СИМОН ВИЛАР де КЭЛУА

СИМОН ВИЛАР де КЭЛУА

Мой Пятигорск

АМЕРИКАНСКАЯ «БОСОНОЖКА»

В этом году (2008 г) исполнилось 85 лет со времени посещения Айседорой Дункан наших курортов. После совместной зарубежной поездки в 1923 году С. Есенин и А. Дункан собирались в путешествие по Кавказу. Были запланированы гастроли известной американской балерины в Кисловодске и других крупных городах. Перед отъездом Есенин расстался с Дункан, и она одна выехала на Северный Кавказ. «В Пятигорске Айседора спросила меня, — пишет Ш.И. Шнейдер (директор балетной студии Дункан), — будет ли концерт ее там, где убит русский поэт Лермонтов?».

Она бывала в Россия в 1905, 1913 годах, а после Октября приехала в нашу страну, разоренную войной, учить людей искусству «радости свободного тела».

На сцене Курзала, в Лермонтовской и Пушкинской галереях она танцевала под музыку Бетховена, Чайковского, Берлиоза. Трогательная, нежная колыбельная Гречанинова сменялась огненной, бурной «Марсельезой», за печальным ноктюрном Шопена следовал воздушный вальс Штрауса,

В Пятигорске, на концерте в Лермонтовской галерее, Дункан изменила программу и вместо 6-й симфонии Чайковского танцевала «Неоконченную симфонию» Шуберта. Причину замены она никому не желала сказать, была весь день раздражительна и печальна, «Жалела, что не успеет съездить на место дуэли, расспрашивала меня, — вспоминает Шнейдер, — о Лермонтове, много говорила о Есенине. Танцевала она «Неоконченную симфонию» с большим настроением, необычайно лирично».

Жила она несколько дней в кисловодской гостинице «Гранд-Отель», окна номера выходили в верхний парк Курзала, где по вечерам ежедневно играл симфонический оркестр.

Дункан была первой зарубежной «звездой» в Советской России, открывшей новые горизонты искусству. Ей первой принадлежит воплощение революционной темы в хореографии. Еще памятны исполнявшиеся ею «Марсельеза» и «Интернационал». Под музыку классиков Глюка, Моцарта, Вагнера она создавала «скульптурные этюды», соединяя пластику и музыкальное звучание в единый образ.

Возвратившись на родину, Дункан рассказывала западным журналистам о поездке в Советскую страну: «Россия, Россия, и только Россия... со всеми ее страданиями стоила всего остального в моей жизни, вместе взятого».

В детстве Айседора была несчастлива - отец, Джозеф Дункан, обанкротился и сбежал еще до ее рождения, оставив жену с четырьмя детьми на руках без средств к существованию. В 13 лет Айседора бросила школу, которую считала совершенно бесполезной, и серьезно занялась музыкой и танцами. Айседора настаивала на том, что танец должен быть естественным продолжением человеческого движения, отражать эмоции и характер исполнителя, импульсом для появления танца должен стать язык души. Все эти идеи, новаторские по своему характеру, естественно, вступали в противоречие с балетной школой того времени.

Выступления танцовщицы начались со светских вечеринок, где ее преподносили как пикантное дополнение, экзотическую диковинку: Айседора танцевала босиком, что было в новинку и изрядно шокировало публику.

Тем не менее попытка покорить Чикаго окончилась для неё ничем и танцовщица предпочла уехать в Европу. Туманный Лондон дохнул на неё чопорностью и камерностью светских салонов, покорить которые в условиях жёсткой конкуренции можно было только чем-то сногсшибательным. Только вот чем – темпераментом? По ту сторону Ла-Манша её главная соперница Мата Хари тогда уже нашла своё кредо в танце, рискнув раздеться перед публикой, и околдовала её восточными па.

В глубокой задумчивости Айседора бродила по залам Британского музея и искала, искала... На глаза попалась огромная краснофигурная античная ваза, вывезенная из Афин. Лёгкий наклон головы, развевающиеся складки туники, взлетевшая над головой в изящном жесте рука. У ног танцовщицы, поднимая чашу с вином, сидел бородатый воин. Нет ничего прекраснее скачущей лошади, плывущего корабля и танцующей женщины. Через века художник смог донести глубокое восхищение мужчины пляской гетеры, представительницы самой обольстительной, самой свободной от унизительного быта и самой образованной дамской касты древнего мира. Перед Айседорой вспыхнуло пламя озарения...

Уже через несколько дней она нашла покровительницу в лице известной актрисы Кемпбелл, которую заразила своей идеей – танец должен быть символом свободы, продолжением естественной грации, говорить языком эмоций, а не раз и навсегда отрепетированных жестов. Расчётливая царица салонов устроила своей протеже дебют на одном из частных приёмов, где преподнесла её чуть ли не как "экзотическую закуску". И не прогадала – дерзкая Айседора, выступившая босиком и в тунике вместо пачки, сумев во многом скопировать древнегреческую пластику, увидела в глазах зрителей восхищение. Успех понёсся впереди неё в сандалиях Гефеста – уже в 1903 году Айседора смогла поехать на гастроли в желанную Грецию, где отточила своё мастерство пластической импровизации. Ей рукоплескали лучшие сценические площадки Европы, везде её выступления шли при полном аншлаге.

Те, кто видел танцующую Айседору хоть раз, не забывали ее никогда. Ниспровергательница основ классического танца, она не сомневалась, что истинный танец должен рождаться "из духовной потребности выразить внутренние переживания человека". Танец и жизнь были для нее синонимами. Отказавшись от классического танцевального образования, она всегда восклицала: "Да и разве можно научить танцам?". В американской студии Стеббинс, где делала свои первые шаги Айседора, учили пластической интерпретации музыки, искусству открытой импровизации. Движенческой основой служил несложный гимнастический комплекс.

Айседора придумывала свои танцы, и это было нечто, прежде не существовавшее, — новое слово в искусстве, положенное на музыку непременно великих композиторов. То, что видели зрители, в первые минуты казалось ошеломляющим нарушением канонов, затем же гипнотическое действо подчиняло себе, повергая в восторг. Ибо она танцевала к тому же практически обнаженной, ее роскошные формы едва скрывала прозрачная туника.

Критика писала о ней восторженно: "Дункан танцует естественно, просто, как танцевала бы на лугу, и всем своим танцем борется с обветшавшими формами старого балета". "Эти прекрасные поднятые руки, имитирующие игру на флейте, игру на струнах, ...эти всплескивающие в воздухе кисти рук, эта длинная сильная шея... - хотелось всему этому поклониться живым классическим поклонением!".

Айседора была из тех, кто сама выбирает мужчин. И выбирала, нельзя не признать, с отменным вкусом. В Будапеште талантливый актёр, красавец-мадьяр Оскар Бережи предпочёл карьеру связи с ней, затем писатель и педагог Хенрик Тоде сломался под тяжестью морали и расстался с Айседорой после первого же скандала законной супруги.

Затем в её жизни появился театральный постановщик Гордон Крэг, уже помолвленный с другой. В 29 лет танцовщица от этой несчастной любви получила первую в своей жизни награду – у неё родилась дочь Деирдре. В конце 1907 года она дала несколько концертов в Санкт-Петербурге, где встретила нового кандидата на роль единственного мужчины на всю оставшуюся жизнь. Ей снова не повезло – Константин Станиславский, тоже гений и тоже красавец, дал ей понять, что видит в Айседоре не более чем идеальное воплощение некоторых своих идей.

Знаменитая на весь мир "босоножка" своими оглушительными романами с женатыми мужчинами ломала укоренившиеся в сознании общества табу, а те, кто мог бы дать ей долгожданное счастье, были довольны, что были ее возлюбленными, не более того. Она оставалась одинокой и на своём танцевальном Олимпе, даря неблагодарным возвращение к далёким истокам искусства. На этом этапе своей жизни она, казалось, почти прикоснулась к реализации извечной женской мечты, встретив холёного и красивого богача Париса Юджена Зингера, наследника изобретателя швейной машинки. Он не только оплатил все её просроченные счета, но даже готов был предложить руку и сердце. Однако был настолько ревнив, что поставил условие брака, оговорив место для Айседоры где-то между зубной щёткой и швейной машинкой. Айседора заявила, что её нельзя купить. Практически сразу после того, как у них родился сын Патрик, они расстались.

В январе 1913 года после встречи с Зингером оба ребёнка Айседоры вместе с гувернанткой ехали на машине из Парижа в Версаль. На дороге мотор внезапно заглох, шофёр заглянул под капот, что-то подёргал. Автомобиль внезапно рванулся с места и вместе с пассажирами упал в Сену. Спасти никого не удалось. От этой утраты она не оправилась никогда.

К счастью, вскоре ей представился шанс начать жизнь с чистого листа. В 1921 году Луначарский официально предложил стареющей танцовщице открыть школу танца в Москве. Она в ответ первой из артисток Запада приветствовала новое революционное государство и даже не поехала – побежала... Но от себя далеко не убежишь. В Советской России её настигла новая роковая страсть.

На одном из приёмов, организованном в особняке, выделенном ей для школы "экспериментального балета", появился златокудрый Сергей Есенин. Он был околдован: не зная ни слова по-английски, снял обувь и станцевал какой-то дикий танец. Но Айседора всё поняла: она гладила его по голове, повторяя всего два русских слова – "ангель" и "чьорт". Через три часа после знакомства они уехали вместе в колдовскую русскую ночь...

Ей было 44 года, ему – 26. Но для обоих эта страсть была последней, дикой, изматывающей. Дункан пыталась забыться в танце. "Айседора танцует всё, что другие говорят, поют, пишут, играют и рисуют, – сказал о ней Максимилиан Волошин, – она танцует "Седьмую симфонию" Бетховена и "Лунную сонату", она танцует "Primavera" Боттичелли и стихи Горация".

Финал жизни Есенина и Дункан был трагичен. Поэт покончил с собой в ленинградской гостинийe «Англетер» в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года.

Узнав в Париже о самоубийстве Есенина, в том самом номере, где они жили во время первой совместной поездки, Айседора призналась: "Я была потрясена смертью Сергея, но я рыдала и страдала из-за него так много, что, мне кажется, он исчерпал все человеческие возможности для страдания".

Ей и самой оставалось жить недолго. Она мечтала умереть красиво — в морских волнах. А смерть ей принес её любимый предмет гардероба — шарф. Осенью 1927 года, рассказывает один из мемуаристов, обмотав шею длинным алым шарфом с вытканными на нем солнечной птицей и лазоревыми цветами, она села в свой небольшой гоночный автомобиль. Машина рванула с места, но не проехала и ста метров. Конец алого шарфа порывом ветра затянуло в спицы колеса... Голова 50-летней танцовщицы резко упала, ткнувшись лицом в автомобильную дверцу. Алый шарф задушил её. Едва шарф разрезали, чтобы освободить шею Дункан, толпа накинулась и расхватала искромсанные обрезки — на счастье. На ее могиле лежал венок из красных роз «от скорбящей России».

Дункан создала свой стиль, свободный от стереотипов и школ. Ее танец выражал "волнения души". Для нее была важна красота, простая и сложная, как сама природа. Движения Айседоры не требовали жесточайшей, изнурительной подготовки. Программа Дункан включала технику перевоплощения в образ, умение сделать музыку символом для движений души, а выразительным жестам придать живописность. Художественный результат импровизационен по своей сути, на сцене он выглядит интуитивным озарением.

Портреты и фотографии не могут передать божественной мелодии движений Айседоры. Самым верным "документом" становятся отзывы... поэтов. Ибо танец Айседоры ассоциативен и метафоричен. "Музыка претворяется в ней и исходит от нее" (Максимилиан Волошин). "...В ее улыбке была заря. В движениях тела - аромат зеленого луга. Складки с туники, точно журча, бились пенными струями, когда она отдавалась пляске вольной и чистой" (Андрей Белый).

ИЗ ФУТУРИЗМА - В РЕВОЛЮЦИЮ

Известный поэт революции В.В. Маяковский был на Кавказских Минеральных Водах в 1927 году. В тот год до сентября он успел побывать в приволжских городах, на Украине и Белоруссии, за границей — в Варшаве, Праге, Париже, Берлине — и снова в Харькове, Донбассе, Крыму. На курорт Маяковский приехал не отдыхать, не лечиться. Он говорил, что здесь собираются люди со всего Союза и, послушав его, они увезут его стихи, его мысли в самые отдаленные уголки страны.

Где только можно он искал личного общения со своими читателями. Находились люди, твердившие, что его не понимают массы, что надо писать, как все. Быть как все, и писать как все создатель новых форм поэзии просто не умел. Поэт-трибун хотел, чтобы все поняли: его стихи с непривычными для тех лет разговорными интонациями созданы для чтения вслух «не для альбома тети, а для площади...».

Как пишет Е. Польская в своей книге «И звезда с звездою говорит», Маяковский приехал на Кавказские Минеральные Воды в первых числах сентября из Крыма через Новороссийск. Простудившись в дороге, он добрался до Минеральных Вод совершенно больной. В кисловодской гостинице «Гранд-отель» для него и его спутников были сняты комнаты. Тумбы пестрели афишами: «Владимир Маяковский. Разговор-доклад. Новые стихи и поэмы. Ответы на записки». Это была программа его выступлений на юге страны в то лето. Отложить уже объявленную первую встречу с публикой показалось неловким, и больной поэт 6 сентября выступил в Пятигорске на сцене Лермонтовской галереи. В конце вечера Маяковский, как всегда, отвечал на поданные ему записки. Недружелюбные выпады были, как и всюду. «Ваши стихи — агитки» кричали с мест «эстеты». «Очень рад, что вы это заметили! Спасибо за комплимент!» — отвечал он сердито и объяснял, что агитировать за Советскую власть в единственно возможной для поэта стихотворной форме считает для себя обязательным.

В 1927 году Маяковский уже зрелый поэт и опытный агитатор. Но в ранних произведениях поэт определял свое предназначение несколько иначе, как желание открыть "наши новые души" ("Владимир Маяковский").

Первые стихи Маяковский начал писать в Бутырской тюрьме, куда попал в результате своего участия в первой русской революции. Революционные события 1905 года поразили воображение двенадцатилетнего гимназиста. Позднее он писал: «Пошли демонстрации и митинги. Я тоже пошел. Хорошо».

Мечтая об ином прекрасном общественном устройстве, Маяковский с юности мучительно искал выход из того мира своекорыстия, в котором жил. И выход явился — революция. Грандиозное переустройство всего миропорядка, всего мироздания. Юноша с увлечением читает Маркса и Ленина, изучает тактику уличных боев, готовится стать профессиональным революционером. Четырнадцати лет он вступает в партию большевиков и становится «товарищем Константином» — для своих соратников и «Высоким» — для филеров из полицейской охранки, выслеживавших молодого пропагандиста и агитатора.

Нелегкий удел выпал на долю тех, кто в трудные годы после поражения первой русской революции начинал готовить пролетариат к новым схваткам с буржуазией. Свирепствовала реакция, на подпольщиков обрушивались суровые репрессии — аресты, тюрьмы, допросы, суды... Не миновали они и Маяковского, не по годам рослого, мужественного юношу; едва покинув стены гимназии, он попадает в полицейские застенки.

Три ареста, душные камеры полицейских домов, тесная тюремная одиночка завершили короткий период взросления и формирования характера — гордого, независимого, неукротимого.

О многом говорит такой факт: политические заключенные Мясницкого полицейского дома избрали шестнадцатилетнего юношу своим старостой. Этот прямой и справедливый человек смог завоевать уважение и доверие товарищей. В полицейских архивах сохранилась жалоба: «Владимир Владимирович Маяковский своим поведением возмущает политических арестованных к неповиновению чинам полицейского дома — настойчиво требует от часовых служителей свободного входа во все камеры, называя себя старостой арестованных... На все мои просьбы относительно порядка Маяковский не обращает внимания... 16 сего августа в 7 часов вечера... Маяковский, обозвав часового «холуем», стал кричать по коридору, чтобы слышали все арестованные, выражаясь: «Товарищи, старосту холуй гонит в камеру», чем возмутил всех арестованных, кои, в свою очередь, стали шуметь».

Охранное отделение поспешило изолировать строптивого юношу: 18 августа 1909 года он был переведен в камеру № 103 Бутырской тюрьмы. Потянулись долгие, томительные дни одиночного заключения. Запрещены были даже общие прогулки.

«Важнейшее для меня время», — скажет поэт впоследствии об этих месяцах. Лишенный возможности практической деятельности, именно в эту пору он попытался заговорить на языке поэтических метафор и символов.

Вспоминая об этом, поэт отнюдь не преувеличивал достоинств первых опытов: «Вышло ходульно и ревплаксиво». Насколько это справедливо, сказать трудно — исписанная стихами тетрадь была отобрана при выходе и затерялась в тюремных канцеляриях, возможно, он чересчур сурово оценил свои юношеские произведения. Во всяком случае, поздняя самоирония не мешала Маяковскому вести отсчет своей поэтической деятельности с 1909 года, со стихотворений, написанных именно в одиночке Бутырской тюрьмы.

Конечно, опыт был еще невелик. Многое молодой Маяковский воспринимал чисто эмоционально, его политические знания еще не сложились в систему взглядов.

С первых шагов в литературе поэта тянуло к созданиям большим, монументальным, способным стать вровень с героической эпохой. На протяжении всей жизни он будет чередовать россыпь лирических стихов с крупными самородками поэм, пьес, киносценариев.

Уже летом 1913 года Маяковский написал пьесу в стихах, предназначенную для сценической постановки. Название нашлось не сразу, на рукописи, сданной в цензуру, кроме имени и фамилии автора, стояло лишь жанровое обозначение — «Трагедия». Цензурное разрешение на спектакль было получено, но после этого в рукопись уже нельзя было вносить никаких изменений, и трагедия стала называться «Владимир Маяковский».

Следующей была поэма. Первоначально уже в названии поэмы — «Тринадцатый апостол» — был неприкрытый вызов. Название пришлось изменить. «Когда я пришел с этим произведением в цензуру, — рассказывает Маяковский, — то меня спросили: «Что вы, на каторгу захотели?» Я сказал, что ни в коем случае, что это никак меня не устраивает. Тогда мне вычеркнули шесть страниц, в том числе и заглавие...». Второе и окончательное название — «Облако в штанах» — подчеркнуло тональность, в которой проявляется огромное, всепоглощающее чувство любви, выдвинуло на первый план, казалось бы, сугубо личное, интимное содержание человеческой драмы.

В стихах и поэмах, написанных в 1916 году, поэт демонстративно пренебрегает обыденностью, противопоставляя заурядности жизни величественные гиперболы воображения. Этот период раннего творчества у Маяковского связан с пробой сил в среде футуристов. Но «футуризм голой техники», «первобытный футуризм» не надолго привлек поэта. В последнем из десяти созданных совместно с товарищами по футуристическим баталиям сборников (начиная с первого — «Пощечины общественному вкусу») Маяковский заявил о смерти футуризма «как идеи избранных».

Правда, заявление это, как и название статьи, где оно содержалось — «Капля дегтя», не было столь уж категоричным. «Да! — утверждал поэт. — Футуризм умер как особенная группа, но во всех вас он разлит наводнением». Еще более четко эта мысль была выражена на обложке сборника: «Футуризм мертвой хваткой взял Россию». Эту позицию поэта можно трактовать и так, что он, Маяковский, расставаясь с футуризмом, взял от него все лучшее.

Но раздутая репортерами скандальная слава Маяковского как футуриста, ниспровергавшего во время диспутов вместе с классиками и популярных еще символистов, опережала его признание среди серьезной читающей публики. «У меня не покупали ни одной строчки», — вспоминал поэт.

Выбраться из «омута» авангардных начинаний Маяковскому помогает А.М. Горький. Он поверил в поэта, разглядел в нем потенциал нового искусства. Но такое заступничество не прошло для Горького даром, его, живого классика, самого авторитетного в ту пору писателя, со всех сторон упрекали, не стесняясь порою в выражениях, в терпимом отношении к футуристам, чуть ли не в покровительстве.

За выяснением точки зрения Горького на футуризм в целом и на Маяковского в частности к нему обратился «Журнал журналов». Выразив надежду, что эти «несомненно талантливые люди» «в будущем, отбросив плевелы, вырастут в определенную величину», отметив, что «они не выкидыши, они вовремя рожденные ребята», что «у них нет застоя, они хотят нового, свежего слова, и это достоинство несомненное», писатель сказал: «Достоинство еще в другом: искусство должно быть вынесено на улицу, в народ, в толпу, и это они делают, правда, очень уродливо, но это простить можно. Они молоды...»

Горький уловил тут одно из главных побуждений, приведших Маяковского в футуризм. И оказался провидцем, если говорить о послеоктябрьской работе поэта — агитатора, горлана, главаря. Безошибочно оценил он и дарование Маяковского, уверенный, что тот «будет писать хорошие, настоящие стихи».

С Горьким поэт сближался стремительно. Жена писателя М. Андреева вспоминала: «Маяковский писал в это время свои большие поэмы, приносил их к Алексею Максимовичу, почти каждую главу отдельно...» Горький восхищался поэмой «Флейта — позвоночник», говорил, что «в этой теме, в самом названии обобщена вся лирика прошлого».

В 1916 году Горький помог Маяковскому издать сборник «Простое как мычание». Два программных произведения — трагедия «Владимир Маяковский» и поэма «Облако в штанах» — завершают этот сборник. И ко всему этому сборнику можно отнести отзыв Горького о Маяковском как о «талантливейшем, крупном поэте», как о поэте, который (так записал в своем дневнике в 1916 году Вс. Рождественский) искал «слияния с народными массами», «поднимая вопросы общественной совести, социальной ответственности», нес в себе «ярко выраженное русское национальное начало».

Горький до выхода сборника дважды пытался помочь Маяковскому издаться. Сначала — в «Новом сатириконе», где книга «Для первого знакомства» была ужа набрана, но приостановлена. «Цензура, - вспоминал автор предисловия К. Чуковский, — отнеслась к ней свирепо». Помешала цензура и публикации в руководимом Горьким журнале «Летопись» третьей части поэмы «Война и мир».

Тоненькая книжка в желтой обложке удовлетворяла эстетическим замыслам автора: ее отпечатали «по-футуристически» — одним крупным шрифтом, без знаков препинания. Как сообщает Е. Диннерштейн в вышедшем в 1987 году исследовании «Маяковский и книга», печатая «Простое как мычание», поэт также «пытался осуществить при наборе свои принципы издания, однако из этого ничего не вышло. В попытке поэта обойтись без знаков препинания и наборе строчек в разбивку не было и следа футуристического нигилизма. Ход чтения вытекал из порядка следования строк.

Чтобы до конца представить трудности, связанные с выпуском книги, добавлю, что изданию не сопутствовал коммерческий успех. Двухтысячный тираж сборника, вышедшего во второй половине октября 1916 года, не был полностью распродан и через год. Критика встретила книгу упреками в адрес и Маяковского, и Горького.

О ее тоне можно судить по рецензии, опубликованной в газете «День» под заголовком «Мычание»: «В его стиходельческой работе — глубокая тривиальность, сожительствующая с безграмотностью и провинциальной наглостью»; «Изделия стихотворные Маяковского не имеют ничего общего с поэзией, искусством, художеством»; «Необычное в его стихах стало уже надоедливо пошлым»; «Совсем было поставили крест на творчестве Маяковского, но вдруг его стихи издает издательство, девиз которого: „Сейте разумное, доброе, вечное"... Большой грех на издателе Маяковского».

Во всем, даже в принадлежности к футуризму, отказал Маяковскому «Журнал журналов»: он «не поэт в нашем смысле слова, не драматург, хотя и написал трагедию, не эпатёр буржуазии, несмотря на необычное нежелание ей угождать и нравиться, не версификатор, не анархист в том смысле слова, который ему мог бы улыбнуться, и, наконец, не футурист, потому что у него нет ничего от футуризма — ни заумного языка, ни нового лексикона, ни даже непонятности. Он умело талантлив и умеренно ясен...»

Добрые слова нашла горьковская «Летопись» представившая сборник как книгу «наиболее замечательную»: «...теперь ясна стала и значительность Маяковского как поэта, и его место в современной поэзии. Поэт города — со стороны содержания, поэт гиперболы — со стороны приема, Маяковский — „трагик поневоле", мятущийся пленник города... Его поэзия — продукт городской динамики, глубоко индивидуалистическая по существу, являет, однако, изредка некоторый уклон в сторону поэзии социальной. В его бунте есть что-то от бунта миллионов индивидуальностей, мечущихся по городу».

КАМЕННАЯ ФАНТАЗИЯ

Наверно нет такого пятигорчанина, который хоть раз не поднялся к Эоловой арфе или не побывал в гроте Дианы. Ну а зданием института курортологии (бывшая Ресторация) можно буквально любоваться.

Хочется верить, что все мы знаем авторов данных памятников архитектуры. Если кто и забыл, напоминаю – это братья Бернандацци: Джованни-Баттиста (Иван) и Джузеппе-Марко (Иосиф).

А вспомнить о Бернандацци стоит, так как буквально через месяц (2.12.2008) младшему из братьев – Иосифу, исполняется 220 лет со дня рождения (р. 2.12.1788г.). На старом пятигорском кладбище чудом уцелело травертиновое надгробие братьев Бернардацци. Но лучшим памятником талантливым и самоотверженным зодчим стала воплощенная в камне фантазия мастеров в разных уголках Кавказских Минеральных Вод, прежде всего — неповторимый город у подножия Машука.

Выходцы из Швейцарии братья приехали в Россию для участия в строительстве сооружающегося в Петербурге Исаакиевского собора. Пока братья занимались архитектурными изысками в Петербурге с далекого Кавказа, к управляющему Министерством внутренних дел графу В. Кочубею, пришел запрос от А.П. Ермолова, командующего Кавказским корпусом: «Без архитектора нельзя ничего делать, и если вы не назначите человека способного, то у меня нет такового, офицеры же инженерные заняты другими предметами». Выбор пал на братьев Бернардацци. И в октябре 1822 года братья прибыли в край горячих ключей у подножия Машука.

За короткий срок братьям удалось сделать, казалось бы, невозможное. Доселе пустынная долина преобразилась. О разительных переменах в долине Горячих вод упомянул А.С. Пушкин в своем «Путешествии в Арзрум»: «Я нашел на водах большую перемену…» (запись сделана 15 мая 1829 года).

По праву главным украшением Пятигорска стала «Ресторация» — одновременно общественный центр и гостиница.

Ресторация старейшее общественное сооружение города и первое капитальное строение на КМВ. Находится здание близ входа в Цветник, на солнечной стороне бульвара.

Постройка Ресторации на Горячих Водах должна была решить ряд насущных проблем: дать приезжающим удобное помещение на первое время, обеспечить обеденный стол, быть помещением для собраний и развлечений.

В 1820 г. архитектор И.Ф. Вильстер составил первоначальный проект каменного двухэтажного здания Ресторации, который в 1821 г. был переработан зодчим И. Шарлеманем и Высочайше утвержден. Место для Ресторации на Горячих Водах указал лично А.П. Ермолов.

Получив осенью 1823 г. распоряжение начать подготовку к постройке Ресторации, зодчие Бернардацци критически оценили ее проект и нашли в нем существенные на их взгляд недостатки. Они предложили сделать под зданием погребной этаж со сводами и изменить общую планировку дворовых сооружений. Строительство началось весной 1824 г. На сооружении первого капитального здания КМВ работали военные строители. Вначале зодчим Бернардацци приходилось самим вырезать из камня капители колонн, фризы, штукатурить карнизы и прочее, обучая этому солдат. К лету 1827 года главное здание и дворовые флигели были построены, и велась их внутренняя отделка. Ресторация приняла первых приезжих в мае 1828 г. Доктор Ф.П. Конради писал в 1830 г.: «Между всеми общественными строениями занимает здесь первое место огромное и великолепное каменное здание, назначенное для гостиницы... Большая передняя лестница с фронтоном из шести колонн Ионического ордера ведет в главную залу (ресторан). Зала в два этажа; у задней стены ее находятся хоры для музыкантов. Вправо вход в дамскую, влево – комната для мужчин, а позади биллиардная комната, откуда проходят в буфет, ведущий также прямо в залу. Некоторые задние комнаты в первом этаже отдаются в наем. В верхнем этаже находится несколько комнат в два отделения, которые также назначены для приезжих. В подземелье, построенном со сводами, помещаются удобные кухни и погреба, с некоторыми комнатами для прислуги. На дворе по обе стороны находятся два флигеля, обитаемые служащими здесь чиновниками; здесь же два ледника. В середине двора также есть флигель, обращенный окнами ко 2-ой улице, в сем флигеле теперь живет архитектор Бернардацци. Около оного каретные сараи, а в середине двора кухни и службы. Все сие обведено каменною оградою с двумя большими воротами».

Двухэтажное здание из машукского камня выполнено в стиле русского ампира. Дом имел простое планировочное решение в форме буквы «П», с вписанными в него прямоугольными помещениями. Нижний, цокольный полуэтаж, сделанный из каменных блоков и прорезанный небольшими окнами, предназначался для подсобных и служебных помещений. Средний этаж (точнее бельэтаж) с высокими полуциркульными окнами – для парадных. Верхний этаж с квадратными окнами включал 9 номеров для постояльцев. Два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, с 8 до 12 часов вечера в Ресторации проводились благородные собрания с музыкой и танцами. Иногда здесь выступали заезжие музыканты и артисты. Одна из комнат носила мрачное название «адская комната», в которой шла азартная карточная игра на деньги. Дорогие жилые номера сдавались не более чем на 5 дней.

В этом здании останавливались император Николай I, генералы И.Ф. Паскевич и Г.А. Емануель, персидский принц Хосров-Мирза, писатели Пушкин, М.Ю. Лермонтов, А.А. Бестужев-Марлинский, Л.Н. Толстой, В.Г. Белинский, композитор М.А. Балакирев и многие др. известные путешественники и деятели культуры, науки и искусства XIX века.

В 1870-х годах Ресторация стала называться казенной гостиницей «Минеральные Воды». К зданию был пристроен особый подъезд с обширной швейцарской. Вместо парадной лестницы портика был сделан балкон, обставленный зеленью и цветами. Главный зал был расширен за счет соседних комнат. В 1890 г. был произведен капитальный ремонт Ресторации. Гостиница тогда имела 18 номеров.

В 1903 г., когда завершалось строительство новой Казенной гостиницы на другой стороне бульвара, в старом здании разместилась служебная квартира директора КМВ В.В. Хвощинского, а с 1907 г. – Управление Водами.

В 1920-е годы здесь находилась администрация КМВ, а с 1931 г. разместился Бальнеологический институт.

В 1953-1955 годах, по проекту зодчего И.Г. Шамврицкого, был произведен очередной капитальный ремонт. При этом архитектурный облик здания был несколько изменен. Здание было расширено и увеличено, сделаны новые стены, карнизы и части колонн. Внутренняя планировка была приспособлена для нужд разместившихся в нем библиотеки и отделов института, получившего название НИИ курортологии.

Экзотическую Эолову арфу хорошо знают не только местные жители но и все те, кто побывал в Пятигорске. Устроенная на высоком скалистом уступе Машука, она издалека манит к себе изящными очертаниями, четко вырисовывающимися на фоне неба. Это сооружение давно уже стало своеобразной эмблемой пятигорского курорта.

До 1810 г. на месте павильона Эола находился наблюдательный военный пост, а весной 1829 г. была устроена ровная площадка со скамейками, к которой шла зигзагом дорожка от Китайской беседки (не сохранилась) и Михайловского источника. Отсюда посетители любовались живописными видами.

В начале 1830 г. архитектор Джузеппе Бернардацци сделал проект «Греческой беседки Эола» в модном тогда стиле античных храмов. Его прообразом стал павильон «Храм Эола» знаменитого английского архитектора В. Чемберса, построенный в парке Кью под Лондоном.

Сооружение беседки под надзором зодчего Джованни Бернардацци началось весной 1831 г. Работали солдаты строительной роты и вольные мастера. Для цоколя и колонн беседки использовали машукский известняк, а для антаблемента и купола – оштукатуренный дубовый каркас и листовое железо. В центре беседки собирались постановить на пьедестале статую Эола.

Но главный доктор Вод Ф.П. Конради предложил вместо нее установить оригинальный музыкальный инструмент – эолову арфу, широко распространенную в Европе.

Уличная эолова арфа состояла из пары простых эоловых арф, заключенных в круглый дощатый корпус с особым крылом, которое поворачивало арфы под определенным углом к ветру. В зависимости от силы ветра, звучание арфы менялось от тихого до громкого. Павильон с эоловой арфой был завершен летом 1831 г.

За 30 лет арфа несколько раз исправлялась и настраивалась, а при передаче имущества Вод в аренду (контрагентство) в 1861 г. она была окончательно списана. Примерно через каждые 20 лет проводились крупные ремонты беседки, которые упрощали и изменяли ее первоначальный облик. К концу XIX века исчезли пьедестал под арфу, лепнина с фриза, рисунок на плафоне, изменилась деревянная балюстрада, форма купола. В 1890-х годах на куполе беседки в летнее время устанавливалась звучащая эолова арфа упрощенной конструкции.

Капитальный ремонт павильона состоялся лишь в начале 1950-х годов, была сделана балюстрада, обновлен купол и флюгер. Беседка была признана одним из лермонтовских мест, о чем сообщает мемориальная доска 1961 г. на ее цоколе. К 1 мая 1972 г. на куполе беседки было установлено уникальное электромеханическое музыкальное устройство, управляемое ветром, – электронная «эолова арфа». Последний капитальный ремонт беседки (по проекту В.В. Маркова и А.С. Кихеля) был сделан в 1993-1994 гг., когда была произведена полная замена старой деревянной конструкции купола, созданной в 1831 г., и частичная замена каменных фрагментов.

В одном из уголков парка «Цветник», рядом с Лермонтовскими ваннами, расположен небольшой, украшенный колоннами и плитами травертина, грот. Он был назван именем Дианы — покровительницы охоты (по древнеримской мифологии). Грот Дианы широко известен как место, связанное с памятью о последних днях жизни Лермонтова. 8 июля 1841 года, за неделю до дуэли, Лермонтов и его друзья устроили в гроте Дианы своеобразный бал.

Грота Дианы одна из наиболее старых и известных достопримечательностей Пятигорска. История идеи грота такова. Летом 1829 г. генерал Г.А. Емануель предпринял военную экспедицию к подножию Эльбруса, с целью составить военно-топографическую карту этого района и выявить тайные пути, по которым горцы получали из Турции оружие. В ходе экспедиции состоялось восхождение на гору Эльбрус. В память этого события и сооружен искусственный триумфальный грот в форме горы Эльбрус.

Проект грота составил зодчий Джузеппе Бернардацци весной 1830 г., а построен он был следующей осенью. Сводчатый грот с тремя входами был сложен из пепельного туфа. Главный вход, подобный триумфальной арке, украшали две дорические колонны из светлого машукского камня. Два боковых входа, восточный и западный, видимо, символизировали две вершины Эльбруса. У внутренней стены, облицованной «готической плиткой», на кронштейнах была укреплена полукруглая скамья из шлифованных плит. В середине был поставлен на пьедестале стол из полированного камня (разбит в 1838 г.).

Однако генерал Емануель вдруг отказался от «двуглавой вершины» и приказал вскоре именовать новое сооружение гротом Дианы. Согласно древним мифам, богиня Диана предпочитала в жаркие дни после купания, отдыхать в тенистых гротах. Перед гротом сделали полукруглую площадку и разбили Ермоловскую аллею, идущую от главного Бульвара до верхних Ермоловских ванн.

В 1902 г. у грота была сооружена новая каменная лестница, которая начиналась с его западной стороны. Крупная реставрация Грота Дианы производилась в 1974 г. О пребывании здесь М.Ю. Лермонтова рассказывает мемориальная доска, укрепленная в 1961 г. на внутренней стене грота. В 2004 г. вход в грот украсили решеткой.

ПЕРВЫЕ АРХИТЕКТОРЫ ПЯТИГОРСКА

«Прелестный городок, очень живописно разбросанный посреди холмов и возвышенностей... Что это? Кажется, мы на Невском проспекте! Красивый бульвар, полный народа, обсажен липами и усыпан чистым желтым песком. Вдоль гостиницы тянется ряд красивых домов, чисто выштукатуренных и выкрашенных, а между ними, кик старшие пансионеры между младшими, возвышаются двухэтажные два дома пепельного цвета». Так писал о Пятигорске в 1836 г. столичный журналист В.П. Бурнашев (под псевдонимам Бурьянова).

Вся «прелесть» и «живописность» нашего города существует благодаря таланту и упорному труду его первых архитекторов – братьев Бернардацци. Они строили Пятигорск по строгому плану, подобно Петербургу, и не случайно приезжавшие сюда в те годы сравнивали его со столицей.

Пятигорчане, 2 декабря (2008 г.) помяните архитекторов: кто - молитвой, кто – рюмочкой, а кто – и просто добрым словом, так как в этот день 220 лет назад (1788 г.) родился младший из братьев – Джузеппе.

В семье их было четыре брата и все они, после обучения во Франции, приехали в Петербург, в 1819 году, для участия в строительстве сооружающегося в Петербурге, под руководством О. Монферрана, Исаакиевского собора.

Один из первых устроителей кавказских курортов «проконсул Кавказа», генерал А.П. Ермолов искал в столице «способных архитекторов» для поездки на Воды. Поссорившиеся с главным архитектором собора Монферраном, Джузеппе и Джованни с радостью приняли предложение Медицинского департамента при Министерстве внутренних дел работать для курортов. Контракт заключили 22 августа 1822 года, на шесть лет. В Горячеводском поселении, как в те годы назывался Пятигорск, они вошли в состав Строительной комиссии, специально созданной для всех работ по благоустройству курортов в 1820-1840 годы. Гористый край, теплый, похожий на родную Швейцарию, только глухой и мало обжитой русскими, сделался второй родиной зодчих-итальянцев, с «отменным усердием» до самой смерти они работали для его благоустройства.

Поселившись в долине Пятигорья, братья с головой окунулись в напряженную работу. Джузеппе предстояла разработка проектов казенных городских заведений, питьевых галерей, терм (ванн) и планировка будущего курорта в целом. В обязанности Джованни, опытного строителя, входила вся практическая работа. В это время полностью раскрылось творческое дарование архитекторов Бернардацци, особенно Джузеппе.

Строили не только здания. Пришлось, обучаясь па месте, делать работы инженерного и гидрогеологического характера — каптировать источники, заключать их в трубы, нивелировать и дренажировать участки, подобно губке, пропитанные водой, проектировать дороги между курортными поселениями, дорожки для пешеходов. Делали они и «каменный водопровод пресной воды» от Бештау к Горячеводску. Ими «составлен план Емануелевскому саду в английском виде» на Горячей rope. На месте болотца они устроили «садик» - нынешний Цветник. Сзади грязелечебницы был разбит Казенный сад – ныне парк им. С.М. Кирова. Ими сделано спускное устройство в воронку Провала. Желающие могли спускаться к целебному подземному озеру в подвесных «корзинах», и, по преданию, Лермонтов был первым таким смельчаком.

Главная заслуга Бернардацци в том, что среди дикой, скалистой местности, прорезанной балками и поросшей колючим кустарником, по их плану возникал Пятигорск с архитектурно осмысленным центром: не возле теряющей оборонное значение крепости (район нынешнего Новопятигорска), а вокруг источников. Начало ущелья между Машуком и его отрогом Горячей горой, где были сосредоточены целебные силы курорта, стало вершиной треугольника, от которой между скалами в долину веерообразно «выбегал» живописный городок. При такой архитектурной композиции целого братья в возвышенной точке поместили деревянную крытую полотном Елизаветинскую галерею с колодцем над одноименным источником, Построенная позже на этом месте С.И. Уптоном каменная галерея была названа Академической в честь 200-летия Российской Академий наук в 1925 году.

Осью возникавшего городка служила заложенная зодчими широкая улица с бульваром из лип, поменявшая за долгие годы не одно название. В проекте это была Николаевская улица, но, построив, ей присвоили название – Царская, потом в честь 300-летия дома Романовых она стала Романовской, при советской власти улица стала Советским проспектом, а потом (и сейчас) проспектом им. С.М. Кирова.

Отроги Машука оживились высаженными деревьями, цветочными клумбами, деревянными беседками, уютными гротами (среди них знаменитый «Грот Дианы»), извилистыми дорожками и въездами для карет к термам, расположенным на склоне горы. На одной из площадок построили каменную ротонду с восемью колоннами — «Эолову арфу», по вечерам из нее доносились нежные звуки музыки. Естественные возвышенности были увенчаны смотровыми павильонами, откуда можно было полюбоваться панорамой местности и заснеженными вершинами Эльбруса.

Налево, за склонами Горячей горы, над Подкумком, вдоль въездного Георгиевского тракта растянулась Солдатская слободка — Кабардинка (от имени полка, отставные солдаты которого ее первыми заселили).

Создававшим ансамбль нового города архитекторам поручили «рассмотрение аланов и фасадов обывательских строений» — частных домов. Некоторые из построенных тогда домов сохранились до наших дней, их узнают по гармонии пропорции — «почерку Бернардацци», воспитанных на образцах европейской классики.

В Пятигорске братьями капитально выстроены Николаевские каменные купальни — ныне Лермонтовские ванны, дом для неимущих офицеров, где помещалась комендатура и куда обязаны были являться приезжавшие военные — теперь курортная поликлиника. Самым же красивым зданием старого Пятигорска стала выстроенная в 1824—1828 годах в самом центре города Ресторация — казенная гостиница. Проект столичного архитектора Шарлеманя братья изменили, сделав здание более удобным для пользования.

В течение пяти лет после приезда все начинания архитекторов поддерживались А. Ермоловым, высоко ценившим их талант и работоспособность. Незадолго до своей отставки в 1827 году он в знак благодарности за безупречную службу подарил Джузеппе бриллиантовый перстень. В мае 1828 года Джузеппе был вызван в Петербург, где Комитет по благоустройству кавказских источников все проекты архитекторов назвал достойными внимания, было отмечено «особое усердие братьев Бернардацци». Джузеппе получил от императора ценный подарок — золотую табакерку с живописью, украшенную бриллиантами, а Джованни был присвоен чин архитектора 14 класса.

Отправляясь в Петербург, Джузеппе надеялся там остаться, так как срок контракта истекал. Но Комитет счел необходимым оставить братьев при Водах: непросто было найти человека, сведущего в особенностях работы с таким материалом, как травертин (известковый туф) да еще и в таком сложном рельефе. В соответствии с нравами эпохи пришлось смириться с обстоятельствами и продолжить обустройство Вод. Командующий войсками Кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенант П. Граббе в 1839 году направил в центр представление о награждении «за примерную усердную службу, отличное знание дела и успешное его исполнение» архитектора 10 класса Иосифа Бернардацци орденом Св. Владимира 4 степени, архитектора 14 класса Ивана Бернардацци орденом Св. Анны 4 степени. Из сохранившегося в архиве письма медицинского департамента Министерства внутренних дел с сожалением узнаем, что в наградах братьям отказано, «исходя, что они не имеют еще знаков отличия беспорочной службы».

Изнеможение от непосильной работы и болезни рано сломили силы братьев. Младший, Джузеппе, умер в 1840 году. Ослепший Джованни пережил его только на два года. В рапорте о смерти Джузеппе Бернардацци генерал П.X. Граббе писал: «Кавказские Минеральные Воды лишились отличнейшего зодчего...» В ходатайстве о пенсии для вдовы и трех детей он говорит, что архитектурные его проекты освидетельствуют своим высоким изяществом о зодческом даровании...».

Кавказский наместник М.С. Воронцов доносил: «После смерти братьев Бернардацци, оказавших величайшую пользу тому делу, которому они посвятили труд свой, на Водах нет никого, достойного носить имя архитектора, и все, что ни сделано, сделано дурно».

Сегодня в Пятигорске память о братьях Бернардацци хранит только травертиновое надгробие, на старом пятигорском кладбище, да названная в честь их улица.

«ПРИЮТ СВОБОДОМЫСЛИЯ»

«Вот Эльбрус — сказал мне казак-извозчик, указывая плетью налево, когда приближался я к Кисловодску, и в самом деле, Кавказ, дотоле задернутый завесою тумане», открылся передо мной во всей дикой красоте, в грозном своем величии. Так начинается «Вечер на Кавказских Водах в 1824 году». Это произведение увидело свет в 1830 голу под инициалами «А.М». С него началась кавказская страница творчества писателя декабриста А.А. Бестужева, год спустя избравшего псевдоним — Mapлинский. Псевдоним «Марлинский» был взят по названию дворца и пруда Марли в Петергофе, где служил Бестужев.

Кавказские Воды давно служили, по словам Н.П. Огарева, «приютом русского свободомыслия». Еще до восстания на Сенатской площади А.И. Якубович, сосланный за дуэль, увиделся в Кисловодске с С.Г. Волконским, познакомился с идеями декабризма и пропагандировал, их среди офицеров Кавказского Отдельного корпуса. После восстания ряды революционной военной интеллигенции на Кавказе стали еще шире. Не случайно отсюда был удален «вольнодумный» главнокомандующий A.П. Ермолов, лелеявший мысли о реформах Кавказского края.

Многие сосланные и разжалованные декабристы добивались лечения на Водах: здесь им возможно было встречаться и узнавать о судьбе друзей. Летом 1829 года, когда Бестужев тайно посетил Минеральные Воды, здесь с Пушкиным были декабрист В. Мусин-Пушкин и Михаил Пущин. В 1832 году прибыл из Темнолесской крепости декабрист А.В. Веденяпин. В 1833 году в Пятигорске лечился прикосновенный к делу 14 декабрям подпоручик С.М. Палицын.

Декабристы А.Е. Розен и Н.И. Лорер оставили воспоминания, в которых много сведений о Водах. Н.И. Лорер принимал участие в похоронах М.Ю. Лермонтова как его однополчанин. Декабрист М.А. Назимов рассказал о состоянии поэта перед дуэлью. В 1838 году на Воды приезжал А.И. Одоевский, которому Лермонтов посвятил стихотворение «Я знал его. Мы странствовали с ним…»

В 1838 году к обществу декабристов, лечившихся в Железноводске, примкнул H.П. Огарев, соратник А.И. Герцена. В его лице второе поколение русских революционеров встретилось с теми, кто указал им путь. Огарев вспоминал эту встречу: «Я стоял лицом к лицу с нашими мучениками. Я — идущий по их дороге».

Были на Водах M.M. Нарышкин, А.И. Вигелин, В.С. Толстой, А.С. Гангеблов, С.И. Кривцов, Р.Н. Цебриков, В. Голицын.

Множество людей, множество судеб. Но из всех имен хочется подробнее остановится на С.И. Кривцове. Он не принимал непосредственного участия в восстании и о нем мало известно широкому кругу интересующихся декабристами. Тем не менее С.И. Кривцов был заметной фигурой в движении декабристов, да и среди передовых поэтов своего времени имел множество друзей. Большая и последняя часть его ссылки прошла в Ставрополе.

С. Кривцов родился в июне 1802 г. в родовом имении Тимофеевском Болховского уезда Орловской губернии в семье небогатых дворян, где было восемь детей. После ранней смерти отца образованием двух младших братьев, Сергея и Павла, занялся старший - Николай. Он сумел устроить их за казенный счет в Швейцарию в пансион педагога и агронома Фелленберга, ученика знаменитого Песталоцци.

В конце мая 1811 г. Сергей и Павел выехали из отцовского имения в Петербург, куда прибыли 9 июня, именно в тот день, когда Александр Пушкин стал выпускником Царскосельского лицея.

В это же время Петербург и императорский двор были поглощены важным событием - бракосочетанием великого князя Николая Павловича с дочерью прусского короля Шарлоттой (нареченной в крещении Александрой Федоровной). 1 июля состоялось бракосочетание, на котором среди зрителей находились Сергей и Павел Кривцовы. Здесь же, на балконе, в толпе придворных был их брат Николай: в качестве камергера он присутствовал на всех церемониях.

Можно предположить, что где-то рядом был и Пушкин со своими лицейскими друзьями. 28 июня Николай Кривцов записал в своем дневнике: "Накануне провел вечер у Тургеневых, где был молодой Пушкин". Это была их первая встреча, которая вылилась в продолжительную дружбу. Николаю Кривцову посвящены и юношеские стихотворения Пушкина "Кривцову" и "Когда сожмешь ты снова руку".

В сентябре младшие братья выехали в Швейцарию. Сергей два года проучился в Гофвильском пансионе, недалеко от Берна, где кроме наук обучали стрельбе, музыке, верховой езде, фехтованию, гимнастике. Он писал матушке Вере Ивановне в Тимофеевское: "Теперь я учусь только по-немецки, потому что здесь все науки преподаются на немецком языке".

В одно время с Кривцовым в пансионе учились два внука А. Суворова - Александр и Константин. Мальчики были дружны между собой. Спустя несколько лет Сергей Кривцов в Петербурге принимал старшего Суворова - Александра в члены "тайного общества". На допросах после ареста Кривцов остался верен юношеской дружбе, не назвав имени Александра Аркадьевича. А ведь, как отмечал И. Пущин в своих "Записках": "Впоследствии Суворов мне сказал, что показание Кривцова могло бы его погубить...".

Все время учебы братьев в Гофвиле старший Николай служил в посольстве в Англии и следил за братьями с истинно отеческим попечением. Для продолжения обучения С. Кривцов в январе 1820 г. отправился в Париж, где около года слушал лекции в университете, посещал театры, салоны, благодаря связям брата бывал в самом избранном обществе. По возвращении в Петербург он стал юнкером в лейб-гвардии конной артиллерии. В мае 1825 года Кривцов - подпоручик. Его друзьями стали Федор Вадковский, брат жены Николая Кривцова, двоюродный брат Вадковского Захар Чернышев и Никита Муравьев, женившийся на сестре Захара. Родственные связи и определили его судьбу...

25 октября он уезжает в трехмесячный отпуск к матери и уже там узнает о событиях 14 декабря. Арестовали его в Воронеже, когда он гостил у брата Николая - губернатора. "В феврале привезли С. Кривцова и посадили в камеру против моей; мы тотчас же начали перепеваться, т.е. разговаривать по-французски. Через несколько дней, в один вечер, его повели к допросу", - вспоминал декабрист Михаил Пущин.

Находясь в крепости, Сергей Иванович начал писать стихи. Наивные, порой сентиментальные, они отражали искренность личных переживаний, состояние души, говорили о том, что чувствовал и о чем думал в те тяжелые дни декабрист: "На измену дружбы", "Послание графу Чернышеву", "Похвала трубке", "День заключенья", "За труды платить трудами"...

Он был осужден по седьмому разряду, приговорен к году каторги и дальнейшему поселению в Сибири.

В ночь с 10 на 11 января 1827 года С. Кривцова вместе с В. Лихаревым, В. Тизенгаузеном и В. Толстым повезли из Петербурга в далекий путь. Отбыв каторгу в Читинском остроге, он был переведен на поселение сначала в Туруханск, а затем в Минусинск. Все свободное время, помимо работ по хозяйству, Кривцов отдавал самообразованию, чтению книг, переводам. В его библиотеке были сочинения Адама Смита, Лакруа, Масильона Гете, Мюллера, Карамзина, Батюшкова, капитальные издания по истории, политике, философии, географии. В 1828 г. из Туруханска он просил родных прислать сочинения Пушкина, Жуковского, Державина.

В сентябре 1831 г. Кривцова известили о "высочайшей милости" - переводе на Кавказ рядовым в 44-й егерский полк, где для него спустя десять лет снова началась военная жизнь. Служба проходила на Черноморском побережье: Сухуми, Гагра, Бомборы (вблизи Гудаут), изредка наезжал в Тифлис. Места эти "славились" тогда сырым губительным климатом, ужасной смертностью, страшной малярией и другими болезнями. Сергей Иванович болел несколько раз, а потом всю жизнь страдал астмой. В эти годы Кривцов выучил грузинский язык, занимался переводами грузинских авторов. В августе 1834 г. его определяют в Ставрополь, где стояла 20-я артиллерийская батарея. Здесь же жила племянница София (дочь сестры Варвары), она была замужем за М. Бибиковым, адъютантом генерала А. Вельяминова, и в их доме С. Кривцов всегда находил приют вплоть до своей отставки весной 1839 года.

Три последующих года, с весны до осени, прошли в многочисленных военных экспедициях, сражениях и стычках, где он подвергался ежедневным опасностям. В письме к братьям в Сибирь в декабре 1835 г. писатель-декабрист А. Бестужев-Марлинский отмечал: "В отряде со мной был Кривцов. Под ним убита лошадь картечью, ибо у горцев есть артиллерия". В другом письме А. Бестужев-Марлинский упоминает: "Сергей Иванович кланяется вам, кто его помнит или знает".

За кампанию 1835 г. Кривцов был произведен в унтер-офицеры.

Сослуживец Сергея Ивановича офицер И. Фондер-Ховен тепло отзывался о нем: "Высокий ростом, плечистый, с черными кудрявыми волосами... Умный в разговоре, приятный в обществе и храбрый в деле, он невольно обращал на себя внимание... В делах я имел случай несколько раз прикрывать егерями его два горных единорога, которыми он командовал и с коими он всегда был впереди, а так как опасности, труды и лишения похода сближают людей, то я с ним скоро сошелся и всегда находил отраду в приятной с ним беседе".

Как отмечалось в приказе, 26 августа 1837 г. Кривцов проявил храбрость и мужество в бою, "производя меткие выстрелы картечью из одного легкого орудия". К этому времени он уже получил солдатского Георгия и ждал производства в офицеры. В октябре 1837 г. в Ставрополе Сергей Иванович познакомился с М. Лермонтовым. Факт известный. В Лермонтовской энциклопедии сказано, что Михаил Юрьевич, находясь в первой ссылке, по пути из Тамани в Тифлис задержался в Ставрополе, где на квартире Н. Сатина и познакомился с декабристом. Им было о чем поговорить. Оба храбрые офицеры, служили на Кавказе, оба в юности воспитывались в Московском университетском пансионе.

Летняя экспедиция 1837 г. стала для Кривцова последней. Отныне он поселился оседло, преимущественно в Ставрополе, хлопотал об отставке, танцевал на балах, намеревался купить имение брата Павла Ивановича, о чем свидетельствует письмо, сохранившееся в Ставропольском крайгосархиве.

К лету 1838 года на Кавказских минеральных водах собралась компания близких друзей по «несчастью 14 декабря»: Александр Одоевский, Николай Цебриков, еще раньше зимой из Грузии приехал Андрей Розен с женой Анной Васильевной, из Ставрополя - Сергей Кривцов и Валериан Голицын, из Прочного Окопа - Михаил Нарышкин с женой Елизаветой Петровной.

В это время на Воды приехала Елена Ган, известная в среде литераторов как «русская Жорж Санд» (по образному выражению И.С. Тургенева). Произошло знакомство Кривцова с Еленой.

Обычные для этого круга совместные прогулки, кавалькады и пикники, балы и концерты, а главное - литературные интересы особенно сблизили Сергея Ивановича и Елену Андреевну и положили начало их последующей переписке.

Сразу после отъезда Елены Андреевны Кривцов написал ей: "Так как общество, в котором я живу, давно уже перестало интересовать меня, то чувства любви и благодарности, словом все чувства, которые связывают человека с его ближним, сосредоточились или вернее уснули, в глубине моего сердца… Велико было мое удивление, когда я увидел вас! Неизъяснимая прелесть, которой дышит вся ваша личность, наэлектризовала меня и вывела из того нравственного усыпления, в которое я так давно был погружен … Не подозревая, что вы имели сильное влияние на меня, вы омолодили мою душу, вы воскресили во мне любовь к прекрасному..."

В ответе, присланном из села Каменского (вблизи Екатеринослава), Елена Ган мягко предостерегает Сергея Ивановича от опасности разочарования иллюзий, созданных воображением, ибо первые впечатления бывают порой обманчивы. Зная о том, что, выйдя в отставку, Сергей Иванович будет проживать в Болховском уезде Орловской губернии, Елена Ган сообщает ему о возможной встрече с ним.

В свои двадцать пять лет Елена Ган, как женщина, много пережила, перестрадала, передумала, и вполне объяснимо то сочувствие и понимание Сергея Ивановича, которое он выказывал ей в своих письмах, сам испытавший все тяготы и лишения походной, ссыльной жизни.

Мы не знаем, как в дальнейшем сложились взаимоотношения Кривцова с Еленой Ган - удалось ли им встретиться, продолжалась ли между ними переписка. 24 июня 1842 года, Елена Андреевна после долгой и мучительной болезни скончалась в Одессе на двадцать девятом году жизни.

Узнав о кончине Елены Андреевны в полном расцвете своего таланта, Кривцов с горечью сказал: «Как женщина, она чувствовала все значительно глубже нас и не смогла примириться с окружающим мраком».

В 1843 году вышло в свет собрание ее сочинений в четырех томах. Кривцов получил возможность прочитать в третьем томе повесть «Воспоминание Железноводска» с упоминанием о его совместных с автором верховых прогулках.

Сергей Иванович до последних своих дней жил в родном селе Тимофеевском. Всюду он был любим - и в Сибири, и на Кавказе, и в Орловской губернии. В 1856 г. ему было возвращено потомственное дворянство и право жить в столицах, а в 1861-м собрание предводителей дворянства губернии выбрало С.И. Кривцова в члены губернского по крестьянским делам присутствия.

РУССКИЙ СОЛОВЕЙ

Около 175 лет прошло с тех пор, как наши курорты посетил Алябьев. Он был первым русским композитором, собиравшим на Кавказе национальные мелодии. Природа Кавказа произвела неизгладимое впечатление на его восприимчивую натуру. Алябьев знакомится с песнями и танцами горских народов, записывает черкесские, кабардинские, грузинские и азербайджанские мелодии. Впоследствии он широко и обильно использовал кавказскую тему Алябьевым создано множество романсов на кавказские произведения близких ему поэтов; под впечатлением горских танцевальных мелодий и песен сочинены музыкальные пьесы. И не вообще Восток привлекает его, а необычность суровой природы гор, сильные характеры горцев, воинственные и любовные их переживания, их мелодии. Его можно назвать музыкальным иллюстратором романтического Кавказа.

На Кавказе Алябьев побывал несколько раз. В первый раз он приезжал на Воды в 1816 году молодым поручиком, участником Отечественной войны 1812 года. Он прошел с русской армией весь ее путь от Москвы до Парижа, участвовал во многих сражениях, был ранен и награжден орденами за боевые заслуги. В списке награжденных за военные действия числится и корнет Ахтырского гусарского полка А.А. Алябьев, удостоенный ордена Анны 3-й и Владимира 4-й степени. Отважный офицер, отзывчивый человек, Алябьев сразу завоевал доверие своих товарищей. В годы войны он сближается с поэтом-партизаном Д.В. Давыдовым, с писателем Грибоедовым и многими будущими декабристами. Он единственный композитор среди участников разгрома наполеоновского нашествия. Корнетом юноша одно время служил вместе с отцом Л.И. Толстого в 3-м Украинском казачьем полку. Отзвуки военных маршей и песен этих лет слышны во многих произведениях Алябьева. В 1823 году уволен в отставку подполковником.

По окончании военных действий Алябьев поселяется в Петербурге и с увлечением отдается музыкальному творчеству. К этому времени относится его знакомство с Верстовским, которое вскоре переходит в тесную дружбу. Вместе с Верстовским он пишет музыку к водевилям, а затем одновременно с ним переезжает в Москву. Здесь он становится постоянным участником любительских концертов и приобретает известность как автор романсов.

Подробных сведений о первом приезде Алябьева на Воды мало, но ранние впечатления композитора от Кавказа отразились в «Черкесской песне» на стихи А.С Пушкина и других романсах, написанных вскоре после возвращения с Вод, да еще в музыкально-драматическим отрывке из «Кавказского пленника». На стихи Пушкина еще при жизни поэта, во время его поездки на Кавказ в 1829 году, вышел «Сборник русских песен» Алябьева.

Внезапно в жизни Алябьева наступил трагический перелом: весной 1825 года он был арестован по делу о нанесении им побоев помещику Времеву у себя в доме во время азартной карточной игры (помещик Времев отказался платить карточный долг), после чего через три дня Времев скоропостижно скончался — по заключению врачей, от насильственного разрыва селезенки. На суде не было доказано, что смерть Времева произошло от побоев, но факт азартной карточной игры и нанесения Времеву побоев был установлен. Алябьев около трех лет содержался в крепости под стражей, а в декабре 1827 года, высочайше утвержденным мнением государственного совета был лишен чинов, орденов, дворянства и некоторых прав и сослан на житье в Тобольск. Этот случай описан в романе Писемского «Масоны» (Лябьев).

Часть литературоведов считает, что жестокая расправа императора Николая I с Алябьевым имела иную причину: его дружбу с декабристами. Ведь еще в ранних музыкальных сочинениях композитора очень заметно влияние поэтов-декабристов и вольнолюбивых стихотворений молодого Пушкина. Московская квартира Алябьева служила местом собраний молодежи. Не политический ли это кружок? И для сотрудников III отделения, напуганных восстанием на Сенатской площади, одного этого было достаточно, чтобы надежно упрятать композитора в Сибири.

Находясь в крепости, в сырой и тесной камере, Алябьев не оставил занятий музыкой, получив разрешение привезти сюда фортепиано. Здесь был создан «Соловей» на стихи А.А. Дельвига. Автор еще томился в тюрьме и ссылке, а этот романс вошел в репертуар выдающихся певцов мира. Его с триумфом пели знаменитая цыганка Танюша и прославленная немецкая певица Генриетта Зонтаг. Полина Виардо и Аделина Патти исполняли затем «Соловья» в сцене урока в опере Россини «Севильский цирюльник». Заключенный композитор стал знаменитым. С тех пор его называют «русским соловьем», а романс и сегодня любим и популярен.

В ссылке Алябьев так же занялся сочинением военной и церковной музыки, оставшейся неизданною, как и прочие его сочинения, кроме романсов. Церковные сочинения Алябьева в церковно-певческую практику не вошли. Рукописи их хранятся в библиотеке московской консерватории.

Тюрьма и ссылка разрушили здоровье Алябьева, Ему угрожала полная слепота, и в 1831 году сестра его Екатерина, разделявшая с ним все невзгоды, просит сибирского губернатора И.А. Вельяминова перевести брата для лечения на Кавказ. С превеликим трудом было получено разрешение царя Николая I.

27 января 1832 года Алябьева отправили в Ставрополь в сопровождении казачьего урядника. Пока он ехал, Бенкендорф предписал командующему войсками Кавказской линии и Черномории А.А. Вельяминову, брату сибирского губернатора, «иметь за г. Алябьевым во время нахождения его в Кавказской области строгое наблюдение и, когда он окончит свое лечение, уведомить меня об образе его поведения». Вельяминов от брата уже заранее знал о приезде композитора и еще осенью 1831 года предупредил пятигорское начальство: скоро прибудет новый поднадзорный. Человек передовых взглядов, друг декабристов и А.П. Ермолова, А.А. Вельяминов отнесся к Алябьеву очень благожелательно и сочувственно его встретил.

Зиму Алябьев провел в Ставрополе. Только 5 июня 1832 года получил подорожную на проезд по Кавказскому тракту в Пятигорск. Поселился он в двухэтажном деревянном доме майорши Карабутовой. Это дом был построен в 1823 комендантом Моздокской крепости полковником Котыревым для собственного проживания и сдачи внаймы посетителям Кавказских Минеральных вод. После его смерти дом перешел по наследству его жене, во втором браке М.И. Карабутовой. В настоящее время этот дом является объектом Государственного музея-заповедника М.Ю. Лермонтова, памятником истории и культуры федерального значения.

В Пятигорске Алябьев встречается с прибывшей вслед за братом сестрой Екатериной и любимой им женщиной В.А. Офросимовой (до замужества Римской-Корсаковой), впоследствии ставшей его женой. «Пятигорск, 17 июля 1832 года» — эта дата стоит на рукописи романса «Тайна», сочиненного в те дин на слова А.Ф. Вельтмана и посвященного Е.А. Офросимовой.

Жандармы и здесь не забывают о своем «подопечном». В ведомости «о состоящих под надзором Пятигорской городской частной управы» значится имя бывшего подполковника Алябьева, прибывшего «для пользования глазной болезни на минеральных водах». Из этих же документов видно, что Алябьев 15 августа выехал из Пятигорска на Кислые Води и пробыл там целый месяц. С интересом изучал он самобытную музыкальную культуру Кавказа, Записывал и запоминал напевы горцев, жадно вслушивался в мелодии, исполняемые на кабузе.

В нотных тетрадях Алябьева встречаются записи черкесских танцев и хора, различных песен — плясовой, «хищнической» и других. Есть и наброски «Черкесской увертюры», в которой он пробовал дать широкое симфоническое развитие характерной народной мелодии. На темах кавказского песенного фольклора построена его «французская кадриль из азиатских песен», где использованы национальные мелодии - черкесская, азербайджанская, кумыкская.

Эти опыты весьма скромны и далеки от подлинно народных горских мелодий, все же они сделаны по здешним впечатлениям и интересны как самые первые попытки воплотить в музыке песенный фольклор Кавказа («Лезгинка» М.И. Глинки появилась гораздо позже).

13 сентября он вернулся в Пятигорск и вскоре выехал в Ставрополь, где зимой сочинил романс «Узник» на стихи Пушкина. Создается и романс «Сижу на береге потока» на слова Дениса Давыдова. На заглавной странице нотной тетради помечено: «Ставрополь, 1833 год».

Скоро, однако, состоялось высочайшее повеление — «отправить Алябьева на жительство в Оренбург». А.А. Вельяминов пытался отсрочить отъезд композитора с Кавказа. 7 апреля 1833 года лечащий Алябьева инспектор Кавказской врачебной управы доктор Фр. Гефт выдал ему свидетельство: из-за простуды «необходимо нужно ему, Алябьеву, воспользоваться в наступающем курсе кавказскими миигральными водами». Сообщая об этом Бенкендорфу, Вельяминов просил разрешить ему зачислить Алябьева «на службу по гражданской части», мотивируя это тем, что «в Кавказской области ощущается большой недостаток в образованных чиновниках; вступить же на военную службу Алябьев не может ввиду своего расстроенного здоровья».

Не дожидаясь ответа (а от гласил: «Приказано оставить без производства»), Вельяминов решился на смелый шаг: он собственной властью отправил Алябьева 6 июня 1833 года в Пятигорск, чтобы тот смог пройти там новый курс лечения.

После второго лета, проведенного Алябьевым на Водах, Вельяминову все же пришлось отправить его в Оренбург. Новая ссылка, новые печали и горести. Но рядом с болью и невзгодами жила радость 20 месяцев творческого труда и общения с близкими в «теплой Сибири».

Вершиной творчества композитора в эту пору стал сборник песен и романсов» вышедший в 1834 году под названием «Кавказский певец». На нотной обложке изображены гора Машук и раскинувшийся у ее подошвы Пятигорск. Особенно замечательны в сборнике кабардинская песня «На Казбек слетались тучи» со словами А.А, бестужева-Марлинского, грузинская песня «Плачет дева гор», с текстом Л.А. Якубовича, и «Ясны очи, черны очи» на слова часто бывавшего в те годы на Водах поэта Д.П. Ознобишина, автора нескольких чудесных стихотворений о Пятигорье, Значительное место среди широко известных творений Алябьева заняла первая в истории музыки кавказская опера «Аммалат-Бек» на сюжет одноименной повести декабриста А.А. Бестужева-Марлинского. Для оперы, либретто которой написал А.Ф. Вельтман, Алябьев широко использовал свои кавказские записи.

Кавказская тематика завладела Алябьевым уже до конца жизни. Он по праву стал кавказским певцом.

ПРЕКРАСНОЕ СНОВИДЕНИЕ

Приближаясь к Пятигорску, мы увидели "...фантастическую громаду скал, разбросанных в самом оживленном порядке. Лесистые или торчащие голыми зубцами, они жмутся, теснятся... к величавому Бештау, который, возвышаясь, гордо рисуется на синеве небес или, скрываясь порой в туманах, выказывает вершину свою над облаками". Так описала Е. Ган великолепные окрестности нашего города в своей повести "Медальон".

Елена Андреевна Ган, вошла в историю литературы, по "образному выражению И.С. Тургенева, как русская Жорж Санд". Она писала романы и рассказы, была известна под псевдонимом "Зинаида Р" и пользовалась широкой популярностью в 40-х годах XIX в. Многие горевали из-за ее ранней кончины, а Белинский посвятил ей несколько лестных строк.

Елена выросла в прогрессивной дворянской семье, где разностороннему образованию, серьезному воспитанию, начитанности придавалось первостепенное значение. Мать ее, Елена Павловна Фадеева (урожденная Долгорукая), была одаренной и эрудированной женщиной, от которой много унаследовала дочь. Елена Ган рано почувствовала интерес к поэзии, литературе, музыке, стремление к творчеству.

В 1830 г. семья Фадеевых жила в Екатеринославе, где их отец Андрей Михайлович был управляющим конторой иностранных поселенцев. Старшей дочери Елене в тот год исполнилось 16 лет. Она считалась самой хорошенькой девушкой в городе. Спустя годы дочь ее, Вера Петровна, вспоминала: "Прелестно очерченные губы, темные брови, каштановые волосы, слегка орлиный, с маленькой горбинкой нос. Но особенно красивы были ее живые карие глаза, необычайная подвижность тонких черт лица и добрая улыбка. Вся фигура дышала жизнью, красотой...". Многие обращали на нее внимание, но она вышла замуж за капитана конной артиллерии Петра Алексеевича Гана, человека на четырнадцать лет старше, от природы веселого, умного и образованного, потомка германских рыцарей, сына генерала. Впоследствии оказалось, что они не сошлись характерами, но этого нельзя было предвидеть. Через год появился первенец - Елена (станет известной в наши дни создательницей особой философской системы Е.П. Блаватской). В эти годы Елена Ган часто переезжает с батареей мужа с одного места на другое. В 1834 г. в Одессе, будучи в гостях у своих родных, она родила вторую дочь, Веру (в замужестве – Желиховская – была популярна как детская писательница). Семейные хлопоты отнимали у Елены много времени, но она упорно занималась чтением книг, изучением языков, начала писать повесть.

Поворотным моментом в ее творческой жизни явилось пребывание в Петербурге, куда мужа перевели на службу в 1836 году. Там у Елены Андреевны завязываются литературные знакомства. Она посещает театры, музеи, выставки картин. На одной из них произошла ее встреча с Пушкиным: "Я вдруг наткнулась на человека, который показался мне очень знакомым... сердце у меня забилось... Я узнала Пушкина!.. Я воображала его черным брюнетом, а его волосы не темнее моих, длинные, взъерошенные. Маленький ростом, с заросшим лицом, он был бы некрасив, если бы не глаза. Глаза - блестят, как угли, и в беспрерывном движении. Я, разумеется, забыла картины, чтоб смотреть на него. И он, кажется, это заметил; несколько раз взглядывал на меня, улыбался... Видно, на лице моем изображались мои восторженные чувства!".

Благодаря знакомству с редактором журнала "Библиотека для чтения" О.И. Сенковским, обратившим внимание на ее талант, весной 1837-го под псевдонимом Зинаиды Р-вой выходит ее первая повесть "Идеал", которая была во многом автобиографична. Шестнадцатилетняя Елена вышла замуж за капитана Гана, стала матерью двух дочерей, но полного семейного счастья не познала, так как вскоре разочаровалась в муже, который не разделял ее творческих устремлений. В первой своей повести, которая сразу привлекла внимание критики, Ган отстаивала право замужней женщины на настоящую любовь.

А в мае 1837 г. Елена Андреевна вместе с двумя маленькими дочерьми, сестрой Екатериной и отцом покинула Петербург и отправилась в Астрахань, где Андрей Михайлович в то время служил главным попечителем кочующих народов. В Астрахани к ним присоединилась мать, и они всем большим семейством двинулись в Пятигорск на лечение. В своих воспоминаниях А. Фадеев живописно описал первую нелегкую поездку на воды: "Проехав сто двадцать верст по почтовому Кизлярскому тракту, мы своротили с него направо, в калмыцкие степи, где нам пришлось продолжать наше странствие преимущественно на верблюдах, выставленных заранее калмыками для нашего проезда, и испытывать большой недостаток в воде. Верблюдов запрягали в экипажи, как лошадей. На четвертый день мы доехали до берегов Кумы, где нашли хороший отдых со всеми удобствами у известного шелковода, кавказского помещика Реброва, в деревне его Владимировке... От Реброва мы отправились через русские деревни по Куме, в Пятигорск, куда и прибыли 16 июня. Устроив мое семейство для пребывания на водах, я отправился 23 июня в Ставрополь, для исполнения поручений по части государственных имуществ". Пробыв на водах до сентября, Елена Андреевна затем возвратилась к мужу, квартировавшему в Курской губернии. На следующий год Елена Ган с матерью и детьми снова поехали из Астрахани на второй курс лечения.

Две поездки на Кавказские минеральные воды оставили в ее памяти самые светлые и неизгладимые впечатления. По возвращении с Кавказа Елена Ган написала повесть «Воспоминание Железноводска». В ней нашли отражение ее кавказские впечатления. В качестве эпиграфа были взяты пушкинские строки:

наверное, то было сновиденье,

Мечтанье смутное, и пламенный недуг

Обманом волновал мое воображенье?

В повести описываются, в частности, небезопасные в условиях войны с горцами, прогулки героини в окрестностях города. Ей пришлось «решиться ездить верхом не на выученном дамском иноходце, а просто на казачьей лошади». Сопровождали ее обычно два-три офицера, в одном из которых бывший гвардейский подпоручик Кривцов легко узнал себя.

Весной 1839 года Е. Ган писала О. Сенковскому в Петербург: "...посылаю вам новую повесть, которую я начала еще летом на Кавказе, но по болезням моим и детей моих не могла кончить по сию пору... Об одном прошу, - вы не прогневаетесь на меня за это? - если можно, не вычеркните в первом отделении дорассветной прогулки на вершину Машука и грозы под Кисловодском, - это такие приятные минуты для меня, что я желала бы перечитать их в печати".

Почти три месяца провела писательница на Кавказских Минеральных водах. Ее внимание сразу привлек разжалованный офицер в солдатской шинели, обладавший, кроме броской внешности, богатым внутренним миром. Кривцов в свою очередь был покорен ее внешним обаянием и несомненным талантом. Их роднили искренность натур и сходство взглядов на многие явления в жизни и литературе.

Кривцов восторженно описал в письме к Е. Ганн свои встречи с ней.

Елена мягко предостерегает Сергея Ивановича от опасности разочарования ибо первые впечатления бывают порой обманчивы: "Я не сумею выразить, как я благодарна вам за этот знак памяти и доброты. Если бы после всех утех Кавказа, где счет дням велся по удовольствиям, после родственных ласк и общения с приятным кругом людей вас обрекли на одиночество в какой-нибудь африканской пустыне, только тогда вы могли бы понять мое нынешнее состояние и радость, которое дало мне ваше письмо. Я была почти счастлива на Кавказе, особенно в Кисловодске; каждый день августа начертан золотыми письменами в книге моего бытия. Ваше письмо воскресило для меня чудесные дни, прожитые мною на Кавказе, и перенесло меня на несколько часов из моих болот под ваше прекрасное небо, в очаровательную природу Кисловодска... Прошу вас, если я имела счастие оставить в вас приятное воспоминание, сохраните его, не восторгайтесь мною в такой степени... Вы судили обо мне, может быть, по тому, какою видели меня на Кавказе? В таком случае вы ошибаетесь: это не был мой обычный нрав. Вырвавшись из одиночества и скуки Каменского, я - как птица, внезапно выпущенная на свободу, очутилась среди кавказского общества, совершенно ошеломленная светом, шумом и тысячью соблазнительных вещей, которые окружили меня, суля давно недоступное мне наслаждение... Но хотя природа дала мне характер веселый до сумасбродства, время и обстоятельства сделали его иным - серьезным, молчаливым, подчас даже угрюмым".

В начале 1840 г. Елена Ган с детьми едет к родным в Саратов, где отец ее был гражданским губернатором. Там у нее появился сын - Леонид (служил в Ставрополе присяжным поверенным до самой кончины в 1885 году. Из Саратова снова в Малороссию, к мужу. Чахотка - болезнь того века - давно подтачивала ее силы. Врачи советуют море, юг. "Ранней весной 1842 г. мы переехали в Одессу, ради здоровья матери моей, - вспоминала В. Желиховская. - Перед кончиной она еще была порадована свиданием с отцом и матерью, в конце мая они приехали в Одессу. 24 июня 1842 года, Елена Андреевна после долгой и мучительной болезни скончалась в Одессе на двадцать девятом году жизни. Она умерла на руках своей матери. Было ей всего 28 лет! Старшей ее дочери Лене было 11 лет, Вере пошел восьмой год.

На могильном памятнике Елены Ган выгравированы слова, взятые из ее последней повести «Напрасный дар», опубликованной в марте 1842 года в Отечественных записках: «Сила души убила жизнь: Она превращала в песни слезы и вздохи свои».

Спустя год вышло полное собрание ее сочинений. В феврале 1844 г. в "Одесском Вестнике" появились "Воспоминания о Е.А. Ган": "Ее необычайно проницательный и меткий взгляд на вещи показывал, до какой высокой степени эта изумительная женщина обладала даром постигать человеческое сердце".

В своих произведениях, пользовавшихся большим успехом у читателей (некоторые повести издавались в Париже и Берлине), Елена Ган резко выразила протест против «униженного положения женщины в обществе».

Выход посмертного собрания сочинений Елены Ган приветствовал обширной статьей В.Г. Белинский. Высказав важные суждения относительно творчества всех выдающихся русских писательниц XVIII - начала XIX века, он утверждал: «Не являлось еще на Руси женщины столь даровитой, не только чувствующей, но и мыслящей. Русская литература по праву может гордиться ее именем и ее произведениями».

Через десять лет после смерти Елены Ган И.С. Тургенев отмечал: «В этой женщине было действительно горячее русское сердце, и опыт жизни женской, и страстность убеждений, - и не отказала ей природа в тех «простых и сладких» звуках, в которых счастливо выражается внутренняя жизнь».

С уважением Симон Вилар де Кэлуа

Мой псевдоним - анаграмма от имени Владимир Эсауленко

Адрес для связи vladis-2004@mail.ru

Данный материал печатался в 2008 г. В газетах Пятигорская правда

и Кавказская здравница. В настоящее время находится на сайте Проза.ру

По адресу http://www.proza.ru/avtor/taiger

Content

СИМОН ВИЛАР де КЭЛУА

СИМОН ВИЛАР де КЭЛУА

Мой Пятигорск

АМЕРИКАНСКАЯ «БОСОНОЖКА»

ИЗ ФУТУРИЗМА - В РЕВОЛЮЦИЮ

КАМЕННАЯ ФАНТАЗИЯ

ПЕРВЫЕ АРХИТЕКТОРЫ ПЯТИГОРСКА

«ПРИЮТ СВОБОДОМЫСЛИЯ»

РУССКИЙ СОЛОВЕЙ

ПРЕКРАСНОЕ СНОВИДЕНИЕ

С уважением Симон Вилар де Кэлуа