Сергей Верник

Император и Пустота

Сборник рассказов

Император и Пустота

— Ты меня убьешь?

Я не сразу увидел мальчишку. Укрывшись от имперского патруля в лабиринтах заброшенной подземки, даже подумать не мог, что здесь кто-нибудь окажется, кроме меня. Нужно быть чокнутым или вконец отчаявшимся, чтобы сунуться в эту клоаку Сандави. В моем случае пока подходил второй вариант.

— Ты меня убьешь?

Пустая батарея, громко звякнув, покатилась по бетонному полу тоннеля. Я достал полную, вставил в приемник бластера и перевел оружие в травматический режим. Нужно было экономить, — батарея последняя.

— Убьешь?

— Я не убиваю детей, — буркнул я, поворачиваясь к мальчишке. Единственный ребенок, которого с удовольствием бы прикончил, находился сейчас за много световых лет отсюда. На Лорре, столичной планете империи. Юный император ее никогда не покидал.

Мальчишка смотрел на меня большими настороженными глазами, но страха в них не было. Скорее любопытство. И что-то еще.

Нет, так не бывает. Этот взгляд не мог принадлежать тощему десятилетнему мальчишке с измазанным грязью лицом, с длинными спутанными волосами, жирными сосульками свисающими из-под капюшона куртки. Щеки провалились, видимо, от голода. Однако на меня смотрел отнюдь не уличный попрошайка. Так мог смотреть проживший долгую и скучную жизнь дряхлый старик. С осторожностью, с умеренным любопытством и скупой благодарностью за нарушенное одиночество.

— Это боевой бластер? — спросил мальчишка, скосив глаза на зажатое в моей руке оружие. — Ты много людей убил?

— Достаточно, — ответил я, и резким движением развернул его лицом к свету, просачивающемуся сквозь вентиляционную решетку.

У меня перехватило дыхание. Под слоем грязи угадывались знакомые черты. Я смотрел на Него. На того, кого ненавидел больше всего на свете. И отдал бы жизнь за возможность убить.

— Кто ты? — моя рука сжалась на плече мальчишки, и тот слегка поморщился. Встроенные в десантный костюм мышечные усилители позволяли голыми руками крошить бетон, а он всего лишь поморщился. Словно от ноющей зубной боли. — Ты Его клон? Отвечай!

— Меня зовут Дориан, — сказал мальчик, и отвел взгляд.

Он говорил правду. Моя рука непроизвольно дернулась, бластер прижался стволом к его щеке.

Последние пять лет я целиком и полностью посвятил изучению систем обороны Лорра. За баснословные деньги покупал у техников сомнительные схемы. Искал по всей галактике отставных охранников, поил дорогущим сармандским виски в надежде на более откровенный разговор. В конце концов, когда вариантов уже не оставалось, применял глубокое сканирование памяти. И все ради единственной цели — убить вечного ребенка с грустными и жестокими глазами тирана. Убить Императора Дориана.

Сейчас я смотрел в эти самые глаза и читал в них немую просьбу. Нет, не оставить в живых, а скорее наоборот. Избавить от непомерной ноши длинною в жизнь. Вечную жизнь.

Это было похоже на сон. Действительно, так не бывает на самом деле. Чушь, ересь, лишенная всякого смысла.

А может, Он сам меня нашел?

Мы стояли минуты две. Я в любую секунду ожидал, что полумрак старых канализационных труб осветят яркие прожекторы и зазвенят по бетону болванки парализующих гранат. Но все было тихо.

— Сделай это быстро, — сказал Дориан, зажмурившись. — Не тяни.

Проклятье! Я так не могу! Это неправильно!

Слишком… Слишком просто.

Я оттолкнул его в сторону и в бессильной злобе выругался. Не стесняясь в крепких выражениях, собранных за многие годы по злачным местам Империи.

— Но, ты же этого хотел? — растерянно произнес император.

— И что с того? — огрызнулся я. — Хотел, но не так.

— А как? — в голосе Дориана вновь появился интерес.

Я не ответил. По-прежнему продолжая сжимать бластер, пошел вдоль стены. Через несколько метров должна быть лестница, ведущая на верхний уровень, в помещения, которые предназначались для обслуживающего персонала. Теперь, когда всеми процессами заправляла электроника, в человеческом присутствии нужды не стало. Заброшенные площади обычно обживали бездомные, скрывающиеся от властей криминальные личности и, конечно же, крысы.

— Как ты здесь оказался? — не оборачиваясь, спросил я. Дориан топал сзади, стараясь не шуметь. У него это плохо получалось.

— Просто захотел, — тихо ответил он. — Второй раз в жизни просто захотел.

— А первый раз? — я остановился. Повернул голову.

— Посмотри на меня, — мальчишка замер. В его голосе скользнули повелительные нотки. — Мне давно за восемьдесят. Старики так выглядят?

— Уж лучше бы ты был стариком. Я повидал в своей жизни много маразматиков, инвалидов и прочих неполноценных. Я привык их прощать. Но ребенок, играющий во взрослые игры должен понимать, что и наказание будет иным. Ты просто захотел, и все тут же выполняется. Ученые ломают голову, чтобы остановить время для твоего тела. Тратятся миллиарды кредитов. А ради чего, спрашивается? Будет ли подобная процедура доступна простым смертным? Конечно же, нет.

— Не будет, — согласился Дориан.

— Вот именно, — продолжал я. — Вся галактика, весь мир крутится вокруг тебя, Император. Чего стоят человеческие жизни, если можно просто захотеть, и вместо какой-нибудь колонии на неприметной аграрной планете появится полигон для испытания нового оружия? Сколько подобного было, и сколько еще будет. Когда-то меня успели спасти сердобольные торговцы, а вот моим родителям не повезло. А может, наоборот повезло. Они погибли очень быстро, и не от луча бластера. Орбитальные бомбардировщики намного милосерднее имперских десантников.

— Мне жаль…

— Чего тебе жаль, Император?! — я едва сдержался, чтобы не ударить его рукоятью бластера. — Не смей произносить это слово! В твоих устах оно звучит как проклятье! Вот мне жаль, что я оказался не готов к такому подарку судьбы. Великие Боги, как же получилось, что ты, сбежав из дворца, очутился ни где-нибудь, а именно на Сандави? В вонючей норе, когда в ней случайно спрятался человек, ненавидящий тебя больше собственной жизни? Не понимаю!

— Могу я узнать твое имя? — Дориан смотрел мне в глаза. Это была просьба. Интонация обычного мальчишки. Слегка напуганного и голодного.

— Зови меня Рэй, — сказал я уже спокойнее.

Тем временем мы подошли к торчащим из стены ржавым скобам, выполняющим функцию лестницы. Забравшись наверх, я толкнул тяжелый люк, и тот совершенно свободно открылся. Значит, им не так уж редко пользовались.

— Поднимаешься?

Дориан будто ждал моего приглашения. И был уверен, что я его не оставлю.

Помещение технического персонала производило впечатление хорошо обустроенного жилища. Сквозь решетку в потолке проникал скудный дневной свет, позволявший разглядеть аккуратно разложенные на полу старые матрацы. В дальнем углу приютились несколько больших коробок, прикрытые сверху старым тряпьем. На стенах висели вырезанные из пластика журналов обнаженные женщины, среди которых присутствовали не только человеческие особи.

— Ты здесь живешь? — спросил Дориан, внимательно осматривая чужие вещи.

— Нет, — бросил я. Затем подошел к двери, ведущей в остальные помещения, и запер ее изнутри. Только гостей мне еще не хватало.

В одной из коробок обнаружились консервы. Я достал банку и протянул Императору.

— Что это? — тот удивленно покрутил ее в руках.

— Еда, — забрав обратно, с силой надавил на клапан. Запустилась реакция разогрева. — Из рациона твоих солдат.

Я никогда не видел, чтобы с таким аппетитом ели эту «замазку». Император хватал пищу руками, по подбородку тек жир. Он его размазывал грязными ладонями, и был счастлив. Обыкновенный мальчишка, с полным ртом каши. На Сандави таких тысячи, и многие из них точно также радовались бы дрянным солдатским консервам.

— Как же все-таки ты здесь оказался? — спросил я, наблюдая, как Император чуть ли не вылизывает уже опустевшую банку. — То, что «просто захотел», я уже слышал. Тебя сюда привезли и бросили одного? Без охраны?

— Меня никто не привозил, — ответил Дориан. — Я сам. Захотел покинуть дворец, и покинул.

— Незамеченным? — я покачал головой. — Чушь. Если, конечно… Ну да, Император ведь может себе позволить гиперпространственный прыжок из собственной спальни.

Дориан вдруг нахмурился, словно вспомнил о чем-то неприятном. Сказал:

— Я их всех ненавижу, Рэй. Если бы ты знал, как я их ненавижу. Лицемеры, подлецы! А ведь ты думаешь, что я во всем виноват. Правда, Рэй? Отсюда и желание твое покончить со мной раз и навсегда. Ты был моей последней надеждой. Я слишком боюсь смерти, чтобы наложить на себя руки. Поэтому, попросил Сферу перенести меня туда, где находится человек, больше всего жаждущий моей крови. Но, похоже, Сфера все-таки ошиблась. Может быть потому, что неспособна причинить прямой вред людям?

— Государственные тайны? — я приподнял бровь. Не к добру разговорился Император. Владеющий подобной информацией обычно долго не живет. Или он уверен, что никто уже не покинет этой комнаты?

Покосившись на запертую дверь, затем на люк в полу, я на всякий случай положил бластер на колени. Хватит с меня на сегодня пряток и бегства. Если что, буду бить на поражение.

— Я всего лишь марионетка, — продолжил тем временем Дориан. — Ты ведь не станешь ненавидеть куклу? Ты ненавидишь Императора. И никто даже не может предположить, что династия Галлор давно потеряла свободу. Нас предали, Рэй. Именем правителя творят страшные дела. Империя разлагается изнутри, и я ничего не могу сделать. Моя Воля больше ничего не значит.

Неужели он говорил правду? Император, заложник собственного государства. Мальчик, который так и не захотел взрослеть. Возможно, он думал, что оставаясь ребенком, сыщет в сердцах предателей хоть чуточку жалости. Его могли просто убить, заменить на андроида или послушного клона. Да, это будет конец правящей династии, но никто не посмеет возражать против новой. Скорее, наоборот. От лица Императора угнетая народ, находящиеся пока в тени «доброжелатели» скорее вызовут восстание. И то, чем я занимался последние несколько лет — прямое тому подтверждение. Волк-одиночка или группа вооруженных до зубов фермеров с какой-нибудь Обинари, рано или поздно свергли бы ненавистного тирана, несмотря на его юный возраст. Так было раньше, так будет всегда. Человеческая история хранит тысячи подобных фактов. Вот только оставалось кое-что еще…

— Сфера, про которую ты говорил. Что это? — спросил я Дориана.

— Подарок Богов, — тихо ответил тот. — Она досталась еще моему прадеду, и исполняет Волю только его прямых потомков. Сфера может практически все, Рэй. В руках мудрого правителя это идеальный инструмент, если уметь его правильно использовать. Благодаря Сфере мы сделали огромнейший скачок в развитии науки и техники. Научились возрождать из пепла города и целые миры. Смогли победить многие болезни.

— Но лучше всего вы научились убивать, — перебил я его. — За последнее столетие произошло три войны. Нет, даже не войны, а кровавых бойни. Имперские «берсерки» не знают равных по боевой мощи. Это тоже влияние Сферы?

— Да, — кивнул Дориан. — Я же сказал: она может все, кроме прямого убийства или причинения вреда разумным существам. И я остался единственным наследником рода Галлор.

Я чувствовал, что Дориан не врет. Или его лож так искусна, что неотличима от правды. Тогда стоит ли искать истину там, где ее может не оказаться?

— Чего ты сейчас хочешь, Император? — спросил я.

— Покоя.

— Я могу тебе его дать. Не сейчас. Позже. За покой придется сражаться.

— Сражаться? — в глазах Дориана появились искорки надежды.

— Да, сражаться. А еще ты должен рассказать, где находится Сфера.

* * *

Когда я понял, кого именно разыскивал имперский патруль, было уже поздно. Катер завис прямо перед нами, и луч прожектора ударил в глаза.

— Тебя они сразу убьют, — с холодным спокойствием сказал Дориан, закрывая руками лицо. — А меня доставят на Лорр, и все начнется заново. Лучше бы они меня не узнали…

— Ты использовал здесь, на Сандави, кредитную карту, или еще какой-нибудь личный документ? — спросил я, незаметно доставая бластер.

— Да, я попытался снять кредиты с резервного счета, — признался Император. — Ничего не вышло.

— Естественно. Операцию отследили, и на Сандави отправили половину флота. Очень неосмотрительно с твоей стороны было так подставляться.

Дориан попытался ответить, но его перекрыл властный голос, донесшийся из громкоговорителей катера. Нам предлагали не делать глупостей, и не сопротивляться. Можно подумать, мы собирались вступить в бой. Взрослый мужчина и мальчик — вдвоем против имперского патруля. А ведь они и не воспринимают нас всерьез.

В следующий момент я сбил Дориана с ног, а сам рванул из-под куртки бластер. Реакция у меня была отличная, и трое десантников, уже направлявшихся к нам, на мгновение замерли.

Бластер в режиме «травматики» — оружие настоящих садистов. Луч оставляет на теле глубокие ожоги, а если стрелять в голову, то жертва навсегда остается слепым инвалидом. В некоторых случаях происходит повреждение головного мозга той или иной степени тяжести. Все зависит от того, куда попал луч.

Я стрелял в голову. И не потому, что хотел изуродовать парней. Все дело в броне, которая на них была одета. Такая защита выдерживает заряд полной мощности, и уязвимым остается только лицо. Впрочем, даже если они в шлемах с опущенным стеклом — мало им не покажется. Не опасно, но чертовски неприятно.

Ответный выстрел едва не пробил мне руку. Нырнув за лежащий на боку торговый автомат, я обнаружил за ним мальчишку. Дориан лежал, свернувшись клубком. А в глазах — страх. Не он ли несколько часов назад искал смерть? Нет, теперь, скорее всего, не он. У этого мальчишки появился смысл жить.

— Давай, уходим! — крикнул я, таща его за собой в зияющий чернотой дверной проем полуразрушенного дома. Там хотя бы можно будет не опасаться атаки сверху. Стрелять вслепую патруль не станет — жизнь Императора слишком дорого стоит.

Мы бежали по темному коридору, спотыкаясь о старую мебель и ломаную бытовую технику. Будто кто-то специально возвел на нашем пути эти баррикады. Иногда среди мусора мелькали серые мохнатые тела крыс. Обнаглевшие животные не спешили скрыться, а с любопытством за нами наблюдали.

Неожиданно из двери очередной квартиры метнулась темная фигура. Я не успел увернуться, и моментально оказался на полу. Нападавший придавил меня сверху, не давая вздохнуть.

— Лежи тихо, — шепнул он. Я перестал сопротивляться. Мимо с громким топотом пробежали двое солдат. Нас они не заметили, а это означало, что незнакомец включил маскирующее поле. Дорогая штука, особенно на Сандави.

Как только опасность миновала, я вновь смог двигаться. Сел, огляделся. Рядом стоял Дориан, а позади него находился еще один человек в черном костюме. В руках он держал мощный штурмовой излучатель.

— Зачем они вас преследовали? — спросил тот, что меня прикрывал. Голос у него был спокойный, даже умиротворенный. Будто у достигшего духовного равновесия монаха.

Я кинул взгляд на Дориана. Сказал:

— Патруль интересуется только врагами государства. Ответ, мне кажется, очевиден.

— Это из-за вас на Сандави их столько? — проговорил второй, посматривая на свое запястье. То ли время засекал, то ли проверял меня детектором лжи.

— Да, — кивнул я.

— Вы очень не вовремя, — в голосе первого не было и намека на досаду. — Что ж, будем вносить коррективы.

— Они чистые, — выдал обладатель детектора, опуская руку. — Берем с собой?

— Придется, — согласился его напарник и, уже обращаясь к нам, добавил: — Идите с нами, если хотите жить. Мы вас не обидим.

Я и не сомневался в благих намерениях двух странных незнакомцев. Легкие десантные костюмы восьмого поколения, маскирующие поля, мощное оружие, — что еще могло быть в арсенале столь хорошо снаряженной группы? Подготовка выдавала опытных бойцов, но явно не имперской армии. И без знаков отличия. Диверсанты или наемники?

* * *

Я никогда не мог предположить, что на этой захолустной планете есть подземные убежища. Нас вели длинными коридорами, часто разделенными на секции с помощью тяжелых автоматических створок, и не раз по пути попадались спешащие по своим делам люди. Нет, это уже не походило на схрон диверсантов, как я думал вначале, а казалось хорошо обустроенной базой некой тайной организации. Мои сомнения вконец рассеялись, когда нам навстречу попалась группа пилотов. На каждом из них был одет лётный костюм со встроенной системой жизнеобеспечения, модулем кибердоктора и блоком нейронной связи с кораблем. Подобную роскошь могла позволить себе только очень влиятельная организация, принадлежащая не менее влиятельному и сильному государству.

— Ждите здесь, — приказал один из сопровождавших, когда мы оказались в небольшой комнате, посреди которой стоял металлический стол и два стула. Прямо над столом в воздухе висел небольшой, размером с футбольный мяч, робот-охранник. При нашем появлении его объективы пришли в движение, а из сферического тела показался раструб бластера. Мигнул индикатор фиксации цели.

— Код: четыре семь девять. Взять под охрану, — добавил второй, прежде чем дверь закрылась, и мы остались под присмотром стража.

— Не нравится мне все это, — сказал я, усаживаясь на стул. Как оказалось, его ножки были намертво прикручены к полу. — Совсем не нравится.

Дориан молчал. Он прекрасно понимал, что робот наверняка передает происходящее в помещении своим хозяевам, и старался держаться от него подальше.

О нашем существовании вспомнили минут через пятнадцать. Дверь с лязгом открылась, впуская коренастого мужчину лет сорока, одетого в обычный здесь черный костюм. Его чуть раскосые глаза смотрели настороженно, лицо оставалось спокойным.

— Меня зовут Эб, — представился он. — У меня нет военного звания, поэтому можете обращаться ко мне по имени. Я буду с вами работать.

Дориан вздрогнул. Он старался держать голову так, чтобы лицо оставалось в тени. До сих пор ему это удавалось.

— Ты и на вопросы ответишь? — спросил я, пробуя на прочность грань доверия.

— Не на все, — признался Эб. — А вот сам буду задавать их много, и попрошу не лгать. В ваших же интересах. Итак, приступим.

Неожиданно Дориан закричал, схватился за голову и, попятившись, забился в дальний угол комнаты.

— Нет, нет, — повторял он, сжимаясь в комок. — Не надо…

Я вскочил, недоуменно уставившись на него. Но это был не конец представления. Следующим взвыл Эб. Он задергался, как эпилептик, лицо побледнело, а спустя несколько секунд в комнату влетели два человека и мигом увели его прочь. Робот-охранник на произошедшее даже не отреагировал.

Мы опять остались вдвоем.

— Что произошло? — я присел рядом и Императором, дотронулся до его плеча. Тот еще сильнее вжался в стену. — Тебе плохо?

Дориан поднял голову. Глаза его были красные. Видимо, полопались сосуды.

— Они не люди, Рэй — прошептал он. — И они знают, кто я. Это плохо.

— Ты встречал их раньше?

— Я могу Видеть, — выдохнул Дориан. — Они тоже. Мы пытались прощупать друг друга, но я не смог закрыться.

Я на мгновение замер, переваривая услышанное. Затем спросил:

— Ты телепат?

— Нет, это другое, — ответил Император. — Этим даром владеют лишь те, кто общался со Сферой. Она меняет нас изнутри, оставляет свою частичку. Навсегда. И… Давай я тебе все покажу. Так будет лучше.

Он посмотрел мне в глаза, и я вдруг почувствовал, как проваливаюсь в бездну.

Огонь и лед. Свет и тьма. Я находился между ними, и в тоже время был частью их. Больше галактики, меньше атома. Из крайности в крайность. Непонятная человеческому разуму пустота. Необъятная и необъяснимая.

Затем я увидел Сферу. Хрустальный шар не больше метра в диаметре, а внутри него бился синий цветок огня. Рядом стоял человек. Нет, существо, очень похожее на человека. И оно протягивало к Сфере свои четырехпалые руки, жестикулировало, что-то говорило. Огонь слушал, и ждал.

Спустя минуту в руке существа сверкнул тонким лезвием клинок. Брызги белой, как молоко, жидкости оросили пол. Что это? Кровь?

Господи, как много крови. Оно же умирает. Принесло себя в жертву, но ради чего?

Пламя стало ярче. Всполохи прошли сквозь хрустальную оболочку, скользнули туда, где свернувшись калачиком, лежало дергающееся в последних конвульсиях тело.

Одновременно с этим по другую сторону Сферы в воздухе появилась крохотная частица материи. Она росла с каждой секундой, меняя форму, будто кусок пластилина в невидимых руках ребенка. Зрелище потрясало и завораживало. Нечто необъяснимое… Наверное, так могла зарождаться первая планета под гибкими пальцами Творца. Что значат законы мироздания, если их так просто нарушить? Сфера живет другими законами, или совсем без них. Вне пространства, вне времени.

Материя приобрела форму, став черным куском трубы около метра длинной. С металлическим лязгом предмет упал на пол.

Будто разбуженное этим звуком, существо медленно поднялось на ноги. Ни раны на груди, ни следов крови. Только черные зрачки подернуты поволокой, как после долгого сна. Оно наклонилось, подбирая подарок Сферы. Затем положило на плечо, и тонкий белый луч ударил в один из стоявших у дальней стены манекенов, прожигая в нем аккуратное отверстие.

Оружие? Господи, это всего лишь оружие! Нерукотворный механизм, полученный ценой жизни. Вне законов этого мира, вне подчинения причинно-следственным связям. Смерть, породившая выстрел, а не наоборот. Необъяснимая и непонятная человеческому разуму Пустота.

Я лежал на полу. Эластичное покрытие, похожее на вспененную резину, было слегка теплым. Мелкая вибрация и отдаленный гул говорили о том, что нахожусь на борту какого-то транспорта. Скорее всего, космического корабля. Десантного костюма на мне уже не было. Вместо него — серые брюки и такая же серая куртка. Интересно, сколько же времени я пробыл в гипнотическом сне?

Перевернулся на спину, и увидел над головой едва проступавшие сквозь серую пелену россыпи звезд. Так и есть, находимся в гиперпространстве. Значит, прошло уже несколько часов, а может дней. Корабль чужой, с прозрачным куполом. Раньше таких не встречал.

Рядом сидел Дориан. От грязного мальчишки не осталось и следа. Теперь на нем была вполне добротная одежда, длинные светлые волосы заправлены в аккуратный хвост. И до боли знакомый профиль лица. Император, каким его видели миллиарды подданных. Каким я его ненавидел.

— Это был мир далекого будущего, — сказал он, придвинувшись ближе. — Ты видел, как они используют Сферу. Чудовищно и нелепо, но у них нет выбора. Эбару нечего ей дать, кроме своей крови и плоти. У них внутри пустота.

Пустота? Ну, конечно. Необъяснимая и непонятная человеку…

— А ты? Что даешь ей ты? — спросил я. Горло пересохло, очень хотелось пить.

— Себя, — выпалил Император. — Свои воспоминания, чувства, эмоции. Сфера ничего не делает даром. За все надо платить. И цена у каждого своя. Кровь со временем восстановится в первоначальном объеме, впрочем, как и плоть. Но память уже не вернуть. Не вернуть ни любовь, ни ненависть. Я променял любовь на то, чтобы остаться ребенком. Я даже не знаю, любил ли когда-то. И любили ли меня. Помнишь, я говорил, что ненавижу предателей, что меня окружали? Я врал тебе. Ненависти тоже не осталось. Она пошла в оплату моего бегства. И, кстати, я видел твою смерть, Рэй.

Я встрепенулся. Быстро сел, едва не потеряв сознание. В глазах все поплыло.

— Когда? — только и смог выдавить из себя.

— Раньше, — Дориан опустил взгляд. — Когда я уходил с Лорра, портал выкинул меня как раз возле твоего трупа. Дыра в груди еще дымилась, а невдалеке стоял какой-то человек с бластером. Он увидел меня, и стал поднимать оружие. Наверное, Сфера осознала грозящую мне опасность, потом поняла, что объект — цель перехода, — уничтожен, и тогда произошел второй скачок. На десять дней назад. Я знал, где тебя искать, поэтому мы встретились.

Нет, Император не врал. Он и про ненависть не врал. Просто еще помнил ее вкус. Она осталась призрачной тенью, не имеющей основания. Так бывает. Как фантомные боли в ампутированной когда-то ноге. Со временем забудется, канет в небытие, превратится в необъяснимую и пугающую пустоту.

Значит, он видел мою смерть. Как мог тогда смотреть мне в глаза, помня их мертвенную неподвижность? Помня дыру в груди, запах горелой плоти. Он разговаривал со мной, а представлял раскинувшийся на земле изуродованный труп. Чудовищно и непостижимо.

Интересно, ради чего он меня спас? Чтобы я нажал курок смотрящего на него бластера? Нет, Император уже знал, что я не смогу это сделать. Он все заранее знал. Просто ему нужен был…друг?

— Друг, — одними губами произнес я. И рассмеялся. Тихо, беззвучно. Заклятый враг, и единственный, кто может стать другом.

Дориан улыбнулся. Он услышал меня, и не стал возражать. Сказал:

— Мы скоро прибудем на Лорр. Ты ведь давно хотел там побывать, Рэй?

— Давно хотел, — проговорил я. — Да и хотел ли? Во всяком случае, не в качестве пленника, и не на корабле чужаков.

— Эбару нам помогут, — уверенно сказал Император. — Их готовили к нападению на Лорр. С тех самых пор, как создали первую особь. Они обосновались на Сандави задолго до появления там человека, поскольку планета стратегически удачно расположена. Эбару были и на Лорре, и на Земле. Они искали Сферу во времени и пространстве. И теперь нашли ее.

— Заберут? — спросил я, уже заранее зная ответ.

— Да, и это будет лучше для всех. Эбару — ее порождения. Кто-то из моих далеких потомков пожертвовал собой ради появления этой расы охотников. Он знал, как можно спасти Империю. Теперь и я знаю.

Корабль затрясся мелкой дрожью. Серая мгла исчезла, уступив место привычной черноте космоса, усыпанной бриллиантовыми россыпями звезд. Я видел, как над нами пронеслись два каплевидных корабля, и вокруг одного из них вдруг вспыхнул ореол защитного поля. В него явно попал заряд. Потом еще и еще. Затем картинка сместилась, и перед моим взором возник угловатый силуэт одной из орбитальных крепостей обороны Лорра. Всего их было семнадцать.

— Нам не пройти сквозь оборону, — с полной уверенностью сказал я. — Это самоубийство.

— Возможно, — согласился Дориан. — Но нам ничего не грозит. Эбару все просчитали. Я нужен им, чтобы забрать Сферу без дополнительных проблем. Она может не подпустить к себе других.

Едва Император замолчал, я почувствовал, как воздух вокруг меня начал густеть. Он словно превращался в вязкий кисель, но дышать от этого не становилось труднее. Минуту спустя воздух вновь стал прежним. А за стеклом купола корабля начали дергаться звезды, очертания темной крепости обороны вдруг стали таять прямо на глазах, и через мгновение она исчезла. Мы разминулись во времени.

Эбару действительно все просчитали. Для тех, кто научился управлять временем, не существует преград, кроме собственных границ морали, закона, чести. А имеет ли их Пустота?

Диск Лорра на расстоянии в миллиарды километров казался чеканной монетой из желтого металла. Очертания материков едва различимы, и единственный океан мутной кляксой расползался по всей поверхности планеты. И возможно, она еще не знала, что такое человек.

Я впервые видел Лорр вживую, сквозь прозрачный колпак чужого корабля. Беззащитный мир, который станет, а может, когда-то был столицей Империи. Им восхищались и его ненавидели, боялись и жаждали уничтожить. Символ монархии. Образ, сошедший с сувенирных открыток. Достаточно одного бомбардировщика с каонными бомбами на борту, чтобы раз и навсегда поставить жирную точку.

— Ты можешь Видеть пилота? — спросил я Дориана.

— Нет, — тот покачал головой. — Они больше не открываются. Да и меня не трогают. Ты чего-то боишься, Рэй?

— Не доверяю им, — честно признался я. — Зачем нужно было столько готовиться к атаке на Лорр, чтобы потом бежать в прошлое? Или будущее? Смотри, планета беззащитна, как ребенок, — я ткнул пальцем вверх. — Ради чего стоило тратить силы?

— Ради Сферы, — сказал Император. — В том промежутке времени, где она существует, есть системы обороны. Так или иначе, придется принять бой. Если не на орбите, так в атмосфере. Или даже на поверхности.

— Ты уверен, что им нужна только Сфера?

Дориан секунду помедлил. Потом сказал:

— Эбару не стремятся к власти, Рэй. Им это чуждо. Они созданы всего лишь как исполнители.

Корабль тряхнуло. Я поднял голову и увидел за стеклом размытую пелену облаков. Мы входили в атмосферу. Гравикомпенсаторы хорошо справлялись со своей задачей, перегрузок почти не чувствовалось. Ощутимая разница со старыми имперскими челноками, на которых мне раньше приходилось летать.

Еще несколько минут, и мутное желтое небо заняло собой все пространство вверху. Я видел, как проносились мимо другие корабли Эбару. Их было не меньше десятка. Но то, что они делали, заставило сердце сжаться в ледяной комок.

Чужаки сбрасывали вниз небольшие блестящие цилиндры. Бомбы? Контейнеры с биологическим или химическим оружием? Боевых роботов?

Никогда не думал, что способен так паниковать. Эти контейнеры могут пролежать в земле тысячелетия, чтобы в один день выпустить наружу свое смертоносное содержимое. Удар из прошлого.

Схватив Императора за отвороты куртки, буквально поднял над полом и начал трясти, как тряпичную куклу.

— Ты же говорил! Так не должно было случиться! Не должно! Ты слышишь, Император?!

Дориан высвободился одним движением руки. Какая-то неведомая сила вдруг отшвырнула меня в сторону, едва не размазав по переборке. А он так и остался висеть в нескольких сантиметрах от пола. Затем плавно опустился.

— Все будет хорошо, Рэй, — спокойно сказал Император. — Значит так нужно. Я пока еще вправе решать судьбу своей планеты.

Воздух сгустился. Мы вновь прыгнули сквозь время. А вместе с этим небо взорвалось ослепительной вспышкой. Корабль затрясся, и начал падать. На этот раз гравикомпенсаторы не работали.

Падение длилось целую вечность. Потом на удивление плавная посадка. И тишина.

Грохот открываемого люка окончательно привел меня в чувства.

— Пошли, — прозвучал над ухом лишенный эмоций голос. — Быстрее.

Зрение еще не восстановилось, и я видел вокруг лишь мутные радужные пятна, сквозь которые проступали темные размытые силуэты. Меня куда-то потащили. Прочь из корабля, подальше от разбитой скорлупы…

— У нас не было другого выхода, — как бы оправдываясь, говорил все тот же голос. — Использовали только ионные и электромагнитные бомбы. Население практически не пострадало.

Кому он объясняет? Императору? Правителю, собственноручно отдавшему свой дом, свой оплот на растерзание? Люди никогда не простят ему предательства. Хоть они и остались в большинстве своем живы, но вокруг теперь совсем беспомощный мир. Машины, флаеры, корабли — всего лишь груды бесполезного металла. Нет связи, нет подачи энергии в дома. Ничего не осталось от прежней жизни. Удар из прошлого — это даже не подлость. Это жестоко, мерзко, как выстрел в спину. Только Эбару все равно. Они не люди.

— Не злись, Рэй, — Дориан шел рядом. Я едва различал его тонкую мальчишескую фигуру на фоне черных силуэтов солдат. — Выбора действительно не было. Там, на подземной базе Сандави, я закричал не от боли. Через того, кто называл себя Эбом, я увидел его создателя. Вернее почувствовал психологический след. Так происходит, если человек отдает себя Сфере целиком. И это отнюдь не от хорошей жизни. Я ощутил его, Рэй. Чего стоили мои жалкие страдания, мое желание умереть? Прихоти капризного ребенка, не более того. Будущее намного страшнее, чем можно себе представить. Мир, где Сферой могут пользоваться рожденные ею создания, уже обречен. Он проклят Богами.

— Ты поэтому позволил разрушить настоящее? — спросил я.

— Да, — тихо произнес Дориан. — Мы создадим теперь свое будущее. Своими руками, без чьей либо помощи. В этом его ценность. Осторожно, ступеньки.

Несмотря на предупреждение, я едва не споткнулся. Меня вовремя кто-то подхватил и, держа за рукав, повлек за собой. Мы поднимались по длинной прямой лестнице, ведущей, скорее всего, к парадному входу во дворец. Несколько раз слышалась какая-то возня, удары, крики. Миновали зал. Дальше начались бесконечные коридоры, и уже никто не решался вставать на пути отряда Эбару. Дориан топал теперь впереди, показывая дорогу. Он был дома.

Когда мы достигли самой секретной комнаты в Империи, зрение ко мне почти полностью вернулось. Сфера покоилась на постаменте из черного полированного камня, и я смог по-настоящему оценить ее величие и чуждую человеческому глазу красоту. Синий огонь внутри вспыхнул, будто приветствовал незваных гостей. А может, соскучился по Императору. В воздухе запахло озоном.

Эбару рассредоточились по периметру комнаты. Без маскировки их лица теперь мало походили на человеческие. Бледная, почти прозрачная кожа, вместо носа — небольшая выпуклость, узкое ротовое отверстие. Вот только глаза почти как у людей.

— Я попрощаюсь, — сказал Дориан, и направился к Сфере. Он шел медленно, неуверенно. Будто перед прыжком с высокой скалы.

Я почувствовал тревогу слишком поздно. Император вытянул вперед руки, словно хотел согреть озябшие пальцы о языки синего пламени. Огонь яростно вспыхнул, и рванул наружу.

— Я твой целиком, — фразу скорее можно было прочитать по губам, чем услышать. — Я твой. Забери меня без остатка.

— Нет! — я рванул к нему, но Дориан отшвырнул меня тем же приемом, что использовал на корабле.

Пламя уже вовсю бушевало, пожирая один за другим корчащихся в агонии Эбару. Они падали, и рассыпались в прах. Лишь одинокая фигура Императора стояла на прежнем месте, воздев руки вверх. А я лежал в двух метрах от него, прикрытый от мечущихся синих сполохов его волей.

— Я понял, Рэй, — заворожено проговорил Дориан, продолжая смотреть на сверкающую бликами Сферу. — Пустота — это не значит, что там ничего нет. Просто мы не научились ее видеть. Мы еще не готовы. В древности люди тоже думали, что там, где океан сливается с небом, находится край земли. Они поняли, что ошибались, лишь построив корабли и переплыв на ту сторону. Придет время, и мы тоже построим свой «корабль». Не получим его даром, а именно построим. Кровью и потом. Сотнями проб и миллионами ошибок. Тогда мы будем готовы.

Все произошло очень быстро. Пламя втянулось в хрустальный шар, который стал размером не больше яблока. Еще миг, и с громким хлопком Сфера исчезла, дыхнув на меня волной горячего воздуха.

Я метнулся к лежащему на полу Дориану. Лицо у него было бледное, глаза закрыты.

— Император! — потряс его за плечо. — Дориан! Очнись!

Тот улыбнулся. Не открывая глаз, сказал:

— Она меня не стала забирать. Она чувствовала, что не нужна здесь больше. Я просто помог ей уйти.

— Куда ты ее отправил?

— В будущее, Рэй. В такое далекое будущее, насколько это возможно. И ты даже не представляешь, какая она красивая, когда летит. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь ответа, Император взял меня за руку. В глазах потемнело, и я вдруг оказался в открытом космосе. Бесчисленные россыпи звезд, собирающиеся в огромные галактики, облака пыли и блуждающие в пространстве метеоры, — без преграды в виде обзорного триплекса корабля все воспринималось по-другому. Я будто смотрел чужими глазами. А прямо передо мной плыл в пустоте антрацитово-черный дракон. Звезды отражались в его чешуе, и казалось, будто он светится изнутри тысячами крохотных светлячков. Перепончатые крылья грациозно двигались, заставляя работать одному ему известные законы физики. А может, он сам их создавал. Ведь для драконов нет ничего невозможного.

Распутье

Я больше не боюсь темноты. Вязкая черная мгла, до вчерашнего дня окружавшая меня, вдруг исчезает. Едва начал воспринимать ее как часть своей жизни, как среду обитания. Мы только успели присмотреться друг к другу, поняв, что не враги, и страх, недоверие, настороженность уже неуместны. И она вдруг оставляет меня. Выплевывает, словно нечто противное. Предательница! Значит, я не успел стать ее другом? Ведь друзья так не поступают.

Весь мир вокруг превратился в хаос светящихся ломаных линий. Он непонятен и вызывает страх. И самое страшное, что в нем нет больше Насти. Я пока еще слышу ее, но увидеть уже никогда не смогу.

— Настя, — шепчут мои губы. Пытаюсь найти свою жену, но руки цепляют пустоту. Она как призрак. Холодный и бестелесный.

— Костя, я здесь, — ее голос едва слышен. Тусклый, лишенный всяческих эмоций. — Я здесь, на диване. Мне очень… очень больно.

Я вижу диван: несколько ярко-зеленых горизонтальных линий и затейливая фиолетовая спираль вместо спинки. Но он пустой. Протягиваю руку, и пальцы касаются льда.

— Настя?

Лед дышит. Лед живет теперь своей жизнью, в своем мире, который с каждым днем все дальше и дальше от меня.

Сжимаю холодную руку Насти, шепчу ей:

— Все будет хорошо, милая. Это поначалу больно. Потерпи немного…

Кого я уговариваю? Еще недавно сам так лежал, до хруста стиснув зубы, обхватив руками разламывающийся на куски череп. Порой просто хотелось выйти на балкон, вдохнуть полной грудью осенний промозглый воздух, перегнуться через узкие, подернутые ржавчиной перила, и метнуться навстречу свободе. Если бы у меня тогда нашлись силы подняться…

«…Эпидемия африканского гриппа продолжается. На сегодняшний день госпитализировано уже свыше трехсот пятидесяти тысяч человек. И это только на территории северной Африки. Также выявлены отдельные случаи заражения в Соединенных Штатах, Китае, Индии. Специалисты во всем мире пытаются остановить распространение опасной инфекции.

Еще раз напоминаем о симптомах: резкое повышение температуры тела, сильные боли в затылочной части головы, частые кровотечения из носа, реже ушей. Если вы вдруг обнаружили у себя хотя бы один из этих симптомов, немедленно обратитесь к врачу. Поймите, своевременное обнаружение инфекции может спасти тысячи человеческих жизней…»

Я ничем не могу помочь Насте. Сейчас все зависит только от нее самой. Она борется один на один с этой жуткой болью, и даже не догадывается, что все уже кончено. Последняя битва была проиграна, когда я не смог ее увидеть. Те, кто остается, всегда видны в темноте. А ее темнота поглотила. Забрала у меня навсегда.

— Настенька, милая, — шепчу я, касаясь ледяной руки. — Осталось недолго. Ты должна бороться с ней. Не дай боли овладеть тобой. Я здесь. Я рядом.

Чего стоят мои слова, если они неправда? Всего лишь ложная надежда обреченному на смерть. Нужно ли это ей, я не знаю. Возможно, надо мне самому. Чтобы совсем не сойти с ума. Ведь со мной теперь останется маленькая Полинка — наш с Настей плод любви.

Малышка еще спит. Ее боль не так сильно мучила, и я смог увидеть дочку раньше, чем понять утрату. Дети вообще легче переносят болезни. Вот только как ей объяснить, куда исчезла мама? Она скоро проснется и… Что я ей скажу? Что?

Вот, уже слышу тихий плачь. Там, в соседней комнате, за завесой из переплетений синих и оранжевых нитей, за пеленой мерцающих белых звезд бьется и пульсирует маленький пурпурный комочек.

Я прекрасно понимаю, что если сейчас покину Настю, то уже никогда не смогу ее найти. Ее почти уже неслышно.

— Прости, милая.

Я иду к дочери. Комочек из пурпурного уже стал багровым, а это означает страх. Не знаю, почему, но каким-то образом могу читать эмоции Полины. Возможно, смогу также понимать и других людей. Когда выйду из замкнутого пространства квартиры — хаотически переплетенных световых стеблей разных цветов и толщин. Так теперь выглядят стены, пол и потолок. Не банальные панели из железобетона, брезгливо прикрытые слоями штукатурки и обоев, а нечто абстрактное, воздушное, до безумия прекрасное.

Полина видит меня, и перестает плакать. Ее маленькое тельце светлеет, становясь нежно-розовым пушистым клубком света. Я беру ее на руки, прижимаю к себе, и в тот же миг ощущаю, как из моего тела вырываются зеленые сполохи. Они обволакивают девочку, становясь вокруг нее тонким мерцающим ореолом из любви и заботы. Полина вновь засыпает в созданном мной коконе. Это на какое-то время убережет ее от наивных детских кошмаров.

— Спи, Полинка. Спи, солнышко. Все будет хорошо…

«…Кто-нибудь может сказать, что происходит с миром? Это апокалипсис? Тогда почему никто не умирает? Страдают от боли, но упорно продолжают жить. Неужели все-таки наказание свыше за грехи наши тяжкие? Тогда искупим ли мы через мучения свою вину или будем прокляты навечно? Множество вопросов, ответы на которые каждый сможет найти для себя сам.

На мир обрушилась чудовищная по масштабам эпидемия, не унесшая до сих пор ни одной человеческой жизни. И мало того, она поглотила прочие опасные вирусы. Действительно опасные. Как это понимать? Как? Кара это или все-таки спасение? И уже никто не удивился, когда ученые обнаружили, что головные боли на самом деле вызывает маленькая, размером с горошину, опухоль. У каждого, кто перенес грипп…»

— Настя! — я безрезультатно пытаюсь найти жену. Прекрасно понимаю, что ее больше нет с нами, но не оставляю попыток. Порой мерещится движение холодного воздуха, будто рядом кто-то проходит. Шелест одежды или едва уловимый запах духов. Вслушиваюсь в звуки окружающего пространства в надежде выцепить родной сердцу голос. Однако теперь меня обволакивает звенящая тишина. Новый мир еще не может говорить. Он даже не младенец, а эмбрион, питающийся соками матери. Он только-только начал зарождаться.

И в следующий момент тишину пронзает звонок…

2.

Подхожу к двери. Открываю, даже не смотря в глазок. Я уже знаю, кто стоит там, на сырой и прокуренной лестничной площадке.

Я его жду.

— Здорово, Кирилл, — хмуря брови, произносит Николай, мой сосед из тридцать первой. Здоровенный, метра два ростом майор ВДВ. Бывший, правда. Теперь медленно спивающаяся, теряющая облик пародия на человека. Говорят, еще в Чечне сломался.

— Заходи, — киваю я соседу и делаю шаг назад. Майор протискивается в тесный коридор моей «однушки». Странно, от него сегодня совсем не несет перегаром. Да и побрился, кажется. Неужели вспомнил, что человеком быть не самое последнее дело?

Мы прошли на кухню.

— Пиво будешь? — спрашиваю я, уже открывая дверцу холодильника.

— Кофе, если можно, — говорит тот, усаживаясь за стол. — Пиво как-нибудь в следующий раз попьем.

— Ты уверен? — с сомнением переспрашиваю. Образ трезвенника майору совсем не идет. Будто обезьяна, решившая стать дайвером. Глупо, нелепо и смешно.

— Уверен, — кивает Николай.

Я пожимаю плечами. Достаю из шкафа растворимый кофе, две чашки. Чайник только-только начал закипать.

— У меня к тебе разговор, Кирилл, — как-то неуверенно проговорил майор, перемешивая на дне кружки кофейный порошок с сахаром. — И разговор очень серьезный. Да сядь ты, наконец! Хватит суетиться!

Я падаю на табурет, демонстративно кладя руки на стол. Майор минуту молчит, будто набирается сил перед решающим поединком. Затем говорит:

— Слушай, Кирилл. Я, конечно, понимаю, что в это трудно поверить, но тебе нужно знать правду. Видишь ли, мир вокруг, и я в том числе — это часть твоего субъективного пространства. Они существуют лишь у тебя в голове. Огромный мир, отражение реальности. И не более того.

— Значит, я здесь Бог? — усмехаюсь. Интересно, когда майор успел променять стакан на что-то более серьезное? — А ты, видимо, добрый Морфиус?

— Идиот! — тот вдруг вскакивает, глаза горят бешенством. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи: рассвирепевший майор ВДВ — зрелище не для слабонервных. — Ты представить себе не можешь, чего нам стоило достучаться до тебя! Мы двое суток глаз не смыкаем! Весь мир рушиться к чертовой матери, а ты ерничаешь! Эх, дать бы тебе по морде.

Последние слова сосед проговорил со спокойствием разочаровавшегося в жизни интеллигента. Он снова садится на старый табурет, подпирает голову руками и, закрыв глаза, сидит минут пять. Я тоже ничего не говорю. Кто знает, что у него сейчас твориться внутри? Может, это я нахожусь в его субъективном пространстве? В мире, родившемся в сознании человека, последние пять лет посвятившего общению с зеленым змием. Этакая галлюцинация.

— У тебя водка есть? — вдруг спрашивает майор. Вот, теперь все становится на свои места. Банально до омерзения.

Молча достаю из холодильника запотевшую бутылку. Ставлю на стол. Майор одним движением высыпает в раковину так и не дождавшийся кипятка кофейный порошок, и освободившуюся кружку от души наполняет «белой». Затем залпом выпивает.

— Лучше? — с некоторой иронией спрашиваю я.

— Ты в коме, Кирилл, — вполне серьезно заявляет майор. — Лежишь в медотсеке на международной лунной базе. Еще не до конца потерявший связь с внешним миром, что позволило нам с тобой увидеться. Просто ты потерял сознание где-то на полпути от Земли. Хорошо, хоть автоматика корабля не подвела, и мы смогли его благополучно посадить. Знаешь, как трудно сажать такие «беспилотники»? Без малого семь часов возле монитора, литра два кофе и миллионы моих бедных разрушенных нервных клеток. А ты тут откровенно смеешься мне в лицо!

— Коля, ты бредишь! — меня начинает раздражать его уверенность. Как он смеет говорить, что я в коме?! И что я… на Луне! Кем он себя возомнил, умник?!

— Я не Коля! — майор ударяет кулаком по столу. — Это только иллюзия! Меня зовут Эдвард Майерс. Я астронавт.

— Во как! — я повторяю его жест, но только ладонью. А ларчик-то, оказывается, просто открывался. Белая горячка во всей ее красе! Эх, Коля, Коля. Что же тебя жизнь нормальная не устраивает? Еще же не поздно вернуться… Или уже ступил за край?

— Ладно, Кирилл, — майор поднимает руки, будто решает сдаться. — Я тебе все расскажу, и ты меня внимательно выслушаешь. Не перебивая. А потом сам решишь. Если мне не удастся тебе доказать свою правоту, я уйду навсегда. Согласен?

— Нет, — говорю я. Смотрю в серые глаза соседа. — Если я не поверю, то ты отправишься в объятия веселых ребят в белых халатах. Они любят астронавтов, мистер… Майерс?

— Идет.

Теперь наливаю водки я, выпиваю и, закусив куском колбасы, подхожу к окну.

Город еще спит, закутавшись в предрассветные сумерки. Ни людей на улице, ни машин. Мрачное утро.

Я слушаю майора, не перебивая, и когда тот заканчивает говорить, лишь качаю головой.

— Бред. Просто бред. И эта теория эволюции сознания…

— Ну, почему же бред? — сосед с серьезным видом берет бутылку с водкой и выливает ее содержимое в раковину. Я не нахожу слов, и только наблюдаю, как толчками, с бульканьем, панацея от многих людских бед покидает стеклянный сосуд. — А ведь ты мне так и не поверил, Кир. Что ж, я не ждал скорой победы. Пойдем.

— Куда?

— Искать ответы, — майор открывает дверь квартиры и выходит на лестничную площадку. Я иду следом. — Если придерживаться этой самой теории, то твое сознание сейчас находится в состоянии стасиса. Процесс перестройки прервался, едва твой корабль удалился от Земли. Поэтому, пока он снова не запустился, у нас есть шанс разобраться в происходящем. Вся надежда на тебя, Кир.

— Как я это сделаю?

— Я тебе помогу, — сосед останавливается перед своей квартирой, открывает дверь. За ней, вопреки здравому смыслу, начинается длиннющий коридор с множеством зеркал в рост человека. Словно бесконечная комната смеха. — Это ячейки твоей памяти. Искать надо среди них. Я очень хотел бы пойти с тобой, но тогда твой мозг уже невозможно будет восстановить.

Я стою на пороге, не решаясь войти. До меня окончательно доходит, что майор прав, и все вокруг лишь иллюзия. Мое субъективное пространство, мой маленький мир, в котором вдруг появился нежданный персонаж, перевернувший с ног на голову действующие порядки, законы, правила…Майор? Почему все-таки майор? Я ведь никогда особенно не питал к нему симпатии. Скорее жалел, сочувствовал. Как врач возле постели неизлечимо больного пациента. В его силах только облегчить страдания препаратами, так и я иногда помогал ему деньгами, когда видел, что тот совсем плох и вот-вот загнется.

— Почему зеркала? — спрашиваю я, переступая порог.

Майерс не отвечает. Затем дверь за моей спиной с лязгом закрывается, и я остаюсь один. Осторожно подхожу к первому зеркалу. Что там, по ту сторону? Фрагменты моей жизни? Но хочу ли я все это пережить заново? Многое уже успело забыться, и вряд ли сейчас смогу сказать, каких моментов было больше: хороших или плохих, грустных или веселых. Всего помаленьку. Что-то никогда не захочется вспоминать, а что-то не выкинуть из головы, даже если очень постараться. И, как правило, все самое плохое будет в памяти до конца. Здесь, как отражение в одном из этих сотен зеркал. Может быть именно в этом, перед которым я стою. А может в следующем.

Меня начинает пробирать озноб. Делаю усилие над собой, и заглядываю в бездну…

Сегодня уроки закончились раньше. Увлекаемый толпой одноклассников, я выбежал на школьное крыльцо. Запыхавшийся, кое-как накинувший пальто и обмотавший вокруг шеи шарф. Шапка при этом застряла где-то в рукаве, но мне было не до нее. Ведь мир вокруг стал белым, чистым и новым, а в воздухе появился ни с чем несравнимый запах первого снега. До настоящей зимы еще далеко, и он вскоре растает, превратившись в грязную кашу под ногами. Однако все это будет потом…

Ловко увернувшись от летящего в мою сторону снежка, я провел рукой по перилам, собирая в ладонь «ответный снаряд». Пальца ломило от холода, но мне сейчас было не до таких мелочей. Повернулся к предполагаемому противнику, и…

Пашка Казаков долго не сознавался, что в тот день специально булыжник снегом облепил. Меня уже выписали из больницы с забинтованной головой, а он в школе так и не появлялся. Может, стыдно ему было передо мной, или строгие родители наказали. Зато потом мы с этим светловолосым мальчишкой очень сильно сдружились….

Неожиданно зеркало становится мутным. Оно будто сливается со стеной, и в следующий момент переворачивается, и я вижу его другую сторону.

Снова заснеженное школьное крыльцо. Дети выбегают звенящей гурьбой, и позади них несусь я. Едва ступив на лестницу, вдруг поскальзываюсь, теряю равновесие, а спустя мгновение уже лежу на спине. Из-под головы медленно расползается, впитываясь в снег, алая лужа…

Зеркало вновь делает оборот, и я понимаю, что передо мной оказывается его третья сторона. Но ведь так не бывает! Зеркала ведь по определению плоские. Или все же нет?

Сквозь зарешеченное окошко всматриваюсь в полумрак тесной тюремной камеры, где едва можно различить сидящего на нарах молодого, побритого на лысо парня. Он смотрит немигающим взглядом в пустоту, слегка покачивается, а потом поворачивает голову ко мне. Я невольно вздрагиваю. В этом человеке теперь трудно узнать Пашку, но это точно он. Другой Пашка Казаков, который так и не стал мне другом. Еще мальчишкой так и не сумевший понять, что у любого озорства есть грань, и за нее лучше никогда не переступать.

Что же ты натворил, Пашка?! Убил? Ограбил? Изнасиловал? Неужели там, в далеком детстве, случайно попав камнем мне по голове, ты только так смог вовремя остановиться? Почему нам всегда приходится кем-то или чем-то жертвовать, чтобы встать на нужный путь? И зачастую получается так, что чужая кровь помогает прозреть куда быстрее, чем собственная….

Холодный пот струится по спине. Судорожно глотая затхлый воздух, я отступаю назад и несколько минут стою, не в силах двигаться дальше. Чувствую, как тело сковывает страх. Холодными липкими пальцами он проникает под ребра, крепко сжимая сердце. Я боюсь этих отражений. Они — мое прошлое и будущее. От них ничего нельзя скрыть.

Я подхожу к следующему зеркалу, и заглядываю уже с осторожностью.

…Девушка сидела рядом со мной на скамейке. Тонкая сигарета в ее руке почти дотлела, осыпавшись на землю маленькой горсткой пепла. Прикурив, она так ни разу и не затянулась.

— Зачем ты это сделал? — с укором проговорила незнакомка, роняя обгоревший фильтр.

— Сделал что? — переспросил я. — Вытащил тебя из-под поезда?

Та не ответила.

— Наверное, решил спасти тебе жизнь.

— Это моя жизнь! — девушка посмотрела на меня таким взглядом, что под его тяжестью интуитивно захотелось согнуться. — Моя! Ты что, не понимаешь?! И только я могу ею распоряжаться. Целиком и полностью! Тебя просил кто-нибудь вмешиваться?!

— По-твоему, я должен был пройти мимо человека, решившего покончить с собой?

— Ты просто должен был остаться безучастным. Это так сложно?

— Сложно, — кивнул я. — На моем месте тебя бы любой оттащил с путей. Что? Скажешь, не так?

— Идиот, — девушка невесело усмехнулась, подняв глаза вверх.

Начинало светать, и небо над крышами домов уже не казалось таким черным. Это в городе оно всегда мутное, а здесь, в сотне километров от суеты и шума мегаполиса, небо имеет пронзительную глубину с мириадами рассыпанных бриллиантов звезд. Стоит на минуту забыться, и кажется, будто вот-вот оторвешься от земли и упадешь в эту манящую бездну…

— Почему ты решила умереть в такую сказочную ночь? — спросил я.

Незнакомка вдруг прижалась ко мне, уткнула лицо в отворот куртки, и заплакала.

— Поплачь, девочка. Поплачь. Легче станет, — говорил я, приобняв ее за плечи. — Уж лучше так, чем под поезд…

Это зеркало начинает быстро вращаться. Когда оно останавливается, я вижу огонь.

Горит лежащий поперек шоссе автобус. Несколько карет скорой помощи с включенными проблесковыми маячками стоят у обочины. Чуть в стороне — машина ДПС. Суетятся люди. Но пассажирам в автобусе уже не помочь. Огонь пожирает салон со страшной скоростью. Ему все равно, что люди, что обшивка с пластиком.

И тут я вижу лежащее на асфальте одинокое, припорошенное колючим снегом тело. Ноги неестественно вывернуты, а голова накрыта куском грязной ветоши. Рядом стоят двое полицейских.

— Свидетели говорят, что эта дура в последний момент на дорогу выскочила. Водитель ударил по тормозам, автобус занесло. Ну, и на встречке его уже КАМАЗ добил. Детишек, конечно, жалко. На праздник всем классом ехали…

— Сука, — выругался сержант, смачно сплюнув в сторону мертвого тела. — Из-за таких тварей невинные люди гибнут. И сама сдохла, и два десятка ребятишек с собой прихватила. Ну, есть ли Бог на этом свете?

Ноги подкашиваются, и я падаю на усеянный осколками разбитого зеркала серый линолеум коридора. Неужели это я его разбил? Но зачем оно мне показывало весь этот ужас? Зачем? Ведь даже если бы я знал, что через несколько дней или месяцев девушка станет причиной аварии автобуса с детьми, можно подумать, дал бы ей умереть под колесами поезда. Да все равно бы ее спас.

И тут внутрь меня проникает холод. Сердце замирает в груди, скованное ледяной коркой. А что, если я смогу пройти мимо? После того, как очнусь. Каким я буду видеть окружающий мир? Насколько стану другим?

Эх, чертов кретин, Эдвард Майерс со своей теорией эволюции! Только бы ты оказался не прав! Это все похоже на страшный суд. Надо же, и я сам пытаюсь себя обвинить. Будто стою на пороге, и грехи тяжким грузом давят на ноги, не позволяя идти дальше. А что там, впереди?

Нахожу в себе силы, встаю и двигаюсь к следующему зеркалу, но так и не решаюсь в него заглянуть. Я уже знаю, что ждет меня там, в глубине, за обманчивой преградой из холодного стекла. Предвиденье? Возможно. Хотя, это ведь моя память…

Там скрывается предательство. Всего лишь один миг, когда потерял веру в любовь и дружбу. Миг, который буду помнить всегда. Море боли и океан отчаяния! Любимая девушка ушла к моему лучшему другу, и я ничего не в силах был сделать. Абсолютно ничего! Просто меня на самом деле никто не любил. Была лишь иллюзия, которая в один прекрасный момент развеялась, оставив пустоту.

Теперь не нужно зеркало, чтобы видеть. И я вижу другой вариант. Вика стала мне женой, а Пашка все так же забегает на недельке в гости, попить пива и поболтать. Но это фальшивая жизнь! Она кажется счастливой лишь для меня одного, а люди вокруг по-настоящему страдают. И делают вид, что тоже счастливы. Зачем эта фальшь? Спектакль для одного зрителя?

Медленно поворачиваюсь и иду по коридору обратно. Толкаю дверь в конце, но вместо лестничной площадки обнаруживаю за ней небольшое помещение, стены которого обшиты белым рифленым пластиком. Напротив меня прямоугольник окна, и за стеклом — изрытая многочисленными кратерами мертвая лунная поверхность. Как на картинках из моей любимой в детстве книжки.

Эдвард Майерс развалился на угловатом белом диване и пристально изучает какие-то документы. Сажусь рядом с ним, устало вздыхаю. Майерс протягивает мне стакан с минералкой.

— Получилось? — спрашивает он.

— Не знаю, — я в несколько жадных глотков опустошаю стакан. — Скажи, Эдвард. Ты готов ответить за все свои поступки, будь они хорошие или плохие? И жить дальше, каждый миг просчитывая вероятности своих действий и видя, к чему в будущем они приводят. Ты ведь, наверное, не отказался бы обладать таким даром предвидения?

— Это не дар, а проклятье, — хмурится Майерс. — С ним нужно родиться. А так можно просто сойти с ума.

— Это точно, — соглашаюсь я. — Но выбор вряд ли будет.

И тут голову пронзает раскаленный кинжал боли. А вместе с ней слышу вдалеке заунывное дребезжание дверного звонка…

Звонок? Откуда бы ему здесь взяться?

1.

Звук такой настойчивый, конвульсивный, словно последний выстрел в спину уходящего прочь врага. Как ни странно, выстрел попадает в цель, и серая мгла бурлящим потоком врывается в мое сознание. Проступают оклеенные вульгарными обоями стены, низкий облупившийся потолок, потертый палас на полу. И Настя в желтом махровом халате настороженно подходит к входной двери. С той стороны уже кто-то начал нетерпеливо стучать кулаком или ногой. Она вдруг оборачивается, смотрит на меня, а в глазах… Нет, не страх и не отчаяние. У человека, минуту назад корчившегося в агонии, взгляд должен выражать нечто иное. Но только не злобу и ненависть. Откуда в ней все это? Настя никогда не умела злиться по-настоящему. Обижаться — да, но не злиться. Неужели боль ее так изменила?

Она поворачивает ключ в замке. Три оборота, и в квартиру врываются какие-то незнакомые люди. Настю отталкивают, практически сметают с пути. Я вижу их горящие безумием глаза. Десятки пылающих глаз. Они все ближе и ближе. Люди теснят меня к окну. У многих в руках палки, обломки арматуры, ножки от столов и стульев.

Не в силах больше видеть мертвые холодные лица, отворачиваюсь, и смотрю на город. С пятого этажа можно разглядеть разве что окна в доме напротив. В чужих квартирах твориться нечто страшное. Кровь на редких уцелевших стеклах о многом может поведать. Или наоборот, скрыть.

Поднимаю взгляд. Свинцовые тучи практически раздавили крышу стоящей неподалеку высотки. Они опускаются все ниже и ниже, пытаясь стереть с лица земли серый промозглый город. И только частые столбы черного дыма принимают на себя чудовищную тяжесть не нашедших опоры небес.

Я не чувствую боли. Мое тело жестоко избивают. Слышатся глухие удары, треск рвущейся одежды, и хруст костей. Последнее, что запоминается, это мелькнувший перед глазами тяжелый сапог.

В следующий момент тьма взрывается цветными осколками, и я вновь становлюсь частью нового мира. Звуки возни постепенно затихают. Они остаются далеко позади, вместе с безликой толпой, которой достался на растерзание всего лишь ненужный кокон, оставленный яркой красивой бабочкой…

Я беру на руки Полину. Девочка продолжает спать, окруженная уже порядком истончившимся зеленым ореолом. Это хорошо, что она спит. Ей уже нечего бояться. Все самое страшное осталось за той гранью восприятия, когда видишь мрачное небо и бесконечную грязь вокруг, и понимаешь, что это могло быть твоей частью навсегда. Последний взгляд — самый правильный. Он оценивает и заносит в память сложившийся образ утраты. Разве пристало плохо отзываться об усопших? Вот и Полинка пусть помнит пронзительно-голубое небо над головой с ярким, сочным, как апельсин солнцем, зеленую траву с хрустальными каплями росы по утрам и тысячи, миллионы улыбающихся лиц. Для нее они всегда будут добрыми.

«… И еще раз вернемся к теории эволюции сознания. В последнее время много об этом говорили, но ученые так и не смогли установить, являлась ли эпидемия тем самым переломным фактором, благодаря которому человечество должно было перейти на следующую ступень развития. Рано или поздно такой момент прогнозировали, но как все должно случиться на самом деле, никто до сих пор не знает.

Осложнения в виде опухоли головного мозга стали причиной массового, но кратковременного помутнения сознания у людей по всему миру, повлекшие за собой вспышки агрессии. Эти пять суток жестоких убийств войдут в историю как „Чистилище“. Население планеты сократилось почти втрое, и цифры статистики заставляют в ужасе содрогнуться.

Может быть через десять, или сто лет природа вновь попытается изменить нас изнутри. И возможно, ей все-таки удастся это сделать. Главное, чтобы мы сами были готовы…»

Однажды они возвращаются

Мальчик поет. Тихо, неуверенно. Голос слегка срывается, отчего кажется, будто он фальшивит. Но мальчик умеет петь по-настоящему хорошо. Просто эта песня ему особенно тяжело дается.

И лампа не горит,

И врут календари.

И если ты давно хотела что-то мне сказать —

то говори.

Любой обманчив звук.

Страшнее тишина.

Когда в самый разгар веселья падает из рук

бокал вина.

И черный кабинет.

И ждет в стволе патрон.

Так тихо, что я слышу, как идет на глубине

вагон метро…

Его закутанная в тонкое пальто фигурка почти теряется на фоне сверкающих витрин вечернего города. Он держит руки в карманах, раскачивается из стороны в сторону, подставляя лицо колкой осенней мороси. Глаза закрыты, и только посиневшие от холода губы робко шевелятся, рождая песню.

Позади него на старом чемодане сидит человек с гитарой. Голова опущена, и длинные, чуть с проседью волосы скрывают лицо. Тонкие пальцы профессионального музыканта привычно перебирают струны, и сладостные слуху переливы легко вплетаются в слова песни, заставляя слушателей окончательно замереть.

На площади полки.

Темно в конце строки.

И в телефонной трубке эти много лет спустя

одни гудки.

И где-то хлопнет дверь,

и дрогнут провода.

Привет! Мы будем счастливы теперь,

и навсегда.

Голос мальчика пока еще тонок. Он звенит подобно серебреному колокольчику. Пройдет еще год или два, и мальчик уже не сможет использовать давно забытое многими Искусство самодив. Тогда на его месте появится другой юный певец, которого обучит Мастер.

Так могло бы быть, но не в этот раз. Их время почти уже закончилось.

Я стою среди потерявших волю людей, чьи взгляды лишены осмысленности. Мокрые от дождя лица кажутся бледными и неживыми. Некоторые из них уже не в силах себя контролировать, и видно, как на штанах расползаются темные пятна. Это не слабость организма. Просто одна из особенностей.

Краем глаза замечаю движение. Двое ребят, чуть постарше того, что поет, лихо пробираются сквозь толпу, не забывая при этом опустошать сумки и карманы безвольных кукол. Никто не станет сопротивляться или кричать. Искусство самодив настолько сильно, что способно в некоторых случаях лишить рассудка, и устоять перед очаровывающим голосом могут лишь единицы.

Вот за спинами двух интеллигентного вида мужчин в черных плащах и с дорогими кейсами замер ППСник. Один из ребят вытащил из его кобуры «макаров», покрутил в руках, и засунул на место. Мальчик отнюдь не глуп. Ему нет смысла ссориться с теми, на чьей земле приходиться работать. Он прекрасно понимает возможность горьких последствий.

Кейсы тоже остаются нетронуты. Слишком крупная добыча, которая иногда может встать поперек горла. Для нее найдутся свои хищники.

Затем я чувствую, как тонкая ладонь бесцеремонно залезает в мой карман. Хватаю холодные пальцы, вытаскиваю наружу. Мальчишка смотрит на меня круглыми от удивления глазами, в которых только-только начинает проступать тень страха. Он еще находится в шоке, и не понимает, как я смог его поймать. Но спустя мгновение начинает вырываться, мотая головой, мыча что-то невнятное.

И тут я уже понимаю, почему парень не поддается чарам голоса. Он и его напарник — глухонемые.

Глупые, глупые дети! Они не понимают, что едва не потеряли самое дорогое. Связались с теми, кто обречен. Мастеру и Ученику уже не помочь, но они могут за собой утянуть невиновных.

Мальчишка неожиданно вырывается, и бежит сквозь толпу, плавно обтекая неподвижные тела. Это его среда обитания. Он здесь хозяин. Я даже не пытаюсь его догнать. В этом нет смысла. Смотрю вслед быстро удаляющейся тощей фигурке, затем поворачиваюсь и иду к Мастеру.

При моем приближении музыка смолкает. Мальчик еще какое-то время продолжает петь, но вскоре и он останавливается. Привычный гул мегаполиса вновь вступает в свои права. Шелест шин по мокрому асфальту, веселые голоса в кафе напротив. И где-то далеко плачет младенец.

— Время истекает, Мастер, — говорю я, присаживаясь перед ним на корточки. — Ты достиг того, чего желал?

Странно… Я даже не помню его лица. А ведь когда-то мы были хорошо знакомы.

— Я достиг большего, — отвечает Мастер, не поднимая головы. — Гораздо большего. Разве ты не видишь?

— Вижу, — поворачиваюсь, смотрю на мальчика. Тот по-прежнему стоит на месте, внимательно рассматривая людей. — Ты хорошо подготовил Ученика. Только тебе не страшно будет забрать с собой живого человека?

Мастер выдерживает значительную паузу, едва касаясь пальцами струн гитары. Слышатся тихие переливы. Затем говорит:

— Я долго готовил его к этому, Проводник. Павлика уже ничего здесь не держит. Он свободен.

— Хорошо, — я делаю глубокий вдох. Мне кажется, что Мастер чего-то не договаривает. У мальчика остались те, кому он не безразличен? Тогда он скоро потянет их за собой. Так всегда происходит, если уходящий оставляет здесь частичку своей души.

Но Проводник должен исполнить свой долг, и я исполняю. Пора уходить…

Мне не нужно особых усилий, чтобы позвать Тьму. Она прячется повсюду: в потаенных уголках мрачных дворов, во взглядах случайных прохожих или в неискренних намерениях товарища. Так легко казаться добрым и правильным, когда внутри Тьма. Я Проводник. Я ее чувствую, и могу управлять. Это моя работа.

Черные вязкие тени начинают сползаться к моим ногам, постепенно образуя на мокром асфальте большое пятно абсолютной Тьмы. Оно клокочет, выстреливая вверх протуберанцами. Набухает пузырями, которые беззвучно лопаются, забрызгивая ничего не подозревающих людей вокруг. Они не могут ее видеть. Только чувствуют непонятную тревогу и неосознанный страх, когда концентрация черной материи становится излишне высокой…

— Что это? — Ученик подходит почти к самой кромке черного гейзера. Липкие любопытные языки лижут его ноги, пока не решаясь двинуться дальше по телу. Тьма пробует мальчика на вкус. Это хорошо, что он ее не боится. Значит, быстрее привыкнет.

— Не бойся, Павлик, — произносит Мастер, и вдруг резко встает с чемодана. Его длинные волосы разлетаются в стороны, и я вижу свое отражение, свое лицо, грубо искаженное зеркалом времени. Глубокие каньоны морщин, пристальный усталый взгляд серых глаз, обветренные губы. Это я, каким стану лет через тридцать-сорок…

Каким мог бы стать.

— А я и не боюсь, — отвечает Ученик, подставляя ладони трепещущим языкам Тьмы. В его голосе столько спокойствия, словно он всю свою сознательную жизнь готовился к этому моменту. Заслуга Мастера, конечно.

А затем я неожиданно понимаю, что Тьма уже не подвластна мне. Она начинает медленно вздыматься огромным черным грибом, закрывая собой верхние этажи домов, фонари освещения, сочащееся моросью темное небо.

И в следующий момент меня уже нет…

Дина умерла в среду утром. Я сидел на краю кровати, держал ее холодную руку, и изо всех сил старался быть сильнее того чувства, что вгрызалось в меня изнутри. Только надо ли ему сопротивляться? Мы были вдвоем. Пустая квартира, насквозь пропахшая лекарствами, дешевыми освежителями воздуха, вечно подгоревшей едой. Дина уже давно не вставала, а я плохо готовил. Только это было уже не важно. Она не могла есть, и приходилось колоть ей витамины, поддерживая в измученном болезнью теле затухающий огонек. Стоило ли стараться ради себя?

— Прости, Дин, — прошептал я, и уже не смог сдержаться. Упал на колени, уткнулся лицом в ее живот, и завыл. Слез не было. Только дикий, выворачивающий наизнанку вой. Скрюченными пальцами судорожно рвал матрац, но боли не чувствовал. Она должна прийти чуть позже…

Спустя несколько часов я затуманенным взглядом провожал двух молчаливых санитаров, уносящих вниз по лестнице закутанное в простыни тело. Их безучастные ко всему живому, бледные лица могли принадлежать лишь таким же мертвецам. Только они были мертвыми внутри.

Я закрыл дверь, прошел на кухню. И только тогда понял, какой страшной может быть настоящая пустота…

Она вернулась спустя год. Я уже собирался ложиться спать, как вдруг раздался звонок. За дверью стоял высокий широкоплечий мужчина в длинном черном пальто, хотя на улице была страшная духота после жаркого июльского дня.

— Здравствуйте, — он чуть заметно кивнул. — Я вам привел кое-кого. Принимайте.

Мужчина сделал шаг в сторону, и я увидел ее…

Такие же простыни, в какие она была закутана тогда. Только теперь они обернуты вокруг груди, на манер банного полотенца. От дорогого платья, в котором ее хоронили, ни осталось и намека.

— Я могу войти? — спросила Дина, и я, не в силах что-либо сказать, посторонился.

Она прошла мимо, чмокнула меня в щеку с таким видом, будто мы не виделись всего пару часов. Прошла в ванну.

— Не обижай ее, — тихо посоветовал мне мужчина. — Тогда все будет хорошо.

Затем он ушел, и я остался один. С ней.

Это очень странное чувство, когда вновь обретаешь нечто ценное, с потерей которого уже успел смириться. Оно оставалось только как воспоминание, не более того. Частичка прошлого. Предмет без души и тела.

Я тогда еще не знал о Тени города. Не имел понятия о Проводниках и Хранителях. Совершенно не догадывался, что ушедшие навсегда, однажды могут вернуться. Я жил в своем собственном мире иллюзий, который меня вполне устраивал. Пока на пороге моей квартиры не появился Проводник с той, что когда-то потерял…

Дина вышла из ванны, мурлыкая себе под нос какую-то веселую песенку. Кажется, что-то из старого советского мультика. На кухне она поставила кипятиться чайник, достала две кружки. Спросила:

— Кофе будешь? Или чай?

— Кофе, — тихо ответил я, понимая, что поспать этой ночью вряд ли удастся.

Она вела себя вполне естественно, словно год назад вовсе не ее уносили санитары. Холодное, закостеневшее тело. У Дины тогда остались открытыми глаза, и я долго не решался прикоснуться к бледному лицу, чтобы закрыть веки. Смотрел в эти остекленевшие глаза и видел свое отражение. Темный силуэт, словно целиком состоящий из тьмы…

— Не ожидал меня снова увидеть? — вдруг спросила Дина, накладывая в чашки сахар. Родной голос в стенах квартиры звучал совсем чужим. Я слегка вздрогнул.

— Ты же умерла. Мертвые не возвращаются.

— Еще как возвращаются, Мишка, — усмехнулась она. — Теперь возвращаются. Город давно обзавелся собственной Тенью, которая намного сильнее его самого. Тьма по ту сторону не дает душам усопших пройти своим путем, удерживая их. Уж не знаю, каким образом это происходит, но там целый город. Отражение нашего города, которое заселено мертвецами. Как тебе такая перспективка?

— Жить во Тьме? — только и смог произнести я. Мир, о котором говорила Дина, у меня в голове не укладывался. Темная сторона мегаполиса. Тюрьма для человеческих душ. А может, так всегда было? И нет никакого Рая или Ада. Нет пути, в конце которого обещанный покой. Просто никто раньше не возвращался…

— Дурачок ты, Мишка, — она фыркнула, оборачиваясь за чайником. — Нам с самого детства промывали мозги, говоря, что Свет — это добро, а Тьма — зло. Они всего лишь две противоположности, как в шахматах. Можно играть одними фигурами, а можно другими. Играющий черными не станет от этого злым, равно как игроку с белыми фигурками не добавится доброты. Тьмы не стоит бояться. Ее нужно понимать и уметь подчинить себе. Тогда станешь Хранителем. Или Проводником.

Дина еще долго рассказывала о том мире, где всегда темно. О том, как Тьма возвращает умершим прежние тела. Новые, без следов прошлых увечий или болезней. Говорила о возможности реализовать свои скрытые или явные таланты, превратив их в настоящие Искусства. Но только об одном она не упомянула. А именно о том, что Тьма чувствует тонкие, но прочные нити, связывающие две родственные души, находящиеся по разные стороны. И почти всегда в ее власти оказываются оба. Впрочем, Дина не хотела меня пугать. А может, решила постепенно подготовить.

Ведь как оказалось, они возвращаются только на время…

— Что с вами?

Медленно открываю глаза, и вижу бездонную черноту. Здесь никогда не бывает солнца. Тень обходится без него. Я был в этом мире столько раз, что сбился со счета. И снова пробирает дрожь. Не от холода, нет. Скорее от чувства полной беспомощности перед Тьмой, заложенного в нас Создателем. Первобытный страх, когда-то заставлявший далеких предков жаться поближе к кострам. Мы — создания Света, и чувствуем себя уверенно только в своей среде. За исключением тех, кому плоть дала Тень.

Мастера с нами нет. Моя попытка его вернуть снова провалилась. Только Ученик смотрит на меня с легким испугом. Оглядывается по сторонам. Все правильно, он здесь впервые. Живой человек в мире мертвых — это действительно страшно. За всю свою службу Проводником я всего лишь два раза водил живых, и оба они были Учениками. Так уж заведено. Те, кто возвращался в мир Света, не должны оставлять после себя следов своего Искусства.

— Вам плохо? — вновь спрашивает Ученик.

— Нет, все нормально, — отвечаю я. Ноги подкашиваются, в голове хоровод солнечных бликов. Такова участь Проводника, — впитывать и отдавать накопленную силу. Мои ладони начинают светиться мягким желтым светом. Падаю на колени, упираюсь руками в гладкую черную твердь, и Свет легкими импульсами уходит в камень. Весь без остатка. Все то, что накопил за два дня.

В следующий момент начинает светиться Ученик. Тьма расступается, и видны очертания соседних домов. Темные силуэты чахлых деревьев вдоль улицы тянут свои сухие ветви к несуществующему небу. Замерли случайные прохожие. Они давно не видели Свет, и смотрят с тоской на бьющие в разные стороны яркие лучи. Отнюдь не каждому из них дано вернуться. Такое право надо заслужить.

Не смотря ни на что, Свет не иссякает. Прошло уже более десяти минут, а этого времени вполне достаточно, чтобы человека превратить в тень. Что же задумал Мастер на этот раз? Отправил Ученика сражаться один на один с Тьмой? Это же чистой воды безумие. Черная материя у подножия города скапливалась столетиями. Она успела глубоко впитаться, и нет такого Света, что способен достигнуть самого дна.

— Перестань, — я пытаюсь заставить Ученика потушить Свет. Дотрагиваюсь до него, и обжигаюсь. Он словно весь состоит из яркого пламени. — Перестань. Слышишь? Тьма не любит таких шуток. Будет только хуже.

Он делает шаг назад. Разводит руки в стороны.

— А что будет? — задает дерзкий вопрос. — Она меня поглотит?

— Она тебя убьет, — говорю я. — По-настоящему убьет. Как инфекцию, случайно проникшую в ее организм. Потом займется мной.

Свет гаснет. Я вижу, как Ученик начинает медленно оседать, и в последний момент подхватываю его, не даю упасть. Для своего роста и комплекции он кажется чересчур тяжелым. Осторожно кладу его на землю.

— Что со мной? — чуть слышно спрашивает мальчик. — Я умираю?

— Нет, ну что ты, — отхожу от него на пару шагов. Как я могу сказать правду? Должен, но язык не поворачивается. Детям часто врут, чтобы сохранить их психику в порядке. — Ты всего лишь заснешь. Ненадолго. Это акклиматизация.

— Не правда, — отвечает он. — Я не хочу спать. Просто сил нет подняться.

— Я тебя понесу.

Наконец-то понимаю задумку Мастера. Понимаю, и ужасаюсь ее безумию. Он вовсе не пению учил мальчика. Искусство самодив лишь прилагалось к основному владению. Неужели он все еще надеется победить Тьму? Упрямство, достойное уважения. Жаль, что все его силы уходят в пустоту. Ее невозможно победить традиционными способами.

Мальчик ослаб, но Тьма им больше не интересуется. Он хранит внутри себя еще достаточно Света, чтобы пробить брешь. Ему только надо найти в Тени слабое место. И он будет его искать. Ценой собственной жизни. С тем самозабвением, которое свойственно самым большим безумцам. Ведь Мастер вкладывает в своих Учеников гораздо больше, чем мог бы на его месте другой.

Безумие, безумие…

С мальчиком на руках я двигаюсь вдоль улицы. Тьма уже не кажется такой непроглядной, когда она внутри тебя. Просто серые сумерки. И темная бездна над головой словно хранит следы совсем недавно мерцавших холодных звезд. Теперь здесь живут лишь призраки. На нас глядят десятки пар внимательных глаз. Они чувствуют живое тепло Ученика, но боятся приблизиться. И правильно делают. Нам сейчас не стоит мешать.

— Куда мы… Куда ты меня несешь? — шепчет мальчик, силясь приподнять голову.

— Домой, — я поудобнее перехватываю тяжелое тело. — Там ты будешь в безопасности.

— Правда?

Ничего не говоря, продолжаю идти мимо замерших темных силуэтов. Остается пройти еще половину квартала. Там, за девятиэтажками-близнецами, за пустырем с одинокой покосившейся голубятней, будет моя высотка.

Темный город практически ничем не отличается от своего светлого собрата. Казалось бы, Тень может быть другой, искаженной до безобразия. Но здесь кто-то или что-то попыталось сохранить облик оригинала. У меня осталась своя квартира, где я живу, находясь в Тени. Хотя, слово «живу» в этом случае мало подходит. Скорее, существую в данной точке пространства и времени. Нет электричества, связи и прочих составляющих основу цивилизации там, в мире Света. На улицах не встретишь никакого транспорта. Взамен всех этих сомнительных благ Тень дает своим обитателям силу Искусства. А это многого стоит.

Останавливаюсь возле подъезда, кладу мальчика на скамейку. Десять этажей вверх. Один бы я справился с подъемом за пару минут. Но Ученик слишком тяжел, чтобы воспользоваться переходом сквозь Тень. Даже Проводнику не под силу эта задача. Свет внутри мальчишки имеет массу, почти равную массе стали.

Делаю несколько вдохов, снова беру Ученика на руки. С трудом открываю скрипучую дверь, и тут же отпрыгиваю назад. Из мрака на нас вылетает огромный черный зверь. Мощные челюсти клацают в паре сантиметров от моего лица. Он не рычит. Он привык убивать тихо. Еще мгновение, и черный пес оказывается у меня за спиной. Скользит беззвучной тенью, готовясь для нового броска. Я оборачиваюсь, но тут же в глаза ударяет вспышка яркого света. Несколько секунд ничего не вижу. Потом зрение возвращается, и лишь серые хлопья, кружась, медленно падают на землю. Впрочем, земля и часть дома тоже приобрели серый оттенок. Большое пятно выжженной Тьмы. Спустя некоторое время ожог затянется, но местные жители еще долго будут обходить это место стороной.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю Ученика.

— Оно хотело нас убить, — отвечает тот. Его глаза закрыты, губы едва шевелятся.

— Не убило бы, — уверенно заявляю я. — Есть множество способов противостоять теневым псам. И уж точно не нужно жечь их Светом. Побереги свои силы для более опасного противника, мальчик.

— Это была собака? — Ученик с явным усилием открывает глаза.

— Да. Вырожденный Тьмой ротвейлер или доберман. У животных все по-другому. Их природная агрессия становится здесь гипертрофированной.

— А кошки тоже есть?

— И кошки, и другие звери. Душа есть у всех… Ну, почти у всех.

— Они тоже могут на нас напасть?

— По-разному бывает. Но, так или иначе, их лучше обходить стороной. Особенно кошек.

Ученик больше ничего не спрашивает. Видимо, на расспросы ушли последние силы. Я перехватываю его поудобнее, и захожу в подъезд.

Подъем по бесконечной лестнице превращает меня в тряпичную куклу. Еле волоча ноги, шатаясь, подхожу к двери в квартиру. Ученик бесцеремонно перекинут через плечо, и его голова безвольно болтается у меня на спине. Уже не до эстетики. Нужно просто дойти.

Несколькими неловкими взмахами руки срываю молодую поросль бурой плесени, уже успевшую почти полностью затянуть дверь. Этот грибок-паразит проникает повсюду, и бороться с ним абсолютно бесполезно. Пустая трата времени.

Ключи в кармане подходят к обеим моим квартирам. Замок тихо щелкает, и я буквально вваливаюсь в тесный коридор. Последним усилием воли иду в комнату, сгружаю свою ношу на старый диван. Мальчик по-прежнему не открывает глаза. Его и без того бледное лицо кажется мраморным, губы приобрели пепельный оттенок. В Тени почти все так выглядят, если брать в расчет местных обитателей. Но для живого человека такой цвет кожи противоестественен. Неужели Мастер научил его мимикрии? В противном случае, мальчишка не жилец даже здесь. Чего будет стоить Свет внутри него, если оболочка перестанет существовать? Да, в общем-то, выжженный до белизны квартал, не более.

Я оставляю его одного, и пробираюсь в ванную. Бурые заросли грибка почти доходят до колен, и примятые ногами, сразу рассыпаются в пыль. Хорошо, что здесь никогда не бывает ветра.

Из последних сил снимаю с себя одежду, при этом отдавая себе отчет, что делаю это по привычке. Переваливаюсь через край ванны, и откручиваю единственный на смесителе кран. Слышится протяжный вой, кран начинает дергаться. А спустя минуту мне в грудь ударяет упругая струя черной материи.

Все тело будто начинает колоть тонкими иголочками. Черная «вода» быстро впитывается сквозь кожу, наполняя организм новыми силами. Ненавижу этот грязный процесс. Но лучше уж так, чем рвать зубами глотки случайным прохожим. В жилах местных обитателей течет куда более концентрированная материя, однако чтобы на них охотиться, нужно быть последней тварью. А таких на улицах темного города и без меня хватает.

Я закрываю глаза. Силы постепенно восстанавливаются, и начинает клонить в сон. Это вполне нормальная реакция. Несколько часов забытья я вполне заслужил.

Вторая жизнь с Диной была похожа на кошмар. Она сильно изменилась. Не стала лучше или хуже, а просто казалась другой. И такую ее любить я не мог. Возможно, если бы не откровения про мир Тени, про тела, сотканные из Тьмы, я бы разницы и не увидел. Но после ее возвращения я с каждым днем замечал все больше и больше отличий от той Дины, которую знал. Может я специально их искал или придумывал?

Говорят, человек не может умереть дважды. Он может лишь вернуться туда, откуда пришел. Но Дина всегда отличалась неординарностью, по-своему поступила и в этот раз. Она не стала ждать, пока за ней явится Проводник, а в одно раннее пасмурное утро встала и тихо ушла, пока я спал. Дина не любила солнце, поэтому в серых дождливых сумерках чувствовала себя гораздо увереннее, чтобы потеряться в большом городе.

Я много думал, как поступил бы на ее месте. Перспектива возвращения в Тень настолько сомнительна… Возможно, стоит попытки к бегству. Вот только знала ли она, что от Проводника нельзя сбежать? Это дано лишь Мастеру.

Наверное, я бы не стал возвращаться из Тени. Так правильнее для этого мира. Так честнее по отношению к живым.

Спустя полгода Дина дала о себе знать. Это был осторожный, но настойчивый зов, благодаря которому я не мог спать несколько ночей подряд. Она приходила во снах, облокачивалась на собственное надгробие, и смотрела на меня полным тоски взглядом. До боли знакомые черты лица, до жути чужие глаза.

Когда я стал видеть ее отражения в проносящихся мимо лицах незнакомых девушек, в случайно мелькнувшем в толпе силуэте, то понял, что свидания на кладбище избежать не удастся.

Она ждала меня возле своей могилы. Сидела на скамейке, а на облезшем от воды и солнца деревянном столике сиротливо стояла наполовину пустая бутылка водки. Рядом лежал опрокинутый граненый стакан.

— Будешь? — спросила она, звонко ударив ногтем по горлышку бутылки.

— С утра? — я поморщился и присел рядом с ней. На секунду показалось, будто от Дины дохнуло холодом. — Ты ведь водку никогда не пила.

— Жизнь заставила, — совершенно бесцветным голосом проговорила Дина. — Или смерть…

Я промолчал. Несколько минут мы сидели в тишине, и только со стороны старого разрушенного храма доносилось многоголосое карканье кем-то потревоженных ворон. Изредка лаяла собака.

— Зачем ты меня позвала? — заговорил я первым. Пытался рассмотреть в ее серых глазах хоть какой-то проблеск, но видел лишь пустоту. Сейчас она не была такой сильной, как в наш последний вечер.

— Попрощаться, — Дина коснулась ладонью моей руки, и я от неожиданности вздрогнул. Словно почувствовал лед. — Нет больше сил скитаться по этому забытому Богом миру. Еще меньше мне хочется возвращаться в Тень. Есть ли у меня какой-нибудь выбор, Миша? Скажи. Есть?

— Не знаю, — честно ответил я. — Мне кажется, решать не нам.

— А кому?

— Возможно, Проводнику.

— Возможно… — Дина сделала вид, что задумалась. — Хорошо. Давай его дождемся и спросим. Он обещал за мной прийти.

— Уже пришел, — неожиданно раздался позади меня голос. Я обернулся, и увидел прислонившегося к стволу тополя высокого бледного мужчину в длинном черном пальто. Он смотрел на нас с таким любопытством, словно лаборант на подопытных мышей. — И я очень вовремя пришел. Надеюсь, девушка не успела вам ничего передать, молодой человек?

— В каком смысле? — насторожился я.

— В смысле своего Искусства, — пояснил Проводник. — Она могла оставить на вас след. Тогда ситуация становится совсем иной.

Невольно бросил взгляд на руку, которой недавно коснулась Дина, рассмотрел запястье, — никаких изменений. Но как только раскрыл ладонь, из нее тут же устремился вверх иссиня-черный росток, разветвился, образуя некое подобие закрученных в спирали усиков. А затем над моей головой раскрылись широкие, похожие на зонтики листья.

Я уставился на Дину непонимающим взглядом. Немой укор. Вопрос, так и оставшийся без ответа. Как ты могла?! Как?!

— Жаль, — тихо вздохнул Проводник. — Всегда жаль забирать живого.

Черный цветок мгновенно рассыпался, оставшись в воздухе легкой взвесью. Я вытер ладонь о штанину, будто этим жестом мог стереть с себя клеймо. Нет, все еще осталось чувство неизбежности…

— Дина, зачем?

Теперь я увидел в ее глазах темную бездну. Ни малейших эмоций, ни единого отблеска дневного света. Только непроглядная всепоглощающая Тьма.

Вокруг нас из земли стали вылезать гибкие черные стебли. Они поднимались вверх, оплетали надгробия, оградки и стволы деревьев, превращая унылый пейзаж городского кладбища в красивый, будто нарисованный тушью, волшебный лес. Через несколько минут над нашими головами уже стали распускаться огромные диковинные цветы с ажурными лепестками.

— Так никуда не годиться, Плетельщица — покачал головой Проводник, и одним жестом руки смазал черный лес в гигантскую кляксу.

Наступила ночь. Я проваливался в нее, словно в бездну Дининых зрачков. Пытался уцепиться хоть за малейший отблеск, хоть за ничтожную искорку, которая могла бы связывать меня со Светом, и не мог. Его больше не было.

— Ты мой навсегда, — слышался шепот Дины. Совсем близко, словно она была передо мной. Или голос звучал в голове? — Мы разделим Вечность. Ты и я. Разве это не замечательное решение?

— Нет! — закричал я, и попытался оттолкнуть навязчивую тень. Но руки лишь цепляли пустоту. — Тебя больше нет! Убирайся! Ты умерла навсегда!

— Я не умерла, Миша, — не сдавалась Дина. — И ты теперь со мной, хочешь этого или нет. Придется смириться.

— Пошла прочь! — собрав всю силу, я размахнулся и ударил рукой наугад. Яркий луч света, вдруг вырвавшийся из моего кулака, узкой белой лентой распорол темноту, на миг задержался на закутанной в черное знакомой фигуре, и затем превратил ее в прах. В лицо ударил порыв ветра, обдавая кожу мелкими колючими осколками той, что когда-то любил…

Последний Свет во мне стал оружием. Станет ли Тьма милосердна?

— Я же говорила, что мы будем вместе, — голос прозвучал так громко, что я схватился руками за уши. Но он был внутри меня. — Вместе навсегда, Миша. Ты и я.

Мальчик исчез. Только смятое покрывало на диване, и почти затянувшийся серый ожог на двери напоминают о его существовании. Значит, он все-таки решил искать «слабое место». Шустрый, нечего сказать. Мастер его не зря обучал.

Выхожу из квартиры. Следы детских ступней отчетливо видны на смятых в пыль стеблях грибка, и ведут к лестнице. Совсем недавно шел. Плесень лечит свои раны за час-два, потом уже ничего не разберешь. А Ученик проходил минут двадцать назад. Хотя, что здесь время…

— Здравствуй, Проводник.

Оборачиваюсь на голос соседа. Безликая тощая фигура стоит у стены напротив.

— Здравствуй, — отвечаю, и снова пытаюсь идти дальше.

— Как там мои родные поживают?

— Скучаешь? — я на миг останавливаюсь.

— Скучаю, — слышится тоскливый вздох.

— Плохо скучаешь. Иначе бы уже давно к ним в гости наведался. Или к себе позвал.

— Нет, — испуганно бросает сосед, и мгновенно исчезает за тяжеленной дверью своей квартиры. Странное существо без определенной цели, способное вечно играть роль страдающего мужа и скучающего отца. Впрочем, это его дело. Я Проводник, который может ему помочь. Никогда раньше не думал, что мертвые имеют свои фобии. И известная поговорка про «горбатого и могилу» здесь теряет всяческий смысл.

Быстро спускаюсь по лестнице. Снаружи следы мальчика исчезают. Чтобы их обнаружить, сажусь на корточки и трогаю рукой холодный асфальт. Это часть моей работы, находить людей. Только раньше мне не доводилось никого искать в Тени. Ко мне сами приходили. Однако рано или поздно всегда что-нибудь меняется.

Подношу ладонь к носу, делаю глубокий вдох. След нечеткий, без определенного направления. Значит, Ученик не знает своего конечного пункта. Плохо. Очень плохо. Найти его будет довольно сложно. Если, конечно, он вновь не попытается использовать Свет. Происшествие с псом подтверждало такую вероятность. А еще мальчишка выжег грибок на двери моей квартиры, когда уходил. Видимо, опасался его или брезговал.

«Что думаешь, половинка?» — обращаюсь к той части сознания, что вмещает сущность Дины. Тьма соединила нас вместе, как того желала девушка, но доминирую в тандеме я. Она всего лишь сторонний наблюдатель, помощник, и самое полезное — Плетельщица.

«Он идет наугад», — шепот Дины едва слышен. — «Способный Ученик, но глупый ребенок. Не знаю, о чем думал Мастер, когда возлагал на него такую тяжелую миссию. Одному ему не справиться. Тьма пока не видит в нем прямой угрозы, но если он будет часто тревожить ее Светом, его просто сотрут в пыль».

«Ты сможешь его найти?» «Зачем»? — в голосе Дины появляются тревожные нотки. — «Ты решил ему помочь победить Тьму? Это глупо. Даже если вы справитесь, что со всеми нами будет дальше? Я не верю ни в Рай, ни в Ад. Променять один отстойник на другой — по-моему, не лучший вариант». «Я еще ничего не решил. Но оставлять его нельзя. Один раз я уже допустил ошибку, оставив тебя. К чему это привело»? «Мы теперь вместе», — Дина произносит эту фразу, будто хорошо заученный слоган. — «Навсегда». «Как ты того хотела», — соглашаюсь я. — «Получила свой персональный Ад? Погибать нам тоже вместе придется». «Мы не погибнем». «Ты так уверена»? «Предчувствие».

Предчувствиям Дины я всегда доверяю. Этого у нее не отнять. Особенно, если дело касается какого-либо серьезного риска для меня. Или для нас обоих.

«Тогда ищи мальчишку», — уже требую я, снова касаясь ладонью асфальта.

Спустя мгновение из моих пальцев начинают вытягиваться тонкие черные нити. Словно усики гигантского таракана, они обшаривают каждый сантиметр земли в поисках отпечатков ног Ученика. Очень сложно обнаружить то, что старательно пытались скрыть. Теперь я понимаю, почему мальчик до сих пор остается не распознан Тьмой. Он каким-то непостижимым образом заставляет все свои следы уходить в прошлое. Вот след, оставленный моим тощим соседом две недели тому назад. Через пару дней после этого пробежали четыре псины. Еще спустя день осторожно прокралась кошка, выслеживая нервного типа, спешащего к Хранителю. Добычу свою она настигла в двух кварталах отсюда, за старыми гаражами. Я хорошо вижу оборвавшийся путь человека.

Все эти следы читаются достаточно отчетливо, чего нельзя сказать об отпечатках, оставленных мальчишкой. Искусство, подобного которому еще не знала Тень. И сила этого Искусства лежит далеко за гранью Света или Тьмы. Оно само способно стать любой стихией. Нет, Мастер здесь явно не причем. Его уровень гораздо ниже. Кто же тогда вмешался?

«Это обманка, Миш», — тревожно произносит Дина. — «Я ничего не понимаю, и должна признаться, мне страшно. Кто он такой, черт возьми»?

«Не знаю», — мне с каждой минутой все меньше хочется идти за Учеником. — «И скорее всего, нам не дадут это узнать. Ты все следы проверила»?

«Ой»! — неожиданно вскрикивает Дина, и в голове словно взрывается граната. — «Он нашел его, Миша! Нашел слабое место»!

«Замолчи», — я морщусь от боли, которую провоцируют ее громкие крики. — «Хочешь меня доконать? Тогда давай, еще громче ори».

«Проявился совсем свежий след с четким направлением и конечной точкой», — уже спокойнее говорит она. — «Ученик нашел слабое место. Оно внизу, глубоко под нами. Тень похожа на перевернутый конус или воронку, и у ее основания он сейчас находится. Ты еще не передумал его догонять»?

Я молчу. Свежий след не может проявиться случайно. Оставивший его владеет такой силой, что случайности ему уже непростительны. Значит, он пытается меня направить за собой. Только для чего?

— Мы остаемся, — говорю я вслух. Встряхиваю рукой, и черные нити тут же растворяются в воздухе. — Что говорят твои предчувствия?

«Мудрое решение», — с облегчением в голосе произносит Дина. — «Его нельзя остановить. Равно, как и попытаться помочь. Это будет выглядеть смешно».

Действительно, смешно. Только вот смеяться будет некому. Дина права: впереди неизвестность, и шансы уцелеть здесь ничтожно малы. У меня внутри не меньше Тьмы, чем у остальных обитателей Тени. Если ее не станет, то их тела превратятся в прах. А что будет со мной? Что будет с Диной?

Я знаю, что осталась последняя возможность спастись. Пока еще не поздно. Пытаюсь сконцентрироваться, ищу в окружающем меня пространстве мельчайшие частички Света, крохотные фотоны в вечной черноте Вселенной. Они есть, но в таком малом количестве, что обнаружить порой бывает очень сложно.

Закрыв глаза, стою неподвижно. Дина мне помогает, показывая среди чудовищной массы темной материи крохотные светящиеся звездочки. Я смотрю взглядом Плетельщицы, что позволяет четко определить расстояния до них. Ее Искусство безупречно. Еще одно усилие, и искры начинают приближаться, собираясь передо мной в общую светящуюся массу. Но их слишком мало, чтобы инициировать процесс перехода. Нужно больше, гораздо больше…

И в следующий момент земля вздрагивает, слышится треск разрываемого асфальта, где-то рядом бьются оконные стекла. Затем я вижу, как снизу медленно поднимается бушующий океан белого пламени. Тьма начинает шевелиться, ворочаться, потревоженная у самого основания.

Света становится так много, что в нем можно утонуть. Одна яркая вспышка, растянутая во времени на несколько минут. Или часов. Тот, кто выпустил Свет, может заставить его замереть навсегда.

Ученик выполнил свою миссию, а я должен выполнить свою. Теперь достаточно частиц, чтобы завершить начатое…

* * *

Город еще спит, закутавшись в предрассветные сумерки. Мимо проезжают редкие машины, в темных громадинах домов горят одинокие прямоугольники окон. Время тишины и покоя. Время, когда жизнь останавливается, чтобы через каких-то пару часов вновь начать свой стремительный бег.

Я иду по тускло освещенной алее. Ночью был снегопад, и все дорожки теперь покрывает тонкий слой снега. Словно чистый лист бумаги, на котором можно рисовать. Мои следы тянутся по нему неровной вереницей, нарушая белый покров. В детстве рисунки на снегу были куда интереснее.

«Мне пора, Миша, — голос Дины звучит как-то особенно. В нем присутствуют и печаль, и радость, и предчувствие свободы. — Я и так задержалась, нужно торопиться. Мне уготован долгий путь, в конце которого ждет… Впрочем, пусть будет просто Путь…»

«Может быть, наши пути когда-нибудь пересекутся, и мы снова увидимся, — говорю я. Хорошо, что она понимает мои эмоции, — не нужно лишний раз напрягаться. — Тогда все сложится иначе».

«Что сложится, Миш? — Дина настроена пессимистично. — Если встреча и произойдет, то мы вряд ли вспомним друг друга. Наверное, это к лучшему. Прости меня за все».

— И ты меня, — снова говорю вслух. Второй раз прощаться легче, но все же… — И спасибо тебе.

Дина больше не отвечает. Я не хочу еще раз повторять сказанное, поэтому просто буду думать, что она уже ушла. Навсегда.

Поежившись от порыва холодного ветра, щедро швырнувшего мне в лицо горсть колючих снежинок, поднимаю воротник пальто и продолжаю шагать дальше. Не зря я оказался в парке в такое тихое время. Встреча будет. Она неизбежна.

Мастер сидит на скамейке у замерзшего фонтана. Его длинные волосы забраны в аккуратный хвост. В зубах тлеет красным огоньком сигарета, а рядом стоит затянутая в кожу чехла гитара — его вечная спутница, его единственная любовь.

— Ты меня ждешь? — спрашиваю я.

Мастер еле заметно кивает.

— Зачем?

— Чтобы избавить от ненужных воспоминаний, — отвечает он. — И забрать то, что тебе уже не понадобится. Подойди.

Я осторожно приближаюсь. Мастер одним быстрым движением хватает меня за отворот пальто, подтягивает к себе, и без особых усилий вытаскивает из моего тела бесформенный сгусток Тьмы. Затем, несколько секунд покрутив его в ладонях, убирает себе в карман. Так просто и так обыденно.

— Теперь очередь воспоминаний? — догадываюсь я.

Мастер снова кивает.

— Тогда можешь ответить на единственный вопрос?

— Это так важно для тебя?

— Пока еще важно, — я сажусь рядом с ним на скамейку. — Скажи, Ученик мог погибнуть?

Он смотрит на меня внимательным взглядом, в котором едва угадывается оттенок удивления. Я задал правильный вопрос.

— Мог.

Значит, игра стоила свеч. И неважно, кем являлся мальчишка на самом деле: простым Учеником, посланником Света, ангелом, или сыном Бога. Уже нет никакой разницы. Я знаю, что исполнил свое предназначение. Проводник всегда находит правильный путь.

— Ты в него не верил, — с ироничной улыбкой говорит Мастер, и начинает расчехлять гитару. — А он хотел доказать тебе, что справится. Вот где настоящая сила. Правда, Павлик?

Из полумрака показывается темная фигурка мальчишки. Стоит в стороне, не смея приближаться. Мастер перебирает струны, и предрассветную тишину парка наполняет волшебная музыка. Спустя минуту в нее вплетается тонкий звенящий голос:

И где-то хлопнет дверь,

и дрогнут провода.

Привет! Мы будем счастливы теперь,

и навсегда…   {В рассказе используются слова песни «Романс». Автор: А. Васильев, гр. «Сплин».}

Колыбель

Еще никогда в жизни Егор так не боялся. Это был даже не страх, а нечто большее, почти граничащее с безумием. Паника, ужас, оцепенение, — все познается в сравнении, но на сей раз он не мог точно выразить свое состояние. Слово «одиночество» было мальчику чуждо.

В нескольких метрах от него неподвижной грудой сверкающего металла возвышался Атрум. Егор впервые видел свою «колыбель» снаружи, и не мог понять: все ли с ней в порядке? Должен ли тянуться высоко в безоблачное синее небо черный столб дыма? И было ли раньше то рваное отверстие, через которое Егора выбросило во внешнюю среду? Интуиция подсказывала, что стоит готовится к худшему.

— Атрум, мне страшно, — прошептал Егор. — Верни все как было. Я хочу назад.

— Ты дома, мой маленький друг, — раздался в голове ласковый голос Атрума. — Я больше не нужен тебе.

— Неправда! — в отчаянии закричал мальчик, сжав кулаки. Страх на мгновение отступил, прогоняемый вспышкой злости. — Ты нужен мне! Я не смогу без тебя жить!

— Это со мной ты больше не сможешь, — ответил Атрум. В глубине его стального тела что-то загрохотало, и дым стал еще гуще. — Я умираю, Егор. Моя миссия выполнена.

— Нет! — воскликнул мальчик, бросаясь к зияющему отверстию в корпусе «колыбели». Но возникшая вспышка силового барьера нежно оттолкнула его назад.

Егор вскочил. На глаза наворачивались слезы.

— Почему ты не пускаешь меня к себе? — всхлипнул он. — Почему, Атрум?

— Это уже опасно, — ответил тот. — Я пятнадцать лет заботился о тебе, выполнял все прихоти и желания. Был твоей персональной «колыбелью». Мы много играли вместе, но в этих играх ты получал новые знания. Они пригодятся тебе, чтобы выжить. Теперь моя программа подошла к завершению. Система самоуничтожения запустилась, и через семь минут меня не станет. Ты готов осваивать новый дом, я это знаю, и уйду со спокойствием. Хотя, я всего лишь машина…

— Ты не машина, Атрум, — Егор уже не сдерживал слезы. — Ты…ты… Ты намного больше. Ты для меня целая Вселенная. Каждая твоя сказка была такой реальной. Я жил среди замечательных людей, созданных тобой. Ты не машина, Атрум! У машины не бывает души.

Атрум молчал. По его телу с треском пробегали разряды голубых искр, и Егору казалось, будто оно подрагивает в предсмертных конвульсиях.

— Не оставляй меня! — взвыл мальчик, падая на колени. Ладони коснулись влажной почвы. Он сгреб пальцами редкие стебельки зеленой травы, зажал в кулаке и со всего размаху швырнул в Атрума. Яркая вспышка силового барьера мгновенно превратила их в облачко пара.

— Иди на запад, Егор, — прошелестел в голове едва слышимый голос, и в воздухе повисла, указывая направление, пульсирующая голографическая стрелка. — Иди немедленно.

И как бы в подтверждение серьезности слов, по ягодицам стегнул слабый, но довольно болезненный электрический разряд. Егор подскочил, хватаясь руками за ужаленное место. Второй разряд не заставил себя долго ждать, и был куда сильнее.

— Иди на запад.

Егор побежал. Перевалив через покрытую колючей порослью кустарника сопку, он скатился вниз, к поваленным неведомой силой толстым стволам деревьев.

— Иди на запад, — на грани восприятия прозвучал последний раз знакомый голос.

А затем раздался оглушительный взрыв. Небо вспыхнуло, волна жара с треском прокатилась над головой, заставив мальчика сильнее вжаться в холодную влажную почву. Набедренная повязка, которую он предпочитал носить последние пять лет, не могла защитить от огня. Егор знал это. Против огня могла помочь лишь специальная термостойкая ткань, или вода. Но ни того, ни другого рядом не было. Не было теперь и Атрума, умевшего в одно мгновение создавать из воздуха все необходимые вещи.

Когда пламя улеглось, Егор медленно встал. Весь перемазанный грязью, он не обращал на это никакого внимания. Он спешил посмотреть то место, где недавно лежала его «колыбель».

Но кроме большой дымящейся воронки мальчик ничего не увидел. Он остался абсолютно один, в незнакомом мире, который Атрум почему-то назвал домом. Дом — это там, где человек живет, и по идее, должен быть счастлив. А разве здесь можно быть счастливым?

Егор осмотрелся. С высоты холма он видел тянущиеся на несколько километров густые заросли кустарника, упирающиеся в подножье далекого леса. Яркое солнце слепило глаза, и мальчик прикрыл их ладонью, закрываясь от палящих лучей. Обернувшись, он увидел совсем рядом сверкающую полоску воды. Там находилась река или озеро. А над ней поднимался высоко в небо черный маслянистый столб дыма.

Сердце на мгновение замерло. Что это? Совсем недавно так дымил Атрум, перед тем, как взорваться. Да и путь он указывал именно в ту сторону.

Не разбирая дороги, Егор кинулся к воде. Ноги подгибались. Он чувствовал, что весит немногим больше, чем всегда. Так бывает, когда находишься на поверхности планеты. Мальчик знал это из реалистичных сказок, учивших жить.

Желтая полоса пляжа обожгла подошвы ног раскаленным песком. Егор в три прыжка оказался возле кромки воды, почти сразу заходя по колено в речную прохладу. И в следующее мгновение он увидел еще одну «колыбель». Она была наполовину затоплена, и из пролома в ее боку шел густой дым. Чуть в стороне, на песке сидела девочка, одетая в длинное белое платье. Девочка взахлеб рыдала.

Егор уже знал, что до взрыва осталось совсем немного времени. Атрум предупредил его перед смертью, а получит ли такое предупреждение она? Почему ее «колыбель» не прогоняет?

Мальчик с криком бросился к плачущей девочке. Казалось, та ничего не замечала вокруг себя, и увидела Егора за мгновение до того, как волна огня и пара с грохотом обрушилась на них. Он прижал девочку к земле, закрывая своим телом. Спину нещадно окатило жаром.

Боль… Такую жуткую боль Егор никогда не испытывал. Это была не та фальшивая боль, которую чувствовали герои атрумовских сказок. Она была настоящей. С этой мыслью он и потерял сознание.

— Я звала его Богом, — где-то совсем рядом раздался всхлип. — Он был таким добрым и заботливым. А теперь ты будешь моим Богом?

Егор с трудом открыл глаза. Спина чудовищно болела, будто с нее содрали кожу. Но он знал, что когда-нибудь эта боль пройдет. Главное, что девочка не пострадала.

— Я буду твоим Другом, — попытался улыбнуться Егор. — Друг — это гораздо надежнее.

* * *

Они сидели на берегу реки. Кряжистый мужчина, чьи виски подернула седина, и стареющая женщина. Рядом с ними лежала туша недавно убитого животного: запас мяса дня на три, и новая одежда.

— Мне продолжает сниться все тот же сон, — задумчиво произнес мужчина. — Неужели у нас когда-то была другая жизнь?

— Та жизнь была лишь прелюдией к этой, — усмехнулась его спутница. — У тебя был Друг, у меня — Бог. Мне он тоже иногда снится.

— Только твой Бог говорил правду, а Атрум рассказывал выдуманные истории. Зачем он это делал?

— Наверное, он был сказочником, — женщина принялась заплетать свои длинные волосы. — Разве это плохо? По крайней мере, ты не мучился от мыслей, что являешься последней частичкой сгинувшего миллионы лет назад человечества. Тот, кто создал Хранилище с замороженными эмбрионами, и разумные звездолеты — был настоящий Гений. Он рассчитал почти идеальную программу по возрождению нашей расы. Но не учел вероятность того, что мужчина и женщина могут испытывать друг к другу нечто большее, чем просто влечение. Да и любовь бывает особенной.

— Ты права, сестра. Даст Бог, мы окажемся не единственной надеждой человечества, и где-нибудь на окраине галактики зародится новая жизнь.

Виртушка

Когда мне исполнилось десять лет, папа подарил Конструктор. Это был особенный Конструктор, о котором мечтают все современные дети. И если тебе его подарили, значит, ты уже почти взрослый. По крайней мере, так считают родители. Ведь эта замечательная игрушка будет с тобой много лет. Возможно, до самой старости. Игрушка, которой нельзя наиграться. Вот дед до сих пор каждый вечер по несколько часов занимается своим Конструктором. И отец тоже, и мама. Потом сидят за столом, пьют чай, и обсуждают. Я мало что понимаю в их разговорах. Надеюсь, что теперь уж точно пойму. Ведь у меня будет личный Конструктор.

— Ну, открывай же, — сказал папа, торжественно протягивая мне большую разноцветную коробку. Его глаза светились так, будто это его был день рождения, а не мой.

В коробке, среди мягких воздушных подушечек, лежал сияющий белый шлем. Я увидел в нем свое вытянутое отражение, такое смешное и забавное.

— С днем рождения, Котенок, — улыбнулась мама. Потом обняла и поцеловала в щеку.

— Ну, какой же он Котенок, — развел руками папа. — Он теперь взрослый. Поздравляю, Роман.

После чего папа крепко пожал мне руку. Как мужчина мужчине.

— Сейчас опробуешь, или после торта?

Я едва сдерживался, чтобы не запрыгать от счастья. Шлем в руках был таким долгожданным… Ура! Теперь и у меня есть свой Конструктор! Надо бы показать Пашке. И Даньке тоже, и Насте. Им еще несколько месяцев ждать, а у меня вот! Уже в руках. А точнее, на голове…

— Только никому его не давай, — сквозь толстые стенки шлема послышался наставительный голос деда. — У Конструктора должен быть один-единственный хозяин. Это как с зубной щеткой…

— Знаю, знаю, — закивал я, нащупывая треугольную кнопку включения. Нажал, и комната перед глазами исчезла, а мир вокруг стал совсем черным.

* * *

Темноты я уже давно перестал бояться. Поэтому, оказавшись один, во мраке, почти не испугался. Я ждал чуда. Настоящего Чуда.

— Здравствуй, мальчик, — послышался приятный голос, почти как мамин. Такой же ласковый и нежный. — Как тебя зовут?

— Рома, — назвался я, пытаясь разглядеть незнакомую женщину. Но темнота была такая, что не видел своих рук. — А вы кто?

— Я — Помощница, — отозвалась она. — Я буду помогать тебе строить, Рома. Ты готов начать?

— Конечно, готов, — кивнул я.

— С чего начнем?

— А с чего обычно начинают? — пожал я плечами.

— Советую зажечь солнце, — сказала Помощница. — Но для этого нужно знать, как оно устроено, и по каким законам работает. Вы проходили в школе солнце?

— Нет, — засмущался я. Конструктор оказался гораздо сложнее, чем думалось вначале. Нужно все знать, чтобы строить. Никакого Чуда. Получается, это не игра!

Я снял с головы шлем и обижено посмотрел на родителей.

— Ну, так ведь не честно. Мам, пап. Это ведь не игра.

— Это игра, — с улыбкой сказала мама. — Просто не такая, как остальные. В ней свои правила.

— Это очень хорошая игра, — согласился папа. — Самая лучшая. Тебе нужно начать, а потом и за уши не оттащишь.

— Тогда помогите зажечь солнце, — насупился я.

— Солнце?! — папа громко рассмеялся. — По солнцу у нас мама специалист.

— Нет, нет, только сам, — замахала руками мама. — Иначе нарушатся правила, и Конструктор придет в негодность. Это твоя игра, Котенок. Только твоя.

— Ну, так не честно, — повторил я, кидая шлем на кровать. — Как я узнаю про то, как работает солнце?

— А компьютер тебе на что? — лукаво подмигнул мне папа, и быстро вышел из комнаты.

— У нас есть много книг по астрономии, — мама обняла меня и поцеловала в макушку. — Неужели, самому не интересно узнать? Мир такой большой, а в школе вам рассказывают о его крохотной части. Все самое удивительное ты откроешь для себя вместе с Конструктором.

— Правда? — я заглянул в мамины глаза. Они улыбались.

— Конечно, правда. Я тебя когда-нибудь обманывала?

— Нет, — помотал головой я.

— Тогда бери книги и начинай читать, — мама взяла с полки планшет, положила передо мной. — Ищи в электронной библиотеке в разделе «наука». И не забывай делать закладки.

Я уныло провел рукой по экрану, включая «читалку».

— А в интернете можно посмотреть? — на всякий случай решил уточнить.

— Нет, — отрезала мама. — Интернет будет отвлекать. Там слишком много лишнего, а тебе нужно сосредоточиться. Так что только книги из домашней библиотеки. Их у нас хватает на все случаи жизни.

Мама в очередной раз меня поцеловала, и ушла на кухню составлять для автоповара меню на праздничный обед. И как всегда, сладкое она оставит на потом. Что ж, по крайней мере, у меня еще торт оставался.

Я покосился на приютившийся между подушкой и стеной шлем. Он напоминал большое яйцо, возможно даже динозавра. Интересно, настоящий динозавр смог бы поместиться в моей комнате?

Найдя нужные книги, я открыл первую, и начал пролистывать страницы, разглядывая картинки. Сначала шли разные звездные скопления и планеты, потом старинные космические корабли. Некоторые из них я видел в музее на Марсе, когда прошлым летом летал туда с папой. Хрупкие железные банки. И как раньше люди на них летали? И все считали этих космонавтов героями-первопроходцами.

До солнца я так и не добрался. Увлекшись кораблями и орбитальными городами, не заметил, как настало время обеда. Мама пришла за мной в красивом лиловом платье, в руке она держала перевязанный синей ленточкой пластиковый конверт.

— Что там, мам? — я с интересом потянулся к конверту.

— Дядя Виталий прислал, — улыбнулась мама, пряча подарок за спину. — Интересные дополнения к Конструктору. А получишь после того, как выйдешь из-за стола. И чтобы ел с аппетитом.

— Хорошо, — вздохнул я, и пошел в комнату гигиены мыть руки.

— И надень праздничный костюм! — крикнула вслед мама.

* * *

Вечером, когда все гости разошлись по домам, я снова вернулся к Конструктору. Надел шлем, и лег на кровать. Темнота вновь окутала мир, но я уже не боялся. Я знал, что где-то там прячется Помощница.

— Здравствуй, Рома, — поздоровалась она. — Ты пришел зажечь солнце?

— Здравствуй, Помощница, — неуверенно ответил я. — Солнце потом зажгу. Давай делать что-нибудь попроще.

— Давай, — согласилась женщина. — Только как ты будешь видеть в темноте?

— Я сделаю фонарики, — нашел я выход. — Мы в школе их делали. Проще простого. Развешу повсюду, и будет светло как днем.

— Молодец, — одобрила Помощница. — Что тебе для этого понадобится?

Я задумался, вспоминая один из уроков начальной физики. У каждого ученика на столе лежали батарейки, провода, лампочки и всякие переключатели. Надо было сделать так, чтобы лампочка зажглась.

— Мне надо много, очень много батареек и лампочек, — сказал я. — Соберу сначала огромный фонарь.

— Что такое «батарейки» и «лампочки»? — удивленно спросила Помощница.

— Издеваешься? — я не мог поверить, что она не знает таких простых вещей. — Батарейки дают электричество, а лампочки светятся. Мы проходили это вначале года.

— Тогда ответь, как батарейки дают электричество? — продолжала Помощница. — И отчего лампочки светятся? Ты же учил это.

Нет, она точно издевалась. Хотела меня проверить? Вот, хитрая какая.

— Лампочка состоит из стеклянного сосуда, двух проводов и металлической спирали, — начал я вспоминать давнишний урок. Вот только про батарейку ничего в голову не приходило. Что же у нее внутри?

— Я уже держу в руке созданную тобой лампочку, — ободряюще сказала Помощница. — К чему подключишь?

И тут я вспомнил про искрящиеся камни с Тихой. Так называлась одна планета, на которой раньше работал Пашкин отец. Пашка мне показывал привезенные оттуда кристаллы. Если желтый приблизить к зеленому, то между ними пробегали яркие белые искры. На Тихой целая научная станция работает на электричестве, которое дают эти камни. А еще их возят на другие планеты. Как же Пашка их называл? Эли…

— Элиониты, — наконец вспомнил я. — Я подключу лампочку к элионитам.

— Необычное решение, — ответила Помощница. — Необычное и весьма простое. Неужели вы в школе уже проходили эти минералы?

— Проходили, — соврал я. — Мы много чего проходили.

— Тогда пробуем.

В следующий момент что-то ярко вспыхнуло, раздался громкий хлопок, и через секунду снова наступила темнота. Но я успел заметить силуэт высокой женщины, одетой в длинное свободное платье.

— Не получилась у тебя лампочка, — с грустью сказала Помощница. — Что забыл?

— Воздух, — я хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну, конечно! В лампочке не должно быть воздуха.

Через секунду яркий свет ударил в глаза. Я зажмурился, глядя на Помощницу, держащую в вытянутой вперед руке большую, размером с футбольный мяч, лампу. Женщина действительно была одета в красивое зеленое платье, а длинные светлые волосы спускались до самой талии. И она очень походила на маму. Овалом лица, взглядом, улыбкой…

— Твоя первая победа, Рома, — с радостью произнесла она, отпуская лампочку. Та повисла в воздухе. — Да будет свет! Сколько их делать?

— Сто, — быстро сказал я. — Нет, давай тысячу. Или миллион. Представляешь, как будет светло?!

— Миллион — не много ли? — усомнилась женщина.

— Неа, — замотал я головой. — Собери их в кучу и запусти высоко-высоко. Чтобы было похоже на солнце. А настоящее я потом зажгу.

Через несколько минут у меня над головой появился большой тусклый шар. Он больше напоминал луну, но его света хватало, чтобы видеть вокруг. И я увидел пустоту.

* * *

За кухонным столом сидели родители во главе с дедом и обсуждали меня. Я знал, что подслушивать нехорошо, но уж больно интересно было узнать, что они думают о моем первом знакомстве с Конструктором. Поэтому, остался стоять в коридоре и старался не пропустить ни слова.

— Надо же, он не знает принципа работы элементарной соляной батарейки, — возмущался дед. — И чему только в школе учат?

— Это вполне нормальное явление, Константин Сергеевич, — отвечал папа, что-то внимательно разглядывая на экране планшета. — В школе сейчас слишком сложная программа, чтобы все запоминать. А Конструктор поможет понять самое важное. Как только Ромка про элиониты узнал? Хитро, правда?

— Жаль я в свое время про них не догадалась, — вздохнула мама, наливая себе чай. — Три дня сидела за книгами, изучая электричество.

— А в итоге зажгла тысячу свечек и чуть сама не сгорела, — засмеялся папа. — Согласись, Ромка справился лучше.

— Лучше, не спорю, — кивнула мама. — Но посмотрим, через сколько времени он зажжет солнце. А пока не будем ему мешать. Что там еще Помощница говорит?

— Всем привет, — я зашел на кухню, сел рядом с мамой и прижался к ее плечу.

Папа сразу выключил планшет, а дед, громко закашляв, развернул древнюю бумажную газету. Правда, бумагу покрывал тонкий слой пластика, отчего она почти не шуршала.

— Ну, как там твой Конструктор? — как ни в чем ни бывало, спросил папа.

— Вы же все знаете, — я исподлобья посмотрел на него. — Она ведь вам говорит. Правда?

— С чего ты взял? — удивился дед.

Но мама его перебила.

— Конечно, мы знаем, Котенок, — улыбнулась она. — Нам очень интересны твои успехи. Мы же переживаем. Поэтому папа попросил твою Помощницу каждый день готовить для нас отчеты.

— А так можно? — недоверчиво спросил я. — Конструктор ведь только мой.

— Взрослые всегда наблюдают за детьми, — сказал папа. — Даже в их личном пространстве Конструктора. Мои родители тоже читали отчеты. А дедушка до сих пор каждый вечер просматривает записи твоей мамы. Она ведь для него тоже ребенок.

— А дети могут смотреть записи родителей? — решил спросить я.

Дедушка покачал головой.

— Вообще, это не принято, — сказал он, убирая газету. — Каждый ребенок собирает Конструктор по-своему. А увидев чужую модель, может повторить. Тогда будет плохо.

— Кому плохо? — насторожился я.

— Всем, — ответил папа, вставая из-за стола. — Но давайте не будем портить это прекрасное утро мрачными разговорами. Ты отлично начал, Ромка. Так держать.

Папа потрепал мне волосы, и стал собираться в командировку. А я понял, что взрослые ни за что не дадут мне хоть одним глазком заглянуть в свои Конструкторы. А что в этом может быть плохого?

* * *

Я решил построить большой красивый город. С высокими домами из стекла и камня, с прямыми зелеными улицами, вдоль которых будут расти фруктовые деревья. А над городом развесить гирлянды ярких разноцветных лампочек, чтобы всегда чувствовался праздник.

Дома у меня хорошо получались. Крепкие, с железными балками внутри. Не зря весь вечер перед началом строительства просидел за книгой по архитектуре. С современными домами они, конечно, сравниться не могли, но для моего города вполне годились. А еще я сделал два огромных фонтана, и поставил их на площади. Когда-нибудь город обязательно заселят люди, и им очень понравится в летнюю жару отдыхать возле прохладной воды.

— Красиво получилось, — похвалила меня Помощница. Мы шли с ней по одной из улиц, под тощими ветками яблонь и груш. Деревьям очень не хватало настоящего солнышка. Помощница сказала, что без него они быстро засохнут и умрут. А я пообещал ей обязательно зажечь солнце, как только изучу, как оно работает.

Когда мы вышли на площадь, возле крайнего фонтана я увидел девочку в синем сарафане. Она сидела на мраморной скамейке, болтала в воздухе ногами и пела какую-то веселую песенку.

— Откуда взялась девочка? — я удивленно посмотрел на Помощницу. Но та вдруг начала таять, превращаясь в прозрачное приведение. Еще секунда, и женщина пропала.

Я несколько раз позвал ее. Однако Помощница больше не появлялась. Мне стало немного страшно.

Тогда я пошел к девочке.

— Ты кто? — спросил я.

Девочка на меня даже не взглянула. Она продолжала петь свою песенку, качая головой. А потом вдруг сказала:

— Ты хороший город построил. Только ненастоящий.

— Почему это «ненастоящий»? — возмутился я. — Очень даже настоящий.

— В настоящих городах кто-нибудь живет. А у тебя одни пустые дома. И вода в фонтане не сладкая.

— А разве должна быть сладкая? — удивился я.

— А как же? — девочка зачерпнула рукой воду, попробовала на вкус. — Вот теперь в самый раз. Пробуй.

Я тоже окунул руку и осторожно лизнул одну из капель. На языке чувствовался вкус апельсинового сока.

— Как ты это сделала? — я сел рядом с ней. — Только я могу управлять Конструктором. А еще Помощница. Это ты ее…

— Соня, — сказала девочка, весело заскочив на край чаши фонтана. Расставив в стороны руки, она пошла по узкой кромке, словно канатоходец. — Меня Соня зовут.

— А меня Рома, — представился я.

— Знаю, — Соня спрыгнула на землю. — Я буду вместо Помощницы. Пока не надоест.

— А так можно? — спросил я. — Родители говорили, что в Конструкторе нельзя никому постороннему находиться. Иначе он сломается.

— А я не посторонняя, — призналась Соня. — Я здесь живу. Это мой дом.

— Так не бывает, — я замотал головой. — Никто не может жить в Конструкторе.

— Помощница может, — упрямилась Соня. — Теперь я за нее. Чего непонятного?

— Значит, ты умеешь все то же, что и она?

— Конечно, — кивнула девочка.

— Тогда, зажги солнце, — попросил я.

— Легко, — Соня посмотрела вверх, на раскинувшуюся паутину разноцветных лампочек. — Закрой глаза.

Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки почувствовал яркий свет. Лица коснулось приятное тепло солнечных лучей. Неужели все так просто?

Город изменился. И небо над ним из пепельно-серого превратилось в нежно голубое. Величаво плыли косматые белые облака, а в моих волосах заиграл свежий теплый ветер. Деревья будто встрепенулись, потянув вверх почти засохшие ветки.

Город ожил по-настоящему.

— Как это у тебя получилось? — от удивления я не мог закрыть рот.

— Вот так и получилось, — весело ответила Соня. — Скажи, лучше стало?

— Еще бы, — кивнул я. — А ты можешь заселить город людьми?

— Людьми?! — фыркнула девочка. — Ни за что!

И в следующий момент она исчезла. Раз, и растворилась в воздухе, как совсем недавно Помощница.

Я остался один.

* * *

— Я зажег солнце! — воскликнул я, вбегая на кухню.

Мама, оторвав взгляд от экрана автоповара, улыбнулась. А читавший за столом газету дедушка лишь покачал головой.

— Солнце? — спросил он. — На седьмой день? Не верю.

— Да, зажег солнце, — не сдавался я. — Самое настоящее. И небо стало голубым. И ветер, и облака…

— Не придумывай, — дедушка поправил свои древние очки. — Помощница ничего подобного не сообщала. Она-то всегда правду говорит.

Я в отчаянии закусил губу. Рассказать им про Соню или нет? Вдруг окажется, что девочка заходила ко мне без спросу? Вот ей тогда влетит. И мне заодно. Что же делать?

Я еще несколько минут переминался с ноги на ногу, борясь с внутренним голосом, который всячески уговаривал меня развернуться и уйти. Но он проиграл. И я, не боясь показаться смешным, все же сказал:

— Мам, я познакомился с Соней. Это она помогла зажечь солнце.

Мама как-то странно посмотрела на меня, а дедушка резко скомкал газету, залпом допил уже остывший кофе, потом спросил:

— Там познакомился? В Конструкторе?

— Там, — признался я.

— И Помощница промолчала, — мама села за стол рядом с дедушкой. Сложила руки на груди. — Это же вмешательство. Я не хочу, чтобы Ромкин Конструктор заблокировали. Жаль, папа наш в командировке. Он бы точно сказал, что делать.

— Не заблокируют, — вздохнул дедушка. — Похоже, к Ромке пришла виртушка. А это значит, что всю модель могут просто стереть.

— Виртушка? — спросила мама.

— Виртушка? — повторил я. — Это какая-то болезнь?

— Можно и так сказать, — дедушка откашлялся. — Но вообще-то ее относят к мифологическим существам. На протяжении веков рядом с людьми их столько живет, что диву даешься: русалки, лешие, домовые. Технеги, наконец. А когда человек все чаще стал общаться в виртуальном пространстве, нечисть пошла за ним и туда. Так что виртушка, — это еще не самое страшное. Неприятное, но не критичное. Даст Бог, все обойдется.

Мама вдруг громко расхохоталась.

— Пап, ты сам-то в это веришь? — немного успокоившись, спросила она деда. — Виртушки, лешие, домовые… Мы уже половину галактики облетели, а ты со своими сказками. Ты еще скажи, что они помогают нам космос осваивать.

— Конечно, помогают, — с серьезным видом ответил дедушка. — А как же. Без технегов половина кораблей вообще не стартовала бы. А домовые на борту ссориться экипажам не дают…

— Так, ладно, — мама хлопнула ладонью по столу. — Сказки сказками, а надо что-то делать. Ромкина Помощница не отвечает?

— Пока в Конструкторе виртушка, забудь про Помощницу, — дедушка налил себе еще кофе. — И это не сказки.

Мама ничего не сказала. Выключила так и не успевшего начать готовить обед автоповара, и ушла. Мы с дедушкой остались вдвоем.

— Деда, расскажи про виртушку, — попросил я, усаживаясь напротив.

* * *

Я нашел Соню на том же месте, возле фонтана. Она сидела и напевала песенку:

Удивительная лошадь

В нашем городе живет.

Удивительная лошадь

Молча ест и молча пьет,

Молча ходит на работу

И ночами молча спит

Молча смотрит сны про что-то

И ушами шевелит.

— Привет, — поздоровался я.

Соня сделала вид, что меня не заметила.

Видно, лошадь знает что-то,

Видно, лошадь знает что-то,

Если так она молчит!{  В рассказе используется слова песни В. Левина «Удивительная лошадь»}

Закончив петь, девочка спросила:

— А тебе нравятся лошади?

— Наверное, — пожал я плечами. — Я их только на картинках видел. Но если честно, мне больше единороги нравятся. И еще зебры.

— Лошади лучше, — заявила Соня. — Хочешь, я покажу тебе настоящих лошадей?

— Ты их сделаешь? — с надеждой спросил я. Дедушка советовал мне подружиться с виртушкой и не обижать ее. Чем быстрее она наиграется чужим Конструктором, тем быстрее уйдет. А после нее все можно переделать по-своему. Только вот я совсем не хотел, чтобы Соня уходила.

— Мы отправимся в маленькое путешествие, — подмигнула мне виртушка. — Удивительное, и полное приключений. Ты ведь хочешь посмотреть, чем занимаются взрослые в своих Конструкторных моделях?

— А можно?

— А кто нам запретит? — Соня подошла и взяла меня за руку. Ее ладонь показалась мне необычайно холодной. — Ну, закрой глаза и иди за мной.

Я послушно зажмурился. Мы долго куда-то шли, то поднимаясь по лестницам, то перепрыгивая непонятные канавы. Ну, откуда в моем городе взялись такие канавы? Или это уже не мой город?

Когда я открыл глаза, увидел большое поле. Оно уходило за горизонт, сливаясь с серым дождливым небом. А неподалеку от нас возвышался старинный замок. К нему вела усыпанная мелкими камнями дорога.

— Нам туда, — Соня указала на замок. — Ты ведь хотел лошадей увидеть? А здесь скоро начнется настоящий рыцарский турнир.

— А нас пустят? — засомневался я.

— Пустят, — заверила виртушка.

И мы двинулись к большим кованным воротам. Но едва ступили на перекинутый через высохший ров мостик, путь нам перегородил стражник с большими рыжими усами. В руке он сжимал странный топор.

— Куда? — сверкнул он глазами. — У нас своих оборванцев хватает.

— Я это…на турнир, — от страха еле мог говорить. — К рыцарям…

— Оруженосец что ли? — стражник смерил меня уже не таким свирепым взглядом. — И чей ты будешь?

Я оглянулся за помощью к Соне, но той рядом не оказалось. Виртушка исчезла. Вот, влип-то!

И тут ворота вдруг приоткрылись, пропуская закованного в железо человека. Кажется, такая одежда называлась латами.

— Где этот маленький негодник?! — во все горло заорал рыцарь. Потом увидел меня, и пошел навстречу. Но сделав шаг, с оглушительным грохотом упал. — Ну, что ты стоишь, раззява?! Я тебя по всему замку ищу! Слуги все ноги стоптали, пока бегали! Ну же, помоги подняться! И я покажу тебе, как убегать!

— Помоги сэру Генри, — стражник подтолкнул меня к лежащему рыцарю. Тот страшно ругался, при этом шевеля руками и ногами. Прямо как большой жук.

Моих сил едва ли хватило на то, чтобы поднять одну его ногу. Но вскоре кто-то прикатил низенькую деревянную тележку, на которую мы со стражником с огромным трудом уложили сэра Генри. И я уже один, пыхтя и отдуваясь, потащил его внутрь замка. Вот только одна беда, — дороги не знал.

— К таверне поворачивай, к таверне, — вдруг задергался рыцарь. — У меня во рту сухо, будто в пересохшем колодце.

Я покрутил головой, ища вывеску. И почти сразу увидел грубо вырезанные из дерева буквы «Сизая лошадь».

Но к заведению нас так и не подпустили. Не доходя до дверей, путь перегородил здоровенный дядька с длинной черной бородой.

— Уважаемый сэр Генри и его бедолага-оруженосец, — с пафосным видом раскланялся тот. — Неужели к нам в гости решили зайти? Вот это честь! А-а-а, старые долги, наверное, принесли?

— Дай мне вина, Барлоп! — заорал лежавший на тележке рыцарь. — Не издевайся! Ты же знаешь, я всегда долги возвращаю.

— Возвращаешь?! — здоровяк одной рукой поднял сэра Генри на ноги и затряс, словно тряпичную куклу. — У тебя даже лошади нет, рыцарь! Вместо нее на оруженосце ездишь?! А сейчас не будет у тебя и лат. А ну, снимай железяки!

Спустя полчаса мы сидели на ступеньках трактира и молча смотрели на бегающих по двору кур. На сэре Генри была одета грязная холщевая рубаха и такие же штаны, а лысую голову украшала маленькая круглая шапочка.

— Будешь? — он протянул мне наполовину пустую бутылку.

— Нет, — отказался я. — А вы в турнире участвуете?

— Не смеши мои сапоги, парень, — рыцарь пошевелил пальцами босой ноги. — У меня и коня-то нет, и оруженосец давным-давно сбежал. Денег тоже нет, чтобы домой уехать. Вот, подрабатывал чистильщиком лат у одного торговца.

— А меня зачем за своего оруженосца выдали? — спросил я.

— Тебя? За оруженосца? — сэр Генри откинул голову назад и раскатисто засмеялся. Его бородка-клинышек заходила ходуном. — Не смеши меня, парень. Ну, какой из тебя оруженосец? Просто кто-то ведь должен был помочь мне украсть латы. Одному в них не сбежать.

— Украсть?! — я в ужасе прикусил кулак.

— Каждый живет, как может, — рыцарь похлопал меня по плечу. — Ты, главное, не переживай. У нас ведь может получиться хорошая команда.

Я резко вскочил и помчался наутек. Мне было все равно, куда бежать. Лишь бы подальше от того, кто смел называться рыцарем. Мне было жутко обидно. Обидно до слез.

— Далеко собрался? — послышался вдруг знакомый голос.

Я замер. В двух шагах от меня стояла Соня, держа за веревки маленькую милую лошадку.

— Ты меня бросила! — накинулся я на нее. — Бросила там! С этим…с этим!

— Это взрослая игра, — сказала виртушка. — Ничего не могу с этим поделать. Таковы правила. Ну, посмотрел лошадок?

— Посмотрел, — я ни секунды не хотел здесь больше оставаться. — Только давай скорее уйдем.

— Как скажешь, — Соня загадочно улыбнулась, и лошадка, стоящая рядом с ней, неожиданно исчезла. — Надеюсь, ты не имеешь ничего против драконов?

— Драконов? — я отчаянно пытался вспомнить, что же это такое. Кажется, какие-то ящерицы или птицы…

* * *

На этот раз мы находились в лесу. Могучие деревья тянулись высоко вверх, раскинув свои желтые кроны. Сквозь широкие листья проглядывало изумрудное небо.

Я посмотрел под ноги, и увидел, что землю покрывал плотный ковер из мелких зеленых шишек. А еще они неприятно хрустели, когда наступал ботинком. Да, противно, зато в таком лесу никто бесшумно не подкрадется.

Однако я ошибался. Те, кто здесь жили, умели летать. Я узнал об этом спустя минуту, когда послышалось хлопанье многочисленных крыльев, а ветки над головой зашевелились.

— Ложись! — крикнула Соня, и я нырнул между корней ближайшего дерева.

Но виртушка осталась на месте. Согнувшись пополам, она громко хохотала.

— Видел бы ты свою физиономию, — переводя дыхание, сказала Соня, когда я вылез наружу. — Теперь всегда вспоминать буду, если грустно станет.

— Ха-ха-ха, — передразнил я ее, с трудом вытаскивая из волос застрявшие шишки. — Очень смешно.

— Драконы совершенно безобидные, — заверила виртушка. — Только любопытные очень. И поболтать любят.

— Они что, говорят? — удивился я.

— Говорим, — раздался позади меня каркающий голос.

Я резко обернулся, и увидел сидящее на ветке абсолютно белое существо. Оно было похоже и на птицу, так как имело крылья. И на ящерицу, из-за покрывающей его целиком чешуи. А вот свисающий вниз длинный розовый хвост уж больно напоминал крысиный. Да и размером дракон был не больше грызуна.

— Говорим, говорим, — на ветку, рядом с драконом, слетелись еще штук десять его собратьев. Ветка затрещала и заметно прогнулась. — Мы всегда говорим.

— И о чем же вы говорите? — спросил я.

— Обо всем, обо всем, — закаркали драконы.

— Будем решать, с какого бока тебя есть начнем, — сказал один из них. Наверное тот, что первым прилетел. — С правого или с левого? А может снизу?

Я сначала улыбнулся неудачной шутке. Но потом понял, что стаей они меня вмиг одолеют. Не отбиться будет ни руками не ногами. Да и зубы у них, хоть и мелкие, а наверняка острые.

— Значит, безобидные? — я повернулся к Соне.

— Кто их теперь знает? — та пожала плечами. — Осень в лесу. Холодно, голодно. А живность всякую уже до зимы слопать успели.

И тут раздался свист. В ветку, на которой сидела гомонящая стайка, вонзилась тонкая стрела. Драконы в ужасе заметались, но спустя миг что-то громыхнуло, и стаю словно ветром сдуло.

— Ну, я же говорил, что ружье лучше лука, — послышался откуда-то из-за деревьев радостный голос.

— Зато я их прямо в полете сбиваю, — ответил другой.

Через несколько секунд к нам вышли двое охотников. В высоких сапогах и камуфляжных костюмах. У одного в руках был большой странный лук, а второй держал на плече древнюю двустволку.

— Это еще что за дичь? — удивленно произнес лучник, глядя на меня. — Мы такого не заказывали.

— Я не дичь, — мой голос звучал обиженно. — Я мальчик.

— Мальчик? — глаза второго охотника нехорошо заблестели. — Тем более, замечательно. Спасибо, Помощница за неожиданный сюрприз.

— Беги, мальчик, — посоветовал лучник. — Беги как можно быстрее.

И я побежал. Виртушку они не замечали, но я слышал, как за моей спиной под ногами Сони хрустели шишки. Она бежала следом.

В следующий момент я споткнулся. Над головой что-то со звоном пролетело, и воткнулось в ствол дерева. Неужели стрела? Как? Как они могут на меня охотиться?

— Так не бывает! — вскакивая на ноги, воскликнул я. — Не бы-ва-ет.

— Еще как бывает, — Соня дернула меня за рукав. — Быстрее. Уходим.

— Здесь все бывает, — неожиданно из кармана моей куртки высунулась крохотная драконья голова. — Сумасшедший мир! Сумасшедшие охотники! Заберите меня с собой. Я орехи собирать умею.

На меня умоляюще уставились две черные бусинки глаз.

— А кто-то хотел мной пообедать, — я укоризненно надул губы.

— Шутил я так, — каркнул дракон. — Шутка была ведь. А ты что подумал?

Вторая стрела пролетела чуть выше, осыпав нас ворохом сбитых ею листьев. Я втянул голову в плечи. Нет уж, никогда больше не стану заглядывать в чужие Конструкторы. Никогда! Только бы домой целым и невредимым вернуться.

Словно почувствовав мой страх, дракон жалобно заскулил.

— Можно его взять? — спросил виртушку.

— Только кормить не забывай, — погрозила та пальцем. — И выгуливай почаще. Тебе ведь не нужны в доме шишки?

— Причем тут шишки? — начал я, но Соня схватила меня за руку и в глазах вдруг потемнело. Лес начал исчезать.

* * *

Я снова стоял возле фонтана своего красивого города. Спокойно шумела в чаше сладкая вода, и раздавалось громкое драконье чавканье. Пил дракон с такой жадностью, словно не из леса я его забрал, а из пустыни.

Но мне сейчас было не до него. Напротив нас с Соней стояла вновь появившаяся Помощница. Я с трудом ее узнал. Тяжелая армейская броня и огромный плазмоган на плече изменит кого угодно. Так одевался папа, когда служил в десанте. Я видел на его старых голограммах.

— Ты нас напугал, Котенок, — проговорила Помощница маминым голосом, и упала на колени. Плазмоган с лязгом покатился по мостовой. — Где ты был? Мы уже всю систему перевернули.

— Мама? — я осторожно заглянул ей в глаза. Да, эти глаза нельзя спутать ни с какими другими. — Мамочка! А ты как оказалась в моем Конструкторе? Разве так можно?

— Мы воспользовались аварийным режимом через Помощницу, — ответила она. — Дедушка тоже здесь. Тебя ищет.

Я прижался щекой к холодному стеклу ее шлема, и тот растаял. Вслед за ним исчезла и остальная броня. Мама целовала меня без устали, в макушку, в лоб, в щеки. Как же я по ней соскучился…

Соня с интересом наблюдала за нами, сидя на своем излюбленном месте.

— Зачем ты появилась в чужой модели? — мама подошла к ней, строго нахмурив брови. — Тебя разве родители не ищут? Ой, и попадет же тебе, когда они узнают…

— Попадет, — согласилась Соня. — Только они не узнают.

— Узнают, — возразила мама. — Уж я об этом позабочусь. Как тебя зовут? Соня? А фамилия?

Соня засмеялась и неожиданно исчезла. Только звонкий смех какое-то время продолжал висеть в воздухе. Но вскоре и он пропал.

— У виртушек не бывает фамилий, — проговорил появившийся возле нас дедушка. На нем была такая же армейская броня, как и на маме. Но вместо плазмогана он держал в руках заметно увеличившегося в размерах дракона. — Забавная зверушка. Это ее подарок?

— Мы его спасли, — кивнул я.

— Я сам себя спас, — прокаркал дракон, освобождаясь от дедушкиных объятий. — Я такой умный и хитрый, что сам себе удивляюсь.

— Жуть какая-то, — мама помотала головой. — У девочки странная фантазия. Надо найти ее родителей, и все им рассказать.

— Мам, она виртушка, — настойчиво произнес я. — Настоящая виртушка.

— Ну, хватит сказок, — фыркнула мама. — Наслушался дедушку. Теперь и мне хотите голову заморочить. Где доказательства? Где?

— Давай вернемся домой, и все увидишь, — я заговорщицки ей подмигнул. Потом посмотрел на дракона.

— Хорошая мысль, — дедушка одобрительно кивнул. — Только настоящая виртушка может вытаскивать из Конструкторов в реальное пространство всякие выдуманные штуки. Посмотрим, пойдет ли за нами подаренный ею дракон.

* * *

— Такого просто быть не может, — папа в ужасе смотрел на развалившегося на диване в гостиной большого белого зверя. Тот почти догнал по размерам маленького слоненка. — В природе не существует таких животных. Я специально проверил галактическую энциклопедию. Признавайтесь, где вы его раздобыли? Стоило только в командировку уехать…

— Я сам раздобылся, — каркнул дракон. И от его трубного голоса на столе зазвенела посуда. — Есть чего проглотить? С утра не евши.

— Ты по-прежнему не веришь в виртушек? — устало спросила мама, выметая из-под стола ворох зеленых шишек. — Тогда поверь в драконов. Один из них сейчас валяется на нашем диване.

Всё гениальное — просто

— Это и есть твоя машина времени? — Скворцов скептически оглядел громоздящуюся посреди комнаты несуразную конструкцию из нескольких системных блоков, разобранного старого холодильника и микроволновки с оторванной дверцей. И все это безобразие опутывали километры проводов, среди которых присутствовала даже китайская новогодняя гирлянда.

— Она, родимая, — гордо кивнул Гаврилов, разводя руки в стороны, будто пытался обнять свое творение. — Она.

— Да ты что?! — с деланным восхищением Скворцов покачал головой. — А с виду напоминает последствия торнадо. И как? Работает?

— Наверное, — Гаврилов сложил руки на груди, совершенно не обижаясь на высказывания приятеля. — Добровольцев же нет, чтобы нормально проверить. А так, кое-какие предметы перемещал туда — обратно. Ботинки, там, или арбуз без изменений вернулись, а мыши не выжили.

— Почему не выжили? — насторожился Скворцов.

— Сдал в лабораторию. Сказали, что у всех одно и то же: гипоксия, разрывы легких, кишечника, сосудов. Ко всему этому, повышенный радиоактивный фон.

— И что? Какие выводы?

— Вакуум, — невесело буркнул Гаврилов. — Но самое странное, последний мышиный труп имел при себе записку.

Он покопался в лежащих на столе бумагах, нашел небольшой мятый лист, и протянул его Скворцову.

— «Хватит мучить мышек», — прочел тот вслух. Потом губы его расползлись в широкой улыбке и, в конце концов, Скворцов громко заржал. С повизгиванием, с притопыванием, как умел смеяться только он.

— Это что, прикол? — успокоившись, отдал записку Гаврилову. — Ты надо мной приколоться решил? Что ж, у тебя почти получилось.

— Никаких приколов, Паш, — Гаврилов насупился. — Машина действительно работает. Я даже видеокамеру потом посылал, правда она не вернулась. Есть у меня одна мысль на этот счет…

— Ну, не тяни уже. Какая мысль? — Скворцов еще раз обошел странную конструкцию, почесывая подбородок и внимательно изучая компоненты.

— Самим прыгать надо, — Гаврилов сел на диван. — Поскольку процесс перемещения и возврата не автоматический, я вынужден остаться. Так что придется тебе.

— Хватит мне голову морочить, — Скворцов плюхнулся рядом, толкнул приятеля локтем в бок. — Вот хочется поверить мне в твою машину времени, хочется, ей богу. Но почему-то не верится. А все, наверное, потому, что не привыкли мы ко всякого рода фантастическим чудесам. Однако еще больше мы не привыкли ожидать их от близких людей. Я же тебя, Стасик, с детского сада знаю. Ну, не вижу я в тебе изобретателя, хоть убей. В мире столько светлых умов, столько гениальных ученых и инженеров, а ты взял и смастерил эту штуковину из того, что на кухне нашел. Извини, гений, так не бывает.

— Бывает, если приснится, — возразил Гаврилов. — Во сне я ее увидел, во всех подробностях. Конструкция настолько простая, что и школьник из подручных материалов соберет. Выходит, не в институтах наше будущее делается, Паш, а в тесных старых «хрущевках». Как говорится, все гениальное просто. Даже поспорить могу с тобой, что работает моя машина. Спорим? — он протянул приятелю руку.

— Спорим, — смело поддержал Скворцов, отвечая крепким до хруста костей рукопожатием. — На что?

— Ну, не знаю, — Гаврилов осторожно помассировал побывавшую в импровизированных тесках ладонь. — Давай на твой первый прыжок. Если не получится, я тут же ее раздолбаю. Идет?

— Э, нет, — протянул Скворцов, грозя указательным пальцем. — Тебе мышей не хватило? Я что, Белка или Стрелка?

— Тогда скафандр нужен, Гагарин, — Гаврилов с вызовом посмотрел на приятеля. — Достанешь?

Вот именно ради этого короткого вопроса он и затевал встречу со Скворцовым. Медленно, но верно подводил к возможному решению насущной проблемы. Не в качестве испытателя он пригласил Павла, и не ради того, чтобы банально похвастаться изобретением. Просто Скворцов был тем уникальным человеком, для которого слово «достать» являлось чуть ли не смыслом жизни. Он мог найти абсолютно все и везде.

— ОЗК подойдет? — спустя некоторое время спросил Скворцов.

— Боюсь, что нет, — с готовностью ответил Гаврилов. — Судя по всему, прыжок проходит через вакуум. С такими вещами не шутят.

— Ну, прямо не знаю, — Скворцов в задумчивости закрыл глаза. — Это тебе не поршневые кольца к «Мак-Ларену» в Анадыре найти, и даже не валлаби на Чукотке. Это предмет специального назначения, учтенный и зарегистрированный в соответствующих структурах, что, сам понимаешь, отразится на времени и деньгах. Надо думать.

— Подумай, Паш. Подумай, — натянул усталую улыбку Гаврилов. — Не для меня, и даже не для себя, для всего человечества дело сделаешь.

Скворцов встал.

— Смотри, наш спор в силе, — предупредил он. — Если блефуешь, то раздолбать свой шедевр все-таки придется. Не обессудь. Ладно, жди снова в гости.

И с этими словами Скворцов вышел из квартиры своего приятеля.

Объявился он спустя две недели. Позвонил, и пообещал к вечеру подъехать.

Около двадцати часов к парадной Гаврилова подкатил старый микроавтобус, из кузова которого двое узбеков вытащили большую коробку с надписью «холодильник двухкамерный». Кряхтя и тужась, они потащили груз на третий этаж. Там, возле нужной квартиры, их уже ждал Скворцов.

— Принимай, распишись, — проговорил он, когда Гаврилов открыл дверь.

— Это оно? — Гаврилов подвинулся, уступая дорогу грузчикам.

— Оно, — кивнул Скворцов. — Знал бы ты, сколько сил… Эх, что говорить-то…

Когда узбеки покинули квартиру, Гаврилов вскрыл коробку и в изумлении замер. Среди кусков пенопласта лежал настоящий космический скафандр с еще советскими нашивками. От него шел терпкий химический запах.

— Ты волшебник, Паша! — с восхищением произнес Гаврилов. — Из музея что ли спер? Проверял? Работает?

— Один из первых «Орланов», — пояснил Скворцов. — Тяжелый, зараза. Для орбитального базирования разрабатывался. Должен быть в рабочем состоянии, если верить одному хорошему человеку.

— Ладно, проверим, — Гаврилов бережно протер рукавом опущенное стекло светофильтра. Со стороны оно казалось большой елочной игрушкой. — Я пошел запускать машину.

Спустя некоторое время выяснилось, что скафандр действительно являлся списанным для музея, и его ранец оказался всего лишь бутафорией.

— Это ничего, — проговорил Гаврилов. — Главное, чтобы герметичным был. За несколько секунд не задохнешься, внутреннего воздуха хватит.

— Может, ну его? — с сомнением спросил Скворцов, наливая себе для храбрости водки. — Что-то я стремаюсь.

— Всего десять-пятнадцать секунд, и домой, — успокоил его Гаврилов. — За это время ничего не случится. Главное, на бабочек не наступай, и прочую живность.

— Ага, а если на меня кто наступит?

— Я тебя всего на день в прошлое отправлю. Что может случиться?

— На день? — недоверчиво переспросил Скворцов. — Ну, если только на день…

Залпом опрокинув рюмку, он начал расстегивать скафандр. Гаврилов тем временем стал подготавливать свою машину.

И тут из приоткрытой двери балкона послышалось жалобное мяуканье, а спустя секунду, в щель протиснулась рыжая кошачья морда.

Гаврилов замер, рассматривая неожиданного гостя. Потом взглянул на приятеля.

— Аллилуйя, Гагарин! — вдруг воскликнул он, медленно направляясь к балкону. — Давненько Мурзик ко мне не сваливался. Смотри, у нас есть полчаса, пока Архиповна за ним не прибежит. Давай, освобождай скафандр!

Скворцов, уже наполовину влезший в костюм, с недоумением посмотрел на Гаврилова.

— Ну, не тормози же! — воскликнул тот, ловким движением хватая кота, жившего у соседки сверху. Животное дико шипело и царапалось. — Вот твоя Стрелка! Попробуем его для начала…

— Ага, я сейчас, — понял замысел приятеля Скворцов, и быстро вылез наружу.

Гаврилов кое-как запихал внутрь рыжее шипящее чудовище, закрыл ранец.

— Готово, — осмотрел до крови исцарапанные руки, тихо выругался, и пошел включать машину времени.

Раздался тихий монотонный гул. Пол ощутимо дрогнул, а затем в нем появилась ровная круглая дыра метра два диаметром, внутри которой словно бурлило расплавленное олово.

— Давай! — крикнул Гаврилов приятелю.

Тот перерезал веревки, и подвешенный на раме скафандр медленно сложился, а затем полетел прямо в сверкающее металлом отверстие. На миг мелькнули в стекле шлема два вытаращенных от испуга желтых глаза.

Время пошло. Гаврилов стоял с секундомером, нервно грызя ногти. Спустя пятнадцать секунд он нажал кнопку возврата, и в комнату ворвался вихрь холодного воздуха, сметая со стола ворох бумажных листов. А вместе с ветром из дыры вылетел и скафандр. Пролетев по дуге несколько метров, он шлепнулся прямо на диван.

На всякий случай надев толстые брезентовые рукавицы, Гаврилов отстегнул ранец, и резко отскочил назад. Обезумевший кот со скоростью пули метнулся обратно на балкон, а затем сиганул вниз с третьего этажа.

— Не понравилось, — констатировал Скворцов.

— Зато живой, — Гаврилов заглянул в скафандр, принюхался. Из его недр тянуло едким запахом кошачьей мочи. — Правда, придется тебе, Паша, почистить свои доспехи.

Гаврилов выключил машину, и устало сел на стул.

Спустя час Скворцов, облаченный в скафандр, стоял на краю дыры. Несмотря на выпитые пол литра водки, он никак не решался сделать последний шаг. Ноги подкашивались, а руки в громоздких перчатках намертво вцепились в занавеску.

— Иди, говорю! — закричал Гаврилов, размахивая секундомером. Правда в шлеме Скворцов вряд ли его слышал. — Вон, Мурзик. Не сдрейфил, героем ушел! Сейчас, наверное, кошкам во дворе байки травит.

Тут карниз с лязгом оборвался. Скворцов пару секунд побалансировал на краю, неуклюже взмахнув руками, а затем полетел вниз.

Спустя четверть минуты он вернулся. На этот раз скафандр упал недалеко от дыры и, проскользив по линолеуму, замер. Гаврилов тут же подскочил к нему, рванул ранец.

Скворцов жадно глотнул воздуха.

— Ну, как там? — с интересом спросил Гаврилов, помогая приятелю выбраться.

Тот не ответил. Тихо присел на край дивана. Потом спросил:

— Слышь, «Байконур», ты какого хрена меня в космос отправил?

— В смысле? — не понял Гаврилов.

— В прямом. Землю вдалеке видел, размером с футбольный мяч. И звезды вокруг. Теперь скафандр изнутри уже вряд ли отмоешь.

— Странно… — Гаврилов задумался. Так вот почему мыши дохли. Космос… Но кто же написал записку?

— Сам слетай, а я с секундомером постою, — тут же предложил Скворцов. — Не дрейфь. Только покажи, какую кнопку нажать.

— Ладно, убедил, — Гаврилов с осторожностью заглянул внутрь скафандра, принюхался. — Надо лично убедиться.

После того, как в полу комнаты вновь появилась сверкающая дыра, Гаврилов подошел к ее краю и замер. Возле машины стоял Скворцов и улыбался. Он что-то говорил, наверное, ободряющее, но сквозь шлем звуки не долетали. Да это и не важно. Главное, чтобы он кнопки не перепутал.

Еще шаг, и бурлящая пленка зеркала рванула навстречу. Полет в неизвестность, сквозь время…

Внезапно наступила невесомость. Вокруг действительно был космос, миллиарды звезд рассыпаны алмазной пылью, а где-то внизу, под ногами, в одиночестве плыл голубой шарик — Земля. Пятнадцать секунд — этого так мало, чтобы полюбоваться ею. И в тоже время бесконечно долго…

Скафандр начал раздуваться. Воздух вдруг стал вязким, словно сироп, и загнать его в легкие становилось нестерпимо больно. В глазах плясали темные пятна космической бездны. Панический ужас липкими щупальцами проник в сознание…

Время… Время уже истекло… Пора возвращаться…

Но Скворцов почему-то медлил. Неужели все-таки перепутал кнопки?

И тут вдруг рывок, быстрый полет, затем болезненное падение. Невесомость исчезла. Судорожно вцепившись в рукоятку, Гаврилов откинул ранец скафандра и, выбравшись наружу, с жадностью втянул стерильно-чистый воздух. Легкие жгло огнем, но огонь этот был уже не страшен.

Когда зрение восстановилось, он огляделся. Это была не его квартира, хотя по размерам помещение не сильно разнилось с комнатой в «двушке». Белый матовый свет лился сквозь отверстия в полу и потолке, а вдоль стен тянулись ряды каких-то непонятных приборов. В дальнем конце помещения восседал за стеклянным столом одетый в черный комбинезон человек. На вид он был не старше Гаврилова. Взъерошенные волосы, загорелое лицо, на носу очки в толстой старинной оправе. Так мог выглядеть и сумасшедший ученый, и только что проснувшийся после очередной пьянки сельский учитель.

— Семьдесят первый, — тоскливо проговорил незнакомец, что-то помечая в толстой мятой тетради.

— Что? — выдавил из себя Гаврилов.

— Я говорю, ты у меня семьдесят первый, — тот неопределенно махнул рукой. — Семьдесят первый идиот, который возомнил себя гением и построил машину времени. И третий, кто догадался надеть скафандр. Поэтому все еще живой. Неужели так трудно понять, что Время одинаково статично, и на Земле, и за ее пределами? О поправках в пространстве кто за тебя думать должен? А точки привязки закрепить? А расчет координат провести?

— Кто ты? — Гаврилов ошалело мотал головой. Он мало что понимал в услышанном.

— Я тот, кто ловит вас, «гениев», — усмехнулся незнакомец. — Можешь звать меня Ловец. Да, наверное, так будет проще. Ну что, снайпер, промахнулся мимо Земли? А она, ты представляешь, еще не доползла до той точки пространства, с которой ты стартовал. Не повезло.

И тут до Гаврилова наконец-то дошло. Вот, оказывается, в чем дело. Все гениальное — просто. Да, просто. Только получилась винтовка без прицела, или ракета без системы наведения. Кому нужно подобное сырое изобретение? Если только в качестве машины времени использовать космический корабль. Но такой проект Гаврилов вряд ли когда-нибудь осилит.

— А записку про мышей ты написал? — спросил он Ловца.

— Я, — признался тот. — Чтобы интригу создать. И ведь получилось. Я по мышам отследил выход твоего хроноканала, и ждал. Только зачем было вместо себя посылать другого человека, так и не понял. Наверное, чтобы исковеркать историю. Так? Да? А люди потом столетиями будут ее распутывать. Я ведь для будущего стараюсь. Держу под наблюдением орбиту Земли, ловлю среди идиотов самых удачливых из них, спасаю. Все ради того, чтобы найти настоящего Изобретателя, который доведет начатое дело до конца и подарит людям полноценную машину времени. Правда никто не знает этого героя. Пока не знает, так как данные были утеряны. А им можешь быть и ты.

— А дальше-то что? — спросил Гаврилов.

— Дальше? — Ловец задумался. — А дальше ты вернешься домой и продолжишь начатое. Если доведешь дело до конца, потомки скажут огромное спасибо. Может быть, в институте Времени твой бронзовый бюст поставят. И моя работа окажется не напрасной. Этого мало?

— Не знаю, — пожал плечами Гаврилов.

— Кстати, это, кажется, твое, — Ловец протянул ему пропавшую видеокамеру. — И считаю нашу встречу законченной. Прощай.

Пол ушел из-под ног, и в следующий момент Гаврилов очутился в своей комнате. Не вылетел из дыры в полу, а свалился откуда-то сверху. Следом упал тяжеленный скафандр, едва его не придавив. Машина мерно гудела, на диване храпел Скворцов.

— Вставай, гад, — Гаврилов нежно, но ощутимо пнул приятеля в бок. — Вставай, говорю. Чего развалился?

— Стас?! — тот вскочил, как ужаленный. И, что странное, совершенно трезвый. — Живой?! А я и не знал, куда звонить, куда бежать. Тебя сутки не было!

— Кнопки, значит, перепутал? — не зло, скорее разочарованно, спросил Гаврилов.

— Как ты догадался?

— По результату, Паша, — Гаврилов тяжело вздохнул, принес из кладовки тяжелый слесарный молоток, взвесил в руке. — И спор я все-таки проиграл. Не работает она.

После чего стал безжалостно крушить свое изобретение.

Скворцов молча наблюдал за приятелем. Потом подобрал с пола видеокамеру, включил. На маленьком экране появилось лицо какого-то мужика в очках.

— Итак, сейчас я буду учить тебя уму-разуму, олух, — с заговорщицким видом произнес тот. — Слушай внимательно…

Скворцов поспешил нажать на «стоп».

— Стас, можно я возьму у тебя видеокамеру на время? — голос его слегка дрожал от волнения, а в глазах появился нездоровый блеск.

— Да забирай, что хочешь, — отмахнулся Гаврилов, перекладывая в другую руку молоток. Оказывается, ломать свое родное детище тоже приятно. Да еще как! Он чувствовал разгоравшийся внутри сладостный огонь эйфории.

Попутчики

Гордей остановился, переводя дыхание. Подъем давался ему особенно тяжело.

— Зачем мы поперлись в такую даль, Диня? — повернувшись к своему спутнику, спросил он. — Безумный поп тебя крестил — дурак, что не потопил. А я и повелся.

— Не дрейфь, старый, — лысый здоровяк сплюнул сквозь зубы. — Увидишь, еще спасибо скажешь, что показал.

— Да что там такого-то? — Гордей пригладил бороду рукой. — Неужто клад нашел?

— Увидишь, — загадочно проговорил Диня. — Ну что, пошли? Уже недалеко.

Они двинулись дальше. Тропинка петляла между огромными валунами, уходя серой лентой вверх, и растворялась в сумерках. Сквозь ветви старых елей проглядывали клочки темнеющего на глазах неба, на некоторых из них уже высыпали первые звезды. Ночь вступала в свои права.

Дорога оборвалась так неожиданно, что Гордей едва не оступился. Лысый успел его поймать за шиворот.

— Пришли, — гордо заявил он, отпуская рубаху. — Гляди.

Перед ними мерцала водная гладь озера. Ничего особенного. Гордей сотни раз ходил вдоль крутых берегов, собирая грибы и ягоды. Да, большое, изогнутое в виде подковы, а в трех километрах к северу начиналось русло мелкой речушки.

— Эко диво, — хмыкнул Гордей, — Что я здесь не видал? Знаешь, каких щук тягал вон с того берега? По пять кило каждая.

— Да не в озере дело, старый, — отмахнулся Диня. — Я другое хотел показать. Сейчас начнется.

Уже стемнело настолько, что едва можно было разглядеть темные заросли камыша. Однако с противоположной стороны что-то мерцало зеленоватым светом. Свет струился неровными потоками, будто обтекая камни и деревья вокруг. И с каждой минутой он набирал силу.

— Что это, Диня? — Гордей от удивления раскрыл рот. Скрюченные узловатые пальцы намертво вцепились в растрепанную, с вкраплениями сосновых иголок бороду. — Красота-то какая.

— То-то же, — усмехнулся парень. — Да что ты вообще видал, сидя на своем хуторе?

Тем временем сияние объяло весь противоположный берег. Тени деревьев причудливо извивались, и как будто расступались, освобождая место чему-то еще более грандиозному, большому и непостижимому. Из воздуха вырисовывались высокие остроконечные башни с гирляндами желтых огней. Строения чуть пониже оставались темными массивными глыбами, напоминающими какие-то старые храмы.

— Город, Диня, — зачарованно прошептал Гордей. — Это ж город, что б мне пусто было. Самый настоящий.

— Вот я и говорю — чудо, — кивнул парень. — Ну, стоило идти, старый?

— Твоя правда, — согласился Гордей. — А ты не ходил туда?

Диня не ответил. Гордею даже показалось, что тот почему-то испугался такого простого вопроса. Что могло напугать всегда бесшабашного дылду?

— Не ходил, — буркнул себе под нос Диня. — И тебе не советую. Издалека смотри, но нос туда совать даже не думай. Я чертовщину за версту чую.

— Да ну, — мотнул головой Гордей. — Не может такая красота от лукавого быть. Черти, они только пакостить горазды.

— Тебе что, старый, жить надоело? — голос Дини вдруг стал необычно суровым. Он смачно сплюнул. — У меня Полкан давеча ночью с цепи сорвался, и ну по деревне круги нарезать. Бегал я за ним, бегал, пока тот в лес не сиганул. Я следом. А в Полкана будто бесы вселились. Несется как угорелый в самую чащу. И вдруг слышу — визг впереди. Страшный, словно свинью режут. Выбегаю на тот край, — лысый ткнул пальцем куда-то в сторону, — и вижу, как из темноты город этот светящийся проступает. В тот раз я ближе стоял, поэтому и разглядел, как двое лохматых чертей моего Полкана волоком тащат. Один из них обернулся, и так зыркнул. Глазищи огромные, а в них зеленые огни полыхают…

— И что? — Гордей нетерпеливо схватил Диню за рукав.

— Да, ничего, — отмахнулся тот. — Страшно мне стало. Домой я удрал. Вот, веришь? Нет? Никогда трусом не слыл, но в ту ночь едва не обделался.

— А теперь решил-таки вернуться, — старый яростно дернул себя за бороду. — И для пущей смелости меня позвал. Что, в деревне больше смельчаков не нашлось? Аль, думал, засмеют? На хутор-то ко мне не страшно было пять верст топать?

— Да, брось, старый, — Диня потупил взор. — Ты же самый головастый в округе. Люди к тебе за советами ходят. Вот я и подумал, может, знаешь что про это место?

— Что ж сразу не спросил?

Диня промолчал, уныло глядя, как над верхушками елей разворачиваются диковинные купола. Город уже не казался призраком. Свечение стало меньше, и в сумерках можно было различить отдельные детали домов. Он выглядел каким-то чужим, даже нечеловеческим. Может и вправду бесовское порождение?

— А я ведь в разведке служил, — задумчиво проговорил Гордей. — Нас учили идти вперед, и не сдаваться. За спиной, понимаешь, Родина, товарищи, да весь честной народ…

— Это ты к чему? — насторожился Диня.

— Да все к тому же, — старый запустил пятерню в спутанную бороду, будто намеревался ее расчесать. — А вдруг враги там? На землю нашу позарились. Мне терять нечего. Старый, никому не нужный. Жена померла, царство ей небесное. Дети давно разбежались, — лет десять как ни слуху, ни духу. Чего мне терять? Пойду я, Диня. А ты домой ступай, вам с Тамаркой еще детей на ноги поднимать.

— Совсем из ума выжил, старый?! — воскликнул Диня. — Рехнулся?!

— Тише ты, ирод, — зашипел Гордей, закрывая сухой старческой ладонью лысому рот. — Чай не у себя дома на печи. Вдруг они там все слышат?

С этими словами Гордей скользнул во мрак, и исчез. Он еще слышал какое-то время, как Диня тихо, неуверенно зовет его. Но вскоре голос парня стих, и старик остался один.

Наврал он лысому про разведку. Наверное, просто хотел его как-то обнадежить, что ли. Чтобы не сильно беспокоился. Впрочем, какая разница? Русский солдат, переживший чудовищную войну, и смутные времена после, уж точно нигде не пропадет. Что там разведка, что пехота, — один черт. А ежели смерть придет, то помирать и не страшно вовсе.

Гордей шел вдоль обрыва, осторожно раздвигая кусты. Звенящая тишина действовала на нервы хуже мартовских кошачьих песен. Словно весь мир замер в ожидании какой-то беды. Перед войной, наверное, так же было? И хрустнувшие пару раз под ногами сухие ветки в этой мертвой тишине казались разорвавшимися гранатами. Он стискивал зубы, но продолжал идти вперед, шаг за шагом, боясь оступиться.

Неожиданно лес кончился. Гордей вышел на край поляны, и уставился в темноту. Города больше не было. Ничего не было. Только кромешная непроглядная тьма.

И вдруг впереди зажегся крохотный огонек. Не зеленый вовсе, а настоящий, живой, желтый. Будто свеча или лучина. Старик сглотнул подступивший к горлу комок, и двинулся дальше.

Вскоре Гордей уже смог рассмотреть неровный прямоугольник света, оказавшийся окошком какой-то покосившейся хибары. Свеча мерцала, на кустах возле стены плясали смутные тени. Из-за плотной белой тюли ничего внутри избы видно не было, и старик замер, приложив ухо к шершавому бревну сруба.

Тишина. Только кровь в висках стучала, да скрипели старческие колени. Гордей тут же подумал, что хорошо хоть не слышен шорох сыплющегося позади него песка. И на том спасибо.

И вдруг как кто-то рявкнул над самым ухом:

— А ну, пшёл прочь, контра! Мы на вас управу найдем! Ух, курвы!

Гордей подскочил на месте, едва не стукнувшись головой о наполовину сгнивший подоконник. Окно по-прежнему оставалось закрытым, и откуда шел голос, было непонятно. Старик осторожно начал пятиться, шаря руками по грубым бревнам стены, пока не споткнулся о развалины крыльца. Дверь со страшным скрипом отворилась, и в прямоугольнике света замерла темная нечеловеческая фигура. Сначала Гордей подумал, что это кот. Большой, пушистый. Бывают же такие породы, вроде как персидские. Но неведомый хозяин заговорил:

— А я тебя заждался, Гордей. Всю шерсть на ушах уже выщипал, вертеть ту Мурку. Долго… Долго шел.

— Кто ты? — выдавил из себя Гордей, оставаясь сидеть на гнилых влажных досках.

— Может, уже в избу зайдешь? — голос хозяина был тихий, мурлыкающий. Ну впрямь как говорящий кот.

Гордей медленно поднялся, осторожно вошел в дверь. При тусклом свете он смог как следует разглядеть этого кота-переростка, и увиденное его озадачило. Помесь кота и мартышки, только без хвоста. Мех огненно-рыжий, с подпалинами. Глазенки медовые, почти человечьи, впрочем, как и личико. На правом ушке болталась старая бельевая прищепка.

— Ты что, домовых ни разу не видал? — с тоской проговорило существо, недовольно выпятив нижнюю губу.

Гордей стоял, разинув беззубый рот. Стоял и смотрел, смотрел…

— Ну, чего вылупился, вертеть ту Мурку? — домовой шмыгнул к старику и, протянув ручонку, захлопнул ему нижнюю челюсть. — Того гляди муха залетит. Не вкусно ведь… А ты впрямь домовых не видал?

Гордей помотал головой.

— А как же вас учили, что нужно встать на пороге, нагнуться, да посмотреть промеж колен? Учили? Нет?

Гордей снова помотал головой. С бороды посыпались на пол сосновые иголки.

— Серость, — констатировал домовой, вцепившись пальчиками себе в скудный клок шерсти за ухом. — Пропащее поколение. Жить, и не знать, кто в доме помощник…

Гордей вдруг протянул руку, намереваясь погладить пушистое нечто. Тот мигом отпрыгнул, издав при этом странный икающий звук.

— Домовой, — выдохнул старик, и плюхнулся на стоявший рядом колченогий стул. — Подишь ты…А звать-то как?

— Падрыж, — буркнул домовой с явной неохотой. — У нас ведь как заведено. Как первый хозяин прозовет, так и на всю жизнь остается.

— Чудное имя, — хмыкнул Гордей.

— Это уже я сократил, да приукрасил, — признался Падрыж. — А на самом деле — Падла Рыжая.

Старик от неожиданности крякнул.

— Ну, барабашка у нас жил сильно шумный, по ночам безобразничать любил. А все на меня думали. Вот хозяин увидит с порога, и ну валенками кидаться. Убью, кричит, падла рыжая! Только попадись! Но мне, можно сказать, с именем еще повезло. Одного вот Ибунахом звали…

— Татарин что ли? Али турок?

— Не искушай к сквернословию, Гордей, — покачал головенкой домовой. — К матерщинникам, говорят, толстый поп по ночам является, и кадилом по лбу бьет. Иногда до смерти.

— Вона как, — потрепал бороду старик. — И вправду, повезло. А дом-то твой как здесь оказался? Я в этих краях смолоду живу. Каждый овраг да пригорок знаю, а избы не примечал. Да ведь город видел на этом самом месте…

— Морок, а не город, — пояснил Падрыж. — Наваждение. Изба всегда так Силу свою показывает, когда границу переходит.

— Какую границу? — насторожился Гордей. — Россейскую?

— Между мирами, — махнул ручонкой домовой. — Она ж блуждающая, изба-то. Как проклял сто лет тому назад один колдун, послал в неизвестном направлении, так места себе до сих пор и не находит. Каждую ночь куда-нибудь перемещается.

— Как перемещается?! — Гордей подскочил будто ужаленный. Аж в спине хрустнуло.

— А я откуда знаю? — Падрыж закатил глаза. — Как-то перемещается, вертеть ту Мурку. Тут Сила могучая, нам, домовым, недоступная.

— И в эту ночь тоже…того?! — вдруг засуетился старик, делая шаг к двери. Потом еще один, и еще…

— В эту ночь мы за тобой пришли, — Падрыж звонко щелкнул пальчиками, и старый стул больно ударил Гордея под колени. Старик с уханьем сел. — Так надо.

— Как за мной? Почему? — залепетал он, силясь встать. Но что-то будто давило сверху.

Домовой, заложив ручонки за спину, с видом законченного особиста принялся нарезать круги вокруг гостя. У него во рту вдруг появилась маленькая пеньковая трубочка, потянуло ладаном.

— Ну, ты ведь сам решил, что никому не нужен, и ни на что не годен, — Падрыж выпустил облако густого сизого дыма. Ноздри его затрепетали, втягивая дурман. Потом продолжил осипшим голосом: — На жизнь жалуешься. Так ведь? Точно знаю, что так. Не спорь. Не спорь, говорю! А на самом деле на тебе еще пахать и пахать. Как говорится, старый конь борозды не испортит, ибо до поля не дойдет, — домовой то ли икнул, то ли хихикнул. — Просто ты не нашел своего места, Гордей. Живешь в холостую. Изба правильно к тебе потянулась, ее не обманешь. «Пустышек» она всегда чует. Ох, как чует.

— Сгинь, нечистая! — Гордей истово перекрестил домового, затем перекрестился сам. Но ничего не случилось.

— Здесь это не действует, — Падрыж снова выпустил облако дыма. — В избе все равны, вертеть ту Мурку. И чистые, и нечистые…

Неожиданно снаружи послышались гулкие шаги, дверь со скрипом распахнулась, и в проеме показался краснощекий здоровенный детина с огромными усищами, в кожаной вытертой куртке и галифе. На ремне болталась кобура, из которой выглядывала рукоятка маузера.

— Т-а-а-к, — протянул он, осматривая помещение колючими черными глазками. Потом взгляд остановился на Гордее. — Ну, и кто ты такой? Отвечай!

— Гордей это, Модест Апполинарьевич, — залебезил Падрыж, заталкивая ногой под стол тлеющую трубку. — Наш клиент.

— Помолчи, Падла, — сухо проговорил Модест Апполинарьевич, утирая усы. — Без тебя разберемся. Документы есть?

— Дык, откуда? — в растерянности пожал плечами Гордей. — Все дома осталось, там, на хуторе, — он махнул рукой в неопределенном направлении. — Не по лесу же с паспортом ходить…

— Т-а-а-к, — снова протянул детина, доставая откуда-то из-за спины плоскую алюминиевую флягу. Взял с полки серое от пыли блюдце, поставил на стол, налил белой тягучей жидкости. Неужто молоко? — Пей, Падла. За Гордея пей, если он и впрямь тот, за кого ты его принимаешь. Сливки свежие, с фермы.

— Точно с фермы? — Падрыж повел тонкими бархатистыми ноздрями. — Не из магазина?

— Пей, пей. Свежие.

Домовой подтянул к себе блюдце и начал громко лакать. Глаза его блаженно закатились.

— И вправду, Гордей, — Модест сел на краешек стола, сложил на груди руки. — Не врал, значит. А то сливки вмиг скисли бы. Не терпят они, когда домовые рядом врут. Так-то. Ну, что ж. Добро пожаловать на борт, как говорится. В рядах Проклятых снова пополнение.

— Каких Проклятых? — не понял старик.

— А что, Падла не сказал? — суровый взгляд черных глаз упал на рыжую млеющую мордочку. Домовой сразу поперхнулся, забрызгав стол белыми каплями. — Опять что-нибудь эдакое придумал? Ладан курил небось?

— Сказал, что я «пустышка», — произнес Гордей, тоже уставившись на Падрыжа. — Никому не нужный, но в избе пригожусь.

— Ничего я не говорил, вертеть… — запротестовал домовой, и вдруг личико его сморщилось как сушеная груша. Он начал неистово отплевываться.

— Ага! — восторжествовал Модест, и рука его непроизвольно дернулась к кобуре. — Попался, контра! Будешь знать, как врать! Что, хлебнул кефиру?!

Но домовому было не до оправданий. Его корежило и передергивало, будто припадочного.

— Так что там с Проклятыми? — Гордей тронул Модеста за локоть.

— Ах, да, — тот деликатно откашлялся, утер усы. Потом подошел к висящей на стене старой пыльной шторе, рывком одернул ее, а за ней оказалась дверь. Модест потянул за ручку, дверь со скрипом отворилась.

Из проема слышались голоса.

— Падла! — вдруг взвизгнул кто-то, и домовой соскочил с места, метнувшись мимо Модеста.

— Куда?! — тот схватил Падрыжа за загривок.

— Так зовут же, — жалобно пискнул домовой, суча в воздухе розовыми пятками.

— Это не тебя, — успокоил его Модест. — Это Васька Порфирию в карты продул. Как обычно.

Падрыж сразу обмяк, за что был немедленно отпущен на волю.

— Там одиннадцать душ, — Модест мотнул головой в сторону открытой двери. — Семь человек, два леших, один гремлин, да псина по кличке Полкан. Те, кого Изба уже успела собрать. Все как один прокляты. В том числе я, и ты, Гордей. А Падла у нас абориген, в избе еще при старом хозяине жил. Правда, Падла?

— Правда, — недовольно буркнул домовой.

— Ну, продолжай, — подбодрил его Модест. — Правду-то приятнее говорить.

— Все из вас когда-либо встречались с одним и тем же человеком, — продолжил Падрыж. — У него множество имен, но самое известное — Вольдемар Куча. Колдун необыкновенной силы. И самое страшное, что силу свою он не всегда сдерживать может. Вот, Избу проклял самой первой. Послал ее невесть куда, вот она с тех пор туда и движется, дорогу ищет. И заодно подбирает тех, кто следом послан был в том же направлении. Попутчиков подбирает, стало быть.

— Как это? — не понял Гордей.

— А вот так, — Модест сделал неприличный жест руками. — Если колдун послал, так послал. От всей широкой черной души. Ляпнул не подумавши. И все идут, так как назад уже не повернешь. Это дорога в одну сторону, как ни крути. Бессмысленное движение не пойми куда…

— Выглядел-то он как, этот Куча? — Гордей в задумчивости принялся теребить бороду.

— Невысокий такой, сутулый, — пояснил Модест, подняв ладонь от пола метра на полтора. — Постоянно шапку носит, скрывая лысину. А на правом глазу бельмо.

— Не встречал, — признался Гордей.

— Ты мог и не заметить, — Падрыж склонился над блюдечком, в котором уже плавало что-то зеленоватое. Поморщился. — Колдуны ведь народ капризный, хуже нашего брата. Не заметил его, и на, получи в спину словечко скверное. Вот, помнится прадед мой одному чароплету под ноги подвернулся в неурочный час. Так тот его как послал… Хорошо хоть кобыла в соседнем дворе оказалась, далеко ходить не пришлось. Всем семейством потом вытаскивали.

Зеленая жижа в блюдце почернела, стала вонять. Домовой досадливо крякнул, затем брезгливо отвернулся.

Неожиданно входная дверь скрипнула, и настежь открылась. На пороге стоял невысокий сутулый мужичок средних лет в длинном зеленом плаще. На голове его была черная фетровая шляпа с большими полями. Он окинул присутствующих взглядом единственного здорового глаза, так как зрачок второго скрывался под мутной пленкой страшного бельма, а затем криво улыбнулся.

— Пришел, падла?! — воскликнул Модест, судорожно хватая рукоятку маузера. Застежка кобуры предательски не хотела отстегиваться.

— Тут я, тут, — забормотал возле его ног домовой.

— Да не ты, Падла! А он — падла. Пришел глумиться над нами, мразь! Ух, контра недобитая! К стенке! К стенке тебя!

— Мужики, — голос гостя был заискивающе беспомощным. — Я тут… это… Не найдется для меня одного местечка?

Необычные друзья

Данный рассказ является фанфиком по миру «Генома» С.В.Лукьяненко.

Голова Чарли лежала на коленях Пулес, и девушка ласково трепала его черные, вьющиеся мелким бесом волосы. Чарли щурился и улыбался.

— Как же мне хорошо с тобой, моя Масяндра, — тихо проговорил он, хитро приоткрывая один глаз.

— Кто, кто? — Пулес крепкими пальцами вцепилась ему в мочку уха.

— Ай! Больно же! — вскрикнул Чарли, резко вскакивая. — Ты чего?

— А ты чего обзываешься? — фальшиво надулась девушка. Но глаза ее задорно блестели.

— Я разве обзываюсь? — Чарли лукаво подмигнул ей. — Это я любя. А что обидного в «Масяндре»? По-моему, тебе идет. Разве нет?

— Сам придумал? — Пулес искоса глянула на него.

— Ага, — кивнул тот. — Само в голову пришло. Что-то большое, белое, лохматое… И постоянно рычит.

— Ах, так? — девушка повалила Чарли на теплый бетонный парапет, и придавила локтем сверху. В нескольких сантиметрах от них крыша здания обрывалась пропастью в пятьдесят этажей, но этот факт ребят несколько не смущал. Скорее наоборот, придавал их коротким встречам немного остроты.

С крыши здания учебного центра открывался изумительный вид на Оазис, — крохотный клочок живой природы, не тронутый человеком, но запертый им в тесное кольцо цивилизации. Скудная память о непроходимых джунглях, некогда занимавших большую часть планеты, своего рода заповедник. Но с орбиты Оазис выглядел всего лишь крохотной клумбой, разбитой у крыльца Разума.

То место на крыше, где сидели Чарли и Пулес, было особенным. Если долго-долго смотреть только прямо, поверх колышущихся далеко внизу белесых крон, высотные здания из стекла и бетона на периферии зрения вдруг растворялись, а бетонный парапет становился нагретой солнцем скалой. Мир распахивался, становился бескрайним, чистым, просторным, диким. Таким, каким его застали первые колонисты. И даже тянущееся до самого горизонта серое поле космодрома за спиной превращалось в тихое спокойное море, а ровные ряды боевых крейсеров становились мирно спящими диковинными животными.

Это был их мир, существующий только для двоих подростков, временное убежище от скучной суровой действительности. Вот только небо в этом мире по-прежнему оставалось беззвездным.

— Ты хотел бы снова увидеть звезды? — вдруг спросила девушка. Легла рядом с Чарли, и мечтательно уставилась в серую высь. Где-то там, за непроницаемой пеленой смога, пряталось тусклое размытое пятнышко малой луны. — Я была совсем маленькой, когда включили карантинное поле. Почти не помню, какое небо было по ночам. Красивое, наверное…

— Красивое, — вздохнул парень. — Только поле вовсе не карантинное, а защитное. Какая же ты упрямая. Настоящая Масяндра.

— Не спорь со мной! — Пулес вскочила. Ее смуглое лицо, слишком светлое для коренного жителя Эбена, исказилось досадной гримасой. — Тебе же мозги запудрили, Чарли. Нас заключили в клетку, как неугомонных цепных псов. Неужели не ясно? Предал нас император! Ради союза с чужими предал!

— Так, так, — раздался рядом тихий, но в то же время проникновенный голос. — Кто тут императора всуе поминает? Ага, старший кадет Руэло и трудновоспитуемая Марнелли. Сладкая парочка.

В нескольких шагах от диффузора вентиляционной шахты стоял невысокого роста, сутулый старик с наголо выбритой головой. Мышиного цвета свободный костюм висел на нем мешком, скрывая истинные очертания фигуры. В руке старик сжимал тонкий, сверкающий хромом жезл.

— Наставник Райб, — Чарли вскочил как ужаленный. Поспешно склонил голову в знак почтения. Пулес осталась стоять безучастной. — Мы просто разговаривали. Не заметили, как вы подошли.

— Если бы заметили, то утром получили бы зачет по спец подготовке, — с серьезным видом произнес Наставник. — А так как этого не произошло, извольте разбежаться по своим комнатам. Живо!

Наставник Райб рявкнул так мощно, что Чарли непроизвольно втянул голову в плечи. Взяв Пулес за руку, потянул ее к распахнутой настежь двери аварийного выхода.

— Старый пердун, — буркнула Пулес, но Чарли сразу же прикрыл ей рот ладонью.

— Кадет Руэло, — неожиданно обратился к парню Наставник. Чарли остановился, медленно поворачиваясь. — Вы не забыли, что у вас завтра первый Контакт?

— Нет, Наставник, — голос Чарли дрогнул. Мир вдруг стал тяжелым, лег на плечи свинцовой тяжестью, потянул вниз, к грязной пыльной земле. Как вообще о таком важном событии можно забыть? Он не забыл… Он помнил, не мог спать, и именно поэтому был с Пулес здесь, на крыше, в их собственном мире грез. Искал успокоения и защиты. И ему почему-то казалось, что эта встреча была последней.

— Да вдохнет в тебя Господь частицу Гнева своего, — проговорил Наставник, указывая на Чарли жезлом. — Да будет крепко тело твое перед врагом человеческим, а движения в бою стремительны и смертоносны. Иди спать, Чарли. Светлого тебе Завтра.

Чарли на миг показалось, что с кончика жезла сорвалось что-то неуловимое, словно порыв горячего ветра. Ударило его в грудь, и разлилось по телу теплой волной. Хотя Наставник Райб и походил на доброго чародея из почти забытых детских сказок, никакого волшебства не могло быть. Это была всего лишь иллюзия, порождение фантазии. Тем более, Наставник перешел на «ты», а это означало лишь одно — он искренне верил в своего ученика. После такого уже нельзя допускать глупых и нелепых ошибок. На кону поставлена честь Наставника и жизнь кадета. Не больше не меньше.

— А вам, трудновоспитуемая Марнелли, я бы порекомендовал больше времени уделять теоретической стороне учебы, — строго произнес вдогонку девушке Наставник. — Не игнорируйте мои слова. Я к вам обращаюсь, Пулес! Пулес! Дурная девка! Я с тобой говорю! Куда пошла?!

— Отстань, дед! — девушка обернулась, махнула рукой. — Надоели твои нравоучения. Тебе этих оболтусов не хватает? — Пулес легонько толкнула Чарли в бок локтем. — Он же дрожит при твоем появлении. Они все дрожат и преклоняются. Ты и из родной внучки хочешь послушную куклу сделать? Как пытался сломать волю своего сына?

— Пулес! — рявкнул Наставник Райб. Чарли инстинктивно пригнулся.

— Ну, что Пулес? Я уже пятнадцать лет как Пулес. И я имею право жить так, как хочу. Ясно?!

Девушка втолкнула Чарли в узкий дверной проем, и они стали медленно спускаться по крутой металлической лестнице.

* * *

Большой круглый зал, стены и потолок которого светятся мягким белым светом. Чарли стоит посредине, на стартовой отметке. Его трясет и лихорадит, но это не страх. Это азарт охотника. Впрочем, он еще даже не знает, кто будет его жертвой. Да и какая разница. Чарли обучен тысячам способов, чтобы причинить противнику нестерпимую боль или просто моментально убить. Все зависит от ситуации, все зависит от его настроя. Сейчас Чарли может позволить себе немного поиграть. Совсем чуть-чуть, самую малость.

В нос бьет мерзкий запах меркаптана. Парень мгновенно разворачивается, и наносит удар. Пусто… Цзыгу, в своем естественном обличии, стоит чуть в стороне и рассматривает его фасеточными глазами. Одна особь, это даже не боец, а простой рабочий. Безмозглая кукла из мяса и хитина. Одна — это слишком мало.

Но в следующий момент со всех сторон слышится нарастающий гул. Пол под ногами мелко вибрирует, в ушах появляется нестерпимый зуд. Чарли закрывает уши ладонями, и вдруг осознает, что находится в Улье. Тысячи пахучих тварей, серая шевелящаяся масса. Давит со всех сторон, накатывает, словно лавина…

— Чарли, — кто-то трогает его за плечо…

Парень вскочил на постели. Сердце рвалось из груди, майка липла к телу. Сон! Слава Господу, это всего лишь страшный сон!

— Чарли, ты кричал, — с упреком зашептал Тони, стоя возле него и переминаясь на месте босыми ногами. — Чуть остальных не разбудил. Кошмар?

Чарли кивнул, хотя в полумраке комнаты это движение чернокожего парня вряд ли бы кто заметил. Но Тони, видимо, обладал хорошим зрением.

— Понятно. Воды принести?

Чарли снова кивнул, и Тони бесшумно направился к кухонному блоку. Вернулся он с наполненным пластиковым стаканом, протянул его приятелю. Тот в три глотка осушил посуду.

— Спасибо, братишка, — Чарли упал головой на подушку, шумно выдохнул. — Поединок снился. А еще Рой Цзыгу. Тысячи тварей, воняющих и шумных. Вот! Не чувствуешь? Меркаптаном откуда-то потянуло, — парень снова вскочил, зашмыгал носом. — Ну, понюхай же.

— Тихо ты, — Тони присел на край его кровати. Спокойный и уверенный, как имперский крейсер. — Это нервяк у тебя перед завтрашним Контактом. Вот и чудится всякое. Откуда у нас в комнате Цзыгу взяться?

— Из лаборатории сбежало, — не унимался Чарли. — Вот представь: Контакт будет у семерых ребят, и на каждого надо по одному чужому. У научной группы весь процесс выращивания по минутам расписан, так что начинают они их готовить месяца за три. Срок-то на самом деле немаленький. За это время все что угодно случится может.

— Ты хочешь сказать, что в здании учебного центра сейчас находятся семь взрослых чужих? — Тони сглотнул подступивший к горлу комок. — Вместе с нами?

— А ты думал, их утром привозят? — фыркнул Чарли. — Наивный. Мне Пулес рассказывала, как дед, ее еще маленькую, в питомник брал, показывал начало процесса. Это где-то глубоко под нами, какой-то минусовой этаж. И еще она говорила, что за молодняком следят хреново…

— Врет! — почти вскрикнул Тони. — Она же трудновоспитуемая, твоя Пулес. Я ей не верю.

— Эй, может хватит уже гундеть? — послышался из темноты хриплый голос толстяка Джейкоба. — Не спится — в сортир топайте. А здесь люди спят.

— Хочешь — не верь. Твое дело, — совсем тихо прошептал Чарли, заворачиваясь в одеяло. Он отвернулся к стене и растянул довольную улыбку. Дело было сделано: он подселил в душу Тони склизкую личинку страха. Мерзкую, копошащуюся, холодную. И весь остаток ночи тот будет шарахаться от малейшей тени. Отличник боевой подготовки, видишь ли. Самоуверенный зазнайка. Утро покажет, кто по-настоящему готов к Контакту.

* * *

Они стояли возле огромных бронированных ворот главного тренировочного зала. Двое охранников в полном боевом облачении с импульсными ружьями в руках смотрели немигающими взглядами куда-то поверх голов посетителей. В нескольких шагах, за полосатым пластиковым ограждением, шумела многоликая толпа. Толпа жила своей беспорядочной жизнью, и только заставляла нервничать тех, кому предстояло одно из самых сложных испытаний.

— Зачем ты взял с собой своего «корявого Билла»? — Чарли легонько ткнул локтем Тони, и неодобрительно покосился на стоящего в первом ряду высокого, перекошенного на правую сторону андроида. Тот крутил по сторонам блестящей полусферой головы, и его объективы постоянно вращались, настраивая фокусировку. Древняя развалина, едва способная самостоятельно передвигаться.

— Я же не спрашиваю, зачем ты позвал Пулес, — огрызнулся Тони. — А Билл — это семейная традиция. Талисман, если так угодно.

— А где ты видел Пулес? — тут же оживился Чарли. — Она здесь?

— Вон твоя красавица, — Тони указал в сторону входа. — И что она в тебе нашла?

— Силу и Разум, — бросил Чарли, в тщетной попытке отыскать в толпе светлое лицо девушки. Потом он нашел ее.

Пулес смотрела ему прямо в глаза, и от ее взгляда кровь превращалась в стылый кисель. Таким взглядом обычно провожают в последний путь обреченного на неминуемую смерть. Тяжелый, ледяной, полный скорби… Еще миг, и девушка будто сменила маску. На ее полных губах заиграла приветливая улыбка, глаза заискрились жизнью. Но лед все равно остался. Он проступал сквозь фальшивую безмятежность, и улыбку эту покрывал тонкий слой инея, а в зрачках сверкали крохотные холодные кристаллики. Чарли стало совсем страшно.

— Итак, участников прошу в зал! — раздался усиленный электроникой голос главного Наставника. — До начала Контакта десять минут.

Толпа зашумела еще громче, заколыхалась. Чарли попытался напоследок уловить среди этого мельтешения лицо Пулес, но тщетно. Все смешалось и превратилось в единое существо — огромную бесформенную амебу.

Чарли вошел в зал последним, и его сразу втолкнули в круглый проем в стене. Люк за ним моментально захлопнулся.

Темнота…

Парень замер, вслушиваясь в окружающее пространство. Темно и тихо. Он прижался к холодной шершавой стене и осторожно щелкнул пальцами. Щелчок получился глухой, значит, помещение небольшое, или имеет систему панелей звукопоглощения.

И в следующий миг Чарли почувствовал присутствие чужого. Совсем рядом, буквально в двух шагах. Вот только кто он? Курсант должен был оставаться в неведении противника до последнего. Меркаптаном не пахло, и на том спасибо. А затем откуда-то сверху ударил голос:

— Курсант третьего этапа подготовки, Чарли Руэло; персональный номер учащегося 30452; специализации: дознаватель, палач (с вариациями). Настоящая трансформация: 16 сентября **** года, прошла без эксцессов. Время первого Контакта: 3 минуты 30 секунд. Задачи: частичное поражение нервной системы противника без серьезных физических травм. Инсценировка допроса первой степени. Внимание! Готовность! Контакт!

Свет вспыхнул так резко, что Чарли едва успел прикрыть глаза. Он прекрасно понимал, что за это мгновение чужак мог его уже попытаться убить. Но поскольку ничего не случилось, парень медленно отступил и напрягся, принимая защитную стойку. Будь он бойцом-спец или пилотом-спец, тело имело бы совершенно другие параметры и центры тяжести, но в специализации Чарли не входили функции активного нападения. Все изменения были направлены на отражение ударов противника, устойчивость и максимальную защиту внутренних органов. Сначала защита, и уже потом все остальное. Дознаватель и палач должен быть неуязвим, чтобы идеально выполнять свои функции.

Чарли пошевелил пальцами, чувствуя, как костяшки набухли и заострились, проступая сквозь кожу небольшими шипами. Колени хрустнули, выгнулись назад, ребра сомкнулись в сплошной непробиваемый щит. Теперь он был полностью готов встретить врага.

Но врага не было. Помещение имело форму куба пять на пять метров. Стены, пол и потолок гладкие, светло-серые, без видимых отверстий и выпуклостей.

Пусто, совершенно пусто…

Чарли перестал дышать, внимательно впитывая пространство. Он чувствовал чужого, но глаза оставались слепы. Противник был, и был совсем рядом… Совсем…

Парень молниеносно развернулся на сто восемьдесят градусов, крепко хватая тонкую сухую фигурку и перебрасывая через себя. Серая складчатая кожа, приплюснутая вислоухая башка, руки-плети…

Брауни! Свирепая беспощадная тварь! Перед глазами вспыхнули кадры из учебного фильма, на которых мелькали распотрошенные, вывернутые наизнанку человеческие тела, — экипажи кораблей, случайно попавших на территорию брауни. Сотни тонн фарша и костей, ритуально помеченные черными кляксами вонючих экскрементов.

Чарли двинулся на чужака, пока тот медленно поднимался на тонкие, будто сплетенные из шлангов ноги. Он шел неуклюже, тяжело. Приведенное в защитную трансформацию тело казалось чужим. Не человек — ходячий танк.

Брауни не пытался нападать. Стоял, прижавшись к стене, и таращил на Чарли черные, без белков, глаза. Тонкая щель рта плотно сжата, длинные заячьи уши свернуты под подбородком. Боится…

Чарли с каждой секундой чувствовал, как внутри него поднимается вязкая смрадная жижа, впитывается в кровь, бурлит, клокочет, разливается по всему телу. Выше, выше… В голову, в глаза… И наружу. Заполняя комнату под самый потолок.

Ненависть… Нет, не просто ненависть, а с большой буквы. Ненависть, заложенная еще до рождения в его генный код. Часть его организма, притаившаяся внутри, где-то рядом с душой. Душа — для людей, Ненависть — для чужих. Все просто, и все так сложно. Ненависть заставляла убивать, требовала, тащила сквозь тернии, но дознавателю-спец нельзя было лишать жизни. А палачу — можно. Парадокс…

В Чарли впервые сошлись две противостоящие силы. Его долго учили переключаться, подавлять волю то одной специализации, то другой. Однако до поры до времени все это была только теория.

Теория…

Чарли смотрел на брауни, и видел набор слепленных между собой уязвимых кусков плоти. Вот скрытое костной пластиной слабое двухкамерное сердце. Пластину пробить сложно, но при мощном прямом ударе она сама раздавит орган. Чуть выше — легкие и хорошо развитая крестовидная железа. Именно она отвечает за гормональный всплеск, вызывающий вспышки агрессии. Брауни живут очень долго, и в тоже время необычайно плодовиты. А в ритуальных схватках гибнут слабые и неприспособленные к выживанию особи, регулируется численность расы. Если сильным точным ударом ткнуть в эту железу, чужак просто захлебнется гормонами, и спустя пару минут постарается разбить голову о стену. Забавно…

Чарли протянул руку к брауни, и тот весь сжался. Глаза стали еще больше. Парень мотнул головой, вовремя останавливаясь. Нет, нельзя убивать! Не сейчас!

Далее идет сдвоенная артерия, хотя она имеет стенки из мышечной ткани и дополняет слабое сердце. Дублированная система, которую можно разрушить одним мощным ударом. И вот почти у основания черепа сквозь кожу проступает небольшой бугорок — костная чашечка, скрывающая главный нервный центр, важный придаток мозга. О, это настоящий саксофон для дознавателя, виолончель садиста. Сотни чувственных точек, тысячи вариантов боли и страха.

Чарли еще раз мотнул головой, сгоняя черную пелену палача-спец. Его пальцы рывком сжались на горле брауни, медленно выворачивая шею. Чужак начал сопротивляться, но слабо. Цеплялся длинными кривыми когтями за одежду парня, пока тот свободной рукой не отвесил ему по морде. Затем Чарли ухватился за костяную чашечку и потянул на себя. Хрустнули хрящи, натянулась пергаментная кожа…

— Друг…

Слово прозвучало так неожиданно, что Чарли замер. Кто это сказал? Брауни? Невозможно! Чужаков выращивают из генного материала, но никогда не инициируют. Они остаются всего лишь кусками плоти с простейшими рефлексами и инстинктами. Расходный материал для обучения курсантов, не более. Никакого разума.

— Друг…любовь…жалость…

И все же брауни говорил. Говорил слова, понятные человеку.

— Кто тебя научил языку?! — Чарли сильнее дернул чашечку. Та заметно подалась, и брауни взвыл. — Отвечай, безмозглая тварь!

— Друг…пощада, — скулил чужак. — Нет…нет…любовь…

— Как ты смеешь говорить о любви?! — ревел Чарли, нависнув над скрюченным существом. — Грязный, злобный… Ты…Ты…

И тут Чарли вдруг увидел на месте брауни насмерть перепуганную Пулес. Девушка смотрела на него большими заплаканными глазами, бледная, нижняя губа закушена. Она всегда закусывает губу, когда перестает себя контролировать. Он это помнил еще с тех пор, как они впервые встретились в младшей детской группе. Она была пухленькой четырехлетней девочкой со множеством тонких косичек и носила с собой старую пластиковую лошадку, а он — тощий задира с вечно грязными руками и ободранными коленками, который постоянно влезал в разные неприятности. Каким-то чудом они сдружились, и Пулес стала его спасательным кругом, его палочкой-выручалочкой. Всегда и везде.

— Я узнал, что у меня

Есть необычные друзья.

Губы Чарли сами собой шевелились, рождая давным-давно забытые строчки детского стишка-считалочки. У него перехватило дыхание.

— Не похожи на людей,

Не похожи на зверей.

Ты беги к друзьям навстречу,

Обними их поскорей.

Пулес… Она ведь так часто читала этот стишок, пока они были детьми. Еще задолго до трансформации. Это была их личная тайна. Девочка нашла где-то старый бумажный учебник по культуре чужих цивилизаций, и аккуратно рисовала в нем, по-своему исправляя картинки. Цзыгу, брауни, халфлинги приобретали пестрые человеческие одежды, носили вычурные шляпы и парики, пили чай из красивой посуды. Чужие, как равные… Чужие-друзья… Чушь! Несусветная чушь! За такие мысли на Эбене жестоко наказывали. Если бы не всеобщая любовь к человечеству в общем, и к каждому человеку в отдельности, — их бы просто разорвали на куски. А так была наивная детская тайна, трепетно хранимая мальчиком и девочкой. И тонкая связь между ними.

— Не похожи на людей,

Не похожи на зверей.

Ты беги к друзьям навстречу,

Обними их поскорей.

Обнять чужого… Как такое возможно? Кто это придумал? Разве только для того, чтобы свернуть ему шею.

Друзья… Пальцы Чарли разжались, он отступил назад. Костяшки на руках начали зудеть, из-под кожи показались острые белые заусенцы, а мир затянуло черным покрывалом. Сердце забилось о грудную клетку, кровь ударила в голову, в ушах зашумело. Когда один дает слабину, на его место всегда приходит другой, более решительный и жестокий. Где спасовал дознаватель, вполне уверенно справится палач.

— Курсант третьего этапа подготовки, Чарли Руэло; персональный номер учащегося 30452, - прозвучал вдруг властный голос. — Время первого контакта истекло. Задание не выполнено.

Чарли недоверчиво посмотрел на брауни, затем перевел взгляд на собственные руки. Пальцы уже преобразились, превратившись в инструменты палача.

— Нет! Нет! — вдруг заорал он, и с размаху ударил в стену. Во все стороны брызнула бетонная крошка. — Еще немного! Я все исправлю!

И в следующий момент стена взорвалась. Несколько тяжелых обломков досталось Чарли в грудь, но тот их словно не заметил. Что-то стремительное и неотвратимое ворвалось в помещение, мгновенно преодолев пустое пространство, обрушилось на очередную преграду. Снова полетели куски бетона, пыль, грохот. Еще миг, и все стихло.

Чарли прикрыл нос рукавом. Сквозь пылевую завесу ничего не было видно. Лишь где-то в проломе искрили перебитые провода. Он закашлялся, сплюнул на пол.

— Друг, — послышалось совсем рядом. — Любовь…

Смутный силуэт брауни маячил на фоне рваной дыры, сквозь которую уже кто-то светил фонарем.

— …потому что был челнок, — услышал Чарли обрывок фразы. — Угнали… Да, только-только…

В луче фонаря заплясали вытянутые тени человеческих фигур.

— Любовь, — тихим голосом повторял брауни. — Люб…

— Да пошел ты со своей любовью! — не выдержал Чарли. — Давай! Иди! Ну, иди же! А я посмотрю, далеко ли уйдешь?

Он толкнул чужого в сторону пролома, и тот мгновенно исчез. Брауни все равно был обречен, как мышь в клетке с голодными котами.

Из темноты показалась несуразная фигура, несущая кого-то на руках. Чарли узнал «корявого Билла». Тони безжизненно лежал в объятиях своего андроида, голова парня моталась из стороны в сторону. Семейный талисман спасал маленького хозяина. Как эта железяка вообще почувствовала грозящую ему опасность? И, судя по всему, смогла угнать с площадки челнок? Невероятно…

— Жив? — Чарли протянул руку к Тони, коснулся шеи. Пульс едва прощупывался, а от одежды нестерпимо тянуло меркаптаном.

— Состояние критическое, — проскрежетал андроид, и заковылял еще быстрее. На выходе кто-то попытался забрать пострадавшего, но «корявый Билл» не позволил отнять драгоценную ношу.

И тут снаружи послышались встревоженные крики. Чарли метнулся в пролом, протискиваясь сквозь идущих навстречу добровольных спасателей. Ему на миг показалось, что среди гвалта голосов он услышал короткий знакомый вскрик. Сердце пронзило льдом, и холод ринулся вниз, сковывая ноги.

Быстрее…Быстрее… Еще чуть-чуть…

Толпа в главном зале расступилась, и он увидел, как молодой парень, года на три старше него, прижал к полу брауни. Чужак шипел, извивался, скалил острые мелкие зубы, молотил конечностями. Его глаза полыхали животным бешенством. Парень резко выгнулся, отвел руку в сторону, и быстрым мощным ударом раздробил чужаку грудную пластину, сминая и сердце и легкие, и крестовидную железу. Потом еще удар, и еще. Боец-спец действовал быстро и четко. Тело брауни обмякло, сделалось маленьким, каким-то тряпичным. А он все бил и бил, забрызгивая пол бурыми каплями.

Когда парень закончил убивать, Чарли посмотрел ему в глаза, и увидел свое отражение. Тысячи, миллионы жителей Эбена, связанных вместе совершенной генетической Ненавистью, глядели из темноты этих черных зрачков. Там, в глубине, стояли целые поколения убийц и палачей, слилось воедино прошлое и будущее. И Чарли вдруг содрогнулся. Ему стало страшно за маленькую глупую девочку, которая искренне верила, что у нее могут быть необычные друзья. Просочившись сквозь такой барьер, и любовь и дружба неминуемо переродятся в страх и боль. Глупая, глупая девочка…

Пулес… Чарли дернулся, повел головой. Она должна была быть где-то рядом.

— Эта тварь чуть не оторвала мне ногу, — с хрипом жаловался какой-то старик, зажимая колено. Из-под ладони сочилась кровь, штанина промокла и отвисала. — Есть тут врач?

В груди Чарли защемило. Ледяная волна рванула вверх… Выше… Выше… Поглотила с головой… Он метался среди раненых людей, натыкался на колючие взгляды, поскальзывался на липких кровавых лужах. Спины…Спины…Снова кровь…

— Бедная девочка, — сказал кто-то. И мир остановился… Чарли перестал дышать…

Она тонула в липком алом озере возле информационной консоли, едва удерживая ослабшими руками собственные внутренности. Серое лицо, неподвижная маска…. Человек в комбинезоне врача склонился над ней, раскрыл пластиковый контейнер, сделал несколько уколов. Затем положил на живот толстую повязку и подключил реанимационный блок.

— Пощади… — выдохнула Пулес. — Пощади его… Это я виновата… Инициировала их всех…

Врач склонился еще ниже, вслушиваясь в шепот. Но девушка смотрела только на Чарли, и в глазах ее сквозь пелену боли проглядывали огоньки звезд. Тех самых звезд, что так не хватало на сером небе Эбена, тех, что скрывал защитный барьер. Она беззвучно шевелила губами, и лишь один Чарли слышал ее слова.

— Я узнал, что у меня

Есть необычные… друзья…

Глаза Пулес закрылись, голова упала на бок.

— Пулес! — Чарли метнулся к девушке, но врач грубо отстранил его.

— Ты врач-спец, парень? — строго спросил он.

Чарли помотал головой.

— Тогда оставь заботу о подружке специалистам. В наш век люди не умирают. Через месяц-два она выйдет из госпиталя, и вы снова…

— Она натуралка, — выдохнул Чарли, и закусил губу.

— Что? — врач осекся. — Что ты сказал?!

— Она натуралка! — Чарли сорвался на крик. Сквозь глаза будто протаскивали колючую проволоку. — Натуралка! Ясно?! Ее не спасти!

Вокруг все замерли. Многие лица осунулись, глаза потухли…В умирающем теле не было стабилизированного генетического кода. Организм, который невозможно восстановить в первоначальном виде. После реконструкции — это уже будет совсем другой человек, другая Пулес.

Рядом с Чарли появился Наставник Райб, тихонько коснулся локтя.

— Ее отец всегда хотел, чтобы дочка была свободна, — голос Наставника дрожал. — Упрямец. Он пошел против Церкви, против моей воли. Он говорил, что специализация сковывает людей самыми крепкими цепями. И он сделал ее уязвимой…

Чарли смотрел, как тело девушки аккуратно кладут на носилки. Реанимационный бокс тихо попискивал, подоспевшие медики разгоняли любопытных. Она таяла, она исчезала из его жизни навсегда… Самый свободный человек Эбена, так никогда и не познавший Великой Ненависти. — Я узнал, что у меня… — Чарли изо всех сил сжал кулаки, бросил взгляд на валявшееся в стороне раздавленное тело брауни. Чужак смотрел на него стеклянными глазами, и… улыбался.

В память о тебе…

Тяжелая створка шлюзовой камеры плавно ушла в сторону, и я ступил на борт «Андромеды-4». Сколько у меня было таких вот станций, разбросанных по всей Солнечной системе? Уже вряд ли сосчитаешь. Случалось работать и с боевыми орбитальными крепостями, и с обычными исследовательскими лабораториями. Но на объектах высшего класса секретности бывать еще не приходилось. Что ж, рано или поздно с чего-то ведь надо начинать. Почему бы тогда не «Андромеда»? Раз допустили, — значит доверяют.

— О, господин инспектор, — встречавший меня офицер СБ слегка наклонил голову в знак приветствия. Его широкое конопатое лицо напоминало плохо прожаренный блин, а из-под зеленой офицерской кепки выбивались огненно-рыжие патлы. Ох уж эти послабления в уставе. А ведь некоторые и баки отращивают с хороший веник, и бороды лопатой. Позорище! — Я командир оперативной группы, старший лейтенант Радов. А вы…

— Давно на объекте? — перебил я его. Болтливые эсбэшники мне встречались довольно часто и, как правило, оказывались совсем бесполезными фигурами на рабочем поле. Я даже научился определять их до того, как откроют свой рот. Вот только с Радовым немного ошибся.

— Уже трое суток здесь, — тут же ответил лейтенант, подобравшись и поскучнев. — Пойдемте, я введу вас в курс дела.

Мы миновали несколько отсеков, предназначенных для дезинфекции персонала, и вошли в большое помещение, сплошь заставленное различной аппаратурой. У дальней стены приютились накрытые тентами летательные аппараты, судя по общим очертаниям, легкие глиссеры. Стандартный комплект для этого типа станций — четыре штуки. Хорошие машины, но только не для полетов в метеоритных потоках. Пояс Койпера — еще та задница. Не каждый шаттл пройдет, да не всякий пилот справится. Поэтому их даже не расконсервировали, оставив до лучших времен.

Атмосфера давила своей безысходностью. Воздух казался тяжелым, вязким, каким-то протухшим, даже несмотря на постоянную рециркуляцию и очистку. Но дело было вовсе не в его химическом составе. Само пространство, стиснутое железными переборками, гнило и разлагалось, словно просроченные консервы. Люди здесь напоминали мертвецов с пустыми глазницами. Или, может, пустых бездушных кукол, которые серыми тенями вяло шевелились среди оборудования. Да и техника работала в пол силы: тускло горели контрольные лампы; надсадно завывали сервоприводы киберов; мониторы сбоили и нехорошо мерцали.

— Вот, это единственное помещение, которое не заражено, — Радов сделал круговой жест. — Если не считать мелких технических отсеков, конечно.

— Заражено?! — я удивленно приподнял бровь. — По моим данным, на станции нет никакой инфекции.

— Ну, здесь не совсем инфекция, — замялся лейтенант, облизывая губы. Он делал это часто и, скорее всего, неосознанно. — Вам сейчас все объяснят. Вон, консультант по научной части, — Радов указал на стоявшую неподалеку молодую девушку.

Девушка оказалась вполне симпатичной брюнеткой лет тридцати, загорелой и, судя по тому, как сидел на ней стандартный балахон химзащиты, обладала неплохой фигурой. Чуть раскосые глаза, отражавшие глубокую печаль, придавали ее лицу некий восточный шарм, а пухлые губы… Вот губы были в мелких язвочках и ранках от частых покусываний, кое-где белели крохотные лоскуты кожи. Она явно не пользовалась косметикой, и не особо переживала за свой внешний вид. Таких людей больше волнует их собственный внутренний мир, неспокойный, эмоционально нестабильный, свойственный меланхоликам.

— Доктор Джессика Форд, — без особого энтузиазма представилась она, не выпуская из рук молочно-белый прямоугольник планшета.

— А вы не родственница легендарного Генри Форда? — спросил я. Не из любопытства, а так, ради вероятной традиции. Ведь не стоило выделяться из толпы задававших ей этот вопрос ранее, и таких же кретинов, которые будут спрашивать потом.

— К сожалению, нет, — девушка покачала головой. Закусила нижнюю губу, и протянула мне планшет. — Сами все посмотрите, или вам нужна помощь?

— Если вас не затруднит, — я демонстративно убрал руки за спину.

Джессика едва заметно кивнула. Подошла ко мне ближе, почти вплотную. Локон ее темных волос коснулся моей щеки, даря щедрый фруктовый аромат. Надо же, апельсины… Не гниль и тлен, а сочные спелые апельсины…От неожиданной, но приятной близости ее теплого тела перехватило дыхание.

— Сохранилось совсем немного информации, — проговорила девушка, проводя длинным тонким пальцем по экрану планшета. Я обратил внимание на ее неухоженные ногти. — Объект «Андромеда-4» один из самых засекреченных. Не зря его маскируют под астероид в поясе Койпера. Здесь занимались такими исследованиями, что простым смертным лучше не знать.

— Ближе к делу, доктор Форд, — прервал я ее прелюдии. — На этой станции слишком много работы, и очень мало времени на все. Зачем же его тратить попусту?

Девушка посмотрела на меня, и в ее взгляде я мельком уловил оттенок сочувствия. — Шесть лет назад на орбите Урана обнаружили некий объект искусственного происхождения, не значившийся ни в одном каталоге. Ему присвоили кодовый номер PS-64776. Исследования показали, что возраст объекта около ста пятидесяти миллионов лет, и создан он был на одной из планет Солнечной системы. Предположительно, на Земле. Но самое интересное, внутри объекта, который мог являться древним космическим кораблем, находился пассажир.

— Живой? — я не смог сдержаться от провокационного вопроса.

— Относительно, — ответила Джессика. — Он, вернее она, находилась в криокапсуле, пока специалисты «Андромеды» не смогли запустить процесс разморозки. Потом связь со станцией пропала.

— Где сейчас это существо? — спросил я, бросая взгляд на стоявшего рядом Радова. Тот заметно нервничал, облизывая губы.

— Девочка, — вдруг произнесла Джессика. — Это была девочка, на вид лет семи — восьми. Вполне нормальный человеческий ребенок, если не считать ее фактического возраста.

Доктор Форд протянула мне планшет, на экране которого медленно вращалось трехмерное изображение симпатичной девчушки славянской внешности с длинными золотыми волосами, причудливыми кудрями падающими на хрупкие детские плечи. Одета она была в просторный белый балахон, расшитый серебряными узорами, а длинные прямые рукава скрывали ладони. Действительно, судя по картинке, такой могла бы быть моя собственная дочь, если б сложилась тихая семейная жизнь где-нибудь на периферии.

— Чушь какая-то, — я сглотнул подступивший к горлу комок, забрал планшет, и стал внимательнее разглядывать изображение. — Людей еще не могло быть в те времена. Здесь явно ошибка. Вы все расчеты проверили? Кто этим занимался?

— Никого из персонала станции теперь нет в живых, — ответил вместо Джессики лейтенант. Потом немного помялся, и добавил: — Наверное.

— Как это «наверное»? — для меня такая неопределенность была сравни саботажу. — Вы что, до сих пор полностью не осматривали объект?!

— Мы не смогли проникнуть на зараженную территорию, — Радов совсем по-детски потупил взгляд, облизал губы. — Те, кто подходил близко к запертой створке, сходили с ума. Я даже приказал заварить все швы, чтобы неповадно было туда соваться.

Я ничего не смог ответить. Стоял несколько секунд, глотая воздух. Затем спросил:

— Есть кто-нибудь из пострадавших, более-менее вменяемый? Для допроса.

— Есть, — тут же кивнул Радов. — Младший сержант Войкер. Сейчас он немного оклемался, и в принципе, способен говорить.

— Годится, — согласился я. — Ведите.

Младший сержант Войкер выглядел внушительно, словно древний викинг, сошедший со страниц энциклопедии. Ему бы еще соответствующую меховую одежду, и хоть сразу на съемочную площадку вези. Могучие плечи, светлые длинные волосы, и голубые беспокойные глаза, странно и неестественно шарящие по сторонам. Очередное проявление внутренней тревоги. Что же их всех так пробирает? Этот гигант, наверное, до высадки на «Андромеду» слыл спокойным и флегматичным малым, всегда исправно выполняющим приказы. Теперь же он превратился в какого-то затравленного параноика.

— Садитесь, сержант, — я указал на стоявший в одиночестве пластиковый стул. Тот подозрительно обошел вокруг него, осмотрел сиденье, затем обшарил спинку и, наконец, осторожно присел на край.

— Вы были рядом с карантинной зоной? — сразу начал я, смотря на него сверху вниз. — Вы что-то там увидели?

Вместо ответа сержант Войкер вдруг сморщился. Его пухлые губы скривились, к подбородку протянулась тонкая ниточка слюны. Какое-то время из горла доносились клокочущие звуки, а затем он заревел так, что ему бы позавидовал самый матерый як во время брачных игрищ. Басом, взахлеб, с соплями и завываниями.

От этого странного зрелища меня передернуло.

— Отставить, сержант! — рявкнул я, пытаясь вразумить парня. Но тот упал со стула, и принялся кататься по полу.

В дверь ворвался лейтенант Радов. Увидев истерику у подчиненного, он вызвал двоих дежурных, и сержанта Войкера быстро унесли, предварительно сделав укол успокоительного.

— Животное, — тихо проговорил я, массируя пальцами лоб. — Сопляк инфантильный, слабак, рохля…

— Когда-то он был одним из лучших бойцов отряда «Зевс», — ледяным голосом произнес Радов, провожая взглядом конвой. — Не боялся спины друзей прикрыть, презирал смерть и готов был по первому приказу сигануть хоть на само Солнце. А теперь вона как… Походу дела, не наших парней надо было сюда посылать, а каких-нибудь эзотериков. Слабые мы против него…

— Кого «его»? — я чувствовал, что начинаю закипать. Ох, не в ту сторону мысли лейтенанта повернули. Неудивительно, что подчиненные с ума сходят.

— А вы еще не поняли? — загадочно проговорил Радов, затем высунул кончик языка. Видимо, хотел облизнуть губы, но вдруг передумал. — Нечистая сила здесь поселилась, инспектор. А может быть сам Темный Властелин. Ему нет разницы, в кого вселяться, будь это хоть маленькая девочка или опытный боец. Он спал в заточении миллионы лет, не участвуя в судьбе мира, оставив все на попечение мелких бесов. Теперь Зверь проснулся…

— И как мне здесь прикажете работать?! Как?! — я подскочил к лейтенанту, заглянул в беспокойные водянистые глаза. — Колония умалишенных! Ты же профессионал, лейтенант! У тебя в подчинении люди, доверившие свои жизни. Какое право ты имеешь ошибаться?! Я спрашиваю, какое право ты имеешь?! А?! — схватил его за воротник, и как следует встряхнул. Затем продолжил уже чуть спокойнее: — Это решение об уровне угрозы человечеству. Понимаешь? И целесообразности уничтожения станции. Если не мы, то кто? Нам не простят ошибки, и случись что, сгноят на марсианских карьерах без права на восстановление. Ты этого хочешь, лейтенант? Хочешь гнить заживо, захлебываясь собственной кровью по ночам в грязных вонючих бараках? На твое место уже выстроилась очередь из нескольких сотен здоровых, рвущихся в бой курсантов с пурпурными корочками «Надежда Федерации». И все они ждут от тебя этой самой малейшей ошибки. Никогда не забывай истины, лейтенант. Если чего боишься, то представь за своей спиной толпу парней с умоляющими взглядами. Ну, давай же, ошибись! Давай! Ты на карьер дышать радиоактивной пылью, а мы будем рвать друг другу глотки за твое еще теплое местечко, — я сделал паузу, наблюдая за реакцией Радова. Тот почти перестал дышать. — Вот поэтому нужно быть профессионалом до конца. Только профессионалы смогут выжить в нашем сумасшедшем мире. Так что засунь свой страх в жопу, лейтенант, и выполняй приказы. Мне нужны настоящие факты по работе персонала станции, а не жалкие клочки информации из разбитого компьютера. И уж тем более не безумцы, от которых кроме соплей и дерьма ничего не добьешься. Вскрывайте створку, лейтенант.

— Это самоубийство, инспектор, — глаза Радова сделались круглыми. — Давайте просто взорвем здесь все к чертовой матери. Я подпишу протокол. Никто ведь не будет разбираться…

— Ни хрена ты меня не понял, лейтенант, — я покачал головой. — Как тебя вообще допустили в офицерский корпус? Или с воображением туго? А ведь парни за твоей спиной уже радостно встрепенулись, и стали неистово молить Бога, чтобы ты обосрался. И знаешь, Бог благоволит лишь к сильным. Слабых и трусов он совершенно не видит, как акула неподвижную жертву. А может, мне на тебя рапорт подать? А? Говорят, каторга хорошо и мозги укрепляет, и сфинктер.

Не говоря ни слова, Радов коротко отсалютовал, и быстро скрылся за дверью.

Гниль, тлен, прах… Нет, он тоже насквозь пропитался этой мертвечиной. Просто старается скрывать. А оно ведь все равно проступает сквозь кожу, плавится в глазах черными погребальными кострами, и нестерпимо смердит.

Нет, оставаться здесь уже слишком противно и опасно. Делать дело, и бежать! Бежать без оглядки! Куда-нибудь на горячие озера Просвета, и неделю сидеть по уши в источнике и стирать с себя всю эту мерзопакость. Потом нажраться до беспамятства… Нет, лучше сразу нажраться, или в процессе. А уже затем, когда окончательно просохну, упаду в кресло мнемотехника, закрою глаза, и когда снова их открою, уже ничего этого не будет…

* * *

Очередную жертву я встретил спустя десять минут после того, как Радов приказал разгерметизировать швы створки. Молодой парень в костюме химзащиты, размахивая шлемом, беспорядочно бегал среди аппаратуры и громко орал что-то про дохлых колонистов, пробитые головы, кровищу и мозги на стенах. Глаза бешеные, горят безумием. И слезы катятся по грязным щекам…Парень постоянно тер ладонями лицо, потом смотрел на руки и жутко выл. А когда он вдруг перешел к оскорблениям президента, был почти мгновенно наказан разрядом парализатора.

Неужели все-таки прав лейтенант? Неужели прав? Некая неизвестная сила каким-то образом влияет на человеческую психику. Защитный рефлекс или нападение, вот в чем вопрос? Если защита, то есть еще шанс справиться, найти подход с безопасной стороны. Нужно будет, — вызовем хоть эзотериков, хоть парапсихологов. Ну, а если это намеренная агрессия, дело наше худо. Таким сильным противником лучше не пренебрегать. Или договориться, или…А может Оно в контакт вступить пытается, а мы просто не выдерживаем натиска? Не способны принять всю мощь иного разума, и просто-напросто слетаем с катушек? И когда Оно само поймет это, полноценных людей на станции уже не останется, одни безумцы. Парни-то в СБ отнюдь не слабаки, и тесты пройдены на психологическую устойчивость, — показатели наверняка неплохие. И все прахом…

— Еще один, — Радов побледнел, затравленно посмотрел на меня. В его глазах черной волной плеснул страх, но сразу же исчез. — Это всегда происходит, если подойти близко.

— Разберемся, лейтенант, — уверенно ответил я, провожая взглядом бесчувственное тело оперативника. По телу прошла ледяная волна, но я хорошо умел внешне оставаться спокойным. — Там все готово?

— Так точно.

— Кто будет меня сопровождать?

Вопрос, похоже, застал Радова врасплох. Он побледнел еще больше, а на лбу выступили капельки пота. Лицо его, походившее на сырой блин, теперь пошло серыми пятнами и напоминало кусок раскисшего теста.

— Вот вы, — я не дал ему опомниться. Ткнул пальцем в широкую грудь. — Это будет хороший урок, лейтенант. И еще двоих парней возьмите. Вместе не так страшно, правда?

Спустя полчаса мы уже подходили к массивной створке, скрывавшей тайну, возрастом в сотни миллионов лет. В тяжелой броне было непривычно тесно, пахло чужим потом, даже не смотря на химобработку, а лязгающие по полу металлические башмаки вызывали раздражение. Оперативники всегда облачались так, будто впереди последний бой. А еще эти их плазменные излучатели, висящие на плечевых пластинах гранеными тубусами. Пафос, и ничего более. Тяжелое неповоротливое оружие, совершенно не пригодное в закрытом пространстве станции. Разгильдяи несчастные, готовые даже на самоубийство…

— Проход свободен, — раздался в наушнике голос лейтенанта. — После того, как мы зайдем внутрь, за нами снова заварят швы. Это правило карантина.

Я ничего не ответил. Передо мной была огромная металлическая дверь, в которую мог бы спокойно войти средних размеров глиссер. И дверь эта медленно открывалась.

А затем я услышал шепот.

— Стас…Стасик. А я соскучилась, — детский голос звучал явно не из радиопередатчика. Что за чертовщина? И голос почему-то знакомый. Я его явно уже слышал раньше. Вот только где?

Попытка вспомнить вдруг резко вспыхнула острой болью в висках. Она била с двух сторон килограммовыми молотками, крошила мозг на мелкие фрагменты пазла. Остановившись, я несколько секунд пытался хотя бы не закричать. Чудовищные кузнецы вошли в ритм с сердцем, и с каждым ударом пытались выбить из меня дух.

Терпеть! Терпеть! Ты же федеральный офицер, твою мать! Офицеру нельзя быть слабым! Иначе они тебя сожрут со всем дерьмом… И потом… Потом тобой будет подтираться всякий прапорщик! И плевать, что доктора говорят при малейшей головной боли срочно бежать к специалистам. Где эти специалисты? Где?!

Боль стихла. Я чувствовал, как скорлупа мнемоблокады уже дала трещину, и призраки прошлого встрепенулись. Еще немного, и они вырвутся на свободу, затуманив разум ненужными воспоминаниями. Проклятье! Только этого еще не хватало! Особенно сейчас.

— Лиза? — мои губы непроизвольно дрогнули. Нет, я не хочу вспоминать! Я не готов к новой боли! Память корректировали хорошие мнемотехники, а значит, гарантия еще не кончилась. Нужно срочно возвращаться! Срочно бежать!

— Стасик-карасик, — хихикнула Лиза, и ее звонкий смех эхом разнесся по темным уголкам моей внутренней Вселенной, тормоша и будоража давно забытые образы. На миг я почувствовал дуновение теплого ласкового ветра, какой может быть только в детстве. Он пах морем и еще чем-то далеким, сладким, знакомым. — Я еще приду к тебе. И мы поиграем. Правда, Стасик?

— Поиграем, — прошептал я. Тревога исчезла, уступив место сладостной эйфории. Глаза закрывались, очень хотелось спать. Прижаться щекой к теплому, уютно пахнущему маминому животу, и провалиться в светлые сказочные грезы. — Да, Лизка-подлизка. Обязательно поиграем.

Потом, сквозь туманную дымку, я увидел лейтенанта Радова. Он на карачках быстро-быстро, гремя по полу железом брони, ринулся в открывшуюся черную бездну. Двое оперативников несколько секунд стояли неподвижно, а затем двинулись за командиром…

В нос ударил терпкий химический запах, и я открыл глаза. Надо мной склонилась доктор Джессика Форд, и вид у нее был явно обеспокоенный. Волосы спутаны, глаза красные, нервно бегающие. За ее спиной маячил силуэт лейтенанта Радова.

— Ну, слава Богу, инспектор, — с облегчением выдохнула она. — Мы уже хотели вас списать.

— Помогите сесть, — просипел я, делая попытки упереться на локти. Тело казалось одной большой гематомой. Особенно сильно болели руки.

Я лежал на жесткой койке в медотсеке одного из шаттлов. Вокруг все белое: стены, пол, потолок. И воздух будто бы тягучий и жирный, как парное молоко. Но совершенно чистый, без посторонних тошнотворный запахов.

— Вам уже лучше? — без особого интереса спросила доктор. И тут же, не дождавшись ответа, вколола очередной препарат.

— Как я здесь оказался? — задал я встречный вопрос, посмотрев на Радова. — Это вы меня вытащили, лейтенант?

Тот молчал, отводя взгляд. Он явно не хотел говорить на эту тему.

Я тут же почувствовал неладное. Вдруг вспомнил, как сверкнули в проеме двери его железные пятки. Надо же, по-собачьи бежал…А дальше — ничего. Пустота и тьма кромешная, словно побывал в кабинете мнемотехника.

— Что произошло? — теперь посмотрел на Джессику. — Доктор, объясните мне, наконец. Что вы скрываете?!

— Это вы нам объясните, инспектор, — она присела на край стола, сложила руки на груди. — Как можно без брони, без оружия и прочей спецтехники вынести сквозь заваренную железную дверь троих полностью экипированных бойцов? Нам очень интересно знать. Прошло не больше минуты, как за вами закрыли проход, а потом с той стороны раздался взрыв. Дверь вышибло ударной волной, пять человек погибли на месте, началась суматоха. Вы должны представлять, что значит взрыв в замкнутом пространстве космической станции. Это почти всегда неминуемая смерть, и не важно, для одного или для всех. Смерть неизбежна. Однако вас, инспектор, нашли живым. Голым, без сознания, и с обрывком провода в руке, к концу которого были привязаны за руки остальные оперативники. Тоже живые, кстати. Но если говорить о психическом здоровье, то подчиненным лейтенанта Радова повезло меньше. Сумасшествие, видимо, действует избирательно, и явно соблюдает субординацию, распространяясь только на рядовых. Это обстоятельство не кажется странным?

— Не знаю… Не помню, — хрипло проговорил я, потирая лоб. Потом посмотрел на Радова. — Лейтенант, это правда, что она говорит?

Тот угрюмо взглянул на меня, кивнул.

— Чертовщина какая-то. Ничего не помню. Абсолютно ничего.

Я закрыл глаза, и вдруг увидел лицо Лизы. Она хитро улыбалась, прищурив глаза, как улыбаются девочки ее возраста. По щеке бежала яркая божья коровка, но она ее не замечала, продолжая дразниться…Да, она тогда пускала мне в глаза солнечных зайчиков. Зеркальце у нее было, такое маленькое, в серебряной оправе с ирисами… Мама подарила…

Лиза погибла шестнадцать лет назад, вместе с родителями. Ей едва исполнилось семь. Казалось бы, обычная авария межпланетного лайнера. В те времена много было катастроф, много беспорядка. Но по словам экспертов, она еще жила в спасательном модуле около недели, одна, на единственном баллоне кислорода и плитке шоколада. Много ли надо ребенку ее возраста? Лизу могли спасти, если бы не тупой и ленивый командир спасателей, некий Паул Бромберг, раньше времени закончивший осмотр места катастрофы. Он не долетел до искореженного, закрытого частью жилого отсека модуля всего каких-то несколько метров. Прояви он чуточку рвения, моя сестра была бы жива. Жива, мать вашу! И сейчас у нее были бы дети… Такие вон, как та девочка с картинки. Маленькие, смешные, с ямочками на щеках…

Я до хруста сжал зубы, едва сдерживая нахлынувшую ярость. Моя злость долгие годы медленно тлела под глухим колпаком мнемоблокады, в ожидании малейшего дуновения ветра, чтобы вспыхнуть всепожирающим белым пламенем. Но ветер оказался необычайно силен, а огонек слишком ослаб… Я разучился по-настоящему злиться, и понял это только теперь. Бесполезные потуги завести дохлый двигатель не давали результата. Он фыркал, чихал, захлебывался… Им все же удалось меня изменить. Удалось!

Мы спокойно позволяем влезать в свой мозг, чтобы забывать неприятные моменты прошлого, просто заперев их в памяти, убирать на дно сундука, как ненужные побрякушки. Вылезаешь из кресла специалиста, и уже снова все в порядке. Не болит больше сердце по усопшим родственникам; не рвет душу разлука с любимым человеком; не терзают тело липкие и грязные воспоминания о жестоком изнасиловании. Говорят, с появлением метода мнемоблокады мир стал чище. Что преступникам теперь перекраивают память, и они становятся полноценными членами общества.

Бред! Чистой воды бред! Не помнить, — не значит не повторить. Если человек — ублюдок, это навсегда. Это неизлечимый диагноз. Прав был профессор Лежнев, высказывая мнение, что именно память делает человека человеком, формирует основу личности. Не ведая своего прошлого, мы погубим свое будущее. Наступим на одни и те же грабли десять раз, сотню раз… И толстяк Паул Бромберг на следующий день уже не вспомнит о погибшей маленькой девочке, оставленной им умирать. Он по-прежнему заканчивает работу раньше времени или спит во время дежурства. Трагический случай его ничему не научил. Всего лишь десять минут в кресле мнемотехника, не слишком большая сумма потраченных денег, и проблемы для него уже нет. Как у меня нет ни сестры, ни родителей.

Мне стерли воспоминания о них по решению попечителя. Для моего же блага, и для блага общества. Я ведь действительно хотел отомстить Бромбергу за Лизу. Наивно, по-детски сжимая кулаки, смотрел на жестокий мир сквозь презрительный прищур. Но мир оказался куда более суров и безразличен, просто отобрав у меня часть прошлого. Одним махом перечеркнул все.

Каким я был еще несколько часов тому назад? И каким я стал теперь? Два разных человека: один хладнокровный исполнительный механизм в руках государства, без прошлого, и готовый по малейшей прихоти снова и снова это прошлое в себе убивать; другой… А что другой? Я его совершенно не знал. Кто-то чужой, далекий, вечно злой и несчастный. Давным-давно загнанный в темную нору маленький затравленный волчонок. Он вырос в спячке, а когда проснулся матерым серым зверем, то уже сам не мог понять, что ему надо, и кто он на самом деле. Хлопает удивленными глазами, в порыве нахлынувших чувств разевает пасть, а что толку? Да, вернул свое прошлое. Хорошо? Да, неплохо. А дальше?

А дальше я твердо решил никому и никогда не позволять снова копаться у себя в голове! Это мое прошлое! Это моя боль и моя ненависть! Я должен справиться с ними сам! Так будет правильно. Так будет по-человечески. Сохранить и смириться. И никак иначе.

— Уроды, — произнес я вслух, не сильно ударив кулаком по жесткому матрацу.

— Что? — проходившая мимо Джессика вопросительно приподняла тонкую бровь.

— Я так, о своем, — отмахнулся. — Есть о чем подумать.

Она вдруг остановилась. Лицо ее поплыло, искажаясь гримасой боли. Схватившись руками за голову, доктор Форд согнулась пополам. Сквозь сжатые зубы раздался протяжный, полный мучений стон.

К ней мгновенно подскочил лейтенант Радов, пытаясь хоть чем-то помочь. От него было мало толку, — сплошная суета. Как он мог облегчить боль человека, к которому возвращалось его прошлое? Даже смешно как-то… Джессика очнется уже другой. Будет ли она лучше или хуже прежней, — это неважно. Она просто станет другой…

Спустя несколько минут лейтенант Радов сам лежал на полу, корчась в приступе. Он в исступлении бил ногами в стену, что-то мычал и рвал на себе рыжие патлы волос.

Я встал, втиснулся в лежавший на столе белый комбинезон, спокойно застегнул молнию. Одел неудобные армейские сапоги. Потом сел рядом с лейтенантом, положил его голову себе на колени, сжал ладонями трясущиеся рыхлые щеки.

— Ну, ну, ну, — тихо проговорил я. — Потерпи, дружок. Потерпи. Там тебе мало досталось. Видимо, попался гениальный мнемотехник. Теперь будет все по-взрослому. За все рано или поздно приходится платить, ребята. А это плата за годы, прожитые без боли.

— Ты поиграешь со мной? — раздался обиженный голос Лизы.

— Конечно, поиграю, — ответил я, поднимаясь. Перешагнул через лежавшую на полу Джессику. — Уже иду.

Я вышел из шаттла, миновал помещение, где еле шевелились оперативники Радова, таская тяжелые ящики. Они теперь не казались мертвяками, а были просто уставшими, измученными частичками общего механизма. Аппаратуры уже никакой не стояло, видимо, свернули. И воздух тоже перестал смердеть. Чувствовался лишь незначительный запах гари и еще чего-то кислого, химического.

Никто из людей не обращал на меня внимания. На том месте, где была массивная дверь, теперь зияла огромная рваная дыра. Вокруг были разбросаны искореженные куски перекрытий, торчали сыплющие белыми искрами провода. И широкая красная лента поперек, огораживающая опасный участок. Кто-то крикнул мне вслед, но тут же отвернулся, занятый более важными делами. Я приподнял ленту, нагнулся, и вошел в пробоину…

* * *

Мне много раз снился один и тот же сон. Уже перестали всплывать из глубин памяти лица друзей и врагов, тех, кого любил и ненавидел. Но это был тот самый фрагмент, что так и остался во мраке.

Я вхожу в дверь последним. Включив плечевой фонарь, обвожу лучом стены, пол, потолок. Пустота и пыль, толстым слоем устилает пол коридора, и вереницы смазанных следов, уходящие в черный провал следующего люка. Там на секунду мелькает свет фонаря кого-то из бойцов, затем исчезает.

Тяжелая дверь позади закрывается, в притворе вспыхивает багровый отблеск лазерного резака. Это один из ремонтных киберов начал заваривать швы. Все, ловушка захлопнулась. Дороги назад уже нет.

Я вдруг чувствую, как волосы на затылке встают дыбом, а по спине струится ледяной пот. Во рту сухо, как в песочнице. И пульс в ушах: бух, бух, бух…

И в следующий момент в шлем врывается захлебывающийся истеричный голос Радова:

— «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»

Лейтенант судорожно читает молитву, перемежая святые строчки матерными словами. Он дышит тяжело, с присвистом.

— Лейтенант, — зову я в микрофон. Голос предательски дрожит. — Вы меня слышите, Радов?

— Инспектор, — жалобно сипит он, и вдруг как заорет. Я дергаюсь, и отключаю передатчик. В ушах стоит его крик, истошный, нечеловеческий…

Спешу туда, где скрылись оперативники. Второе помещение кажется огромным, едва ли не в два раза больше ангара. Луч фонаря теряется во мраке, не касаясь стен. Пройдя по следам, я неожиданно наталкиваюсь на сидящего на полу бойца. Темная неподвижная фигура, фонарь почему-то погашен.

— Что? — я склоняюсь над ним, пытаясь заглянуть в лицо. Из-за светофильтра шлема ничего не вижу, кроме своего вытянутого отражения с маленьким солнцем на плече. — Где остальные? Где они?

Тот медленно отворачивается, а затем яркий луч его фонаря разрезает темноту там, куда он побоялся идти. И я перестаю дышать…

Метрах в двадцати от нас стоят, выстроившиеся в ровную шеренгу, несколько десятков человек. Совершенно голые, перемазанные чем-то серым, влажно отблескивающим при свете. Они держатся на ровном расстоянии друг от друга, глаза закрыты, а головы задраны вверх. Затем вдруг крайний слева звонко ударяет ладонью соседа по щеке, сосед отвешивает следующему, тот передает дальше, и еще, и еще. И вот волна покатилась, сопровождаясь хлесткими размеренными ударами. Шлеп, шлеп, шлеп… Дойдя до конца, разворачивается в обратную сторону. Шлеп, шлеп… Что это? Игра? Тогда это самая странная игра, какую я когда-либо видел. Странная и бессмысленная в своей жестокости.

Затем я замечаю, что игроков прибавилось. Среди голых людей возвышаются две закованные в железо массивные фигуры, — лейтенанта Радова и второго парня, чьего имени я так и не запомнил. Пощечины их чудовищны, и под ударами стальных ладоней хрупкие человеческие фигуры сгибаются, выплевывают вместе с кровавой слюной крошево зубов, но все равно продолжают стоять. У каждого определено свое место в строю, покинуть которое никто не в силах.

— Отставить, лейтенант, — кричу я в микрофон, и кидаюсь не глядя в его сторону…

* * *

— Вы вспомнили, как оказались на Земле? — лицо дознавателя на экране было мертвенно-бледным, и совершенно неподвижным. Губы его практически не двигались. Неужели маска? Возможно. Не хотят, сволочи, чтобы я их лица видел, да не дай бог снял мнемоблокаду. И не важно, что это происходит только при личном контакте. Боятся… Боятся, уроды, что я изменю их дивный чистый мир.

— Я многое вспомнил, — улыбнулся я. — Но это не значит, что должен с кем-либо делиться своими воспоминаниями. Что они вам? Очередной мусор. Вы даже боитесь ко мне заходить.

Я во весь голос рассмеялся. В камере не было эха, и смех казался таким же мертвым, как и все остальное на моей очередной «Андромеде». Да, они избегали личного общения, когда выяснилось, что рядом со мной у людей снимается созданная специалистами блокада памяти, и уже никакой мнемотехник не способен ее снова наложить. Никто не смог объяснить этот загадочный феномен. Впрочем, как и мое внезапное перемещение со вспыхнувшей в ядерном огне станции «Андромеда-4» на Землю.

— Вы за секунду преодолели миллиарды километров, — не унимался дознаватель. — Без какой — либо технической поддержки. Это имеет отношение к объекту PS-64776? Если да, то какое?

За секунду… За секунду до того, как обезумевший от страха лейтенант Радов приказал взорвать станцию, я прожил целую жизнь. Я успел из мальчишки превратиться в крепкого юношу, познать первую любовь и первое поражение; отслужить на далекой пограничной заставе; жениться и воспитать двоих прекрасных дочек. И Лиза просто души не чаяла в племянницах, хотя у самой рос сын-непоседа. Нет, она не умерла тогда, в наполовину раздавленном спасательном модуле. В моей второй реальности она всегда была рядом.

— Можно я займу ее место? — все началось с этой, казалось бы, не совсем обычной просьбы. Странная девочка, возрастом в сотни миллионов лет, тихо и неуверенно постучалась в мое сознание. — У твоей сестры могла быть интересная жизнь. Я хотела бы ее прожить. Можно?

— Как тебя понимать? — спросил я.

— Буду в твоей памяти, — ответила она. — Всего лишь в твоей памяти.

В моей памяти…

Ну, что я мог тогда ей ответить? Моя память столько всего стерпела. Ее драли самые искусные мнемотехники на протяжении многих лет, усердно и самозабвенно. После них даже чужой разум покажется благодатным наваждением. Что ж, одной Лизой больше, одной меньше…

Мозг человека… Память человека… Целая непознанная Вселенная… Что скрывается в ее темной бездне? Такая вот странная девочка, которая тоже могла быть чьим-то давным-давно потерянным воспоминанием, и ищущая свое место в этом скучном для нее мире? Или навсегда забытые возможности наших всемогущих предков? Так или иначе, мы вряд ли докопаемся до сути, если будем нещадно травить свое прошлое. Глупо это, и смертельно опасно.

За секунду до возможной гибели я получил ту жизнь, о которой всегда мечтал. Чтобы рядом были те, кто дорог. Ради такого подарка стоило чем-то пожертвовать, даже свободой. Теперь они всегда со мной, едва закрываю глаза. Смотрят, улыбаются…

Мы с Лизой любили по вечерам сидеть на крыльце старого отцовского дома, пить душистый травяной чай, и много разговаривать. Говорили о разном, в том числе и о будущем. Она была уверена, что пройдет еще лет пятнадцать, и люди опомнятся, вылезут из пучины беспамятства, а профессия мнемотехника канет в лету. А еще Лиза учила меня разным интересным штукам. Я быстро схватывал, и однажды без ее помощи получилось переместиться на другой берег реки. Да, это было чертовски трудно и недалеко, но главное — я не переставал тренироваться. С каждым днем прыжки становились все длиннее, а времени на подготовку уходило в разы меньше. Мы с ней весело играли в «салочки» по городам и странам, по островам и континентам, по спутникам и планетам. Сначала я одевал легкий скафандр, но потом Лиза научила меня создавать вокруг тела кокон жизни. Эта задача была даже потруднее, чем освоить науку мгновенных перемещений в пространстве, однако я справился и с ней, и со следующей, и с той, что, казалось бы, совсем не имела решения. Лиза только весело и хитро подмигивала, а мы уходили все дальше и дальше, за ту грань, где человек разумный становился ничтожным атомом в бескрайнем океане мироздания…

И они хотят удержать меня на какой-то «Андромеде»? Наивные! Наблюдают, изучают, задают вопросы. Им повезло, что я устал от скитаний. Та, вторая реальность, вымотала до изнеможения. Вот наберусь сил, и тогда… Огромный чистый мир примет в свои объятья, и я буду возвращать людям их грязное прошлое. Много, неистово, до последней капли…

— Они ни за что не сдадутся без боя, Стасик, — Лиза с серьезным видом выкладывает из мелких неровных камешков мое имя на сером песке. Эти буквы смотрятся странно и нелепо здесь, на берегу мертвого моря далекой неприветливой планеты, у которой еще даже названия нет. — Будет много опасной и тяжелой работы. Справишься?

— Справлюсь, — киваю я, и смотрю вдаль. Там, на линии горизонта, начинают сгущаться темные свинцовые тучи. Скоро будет гроза, и гроза нешуточная. — Теперь обратного пути нет. Конечно же, справлюсь…

Content

Сергей Верник
Император и Пустота

Император и Пустота

Распутье

Однажды они возвращаются

Колыбель

Виртушка

Всё гениальное — просто

Попутчики

Необычные друзья

В память о тебе…