Корнуолл Бернард

Стычка стрелка Шарпа

Бернард Корнуолл

Стычка стрелка Шарпа

Ричард Шарп и оборона реки Тормес, август 1812 года

— Добро пожаловать в Сан-Мигель, капитан, — сказал майор Таббз стоящему рядом офицеру, — Сан-Мигель, где слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение.

— Аминь в том, — добавил сзади Патрик Харпер.

Офицеры не обратили на его реплику никакого внимания. Все трое находились на валу небольшой крепостцы Сан-Мигель. Находящийся в превосходном расположении духа майор Таббз, щекастый пухлик, чей облик полностью соответствовал фамилии[1], круглыми кулачками отбивал на поверхности парапета ритм одному ему слышного марша. Собеседник майора был выше его на голову, худ и облачён в мундир стрелка, столь обильно уснащённый заплатами из бурой дерюги, что издалека походил на крестьянский кафтан. Кроме латаной-перелатаной куртки стрелок носил подшитые кожей рейтузы, некогда принадлежавшие полковнику наполеоновской гвардии, а на боку болтался тяжёлый кавалерийский палаш, этого самого полковника в своё время отправивший к праотцам.

— Тихая заводь, Шарп, — произнёс Таббз, — Нас некому побеспокоить.

— Рад слышать это, сэр.

— Французы убрались… — плавный жест, которым майор сопроводил свои слова, подразумевал, что французы просто растворились в воздухе, — Нам предстоит трудиться в благословенном Элизиуме.[2]

Шарп понятия не имел, что это за Элизиум такой, но переспрашивать не собирался. И без того было понятно, что Элизиум — местечко неплохое, раз майор сравнил с ним залитый солнцем мирный ландшафт, открывающийся за речкой.

— Только вы, я, — воодушевлённо продолжал Таббз, — наши доблестные солдатики и в цейхгаузе достаточно вина, чтобы утопить целый фрегат…

— Аминь и в этом, — подытожил сержант Харпер.

Шарп повернулся к нему:

— Сержант, возьмите трёх надёжных ребят и все бутылки с пойлом перебейте к чёртовой матери.

— Э-э… Шарп! — воззвал к нему Таббз, глядя так, будто отказывался верить ушам своим, — Перебить бутылки?

Шарп посмотрел ему в глаза:

— Лягушатники убрались, сэр, но война пока не выиграна. Если отряд мусью покажется на том вон тракте, — он указал на юг, на дорогу, что вела к охраняемому их крепостцой мосту, — думаю, ни вам, ни мне не улыбается встретить их, имея за спиной в дымину пьяных стрелков, заливших зёнки настолько, что не могут даже зарядить винтовку…

Таббз опасливо уставился на юг, но среди пышных пажитей, рощ олив, виноградников, домиков с белёными стенами и полей, полных цветущих маков, никого не высмотрел.

— Там нет французов! — сообщил он.

— Ни единого, сэр, — поддакнул Харпер.

— Лягушатники, сэр, они и есть лягушатники, — настаивал Шарп, — Покуда хоть один из них топчет грешную землю, я бы не спешил клясться, что они здесь не появятся.

— Но бить бутылки, Шарп! — укорил Таббз, — Доброе вино, очень доброе вино, и, вне сомнения, чья-то частная собственность. Об этом вы подумали?

Он сердито сдвинул брови, но, видя, что его гримаса не произвела на стрелка желаемого впечатления, попробовал зайти с другого бока:

— Дверь-то в цейхгауз заперта, а? Разве этого не достаточно?

Шарп вздохнул:

— Не поручусь за ваших парней, сэр, но моих висячий замок едва ли задержит дольше, чем на полминуты. Сержант!

— Сэр?

— Бутылки вынести и бить на мосту, — мощёный камнем пол цейхгауза был заметно ниже уровня земли, и Шарп не желал давать своим бойцам шанс надраться, лакая выпивку по-собачьи, с карачек, — Живо!

Таббз испустил тяжкий вздох, однако перечить не осмелился. Он был интендантом, то есть человеком сугубо штатским, несмотря на шитый серебром синий мундир и чин майора. Люциус Таббз снабжал армию оружием и боеприпасами, сам пороху не нюхнув ни разу, тогда как темноволосый, исполосованный шрамами воин рядом с ним довольно повидал сражений на своём веку. Военную карьеру капитан Ричард Шарп начинал рядовым, и в офицеры смог выбиться лишь благодаря тому, что был хорош, пугающе хорош в ратном деле, и Люциус Таббз (хоть и не признался бы в том ни за какие коврижки) побаивался капитана Шарпа. Побаивался, пожалуй, даже больше, чем всех французов на свете.

— Сержант? — окликнул Таббз Харпера, нехотя спускающегося со стрелковой ступени, — А мы не можем сохранить пару-тройку бутылочек? Для медицинских целей?

Робко покосившись на Шарпа, Таббз пролепетал:

— Разве не учит нас Писание употреблять «…немного вина ради желудка твоего и частых твоих недугов»?

— Ну, ради моего желудка, так и быть, — чуть смягчился Шарп, — Две дюжины бутылок, сержант, занесёте ко мне в комнату.

— Две дюжины, так точно, сэр! — быстро сказал Харпер, скатываясь по лестнице.

— Две дюжины? — жалобно повторил Таббз.

— Видите ли, майор, когда речь заходит о спиртном, — пояснил Шарп, — у сержанта Харпера становится худо со счётом. Будьте покойны, шесть дюжин бутылок окажется в моей комнате, и столько же будет растыкано по укромным углам. Не прикажи я избавиться от остального пойла, ребята, чего доброго, решили бы, что попали в паб. А это не паб. Нам ещё работать.

Вернее, работать предстояло Таббзу, для чего он привёз с собой трёх рабочих-испанцев и шотландца по фамилии Мак-Кеон, десятника той же шарашкиной конторы, что и сам майор. Если уж сосем быть точным, то работать предстояло именно Мак-Кеону, а Таббзу — подписывать бумажки и снимать сливки. Так был устроен их мир. Месяц назад французы потерпели сокрушительное поражение под Саламанкой. Артур Уэлсли, пожалованный ныне титулом виконта Веллингтона Талаверского, провёл их, ослепил их, вывел их из себя и разбил в пух и прах. Так что лягушатники действительно убрались. Они драпали на север, поджав хвост, и с ними слинял французский гарнизон форта Сан-Мигель, а в кладовой укрепления остались пылиться пять тысяч мушкетов.

Священник соседней деревни Сан-Мигель-де-Тормес нашёл забытое оружие после ухода лягушатников и припомнил обоз, что привёз мушкеты сюда. Оружие предназначалось для армии Сульта на юге, но кавалерийский полк, который должен был охранять обоз в горах Сьерра-де-Гредос, так и не появился. Комендант форта, в конце концов, махнул на оружие рукой, свалил его в цейхгауз и выбросил из головы. Помимо оружия, священник обнаружил на складе изрядный запас вина. Поразмыслив, честный падре повесил замок на место и послал британцам весточку, в ответ на которую прибыл майор Таббз с приказом принять ружья на баланс, проверить, смазать да подготовить для передачи гверильясам, не первый год наводящим страх Божий на захватчиков-французов. Шарп и его Лёгкая рота Южно-Эссекского полка были прикомандированы к Таббзу в качестве охраны.

Охраны от кого? Шарп сомневался в том, что в радиусе сотни километров вокруг моста через Тормес можно сыскать хоть одного французика. Разгромленный под Саламанкой маршал Мармон, смазав салом пятки, катился на север. На юге маршала Сульта пришпилил к реке Гвадиане генерал Хилл. По правде, думал Шарп, будут ли два офицера с пятьюдесятью тремя «доблестными солдатиками» Лёгкой роты наливаться вином, либо же будут бдеть, трезвые, как стёклышки, пока Мак-Кеон хлопочет, разницы нет. Только вот дожить до сего дня Шарп умудрился отнюдь не благодаря благодушию. Лягушатники были побеждены под Саламанкой, но не были побеждены окончательно.

Он спустился во двор, миновал ворота и вышел на мост, где Патрик Харпер и три стрелка с похоронным видом как раз шваркнули о камни первую партию бутылок. Расположившаяся тут же на мосту Лёгкая рота встретила данный акт вандализма негодующим рёвом, который при появлении Шарпа смолк. Тем не менее, скрывать от командира обуревающие их чувства они не считали нужным, выражая эмоции постукиванием прикладов по каменным плитам.

— Лейтенант Прайс! — рявкнул Шарп.

— Сэр? — долговязый лейтенант, кемаривший в тени часовенки на северном конце моста, вскочил на ноги.

— Какие-то подозрительные личности крутятся в виноградниках, — Шарп ткнул пальцем на юг, где тракт петлял, скрываясь в холмах Сьерра-де Гредос, — Во-он тот виноградник, где хутор, видишь?

Прайс повернул голову, сощурил глаза и недоверчиво переспросил:

— Дальний виноградник, сэр?

— Самый дальний, — подтвердил его подозрения Шарп, — Бери роту и поймай ублюдков. Их там десяток или около того.

Прайс промямлил:

— Но они же заметят, что мы идём, сэр. Заметят и…

— Сбегут? — осведомился Шарп, — Да что ты, Гарри? От тебя с твоими длиннющими мослами и мне было бы труднёхонько сбежать, а уж им-то? Поймаешь, как миленьких.

Шарп прошёлся по мосту мимо потных, запылённых, измотанных солдат. Два дня они шагали сюда по тылам армии Веллингтона и всё, чего сейчас хотели, — это пожрать, надраться вусмерть и завалиться спать.

— Стройте роту, сержант Хакфилд! — распорядился капитан, — Шевелитесь! Нельзя дать мошенникам улизнуть!

Лейтенант Прайс взобрался на перила и старательно рассматривал указанный Шарпом виноградник в трёх километрах от моста, дрожащий в раскалённом солнцем воздухе.

— Я никого не вижу, сэр! Если они там и были, то, должно быть, дали дёру!

— Вперёд! — гаркнул Шарп, — Они там, и вы их поймаете! Живей! Беглым шагом!

Проводив тяжело топающую роту взглядом, он повернулся к Харперу:

— Вы не могли бы управляться с бутылками быстрее, сержант?

Харпер и его команда выволакивали спиртное из цейхгауза и складывали у часовни, — каменной каморки площадью в несколько квадратных метров с гипсовой Мадонной внутри, и, лишь, когда набиралось определённое количество бутылок, приступали к главному этапу своего скорбного священнодействия.

— У слепого паралитика вышло бы скорее, чем у вас, — недовольно проворчал Шарп.

— Может, и вышло бы, — не стал спорить ирландец, — Только вы же не обрадуетесь, если уцелеет бутылка-другая? Поэтому приходится работать тщательно, удостоверяясь, что каждая посудина разбита вдребезги.

Харпер грохнул очередную бутылку о перила:

— И мост, по колено засыпанный битым стеклом, тоже счастливым вас не сделает, правда ведь?

— Ладно, ладно… — буркнул Шарп и вернулся в форт.

Майор Таббз встревожено наблюдал с парапета за удаляющейся ротой:

— Каких-таких личностей вы углядели, Шарп?

— Да никаких, — пожал плечами капитан, — Раз у них хватает сил возмущаться, значит, хватит и на небольшой марш-бросок. Мы же не хотим, чтобы ребята расслабились, да?

— Не хотим, — согласился Таббз, — Ни в коем случае не хотим.

Взгляд майора рассеянно скользнул по деревушке Сан-Мигель-де-Тормес, раскинувшейся вдоль северного берега. Полтора десятка мазанок, крохотная церковь, пресс для оливок и, само собой, таверна. Вдали, на саламанкском тракте, из-за небольшой рощицы выплывало белое облако. Таббз встрепенулся:

— Это, что, дым, Шарп?

— Пыль, сэр.

— Пыль?

— Поднятая башмаками или копытами, сэр.

— Святый Боже! — майор торопливо выудил из заднего кармана мундира подзорную трубу.

— Это не французы, сэр, — успокоил его Шарп, — Не по этой дороге.

— Французы-не французы, однако на мирных поселян они тоже не походят… — озабоченно произнёс Таббз, разглядывая группу всадников, выезжающих из-за пробковых деревьев.

Конники носили широкополые шляпы и вооружены были до зубов. У всех висели через плечо или были приторочены к сёдлам мушкеты, с поясов свисали к стременам сабли. Полной военной формы не было ни на ком из всадников, хотя элементы французского обмундирования и снаряжения попадались. Майор поёжился. Он полагал себя человеком тёртым, видавшим виды, но с таким сборищем душегубов сталкивался впервые.

Кроме мушкетов с саблями у них имелись пистолеты, ножи, а один вёз поперёк седла здоровенный топор. Они подъехали достаточно близко, чтобы Таббз мог разглядеть их суровые, сожжённые солнцем, усатые физиономии.

— Гверильясы? — предположил интендант.

— Похоже на то, майор.

Таббз засопел:

— Знаете, Шарп, может, они и на нашей стороне, только не верю я им ни на грош. Разбойники, самые настоящие разбойники.

— Чистая правда, сэр.

— Висельники, бандиты, головорезы! Не задумываясь, перережут глотку отставшему бедолаге-британцу ради его мушкета и экипировки!

— Слыхал о таком, сэр.

Майор резко опустил трубу и ужаснулся:

— Капитан, а вдруг это их вино?!

— Едва ли, сэр.

Вино французы, вероятнее всего, отняли у кого-то из местных виноградарей, заплатив ему, по доброму обычаю лягушатников, свинцом вместо золота.

— Бог мой, Шарп! — всполошился Таббз, — Если вино их, они же будут вне себя от ярости! Вне себя! Отзывайте солдат обратно!

Майор испуганно стрельнул глазами вслед марширующим бойцам Шарпа, затем вновь уставился на гверильясов:

— Они же потребуют возместить ущерб! Что делать тогда будем?

— Пошлём их к такой-то матери, сэр.

— Пошлём… О, Господи!

Последний возглас был вызван тем, что один из всадников пришпорил коня и, обогнав спутников, помчался к форту. Майор суетливо приник к окуляру и через мгновение изумлённо выдохнул:

— Святый Боже!

— Что там, майор? — спокойно поинтересовался Шарп.

— Не что, Шарп… Кто! Женщина! Вооружённая!

Вино было забыто. Таббз глазел на молодую особу с винтовкой и саблей, скачущую к укреплению. Наездница сбросила шляпу, и ветер с готовностью подхватил тяжёлую волну иссиня-чёрных волос.

— Прехорошенькая!

— Её зовут «Агуха», сэр, — просветил интенданта Шарп, — «Игла», по-испански. И прозвище она заслужила не посиделками с рукодельем, а любимым способом убийства. Стилетом в сердце.

— Вы… Вы знакомы с ней, Шарп?

— Я женат на ней, майор, — ответствовал капитан на ходу, спеша вниз, навстречу Терезе, и поймал себя на мысли, что Таббз таки не ошибся. Элизиум или не Элизиум, но кроха счастья Шарпу, по- видимому, перепадёт.

Майор Пьер Дюко был не более майором, чем Люциус Таббз. Впрочем, Дюко, хоть он и ходил в штатском платье, едва ли можно было бы отнести и к гражданским. Законник? Пожалуй. Влияния Дюко вполне хватило бы вершить правосудие, да только судьбы он предпочитал вершить на уровне армий и государств, а не мелких отдельных людишек. Низкорослый, лысеющий и тщедушный, с толстыми линзами очков на носу, Дюко походил на мелкого чиновника или студента, если бы не сшитая у лучших портных одежда и глаза. Близорукость не скрадывала их холода и зелени стылого северного моря, сразу давая понять, что такие чувства, как жалость и милосердие, майору незнакомы. Жалость Дюко полагал уделом прекрасного пола, а милосердие — Господа Бога. Императору от Дюко требовались иные качества. Въедливость, изощрённость, смётка, и Дюко обладал всеми тремя. Глаза и уши императора, скромный майор Дюко, к мнению которого прислушивались спесивые маршалы Франции. Вынуждены были прислушиваться, ибо мнение майора было волей императора.

Император и послал Дюко в Испанию, потому что маршалы терпели поражение за поражением. Они проигрывали битвы! Они теряли драгоценных Орлов! Непобедимую армию Франции громила смехотворная горстка англичан и испанских оборванцев! Дюко предписывалось проанализировать причины неудач и доложить Его Величеству, какие меры могут помочь выправить положение. В Испании, впрочем, никто не знал ни сути задания Дюко, ни того, насколько далеко простираются его полномочия, из чего следовало, что любая рекомендация майора будет почтительнейше принята дуболомами-армейцами к исполнению. Пусть только попробуют не принять! Не успел Дюко прибыть в Испанию, как растяпа-Мармон потерпел очередное поражение. Опозорился, если уж называть вещи своими именами. Его «армия Португалии» спасала шкуры, оставив Мадрид без защиты. Один Сульт, командующий «армией испанского направления», ещё одерживал победы, но кому нужны победы на задворках, когда вот-вот будет потеряна Кастилия?

Оберегаемый от гверильясов шестью сотнями кавалеристов, Дюко поехал на юг, дабы подсказать маршалу Сульту ловкий ход. Маршал воспользоваться добрым советом не спешил.

— У меня на счету каждый солдат, мсье! — сердито рычал он, — Оглядитесь вокруг! Здесь под каждым кустом по партизану! И войско Баллестероса перед носом!

Дюко мысленно фыркнул. Генералом Баллестеросом под носом Сульт был обязан исключительно собственной нерешительности. Вместо того, чтобы обескровить регулярные испанские части, маршал слегка потрепал их и вынудил отступить под защиту крепостных орудий британского Гибралтара. Увы, с сожалением констатировал Дюко, решительность была не в чести у высшего французского командования на полуострове. Страх неудачи делал их кроткими, как овечки. Они избегали малейшего риска, а ведь без риска не бывает громких побед.

— Баллестероса можно в расчёт не брать, — прикинул Дюко, — Он рыпаться побоится. Гверильясы тоже в чистом поле не бойцы. Остаётся Веллингтон. Вот он опасен.

— Часть его армии у меня на северном фланге, — показал пальцем на карте Сульт, — Генерал Хилл. С юга испанцы Баллестероса. Моя армия в клещах, а вы хотите, чтобы я отрядил людей на выручку Мармону?

— Не я, — холодно сказал Дюко, — Император хочет, чтобы вы отрядили людей разгромить Веллингтона.

Сульт замолк, глядя на карту. Упоминание Наполеона отбило у него охоту пререкаться. По правде, в предложении майора имелось здравое зерно.

Дерзко, чертовски дерзко. Конечно, британцев так не разобьёшь, но манёвр, придуманный очкатым умником, мог напугать Веллингтона, и, при известной доле удачи, заставить того отступить обратно к португальской границе. Такое отступление спасло бы Мадрид, позволило бы Мармону перегруппироваться и подпортило бы английскому выскочке начинающую складываться репутацию непобедимого полководца.

Идея Дюко состояла в том, чтобы послать пару тысяч солдат на восток, к верховьям Гвадианы. Там отряд следовало свернуть на север, через Мадридехос в направлении Толедо, где французы сохранили за собой переправу через Тахо. Для англичан этот манёвр будет выглядеть подготовкой Сульта к отводу войск на север для соединения с прочими французскими армиями. Из Толедо, по мысли Дюко, отряд двинется на северо-запад через Сьерра-де-Гредос, к дорогам, по которым снабжается воинство Веллингтона. Путь к транспортным артериям британцев преграждала быстрая и глубокая река Тормес. Вброд её не перейдёшь, нужен мост, и Дюко его нашёл на Богом забытом тракте, под сенью средневекового форта Сан-Мигель. Форт в глубоком тылу, убеждал Сульта Дюко, сколько бойцов выделят в гарнизон? Роту, максимум две, и то — испанцев. А захвати французы эту переправу, — перед ними откроется бескрайняя, плоская, как доска, равнина, по которой неспешные фургоны везут войску Веллингтона оружие, провиант и прочее.

— Островитяне чувствуют себя в полной безопасности, — внушал Дюко колеблющемуся маршалу, — По их мнению, нас там нет и быть не может. Их бдительность усыплена.

И если сводный отряд Сульта начнёт рвать беззащитные обозы, подобно стае волков, противнику потребуется неделя, самое малое, сообразить, что творится нечто неладное и попытаться нанести ответный удар. Неделя. Неделя, которая спасёт французов в Испании. А спасение весьма расположит императора к Николя Жану-Дидье Сульту, герцогу Далмации.

И Сульт дал добро.

Шесть тысяч человек, из них треть — конница, он отдал под командование лучшего командира из тех, что имел под началом, — кавалерийского генерала Жана Эру.

И Эру теперь скакал во главе своего отряда с Дюко плечом к плечу, с беспечным противником где-то там, впереди, навстречу славе и победе.

По настоянию майора Таббза одна из четырёх имевшихся в форте на три этажа комнат была отведена под офицерскую столовую. В ней принимали пищу Шарп с Терезой, майор Таббз, лейтенант Прайс и прапорщик Хики. Желая поддразнить интенданта, Шарп пригласил за стол десятника. Стол был мал для шести человек, Мак-Кеон, хмурый верзила с широкими, мозолистыми ладонями, сутулился и жался.

Прапорщик Хики не мог отвести от Терезы взор. Раз или два пытался, даже затеял было беседу с Мак-Кеоном, но шотландец отвечал односложно, разговор не клеился, и взгляд Хики неизменно возвращался к Терезе. Пламя церковных свечей, любезно подаренных союзникам деревенским падре, бросало на лицо испанки трепещущие тени, и Хики млел.

— Никогда не видели женщин, мистер Хики? — сухо осведомился Шарп.

— Да, сэр. В смысле, нет, сэр… Ну, в смысле, видел, сэр, — смутился прапорщик.

Ему исполнилось шестнадцать, в полк он прибыл недавно и жутко робел перед капитаном Шарпом. Краснея, Хики пробормотал:

— Простите, сэр.

— Берите пример с меня, Хики, смотрите в стену, — хохотнул Прайс, — На миссис Шарп хоть глаза напрочь выгляди, ничего не обломится… Вы уж простите, мэм.

— Прощаю, Гарри, куда я денусь, — отозвалась Тереза.

— Великий день, а, Гарри? — ухмыльнулся Шарп, — Нашлась, наконец, женщина, которая тебя простила?

— Ну, неправда, дамы меня любят и прощают всегда.

Хики вновь поднял на Терезу глаза и, чувствуя на себе взгляд Шарпа, поспешно спросил:

— Вы, мэм, действительно воюете?

— Действительно.

— Против французов, да?

— Против кого же ещё? — недовольно буркнул Шарп.

— Против невеж и грубиянов, например, — отбрила мужа испанка, ослепляя прапорщика улыбкой, — А с французами, мистер Хики, я воюю с того дня, когда они убили моих близких.

— Боже правый! — вырвалось у юноши. В сонном Данбери, графство Эссекс, где его семья владела тремя сотнями акров, таких злодейств не случалось.

— И в Сан-Мигель я тоже приехала драться с французами.

— Французов здесь, благодарение небесам, не наблюдается, мэм, — с удовлетворением в голосе отметил Таббз, — Ни одного лягушатника в пределах видимости.

— А коль сунутся, мимо моих мальчиков не прошмыгнут. Так что мы — ваша конная разведка.

— Счастливы иметь столь очаровательную разведку, мэм, — галантно произнёс интендант.

Джон Мак-Кеон, сидевший тихо, как мышь, неподвижно вперился в Шарпа. И столько чувства было во взоре глубоко посаженных глаз, что разговоры увяли, и за столом повисла неловкая пауза, которую прервал её виновник:

— Вы меня не помните, Шарп?

Стрелок хмыкнул:

— А должен, Мак-Кеон?

— Я был под с вами Гавилгуром.

— Выходит, должен помнить.

— Не должен, — мотнул головой десятник, — Я был простым солдатом. Одним из ребят Кэмпбелла.

Шарп кивнул:

— Капитана Кэмпбелла помню, и молодцев его тоже.

— В тот день один парень сослужил себе добрую службу, — медленно сказал Мак-Кеон, — Выложился по полной…

— Все в тот день выложились, — прервал его Шарп.

— Но вы одолели эту проклятую стену. Смотрел я на крохотную фигурку, мухой ползущую по скале, и думал — не жилец парень…

— Что там было? — полюбопытствовала Тереза.

Шарп нехотя выдавил из себя:

— Так, одно сражение в Индии… мы победили.

Тереза насмешливо подняла бровь:

— Какая дивная, изобилующая подробностями история, Ричард. «Сражение в Индии-мы победили»…

— В точку, — утвердительно кивнул Мак-Кеон, — Гавилгур. Схватка была жаркая. Туча язычников, туча. А этот ловкач…

Он торжественно указал на Шарпа.

— …Как обезьяна вскарабкался на отвесный утёс. Я решил — не жилец парень. Все решили.

— И что? — с неподдельным интересом осведомился Таббз.

— Да что… Сражение, — с досадой уронил Шарп, вставая.

— В Индии, да? И вы победили? — ехидно спросила Тереза.

— Победили, — сказал Шарп, — победили.

Секунду казалось, что он продолжит рассказ. Вместо этого капитан рассеяно тронул рубец на щеке:

— Шрам вот остался, памятка о Гавилгуре… А сейчас прошу меня простить, пора проверить караулы.

Взяв в охапку кивер, винтовку и палаш, он выскочил за дверь.

— «Сражение», «победили» — несколько обиженно передразнила мужа испанка, — Так как было дело, мистер Мак-Кеон? Расскажите.

— Да что рассказывать-то? Победили, — Шотландец пожал плечами и вновь погрузился в привычное молчание.

Шарп пересёк мост, перекинулся словечком с часовыми на южной стороне, вернулся и обошёл посты на северном берегу, после чего направился обратно в крепость. Миновав столовую, капитан поднялся на южную стену. Харпер кивком поприветствовал друга и протянул ему флягу.

— Я не умираю от жажды, Пат.

— Немного медицины, сэр.

Разумеется, во фляге оказалось вино.

— Признавайся, сколько бутылок ты припрятал? — прищурился Шарп, вытирая губы.

— Припрятал? Ни одной, сэр. Ей-Богу! — с плохо скрываемым самодовольством побожился сержант, — Конечно, я мог прошляпить бутылку или две. Темно в кладовке, хоть глаз выколи, особенно, когда дверь притворена, а бутылки вдобавок темного стекла…

Он принял у Шарпа посудину и сделал глоток:

— Ребята не подведут, мистер Шарп, знают, что если кто-то посмеет налакаться, я его голыми руками разорву.

— И проследи, чтобы мистер Прайс до вина не добрался.

Гарри Прайс был славный малый, но в выпивке удержу не знал.

— Прослежу в лучшем виде, — заверил ирландец.

Под ними светлая лента тракта кружила в тёмных полях, чтобы юркнуть и раствориться в черноте холмов. Половинка луны серебрила на западе оливковые рощи. Река ныряла под мост и несла воды к далёкой излучине, где Веллингтон побил маршала Мармона.

— А что, ожидаются неприятности? — осторожно поинтересовался Харпер.

— Нет, Пат, — покачал головой Шарп, — Работёнка на этот раз — не бей лежачего.

— Работёнка — не бей лежачего? Тогда почему её поручили вам?

— Видимо, чтобы я без помех оправлялся от раны, — Шарп похлопал себя по животу, где под мундирным сукном скрывался свежий рубец от пистолетной пули.

— Так это вроде поездки на воды? — хихикнул Харпер, — Значит, и медицина моя припрятанная пригодится.

Шарп оперся на парапет. Сколько лет этому форту? Пятьсот? Больше? Строение пребывало в плачевном состоянии. Скреплявший камни раствор частью выветрился, стыки поросли кое-где травой. Должно быть, крепостца многие десятилетия пустовала, и лишь в нынешнюю войну оказалась востребована в качестве сторожевого поста сначала испанцами, затем французами. Кто-то из временных хозяев восстановил провалившиеся перекрытия внутренних помещений и пристроил снаружи для удобства деревянную лестницу прямо на западную стену. Предусмотренный строителями выход, — арка, лишённая сгнивших Бог весть когда створок ворот, выводил севернее моста. Цейхгауз, где хранились мушкеты, занимал западное крыло форта. Высокие сводчатые потолки склада наводили на мысль, что раньше его использовали в качестве то ли часовни, то ли пиршественного зала. Позже, когда крепость забросили, местные жители проломили в северной стене дыру, навесили двери и держали здесь скотину. Последние несколько лет среди этих старых камней вновь бряцало оружие, но с военной точки зрения форт ценности не представлял. Сторожевой пост, не более. Груда булыжников, которую артиллерия сравняет с землёй за пять минут.

Шарп пробежал внимательным взглядом выбеленную лунным светом местность за рекой, приметив метрах в двухстах ферму. Двор, окружённый крепкой оградой; башенка над воротами. Отличная позиция для батареи. Артиллеристы пробьют в заборе бойницы и, неуязвимые для ружейного огня, парой залпов раскатают Сан-Мигель по камешку, после чего из оливковых чащ выберется пехота, и как прикажете тогда оборонять мост? Стоп, сказал себе Шарп, какие атаки, какая оборона? Дороги под неусыпным надзором партизан. Если лягушатникам взбредёт на ум прогуляться сюда, гверильясы предупредят союзников, и у Шарпа будет день на то, чтобы вызвать из Саламанки подмогу.

Да только не понадобится. Через неделю их тут сменит испанский гарнизон. У Таббза неделя на то, чтобы перебрать мушкеты, и с какой радости французы именно на этой неделе пожалуют сюда? Ни с какой. Работёнка и впрямь не бей лежачего.

— Не пойму, зачем им посылать в Сан-Мигель аж целого интенданта в офицерском чине? Десятник бы не справился? — мимолётом подивился Шарп, косясь на стоящий во дворе форта фургон Таббза, приготовленный для перевозки оружия.

— «Им», сэр? — усмехнулся Харпер, — «Им» ни к чему. Майора Таббза сюда откомандировал майор Таббз. Улавливаете, что я имею в виду?

— Не очень.

— Пять тысяч ружей, сэр. Из пяти тысяч часть майор забракует. Так? Никто не будет проверять, на самом ли деле забракованные ружья неисправны, никого не колышет, куда денется некондиция. Так? Так на так даёт увесистую денежку. Угадайте, в чей карман?

— Таббз плутует?

— Кто без греха? По прикидкам Мак-Кеона, где-то половина оружия уйдёт налево. Даже по шиллингу за штуку сумма вырисовывается достаточная, чтобы самая злая совесть уснула.

— Чёрт, а я об афере ни сном, ни духом, — подосадовал Шарп.

— Откуда вам знать-то. Мне Мак-Кеон на ухо напел, — утешил командира ирландец, — Забавный молодчик этот Мак-Кеон. Он, оказывается, тянул солдатскую лямку в Индии. С вами, говорит, пересекался.

— Говорит.

— А ещё он болтал, будто вы в одиночку крепость взяли?

— Чего по пьяни не сболтнёт шотландец…

— Пьян или трезв, за подробностями отослал к вам.

Шарп скривился:

— Слушай, Патрик, я понимаю, куда ты гнёшь. Длинная военная байка отлично коротает часы караула. Во сколько тебя сменят?

— В два утра, сэр.

Шарп резко развернулся и пошагал к лестнице. Харпер буркнул ему в спину:

— И вам спокойной ночи, сэр.

Шарп помешкал у спуска, затем вдруг возвратился:

— Неспокойно мне, Пат.

— Почему, сэр?

Капитан неопределённо махнул рукой на юг:

— Что-то… — он умолк, не зная, как выразить владеющую им смутную тревогу.

— Давайте пораскинем мозгами, сэр, — рассудительно начал Харпер, — Со стороны Саламанки лягушатники не придут. Саламанка наша, и чёрта с два мы её отдадим. Холмы на юге кишат гверильясами, так что через горы французам тоже хода нет.

Шарп кивнул. Ирландец говорил разумно, только доводы разума не могли прогнать поселившегося в душе Шарпа беспокойства.

— В Индии был один малый, Пат. Ману Бапу.

— Бабу кто, сэр?

— Ману Бапу, — повторил Шарп, — толковый вояка. Лучший из них, но мы обложили его со всех сторон, и он сбежал в Гавилгур. Настоящая цитадель, не чета Сан-Мигелю. Никому не удавалось взять Гавилгур.

Шарпу вспомнились тёмные стены на высоких утёсах. Ад в небесах.

— Ману Бапу был уверен, что никому не выцарапать его оттуда, понимаешь? Считал, что в безопасности, совсем, как мы здесь.

— И что случилось?

— Один полоумный красномундирник, рискуя свернуть башку, залез на скалы, и Ману Бапу умер.

— Здесь скал нет, сэр.

— Всё равно держи ушки на макушке, Пат.

Шарп ушёл. Ирландец повернулся к парапету. Тишь да гладь. Падающая звезда сверкнула и погасла. Откуда тут взяться врагам? Как бы то ни было, вздохнул Харпер, бережёного Бог бережёт.

Генералу Эру было всего тридцать лет. Как и всякий уважающий себя гусар, он носил косички-каденетты по бокам лица, а плечи его облегал доломан, — гусарский мундир венгерского покроя (первые гусары были венграми). Грудь коричневого, с голубыми обшлагами, доломана Эру перечёркивали извивы белого галуна. Такой же шнур витиеватым узором спускался по передней поверхности голубых чакчир до кисточек начищенных чёрных сапог. На голове генерала, ещё недавно командовавшего отборной ротой гусар, красовалась медвежья шапка (отличительная особенность отборных рот) с красным плюмажем. Летом в шапке бывало парко, зато сабельный удар она держала лучше кирасирской каски. Бело-голубой шнурок удерживал на плече отороченный мехом ментик. Ташка, нёсшая изображение имперского орла, соседствовала на ремне белой кожи с саблей в металлических ножнах.

Форма удивительно шла красавчику Жану Эру. Немало девиц по всей Европе проливали слёзы, вспоминая бравого гусара, что разбил им сердце и умчал без следа. Однако Жан Эру не был юным глупцом на лихом коне. Он был умён. И удачлив. И храбр.

Эру вёл под Альбуэрой кавалерийскую лаву, растоптавшую батальон англичан. Пусть битву в целом французы проиграли, Эру покрыл себя неувядаемой славой. Слава окрепла в схватках с испанцами Баллестероса, Сульт доверил храбрецу командование всей кавалерией и не прогадал. С бременем рутинных забот командира такого ранга Эру справлялся не менее блестяще, чем действовал в бою. Его конники осуществляли разведку, патрулирование, помогали передовым постам против вездесущих гверильясов. Стараниями Эру кавалеристы перестали обращаться с местным населением, как с заведомыми партизанами, и удивлённый Сульт впервые за войну начал получать от гражданских важные сведения, даваемые по доброй воле, а не под пытками. И заслуга в том принадлежала Эру.

Дюко, привыкшего числить военных безмозглыми солдафонами, генерал тоже ухитрился впечатлить, шутя управившись с проблемой, без решения которой захватить мост в Сан-Мигеле представлялось невозможным.

— Главная опасность, — объяснил Эру майору, который не был настоящим майором, — поджидает нас в горах.

— Гверильясы? — несколько свысока осведомился Дюко.

— Гверильясы, майор, быстрее нас. Они оповестят гарнизон Сан-Мигеля о нашем приближении, и у моста нас встретят вызванные из Саламанки подкрепления.

Генерал нахмурился, глядя на карту, потом складка на лбу разгладилась, и кончик карандаша воткнулся в городок восточнее Сан-Мигеля, в самом сердце гор:

— Авила!

— Авила? — недоумённо повторил за ним Дюко.

— Мы направимся к Авиле, и окрестные гверильясы слетятся туда, как стервятники на запах крови… Я пошлю вперёд авангард, скажем, сотни три пехоты. Пока испанские псы будут рвать им глотки и упиваться триумфом, основной отряд успеет незаметно углубиться в горы. Первой пойдёт кавалерия, все две тысячи. Гнать будем что есть духу, не оглядываясь на пехоту, не дожидаясь отставших, не подбирая обезлошадевших. Пехоте (вы пойдёте с ней) понадобится два дня, чтобы достигнуть Сан-Мигеля, может, меньше, если генерал Мишо не станет с ними цацкаться. Моя кавалерия удержит мост до вашего прихода.

Мишо цацкаться не станет, Дюко за этим присмотрит, употребив весь свой авторитет посланца императора.

— Но как быть с подкреплениями из Саламанки, генерал? Думаете, Мишо удастся их опередить?

— Опередить их где, майор? — ухмыльнулся Эру, — Британцы не будут знать, куда слать войска. Я не собираюсь сидеть, сложа руки, до появления вас с Мишо. Мы будем нападать на обозы и резать мелкие гарнизоны. Мы превратим юг Кастилии до ворот Сьюдад-Родриго в костёр, и британцы собьются с ног, пытаясь сесть нам на хвост.

— А пехота?

— А что — пехота? Пехота оседлает мост, прикрывая нам путь отхода.

Дюко одобрил план. План, который выведет из-под удара Мадрид, даст Мармону время собраться с силами и заставит англичан пятиться к Португалии. Превосходный, идеальный план, яркое подтверждение любимого довода Дюко о том, что один-единственный рискованный поступок может переломить ход целой войны. Эру, думал майор, стОит порекомендовать императору. Дюко записал фамилию генерала в блокнот и поставил звёздочку (так он отмечал людей, достойных скорейшего продвижения).

— Выступаем на рассвете, — сказал Эру, — Вечером мои ребята растреплют, что наша цель — Авила. Там есть, де, что пограбить. К завтрашней ночи все до последнего гверильясы округи соберутся у авильской дороги.

А Эру тем временем будет далеко, нахлёстывая лошадь на пути к крепости, гарнизон которой полагает себя в абсолютной безопасности.

Удивительно, с какой скоростью распространяются новости в испанской глубинке. Утром по дороге протащилась ведомая стариком пара волов, силу которых использовали для вращения подающего воду из реки в оросительные канавы колеса, а уже к полудню партизаны Терезы знали о том, что колонна французов движется к Авиле. Слух взволновал Терезу.

— Это святое место! — выпалила она.

— Авила? — поднял брови Шарп, — Чем же?

— Святая Тереза жила в Авиле.

— Ну, тогда, конечно.

Ирония в голосе мужа разозлила испанку:

— Что ты в этом можешь понимать, ты, бесчувственная протестантская скотина!

— Я не скотина. Ни протестантская, ни какая-либо другая.

— Ещё хуже, язычник! — она тревожно посмотрела на восток и добавила уже спокойнее, — Я должна ехать туда.

— Останавливать не буду, — сказал Шарп, — Но мне твоя поездка не по душе.

— Тебе какая разница?

— Твои люди — мои часовые. Если сюда принесёт кого-то нелёгкая с юга, они меня предупредят. Далеко от Сан-Мигеля до Авилы?

Тереза дёрнула плечиком:

— Километров семьдесят-восемьдесят.

— И что в Авиле забыли лягушатники?

— Церковное добро, само собой. Там куча богатых монастырей, собор, базилика Святого Винсента…

— Странный момент они выбрали пограбить, не находишь?

Тереза уставилась на Шарпа. Он задавал вопросы, ответы на которые казались ей очевидными, и испанка начала заводиться снова.

— Это же лягушатники, — хмурясь, объяснила она, — отребье, подонки. Послед сатаны, выползающий из-под его хвоста, когда Господь отвращает светлый лик Его.

— Везде попы спрятали церковные богатства. В Авиле нет?

В церквях бесчисленных городов и весей Испании, где довелось побывать Шарпу, всё, что могло приглянуться захватчикам, было загодя снято и надёжно укрыто. Стрелку вспомнилась серебряная алтарная перегородка, слишком громоздкая, чтобы перемещать, а потому выкрашенная извёсткой в надежде на то, что под побелкой враг не распознает драгоценного металла.

— Откуда мне знать? — огрызнулась Тереза.

— Французы не вчера родились, и милые испанские привычки известны им досконально. Почему же они так стремятся в Авилу?

— Ну, и почему?

— Они хотят, чтобы вы думали, что их интересует Авила, а, когда гверильясы стянутся к ней, лягушатники, избавленные от чужих глаз, преспокойненько прошмыгнут куда им нужно. Куда, вот вопрос, будь он проклят.

Шарп чуял, куда. Чуял сердцем, разум же твердил, вторя Харперу: кому и на кой сдался полуразвалившийся форт у чёрта на куличках? Может, просто у капитана нервишки шалят? Или всё же в нём говорил инстинкт, верно хранивший шкуру Шарпа пятнадцать лет?

— Останься, любовь моя, — попросил Шарп, — Поверь, твоим хищникам и здесь найдётся пожива.

Взобравшись на стрелковую ступень выходящей на мост стены, Шарп крикнул:

— Сержант Харпер!

Ирландец высунулся из часовни, вскинул голову и, жмурясь от солнца, отозвался:

— Сэр?

— Выцыгань от моего имени у майора Таббза фургон и поставь поперёк моста. Сделаешь, возьми двадцать стрелков и займи вон тот хутор, — Шарп указал на ферму, где французы могли расположить пушки, — Давай, действуй.

Неслышно поднявшаяся к нему Тереза мягко коснулась зелёного рукава:

— Ты и в самом деле думаешь, что французы придут, Ричард?

— Не думаю, чую. Чую, понимаешь. Ублюдков вышибли через парадное, и у них одна дорога — прокрасться чёрным ходом.

Вскоре Шарпа нашёл пыхтящий и обливающийся потом майор Таббз. Настроен он был воинственно:

— Кто дал вам право перекрывать мост, капитан Шарп? Это общественное…

Шарп оборвал его:

— Будь у меня в достатке пороха, вообще, взорвал бы его ко всем чертям!

Угрюмое лицо стрелка заставило интенданта сбавить тон:

— Французов же, как будто, не видать? — неуверенно произнёс майор и метнул опасливый взгляд на юг.

Всё дышало покоем. Ветерок распушивал маки, волнами колебал спелые хлеба, увязая в кронах олив. Ни дымных столбов на месте подожжённых деревень, ни клубов пыли, взбитой тысячами подошв и копыт. На земле мир, в человеках благоволение.

— Придут, — буркнул Шарп.

— Почему вы не вызовете помощь из Саламанки?

И правда, почему? Вызвать подмогу в случае угрозы форту — прямой долг капитана Шарпа, почему же он не спешил свой долг исполнить? Стыдно признаться, боялся. Инстинкт инстинктом, но что, если чутьё обманывает Шарпа? Полубатальон красных мундиров в сопровождении эскадрона драгун и батареи полевых орудий приволочётся из Саламанки по этой дьявольской жаре, а тревога окажется ложной. И что скажут? Скажут, что капитан Шарп, да, тот, что из рядовых выслужился, — паникёр и перестраховщик.

— Нет необходимости оповещать Саламанку, — твёрдо заявил Таббзу Шарп, — Справимся сами.

— А справитесь? — спросил Таббз недоверчиво.

Шарп окрысился:

— Считаете, у вас выйдет лучше?

Тот испуганно вскинул ладони:

— Что вы, что вы, мой дорогой друг! Я ни в коей мере не пытаюсь ставить под сомнение вашу компетентность! Вы меня неправильно поняли! Нервничаю, вот и болтаю невесть что. Я же не солдат, как вы. Раз вы полагаете, что справитесь, значит, так оно и есть. Я в это верю.

Шарпу тоже очень хотелось в это верить. Но не верилось. А, может, плюнуть на гордость и послать гонца в Саламанку?

— Справимся, — произнёс он с уверенностью, которой на самом деле не испытывал, — Пусть только сунутся.

— Уж лучше бы не совались, — вздохнул Таббз.

И Шарп был с ним согласен.

Три сотни посланных на заклание пехотинцев выполнили предназначение. Гверильясы со всех концов Сьерра-де-Гредос мчали к авильской дороге. Каждый из них готовился костьми лечь, но не пустить проклятых захватчиков к святилищам Авилы, а тут судьба преподнесла им на блюдечке с голубой каёмочкой подарок: французский авангард, по глупости далеко оторвавшийся от своих. Убедившись, что остальная часть отряда, не подозревая о грозящей товарищам опасности, разбила лагерь внизу, на равнине, партизаны ринулись на зажатую скалами пехоту.

Когда стемнело, а отдалённый треск ответного огня гибнущих бедняг начал стихать, Эру повёл кавалерию полями на запад. Добравшись до точки, откуда звук пальбы был едва различим, Эру вновь повернул. К северу, на глухой просёлок, пронизывающий западную сьерру. Гусары, драгуны, уланы послушно следовали за командиром. Не было в Европе уголка, где бы они не отметились. Не было в Европе уголка, где бы их не боялись. Увы, кто-кто, а Эру лучше других знал, что золотые дни наполеоновской кавалерии давно позади. Не из-за недостатка храбрецов. Из-за лошадей.

Никудышная кормёжка и стёртые частыми разъездами спины животных сказались очень скоро. Колонна безобразно растянулась. Эру на своём великолепном жеребчике, не ведавшем лишений, выпавших на долю его собратьев, принадлежавших менее чиновным хозяевам, птицей вспорхнул на вершину ближайшего холма и окинул отряд оценивающим взглядом. М-да. Удручающее зрелище. Слава Богу, хоть партизан нет. Эру рассчитывал ворваться в Сан-Мигель на рассвете, ослепив сонного врага яркостью формы и блеском стали. Теперь же генерал с горечью констатировал, что две тысячи его всадников никак не успеют достичь моста в заданный срок. Кони не выдюжат. Некоторые охромели, другие дышали со свистом, а большинство животных низко свесили головы. Что ж, то, чего не потянут две тысячи, способна проделать сотня. Старая рота Эру, гусары в меховых шапках на лучших конях, каких только смог достать генерал. Расстарался Эру не из сентиментальной привязанности к бывшим подчинённым, просто хотел иметь под рукой хоть один эскадрон, не уступающий в скорости и выносливости вражеской коннице. Как знал. Продумывая рейд, он выпустил из вида измотанность коней подавляющей массы кавалеристов, исходя почему-то из того, что по силе и неутомимости они не уступят Буцефалу Александра Македонского. К сожалению, Буцефалов среди лошадей отыскалось мало, и настал черёд вводить в дело бывшую роту Эру.

Генерал вызвал к себе её теперешнего командира и указал вниз, на еле двигающуюся по освещённой луной дороге колонну:

— Видишь?

Капитан Пеллетери, чьи белокурые каденетты и усы казались в мёртвенном свете месяца седыми, понимающе кивнул:

— Вижу, мой генерал.

— Тогда ты знаешь, что делать.

Пеллетери извлёк саблю и отсалютовал:

— Когда нам ждать вас?

— К полудню.

— Вас встретит накрытый стол и горячий обед, мой генерал.

Эру потянулся из седла и сжал рукой плечо старого товарища, годом младшего, чем сам:

— Бон шанс, мон браве!

— Кому нужна удача, чтобы разогнать роту испанцев? — ухмыльнулся Пеллетери, пришпоривая скакуна.

Упаси их, Господи, от гверильясов, не клюнувших на авильскую наживку, мысленно взмолился Эру. Лучшие из лучших, отряженные схватить победу за хвост, скрылись во тьме впереди колонны.

— Шевелись! — заорал Эру оставшимся, — Шевелись!

Из трёх сотен пехотинцев повезло тем, кого убили сразу. Не повезло тем, кого взяли в плен. Этих ожидало поджаривание на медленном огне, сдирание кожи заживо, и прочие казни, на кои в отношении проклятых захватчиков были так горазды испанцы. Эру сожалел о печальной участи солдат авангарда, тем не менее, погибли они не напрасно. Кавалерия затерялась в горах, обведя партизан вокруг пальца. И оставшаяся пехота, три тысячи семьсот душ, шла следом. Уловка ценой в три сотни жизней удалась, и дверь чёрного хода в Кастилию была распахнута настежь.

За белыми стенами фермы засели два десятка стрелков Шарпа. Они удержат наступающего по тракту противника минут десять, после чего Харпер отведёт их к реке под прикрытием огня остальных стрелков и красномундирников со стен форта и из-за импровизированной баррикады на мосту. Шарпа так и подмывало усилить заграждение телегами и мебелью из деревни, но у него хватило благоразумия не восстанавливать против себя местных, и без того обездоленных войной. К тому же деревенские по доброй воле снабжали людей Шарпа оливками, свежими яйцами, рыбой. Чем были сами богаты. Фургона достаточно, успокоил себя Шарп.

— Зачем французам идти сюда? — спросила Тереза мужа.

Они стояли у парапета на стене форта.

— Отобьют Саламанку, — объяснил Шарп, — отрежут Веллингтона от баз снабжения. А, вообще, им для этого даже Саламанку брать необязательно. Достаточно перехватить дорогу на Сьюдад-Родриго и день-другой громить обозы. Носачу, хочешь-не хочешь, придётся разворачиваться и что-то делать с гадёнышами. Его это не обрадует.

— Значит, нам надо остановить их?

— Надо.

— Почему ты не вызовешь подмогу?

Шарп замялся.

— Не уверен, что французы всё же придут? — догадалась испанка.

Шарп нехотя признался:

— Не уверен.

— Боишься выставить себя дураком?

— Если я подниму тревогу, а лягушатники не явятся, меня запрут в квартирмейстеры до скончания веков.

— Ричард, ты преувеличиваешь, — Тереза покачала головой, — Кто посмеет так поступить с тобой? Ты захватил Орла, прорвался через брешь в Бадахосе. Напиши депешу с требованием подкреплений. Напиши.

— Ты не понимаешь. Я могу захватить тысячу Орлов, и всё равно меня никогда не признают ровней. Какие бы эполеты ни красовались на моих плечах, для высокородных носов от меня всегда будет разить солдатом. Стоит мне допустить малейший промах, Тереза, и мне конец. Меня смешают с грязью, искренне полагая, что там мне самое место.

— Напиши письмо, — терпеливо повторила Тереза, — Как только появятся французы, я лично отвезу депешу в Саламанку. Первый же выстрел в холмах, и я поскачу. Тебе не придётся стоять насмерть, Ричард.

Предложение Терезы имело смысл, так что Шарп спустился в офицерскую столовую, зажёг свечу и разбудил прапорщика Хики. Юноша получил положенное сыну эсквайра образование и со словами обходился ловчее командира. «…У меня есть основания полагать, — писал Хики, — что колонна французов движется к укреплению, которым я имею честь командовать. Отразить нападение противника теми силами, что я располагаю, не представляется возможным, поэтому настоятельно прошу прислать мне дополнительные войска. Капитан Ричард Шарп.»

— Дату и время ставить? — уточнил Шарп у жены.

— Необязательно. Я скажу там, что ты торопился.

Хики, до предела смущённый присутствием Терезы (он спал в одной сорочке и одеться не успел), поправил сползшее с голых ног одеяло и робко подал голос:

— Французы, правда, придут, сэр?

— Считаю, да. А что? Страшно?

Ответил Хики не сразу:

— Да, сэр. Страшно.

— Зачем же в армию пошёл?

— В армию я пошёл, сэр, повинуясь воле моего батюшки.

— Твой отец хочет твоей смерти?

— Надеюсь, нет, сэр.

— Однажды я тоже был прапорщиком, Хики, — скривил губы Шарп, — …и получил хороший урок того, что значит быть прапорщиком.

— И что же это за урок, сэр?

— Жизнь прапорщика дешевле дешёвого, Хики. Дешевле дешёвого. Приятных снов.

Шарп и Тереза вернулись на стену.

— Ты жесток, Ричард, — упрекнула стрелка жена.

— Честен.

— Твоя жизнь тоже была дешевле дешёвого, когда ты был прапорщиком?

— Ещё дешевле. Потому и попёрся на тот чёртов утёс, на верную смерть… Сорвись я, никто бы не плакал.

А кому придётся переться на утёс завтра? И где именно будет этот утёс? Вопросы, вопросы… Не упустил ли чего Шарп? Явятся ли ублюдки? А, если явятся, удастся ли их остановить? Шарпа бил мандраж. Вроде всё было готово к встрече французов, но жила внутри тоскливая обречённость, будто он уже проиграл. Проиграл, ещё не вступив в бой.

Люди Терезы в четырёх километрах от Сан-Мигеля жарили на костре зайца. Они развели огонь среди оливковых деревьев в ложбине, предварительно удостоверившись, что пламя не видно с дороги, проходящей под их убежищем. Если на тракте покажут нос французы, партизаны заметят их первыми, и гром перестрелки послужит сигналом для британцев в форте.

Капитан Пеллетери не увидел костра. Зато он обратил внимание на бледный, слабенький отсвет, мерцающий на плоской поверхности уходящей вверх скалы. Жечь костёр в испанских горах могла позволить себе лишь одна категория местных жителей, — гверильясы. Пеллетери поднял руку, давая знак своим остановиться.

Костёр жгли слева от дороги, и капитан не сомневался, что кто-то из партизан наблюдает за трактом. Надо было искать другой путь. Справа капитан углядел глубокую расселину, пролегающую, похоже, до самой реки. С того склона, где горел огонь, расщелина не просматривалась.

Гусары Пеллетери обмотали тряпьём ножны сабель, дабы те не клацали о стремена. Со стуком копыт сделать было ничего нельзя. Пеллетери еле слышно сказал своим парням: «Идём медленно. Медленно и тихо».

Спешившись, они сторожко спустились в поросший травой распадок. Он сворачивал на север, где-то в середине мельчая, и Пеллетери взмок. Высвеченная луной седловина — идеальное место для засады, на поросших кустарником тёмных склонах могли скрываться десятки партизан, но выстрелы не прозвучали, и у Пеллетери отлегло.

На выходе из расщелины капитан передал поводья сержанту и пошёл осмотреться.

Тихо. Небо начало светлеть, и луна поблекла. В слабом свете нарождающегося утра капитан видел зеркальную полосу реки, деревья, белую ленту дороги и пятно форта без единого огонька. У гусара мелькнула шальная мыслишка: а что, если форт пуст? Мелькнула и сгинула. Пеллетери выбрался из распадка ещё на пару шагов и понял, что Бог на свете есть. И Он — француз, ибо отрог холма далеко выдавался вперёд, закрывая выход из расселины до самых полей, где роту капитана спрячут от глаз часовых форта оливковые рощи.

Пеллетери вернулся к своим, запрыгнул в седло и обратился к гусарам:

— Пистолеты зарядить, но не взводить. Ясно? Если кто-то из вас посмеет пальнуть до того, как мы доберёмся до моста, утоплю, как кутёнка. Только предварительно кастрирую. Слышали?

Его ребята сноровисто заряжали длинноствольные пистолеты, — оружие не слишком точное, но на ближней дистанции столь же смертоносное, как и пехотный мушкет.

— Спускаемся не спеша, наплывая, как утренний туман. Затаимся среди деревьев. Всем ясно? Не спешим, соблюдаем осторожность. И не дай вам Бог чихнуть! Чихальщика я кастрирую самым тупым ножом, какой только найду. Ждём до последнего, потом атакуем. На мосту убивать всё, что шевелится. Убивать, убивать и убивать! Учтите, если мы проиграем, я вам причиндалы не ножом, зубами отгрызу! А у меня оч-чень тупые зубы!

Гусары ухмылялись в усы. Пеллетери любили. Командиром он был толковым (сам спросить умел и другим в обиду не давал), а, главное, удачливым. Под его началом отборная рота одержала немало славных побед. И сегодня одержит ещё одну.

Занималась заря, а с холмов не доносилось ни выстрела, ни звука. Шарп чувствовал себя опустошённым и усталым. Из-за нервов, думал он. Нервов, натянутых туго, как кожа на барабане. Какой прок от солдата с такими нервами? Тем более, от командира?

Шарп перегнулся через парапет западной стены и окинул взором перегороженный мост. Всех бойцов он поднял до света, ибо лучше времени для неожиданного нападения нет.

— Эй, на мосту, не заснули? — крикнул капитан.

— Свежи, как маргаритки, сэр! — бодро отрапортовал лейтенант Прайс, — Что-нибудь видать, сэр?

— Ни черта, Гарри.

— Вот и слава Богу, сэр.

Шарп перешёл на северный вал и обозрел дорогу. Пусто. Как на кладбище. Замешкавшаяся летучая мышь чиркнула перед глазами и скрылась внизу, в одной из многочисленных трещин кладки. И снова тихо. Еле слышно журчала река, покрытая ватными клочьями тумана. Харпер считал, что здесь должна водиться форель, но проверить это утверждение, поймав парочку, Шарп ему не дал. Стрелок потёр лицо. Нервы, всё нервы. Сам дёргаешься и людей дёргаешь.

К нему присоединилась Тереза. Вкусно зевнув, она прижалась к мужу:

— Спокойно?

— Спокойно.

Кроме них, на стенах находились четыре стрелка. Шарп хотел было поставить здесь красномундирников, но их гладкоствольные «Браун Бесс» не отличались дальнобойностью, пришлось ограничиться «зелёными куртками». Шарп покосился на них и, понизив голос, сказал:

— Сел я в лужу, да?

— То есть?

— Столько приготовлений, а в итоге — пшик. Враг не пришёл.

Тереза мягко произнесла:

— По крайней мере, приди французы, тебе было бы чем их встретить.

Он скривился:

— Но они не пришли. Они дрыхнут себе в тёплых постельках за сотни километров отсюда, а я и сам не выспался, и вам помешал.

— Днём выспимся — успокаивающе погладила его по плечу жена.

На востоке первые лучи солнца подсветили снизу рваные облачка. Минут десять, и светило выглянет из-за гор. Пожалуй, решил Шарп, парни заслужили сегодня отдых. День поспать вволю, заштопать форму, половить рыбу.

— Знаешь, я, наверно, смотаюсь сегодня в Саламанку, — сообщила мужу Тереза.

— Бросаешь меня?

— На денёк. Навещу Антонию.

Антония, их маленькая дочь, по мнению Шарпа, немногим отличалась от сирот. Её родители были слишком заняты, убивая лягушатников. Шарп помялся и спросил:

— Если погода позволит, и французы не заглянут на огонёк, привезёшь её сюда?

— Почему нет?

Восходящее солнце брызнуло слепящим светом, и Шарп прищурился. Длинные тени олив легли поперёк тракта, на котором так и не появились французы. Мистер Мак-Кеон выбрался из форта на бережок. Расстегнув штаны, он помочился в реку.

— Вина вчера перебрал, — прокомментировала Тереза.

От моста донёсся крик. Шарп вскинулся. Он услышал стук копыт, но не мог разглядеть, что там творится. Лучи нарождающегося светила били прямо в глаза.

Копыта грохотали не с дороги, а с востока, от густых оливковых рощ. Шарп заорал, что есть силы:

— Мистер Прайс!

— Сэр?

— Подпустите их поближе!

Лейтенант то ли не услышал командира, то ли запаниковал, но залп мушкетов грянул спустя секунду после выкрика Шарпа, когда невидимые на фоне солнца всадники были ещё слишком далеко. Со стены защёлкали винтовки стрелков. Шарп сбросил с плеча оружие, прицелился в появившегося перед мостом конного, нажал спуск. Пороховой дым скрыл цель, в плечо чувствительно толкнулся приклад.

— Тереза! — окликнул Шарп, но она бежала вниз, к своей лошади.

Шарп принялся лихорадочно перезаряжать винтовку. А копыта уже дробно стучали по плитам моста. Ошибся, скрипнул зубами Шарп, ошибся с точкой появления ублюдков! И всё насмарку!

— Дэниел! — позвал капитан старшего из оставленных в форте стрелков.

— Сэр? — в нескольких шагах от командира тот забивал заряд в дуло.

— Я — вниз! Не задерживайся, а то сцапают!

— Сцапалка у них на меня ещё не выросла, сэр! — ощерился Хэгмен, седой браконьер с худой физиономией гробокопателя, самый меткий из парней Шарпа.

В один миг капитан слетел по ступеням. Он оказался прав и при этом попал пальцем в небо! Он ждал, что проклятые французишки пойдут по тракту, покорно подставившись под пули его стрелков, а ублюдки облапошили его! Облапошили!

Трескотня мушкетов сменилась звуком другого оружия. Пистолеты, бессильно сжал зубы Шарп. Кто-то пронзительно завопил, перекрывая крики ярости. Шарп ринулся в арку ворот.

И увидел, что всё кончено. Он проиграл.

Капитан Пеллетери солнца в расчёт не принимал, а потому, когда выяснил, что светило, показавшееся краешком из-за горизонта, греет его выведенным из-под сени олив гусарам спины, а противнику, соответственно, слепит взгляд, это стало для командира роты лишним свидетельством того, что капризная фортуна к нему сегодня благоволит.

— Вперёд! — рывком Пеллетери и ударил шпорами чёрного жеребца, посылая к мосту, от которого отделяли жалкие три сотни метров.

Три сотни — пустяк для лошади. Дымки вспухли над парапетом крепостцы и на мосту, перегороженном фургоном. Пули без вреда впивались в грунт.

За фургоном суетились красномундирники. Британцы! Не испанцы, но для Пеллетери разница была невелика. Они враги Франции, а, значит, должны умереть.

— Вперед! — драл глотку капитан.

Саблю из ножен вон. Из горла помимо воли вырвался боевой клич. Нет, ничто в мире не может сравниться с упоением боя! Лошадь мчит вперёд, враг в панике, и смерть летит к нему на кончике воздетой вверх сабли.

Дымные столбики выросли на ограде фермы слева. Конь гусара рядом с Пеллетери заржал и кувыркнулся, придавив всадника. Капитан нырнул в пороховую завесу у въезда на мост. Покинув седло, Пеллетери по инерции пробежал несколько шагов и врезался в опрокинутый набок фургон. Прямо над макушкой громыхнул мушкет. Капитан вцепился в край, с рычаньем забросил себя наверх, ежесекундно ожидая пули. Но красномундирникам было не до него, они торопливо перезаряжали оружие. Пеллетери обрушился на них, как безумный, а миг спустя примеру командира последовал сержант Куанье и остальные гусары. Стоны, хрипы, вспышки выстрелов и сверкание сабельных лезвий. Красномундирник пал на колени, пытаясь зажать рану ладонями, из-под пальцев брызнула кровь. Другой мёртво привалился к ограждению моста. Пеллетери отмахнулся саблей от ружейного приклада, рассёк нападавшему лицо, машинально отметив, что глупцы не озаботились даже примкнуть штыки, и огляделся. У фургона боеспособных британцев не осталось. Те, кому посчастливилось выжить в схватке, удирали.

— В форт! — приказал капитан своим, — В форт!

Улизнувшие красномундирники подождут. Важнее было захватить укрепление и удержать до прибытия Эру.

— Наверх! — выкрикнул капитан, указывая гусарам на пристроенную к стене лестницу.

В небесах треснул выстрел, и пуля щёлкнула по камню у ног Пеллетери. Капитан вскинул голову. За парапетом мелькнул зелёный мундир. Гусары уже топали сапогами по деревянным ступеням.

Пеллетери извлёк из кармашка доломана часы. До подхода Эру с основным отрядом около шести часов. Спрятав хронометр, капитан согнулся и, уперев руки в колени, смог, наконец, отдышаться. Боже, неужели им удалось? Кончик сабли был испачкан кровью, Пеллетери вытер оружие пучком травы и побежал к мосту, откуда раздавались гневные возгласы его людей.

Часть гусаров, так и не спешившаяся и сгрудившаяся на южной стороне моста, оказалась под сильным огнём с хутора выше по тракту. Пеллетери прищурился, пытаясь разглядеть тех, кто палит из-за белёной ограды. Зелёные куртки. Стрелки!

За фургоном ржали раненые животные, падали из сёдел всадники. Чёрт, надо что-то делать, пока стрелки не прикончили последнего.

— Сержант! Сдвигайте тарантас!

Дюжина гусаров навалилась на повозку, сначала стронула, а затем, приподняв, с руганью поставила фургон левой парой колёс на ограждение моста, Пеллетери сунулся в образовавшийся узкий проход и замахал рукой:

— В форт, живей!

Чёрного жеребца капитана не пропал, его вёл в поводу капрал, и Пеллетери вздохнул с облегчением. Во дворе форта, в безопасности от назойливых стрелков, капитан открыл седельную суму. Достав сложенный флаг, Пеллетери вручил его Куанье:

— На положенное место, сержант.

Хэгмен и остальные стрелки покинули ловушку, в которую превратился форт, в последний миг через проломленный для скотины выход из цейхгауза. Французы за ними, впрочем, не гнались. Сан-Мигель, страж переправы, находился в их руках, и скоро Эру посеет ужас и смерть на путях снабжения британской армии.

И над Тормесом полоскался на ветру гордый французский триколор.

На вино первым наткнулся сержант Куанье. Сотни бутылок заполняли пространство за облупленной гипсовой мадонной в крохотной часовне между мостом и фортом.

— Желаете, чтоб я их разбил, мсье? — осведомился сержант, закончив доклад.

— Нет необходимости, — покачал головой Пеллетери. Будет, чем поприветствовать генерала, — Только смотри: поймаю кого-то с запашком, отверну башку и ему, и тебе.

— Никто не тронет, будьте покойны, мсье, — пообещал Куанье.

Немногословный приземистый крепыш, Куанье всю жизнь отдал армии, и в роте его слово было законом. Насчёт вина можно не волноваться.

Пеллетери достались трое пленных. Два раненых красномундирника, из которых один через несколько часов, вероятно, отдаст Богу душу, и толстяк в синем мундире, отрекомендовавшийся майором интендантской службы. Присутствие майора объяснялось просто. Гусары обнаружили в цейхгаузе пять тысяч мушкетов, в очередной раз сменивших владельца.

— Дадите ли вы мне слово чести, — спросил Пеллетери по-английски, — что не предпримете попыток сбежать?

— Нет, нет! Конечно, нет! — угодливо зачастил Таббз.

— Вы отказываетесь?

— О, нет, что вы! Я не собираюсь бежать! — Таббз в испуге отступил назад.

— Тогда дайте мне слово, мсье, и извольте не покидать пределов укрепления.

Собственно, из-за огня стрелков гусары тоже без крайней необходимости из форта носа старались не казать. Куанье, когда нашёл вино, чудом избежал пули, а сбросить фургон в реку стоило гусарам под предводительством капитана двух ранений.

Раненых парней Пеллетери было жаль, но проезд следовало к приезду генерала освободить любой ценой. Сделав дело, Пеллетери приказал из крепостцы не высовываться, хотя лейтенант, осторожно наблюдавший за фермой из-за парапета, божился, что, обстреляв ворочавшую повозку команду, «зелёные куртки» с хутора ушли. Ушли или нет, не в них была штука. Пеллетери просто знал, что, пока его гусары в стенах форта, никому их отсюда не выцарапать. Капитан выстроил сорок парней со взведёнными пистолетами во дворе перед аркой ворот. Пусть британцы только попробуют контратаковать!

Дорога на юг была открыта.

Эру и его отряд маршировали к Сан-Мигелю.

И всё, что от Пеллетери требовалось, — ждать.

— Моя вина, — произнёс Шарп.

— Мне нельзя было так рано открывать огонь, — убито признал Прайс.

Прапорщик Хики ничего не сказал. Он подавленно молчал, ибо до сего дня не мог вообразить, что капитана Шарпа можно побить в бою.

Капитан от души выругался. Он отвёл дезорганизованную роту в деревню и теперь держал совет в чьём-то саду. Мысль о контратаке Шарп отбросил. Гусары на сосунков не походили, обороной, к гадалке не ходи, озаботились сразу. Вон шапки меховые торчат над парапетом со стороны моста, высматривая, не задумывали ли англичане какой каверзы. Через арку хода не было (с парапета заметили бы ещё на подступах), дверь в цейхгауз, спасшая Хэгмена, была уже затворена и, наверняка, забаррикадирована.

Хэгмен вернулся с берега реки и доложил, что французы разделались с фургоном:

— Я угостил свинцом одного, сэр, а Харрис другого.

— Хорошая работа, Дэн, — устало похвалил стрелка командир.

Сообразить, зачем французам понадобилось убирать фургон, труда не составляло. Следом за гусарами, в обязанности которых, очевидно, входил захват моста, шли основные силы, и скоро от лягушатников здесь будет яблоку негде упасть. Всё, чего достиг Веллингтон к этому дню, окажется под угрозой. А вина за всё ляжет тяжким грузом на совесть капитана Ричарда Шарпа.

— Иисусе! — еле слышно выдохнул Шарп.

Обладавший чутким слухом Хэгмен откликнулся:

— Он нынче явно не за нас, сэр.

Слава Богу, хоть Харперу и его двум десяткам стрелков удалось без потерь переправиться через Тормес на удачно подвернувшейся рыбачьей лодке. Но, с ними или без них, Шарп совершенно не представлял, что делать дальше. Положить всю роту в самоубийственном штурме форта?

Мак-Кеон, сидящий на корточках рядом с Шарпом, благодушно указал курительной трубкой на форт:

— Он напоминает мне, капитан, то неуютное местечко в Индии.

Шарп покосился на шотландца. Вчерашнее не выветрилось, что ли? Сан-Мигель нисколько не походил на Гавилгур. Надо было обладать чрезвычайно буйным воображением, чтобы отыскать общие черты у неприступной индийской твердыни, вознесённой на скалах, и полуразвалившегося форта на речном берегу.

— Как по мне, так с Гавилгуром сходства маловато, — хмыкнул Шарп.

— Может, и маловато, — согласился Мак-Кеон, выбивая трубку о валун, — но кое-что есть. Хозяева Гавилгура считали, что в крепость есть лишь один ход, и охраняли его — будь здоров. Эти смешные ребята с косичками тоже думают, что вход в форт один, но я знавал парнишку, отыскавшего другой путь проникнуть в заоблачный Гавилгур. Мне кажется, этот смекалистый парень и здесь не подведёт. А, капитан? — шотландец ухмыльнулся и опять ткнул трубкой в сторону крепостцы, — Видите ту трещину?

Западный фас укрепления находился в тени. Шарп присмотрелся и заметил то, что мгновением ранее углядел зоркий Мак-Кеон. Кладка стены наискось расселась от основания до парапета. Едва ли шотландец ожидал, что Лёгкая рота с Шарпом во главе бодро взберётся по выпуклостям трещины наверх. Едва ли. Значит, он имел в виду иную дорогу. Какую? В нескольких метрах от земли провал расширялся. Там когда-то вывалился целый участок кладки, оставив после себя нечто вроде пещерки, вход в которую наполовину скрывали побеги плюща. Другой путь, как и говорил Мак-Кеон. Только вот куда он ведёт, этот путь? Шарп не помнил, чтобы ему на глаза в форте попадалась сквозная дыра. Ловкий парень протиснется внутрь, но куда угодит?

— Сержант Харпер!

— Сэр?

— Вгони пулю в лоб тому лягушатнику, который осмелится высунуться из-за парапета.

Для успешного воплощения в жизнь задумки Шарпа требовалось, чтобы лягушатники сидели тише воды, ниже травы. Капитан отстегнул палаш и, поправив на плече винтовку, побежал к форту. Винтовка Харпера молчала. Очевидно, французы успели проникнуться уважением к дальнобойности творений Иезекииля Бейкера.

Взбираться было тяжело. Гораздо тяжелее, чем на утёсы Гавилгура. Те были крутыми, но не отвесными, и кустов на них имелось достаточно, чтобы уцепиться руками или поставить ногу. Здесь точек опоры тоже хватало, да только трещина виляла то вправо, то влево, заставляя долго выискивать, за что же ухватиться. Наконец, Шарп, взявшись за стебель плюща, подтянулся и ввинтился в провал. Дыра оказалась меньше, чем представлялось со стороны, протискиваться пришлось боком. Винтовка запуталась в листьях плюща, ткань мундира трещала, разрываемая острыми углами камней, тем не менее, Шарп влез внутрь. В ноздри ударила вонь. Несколько секунд глаза привыкали к темноте. Потолок был прорезан тонкими параллельными щелями, сквозь которые пробивался свет. Гулко простучали по дереву шаги, и Шарп смекнул, куда вывел его лаз. Капитан угодил в пространство между каменным сводом цейхгауза и досками пола верхнего этажа. Атаковать отсюда было некуда. Тупик. Шарп обратил внимание, что балки вверху, на которых покоятся доски пола, странно зазубрены. Мыши! Сотни, тысячи летучих мышей! Шарп прошипел проклятие. Вот откуда смрад. Всюду вокруг, на изгибах свода, на крепях, поддерживающих перекрытия, лежал толстый слой помёта.

Хлопнул винтовочный выстрел, второй. Кто-то наверху испуганно вскрикнул, рядом рассмеялись. Шарп выглянул из мышиного логова. Там, где пряталась его рота, поднимались в воздух два дымка. Шарп протиснулся больше и поманил к себе Перкинса, самого юного из его стрелков, ловкого, как обезьяна.

После недавней демонстрации охотников подставляться под свинцовые пилюли стрелков среди французов пока не находилось, и Перкинс добежал до подножия стены незамеченным.

— Ты слышишь меня, парень? — шёпотом спросил капитан, и, когда Перкинс кивнул, изложил ему, чего от него хочет.

Парнишка помчался обратно. Теперь следовало запастись терпением. Шарп уселся поудобнее. От французов его отделяли тонкие доски. До него доносилось лошадиное ржание, табачный дым. Стрелок встрепенулся: во французское чириканье вклинился вопрос, заданный, хотя и с акцентом, по-английски:

— Вы заправляли тут, майор?

— В целом, конечно, я, — второй голос принадлежал Таббзу, — А обороной форта, чисто военным аспектом обороны, занимался офицер-стрелок. Некий Шарп.

— Он вас бросил, майор, — подначил француз, — Его солдаты бежали, как зайцы.

— Позор! — поддакнул Таббз, — Когда меня обменяют, я непременно доложу, куда следует. Что с него взять, впрочем? Он же офицер военного времени, Пеллетери. Офицер военного времени.

— Как и все мы.

— Вы не понимаете, — Таббз презрительно фыркнул, — Он из рядовых. Безответственнейшее попущение, ставшее, увы, приметой этой войны. Сначала каналью делают сержантом, что ещё куда ни шло. Затем нашивают ему с метр галуна на воротник и надеются, что отброс превратится в джентельмена. Только чернь — она и есть чернь. Не сделать из прохвоста приличного человека, сколько золотого шитья ему на мундир не навесь. Вы меня понимаете?

— Понимаю, конечно, — лениво протянул Пеллетери, — Я ведь тоже из рядовых.

Таббз закашлялся, а француз добавил со смешком:

— Ещё вина, майор? Так сказать, подсластить горечь поражения…

Вот же лицемерный индюк, злился Шарп, имея в виду, само собой, Таббза, не лягушатника. Перкинс вернулся не один. Купер и Харрис волокли по здоровенному узлу. Сам Перкинс нёс верёвку из связанных вместе мушкетных ремней. Он бросил её конец Шарпу. Тот поймал со второй попытки и, дождавшись, пока стрелки привяжут к ремням первый свёрток, потянул к себе. На то, чтобы поднять оба узла, у Шарпа ушло минут пять-шесть. Не из-за веса, узлы тяжестью не отличались, но лишний шум мог привлечь внимание французов, да и летучие мыши, чувствуя возню в своей берлоге, начинали беспокоиться.

— Могу я подышать воздухом у парапета? — подал реплику Таббз, так близко, что Шарп чуть не подпрыгнул.

Собеседник интенданта хохотнул:

— Я составлю вам компанию, а то зазеваетесь и… Бах!

Шарп дождался, пока на лестнице затихнут шаги, и принялся обкладывать наклонные балки, поддерживающие настил, тем, что собрал в одеяла смышлёный Перкинс: соломой и щепой для растопки. Среди деревяшек и сена нашлась даже бутылочка лампового масла, пожертвованная, видимо, кем-то из деревенских. Маслом Шарп щедро покропил и образовавшуюся кучу, и брусы-подпорки. А затем, внутренне содрогнувшись от омерзения, зачерпнул указательным пальцем мышиный помёт.

Его винтовка была заряжена, и добыть искру, спустив курок, означало бы выстрелить и переполошить французов. Поэтому Шарп сместился ближе к выходу, где света было больше. Открыв полку, стрелок затёр вонючей жижей запальное отверстие, подумал и подцепил пальцем ещё одну порцию дерьма. Удостоверившись, что запал надёжно забит, Шарп поплевал на палец и гадливо обтёр его о штаны.

Капитан выудил из подсумка патрон, скусил и выплюнул пулю. Порох вытряхнул на солому, но не весь, щёпоть оставил, присыпав заткнутую на полку бумагу. Моля Бога, чтобы наверху не нашлось какого-нибудь не в меру бдительного и ушастого французика, способного услышать щелчок и правильно его истолковать, капитан спустил курок.

Вспышка вышла слабой, бумага чуть обуглилась, но не загорелась. Пришлось потратить ещё один патрон. На этот раз обрывки картуза занялись. Шарп осторожно, чтобы не сбить робкие синеватые язычки, достал бумагу из металлической чашечки и повернул так, чтобы дать клочку как следует разгореться. Потревоженные вспышками и дымом летучие мыши зашевелились. Шарп воткнул пылающую бумагу в солому с щепой. Пламя принялось жадно пожирать пропитанные маслом дерево и сухие стебли; шипел и вспыхивал порох; дым заволок тесный закут. Мыши срывались с насестов и в панике метались среди балок.

Сдерживая кашель, Шарп рванулся наружу. Он буквально вывалился из дыры, в последний миг успев ухватиться за край руками. Секунду Шарп висел на руках. Из пролома выстреливали в клубах дыма обезумевшие летучие мыши. Решившись, стрелок разжал ладони, и одновременно сверху грянул пистолетный выстрел. Пуля глухо ударила в грунт в метре от места, куда рухнул Шарп. Со стороны деревни затрещали винтовки. С парапета донёсся крик боли. Шарп неловко вскочил и, дивясь тому, что ничего не сломал, похромал к своим.

Харпер встретил командира широкой улыбкой:

— Вот это я понимаю: «сделать так, чтобы земля горела у врага под ногами», сэр!

Мистер Мак-Кеон одобрительно кивнул на задымленную стену форта:

— Выкурить крыс — лучший способ от крыс избавиться.

Шарп приложил ко рту сложенные лодочкой ладони:

— Гарри!

— Сэр?

— Красномундирников — в два ряда! Ружья зарядить, штыки примкнуть!

— Есть, сэр!

Кто выйдет победителем из схватки за переправу, думал Шарп, зависело теперь от того, как скоро лягушатники потушат пожар.

Французы в происходящем разобрались не сразу. Дым пробивался тонкими струйками сквозь доски настила наверху. Запыхавшийся сержант Куанье доложил командиру, что в нижних помещениях дыма тоже полно, огня, правда, не видать.

— Воды! — приказал Пеллетери, кусая губу, — Выстроиться в цепь, таскать из реки! Сержант Гобель, возьмите десять солдат, выведите коней! Живо, живо! В цепь! Воду шапками черпайте!

Живая цепочка споро развернулась от верхних ступеней наружной лестницы до речного берега, однако, едва ближайший к воде гусар наклонился, чтобы набрать драгоценной влаги в меховой колпак, английские винтовки выразили своё неодобрение. Куанье, потеряв убитыми и ранеными троих гусар, был вынужден отвести край цепочки за мост, под прикрытие каменных быков. Время было упущено.

Толстые сухие брусы, на которые опирались перекрытия, уже вовсю пылали. Изгибы свода цейхгауза усиливали тягу, а крылья сотен гибнущих летучих мышей нагнетали воздух. Потуги залить это буйство огня шапкой-другой воды выглядели жалко и смешно. Пеллетери, опорожняя очередной меховой колпак, чувствовал жар под ногами и слышал рёв пламени, подобный тому, что гудит в печах. Капитан выплеснул на доски содержимое парусинового ведра (из таких гусары поили коней), вода с шипением испарилась. Сразу в нескольких точках настила проклюнулся огонь. Запылала куча деревянного хлама, сваленного в западном углу крепостцы. Во дворе бесновались и ржали лошади.

— Гобель, чума тебя забери! — заорал Пеллетери, — Выводи лошадей, кому сказано!

Отвязанные животные вырывались из рук коневодов и, ныряя в арку, одно за другим устремлялись на другой берег. Куда угодно, лишь бы подальше от пышущего жаром, задымленного укрепления.

— На мост! — кашляя от чертова дыма и щурясь, выкрикнул Пеллетери, — Все на мост! Пистолеты зарядить! Лейтенант, вынесите пленных!

В форте разверзлась преисподняя. Пламя поднялось метров на десять, а то и на все пятнадцать над валами. Тлеющие угольки и горячая зола сыпались на построенных посередине моста чумазых гусаров. Душераздирающий вопль заживо сгорающего человека донёсся из форта. Пеллетери стиснул зубы. Кто-то из его парней дорого заплатил за нерасторопность. Раненые красномундирники лежали в траве у часовни.

И тогда открыли огонь стрелки. Выстрел звучал за выстрелом, прореживая плотный строй гусаров.

— Атакуем! — Пеллетери протолкался в первый ряд и обнажил саблю. До укрытий стрелков было метров пятьдесят, короткий бросок — и дело в шляпе, — Сабли вон!

Шесть десятков оставшихся французов единым движением извлекли из ножен оружие. Чёрт с ним, с фортом, главное — мост.

— Пли! — рявкнул Шарп, — Пли!

Лейтенант Прайс вывел две красномундирных шеренги на дорогу. Прицелились. Залп! Пыльный тракт окрасился кровью, раненые и умирающие корчились у ног товарищей.

— Вперёд! — скомандовал Шарп, — За мной!

Лязгнул палаш, покидая ножны. Шарп выскочил на дорогу перед приближающимися рядами своих солдат. Справа поднимался столб огня и дыма, венчающий форт, гусары впереди пятились. Ярость охватила Шарпа. Мерзавцы смели покуситься на его победу, и Шарп жаждал крови, жаждал мести.

Впрочем, гусары уже бежали к мосту, прочь от сверкающих штыков.

Та же ярость, что вела Шарпа, затмила разум и капитана Пеллетери. Сукины дети-островитяне! Пеллетери провёл в седле ночь, перехитрил дозор гверильясов и вышиб из форта пехоту кавалеристами… Кавалеристами выковырял пехоту! Из форта! Да людям крест Почётного легиона вручали за меньшее! А эти сукины дети-островитяне дерзнули восстать из мёртвых и норовили лишить Пеллетери столь блестящего триумфа!

— Куанье! Куанье! Назад! Гусары, чума на вас! Назад! За императора!

В пекло императора. Не император вёл их в бой. Их вела к победам гордость. Гордость отборной роты. Гордость элиты, и, когда они узрели, что их капитан застыл, как вкопанный, на середине моста, половина гусаров, уже перемахнувших на другой берег, вернулась. Две ватаги рычащих от злости людей готовились сойтись врукопашную над волнами Тормеса, ибо ставкой была гордость.

— Выпустим выродкам требуху! — заорал Шарп и ринулся на врага.

Первому гусару он воткнул палаш в шею. Француз рухнул на колени. Шарп толкнул его сапогом в подвздошье, одновременно выдёргивая палаш. Фонтаном ударила кровь. Вокруг кипела схватка: сабли против штыков. Схватка грязная, как драка в трактире.

Оружие, выданное правительствами, не годилось для трактирной драки. Пинки и укусы, тычки и подножки. В плотной свалке ружья с примкнутыми штыками и сабли бесполезны: не размахнёшься, не вытащишь после удачного удара. Седельные пистолеты гусаров пробивали в рядах англичан бреши, но пистолетов было слишком мало, чтобы дать французам решающее преимущество.

Сержант Куанье прорвался к высокому офицеру-стрелку. Бросок вышел смазанным, — под ноги, как назло, попался мертвец, и стрелок врезал падающему Куанье сапогом в лицо. Сержант, выплюнув зуб, перекатился на спину. Он намеревался вонзить снизу саблю в горло поганцу, однако уже на перекате палаш стрелка пришпилил Куанье, как бабочку булавкой. Вырвав прямое лезвие из рёбер умирающего, Шарп еле увернулся от выпада Пеллетери. Кривая сабля не предназначена для колющих ударов, это стрелка и спасло. Шагнув к гусарскому капитану, Шарп схватил его в охапку, напрягся и перебросил через перила моста.

Едва крик Пеллетери оборвался всплеском, раздался рёв Харпера:

— В сторону! В сторону, дурачьё!

Завидя в его руках короткое семиствольное ружьё, британцы вмиг очистили пространство перед ирландцем. Тот метнулся вперёд и с животным рыком дёрнул спуск. Семистволка жахнула, словно пушка, сея смерть среди французов. Харпер перехватил разряженное ружьё, как дубинку, и принялся крушить черепа, во всё горло напевая по-гэльски старинные саги о древних героях, без счёта и жалости разивших врагов.

Лишившись командира, гусары дрогнули.

— Нельзя их отпускать! Прикончить всех! — заорал Шарп.

Откатывающихся французов кололи штыками. Шарп парировал сабельный удар и обратным движением опустил прямое лезвие на усатую физиономию с каденеттами.

Гусары обратились в бегство. Что было сил, они мчались туда, откуда пришли.

— Закрепиться! — скомандовал роте Шарп, — Стоять! Стоять!

Мост был отбит. Французы драпали. Промокший до нитки Пеллетери выбрался на южный берег, да только поздно, — схватку за мост он проиграл.

— Стройсь! — гаркнул Шарп.

Строились, считали убитых, перевязывали раненых. Шарп бросил взгляд на юг, и челюсть его отвалилась:

— Проклятье…

— Спаси, Господи, Ирландию! — в унисон вырвалось у Харпера.

Ибо по тракту пёрла чёртова уйма кавалеристов. Все кавалеристы Франции на всех лошадях Франции. С пиками, саблями и палашами. В синих мундирах, зелёных мундирах, белых и бурых. С плюмажами, блестя золотым и серебряным шитьём, тряся ментиками и ташками.

Солнце сверкало на металлических деталях, превращая тракт в реку сияния.

И вся эта компашка пёрла по направлению к Лёгкой роте Южно-Эссекского полка.

— Спаси, Господи, Ирландию… — повторил Харпер.

— Назад! — заторопился Шарп, — Назад!

Назад, на северный конец моста. Не лучшее решение, но оно давало Шарпу время собраться с мыслями.

С мыслями о чём? О смерти?

Делать-то что?

Генерал Эру довёл отнюдь не всех своих конников. Долгий ночной марш выдержали две тысячи кавалеристов. Картина, представшая их взорам в долине, воодушевления не вызывала. Форт Сан-Мигель пылал, как огромный костёр, а элитная рота гусар улепётывала от замершей на мосту горстки красных мундиров и зелёных курток.

Именно горстки, в чём Эру убедился, прощупав внимательным взглядом противоположный берег. Ни артиллерии, ни конницы, да и пехоты — два жидких рядка, запершие северный край моста, и россыпь стрелков по бокам, изготовившихся пощипать фланговым огнём любую кавалерийскую атаку на мост.

Вот и всё, кто отделял генерала Эру от его победы. Два ряда красномундирников и кучка кузнечиков. «Кузнечики» — так в армии Его Императорского Величества звали этих назойливых зелёнокурточных насекомых.

Эру пораскинул мозгами. Атаковать в лоб глупо. На узком мосту первый же залп бросит под ноги скачущим раненых и убитых лошадей. Атака захлебнётся. Нет, пожалуй, лучше будет пулями сбить с них спесь и поубавить в числе, а затем натравить польских улан.

Пехота ненавидела улан. Эру обожал.

Первым делом он вызвал к себе драгунского полковника. Драгуны, как род войск, представляли собой пехоту, посаженную для мобильности на лошадей. Кроме длинных палашей, они вооружались карабинами[3], и у Эру таких молодцев насчитывалось триста человек.

— Спешьтесь, — приказал полковнику Эру, — и цепью выдвигайтесь к реке. Прижмите к земле мошенников.

Огонь драгунов заставит стрелков залечь, а красномундирников — спрятаться за ограждение моста. То есть, забиться в те щели, где Эру и желал их видеть.

— Хотите, чтобы мы взяли для вас мост? — осведомился полковник.

— Вы? Нет, — ухмыльнулся Эру.

Для штурма моста у него есть поляки.

Драгуны выбирались из сёдел, вверяя коней заботам гусаров. Эру подъехал к уланам. Поляки носили особенную форму: синие колеты с красной грудью, на головах — конфедератки с квадратным верхом. Отборные роты, на одну из которых пал выбор генерала, отличались от остальных белым эполетом на одном плече. Эру по пути разжился у не задействованных в атаке улан пикой. Узкий стальной наконечник, насаженный на трёхметровое ясеневое древко не производил впечатления грозного оружия, но Эру однажды был свидетелем того, как улан на полном скаку отхватил пикой верхушку сваренного вкрутую яйца, а яичная рюмка и не шелохнулась.

— Солдаты! — обратился генерал к уланам, — Наша задача — взять мост. Пленных не брать, пощады не давать.

Эру говорил медленно, чтобы знавшие французский поляки перевели его речь менее просвещённым товарищам. Атаку Эру решил возглавить лично, в лучших традициях императорского воинства. В конце концов, у генерала Бонапарта был свой Аркольский мост[4], чем генерал Эру хуже?

Драгуны открыли огонь по дальнему берегу, и генерал, привстав на стременах, с удовлетворением отметил, что кузнечики отступили от реки. Эру продел правую кисть в кожаную петлю посередине древка.

Час смахнуть неприятеля с дороги, как надоедливую букашку.

Час побеждать.

Голова у Шарпа шла кругом. Ад и дьявол, что же делать? Поднять съёжившихся за каменным ограждением парней значило подставить их под пули драгунов. Если же отсиживаться до последнего, то, когда французская конница выкатится на мост, британцы смогут произвести всего один залп, и тот практически в упор, что принесёт больше вреда, чем пользы. Инерция кавалерийской лавы велика. Лошади, мёртвые ли, живые, врежутся в ряды красных мундиров и — конец. Шарп видел что-то подобное под Гарсия-Эрнандес. Французское каре открыло огонь по коннице слишком поздно, и нашпигованные свинцом лошади на полном скаку разметали строй пехоты, словно таран. Шарп выглянул из-за перил. Свистнула пуля, заставив его нырнуть обратно, однако стрелок успел заметить эскадрон улан, готовый к атаке.

— Твари… — бессильно процедил Шарп.

Он ненавидел улан.

Перекрыть бы мост, да только чем? Фургон покоился на дне Тормеса, а деревянный лом, из которого можно было бы соорудить преграду, полыхал в форте. Будто в подтверждение мыслей Шарпа, в крепостце шумно рухнули перегоревшие перекрытия, выбросив в небо клуб искр и головней. Волна жара ощутимо подпекала правый бок.

Мистер Мак-Кеон, подобравший ружьё и подсумок убитого солдата, укрылся от вражеского огня перед входом в часовню. Поймав на себе взгляд Шарпа, шотландец поманил стрелка. Когда капитан опустился на землю рядом, десятник кивнул на железную решётку, служившую часовне дверью:

— Коль советы невежи-шотландца вам не надоели, мистер Шарп, сдаётся мне, что наше спасение там.

Шарп недоумённо покосился на гипсовую Деву Марию, не понимая, о каком спасении толкует Мак-Кеон. Спасение души, что ли? Глаза попривыкли к полумраку, и до Шарпа дошло, что это за странный узор из тёмных кругляшей украшает заднюю стену часовни. Донца бутылок, аккуратно сложенных за Божьей матерью. Бутылок, которые Харперу было приказано разбить.

— Вино?

Вопрос Шарпа вызвал у Мак-Кеона безмятежную улыбку:

— Вы слыхали о чесноке?

— И слыхал, и ел.

— Тот чеснок, о коем я говорю, вряд ли пришёлся бы вам по вкусу. Это такой шип о четырёх концах. Как его ни брось, один луч будет торчать кверху. Кони ранят о чеснок мягкую сердцевину копыта…

Кляня себя, на чем свет стоит, за тугодумие, Шарп повернулся к рощице, в которую отступили его стрелки, и заорал:

— Харпер! Харрис! Купер! Перкинс! Ко мне, бегом!

Запела труба, и уланы выставили пики. Генерал Эру выехал вперёд. Драгуны сосредоточили огонь на мосте. Пули с визгом рикошетили от каменного ограждения и кладки форта. Если пожар разрушит держащиеся на честном слове стены крепостцы, вдруг подумалось Шарпу, они погребут под собой его роту.

Поминутно кланяясь свинцу, четыре стрелка подтянулись к командиру.

— Каждую вшивую бутылку разбить вдребезги, Пат, — отчеканил Шарп, — Разбить.

— Сейчас, сэр?! — во взоре Харпера ясно читалось опасливое подозрение: не тронулся ли капитан часом?

— На мосту разбить! Там, где пойдёт кавалерия, — отрывисто бросил Шарп, — И поскорее! Давайте, давайте!

Харрис и Перкинс, забравшись в часовню, доставали тёмно-зелёные посудины и передавали наружу. Харпер, Шарп и Купер швыряли бутылки на мост, норовя закинуть подальше. К трём стрелкам присоединился мистер Мак-Кеон, его примеру последовало несколько красномундирников, потому что бутылок было видимо-невидимо. Четыре сотни, если быть точным, припрятал на поживу Лёгкой роте рачительный Харпер.

Не сносить бы ирландцу головы, но сейчас Шарп готов был его расцеловать.

— Быстрее! Быстрее!

Вновь подала голос труба, и до Шарпа донеслась тяжёлая поступь стронувшегося с места эскадрона.

На мосту разливалось море разливанное вина. Оно смешивалось с подсохшей кровью и обтекало мёртвые тела. А, главное, каждая склянка, разлетавшаяся на каменной вымостке, оставляла после себя горсть бритвенно-острых зелёных осколков. Дома, в Британии, зажиточные хозяйчики любили усыпать такими осколками верх каменных заборов для защиты от воров, о чём Шарп знал отнюдь не понаслышке.

Харрис и Перкинс вынесли из часовни последние бутылки и азартно метнули их туда, где уже громоздились груды битого стекла. Всё ближе топали копыта, глухо звякали уздечки. Шарп привстал. Драгуны прекратили стрельбу, желая своими глазами увидеть, как поляки насадят красномундирников на пики.

— Встать! — скомандовал Шарп, — Цельсь!

Приклады упёрлись в плечи. Измазанные кровью штыки смотрели вперёд, туда, где солнце играло на сколах зелёного стекла. Уланы, набирая скорость, въехали на мост. Шарп потянул из ножен палаш. Подалось оружие не сразу. Мешала не стёртая вовремя с лезвия кровь. Кто-то из драгунов выстрелил, стоящий в первом ряду красномундирник со стоном выронил оружие и упал. Сержант Хакфилд сноровисто оттащил его назад.

— Сомкнуться! Сомкнуться!

Драгуны, будто опомнившись, возобновили стрельбу, но палили реже, боясь всадить шальную пулю в спину уланам. К тому же в дело вступили стрелки.

— Пли! — рявкнул Шарп.

Тридцать мушкетов харкнули огнём пополам с дымом. Жалобно заржала лошадь.

— Перезаряжай! Живо! — надсаживал горло капитан, — Перезаряжай!

Первым в разрывах порохового дыма показался не улан, а почему-то гусар, хотя и с пикой. Его чёрный жеребец ударил по стёклам передними ногами, и взвился на дыбы. Лошади уланов, следовавших за гусаром, проскакали по осколкам. Один конь вздыбился, тряся искровянёнными копытами, второй не удержался на ногах и тяжело рухнул набок. Сзади вылетали новые и новые уланы, врезаясь в первых трёх и друг в друга.

Лязг шомполов в стволах затих.

— Цельсь!

Просверк штыков на вскинутых ружьях.

— Пли!

Чёрного жеребчика вместе с гусаром-наездником выбросило далеко перед кровавой кучей-малой, образовавшейся там, где атака улан была остановлена стеклом и свинцом.

Шарп растолкал своих парней и, отшвыривая ногами крупные осколки, порысил по липкой от вина брусчатке к придавленному тушей раненого коня гусару. Лицо француза кривилось от боли. Узрев приближающегося стрелка, он попытался поднять пику. Шарп отмахнулся палашом, схватил гусара за шиворот и рывком выдернул из-под лошади. Гусар заорал: стекляшки располосовали ему бедро. Шарп отпустил воротник кавалериста, развернулся. Из седельной кобуры торчала рукоять пистолета. Шарп достал его, взвёл и выстрелом в темя прервал мучения жеребца. Отбросив пистолет, он подволок пленника к своим и, указав палашом на мешанину человеческой и конской плоти, приказал:

— Гарри! Веди роту туда. Чем не баррикада? Прапорщик!

Хики понадобился, ибо говорил по-французски.

— Прапорщик!

— Убит, сэр, — откликнулся вместо юноши Харпер, — Драгуны.

— Проклятье, — буркнул Шарп.

Опять рота осталась без прапорщика.

Пленник закопошился, и Шарп деловито избавил его от пики с саблей.

— Харрис! Ты на их лягушачьем наречии лопочешь малость, выспроси у бездельника, кой чёрт их сюда принёс? Не захочет общаться, разрешаю пнуть его разок-другой.

Ухо Шарпа резанул переливистый кавалерийский сигнал. Стрелок вскинулся. На французском берегу было тихо. Звук шёл сзади. Капитан оглянулся. С севера накатывалась конница в сине-жёлтой форме. Целый полк приближался по саламанкскому тракту на взмыленных от спешки лошадях, и возглавляла кавалькаду Тереза. Офицер, скакавший с ней стремя к стремени, белозубо скалился. Осадив коня перед Шарпом, он слетел с седла и протянул ладонь.

Шарп горячо пожал её:

— Капитан Лоссов!

Капитан Лоссов из Королевского Германского легиона смотрел на вино, щедро разбавленное кровью, на драгунов, торопящихся занять свои места на спинах коней, на плотные ряды прочих французских конников:

— Похоже, у вас тут подобралась весёлая компания, Ричард? С тысячу сабель будет, полагаю?

— Хотите принять участие в наших забавах? Тогда придётся подождать, пока мы разгребём стеклянный бой и падаль.

— Не к спеху, Ричард, не к спеху, — Лоссов беспечно отмахнулся, — На подходе батальон пехоты и батарея полевых орудий. Но вы, как будто, и без нас управились, а?

— Почти, — Шарп улыбался Терезе, — Почти.

Капитан Пеллетери ошибся. В форте заживо сгорел не один из его ребят, а перебравший вина Таббз. Вместе с ним огонь уничтожил мушкеты, превратившиеся в груды покорёженного горелого металла.

Мак-Кеон кряхтел и качал головой. С его слов выходило, что приехал он сюда напрасно.

Но Шарп знал, что Мак-Кеон прибедняется. Без его советов не видать Шарпу победы, как собственных ушей.

— Я ваш должник, — сказал десятнику Шарп.

— Пустое, мистер Шарп, — прищурился тот, — Парень, который взял Гавилгур, выкрутился бы и без моего ворчания.

К вечеру на южном берегу объявился Пьер Дюко. Увы, блестящий план Эру провалился. Мост у дымящихся остатков форта стерегли британские пушки и тьма-тьмущая красных мундиров. Сам Эру, как сообщил капитан Пеллетери, имел глупость угодить в плен к стрелку по имени Шарп. Дюко зло сплюнул. Идиоты! Взять мост и так бездарно его прошляпить! Тупоголовые идиоты!

— Вам это не сойдёт с рук, Пеллетери! — сухо пообещал Дюко, — Получите по заслугам, уж будьте покойны!

Французам было нечего больше делать у моста Сан-Мигель-де-Тормес, и Дюко отдал генералу Мишо приказ разворачивать пехоту и топать обратно на юг.

В чёрном блокнотике фамилия Эру оказалась зачёркнута, зато появилось имя капитана Пеллетери с жирным крестом напротив. На отдельном листке Дюко крупно записал фамилию британского негодяя, из-под носа уведшего у майора победу. Шарп. Впрочем, записывать нужды не было. Дюко никогда ничего не забывал.

Стоя на мосту, Шарп с Терезой наблюдали за уползающей несолоно хлебавши колонной французов.

— Повезло, — нарушил молчание стрелок, — Дуриком победили.

— И ничего не дуриком! — возмутилась Тереза.

— Это всё Мак-Кеон, — признался Шарп, — Он и его воспоминания о Гавилгуре. Ну, и ещё Патрик с его своеобразным представлением о выполнении приказов.

— Сражение, да? — подпустила шпильку Тереза, — В Испании. Мы победили.

— Да какое там сражение… — досадливо поморщился Шарп, обнимая её за плечи, — Размах не тот. Так, стычка…

Стычка, которую французы проиграли, а их генерал попал к Шарпу в полон. Погибла уйма народу. Погибла по милости Шарпа, но в сводках будет отмечено лишь то, что капитан Шарп остановил продвижение лягушатников. Следовательно, его карьере ничего не угрожало, скоро французы оставят Мадрид, и Веллингтон продолжит победный марш на север. И всё потому, что Шарп ввязался в стычку и победил.

В стычке Шарпа.

Перевёл Владис. Танкевич

август 2013 года

Примечания

1

«Tubby»-коротконогий толстяк. Прим. пер.

2

Элизиум — в античной мифологии место, где блаженствуют умершие герои. Парижские Елисейские поля получили своё название после революции 1789 года именно в его честь. Прим. пер.

3

Французская лёгкая конница, вроде улан и гусаров, тоже, но лёгкие конники старались избавиться от неуклюжих ружей при первой же возможности. Прим. пер.

4

В 1796 году во время Итальянского похода Наполеон личным примером увлёк солдат в атаку, отбив у австрийцев стратегически важный мост в местечке Арколе. Прим. пер.

Content

Корнуолл Бернард Стычка стрелка Шарпа

Бернард Корнуолл Стычка стрелка Шарпа

Примечания