой угол комнаты и свернулась там, встряхивая белыми косичками.

— Мне тут подали идею о том, как можно играть в баскетбол, — пояснила Франсуаз, дотрагиваясь носком полуботинка до сумки, которая выпала из пальчиков фейри. — Ты мне подходишь.

Бьюни обхватила тощие коленки руками.

— Можешь спросить у этого парня, что она делала в квартире, — Френки побрезговала прикасаться руками, и потому опрокинула сумку ногой.

Отсеченная голова дважды перевернулась на ковре и встала, вниз обрубком шеи.

12

Я поднялся и кончиком ботинка перевернул ее набок. Снизу волосы убитого покрывала запекшаяся кровь. Синий клочок материи, оторванный от воротника, приклеился к вихрам.

— Это уборщик, — мне расхотелось пить, и я отставил бокал. — Не вовремя он пришел наводить чистоту. Объясни нам, Бьюни.

— Только не говори, что он слишком вытягивал шею от удовольствия, когда ты делала ему миньет, — процедила Френки. — И учти — я с удовольствием ударю тебя еще раз. Ты слишком много себе позволяла там, в университете.

— Вы плохие, — ответила Бьюни.

Она начала плакать.

— Потому, что не дали тебе унести отсюда отрубленную голову? — спросил я. — Бьюни, а я-то считал тебя заурядной девчонкой.

Фейри подняла глаза, и слез в них не было, несмотря на те звуки, которые она только что издавала.

— Когда ты обнимал меня на студенческих вечеринках, то так не считал.

— Ах, значит, вы обнимались?

Френки совсем не ревнива. Нельзя испытывать это чувство к тому, кого считаешь своей собственностью. Но моя партнерша терпеть не может дерзости, а там, в университетских стенах, Бьюни на самом деле пыталась ее расстроить.

Франсуаз нагнулась к блондинке и, схватив ее за две светлые косички, и основательно встряхнула.

— Жирная лошадь, — злобно прошептала Бьюни.

Обвинение оказалось несправедливым, поскольку Френки вовсе не толстая. Она спортивного сложения.

— Если думаешь, будто я не выдрала тебе этот лишай потому, что не хватило сил, — сказала Франсуаз, вновь приподнимая фейри за пучок волос, — то скоро убедишься в обратном.

— Дамы, — я встал. — Ведите себя прилично. Пойдем, Френки, нам пора в спальню. И прихвати ее с собой.

— Я не стану заниматься сексом с вами обоими, — пискнула фейри, в ответ на что получила подзатыльник.

— А что мы станем искать в спальне? — осведомилась Франсуаз, толкая Бьюни перед собой.

— Тело, Френки.

Блондинка сделала вид, будто упала, и нам пришлось ждать, пока она поднимется. Фейри бросала на меня снизу беспомощные взгляды, надеясь, что я подам ей руку. Однако, учитывая, в какое веселое настроение пришла Франсуаз, я рассудил, — моя помощь только повредит любительнице отрубленных голов.

— Ты спрашивала, как койганы разрывают людей на куски, — я переступил через большую лужу крови. — Все еще интересно?

Твари набросились на уборщика, когда тот чистил ковер. Орнамент нес в себе сложный замысел, но теперь узор был безнадежно испорчен модернистскими мазками крови.

— Его разметали по всей комнате, — Франсуаз не стала заходить внутрь.

— Койганы способны сильно разойтись, если чувствуют, что человек представляет для них угрозу. Но какая опасность могла исходить от простого уборщика?

— Может быть, перепутали его с Асгханом?

— Нет, Френки. Я сказал, что койганы ощущают опасность. Если случайно столкнутся с охотником — то поймут его сущность так же, как тот узнает их. Но они не могут по ошибке убить не того человека. Если только…

Бьюни быстро отвела глаза, и я понял, что прав.

— Если только ими не управляет Погонщик.

— А вас не смущает, что в соседней комнате лежит труп? — спросила Бьюни.

— Его там нет, — ответил я, откладывая в сторону томик любовной лирики. Франсуаз читала, когда Бьюни вбежала в холл. — Только ошметки. К тому же, работает кондиционер.

— Что ты делала здесь?

Девушка задала вопрос без нажима, ибо не собиралась брать Бьюни на испуг. Френки хотела получить ответ — и не имело значения, даст его фейри сейчас, от страха, или позже, чтобы остаться лысой только наполовину.

— Мы должны уйти отсюда, — сказала Бьюни. — Полиция может приехать.

— Стимул для тебя говорить быстрее, — подтвердил я.

Фейри постаралась уничтожить меня взглядом, но для нее это оказалась непосильная задача.

— Как все-таки низко ты пал, Майкл. Когда мы учились, я думала, что смогу сделать из тебя настоящего эльфа. Но ты слишком любил удовольствия.

Франсуаз перевела взгляд на меня, поднимая брови.

— В женской тюрьме удовольствий мало, — напомнил я. — Так что говори.

Бьюни вздохнула и провела ладонями по острым коленкам.

— Хорошо, Майкл.

Она по-прежнему обращалась только ко мне, не замечая мою партнершу.

— Ты хотел знать, почему я стала изучать Ариартиса. Так знай же, что это было мое призвание.

Бьюни поймала мой насмешливый взгляд и вспыхнула, как краснеют только блондинки.

— Восемь сакральных трактатов, оставленных Учителем. Знание, слишком могущественное для того, чтобы его можно было открыть простым эльфам. Ариартис поведал немного своему ученику — и Элронхил смог завоевать мир. Восемь трактатов. Долгие столетия их оберегают Комментаторы по всему миру. Глава о койганах — лишь ничтожная доля того, что постиг великий философ. Я удостоилась великой чести стать хранительницей древних текстов.

— А, — протянул я.

Фейри вновь вспыхнула.

— Некоторое время я думала, — продолжала Бьюни. — Я надеялась. Мне казалось, однажды ты поймешь, дорогие побрякушки и слава самого умного эльфа в колледже — всего лишь суета. Я хотела, чтобы ты тоже стал Хранителем текстов, и даже говорила о тебе с моими учителями. И только теперь я поняла, как в тебе ошиблась.

— Стать архивариусом, Бьюни, — никакое знание этого не стоит.

Фейри горько посмотрела на меня, ибо предполагалось, что главной ценностью, которую я получу, станут вовсе не объемистые труды Ариартиса.

— Ближе к делу, подружка, — напомнила Франсуаз.

Еще пара слов о нашем колледжском прошлом — и у Френки пошел бы пар из ушей.

— Я узнала в Асгхане охотника сразу же, когда тот приехал в город. Два года он жил, не привлекая внимания. Но теперь койганы пришли за ним.

— Хотят убить, — согласился я. — Не как одного из охотников, а именно его.

— Я поняла это по многим признакам. Труды Ариартиса и Комментаторов многое открыли мне о койганах. Они в городе уже более месяца, но их по-прежнему мало. Это может означать лишь одно, их цель — не экспансия.

— Асгхан убивал тварей не потому, что охотился, — сказал я. — Звери сами нашли его.

— Но потом минотавр испугался. Не знаю, почему. Охотник ощутил Зло не сразу, чувства притупились за время ничего-не-делания.

— И хитрец решил спрятаться за нашей спиной.

Франсуаз откинулась в кресле, положив руку на спинку. Бьюни сидела, согнувшись, и сжав ладошки между коленями.

— Он надеялся, что вы остановите койганов, но потом решил бежать. Я предупреждала, что его долг найти источник — причину того, почему звери охотятся за ним. Это примитивные существа, их мозг неразвит. Сейчас ими кто-то управляет.

— А когда Асгхан умрет, — спросил я, — твари вернутся туда, откуда пришли, или станут размножаться?

— Это зависит от Погонщика. Господин в силах отозвать своих слуг обратно — но вряд ли будет стараться.

— То есть, позволит им расплодиться в Городе Эльфов, — Франсуаз встала и, поскольку не могла отвесить Бьюни пару тяжелых пощечин, провела ладонями по своей юбке. — А вся грязная работа опять достанется мне.

Грудь девушки высоко вздымалась от возмущения — но вовсе не оттого, что ей предстояло убивать мерзких тварей и вспарывать людям животы. Франсуаз ненавидела Бьюни с первой встречи, а теперь блондинка оказалась нашей союзницей.

— Я заставлю его вернуть койганов на место, даже если придется запихивать их ему в глотку.

Френки затопала к двери, а фейри посмотрела на меня с жалостью.

Она, говорил ее взгляд, достаточное наказание за твой образ жизни.

13

— А ты не будешь жалеть?

— О чем?

Маленькая фигурка шла прочь по оживленной улице. Над головой вздрагивали два белых хвостика негустых волос.

— О том, что отказался. Не каждому дают возможность постичь тайное знание.

Франсуаз заинтересованно смотрела на парковочный автомат, всем своим видом показывая, будто мой ответ не имеет для нее значения.

— Знание, что никогда не найдет себе дорогу в реальность. Быть молчаливым хранителем сокровищ, которые никому не достанутся. Нет, Френки, это работа для таких, как Бьюни.

— Каких — таких?

Наш автомобиль обогнал маленькую комментаторшу, но она даже не посмотрела в нашу сторону.

— Сильных и слабых одновременно. Она слишком умна, чтобы довольствоваться рутиной повседневного мира. Но у нее никогда не хватит огня, чтобы противостоять ему. Поэтому бежит в книги.

— А куда бежал ты?

Франсуаз следила за выражением моего лица, как она полагала, незаметно.

— Как ты любишь копаться у меня в душе, Френки.

— Я суккуб, и питаюсь душой.

— Ты просто стерва.

Я поднялся по металлической лестнице и приоткрыл дверь.

Запах, царивший здесь, не подходил на роль концепции для духов. Орк с большой лысиной и толстым лицом сидел под выцветшей фотографией. Посетитель, который еще не начал презирать своих ближних, предположил бы, что на снимке его сын-боксер.

Увы.

— Зачем ты здесь? — спросила Франсуаз, настойчиво дергая меня за локоть.

— Знаю, ты отвыкла от этого запаха с тех пор, как переехала из родного квартала, — согласился я. — Но нам необходимо найти Асгхана.

— Простите, ченселлор, — прорычал бывший боксер, и стало ясно, что голос — единственная память о прежних временах.

Ибо даже фотография уже изображала не его — а кого-то совсем другого.

— Сейчас нет свободных мест.

— Мне надо поговорить с одним из ваших посетителей.

Я положил на конторку сложенную купюру, и он счел ее достаточной причиной для нашего визита.

— Мы должны искать не Асгхана, а того, кто выпустил в город койганов, — прошипела Френки, которая не смогла как следует развернуться в узком коридоре, и поэтому еще не наградила меня тычком за ласковый намек на свое происхождение.

Я повернулся к ней и поцеловал в губы. Девушка воспользовалась этим, чтобы пнуть меня коленом в живот.

— Если бы ты не была так ревнива, моя крошка, — произнес я, поочередно заглядывая в каждый из физкультурных залов.

Френки приободрилась и еще крепче ухватила меня за локоть — девушке, которая на голову выше обычного мужчины, и к тому же способна одной рукой его приподнять — приятно, когда ее называют «крошкой».

— …Ты бы и сама все поняла.

Я приметил гнома и направился в его сторону.

— Привет, Баскетболист.

Гном качался на тренажере. Щеки были напряжены, а из груди раз за разом вырывалось столько горячего воздуха, что хватило бы привести в действие небольшой паровоз. Дьявольская машина стучала и поскрипывала в такт усилиям.

— Пара минут, — бросил гном, не отрываясь.

— Ему нужна пара минут, — пояснил я, увлекая Франсуаз в сторону.

Подальше от любопытных ушей.

Остальные мужчины, потевшие в зале, были не против, чтобы пара минут превратились, скажем, в пару часов — особенно, если Франсуаз наденет спортивную майку и примется заниматься с ними.

— Ты думаешь, Асгхан доверился бы этому?

Замечание Френки в равной мере относилось ко всем, пыхтевшим в этом затхлом, грязном зале.

— Ты совершенно не знаешь людей, Майкл.

Девушка приблизила лицо к моему, чтобы никто не смог нас услышать, но при этом шептала громко. Единственное, чего ей удалось добиться — заплевать мне щеки и рот.

— Асгхан — потомок аристократов. У себя на родине он принадлежал к сливкам общества. Да он и который час не скажет, — Френки скривила губы, — никому из этого сброда. Наверняка он их всех презирал — как, впрочем, и ты.

Следовало понимать, будто сама Франсуаз относится к собравшимся с христианским вселюбием, и с радостью разделила бы с каждым воскресную трапезу.

Что, разумеется, вздор.

— Асгхан держал все в тайне, здесь ты права, моя маленькая умница.

При слове «маленькая» глаза Франсуаз счастливо просияли.

Если кто и мог с легкостью играть гномом в баскетбол — то Френки.

— У него не было тайного убежища — Бьюни не спускала с него глаз с момента приезда. А минотавр не хотел, чтобы она смогла его найти.

— И?

— Когда гном даст нам список клиентов Асгхана, мы выясним, к кому из них тот обратился за помощью.

Баскетболист уже шел к нам, поворачиваясь, чтобы не задеть никого из теснящихся людей. В помещении было слишком мало места для всех, кто хотел подышать потом.

— Нельзя прерывать упражнения, — пояснил он. — С моей работой всегда надо быть в форме.

Не один человек проводил его завистливым и несколько удивленным взглядом, ибо всем было ясно, что Франсуаз пришла сюда именно из-за массажиста.

— Асгхан много не рассказывал, — гном потер подбородок. — Вот здесь я могу назвать вам почти всех, кто ходит регулярно. Но в нашем клубе — там народ совсем другой.

— Не все хотят, чтобы друзья узнали об их небольших чудачествах?

— Все не хотят, ченселлор. Только у большинства нет друзей.

— По дороге власти идут в одиночку, — согласился я. — Баскетболист. Нам нужны имена тех, кто особенно боится огласки. Политики, звезды — тебе лучше знать.

— Никто из клиентов Асгхана не помог бы ему в беде, не припри его минотавр к стенке, — сказала Франсуаз. — Их не может быть особенно много.

— Не много, зато какие, — согласился гном. — У нас с ним разные профили, и люди к нам ходят тоже разные. Потому-то мы и стали приятелями.

— А другие массажисты не любят Асгхана? — спросил я.

— Это зависть, — отвечал гном, с таким видом, словно уж он-то от нее натерпелся. — Асгхан все делает лучше. Душу вкладывает. Для него работа — это как…

Он поискал нужное слово.

— Поэзия, — предложил я.

— Правильно. Стоит только ему взять в руки плетку… Я еще думаю, вот почему важные люди ходят к Асгхану. Он в точности, каким должен быть массажист. Когда разойдется — сущий зверь, и даже я его иногда пугаюсь, хотя знаю, что парень никому зла не причинит. Но в глубине, за маской, — такой же, как эти, богачи, утонченный весь, каждую прихоть их понимает. Чувствует, чего хотят. Стихи сильфидские любит, оперу…

— Имена, Баскетболист, — напомнила Франсуаз.

Гном помолчал, и теперь настала его очередь окидывать мою партнершу оценивающим взглядом.

— Если вам нужны его постоянные клиенты, — я, пожалуй, смог бы их назвать. Но…

— Тебе хотелось бы получить кое-что взамен? — понимающе спросил я, и Френки зло шикнула на меня. — Сколько?

— О, мне нужны вовсе не деньги, — мечтательно вздохнул гном. — Я хорошо получаю в клубе.

Его взгляд скользнул по плечам девушки. Обнаженную кожу цвета меда перехватывали две тонкие черные бретельки платья.

— Если бы вы отстегали меня хлыстом…

— Я не стану размениваться на кнут, — тихо произнесла красавица. — Просто выдавлю тебе глаза пальцами. Так устроит?

Судя по всему, Баскетболиста это не устраивало, потому что мечтательная улыбка на его лице застыла и начала сморщиваться.

— Асгхан твой друг, — продолжала Франсуаз. — И сейчас он в опасности.

14

— Я чуть не расплакался от умиления, когда ты взывала к его чувствам, — сказал я, выходя на улицу. — Шесть имен — по-моему, он никого не пропустил.

— Думаешь, гному больно, когда его бьют? — спросила Франсуаз. — Я имею в виду, клиенты.

— Конечно. Но именно это ему и нравится.

— Странно, — Френки задумалась, и стала выглядеть крайне забавно. — Он получает деньги за то, что его угощают плетью. А в соседней комнате все происходит наоборот. Парадокс…

— Дело в профессионализме, — ответил я.

Франсуаз смерила меня холодным презрительным взглядом, ибо я перечеркнул ее высокую философию.

— Асгхан — мастер причинять боль, — продолжал я. — Но это тонкое, эротическое удовольствие, которое и нужно клиентам. Те же, кто лупцует гнома, просто хлещут его, как получится. Большинство с трудом и хлыст-то поднимут…

Я развернул список.

— Шестеро. Посмотри на это имя — никогда бы не подумал…

— Да у него же на лице написано, Майкл.

— Не каждого из них Асгхан смог бы шантажировать. Вот, например, этот ифрит — руководит третьим по величине банком на побережье. Никого не волнует, чем тешится его задница — главное, есть прибыль.

— А эта нага скорее глотку всем перервет, чем позволит собой командовать. Майкл, я пытаюсь представить, как она выглядит в цепях и с кляпом во рту.

— Френки, ты меня пугаешь.

— В списке остается не более половины.

— Начнем с леди Эндариэль. Ее брат — владелец адамантовых копей. Она давно поняла, что так навсегда и останется сестрой, поскольку ничьей женой не станет. Слабая, скучающая, предоставленная самой себе.

— И как ты подъедешь к ней? Вряд ли дамочка хочет услышать историю про койганов.

— Френки. Что я умею делать лучше всего?

Девушка окинула меня взглядом собственницы, которой отлично все про меня известно.

— Лгать, — ответила она.

— В настоящее время Асгхан испытывает финансовые трудности, леди Эндариэль, — продолжил я, нагибаясь, чтобы поставить чашечку с кофе на низенький столик.

Потом поправил камзол, выпрямляясь в кресле.

— И тогда ему предложили написать книгу, — произнесла Франсуаз.

Леди Эндариэль лежала, разлив по дивану толстые телеса. Ее бледное лицо было украшено — или обезображено? — маленькими глазами. Они оставались пустыми, какой бы темы ни касался разговор, ибо ни одно чувство давно уже не трогало заплывшее жиром и пребывавшее в безделье сердце.

Глядя на нее, я невольно ощутил сочувствие к Асгхану — для того, чтобы обработать хлыстом эту покрытую салом тушу, требовалось много времени и усилий.

— Книгу, в которой он бы рассказал о своей работе, — я повернул руку ладонью вверх, показывая, что все в этой комнате знают, о чем именно идет речь. — И о клиентах.

Тело леди Эндариэль задрожало, и было сложно судить, собирается она отвечать или обделаться.

— Один человек, имени которого мы называть не вправе, — Франсуаз закинула ногу за ногу, — попросил нас найти Асгхана и выкупить у него рукопись — по крайней мере, ту ее часть, где говорится о нем.

— Но мы не знаем, где минотавр, леди Эндариэль. Говорят, он обратился к одному из клиентов, чтобы тот помог ему спрятаться.

Женщина на диване переменила позу, и серебристый подол заструился по толстым ногам.

Впрочем, я знал, для хозяйки дома не имеет значения, даже если «Плейгоблин» опубликует ее откровенные фотографии. Хотя бы потому, что тогда журнал пришлось бы выкладывать на прилавки обложкой вниз.

Поэтому произнес:

— Человек, который нанял нас, богат и влиятелен. Как и все клиенты Асгхана. Если он узнает, что вы помогли массажисту скрыться — он уничтожит ваших родных.

Женщина встрепенулась, как раскормленная курица, которая очнулась от полудремы только после того, как ей отрубили голову. Леди Эндариэль не любила брата, ибо не умела этого делать. Но тот означал для нее возможность вести сытое растительное существование — не делая ничего самой и позволяя несколько раз в неделю обрабатывать себя плеткой.

Поэтому она заговорила. Голос был тонкий, словно ему не досталось ни капли жира из того, что столь обильно поглощало тело, а губы складывались в манерный бантик, и так и просились, чтобы по ним съездили тыльной стороной ладони.

— Асгхан — такой милый минотаврик, — сказала она. — Если уж решил написать книгу, про всех нас — уверена, у него были на то причины. Но заверяю вас, мне ничего об этом не известно.

Я встал, застегивая камзол.

— Спасибо вам, леди Эндариэль. Мы будем держать вас в курсе.

— О, пожалуйста, не надо, — попросила она. — А вы не знаете, кто из массажистов заменяет Асгхана? Мне бы хотелось, чтобы он был такой же мускулистый.

Франсуаз с легкой насмешкой посмотрела на женщину сверху вниз.

— Скажите, леди Эндариэль. Мне интересно — почему вы ходите в клуб?

— О…

Люди всегда становятся разговорчивы, когда им подвернется случай рассказать о своих извращениях.

— Милочка, это просто прелесть. У Асгхана очень сильные руки. И он волшебно пахнет, когда войдет в ритм. Этот подвал, цепи — все так романтично.

— Романтично, — бросила Франсуаз, когда мы выходили из особняка.

Шофер в форме мыл поодаль машину, тонкая струйка воды лилась из свернувшегося шланга.

— Думаешь, она не солгала?

— Леди Эндариэль не способна не только лгать, но и даже думать.

Франсуаз направилась вглубь сада.

— Мы распугаем Асгхану всех клиентов, — заметила она.

— Пусть скажет спасибо, что мы спасаем ему жизнь.

— Следующий в списке — владелец мифриловой литейни.

Пять круглых клумб, усыпанных нежными цветами, поднимались шапками в этом уголке сада — четыре вокруг одной. Здесь, в центре, распускались прекрасные восточные розы разных оттенков. Франсуаз наклонилась, кончики тонких пальцев коснулись алого лепестка.

Высокие зеленые стебли заволновались, по листьям пробежала мелкая рябь.

И койганы начали вылезать на поверхность.

15

Они прятались под цветами, пластаясь на влажной поверхности клумб. Их когтистые лапы раздвигали колючие побеги, а безобразные рты, раскрываясь, заглатывали ослепительно-яркие бутоны.

Френки отпрыгнула назад так резко, что чуть не сбила меня с ног.

Койганы не спешили, уверенные в своем превосходстве. Эти твари не способны быстро передвигаться, они ведут паразитический образ жизни, всосавшись в человеческие органы.

Но когда их много, им не нужна скорость.

— Они что, подросли с прошлого раза? — вполголоса осведомилась Франсуаз, отступая назад и натыкаясь на меня.

Первый из койганов выпрямился в полный рост — высокие стебли роз доходили твари до пояса. Клыкастая челюсть раскрывалась, выплевывая кусочки земли.

— Фаза атаки, — пояснил я. — На один-два часа звери берут под контроль все тело хозяина. Потом это проходит. Как, думаешь, они сумели бы растерзать уборщика?

На розовой клумбе поднялись двое койганов. Первая тварь заковыляла к нам, раздавливая кусты и ломая стебли. Второй койган все еще стоял, покачивая когтистыми лапами. Справа и слева раздавались шорох листвы и хруст сминаемых побегов.

Франсуаз осмотрелась в поисках чего-нибудь, пригодного в качестве оружия, но поблизости не оказалось даже садового шланга.

— А из этих тварей течет кровь, когда их убивают? — осведомилась девушка.

Я трижды спустил курок, и первого койгана отбросило назад. Он упал, пробивая в цветах широкую брешь.

— Посмотрим, — ответил я.

Застреленная мною тварь поднималась, встряхивая головой и разевая рот. Я снова выстрелил шесть раз. Один из койганов упал на выложенную плитками дорожку, царапая воздух перед собой. Другой повалился обратно в клумбу.

Твари поднимались из цветочных шапок и ковыляли ко мне, привлеченные звуками выстрелов.

— Будем бежать? — спросил я, отбрасывая выстрелами трех койганов, одного за другим.

В магазине еще оставались два патрона, но я предпочел вставить новую обойму.

— О, нет, — засмеялась девушка. — Если они пришли, я не могу их огорчить.

Твари смыкали круг, а я не имею привычки носить с собой более одного запасного магазина.

Наверное, я слишком хорошо воспитан.

— Как мне жалко клумбу, — сказала Френки.

Франсуаз перешагнула ограду, втаптывая в землю розовые цветы. Койган, скаля острые зубы, двигался ей навстречу. Второй, пробитый моими пулями, поднимался с земли.

Тварь выставила вперед лапы, целя в девушку изогнутыми когтями. Демонесса схватила существо за запястья и плавным движением повернула ему кисти в стороны. Послышался хруст ломающихся костей, и две острые бороны, служащие лапами койгану, обвисли обломанными стеблями.

Франсуаз с яростью пнула существо коленом в живот, раздробив голову паразита сквозь мягкие ткани мутировавшего человеческого тела.

Белая пузырящаяся пена потекла из бесформенного рта, просачиваясь между острых зубов.

— Не будь неженкой, — улыбнулась Френки, отбрасывая в сторону бездыханное тело. — Я всего лишь прочистила тебе желудок.

Второй койган еще не успел подняться с земли, но девушка не сочла необходимым вести бой по правилам. Носок ее полуботинка ударил в раскрывающуюся пасть твари, глубоко уходя внутрь и пробивая верхнее небо. Мозг кровавыми клочьями стал выплескиваться из глазниц.

Зверь упал на землю, подставляя девушке круглый беззащитный живот.

Франсуаз вонзила в него каблук и резко перенесла на ногу вес своего тела. Кровь, смешанная с белыми хлопьями пены, высоким фонтаном выстрелила из разбитого рта.

Рукоятка крупнокалиберного пистолета легла в ладонь демонессы, щелкнул затвор.

— Ребята, вам будут полезны горчичники, — сказала Франсуаз, поднимая оружие.

Ствол залаял в ее руках. Пуля за пулей вскрывали тела койганам. Маленькие уродливые головы обнажались, высовываясь из ошметков развороченных животов, и тут же разлетались в мокрые клочья, из которых во все стороны брызгала сероватая жидкость.

— Не слишком быстро для вас? — спросила Френки.

Один из койганов успел приблизиться к девушке почти вплотную. Франсуаз уперла дуло пистолета в его тело и трижды спустила курок, пробивая в твари широкое сквозное отверстие. Маленькие уши зверя упали на дорожку передо мной.

Убитый падал на Френки, и девушка откинула койгана ударом ноги.

— Вот ведь тварь, — процедила она, осматривая свои колени, забрызганные свежей кровью. — Даже не смог сдохнуть прилично.

— Ему уже не научиться, — заметил я, пряча пистолет в кобуру. — Как ты думаешь, почему еще никто не прибежал из дома?

— У Эндариэль не слишком много мозгов, — бросила девушка, принимая у меня носовой платок и вытирая окровавленные руки. — Но они не хотят, чтобы их вышибли выстрелом из пистолета.

Франсуаз потянулась, выгибая сильное тело.

— Ты должен был лучше целиться, Майкл, — заметила она. — Для того, чтобы убить эту тварь, нужно пробить ей голову. А тыква паразита находится там, где у хозяина расходятся ребра.

— Какая ты у меня умная, — ответил я, вновь надевая солнцезащитные очки. — Это после того, как я потратил целый магазин на пристрелку.

Франсуаз подошла ко мне, но я вовремя выставил вперед руку.

— Не раньше, чем ты примешь душ и переоденешься, дорогая, — предупредил я. — К твоему сведению — пистолет нужен именно для того, чтобы не пачкать свою одежду кровью.

Френки сказала, что она обо мне думает, и если на клумбе леди Эндариэль еще оставались живые цветы, после ласковых слов девушки они все наверняка засохли.

16

— Асгхан не говорил мне, что пишет книгу.

Мы шагали по бетонной площадке, между грузовиков и спешащих куда-то людей.

Бэгрим Эллангард сразу согласился встретиться с нами. Ему принадлежали три мифриловые литейни в городе Эльфов, и богач не хотел, чтобы кто-то узнал о его маленьких кожаных секретах.

Он был гигантской черепахой.

Иные франты раскрашивают свой панцирь в модные цвета, делают пирсинг или привинчивают пуговицы. Бэгрим, очевидно, не считал вкусы эльфов утонченными, и придерживался старых традиций. Его костяной доспех был тщательно отполирован и смазан паучьим маслом. Единственная уступка моде, которую он позволил, — черные сапоги из коры маренокрака, а еще по необходимости носил маленькую каску.

Двигался Бэгрим на удивление быстро, умел лавировать, просачивался в узкие места, и у меня возникло подозрение, — действительно ли панцирь у него костяной. Мне даже захотелось щелкнуть по нему пальцем, и я сдержался с трудом.

Справа и слева от нас поднимались огромные плавильни.

Если вы хотите открыть мифриловую литейню, и выбрали для этого страну Эльфов (к слову, чертовски правильное решение, ибо у нас нет налогов с промышленности), — здание необходимо отлить целиком из алого метеорита, и покрыть слоем черного адаманта, не менее, чем два дюйма толщиной, — впрочем, сверьтесь с таблицами, я могу напутать в деталях.

Весь комплекс был закрыт огромным магическим колоколом. В Асгарде так не делают, и город обдает дымом, жаром и копотью. Эллангард обратился к известнейшему магу, Корнелиусу Ласковой Зубочистке, и тот изготовил ему лучшую волшебную сферу, какую только можно создать из астрала, магии и картофельных чипсов.

В купол вела движущаяся дорожка, которая привела нас внутрь сферы.

По пути вспыхивали поучительные наставления, например: «Дал ребенку затрещину — укрепил вселенскую справедливость».

Бэгрим изготовлял купола, стойки для магических башен и колокола для магов. Мы видели, как на огромных драконах-тяжеловозах в купол въезжали груженые телеги с мифриловыми болванками. Перевозить на машинах эту руду нельзя, так она портится и теряет волшебные свойства.

Не страшно, если вы возьмете с собой мифриловый клинок или зажигалку; но когда речь о колдовском литье, дело другое.

Здесь нужны старомодные арбы, и все детали в них должны состоять из дерева, — иначе магические изделия выйдут негодными.

Шесть плавильных печей были созданы из черепов древних великанов. Каждую освятил верховный архимаг Каратанга; он же отсек верхушки ритуальной секирой, и теперь рабочие засыпали туда руду. Изо ртов лился расплавленный мифрил, и подавался по желобу в другие цеха; там колдуны отливали из него волшебные катапульты, секции для крепостных стен и фритюрницы с пароваркой.

— Асгхан привык держать все в себе, — ответила Франсуаз. — А нам не нужны каски?

Мозаика стекол, вделанная в плоскую стену офисного здания, отражала покатые контуры других построек.

— Нет, — отвечал наш провожатый, и тут же поправил свой шлем, съехавший на лоб. — Здесь безопасно.

— Местным рабочим наверняка говорят именно так, — процедила девушка. — И их вдовам тоже.

— Асгхан хороший парень, — продолжал Эллангард, и транспортер неумело заюлил перед носом мобильного подъемника. — Я подумал, почему бы и не помочь.

Бэгриму хотелось убедить себя в том, что он согласился добровольно.

— В самом деле, — согласился я. — Он и сейчас оказывает вам эти небольшие услуги?

— Как вы можете об этом говорить, ченселлор, — смутился Эллангард.

Люди не любят, когда другие говорят о том, что сами они делают.

— Как он вам объяснил, что ему необходимо убежище? — спросил я, подавая Франсуаз руку.

Двое рабочих-гоблинов проходили мимо, и наш собеседник, вытянув шею, ждал, пока они уйдут.

— Это связано с прошлым, — Бэгрим нажал кнопку в стене, поднимая ворота. — Какая-то кровная месть, он не вдавался в подробности.

— Уверен, вы и не просили.

— Я счел расспросы бестактными. Асгхан не захотел пожить в моем загородном домике, хотя там бы его никто не нашел. Почему-то он настоял на этом месте. Я приказал поставить для него кровать в подсобном помещении.

Все это казалось Бэгриму непонятным, и он ничего не имел против, чтобы так и осталось.

— Плавящийся металл, — пояснил я, указывая в ту сторону, откуда доносился ровный гул. — Он не дает койганам выследить Асгхана.

Наш провожатый благоразумно пошел вперед, давая нам возможность говорить без свидетелей.

— И все же его найдут, — бросила Френки.

— Да. Погонщик идет по тому же следу, что и мы. Он понял, что минотавр прячется у кого-то из клиентов.

Бэгрим стоял у металлической двери, ожидая нас.

— Только немногие знают, что Асгхан здесь.

Франсуаз неторопливо распилила его взглядом от головы до молнии на брюках.

— Думаю, вам не надо давать денег на мороженое, — произнесла девушка. — Вы и так сможете купить.

Бэгрим замешкался, не уверенный, как следует понимать сказанное, и Франсуаз отослала его прочь коротким кивком.

— Вот уж кто просится под кнут, — произнесла она, заходя в дверь. — Он не смог бы управлять даже туалетом, не то, что компанией.

— Им вертят жена и свояченица. Привет, Асгхан. Без маски тебя не узнать.

Минотавр сидел на кровати, немного ссутулившись. Листки спортивной газеты зашуршали в его руках, когда он поднялся.

— Как вы меня нашли? — отрывисто спросил массажист.

Быкоглав сам напросился, поэтому Франсуаз положила ему ладонь на грудь и, легко толкнув, опрокинула обратно.

— Ты поступил плохо, Асгхан, — произнесла она, упирая ногу в край постели. — Пытался от нас сбежать.

— Придется тебе, по крайней мере, заплатить за уборку в своей квартире, — сказал я. — Поспеши сделать это, пока еще жив.

— Кто хочет убить тебя? — спросила девушка. — Кроме меня, конечно.

Минотавр чувствовал себя неуютно — он не привык к тому, чтобы его сбивали с ног.

— Не знаю. Но снаружи я не прожил бы и пары часов.

— Хорошо, — кивнула Франсуаз. — Значит, тебе пора выйти отсюда.

17

Просторный холл «Гоблин Плаза» был залит солнечным светом.

У стойки администратора парил над полом аколит Белого Квадрата. Открыв книгу посетителей, он медленно проводил по строкам бестелесным пальцем, и чуть слышно бормотал заклинания. Каждый, чье имя было записано здесь, получал астральное благословение; так делают во всех фешенебельных отелях города.

Напротив расположился модный бутик; духи и привидения слетались сюда, чтобы выбрать себе новый сосуд, — шкатулку, кинжал или украшенный резьбой череп от Гутчи.

Стеклянные двери медленно растворились, впуская трех человек.

Даже если бы я не ждал, что рано или поздно здесь появятся койганы, эта группа не могла не привлечь внимания. Столь разные существа, никогда не смогли бы собраться вместе — если бы в животе у каждого не впитывал желудочные соки маленький злобный паразит.

К счастью для нас, твари не имели представления о социальных различиях. Для них это свойственно.

— Они идут, — Франсуаз выглядела незаинтересованной, но я заметил, что ее грудь стала подниматься в такт дыханию быстрее и выше. — Асгхан справится?

— Даже против пятерых.

Койганы вошли в лифт, и зеленая лампочка побежала по ряду индикатора этажей.

— Как они нашли его так быстро? — спросила Франсуаз, подходя к дверцам второй кабинки.

— Асгхан заезжал домой. Кто-то из тварей наверняка дежурил по соседству.

— Не думай, что я стану хвалить твой план до того, как он сработает.

— Он уже сработал.

За раскрывающимися дверями стоял мальчишка-рассыльный. Не знаю, что он увидел в глазах моей партнерши — но бедняга уменьшился ростом ровно вдвое, и выбегал из кабинки бочком.

— Парнишка будет заикаться всю жизнь, — заметил я.

— Я с легкостью вылечу его затрещиной.

Кроме нас, в кабине лифта никого не оказалось. Френки вынула из ножен на поясе гоблинский нож с широким лезвием.

— Не очень люблю такие клинки, — сообщила девушка.

— Да, жертва умирает слишком быстро.

Трое койганов шли по коридору. Они смотрели на номера дверей.

— Королевский прокурор и так озадачен тем, что произошло в особняке леди Эндариэль. Может, подождем, пока они войдут, Френки? Чтобы не мусорить прямо здесь.

— Думаешь, они сперва выпьют с Асгханом чая?

Дверь открылась, и первый из койганов шагнул на порог. В то же мгновение он отшатнулся, и в воздухе задрожала радуга летящей крови. Живот существа был распорот, и вторым ударом Асгхан вонзил лезвие оркской сабли в маленькое туловище койгана.

Я упер пистолет в спину второй твари и трижды нажал на спуск.

Легким танцующим движением Франсуаз приблизилась к третьему и, обняв за шею, вогнала в него клинок. Бедняга пытался что-то кричать, но девушка вонзила пальцы ему в горло, не давая произнести ни звука.

Френки вытерла нож о полу одного из убитых, и вернула оружие в ножны.

— Быстрее, Асгхан, — напомнил я.

Минотавр действовал споро.

Профессиональным движением он опустился на колени перед гоблином с рассеченным животом. В руке Асгхана оставалась сабля, с фамильным гербом на рукояти. Лезвие было длинным, а окровавленная голова койгана, с закрытыми глазами, почти полностью скрывалась за свернутыми кишками.

Кончик сабли поворачивался быстрыми, четкими надрезами, словно это был хирургический скальпель. Черты Асгхана заострились, лоб жестко насупился. Он не стал отсекать голову твари, чтобы снять с нее кожу, держа в руке. Лезвие описывало круг на черепе, измазанном кровью.

Я услышал крик горничной и звук разбивающейся об пол посуды. Франсуаз подошла к ней и заставила замолчать, отвесив две крепкие пощечины.

— Сказано тебе: поворачивайся, — процедила Френки.

Асгхан провернул лезвие еще раз, и на кончике клинка задрожал круглый, вогнутый кусок кожи койгана. Минотавр положил его на паркетный пол и расправил руками.

— Ну? — потребовала девушка.

— Это последний. Видите предсмертную руну? В городе больше не осталось зверей, кроме Короля.

— Тогда исчезни, — приказала девушка. — Тебе сейчас нужна долгая медитация, верно? Перед тем, как снова выйдешь на след. Но смотри, Асгхан — чтобы я только щелкнула пальцем, и ты уже был рядом. Иначе я приверчу тебя к электропроводке вместо лампочки, и станешь у меня светиться. Понял?

Минотавр поспешил к лифту, все так же сутулясь, и ни разу не оглянувшись назад.

— Не могу сказать, что он любит свою работу, — заключил я, глядя на выпотрошенного койгана. — Сдается мне, наш Асгхан брезглив.

Френки отстегнула от пояса мобильный.

— Мне нужен королевский прокурор, — сказала она. — Мы нашли еще три жертвы. Да, и теперь вы сами сможете посмотреть на паразитов.

— Для этого мне хватает мэрии, — проворчал Джастин в трубку.

18

— Дом снят полтора месяца назад, — я взглянул на ряд аккуратных кустов, обрамлявших участок. — Хозяин въехал только недавно. А ведь арендная плата в этом квартале очень высокая.

— Проверял, надежно ли здесь.

Франсуаз положила локоть на дверцу машины, внимательно рассматривая двухэтажный особняк.

— И не зря. У этого минотавра много врагов. Салмар Аларейн — влиятельный алхимик в Эльдар'Киаррде. Поговаривают, что он смертельно болен, поэтому в последнее время немного отошел от дел.

На снимке он пожимал руку архимагу и улыбался в камеру.

— А это кто? — Франсуаз вынула из папки новую фотографию. — Глуповатое лицо.

— В морге он выглядел немного иначе. Это сын Салмара — тот самый, которому Асгхан распорол живот.

— Ага, — девушка взглянула на портрет еще раз.

— Веская причина, чтобы ненавидеть охотника, — заметил я, выходя из машины. — Аларейн появился в городе одновременно с тварями. Ты уже знаешь, как мы убедим его нас принять?

— Просто войдем.

— Раз ты так говоришь.

Я нажал на кнопку звонка и не отпускал палец, пока внутри не послышались шаги.

— Невежливо так делать, Майкл, — заметила Франсуаз. — Достаточно нажать один раз. Ты беспокоишь людей.

— Этого я и добиваюсь.

Цепочка зазвенела в проеме открывающейся двери.

— Салмар Аларейн у себя? — спросил я.

За порогом стоял минотавр — из тех, какие исполняют экзотические танцы в дешевых заведениях. Только этот был шире в плечах, и в ночном клубе вполне мог подменять вышибалу.

— И зачем было так звонить, — недовольно продолжал он, прикрывая дверь. — Хватило бы раз нажать.

— Я же сказала, ты поступил невежливо.

Франсуаз пнула дверь ногой, и та слетела с петель, ударяя охранника по голове.

— Стандартная входная цепочка, — пояснила девушка. — Крепится двумя болтами. Ненадежная штука.

Минотавр поддерживал выбитую дверь лбом, и был слишком занят подсчетом птичек, порхавших перед его глазами. В центре панели было вкручено массивное металлическое кольцо. Френки ухватилась за него и, потянув, снова обрушила дверь на голову охранника.

Тот упал навзничь, и створка придавила его к полу. Франсуаз прошла по ней, входя в дом. Теперь можно было не беспокоиться, что сплющенный на полу охранник поднимется в ближайшее время.

— Я же сказала, войдем.

— Эй, что там случилось?

Слова были произнесены по-эльдарски.

Минотавр в белых просторных одеждах выбежал из бокового коридора. В руке он сжимал магический жезл. Френки ударила его по запястью. От боли охранник наклонил голову; видно, хотел получше разглядеть обломки лучевой кости, торчавшие из разорванной кожи. Франсуаз врезала ему коленом в лицо.

Я перешел вглубь комнаты и стал просматривать безделушки, стоявшие на каминной доске.

— Кажется, сдаются вместе с домом, — заключил я, возвращая на место статуэтку мудреца. — Домашнее тепло напрокат — как тебе?

Еще один минотавр простучал копытами над моей головой.

— Почему дверь выломана?

Он успел спуститься на половину ступенек, осторожно поводя вокруг дулом пистолета.

Франсуаз вынырнула из-под лестницы и вонзила два пальца в его лодыжку.

Минотавр закричал — и это действительно очень больно, если знаешь, куда и как нажимать. Он покатился вниз с такой скоростью, что я испугался за паркет.

— Ты говорил, в доме четыре охранника? — спросила девушка.

— Приехали вместе с хозяином. Аларейн обычно проводит время в библиотеке, на втором этаже.

— Надеюсь, на сегодня он уже получил свою порцию положительных эмоций. У него остались только плохие.

Девушка резво взбежала по лестнице, держа в обеих руках по пистолету.

— Правая дверь налево, — подсказал я, следуя за ней и не вынимая рук из карманов.

Высокий минотавр шагнул демонессе навстречу. В поднятых руках стражника сверкала двухглавая секира, между острых рогов шипела тонкая молния. Вздымая искры и мерцая древними рунами, алые файерболлы обрушились на Франсуаз. Они скатывались с закругленных лезвий боевого топора, и устремлялись к девушке, чертя за собой зодиакальные знаки.

Френки подняла руку, и горящая пентаграмма вспыхнула между ней и минотавром. Магическая стена закрыла демонессу от шаров пламени; огненные снаряды раскатились по ней и обратились в пепел. В то же мгновение, пятиугольник вздрогнул, и обратился в прозрачного ледяного спрута; тварь устремилась к воину, и длинные щупальца плотно спеленали охранника, не давая пошевелиться.

Стражник упал; Франсуаз прошла мимо него и, наступив на обоюдоострую секиру, сломала пополам древко.

Салмар Аларейн сидел в кресле с высокой спинкой. Его пальцы были сомкнуты под подбородком, плечи расправлены, лицо поднято.

Он смотрел на демонессу с легким, почти неуловимым презрением, которое аристократ по рождению всегда испытывает при виде девушки из простого квартала. Френки довольно улыбнулась и уселась перед ним на стол.

— Эти бедняжки готовы отдать за вас жизнь? — спросила она.

— Да.

— По крайней мере, сегодня им не придется. А вот о вас, Салмар, я бы этого не сказала. Будете говорить?

Она направила в лицо минотавру дуло своего пистолета.

19

— Феарор был моим сыном, — сказал Салмар Аларейн, вновь сцепливая пальцы под подбородком. — Вы уверены, что мои люди не сильно пострадали?

— О, да, — заверила его Френки, перекладывая ноги. — Зато могут вдоволь разбить головы, пытаясь выбраться из подвала.

Она передернула затвор.

— Мне было проще пристрелить их, чем стаскивать в погреб, Салмар. Рассматривайте это как жест доброй воли.

— Я не верю в добрую волю с тех пор, как мою жену убили фанатики, — отвечал минотавр.

— Асгхан Фирачи, — я показал ему фотографию. — Вы приехали из-за него?

— Сын был всем, что у меня осталось, — ответил Аларейн. — Этот охотник убил его — зверски, безжалостно, и без малейшей причины.

— Асгхан говорит, он был поражен койганом.

— Это ложь. В теле не нашли ни зверя, ни даже кокона.

— Что вы делаете в городе Эльфов? — спросила Френки.

— Наверное, я должен отвечать, раз вы держите в руках пистолет… Хорошо. Мне стало известно, что твари выслеживают Асгхана. Я мог бы выяснить, кто возненавидел моего врага еще больше, чем я сам. У меня достаточно для этого средств.

Салмар Аларейн сухо улыбнулся, как человек, у которого уже ничего нет впереди.

— Но для меня не имело значения, кто послал тварей. Я просто хочу видеть, как охотника раздерут на куски. Вам это может показаться жестоким — но таковы чувства отца, который потерял сына.

— И вас не заботило, что десятки невинных людей станут жертвами тварей?

Аларейн чуть заметно пожал плечами.

— Мне их жаль. Но я ничего не могу сделать. Даже тот, кто послал койганов в ваш город, не в силах их отозвать — до тех пор, пока они не выполнят задания. Это не дрессированные кикиморы, и не слушаются приказов. Мне остается только наблюдать — так же, как и вам.

— Он лжет, Френки.

Девушка закусила нижнюю губу, как делает только в тех случаях, когда напряженно размышляет.

— Вы сами Охотник, Аларейн, — произнес я. — Поэтому поняли, что в позвоночнике Феарора нет кокона.

— Это правда? — спросила Френки.

— Возможно, есть и другие люди, желающие Асгхану смерти, — продолжал я. — Но немногим удастся провести сюда личинки, обманув магов Черного Круга. И только опытный охотник мог заставить тварей подчиняться себе.

Серые стальные глаза Франсуаз вспыхнули алым огнем, когда демонесса вонзила когти в сознание минотавра. Девушка издала короткий смешок, и я понял — она увидела страх Салмара.

— Говори, — приказала Френки, наклоняясь к нему. — Расскажи мне всю правду.

Минотавр молчал.

Франсуаз поставила ему ногу на голову и пригнула к полу.

— Много людей погибло из-за тебя, ублюдок, — произнесла она и слегка усилила нажим — так, что у минотавра хрустнули шейные позвонки. — И будут умирать снова, если ты не остановишься. Это достаточная причина?

Он захрипел, не пытаясь подняться.

К его чести стоит отметить, что это было бы бесполезно.

— Но тебе нет дела до других? — процедила Френки. — Только твоя злоба имеет значение, и не важно, кто пострадает.

Девушка сменила положение, и теперь ее каблук вонзался в голову минотавра.

— Как насчет их фамильного замка?

— После смерти Феарора только он останется памятью об истории Аларейнов, — подтвердил я. — В пяти залах дворца собраны древние артефакты — ковры, вазы, украшения. Они бесценны сами по себе, но для Салмара это еще и память.

Минотавр что-то прохрипел, но были ли то слова согласия, или он обсуждал сам с собой достоинства тяжелых женских каблуков — осталось неясным.

— Каждое поколение его семьи добавляло пару диковин. Любой предмет там символизирует определенный период в истории страны, и ту важную роль, которую сыграли в ней Аларейны. Это нечто вроде святилища.

Кончик языка Франсуаз пробежался по чувственным губам.

— Ты у меня все знаешь, Майкл. Сколько нужно времени, чтобы сровнять замок с землей и разграбить коллекцию?

Девушка слегка ослабила нажим, но только для того, чтобы, когда минотавр тяжело поднял голову, вновь пригнуть ее к полу.

— Вы не посмеете, — простонал он. — Меня уважают на моей родине.

— О, только пока ты жив.

Франсуаз позволила ему распрямиться, и с насмешливой улыбкой рассматривала лицо минотавра, покрасневшее от ярости и напряжения.

Салмар поднял голову. Я не заметил, когда Френки успела рассечь ему губу, но изо рта Аларейна сочилась кровь.

— Моя месть свершится, — глухо произнес он. — Койганы выполнят то, зачем я их послал. Моя жизнь не имеет значения, так же, как и жизни тысяч людей. Таково убеждение, с которым живет Охотник, и с ним же мы умираем.

— О чем он болтает, Майкл?

Минотавр встал, его голова откинулась назад, рот приоткрылся. Франсуаз намеревалась пнуть Аларейна в грудь, заставив вернуться в кресло, но бить Салмара уже не было необходимости. Лицо Охотника стало серым, губы почернели. Он дважды прерывисто вздохнул и упал обратно. Его голова ударилась об стол.

Я встал на колени перед минотавром.

— Он мертв, — произнес я, поднимаясь. — Призрачная руна сумерек. Служит для самоубийства.

— Эта скотина предпочла сдохнуть, но не помочь нам, — процедила Френки. — И теперь твари расползутся по всему городу. Майкл, я на самом деле отдам приказ разграбить его чертову коллекцию.

20

Франсуаз постучала костяшками пальцев по мобильному телефону.

— Он не начнет просить пощады, — заметил я. — Так что либо хвати его об асфальт, либо оставь в покое.

— Я начинаю ненавидеть университет.

— Ты злишься на Бьюни, вот и все.

Френки одарила меня взглядом, который стоил хорошей пощечины. Крохотный кабинетик находился в самом конце коридора. Минотавр сидел в углу комнаты, и, казалось, занимал ее всю. Бьюни рассматривала старинные гравюры.

— Мы нашли человека, который натравил на вас койганов, — произнес я.

Франсуаз уселась на стол Бьюни, заставив фейри невольно съежиться.

Моя партнерша любит пугать людей.

— Это Салмар Аларейн. Из-за смерти его сына вам пришлось покинуть родину. Теперь он тоже мертв.

— Горе ослепило его, — ответил Асгхан. — Винил меня в гибели Феарора. Но я всего лишь выскоблил койгана из уже мертвого тела.

— Теперь нам надо узнать, что станет с тварями после того, как умер пославший их человек. Бьюни?

Франсуаз приподняла одну бровь. Девушка бы предпочла потрясти Асгхана и убедиться, что тот не скрывает от нас парочку семейных секретов.

Фейри сцепила руки, и поскольку она все еще держала в них карандаш, создалось впечатление, что пальцев у нее двенадцать.

— Койганы — примитивные существа с недоразвитой нервной системой, — сказала она.

Франсуаз обнаружила, что в комнате находится одно такое, и со вниманием стала рассматривать Бьюни.

Френки очень забавная, когда ревнует.

— Примерно сутки койганы будут следовать приказам, — говорила фейри. — Они продолжают искать, но теперь делают это инстинктивно, без плана.

— То есть, не найдут? — спросила демонесса.

Франсуаз имела в виду, что неча растекаться мыслью. Бьюни же взглянула на нее, как пастырь на неуча, по темноте своей буквально толкующего смысл притчи.

Обе остались весьма довольны, поэтому я не стал улыбаться — в противном случае они могли сцепиться.

У Бьюни не оказалось бы никаких шансов, а потому зрелище не обещало быть интересным.

— Не найдут, — согласилась поклонница Ариартиса. — Станут тупо бродить по улицам, пытаясь узнать Асгхана в каждом из встречных. Потом забудут, какой получили приказ.

— Но мы не знаем, когда в последний раз Аларейн выходил с ними на связь, и, следовательно, сколько они еще будут искать? — спросил я.

— Мы должны спешить — это все, что я могу сказать.

Бьюни почувствовала себя лидером группы, и эта роль ей чрезвычайно понравилась.

Правда, ни я, ни Френки, ни тем более минотавр таковой ее не считали.

— Тогда пора показать, что вы умеете, Асгхан, — сказал я.

21

— Вы когда-нибудь выходили на охоту, мадемуазель Дюпон? — спросил быкоглав, расстегивая карман своей куртки.

Маленький ремешок придерживался двумя пуговицами.

— Много раз, — процедила девушка.

Френки не нравится, когда кто-то сравнивает ее с собой — Франсуаз глубоко уверена, что превосходит всех.

— В мире полно уродов, которых можно перевоспитать, только вогнав пулю в голову.

— О, нет.

Пальцы минотавра вытаскивали из кармана тонкую ампулу, наполненную синевато-белой жидкостью.

— На это способны самые обычные люди. Я говорю о большой охоте — охоте на тварь.

Быкоглав закатал рубашку и положил руку на стол тыльной стороной вверх. Быстрым нервным движением снес верхушку ампулы о край стола.

— На курсах медицины меня учили не этому, — заметила Франсуаз.

— Забудьте про медицину, — засмеялся минотавр.

Верхушка была отбита, и лишь сотая доля дюйма отделяла от края переливающуюся жидкость. Глаза минотавра вспыхнули в предчувствии боли. Он вонзил ампулу в вену — и перевернул в воздухе так быстро, что на стол не успело пролиться ни капли.

Крохотный стеклянный сосуд теперь стоял, воткнутый в плоть минотавра. Синее вещество уходило внутрь руки Асгхана, и кожа в том месте тоже становилась мертвенно-синей.

Бьюни смотрела на охотника, завороженная его действиями. Я понял, что она впервые видит то, о чем столько прочла.

— Охота на тварь — это нечто особенное, — произнес Асгхан.

Его голос прервался. На губах начали появляться серые клочья пены, смешанные с кровью. Он поднял руку к правому глазу, и когда отнял ладонь, я увидел, что зрачок Асгхана купается в алой паутине кровоизлияний.

— Вам плохо? — осведомилась Франсуаз.

— Все пройдет.

Охотник выдернул из руки опустевшую ампулу и бросил на пол.

— Это вещество обостряет чувства. Побочные эффекты неизбежны.

Асгхан попытался встать, и его стошнило.

— Наверное, я отвык, — пробормотал он.

Я знал, что это не так — мне приходилось видеть подобное и раньше. Минотавр держался гораздо лучше, чем другие.

— Великая честь.

Он скомкал бумажную салфетку, которой вытирал губы, и кинул в корзину.

— Мало родиться в семье потомственных охотников — надо еще доказать свое право им стать. У меня два брата. Младший не сумел.

Асгхан выпрямился, и теперь ему, казалось, стало лучше. Темное пятно на руке рассасывалось, кожа принимала обычный облик.

— Теперь я могу их чувствовать.

Быкоглав сделал шаг, и его опять стошнило. Струя была такой сильной, что забрызгала стену напротив.

Я протянул ему стакан воды — я видел, это помогает. Асгхан снова извинился.

— Мы будем искать тварь, которая вышла из морга вместе с телом, — произнес он, когда мы направлялись по коридору. — Вам лучше остаться, Бьюни. Это опасно.

Маленькая фейри смотрела на минотавра с трепетом и восхищением. Всю свою жизнь она отдала тому, чтобы стать участницей великой борьбы, начало которой положил Ариартис.

И сегодня это случилось.

— Асгхан прав, Бьюни, — мягко произнес я. — Останьтесь.

Фейри провожала нас взглядом, полным тоски и печали. То, чему она не могла быть свидетельницей, значило для нее всю Жизнь.

И именно поэтому я не мог позволить ей видеть это.

22

— Вы нашли койгана на расстоянии пяти миль? Я поражен, Асгхан.

— Они здесь.

Трава росла высоко, и кончики стеблей заглядывали в окно машины.

— Далеко забрались от города, — Франсуаз включила мощный фонарик, и по контрасту с ярким пучком света вокруг сразу стало темно. — Тварь должна искать вас, Асгхан, а не прятаться.

Я отжал кнопку под приборной панелью, и вынул короткий дробовик из специального отделения.

— Это странно, — минотавр был встревожен. — Но я не мог ошибиться.

Ноготь Асгхана прополз по лезвию клинка.

— Стоило ли ехать сюда ночью? — спросила Франсуаз. — Вы говорили, они хорошо видят в темноте.

— Койганы всю жизнь проводят в человеческом брюхе и почти не пользуются глазами.

Минотавр ускорил шаги, чтобы обогнать нас. Старый покосившийся дом темнел впереди фанерной декорацией.

— Если тварь уползет еще хотя бы на милю — я не смогу найти ее в городе. Вот почему надо спешить.

— Майкл, щелкни затвором и погромче.

Я повиновался.

Асгхан вступил на деревянную лестницу, и первая же ступенька провалилась под ним.

Франсуаз наклонилась в сторону, из темноты раздался приглушенный вскрик. Девушка выволокла гоблина в круг яркого света, дуло ее пистолета морщило толстую щеку пленника.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросила Френки.

— Это телохранитель Салмара, — произнес Асгхан. — Ты знаешь, что твой хозяин мертв?

Френки отстранила его.

— Где остальные? — спросила девушка. — Говори.

— Они все ушли, — гоблин дрожал от страха, и даже Френки, которая уверена, что солнце по утрам встает исключительно для нее одной, поняла — ужас телохранителя вызван не нашим появлением.

— Куда?

Охранник испуганно выкатил глаза, удивляясь нелепости моего вопроса.

— Туда, — ответил он, и его маслянистый палец указал на полоску леса за нашими спинами.

В такой темноте даже нельзя было различить отдельных деревьев.

Асгхан слушал, как мохнатые шаги койгана отдаются в его сознании. Ему было сложно, — он пытался заглядывать в беспокойные воды интуиции и в то же время следить за тем, что происходит вокруг.

Франсуаз помогла минотавру определиться.

— Где оно, Асгхан?

— В доме.

Девушка встряхнула гоблина так, что тот едва не откусил себе язык.

— Тогда какого тролля эти двое потащились в лес?

Я тихо засмеялся.

— Они испугались, Френки.

Дом был старым, но не настолько.

Обломки бревен и острые, мелкие щепки полетели в нас, заставив меня закрыть лицо рукой. Часть стены вывалилась, как проламывается свежая вафля, если надавить на нее пальцем.

— Вот оно, — тихие слова девушки вибрировали от возбуждения.

— Вижу, тебе уже надоело протыкать маленьких койганов, — я поднял дробовик. — Надеюсь, тварь достаточно велика, чтобы стало интересно. Где у нее голова, Асгхан?

Вернее, надо было спросить, какая из них настоящая.

В доме горел свет — один, может быть, два, стоячих фонаря. Я не видел лица существа, стоявшего в проломе стены, и сомневался, есть ли оно вообще. Зато голов оказалось достаточно — три росли из плеч и поворачивались, снова и снова, встряхивая короткими, обвислыми ушами.

— У него нет мозга, — отвечал Асгхан, отступая назад.

Плечи охотника опустились, рот открылся, обнажая зубы.

— Его надо порубить на части, только тогда оно сдохнет.

— Что же ты не предупредил, — пробормотал я. — Мы бы взяли овощерезку.

Франсуаз встряхнула гоблина, которого держала за отвороты рубашки.

— Беги в лес, к остальным, — презрительно сказала она. — Ты ведь караулил его у входа? Теперь дождался.

23

Существо направилось в нашу сторону — а через мгновение я понял, что только Охотник интересует койгана.

— Он видит меня, — произнес Асгхан.

Гоблин, которого отпустила Франсуаз, воздел руки.

— Смерть тебе, гадина! — воскликнул он и бросился вперед, не переставая кричать.

Тварь оборотилась к нему, и что-то круглое зашевелилось там, где должен был быть живот.

— Френки, — сказал я.

Из брюха чудовища поднималась новая голова.

Лохмотья одежды вросли в нее, уродливыми полотнищами извлекаясь из кожи. Существо распахнуло пасть, и яркий луч света, вырывавшийся из фонаря, осветил гнилую впадину рта. Охранник подбежал к монстру вплотную, нанося беспорядочные удары. Сразу четыре уродливые головы вгрызлись в его тело, и кровь обильно хлынула на деревянный настил.

— Зачем он это сделал? — спросила Франсуаз.

— Испугался, — ответил Асгхан. — Только охотник может встретиться с Королем койганов и не потерять рассудка. Так что не подходите близко.

Он зашагал вперед.

Тело гоблина вздрагивало, как листок во рту жующей коровы. Громкое чавканье и урчание сопровождало пиршество Короля.

— Знаешь, Майкл, — произнесла девушка. — А маленькие мне нравятся больше.

Она поставила фонарь на землю, и ее пальцы легли на кобуры, висевшие на поясе справа и слева. Девушка с двух рук выпустила в существо шесть залпов.

Пули проходили через труп мертвого охранника и застревали в плотном, негибком теле койгана.

— Этим вы его не достанете, мадемуазель Дюпон, — произнес Асгхан.

Он обходил койгана, медленно сужая круг.

— Только ножом.

Тело гоблина упало, превращенное в кусок изгрызенного мяса. Я прицелился и выстрелил трижды. Заряды крупной дроби попадали в головы койгана, разнося их во влажные клочки.

Существо вздрогнуло, не зная, напасть ли ему на Охотника или на меня.

Минотавр понравился ему больше.

— Мы должны помочь Асгхану, — произнес я.

— Еще не время, — ответила Френки.

Девушка опустила руки, с зажатыми в них пистолетами, я стоял вполоборота к ней.

— Он может погибнуть.

— Придется рискнуть.

Асгхан был страшен. Весь потаенный ужас, который его народ испокон веков таил перед койганами, проснулся в мозгу, воспаленном парами алого гиацинта. Клочки пены показались на губах, и когда он дважды взмахнул перед собой лезвием, глаз с трудом мог уследить за движениями клинка.

— Думаешь, он сможет с ним справиться, в таком состоянии? — спросил я.

— Если и сможет, то только так.

— Бросьте оружие и поднимите руки!

Эти слова были обращены к нам.

Два гоблина отделились от темного фона деревьев, словно фигурки, рожденные из сплошного куска черного пластилина.

— Я сказал, — бросьте оружие и поднимите руки.

Это были телохранители Аларейна — те самые, что укрылись в лесу, оставив на часах самого слабого. А теперь им нужен был Асгхан.

Мертвый.

После этого они могли спокойно уйти, оставив койганов пожирать город Эльфов.

— Двое, — сказал я. — Семь тридцать.

— У вас поганый эльфийский, мальчики, — сказала Френки.

Пистолеты взвыли в ее руках. Франсуаз стреляла, не оборачиваясь. Положение первого гоблина она определила по голосу, второй стоял почти за ее спиной, чуть правее — на половине восьмого.

Первые же две пули убили обоих.

Но Франсуаз продолжала стрелять до тех пор, пока тела гоблинов не превратились в разворошенное месиво кровавых ошметков — пиршество для навозных мух.

Тварь снова остановилась, покачивая единственной головой.

— Они сказали: «Слава Небесам»? — осведомилась Франсуаз, заменяя магазины.

— Мне показалось, один из них выкрикнул: «Эльфийская сука».

— Тоже неплохо.

Франсуаз вставила пистолеты в их кожаные клетки, и шагнув к автомобилю, раскрыла багажник.

— Вот теперь мы можем помочь Асгхану, — процедила она.

Койган ковылял вперед, неловко, разбрасывая вперед руки — словно маленький ребенок.

Существа умирали, так и не научившись ходить. И в этом была их судьба.

Асгхан ждал, не двигаясь, готовый нанести удар.

Я выстрелил дважды, метя в грудь твари. Первый заряд заставил существо остановиться, второй повалил наземь.

— Это моя работа, — произнес Асгхан.

— У тебя ее хватит, — ответила Франсуаз.

Девушка уперла ногу в грудь койгана, которого дробь превратила в кровавое болото. Острый меч доктора Хеллеца сверкнул в руках девушки.

— Хочешь сам, Майкл? — спросила она.

— Вот уж нет, — поспешно отказался я.

Койган дернулся. Но надо быть по крайней мере в два раза больше, чтобы подняться, когда Франсуаз на тебя наступила.

— Не знаю, как это делается, — задумчиво произнесла девушка, — но, думаю, начнем с классики.

Она дважды согнулась и распрямилась, и лапы твари, изгибаясь и корчась, покатились по земле. Френки пнула существо каблуком, чтобы оно не шалило, и, переменив позицию, отрубило ему обе ноги.

— Этого достаточно? — спросила она, вытирая лоб.

— На мелкие клочки, — произнес Асгхан.

— Тогда пусть этим занимаются трупорезы из муниципального морга, — ответила девушка и единым ударом рассекла туловище койгана на две части.

Отрубленные куски плоти дергались на траве, пытаясь передвигаться. Они то направлялись друг к другу, ища утерянное единство, то вспоминали о своей миссии, ради которой были рождены на свет — и устремлялись в направление Асгхана.

— Шустрые малышки, — заметил я, обходя стороной шевелящуюся кучу обрубков.

Одна из лап койгана пыталась ползти по траве, загребая пальцами. Франсуаз вскинула пистолет и двумя выстрелами разнесла шевелящуюся кисть.

24

Звезды вспыхнули на далеком небосклоне. Их свет налился алой дрожью, словно кровь стремительно вытекала из ран. С ржавым, протяжным стоном, сошли они со своих орбит, образовав над нашими головами сияющую пентаграмму.

Пять граней низверглись вниз, лезвиями небесного сияния. Мертвое тело короля койганов лежало между ними.

Окровавленные обрубки сошлись воедино. Огромное тело, покрытое глубокими ранами, медленно поднималось на ноги.

Мифриловый меч взвился в руке Франсуаз. В то же мгновение, рты Короля широко распахнулись, и длинные тонкие языки выстрелили из них.

Из каждой пасти росло по четыре щупальца; быстрые, извивающиеся, они были покрыты бурыми присосками, и заканчивались острыми костяными шипами.

Десятки игл впились в тело демонессы. Тугие отростки подхватили ее, подняли высоко к небу и швырнули оземь; я видел, как пульсирующая энергия перетекает из девушки в короля койганов.

— Он обрел силу Преисподней! — воскликнул Асгхан. — Что-то питает зверя.

Я бы на его месте просто выругался.

Но минотавр был слишком хорошо воспитан.

Охотник поднял руку, и тяжелый перстень блеснул на его пальце. Асгхан отворил тонкую резную крышечку, и золотая пыль брызнула из магического кольца.

Тонкие капли астрала поднимались к ночному небу, словно ветер сорвал их с украшенных крыльев фейри; там, между алыми звездами и напоенной кровью землей, магический порошок слагался в древние руны.

— Carrа mariollum carigondis! — прошептал Асгхан.

Строчки магических заклинаний вскрикнули, налились тяжестью бытия и обратились в тяжелую цепь из заговоренного золота.

Тугими объятиями, она спеленала короля койганов и опрокинула наземь; Охотник рванулся к зверю, воздевая над головой двустороннюю секиру.

Казалось, смерть уже оставила над чудовищем ледяной росчерк. Скованный магической цепью, повелитель койганов не мог даже пошевелиться. Лезвие топора стремительно опускалось на шею Зверя, — но в этот момент койган поднялся вновь.

Тяжелые колдовские звенья вспыхнули, вновь обращаясь в рунические знаки. Они погрузились в тело чудовища, оставляя после себя рваные раны.

Пасти короля койганов распахнулись, изрыгая полное ненависти рычание. Когтистая лапа ударила Асгхана в грудь, отбросив его далеко в сторону.

Последним, отчаянным движением минотавр вонзил двуглавую секиру в живот чудовища; но тварь, казалось, даже не заметила этого.

Король обернулся ко мне.

Из моих рук вырвался сноп яркого света, обратившись в лезвие меча. Он устремился вперед, погружаясь в мохнатую грудь койгана.

Огромное тело дрогнуло.

На краткий миг показалось, что сейчас чудовище рухнет, пронзенное волшебным клинком. Однако тварь выстояла.

Меч стремительно гас, по мере того, как койган выпивал астральную мощь заклинания; чары, которыми мы пытались победить монстра, делали его только сильнее.

Мускулистая лапа Короля поднялась вновь, и торжествующий рык вырвался из его пастей. Из рукава на мою ладонь выкатился серый призрачный адамант; я бросил его вперед, и магический камень устремился к койгану, стремительно наливаясь изумрудным сиянием.

Он коснулся тухнущего меча, вошел в его рукоятку и вновь наполнил оружие магической силой.

Король зарычал снова, но в голосе твари больше не было торжества. Мохнатое тело содрогнулось, и старые раны начали стремительно открываться.

Гнилые трещины прочертили грудь Зверя, и он стал тяжело разваливаться на куски. Черная кровь выливалась из трепещущих ран; она растекалась по обугленной земле, и белые орхидеи плавали в ней.

25

В заброшенном особняке было пыльно.

На голом полу виднелись следы гоблинов и кривых лап койгана. А еще там стояло кресло — большое, широкое и невообразимо древнее — хотя, конечно, и не настолько, как человеческие пороки.

— Как тебе, Асгхан? — спросил я. — Кажется, ты любитель таких маленьких развлечений.

— А я думала, опять скажешь, что я, — усмехнулась Френки.

Она не спешила вернуть пистолет в кобуру, хотя он уже и не мог здесь понадобиться.

Деревянное ложе было украшено металлическими зажимами, тисками и острыми винтами, ввинчивающимися в тело жертвы.

— О, ты способна превратить в нечто подобное любую постель, — отозвался я. — И тебе не нужны помощники в виде кандалов.

Глаза Асгхана перестали безумно сверкать, но не было в них и прежней тупой рассеянности. Он снова пришел в себя — и я знал, что помогло ему вернуться в сознание столь быстро.

— Пыточный станок, — объяснил я. — Тот самый, что Мелькор Элронхил привез из Эарнедара. Гоблины забрали его, вместе с остальными сокровищами. За долгие века станок попал в семью Салмара Аларейна.

Я прислушался к тишине за окнами.

— Ложе заняло свое место в собрании реликвий, которые столетиями собирала династия Аларейнов. Но настал день, когда Салмару пришлось разбудить его.

— Станок дает власть над койганами, — сказала Френки.

Демонесса стояла перед пыточной кроватью, и ее тонкие пальцы пробегали по металлическим тискам.

— Вот что меня смущает, Асгхан, — негромко произнес я. — Мы не видели тела Феарора. Отец позаботился, чтобы труп кремировали. У нас были только два свидетеля — ты говорил, что тварь отложила яйца в парня, Салмар это отрицал. И знаешь, что? Я поверил ему.

В глазах минотавра мелькнуло беспокойство.

— Смерть сына сделала его слепым. Все скажут, что я был лучшим охотником. Я никого не мог убить по ошибке.

— Правильно, Асгхан. Ты сделал это специально.

— Какая ерунда, — резко произнес быкоглав. — Что бы я выиграл? Салмар Аларейн возненавидел меня, и пришлось бежать.

— Вот видишь, Френки, — я показал на него рукой. — Он признался. Не пришлось ломать ему руки, как ты предлагала.

— Признался в чем? — отступая назад, спросил Асгхан.

— В чем, приятель? Да во всем. Мне достаточно было только увидеть твою квартиру. Мягкие, роскошные вещи. Прохладный воздух с запахом хвои. Даже то, чем ты занимался. Играл роль сильного, крутого парня и истязал людей, которые просили об этом, и даже платили деньги. Пачка писем в углу шкафа — все, что осталось в твоей жизни от прошлого.

Охотник поднял голову, а плечи его снова опустились, как в тот момент, когда он был готов броситься на койгана.

Теперь Асгхан видел врага во мне.

— Ты хотел уехать сюда, а вовсе не бежал в изгнание. Все твои приятели говорят, какой ты утонченный. Любишь красивую поэзию — о природе и о любви. Но я не заметил у тебя ни одной книги о страданиях, об аскетизме или благородстве. Скучные темы, верно?..

Минотавр не ответил.

Он развернулся, и подошел озеру черной крови. Вынув из рукава шелковый мешок, начал бережно складывать в него орхидеи. То были души тех, кто погиб по вине койганов.

Теперь в Облачном храме их смогут воскресить, или вернуть в колесо сансары, — обычно люди выбирают последнее.

— К утру в городе не останется ни одного койгана, — я объехал поваленное дерево, и направил внедорожник к хайвею. — И королевский прокурор сможет закрыть это дело.

— Придется ему многое объяснять, — заметила Франсуаз.

— Он будет рад любому объяснению… Кстати, Френки, Гарда просила тебе кое-что передать.

— Что же?

— Тостер будет теперь стоять на ее половине кухни — там же, где соковыжималка.

— Но Майкл.

— Она так сказала.

— Но это несправедливо. Я умею поджаривать тосты.

— Не знаю, Френки, может быть — я их никогда не пробовал. В любом случае, речь идет уже о новом тостере — старый не включается, и его пришлось выбросить.

— Не может быть, Майкл. Гарда же не хочет сказать, что я его сломала.

— Тостер хочет сказать.

— Тогда поделом ему.

АЛМАЗНАЯ ЦИАРРА

Третий Багряный грех

1

— Вы знаете, что такое Алмазная Циарра? — спросил проконсул Бурковиц.

Франсуаз посмотрела на него мрачно, словно он был прыщом, вскочившим как раз перед выпускным балом.

Вообще, Френки довольно сложно вывести из себя.

Если ей кто-то докучает, — скажем, когда она пьет свой протеиновый коктейль… Что? Вас уже стошнило от этого названия? А каково мне смотреть, как она каждое утро достает миксер, и сосредоточенно запихивает туда всякую дрянь, от которой даже некромант сознание потеряет?

И делает это с такой важностью, словно создает, по меньшей мере, тригидральную бомбу, которая может взорваться от одной мысли о Винни-Пухе.

О чем это я? Так вот, когда Френки кто-то мешает, — она просто бьет его кулаком в нос (или что там окажется ближе), чаще всего, даже не глядя.

С такими привычками жить легко, с такими друзьями — трудно.

Но Алмазная всегда была для Франсуаз большой закавыкой.

Преисподняя, откуда девушка родом, — единственное измерение, откуда можно заглянуть в Циарру. Дело это опасное, — за такую шалость дорожный коп-демон выпишет вам штраф в две тысячи динаров; а потому никто особо и не решается.

Дети — другое дело; квитанциями их не запугать, так как платить все равно будут папочка с мамочкой. А заставлять родителей раскошелиться, да почаще, — святая обязанность каждого малыша. Вот поэтому у демонов есть поверье, что тот, кто заглянет в Циарру до совершеннолетия, — навсегда останется девственником. А если даже поезд ушел, все равно навеки лишится секса.

Страх этот столь огромен, что дети слушаются.

Ну, почти все.

Френки старательно обходит эту тему.

Ведь если она хоть раз пошла на поводу у родителей, — то скорее проживет день, никого не убив, чем признается в детской слабости.

А если ослушалась, — значит, как и я, считает древние демонические поверья мелко нарезанным с луком вздором в конопушку.

Нельзя же всерьез поверить, будто она стала бы таким рисковать.

Бурковиц всех этих хитросплетений не знал, но внутренний голос подсказал проконсулу, что лучше не углубляться.

— Наш мир состоит из тринадцати измерений, — продолжал он. — Словно лепестки цветка. Пространство между ними заполнено Алмазной Циаррой. Мир абсолютного колдовства… Чародеи дорого бы дали за то, чтобы узнать, — чем там можно поживиться.

Он умолк, очевидно, думая про себя:

«А я бы потом забрал все у них бесплатно».

— Никому не удавалось проникнуть в Циарру, — заметил я. — Дальше, чем на две гоблинские мили.

— Но и это немало, — согласился проконсул. — Именно там колдуны Черного Круга нашли самые мощные из своих артефактов.

— А еще безумие, монстров и клервосскую чуму.

— Да, эти путешествия крайне рискованны… Поэтому мы не очень-то афишировали, когда пытались отправить туда дирижабль…

Несколько мгновений я смотрел на Бурковица, прикидывая, — то ли он сошел с ума, то ли купил книгу «Как стать остроумным за девять дней. Пособие для чайников и олигофренов».

— Послать дирижабль в Циарру, — мягко подсказал я. — Это все равно, что фейри лететь в Пустоши гоблинов. Неразумно, опасно, а главное совершенно бессмысленно.

— Многие так считали, — подтвердил Бурковиц. — Но оптимисты тоже нашлись.

Он произнес это таким тоном, словно говорил:

«Дураков всегда хватает».

— Взяли стандартный гоблинский дирижабль. Маги Черного Круга заменили в нем все детали на сплав мифрила и серебра. Поставили двигатель, который до запятой повторял сердце левиадракка…

Он сцепил пальцы перед лицом.

— Корабль получил название «Глендаар», — в честь легендарного чародея. Он должен был проникнуть глубоко в Циарру, туда, где еще не бывали ни мы, ни хобгоблины. Собрать образцы и вернуться. Но…

— Вы потеряли с ним связь? — подсказала Френки.

— Это произошло больше двадцати лет назад. Черный Круг посылал в Циарру несколько спасательных капсул, но все вернулись ни с чем. Проект закрыли, а Гэбрил Аларонд, рейнджер Драконьей Гвардии, был признан пропавшим без вести…

— Пилот?

— Он один находился на борту. Мы не знали, найдем ли когда-нибудь «Глендаар». Но три дня назад, астрологи Перевернутой Башни предсказали его возвращение.

— Как такое возможно?

— По всей видимости, дирижабль подхватило одно из астральных течений. Пилот, разумеется, уже мертв; ресурсов корабля не хватило бы на полгода, а прошло больше двадцати лет.

Проконсул изобразил на лице скорбь. Впрочем, ему это быстро наскучило.

— «Глендаар» выйдет из Циарры следующим утром, и упадет в лесу Ородгорма. Обломки необходимо собрать и отвезти в зиккурат Черного Круга. Синедрион поручает это вам, ченселлор Майкл. Надо ли говорить, что людям необязательно знать о… О нашем неудачном эксперименте.

Проконсул уже направлялся к двери, когда Франсуаз лениво осведомилась:

— Здесь сказано, что у рейнджера осталась дочь. Что с ней стало?

— Она получает пенсию от Синедриона, — сухо ответил Бурковиц. — До сих пор.

— Кажется, он обиделся, — констатировал я, убеждаясь, что Иоахим действительно ушел, а не спрятался в мусорном ведре, подслушать наш разговор.

— Гэбрил, — задумчиво пробормотала Франсуаз, рассматривая черно-белую литографию. — Думаешь, он понимал, что может не вернуться?

— Не знаю, — ответил я. — Заходите, леди Аларонд. Вы все слышали?

Полной высокой гномице перевалило уже за пятьдесят. Сложно было представить, что этот молодой улыбающийся человек на фотографии — ее отец.

— Да, мадемуазель Дюпон.

Моя партнерша вызывала у нее больше доверия, чем я.

Леди Аларонд не захотела сесть в кресло для посетителей, на котором сидел Бурковиц, и выбрала одно из боковых.

— А ведь даже мои дети не хотят мне верить.

— Мы согласимся на предложение проконсула, — сказала Франсуаз. — И проследим за тем, что станет с обломками. Вы этого хотите?

— Ах, мадемуазель Дюпон, — гномица сидела на самом краешке кресла. — Что мне до этого дирижабля. Верните мне моего отца. Я знаю, что он жив.

2

Гэбрил Аларонд очнулся.

В голове стучало, а перед глазами расплывались черные и красные пятна, как после больших перегрузок.

Он все еще слышал крик рвущегося астрала, заклинания магов Черного Круга отдавались в ушах звонкими молоточками клавесина.

В его сознании билось так много шума, и Гэбрил не сразу понял, что вокруг стоит тишина.

Рейнджер попробовал открыть глаза, но не смог. Веки напряженно дергались, снова и снова, потом пришла боль.

Правое веко начало раскрываться — медленно, неровно, и что-то темное крошилось и падало между ресниц. Гэбрил Аларонд понял, что это.

Его глаза были залеплены засохшей кровью.

Гэбрил Аларонд попробовал пошевелиться.

Он знал, что необходимо делать в аварийной ситуации — помнил так же ясно, как и свой фамильный герб. Или даже лучше.

Тело не слушалось. Вернее, не желало подчиняться ему. По мышцам приятной волной протекала истома, которую болезненно не хотелось нарушать.

Гэбрил Аларонд попробовал повернуть голову, и это у него получилось. Теперь он мог хорошо видеть правым глазом, хотя левый все еще оставался закрыт. Слишком много налилось крови из рассеченного лба.

Сколько провел он без сознания?

Что случилось с дирижаблем?

Напрасно рейнджер пытался разобрать тающую вязь рун. Магические символы вспыхивали и рассыпались астральными всполохами.

Тело Гэбрила Аларонда было намертво пристегнуто к креслу — для того, чтобы рейнджера не выбросило во время вращения в Циарре.

Он попытался поднять правую руку, и обнаружил, что она не поднимается с панели управления. Тогда рейнджер попробовал пошевелить левой, и у него получилось.

Итак, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял сознание? Достаточно, раз кровь успела запечься. Видимо, это случилось прежде, чем «Глендаар» покинул приграничье Циарры.

Наверняка его уже ищут.

Следовало выяснить, что случилось с правой рукой.

Гэбрил Аларонд вновь попробовал приподнять ее. Он чувствовал свою руку, ощущал, как мускулы напрягаются, пытаясь выполнить отданный им приказ.

Дело было в скафандре.

Металлическая перчатка расплавилась, припаяв рейнджера к панели управления.

И в этот момент Гэбрил увидел его.

Большой склизкий червь полз по потолку, перебирая ложноножками. Его крупное, покрытое сочащимся жиром тело то сжималось гармошкой, становясь от этого еще толще, то вытягивалось в длину, захватывая новый кусочек пространства.

Червяк замер над головой рейнджера. У него были черные блестящие глаза, и Аларонду показалось, что тварь смотрит на него.

Как она попала в дирижабль?

На мгновение Гэбрила Аларонда охватила паника.

Он сидел, намертво замурованный в скафандре. Дирижабль погружен в Алмазную Циарру, может быть, уже за миллионы миль от родного мира. Без связи, с погасшими рунами. А какое-то мерзкое, склизкое существо, взявшееся неизвестно откуда, висело над его головой и смотрело.

Просто смотрело.

Гэбрила пронизало желание подняться с сиденья, к которому он был прикован стараниями чародеев. Нельзя вот так сидеть, пока отвратительная тварь ползает там, наверху.

Эта мысль заставила Аларонда собраться.

Он был рейнджером — и, черт возьми, хорошим рейнджером. Он не позволит какому-то червяку нарушить его планы.

Прежде всего, надо посадить дирижабль. Вернуть домой. Гэбрил надеялся, что сможет это сделать, так как некоторые руны все еще вспыхивали.

А там, дома, он станет героем.

Первым эльфом, вернувшимся из Циарры.

Необходимо определить характер повреждения.

И он вернется.

Червяк замер на гладкой металлической поверхности кабины, подобрал ложноножки.

Эльф под ним пришел в себя.

И это было хорошо.

3

— Женщина плохо спит по ночам, — я подошел к книжному шкафу и стал возвращать на место вытащенные Франсуаз справочники. — Старушке кажется, будто с ней шепчется покойный отец. Тебе нужна книга «Правда о кикиморах»?

— Оставь.

Я подошел к столу Франсуаз и посмотрел на нее сверху вниз.

— Обычный медиум сказал бы: «Ах, леди Аларонд. Ваш отец ну просто жаждет поболтать с вами. Он не может без этого жить». Или что там делают духи в других мирах. «Папочка и дальше станет общаться с вами. Не волнуйтесь, не пейте глазные капли. Только своевременно выписывайте мне чеки». Глупая старушка наконец-то довольна жизнью, а шарлатан-медиум покупает новую машину.

Со стола девушки я взял визитную карточку. Надпись витыми буквами гласила:

«Сейра Лоур.

Магия воздуха

Очищение ауры, предсказание судьбы по звездам»

— Но наш медиум, видите ли, слишком честная. Это, наверное, потому, что ауру чистила слишком рьяно. «Ваш папочка жив, — отвечает она, и бедная старушенция с перепугу чуть не отправляется в лучший мир, не написав завещания, чтобы лично там все проверить. — Только вот загвоздка — папуля уже полвека болтается в Алмазной Циарре». Ты можешь придумать что-либо более несусветное, Френки?

— Сейра Лоур сказала то, что ей подсказывала интуиция, — ответила девушка. — И приход проконсула Бурковица подтверждает ее слова.

— Сейра Лоур дура, — возразил я. — Носит синие чулки и ковыряется в ушах. Какого черта ей понадобилось называть бедной старушенции твое имя?

— Не будь таким злым, — Франсуаз повернулась на своем кресле.

Девушка пытается скрывать, — но ей приятно, когда другие специалисты отсылают к ней сложных клиентов, с делом которых боятся сами не справиться.

— Несколько раз она предлагала мне стать старшим партнером в ее консультации.

— А меня приглашала на сеанс соматического очищения, и я чуть было не согласился, пока не узнал, что именно она имеет в виду.

— Если бы согласился и после, — ласково проворковала Френки, — то я показала бы тебе кое-что интересное. Гоблинские пытки.

— Лучше это, чем возиться с леди Аларонд. Я готов поменяться прямо сейчас. Сейра отфутболила старушенцию тебе, а теперь я должен вручить ей высохшую мумию в скафандре и ответить на вопрос, почему та больше не разговаривает.

— Если Сейра Лоур полагает, что рейнджер жив, — возразила Франсуаз, — значит, это вполне возможно.

— Да, он мог выжить при аварии. Но столько лет прошло, Френки. Без еды, питья — воздуха. Да он бы просто умер от старости.

— Мы мало знаем об Алмазной Циарре. Существуют временные петли, астральные провалы и черные дыры.

— Лично я знаю только одну черную дыру, — ответил я. — Это твои многочисленные знакомые, которые только и способны, что подкидывать нам на порог дохлых кошек вроде леди Аларонд.

— Еще одна шпилька в мой адрес, и ты вылетишь в окно.

— Не надо про полеты, ладно? Мне и так скверно от старушечьих бредней. Да, я связался со своими знакомыми в Черном Круге, и нажал пару кнопок. Так проконсул Бурковиц оказался у нас в кабинете. Что дальше?

Франсуаз в недоумении посмотрела на меня.

— Как что, Майкл? Мы спасем Гэбрила Аларонда.

4

Гэбрил Аларонд не хотел умирать.

И не собирался.

Все оказалось не так плохо, как он думал вначале. Кислород равномерно поступал в скафандр, и руны показывали, что запасов хватит для долгого пути.

А в планы Гэбрила не входило лететь слишком долго.

Он не мог двигать правой рукой, но левая действовала свободно. Рейнджер переключал на панели кристалл за кристаллом — планомерно, не спеша, согласно правилам действия экипажа на случай аварии.

Его пальцы в металлической перчатке переходили от одного рунического символа к другому. Больше всего Гэбрила беспокоила тишина. Система связи не функционировала, хотя он не мог определить, что именно в ней вышло из строя. С того момента, как Аларонд пришел в себя, он не получил ни одного сообщения от Черного Круга.

Рейнджер не понимал, почему.

Гэбрил Аларонд видел перед собой мелкие буквы, и ощущал, как двигается по строчкам параграфов, проверяя систему за системой и стараясь не пропустить ни одной мелочи.

Он забыл о черве, висящем над его головой. Рейнджер уже не был уверен, существовал ли тот на самом деле или был иллюзией, явившейся при выходе из забытья.

«Глендаар» должен был углубиться в Алмазную Циарру, собрать образцы, и выпустить спасательную капсулу. Ей предстояло опуститься на акрополе, зачарованном волшебниками Черного Круга.

Оставалось понять, сможет ли он вернуться сам, без помощи магов.

Червяк выполз на руническую панель, изгибаясь и вытягиваясь. За ним оставался блестящий слизистый след.

Аларонд взмахнул головой, отгоняя ненужные мысли. Первым делом он посадит дирижабль — а потом разберется, что делать с этой тварью.

Пойдем дальше, Гэбрил. Мы ведь не останемся здесь, в этой консервной банке? Да ни за что на свете.

Мы выпустим капсулу и улетим, а потом выпьем холодного пива.

Он думал о тех, кто ждет его дома.

5

Франсуаз спрыгнула на землю, поднимая дождь мелких грязевых брызг. Тяжелые ботинки пригибали к земле пожелтевшую траву.

— Похоже на митотавровый выпас, — заметила девушка, подбирая под кепку каштановые волосы.

Приземистая машина переваливалась по неровной дороге.

— Кто это, Майкл? — спросила Франсуаз.

— Наверное, доктор Селебриэн, — ответил я, наклоняясь и поднимая предмет, привлекший мое внимание. — Будет проверять, не привез ли с собой «Глендаар» лекарство от глупости. Хочешь погрызть шишку, Френки?

— Замолчи.

Машина остановилась, туфли вышедшей из нее сильфиды глубоко увязли в мокрой земле.

— Оделась не по сезону, — констатировал я. — Да и машина для леса не подходит. Как думаешь, может, она захочет погрызть шишку?

— Здравствуйте, — сказала доктор Селебриэн.

Сильфида не смогла подъехать ближе, и ей приходилось повышать голос.

Ее светло-голубые глаза быстро скользнули по крепкой фигуре Франсуаз и остановились на тяжелых ботинках девушки. Френки нравится подобная обувь — с того дня, как она убедилась, что в ней очень удобно выбивать окружающим зубы.

Светлые туфли-лодочки доктора Селебриэн дважды подломились, прежде чем она смогла подойти к нам.

— Моя, — резко сказала Френки.

Девушка вырвала у меня из рук шишку и засунула ее в карман.

Доктор раскрыла застежку кожаной папки, которую держала в руках.

— Дирижабль должен упасть здесь, в лесах Ородгорма.

Ее сухой палец провел по очерченному на карте кругу.

— К утру тело центуриона Аларонда будет предано земле.

6

Мотель назывался «Мифриловый меч и оркская зубочистка». Номер оказался небольшим и довольно грязным, чем привел Франсуаз в непонятный для меня восторг.

— Не ворчи, — довольно промурлыкала Франсуаз. — У нас еще пара часов до падения дирижабля, и я хочу, чтобы ты по достоинству оценил это место.

Девушка лежала на широкой кровати, подложив под себя руки и согнув ноги в коленях.

— Разве ты не видишь, как здесь прекрасно.

— Только блохокрабы могут с тобой согласиться, — ответил я, оставляя попытки запереть дверь. — Если замок не работает, значит, все в городе честные или такие прорвы, что запирать бесполезно?

Франсуаз выгнула спину, лениво наблюдая за мной.

— Френки, и что ты нашла хорошего в этом клоповнике? Не будь он ближайшим мотелем к месту крушения — я и во двор бы сюда не зашел.

— Как ты не понимаешь, — Франсуаз с наслаждением потянулась. — Разве ты не чувствуешь запах леса, близость природы? И не надо корчить такие рожи.

— Мне казалось, тебя интересует только один тип близости, — заметил я, набирая номер мобильного. — Да, проконсул. Мы на месте. Здесь столько клопорлингов, что вы смогли бы натренировать из них целый батальон. Да, и он был бы не хуже того, которым вы в свое время командовали. С каким праздником?

Я закрыл трубку рукой.

— Спрашивает, поздравили ли мы его жену с днем рождения.

— Гарда послала ей свирфнебблинскую книгу рецептов, — бросила девушка.

— Да, мы не забыли. Вам того же.

Я отсоединил связь.

— Френки, я тебе говорил, что она не знает свирфнебблинский?

— Тогда пусть смотрит картинки. А ты еще брюзжал, что у меня противные знакомые.

— Бурковиц — зануда, но благодаря ему мы находимся здесь. Чем будем заниматься до того, как придет фургон? Держу пари, кабельного здесь нет.

— Мы не станем смотреть телевизор, — девушка строго посмотрела на меня. — Не так уж часто мне удается вытащить тебя за город. Тебе нужно больше гулять. Пошли.

— Френки, я же не собака, чтобы меня выгуливать.

— Ты хуже. А разве ты не хочешь осмотреть заброшенный акрополь, куда должен был вернуться «Глендаар»? Он до сих пор засекречен.

— У меня нет ни малейшего желания. Ребятишки из соседнего города наверняка давно играют там в мяч.

— Тогда будешь осматривать его без удовольствия.

Черви начали просыпаться.

Они чувствовали его издалека. Их разделяло огромное расстояние, — которое не могли преодолеть их маленькие склизкие тельца. Но он двигался, двигался к ним.

Они знали, что он возвращается.

Гэбрил Аларонд понял, что не может управлять дирижаблем.

Он проверил системы несколько раз. «Глендаар» сошел с курса, и теперь перемещался в Циарре, подхваченный каким-то неизвестным Гэбрилу астральным потоком. Рейнджер не знал, где находится.

Толстый жирный червяк не двигался. Он лежал на панели управления, закрывая своим телом несколько датчиков.

Гэбрил не решался дотронуться до него. Странно, что этой твари не нужен кислород.

Казалось, червяк спит или уже умер — как и весь огромный дирижабль под ним. Система эвакуации не пострадала при аварии, но какой теперь от нее толк. Капсула вылетит в Алмазную Циарру и потеряется там так же, как и сам «Глендаар».

Вот почему молчат чародеи Черного Круга. Они слишком далеко.

Червяк на рунической панели вновь задвигался. Значит, он все еще жив. Отчего-то Гэбрилу стало приятно при этой мысли. Рейнджер успел привыкнуть к червяку, словно к члену экипажа.

— Ты еще меня переживешь здесь, блестящий, — тихо произнес Аларонд.

Откуда все-таки он взялся?

Гэбрил закрыл глаза. Больше нет смысла ничего делать. «Глендаар» не создан для долгих перелетов в Циарре, и сидевший в нем эльф был совершенно беспомощен.

Аларонд представил себе лицо дочери.

Так он сидел, не видя ничего вокруг. Червяк тоже смотрел, повернув круглую голову к иллюминатору. Он видел, как небольшая светлая точка на черном фоне становится все ярче, все больше. Она была голубого цвета, и отражалась в крупных черных ложноглазах червяка.

Они приближались к родному миру.

Настало время выползти наружу.

Червяки шевелились, изгибаясь маслянистыми телами. Их крепкие жвалы мерно перемалывали засохшие коконы из паутины. Они отбрасывали тушки мертвых насекомых, которых ели перед началом спячки.

Они слышали, как пробуждаются руны, и понимали, что это для них означает.

Настало время выползти наружу.

7

— Не иди так быстро, — я ухватился за ветку, чтобы спуститься в овраг.

Высохшее дерево надломилось, и я едва не упал.

— Я хочу осмотреть акрополь до темноты, — ответила девушка. — Ну пойдем же.

— Дирижабль не приземлится туда, куда должен был свыше сорока лет назад. Нет там ничего интересного.

— Ты ленишься ходить, Майкл. Мне надо с тобой больше заниматься.

— Да, может быть, тогда я научусь приносить мячик.

Франсуаз остановилась, делая вид, будто я ее задерживаю.

— А что ты чувствуешь, Френки? — спросил я, поднимая с земли еще одну шишку и протягивая ее девушке. — Твои способности гораздо выше, чем у магессы Лоур.

— Ты льстец, — промурлыкала Франсуаз и потрепала меня по щеке, что я не всегда ей позволяю. — Сейра многие годы была медиумом леди Аларонд. Между ними натянуты тесные ментальные узы. Поэтому ей проще войти в контакт с Гэбрилом.

— Френки. Ты лгунья. Можешь убедить кого угодно даже в том, что девственница. Но я-то хорошо тебя знаю; есть что-то еще, из-за чего ты и потащила меня в лес.

Франсуаз смерила меня задумчивым взглядом, словно решая, можно ли говорить со мной о серьезных вещах.

— Сейра Лоур не в состоянии понять всего. Внутри «Глендаара» находится не только тело рейнджера — живого или мертвого. К нам приближается нечто Злое.

— Сверните направо, это через три с половиной мили, — низенький констебль приветливо улыбается. — Местечко небольшое, почти никто туда не ездит. Молодежь уезжает в большие города.

— Спасибо.

Сумерки спускаются. Пожилая женщина в автомобиле смотрит на темнеющее небо.

— Всего-то и есть интересного, что заброшенный акрополь… Только смотрите — дорога там плохая.

Каролина Аларонд видит, как сквозь синеватый туман медленно проступают звезды.

Черви ползли по отвесной стене — их было четверо. Им не нравилась поверхность, по которой перебирали их влажные, жирноватые ложноножки. За долгие годы заточения они отвыкли двигаться, но помнили, каково ощущать под собой теплоту древесины или холод камня.

Это покрытие было неприятным и чужим.

— Смотри-ка, Сэм.

Огр из службы охраны здания, в синей форме и радиотелефоном на поясе, остановился и приподнял вверх узловатый палец. Его напарник подошел ближе.

— Гляди, черви. Откуда они могли тут взяться?

— Надо сообщить — пусть вызовут службу борьбы с насекомыми.

— Это все потому, что жрут да мусорят в офисах…

Они пошли дальше.

За окнами спускалась ночь. Сейра Лоур закрыла записную книжку. Медиум приветливо смотрела на хоббита, сидящего напротив.

— Можете быть спокойны. Сглаз, который наложила на вас невестка, уже рассеялся.

— Но мне до сих пор плохо, леди магесса. Я чувствую, как она хватает меня за горло и сдавливает — вот так.

— Так и должно быть. Через пару дней все пройдет. И помните — эта оркиха больше не имеет над вами власти.

— Ну, раз вы так говорите…

Черви продолжали ползти. Один раз они заблудились, и красные пульсирующие маячки в их головах стали мерцать тише. Но потом поняли свою ошибку и вновь изменили направление.

Склизкие тела изгибались, когда черви проникали в вентиляционную систему.

— Всего доброго, магесса Лоур… Как всегда, вы очень мне помогли. Не знаю, как бы я справился без вашей помощи.

— Обязательно приходите на следующей неделе. И не забывайте пить настой, который я вам дала.

— До свидания…

Женщина-медиум закрывает дверь, потом долго смотрит в узкую щель на удаляющуюся спину дворфа. Почему-то она тоже чувствует себя скверно. Наверное, скоро пойдет дождь.

— Смотри, Сэм. Червей больше нет.

— А ты что, думал, они тут будут тебя ждать?

— Нет, я знаю. Когда в здании заводятся черви, они ползают в одном месте туда-сюда.

— Да брось.

Вентиляционная решетка оказалась закрытой.

Черви тыкались в нее круглыми блестящими головами, но не могли сдвинуть с места. У них были большие черные пятна в том месте, где должны находиться глаза. Но это была только раскраска, призванная отпугивать хищников. Настоящие глаза у червей были маленькие, сухие и постоянно двигающиеся.

Они следили за тем, как Сейра Лоур закрывает дверь и возвращается к своему столу.

8

— Думаешь, акрополь все еще охраняется?

— Уверен, что нет, Френки.

Франсуаз пробиралась сквозь кусты, ломая ветки. Я направился к широкой прореши, надвое перерезавшей полосу проволочного забора.

— Если ищешь памятники истории, — сказал я, — пройдись лучше по улицам городка. Местные уже все растаскали. Им осталось только распилить ограждения.

— Думала, здесь интереснее.

— Я предупреждал.

На ходу Сейра Лоур поворачивала головой, чтобы размять мышцы шеи. Эльфийка остановилась перед висевшим на стене дипломом. «Магесса Белого квадрата. Медиум и парапсихолог».

Боль не проходила, напротив, она становилась все сильнее. Сейра дотронулась пальцами до головы и начала массировать кожу.

Черви не могли сдвинуть вентиляционную решетку. Они наблюдали, как женщина медленно ходит по комнате, и знали, что она чувствует их.

Надо было проникнуть внутрь.

Первый из червей воткнул круглую голову в отверстие между прутьями решетки. Ему пришлось сильно вытянуться в длину, покрытые склизким жиром бока скользили по металлу.

Трое остальных червей смотрели на магессу. Они тоже чувствовали — чувствовали того, кто жил в ней.

Сейра Лоур опустилась за стол, закрыв глаза и откинув голову. Ей было необходимо посидеть немного — одной, в пустом офисе, когда последние люди давно покинули высотное здание.

Сейре требовались тишина, покой и нейтральная аура.

В этот день она почему-то быстро устала.

Крупный, ярко-розовый червяк высунулся из вентиляционного отверстия почти наполовину — его ложноножки перебирали над лицом девушки.

— Не пытайся, Френки, наверняка эта дверь заперта.

Франсуаз подошла к высокой металлической панели.

Проржавевшая надпись гласила: «Не входить».

— Ты так думаешь? — спросила она.

Девушка отступила на шаг и с размаху ударила в дверь ногой. Петли глухо скрипнули, дверь медленно начала отходить назад.

— Для меня открыто, — бросила Франсуаз.

Червяк покачивался из стороны в сторону.

Его толстое, покрытое слизью тело почти полностью выползло из вентиляционной решетки. С каждым новым рывком он выбирался все дальше и дальше.

Три круглые головы, с блестящими черными ложноглазами, высовывались из отверстий по разные стороны от него.

Сейра Лоур открыла рот — ей надо было глубоко вздохнуть.

— Осторожно, Майкл, не упади. Ой.

Девушка громко вскрикнула, и я услышал, как подо мной что-то гулко зазвенело.

— Ты в порядке? — осведомился я, вступая на металлическую лестницу.

— Кажется, я стерла какую-то руну.

— Будем надеяться, что ты не превратишься в гаргулью.

Червяк упал.

Сейра Лоур вздрогнула, когда что-то холодное и живое коснулось ее лица. Хвост червяка свесился в открытый рот Сейры, маленькие ложноножки быстро перебирали по щеке.

Женщина попыталась встать.

Трое других червяков раскачивались в отверстиях решетки над головой магессы.

— Ничего не видно.

Франсуаз проводила по стенам помещения узким лучом, вырывающимся из фонарика-карандаша.

— Здесь и не на что смотреть, Френки.

— Нет, пойдем вперед.

Черви в коконе стали двигаться быстрее.

Они бились и дергали жирными хвостами, а крупные куски высохшей паутины отваливались и падали на покрытый пылью бетонный пол.

Черви поняли, что в ангар вошли люди.

Сейра вскрикнула.

Длинный мягкий хвост червяка опустился в ее рот и коснулся верхнего неба. Женщина взмахнула руками, пытаясь сбросить его. Длинная острая игла выстрелила из хвоста червя, вонзаясь в испещренную кровеносными сосудами плоть.

Червяк съежился и напрягся, потом расслабился.

Сейра Лоур вздрогнула, ее пальцы на мгновение сжались, потом расслабились. Тело женщины-медиума обвисло на вращающемся кресле.

На ее лицо упал второй червь.

— Мы закончили обход — никаких происшествий, разве только червяки на стенах.

Двое охранников склонились над столом дежурного по зданию.

— Оставь, пусть с ними разбирается ночная смена.

— Магесса Лоур все еще внутри.

— Это та, что с духами разговаривает?

— Наверное, сегодня они очень общительные.

— Я пошел.

— Давай.

Три червяка медленно ползли по лицу Сейры Лоур. У них не было определенного плана или цели. Четвертый упал на нос женщины и свернулся кольцом. Потом снова выпрямился и стал забираться в правую ноздрю.

Сейра Лоур вздрогнула, не приходя в сознание. Затем успокоилась снова.

Первый червяк пробирался в волосах. Другой подполз к щеке и, свесившись вниз, коснулся губы. Начал свешиваться внутрь открытого рта.

— Смотри, Майкл, что это может быть?

Я направил луч своего фонарика туда, куда указывала девушка.

— Не знаю. Какие-то насекомые.

В углу, между потолком и металлической поверхностью пола, висел крупный бесформенный кокон. Его поверхность изгибалась и корчилась, пол устилали мелкие кусочки корки.

— Может, это осиное гнездо. Или муравьи. Какая разница.

— Магесса Лоур?

Охранник в синей форме приоткрыл дверь. Женщина-медиум сидела за своим столом, погруженная в бумаги.

— Что, Сэм?

— Я подумал — вы еще не пошли домой. Может, вам чем-то помочь?

— Нет, Сэм, спасибо. Все в порядке.

Когда огр закрыл за собой дверь, Сейра закашлялась. Затем она поднялась, нагибаясь вниз и хватаясь за горло. По ее шее тяжело поднимался крупный холодный червяк.

— Это не осы, Майкл. И не муравьи. Это черви.

Франсуаз опустилась перед коконом, осторожно отковыривая кусочек лезвием ножа.

— Еще лучше. Френки, я же не журавль, чтобы интересоваться червями. Пошли отсюда.

Большая круглая голова, поворачиваясь, вылезла из отверстия. Мне почудилось, что два огромным черных глаза смотрят на меня, хотя я знал, что у червей не бывает таких глаз.

— Вечно ты найдешь какую-нибудь гадость, Френки.

Червь выходил из Сейры Лоур тяжело, с болью и кровью. Ему не нравился железный запах, и то, что горячая влага заливала его, пока он полз по горловому отверстию.

Четыре других червя — те, что пришли за ним — помогали собрату, как только могли. Но их силы были ограничены.

Магесса стояла на коленях, согнувшись и судорожно хрипя.

Черви шевелились в ней.

Бесформенный кокон начал колебаться еще сильнее. На пол посыпался град высохших осколков. Блестящая голова червя все так же смотрела на меня.

Кокон дернулся еще два раза, готовый распасться и усеять все вокруг склизкими шевелящимися телами.

Потом он затих.

— Странное место, Френки, — заметил я.

— Так с вами все в порядке?

Охранник, улыбаясь, смотрел на Сейру Лоур. Эльфийка подняла лицо от раковины, ее косметика была смыта, в волосах блестела вода.

Огр понял, что ее рвало.

— Сэм, вы такой внимательный. Если уж вам так хочется, можете проводить меня до машины. Что-то я сегодня плохо себя чувствую.

Пять крупных, покрытых кровью червей быстро ползли по трубе вентиляционной системы.

9

— Все в порядке? Отлично.

Я спрыгнул с подножки фургона, сухая ветка хрустнула под моими ногами.

Доктор Селебриэн стояла у высокой сосны. Она так и не сменила обувь на более подходящую. Небо стало темным и удивительно синим — каким никогда не бывает над большим городом.

Мне не нравился этот цвет.

— «Глендаар» приземлится через два часа десять минут. Маги Черного Круга следят за дирижаблем с того момента, как он пересек границу Алмазной Циарры.

— Чародеи могут определить точнее, где он упадет? — спросила Франсуаз.

На девушке был надет красный, туго обтягивающий свитер и темные, немного расширяющиеся книзу брюки.

— Нет, мадемуазель Дюпон. Может быть, в последние полчаса траектория выровняется.

10

Доктор Селебриэн вышла из тени деревьев, пряча лицо в воротник. Сильфида продрогла. Темный автомобиль остановился перед ней, боковое стекло поползло вниз.

Если проконсул узнает, что здесь происходит, ее карьера будет закончена.

А если не узнает — его.

— Вы сделали так, как я вам сказала? — спросил женский голос.

— Да.

— Эти люди не подозревают, что их ждет?

— Нет. Я в этом уверена.

— Хорошо. Помните — у вас уже нет пути назад. Если вы остановитесь, то умрете.

— Я понимаю.

Полупрозрачное стекло вновь скользит вверх. Голос из машины произносит:

— Никто не должен видеть тела Гэбрила Аларонда. Ни маги Черного Круга, ни Драконья гвардия. Сожгите останки.

Стекло замирает, не дойдя до верха пары дюймов.

— И еще одно — демонесса и эльф должны умереть до рассвета. Они знают обо мне.

— Понимаю.

— Вы станете очень могущественным человеком.

Автомобиль отъезжает.

Сильфида стоит на краю дороги, ее мелкие зубки кусают воротник пальто. На время разговора она забыла о резком холоде, пронизывающем тело до самых костей. Теперь Селебриэн дрожит — может, от страха.

Она спешит через лес, обратно к маленькому мотелю.

Представляет, как на ней будут смотреться новые погоны.

Женщина в автомобиле с полутемными стеклами едет вперед. Время от времени она смотрит на небо. Ее зовут леди Аларонд, и скоро отец к ней вернется.

11

Гэбрил Аларонд очнулся от ощущения.

Ему казалось, кто-то на него смотрит — смотрит внимательно, выжидая, требовательно.

Рейнджер не знал, сколько «Глендаар» находился в Алмазной Циарре. Он даже не мог бы сказать с уверенностью, как долго сам находился в забытьи.

Когда он понял, что не сможет вернуться домой, все остальное перестало иметь значение.

Червяк сидел на скафандре, перед лицом, на пластиковом экране шлема. Черные ложноглаза отражались в прозрачной поверхности.

В то короткое мгновение, когда сон плещется, перемешиваясь с явью, Гэбрил был уверен — червяк что-то говорит ему. Он пошевелился, и существо поползло прочь от лица, по скафандру. Гэбрил не видел, куда.

Но он больше не смотрел на червяка. Его глаза были направлены вперед, туда, где иллюминатор отделял его от Алмазной Циарры. Голубой шар, покрытый легкой дымкой, приближался к нему, становясь все больше и больше.

Гэбрил понял, что возвращается.

— Тридцать пять минут до приземления, Френки, — сообщил я, закрывая крышку мобильного телефона.

Девушка осматривала лесную долину в бинокль. Облачка пара вырывались изо рта.

— «Глендаар» прямо над нами, — произнесла доктор Селебриэн. — Скоро его можно будет увидеть. Ваши люди готовы?

Мы стояли на вершине небольшого холма, неподвижный воздух был наполнен приторным запахом леса. Ветер стих быстро, и теперь молчали даже деревья.

— Все на своих местах. А разве вы не проверяли их, доктор? Вас не было в мотеле.

— У меня были свои дела, — кратко ответила она.

Я поднял к глазам бинокль.

Кокон начал лопаться.

Сперва по его краю прошла узкая тонкая щель, потом она принялась расширяться. Черви изворачивались, каждый в своем маленьком паутинном гнезде. Они сгибали затекшие тельца и распрямляли их.

Полоса разрыва на коконе перестала шириться, но он треснул с другой стороны.

Они спешили.

Они знали, что он идет.

— Чашечку кофе, леди?

— Лучше чая. Вы открыты всю ночь?

— Как вам сказать…

Дворф с пышными седыми усами — старомодными, как и все его заведение.

— У меня не так уж много бывает посетителей. Держу это место только потому, что прожил здесь всю жизнь. Куда мне теперь деваться, старику. Сколько вам сахара?

— Две ложки.

— Вот, две ложки… Что, нравится смотреть на небо? Сегодня оно красивое.

— Да, — согласилась леди Аларонд, не отрывая глаз от россыпи звезд. — Сегодня красивое.

Звезды становились все ярче.

— Я хочу быть там, когда вскроют «Глендаар», — сказала доктор Селебриэн.

— Как скажете.

Она пошла вниз по склону.

— Ей неудобно в туфлях, — заметил я.

Франсуаз тронула меня за локоть.

— Что я скажу Каролине Аларонд, Майкл? Мне все меньше верится, что ее отец жив.

Да, он был жив!

Еще несколько мгновений назад эта мысль казалась Гэбрилу чудовищной. Мерзкая, поганая ошибка судьбы — остаться в живых после аварии дирижабля, и быть обреченным на бесконечное путешествие, закованным в металлический саркофаг.

Он не мог даже покончить с собой.

Боже, а если бы мог и сделал это?

Левая, свободная рука Гэбрила Аларонда быстро бегала по панели управления. Яркие кристаллы загорались один за другим, а сердце учащенно билось, как во время первого полета в академии магов.

Он может выпустить капсулу, и он это сделает. Правая перчатка приварилась к панели — ничего, полетим домой вместе с куском мифрила.

Червяк сидел справа от Гэбрила, на погасшем дисплее, и внимательно наблюдал за ним.

Кокон лопнул, и черви начали падать на пол — дробно, приземляясь один на другого. Вязкая жидкость начинала быстрее пульсировать в их телах. Другие, те, что все еще извивались в остатках кокона, высовывали головы из раскрошенной паутины. Они спешили выбраться из ангара.

12

— Вижу, у вас остались сомнения? — спросила леди Аларонд.

Ее правый глаз набух, выпал из раздувшейся глазницы и задрожал, подпрыгивая на окровавленном нерве. Потом он устремился вверх, словно змея подняла клыкастую голову, и замер в нескольких дюймах от лица доктора Селебриэн.

— Я присягала на верность Драконьей Гвардии.

Голос сильфиды был медным, надтреснутым, — и казалось, что говорит не она, а жестяной болванчик, сидевший внутри нее.

— Гвардия…

Леди Аларонд презрительно отмахнулась.

— Эльфы давно разучились воевать, и настоящей армии у них нет. Они привыкли во всем полагаться на безумных магов Черного круга; а те уже и сами не знают, где реальность, а где начинается сумасшествие. Трилистный Закон о том, что каждый чародей должен раз в год проходить тест на вменяемость, уже давно отменили…

Она испытующе взглянула на сильфиду.

— Вы об этом слышали? Конечно, обычным эльфам такое не говорят. Пусть и дальше верят, будто Синедрион хранит покой их империи…

Тонкие пальцы Селебриэн сжались на магическом шаре.

Холодные струйки астрала вытекали из орба, и устремлялись вверх, к бездушному небу. Они впитывали энергию звезд, и ткали над ночным лесом руну Безмолвия.

Теперь никто не мог подслушать их разговор.

Леди Аларонд легко улыбнулась.

Неужели сильфида думает, что та не позаботилась обо всем заранее? И чары Молчания, наложенные на лесную поляну гномицей, были в сто крат сильнее чем эти, закованные в магический орб.

Каролина продолжила, словно ничего не произошло.

— Эльфы не замечают, что их мир постепенно рушится… Они слишком надменны, и не хотят видеть очевидного. Но такие сильфы, как вы, это понимают. Скоро в стране грядут перемены; дроу потребуется новая Гвардия, сильная, решительная, способная защитить их от Асгарда и Каганата Хобгоблинов. И во главе ее встанут новые офицеры…

— Вы говорили, что подарите мне свою Силу.

— Конечно. Вам известно, какое место я занимаю в Туманной Спирали?

Тонкая шея Селебриэн дрогнула.

Мало кто из Драконов вообще знал об этой организации.

— Вы серый архидруид.

— И я могу обрести новую Власть только после того, как откажусь от прежней… Мое Вознесение почти закончено, милая Селебриэн. Скоро настанет день, когда мне надо будет выбрать наследницу, и передать ей все свое могущество…

— Но это должен быть кто-то из Туманной Спирали.

— Неважно. Призрачные архидруиды не узнают о нашей сделке. По крайней мере, не сразу. А потом, поверьте, им будет уже все равно…

13

— Вот и он, — пробормотал я.

Яркая белая вспышка прорезала небо.

— Летит, доктор, — сообщил я в телефонную трубку. — Совсем рядом с нами.

Девушка замерла, держа меня за локоть.

Светящийся болид несся с вершины неба на дремлющий лес. Я поднял руку к лицу, ожидая взрыва. Метеор мелькнул перед самыми нашими глазами, рушась к подножию горы Ородгорм. Деревья треснули, и белое зарево куполом поднялось к россыпи звезд.

— Как красиво, — прошептала Франсуаз.

— Надеюсь, это был не взрыв черной материи.

— Семь минут до вхождения в приграничье Циарры, доктор Селебриэн. Шесть минут.

Четыре человека в гулких свинцовых стенках фургона. Два справа от нее, два рядом. Сильфида не видела их лиц из-за противорадиационных костюмов.

— Пять минут.

Кто-то дотронулся до ее плеча. Человек в форме лесного рейнджера впрыгнул в кабину.

— Только что упал. Четверть мили к северу.

— Четыре минуты до входа в верхние слои атмосферы.

Доктор Селебриэн поворачивает голову.

— Но это невозможно. Дирижабль еще в Алмазной Циарре.

Мелкие белые и серебряные искры поднимались над местом падения болида. Я перевел дыхание, потом взял девушку за руку.

— Пошли, Френки.

— Я хочу посмотреть.

— Помогите!

Громкий голос раздался от подножия склона — туда, где только что упал дирижабль.

— Помогите!

— Помогите!

Девушка сделала шаг вперед, я последовал за ней. Эльф пробирался между обуглившихся кустов, помогая себе руками. Было видно, что он не привык много двигаться.

— Ради бога, кто-нибудь.

Черви усеяли пол ангара тонким, находящимся в движении ковром. Дверь им была открыта — и они спешили к ней.

К свободе и экспансии.

Франсуаз замерла на краю холма. Эльф поднимался к нам, и я видел, как белые и серебристые искорки овевают его тело.

— Это Гэбрил Аларонд, — прошептала девушка.

— Брось, — сказал я.

— Слава богу…

Человек внизу заметил нас. Он поднял лицо и улыбнулся — открыто, радостно, как это делал молодой рейнджер на старой черно-белой фотографии.

— Это Гэбрил Аларонд! — воскликнула Франсуаз.

Каролина поднялась из-за своего столика. Толстые старые ноги не могли ходить быстро. Она подошла к застекленной стене, не отрывая глаз от того места, где только что, в волнах бескрайнего леса, погас болид.

И она поняла, что черви вырвались на свободу.

«Глендаар» падал медленно — по крайней мере, так казалось Селебриэн.

Эльф в противорадиационном костюме — теперь уже порванном при падении и бесполезном — стоял рядом с ней, зачарованно следя за падением второго болида.

— Центурион Аларонд, — крикнула Франсуаз, делая шаг вниз, к стоявшему там эльфу.

— Осторожно, Френки, — предупредил я.

— Слава богу, — тихо говорил незнакомец. — А я ведь приземлился не там, где должен был, верно? Ох уж эти мне чародеи.

Червяк выполз из раскрытой двери спасательной капсулы. Его крупная голова поднялась, повернулась. Он искал.

Леди Аларонд шла к двери.

— Никогда такого не видел, — прошептал дворф. — Два сразу, да так близко. Пойдемте, посмотрим?

Каролина обернулась, и владелец ресторанчика отшатнулся, увидев, как обезобразилось ее старческое лицо.

— Я пойду одна.

— Здесь все чисто, Майкл, — счастливо произнесла Франсуаз. — Радиации нет. Пойдемте. Добро пожаловать домой, рейнджер Аларонд.

Он стоял, расправив грудь, и с наслаждением вдыхал холодный лесной воздух.

— Я дома, — прошептал он. — Я вернулся.

Я осторожно соскользнул вниз по склону, Френки спрыгнула, опередив меня. Девушка протянула руку спасенному рейнджеру.

— С возвращением.

Он повернулся у ней, и его глаза, добрые и открытые, вдруг расплавились. Они стали темно-зелеными, пульсирующими внутри, и провалились вниз, увлекая за собой кожу. Рука рейнджера вскипела мелкими пузырьками, покрываясь темной студенистой слизью. Франсуаз отшатнулась, но было поздно. Тварь крепко вцепилась в пальцы девушки, обволакивая их истекающей вязкой жидкостью.

— Я голоден, — прохрипело оно.

Сейра Лоур вдавливала в пол педаль газа.

Она не знала, что должно было произойти в лесах Ородгорма — но чувствовала, это будет нечто ужасное.

— Франсуаз! — крикнул я.

Френки вздрогнула. Существо простерло вперед вторую руку, хватая ее за плечо. Раздался треск, и шерстяной свитер девушки задымился, разбрасывая холодные синие искры.

Я подхватил с земли длинную сучковатую палку, с силой ударил ею туда, где еще пару мгновений назад находилась голова Гэбрила Аларонда. Существо накренилось. Палка прошла сквозь студенистый череп — вязко и с громким чавканьем. Крупный кусок зеленой пульсирующей плоти упал в траву, пузырясь и меняя очертания.

Франсуаз резко развела руки, вырываясь из лап чудовища. Под моими ногами лежала улыбающаяся голова рейнджера. Он скосил глаза, чтобы лучше видеть меня, и приветливо произнес:

— Я голоден.

Я размахнулся снова, целя существу в корпус. Зеленый мундир скрылся за волнами подрагивающей слизи. Конец моего оружия погрузился в брюхо чудовища. Там что-то лопнуло. Раздалось булькание, и живот существа раскрылся, исторгая приглушенное свечение. Я попытался выдернуть палку, но что-то внутри монстра крепко обхватывало ее.

— Осторожно! — крикнула Франсуаз.

Студенистые лапы существа устремились ко мне. Слизь капала с них на траву, заставляя листья темнеть и свертываться в комочки. Я хотел увернуться, но отступать было некуда. Мои ноги скользили на мокром склоне холма. Тварь ухватила меня, и я почувствовал, как обжигающая боль прорезала мое тело.

— Я вернулся, — произнес Гэбрил Аларонд.

Острое лезвие ножа сверкнуло в руке Франсуаз.

Там, где раньше находилась голова зеленой твари, вспенивались и застывали пузырьки. Девушка вонзила клинок в спину чудовища, распарывая вязкую плоть. Мое колено подогнулось, я упал, увлекая за собой рейнджера. Мелкие капли слизи вытекали из обрубка его шеи и падали мне на лицо.

Оторванная голова качнулась и покатилась по земле, под ноги Франсуаз. Девушка подпрыгнула, но чудовище оказалось быстрее. Френки закричала, падая навзничь.

Вязкая зеленая масса находилась перед моим лицом. Тело существа подрагивало и светилось приглушенным зеленым цветом.

— Ох, уж эти мне чародеи, — повторил Гэбрил Аларонд.

Чудовище сотряслось, как от электрического разряда. Раздался хруст прорываемой одежды. Две новые пары рук высвобождались из покрова слизи, обхватывая меня.

Я распрямился, отталкиваясь от склона. Монстр забулькал, и жидкость из обрубка его шеи потекла сильнее. Франсуаз тяжело дышала где-то справа.

Вверх брызнул грязный фонтан зеленой жижи, и между плеч чудовища стала расти еще одна рука.

Я помнил, где лежит поваленное дерево. Держался за него, когда спускался с холма. Мои мышцы напряглись, и я отбросил монстра туда — где острые сучковатые ветви щерились в стороны от сухого ствола.

Тварь обрушилась на них и взорвалась капельками брызг. Пульсирующая, светящаяся масса разливалась вокруг, теряя очертания.

Волны слизи скатывались обратно в овраг.

Я пошатнулся, мне трудно было стоять на ногах. Франсуаз размахнулась, и носок ее тяжелого полуботинка врезался в отрубленную голову Гэбрила Аларонда. Черты рейнджера обрюзгли, язык высунулся, заворачиваясь в кольца.

Голова полетела вперед, посланная мощным ударом. Она расплющилась о ствол широкой сосны, и стекала вниз зелеными волнами слизи.

Я выпрямился, глубоко вдыхая лесной воздух.

— Как ты, Майкл? — спросила Франсуаз.

— Эта тварь не умеет целоваться, — пробормотал я.

Я предпочел сесть обратно на склон. Послышался шум мотора, и три эльфа в колдовских мантиях начали спускаться к нам.

14

— «Глендаар» распилен на одиннадцать кусков, согласно ритуалу Грактонда. Спасательная капсула не тронута. Наши люди прочесали лес Ородгорма, собирая обломки. Но мы не нашли ни единого следа Гэбрила Аларонда — или того, чем он теперь стал.

Франсуаз сложила руки на высокой груди, после чего посмотрела на меня так осуждающе, словно это я прятал его в своем жилетном кармане.

За окнами мотеля поднималось солнце.

— Я бы предпочла, чтобы обломки отвезли в Черный Акрополь, — произнесла доктор Селебриэн. — Как и было условлено.

— В нашем договоре, сестричка, — сухо ответил я, — не говорилось про тварь, состоящую из соплей. Сколько стоил тот свитер, Френки?

— Недорого, — рассеянно ответила девушка, думая о другом. — Шесть тысяч динаров.

— Предпочитаю, чтобы обломки осмотрели маги Белого квадрата. Вы, доктор, лучше проверьте лес.

— Хорошо, — Селебриэн поправила волосы, хотя ее светлые локоны были пострижены так коротко, что их не стоило укладывать.

— Не люблю бывать на природе, Френки, — заметил я, закрывая дверь за сильфидой. — Стоит вдохнуть поглубже, и тебе за шиворот забирается пара насекомых. Предпочитаю кондиционер.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Франсуаз.

— Даже готов позавтракать.

— Черные маги найдут Гэбрила Аларонда?

— Да, если это вообще возможно. Не расстраивайся. Рейнджеры боятся того, чего не знают. Они соберут здесь весь мусор, остававшийся со дня битвы при Сиараманге. Только я не собираюсь есть в этом клоповнике. Поедем в город.

Франсуаз стояла, кривя чувственные губы.

— Ладно, Френки, пошли. Нам сообщат, когда маги Зиккурата что-то найдут в обломках. А лазать по оврагам, ища Гэбрила Аларонда, сподручнее юным аколитам. Сейчас мы ничего не можем сделать.

— Ты не прав, Майкл. Мы должны поговорить с Сейрой Лоур.

Магесса открыла глаза.

Ее тело сковывала вязкая боль. Сейра поняла, что провела ночь в машине. Как она могла заснуть?

Эльфийка сглотнула и почувствовала во рту неприятный привкус. Ее автомобиль стоял на обочине лесной дороги. В вышине тихо шелестели деревья.

Черви смотрели на Сейру Лоур сверху, поворачивая круглые головы.

Сейра Лоур раскрыла дверцу, тяжело выбралась на сухую траву. Почему она остановилась? Ей было так необходимо добраться вовремя.

Куда? Она не помнила.

Тело не желало распрямляться. Голова оставалась тяжелой, мыслей не было. Эльфийка оперлась о крышу автомобиля и попыталась глубоко вдохнуть.

Мимо проехала машина, окрашенная в серо-зеленый маскировочный цвет. На борту темнел символ Черного Круга.

Сейра положила локти на капот. Голова стала болеть сильнее, но тяжесть в теле отпускала.

— Здравствуйте, магесса.

Эльф стоял под одним из деревьев и улыбался ей. У него была открытая, приветливая улыбка, показавшаяся Сейре знакомой.

Мужчина зашагал к ней. Ему шла темно-синяя форменная куртка рейнджера.

— Я Гэбрил Аларонд, — произнес эльф. — Отведите меня к дочери.

15

— Найдите ее. Найдите, сколько бы денег ни потребовалось. Я даю вам полчаса. Все.

Франсуаз захлопнула крышку мобильного телефона и решительно подошла к нашему столику. Я отрезал большой кусок пирога с ревенем и положил на тарелку.

— Тратишь денежки, Френки? — осведомился я.

— У меня есть золото, чтобы тратить, — огрызнулась она.

Демонесса не любит, когда обстоятельства выползают из-под ее контроля.

— Они не могут найти Сейру Лоур. Ей стало дурно вечером в офисе, а домой она так и не доехала. Мне нужно с ней поговорить. Она чувствовала Аларонда, когда тот был в Циарре — пусть теперь найдет его снова.

— Хороший пирог, Френки, — заметил я. — В городе Эльфов такие подают только в лучших ресторанах. Правильно я говорю, мастер Фойли? Я попросил его принести еще кетчупа.

— Ты думаешь только о еде и о том, как сберечь деньги, — процедила Френки.

Вместо того, чтобы, как воспитанная девочка, отрезать кусочек пирога и положить его себе на тарелку, Франсуаз придвинула к себе деревянное блюдо, на котором оставалось еще добрых две трети, и принялась энергично фехтовать вилкой.

— Деньги, которые уходят на расследование, — продолжал я, наливая еще чая, — придется выкладывать тебе, Френки. Может, ты и сумеешь расколоть меня на пфеннинг, но я не уверен, стоит ли мне так транжирить.

Франсуаз подняла голову, осыпая на стол хлебные крошки.

— Леди Аларонд нам заплатит. Она довольно состоятельна. Спасибо.

Девушка взяла из рук дворфа глиняную вазочку с кетчупом и, мгновение поколебавшись, вылила все содержимое на свое блюдо.

— Леди Аларонд не станет платить ничего, — ответил я. — Она нам лгала. Не так ли, мастер Фойли?

Франсуаз с негодованием посмотрела на старика, словно тот собирался нанести ей личное оскорбление.

— Мы успели перемолвиться парой слов, пока ты поднимала на уши весь город, — скромно пояснил я. — Я показал мастеру Фойли снимки.

— Эта женщина была здесь, — дворф взмахнул седыми усами. — Никогда не видел на лице эльфа столько ненависти.

— Демонесса и эльф по-прежнему живы, — произнесла леди Аларонд. — Где тело моего отца?

Селебриэн стояла возле машины старой женщины, сложив руки под грудью и зябко поеживаясь.

— Мы его не нашли.

Леди Аларонд размахнулась и с силой ударила ее по щеке.

Кровь прилила к лицу сильфиды.

— Ваш отец сел в спасательную капсулу.

Ее голос оставался ровным.

— Демонесса и эльф видели рейнджера. Теперь его ищет Драконья гвардия.

Леди Аларонд уже забыла, что только что ударила Селебриэн.

— Значит, он все еще жив, — пробормотала гномица, обращаясь к самой себе. — Папочка оказался слишком живуч. Найдите его — он может быть опасен. Тело сожгите. Я не должна объяснять, что случится, если вы этого не сделаете.

Левая щека Селебриэн все еще болела.

Она смотрела, как разворачивается на узкой дороге автомобиль с полупрозрачными стеклами.

— Да, ченселлор, я указывал этой женщине дорогу.

Гоблин-констебль подтянул ремень брюк, стремясь выглядеть солидней.

— Она ехала в тот город. Наверное, у нее там родственники. А вы видели, как ночью две звезды упали? Это было нечто…

— Леди Аларонд где-то рядом, — произнес я, поворачивая автомобиль обратно к лесу. — И она может найти своего отца раньше нас.

— Теперь сверните направо.

— Вы знаете эти места?

— Бывал когда-то.

Сейра Лоур улыбнулась — коротко и немного испуганно. Так улыбаются женщины, которых уже нельзя назвать девушками, и которые, делая карьеру, так и не научились вести себя наедине с мужчинами.

Гэбрил Аларонд улыбнулся, и эльфийка поймала себя на том, что отвечает ему.

Что ты делаешь, прикрикнула она на себя. Таешь перед ним, как девчонка.

— Многое изменилось, — продолжал рейнджер. — Но я помню этот лес.

Он сидел рядом, — высокий, широкоплечий, подтянутый. Сейра вспомнила свой кабинет в престижном высотном здании, застекленный лист диплома на стене. Нельзя было отказываться от личной жизни, чтобы стать деловой женщиной. Может, еще не поздно.

Сейра, ты ведешь себя, как дура…

Гэбрил Аларонд сел поудобнее — ее смущение передавалось и ему.

А еще он был голоден.

Каролина спускалась, придерживаясь за стену морщинистыми старушечьими пальцами. Ногам было тяжело переступать по металлическим перекладинам лестницы, а фонаря она не взяла.

Темная пустота подвала встретила ее запахом сырости и приторной вонью, какую издают насекомые.

Женщина поняла, что пришла слишком поздно. Приблизилась к высохшим остаткам кокона, свисающим с бетонного потолка.

Черви проснулись, и теперь Каролина должна опередить их. Иначе она умрет.

Леди Аларонд не собиралась умирать.

Пусть это делают другие.

Пальцы сжали сухую поверхность кокона. Мелкие крошки заполонили ладонь, кожу щекотнула застывшая поверхность паутины. Каролина раскрыла руку. Среди кусочков кокона лежали, скрючив над тельцами лапки, мертвые мумифицированные насекомые.

Каролина склонила голову и, быстро глотая, начала собирать их губами.

16

— Простите меня, — Сейра Лоур провела рукой по лицу. — Не знаю, почему я стесняюсь.

Гэбрил положил ладонь на ее руку, лежавшую на руле. Эльфийка вздрогнула и почувствовала себя совсем глупо. Он ведь даже не смотрит на тебя, Сейра. Перестань вести себя, словно ты на первом свидании.

— Это я чувствую себя неуверенно, — произнес рейнджер. — Не знаю, что со мной случилось тогда, в акрополе. Я растерян.

Автомобиль ехал все дальше и дальше. Сейра ощущала, как мужчина смотрит на нее, и ей становилось как-то неловко.

Магесса не замечала, как они углубляются в лес — прочь от города и оживленной дороги.

— Отчего-то мне кажется, что от вас исходит какая-то сила, — говорил он.

Сейра Лоур начала краснеть.

— Наверное, все потому, что я долго ни с кем не разговаривал. Сидел один, запертый в этой кабине. Даже сейчас я еще не пришел в себя. Вы поможете мне разобраться?

Он настойчиво сжал ее руку, и тело эльфийки содрогнулось, словно они занимались любовью. Сейра встряхнула головой, отгоняя мысли.

— Где мы? — спросила она, чтобы сменить разговор. — Куда мы должны попасть?

— Остановите здесь, — мягко попросил Гэбрил Аларонд.

Рейнджер повернулся к ней и начал перебирать шелковистые волосы.

— Мы никуда не едем, Сейра.

— От, черт!

Гоблин в форме лесной гвардии отшатнулся, встряхивая рукой в воздухе.

— Нашел что-то?

— Нет, только здесь полно червей. Никогда таких раньше не видел.

— Забудь про червей. Не помнишь разве, что мы ищем?

Леди Аларонд торопливо шла по лесной дороге.

Губы Гэбрила оказались горячими, нежными, ласковыми. Сейра Лоур обнимала его за плечи. Он отстранился, его взгляд был теплым и каким-то отсутствующим.

— Прости, — прошептала она. — Я не должна была.

— Как хорошо вернуться, — произнес Аларонд.

Магессе показалось, что его глаза становятся светящимися, зелеными и проваливаются куда-то вглубь.

— Рейнджер Аларонд! Выйти из машины!

Франсуаз приближалась к автомобилю, держа в вытянутых руках магический жезл. Сейра Лоур повернула голову, и я увидел, как на ее губах, подведенных тусклой помадой, блестят пульсирующие капельки слизи.

Гэбрил откинул голову назад, и его лицо перекатилось — вязкими волнами оно сползало на затылок. Два человеческих глаза плавали в студенистой массе, то погружаясь в нее, то показываясь снова.

— Простите, что нарушили интим, — заметил я, подходя ближе. — Не обращайте внимания на монтировку в моих руках — это так, от комаров.

Аларонд вышел из машины, кожа вновь обтягивала его лицо. Она вздувалась и лопалась, из трещин капала мерцающая масса.

— Гэбрил, — прошептала Сейра Лоур.

— Не делай этого! — закричал я.

Ее короткий язык нервно проползал по губам, собирая вязкую слизь. Она быстро закрыла рот и сглотнула.

— Помогите мне, — попросил Гэбрил Аларонд.

Я прикинул расстояние, которое разделяло нас.

— Не подходи, — процедила Франсуаз, не отводя от Аларонда магический жезл.

Сейра Лоур стояла по другую сторону машины. Она пошатнулась, запрокидывая назад голову. Ее рот раскрылся, и к небу брызнул фонтан темно-зеленой жидкости, смешанной с буроватой кровью.

Франсуаз резко развернулась, целя волшебным жезлом в нее. Лицо Гэбрила Аларонда лопнуло, разбрызгивая вокруг клочки кожи.

Каролина стояла на повороте дороги и улыбалась.

17

— Убейте ее, — произнес Гэбрил Аларонд.

Сейра Лоур лежала на спине, на асфальте, согнув и расставив ноги, как роженица. Ее тело вздрагивало, сильными нечастыми толчками, на раскрытые губы вытекала слизь и запекалась там.

Гэбрил Аларонд сделал шаг к Франсуаз.

— Она не должна оставаться в живых, — сказал он. — Отдайте мне жезл.

Франсуаз начала отступать, не сводя глаз с бывшего рейнджера. Маленькие клочки человеческой плоти, отпавшие от лица Гэбрила Аларонда, корчились и таяли на дорожном асфальте.

— Мне больно, — прошептала Сейра Лоур.

— Делайте то, что я говорю, — произнес Гэбрил Аларонд.

Куртка рейнджера пузырилась и прогибалась. Сложно было сказать, сколько пальцев на его руках.

— Это она во всем виновата, — произнес эльф.

Его правая рука поднялась, сгибаясь в четырех суставах. Вязкий оплавок кисти указывал вдаль, где под деревьями стояла Каролина.

Что-то тяжелое упало около меня, издавая влажный шум — словно перезревшая слива. Я не успел посмотреть, что это. Мягкий хлопок раздался справа, потом слева. Крупный, извивающийся червяк оказался на моем плече, я сбросил его.

Черви падали на дорогу, с ветвей деревьев — их становилось все больше. Некоторые приземлялись на спину — и тогда они начинали дергаться, чтобы перевернуться.

— Мне нужна моя дочь, — глухо проговорил Гэбрил Аларонд. — Я должен убить ее.

Крупный червяк упал на лицо Сейры Лоур и медленно заполз в открытый рот.

Аларонд снова повернулся, простирая щупальце в сторону Каролины. Я перебросил Франсуаз монтировку, засовывая руку во внутренний карман куртки. Длинные пальцы девушки крепко сомкнулись на рукояти.

Сейра Лоур подогнула колени к груди, совершая быстрые глотательные движения.

— Она уходит, — прошептал Гэбрил Аларонд.

Франсуаз размахнулась и единым ударом снесла ему голову. Ком слизи, лишенный формы, ударился о землю и расплылся пульсирующей лужей. Тварь пошатнулась. Червь опустился на его плечо и принялся вбуравливаться в обрубок шеи.

Разбрызганная на асфальте слизь собиралась, принимая форму человеческой головы. Рот бывшего рейнджера болезненно раскрылся, пытаясь что-то сказать. Его лицо, когда-то красивое, искажалось и светилось изнутри.

Обезглавленное тело шаталось из стороны в сторону.

Франсуаз стояла над перекатывающимся куском твари, ожидая, пока застынут черепные кости. Девушка сбила ладонью в воздухе двух червяков, падавших на нее, и отбросила прочь.

Гэбрил Аларонд раскачивался на месте, словно не зная, как поступить. Потом пошел по дороге — неуверенно, взмахивая руками. Туда, где у поворота все еще стояла Каролина.

Розовый хвост червяка торчал из его обрубленной шеи. Он свисал вниз и дергался в такт шагам.

Франсуаз размахнулась и несильно пнула в висок голову Гэбрила Аларонда. Та покатилась по асфальту, ударяясь то виском, то свезенной щекой. Я упал на колени и поймал голову в широкий пластиковый пакет.

— Теперь ты уже никуда не денешься, тварь, — тяжело прошептала Френки.

18

— Червь перемещается по дыхательной системе, — произнес алхимик. — В настоящий момент он заползает в легкие.

Короткая медицинская указка касалась кончиком фотографий. На светло-черном рентгеновском снимке, еще не успевшем просохнуть, были отчетливо видны округлые очертания мерзкого существа.

— Поэтому ей так тяжело дышать? — спросила Франсуаз.

Она уже успела измять белый накрахмаленный халат. Через длинную полосу прозрачного пластика, служившую стеной, я видел, как двое алхимиков склонились над Сейрой Лоур.

— Мы подключили ее к аппарату искусственного дыхания, — пояснил врач. — Я настаиваю, что паразита надо удалить.

— Нет, доктор, делать этого нельзя, — ответила Франсуаз.

Сейра Лоур вздрогнула, ее правая рука свесилась вниз. Она не приходила в сознание.

— Процесс заражения слизью протекал очень быстро, — сказал я. — Возможно, именно червь приостановил его. Нельзя рисковать.

— Что показало исследование частиц, найденных на ее губах? — спросила Френки.

— Без сомнения, они биологического происхождения. Клетки постоянно меняют форму. Мутируют на глазах, без всякой видимой причины.

— Сколько их в теле Сейры?

— Не более десяти процентов. Мы делаем замеры каждые пять минут. Пока ее положение стабильно, но я не могу делать прогнозов, не зная характера заболевания.

— Жаль, что нам не удалось поймать ни одного червяка, — заметила Френки.

— Они исчезли еще быстрее, чем появились, — ответил я. — Так же, как и леди Аларонд.

— Смотрите.

Короткий палец Селебриэн уткнулся в карту. Светлый ноготь царапал на окраине сплошного зеленого пятна. Каролина хмуро заметила:

— Здесь ничего нет.

— Нет на карте. На самом деле это зиккурат Белого квадрата. Сюда маги отвезли обломки дирижабля.

Леди Аларонд отошла от машины, оставляя Селебриэн в одиночестве рассматривать карту пригородов.

— Они хотят узнать, что стало с моим папашей, — процедила она. — Этот сукин сын бросил меня на целых пятьдесят лет, так хотел попасть в Алмазную Циарру. А теперь все носятся с ним.

Ветер сбил набок форменную фуражку Селебриэн. Ей было неуютно.

— Вы должны забрать оттуда моего отца, — сказала Каролина. — Сделайте это любой ценой. Примените силу. В крайнем случае — уничтожьте его внутри зиккурата. И всех, кто окажется рядом с ним.

Селебриэн складывала карту. Ее лицо стало белым от усталости. Она не знала, что будет дальше, и как следует поступать.

Зато она твердо знала, чего хочет добиться.

Оставалось решить, нужна ли ей еще Каролина.

— Я не могу этого сделать, — возразила Селебриэн.

Леди Аларонд подошла к ней так быстро, как позволяли ей короткие ноги старухи.

— О нет, вы можете, — ответила она.

Белая металлическая дверь.

— Он что-нибудь делал? — отрывисто спросила Франсуаз.

— Все спокойно, мадемуазель Дюпон. Самый смирный из тех, с кем мне приходилось иметь дело.

— Хорошо. Закройте за нами.

Высокий минотавр в белом халате кивает головой. Дверь за нами вдвигается в стену, плавно входят в пазы два поршневых засова.

Прозрачная стена разделяет комнату на две половины.

Франсуаз усаживается верхом на стул, кладя руки на спинку. Я остаюсь стоять.

— Мы не должны находиться здесь, — говорит Гэбрил Аларонд.

На его половине комнаты тоже есть стул, но он предпочитает стоять. Лицо рейнджера вновь покрыто ровным слоем кожи, и только неестественный цвет напоминает о том, какая тварь скрывается внутри человеческого тела.

— Ты уже познакомился с Роем, Гэбрил? — мягко спрашивает Франсуаз.

Он недовольно машет головой. Я ловлю себя на том, что знаю этот жест. Так делают дети, когда зовут взрослых посмотреть на удивительную красивую птичку, севшую на дерево на заднем дворе. А взрослые все только говорят друг с другом — о всяких глупых вещах — и отвечают, что посмотрят потом.

Не понимают, что потом птичка улетит.

И они ее больше никогда не увидят.

— Рой — добрый малый, — сказала Френки. — Но в силу своей профессии он вынужден иметь дело с такими, как ты. Почему ты напал на Сейру Лоур?

Рейнджер опускает голову.

— Вы не понимаете, — отвечает он. — Я ничего не хотел с ней делать. Она только должна была отвести меня к Каролине. Вот и все.

— В чаще леса? — саркастически спрашивает Франсуаз.

— Я знал, что моя дочь придет туда, — сказал Аларонд. — Ее надо уничтожить. Нехорошо, конечно, так говорить о своем ребенке…

Франсуаз издала короткий едкий смешок.

— Нехорошо, — сказала она. — Нет, ты только послушай, Майкл — этот уродец будет еще говорить, что хорошо, а что плохо.

— Он прав, Френки, — тихо ответил я. — Каролина на самом деле была там.

— Вы понимаете, о чем говорите, доктор Селебриэн?

Бурковиц поднял голову, и свет лампы блеснул в его очках.

В просторном кабинете горели лампы, хотя за окном давно было светло.

— Нельзя нарушить приказ магов Черного Круга.

— Мы Драконья Гвардия, сэр, — ответила сильфида. — Наш долг охранять страну от монстров Циарры. Так решил Великий Синедрион.

Полковник Бурковиц покачал головой.

— Вы хорошо знаете, что на практике все обстоит иначе… Мы нашли обломки и передали их в Зиккурат. Остальное нас не касается.

Холодные молнии вспыхнули в глазах сильфиды.

— Откуда нам знать, что можно доверять магам? — спросила она негромко. — Колдуны говорили, что «Глендаар» вернется из Циарры через два дня. Прошло больше двадцати лет; и нам не известно, какое Зло привез с собой дирижабль.

Селебриэн склонилась к проконсулу.

— Может, в этом и был их план? Послать корабль и найти нечто, какое-то магическое оружие. Они уже и так с нами не считаются. Что же будет, если колдуны станут сильнее нас, даже сильнее Синедриона? Вы не думаете, что надо отправить в Зиккурат наших центурионов, и выяснить, чем там занимаются маги Черного Круга?

Проконсул Бурковиц поднялся.

— Два дня увольнительной, доктор. Вы не спали и перенервничали. Вам необходимо прийти в себя.

Кровь отлила от лица Селебриэн. Она поняла, что с силой закусила верхнюю губу, и с усилием заставила себя разжать челюсть.

— Я поняла, сэр.

— Простите, доктор?

Бурковиц хмуро посмотрел на нее, давая шанс исправить ошибку и ответить, как положено по уставу Драконьей Гвардии.

— Вы арестованы, — сказала Селебриэн. — Троорг, Шау'Дж — сюда.

Два гоблина-центуриона вбежали в кабинет.

Проконсул Бурковиц встал.

— Что за вздор вы несете, доктор?

— Заберите у полковника Бурковица табельное оружие.

19

Темно-серые стены, шероховатые, неестественно ровного оттенка. В комнате светло, хотя не видно ни одной лампы.

— Извини, что приходится держать тебя в зиккурате, Гэбрил, — произнесла Франсуаз. — Отчего-то люди с предубеждением относятся к тем, кто состоит из соплей.

— Почему Каролина должна умереть? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил он.

Рейнджер встряхнул головой, словно надеялся, что от сильного толчка его мысли придут в равновесие.

— Я помню старт. «Глендаар» даже не успел взлететь. Яркая вспышка, и меня накрыло волной звука. У меня до сих пор гудит в ушах.

— Что произошло потом?

— Его тело состоит из клеток-мутантов, — вполголоса произнесла Франсуаз. — Девяносто семь процентов, Майкл. А тот червяк все еще внутри.

— Ты видела, сколько червей было на дороге? Лесная гвардия прислала еще два подразделения — но они ничего не могут найти.

Человек сидел на полу, придвинув колени к подбородку.

— Гэбрил, — ласково произнесла Франсуаз. — Тебе пора отвечать на вопросы. Я ведь вернула тебе голову, верно? А могла оставить в том пластиковом пакете. Но это недолго исправить — так что не зли меня и начинай говорить.

Черви готовились.

Они собирались в группы и вили гнезда. Тонкие нити паутины, клейкие и прозрачные, вытягивались из их телец и укладывались в ровные изгибистые ряды. Им надо было еще много успеть прежде, чем они начнут.

— Зиккурат Белого Круга огражден двумя рядами рун, — сказала доктор Селебриэн. — Здесь, здесь и здесь расположены сторожевые кристаллы. Всего их пятнадцать. Колдуны тщательно охраняют свои секреты.

Два рейнджера в мундирах Драконьей гвардии внимательно следили за ее словами.

— Мы должны быть готовы применить силу.

Слова вылетали изо рта женщины, краткие, отзванивающие металлом.

— Никто не должен пересечь периметр. Это понятно, Троорг?

— Да, леди.

— Высадите десант вот здесь, за шестыми вратами. Нам не известно, где именно спрятаны обломки. Необходимо осмотреть каждое помещение, каждый подвал.

— Что делать, если мы столкнемся с сопротивлением, проконсул?

Селебриэн выпрямилась.

— Отдайте приказ стрелять на поражение, центурион.

— Вы полагаете, это червь разбудил вас, и поэтому вы успели спастись в капсуле? — спросил я.

— Я знаю, это звучит странно.

— Выглядите вы тоже странно, — бросила Франсуаз. — А что у вас произошло с Сейрой Лоур?

Он опустил голову.

— Не знаю. Я чувствовал себя потерянным с того момента, как очнулся. Только этот червяк и составлял мне компанию. Знаете, я был рейнджером, и всю жизнь отдал службе…

Франсуаз неодобрительно посмотрела на Гэбрила Аларонда, давая понять — служба никак не объясняет того, что он наперхал Сейре полный рот зеленоватой слизи.

— Я всегда был робок с женщинами, — пояснил Аларонд. — Я так и не научился вести себя с ними. А Сейра…

— Френки, — я покачал головой. — Прости, Гэбрил.

Я отключил связь.

— Два человека, которые всю жизнь делали карьеру и ни разу толком и не потрахались. Лес. Чудесное утро. Романтическое настроение. Только они разобрались, как надо складывать губы при поцелуе — как ты снесла одному из них голову монтировкой. Молодец ты у меня, Френки.

Девушка недовольно зашипела.

— Мы снова здесь, Гэбрил, — улыбнулся я, нажимая кнопку. — А что произошло после приземления?

— Я потерял контроль, — виновато ответил он. — Испугался. Сам не понимал, что со мной — я и сейчас-то не понимаю. Мне стало страшно. Я пошел к вам. Понял, что вы хотите мне помочь.

— Гэбрил, — я осторожно подбирал слова. — Дайте я попробую догадаться. Червяк сказал вам, что вы должны убить свою дочь, так?

— Я очень люблю Каролину, — вздохнул он. — Никогда не думал, что у меня будут дети… Но я давно знал, что она принесет всем горе. Мне просто не хотелось думать, что придется убить ее самому.

— Но червь приказал вам сделать это? — спросила Френки.

— Да.

Девушка отключила связь.

— Тогда вам там наверняка приятно вдвоем, — процедила она.

— Френки, Френки, не беги так быстро.

— Только не говори, что я наступила тебе на ногу. Эта зеленая тварь меня чуть не изнасиловала, а ты тут, видите ли, жалеешь, что он не слопал живьем Сейру Лоур.

Она остановилась, и ее палец уткнулся мне в горло, останавливая доступ воздуха.

— Как ты быстро сделал из этой нелюди невинную овечку. Он, видите ли, испугался и запутался, и потому кусал меня за лодыжки. Тебе надо было становиться адвокатом, а не мне.

Я отвел ее руку, и мы зашагали дальше.

— Я готова взорваться, Майкл. Моя лучшая подруга умирает из-за этой твари, а ты делаешь из него жертвочку. И не смей притворяться, что прихрамываешь.

— Я верю Гэбрилу, — ответил я. — Только глупые детишки могут верить, будто из Алмазной Циарры прилетают зловещие монстры, чтобы пожирать эльфов.

— Глупые — кто? — осведомилась Франсуаз, вновь останавливаясь. — Знаешь, Майкл, если этот Гэбрил — такой твой приятель, сбегай и научись у него склеиваться обратно после того, как раздавят. Потому что еще одно твое слово — и такой совет тебе пригодится.

— Алый отряд на месте.

— Багряный отряд вышел на исходную.

— Принято.

Доктор Селебриэн смотрела сквозь ветровое стекло джипа.

— Вы поняли инструкции, центурион Троорг?

— Да, проконсул.

— Тогда можете идти.

Она поднесла к глазам бинокль. Зиккурат был уже совсем близко. В воздухе гудели вертолеты.

20

— Это бесполезно, Майкл, — сказала Франсуаз. — Рой, проследите за тем, чтобы наш друг никуда не уходил.

— Да, мадемуазель Дюпон, — улыбнулся минотавр, следя за тем, как закрывается дверь в карантинное помещение.

— Мы не знаем, как Гэбрил Аларонд мог вернуться на землю спустя полвека. Нам не известно, во что он превратился. Сейра Лоур не приходит в сознание, и мы не можем определить — служит червяк противоядием или медленно отравляет ее организм. Что это значит, Майкл?

— То, Френки, — ответил я, — что мне опять придется делать все самому. Что еще, Рой?

— Машина запрашивает разрешение на въезд, ченселлор. Рейнджеры Драконьей Гвардии. У них приказ от проконсула Селебриэн.

— Вот уж эти мне меченосцы, — заметил я, направляясь к лифту. — Скажи им два слова по телефону, и оглянуться не успеешь, как на твоей кухне прорубят шахту для баллистических ракет. Эта докторица уже пишет для нас приказы. Интересно, а в чем заключаются ее обязанности? Наверняка делает опыты на людях.

— Мы у ворот, проконсул.

— Очень хорошо. Помните — никто не должен выйти из зиккурата. Группам альфа и браво — быть в готовности.

Доктор Селебриэн помедлила мгновение, потом ее бледные губы улыбнулись.

— Внимание всем. Наша информация подтвердилась. Будьте готовы к вооруженному сопротивлению.

— Вы не пустили моих людей за ворота.

Молодой гоблин-центурион нервничал. Центральный зал зиккурата, в котором мы сочли уместным его принять, производит внушительное впечатление, особенно, если ты здесь впервые.

— Скажите спасибо, что не оставил там же и вас, — огрызнулся я. — Это храм Белого квадрата, сюда закрыт вход Драконьей Гвардии.

Рейнджеры неуютно чувствуют себя среди штатских.

Центурион не знал, куда девать руки.

— «Глендаар» здесь уже одиннадцать часов, — напомнил гоблин.

— Вот почему вы приехали сюда с автоматчиками?

— Поднять вертолеты в воздух. Действовать по моей команде.

— Но проконсул, от Троорга еще нет известий.

— Исполняйте.

— Проконсул Селебриэн ждет моего доклада, — сказал гоблин-центурион.

Он смотрел сквозь окно в высоком потолке зиккурата — словно собирался что-то там увидеть.

— Вертолеты на исходной, проконсул.

— Высадить десант.

— Вольно, центурион.

Проконсул Бурковиц вышел из дверей лифта и направился к нам.

— Рад приветствовать вас, сэр, — произнес Троорг.

— Я тоже. Где доктор Селебриэн?

— Она в полутора милях отсюда, сэр. Наши люди следят за ней.

Лицо гоблина быстро бледнело — кровь отливала по мере того, как он освобождался от ответственности.

— Не дайте ей уйти, центурион.

— Постойте, проконсул, — попросил я. — Насколько я понял, в воздухе два вертолета?

— Да, — ответил Троорг и, на всякий случай, прибавил, — сэр.

— Тогда пусть она уйдет, — сказал я. — Но не дальше, чем видно с воздуха.

— Исполняйте, — бросил Бурковиц.

Центурион Троорг отошел в сторону, доставая рацию. Бурковиц покачал головой.

— Она хотела арестовать меня. С помощью моих же людей.

Франсуаз согласно кивнула.

— Что вы выяснили об обломках? — спросил Бурковиц.

— Можете сдать их в металлолом, — ответил я. — Гораздо больше меня интересует рейнджер.

21

— Не упрямьтесь, Гэбрил, — произнес я, наклоняясь к нему.

Рейнджер, сжавшись, смотрел на меня через прозрачную стену.

— Он не похож на чудовище, которого вы описали, — вполголоса произнес Бурковиц.

— Вы тоже не похожи, — ответила Франсуаз.

Проконсул замолчал.

— Можете ничего не говорить, Гэбрил, — сказал я. — Мы узнаем все сами. Но у нас будет больше времени, если расскажете все сейчас.

Он сидел на полу, все в той же позе, в какой мы его оставили. Ровный свет наполнял помещение отовсюду. В этой комнате никто не отбрасывал теней.

— Каролина появилась на свет искусственным путем, верно? — спросил я. — Она была создана в пробирке.

Леди Аларонд слушала, как гудит газолин, наливаясь в бак ее автомобиля. Она думала о том, что происходит.

Она была довольна своим выбором.

Доктор Селебриэн оказалась тем человеком, в котором она нуждалась. В меру умная, настойчивая, и в то же время зашоренная, как все рейнджеры. Она чувствовала свою неполноценность, и это заставляло ее стремиться — неизвестно куда и любой ценой.

Ей было просто управлять.

— Простите, леди, — служащий бензозаправки подошел к ее машине. — Ваша кредитка аннулирована. Может быть, у вас есть наличные?

Лес шуршал над головой Каролины.

— У меня нет с собой денег, — ответила она. — Ну что там еще с моей карточкой?

— Не знаю, мэм, — ответил служитель. — Пожалуй, вам стоит позвонить в свой банк?

Каролина слышала, как черви вьют свои тугие коконы.

Она спешила. Ей тоже надо было свить кокон.

Проконсул Бурковиц положил телефонную трубку, и лицо его стало еще более печальным, чем обычно.

— Селебриэн удалось уйти, — сказал он.

Франсуаз исследовала то место, где он стоял, и не нашла там достойного внимания человеческого существа.

— Теперь она может быть, где угодно.

— О нет, Френки, — ответил я. — Есть только одно место, куда доктор хочет попасть. Лес Ородгорма.

Мягкая паутина касается тела, обволакивает, мешая двигаться.

Как это приятно.

Скоро она сделает это — спрячется в коконе, только вот отделается от этого бестолкового хоббита, который не может даже снять деньги по кредитке.

— Я не из тех, молодой человек, — произнесла леди Аларонд, — кто носит с собой недействительные карточки.

Она заходила в здание — наверх вели четыре ступеньки, и ей было тяжело подниматься.

Гоблин в грязно-зеленой форме ударил ее сзади по шее.

Леди Аларонд обвалилась наземь, провозя подбородком по деревянной стене.

— Ты ничего не видел здесь, парень, — произнес второй рейнджер, наклоняясь к хоббиту. — Здесь ничего не было.

— Точно, — испуганно подтвердил тот.

22

— Когда ваш отец отправился в Циарру, — произнесла доктор Селебриэн, — вам было четыре года. Я просмотрела все записи о новорожденных — но не нашла родильного дома, в котором принимали Каролину Аларонд.

Старая женщина сидела у подножия дерева, двое солдат стояли поодаль, не сводя с нее автоматов. Третий оставался в машине.

— Зато я отыскала людей, которые знали Гэбрила Аларонда. Теперь им уже под девяносто. Ни один из них не помнит, чтобы у вашего отца была дочь.

Селебриэн наклонилась над старой женщиной.

— Так кто же вы такая, Каролина?

Черви сидели на вершинах деревьев. Они смотрели вниз, и их маленькие, сухие глаза постоянно вращались.

Если бы у червей имелось то, что называют желанием — они захотели бы помочь женщине, лежавшей внизу. Но они не могли.

— Не уверен, что мы поступаем правильно, — сказал проконсул Бурковиц.

Несколько ржавых, искривленных кусков железа кувыркались по поверхности заброшенного акрополя, подхваченные вихрями вертолетного винта.

— Я тоже, — ответил я.

Частички пыли поднимались в воздух, окрашивая мир в серые тона. Гэбрил Аларонд стоял, ни на кого не глядя. Вокруг него было много людей, но он казался совершенно одиноким.

— Узнаю это место, — произнес он.

Темная поверхность бетона покрылась глубокими трещинами.

— Там мы нашли кокон, — заметила Франсуаз. — Теперь он пуст.

— Леди Аларонд заходила в ангар, — подтвердил Бурковиц. — Мы нашли следы ее машины. Но нам неизвестно, зачем она приезжала.

— Ты обещала мне власть, — произнесла Селебриэн.

Она размахнулась и ударила Каролину по щеке — без причины.

Толстое лицо старой женщины колыхнулось, потом морщинистые щеки снова обвисли.

— Ты лгала? Что тебе известно о «Глендааре»? Почему ты хотела, чтобы я сожгла твоего урода-папулю? Отвечай.

— Стоит прострелить ей ногу, проконсул, — флегматично предложил один из солдат. — Когда человеку расщепляют кость — это больно. Я сколько раз пробовал. Кто угодно заговорит.

Желтоватые глаза Каролины оставались неподвижными и безучастными.

— Давайте, — приказала Селебриэн.

Гэбрил Аларонд приблизился к краю акрополя. Его лицо поднималось вверх, словно следуя путеводной звезде.

— Я слышу их, — тихо произнес он. — Они хотят, чтобы я пришел.

— Черви? — осведомилась Франсуаз.

— Да, — ответил он.

Бывший рейнджер неловко спускался по склону холма, пока не подошел к отверстию в проволочном заборе. Проконсул, скользя парадными ботинками и изо всех сил стараясь не чертыхаться, следовал за ним.

Гэбрил Аларонд остановился.

— Я должен пойти один, — сказал он. — Они зовут только меня.

Бурковиц замер, и по инерции прокатился еще пару футов по высохшей траве.

— Не будьте невежливым, проконсул, — заметил я. — Вас не приглашали.

— Майкл, мы не можем дать ему уйти, — прошипела Франсуаз.

Гэбрил Аларонд шел вперед, и зеленые ветви кустов сходились за его спиной.

— Он должен, — тихо ответил я.

— Приступайте.

Первый из рейнджеров наклонился к леди Аларонд, встал на колени. Руки гоблина сомкнулись на ее ноге, так, чтобы между ними оставалось свободное место.

— Давай в упор, — бросил он.

Старая женщина оставалась неподвижной.

— Ты все еще не хочешь говорить, Каролина? — спросила Селебриэн. — Пойми — ты не отделаешься одной раздробленной костью. У тебя их еще много.

— Говори, мамаша, — незлобно предложил солдат. — Я ж тебе добра желаю.

Он говорил правду.

Гоблин, собиравшийся выстрелом из автомата, не колеблясь, раздробить ногу беззащитной пожилой женщине — он и в самом деле желал ей добра.

Правда, ему это не помогло.

Леди Аларонд запрокинула голову назад, обнажая горло. Оно было старым и морщинистым — и только сейчас Селебриэн осознала, что та выглядит гораздо старше своих лет. Череп Каролины откидывался все дальше и дальше — туда, где никак не мог оказаться, будь он прикреплен к телу.

Крупная, склизкая голова червя высвобождалась из-под гномьих костей.

Червь снимал с себя череп, вместе с кожей, волосами, зубами и глазной жидкостью — как аквалангист избавляется от своего шлема.

Он распахнул пасть, усеянную мелкими острыми пластинками. Внутренности рта были темными, буровато-синими. Между пластинок еще оставались засохшие куски насекомых.

Гоблин отшатнулся, с ужасом отпуская ногу того, что уже не было старой женщиной.

Розовое тело червя, мерзкое, покрытое красноватыми прожилками, судорожно дернулось, скидывая с себя череп леди Аларонд. Тварь высовывалась из разорванного горла, и быстро перебирала толстыми ложноножками, расширяя отверстие.

Солдат приподнялся. Он уже успел распрямить ноги, когда червяк изогнулся, посылая голову вперед.

Селебриэн истерично закричала.

Острые пластины жвал вонзились в живот рейнджера. Он не был таким вкусным, как высохшие насекомые — но сейчас не стоило привередничать.

— Что тебе известно о леди Аларонд? — спросила Франсуаз.

Проконсул Бурковиц бросил еще один, неодобрительный, взгляд вслед удалявшемуся рейнджеру, и тяжело заковылял к нам, обратно по склону.

— Она была обычным гномом, — ответил я. — Конечно, у нее имелись свои маленькие странности. Этакие милые привычки, которые так нравятся окружающим.

— Какие же? — спросила Френки.

— Любила насекомых.

Круглая голова червя поворачивалась, проводя по внутренностям солдата. Она уже полностью погрузилась в него, в отверстие, выгрызенное под грудной клеткой. Тело рейнджера содрогалось, он кричал — воин оставался жив, хотя позвоночник и был перекушен двумя ударами жвал. Теперь гоблин не мог пошевелиться.

Второй передергивал затвор автомата, посылая очередь за очередью в тварь, шевелящуюся у подножия дерева. Толстые ноги старой женщины безвольно вздрагивали, точно у матерчатой куклы. Селебриэн вытащила табельный пистолет и начала стрелять, не целясь.

Червь урчал. Внутренности солдата наматывались на его голову, украшая черные ложноглаза разодранными кишками. Две пули, посланные Селебриэн, пробили сердце гоблина, и он, хлипнув кровью, мертвым обвалился на гигантского червяка.

— Эту штуку нельзя убить! — в панике закричал один из солдат.

Он бросил свой автомат, и тот упал на правую туфлю Каролины. Гоблин кинулся бежать, не разбирая дороги, и его товарищ сделал то же самое.

Леди Аларонд выпростала голову из полусъеденного тела. Маленькие сухие глаза встретились со взглядом Селебриэн. Червь дернулся сильнее, высвобождаясь из своей оболочки, сбрасывая облик пожилой женщины.

Селебриэн выстрелила дважды, и пули глубоко ушли в голову червя.

Каролина развернулась всем телом, острые жвалы сомкнулись на ноге убегающего солдата. Тот вскрикнул и повалился на траву, взмахивая руками. Леди Аларонд стискивала челюсти все сильнее и сильнее. Мясо раздавалось вокруг рубленными пластами, потом хрустнула кость.

Понимало ли червеобразное существо, что делало? Было ли это местью, — тем, кто только что собирался пытать ее? Если да, то Каролина все же наполовину оставалась человеком.

Она жевала и грызла ногу солдата, который безнадежно пытался вырваться.

Множество пуль прошили тело Каролины. На гладких, поблескивающих от жира боках червя зияли глубокие раны. Молочного цвета жидкость выплескивалась из них, мешаясь с покрывающей тварь слизью. Один из кусочков свинца попал Каролине возле правого глаза, и теперь мешала ему правильно вращаться. Он то замирал, достигнув определенной точки, то начинал поворачиваться в другую сторону.

И все же ни одна из этих ран не была смертельной. Казалось, тварь даже не ощущала боль.

Гоблин дергался, хватаясь руками за траву. Он пытался ползти вперед, и жвалы червя снимали толстые пласты мяса с его ноги, очищая ее до кости.

Селебриэн закричала и бросилась назад. Ветви хлестко били по лицу, рассекая бледные щеки, царапая лоб. Она не помнила, куда дела свой пистолет. Она боялась.

Леди Аларонд извернулась всем телом, выползая на траву. Солдат, лишенный теперь ноги, потерял сознание. Червь медленно подполз к нему и вгрызся в лицо.

Он был голоден.

Гэбрил Аларонд остановился.

— Я здесь, — сказал он. — Знаю, вы звали меня. И я по-прежнему хочу того, чего желал тогда.

И черви начали сыпаться на него.

23

— Мы должны узнать все, что имеет отношение к проекту, — сказал я. — Поднять все материалы.

— Этим занимаются, — сказал Бурковиц. — Но это большая работа.

— Поэтому надо спешить. Чего бы ни хотела леди Аларонд — это должно произойти очень скоро.

— Здесь творится черт знает что, — пробормотал проконсул. — Надо было мне идти в подводники.

Говоря это, Бурковиц принялся делать энергичные движения обеими руками, подзывая к себе центуриона Троорга.

Однако вскоре выяснилось, что сей молодой и, без сомнения, подающий некоторые надежды гоблин стоит около вертолета, а проконсул не мог соревноваться с тем ни в радиусе размаха, ни тем более в производимом шуме.

Поэтому Бурковиц еще раз подробно рассказал, что думает обо всем происходящем, адресуя слова кончику собственного носа, и продолжил восхождение по склону, намереваясь, видимо, проорать команды прямо в ухо зазевавшемуся центуриону.

— Что чувствуешь, Френки? — спросил я, наблюдая за тем, как по акрополю отлаженными движениями перемещались рейнджеры, а по небу, столь же красиво, плыли облака.

Схожесть между ними усиливалась еще и отсутствием пользы.

— Кроме, разумеется, голода, — поспешно уточнил я.

— Что-то происходит, Майкл, — констатировала девушка. — Пошли.

Я задумался — не завалились ли где-то и у меня экстрасенсорные способности, ибо только что сам, без посторонней помощи, смог прийти к такому выводу. Франсуаз пружинисто шагала вглубь леса, и я засеменил следом, в ожидании новых откровений.

— А ты не можешь почувствовать леди Аларонд? — спросил я, счастливо избегнув объятий с одним особенно колючим кустом, и тут же получив по лицу веткой, которую как раз отпустила за собой Франсуаз. — Ты же смогла найти Гэбрила, когда он любезничал с Сейрой Лоур в ее машине.

— Не знаю, что тебе и сказать, — ответила девушка.

Ободренный таким многообещающим началом, я поспешил дальше. И если скорость, которую развила Франсуаз, могла служить показателем ее старания — мы были уже очень близки к разгадке.

Френки остановилась и осмотрелась вокруг с таким недоумением, словно хотела спросить — а для чего, собственно, я ее сюда притащил.

— Леди Аларонд нет в этом лесу, Майкл, — сказала она. — По крайней мере, в том виде, в каком мы ее знали.

— Ты хочешь сказать, она мертва?

— Боюсь, что нет.

Теперь надо было заползти обратно в тело.

Червь насытился.

Он полностью выел желудок у первого гоблина, и даже начал немного надгрызать легкие. Они оказались довольно вкусными, хотя слишком мягкими. А еще они глубоко погружались в мясо, и червю не захотелось грызть дальше.

Сердце ему не понравилось.

Поэтому Каролина не стала есть второго солдата, а ограничилась тем, что выпила у него глаза, отъела уши и соскоблила с черепа кожу.

Толстое, неуклюжее червячье тело было теперь наполнено тяжестью. Ей хотелось свернуться в клубок и подремать, пока желудочный сок переваривает ливер. Но острый инстинкт подталкивал ее вперед.

Червь развернулся, проводя по траве окровавленным хвостом, и подполз к телу Каролины. Оно лежало неудобно — головой вверх, поэтому червю пришлось опрокинуть его.

Прозрачная желтоватая жидкость, нечастыми толчками, вытекала из него там, где пробили пули. Густые пятна падали на одежду старухи.

Пока тело Каролины лежало под деревом, в него успели наползти муравьи. Они начали выгрызать ходы в мясе, а один из них сидел на носу гномицы. Червяк съел его, содрав немного кожи. Потом просунул голову внутрь женщины и принялся выедать насекомых.

— Это проконсул, — пояснил я, пряча мобильный телефон. — Они нашли двоих гоблинов, из тех, кто помогали Селебриэн.

— Что они говорят?

— Ничего. Я, конечно, не врач, но, наверное, их молчание как-то связано с тем, что одному выгрызли живот, а второму — лицо.

На всякий случай проверив, не подбирается ли кто-нибудь ко мне сзади, я продолжал:

— Неподалеку был найден джип, принадлежавший Селебриэн. Френки, ты можешь назвать животное, живущее в нескольких милях от города и способное загрызть гоблина?

— Вопрос не в том, что это, — ответила девушка, — а как вышибить ему мозги. Эй, выходите! Я знаю, что вы там.

Гоблин, к которому обратилась девушка, не пришел в восторг от ее предложения.

Раздался выстрел, и Франсуаз, кувыркнувшись, спряталась за высоким поваленным деревом.

Френки открыла рот и произнесла пару слов, которые бы сочла неприличными, услышь их от меня.

— Может быть, стоило подкрасться сзади? — кротко предложил я.

— Не приближайтесь! — закричал гоблин. — Я убью любого, кто подойдет.

Франсуаз приподняла одну бровь, полагая данное достаточным ответом на мой вопрос.

— Вам нечего бояться, — крикнула Френки.

Пуля пробила кору дерева в нескольких дюймах от ее головы.

— Вот зачем он это делает? — спросила демонесса.

— Парень сидит на верхушке, — заметил я.

— Тогда как бы ты подошел к нему сзади, — прошипела девушка. — Ты что, сорока?

— Я видел их, — закричал гоблин и выстрелил снова — очевидно, в качестве доказательства своих слов. — Эта штука вылезла у нее изнутри. Прямо из ее тела.

— Не стоило парню присутствовать при родах, — пробормотал я.

— Убирайтесь отсюда, — воскликнул солдат. — Я никому больше не верю. Всех вас убью.

— Мы должны спустить его оттуда, — сказала девушка.

Гэбрил Аларонд лежал на спине. Его глаза были устремлены к небу — к небу, о котором он всегда мечтал. Став рейнджером, он приблизился к нему — но совсем немного. Чуть-чуть.

Черви ползали по его телу. Они спешили. Все новые и новые твари падали с ветвей и, шевеля сухую траву, направлялись к эльфу.

Он не знал, сколько их уже внутри. Сперва считал, потом сбился. Черви щекотали ему губы холодными ложноножками. Гэбрил старался раскрыть рот пошире, чтобы они скорее вползли.

24

Я бросил взгляд через всю поляну, пока не встретился глазами с Франсуаз. Она успела снять деловой пиджак, когда мы находились за поваленным деревом, и теперь темно-зеленая блузка скрывала ее в густой листве.

Франсуаз искривила губы, как делает в тех случаях, когда окружающие ведут себя плохо. Девушка подняла кулак и принялась разгибать пальцы один за другим, заставив меня задуматься — действовать мне на счете «три» или «пять». Я прибросил на руке камень.

Солдат сидел, упершись спиной о ствол дерева. Его лицо взмокло от пота, в лесу он потерял форменный берет. Гоблин не замечал, что свернувшийся листок приклеился к побледневшей щеке, и теперь вздрагивает при каждом слове. В правой руке парень сжимал пистолет, левой придерживался за ветку.

Рейнджер видел эльфа и демонессу, стоящих внизу. Было слышно, о чем они говорили.

Человек помнил хруст, с которым розовая блестящая тварь пропахивала внутренности его растерзанного товарища. Ему казалось, что этот шум никогда не исчезнет из ушей.

Он не спустится до тех пор, пока не убьет всех там, внизу.

Черви смотрели на солдата.

Они не умели думать — вернее, то, что эльфы называют мышлением, был им недоступно. И тем не менее что-то происходило внутри их холодного склизкого сознания.

Они делали выбор.

Этот выбор их не устраивал, но другого решения не было.

Им нравилась эльфийка, в которой жил один из них, та, за кем пришлось прийти в высотное здание. Она подходила червям гораздо лучше, чем гоблин — но теперь находилась вне их досягаемости.

Солдат был испуган, его мозг заливала плотная волна страха.

Черви начали ползти к нему.

Гоблин заметил движение, и понял, что враги перемещаются. Он выстрелил туда, где колебались ветви, и прислушался.

Шум собственного дыхания оглушил его.

Червяк полз по древесной коре — там, где вихрастая голова рейнджера касалась ствола. Он изогнулся в воздухе, перебирая ложноножками, потом коснулся волос солдата.

Я подошел к другому дереву и посмотрел вверх. Неяркая вспышка выстрела подсказала мне, где прячется солдат. Франсуаз одобрительно кивнула мне, показывая, что я-таки научился кидать камни по сигналу.

— Я сказал, чтобы вы убирались прочь, — закричал гоблин. — Где вы там? Я все равно вас убью.

Мне показалось, что он начал плакать.

Солдат знал, что враги все еще там.

Он снова увидел, как огромная, увенчанная черными ложноглазами голова червя, разрывая кожу, высовывается из горла старой женщины. А что, если твари поползут снизу?

Рейнджер нагнулся.

Червь взмахнул хвостом, опускаясь на голову гоблина. Волосы оказались блестящими и жирными, на них сложно было держаться. Солдат наклонился, и червь покатился по его голове, падая вниз.

Франсуаз подпрыгнула, хватаясь руками за нижний сук, и подбросила тело вверх. Ее ноги согнулись в коленях, обхватывая следующую ветку. Девушка села, находясь уже в нескольких десятках футов над землей, и метнула взгляд в мою сторону. Я вытянул руку, указывая направление — туда, где находился солдат.

Человек понял, что оглох над одно ухо.

Длинный хвост червяка вращался, ввинчиваясь в его ушную раковину. Покрытое жиром тело скользило, проходя сквозь разгрызенную барабанную перепонку.

Он спешил в мозг.

— Давайте поговорим, — крикнул я.

— Они здесь! — прохрипел солдат.

Он выстрелил снова, но уже не целился.

Френки поднималась все выше по стволу дерева.

Гоблин поднес ладонь к отказавшему уху. Загрубевшие пальцы почувствовали, как что-то холодное, мерзкое и длинное шевелится там — внутри его головы.

Рейнджер закричал — тонко, жалобно и протяжно. Пальцы сомкнулись на хвосте червяка, он начал тащить тварь назад.

Червяку стало больно. Он ощутил, как кто-то сдавил его хвост — грубо, жестоко, снимая защитный жировой слой. Если бы червь мог издавать звуки — он бы заплакал. Он видел, как близко уже от него трепещущий мозг.

Что-то черное повалилось вниз, глухо стуча по ветвям.

— Он выронил пистолет, Френки, — крикнул я. — Берегись.

— Выйди из меня, — кричал гоблин, и зеленые ветви дрожали вокруг него. — Уходи, гадина.

Червяк был скользким, жирным и упирающимся. Солдат сжимал пальцы, и вязкая слизь разминалась по ним. Червь шевелился, скребясь в ушной раковине. Где-то, глубоко внутри головы рейнджера, тварь раскрывала пластинчатые жвалы, пытаясь вцепиться в алое мясо и удержаться.

Гоблин постарался схватить тварь второй рукой. Он сжимал жирный, извивающийся хвост. Его трясло от страха и омерзения.

Пальцы никак не могли нащупать червя.

Ствол был гладким, и теперь рейнджер не держался руками за ветви. Ослабевшие ноги соскользнули, и тело стало крениться вниз — туда, где десятки толстых поперечных сучьев отделяли его от земли.

Я опустил бинокль, и только тогда увидел солдата. Рейнджер судорожными движениями хватал себя за правое ухо. Он уже почти падал.

Тонкие резкие всхлипы вырывались из его груди.

Червь дернулся еще раз, он упирался так, как только позволяли ему слабые маленькие ложноножки. Собратья взирали на ожесточенную борьбу с вершин деревьев — но были не в состоянии помочь.

Червю было больно.

Там, в темноте человеческого черепа, его маленькие глаза ничего не могли увидеть, но он чувствовал, как колеблется и пульсирует кора головного мозга. Совсем близко.

Ему надо всего лишь прокусить ее.

Насквозь.

25

Червь подавался. Солдат издал глухой торжествующий стон, когда почувствовал, как дюйм за дюймом скользкая тварь выходит из его головы. Он не мог слышать прокушенным насквозь ухом, но отчетливо ощущал, как червь сокращается и вытягивается внутри черепа, пытаясь задержаться.

Сейчас я вытащу тебе, гадина.

И разотру в пальцах.

Франсуаз подтянулась на руках, плотно обхватив ногами ветку дерева. Девушка находилась на одной высоте с солдатом, неширокая прогалина разделяла два дерева.

— Он с кем-то борется, — крикнул я.

Френки вытащила пистолет и прицелилась.

Еще пара дюймов. Червяк извивался, но понимал, что борьба проиграна. Кора головного мозга, вздувавшаяся и опадающая, оказывалась все дальше.

Если бы червь был способен звать на помощь — то в панике начал бы кричать об этом.

Есть ли у червей боги, которые их берегут?

— Держитесь! — закричала Френки.

Человек упал.

Он обрушился вниз, ломая ветки. Широкий в обхвате, торчавший в сторону сук ударил его под руку, выбивая кость из плечевого сустава. Солдат закричал, пальцы разжались.

Червь почувствовал, что освободился. Он завертелся, ввинчиваясь глубже. Кончик хвоста, смятый шершавыми пальцами, болел и мешал двигаться.

Солдат пролетел еще вниз. Левая рука осталась висеть, захлестанная за ветку. Она рванула его вверх. Боль обожгла изнутри в том месте, где искалеченный сустав принял на себя вес падающего тела. Крошились кости, рвались сухожилия, текла кровь.

От сильного толчка червя вышвырнуло из головы солдата.

Слабое тельце вылетело из ушной раковины, извиваясь в воздухе, как брошенная веревка. Глаза солдата заливала красная пена. Червь раскрыл жвалы и изо всех сил вцепился в мочку человеческого уха.

— Это червь, — крикнула Франсуаз. — Вот кто на него напал.

Девушка вскинула пистолет, осторожно наводя на цель.

Последнее усилие.

Мозг так близко. Солдат искалечен, парализован болью. Он не сможет больше сопротивляться. Надо только заползти обратно.

Червь сложился пополам, цепляясь за ухо гоблина. Покрытое слизью тело быстро сокращалось, с каждым движением все больше закрепляясь на вихрастых волосах.

— Я не могу прицелиться, — крикнула Френки.

Наконец червяк решился разжать жвалы. Это было очень рискованно. Если в этот момент солдат дернется — червь упадет вниз, и уже больше не сможет вернуться к прогрызенной ушной раковине.

Но покрытое кровью, изрезанное царапинами тело гоблина оставалось неподвижным.

Червь всунул голову в его ухо и начал забираться внутрь.

— Он заползает в него, — крикнул я.

Франсуаз резким движением спрятала пистолет в кобуру, затем выпрямилась, становясь обеими ногами на ветку. Девушка сделала несколько шагов вперед, балансируя руками, затем подобралась и прыгнула.

Червь успокаивался по мере того, как пульсация мозга становилась слышнее. Он уже здесь, внутри, и никто не сможет ему помешать. Хвост заживет, слизь восстановится.

Он распахнул жвалы, готовясь прогрызть серую поверхность.

На лету Франсуаз схватила верхнюю ветку и, выбросив вперед ноги, спружинила ими об ствол. Искореженное тело солдата висело в нескольких футах под ней. Девушка принялась быстро карабкаться вниз.

Человек очнулся.

Его первой мыслью стало осознание того, что эта тварь уже находится в нем.

Правая рука нестерпимо болела — так, что он почти не чувствовал ее. Но левой он еще мог двигать. Солдат расправил локоть. Пальцы вновь сомкнулись на хвосте червяка, и он единым движением выдернул тварь из своего уха.

Мозг человека удалялся стремительно и невозвратимо. Червь изогнулся, пытаясь высвободиться, но грубые пальцы держали его слишком плотно. Маленькие, сухие глаза червяка встретились со взглядом человека.

Вот ты и попался, гадина.

Солдат сбросил червяка в ладонь и напряг мускулы, чтобы сжать ее, растереть в месиво это мерзкое жирноватое тело.

Я держал на прицеле висящего в ветвях солдата. Франсуаз стояла над ним, согнув колени. Девушка наклонилась, придерживаясь одной рукой, и ее крепкие пальцы сомкнулись на его запястье.

Человек почувствовал, как острая боль пронзает руку. Нервы вспыхнули, словно их облили маслом и подожгли. Пальцы больше не слушались, он постарался сомкнуть их, чтобы раздавить червя.

26

— Вот и все, — мягко сказала Франсуаз.

Червь изогнулся и поднял голову, словно был не согласен. Его толстый, подрагивающий хвост теперь был покрыт толстым слоем косметического масла.

— Ты уверена, что это ему не повредит? — озабоченно спросил я.

— Вот уж не думал, что буду спасать червей, — пробормотал Бурковиц.

Думаю, ему не понравилось, что червяк удобно устроился внутри его двухугольной шляпы а ля Веллингтон, и обильно обмазывал ее жиром и слизью.

— Это не червь, — ответила Франсуаз, вытирая пальцы моим носовым платком.

— Вот как, — ответил Бурковиц, справедливо полагая, что от этого шляпа чище не станет.

Существо свыклось с необходимостью еще некоторое время пахнуть сладковато-резким косметическим маслом и, свернувшись в клубок, погрузилось в спячку. Будь червь в состоянии говорить, он, пожалуй, попросил бы нас не шуметь так сильно.

— Сейру Лоур погрузили на транспортный вертолет, — доложил центурион Троорг.

— Это славно, — пробормотал в ответ Бурковиц, и его взгляд впился в полевой берет центуриона.

Проконсул спрашивал себя, почему для червя нужна именно шляпа?

— Пусть поторопятся, — бросила Франсуаз, держа платок за один кончик и не зная, то ли выбросить, то ли вернуть мне.

Центурион Троорг пришел нам на выручку, споро исполнив роль утилизатора отходов.

Я не стал спрашивать, куда он дел тряпку.

— Вы говорили о том, что это необычные черви, — напомнил проконсул Бурковиц, кивая головой на свою шляпу.

— Эти существа появились очень давно, — сказала Франсуаз. — У них нет разума, в нашем смысле этого слова.

Девушка уселась на невысокие ограждения.

— Наше сознание связано с речью и практикой. У них нет ни того, ни другого.

— Проще говоря, вы не поймете, — буркнул я. — А почему бы не послать кого-нибудь за эльфийским элем?

— Им неведома жажда деятельности, — продолжала Френки. — Они не стали исследовать мир, в котором появились, или застраивать его червиными городами. По такому пути пошла наша цивилизация. Для них это чуждо. Они хотели другого — полететь к звездам. Они познали наш мир в срок, который для нас немыслим. Возможно, их процесс познания быстрее нашего. Возможно также, они не стали терять времени на бессмысленные детали. В любом случае, наш мир быстро им наскучил, и они захотели большего. Но черви не могли перемещаться между измерениями. Они лишь знали, как это делать. И тогда они стали ждать — пока не появится кто-то другой, кто сможет проводить их в Алмазную Циарру.

— Когда маги начали свой проект, — продолжал я, — черви начали просыпаться. Им нужен был «Глендаар», чтобы их собрат попал в Циарру. Дирижабль не рассчитан для таких путешествий, но это не препятствие для древней и мудрой расы. Там, в глубине мироздания, червь установил маленький маячок — и теперь им открыта дорога к небу.

— Я не понимаю, — признался Бурковиц.

— Вы и не сможете, — ответила Френки. — Это противоречит всем нашим понятиям. Достаточно знать одно — через несколько часов ни одного из них уже не будет здесь. Все они улетят туда, куда стремились миллионы лет.

Маленький червяк в берете проконсула, казалось, никуда не стремился. Он лежал без движения, и даже не подрагивал хвостом, как это делают собаки.

Он отдыхал.

— И это все он рассказал вам за пару секунд, пока вы сидели на дереве?

— У них нет речи и даже мыслей, — ответила Франсуаз. — Это был всплеск эмоций — резкий, отчаянный. Он нуждался в ком-то, кто мог бы ему помочь. И он почувствовал, что мы можем это сделать.

— Пока они находились в Алмазной Циарре, — продолжал я, — Гэбрил Аларонд подвергся мутации. Это произошло случайно. Червь не мог помочь ему до тех пор, пока рейнджер находился в скафандре.

— И тот ушел в лес, чтобы черви могли его вылечить?

— С этой же целью мы должны привезти сюда Сейру Лоур.

— Не только, — произнесла Франсуаз. — Чтобы воспользоваться маячком, червям нужны несколько попутчиков, по крайней мере, двое. Первым должен был стать рейнджер Аларонд; второй Сейра Лоур. Магесса долгое время была медиумом Каролины, и с Гэбрилом ее связывали прочные ментальные узы. Они долго готовили Сейру к путешествию, но мы увезли магессу, и черви не знали, как вернуть ее в лес. Им не оставалось ничего другого, как выбрать случайного человека — одного из солдат, находившихся под началом Селебриэн.

— Какие милые зверьки, — заметил Бурковиц. — А почему он мне этого не рассказал?

— Устал, — пояснил я. — Им необходимо набраться сил перед тем, как отправиться к звездам.

— Мне тоже не помешает, — согласился проконсул. — Но кто такая тогда леди Аларонд?

27

Маленький позолоченный звонок дрогнул над дверью.

Он висел здесь уже бог знает сколько лет — с того самого дня, как старик Фойли купил придорожный ресторанчик у владельца автозаправки. В те дни он еще не был стариком.

Хозяин вышел из бокового помещения — где обычно проводил дни, читая газету или смотря телевизор. Когда в ресторанчик кто-нибудь заходил, об этом оповещал звонок. Но такое случалось редко.

Старик держал в руках газету, раскрытую на той странице, на которой его прервали. Фойли узнал пожилую женщину с дряблыми щеками. Она стояла на пороге, неловкими движениями кутаясь во что-то бесформенное.

— Добрый день, — сказал он и положил газету на ближайший из столиков.

Фойли всегда вытирал их — дважды в день, утром и вечером. В основном, от пыли.

— Снова забрели ко мне?

— Каролина — плод неудавшегося эксперимента.

Франсуаз остановилась, знаком приказав двум солдатам сделать то же самое. Сейра Лоур лежала на носилках, правая рука то и дело свешивалась вниз, и центуриону Трооргу приходилось ее поправлять.

Френки встала на колени и острием ножа провела по земле ровную линию.

— Положите здесь, — велела она.

— Какого эксперимента? — спросил Бурковиц.

— Его проводил кто-то из ваших людей, — я опустил на землю берет проконсула, и червь выполз из него.

Солдаты распрямились, оставляя на земле носилки с Сейрой.

— Отойдите в стороны, — приказала Франсуаз.

Люди повиновались.

— Маги Черного Круга пытались найти способ путешествия через Циарру. Он очень прост, но для нас немыслим. Поэтому алхимики вернулись к идее дирижабля.

— Но Каролина к тому времени уже родилась?

— Да. Волшебники надеялись создать гнома, способного преодолевать Грани миров.

Трава зашевелилась. Черви ползли по земле, изгибаясь и время от времени поднимая головы, чтобы осмотреться — жест, которого вы никогда не увидите у настоящего червя.

Дыхание Сейры Лоур стало ровнее, рот открывался.

Черви появлялись со всех сторон — и было их очень много. Они забирались на щеки магессы и падали в распахнутый рот.

— Десятилетия Каролина жила в облике гнома, но теперь стремительно начала меняться. Она будет уничтожать всех, кого ни встретит. Единственное, что в ней осталось — жажда разрушения.

— И до каких пор Каролина будет уничтожать людей? — спросил Бурковиц.

— Пока мы ее не остановим.

— Это правда, — согласился Фойли.

Старухе было тяжело стоять — кожа висела на ее ногах складками, а сами они подгибались с трудом. Дворфу даже казалось, что суставы женщины гнутся не совсем так, как положено у нормального человека.

Он поздравил себя с тем, что сам, давно перевалив за шестой десяток, все еще ходит ровно и даже не задыхается.

— Я держу здесь небольшую лавочку. Ничего особенного — так, иногда кому-то из соседей понадобится лопата или мотор для газонокосилки.

— Мне нужен керосин, — сказала леди Аларонд. — Две большие канистры. А еще промасленная бумага.

Доктор Селебриэн отняла руку от живота. Только теперь тело перестало трястись, и в голове больше не стучало. Она наклонилась, и ее обильно вырвало на траву.

Сильфида выпрямилась, вытирая рот тыльной стороной ладони, и тут же ее стало рвать снова. Она испачкала себе пальцы и воротник форменной куртки.

Старая жирная тварь.

Кем бы ты ни была.

Тебе не удастся уйти так просто, оставив меня в дураках.

Даже если тебя нельзя убить пулей — должны быть другие способы.

И Селебриэн их найдет.

Ее снова вывернуло наизнанку, складывая пополам и забивая нос мелкими, остро пахнущими кусочками полупереваренной пищи. На этот раз все кончилось очень быстро — желудок был уже пуст. Но даже теперь он не хотел успокаиваться и конвульсивно сжимался, словно теперь изо рта собирались полезть сами кишки.

Селебриэн глубоко вдохнула, лесной воздух немного помог ей. Она вытерла руки о листья, потом о полы форменной мантии.

Я прикончу тебя, жирная старуха.

Но сперва узнаю, какую тайну ты скрываешь.

— Вы уверены, что донесете?

Дворф с сомнением окинул взглядом фигуру старухи. С каждой минутой Фойли примечал в ней новую странность, и они заставляли его тревожиться. Одежда женщины, приличная и достаточно дорогая, была порвана, измазана в грязи и залита чем-то белым и давно застывшим.

Кожу на кончике носа свезло, и из него долго текла кровь, но женщина даже не подумала ни вытереть ее, ни остановить. Глаза, которые и раньше выглядели мутными, лишенными выражения, теперь словно вовсе ей не принадлежали.

Живот леди Аларонд резко вздулся, потом опал.

— Я уж дойду, — сказала она.

Старая женщина наклонилась, чтобы поднять канистры, направилась к двери.

— Эй, мэм, — окликнул ее Фойли. — Вы так и не заплатили.

Гэбрил Аларонд поднялся с земли. Последний червяк выползал из его рта и, упав на траву, скрылся в ней.

— Звезды, — прошептал он. — Скоро я снова увижу вас.

28

Глаза Каролины были маленькими — казалось, гораздо меньше, чем дырки в черепе. Темные, сухие и вращающиеся.

Правый проворачивался неровно, словно ему что-то мешало.

— Э, нет, леди, — запротестовал старый Фойли. — Я не могу отпускать керосин бесплатно. У меня и так дела идут не шибко — так что или платите, или оставьте здесь.

— Мне он нужен, — сказала Каролина.

Она разжала и свела жвалы, быстрым рефлекторным движением. Острые пластины срезали пластину человеческой плоти, там, за оболочкой ее черепа.

Не важно. Леди Аларонд больше не дорожила ими — мерзкими, красными наростами, бледной безжизненной кожей. Омерзительным пучком шерсти на голове — волосами, ногтями. Ей было противно и дальше оставаться в облике дворфа.

Фойли забеспокоился.

— Эй, леди, да у вас кровь изо рта идет. Вы, случаем, не больны?

— Мне нужен керосин, — повторила леди Аларонд.

— Э, нет, — выбормотал Фойли свою излюбленную присказку. — Вы уж лучше сядьте.

Тело Каролины изогнулось, хвост щелкнул, заставляя подгибаться ноги. Белая вязкая жидкость, заменявшая ей кровь, стала пульсировать быстрее и сочилась из дыр, пробитых пулями в теле.

— Мне нужен керосин, — сказала она.

— Я лучше вызову вам доктора, — решил Фойли.

Он повернулся спиной.

— Наш док — может, и не бог весть какая знаменитость, — бормотал старик себе под нос, — но дело свое знает. Это я вам говорю.

Дворф не видел, как вздрогнуло тело Каролины.

Голова старой женщины начала подниматься над плечами.

Сперва на шее появилась узкая полоска, потом расширилась, и вниз опала окровавленная бахрома. Червь вытягивался, стремясь сбросить с себя мерзкий человеческий череп. Глаза леди Аларонд исчезли, и сквозь пустые глазницы виднелась задняя стенка черепа.

Кожа вокруг всей шеи начала хрустеть — она разрывалась. Пальцы женщины стали ватными, ноги подогнулись, но все еще держали ее.

— Сейчас я позвоню доктору, — не оборачиваясь, пробормотал дворф.

Каролина смотрела на него сзади — там, где из воротника рубашки поднималась шея. Пена вздувалась между острых жвал.

— Она здесь, — бросила Франсуаз. — Теперь я ее чувствую.

— Еще бы, — подтвердил я, сбрасывая скорость. — Это единственное место в округе, где продают керосин. Он нужен ей, чтобы сжечь коконы червей. Ты взяла с собой что-нибудь большое и острое?

Наш автомобиль уткнулся носом в обочину.

— Ей нужно тело гномицы, чтобы донести канистры.

Из домика раздался выстрел.

— Э, нет, — прокряхтел старый Фойли.

Он держал в руках охотничье ружье — бывали дни, когда дворф ходил с ним в лес, да только давно бросил это занятие.

Пуля пробила насквозь круглую голову червя. Правый глаз Каролины остановился, потом повернулся в другую сторону. Она изогнулась, переворачивая канистру с керосином.

Старик стоял у стены, у той, что украшала голова осетра. Жесткие усы Фойли встопорщились.

Он выстрелил снова.

Тварь перед ним двигалась медленно, словно никуда не спешила. Червяк взмахнул хвостом, сбрасывая гномьи останки, и устремился вперед.

— Так что ж это, тебя пули не берут, — тихо сказал старик.

Он вставил в ствол новый патрон, его пальцы не дрожали.

Огромный червь перевернул столик, на пол со звоном упала вазочка, предназначенная для цветов.

Она разбилась.

— Мне нужен керосин, — сказала Каролина.

Фойли не мог понять гулкого, клекочущего скрежета, вырывавшегося из глотки монстра.

— Не нравятся пульки, — пробормотал он.

Старик прикидывал — успеет ли он выстрелить снова, или лучше спрятаться в доме и закрыть дверь.

Каролина смотрела, как дергается кадык человека, когда тот разговаривал. Вот куда она вопьется.

Фойли прицелился и спустил курок.

Пуля вошла в правый глаз червяка, вогнав его глубоко в мягкие ткани головы. Каролина наполовину ослепла, резкая боль заставила ее остановиться.

— Керосин, — сказала она.

Дворф достал следующий патрон и послал в ствол.

Наверное, это было ошибкой.

Каролина сжалась, потом ее голова нырнула вперед. Острые жвалы сомкнулись на ноге Фойли.

Ружье выпало из пальцев старика.

— Мастер Фойли! — крикнул я, подбегая к двери. — Что с вами?

Громко зазвенел колокольчик.

Дворф пытался подняться, чтобы дотянуться до ружья. Если эта тварь станет грызть ногу — он успеет выбить ей и второй глаз. В упор.

Леди Аларонд приподняла голову. Вязкая струя мозгового вещества выливалась из черепа. Несколько капель закатились между распахнутых жвал, и Каролина попробовала на вкус собственные мозги.

Ей понравилось.

Она переползла дальше, прижимая старика к полу, не давая подняться. Его кадык резко дернулся, дворф попытался прикрыть шею руками.

Тварь открыла рот.

— Каролина!

Франсуаз размахнулась. Острое прямое лезвие мелькнуло в воздухе. Оно прошло сквозь голову Каролины, сшибая добрую треть.

Лезвие вонзилось в деревянную стену, узорчатая рукоятка задрожала.

Водопад агонии залил огромного червя. Волна боли, родившись во взрезанном мозгу, обрушивалась вниз, пронзая каждую клетку мягкого розоватого тела.

Она вытянулась во всю длину, потом опала. Жвалы распахнулись — но не затем, чтобы сомкнуться на горле старика. Каролина издала глухой клекот, второй глаз начал вращаться в два раза быстрее.

Гномья кожа лежала под моими ногами. Череп был полностью отделен от тела, седые волосы спутались.

Старик вывернулся из-под жирного тела твари и откатился в сторону, опрокидывая стулья.

— Каролина, — позвала Франсуаз.

Я перехватил тяжелый баллон так, чтобы мне было удобнее его держать.

— Надеюсь, это не очень больно, Каролина? — ласково осведомилась Френки.

Тонкие длинные пальцы девушки легли на спусковой крючок.

Каролина извернулась, глядя на нас с ненавистью, какую к эльфу может питать только его неудавшееся творение.

Маленькое синеватое пламя хрипело и давилось кислородом, колеблясь над широким стволом огнемета.

— Каролина, — позвала Франсуаз. — А тебе не очень холодно?

29

Огромный червь свернулся клубком, и мозговая жидкость вытекала из рассеченной головы. Все тело было изранено, и бледноватые пятна устилали пол в том месте, где ползла Каролина.

Ее хвост мелко дрожал, кожа на теле вздувалась нарывами, и сразу опадала.

— Пойдем домой, Каролина, — сказала Франсуаз.

Червяк нагнул голову, жвалы раскрылись. Я услышал резкий клекочущий звук — звук, который никогда не издавали настоящие черви. Речь была тем, что Каролина получила от людей.

А еще ненависть.

— Тебе окажут помощь, Каролина, — продолжала Френки. — Вылечат. А потом ты тоже сможешь полететь в Циарру. Только больше не надо никого убивать. Ладно?

Старый Фойли отходил к дальней стене своего ресторанчика. Он так не решался повернуться спиной.

— Тебе больно, — мягко произнесла Франсуаз. — Ты устала. Все пошло не так, как ты хотела. Но это не страшно. Все можно исправить. Только пойдем с нами. Выползай из своего угла, и все будет хорошо.

Червяк извернулся, расправляя тело.

— Пойдем, Каролина, — сказала Френки. — И ты получишь все, чего хочешь.

Леди Аларонд склонила голову — так, как делают люди. Она распахнула жвалы и выкрикнула что-то. Затем поползла вперед.

— Хорошая девочка, — проворковала Франсуаз. — Хорошая, умная девочка.

— Всем стоять на месте, — раздался громкий крик.

Откуда-то снаружи.

— Всем стоять на месте — или я взорву вас к чертям.

Селебриэн стояла, судорожно сжимая руки на пистолете. Она потеряла свой табельный — где-то в лесу, но у нее был и запасной.

Через стеклянное окно она могла видеть все, что происходит в крохотном ресторанчике.

Только бы эта жирная тварь ее услышала. И подчинилась.

Иначе они все там сдохнут.

— Слышишь Каролина? — закричала Селебриэн так громко, что у нее заболело горло. — Оставайся на месте.

Франсуаз наклонила голову, пытаясь рассмотреть за окном невысокую фигуру сильфиды.

— Ты не попадешь, Селебриэн, — громко произнесла она. — И нас здесь двое.

Огромный червяк замер, поворачивая голову к окну.

А еще он смотрел на предмет, находившийся под моими ногами.

Селебриэн рассмеялась — громко, отрывисто.

— Зато канистр тоже две, — выкрикнула она. — Вы будете очень весело гореть там, внутри.

Мозг Каролины разрывало от боли.

Девушка была права — леди Аларонд действительно устала. Может, демонесса сказала правду, и ей позволят улететь?

Как бы этого хотелось.

Старый Фойли смотрел на меня.

— Я сказала, слушай меня, — закричала Селебриэн.

Огромный червь на полу не пытался спорить.

Но сильфида уже перешагнула все пороги, которые отделяют человека от его самого страшного безумия.

— Выползай в окно. Пробей его своей мордой — она у тебя большая. Ну же!

Червь поднял голову и поглядел на широкую полоску стекла, отделявшую его от внешнего мира. Я понял, что при ударе мелкие осколки просыплются в ее обнаженный мозг, и она это тоже понимала.

— Ну же! — истошно закричала Селебриэн. — А то я вас всех там поджарю.

— Проконсул Бурковиц, как всегда, опоздал, — пробормотал я.

«Каролина, — подумал я. — Нужно только махнуть хвостом — от тебя направо. Это все».

Не знаю, поняла ли она меня, или червь сам пришел к такой мысли остатками своего беловатого мозга. Но я точно знаю, что старому Фойли никак не мог отдать телепатического сигнала.

Но он тоже все понял.

Каролина взмахнула хвостом, подталкивая ему ружье.

Селебриэн не могла видеть Фойли, потому что тот стоял в дальнем углу.

Она бы все равно выстрелила в канистру, как только леди Аларонд окажется достаточно далеко.

Кто знает, что она хотела делать с искалеченным, обезумевшим от боли червем.

Мастер Фойли всадил пулю Селебриэн прямо в шею.

У него был только один патрон в стволе — старое, давно отслужившее ружье. И этот патрон тоже сослужил свое.

Селебриэн всхрипнула, когда пуля прошлась между позвонками. Она нажала на спусковой крючок — но к тому времени ее тело уже заваливалось назад, и выстрел ушел в небо, даже не потревожив белые облачка.

Сильфида стояла на коленях, обхватывая левой рукой пробитое горло.

Ей шла форма Драконьей Гвардии — она придавала характер бледному лицу.

30

— Вы поставляете нам все более странных пациентов, — заметил алхимик, опуская с лица хирургическую повязку.

Леди Аларонд лежала внутри огромного контейнера шестиугольной формы. Его дно было выложено мягким эльфийским бархатом. Тело червя не двигалось, но глаза все еще медленно вращались, исподволь наблюдая за нами.

— Процесс регенерации происходит быстро, — продолжал врач. — Никогда такого не видел. Не удивлюсь, если скоро пациентка сможет нарастить на себя и гномьи органы.

— Она этого не захочет, — ответил я.

Санитары подхватили футляр, в котором лежала Каролина, и осторожно понесли его к медицинскому вертолету — тому, на котором несколько часов назад в лес прилетела Сейра Лоур.

— Как только она поправится, то улетит вместе с остальными. И они помогут ей — не знаю, в чем. Наверное, найти себя. Она слишком долго жила среди эльфов, хотя сердце ее принадлежит Циарре.

— Селебриэн в Белом зиккурате, — сказал Бурковиц. — Маги говорят, что она выздоровеет. А знаете, этот дворф требует, чтобы мы оплатили ему выбитое стекло, канистру керосина и еще какую-то вазочку.

— Оплатите, — отмахнулся я. — Драконья гвардия от этого не обеднеет.

Рейнджеры сворачивали небольшой лагерь, и старый акрополь вновь становился заброшенным.

— А что стало с Гэбрилом Аларондом? — спросил проконсул. — Черви спасли его от последствий мутации?

— Думаю, он излечился не только от этого, — вполголоса произнес я. — Френки, они действительно держались за руки, пока не увидели нас, или мне только показалось?

Аларонд и магесса махали нам, поднимаясь по склону.

— Сейра тоже выглядит лучше, — заметила Франсуаз.

— Думаю, она поняла, что есть способ сделать карьеру, не прекращая от этого быть женщиной.

Гэбрил и Сейра подошли к нам, и рейнджер улыбнулся — весело, открыто, как на той старой фотографии.

— Они хотят поблагодарить вас, — сказал он.

— Кто? — не понял проконсул.

Рейнджер наклонился, и маленький червь быстро вполз по его руке.

— Вы помогли им вернуть Каролину. Они не бросили бы ее здесь, одну, каких бы ошибок она ни совершила. Поэтому они хотят сделать вам небольшой подарок. Сделаешь это сама, Сейра?

Он посмотрел на свою спутницу, та засмеялась.

— Лучше ты.

Рейнджер поднял руку и провел в воздухе ладонью.

— Какой подарок? — спросил Бурковиц.

— Это он и был, — засмеялась Сейра. — Объясни им, Гэбрил.

— Путь в Циарру, — ответил Аларонд. — Тот, что они строили. Теперь эта дорога открыта для вас.

— Не понимаю, — сказал проконсул.

Сейра вновь засмеялась и взяла Гэбрила под руку.

— Нам пора, — сказала магесса.

Они исчезли — исчез и червяк, сидевший на руке рейнджера.

— И это все? — удивился Бурковиц.

— Да, — ответила Франсуаз. — Они ушли в Алмазную Циарру. Наш мир для них — теперь лишь один из тысяч.

— Но нет, — Бурковиц поднял голову, словно надеялся увидеть что-то среди белых облаков. — А как же сноп света? Яркие огни? Мерцание и тому подобное. Так всегда показывают в кино.

— Они улетают, проконсул, — пояснил я. — И это для них главное. Им ни к чему радовать вас фейерверком.

Франсуаз тоже смотрела в небо, на ее губах играла странная улыбка.

— Какое необычное свадебное путешествие, — пробормотала она. — Может, Сейра была права, что ждала столько времени.

— И все-таки, — сказал проконсул Бурковиц. — Там должны были быть свет и мерцающие огни.

ЕЩЕ ОДИН ЗАСТРЕЛЕННЫЙ ПОЭТ

Четвертый Багряный грех

1

Франсуаза, демонесса пламени, сидела в легком плетеном кресле и просматривала газету. Черный единорог, вставший на задние лапы, поддерживал готические буквы названия: «Санта Хавана». Грифон, с белыми крыльями и мускулистым телом льва, пожирал слова с другой стороны.

Я подошел к краю террасы, поставив на парапет бокал.

Море морщилось складками под окнами отеля. Теплое, оно было лишено горячей неги тропиков, которая заставляет забыть о тяготах жизни, нашептывая, — все то, что мы привыкли называть реальностью, на самом деле не больше, чем сумасшествие, рожденное пустой суетой.

Не было в этих волнах и суровой отваги севера, где ледяные волны накатывают на неприступные скалы, и прикосновение ветра, поющего в ледяных фьордах, приносит с собой ощущения силы, уверенности и благородного одиночества, перед лицом необъятного мира.

Ветра здесь было много; он налетал ниоткуда, принося с собой безотчетную тревогу. Мне казалось, что я стою на обрыве — не просто на краю скалы, но там, где заканчивается все, и начинается пустота.

Занавеси на окнах бились и трепетали, словно сердце человека, живущего в постоянном страхе. Отель казался оторванным от всего мира — а сам мир настолько страшным, что не хватало мужества вернуться в него.

Мне не нравилось это море; и в то же время у меня возникала необъяснимая тяга к нему. Хотелось стоять у парапета и смотреть вниз, пока я не сольюсь с волнами и ветром, растворившись в печальной, надтреснутой пустоте.

— Почему эти поэты постоянно стреляются? — спросила Франсуаз, отбрасывая в сторону газету.

Широкий заголовок, попираемый лапами грифона и единорога гласил:

«СМЕРТЬ СЕРХИО БАГДАДИ

Трагическая и внезапная смерть поэта потрясла не только Санта Хавану, но и весь мир. Он был найден мертвым в своей мансарде, и дымившийся еще револьвер лежал в его холодной руке.

Мэтр Багдади по праву считается одним из выдающихся авторов нашей эпохи. Его роману в стихах „Мои слова радуге“ прочили Мифриловую награду этого года. Поклонникам соловья Серхио придется теперь жить с мыслью, что гениальное творение навсегда останется неоконченным.

Вдова поэта заявила, что…»

Я отложил газету.

— Автор статьи сам горазд сочинять. В холодной руке не может лежать еще дымящийся револьвер.

Подняв с парапета бокал, я понял, что больше не хочу нектар.

— Отвечая на твой вопрос. Свою жизнь можно направить вовне — например, на обработку поля. Или на самого себя. Из всех видов искусства глубже поэзии в душу способна погрузиться только музыка. Недаром они часто идут рука об руку. Художник сражается с красками и холстом; писатель должен выстроить сюжет и создать характеры. Поэт и музыкант воплощают свою душу непосредственно. Шопенгауэр писал, что мелодия есть воплощение мировой Воли.

— А в чем мораль? — напомнила Франсуаз.

Я кивнул на ее обоюдоострый меч.

— Сколько клинков ты успела изломать?

— Не считала. Пожалуй, это двадцатый. Правда, некоторые пришлось выбросить целыми.

— Да, вроде того, что утонул, воткнутый в морского змея. Работая клинком, ты можешь его менять; инструмент поэта — это душа. Истрепав душу, он нуждается в подпитке — наркотиках, алкоголе, черной магии. Многие были уверены, что не могут писать стихи без алого лотоса.

— Другими словами, — произнесла демонесса. — Можно сунуть член в мясорубку, но то, что ты вытащишь, уже не будет членом.

— Френки, — заметил я. — Тебе надо писать сборник афоризмов.

Звонок вскрикнул, заставив меня обернуться.

— Я же просил, чтобы нас не беспокоили, — пробормотал я. — Кэнди. Раз ты человек действия, то и открой.

Девушка встала, вынимая из ножен меч.

— А разве ченселлор не работает над своей душой? — спросила она.

— Только во время обучения, — ответил я. — Потом необходимо найти для себя цель — или сойти с ума, как эти поэты.

— Я достойная цель, — заверила меня девушка.

2

— Знаю, что вы просили не беспокоить вас, ченселлор, — говорил хозяин отеля.

Он собирался сказать еще что-то, то я ответил:

— Вот именно.

Тот не решился продолжать.

Длинное лицо сатира свешивалось вниз плоским носом. Рот щерился крупными зубами, из льняных волос закручивались два рога. Не получи я хорошего воспитания, сказал бы, что у хозяина отеля козлиная рожа.

— Как вы просили, я приготовил счет на утро, — неуверенно произнес он. — Но вот осмелился потревожить вас.

— Я это понял.

Хозяин отеля не был очень смелым сатиром; и никогда не решился бы противоречить богатому постояльцу. Значит, произошло нечто очень важное, и я не хотел об этом знать.

— Мне тут подумалось, вам нельзя пропустить смерть Серхио Багдади, — промямлил он.

— Пропустить? — спросил я. — Это что, представление, которое сегодня повторят?

Франсуаз ткнула меня кулаком в спину.

— Его сиятельство, маркиз Зденек Лишка очень просил, чтобы я позволил ему подняться, — продолжал сатир. — Он знает, вы крайне заняты, и уже собирались покинуть Санта Хавану. Но он, как и я, надеялся…

Слова козлобородого звучали так, словно я должен был знать, кто такой Зденек Лишка; и с возгласами радости, велеть немедленно пригласить его.

— Какой еще маркиз? — нелюбезно поинтересовался я.

Рот козлоглава распахнулся от удивления, и по остаткам в зубах я смог узнать, что он ел на завтрак.

— Близкий друг застрелившегося поэта, — пояснила Франсуаз. — Пусть поднимется.

Администратор ударил в волосатые ладони, радуясь успеху своего предприятия. Затем поспешил вниз по лестнице, стуча раздвоенными копытами.

— Пусть войдет? — спросил я. — Френки. А нас, мне кажется, двое. Ты не хотела бы знать, что я думаю?

— Ты знаешь, что я права, — ответила Франсуаз. — Друг этого бедняги только что застрелился. Нельзя вот так просто захлопнуть перед ним дверь.

— Можно! — заверил я ее. — И, если он задержится больше пяти минут, я так и сделаю.

Франсуаз уселась в плетеное кресло, и закинула ногу за ногу.

— Как знать, — пробурчал я. — Может, Багдади застрелился из-за того, что друг его доставал. А теперь он возьмется за нас.

— Майкл, — ответила она. — Ты отдал мне свою душу, в том числе, потому, что не любишь принимать правильные решения. Особенно, когда сам знаешь, что они правильные.

— А ты взяла ее оттого, что в душе садистка.

Демонесса самодовольно улыбнулась.

— У меня нет души, и ты это знаешь.

3

Зденек Лишка остановился в дверях. Единственное, чего ему недоставало — шляпы в руках, которую он стал бы мять. Ветер подхватил его длинные волосы и хлестнул ими по лицу.

Сложно было сказать, сколько лет этому гному. Он навсегда остановился в том неопределенном возрасте, когда ничто земное больше не трогает сердце.

Жизнь и секс делают человека молодым; самокопание и печаль превращают в старика. Зденек Лишка был далек и первого, и второго; я понял, что жизнь его сосредоточилась в одном Серхио Багдади.

Он принадлежал к тем по-собачьи преданным спутникам, которые часто бывают у харизматических художников и поэтов. Влюбленные в своего кумира, не видящие пятен на сияющем солнце — и в то же время слишком слабые, чтобы поддержать того в трудную минуту.

Прошлой ночью Зденек умер вместе с Багдади.

— Ченселлор Майкл, — произнес маркиз, протягивая для пожатия дрожащую руку.

Я ее не заметил.

— Я так часто перечитываю ваши трактаты. В них столько глубины. Когда мне сказали, что вы в Санта Хаване, приехали в то самое время, когда погиб наш несчастный Серхио… Я понял, это знак судьбы.

Мысль о том, что такой человек, как Зденек Лишка, мог читать мои книги, заставила меня задуматься, — стоило ли вообще браться за перо.

— Думаете, это причина и следствие? — поинтересовался я.

— Что? — переспросил он.

— Мой приезд и смерть вашего друга.

Он смутился.

Франсуаз протянула нашему посетителю руку.

— Не обращайте внимания на тон ченселлора, — мягко произнесла она. — Он, как и все мы, глубоко потрясен трагедией…

Я никогда не читал Багдади, и, говоря откровенно, мне было плевать — застрелился он или нет.

— Садитесь. Выпейте бокал нектара и расскажите, что привело вас к нам.

Франсуаз — демон, и способна сильно влиять на умы и чувства людей. Я видел, как от одного ее слова собеседник мог прийти в бешеную ярость или исполниться глубоким спокойствием.

Зденек Лишка принял у демонессы бокал, и, подойдя к бару, налил его до краев. Он выбрал не цветочный нектар, но марокканское вино — и довольно крепкое.

Я отозвал девушку в сторону.

— Любовь к бутылке — неотъемлемая черта богемы, — заметил я. — Теперь мы с тобой сыграем. Я скажу тебе, зачем к нам пришел этот прихвостень знаменитого алкоголика. Если я прав, мы выставим его и уедем из Санта Хаваны.

— А если нет?

— Френки, я прав…

Бокал марокканского вина так глубоко увлек Лишку, что мы могли разговаривать, не боясь его ушей.

— Так почему он пришел, Майкл?

— Сейчас он скажет, что Багдади убили.

— С чего ты взял?

— Френки… Надо говорить — не «с чего ты взял», а «Холмс, как вы догадались». Да какой поклонник смирится с мыслью, что его кумир жил, как свинья, и умер, как свинья? Вот они и выдумывают байки про заговоры, и плачутся об этом со страниц газет.

— Лишка тебе не нравится?

— Я вообще презираю людей, Френки. А нашему пьянчужке Зденеку еще и повезло — в городе оказались мы. Если начнем расследовать это дело, никто не усомнится в правоте его выдумок. Итак?

Зденек Лишка уже успел вылакать бокал марроканского вина — и мне показалось, что наслаждение от напитка он получил, только прочитав этикетку. Его рот и горло настолько привыкли к спиртному, что не отличили бы «Дон Периньон» от жидкости для очистки магических кристаллов.

— Что же привело вас к нам? — ласково спросил я.

Я всегда проявляю долготерпение к тем, кого собираюсь спустить с лестницы.

— Никто не поверит мне, — начал Лишка.

— Я поверю, — солгал я.

Он взглянул на меня, и в его глазах сверкнула тоска законченного алкоголика.

— Серхио убили, — произнес маркиз.

4

— Серхио убили, — сказал я. — Всех их убили. Поэты прошлого имели хоть мутную каплю достоинства — умирали на дуэли. Сейчас их даже на это не хватает.

Зденек Лишка взволнованно наблюдал за тем, как мы с Франсуаз совещаемся у парапета террасы.

— Возможно, у него есть причины так думать, — заметила демонесса.

— Бесспорно, — согласился я. — И ты сама видела, как он принял внутрь еще двести грамм таких причин. Погляди на него, Френки — это же полусумасшедший. Такие открывают музеи и собирают по всему миру булыжники, на которые когда-то вытошнило великого поэта.

— Неужели ты собираешься выставить его?

— О, да! Я не собираюсь окунуться в ту отстойную яму, где плавают воспоминания о застрелившемся гении.

Франсуаз поджала губы.

— Нельзя отказывать человеку в помощи.

— Да, ему нужна помощь, — согласился я. — Анонимных алкоголиков.

Я подошел к нашему посетителю.

— Вынужден огорчить, мастер Лишка. Сейчас мы не в состоянии заняться вашим делом. Уверен, в полиции вас выслушают с большим интересом.

Лицо гнома стало бесконечно несчастным. Такое бывает у человека, который никогда не утруждал себя тем, чтобы добиваться цели. Получив отказ, он преисполнялся грусти и обиды на весь несправедливый мир, и глубоко уходил в себя, не помышляя о борьбе.

Произошло это и сейчас.

Я не слушал его сбивчивые возражения; крепко взяв Зденека Лишку под локоть, отвел к двери, и запер за ним замок. После этого счел обязательным вымыть руки с душистым мылом.

— Он на самом деле верит, что поэт был убит, — заметила Франсуаз.

Девушка не была согласна с моим решением; но скорее, из чувства противоречия.

— Самое скверное не это, — произнес я. — Лишка думает, что его поэт когда-то существовал.

5

— Не стоило останавливаться в такой гостинице, — пробормотал я. — Здесь не понимают, что означает просьба не беспокоить.

Я застегнул левую манжету и, окинув себя взглядом, счел, что мой костюм не может вызвать нареканий. Дверной звонок продолжал делать то, для чего его вмонтировали в дверь — мешать постояльцам.

— Раз мы уже покидаем это гнездо буревестника, — сказал я. — То сможем отделаться от новых посетителей, пока станем спускаться по лестнице.

Голос звонка смолк, и я сделал неопределенный жест, констатируя, что наши гости сами сдались. Внезапно раздался громкий треск, и дверь вылетела с петель.

Два орка были одеты в джеркины из шерсти мамонта.

В их грабастых лапах не блестело ни револьверов, ни даже того, чем обычно бьют окружающих по голове. Но перед нами не был марш пацифистов. Просто наши гости думали, будто оружие им не понадобится.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросил тот, что казался повыше.

— Мы здесь целовались, — любезно ответил я. — Простите, вакансий нет.

Франсуаз уселась на кончик стола, закинув ногу за ногу.

— Покажи себя, бейби, — протянула красавица томным голосом стервы. — Может, тогда я действительно позволю тебе поцеловать меня.

— Друзья мои! — обратился я к новоприбывшим. — Обычно я мил и любезен с гостями.

Я надеялся, они не знали, сколь гостеприимно был встречен в этой комнате Зденек Лишка, и с каким шумом катился он вниз по лестнице.

— Но, как видите, дама ждет от меня иного.

По всей видимости, я зашел слишком издалека, и оба не-пацифиста не смогли уловить главную идею.

— Лишка был здесь? — спросил высокий.

Оба были настолько уродливы, что наверняка вышли из мастерской природы через то окошко, в которое выкидывают брак. Дар речи при этом достался только крупному, второй же оказался его лишен, как и нормальной внешности.

Нельзя хвататься за револьвер, если не уверен, какой стороной держать. Тогда почему же каждый принимается болтать языком, хотя не имеет ни малейшего представления о том, что и когда следует говорить?

К примеру, этим двоим давно было пора извиниться.

Франсуаз провела ладонью по внутренней стороне бедра.

— Ты заставляешь меня ждать, бейби, — предупредила она.

— Не пытаться лгать! — заревел первый из наших посетителей. — Мы знаем, Лишка был здесь.

Его волосатая физиономия расцвела так, словно он только что получил диплом по высшей математике. Произнесенные слова показались ему недостаточно убедительными, поэтому он счел необходимым добавить:

— Я это сам видел.

— Джентльмены, — произнес я. — Зденек Лишка на самом деле заходил к нам. По всей видимости, вы хотели бы знать, куда он направился дальше? С удовольствием подскажу вам! Его спустили с лестницы. Показать?

Это был не тот ответ, которого гости ждали.

Тогда я попробовал нечто другое.

Пословица гласит, что путь к сердцу человека лежит через его желудок.

Поэтому я направил свой удар именно туда, и мы достигли взаимопонимания. Мышцы у орка оказались твердыми — верный знак, что он много времени проводил в спортивном зале. Тем приятнее мне стало, когда удар достиг цели.

Второй замахнулся, и постарался кого-нибудь пнуть. Для того, чтобы попасть в меня, ему следовало еще и прицелиться, но он упустил из виду этот момент. Я позволил ему выбить пыль из воздуха, и несильно хлестнул по шее ребром ладони.

— Ну как, Френки? — спросил я. — Я заслужил хотя бы поцелуй?

6

Франсуаз склонилась над одним из орков.

Его глаза расширились при виде роскошной груди девушки, оказавшейся настолько близко.

— Пока мой друг вызовет городскую стражу, — проворковала Френки. — Я смогу задать тебе пару вопросов…

Я подошел к телефону и стал набирать номер.

— На ее языке, — пояснил я орку. — Это значит, что она станет тебя пытать.

Возможно, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что мои слова его испугали. По всей видимости, он не очень любил боль.

Странные у людей бывают предрассудки.

Френки засмеялась.

— Нет, бедняжка, — ласково проворковала она. — На настоящие пытки нужно время… И настроение.

— Она знает, о чем говорит, — заверил я орка.

Тому отчего-то становилось все хуже — или новости его не радовали?

— Я хочу заявить о нападении, — произнес я. — Это «Адмиральский отель», президентский номер. Можете не спешить. Все, что могло случиться, уже случилось.

Я повесил трубку.

Мой первый удар поставил орка на колени, и с того знаменательного момента он так не смог изменить своей живописной позы. Теперь в ней появился новый смысл; казалось, гость молил о пощаде.

Он знал Франсуаз недостаточно близко.

— Я начну с простого вопроса, — сказала девушка. — Очень простого. Какого тролля ты вломился в мой номер?

Орк помотал головой. Крепко стиснул зубы, словно боялся, что слова против его воли выпрыгнут и поскачут по сверкающему паркету.

— Я не скажу, — прохрипел он.

Это было ошибкой; и в корне противоречило замыслу молить о пощаде.

— У нас с тобой мало времени на разговор, — сообщила девушка. — Поэтому тебе будет очень больно.

— Хорошо, — провыл орк. — Только отпусти меня!

— Нет, — возразила демонесса. — Сначала ты ответишь, а только потом я тебя отпущу. Правда, так интереснее?

— Элдарион, — простонал ее пленник. — Он послал нас.

Я задумался.

— Пожалуй, ты можешь отпустить его, Френки, — произнес я. — Если не хочешь пытать ради забавы. То, что он говорит, похоже на правду.

— Кто такой этот Элдарион? — спросила девушка.

— Издатель, — пояснил я. — Он выпускал стихи Багдади Серхио.

— Ладно, — согласилась Франсуаз.

Демонесса вновь обратилась к стоящему на коленях парню.

— Это было неплохо. Будь я твоей учительницей, поставила бы тебе троечку… Теперь у нас следующий вопрос. Если ты не ответишь сразу, душечка Френки займется твоей второй рукой. Поверь, это будет так же захватывающе.

— Спрашивай, — прохрипел орк.

— Зачем Элдариону наш номер? Я не пишу стихов. Разве что оставляю милые узоры ножичком. На живых людях. Он хочет издать альбом?

— Я не знаю, кто вы…

— Еще бы! Если бы ты знал, сто раз бы подумал, прежде чем высаживать мою дверь. Но ты не ответил…

Девушка с сожалением посмотрела на нашего посетителя; потом ее пальцы сомкнулись вокруг мохнатого запястья орка.

— Нет! — закричал парень. — Я скажу. Ему нужна рукопись.

— Чего?

— Эта проклятая поэма. «Мои слова радуге». Элдарион знает, что Серхио успел ее дописать. Мы перерыли мансарду, но ничего не нашли. Тогда стали следить за Лишкой и всеми прочими, кто у Багдади толкался. Маркиз привел нас сюда. Дэйбрил решил, что вас прислали колдуны Зеристана. Он хотел знать, отдал ли Зденек рукопись вам.

7

— Кому нужна рукопись стихов? — с недоумением спросила Френки.

Она постучала костяшками пальцев по колдовскому кристаллу. Орки сидели внутри, и старательно притворялись, будто не хотят свернуть нам шеи.

— Этого добра и даром хватает. Когда я училась в колледже демонов, одна девчонка у нас писала в стихах все контрольные; после семнадцатой ректор удавился шнурком.

— Серхио сочинял не обычные стихи, — пояснил я. — Волшебные. Редкое умение…

— Понимаю, — кивнула Френки. — Когда я воевала в долине Дао Ван Линь, в моей армии служили колдуны-барды. Стоило им запеть, каждый лучник превращался в берсерка, а паладины начинали летать. Красиво скулили, правда. Даже жаль, что потом пришлось их всех сжечь заживо…

Девушка задумалась.

— До сих пор не могу себе простить. Я должна была поступить как-то иначе. Мудрее. Найти правильное решение… Залить им глотки расплавленным свинцом, например. Так нет же, я поспешила. А в твоей жизни есть моменты, которые хочется переделать?

— Такие вряд ли.

Я развернул газету.

— Серхио Багдади не сочинял боевых гимнов. Думаю, сейчас поэт скрипит зубами и грозит тебе из гроба кулаком, за такие мысли. Он писал благословенные поэмы.

— Чего?

— Эти стихи очищают душу и тело, как глоток алого эликсира… Могут излечить любую болезнь. На каждой книге, поэт расписывается пером грифона, окунув его сперва в гиацинтовые чернила. Маленький сборник может стоить несколько тысяч мифриловых динаров.

— Вот почему оркам нужна рукопись?

— Ей нет цены… Есть немало историй о том, как магические поэмы спасали людей, давно потерявших надежду. Вот одна из них; Джекир Кален-Куронд, первосвященник храма Ваал'Гарака, много лет страдал от неизвестной болезни. Лучшие врачи каганата не могли ему помочь. Но когда он прочел стихи Серхио Багдади, — закашлялся, и выплюнул большую черную жабу; с тех пор недуг его отпустил.

Несколько стихотворений поэта были напечатаны под заметкой о его смерти. Девушка заметила их и вырвала у меня газету:

— Дай почитать.

— Правда, потом Джекиру Кален-Куронду отрубили голову, — продолжал я. — Жаба подала в суд и доказала, что именно она является настоящим первосвященником, а человек, в котором она жила, — всего лишь оболочка, наподобие кожи или раковины.

Газета вспыхнула, и обгорелым пеплом упала на пол.

— Демоны не могут их читать, — пояснил я.

— Почему? — спросила Френки и выругалась.

— Именно поэтому, — смиренно ответил я.

8

За окнами раздавался звон подков; к гостинице подъезжали стражники. Горничным и коридорным очень хотелось взглянуть, что происходит в номере, но им было приказано держать свою любознательность на коротком поводке.

— Вот видишь, Френки, — произнес я. — Как рождаются легенды и обрастают мохнатыми подробностями. Зденек Лишка увидит мансарду поэта разграбленной, и будет глубоко уверен, что нашел новое доказательство убийства.

— Да, — согласилась девушка. — И еще много лет станет давать интервью об этом.

Королевский следователь оказался гномом, — таким высоким, что его наверняка часто принимали за гибберлинга. Черный мундир вышел для него длинноват, и ног почти не было видно; только носки сафьяновых сапог торчали вверх, словно украдкой выглядывали из-под подола и пытались узнать — какой дурень умакает их то в грязь, то в дорожную пыль?

Впрочем, рассмотреть они смогли бы лишь бороду.

Думаю, гном бы хотел подрезать низушку; в мундире он походил на шахматную фигуру. Однако подпускать ножницы к униформе нельзя. Вдоль бортов шли изящные алмазные руны, воспевавшие басилевса; струились по рукавам, скатывались на обшлаги, затейливо играли с серебряной пуговецью.

Благонамеренность пеленала королевского претора, как паутина. Он не мог ушить свой мундир, не отхватив у господаря титул «златоволосый» или «великий князь гнилостных зомби». А поступать так не стоит, если не хочешь оказаться на мифриловых рудниках.

— Я претор, — произнес королевский следователь, подходя к нам. — И мне не нравится, когда в моем городе убивают людей.

— Да? — спросил я. — Как удачно, что вам не принадлежит ни одного города.

Если бы я хотел сделаться его другом, мне стоило начать знакомство с какой-нибудь иной фразы. Но я не хотел.

— Что им было нужно? — осведомился гном.

— Хорошее воспитание, — ответил я. — И немного мозгов при рождении. Думаю, с их стороны было бы неразумно просить о большем.

— А еще, — произнес претор. — Я не люблю, когда в мой город приезжают штучки, вроде вас. Считают себя важными. Не думайте, будто длинные уши дают вам право лупить людей.

— Что вы, — возразил я. — Право убивать дано нам от рождения.

Он покачал головой. Бедняга сильно сожалел, что нападение на нас не закончилось более удачно.

Франсуаз отвела меня в сторону.

— Если не прекратишь дразнить его, — сказала она. — Я защемлю тебе член прищепкой.

— Мне бы это понравилось.

Я провел ладонью по лицу.

— Не знаю, почему я так взъелся на этого претора, — признался я. — Он не более тупоумен, чем остальные. Наверное, все дело в этом соловушке и шумихе, которую подняли вокруг него.

— Что ты имеешь против поэтов?

— Наверное, все. Ненавижу их еще со школьной скамьи. Когда меня заставляли учить наизусть гнилые стишки, и все должны были ими восхищаться.

— Мне казалось, тебе нравится искусство.

— Нравится. Но тогда никто меня об этом не спрашивал. Это очень похоже на изнасилование — меня принуждали что-то испытывать, и всем было плевать, что я чувствую на самом деле.

— Так вот в чем дело. Мальчик не любил ходить в школу?

— Терпеть не мог. С тех пор я презираю и поэтов, и так называемую серьезную литературу. Что есть поэзия без этой своры горластых ничтожеств? Только они дают автору право быть Поэтом или списывают его в бумагомараки. Успех коммерческого романа создается при помощи рекламы, и это нормально. Но успех серьезной книги невозможен без какого-то мерзенького сумасшествия вокруг нее, без сотен Лишек, которые хлещут по утрам чужое вино, да вылизывают ступени перед кумирами.

9

В коридоре прогремели шаги. Казалось, незнакомец собрался проломить пол и оказаться на этаже внизу. Претор всполошенно зыркнул глазами, словно ожидал никак не меньше, чем святого архангела.

Дверь не могла распахнуться, так как была выбита; в противном случае, ее, того и гляди, высадили бы снова. На пороге появился дергар, такого большого роста, что, прикрути к нему петли, и его можно было навесить вместо створки.

Два тяжелых рога росли из висков демона. Во лбу поднимался третий, идеально ровный, — видно, хозяин подтачивал его перед сном мифриловой пилкой. Делать это запрещено; жрецы учат, что форма рогов дергара говорит о его характере. Если сознание чисто, а воля крепка, — костяной отросток получится идеальным, а любая неровность будет кричать о том, как много грязи скрывается в тяжелом черепе.

Этот запрет, конечно, не соблюдают; а там, где лгут все, некому их разоблачить.

Тяжелый плащ, из алого бархата, стекал с широких плеч гостя. На груди он был отделан мертвыми крыльями фейри, и черное магическое стекло жадно пожирало энергию собравшихся здесь людей.

Незнакомца сопровождали три орка, и, судя по их внешности, этих ребят нашли в том же лукошке, что и наших недавних посетителей.

Претор посмотрел на него с видом человека, который знает, что сейчас получит пощечину, и пытается выглядеть при этом достойно.

— Я Дэйбрил Элдарион.

Гость произнес это таким голосом, словно ожидал, что все, собравшиеся в комнате, выстроятся вдоль обеих стен и отдадут ему честь.

— В таком случае, это не ваш корабль, — ответил я. — Пришли потребовать рукопись лично?

Моя неприязнь к поэтам не могла не касаться издателей. Не будь последних, стихи не расползались бы тараканами так быстро.

Элдарион обернулся к претору.

Не как к человеку, которому собирался задать вопрос. Скорее, так смотрят на прибор, чтобы считать его показания.

— Кто это? — потребовал он.

Претор засунул руки в карманы.

— Богатые путешественники. Помяли ваших орков, мастер Элдарион.

Казалось, между его зубами вот-вот появится струйка слюны и начнет скапывать на пол.

Дэйбрил вновь посмотрел на нас; издатель не собирался заговаривать до того, как поймет — кто мы, и как себя следует вести. Он был умным дергаром, этот Элдарион; но я сомневался, что ему удастся вырасти до высшего демона. Слишком примитивных орков брал себе в помощники.

— Вы сказали, путешественники? — переспросил книжных дел мастер.

Лицо претора перекосилось, словно он старался ухватить себя зубами за губы и, потянув, содрать всю кожу с лица.

Элдарион вновь повернулся к нам. К нему стоило пристегнуть динамо-машину, чтобы, вертясь, он заодно вырабатывал электричество.

— Это недоразумение, — произнес дергар.

— Конечно, — согласился я. — И сейчас оно стоит предо мной.

Демон улыбнулся, с видом человека, который только что получил поддых; первой его реакцией было попытаться ответить, но потом он оценил свои шансы и решил, что надо дружить.

— Я издаю книги, — вымолвил Элдарион.

Он говорил тем тоном, какой выбирают не знакомые и не симпатичные тебе люди, что начитались свитков по НЛП и решили выдать себя за твоих старых приятелей.

— У меня не хватает времени на персонал. Наверное, мои орки слишком погорячились. Думаю, они сами виноваты в том, что произошло.

— Хорошая эпитафия, — одобрил я.

— В любом случае, — произнес Элдарион. — Я думаю, дело можно считать исчерпанным.

Это не прозвучало, как приказ; но для претора, глубоко уткнувшего руки в карманы, слова издателя им и были.

— Научите своих орков сперва стучать, — посоветовал я. — И задавать вопросы в вежливом тоне.

Чего Элдарион не хотел от меня слышать, так это советов; вот почему я расщедрился на них.

— Мы остановились в соседнем номере, — произнес я, обращаясь к претору. — Очень надеюсь, что больше вам не понадобимся.

Стражники провожали нас безучастным взглядом светофоров.

Пройдя по коридору всего лишь пару шагов, я услышал, что кто-то вышел из номера следом за нами. Обернувшись, увидел Дэйбрила Элдариона. Не было ничего удивительного в том, что он не остался в наполненном людьми номере; но у меня создалось неприятное ощущение, будто дергар хочет продолжить знакомство.

— Да? — спросил я.

— Я поговорил с претором.

— Сочувствую.

Он замолк.

Такой человек явно не привык к растерянности. Это означало, что он попал в непривычную для себя ситуацию, — и ему требовалась помощь.

Я уже предвкушал, как откажу ему.

— Претор сказал, что иногда… Вы соглашаетесь выполнить небольшие частные поручения.

— Это не так, — ответил я.

— Но?..

— Я могу помочь тем, кто оказался в беде — в настоящей беде. А с частными поручениями вам лучше пойти в бордель. Уверен, в городе их достаточно.

Элдарион помедлил.

Могло показаться, в теле его находится поршень, и дергар прогнал его от головы к ногам. Это свойственно людям, которые осознали, что подошли к делу неправильно, и спешат перестроиться на ходу.

— Поэма была так хороша, что я убедил Серхио публиковать ее частями. Еще до того, как она будет закончена. Своего рода, возвращение к истокам классической поэзии. Так же, главами, публиковался «Евгений Онегин».

— А еще «Нат Пинкертон», — подтвердил я. — Это все?

— Поэма написана. Я видел завершающие главы. Но мы так и не смогли найти текста.

— Серхио помахал им у вас перед носом, но трогать не разрешил?

Мои слова уязвили Элдариона, но он хотел расположить меня к себе, поэтому засмеялся.

— Признаюсь, я даже не смог их прочесть.

— Еще бы. Иначе бы начеркали по памяти.

— В любом случае… Миллионы читателей, во всем мире, только и ждут завершения «Моих слов радуге». Ченселлор. Подумайте о тех, для кого стихи Багдади — единственный смысл жизни. Представьте, скольких людей вы сможете сделать счастливыми, если найдете рукопись. Разве это не достойная цель? Разве это не значит, помочь тем, кто попал в беду?

Я усмехнулся.

— Не будьте смешным. Единственный, у кого крошки-неприятности, — это вы, раз не сможете настричь денег. Миллионам людей плевать. Более того! Они будут счастливы, раз поэма осталась незаконченной. Такова судьба многих шедевров.

— Хорошо, ченселлор. Но разве вам не будет интересно заняться поисками — из любви к искусству? Во всех смыслах этого слова.

— Копаться в рукописях, залитых водкой, — ответил я. — Да разговаривать с окружением поэта — полуспившимися, получокнутыми людьми — не вижу здесь ничего приятного. Я не собираюсь искать предсмертные бредни застрелившегося алкоголика.

Внезапно Элдарион засмеялся.

— Слава богу! — воскликнул он.

— Что? — вежливо осведомился я.

— Хоть кто-то оценивает Багдади так, как тот заслуживал!

Элдарион казался очень довольным.

— Я издавал его магические стихи — правда, потому что они приносили деньги. И принесут еще больше после того, как поэт застрелился. Но я никогда не понимал, чему тут все восхищаются. Багдади был отвратителен — от него всегда несло выпивкой, я ни разу не видел на нем чистого воротничка. Я тоже не против выпить — но Серхио жил, как грязный баргест. Приятно встретить того, кто смотрит на вещи здраво! Ладно, ченселлор — если не хотите искать пропавшую рукопись, не стану вас больше уговаривать. Найду того, кто сделает это за деньги. Или потому, что боготворил Багдади.

— Подумайте, прежде чем раскошеливаться, — посоветовал я. — Перед самоубийством поэт мог просто сжечь стихи — нашел их недостаточно гениальными, или решил наказать жестокий мир, лишив его своего творчества. Это тоже было бы возвращением к классике.

Элдарион перестал смеяться.

10

— Как, говоришь, они тебя называют? — спросил я.

— Франсуаза Мирандарэль.

— Нет, — я покачал головой. — В переводе.

Девушка надулась.

— А, — вспомнил я. — Френки Мозгодавилка.

— Скотина.

Летающий экипаж нес нас высоко над Санта-Хаваной.

— Это прекрасный вид спорта, — Франсуаз начала горячиться. — Чистый, благородный, для настоящих воинов. Я лучшая среди любителей; теперь хочу стать профессионалом.

— Напомни-ка правила.

— Ну, претендент бьет чемпиона три раза кулаком в лоб. Если тот умирает, теряет титул.

— И правда, какой чудесный вид спорта.

— А то, — ответила девушка, не услышав иронии. — Не могу понять, почему в Преисподней его не жалуют.

Летающий экипаж опустился перед таверной.

Я заплатил кредиткой, засунув ее коренному в зубы.

По случаю отборочных соревнований, в трактире никого не было. Хозяин поспешно вытирал со столов крошки. Завидев нас, перекинул через плечо полотенце и скрылся в задней двери, даже не предложим нам эля с дороги.

В дальнем углу высился на лавке огромный риноман, с тяжелым рогом между маленькими глазами. Серый гнолл массировал ему плечи.

Три кобольда, в серебристых кольчугах, перекидывались в картишки. Перед одним уже высилась горка медных монет, а остальные поглядывали на него недобро, — подозревали, что мухлюет.

— И все? — разочарованно спросил я. — А где торжество? Трибуны, полные беснующейся толпы. Олимпийский огонь. Букмекеры принимают ставки.

— А, — Франсуаз отмахнулась. — Это просто кастинг. Претендентов полно; каждый деревенский дурак уверен, что его лоб крепче кулаков. На каждого не нафанфаришься.

Она глубоко задумалась.

— Вот почему плохо быть чемпионом среди непрофессионалов. Какой прок побеждать всяких неудачников? Нет, я хочу в высшую лигу…

К нам шагнул второй гнолл, в длинной голубой мантии.

— Кто соискатель? — спросил он, не пытаясь скрыть, какую скуку наводят на него эти местечковые соревнования. — Протяните руку.

В его мохнатых пальцах появился скипетр с двумя наконечниками. На обоих сверкали волшебные камни. Волшебник повел им вдоль ладони Франсуаз, проверяя, нет ли у девушки невидимых колец или амулетов, которые усиливают удар.

— Можно начинать, — сказал он. — Распишитесь здесь. Будете страховаться на случай смерти? Очень зря, девушка. Воскрешение в Санта-Хаване стоит дорого, к тому же, потеряете все имущество, с которым приехали в город. Имейте это в виду.

Френки тут же выдала фразу, где главную роль играли слова «иметь» и еще одно, однако я приводить ее здесь не буду, ибо вышло грязно и не смешно.

Впрочем, на вкус и цвет.

Риноман поднялся; это был великан, ростом в полтора минотавра. Даже для своего народа он казался огромным. Чемпион шагнул к Франсуаз, и самодовольная улыбка играла на его отвислых губах.

Лоб борца находится так высоко, что девушке пришлось бы забраться на табуретку, — причем на очень высокую. А если учесть, что между глазами гиганта поднимался тяжелый рог, закрывавший половину лица, — становилось ясно, что дотянуться до его тыквы будет непросто.

Френки презрительно фыркнула.

Она резко ударила риномана кулаком в пах. Тот согнулся пополам, воя от боли, затем упал на колени.

Демонесса врезала ему в лоб; такой удар не выдержала бы и крепостная стена, и я уже думал, что соревнования кончились. Не тут-то было.

Череп риномана раздался, как диафрагма, пропустил кулак девушки сквозь себя и сомкнулся вновь на запястье. Франсуаз оказалась в западне; великан поднялся и громко захохотал.

— Смерть! — закричали кобольды, ринувшись к Френки.

В лапах у каждого сверкала острая сабля; гноллы тоже выхватили оружие. Я не вмешивался; знал, что девушка потом мне этого не простит.

Призрачный меч вырос в свободной руке Франчески. Одним ударом она рассекла мускулистую шею риномана, и его отсеченной головой, словно молотом, врезала подбегавшему справа гноллу.

Тот захлебнулся кровью. Упал, и девушка наступила ему на горло. Второй ногой она пнула тяжелую лавку, и та отлетела прочь, припечатав к стене трех кобольдов, словно мух.

Последний гнолл ринулся бежать к выходу; Франсуаз превратила призрачный клинок в диск, и швырнула в спину убийце. Кружащее лезвие отсекло ему ноги, и он рухнул, бессильно царапая руками пол.

Острый диск провернулся в воздухе, и, покорный воле демонессы, обрушился вниз, разрубив гнолла надвое.

— Merde, — пробормотала девушка, освобождая руку. — Наверняка их нанял кто-то из моих соперников. Вот второй раз со мной такое. Стырили мое приглашение, и заменили фейком. Зря я убила их так быстро.

Я задумчиво оглядывал окровавленную таверну.

— Лучше поскорее уйти отсюда, — предложил я. — Претор вряд ли одобрит такие развлечения.

В это время дверь распахнулась, и два орка-стражника выросли на пороге.

— Его сиятельство, королевский следователь, требует вас к себе, — пророкотал первый.

— Вот, — наставительно произнес я. — Что бывает, когда убиваешь людей сразу после завтрака. А с какой целью пригласил нас милейший претор?

— Ему нужна ваша помощь, — ответил орк.

11

— Диана Вервье, — произнес гном.

Такой тон мало подходил для того, чтобы говорить о зверски убитой девушке. Скорее, он соответствовал фразе: «Она была шлюхой, и не удивительно, что ее прирезали».

Я подошел к телу, лежавшему на полу. Встав на одно колено, заглянул в мертвые глаза.

— Подружка поэта, — продолжал королевский следователь. — Поэтому я решил, что вам стоит взглянуть.

— Да, эта смерть не похожа на самоубийство.

Я выпрямился и вышел на террасу. Она был маленькой и узкой; даже не балкон, а птичья жердочка, выставленная перед скворечником. Я смотрел на прибрежный город внизу и ни о чем не думал. Один из стражников отозвал претора, и тот вышел из окровавленной комнаты. Франсуаз приблизилась ко мне.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Можно ли было ее спасти.

— Как?

— Посуди сама. Зденек Лишка пришел к нам рано утром. Сказал, что поэта убили. Я не отнесся к этому всерьез, и теперь девушка мертва.

— Думаешь, ты мог ее спасти?

Красный фургон ехал далеко внизу, на городской улице. Отчего-то он привлек мое внимание, и я не отрывал от него глаз, пока тот не скрылся за рядами домов.

— Мне бы хотелось так думать, — ответил я.

Я повернулся спиной к огромному городу.

Претор стоял над телом, и только крови на руках не хватало, чтобы принять его за убийцу.

— Вы сказали, что Диана была подругой Багдади, — заметила Франсуаз. — Она была подругой — или подругой?

Претор поднял глаза от убитой; чем-то она притягивала его взгляд гнома.

— Они трахались? — подсказала Френки.

— Об этом лучше у второй спросить, — ответил королевский следователь. — Той, что тело нашла. Сейчас в истерике бьется.

— Кто она?

— Люсинда Эйвенель. Пришла сюда, чтобы поговорить о Серхио. Вместе порыдать захотелось. Дверь была открыта, она заглянула — и увидела тело.

— И у нее появилась веская причина заплакать, — констатировал я. — Полагаю, Френки, нам пора поговорить с этой девушкой.

Люсинда Эйвенель курила, закинув ногу за ногу и поставив локоть на стол рядом с собой. Широкое лицо обрамляли песочного цвета волосы. Она подводила глаза ярко-синей мифрилью, губная помада казалась почти бесцветной. В правом ухе висела большая, но легкая золотая серьга, в левом ничего не было.

— Если девица только что билась в истерике, — произнесла Франсуаз. — То слишком быстро с ней справилась.

Люсинда посмотрела на меня не без интереса. Ее глаза скользнули по дорогому костюму, задержались на поясе с бриллиантовой инкрустацией, и наконец она встретилась со мной взглядом. Взор ее был живым, ищущим, и в нем читалось нечто, готовое перерасти в сексуальное приглашение.

То, что я испытал, глядя на нее, наверняка бы ее удивило. У меня создалось неприятное впечатление, будто я по-прежнему смотрю в глаза мертвой Дианы.

— Она не справлялась, — ответил я.

Я присел на стул напротив Люсинды:

— Где вы взяли наркотики?

Эльфийка поглядела на меня так, словно я начал ее кадрить; а она еще не решила, переспать со мной сразу, или немного поиграть. Поднялась и, подойдя к шкафу, раскрыла зеркальную дверцу. В ее пальцах появилась резная коробочка, в форме черепахи.

— Я нюхнула только два раза.

Это не были слова оправдания.

У меня начало складываться странное ощущение, что Люсинда видит во мне своего, в противовес претору и королевским стражникам.

— Вот зачем вы пришли сюда сегодня, — произнес я.

Приняв из рук Люсинды деревянную черепашку, я открыл крышку, вделанную в панцирь фигурки. Мне не пришлось принюхиваться, чтобы определить тип наркотика — алый гиацинт, довольно сильный, он был особенно распространен в таких полубогемных кругах.

Простой гоблин предпочел бы что-то более крепкое.

— Стражники даже не смотрели, чем я занимаюсь, — произнесла Люсинда, возвращаясь на табуретку. — Им ведь не обязательно знать, правда, маэстро?

— Почему вы зовете меня так? — усмехнулся я.

Она заговорщически улыбнулась; если можно говорить так о девушке, которая постоянно находилась в состоянии томного полусна.

— Не потому, что кажешься старше, — произнесла эльфийка. — Ты как раз то, что мне нравится. Молодой, сильный — не такой, как все эти сопляки, которые даже нос подтереть не умеют, чтобы щеки не испачкать.

Эльфийка слегка наклоняла голову, рассматривая меня.

— А, маэстро? Не знаю, есть в тебе что-то такое. Ум, огонь. Хочется идти за тобой, куда ни скажешь… В Соловушке это было. Пока не спился. А вот ты не из таких…

Люсинда положила на стол руку, явно рассчитывая, что я дотронусь до нее. Френки в ужасе переводила взгляд с меня на юную наркоманку.

— Ты знаешь, кто убил Диану? — спросил я.

— Нет… Кому она нужна? Наивной Дианочка была, глупенькой. Думала, Соловушка ее любит.

— А это не так?

— Он и бутылку-то не любил, в последнее время. Совсем плохой стал, наш Серхио. Почти ничего не писал. Только сидел, обнимет стаканчик, и ныл, что никто его не будет помнить, когда умрет.

— И ты его бросила?

Люсинда приняла этот вопрос спокойно.

— Еще раньше… Когда-то Соловушка хорошо писал. У меня от него дух захватывало, и сердце сжималось — сладко-сладко. Но не потому, что я была дурочкой какой, вроде Дианы.

Она посмотрела в сторону комнаты, где лежала ее мертвая подруга.

— Знаешь, маэстро, Серхио никогда в постели не был хорош. Башка у него хорошо работала, а вот все остальное… Потом и мозги сварились. Но стоило ему посмотреть на меня — и все, я была готова с ним столько, сколько он скажет. Вот как сейчас ты на меня смотришь…

У Френки из ушей пошел пар.

— Диана тоже с ним спала?

— Как подстилка… Неважно, пьяный он или трезвый. Дурочка она была, Диана наша, я уже говорила. Ложилась с ним, даже когда от него воняло. А воняло почти всегда.

— А что жена Серхио?

— Жена? — Люсинда хохотнула. — Та еще штучка. Ты ее не видел, иначе бы и не спрашивал. Половая тряпка и то красивее. Ни то, чтобы за собой проследить, там или подкраситься. Все только о нем думала — Серхио да Серхио. А Соловейчик-то видеть ее не мог. Потому в мансарду и переехал.

Она мечтательно посмотрела на кончик незажженной сигареты.

Странно, но эльфийка не осмеливалась закурить, словно чувствуя, что мне это не понравится.

— А хорошие деньки были, — сообщила она. — Я, Соловейчик наш, Диана, Зденек. Он нам свои стихи читал. Потом трахались — я, он и Диана.

— Втроем?

— Да, маэстро. Настоящий улет. Так его даже проще завести было. А потом я Дианку одну оставила — Соловейчик уже совсем стал не тот.

— А Лишка? Он участвовал в ваших играх?

— Зденек-то? Не. Тот никого, кроме Соловушки своего, не замечал.

Люсинда хохотнула.

— Я так думаю — если бы он и захотел с кем из нас перепихнуться, то с самим Серхио. Влюблен в него был, как баба. До сих пор ходит, ноет.

— Что скажешь об Элдарионе? — спросил я.

Я знал, что Дэйбрил принадлежит к тому типу мужчин, которые обычно нравятся женщинам — сильный, богатый. И в то же время достаточно ограниченный; это позволяло его содержанке чувствовать, что она много выше любовника.

— Дергар-то? Он ничего…

Люсинда посмотрела куда-то в пространство.

— В постели куда лучше Соловки был. Но нет в нем того, маэстро — огня. Не может так посмотреть, как ты смотришь, или Серхио, когда еще слава в голову ему не стукнула. Нет — с рогатеньким весело, но все не то.

— Он уверен, что Багдади успел закончить поэму.

— Соловейчик-то? Не смеши, маэстро. Соловка в последние месяцы даже написать в унитаз не мог, не промахнувшись. Не то, что поэму.

Она задумалась.

— Майкл, — сказала она. — Маэстро. Я вот в твои глаза смотрю, тону в них, и ничего не помню. Ты ведь тот, что все эти книги написал, верно? Конечно, у тебя и глаза такие. Даже Зденчик тобой восхищается, хоть и на Соловья нашего молился. Знаешь, маэстро. Как закончим мы тут, приходи ко мне. И девочку свою приводи. Она ничего. Развлечемся…

Я не счел необходимым рассказывать претору о резной шкатулке, которую нашел в шкафу с помощью Люсинды. Гном не любил, когда в его городе хозяйничали другие, и мне не хотелось лишний раз наступать ему на хвост.

Эльфийка спрятала черепашку в сумочку, полагая, что мертвой Диане наркотики уже не понадобятся. Я не стал отбирать их, и читать проповедь о том, как вредно нюхать порошок алого гиацинта. Я знал, что это ни к чему не приведет.

Чувствуешь себя скверно, когда видишь человека, которому невозможно помочь. Но это лучше, чем терять время, пытаясь изменить неизбежное.

12

Дом был выкрашен в темно-зеленый цвет — большое, двухэтажное здание с деревянной горгульей. Он погружался в древесные кроны, так, что самой крыши почти не было видно; особняк прятался в них, словно кошка, засевшая в кустах.

— Неплохое место для спившегося поэта, — заметила Франсуаз, выходя из конного экипажа. — Почему он жил в грязной мансарде, имея такой дворец?

— Тому есть две причины, — ответил я. — По крайней мере, пока я вижу две. Посмотри на этот дом, Френки. Что ты можешь о нем сказать?

Перейдя через улицу, я подошел к калитке и дотронулся до кнопки звонка.

— Спокойствие, — ответила Франсуаз. — Сад ухожен. Стабильность. Благопристойность. Мои тетушки были бы счастливы, выйди я замуж и поселись в таком особняке.

— Для мятежной души поэта, лживое мещанское благополучие. Видишь ли, им всегда надо против чего-нибудь бунтовать. Это делает их знаменитыми. А главное, как прозорливо гласит пословица — ломать не строить.

Никто не отвечал на мой звонок; или же никто не хотел.

— Ты сказал, две причины, по которым осленок-поэт уехал отсюда. А вторая?

— Мне кажется, это элементарно, Френки. Здесь живет его жена.

Девушка подошла ко мне и моему снаряду для тренировки пальца — звонку.

— Лора Морвинг, третья дочь лорда Дарнуэлла, — продолжал я. — Вышла за Серхио, когда он был в самом расцвете, и еще не блевал по утрам в подушку. Расстались мирно, без скандала, даже не развелись официально. Очень богата и влиятельна в Санта Хаване, хотя и не унаследовала магический талант отца.

Я посмотрел вверх, на окна.

— Мне это не нравится, — сказал я.

— Тебе все не нравится. Вдруг ее просто нет дома. Для черной вдовы самое время закатить веселую пьянку.

— Экипаж на месте.

— Может, коляска его.

— Нет! Только взгляни на ладно. Красивое, дорогое — но в то же время строгое, сдержанных тонов, как и этот дом. Соловей не мог ездить ни в чем подобном. Если ты вспомнишь, какой образ жизни он вел, то поймешь — его экипаж не должен блестеть лакированными дверцами. Серхио скорее катался в чем-то грязном, облупленном, с покривленной осью.

— Значит, она не хочет открывать.

— Не думаю. Взгляни на дверь, Френки. Здесь два замка и засов. Заперт только верхний.

— И?

— Женщина, которая живет в таком доме и ездит в таком ландо, не станет устанавливать на дверь лишние замки. А если они ей нужны, будет запирать все.

— Этому тоже может быть объяснение.

— Согласен. И мы его поищем.

Я вынул из-за манжеты длинную отмычку и вставил в замок.

— Майкл! — воскликнула Франсуаз.

— Что? — спросил я.

— Ты собираешься вломиться в чужой дом только потому, что хозяйка забыла запереть его на все задвижки?

Замок хрустнул металлическими челюстями. Калитка начала открываться.

— Если сформулировать это таким образом, — произнес я. — То да.

— Ты еще говоришь, что я чокнутая.

Садовые дорожки были уложены небольшими плитами. Зеленая трава выбивалась между ними; в ней чувствовалось что-то домашнее и ухоженное, не правильное, выблистанное до последнего камешка, как перед Башней Магов, но живое.

Я поднял голову, глядя в окна второго этажа.

— Хорошее место, чтобы совершать преступления, — пробормотал я.

Крик раздался одновременно со звоном разбитого стекла. Неясная фигура метнулась на фоне окна; дневной свет, пронизывающий кроны деревьев, играл на поверхности витражей.

— Помогите! — донесся до меня женский голос.

Раздался выстрел.

Я вынул револьвер и побежал к дверям.

Не скажу, что очень люблю спасать девушек, попавших в беду.

Зачем их поощрять, верно?

Но мне не нравилось стоять под окнами, за которыми прятался человек с револьвером.

Я не смог бы увидеть его, даже если бы захотел.

Он, даже если бы захотел, не мог меня не увидеть.

Был небольшой шанс, что дверь отперта, но увы. Я вышиб ее ударом ноги, и сразу отступил в сторону. Первый этаж оказался пуст. Разбросанные окурки валялись вокруг пепельницы, подобно следам взрыва, на которые смотришь с высоты полета вивверны.

— Если кто-то не верит, что от стихов одни неприятности, — пробормотал я. — Ему стоит заглянуть сюда.

Над нашими головами раздался возглас пощечины; расстояние и стены заглушали его, но есть звуки, которые ни с чем не спутаешь.

Я не слышал женского плача, не раздавались и мольбы о пощаде. Все говорило о том, что леди Морвинг попала в переплет, гораздо более крепкий, чем те, в которых издавались книги ее мужа. Но эта женщина была не из тех, кто станет унижаться.

По лестнице я поднимался, стараясь не шуметь. В этом далеко не все зависит от вас, но мне повезло. Ни одна ступенька не подавала здесь писклявого голоса, а ковровая дорожка скрадывала шаги.

Голоса и шум указывали мне направление. Взломщики не догадывались о том, что скоро к ним присоединится компания. Они были заняты Лорой, и не расслышали, как я вхожу.

Их оказалось двое. Не чета городским оркам, которые служили у Дэйбрила Элдариона. Мохнатые, клыкастые оркохоббиты, — эти явно работали на самих себя.

Один стоял возле высокого книжного шкафа, вываливая на пол одно издание за другим. Пролистывал наскоро страницы, и отправлял измятый томик в последний полет к паркету. Тот начинал всхлопывать листами, словно надеялся взлететь; но всем им было суждено разбиться, сложившись на полу горой погибших аэропланов.

Леди Морвинг стояла возле стены. Второй взломщик приставил к горлу женщины дуло револьвера и надавливал; ей приходилось подниматься на носках и вытягивать шею, чтобы не задохнуться.

— Где оно? — рычал оркохоббит. — Я спросил: где?

Остановившись в дверях, я негромко прокашлялся.

Взломщик с револьвером обернулся. Его напарник прервал свое занятие и посмотрел на меня.

— Вредно читать так быстро, — заметил я, обращаясь к тому, что пролистывал страницы. — Даже если успеваешь понять смысл, не хватает времени, чтобы осознать его.

Оркохоббит отбросил книгу и взялся за следующую.

— По-видимому, вы что-то ищете, и до сих пор не нашли, — продолжал я, пряча револьвер в кобуру на поясе. — Вам помочь?

— Кто ты такой? — спросил любитель быстрого чтения.

— Я решаю проблемы, — пояснил я. — Например, как найти то, что хорошо спрятано.

Я подошел к столу и уселся на него.

— Конечно, не бесплатно. Что мы ищем?

— Будешь делать глупости, — предупредил оркохоббит. — Расшибу ей башку.

— Сразу два просторечных слова в одной фразе, — заметил я. — Но если ты настаиваешь.

Он смотрел на меня так, словно ожидал, что сейчас из моего кармана вылезет слон, а на нем станут жонглировать обезьянки. Но то, что я собирался сделать, и было фокусом. Для того, чтобы зритель не смотрел в одну сторону, ему надо показать что-то забавненькое в другой.

Пуля пробила ротозею горло, и лицо леди Морвинг забрызгали горячие капли. Тот, кто пытался стать интеллектуалом, потянулся за оружием. Но ни первое, ни второе ему не удалось. Увидев, что дуло револьвера направлено на него, он поднял руки и отступил к полкам.

Лора вытерла лицо тыльной стороной ладони. Женщина ничего не сказала; не потому, что была напугана. Просто не привыкла говорить слишком много.

Френки прошла в середину комнаты и вальяжно устроилась в кресле, перебросив ногу за ногу.

— Я ченселлор Майкл, — произнес я. — Это Франсуаза, демонесса пламени. Простите, что села без приглашения. Никак не могу научить ее вежливости… Мы имеем несчастье расследовать гибель вашего мужа.

Оркохоббит у книжных полок тоже любил фокусы. Ему показалось, что все сейчас смотрят на Лору. Взломщик отправил свою правую руку попутешествовать куда-то за спину.

Может быть, там у него был носовой платок, и он хотел вытереть вспотевший лоб.

Франсуаз разнесла ему голову двойным выстрелом.

Леди Морвинг никак на это не отреагировала. Даже не поморщилась от шума. Подойдя к бару, налила себе маленькую рюмку чего-то прозрачного и предложила нам.

Она была высокой сильфидой и могла показаться красивой тем, кто ценит женщин такого типа. Черные волосы собраны в элегантный пучок. На лице чуть больше косметики, чем принято, но ей это шло.

В каждой складочке немолодого лица читалось внутреннее напряжение. Его причиной было не нападение грабителей, и даже не самоубийство мужа. Я понял, что леди Морвинг уже давно привыкла с ним жить.

— Вы не похожи на городских стражников, — констатировала хозяйка дома.

— Как убитая горем вдова вы тоже не выглядите, — сказал я. — Что они здесь искали?

Лора не ответила. Медленно потягивая из бокала, она скользнула взглядом по моей партнерше.

— Мне нравятся женщины, которые берут все в свои руки, — произнесла она. — Мужчины…

Леди Морвинг сделала неопределенный жест в сторону убитого взломщика.

— Чего они хотели? — спросила Франсуаз.

— То, что ничего не стоит.

У окна стоял письменный стол; он взирал на кабинет, как полководец на армию. Лора села туда, и сразу оказалась на том месте, которое ей пристало.

— Вы не собираетесь вызвать городских стражников? — спросил я.

— Сначала я хочу поговорить с вами. Почему вы решили, что в смерти моего мужа есть что-то необычное? Он застрелился.

— Люди сплошь и рядом так поступают, — подтвердил я. — Особенно в ночь на понедельник.

Я вынул из кармана мобильный телефон.

— У меня для вас приятные новости, претор, — сказал я. — Оркохоббиты напали на леди Морвинг. Нет, что вы, можете не торопиться. Они уже никуда не уйдут.

Сильфида что-то обдумывала.

— Кто вас нанял?

— Никто.

Она сухо усмехнулась.

— Неужели все это из-за любви к поэзии?

— Нет, — ответил я. — К жареному картофелю. Так что они искали, Лора? По-прежнему рукопись?

Тысячи морщинок на лице леди Морвинг пришли в движение.

— У меня ее нет, — сказала она. — Да и не может быть. Мы с Серхио не живем вместе уже два года.

— Но он по-прежнему оплачивает дом?

— Серхио? Не будьте наивным. Особняк принадлежит мне, как и ландо, как и все имущество. У меня фабрика зачаровки жезлов. И ничего общего с покойным мужем.

— Он сам ушел, или вы его выгнали?

— Даже не знаю. Это произошло как-то само собой. Все эти люди, которые окружали Серхио… Они меня раздражали. А ему не нравилось то, как живу я. Закончилось тем, что он поселился на каком-то грязном чердаке. Ему там нравилось. Говорил, воздух наполнен творчеством. А по-моему, просто пахло спиртным.

— Не только, — заметил я.

— Серхио нравилось играть на публику. Порой мне кажется, он был уверен, что не умрет, хотя и выстрелил себе в голову. Мой муж никогда не умел остановиться.

— Оркохоббиты искали колдовские стихи?

— Наверное. Но у меня их нет. Серхио даже не показывал мне рукопись. В последнее время, мы почти не общались. Только сказал, что посвятил поэму мне… Не знаю, зачем он это сделал.

— Может, надеялся вернуться к вам? — спросил я.

— Вы так думаете?

По тону, каким были произнесены эти слова, я понял — леди Морвинг не верит ни во что подобное. Но ей бы хотелось.

Передо мной была сильная, волевая женщина, которая добилась успеха там, где играют жестко, и еще жестче наказывают за проигрыш. С чего же ей мечтать о возвращении нетемахи-мужа?

— Почему нет, — ответил я.

Леди Морвинг посмотрела на меня, и в ее взгляде читался неожиданный интерес. Не ко мне; к себе самой. Наверное, за долгие годы я оказался единственным мужчиной, который увидел в ней красивую, привлекательную женщину.

Я вспомнил, что говорила Люсинда — половая тряпка и то красивее. Лора стояла слишком высоко над людьми, и они не могли оценить ее по достоинству.

Так иногда бывает.

13

Прежде, чем начать говорить, Элдарион наклонил голову и почесал за рогом. У него была такая привычка; словно он запускал механизм, генерирующий мысли.

Зденек Лишка висел возле стены.

Если бы ему позволили делать, что вздумается, маркиз, без сомнения, шлепнулся бы об пол. Но два огра крепко держали его за руки, — и сжимали так крепко, что скорее бы вырвали их по локоть, чем отпустили гнома.

Лишку еще ни разу не ударили; но он вел себя так, словно его непрерывно били на протяжении нескольких часов.

— Зденек, — произнес Элдарион. — Мы ведь с тобой всегда хорошо понимали друг друга, верно?

Прозвучало так, словно Лишку не станут избивать.

Тот был настолько наивен, чтобы поверить.

— Мне нужна рукопись, Зденек, — продолжал Элдарион. — Хочу, чтобы ты это понял.

Он постоял немного, повернувшись к Лишке спиной.

— У меня много времени, — сообщил демон. — Чертовски.

— Я не знаю, где рукопись, — произнес маркиз. — Правда, не знаю.

— Может, это и так, — согласился Элдарион.

Дэйбрил ухмыльнулся.

— Тогда потом я перед тобой извинюсь. Ты пойми, Зденек. Мне мало твоего слова. Я должен быть уверен. Начинайте, ребята.

Дергар отошел в сторону.

14

Бурый болотный имп в форме привратника подлетел к нашему экипажу и раскрыл передо мной дверцу.

Вечер наносил на небо легкие штрихи сумерек. Здесь рано начинало темнеть; словно сама природа хотела создать неустойчивое, романтическое настроение для жизни и смерти поэта.

Когда громыхание лифта замерло, нас встретила тишина.

В холле издательства никого не было; только старый гном, с обвислыми усами, как у моржа в детском комиксе. Он читал книгу, аккуратно обернутую в газету.

На стенах висели портреты знаменитых писателей — Гоблина Скарабейки, Мертонда Дингла и Джонатарна Хиггинса; если подойти к картине, и посмотреть в глаза автору, как он сразу же начинал читать вслух, густо и с выражением, — правда, не свои книги, а соседа; при этом поглядывал на того с ухмылкою и словно говорил:

«Экую же чушь ты написал, парень!»

В центре холла поднимался фонтан с волшебной водой; стоило отпить из нее, и тебя начинало тошнить стихами. Выходили, порой, весьма неплохие; жаль только, что все права на них сразу отходили издательству.

— Не вижу стаи писателей, которые бы осаждали офис с рукописями в зубах, — произнес я.

Френки осматривала пустующий холл с видом богини войны, которая недоумевает — отчего земля еще не усеяна трупами павших.

— Пока что ему не приходили бить морду, — констатировала она. — Даже мебель не сломана.

Стоило подойти к двери и протянуть руку, как створка отворилась сама. Орк, закрывший собой проход, выглядел куда более неприступным, чем запертые засовы.

— Офис закрыт, — сказал он.

— Вижу, — подтвердил я. — Тобой.

Френки проворковала:

— Думаю, я продам вам идею одной книги! — сообщила она.

— Какой? — поинтересовался охранник.

Он спрашивал так серьезно, словно на самом деле поверил, будто девушка принесла ему синопсис. Конечно, орк никогда раньше ее не видел, но принять Френки за литераторшу…

— Она называется «Почему Аркаша ест только кашу», — пояснила демонесса.

Я постарался сделать вид, что не знаю эту девушку.

— И почему? — крайне заинтересованно спросил охранник.

— Потому, что ему выбили зубы!

Орк приходил в себя так долго, что я испугался — не хватил ли его инсульт.

— Это плохой сюжет для детской книжки, — наконец сообщил громила. — Знаете ли, в них не должно быть насилия.

— О, это будет книжка для взрослых, — пообещала девушка. — Очень для взрослых. Может быть, ее даже станут продавать в специализированных магазинах.

— Я люблю такие, — сообщил охранник. — Но вот читать не очень.

— Не расстраивайся, — ласково улыбнулась девушка. — Ты увидишь все своими глазами. В первой главе избивают одного кретина, который стоял в дверях.

— Зря он это сделал, — согласился охранник.

15

Дэйбрил Элдарион обернулся с таким недоумением, словно его корабль потонул, а он понял это лишь в тот момент, когда рыбы стали стучаться в иллюминатор.

— Что происходит? — спросил дергар.

Френки вынула из кобуры револьвер и приставила к голове издателя.

— Вопрос, — сказала она. — Сколько друзей поэзии умрет на этой неделе?

Два огра у стены играли в обои. Ими был Зденек Лишка, и третий громила старался приклеить его к штукатурке. По всей видимости, забыл про раствор, и потому только зря обивал кулаки о живот маркиза.

Когда мы появились, эти трое прервали свое занятие. Лишка же продолжал делать то, что и прежде; испытывал боль.

— Вот значит, как создаются книги! — протянула Френки.

— Я раньше думал, — произнес я. — Книги делаются так: пришел поэт, легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак — пожалуйста! А оказывается — прежде чем начнет петься, долго ходят, разомлев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения.

Элдарион склонил голову.

— Плохие стихи, — констатировал он. — Размер не соблюден, рифма не клеится. И причем здесь вобла? Непонятно. Надо еще редактировать и редактировать.

— Издатели все такие образованные? — спросила Френки.

Три огра, что размазывали Лишку по стенке, теперь стояли, не двигаясь; неподвижные, как напечатанные буквы, но в любой момент готовые объединиться и обрести смысл слова.

Револьвер, приставленный к голове Дэйбрила, гораздо больше беспокоил охранников, чем его самого. Здравый смысл подсказывал, что должно быть наоборот; но вера способна творить чудеса.

Элдарион не верил, что его могут застрелить — вот так, среди белого дня, в собственном офисе, и на глазах телохранителей. Строго говоря, в этом он сильно ошибался.

Охранники же считали — если сделанная ими ошибка заставит Френки спустить курок, их ждет суровое наказание от Элдариона.

Даже если дергара к тому времени убьют.

— Сейчас поясню, — негромко произнес я.

Вращающееся кресло, стоящее в центре комнаты, привлекло мое внимание, и я сел в него.

— За эти сутки погибло уже двое. Мою партнершу расстраивает, что ни одного не убила она сама.

— Врезать ему? — спросил охранник, который украшал физиономию Лишки расплывчатыми пятнами кровоподтеков, в стиле сюрреализма.

Черт, а ведь парень мог стать художником…

Думаю, он имел при этом в виду, что еще раз ударит Зденека; не мог же огр всерьез полагать, что я позволю ему приблизиться.

— Не будь дураком, — ответил Элдарион, и маленькие глазки дергара скосились на револьвер, приставленный к голове.

Значит, он все-таки видел пушку… Это внушало мне тихую радость.

Если быть точным, глаза демона не были маленькими; но какие-то обрюзгшие, заплывшие кожей, так что выглядели раза в два меньше.

— Зачем быть таким требовательным, — примирительно произнес я. — Твой помощник тот, кем был рожден. Он не сможет измениться.

По всей видимости, Элдарион думал, что от его головы уберут револьвер.

Это было одной из мириада иллюзий, которым суждено рассеяться с утренним туманом.

— Послушайте, — произнес он. — Так дела не делают. Вы что, чокнутые? Вламываетесь тут, суете мне пушку под нос.

— А он адекватно оценивает происходящее, — сказал я. — Я вообще-то эльф очень незлобивый.

Я задумался.

— В школе и университете меня все любили, — продолжал я. — Сам удивляюсь — отчего это… Но сегодня я уже дважды наталкиваюсь на твоих книжных червей. И они ведут себя — как бы это сказать, чтобы не обидеть твой слух? По-скотски.

Я снял со стола Элдариона несколько документов; это оказались подписанные контракты.

— И тогда я решил, — продолжал я. — Что стоит заглянуть к тебе и предупредить. Мне нравится предупреждать людей. Они потом все равно делают то, чего им не велели… Приятно смотреть, как сами лезут головой в прессовальный станок.

В контрактах не оказалось ничего интересного. Поэтому я разорвал их и выбросил на пол.

— Ты чего? — закричал Элдарион.

— А вот перебивать нехорошо, — погрозил я пальцем. — Видно, ты еще не издал ни одного сборника правил этикета. Если. Твои книжные червяки. Еще раз побеспокоят кого-нибудь. Пусть даже будут громко включать музыку, мешая соседям спать. Приду и вышибу тебе мозги.

Я добродушно улыбнулся.

— Все понятно, или повторить?

— Вы с ума сошли! — воскликнул Элдарион.

Я встал, для чего мне пришлось немного потоптать разорванные контракты. Подошел к трем оркам, что пластали по стенке Лишку, и раздвинул их, как шторы.

— Давай, приятель, — произнес я, подхватывая маркиза. — Хватит на сегодня поэзии.

Дэйбрил не шелохнулся.

Сложно двигаться, когда в голову направлено дуло револьвера, а мозги шевелятся достаточно быстро, чтобы понять — внутри черепа им будет гораздо уютнее, чем снаружи.

И все же он зафонтанировал энергией. Его тело задрожало, словно дергар наступил на оголенный провод, лицо покрылось краской.

— Кем вы себя считаете? — закричал Элдарион.

Я помедлил.

— Хороший вопрос, — признал я, и продолжал транспортировать Лишку к дверям. — Иногда я сам себя спрашиваю: Майкл, кто ты, черт возьми, такой?

— Вы не знаете, кто я, — говорил Дэйбрил. — Претор не арестовал вас только потому, что я попросил. Да, я! У меня есть в этом городе кое-какое влияние, и в других тоже. Если вы хоть пальцем меня тронете — гнить вам в подземелье, пока хоббит на горе зубом не цыкнет.

16

Рассеянный свет стелился по больничной палате.

— Ваш друг скоро придет в себя, — произнес врач, заглядывая в медицинскую карту. — Ему еще повезло.

— Спасибо, доктор, — ответил я. — Но этот гном нам не друг.

Лекарь поднял на меня глаза, и его взгляд забился между лицом и стеклами очков-половинок. Он полагал, что не-друзей проще отвозить в простую больницу, а не в дорогую частную клинику.

Или сразу сгружать возле крематория.

Однако эскулап получал достаточно, чтобы навесить на губы замок тактичности. Доктор вышел из палаты так, словно этот уход был главной целью его появления.

Френки осматривала палату с видом архангела Гавриила.

— Здесь довольно прилично, — сообщила она. — Но не все на уровне.

— Зденеку Лишке наверняка будет неуютно, — произнес я. — Когда придет в себя. Он привык к грязным мансардам и запаху алкоголя; как бы с ним ни случилось шока от чистоты.

Гном, лежавший на кровати, пошевелился. Это причинило ему боль; а боль помогла полностью прийти в себя.

— Где я? — спросил Лишка.

— На небесах, — ответил я. — И вам придется заплатить за все свои преступления.

Я не стал подходить близко к кровати; Френки взяла стул и поставила его возле постели больного. Девушка склонилась над Зденеком.

— Вы помните, что произошло? — спросила демонесса.

— Смутно… — ответил гном.

Френки носит платья с такими глубокими декольте, что Марианская впадина по сравнению с ними — лишь незначительная щербинка. Теперь вырез оказался перед самыми глазами Лишки.

Мне пришло в голову, что такое потрясение способно перечеркнуть все усилия медиков, и уложить любителя поэзии прямо в гроб. Но я не стал вмешиваться; нельзя лишать человека шанса умереть от счастья.

— Теперь все позади, — ласково произнесла Френки. — Элдарион больше не осмелится тронуть вас.

Глаза Лишки лихорадочно заблестели.

— Вы не поверили мне. Когда я сказал, что Серхио убили. Подумали, у меня не все дома.

— Тогда все указывало на самоубийство, — ответила Френки.

— Как и сейчас, — вполголоса пробормотал я.

— Вы не понимаете, — говорил Лишка. — Вы видели только то, что вам хотели показать. Посмотрите на фотографии, — те, что напечатали все газеты. Серхио на кровати, с револьвером в руке. Выглядит, словно сцена из кино.

Он закашлялся.

— Я приехал сразу после того, как… как его нашли. Все было перевернуто. Сам он скорчился на полу. Оружие валялось в другом конце комнаты.

— Кто изменил положение тела? — спросил я.

— Фотографы… Те, что пришли потом. Я не знаю, кто были эти люди! Я даже не понял, откуда они взялись. В мансарде все переставили. Забрали улики. Серхио убили, но теперь я не смогу этого доказать.

Я положил пальцы на плечо Френки, и коротко пробарабанил.

— Извините нас, — произнесла девушка.

Она встала и подошла к окну следом за мной.

— Надеюсь, ты не приняла всерьез его слова?

— По-твоему, он лгал?

— Нет — он не лжет нам. И на самом деле верит в то, что говорит. Но себя обманывает, и создает целую теорию заговора. Так человек может вообразить, что девушка его любит, только потому, что та ему не врезала.

— То есть, тело Серхио никто не трогал?

— Люди верят в то, во что хотят верить. Факты вгоняются молотком в заранее заготовленную схему. Если причин для глупости недостаточно, человек придумает их.

— Но что произошло на самом деле?

— Может быть множество объяснений. Самое правдоподобное из них — это были люди Элдариона.

— Зачем книгоиздателю уничтожать улики?

— Не улики, Френки. Представь себе. Великий поэт. У тысяч экзальтированных любителей стихов его имя ассоциируется с чем-то прекрасным и возвышенным.

Лишка не слушал нас; он вновь наполовину погрузился в сон.

— Теперь представь, что его нашли застрелившимся — грязный, в измятой одежде, скорчившийся, повсюду мусор. Можно ли помещать в газетах такую фотографию? Говорить людям правду об их кумире?

— Наверное, нет.

— Элдарион постарался сделать смерть Серхио красивой. Да, в каком-то отношении Лишка прав. Гибель Багдади связана с большим обманом — но не из-за убийства. Это всего лишь продолжение той лжи, что сопровождала его на протяжении всей жизни.

17

Гном находился в том состоянии, когда явь смешана со сном, и грани реальности перетекают одна в другую, то вспыхивая яркими огнями, то затухая, как звезды, гаснущие с приходом утра. Может быть, ему казалось, что в эти полуразмытые мгновения он вновь общается со своим погибшим другом.

Френки вновь присела возле больничной кровати. То ли глаза Лишки, наполовину прикрытые, уловили движение, то ли раненый ощутил само присутствие девушки. Веки маркиза дрогнули, он посмотрел на демонессу.

— Можете говорить? — спросила Френки.

Лишка кивнул.

— Расскажите мне о Багдади. Каким он был?

Я покачал головой.

Человеку может стать дурно в самолете; для того, чтобы плохо не стало его соседям, придуманы бумажные пакетики.

Но еще никто не выдумал способа, как спасти окружающих от мутного потока воспоминаний.

— Необыкновенный человек…

В голосе Лишки звучала такая истовая, внутренняя убежденность, словно он говорил о воплощении божества. Есть люди, у которых не хватает смелости для того, чтобы жить. Поэтому им необходимо нечто, к чему они могли бы присосаться. Так рыба-прилипала паразитирует возле акулы.

Багдади был всем для Зденека. Маркиз жил не просто подле него; он жил им. Серхио стал его смыслом, его религией.

— Я… Я не могу объяснить этого словами, — говорил тот. — Надо было знать его, говорить с ним… Слышать, как он читает стихи.

Глаза гнома закатились, словно он находился на седьмом небе от счастья.

Я понял, что Зденек вряд ли в состоянии сам ответить на вопрос Френки — рассказать о Серхио Багдади.

Для этого необходимо сделать шаг назад, отделиться от умершего поэта. Нет; для маркиза это было невозможно. Так же, как человек не в силах объективно описать самого себя, разложить по параграфам и пробиркам. Лишка мог говорить о Багдади только отрывочно; набросками, этюдами, в смешанном потоке сознания и ощущений.

— Он много пил? — спросил я.

Лишка нахмурился. Словно я показал ему трещину на совершенной эльдарской вазе; и он не мог ни принять существование этого изъяна, ни отрицать его.

— Хорошо, — произнесла Френки. — Не надо об этом. Расскажите, что произошло тем вечером, когда вашего друга нашли мертвым.

Взгляд Лишки замутился; он возвращался в тот день, и заново переживал его.

— Это было омерзительно, — произнес он. — Просто омерзительно…

— Почему?

— Все они столпились вокруг Серхио. Как стервятники. Журналисты. Фотографы. Люсинда. Диана. Диана вела себя хуже всех…

— Хуже всех?

— Да; кричала, что Серхио любил ее одну, а остальных только презирал и называл прихлебателями. Это было неправдой; все там было неправдой, все так гадко… Эти люди переставляли в комнате вещи, фотографировали, а я ничего не мог сделать. Я никогда ничего не мог сделать… И Серхио лежал на кровати, мертвый…

Глаза Лишки закрылись, взгляд потух; голова вздрогнула, и бледное лицо отвернулось от нас, последним, уже не осознаваемым движением.

— Снотворное начало действовать, — произнесла Френки. — Вряд ли он мог сказать что-то еще полезное.

— Мог, — заверил девушку я. — Такие люди, как Лишка, хуже любого журналиста. Домашние шпионы, они вызнают все сокровенные тайны поэта, а потом, сморкаясь и сопляясь, публикуют эту грязь в дневниковых записках. Но все же хорошо, что он уснул; не знаю, выдержал бы я и дальше мутный поток воспоминаний.

— Какой ты циничный, Майкл.

18

Когда мы вышли из здания больницы, Френки все еще покачивала головой, не в силах прийти в себя от открывшихся ей литературных глубин.

— Лишка тоже поэт, — заметил я. — И неплохой. Но всегда ощущал себя в тени Багдади. Даже после смерти Серхио Зденек не сможет занять то место в поэтическом мире, которое мог бы. Навсегда останется тенью создателя «Моих слов радуге».

Садовая аллея распушивалась вокруг нас шарами подстриженных кустов.

— Нет, Майкл, — произнесла Френки. — Все же поэзия — это не для меня.

— Разве девушкам не нравится, когда им пишут стихи?

— Я люблю, когда мне делают кое-что другое. А ты когда-нибудь сочинял?

— Да, — ответил я. — Однажды написал для — кажется, десяти дам сразу.

Френки смерила меня взглядом, не зная, шучу я или говорю правду.

— Пора навестить мансарду Багдади, — предложил я. — Надеюсь, аура поэзии не успела развеяться.

— Мне казалось, ты не веришь, что его убили.

— Это так. Но тот, кто зарезал Диану Вервье, был явно вдохновлен зрелищем застрелившегося поэта. Как писал Кант, созерцание шедевра подталкивает к созданию нового…

Место, обозначенное как стоянка ландо, на сей раз использовали не совсем по назначению. Три огра занимались тем, о чем обычно говорят — подпирали стену. Однако, поскольку ни одной поблизости не было, они всего лишь наполовину скрючились в положении стоя, похожие на три вопросительных знака, или же на червей, извивающихся на невидимых крючках.

У меня отчего-то создалось впечатление, что они собирались предложить нам отвечать на эти вопросы.

Пустой экипаж стоял поблизости; но вот форейтора нигде не было видно. Я сомневался, чтобы кто-нибудь из трех огров, которые делали на стоянке ничего, мог оказаться кучером. Скорее, им место за рулем парового катка, размазывающего мирных жителей по асфальту.

— Экипаж свободен? — спросила Франсуаз, когда мы подошли ближе.

Один из парней попытался разогнуться; но он слишком долго провел в таком состоянии. От прямохождения уже отвык.

— Для тебя да, детка, — сказал он. — Хочешь, прокатимся?

— Отвали, — приказал первому огру тот, что стоял чуть поодаль.

Такие манеры редко встретишь в человеке, чье лицо годится лишь на изготовление половых тряпок. Поэтому у меня не возникло каких-либо иллюзий. Он приказал отвалить своему подельнику только для того, чтобы подвалить самому.

— Нам нужно всего лишь ландо, — произнес я.

— Мне решать, что тебе нужно, — отрезал главный вопросительный знак. — Придурок.

— Рад познакомиться, — согласился я. — Меня зовут Майкл. Простите, что не подаю вам руки. Ваша наверняка грязная.

— Ты мне не умничай, — ответил человек. — Вы те, что накатили на Элдариона?

— Да, — ответил я. — Френки — вот она.

Девушка улыбнулась и помахала в воздухе пальчиками.

— Не умничай, я сказал, — повторил парень. — Я Фаруг. Когда у таких людей, как Элдарион, возникают проблемы, они идут ко мне.

— Вот как? — насмешливо спросила Френки. — Ты — главный в этом городе чаек?

— Может, и нет, — отвечал вопросительный знак. — Но я крутой. И я объясню вам, почему нельзя наезжать на Элдариона.

— Крутой, — задумчиво произнесла Френки. — Это когда яйца пять минут варятся?

— Ну, — ответил он. — Наверное.

— Это был такой хороший день, — печально произнес я. — Вечерело. Мы разговаривали о поэзии и о Канте. Разве необходимо все это портить?

— Необходимо, — твердо ответил вопросительный знак.

— Ладно, — решительно произнесла Френки. — Парень с вареными яйцами. Уходи и передай Элдариону, чтобы забыл о рукописи Багдади. Пусть издает гоблинские народные сказки. За них никому не придется платить гонорары.

— У меня вареные яйца? — удивился ее собеседник.

Очевидно, нить разговора от него все-таки ускользнула.

Меня всегда удивляло — насколько непонятливыми бывают люди.

— Фаруг! — закричал третий человек, до сего времени хранивший молчание.

Правда, неподвижность сохранять ему не удавалось; он вертелся на месте так, словно ему в пятую точку вонзили рыболовный крючок. И время от времени подергивали за леску.

— Дай я порежу эту стерву!

— Нет, — обреченно произнес я. — Зачем. Зачем было это делать?

— Давай, — кратко распорядился Фаруг.

Третий вопросительный знак бросился вперед. В его руке появилось нечто, что можно было издалека принять за шестой палец. На самом деле, это оказался нож — не очень длинный, с выемкой на лезвии и утяжеленной рукояткой-кастетом.

— Милая штучка, — похвалила Френки.

Девушка не двигалась, пока парень мчался на нее. На всякий случай, я отошел подальше — пятна крови не идут моему серому костюму.

Френки протянула ладонь, перехватила запястье парня и вывернула его.

Он бежал так стремительно, что сам вогнал нож глубоко себе в живот.

Демонесса опустила руку, заставляя делать то же самое кисть парня, с зажатым в ней ножом. В теле вопросительного знака открылось широкое отверстие, не предусмотренное природой. Последняя здесь дала маху — дыра в животе очень пригодилась бедняге. Из нее здорово вываливались внутренности.

— Ой, — виновато сказала девушка.

Она отступила в сторону так ловко, что ни одна капля крови не попала на ее одежду.

— Вот что бывает, когда мальчики играют с острыми предметами! Разве мама тебя не учила, что так делать нехорошо?

— Ты!

Парень попробовал закричать, но у него возникли проблемы с уровнем громкости.

Сложно изрыгать слова, когда твой желудок роняет кишки.

— Фаруг, она меня ранила…

Двое его товарищей начали отступать. По всей видимостью, они собирались бежать за помощью; миль этак за сто, или еще дальше.

— Нет, бедняжка, — проворковала девушка. — Я тебя не ранила. Я тебя убила. Только ты еще этого не знаешь.

Парень с распоротым животом прошел насколько шагов — то ли по инерции, то ли надеялся, что сможет куда-то прийти.

— Здесь неподалеку больница, — подсказала Франсуаз. — Может, они и помогут тебе… Прожить еще минут пять.

Парень рухнул на асфальт, погребя под собой гору вывороченных внутренностей.

— Что же, Майкл, — девушка пожала плечами. — Похоже, нам придется искать ландо в другом месте.

19

— Красивый дом, — заметила Френки, поднимая голову. — Может, ты был неправ, представляя мансарду Багдади в виде грязного чердака.

— Я всегда прав, Френки, — ответил я. — Только правда часто прячется за изящным фасадом. Погляди на себя. Кто бы мог подумать, что под внешностью красотки скрывается такая стерва.

— Надо мне в глаза заглянуть, — пояснила девушка.

Дом был выстроен еще в конце прошлого века; в те времена красоте и изяществу в мелочах уделяли такое же внимание, как сегодня спортивным новостям. По краям фасада тянулись декоративные башенки из сверкающего металла, и флюгера в форме соколов украшали их.

— Понимаю, почему Багдади выбрал этот дом, — сказала Франсуаз.

— Вишенка, — произнес я. — Тебя так же просто восхитить, как провинциалку в большом городе. Серхио поселился здесь, так как квартплата была маленькой.

Серая кошка переходила нам дорогу; Френки посмотрела на нее, и та, мяукнув, испуганно нырнула в кусты.

— Не терпится смешать его с грязью? — спросила девушка.

— Нет… Но я не люблю, когда толпа начинает расхваливать тех, кто этого недостоин.

Дом разлапливался четырехугольником, — похожий на гигантского неуклюжего краба, выбравшегося на берег. Темный провал арки вел во внутренний дворик; день склонял голову к вечеру, и здесь уже царил полумрак.

— В таких зданиях красивым бывает только фасад, — заметил я. — Это как внешность человека и его душа.

Арочный проход закончился, раскрывшись над нашими головами четырехугольником неба.

— Да, — произнесла Френки, осматриваясь. — Я видела подземелья, которые выглядели привлекательнее.

Вокруг копошились люди.

Двор походил на старое, заброшенное помещение склада, где там и здесь разбросаны забитые ящики; и сами они уже не помнят, что находится в них.

— Ты говорила о тюрьме, Френки, — заметил я. — Разве все эти люди не живут в своей собственной?

— Они свободны, — коротко ответила девушка. — Нам сюда.

— Разве? — спросил я. — Думаешь, у них есть шанс выбирать, где им жить и чем заниматься? Здешние стены — такие же кандалы. Но узник надеется, что когда-нибудь окажется на воле; а эти? Даже не мечтают выбраться из душного дворика, и вдохнуть иной воздух, кроме пропитанного запахом неисправных газовых горелок и дешевой еды.

— Человек всегда свободен, — ответила девушка.

Подойдя к двери, на мгновение она остановилась, не решаясь дотрагиваться руками; потом пнула ногой. Створка открывалась на себя; но от удара качнулась и приотворилась.

— Только когда человек смиряется с положением раба, он им становится.

— Это происходит очень быстро, — заверил я.

Лестница походила на кишку какого-то чудовищного морского змея, в недра которого мы попали. И пахло здесь так же.

— Известно, что самые прекрасные из цветов лучше растут в навозе, — заметил я. — Не думал, что к стихам это тоже относится.

Мансарда, в которой жил Серхио Багдади, и где он вышибил свои поэтические мозги, находилась под одним из фигурных флюгеров. Потолок был настолько низок, что приходилось нагибать голову.

— Как здесь можно жить? — процедила девушка.

— Тот, кто привык склоняться перед жизнью, — ответил я. — Проводит ее в согнутом состоянии. «Если же мы верны чертежу, головой достаем до звезд».

Мне не хотелось верить, что Серхио мог оказаться иным. Я представлял его спившимся, больным человеком, который проводил дни то в окружении прихлебателей, то, в горячечном бреду, строчил странные стихотворения.

Однако картина, представшая нашим взорам, оказалась чересчур отвратительной даже для меня.

Мансарда не была опечатана; да и зачем, если смерть поэта все считали самоубийством. Видимо, вещи, которые принадлежали Багдади и могли иметь в связи с этим хоть какую-то ценность, тоже покинули тусклое, неприветливое помещение. Все, что осталось — мебель, какие-то книги, в запачканных обложках и вовсе без них; засаленные подушки; зеркала и занавеси; пыль.

— Осторожнее, Френки, — предупредил я. — Здесь могут быть клопы или клейвосские уховертки.

Именно так представляешь себе притон самого опустившегося наркомана; ничего прекрасного, ничего возвышенного — только грязь и еще раз грязь.

Я сложил руки на груди.

— Что-то не хочется проводить здесь обыск, — сказала Френки.

— Знаешь, — негромко произнес я. — Все же я сказал неправду. Багдади мне неприятен не потому, что когда-то, в школе, меня заставляли учить наизусть стихи.

— Тебе хотелось верить? — спросила Френки.

Я взглянул на нее, удивившись, как она поняла мои чувства.

— Да, — сказал я. — В то, что достойно веры. Но я так этого и не нашел.

20

Шаркающие шаги за дверью шепнули, что к порогу кто-то подходит; когда дверь тихо отворилась, заставив вздрогнуть лохмотья, навешанные на крючок для одежды, — в проеме появился человек.

Он тоже был согнут, как приходилось сгибаться всем, кто находился в этой мансарде; но жесткий накат плеч говорил о том, что ему уже никогда не распрямиться. Мозолистые руки, с полусжатыми пальцами, выдавали в нем человека, привыкшего много работать с землей.

— Пришли посмотреть? — спросил незнакомец.

Глаза у него были маленькими и живыми.

— Да, — ответила Френки.

— Нет, — сказал я.

Он заморгал — с интересом. Ему могло быть и сорок, и шестьдесят.

— Вы знали Диану Вервье? — спросил я.

Не дожидаясь ответа, продолжил.

— Ее убили сегодня днем. Мы ищем того, кто это сделал. Поэтому мы здесь.

По тону человека можно было понять — он успел составить о нас неблагоприятное мнение, и теперь рад, что оно оказалось ошибочным.

— Я подумал, вы пришли просто поглазеть, — произнес старик. — Как все эти ненормальные. После того, что здесь прошлым вечером произошло, они так и ходят. Будто им делать нечего.

Он почесал в затылке.

— Нехорошо это, — подытожил незнакомец. — Не по-людски. Раз умер человек, надо его в покое оставить.

Спохватился, что так и не назвал себя.

— Я Риин, этажом ниже живу. Совсем под этим чердаком. Лора — она женой поэту была — просила за квартиркой его присмотреть. Вещей-то ценных тут не осталось, да и не было их вовек. Но все же надо, чтобы кто-нибудь приглядывал.

— Чем вы занимаетесь? — спросила Френки.

Человек засмеялся.

— Я свое уже отработал, — сказал он. — Давно уже. Теперь вот, в земле копаюсь. Яблонки развожу.

Слова старика звучали спокойно, почти отстраненно. Так он мог бы обращаться к себе самому; не дожидаясь ни ответного слова, ни даже кивка собеседника. Я понял, что Риин часто разговаривал так, частью с самим собой, частью — с огромным миром, что окружал его.

И никогда не ждал ответа.

Это была тихая гордость, неброская. Не та, что пестрит яркими огнями, рассказывая о себе каждому проходящему мимо. Спокойная, как и он весь, погруженная в саму себя. Ничто из происходящего в мире не в силах ее поколебать; никакие слова не могли опровергнуть.

Он противопоставлял свои стариковские яблонки — так вот, без мягкого знака — тому образу жизни и тем занятиям, которым предавались Серхио Багдади и его окружение в тусклой мансарде с низким потолком.

— Вы знали Диану Вервье? — спросил я.

— Видел несколько раз… Вообще-то я мало знался с теми людьми, что к Серхио приходили. Нехорошие они были. Недобрые.

Старик замолчал; он привык вот так затихать, надолго опускаясь на дно своих размышлений; ибо обычно не было собеседника, который ждал продолжения его слов.

— Злые? — спросила Френки.

Моя партнерша могла представлять себе тех, кто посещал мансарду поэта, какими угодно — восторженными, как Лишка, и циничными, как Люсинда; отравляющими тело наркотиками и губящими душу нездоровым бездельем. Но злыми?

— Не злые, — возразил Риин. — Недобрые.

Френки взглянула на него хмуро и неодобрительно.

Девушка всегда так смотрит на людей, когда не может понять, что они пытаются сказать или сделать.

— Серхио слабый был, — произнес старик. — Больной. Ему бы лечиться. Но куды лечиться-то — с такими друзьями.

Последнее слово он произнес неодобрительно.

— Лишка этот. Другом себя называл. А разве сделал что? Я-то видел — не нравилось ему, что Серхио пьет так много. И те, что у Серхио сидели по вечерам, Лишке тоже не по душе были.

— Маркиз вам об этом говорил? — спросил я.

— Пару раз… Спускался, было, ко мне, тоже пьяненький — однакоже не так, как прочие напивались. Меру знал. Но я так скажу — не только в этом дело. Чужим он себя там порой чувствовал, в мансарде. Знал, что Серхио пить нельзя, что талант свой губит. Но поперек другим ничего сказать не решался.

— Считаете, у Багдади был талант? — спросил я.

— Когда-то… Я его ранние стихи читал. Хорошие. Добрые… За душу брали.

Старик замолчал, глядя куда-то сквозь пространство. Улыбки не было на его лице; но тень улыбки. И глаза, живые, тоже начали светиться чем-то — словно смотрел он на свои яблонки, и тихо радовался тому, как они растут.

И ранние стихи Багдади, что эти яблонки — простые и человечные.

— Потом, как слава к нему пришла, стал он меняться. И стихи меняться начали. Странные какие-то. Перестал я их понимать. Я ведь человек простой, от земли… Куды мне. Но вот то, что спивался Серхио — это я видел.

— Не расстраивайтесь, — заверила его Френки. — Майкл в них тоже не врубается. Хотя уж на что образованный и утонченный.

— А Люсинда? — спросил я.

— Эта? Она хуже всех была. Мне-то, в квартирке моей, все слышно. Что у них там, наверху, происходит. Словно в игру какую играла. Нравились ей и слава Серхио, и жизнь, которую он вел. Напьются да стихи читать начнут. А по мне…

Старик махнул рукой.

— То есть, Люсинда играла в богему? — спросил я. — И Серхио нужен был ей именно такой — спившийся, больной, и в то же время великий поэт.

— Вы это вон сказали, как доктор диагноз ставит…

Слово «диагноз» он произносил, ставя ударение на «о».

— Но так она себя и вела… Элдарион этот, опять же, издатель. Поглядишь — дергар, вроде бы, солидный. В костюме. Галстук никогда не снимал. А туда же.

Старик оживился.

— И вот чего я никак понять не могу. Он-то, демон, стихи волшебные издавал. Деньги получал хорошие. Серхио-то — у него золото между пальцев просыпалось. Только сегодня богач — а завтра и ничего не осталось, будто и гроша не было. Элдарион другой; монету он шибко любит.

Риин посмотрел на меня, словно ища ответа.

— Так для чего он, дергар-то, Серхио позволял пить? Видел же, что спивается. А не только не остановит, но еще и сам нальет, а когда и бутылку с собой прихватит. Никогда этого не понимал! Ведь я так рассуждаю — стихов не будет, и денег тоже не будет. А ему, Элдариону, хоть бы хны.

— А Лора? — спросил я. — Она так же себя вела?

— Лора святая, — с глубокой убежденностью отвечал старик. — Серхио-то ее не стоил, как есть, не стоил. Женщина умная, сильная, и сердце у нее золотое. Знала, что муж ей изменяет — а он-то, прости его господи, чуть ли не с каждой был готов, кто к нему приходила стихи послушать.

— И много их было? — спросила Френки.

— Да десятка два, если посчитать… Другая, на месте Лоры, давно на него рукой бы махнула. Но не такой она человек. Видела, что Серхио помощь нужна. Никогда не бросала.

— Муж давал ей деньги? — спросил я. — Насколько я понимаю, Багдади зарабатывал прилично.

— Деньги? — рот старика округлился от удивления. — Да Серхио не мог и сам-то концы с концами свести. Элдарион ему хорошо платил, это правда. Я знаю, потому что мне Зденек рассказывал, Лишка-то. Но куда только Серхио деньги девал — один бог знает.

Старик взмахнул рукой.

— На таких, как Люсинда, тратил. Лора-то и за мансарду эту платила, а не он.

— А Диана Вервье? — спросил я.

— Диана дурочкой была, — отвечал старик, и я удивился, как два совершенно разных человека, в несхожих интонациях, дали убитой девушке одну и ту же характеристику. — За Серхио бегала, как собачонка какая-то. Чуть ли не в рот ему смотрела. Им только и жила.

— Я слышала, она устроила скандал, когда нашли тело? — спросила Френки.

— Про это я ничего не знаю, — ответил старик. — Меня, слава богу, здесь вчера не было. Я со своими яблонками шебаршился, на садовом участке. Говорят, здесь черт-те что творилось. Стражники приезжали, фотографы. Я когда вернулся, все уже закончилось. Лора мне говорит — ты пригляди за квартиркой-то, пока вещи все не вывезут. А кому они нужны, эти вещи…

21

Когда своды четырехгранного дома остались позади, и темный провал арочного прохода выпустил меня и Френки под сень каштанов — только теперь я смог вздохнуть свободно, не боясь, что вновь почувствую спертую атмосферу поэтической мансарды.

— Бедный человек, — задумчиво произнесла Френки, беря меня под руку.

Когда девушка, способная до завтрака убить четырех драконов, берет тебя под локоть — это наполняет ощущением ответственности.

— Вот еще, — недовольно ответил я. — Багдади был именно таким, как я его и представлял. Ожидай от людей самого худшего, Френки — и они никогда тебя не разочаруют. Поэт испортил жизнь и своей жене, и Лишке. В конечном счете, даже Диана Вервье погибла из-за него, хотя мы еще не знаем, как это произошло.

Я покачал головой, давая понять — если девушка со мной не согласна, может обижаться, сколько угодно.

— Нет, — продолжал я. — Я не собираюсь оправдывать Багдади только потому, что он застрелился сам. И то, что вокруг копошились люди, которые подталкивали его к бутылке, тоже не извиняет Серхио. Были рядом и те, кто хотел помочь — если бы поэт им позволил. Лора, Лишка. Даже этот садовник со своими деревьями.

— При чем здесь Багдади? — нетерпеливо спросила девушка. — Я говорю об этом старике.

Я в недоумении посмотрел на свою партнершу.

— Почему? — спросил я.

— Его яблони растут где-то на участке, далеко за городом. Представь, что будет, если однажды он приедет туда и увидит, что их сломали. В мире полно уродов. Они причиняют страдания другим даже не потому, что это им нравится; а просто оттого, что могут это сделать.

Слова Френки меня огорчили.

— Ты права, — сказал я. — Как всегда.

Я взмахнул головой, стараясь избавиться от печальных мыслей.

— Из этого можно сделать только два вывода, — сказал я. — Человек не может жить достойно, если у него мало денег. Он всегда будет слишком зависим от других людей и от обстоятельств.

— А второй?

— Никогда нельзя вкладывать силы и любовь в то, что существует вне тебя. В дом, в сад, в какое-то дело. Когда-нибудь яблонки старика все равно погибнут — так или иначе. А стихи спившегося поэта переживут века.

22

Быстро темнело.

Сильфидские тополя складывали острые листья, и ветви втягивались в чешуйчатые стволы. Райские птицы со змеиными головами вспархивали над исчезающей кроной, смотрели на нее с неизбывной обидой и огорчением, и улетали прочь, искать ночное пристанище под сводами соседней церкви.

Вот остались лишь маслянистые стволы, голыми обрубками по обе стороны улицы, но и они медленно прятались под землю.

Звякнул первый фонарь; в тишине одна за другой открывались мифриловые крышечки, вделанные в мостовую, и острые языки света устремлялись к небу трех лун.

Горели они недолго; пять ламп стремительно стали гаснуть, свет их тускнел, обращаясь в легкие облачка пепла, и холодный ветер подхватывал их, нося по пустынной улице.

Неровная, сплющенная пентаграмма выросла между островками тьмы; и черный шаман появился в центре нее.

Это был оркохоббит, выросший в степях Гианнеи. Серая шерсть покрывала скуластое лицо, два магических камня свисали с щек на тонких золотых цепочках.

Четыре мохнатых уха, по два с каждой стороны, оканчивались костяными шипами. Тусклое ожерелье из черепов лесных фейри лежало на широкой груди.

Шаман был облачен в мантию, цвета океанской волны, ибо нет в мире силы, которую оркохоббиты почитали бы больше, чем море, которое никогда не видели и никогда не увидят.

— Благословенные стихи, — произнес он, и слова с трудом пробивались сквозь горло, стянутое тремя обручами из заговоренного адаманта, — их волшебная сила многократно усиливала заклятия шамана, делая голос хриплым, как карканье птеродактилей. — Отдайте их мне.

Чародей поднял волшебный посох, и набалдашник превратился в голову ворона. Хриплый клекот вырвался из клюва, приводя в движение камни мостовой.

Они взмыли вверх, закрутились в гудящем водовороте и обрушились на меня и Франсуаз.

Я исчез; булыжники прошли меня насквозь, и глухо застучали где-то за моей спиной. Но это умение доступно лишь темным эльфам, закончившим школу Даркмура; девушка не успела отскочить в сторону, и на нее низвергся град тяжелых камней.

Первый ударил демонессу в висок, второй в правое плечо; куски гранита били ее по ногам, груди, пока не заставили упасть на одно колено.

— Шиар'Даг, повелитель степи, сожрет ваши души, — прошелестел волшебник.

Я повернул руку ладонью вверх, и ожерелье шамана дрогнуло. Сухо застучали белые черепа, и украшение завернулось в тугую петлю. Она крепко сдавила горло волшебника, прервав слова заклинаний.

Франсуаз подпрыгнула и, перевернувшись в воздухе через голову, оказалась прямо перед шаманом.

Демоны не могут летать; стоит им покинуть Преисподнюю, как их крылья становятся бесполезны. Зато умеют совершать прыжки, которым позавидует любой джабберлинг.

Девушка ударила оркохоббита коленом в лицо.

Тот как раз был подходящего роста; череп шамана треснул и вдавился внутрь, словно разбитая скорлупа.

— У меня нет души, — процедила Френки.

Но оркохоббит, видимо, не очень-то ценил свою внешность. Даже лишившись лица и половины мозга, он продолжал колдовать.

Дрогнула тяжелая вывеска, тускневшая над входом какой-то лавки, дернулась, зазвенела, — и высокий металлический столб, на котором она крепилась, вырвался из земли.

Франсуаз обернулась, и в то же мгновение чугунный шест сбил ее с ног и закрутил по полу.

— У всех вас есть душа, — негромко возразил шаман. — Вот почему вы так ничтожны.

Я соединил кончики пальцев.

Шестой фонарь замигал и потух. Пентаграмма, сквозь которую пришел оркохоббит, ослепительно вспыхнула. Новый источник Тьмы властно притягивал ее сверкающие лучи.

Магический символ дрогнул, перекосился, и серые бестии заметались вдоль его граней. Посох вновь поднимался в руке шамана; но сразу же замер, когда колдуна сдавил изломанный пятиугольник.

— Шиар'Даг… — простонал волшебник, и разлетелся на мелкие клочки окровавленной плоти.

— Эй, — воскликнула Френки, поднимаясь с земли. — Он уже умер? Черт… Я ведь должна была сказать ему что-то смешное и издевательское. Ненавижу, когда люди так делают.

23

— Милая моя Франческа, — произнес я. — Мы остановились в этом городе всего на одну ночь. А теперь все здесь нас ненавидят. Элдарион, потому что мы потрепали орков. Претор, так как мы сделали это в его городе. Зденек Лишка, ибо мы не поверили в его историю. Прибавь к этому наркоманку, которая мечтает со мной переспать.

— Как сказала одна моя подруга, — заметила Френки, — которую я навещала в роддоме, — одна ночь может иметь далеко идущие последствия.

Я проводил взглядом крылатый экипаж.

— В таком случае, — ответил я. — Нам следует попадать в неприятности с очень большого расстояния. Чтобы мы успели вовремя убежать.

— Ты уже знаешь, как это сделать?

— Разумеется, — ответил я. — Я всегда все знаю. Только мне часто бывает лень этим воспользоваться. Поэтому действовать будешь ты. Возьми мобильный, и позвони женщине-каракурту. Договорись о встрече. Раз она любит женщин, которые берут все в свои руки — вы наверняка найдете с ней общий язык.

— Найду с ней общий язык? — осведомилась Франсуаз. — Надеюсь, это не значит, что мне придется целоваться с ней по-французски.

— Какая ты грубая, Френки…

24

— В последние дни, его друзья стали исчезать.

Леди Морвинг стояла у перевернутого креста.

Такие еще можно увидеть, в старых аристократических домах Санта-Хаваны и дальше, вдоль отрогов Мухалдерроя. Считается, что они защищают от демонов Иллюзий и Грез.

— Исчезать куда? — спросила Франсуаз.

— Я не знаю. Никому не было до них дела; а моему мужу меньше других. Они больше не приходили к нему, в его мансарду, и все. Мне казалось, эти люди просто разочаровались в Серхио, как и я. Но Зденек… После…

Она запнулась, подбирая нужное слово.

Так и не нашла.

— Этим утром маркиз рассказал мне, что их друзья исчезли совсем. В свои дома они не вернулись. Близкие ничего не знают.

— Родственники пропавших не обратились в полицию?

— Только некоторые. Остальные просто вздохнули с облегчением. Те, кто приходил к Серхио, на его вечера… Ну, вы понимаете.

— Претор ничего нам об этом не рассказывал.

— Он боится. Думаю, ему даже не пришло в голову провести расследование. А тем более, связать эти случаи воедино. Теперь, после смерти Серхио и Дианы Вервье, его могут обвинить в халатности.

— И бедолага лишится чина, мантии и головы… А что скажете об Элдарионе?

Лора усмехнулась.

Странно, но эта женщина вообще не выражала никаких эмоций, когда улыбалась.

— Дэйбрил всегда был человеком действия, — сказала леди Морвинг. — Но не разбирается в людях. Он решил, будто Зденек знает, где последняя часть рукописи?

— Нет; но решил, что имеет смысл проверить.

— Бедный Дэйбрил…

Наивность Элдариона, по мнению Лоры, заслуживала высокомерного сочувствия.

О Зденеке Лишке, который лежал в клинике, то приходя в сознание, то вновь теряя его, — леди Морвинг даже не подумала.

— Мой муж никогда не воспринимал Лишку всерьез… Для Серхио тот значил не больше, чем подстаканник. А Зденек так себя и вел.

Я соединил кончики пальцев.

— Вы говорили, что после смерти мужа к вам перешли права на последнюю главу. А как же дергар?

— Дэйбрил, конечно, хотел их выкупить. Но муж не соглашался. Не знаю, почему. Он никогда не был аккуратен с деньгами.

— И все же отказал?

— Да. Думаю, Серхио нравилось, что Дэйбрил вертится вокруг него, уговаривая подписать контракт. Это было частью облика, который муж для себя создал. Знаменитый поэт, а вокруг вертятся издатели и поклонники.

Лора поежилась.

— Серхио всегда соглашался на самые рабские условия. Для него главным было то, чтобы Дэйбрил вокруг поплясал. И тот соглашался. Он готов унижаться ради денег. Почти все готовы.

— Расскажите, — попросил я. — Что произошло, когда тело вашего мужа было найдено.

— Не знаю, зачем… Нельзя же верить в то, что Зденек рассказывает на каждом углу. Он не может оставить Серхио в покое, даже после смерти. Но если хотите.

Леди Морвинг поглубже устроилась в кресле. Не оттого, что искала более удобное положение. Лора еще глубже закрылась от нас, уйдя, как улитка, в раковину.

— Тело моего мужа нашла Люсинда.

Она говорила сухо, словно зачитывала официальный отчет — касающийся совершенно чужих для нее людей.

— Вы знали, что они были любовниками? — спросила Френки.

Франсуаз мастерица на бестактные вопросы.

— Об этом все знали. Люсинда пришла к Серхио около восьми вечера. Она сама не могла назвать точного времени. Стражникам заявила, что они собирались вместе почитать стихи мужа.

Лора хмыкнула, с видом женщины, которая давно уже знает, чем мальчики могут заниматься с девочками и в каких позах.

— Что сделала Люсинда, когда нашла тело?

— Поступила так, как могла только она… Села на телефон, и обзвонила всех, для кого Серхио значил хоть что-нибудь — меня, Зденека, Диану. Ей хотелось, чтобы мы пришли и увидели его. И чтобы нас сняли репортеры.

Мне показалось, кончик губ Лоры предательски дрогнул.

— Даже не накрыла его.

— Вы приехали сразу?

— Да. Я оказалась там, почти одновременно с журналистами. Мы вместе поднимались по лестнице. Они спрашивали у меня, что случилось, а я сама ничего не знала.

Леди Морвинг зябко поежилась.

— Со Зденеком случилась истерика. Сперва он подумал, что мужу стало нехорошо от спиртного. Такое бывало. Пытался привести в себя. Когда понял, что Серхио мертв, в нем словно что-то лопнуло. Упал на колени, плакал, кричал. Бился головой об пол. Два журналиста пытались ему помочь, поднять на ноги… Потом его стошнило — прямо на тело. Мне тоже чуть не сделалось дурно.

Сложно было представить ситуацию, в которой леди Морвинг могла потерять над собой контроль. Смерть мужа значила для нее гораздо больше, чем она хотела показать.

— Вскоре приехал Дэйбрил…

Она презрительно улыбнулась.

— Тоже проявил себя во всей красе. Вошел, такой важный, словно все тут только ради его величества собрались. Когда остановился на пороге, долго не мог понять — почему репортеры смотрят не на него, и не фотографируют. Когда увидел Серхио, да еще и Зденека — побледнел сразу, прислонился к стене. Я думала, в обморок упадет. Распустил галстук, и еще долго глотал воздух открытым ртом. Потом спустился вниз — кажется, еще и упал там — и стоял во дворике. Уехал, так ни слова и не сказав.

— Что делала Люсинда?

— Ничего. По-моему, она наслаждалась происходящим. Тем, как Серхио умер. Все это для нее было, словно представление.

Губы леди Морвинг жестко сжались.

— Вы ничего не рассказали про Диану Вервье, — напомнила Френки.

— Диана? Она чуть не сошла с ума. Я думала, ее придется связать. Когда я приехала, та уже разошлась, — кричала, была готова всех убить. Ведь у нее отняли Серхио. Пыталась разбить камеру одному репортеру. Начала срывать с себя одежду.

— Одежду? — спросил я.

— Говорила, что хочет отдаться Серхио в последний раз… Люсинда ее подталкивала. Ей это нравилось. Зденек лежал на полу, весь в блевоте. А репортеры только и делали, что снимали. Не знаю, почему все это не появилось в газетах сегодня утром.

— Об этом позаботился Элдарион, — пояснил я. — Он боялся, что подобные кадры могут разрушить образ соловья Серхио, и подрубить продажу стихов.

— А говорят, плохой рекламы не бывает…

— Не в том случае, когда дело касается любителей волшебной поэзии. Попытайтесь им объяснить, что белые голубки, порхающие в воздухе, и есть источник птичьего помета — и они обвинят вас в ненависти к искусству. Но продолжайте.

— Мне пришлось дать Диане пару пощечин. По правде говоря, их было десять или пятнадцать. Я видела, что никто там, кроме меня, и не попытается все это остановить. Тогда она начала плакать.

Я представлял себе, как это происходило.

Диана Вервье находилась в том состоянии нервного возбуждения, когда все силы и чувства, не контролируемые более разумом, оформляются в единый поток. Дайте такому человеку пару пощечин — в буквальном смысле этого слова, или в образном — и он начнет рыдать.

— Что она говорила? — спросил я.

— То же, что и обычно… Серхио принадлежал только ей одной. Любили друг друга страстно. Диана сама себя в этом убедила, а муж никогда не пытался возражать.

— Но она знала о других его связях?

— Разумеется. Диана думала, что это все несерьезно. Здесь она не ошиблась. Но и сама не имела для мужа никакого значения.

— Она требовала, чтобы вы развелись с Серхио? — поинтересовался я.

Лора подняла на меня глаза, и вновь ее взгляд напомнил мне холодные зрачки змеи.

— Откуда вы знаете? — спросила она.

— Мне показалось, это в ее стиле.

— Вы правы, Майкл.

Леди Морвинг сухо усмехнулась.

— У меня такое чувство, будто вы видите меня насквозь. Не скажу, что это так уж приятно. Да, Диана несколько раз приходила ко мне. Сперва просила, потом требовала. Под конец стала угрожать. Говорила, Серхио нужна свобода. Чтобы жить, чтобы писать. Думала, я силой удерживаю его.

— Что вы ответили?

— Я указала ей на дверь. Она не поняла, и садовнику пришлось ее вытолкать. После этого я велела больше не пускать ее в дом. Но Диана подкарауливала меня на улице, приходила в офис. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы ее не убили.

— Почему вы на самом деле не развелись? — спросила Френки. — Вы говорите, что не любили мужа. Два года жили порознь.

Лора пожала плечами.

— Серхио никогда не заговаривал о разводе. А мне было как-то не до того. Я деловая женщина, у меня нет времени для подобных вещей.

— То есть, вы думали, что Серхио к вам вернется? — спросила Френки.

Каждое слово леди Морвинг вопило об обратном; но по тому, как сверкнул в ее темных глазах и сразу же исчез далекий огонек, я понял — моя партнерша не ошиблась.

Разумом Лора давно поняла, что их брак с мужем распался, и ничто в целом мире не в состоянии его восстановить. Но сердцем продолжала надеяться, что когда-нибудь у них вновь все наладится, и поэтому не пыталась развестись.

— Диану Вервье убили вскоре после того, как разыгралась эта сцена, — произнес я. — Я пытался спросить у Лишки, но он был не в том состоянии, чтобы отвечать. Подумайте — не сказала или не сделала ли Диана чего-то, что могло послужить причиной убийства.

Леди Морвинг не задумывалась даже доли секунды.

— Разумеется, — ответила она. — Тогда это всех потрясло. Даже меня.

— Почему вы молчали об этом? — резко спросила Френки.

Лора спокойно ответила:

— Теперь, после ее смерти, это уже не имеет значения.

— Блестяще, — подтвердил я. — Кажется, мы нашли мотив для убийства. Что же случилось, Лора?

Вдова поэта выглядела удивленной.

— Я думала, вы уже знаете об этом, — сказала она. — Диана сказала, что ждет ребенка от моего мужа.

25

Цокот копыт за окнами особняка сообщил о новых посетителях.

— Это за вами, Лора, — негромко подсказал я.

Леди Морвинг вздрогнула.

— Чушь. Неужели кто-то поверит, что мне есть дело до маленькой потаскушки? У моего мужа были десятки любовниц. Он их сам всех не помнил. Зачем убивать Диану уже после того, как он умер?

— Наследник, — я подошел к окну. — Права на рукопись могли отойти к нему. Это большие деньги. Хороший мотив для убийства.

Лора пружинисто поднялась.

Она была готова бежать куда-то, сражаться, — но не знала, куда и с кем.

— Меня арестуют? — спросила леди Морвинг.

— Нет, — я покачал головой. — Сошлют в Подземелье Хиарагойда. Там вы останетесь до суда; а Дэйбрил Элдарион позаботится, чтобы ваше ожидание продлилось долгие годы… Пока сам дергар станет превращать стихи в золото.

— Вы не можете этого допустить, — воскликнула Лора.

— Увы, — я пожал плечами. — Здесь уж ничего не могу поделать. У вас есть мотив, и нет алиби. Вы ссорились с Дианой незадолго до ее смерти. Тому целый выводок свидетелей. Впрочем, дам один совет. Возьмите с собой мелок — будет, чем отмечать дни на стене.

Внизу уже стучали шаги.

Для полицейского мага отпереть дверь не составило проблем. Оставались защитные руны на лестнице; но и они не задержат стражников.

— Вы тоже думаете, что я убила Диану?

— Разумеется, нет.

— Почему?

— Слишком много крови. Я не представляю вас с ножом в руке, когда алые брызги падают на вашу одежду. Если бы вы на самом деле захотели убить Диану Вервье — сделали бы это чисто.

Лора посмотрела куда-то прямо перед собой.

— Спасибо, — сказала она. — Я надеялась, вы просто верите мне.

— Я никому не верю, — ответил я.

— В Подземельях Хиарагойда меня убьют, — чуть слышно произнесла леди Морвинг.

— Думаю, да, — согласился я. — Дэйбрил не их тех, кто полагается на удачу.

Я задумался.

— Когда я покажу рукой, — произнес я. — Бегите.

Передвинул кресло, на котором сидел до того.

— Просто срывайтесь с места и бегите.

— Куда?

— От двери.

Я сел и проверил, как получилось, затем встал и подвинул еще немного.

— Но зачем? — спросила леди Морвинг.

Я улыбнулся.

— Поняла. Мне этого лучше не знать.

— Вот и хорошо, — согласился я. — А теперь, Лора — мне кажется, надо открыть.

26

Войдя в кабинет леди Морвинг, гном остановился и грозно осмотрел комнату. Было видно, он изрядно напуган тем, что собирается сделать, — словно парнишка на первом свидании.

В левой руке он сжимал изогнутую крючковатую палку, с набалдашником в форме раздвоенного копыта. Это был символ власти, — значит, претор решил или кого-то арестовать, или вручить мне орден Золотистого Клевера.

За его спиной вышагивали два орка, в начищенных мундирах Малахитовой гвардии. На их плечах корчились эполеты, в форме драконьих голов, — нижних челюстей не было, а верхние спускали зубы по серому сукну.

— Претор? — я склонил голову. — Не стану говорить, что вечер добрый. Он перестал быть таким, когда вы появились.

— Леди Морвинг, — произнес гном, не замечая меня. — Я вынужден задержать вас, в связи с убийством Дианы Вервье.

Гном прокашлялся.

— Я предлагаю вам проехать с нами, Лора.

Его голос перетек из официального в полудружеский; это произошло так же быстро и незаметно, сколь явственно зазвучала разница.

— Вам всего лишь надо ответить на несколько вопросов…

Я улыбнулся.

Судя по всему, мне вновь предстояло сыграть роль спасителя вдов и примирителя смертельных врагов.

— Претор, — произнес я. — В этом нет никакой необходимости. Я знаю, кто на самом деле убил Диану и могу это доказать.

Леди Морвинг быстро кивнула. Лора чувствовала себя не совсем уверенно, и это было заметно.

Ее сбивало с толку, что не она режиссирует сцену, а я.

Гном насупился.

Ему очень хотелось, чтобы жизнь предоставила ему шанс выйти из ситуации, и не наступить при этом на мантию ни дергару, ни леди Морвинг. И именно тогда, когда нужная карта выпала — претор с гордостью от нее отказался.

К сожалению, это свойственно людям.

— Все это очень интересно, — произнес гном. — И я обязательно проверю ваши слова. А пока, Лора, вам придется проехать с нами.

Я вернулся в свое кресло.

— Прошу, — сказал я.

Лора вскочила и бросилась прочь.

Вид спешащего человека всегда привлекает внимание. Особенно, если он резко срывается с места.

Орк получил приказ арестовать леди Морвинг; и теперь бросился ее догонять. Мысль о том, что в просторном кабинете, с одной дверью, бежать некуда — не постучалась в голову стражника. Есть расклады, в которых нет времени думать; и только опыт может подсказать правильное решение.

Орк поступил неверно.

Он бросился за Лорой через всю комнату. Мое кресло не стояло у него на дороге; однако я предпочел подобрать ноги, чтобы не мешать стражнику. Тот двигался так быстро, и я не успел. Вместо того, чтобы освободить путь гвардейцу, только подсек его и опрокинул на пол.

Парень рухнул именно туда, где и должен был. Клыкастая голова вступила в борьбу с углом письменного стола, и мореный дуб выиграл.

Долю мгновения орк лежал в таком нелепом положении — кончики его ботинок оставались на полу, а лоб был прислонен к столешнице. Словно он был ровной, негнущейся доской. Потом законы природы поспешили восстановить себя в правах. Стражник свернулся и осел на пол.

— Какой же я неловкий, — пробормотал я. — Претор, мне так неудобно. Надеюсь, с вашим помощником ничего не случилось?

Леди Морвинг пробежала всего лишь пару футов; теперь она вновь стояла, столь же невозмутимая и холодная, словно ее только что привезли из Асгарда.

Претор сделал несколько широких шагов, подходя к орку. Я заметил, что, проходя мимо меня, он внимательно смотрит под ноги.

Это меня позабавило.

Второй орк тронулся с места. Он двигался медленно и угрожающе — так начинает скатываться с горы огромный валун, чтобы потом перерасти в лавину.

— Уж не собирается ли ваш помощник наброситься на меня? — спросил я.

Рот претора болезненно дернулся, словно тот собирался прикусить несуществующий ус. Он решал — а не арестовать ли всех нас сразу.

— Вижу, — прокомментировал я. — У вас возникли некоторые проблемы.

Гном запыхтел; я доброжелательно улыбнулся.

— В этом нет ничего постыдного, — сказал я. — Вполне понимаю, задача была сложной. Схватить беззащитную женщину. Это не каждому по плечу.

Я задумался.

— Вам стоит начинать с малого, — посоветовал я. — Арестовывайте пока что грудных детей. Но, конечно, не в одиночку. Отрядом. Иначе опять ничего не выйдет.

Лицо претора снова дернулось. Орк, еще стоящий возле дверей, воспринял гримасу как приказ. Он ринулся на меня — и я поспешно встал. Мне не хотелось, чтобы этот стражник упал так же неудачно, как и его предшественник. Чего доброго, окружающие решат, что мне нельзя позволять трогать бьющиеся предметы.

Отходя в сторону, я отодвинул кресло.

Край сиденья ударил орка по коленям, подрубив их. Он начал падать, подгибая ноги. Потом опрокинулся, и верх спинки крепко ударил его по лбу. Вся мебель в кабинете, кроме стола, была выточена из кабаньего тополя; я заметил это, как только вошел сюда. Из чего состоял лоб стражника, мне неизвестно. Впрочем, я особенно не присматривался.

В любом случае, грохот получился внушительный.

Орк сполз на пол, лишившись чувств.

Кресло грохнулось рядом, и тоже не подавало признаков жизни.

Претор глотал воздух, словно ему все было мало.

— Вам нехорошо? — участливо спросила Френки. — Майкл может довести до инфаркта кого угодно. Уж мне-то это известно.

— Лора, — произнес я. — Не дадите ли гостю чего-нибудь успокаивающего. Скажем, зеркало, чтобы он мог понять значение фразы «краше в гроб кладут».

— Это неизвестно что! — воскликнул претор. — Вы напали на моих людей. Вы препятствуете аресту.

— Не будьте смешным, — сухо ответил я. — Ваши орки попадали сами. Словно их ходить не учили. Если посмотрите сюда, увидите камеру. Уверен, газетчикам будет интересно посмотреть на клоунские трюки.

Гном развернул голову так резко, что она едва не отвалилась и не покатилась по полу. Претору очень хотелось убедить себя, что там нет и не было следящего кристалла; но он сам осматривал дом, и знал, что я говорю правду.

Я никогда не лгу.

Почти.

— Итак, — произнес я. — У вас есть два варианта. Вы можете еще раз попытаться арестовать нашу клиентку. Только до сих пор это у вас что-то не очень получалось.

Я полуразвел руками.

— Или мы вместе найдем убийцу Дианы.

Я посмотрел на лежащих на полу орков.

— А им пока кто-нибудь окажет помощь… Может быть.

27

— Что вы хотите найти у Дианы Вервье? — спросил претор.

— Дарнеанский меч с тремя изумрудами, — сказал я, подзывая летающую карету. — Согласно легенде, его выковал сам Котокрыс Алоплащник; впрочем, некроманты считают, что мастер только начал работу, а завершил клинок его сын, Терентиус Гномогрыз…

— Тот самый двуручник? — недоверчиво спросил королевский следователь. — Я слышал, что человек, который лишь прикоснется к клинку, обретет способность летать и превращать огонь в золото. Но это ведь только слухи, не так ли?

— Вы ошибаетесь, — возразил я. — Сам Гоблинус Скарабейка, великий философ и вивисектор, держал меч в своих руках. Именно с той поры у него на голове появилась вмятина; от люстры, когда мудрец в первый раз левитировал к потолку.

Летающая карета взмыла в серое небо, и холодный ветер свистел в белоснежных крыльях грифонов.

Видимо, должность претора не была такой уж высокой, и ему не полагался кристалл Молчания, — благодаря которому те, кто сидит в коляске, получают шанс не оглохнуть на городских улицах.

— Не может быть, — прошептал королевский следователь. — Волшебный меч… Стало быть, дело в нем. Мне рассказывали, что изумруды на гарде прокляты; и если вынуть их, земля начнет вращаться в другую сторону…

— Так и есть, — подтвердил я. — Впрочем, не знаю, кому это может пригодиться.

Я дважды ударил в потолок тростью, и экипаж стал снижаться.

— Но откуда здесь дарнеанский меч? — спросил претор. — Насколько я помню, священный клинок исчез много веков назад, во время генеральной уборки.

— Хороший вопрос, — согласился я, выпрыгивая из кареты. — Не имею ни малейшего понятия.

Гном удивился.

— С чего же вы взяли, будто меч спрятан в квартире?

— Его там нет.

— Но вы же сказали…

— Я сказал, что хочу его там найти; а вы бы не захотели? Хоть в этом доме, хоть у себя под подушкой. А вот что мы найдем здесь на самом деле, вопрос другой.

28

— Зачем ты нахамил претору? — спросила Франсуаз.

Это не прозвучало упреком. Если демонесса мной недовольна, то просто дает кулаком под ребра.

Ей стало интересно; девушка может легко сломать руку хобгоблину, но в тонком искусстве словесных оскорблений никто не сравнится с эльфом. А Френки — способная ученица.

— Вовсе нет, — отмахнулся я.

Наверх вела деревянная лестница. Ее ступени когда-то были досками, лежавшими на полу в храме Наргаарда; и до сих пор шептали молитвы, когда по ним ступали.

После ремонта, хитрые жрецы раздают их бесплатно; и слово ледяного божества разносится по всему миру, — ну, по крайней мере, по бедным кварталам точно.

Впрочем, сомневаюсь, что его кто-то слушает.

— И вовсе я ему не хамил, — отмахнулся я. — А вот если бы гном узнал, что я не имею ни малейшего понятия, что искать, — наверняка бы отправил нас в рудники Хиарагойда.

Я помедлил.

— Тебе, конечно, там самое место; но ведь не мне же.

Остановившись в центре комнаты, я задумался.

Ничего не происходило.

Претор, ждавший нас на улице в экипаже, наверняка быстро терял терпение.

— Френки, — с раздражением сказал я. — Ну что ты стоишь, как асгард перед присягой. Сделай же что-нибудь.

— Что?

— Откуда я знаю?

Девушка хмыкнула.

Выхватив меч из заплечных ножен, она дважды прокрутила его над головой.

Комната развалилась.

Стены изогнулись в стороны, как открываются лепестки цветка, в бутоне которого вы уснули.

Через мгновение я понял, что ошибся. Не комната распадалась на части, а весь наш мир; и за его гранями открылся другой — прекрасный, если вы любите сказки, и омерзительный, если потеряли розовые очки.

Небо рассыпалось тысячью хрустальных граней, и каждая была дверью в новое измерение, — далекое и неведомое. Там, где они сходились, пузырился черный яд, рожденный в сумерках, — слезы погасших звезд.

Мраморные дворцы поднимались у горизонта, прячась в золотистом тумане, и трехглавые драконы парили меж алмазными шпилями.

Неясная тень медленно сошла с неба, и в веере изумрудных всполохов предстал Зверь, хозяин мира иллюзий.

Три крупных фасеточных глаза вздрагивали на золотой голове. Они располагались треугольником, а между ними, вместо длинного осиного жала, темнел рот, — крохотная, пульсирующая впадина, словно у леартарского червя.

Шесть кожистых крыльев, вкруг, поднимались на чешуйчатой шее, словно жабо. Лап не было; только длинный хвост, на конце которого росла змеиная голова.

Он изгибался, сворачиваясь тугими кольцами, и в центре их вспыхивали серые руны. Глаза рептилии пристально следили за нами, и прозрачные капли яда падали с изогнутых клыков.

— Это убило Диану Вервье? — спросила Франсуаз.

— Нет, — отвечал я. — Но что-то похожее.

Фасеточные глаза почернели, и в их глубине замерцали алые письмена. Они обратились в руны Земли, Воздуха и Надежды, — сотворив тем самым заклятие Призывания.

Белое облако заклубилось перед нами, и два орка вырвались из него. Серая с белыми клочками шерсть говорила о том, что они пришли из степей Хариламандра.

Каждый носил на голове круглый шлем, увенчанный острием, а на груди — магическую кольчугу, в которой стальные звенья перемежались с серебряными. В мохнатых лапах кривились длинные сабли, с рукоятями из кости орнодракона.

Казалось, орки перенеслись сюда прямо из родных степей. Но это была иллюзия; перед нами явились сущности, созданные волшебством.

Спереди клыкастые воины казались реальными. Но стоило взглянуть на них со спины, и вы видели, что это всего лишь окровавленная кожа, с кусками плоти и жил, натянутая на призрачный манекен.

Первый орк воздел над головой кривую саблю.

Франсуаз гибко ушла от удара, пригнулась и разрубила воина надвое. Алый фонтан взвился над искалеченным телом, но не кровь била к обманчивому небу, а тонкие, сотканные друг с другом руны.

Его товарищ остановился, и черные всполохи забурлили в глазах призрака. Клыкастый рот распахнулся, и ядовитый туман хлынул из него, устремившись к девушке.

Демонесса выбросила вперед руку; крохотная искра упала с ее пальца, и понеслась вперед, к мохнатому орку. С каждой секундой она росла, превращаясь в сияющий файерболл.

Огненный шар прошел сквозь ядовитый туман, рассеяв его, и ворвался в распахнутую пасть воина прежде, чем тот успел сомкнуть челюсти.

Сокрушительный взрыв разметал голову призрака, и мертвое тело тяжело опустилось наземь.

Круглые глаза чудовища почернели вновь.

В них засверкали новые руны — Воздуха, Огня и Отчаяния. Из них сложилось заклятие Небесного Арбалета.

Тугой магический болт вырвался из пасти зверя, и низвергся на Франсуаз.

Девушка взмахнула мечом, и волшебный снаряд разлетелся на куски. Но каждый из обломков сразу же превратился в стрелу; шесть лезвий вонзились в тело демонессы, опрокинув ее наземь.

Алые руны схлынули из глаз Зверя, и вместо них заметались новые, золотые. Лед, Металл и Разлука сложились в заклинание Ужаса.

Черный туман начал собираться вокруг чудовища; лики людей появлялись в нем, корчились, превращаясь в шипастые морды тварей, и таяли, возвращаясь в ничто.

Серебряные молнии заметались на шкуре Зверя. Фасеточные глаза вскипели огнем, готовясь обрушить на нас всю мощь черного заклинания.

Двести золотых рун вспыхнули между нами и тварью, создав идеальный круг. Тугие лучи пронеслись меж ними, сочленяя каждую с каждой.

Сеть сияния вздрогнула и обрушилась на чудовище, разрезая его на миллионы обрубков. Хрустальные грани неба погасли, пали мраморные дворцы; ветер подхватил и развеял золотистый туман.

Лепестки мироздания вновь сомкнулись, вернув нас в Санта-Хавану.

29

— Что там произошло? — спросил претор.

Франсуаз пыталась одновременно сделать два дела.

Снова завернуть волосы в косички, и прожевать ненависть. Второе получалось труднее. Во-первых, тварь сбила ее с ног. Во-вторых, чудовище было уже мертво, а значит, сломать ему все кости уже не получится.

— Мы нашли убийцу Дианы Вервье, — ответил я. — Когда королевские маги осмотрят комнату, они подтвердят мои слова. Теперь там уже не опасно.

— Но кто ее убил? — спросил гном.

— Конечно же, Серхио Багдади.

Хоббит-торговец принес нам сельтерской; претор платить не стал, а я последовал его примеру. Продавец посмотрел на меня с христианской кротостью, хотя из ушей у него пошел черный бурлящий пар.

— Но поэт мертв.

— Зато его стихи живы. Багдади писал благословенные поэмы, которые могли исцелять людей. Задумайтесь, что произошло, когда он опустился донельзя. Черный лотос, орочий эль, вечные оргии… Его душа истрепалась, хотя талант по-прежнему оставался велик.

— И его стихи…

— Начали убивать. Вспомните, что никто из тех, с кем мы говорили, не читал последней части поэмы. Зато несколько друзей Багдади внезапно исчезли.

Прелат кивнул.

— Мы так и не смогли их найти.

— Думаю, Серхио читал им отрывки вслух. Только поэтому они не умерли сразу, в грязной мансарде, — смерть настигла их после, и утащила в призрачный мир. Он отдал рукопись Диане, — или та сама украла ее, уже после смерти поэта. В своей квартирке, девушка прочла рукопись целиком, и выпустила чудовище.

Гном опасливо смотрел на высокие окна.

30

Особняк был по-прежнему погружен во тьму. Казалось, что свет никогда не озарял его стен. Леди Морвинг сидела за своим огромным столом, и смотрела в никуда.

— Все-таки это были вы, — сказал я.

— Как вы вошли? — спросила она. — Я наложила на дверь охранные руны.

— Магию можно обмануть. Людей иногда тоже. Но не себя.

Я устроился в одном из кресел; свет не зажигал.

— Это не было убийством, — произнесла Лора.

Она не оправдывалась. Просто говорила.

— Вы заботились о нем? — спросил я.

— Думаю, недостаточно. Позволила вертеться вокруг него таким, как Диана, Люсинда. Лишка. Надо было заставить его бросить пить. Жить нормально.

Леди Морвинг помолчала.

— Думаю, у меня бы получилось. Если бы захотела.

— Но вы боялись уничтожить его.

— Да… Мне все говорят, что я слишком властная. Я могла заставить Серхио измениться. Но тогда он перестал бы быть самим собой.

— И не смог бы писать?

Я не видел лица Лоры; но понял, что она улыбнулась.

— Стихи были для него всем, — ответила леди Морвинг. — Поэтому я и влюбилась в него. Серхио… Его наполняло то, чего я лишена. Не знаю. Какая-то детскость, непосредственность. Полет. Я знала, со мной он всего этого лишится.

— Вы не должны винить себя, — сказал я.

— Но я виню. Когда он показал мне последние главы поэмы… Это было ужасно. Я давно видела, что он пишет все хуже. Постоянные его пьянки, девочки… Но та рукопись никуда не годилась. Я поняла, что если Серхио ее опубликует, то перестанет быть великим поэтом.

— Вы сказали ему об этом?

— Да. Но он не слушал. Говорил, что я никогда его не понимала. Что я сухая, бессердечная. Не женщина, а деревянные счеты. Так он меня называл.

— Вы не должны винить себя Лора, — повторил я. — Вы не могли спасти его как человека. Но спасли в нем поэта.

— Я убила его, — произнесла леди Морвинг. — А вы говорите, что спасла.

— Можно думать, будто любишь человека, — сказал я. — А на самом деле убивать его. И наоборот.

В комнате зажегся свет; трое стражников, во главе с претором, подошли к столу леди Морвинг.

Она не произнесла ни слова; просто встала и пошла вместе с ними.

— У гнома нет никаких доказательств против вдовы, — заметила Франсуаз, глядя им вслед.

— Они и не нужны. Леди Морвинг во всем сознается.

— Почему?

— Лора отдала мужу слишком много себя. Все надеялась, что когда-нибудь он изменится. Такие надежды погубили больше людей, чем войны и эпидемии… Теперь, после его смерти, ей хочется обо всем забыть. Но это невозможно, пока у нее есть тайна. Это как осколок, застрявший в теле, — станет просыпаться и напоминать о себе снова и снова. Пока не вырвешь его…

— Что с ней будет?

— Серхио писал проклятые стихи. По его вине погибло много людей. К тому же, Лора богата. Не думаю, что ей грозит серьезное наказание. Скорее всего, отделается штрафом в пользу казны.

Франсуаз помедлила.

— Значит, леди Морвинг убила мужа, когда узнала, что поэма пожирает людей?

Я коснулся перевернутого креста.

Черный сгусток астрала вспыхнул и забурлил под моими пальцами.

— Нет, Френки. Лора до сих пор этого не знает. Ее спасла сила Мухалдерроя.

— Но тогда почему?..

— Можешь не верить, но она любила Багдади. Тот разрушил свою жизнь, растратил талант, перечеркнул будущее. У него оставалось лишь одно — доброе имя, слава великого поэта. Леди Морвинг было проще убить своего мужа, чем смотреть, как и это гибнет.

— Тогда она сумасшедшая.

— Наверное… Ей хотелось сохранить хоть что-то хорошее, из воспоминаний о Серхио. А тот был готов испортить даже последнее…

За окном начал моросить дождь.

Фейри складывали золотые крылья, и превращали их в зонтики.

— Что будет с поэмой? — спросила Франсуаз.

— Останется неоконченной. Это не единственная книга, которую ждала такая судьба.

— А читатели? Они узнают правду о Серхио Багдади?

— Публика? Френки, публика будет счастлива. Ведь у них появится еще один застреленный поэт.

ШКАТУЛКА ОЖИДАНИЯ

Пятый Багряный грех

1

Уолдо Каннинг знал, что никогда не умрет. Он был стар — настолько, что даже сам не помнил, когда родился. Его волосы давно поседели, свисая с головы слипшимися клоками. Иногда под ними начинало чесаться, и тогда он брал большую щетку — старую, с металлическими зубьями, и проводил по коже, раздирая в кровь.

Уолдо редко выходил из дома. Да это и домом-то нельзя было назвать — маленькая, темная комнатка в полуподвале, забитая всяческим барахлом, пропахшая пылью и дряхлыми вещами.

Ему не нужен был свет — он наполовину ослеп от старости и не мог читать.

Когда-то, давным-давно, у Уолдо начали выпадать волосы — они вылезали целыми клоками, и старик разминал их в пальцах. С тех пор, на голове осталась большая лысина; плешь всегда казалась ему холодной и влажной на ощупь.

Потом волосы перестали вылезать, и он не знал, почему.

Каннинг передвигался с трудом. Его спина скрючилась, а грудь сжалась, и по ночам ему было больно кашлять. Тогда он вставал с кровати, вытаскивая ноги из грязной простыни, и ковылял через всю комнату к покосившему столу, где стояла шкатулка.

Шкатулка, благодаря которой он жил вечно.

Уолдо Каннинг открывал ее, и его старые, наполовину отмершие пальцы чувствовали золотую резьбу крышки. Там была картинка — очень красивая, он помнил, что красивая, но вот теперь никак не мог понять, что именно она изображала.

Его глаза уже не были в состоянии рассмотреть.

Уолдо Каннинг улыбался, вспоминая, как наполнял свою шкатулку. Старик опускал пальцы внутрь и перебирал то, что в ней лежало.

В эту ночь шел дождь — сильный, холодный, и Уолдо продрог. Он кутался в платок, шерсть давно истерлась, оставив только прожилки. Потом долго стоял над спиртовкой, прикасаясь пальцами к металлической кружке, в которой закипала вода.

Сперва ее поверхность была холодной и влажной, как дождь снаружи, потом начала теплеть.

Уолдо нравилось думать о том, что смерть не властна над ним.

Старик знал, это правда — он пережил всех сверстников, и из своей маленькой каморки в полуподвале наблюдал, как взрослели, старились и умирали люди. А сам оставался жить.

Потом кружка раскалилась, и ему стало больно; но все же прикосновение жаркого металла казалось очень приятным в промозглой комнате, в которую из щелей в окне заливал дождь.

Тогда он стал держать руку возле кружки, чувствуя ее тепло, и время от времени, исподволь, украдкой, как маленький ребенок, дотрагивался пальцами до раскаленной поверхности.

Уолдо любил детей.

Во дворе всегда их было много — и им всегда было нечем занять себя. Ходили группками и были рады любой компании. И тогда Уолдо поднимался к ним и начинал говорить.

И они отдавали ему свою жизнь, делая бессмертным.

Старик приводил сорванцов в маленькую комнатку и показывал вещи, которые собрал. Их было немного, он уже не мог рассмотреть, что из себя представляют его трофеи, и дети сами рассказывали ему.

Они много говорили Уолдо, и многое отдавали.

Старик услышал, как за стенами прогрохотал гром, и зябко поежился. Потом перепончатые уши уловили шум булькающей и вскипающей воды.

Он улыбнулся.

Ноги шаркали по полу, когда Уолдо Каннинг брел к столу со своей шкатулкой. Ручка у кружки тоже была металлической, и он обернул ее тряпкой, чтобы не обжигать пальцы. Его потрескавшиеся губы умакивались в кипяток, он пил, и чувствовал, как начинает согреваться изнутри.

Зачем жил старик?

Что доставляло ему радость?

К чему стремился?

Уолдо Каннинг не задавал себе этих вопросов — больше не задавал. Когда за маленьким окном, находившимся на уровне земли, светило солнце — он выходил, все так же кутаясь в протертый шерстяной платок, и с умиротворением сидел на скамейке, чувствуя, как теплые лучи насквозь прогревают иссохшее скрюченное тело.

В те дни, когда было особенно тепло, он снимал накидку, и потом долго и с удовольствием вспоминал о таких прогулках.

И там его обступали дети. Он любил детский смех, их голоса — старик не мог бы распознать по лицам своих маленьких друзей, но голоса — голоса он никогда не путал.

Уолдо слышал их и сейчас, когда перебирал сухими скорчившимися пальцами содержимое шкатулки. Он помнил, что говорил ему каждый из них — двадцать лет назад, тридцать, очень давно.

Все они были здесь — в маленькой комнатке. Они окружали его, говорили с ним, а он отвечал.

Уолдо не знал, отчего дети так доверяют ему, и не пытался понять.

Его руки нащупали что-то очень холодное, круглое и наполовину сломанное. Он снова улыбнулся.

Старик вспомнил маленькую девочку, которая всегда говорила тихо и неуверенно. Малышка тоже сидела здесь, в этой каморке, и пила кипяток из металлической кружки. Ветер ударил в стекло, Уолдо Каннинг поежился.

Все они умерли — и мальчики, и девочки, умерли очень давно, и только их голоса звучали в его стенах, разговаривая с ним. Они тянули к шкатулке маленькие детские ручонки, пытаясь открыть крышку и забрать оттуда то, что положили в нее.

В такие дни Уолдо боялся — ему казалось, что кому-нибудь из них удастся это сделать, удастся забрать маленькие вещицы, такие приятные на ощупь, забрать их себе — и тогда он, Уолдо, умрет.

Он забирался на кровать, закрываясь с подбородком порванным одеялом, и смотрел на свою шкатулку.

Но никому не удалось ее открыть, и Уолдо Каннинг снова успокаивался.

Да, они все умерли — даже те, кто оставались в живых. Умерли давным-давно, когда оставили ему свою жизнь, в надежде, что когда-нибудь смогут за ней вернуться.

Но никто не возвращался.

Кружка остыла, пока он пил кипяток, и остаток воды был тепловатым и противным. Уолдо Каннинг хотел вновь разогреть ее, но потом передумал.

Ему вообще уже ничего не хотелось — вот уже много, много лет.

Он лег на кровать, накрывшись рваным одеялом, и лежал так с открытыми глазами.

2

Франсуаз подняла голову из воды, и ее роскошные каштановые волосы взметнулись, поднимая облако мелких блестящих брызг.

Девушка улыбнулась.

Затем она начала выходить из воды — высокая и притягательная, и узкий ярко-красный купальник плотно обтягивал роскошное сильное тело.

— А ты неплохо здесь устроился, Майкл, — сказал Родерик Калленти, кладя в рот кусочек сухарика.

Я улыбнулся.

Франсуаз подходила к нам, вытирая волосы большим махровым полотенцем. Яркое солнце заливало площадку перед бассейном, веселые световые блики играли в прозрачной воде.

Демонесса села напротив меня, заложив ногу за ногу, и с наслаждением откинулась на спинку, расправляя тело и поднимая высокую грудь.

— Что-нибудь угодно, мадемуазель? — спросил слуга-элементаль, склоняясь над ней.

— Нет, Герцог, можете идти. Спасибо…

Птицы радостно щебетали в вершинах деревьев, на дальней дорожке, садовник рыхлил землю под огромными ярко-оранжевыми цветами.

— Прекрасное утро, Майкл, — промурлыкала Франсуаз, потягиваясь. — О чем вы говорили?

Родерик Калленти поймал себя на том, что краешком глаз рассматривает ее полуобнаженное прекрасное тело, и застыдился.

— Только не говори, что я тебя смутила, — засмеялась Френки. — Дай-ка мне пончики, Майкл.

Ее острые белые зубы впились в нежное тесто, масляный сок потек по подбородку.

— Уверена, твоя жена тоже любит купаться.

— Моя жена любит есть пончики, — отозвался Род. — Она ест их в три раза меньше, чем ты, и говорит, что бережет фигуру.

Он не стал продолжать, но было ясно — диета не очень помогла госпоже Калленти оставаться стройной и хорошо выглядеть в купальнике.

— Я говорил Майклу, какой у вас хороший особняк, — произнес Род, стараясь замять ситуацию, которая показалась ему неловкой.

Франсуаз потянулась к столу и забрала себе всю тарелку с пончиками.

— Мне у вас нравится — всегда так приятно и спокойно.

Он невесело улыбнулся.

— Честно сказать, не хочется уходить домой.

— Это лучше, чем проводить время в баре, — заметил я. — Ты знаешь, мы всегда рады тебя видеть.

Родерик Калленти кивнул — он не любил никому досаждать своим обществом, боясь стеснить и наскучить.

— У вас с Лаурой тоже чудесный дом, — заметила Франсуаз, вытирая ладонью масло, капавшее с подбородка в ложбинку между высокими грудями. — Лаура прекрасная хозяйка. А Лиандр и Милосса — любой отец мог бы мечтать о таких детях.

Демонесса ободряюще ему улыбнулась. Родерик быстро кивнул головой, потом повернулся ко мне. Его пальцы были сцеплены, и он нервно перебирал ими.

— Прости, что свалился вам на голову без предупреждения, — пробормотал Калленти. — Вы еще даже не позавтракали.

— Оставь, — сказал я. — Или тебе не нравится, как готовит Тереза?

Родерик смущенно улыбнулся. Потом решил, будто я обижусь, если он откажется от угощения; и схватил со стола первое, что попалось под руку.

— Хочешь варенья? — спросил я.

— Я? Нет, Майкл, — только сейчас он заметил, что жует пресный тост, потом потряс головой. — Мне надо поговорить о Мэделайн.

— Что с ней случилось?

Франсуаз облизывала пальцы, внимательно глядя на нашего утреннего гостя.

— Она очень нервничает, Майкл, — проговорил Род. — Не находит места. Не знаю, что с ней случилось. Тебе известно, мы дружим с детства. Выросли вместе. И я — я не могу смотреть, как Мэд мучается сейчас.

Он развел руками.

— Не понимаю, в чем дело. Ведь у нее все хорошо. Она замужем, у них скоро родится ребенок — Майкл, на нее невозможно смотреть.

Я кивнул, задумчиво глядя сквозь него.

— Я тоже это заметил. Когда мы виделись с ней пару недель назад. Но Родерик — не знаю, чем мы можем помочь. Здесь нужен психотерапевт.

Он беспомощно посмотрел на Франсуаз.

Кто бы ни пришел к нам в поисках помощи, будь то некромант Серой Башни или гоблин с Малахитовых Гор, — все они думают, что любую проблему можно решить деньгами. Но большинство человеческих бед рождаются в их собственных душах.

К счастью, у меня больше нет души.

И все же Френки считает, что надо помогать каждому, кто в этом нуждается — и именно поэтому Родерик Калленти с такой настойчивой беспомощностью смотрел на нее.

— Род, — Франсуаз старалась подбирать слова осторожно. — Нам сложно вмешиваться в жизнь Мэделайн. Ей и правда стоит сходить к психологу, может быть, некроманту — пойми, мы не отказываем тебе, но так Мэд на самом деле будет лучше.

— Вы не понимаете, — он покачал головой. — Все дело в этом месте — я говорил, как мне бывает хорошо, когда я прихожу к вам. Именно это и необходимо сейчас Мэделайн, я чувствую — уверенность, спокойствие, и чтобы все было хорошо. Поговори с ней, Френки, пожалуйста.

3

— Родерик всегда был неудачником, — заметил я, отрезая кусок нежного орехового бисквита.

Я не мог есть в присутствии нашего посетителя — он портил мне аппетит.

— Нельзя так говорить, Майкл, — рассеянно бросила Франсуаз.

Девушка сидела, задумчиво наклонив голову, и ее мысли занимала Мэделайн.

— Но это правда, — возразил я, наливая себе сок. — Он никогда не мог добиться того, чего хотел, и лопал сено, когда все вокруг объедались апельсинами. Нам-то с тобой хорошо известно, как он любил Мэделайн — он и сейчас питает к ней — как это там говорят? — а, нежные и глубокие чувства. Но нет — его родители махнули пальцем, и он женился на толстоватой хлопотунье, которая в первую же пару лет родила ему двоих детей.

Я кивнул в подтверждение своих слов, затем взял себя оставшийся кусок кекса.

— Он смирился с тем, что потерял Мэд — и теперь все ищет предлог, лишь бы побыть рядом с ней и ее мужем. Повздыхать и уйти, глотая слезу, и даже ни разу не посмотрев на нее открыто. Этому человеку нравится страдать — так и гном с ним.

— Нет, — покачала головой Франсуаз. — Я должна поговорить с Мэделайн. Может быть, у нее проблемы с мужем.

— С Филом? Оставь. Фил — порядочнейший и скучнейший хоббит из всех, кого я встречал. Он даже дату их свадьбы помнит.

Я бросил взгляд на часы.

— Можем заехать к ним, если хочешь, — сказал я. — Только не вижу особенного смысла. Ни у Мэделайн, ни у Фила не хватит фантазии, чтобы сделать свой брак неблагополучным.

4

— Я ухожу, дорогая.

Мэделайн Ти'Айлинэль любила своего мужа.

Фил подошел к ней и поцеловал в щеку. Она была высокой и худой, а ее щеки впалыми — и иногда ей казалось, что Родерик Калленти женился не на ней, а на Лауре именно потому, что та была пухленькой и розовой.

— Как там наш малыш?

Его пальцы провели по ее уже начавшему увеличиваться животу — таким невинным, таким заботливым жестом.

— Мэд, а ему уже не пора толкаться?

Она засмеялась — нешироко и негромко. Мэделайн никогда не заговаривала громко. Это невежливо и может побеспокоить других людей.

— Что ты, Фил, еще слишком рано.

Фил Ти'Айлинэль положил руку ей на спину, дружески обнимая.

— Не перетруждайся, Мэд. Помни — для этого у нас есть элементали. Тебе нельзя много работать.

— Не надо, Фил. Я же не больна…

Она думала о другом.

Фил очень хороший хоббит, и всегда заботился о ней. Муж был с ней ласков, добр, всегда внимателен. С того дня, как они узнали о беременности, принялся хлопотать вокруг нее еще больше — настоял, чтобы меньше работала по дому, нанял еще элементалей-служанок. Почти через день приходил с подарком.

Ей надо умереть.

Она должна убить себя.

Убить как можно скорее, чтобы не доставлять Филу огорчения.

Ведь Фил такой добрый, такой внимательный — нельзя его огорчать.

Умереть прямо сегодня.

— Береги себя. Я побежал.

Он поправил на ходу галстук. Открывая дверь, снова посмотрел на нее.

— Иди спокойно, — сказала она. — Со мной будет все в порядке.

Дверь за ним закрывается.

Ее руки трогают увеличившийся живот, и сердце начинает колотиться в груди быстро-быстро, как у маленького ребенка.

Уолдо Каннинг медленно выходит во двор, поднимаясь по крутой каменной лестнице полуподвала. Его спина болит, и он останавливается в дверях. Светит солнышко.

Она не может огорчать Фила. Она была ему плохой женой. Она никогда не заботилась о нем так, как он о ней, уделяла мало внимания. Она не заслуживает такого мужа, как он.

Наверняка он знает, что в глубине души она продолжает любить Родерика.

Бедный Фил.

Из крана с силой ударяет струя горячей воды, разбивается о поверхность ванны.

Уолдо Каннинг идет, не торопясь — ему некуда торопиться, а приземистая скамейка без спинки стоит так близко. Деревянная поверхность, наверное, уже нагрелась.

Хорошо.

Мэделайн вспоминает, что что-то забыла. Конечно, она такая несообразительная — надо было запереть дверь в ванну. Кто-то может войти. Она не хочет никого расстраивать, пусть подольше никто не узнает.

Дрожащие пальцы хватают защелку — рукоятка маленькая и выскальзывает с первого раза.

Уолдо Каннинг усаживается, потом вздыхает. Он чувствует, как по-стариковски скрипя разминается его спина, удовлетворенно вздыхает. Неподалеку играют дети.

Ребенок, которого она носит под сердцем, не должен родиться.

Она и так причинила много горя Филу — слишком много. Она знает, что он будет благородным. Он никогда не скажет ей слова, не упрекнет.

Но он будет знать.

Она не может заставить его пройти через такое.

Вода теплая, приятная, расслабляющая. Мэделайн опускается в ванну, а ее тело продолжает мелко трястись, как от озноба.

Это все, что она может сделать ради Фила. Она должна.

Острое лезвие бритвы вонзается в правую вену. Ей больно, и в то же время странно приятно — она знает, что делает то, что должна. Мэделайн смотрит, как кровь вытекает из ее руки и вязкими каплями падает в теплую воду.

Надо перерезать вторую вену, пока не ослабели пальцы.

Она перекладывает бритву в другую руку, медленно, надавливая, делает надрез.

Вот теперь хорошо.

У нее такой хороший муж.

Мэделайн опускает руки, и кровь теперь не капает из вен. Красными легкими облачками горячая жидкость расплывается вокруг ее запястий, растворяясь в теплой воде.

Она должна убить себя и своего ребенка.

Солнце светит тепло и ярко. Уолдо Каннинг снимает с опущенных плеч истертый платок и улыбается, радуясь хорошему дню.

5

— Мэделайн!

Я снимаю солнцезащитные очки и прячу их в верхний карман пиджака.

— Мэделайн!

Франсуаз оставляет входную дверь открытой, и яркая полоска света ложится на паркет полутемного холла. Через коридор из помещений для прислуги спешит горничная-элементаль.

— А, доброе утро, ченселлор Майкл, — улыбается она, узнав нас. — Мадемуазель Дюпон. Госпожа Ти'Айлинэль у себя и просила не беспокоить. Сказала, что ляжет спать.

Я, поворачиваясь, киваю головой.

— Вот видишь, Френки. Мы зря приехали.

Девушка кладет ладони на крепкие бедра, поднимает голову туда, где деревянная лестница скрывается во втором этаже.

— Мы придем позже, — резко бросает Франсуаз.

Я делаю шаг вперед.

— Госпожа Ти'Айлинэль сказала, что пойдет спать? — спрашиваю я. — Давно?

— Да уже полчаса назад, ченселлор Майкл. Она быстро устает в последнее время, бедняжка.

Я смотрю на Франсуаз.

— Тогда почему в ванной льется вода? — спрашиваю я.

Я бросаюсь вперед, взбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Франсуаз громко сопит рядом, стуча каблуками.

— Мэделайн!

Дверь в их с Филом комнату открыта, я забегаю, с трудом сохраняя равновесие. Теперь звук льющейся воды слышен еще отчетливее.

— Мэделайн!

Дверь в ванную закрыта, я отхожу и выбиваю ее ногой.

Мэделайн Ти'Айлинэль лежит в ванне, и тонкие струйки воды уже начали переливаться через белые края. Вода вокруг нее розовая, и я знаю, что это не расслабляющий экстракт.

Франсуаз замирает позади меня, ее грудь высоко вздымается.

Глаза Мэделайн закрыты, губы улыбаются — печально и с какой-то легкостью.

6

— Тебе очень повезло, Мэделайн.

Франсуаз опустилась на белый край кровати.

— Врач сказал, ребенок не успел пострадать.

Под глазами Мэделайн Ти'Айлинэль пролегли темные круги, черты заострились. Она покачала головой — быстро и нервно.

— Я должна была умереть, Френки, — произнесла она. — Пожалуйста, ничего не говорите Филу. Он расстроится.

— Конечно, расстроится, черт возьми, — резко проговорил я. — Фил только и думает, что о тебе да о ребенке — ты хоть понимаешь, что могла потерять малыша?

— Майкл, — мягко сказала Франсуаз.

Мэделайн Ти'Айлинэль поднялась на постели, сжимая пальцами край одеяла. На ее запястьях белели плотные повязки.

— Майкл, — пробормотала она. — О, Майкл.

Я подошел к ней и, опустившись на колени, обнял за плечи.

— Ты не понимаешь, Майкл, — голос Мэделайн дрожал, она плакала. — Я сделала это ради Фила. Фил не должен страдать из-за меня.

— Успокойся, — ласково произнес я, проводя ладонью по ее бледным щекам. — Сейчас ты отдохнешь, и все снова будет хорошо.

— Фил не должен знать, — она отстранилась и посмотрела на меня. — Это не его ребенок, Майкл. Это сын Родерика.

Она снова заплакала.

Теперь все становилось понятно.

Я смотрел на то, как слезы льются по ее лицу, потом привлек к себе.

— Тише, тише.

Я вновь обнял Мэделайн, ободряюще проводя ладонью по дрожащей спине. Через плечо бросил взгляд на Франсуаз. Девушка приподняла брови.

— Не думай об этом, — ласково проговорил я. — Главное, что ты жива и здорова. И ребенок тоже. Скоро вы оба поправитесь, и все, все будет хорошо.

Франсуаз подошла к ней.

— Все позади, — сказала девушка. — Худшее позади.

7

Уолдо Каннинг лежал на прогретом солнцем асфальте, рядом с деревянной скамейкой. Его тело скорчилось на земле, рот с провалившимися губами бессильно хватал воздух.

Он хрипел.

8

— Родерик Калленти делает сына чужой жене, — я размахнулся и с силой пнул стену дома. — Да мне проще поверить, что он трахает божьих коровок.

— Майкл, — строго сказала Франсуаз.

Мы стояли на мягкой подстриженной лужайке перед двухэтажным коттеджем, в котором жили Мэд и Филлип — жили, как многим казалось, счастливо.

— Не могу передать, как мне противны эти тихони, — я поднял голову к широким окнам второго этажа, туда, где Мэделайн Ти'Айлинэль забылась нервным нездоровым сном.

Франсуаз стояла, сложив руки на высокой груди, и задумчиво смотрела сквозь светло-розовые стены дома.

— Сперва он ходит, сопливится всем в жилетку и делает вид, какой несчастный. А сам потихоньку прыгает по чужим постелям.

Френки не слушала.

Ее высокая грудь медленно поднималась и опускалась в такт ровному размеренному дыханию.

Я размахнулся, чтобы снова пнуть стену, но потом решил не сбивать ботинки.

— Я еще жалел этого человека.

Я остановился и посмотрел на Франсуаз, осененный новой идеей.

— Френки, он же с тебя тоже глаз не сводил.

— Не будь смешным, — резко оборвала она. — И вообще помолчи. Ты мешаешь мне думать.

— Конечно, мешаю, — ответил я, поворачиваясь и застегивая пиджак. — Потому что говорю правду. Меня достали эти вежливые мимозы, Френки. Лучше бы Мэд на самом деле умерла. Это избавило бы всех от больших неприятностей.

Мэделайн Ти'Айлинэль лежит на кровати, повернувшись к окну. Ее и без того бледное лицо выглядит теперь мертвенно-белым, глаза глубоко запали.

Она ждет, пока эти люди уйдут.

И тогда она убьет себя.

Уолдо Каннинг поднимается на колени, пальцы ложатся на нагретую поверхность скамейки.

Сделай это.

Ты знаешь, что должна.

Ты сама отдала мне их, и теперь не сможешь вернуть обратно. Тот, кто отдал, уже не получает назад.

Так умри.

Умри, как и все другие до тебя.

Тело старика вздрагивает, губы раздвигаются, открывая черноту рта.

Я подошел к машине и распахнул дверцу.

— Не собираюсь вмешиваться в историю о двух мужьях и их общем ребенке. Лучше займемся историей о растрате в Ложе Архимагов.

— Пошли, Майкл, — коротко сказала Франсуаз и решительно направилась к дому.

— О, нет, — сказал я.

Девушка распахнула дверь и остановилась в дверях.

— О, нет, — повторил я. — Пойдем отсюда, Френки. Муж переспал с чужой женой, и теперь они не могут поделить ребенка. История старая, как сифилис. Пошли.

— Дай мне руку, — потребовала она. — И замолчи.

Я снова решительно замотал головой.

— Не пойдешь сама — я подхвачу тебя и унесу отсюда, Френки. Оставь в покое бедную женщину. Мэд уже поиграла в самоубийство, теперь на очереди раскаяние. Все это ерунда. Дай ей пострадать, раз она так хочет.

Мэделайн Ти'Айлинэль встает с кровати, босые ноги ступают по холодному полу. Дверь ванной висит, выбитая на петлях. Женщина подходит к шкафчику и смотрит на свое отражение в зеркале. Пальцы с прозрачной кожей быстро перебирают пузырьки. Одна за другой пластиковые баночки падают в раковину, пока она не находит нужной.

Сердце Уолдо Каннинга начинает биться.

Маленькие желтые таблетки сыплются ей на ладонь. Она хватает их, глотает горстью, давится. Широко открывает кран, чтобы наполнить чашку.

— Леди Ти'Айлинэль?

Горничная.

— Доктор сказал, чтобы я не оставляла вас одну…

— Все в порядке, Анита.

Служанка идет через спальню, заглядывает в ванную. В ее голосе звучит подозрение.

— Что вы там делаете, леди Ти'Айлинэль?

Она поворачивается к горничной, жалко и виновато улыбается.

— Ничего, Анита. Мне просто захотелось воды.

— Вы бы позвали меня, я принесла бы вам…

Горничная делает несколько шагов вперед, и Мэделайн вспоминает про открытый шкафчик. Быстро закрывает его.

— Кто это высыпал пузырьки в раковину, леди Ти'Айлинэль? О боже!

Она бросается вперед, Мэделайн вытягивает руку с расставленной ладонью.

— Не надо, Анита.

Горничная испуганно останавливается, ее черные глаза смотрят на помертвевшее лицо хозяйки.

— Вы выпили весь пузырек…

— Не приближайся ко мне, Анита. Пожалуйста…

Снова все хорошо. Уолдо Каннинг тяжело поднимается — ему больно, и он счастлив, что может чувствовать боль. Он опускается на поверхность скамейки, давая отдых ногам. Протертый платок упал на землю, но старику не хочется наклоняться.

— Не подходи, Анита.

В руке Мэделайн оказывается бритва. Она не помнит, как вытащила ее из станочка мужа.

— Леди Ти'Айлинэль…

Горничная отступает назад, язык не слушается.

— Что вы хотите сделать? Не надо.

Острое тонкое лезвие касается горла Мэделайн. Женщина проводит по коже острием, неглубокий надрез начинает кровоточить. Потом отводит руку и смотрит на маленькие темные брызги, усеявшие ее.

Подносит к животу. Бритва разрезает ткань ночной сорочки, вскрывая кожу.

— Мой малыш… — бормочет Мэделайн. — Мамочка хочет, чтобы тебе было лучше…

Горничная кричит.

9

Я поднял голову. Тонкие длинные пальцы Франсуаз лежали в моей ладони, сжимая кисть. Девушка вздрогнула и чутко повернулась.

— Только не говори мне, — пробормотал я.

Крик повторился.

— Нет, леди Ти'Айлинэль, не надо. Нет!

— Это горничная, — сказал я.

Франсуаз обдала меня волной пушистых каштановых волос и бросилась к подножию лестницы.

Я остался стоять, засовывая руку в карман.

Горничная заходилась истеричным криком, тяжелые каблуки Френки стучали по деревянной лестнице.

Я раскрыл мобильный телефон, прислушиваясь к тому, что происходит над моей головой.

— Попытка самоубийства. Пришлите «скорую».

Что еще успела натворить эта сумасшедшая?

Хуже нет порядочных мещанских семей — в них рано или поздно кто-нибудь сходит с катушек.

Бритва была маленькая.

Мэделайн поняла это сразу же, как взяла в руки — маленькая и гнущаяся. Она попыталась вонзить острие глубоко в свой живот, но полотно искривилось, скользя по телу. Острие вскрывало бледный слой кожи, как очищается шкурка апельсина.

Женщина смотрела, как под темным лезвием обнажается кровоточащее пульсирующее мясо.

— Боже, леди Ти'Айлинэль, что вы делаете…

Мэделайн подняла голову и со спокойной, тихой уверенностью ответила, мягко глядя на горничную:

— Так надо, Анита. Неужели ты не понимаешь, что так будет лучше для всех?

Она надавила на лезвие сильнее, и увидела, как расходятся под ее пальцами разрезанные полоски тела.

Франсуаз находилась уже на вершине лестницы, когда я встал на первую ступеньку.

— Мэделайн, остановись! — закричала Френки.

Уолдо Каннинг закрыл глаза. Теплый солнечный свет придавал ему силы.

Он что-то пробормотал.

Франсуаз замерла на одно мгновение, затем ее сильное тело покачнулось.

— Френки? — спросил я.

Девушка взмахнула руками и начала падать.

Вскрывать себе живот оказалось сложно.

Бритва никак не хотела проникать глубже, и Мэделайн подумала, что должна была спуститься на кухню и взять большой столовый нож.

У нее на кухне всегда очень острые ножи. Она хорошая хозяйка и следит за своей посудой.

Фил должен радоваться, когда приходит домой. Видеть, что все прибрано, чисто, и еда готова. Он так устает на работе.

Да, надо было пойти и взять столовый нож.

Но Мэделайн знала, что не может этого сделать. Плохие люди — те, что хотели заставить Фила страдать — находились внизу. И не позволили бы ей дойти.

Мэд чудилось, что она слышит чьи-то слова. Сухой, старческий голос казался странно знакомым и таким родным.

Мэделайн усилила нажим.

— Френки, — крикнул я.

Франсуаз летела спиной вперед, расставив руки и громко крича. Я бросился к ней, пытаясь удержать. Достигнув середины лестницы, упер обе ноги в ступеньку и ухватился правой рукой за перила.

Девушка упала на меня, сильно ударив головой по губам, я подхватил ее за плечи.

Френки очень тяжелая. Я пошатнулся и почувствовал, как мои туфли скользят по краю ступеньки. Я крепко сжимал пальцы правой руки, пытаясь удержаться и не обрушиться к подножию.

Мэделайн Ти'Айлинэль сделала уже полный круг.

Она втыкала лезвие бритвы в свое тело и с напряжением тащила его, чертя кольцо на поверхности живота.

Необходимо выскоблить оттуда ребенка, чтобы он не смог родиться.

Лезвие не шло глубже, как она его ни толкала. Мэделайн просовывала пальцы глубоко в разрезы в своем теле, и чувствовала, как кровь толчками вытекает оттуда. Она пыталась расширить отверстие, чтобы воткнуть острие еще дальше внутрь.

Горничная лежала на полу, опустившись на колени и закрыв голову руками. Она громко плакала.

— Прекрасный день, Уолдо! Вышел погреть свои старые косточки?

— Да, мастер Дик, благодарствую… Это все, что остается в моем возрасте…

Сморщенное сухое лицо старика выжимается в улыбке.

— Этим вечером мы с женой хотим пойти в театр… Я подумал — вы не посидите с нашими мальчиками?

— Зачем вы спрашиваете, мастер Дик… Я люблю детей…

— Вот ведь сволочь…

Франсуаз лежала на моих руках, ее грудь тяжело вздымалась. Затем девушка пружинисто выпрямилась, чуть не сбросив меня вниз.

— Дай я только до тебя доберусь.

Френки снова бросилась вперед, перепрыгивая через ступеньки.

Где-то далеко раздавался плач санитарной сирены.

Мэделайн Ти'Айлинэль была готова заплакать. Бритва не шла дальше. Женщина ухватилась обеими руками за края разреза в своем животе и дернула, разрывая плоть.

Ей показалось, что она чувствует боль. Но она делала это ради Фила и могла потерпеть.

— Мэделайн!

Я стоял в дверях, вытягивая вперед руку.

Маленькая служанка-элементаль — кажется, ее звали Анитой — скорчилась дрожащим комочком под моими ногами и прятала лицо в полу. Она больше не плакала, не кричала, а только тихо и заунывно выла, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Боже мой, Майкл…

Франсуаз отстранила меня, проходя вперед.

— Не подходите ко мне, — сказала Мэделайн Ти'Айлинэль.

Ее живот был залит кровью, и алого цвета жидкость уже начала загустевать на полу лужицами. Белая ночная рубашка из плотной материи оказалась разорванной в клочья, обнажая начавший округляться живот.

Тело женщины было искромсано маленькой тупой бритвой.

Окровавленная плоть вздыбливалась холмиками и проваливалась глубокими разрезами. Кусочки мяса висели на лоскутах кожи. Голова Мэделайн Ти'Айлинэль мелко дрожала, шея была наклонена. Правая рука по локоть забрызгана мелкими капельками собственной крови.

— Мэделайн, — мягко сказал я. — Положи. Давай поговорим.

— Отойдите, — тихо произнесла она и резко взмахнула головой, как лошадь. — Иначе я убью себя.

Она размахнулась, и лезвие бритвы глубоко вошло в живот.

— Мэделайн! — резко крикнул я.

Грохнул выстрел.

Мэделайн Ти'Айлинэль с силой развернуло на месте, и я увидел, как огромное кровавое пятно расплывается на ее правом плече.

Лезвие бритвы выпало из пальцев, полотно уже было не различить за слоем сворачивающейся крови.

Мэделайн Ти'Айлинэль отступила назад, хватаясь левой рукой за стену, потом медленно осела на пол, подворачивая под себя ноги.

Ее тело содрогалось, голова упала на грудь.

Франсуаз громко выдохнула, потом вернула пистолет в кобуру на поясе.

10

— Бедная леди Ти'Айлинэль…

Маленькая горничная уткнулась личиком в мою грудь, ее тело дрожало, а из темных глаз беспомощно лились слезы.

— Это я во всем виновата… Я не должна была оставлять хозяйку одну…

Франсуаз стояла около дверей ванной, двумя пальцами держа перед собой лезвие бритвы.

— Все-таки хорошо, что ты пользуешься электрической, Майкл, — пробормотала она.

Я не стал выяснять, почему.

— Успокойтесь, Анита, — проговорил я, проводя ладонью по черным, сбившимся набок волосам служанки. — Мэделайн увезли в больницу. Там ей помогут, и все будет хорошо.

Несчастная девчушка так перепугалась, что отлепить ее от меня не было никакой возможности.

— Если бы я сделала, как сказал доктор… — тело Аниты дрожало все сильнее и сильнее, с каждым мгновением, как отпускало напряжение. — Если бы осталась дежурить у кровати… Этого бы не произошло.

Я поднял глаза на Франсуаз, девушка покачала головой.

Для Аниты было больно сознавать свою вину — но уж лучше бедняжке думать об этом, чем снова и снова видеть перед глазами картину смерти.

— Как же мне сказать сеньору… Боже, он же еще ничего не знает. Я должна ему позвонить…

Дрожа всем телом, она вырвалась из моих рук и засуетилась по комнате, ища телефон.

— Что будет с малышом… Боже…

Доктор вошел в комнату, поглаживая ладонью короткую седую бороду. Он старался подбодрить собравшихся и потому старательно улыбался, но было ясно, что случившееся с леди Ти'Айлинэль он не станет вспоминать с такой же добродушной усмешкой.

— А вот и наша молодая леди, — ласково проговорил он, подходя к горничной. — Вам тоже надо отдохнуть.

— Сделайте ей укол, — велела Франсуаз.

— Пойдемте, девочка, — врач обнял Аниту и, прижав к себе, осторожно повел к дверям.

— Вам надо поспать…

— Нет, доктор, я не могу отдыхать. Ведь лорд Филлип еще ничего не знает. Я должна…

— Лучше бы Филу никогда не узнать, — сухо бросил я, закрывая за ними дверь. — А это был необычный способ помощи самоубийцам, Френки. Ты должна прочитать об этом лекцию на семинаре для полицейских.

Франсуаз встряхнула головой, давая понять, что сейчас ее заботит совсем другое. Она уже вымыла руки, и теперь тщательно споласкивала их водкой из взятой на столике бара бутылки.

— Майкл, я разбила тебе губу, — сказала она, подходя ко мне и резко запрокидывая мою голову назад. — Дай посмотрю.

— Значит, теперь буду выглядеть, как заяц, — пробормотал я, чувствуя, как ее сильные чуткие пальцы пробегают по моему рту. — Не понимаю, что могло найти на Мэд — она всегда была такая благоразумная. Это даже казалось подозрительным. Будь я злопыхателем — ой, больно же!

— Мой любимый мальчик должен потерпеть, — проворковала Франсуаз. — Или ты хочешь, чтобы я отдала тебя врачикам внизу? Они сделают тебе укол и…

— Замолчи, — бросил я.

Она рассмеялась.

— Бедная Мэделайн, — покачал головой я, опускаясь на кровать и ощупывая рукой заклеенное пластырем лицо. — Теперь я вижу, что у нее на самом деле серьезные проблемы с психикой.

Мне в голову пришла новая идея:

— Ты не думаешь, что она — наркоманка? Это объяснило бы, почему она хочет избавиться от ребенка. Мэд боится, что малыш родится с отклонениями.

Франсуаз решительно покачала головой, доктор вновь вошел в комнату.

— Я уложил бедняжку спать, — пояснил врач. — Кухарка сказала, что присмотрит за ней.

— Какие у нее шансы?

— Хорошо, что вы вызвали меня, ченселлор, — сказал доктор, опускаясь в кресло рядом со мной. — Мы вовремя преломили Руну Хрустальных Гор. Бедная Мэделайн потеряла очень много крови, и первое, что ей сделают в больнице — это переливание. Что же до ребенка…

Он вздохнул.

— Нам остается только надеяться, что безумная выходка его матери не повредила малышу. Просто счастье, что у нее под руками не оказалось другого оружия, по-настоящему опасного.

— А что вы можете сказать о ее психике? — спросил я.

Доктор поднялся.

— Нормальный человек такого бы не сотворил, ченселлор, — сказал он. — Мы постараемся помочь ей, как только сможем.

— Вы не сможете, — резко сказала Франсуаз. — Привяжите ее к кровати и пусть две сиделки круглые сутки дежурят у кровати. Она станет повторять попытки к самоубийству, пока ей не удастся его совершить. Или пока мы не уничтожим причину.

Я приподнял бровь.

Франсуаз задумчиво постучала себя по губам пальцем.

— Не знаю, поможет ли это, — произнесла она. — Но упускать возможности нельзя. Как только Мэделайн привезут в больницу, пусть один из архимагов поставит защитные руны в ее палате.

11

Франсуаз с невинным видом стояла у окна и старательно округляла большие серые глаза.

— Френки, — мягко произнес я. — Ты хоть понимаешь, что Ти'Айлинэль может подать на тебя в суд за то, что ты выстрелила в Мэделайн?

— Конечно, — она пожала роскошными плечами. — Я же демон, а значит, прирожденный юрист.

— Ты прирожденная убийца. Нельзя было найти другой способ? Скажем, подойти и отнять бритву? Конечно, это достаточно запутанный план по сравнению с тем, чтобы просто всадить бедной женщине пулю, но…

Франсуаз скривила губы и фыркнула.

Я решительно покачал головой.

— Я уже сказал тебе, Френки — только не это.

Франсуаз подошла ко мне легкой танцующей походкой и сверкнула глазами — так, как девушка делает, когда собирается произвести на меня впечатление.

— Майкл, — сказала она. — Я чувствую, что над домом витает Зло.

Я решительно покачал головой.

— Моя сладкая. Есть только три вещи, которые ты можешь чувствовать — голод, жажду секса и желание убивать. Никакого зла ощутить нельзя, потому что его здесь нет.

Девушка решительно наклонилась и, ухватив меня, заставила встать.

— Вот, — согласно кивнул я. — Это ты умеешь.

Я положил руку на плечо Франсуаз.

— Понимаю, Френки. Ты подавлена, тебе жаль приятельницу. Но что поделать — не каждой достается такой роскошный эльф, как я. Порой разочарование…

Франсуаз нетерпеливо смахнула с себя мою руку, затем впилась пальцами мне в ладонь.

— Если бы ты хотя бы немного перестал думать о своей персоне, — прошипела девушка, — ты бы тоже понял. То, что происходит с Мэделайн Ти'Айлинэль — ненормально. И мы должны понять, в чем тут дело.

Уолдо Каннинг почувствовал беспокойство.

Он ощутил, что где-то появился человек, способный нарушить привычный ритм его жизни. На мгновение ему захотелось встать и вернуться в свою темную каморку, чтобы еще раз открыть шкатулку и потрогать ее содержимое.

Но потом старик успокоился.

Такие люди не раз встречались на его пути — он даже сбился со счета.

Они что-то подозревали, старались понять. Они хотели отобрать у него тех, кто помогал ему, стремились разорвать невидимые, но такие прочные узы, связывавшие Уолдо Каннинга с обладателями звонких детских голосов.

Но не могли.

И все они — все те, кто становился на его пути, умирали.

То же самое произойдет и на этот раз.

Уолдо Каннинг был совершенно уверен.

— Френки, — мягко произнес я. — Дом смурной, я согласен. Миллионы людей зашибают деньги на том, что семейный очаг пахнет плесенью и вызывает рвоту. Это владельцы баров. Забудь, Френки. Пойдем. Найдем какого-нибудь преступника, из плоти и крови, ты выломаешь ему предплечье, а затем вобьешь зубы в глотку коленом. И все снова будет хорошо.

— Майкл, — угрожающе произнесла Френки. — Если ты меня сейчас не выслушаешь, то этим счастливчиком станешь ты. Понял?

Я развел руками.

— Когда пыталась соблазнить меня, — сказал я, возвращаясь обратно на кровать, — не предупредила, что веришь в детские сказки.

— Мне не пришлось тебя совращать, — фыркнула девушка. — Я только щелкнула пальцами, а ты уже был у моих ног. Теперь слушай.

Я согласно кивнул.

— Просто ты ударила меня в челюсть, когда я отвернулся, вот я и упал. Ну расскажи, каких тут привидений я не заметил.

— Дай мне руку.

Поскольку Франсуаз уже и без того вцепилась в мою ладонь, я протянул девушке вторую. Френки опустилась передо мной на колени и несколько минут сидела, глубоко вдыхая и выдыхая. Ее серые глаза оставались полузакрыты, кончики век чутко подрагивали.

Затем Френки встала.

— Мы должны найти источник Зла, — произнесла она. — Пойдем, Майкл, мне потребуется твоя помощь.

Демонесса широко расправила плечи.

— Этот ублюдок сбросил меня с лестницы, — пробормотала она. — Думал, что расшибусь. Кстати, — Френки повернулась ко мне, и ее глаза сверкнули. — Мне понравилось, как ты меня поймал.

— Не вздумай повторить, — ответил я.

Франсуаз засмеялась глубоким горловым смехом, затем потрепала меня по подбородку.

— Мой любимый мальчик пойдет за мной даже на край света, — с глубокой и такой наивной убежденностью проворковала она. — А теперь приступим. Мы должны выкурить эту гадину из щели. Я с удовольствием послушаю, как он будет трещать, когда я оболью его маслом и подожгу.

12

— Я ощутила Зло сразу же, как мы вошли в дом, — произнесла Франсуаз. — Только ты суетился под ногами и мешал.

Девушка расставила пальцы и начала медленно проводить ладонями над смятой, залитой кровью постелью. Потом решительно встала.

— Это не здесь, — констатировала она и взглянула на меня столь укоризненно, словно в это была моя личная вина.

— Вот и славно, — пробормотал я. — По крайней мере, Мэд не зачала сатанинского ребенка.

— Еще одно слово, Майкл, — ласково произнесла Френки. — И ты пожалеешь о том, что сам родился на свет. Ясно?

Девушка вышла и остановилась у вершины лестницы, затем встала на колени и принялась осматривать ступеньки.

— Здесь он толкнул меня, — бросила демонесса.

Франсуаз гибко распрямилась и легко взмахнула пальцами, словно стряхивая с них что-то липкое и грязное.

— Я даже сейчас ощущаю его. Наклонись и потрогай.

Пришлось прилежно встать на колени и провести по деревянной поверхности пальцами, чуть не занозив один из них.

— Ненаправленный поток энергии, — пробормотала Френки, проходя мимо меня и так сильно толкая крепким бедром, что я чуть не закувыркался вниз.

Девушка весело улыбнулась.

— Он испугался меня, Майкл.

— Бывает, что я тоже тебя боюсь, — ответил я.

— И правильно.

Франсуаз решительно прошла вверх по лестнице, вновь чуть не перебросив меня через перила, затем ее длинный палец устремился куда-то вверх.

— Чердак, Майкл, — сказала она.

Я направился следом.

— Не знаю, насколько он силен, — произнесла Френки, останавливаясь перед большой деревянной дверью в конце коридора — из тех, за которыми обычно скрываются пыльные лестницы. — Поэтому не могла рисковать жизнью Мэделайн. Я не знала, подпустит ли он меня к ней.

Франсуаз подергала ручку, затем развернулась и с размаху вышибла дверь ногой.

— Фил скажет тебе спасибо, — пробормотал я, отряхивая от насевшей пыли пиджак.

Девушка взбежала по лестнице и принялась теребить ручку второй двери.

— Помоги мне, Майкл, — попросила она. — Открой.

— Ты у нас костолом, — заметил я, подходя к девушке сзади. — Если уж начала крушить особняк Фила — так продолжай.

Франсуаз быстро провела пальцами по поверхности двери, потом повернулась ко мне и глубоко вздохнула.

Затем ее серые стальные глаза изучающе пробежали по моему лицу.

— Я не могу войти, Майкл, — сказала она.

— Только не говори, что тебе вдруг понадобилось разрешение владельцев, — заметил я, отмахиваясь от большого любопытного паука, свисавшего на тонкой прозрачной ниточке.

Франсуаз встряхнула волосами.

— Ты не понимаешь, Майкл. Он не пустит меня. Как бы я ни стучала — эта дверь для меня всегда будет закрыта.

Тонкие длинные пальцы сомкнулись на моих ладонях.

— Но ты — ты можешь войти. Он тебя не боится. Думает, ты для него не опасен. Но как только переступишь порог, набросится на тебя и уничтожит.

13

— Да, — кивнул я. — Все равно, что в гости к твоей родне.

Девушка плавно ткнула меня двумя распрямленными пальцами. Затем снова стала серьезной.

— Посмотри мне в глаза. Не корчь рожи! Теперь ответь, что ты думаешь о Мэделайн.

— Истеричка, в концлагере семейного счастья, — пожал плечами я. — Когда жене становится скучно, она обычно заводит любовника. Но твоя подружка оказалась слишком глупа для этого. Сперва крепилась-крепилась, а там и крышу снесло.

Я положил ладонь на ручку, она легко подалась.

— Наверное, не в ту сторону поворачивала, Френки, — сказал я. — Это обычный чердак.

Боль пришла внезапно.

Уолдо Каннинг распрямился, и горячий воздух обжег его рот, распахнутый в беззвучном крике.

Люди шли к нему, они приближались. Они хотели отнять у него то, что принадлежало ему, и было спрятано глубоко в шкатулке. Старик и раньше чувствовал исходящую от них опасность, но только теперь ощутил, насколько она велика.

Страх накрыл его, парализуя волю и заставляя онеметь сухое дряхлое тело.

Но Мэделайн Ти'Айлинэль страдала в госпитале для душевнобольных, мучилась, привязанная к койке прочными эластичными ремнями — и это придавало Уолдо силы.

Боль принялась пульсировать в голове, обрушиваясь толчками агонии снова и снова.

Потом старик понял, что это хорошо. Значит, слабость спадает, скатывается, достигая только при сильном накате. Теперь он четко видел их.

Эльф открывает деревянную дверь, нога опускается на пыльный пол, поднимая легкие облачка пыли. Уолдо Каннинг чувствует биение его сердца, ощущает легкую пульсацию мозговых клеток.

Остроухий не верит.

Он не опасен.

Его будет очень просто убить.

Боль проходит.

14

— Я разочарован, Френки, — заметил я, протискиваясь между старомодным покосившимся комодом, стенки которого покрывал глубокий слой пыли, и чем-то, накрытым плотной материей. — Я ожидал увидеть горящие глаза или скелет, прикованный к стене.

— Не будь кретином, — прошипела она, входя в комнату.

Девушка замерла, ее изящно очерченные ноздри затрепетали.

— Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Запах пыли, — пожал плечами я.

Снова стало тепло, солнечно и очень хорошо. Оставалось только решить, как эльф умрет. У Уолдо Каннинга не было прямой власти над остроухим, — тот ничего не оставил в украшенной резьбой шкатулке. Но детские голоса давали старику достаточно сил.

Он увидел свое отражение.

Его губы, покрытые глубокими трещинами, сморщились в улыбке.

Это было большое, старинное зеркало, врезанное в центральную дверцу комода. Уолдо Каннинг помнил те времена, когда такая мебель считалась модной, изысканной, и богатые эльфы стремились как можно скорее обзавестись ею.

Он, Уолдо, никогда не был богат.

А потом вычурные комоды старели, резные дверцы корчились, лак сползал, и их выбрасывали, сжигали, отправляли в подвалы и на чердаки.

Уолдо помнил, как это происходило, и уже тогда он был очень стар.

Большое зеркало оказалось надбитым с одной стороны, и старик наблюдал, как тонкие солнечные лучи играют на ослепительно ярком сколе. Он не смог бы разглядеть этого, окажись зеркало перед его наполовину ослепшими глазами — но сейчас, сидя на прогретой деревянной скамейке, Уолдо Каннинг видел все отчетливо.

Он смотрел, как эльф на заполненном рухлядью чердаке спотыкается, и как круглое надбитое зеркало медленно выпадает из рассохшихся деревянных пазов.

Острый край стекла легко проходит сквозь шею эльфа, пронзая артерии и раздрабливая позвонки.

Мэделайн Ти'Айлинэль дернулась, погруженная в неверный сон, вызванный лекарствами. Возглас боли и страдания сорвался с ее губ.

Расколотое стекло пронзает шею эльфа насквозь.

Солнечные лучи ласкают морщинистое лицо.

— Френки, я сломаю здесь шею.

Я остановился, осматриваясь вокруг, но найти что-либо интересное мог разве что профессиональный старьевщик.

— Он следит за нами, — резко сказала Франсуаз. — Не двигайся.

— Оставь, — бросил я, продвигаясь вперед. — Где тут твои фетиши и амулеты. Эй, мистер Привидение!

Я споткнулся.

Что-то длинное, узкое и холодное оказалось под моей ногой — по всей видимости, труба очень старого пылесоса. Мое тело завалилось вперед, я чертыхнулся.

— Майкл! — громко крикнула Френки.

Я ухватился рукой за край комода, стараясь сохранить равновесие.

— Не делай этого!

Покосившийся шкаф качнулся, грозя обрушиться на меня сверху. Что-то большое и яркое вспыхнуло перед моими глазами.

— Доктор, ей совсем плохо.

Врач стоял над кроватью Мэделайн Ти'Айлинэль, крепко держа ее за плечи. Женщина билась и кричала, голова дергалась из стороны в сторону, а повязки на животе насквозь пропитывались кровью.

— Мэд, успокойся, — говорил врач. — Приди в себя.

— Мы не можем давать ей больше лекарств.

Белые ремни, привязывавшие тело женщины к койке, дрожали и напрягались. Глаза Мэделайн были полузакрыты, зрачки быстро двигались.

Она закричала так громко, что доктор в испуге отдернул руки.

Уолдо Каннинг смотрел, как катится круглое надтреснутое зеркало. Его тело почти полностью выпрямилось, а согнутые обычно плечи больше не давили на грудь. Он чувствовал себя сильнее.

Три выстрела оглушили меня, и рассыпались хрустальным звоном стекла.

Осколки зеркала падали вниз сверкающим водопадом, и я слышал, как они глухо ударяются о покрытый пылью пол чердака.

— Цел? — озабоченно спросила Франсуаз, подходя сзади ко мне.

— Если в следующий раз захочешь пристрелить меня, — пробормотал я, распрямляясь и поправляя галстук, — целься получше. Кстати, тебе не пора перезарядить свою хлопушку? Сдается мне, ты уже опустошила весь магазин.

Франсуаз легко отряхнула меня, как делают с уроненным на пол любимым шарфиком, и задумчиво обвела чердак глазами.

— Я достану тебя, дружок, — пробормотала она. — И тогда ты очень горько пожалеешь, что не сдох до нашего знакомства.

15

Франсуаз разгребла носком сапога осколки.

— Он был здесь, — пробормотала она.

Девушка сбросила с себя пиджак и положила его на пол, затем опустилась на колени перед маленькими кусочками стекла.

— Иди же сюда, — сказала она. — Я знаю, что ты здесь. Покажись тете Френки.

Тонкие пальцы потянулись к самому большому осколку, но не коснулись его блестящей поверхности.

— Это не человек, — произнесла девушка, поднимаясь. — Я чувствую ауру, но не могу понять, что это. Майкл, мне кажется, он соткан полностью из ничего.

Франсуаз распрямилась, затем ударом ноги вернула на место дверцу старого шкафа. Серые глаза остановились на мне, она ласкающими движениями поправила мой галстук.

— Вот здесь, — сказала она.

Ее длинные пальцы вновь осторожно открыли панель, вспученную лаком.

— Посвети, — попросила девушка.

Я достал фонарик-карандаш, и тонкий лучик света ударил в темные глубины шкафа. Франсуаз засмеялась тихим торжествующим смехом.

— Иди к тете Френки, — пробормотала она.

Уолдо Каннинг поднимался на ноги. Он не чувствовал боли, не чувствовал усталости, он даже забыл, как сложно стало ему приводить в движение это старое, согнутое годами тело. Теперь единственная мысль двигала Уолдо — желание выжить.

Эльф с задумчивым взглядом оказался только ширмой, занавесью, за которой Уолдо не смог различить своего главного противника. Он понял, что именно ее пришлось сбросить с лестницы, когда Мэделайн Ти'Айлинэль вспарывала себе тело тупым лезвием бритвы.

Уолдо видел перед собой большие серые глаза, и они его пугали.

Пугали потому, что он не мог заглянуть в них, достичь глубины и прочувствовать душу их обладательницы. С эльфом было все понятно — Уолдо воспринимал пульсацию его эмоций и чувствовал, как быстро вибрирует мозг.

Девушка оказалась другой. Стоило Каннингу коснуться ее сознания, как он ощутил одно — мощный поток безжалостной разрушительной энергии, не знающей ни преград, ни сдерживающих механизмов.

Он пытался отыскать в ней что-то знакомое, то, что он встречал у всех остальных. Черты, которые делали их слабыми и заставляли подчиняться ему. Сомнение. Сочувствие. Жалость.

Ничего этого не было за серыми непроницаемыми глазами — только мощное стремление обладать, властвовать и сокрушать.

Это было новым для Уолдо, странным и потому пугающим.

Он должен уничтожить демонессу — убить ее как можно быстрее. А для этого ему нужна шкатулка.

— Вот так…

Из-под старых фотографий Франсуаз вынула глиняную статуэтку, — медленно, осторожно, словно имела дело с живым существом, которое можно поранить.

— Посмотри, Майкл, — сказала она, кладя на ладонь облупившуюся фигурку. — Разве это не прелестно?

Та была сделана много лет назад, может быть даже, в начале века. Дешевая фабричная поделка, призванная раскрасить убогий быт.

Всадник на лошади. Вместо лица у человечка ровная гладь. Те, кто делал игрушку, не теряли время, прорисовывая детали — и тысячи таких всадников гарцевали давным-давно на шкафах и каминных полках, пока не разбились, рассыпались и не были выброшены на помойку вместе с той эпохой, которая их породила.

— Старье, Френки, — констатировал я. — Как и весь чердак.

Франсуаз любовно подняла игрушку, провела длинным тонким пальцем по спине человечка.

— Он чувствует меня, — засмеялась она. — Знает, что мы идем. Но слишком самонадеян, чтобы прыгнуть в бетономешалку и сберечь нам несколько дней. Пока он просто боится и пытается сопротивляться…

Уолдо Каннинг стоял возле своего столика, погружая руку в шкатулку. Его пальцы поглаживали старую глиняную фигурку, проводя по линии раскола.

— Мэделайн, Мэделайн, — тихо повторял про себя старик. — Ты принадлежишь мне, ты и твой ребенок. Никто не сможет забрать вас у меня. Ты сама отдала мне свою жизнь — помнишь? И теперь только ты можешь ее вернуть.

Детские голоса обступили Уолдо, подбадривая его и давая сил.

— Я знаю, знаю, мои маленькие сорванцы, — приговаривал он. — Только мы с вами по-настоящему понимаем друг друга. Я знаю, вы поможете своему старому Уолдо…

Дети дрожали и жались к нему, обхватывая его одежду маленькими слабыми ручонками.

— Вы боитесь, боитесь, что она придет и откроет нашу шкатулку… Она может… Она злая… Вы должны ее остановить. Не дайте ей причинить зла бедному старику…

Биржевой маклер бросил телефонную трубку, отстранение глядя сквозь окно на светлое небо. Человек на другом конце провода что-то повторял, но маклер не слушал его.

— Идите ко мне, — повторял Уолдо. — Убейте ее.

Владелец конторы удивленно повернул голову, не понимая, почему секретарша вдруг перестала печатать и смотрит в никуда, не замечая его.

Огромный рейсовый автобус остановился посреди хайвея, и десятки машин позади начали сигналить. Смуглые руки водителя крепко сжимали руль, глаза устремились вдаль.

— Скорее… Все вы отдали мне свои жизни, чтобы старый Уолдо сохранил их для вас…

Люди бросали работу, замирали, и только их головы поворачивались к окнам — большим и маленьким, прозрачным и тонированным.

Они поняли, что настало время убить себя.

16

— Посмотри, Майкл, здесь линия скола, — произнесла Франсуаз. — Две фигурки составляли одну композицию. Что могло быть второй?

— Женщина, — сказал я. — В широком платье с рюшечками. Эту фигурку Родерик Калленти подарил своей милой подружке Мэд, когда они были детьми.

Я пожал плечами.

— Достаточно романтично, ты не находишь?

Франсуаз с подозрением посмотрела на меня.

— Ты знал? — спросила она.

— Конечно, нет, — отвечал я. — Можешь представить, чтобы Родерик рассказывал кому-нибудь о своей прыщавой любви? Но достаточно взглянуть на эту фигурку, чтобы понять — парой кавалеру должна быть дама. Это же мещанские статуэтки, Френки. Они безыскусны и потому легко читаются. Что же касается Родерика и Мэделайн — подобный глупый поступок вполне в их духе. Когда у людей нет проблем, они их выдумывают. Вместо того, чтобы заняться любовью, эта парочка обменивалась сувенирами.

Я направился обратно к лестнице.

— Согласен, Френки, это звучит глупо. Но ты удивишься, на какие странности бывают способны люди, которые боятся воплотить в жизнь свои желания.

— Что вы делаете, мастер Финилдор?

Алхимик выключает горелку, встает, отталкивает голема, несущего проклятые угли. Он медленно идет к окну, затем открывает его.

— Мастер Финилдор?

— Простите меня, мне нужно выйти…

— Разумеется, Берта. С вами все в порядке?

Толстый лавочник-тролль отворачивается, не желая смущать свою помощницу — купец доволен ее работой.

Он не видит, как дрожащие пальцы женщины смыкаются на ручке ножа.

Уолдо Каннинг стоит, уперев обе руки в маленький покосившийся столик.

В правой руке зажата глиняная фигурка. Древняя каморка и вправду похожа на тот чердак, где находятся сейчас двое его врагов. Он глубоко дышит, ему тяжело, и приходится время от времени отхаркивать на пол мокроту.

Дети отдадут все, что у них есть — все, что и так принадлежит ему. И тогда он сможет уничтожить демонессу с серыми глазами.

Франсуаз легко сжала мое плечо.

— Майкл, — сказала она. — Давай отправим нашему другу небольшое послание?

— Ты имеешь в виду Родерика Калленти? — спросил я. — Ему и правда надо сказать, что он скоро станет папой. Или не станет.

Франсуаз тихо засмеялась.

— Нет, Майкл, я говорю о том, кто едва не сбросил меня с лестницы. Мы с тобой не знаем, где он и какова его власть над Мэделайн. Но можно намекнуть ему, что пора складывать чемоданы.

Пальцы девушки цепко обхватили мою ладонь, губы искривились в довольной улыбке.

— Где бы ты ни был, — ласково произнесла она, поднося к лицу глиняную статуэтку. — Маленький ублюдок. Я приду к тебе и убью тебя. Ты понял, дружок?

Сдавленный крик вырвался из груди Уолдо Каннинга, и вместо прозрачной зеленоватой мокроты на пол, под ноги старика, брызнула вязкая струйка крови. Он чувствовал, как огненное лезвие вошло в него изнутри, сжигая внутренности и кроша сознание на маленькие агонизирующие кусочки.

Он упал на колени, ударившись подбородком о край столика, а сморщенные губы сплевывали на пол горячую кровь.

Дети подхватили его и укрыли собой.

Каннинг дрожал, корчась от боли и бессилия, а их маленькие заботливые ручонки гладили свернувшееся в комочек тело. Они подсказали ему, что надо разжать пальцы и выбросить статуэтку. Через нее злая девушка с серыми глазами причиняла боль старому Уолдо.

Женщина в безвкусном бальном платье, сидевшая на лошади, выпала из узловатых пальцев. Когда она ударялась об пол, с нее слетело несколько кусочков лака.

Уолдо Каннинг затих.

— Что?

— Вы чего-то хотели, мастер Финилдор?

Алхимик возвращается в кресло, и в удивлении смотрит на потухшую горелку, не в состоянии вспомнить, какая сила заставила его прервать работу.

Торговка отпускает ручку ножа и возвращается за прилавок.

Рейсовый автобус издает гудок и едет дальше, проходя под чередой автомобильных мостов.

Уолдо Каннинг потерял сознание.

— Думаю, это было для него поучительно, — улыбнулась Френки, сжимая в руке глиняную статуэтку. — Но совсем не так, как будет, когда я затолкаю его в печку для сжигания отходов.

17

Я поставил человечка на стол перед Родом Калленти и несколько раз качнул статуэтку пальцем, из стороны в сторону. Затем посмотрел на него.

— Откуда у вас это? — спросил Род.

Мы стояли на открытой веранде его дома. Легкий ветер поднимал рябь на поверхности бассейна, искажая облик разноцветных рыб и веселых осьминогов, выложенных на дне.

Я снова взял в руки фигурку.

— В детстве мне очень хотелось научиться ездить верхом, — задумчиво произнес я. — Не на пони, конечно, и не на ослике, — а на крылатом черном драконе.

Я улыбнулся.

— А потом оказалось, что разницы никакой нет.

— Я звонил в больницу, — глухо проговорил Род.

На нем все еще был деловой строгий костюм, в котором Калленти заезжал к нам. Галстук исчез. Три верхние пуговицы рубашки висели расстегнутыми, а сама сорочка казалась старой, мятой и грязной.

— Они сказали, что посещения запрещены. Я хотел поехать к ней, хотя бы посмотреть…

Родерик прикусил нижнюю губу и с силой провел по ней зубами.

— Но Лаура этого бы не поняла, верно? — спросил я.

Франсуаз сочувственно посмотрела на мужчину сверху вниз.

— Лаура хорошая жена, — сказала Френки.

Можно подумать, она в этом понимает.

— Ты не должен показывать, как сильно переживаешь из-за Мэделайн.

Родерик медленно кивнул — по всей видимости, такие мысли уже приходили ему в голову.

— Зря я вернулся домой. Мне надо побыть одному, а это не то место… Вы понимаете.

Калленти медленно побрел по веранде, словно не знал, куда ему идти и что делать дальше.

Он действительно не знал.

— Расскажи нам о статуэтке, — попросил я.

Тот невесело улыбнулся.

— Она принадлежала моей бабушке, — сказал Родерик, и его рука потянулась ко мне, словно Калленти хотел прикоснуться к всаднику. Но так и не решился. — Когда я и Мэделайн…

Он покачал головой.

— Не хочу об этом рассказывать. Как-нибудь потом, ладно.

Калленти спускался вниз по лестнице, не глядя на нас.

— Род, — позвала его Франсуаз. — Вторая половинка осталась у тебя?

Он повернулся и посмотрел на девушку с горькой улыбкой. Затем побрел дальше. Я тронул Франсуаз за плечо.

— Ты не поняла, — тихо произнес я. — Это и есть его половинка. Вторая принадлежала Мэделайн.

— И он вернул ей свою часть, когда женился? — Франсуаз недоверчиво приподняла бровь.

— Так этот человек устроен, Френки, — ответил я. — Сколько им было лет с Мэделайн, когда они впервые начали играть в серьезные чувства? Для маленьких детей не существует разницы между игрой и реальностью. А потом перед Родом встал выбор — либо глубокая искренняя любовь, выдуманная двумя одинокими детьми — либо жена, которую ему подобрали родители.

Я засунул статуэтку обратно в карман и сбежал вниз по лестнице.

— А теперь он никак не может понять, правильно ли выбрал, — сказал я. — Пойдем, Френки. Даже если бы он женился на Мэд, то все равно был бы несчастен.

— Это еще почему? — спросила Франсуаз.

— Он чувствовал бы, что разбил сердце папочке, — пояснил я. — Такие люди, как Родерик Калленти, не могут быть счастливы.

18

— А о чем мечтала ты, Френки, когда была маленькой девочкой?

— Не скажу.

— Брось.

Я повернул руль, выезжая на хайвей.

— Расскажи — интересно, какие мысли занимали эту красивую голову, когда ты носила розовые бантики.

— Я никогда не носила розовых бантиков. Мои родители — благопристойные демоны. Они бы умерли, при первом намеке на лесби.

— Но это же так.

— Заткнись. Лучше скажи, о чем мечтал ты.

— Френки, но я никогда не был маленькой девочкой.

— Майкл, я тебя убью.

Я сбросил скорость, пытаясь выглянуть из окна машины дальше, чем это было возможно.

— Пробка, Френки, — заметил я. — Может, вызовем вертолет?

Франсуаз вышла из автомобиля, решительно застегивая пиджак — словно решила разгребать машины вручную.

— Они даже не сигналят, — пробормотал я. — Наверное, стоят очень долго. Простите, мэм, вы не знаете, что случилось?

Я наклонился к открытому окну ближайшей машины. За рулем сидела милая пожилая женщина, в очках с прозрачной оправой и светлыми волосами, незаметно переходящими в седину.

— Большая авария в полумиле отсюда, — пояснила она. — Стоять придется долго.

— Стоять придется долго, — сказал Уолдо Каннинг. — Но мне некуда спешить.

Эльф с карими глазами все еще стоял, склонившись над его машиной, словно хотел задать еще какой-то вопрос.

— Спасибо, мэм, — наконец произнес он и выпрямился.

— Похоже, мы здесь крепко застряли, Френки, — крикнул он.

Уолдо Каннинг улыбнулся.

— Похоже, мы здесь крепко застряли, Френки.

Франсуаз презрительно скривила кончик чувственных губ.

— Я не могу ждать здесь несколько часов, — сказала она. — Должен быть какой-то обходной путь. Майкл, ты лучше знаешь дорогу.

Огр, в одежде дорожного рабочего, неторопливо шагал по обочине.

— Когда пролетарии не спешат, Френки, — пробормотал я, — значит, ситуация на самом деле серьезная.

Резкий ветер приподнимал край карты, вырывая ее из моих рук.

— Сэр, — позвала Франсуаз.

Поскольку ко мне девушка обращается так только в постели, я понял, что она говорит с огром.

— Есть неподалеку объезд?

— Как не быть, мэм, — отвечал он, подходя ближе.

Его толстый палец провел по узенькой черточке на пестром беспорядке карты.

— Смотрите. Большинство машин — те, что с низкой осадкой — по этой дороге не проедет. Но вы можете попытаться. Все лучше, чем стоять здесь и ждать. Это надолго.

— Все лучше, чем стоять здесь и ждать, — произнес Уолдо Каннинг.

Старческие глаза с хитринкой смотрели на демонессу. Она не чувствовала его, и это было хорошо.

Девушка оказалась слишком слаба…

— Проехать пару миль, — продолжал старик, проводя рукой по глянцевой карте. — И свернуть вот сюда. Само собой, придется крюк сделать, да и дорога там не ахти — это вам не хайвей.

Эльф смотрел куда-то вперед, пытаясь определить, где заканчивается череда машин.

— Мы все понимаем, — ответила Франсуаз. — Но это на самом деле лучше, чем ждать. Поехали, Майкл.

Уолдо Каннинг стоял, глядя вслед отъезжающей машине. Его сильные руки продолжали сжимать каску дорожного рабочего.

Уолдо Каннинг поправил очки в прозрачной оправе. Из зеркальца ему улыбнулось лицо пожилой женщины со светлыми волосами.

Десятки, сотни Уолдо Каннингов следили за тем, как удаляется вдоль по дороге блестящий эльфийский внедорожник.

Потом Уолдо Каннинг вздохнул и вышел из них.

Ряд автомобилей дрогнул, по нему прокатились резкие беспорядочные гудки. Затем машины пришли в движение и, все набирая и набирая скорость, понеслись вперед по прямой линии хайвея.

Люди не знали, что заставило их остановиться.

Внедорожник сворачивал на боковую дорогу.

19

— И все-таки, Френки, кем ты хотела стать?

Машину подбросило, и Франсуаз весело взвизгнула.

Она не собиралась отвечать.

— Да ладно тебе, Френки. В этом нет ничего стыдного — ты же должна была во что-то играть.

— Ох!

Девушка с осуждением посмотрела на меня.

— Ты делаешь это специально, чтобы посмотреть, как покачивается моя грудь? — спросила она.

— Для этого есть более простые способы, — пробормотал я, высовываясь из окошка. — И в самом деле, скверная дорога. Нет, ты только посмотри, Френки — вода под колесами. Ты хоть помнишь, когда в последний раз шел дождь?

Большой рейсовый автобус лежал на боку, и вытянутые капельки грязи засыхали на его стеклах.

Одно колесо вращалось.

— Ну ладно, Майкл, я расскажу тебе, если ты пообещает не встряхивать меня. Иначе меня стошнит тебе на колени.

— Опять?

Я сбросил скорость.

Девушка продолжала:

— Я расскажу тебе, как мы играли с моим кузеном Аррэ — ты ведь помнишь Аррэ? Только обещай, что не станешь смеяться.

Потребовалось несколько ударов, чтобы вышибить дверь.

Первый только покачнул ее, второй заставил податься — и Уолдо Каннинг увидел, как наполовину вышел из паза металлический стержень. Третий завершил дело.

Смуглые руки водителя обхватили края, он напрягся, поднимаясь над поверхностью перевернутого автобуса. Его лицо было залито кровью от удара о руль, лоб пересекал глубокий рваный шрам.

Тяжелый гаечный ключ громко ударился о металлический борт.

Шофер выбрался из кабины, и его подошвы застучали по переборкам. Потом он нагнулся, чтобы поднять ключ, и спрыгнул вниз.

Кованые ботинки глубоко утонули в мокрой земле.

Из раскрытой дверцы начали появляться другие люди.

Колесо автобуса продолжало вертеться.

— В тот день Аррэ пришел к нам в гости — не сам, конечно, мы с ним никогда не дружили. Просто тетя Артанис хотела поговорить с мамой, и ей некуда было его девать.

— Понимаю, почему он с тобой не водился, — подтвердил я. — Уверен, ты таскала беднягу за волосы.

— Ты обещал, — произнесла она.

— Сама знаешь, что я лгун.

Франсуаз обиженно посмотрела на меня, затем продолжала.

— Он сказал, что хочет поиграть со мной, а тетя Артанис оставила нас одних и велела не обижать друг друга.

— Начинаю ее уважать. Конечно же, она имела в виду, чтобы ты слишком сильно не колотила мальчишку.

— Еще одно слово, — процедила Френки, — и я не стану дальше рассказывать.

Я развел ладонями, и автомобиль вновь ухнул в ухаб.

— Я тебя изобью, Майкл.

Люди выходили и выходили, выстраиваясь мокрой дороге. Их тела и лица заливала кровь, руки и ноги у некоторых были сломаны. Мужчины и женщины, дети и старики.

Каждый из них что-то держал — монтировку, гаечный ключ. Те, кому не хватило инструментов, поднимали с земли камни и палки.

Кровь сворачивалась на холодном ветру.

Они стояли, повернувшись лицом к повороту дороги.

Они ждали.

— И тогда Аррэ сказал, что хочет поиграть в охоту, — продолжала Франсуаз. — У него было большое детское ружье — знаешь, из тех, что стреляют пробкой, привязанной веревочкой.

— У меня никогда не было ничего подобного, — заметил я.

— Я тебе куплю. А потом он взял моего плюшевого дракончика и сказал, что станет на него охотиться.

— Френки, — восхищенно спросил я. — У тебя был плюшевый дракончик?

Большая яркая птица, улыбаясь сквозь клюв, сидит на высокой ветке.

Рисунок на майке забрызган кровью.

Когда автобус перевернулся, мальчика выбросило с сиденья, и три тяжелых чемодана с багажных полок упали на него. Они сломали ему обе ноги и придавили грудь.

Мать зажало между покорежившихся сидений, и она с ожесточением билась, пытаясь вырвать из тисков застрявшую руку.

Люди стояли спиной к ним, не двигаясь и почти не дыша. Они слушали шум мотора.

— Тогда я сказала ему, чтобы он не трогал моего дракончика, — продолжала Френки. — И если он на самом деле хочет поохотиться, путь делает это на своего папу.

— Френки, — шокированно произнес я.

— Аррэ не слушал. Он стал смеяться и целился в моего дракончика из ружья.

— И что ты сделала?

— Не знаю.

— Френки.

— Майкл, я действительно не знаю, как это получилось. Я просто отняла у него ружье. А потом оказалось, что у него выбито два передних зуба. Ума не приложу, как такое могло произойти.

Женщина дернулась еще сильнее, и рука вырвалась из щели. Розовая окровавленная полоска кожи сползала с кисти, словно перчатка, и осталась висеть на одном из сидений автобуса.

— Мама, — попросил ребенок. — Мама, помоги мне.

Люди стояли и слушали шум приближающейся машины. Смуглый человек в форме водителя издал глухой звук, и начал размеренно хлопать по ладони концом гаечного ключа.

Остальные последовали его примеру.

— Мама, мне больно.

Женщина остановилась под открытой дверцей, нагибая голову, чтобы не зацепиться за багажную полку. Потом подпрыгнула и ухватилась руками за края.

— Мама?

Люди стояли, четко и размеренно ударяя своим оружием. Из их ртов доносились тихие безучастные звуки. Женщина спрыгнула с борта автобуса и подошла к ним, на ходу поднимая с земли крупный камень.

— Мама!

Ровный гул голосов поднимался к небу.

— Не знаю, что стало бы дальше, будь Аррэ девочкой, — сказала Франсуаз. — Но моя сестра тоже была там, и она меня поддержала.

Френки пожала плечами.

— Не уверена, но мне кажется, взрослые решили, будто Аррэ попытался как-то меня обидеть, не знаю, может даже, изнасиловать. Боюсь, его потом еще и выпороли за это.

— Френки, — покачал я головой. — Какая ты у меня скверная девочка.

— Да, я такая, — согласилась она. — Мы с сестрой и дракончиком потом очень веселились.

Я затормозил машину и внимательно посмотрел на Франсуаз.

— Френки, — спросил я. — А что стало потом с этим драконом?

— Ну. — Она лукаво пожала плечами и жестом смущенной скромницы стала тыкать пальцем в мое колено. — Плюшевые игрушки нужны маленьким девочкам. Большим девочкам требуется кое-что иное.

Она быстро посмотрела на меня.

— Только ты обещал не смеяться. Я придумала, что когда я выросла, мой дракончик тоже вырос.

— Не понимаю.

— Дурачок, — ответила она.

— Нет.

— Ты сам спросил.

— Я не хочу даже знать об этом. Френки, как звали твоего дракона?

20

— Только не это, — пробормотал я, распахивая дверцу и выходя из машины. — Только не это. Френки, мне придется придушить тебя прямо здесь.

— Больше не буду тебе ничего рассказывать.

— Френки, ты моя маленькая извращенка…

Я развернул на капоте карту.

— Неправда, — весело возразила Франсуаз, усаживаясь на нее и почти полностью закрывая.

— Ладно, ты большая извращенка, — согласился я. — Но здесь нет этой развилки.

— Не может быть.

Франсуаз выгнула шею и стала внимательно изучать карту — примерно в полутора сотнях миль от того места, где мы находились.

— Заблудиться под городом Эльфов, — пробормотал я. — Если мы свернем не туда, то поймем это только когда достигнем Асгарда. А что это за шум?

Демонесса приближалась, они чувствовали это. Слабая, беспомощная и не готовая к нападению.

Не способная защититься от них.

Франсуаз легко спрыгнула с капота и прислушалась.

— Это люди, — сказала она. — Поехали, Майкл.

— Может быть, дровосеки, — предположил я, открывая перед ней дверцу.

— Не будь смешным.

— Френки, расскажи мне еще про своего дракончика.

— Майкл.

Я резко выключил мотор. Неясный гул впереди усиливался, но теперь к нему примешивалось что-то другое.

— Детский плач, Френки, — пробормотал я. — Ребенок зовет на помощь.

Уолдо Каннинг стоял, внимательно глядя на размокшую дорогу, и слушал лес. Позади глухо скрипело вращающееся колесо перевернутого автобуса.

Теперь у него было много глаз, чтобы смотреть, и много рук, чтобы наносить удары. Эти люди с готовностью отдали ему тела, без колебания впустили в свое сознание.

Только один из них был его ребенком — водитель. Но тот сумел передать остальным чувство бесконечного блаженства, которое испытываешь, когда отдаешь кому-то себя. И они познали радость подчинения.

У них больше не было душ, не осталось сознания, воли. Все они — пассажиры рейсового автобуса — стали им, Уолдо Каннингом, и он мог смотреть на себя разными парами глаз.

У каждого осталось только одно — пульсирующий нерв, остро бьющийся комок в основании мозга. Место, где Уолдо Каннинг входил в них.

Теперь они принадлежали ему, как принадлежат пальцы, руки или волосы.

Его дети позаботятся о нем.

Они защитят старого беспомощного Уолдо от злой девушки с серыми глазами.

Они убьют ее.

Он, Уолдо Каннинг, будет чувствовать ее страдание, ощутит, как демонесса корчится в судорогах. И тогда ему вновь станет хорошо — пусть даже на небе не светит теплое солнце, прогревая насквозь его старые кости.

— Наверное, кто-то тоже заблудился, — произнесла Френки. — И застрял.

Наш автомобиль подбросило. Теперь я видел их — они стояли перед нами, как потерпевшие кораблекрушение, — плотной стеной и не сводили с нас взгляда.

— Похоже на торжественную встречу, — пробормотал я.

Потом добавил:

— Или на похороны.

Окровавленные лица, руки, сжатые в безотчетной готовности. Пустые глаза.

Узкая проселочная дорога петляет и изгибается где-то далеко, высокие деревья обступают нас со всех сторон.

— Это рейсовый автобус, — сказала Франсуаз.

— Что он здесь делает? — поинтересовался я.

Только теперь я понял, откуда слышатся тревожные звуки. Окровавленные рты людей были полуоткрыты, и тягучая монотонная мелодия струилась из них.

— Может, они тоже хотели срезать путь? — предположил я.

— Рейсовый-то автобус? — спросила Френки.

Я затормозил машину и вышел на дорогу. Липкая грязь захлюпала под ногами.

— Эй, что здесь происходит?

Они смотрели на меня, а их руки монотонно двигались, словно совершая какую-то очень важную работу.

— Френки, они вооружены, — заметил я.

Громко закричал ребенок.

Франсуаз повернула голову, устремив взгляд к белой громаде перевернутого автобуса.

— Мальчик внутри, — сказал я. — Наверное, там его придавило.

Люди смотрели в мою сторону, но их взгляды проходили насквозь, словно меня не существовало. Я подошел ближе, и создалось впечатление, что они больше ничего не видят — ибо то, чего они ждали, уже наступило.

Франсуаз решительно направилась к человеку, стоявшему впереди. На нем была темная форма водителя, в руке он держал крупный гаечный ключ.

— Что здесь происходит, черт возьми? — зло спросила Френки. — У вас все лицо в крови.

Тот не ответил.

Я подходил к ним, пытаясь пересчитать.

— У этой женщины сломана рука, — тихо произнес я, наклоняясь к Франсуаз. — У старика слева тоже.

Френки ухватила человека в форме водителя за отвороты и резко встряхнула.

— Как вы могли повести автобус такой дорогой? — процедила девушка. — Этим людям нужна помощь, а вы ничего не делаете.

Он не двигался, и только его рука с зажатым в ней ключом продолжала мерно подниматься и опускаться.

— Боюсь, Френки, помощь потребуется нам, — пробормотал я, отступая назад.

— Помогите! — заплакал ребенок.

Он услышал человеческие голоса, и это придало ему силы.

— Вытащите меня, меня придавило! Где моя мама?

Франсуаз отодвинула человека в форме и направилась вперед, сквозь толпу людей — туда, где на обочине лежал перевернутый автобус.

— Нет! — закричал я. — Френки, они только этого и ждут.

Демонесса шла быстро, и уже оказалась в самом центре толпы.

Женщина с переломанной рукой размахнулась, и в ее ладони свистнула сучковатая палка. Френки вскрикнула, уходя от удара. В этот момент все люди зашевелились. Они поворачивались к Франсуаз и шли, занося над головой руки с зажатым в них оружием.

Глухой слитный гул вырывался из полуоткрытых ртов.

Френки закричала.

21

— Вот черт, — пробормотал я.

Может, я сказал кое-что похуже.

Первым мне под руку попался человек с длинными усами и монтировкой в левой руке. Я дал ему в челюсть, и дряблое тело отлетело в сторону, поднимая тучи мелких грязевых брызг.

По крайней мере, он не ушибся.

Одной рукой я ухватил за воротник молоденькую девчонку с камнем, другой женщину с окровавленным лицом. Расшвырнул их в стороны, заставив упасть еще нескольких нападавших.

Франсуаз уже не было видно, только руки людей поднимались и опускались с бешеной силой.

Я уже не видел, кого хватают мои пальцы, кого я бью и раскидываю. На мою спину обрушился мощный удар и, развернувшись, я увидел водителя с гаечным ключом.

Врезал ему так, что у него хрустнула челюсть.

Затылок обожгло огнем. Я обернулся, и сучковатая палка скользнула мне по лицу. Вырвал ее и пнул мужчину в живот, заставив упасть. Кто-то нырнул мне под колени, сбивая с ног.

Я упал на спину, закрывая лицо. Сразу три руки опускались на меня, я хотел откатиться в сторону, но смог только завалиться набок. Первый удар прошел мимо, второй я успел перехватить, третий обрушилась на мое плечо.

Их было очень много.

На лицах не было ярости, в глазах не читалась ненависть. Они смотрели на меня, не видя, и только руки поднимались и опускались. С такой решимостью мертвый продолжает сжимать в окоченевших пальцах то, что не желал выпустить при жизни.

Я получил удар в лицо и резко поднялся на ноги.

Теперь меня уже не волновало, сколько пинков я пропущу.

Меня били справа, слева, хватали за ноги.

Я развернулся и вновь увидел усача, целящего мне в голову своей монтировкой. Въехал ему гаечным ключом в живот, он захрипел и сложился пополам.

Я вынул ломик из его ладоней и с силой размахнулся, проводя вокруг себя широкий круг.

Люди не кричали, не пытались отклониться. Они наступали на меня со всех сторон, и только тупая ярость мешала им совсем затоптать меня.

Я парировал монтировкой нацеленный в мою голову разводной ключ. Кто-то с силой ударил меня между лопаток, я пошатнулся.

Человек впереди взмахнул рукой, с зажатым в ней камнем. Потом упал на колени, скорчившись и вытянув руки.

— Скорее, Майкл, — крикнула Франсуаз.

Ее нога взметнулась в воздух, с силой разворачивая голову водителя с гаечным ключом. В следующее же мгновение девушка выбросила вперед кулак, сшибая на землю другого нападавшего.

Я понял, что путь впереди свободен. Я перепрыгнул через лежавшего подо мной человека и со всех ног бросился к нашей машине.

Толпа за моей спиной дрогнула, вновь приходя в движение.

— Давай же, Майкл, — повторяла Френки, распахивая передо мной дверцу и осторожно усаживая внутрь.

Я увидел, что на заднем сиденье нашей машины скорчилась фигурка маленького мальчика.

Франсуаз развернула машину, сбивая в грязь сразу нескольких человек, затем до отказа выжала педаль газа. Задние колеса взвизгнули, вздымая брызги, внедорожник понесся вперед.

— Френки, я говорил, что люблю тебя? — пробормотал я.

— Подхалим, — усмехнулась она.

22

— Полицейские нашли их десять минут назад, — сказала Франсуаз, наклоняясь над моей кроватью.

Ее мягкие каштановые волосы упали на мое лицо, девушка улыбнулась.

Я сел на постели, пытаясь найти на столике свои часы.

— Что они говорят?

— Они ничего не помнят.

Франсуаз уселась рядом со мной и, развернув меня, принялась легко массировать мне плечи.

— Последнее, о чем они могут рассказать — это как их автобус неожиданно замер на хайвее. Никто из них не знает, как оказался на заброшенной дороге.

— Мне стоит подать на них в суд, — пробормотал я. — Мой пиджак порвали.

Девушка засмеялась.

— Я куплю тебе новый. Доктор сказал, что ты можешь идти.

Франсуаз наклонилась ко мне и заговорщическим голосом прошептала:

— Он подсказал мне — по секрету — что тебя можно бить долго и очень часто. Я собираюсь этим воспользоваться.

— Тогда я пойду отсюда, как только ты закончишь, — пробормотал я. — А что с мальчиком?

— Ребенка удалось спасти. Он потерял много крови, но мы вовремя доставили его в больницу. Кстати, его мать очень тебе благодарна — я сказала, что именно ты спас ее сына.

— Уверен, я пару раз приложил эту женщину монтировкой. Не думаю, что она будет мне по-прежнему благодарна, когда об этом узнает.

Франсуаз задумалась.

— Странно. Когда ты ударил первого, они прекратили нападать на меня. Словно теперь ты был их основной целью. Так я смогла вытащить мальчика и подогнать машину поближе.

— Не сильно ты спешила, — заметил я. — Я уж думал, что мне снова придется делать все самому.

Она ласково провела пальцем по моей груди.

— Дурачок.

23

Я откинул краешек одеяла и присел рядом с Мэделайн.

— Ты сегодня наделала много глупостей.

Ее руки и ноги были привязаны к кровати. Женщина повернула ко мне лицо, улыбнулась робко и беспомощно.

— Вижу, тебе уже лучше, Мэд, — мягко произнес я. — Больше не будешь убивать себя, так?

Она ничего не ответила, только глаза перестали смотреть в мою сторону.

— Мэделайн, мне надо кое о чем спросить. Вижу, ты еще не совсем окрепла. Поэтому буду задавать вопросы и сам на них отвечать. Ладно? Вот и хорошо.

Я придвинулся немного ближе.

— Сперва я спрошу у тебя, как ты познакомилась с Родериком. Но я ведь и так знаю ответ, верно? Его отец был аколитом Белого Круга. Но он хотел, чтобы сын забрался повыше, и постарался дать ему достойное образование. Твои родители жили в том же доме, что и семейство Калленти. Вы росли вместе.

Как-то я не очень складно говорю, верно? Ты уж прости меня, Мэд, сама бы ты наверняка рассказала бы лучше, но, если ты не против, я буду продолжать, как умею. Идет?

Она кивнула, не отводя от моего лица широко распахнутых глаз. Ее дыхание постепенно выравнивалось, становилось более глубоким.

— Родерик поступил в школу магов — лучшую, какую могла оплатить семья. Прости, Мэд, я вижу, тебе все еще больно вспоминать об этом. Бедная девчушка из соседней квартиры не втискивалась в планы отца. Как это произошло? Как он сказал тебе, что вы должны расстаться?

Мэделайн глубоко вжимала губы, словно боялась, что, стоит раскрыть рот, как из него тут же посыплются слова.

— Это я, Майкл… Я ему сказала. Мама мне объяснила…

Я прокашлялся.

— Даже так… Твоя мать посадила тебя рядом с собой и сказала: «Послушай, Мэд. Я знаю, как сильно ты любишь Родерика. Поэтому ты должна расстаться с ним — ради него. Ты не имеешь права приковывать его к нашей убогой жизни».

Она кивнула, всхлипнув.

— Тогда, конечно, никто не знал, что на тебя обратит внимание Филлип Ти'Айлинэль, который и введет тебя в общество. Итак, вы отказались от своих детских мечтаний — Родерик ради отца, ты ради Родерика. А еще у вас была глиняная фигурка. Нечто вроде символа ваших чувств.

— Как это глупо… — прошептала она. — Мы были детьми.

— Возможно, это и кажется глупым, — согласился я. — Но для вас это имело большое значение. Вам было очень тяжело — тебе и Родерику, тяжело потому, что никто из взрослых не пытался понять и разделить ваши чувства. От вас лишь требовали, чтобы вы понимали других и делали, как лучше для окружающих — для отца Калленти, например. И только один человек выслушивал вас и относился с сочувствием.

Я полагаю, это была пожилая женщина… Вижу, что ошибся — значит, старик. Он жил где-нибудь в мансарде дома, в маленькой убогой комнатушке, забитой всякими старыми вещами — из тех, которые любой взрослый назовет рухлядью, но такими интересными для взрослеющего ребенка.

— В подвале, — поправила Мэделайн.

— Значит, он живет в цоколе… Я говорю «живет» потому, что уверен — он до сих пор там, хотя прошло уже немало лет. Он был беден, слаб и никак не мог помочь вам, кроме как своим сочувствием. И тогда старик предложил взять твою половинку игрушки — и сохранить в каком-нибудь надежном, укромном месте. И когда ты вернешься за ней, вы с Родом опять будете вместе. Так?

Она кивнула, и слезы блестели на ее бледных щеках. Я улыбнулся и поправил ей одеяло.

— Все это было похоже на романтическую сказку про двух влюбленных, которых разлучили. Нечто вроде спящей красавицы; ей пришлось ждать долгие годы, пока не пришел принц.

Женщина снова быстро кивнула, и прозрачные пальцы легли на мою ладонь.

— Все хорошо, Мэделайн. А теперь спи…

24

— Ребенок живет в мире фантазий и вымысла, — заметил я, пока мы с Франсуаз шли по коридору больницы. — Но в то же время, дети смотрят на мир очень здраво. Не в пример взрослым. Им неведомы глупые правила, они не в силах понять, почему просто нельзя делать то, что хочешь.

Но отказаться от детских мечтаний — значит, убить самого себя. Человека сминают правила, общечеловеческие нормы. Они выжимают из него силы, заставляют покоряться судьбе.

«Надо делать то, что нужно, а не то, что хочется». «Еще никто не достигал успеха лишь потому, что очень сильно желал». «Все не могут быть богатыми». Эти правила плодят сломленных неудачников — таких, как Родерик и Мэделайн.

Их судьба прошла мимо. При рождении они получили большой, сочный и вкусный апельсин, называемый жизнью. Но позволили общечеловеческим нормам высосать из него сок — и все, что осталось у них, это сухой, местами склизкий комочек.

И когда в голову обычному человеку приходит мысль — а почему я не веду интересную жизнь, не одеваюсь в красивые костюмы, почему меня не обнимают красавицы — или аполлоны — с обложек журналов, почему вместо всего этого я провожу дни в пыльной конторе, а ночи в грязной квартирке — он отвечает себе — все не могут быть богатыми.

Тысячи, миллионы жизней ежедневно пропадают зря. А теперь представь, что кто-то нашел способ забирать их себе. Он выпивает сок из апельсина, от которого отказываются его владельцы. Вот с кем мы имеем дело, Френки.

Это на самом деле ничто, не сгусток энергии, а наоборот, полное ее отсутствие. Он повелевает теми, кто по детской наивности отдал ему свои жизни, и питается за их счет до сих пор.

25

— Вот дом, где жили Мэделайн и Родерик, — сказал я, пряча записку с адресом. — Не очень, как считаешь? Или даже очень не.

Я подозвал мальчишку, который возился с консервной банкой — надеюсь, не делал из нее гранату. Паренек охотно зашагал ко мне, а за ним и пара его приятелей. Думаю, их привлек не мой чарующий голос, а дорогая машина.

— Мы ищем одного человека, — сказала Франсуаз.

Девушка наклонилась к мальчику. Ее серые стальные глаза оказались на одном уровне с его лицом. Френки полагает, что именно так следует разговаривать с детьми.

Судя по тому, как крошка смотрел в вырез ее платья, — он повзрослел очень быстро.

— Старика, который живет в цоколе.

— Вы говорите об Уолдо, — уверенно сказал мальчуган.

Затем посмотрел на нас с новым интересом.

— Вы — его дети, верно? Он говорит, у него их много, и все ему помогают.

— Наверняка Мэделайн тоже одна из них, — вполголоса заметил я, когда мы шли через улицу.

Солнце пряталось за крышами высоких домов.

— Я его чувствую, — прошептала Френки.

— А я его вижу.

Уолдо Каннинг сидел на деревянной скамейке. Узловатые пальцы скрещены на рукояти трости из потертого дерева.

— Я ждал, когда вы придете, — произнес он.

26

Слабые детские голоса раздавались со всех сторон.

Уолдо Каннинг смотрел на меня, и я понял, что этот человек наполовину слеп.

Детские голоса становились все громче, теперь можно было разобрать слова.

— Старый Уолдо, — говорили они. — Наш добрый Уолдо. Мы любим тебя. Мы поможем тебе.

Старик улыбался.

Я почувствовал, как мягкие ручонки касаются моих ног, ладоней. На прогретом солнцем асфальте раздался тихий топот маленьких ног.

Дворик оставался пустым.

Франсуаз повернулась, и стала похожа на большую сильную хищницу, которую пытаются окружить враги.

— Мы не бросим тебя, наш Уолдо.

В этих словах звучала трогательная ласка.

— Ты — единственный, кто понимал нас, кто нам сочувствовал. Ты помогал нам жить, и теперь мы поможем тебе.

Я увидел их лица — полупрозрачные, бледные с остановившимися глазами.

Франсуаз громко вскрикнула и пошатнулась.

— Я знал, вы не оставите меня, — губы старика медленно шевелились. — Спасите своего Уолдо. Заберите этих людей.

Маленький дворик весь наполнился тихими звенящими голосами. Их становилось все больше и больше — так много, что я уже не мог различать слов.

Франсуаз снова вскрикнула, когда ее с силой толкнули. Девушка пошатнулась, и вокруг нас раскатился детский смех.

А потом у них начали взрываться головы.

Они все еще не были здесь — только их прозрачные тени, детские души, похищенные Уолдо Каннингом много лет назад.

Их головы начали распухать. По безжизненным щекам с треском пробегали глубокие трещины. Глаза выпучивались, натягиваясь тонкой пленкой, и лопались, обнажая бездонные черные отверстия.

Они уходили далеко в пустоту — туда, где нет ничего и больше не на что надеяться.

— Мерзкий старикашка, — пробормотала Франсуаз.

— Идите ко мне, мои дети, — говорил Уолдо. — Убейте их. Принесите мне душу демона с серыми глазами.

Трещины на лицах детей углублялись, заворачиваясь безобразными струпьями. Головы разлетались на части, и хрупкие кусочки черепов шелестели под робкими шагами маленьких ножек. На худеньких плечиках оставались лишь осколки, сзади свисали пряди волос. К нежному голубому небу поднимались звенья обуглившихся позвоночников.

Темные жуки ползали там, наполняя обломки детских голов. У некоторых остались только нижние челюсти с молочными зубами. Насекомые взбирались по ним, бегали по подбородку, прятались за отвороты веселых пестрых рубашечек.

— Иди к нам, — шелестели дети, а кусочки их черепов трещали и крошились под ногами.

Одна девочка наступила на чей-то выпученный глаз, и он разлился булькающей черно-кровавой лужей.

— Иди к нам. С нами так хорошо, так спокойно. Уолдо забрал наши страхи, и теперь нам не о чем беспокоиться. Брось все и иди к нам.

Франсуаз попятилась, но дети были повсюду. Они поднимали ручонки и трогали нас. Их пальцы свертывались, как сворачиваются жареные кусочки мяса. Белые косточки осыпались, лишенные разлезшихся сухожилий.

— Я дал вам счастье, — говорил Уолдо Каннинг. — Благодаря мне вы живете, не зная волнений. Помогите же теперь старику.

Праздничные веселые рубашечки окрашивались кровью. Бурая жидкость хлынула из тел, увлекая за собой гниющие внутренности. Крошечное, стремительно бьющееся сердце выскользнуло из грудной клетки какого-то мальчугана и, лопнуло, ударившись об асфальт. Из него вылезали черви.

— Ты принадлежишь нам, девушка с серыми глазами, — стонали дети. — Отдай нам свою душу, и тебе будет так же хорошо, как и нам.

27

— Хорошо же, детишки, — процедила Франсуаз.

Малыши толкали ее со всех сторон и смеялись — без радости и без души. Девушка с трудом удерживалась на ногах.

— Сейчас тетя Френки поставит вам двойку по поведению.

Франсуаз распрямилась, сверкнув серыми стальными глазами. Ее зрачки полыхнули алым огнем, и дети начали кричать.

— Помоги нам, Уолдо, — жалобно просили они. — Нам так больно. Нам страшно. Она убивает нас, одного за другим. Помоги нам, Уолдо.

Демонесса медленно повернулась, простирая руку над проваленными детскими черепами, в которых ползали насекомые. Тихие жалобные стоны раздавались со всех сторон.

— Ваш старик ничем не сможет вам помочь, жалкие паразиты, — произнесла девушка. — Довольно вы пили жизнь из людей, которых обманул ваш создатель. Отправляйтесь в Ад.

Яркое огненное зарево вспыхнуло за спиной демонессы. Ее глаза стали ослепительно-алыми, чувственные губы раскрылись в торжествующем смехе.

Я услышал громкий, оглушительный металлический скрежет — и тяжелые двери Преисподней начали открываться за Франсуаз.

— Нет, — в ужасе закричали дети, которые не были детьми. — Мы не хотим умирать. Мы не хотим уходить отсюда. Уолдо, помоги нам.

Франсуаз смеялась.

Один за другим исковерканные, наполовину прогнившие детские тельца исчезали, развеиваясь в тонкий белый туман. Ветра не было — но какая-то сила подхватывала остатки омерзительных тварей, и неумолимо несла во вспыхивающее заревом жерло ворот Преисподней.

— Нет! — в ужасе закричал Уолдо Каннинг и зашелся болезненным сухим кашлем. — Не покидайте меня, мои маленькие сорванцы. Что я буду делать без вас, один? Не оставляйте старого Уолдо.

Легкая кроваво-алая туника обвевала обнаженное тело Франсуаз. Все быстрее и быстрее маленькие уродливые остатки нелюдей обращались в белый туман и тонули в языках пламени.

Астральные существа, паразиты, сотканные Уолдо Каннингом из наивных детских фантазий — долгие годы давали ему власть над людьми, заставляя несчастных подпитывать мерзкого сгорбленного старика.

Они окружали старика тихой преданной свитой, но теперь им всем было суждено сгореть в Аду — и освободить тех, к кому они присосались пиявками.

Уолдо Каннинг стоял на коленях, подняв руки к хрипящему горлу.

— Не оставляй нас, Уолдо, — молили дети. — Как мы сможем жить без твоей поддержки? Мы слабы, нам страшно. Мы не сумеем.

— Вам и не надо, — с веселой злостью отвечала Френки.

Она подошла к скорчившемуся на асфальте старику и, наклонившись, легко подняла его сгорбленное сухое тело.

— Погрей-ка косточки, дедушка, — сказала она.

Демонесса развернулась и с силой швырнула Уолдо Каннинга в разверстые врата Ада. Несколько раз старик взмахнул руками, словно надеялся, что сумеет взлететь. Яркие всполохи плазмы охватили тело, сжигая и заставляя корчиться в мучительных судорогах.

— Передавай привет своим выродкам, — произнесла Френки.

Двери Ада дрогнули и со скрежетом начали закрываться.

Франсуаз лукаво посмотрела на меня и поправила волосы.

— А теперь, Майкл, — попросила она. — Угости девушку коктейлем.

Тело Уолдо Каннинга вздрогнуло, он открыл глаза.

Ему было известно, что его нельзя убить — не произошло этого и сейчас.

И теперь он знал, как уничтожить девушку с серыми глазами.

28

— Как состояние пациентки?

Врач еще раз провел ладонью по короткой раздвоенной бороде. Он не замечал этого привычного для себя жеста, но медсестра видела и понимала, какие чувства тревожат его.

Доктор закрыл историю болезни.

— Бедному малышу, похоже, не суждено родиться. Если не умрет от потери крови у матери, мы добьем его своими лекарствами.

Сестра с сочувствием посмотрела на него. Сколько раз ей приходилось видеть врача в таком подавленном состоянии.

— Мэделайн нужно много сил, чтобы бороться за жизнь — свою и ребенка. Выкидыш может случиться в любой момент. Если мы не найдем для нее стимула, который заставит ее бороться — то…

— А муж?

Врач подошел к двери и сквозь стеклянную панель бросил сухой взгляд на Родерика Калленти. Тот держал руки за спиной и нервными движениями сцепливал пальцы.

— Не уверен, — пробормотал врач. — Ни в нем, ни в ней.

— Еще укол.

— Он не дышит.

Тело Уолдо Каннинга лежит на носилках, карета скорой помощи мягко покачивается на ходу.

— Пульса нет, доктор. Мы его теряем.

Слушай меня, Мэделайн.

— Еще один укол, сестра.

— Мы можем убить его.

— Если мы не сделаем этого, он все равно умрет. Давайте.

Машина скорой помощи поворачивается, синие и красные огни проблескивают над крышей.

Слушай меня.

Ты отдала мне свою жизнь много лет назад — помнишь? Теперь ты принадлежишь мне и обязана помочь. Злая девушка забрала у меня моих маленьких сорванцов. Она убила их, сожгла в дьявольском огне — и теперь мне понадобится много времени, чтобы создать новых.

Мне нужен твой ребенок, Мэделайн.

— Мы не довезем его до больницы.

Ответь же.

Мэделайн Ти'Айлинэль поднимается на постели.

Она слышит, как чей-то голос зовет ее — ласковый, успокаивающий.

Голос человека, которому она привыкла доверять.

— Я слышу тебя, Уолдо, — отвечает она.

— Пульс.

— Еще стимуляторов.

— Сердце бьется.

— Везучий старикан.

Помоги мне, Мэделайн. Ты единственная, кто в состоянии спасти старого Уолдо.

Подчиняйся мне.

— Старика нашли на дороге. Рот залеплен пеной, дыхания почти не было. Чудом оклемался в машине…

— И всюду жизнь, Френки, — пробормотал я, краем уха слушая разговоры трех санитаров. — Думаешь, Мэделайн станет лучше после того, как Уолдо Каннинг отправился в Преисподнюю?

— Разумеется, — уверенно кивнула Франсуаз. — Теперь у старика нет над ней власти, и он не сможет лишить ее желания бороться за жизнь.

Ребенок в животе Мэделайн начал толкаться.

— Здравствуй, мой маленький, — прошептала она.

Бесцветные губы тихо улыбались.

— Ты слышишь маму? Твоя мама любит тебя. Очень-очень.

— Вам сильно повезло, мистер Каннинг. Давно вы не были на осмотре?

Старик смотрит на лицо молодого темнокожего доктора.

— Хорошо, что вас вовремя нашли.

Я чувствую тебя, малыш. Маленькая, свежая жизнь.

Ребенок моего ребенка.

Отдай мне жизнь своего малыша, Мэделайн.

Ты должна.

— Как только вы поправитесь, вам придется заполнить бумаги…

— Это несправедливо, Франсуаз.

Филлип Ти'Айлинэль останавливается около нас, его лицо бледно от усталости.

— Меня не пропускают к ней. Говорят, она еще слаба. Но кто ей поможет лучше, чем я, ее муж?

Я стараюсь не смотреть в ту сторону, где стоит Родерик Калленти.

Филлип понимает это и бледнеет еще больше.

Ему хочется с досадой спросить, а что тот делает возле палаты — но он не решается.

— А теперь послушай меня, малыш…

Мэделайн смеется — тихо и смущенно.

— Знаешь, маленький, много лет назад моя мама вот так же разговаривала со мной. Она очень-очень меня любит — так же, как и я тебя…

Свежая, молодая жизнь.

Еще не начавшаяся.

Она наполнит Уолдо Каннинга силой, вновь напоит энергией серый, полуистлевший сгусток старческого сознания.

Иди сюда, малыш.

Ты мне нужен.

— Есть один человек, — Мэделайн смотрела на свой живот, скрытый за белой поверхностью одеяла, и склоняла голову то в одну сторону, то в другую. — Это очень хороший человек. Очень добрый. Он всегда заботился обо мне — и о тебе, ты слышишь, маленький? Он тебя очень любит.

Франсуаз резко остановилась.

— Он здесь, — прошептала она. — Я чувствую его.

Мимо нас быстро проходили врачи.

— Вы слушаете меня, мистер Каннинг?

— Сейчас ему очень плохо. Он уже старенький… Он не может сам позаботиться о себе. И потому мы с тобой должны ему помочь — ты и я. Ты слышишь, маленький?

Ребенок начинает толкаться сильнее.

— Ах, он грязный мерзкий ублюдок, — процедила Франсуаз. — Он давно уже должен был гореть в Аду.

Девушка резко развернулась и побежала вдоль по коридору, к столику регистратуры.

— К вам поступал человек по имени Уолдо Каннинг?

Врач открывает дверь палаты.

— Здравствуйте, — приветливо говорит он.

Мэделайн Ти'Айлинэль поднимает на него доверчивые глаза.

Ребенок бьется и мечется под изрезанными стенками ее живота.

— Меня прислал Уолдо, — говорит врач.

Он произносит слова медленно, внятно, как маленький ребенок.

— Наш старый Уолдо. Он нуждается в нас, Мэделайн.

Женщина пытается встать, но белые полоски сковывают ее, не давая пошевелиться.

— Я знаю.

Врач опускается на колени перед кроватью и начинается расстегивать ремни.

29

— Ах он старый ублюдок.

— Что вы сказали?

Сестра останавливается, удивленно глядя на Франсуаз.

— Мистер Каннинг лежит в этой палате? — спрашиваю я.

— Да, доктор Лотар должен быть сейчас с ним. Доктор Лотар! Странно. Где он может быть?

Врач поднимается, Мэделайн смотрит на него. Босые ноги с некрасивыми пальцами опускаются на гладкую поверхность пола. Руки касаются живота. На белоснежной поверхности больничной рубашки проступают маленькие капельки крови.

— Я все приготовил, Мэделайн, — говорит доктор Лотар.

Она быстро кивает.

В его руке блестит скальпель.

— Уолдо Каннинг?

Франсуаз стремительно проходит по палате, от одной койки к другой.

— Остановитесь, остановитесь немедленно, сюда нельзя…

Это сестра.

Люди лежат на кроватях — разные, не похожие друг на друга. Над некоторыми склонились врачи.

Уолдо Каннинга среди них нет.

— Сестра, почему моей жене поменяли доктора?

Филлип Ти'Айлинэль останавливает высокую женщину с соломенными волосами.

— Вы ошибаетесь, лорд Ти'Айлинэль… Ваш врач остался прежним. Он лечит Мэделайн уже давно…

— Но я видел, как в палату вошел другой доктор.

Сестра уже идет по коридору.

— Что происходит?

Филлип подходит к палате, распахивает дверь.

— О Боже!

Франсуаз стоит, подняв голову и полузакрыв глаза. Ее руки разведены ладонями вверх.

— Уолдо Каннинг… — медленно говорит она. — Уолдо Каннинг, я найду тебя.

— Что вы делаете?

Темнокожий доктор склонился над его женой.

Филлип Ти'Айлинэль делает шаг вперед.

Врач поворачивается, в руке кровавится острое лезвие скальпеля. Мэделайн сидит, наклонив плечи, и обеими руками приподнимает подол рубашки.

— Какого черта…

Филлип бросается вперед, но вдруг чьи-то сильные руки железными тисками обхватывают его сзади.

— Ты не сделаешь этого, Фил.

Родерик Калленти произносит слова медленно, внятно выговаривая их.

— Мы не можем бросить старого Уолдо.

— Это служебный лифт, постойте… Эй!

Я отталкиваю в сторону санитарку, металлические инструменты громко звенят под ногами.

Лифт устремляется вверх.

Иди ко мне, мой малыш.

Я заберу твою жизнь — а вместе с ней и все твои страхи.

— Эта женщина сумасшедшая, выведите ее…

Франсуаз поворачивается, открывает глаза.

Люди поднимаются с коек, медленно входят из коридора, обступают демонессу.

В руках у каждого остро сверкает лезвие скальпеля.

— Мы не можем оставить нашего Уолдо, — объясняет сестра.

30

Филлип Ти'Айлинэль бился всем телом, пытаясь вырваться из железных тисков Родерика.

— Пойми, Фил, так будет лучше для всех, — мягко произнесла Мэделайн.

— Ах вы подонки… — прокричал Филлип. — Кто-нибудь, да помогите же мне.

— Сейчас мы продолжим, Мэделайн, — сказал доктор Лотар, снова опускаясь перед женщиной.

Его умелые пальцы врача коснулись ее живота.

— Ты ведь все понимаешь, малыш, — произнес он.

Я распахнул двери и с силой ударил Родерика по голове рукояткой пистолета. Тот упал, увлекая за собой Филлипа. Я подбежал к темнокожему доктору и, размахнувшись, пнул ногой в лицо, заставив повалиться на пол. Лезвие скальпеля выпало из его рук.

Мэделайн испуганно смотрела на меня.

Они хотели навредить ему.

Уолдо Каннинга забавляли слабые, беспомощные попытки людей внести сумятицу в его спокойную жизнь. Он знал, что год за годом будет обретать новых сорванцов и слышать детские наивные голоса в своей маленькой каморке в полуподвале.

И никто не мог этому помешать.

Франсуаз шагнула назад, и острое лезвие скальпеля коснулось ее спины.

Девушка развернулась, выворачивая санитару запястье, потом мощно развела руки в стороны, сбивая с ног сразу нескольких человек.

Люди продолжали входить в палату.

— Майкл, — жалобно заплакала Мэделайн Ти'Айлинэль. — Зачем ты это сделал?

Она наклонилась, слабые пальцы заскользили по полу, пытаясь нащупать скальпель. Я отбросил лезвие ударом ноги, она глухо застонала.

Девушка с серыми глазами была испугана.

Она не понимала, что происходит, и чувствовала, как теряет контроль над ситуацией.

Это ее страшило.

Уолдо Каннинг ощутил мощную энергию, перекатывающуюся в этой сильной красивой девушке.

Он хотел выпить ее — так же, как сделал с десятками людей.

Уолдо Каннинг понимал, это будет непросто — но знал, что сумеет.

— Вот пистолет, Фил, — отрывисто сказал я, протягивая ему оружие. — Да берите же.

Я ударил Родерика Калленти кулаком в висок, и тот снова упал под ноги Филлипа.

— Если кто-нибудь из них только пошевельнется — стреляйте.

Я бросился к двери.

— Что здесь происходит?

— Просто делайте.

Люди шли по коридорам больницы, медленно переставляя ноги. Они плохо понимали, что делают и куда им необходимо идти. Одна мысль неотступно преследовала их, сжимая мозг и пульсируя ударами кровяного давления.

Старый Уолдо Каннинг нуждается в их помощи.

Они не могут оставить его.

В их руках блестели скальпели, щипцы для выдергивания зубов, пилы для трепанации.

Перед ними оказалась запертая дверь, и они выбили ее.

Больничные коридоры были пусты.

Я не знал, могу ли положиться на Филлипа.

Мне казалось, он слишком напуган и слаб, чтобы бороться. Может, я ошибался. Зато был уверен в другом. Я тоже напуган, и тоже слаб. По крайней мере, рядом с Уолдо Каннингом.

У открытой двери лежало мертвое тело. Холодная тишина спускалась на меня, словно забытье перед смертью. Франсуаз шла навстречу; ее лицо покрывали ссадины, левая рука безвольно повисла.

— Мы должны подняться на крышу, — сказал я. — Уолдо ждет нас там.

— Что с Мэделайн?

Я шагнул к лифту.

— Она в безопасности, — ответил я.

— Фил, ты должен меня выслушать, — размеренно произнесла Мэделайн Ти'Айлинэль.

Она раскачивалась из стороны в сторону, ее слова звучали безучастно.

Женщина не смотрела на своего мужа.

— Мэд, что с тобой? — испуганно спросил Филлип.

Пистолет дрожал в его руках.

— Люди посходили с ума, Майкл, — проговорила Френки, снимая с себя пиджак и осматривая порез на спине. — Они пытались меня убить.

— И все еще пытаются, — ответил я.

Лифт стремительно несся вверх.

Потом остановился между этажами.

Враги шли к Уолдо, пытались его найти. Но это уже не имело значения. Их силы были слишком ничтожны, а стремления бессмысленны.

Он видел девушку с серыми глазами и желал поглотить ее.

Как только ребенок Мэделайн умрет, у него будет достаточно сил для этого.

Люди поняли, что надо остановить лифт.

Кто-то из них помнил, как это можно сделать. Они не поняли, кто, но в конце концов сделали все вместе.

Они знали, что нужно руководствоваться общечеловеческими ценностями.

Слабый беззащитный старик нуждался в их помощи.

Лифт замер, не дойдя до верхнего этажа.

Филлип Ти'Айлинэль стоял на коленях перед Мэделайн, касаясь ее окровавленными ладонями. Калленти и доктор Лотар были рядом.

Из их ртов раздавались монотонные ровные звуки.

— Филлип, — ласково говорила Мэделайн. — Мой Филлип. Ты же все понимаешь.

— Да, — произнес Филлип Ти'Айлинэль. — Мы не можем оставить старого Уолдо.

Доктор Лотар передал ему скальпель.

— Он греется на солнце, — произнес я, опускаясь на колени.

Франсуаз легко вспрыгнула на мои плечи и подняла верхнюю панель лифта. Затем подтянулась на руках. Я видел, как ей больно, и знал, что сильно обижу ее, если скажу об этом.

Она протянула мне здоровую ладонь.

— Почему?

— Самое простое из удовольствий, — сказал я, забираясь на крышу лифта. — Другие его тело не выдержит. Давай, Френки, по аварийной лестнице.

Шахта лифта уходила далеко вверх. Франсуаз карабкалась быстро, стараясь беречь левую руку.

— Хорошо, что Мэделайн в безопасности, — бросила Френки.

Пальцы Филлипа сомкнулись на рукоятке скальпеля.

— Я горжусь тобой, сын, — сказал он.

Франсуаз врезала кулаком по двери, и мощный порыв ветра ворвался в шахту лифта.

— Вот ты где, старая гадина, — прошипела она.

Я выпрыгнул на крышу, и прикрыл глаза от ярких лучей заходящего солнца. Уолдо Каннинг сидел, сгорбившись, и морщинистое лицо улыбалось нам.

Старик увидел, как они пришли к нему — сами. Эльф и демонесса были полностью в его власти.

Солнечные лучи ласкали старое тело.

31

Люди поднимались по лестницам — этаж за этажом. Они трогали лезвие своих скальпелей, чтобы проверить их остроту, и вонзали в ладони, протыкая насквозь. Они засовывали щипцы в свои рты и с хрустом вырывали зубы.

Они должны быть уверены, что смогут помочь старому Уолдо.

— Я чувствую, как он раскинул сети, — произнесла Франсуаз. — Майкл, он опутал ими всю больницу.

— Блокируй его, — сказал я.

— Я не могу.

Филлип Ти'Айлинэль замер, глядя в лицо своей жены.

Франсуаз рассмеялась. Ее тонкие изящные пальцы сжались, потом разжались.

— Я остановлю тебя, ублюдок, — произнесла она.

Уолдо продолжать смотреть на нее. Он не боялся.

Руки Филлипа Ти'Айлинэля ослабели, роняя лезвие.

Люди на лестнице замерли. Потом пошли быстрее. Теперь им стало яснее, что и зачем следует делать. Они должны были торопиться.

— Майкл, — вскрикнула Франсуаз.

В ее голосе звучал испуг.

— Я не могу им управлять.

Уолдо Каннинг подставлял лицо теплым лучам заходящего солнца.

Люди шли по лестницам — все выше и выше. Они не садились в лифты, так как все не смогли бы уместиться в кабинке, а мысль о том, чтобы разделиться, вызывала отторжение в их едином сознании.

Поступать согласно общечеловеческим нормам — значит, делать все вместе и быть, как все.

Поэтому Уолдо Каннинг оставил Филлипа Ти'Айлинэля, позволив ему бессильно упасть на пол и уткнуться губами в холодный линолеум. Уолдо вел наверх своих новых сорванцов — тех, кто уничтожит для него девушку с серыми глазами.

Люди не могли помочь Уолдо Каннингу прямо сейчас.

Им было необходимо подняться еще выше.

Для того, чтобы выразить свое сочувствие к старику, они на ходу стали вспарывать себе вены.

— Я не могу достать его, Майкл. Он ускользает.

Я вынул глиняную статуэтку — расписной всадник без лица. Уолдо Каннинг посмотрел в мою сторону. Из другого кармана я достал вторую фигурку — даму на лошади, с облупившимся лаком — ту, что я вынул из его шкатулки.

Старик был почти слеп. Он не мог видеть того, что я держу в руках. Но он знал.

— Это вам не поможет, — тихо, доброжелательно произнес Уолдо. — Мэделайн должна их соединить — не вы.

— Я и не собирался.

Треск и грохот раздались сразу с нескольких сторон. Двери, ведущие на крышу, распахивались, падали, выдавленные напором рук.

Люди выходили навстречу заходящему солнцу — с остановившимися глазами и ртами, залитыми горячей кровью.

Они смотрели на Франсуаз.

— Вам ничто уже не поможет, — сказал Уолдо Каннинг.

Я подбежал к краю крыши и с размаху швырнул обе глиняные фигурки.

Далеко внизу они ударились об асфальт и разлетелись, рассыпавшись в мелкую цветную пыль.

Уолдо Каннинг покачал головой.

— Майкл! — закричала Френки. — Они идут ко мне.

— Даже если бы вы сбросили туда меня, — тихо произнес Уолдо Каннинг. — Вы не смогли бы меня уничтожить.

Люди выходили на поверхность крыши — все больше и больше. Они поворачивались к Франсуаз и шли к ней, смыкая кольцо.

Девушка начала отступать, приближаясь к самому краю крыши.

Я подхватил Уолдо Каннинга — его тело оказалось сухим и удивительно легким.

Сбросил вниз.

Он закричал.

Люди остановились.

— Боже мой, — прошептала Франсуаз.

Девушка вытерла ладонью влажное от пота лицо.

Тело Уолдо Каннинга врезалось в горячую поверхность асфальта, расползаясь по ней кучей размозженных органов.

— Прощай, ублюдок, — процедила девушка.

Уолдо Каннинг поднялся.

Ему понравилось ощущение полета — такое легкое, приятное, а ласковые солнечные лучи поддерживали его, как теплые морские волны.

Уолдо Каннинг посмотрел вверх.

32

Люди на крыше вновь пришли в движение.

— Девушка с серыми глазами, — шелестели они. — Ты нужна старому Уолдо. Спрыгни вниз, или мы сами отдадим тебя ему.

Они двигались медленно, с каждым шагом приближаясь к нам.

Уолдо Каннинг раскрыл старческий рот. Он готовился.

Десятки, сотни людей. Они все выходили и выходили на крышу, толкаясь и мешая друг другу. Мерно двигались руки с окровавленными медицинскими инструментами.

Уолдо Каннинг стоял, пронизываемый лучами солнца. Его иссохшееся пустое существо хрипело в ожидании нового живительного сока.

В нетерпении дергал он морщинистым кадыком, прикрывая старческие глаза.

Мощная волна энергии сбила с ног, заставив упасть на спину. Перед своим лицом Уолдо Каннинг увидел ее и встретился с ней взглядом. Она пристально смотрела на него, не отрываясь ни на мгновение.

Он попробовал отвернуться, но не смог.

Глаза девушка вспыхнули, крепкие пальцы коснулись его плеч.

— Убейте ее, — прокричал Уолдо Каннинг. — Скорее, дети мои.

Длинный клинок, состоящий из бурлящего пламени, вошел в его рот и погрузился в тело, рассекая позвоночник и наматывая на себя внутренности.

— Мои детки… — кричал он. — Не оставляйте старого Уолдо.

Чувственные губы девушки изогнулись в торжествующей улыбке.

Тело Уолдо Каннинга вздрогнуло, и он почувствовал, как вся сила, вся жизненная энергия, которую старик высасывал из людей год за годом, стремительным потоком покидает его.

Обжигающий клинок плазмы впитывал ее в себя, все быстрее и быстрее, заставляя тело Уолдо Каннинга сжиматься и сморщиваться, как продырявленный воздушный шарик.

Он пытался сопротивляться. Его пальцы скребли о поверхность ладоней, колени тянулись к животу. Он старался удержать в себе маленькие кусочки украденных человеческих душ.

Девушка засмеялась, изгибаясь всем телом, ее волосы сверкали в свете неистовствующего пламени, алые соски высоких грудей приподнялись.

— Тебя больше нет, ублюдок, — сказала она.

Его сознание рассыпалось на кусочки, которые больше не принадлежали ему.

Они стремительно неслись внутрь огненного клинка.

От Уолдо Каннинга остались одни глаза — старческие и подслеповатые. Они с ужасом смотрели на развевающуюся вокруг обнаженного тела девушки алую тунику.

Потом огненный клинок поглотил и их.

Люди падали на прогретую солнцем поверхность крыши, один на другого. У них больше не было сил, чтобы что-то делать.

Мэделайн Ти'Айлинэль спала ровным спокойным сном, положив голову на плечо своего мужа.

33

— Тело Уолдо Каннинга так и не было найдено, — произнесла Франсуаз, подходя к моему столу и привлекая внимание, тыкая мне пальцем в плечо.

— Вот и хорошо, — согласился я. — Филлип и Родерик снова стали друзьями. Бедный Фил так и не узнал, что Мэд чуть не выставила его рогоносцем.

— Если Мэделайн оставила у Уолдо Каннинга половину статуэтки, — задумчиво произнесла Франсуаз. — То что отдал ему сам Родерик Калленти?

— Смычок, — ответил я.

— Смычок?

— Вот именно. Он всегда мечтал стать великим музыкантом. Единственное, что ему мешало — это отсутствие слуха.

— Значит, стать скрипачом для него было важнее, чем жениться на Мэделайн, — сказала Франсуаз.

— Естественно. Иначе он не согласился бы на брак с Лаурой. Но вот что интересно — когда мы с Родериком открыли шкатулку Каннинга, в ней ничего не было. Только пыль и труха.

— Он очень удивился. Наверное, Родерик втайне надеялся найти там свой смычок. Как думаешь — Калленти на самом деле верил, что, вернув его, сможет изменить свою жизнь и стать музыкантом?

Я покачал головой.

— Ты не понимаешь. Он уже не смог бы его вернуть. Когда человек оставляет свои мечты в шкатулке и говорит себе, что когда-нибудь вернется за ними — единственное, что он сможет потом найти, это труха.

Я вынул из длинного конверта приглашение в дом Калленти и бросил его поверх остальной почты.

— С Мэделайн и ее ребенком все в порядке. Доктор сказал, что это настоящее чудо — от такой кровопотери и сильных волнений Мэд должна была бы потерять своего малыша.

— Это было вовсе не чудо, — возразила Франсуаз. — В Уолдо Каннинге оказалось очень много энергии — он был буквально соткан из кусочков отобранной у других жизненной силы. Я забрала ее у него и отдала Мэделайн и ребенку. А после от Уолдо Каннинга уже ничего не осталось — сам он давно перестал существовать.

— Вот почему ему оказалось не страшно пламя Преисподней.

— Конечно. Он не мог гореть, так как распался давным-давно. Кстати, Майкл, ты так и не сказал, как тебе понравилась моя алая туника.

— Она неплоха, — согласился я. — Но вряд ли стоит надевать ее на званые вечера.

Красавица довольно засмеялась и села мне на колени.

— А ты не боишься заниматься любовью с суккубом? — спросила она.

Я провел ладонями по ее крепкой талии, затем стал расстегивать пуговички голубой блузки. Мои пальцы нежно касались высоких сочных грудей девушки.

— Даже если я буду против, — заметил я, распахивая ее рубашку и принимаясь за черный ажурный лифчик, — ты все равно от меня не отстанешь.

Девушка облизнулась улыбкой, и ее серые глаза обожгли меня алыми всполохами.

— Здесь ты прав, — промурлыкала она.

ЭПИЛОГ

Смертные грехи эльфов, — произнес я. — Их пять.

Верность долгу

Незнание своих границ

Ненависть к тем, кто не похож на тебя

Стремление к далекому идеалу

Сострадание

— Каждый из грехов заставляет эльфа предать себя, — продолжал я. — Растратить жизнь на чужое, внешнее. Отказаться от главного дара, который мы получаем — он своей неповторимой судьбы.

Минотавр кивнул.

— Какое наказание положено за Смертные грехи?

— Никакого, — ответил я. — Сами они являются достаточной карой.

— Хорошо, — медленно произнес он. — Вижу, ты хорошо подготовился. Бланки в нижнем ящике, печать справа, в мифриловой шкатулке. Пристава можно вызвать, позвенев в серебряный колокольчик…

Он снял с себя мантию и передал мне.

— Обещаю, к полуночи мы вернемся. День рождения у внучки, никак нельзя пропустить.

Уже уходя, минотавр обернулся:

— И не кидай в лаву очистки от апельсинов. Импы потом жалуются, что тяжело доставать.

Content

Денис Чекалов
СУМЕРЕЧНЫЙ СУДЬЯ

ПРОЛОГ

НАСЛЕДИЕ КРЕСТОНОСЦА Первый Багряный грех

АЛМАЗНАЯ ЦИАРРА Третий Багряный грех

ЕЩЕ ОДИН ЗАСТРЕЛЕННЫЙ ПОЭТ Четвертый Багряный грех

ШКАТУЛКА ОЖИДАНИЯ Пятый Багряный грех

ЭПИЛОГ