Петер ван Гестел

Зима, когда я вырос

Даниэлу К.

Снег прошлого не хочет таять.

Из «Амстердамских дней» Ремко Камперта

Лето без туч и дождя

Середина лета. Сегодня мы с папой вернулись в Амстердам. На кухне — муравьи, в кроватях — блохи и у нашего единственного цветка на окне — пожелтевшие листья.

На календаре — картинка с тремя воробьями у цветочного горшка. Над картинкой написано: «Март 1947».

Март уже давно кончился.

Скажу тете Фи, чтобы она не отрывала страничку с воробьями. Папы можно не бояться, до календарей ему нет дела. А мне календарь не нужен — я все помню наизусть. Сегодня третье августа, воскресенье. На деревьях щебечут птицы.

Мы с папой четыре месяца прожили в Апелдорне.

В доме старого-престарого вдовца.

В доме, где течет крыша, даже когда нет дождя.

Вдовец показывался на глаза нечасто. Он пугался до ужаса, когда встречал меня в коридоре. Иногда он бесконечно долго сидел в туалете. Мне даже из сада были слышны издаваемые им звуки. Когда туалет занят, мне всегда особенно хочется писать. В этом проклятом доме в Апелдорне я несколько раз чуть было не обмочил штаны.

В кухне пахло кислым молоком, и я обходил ее за километр. Папе разрешалось готовить там для нас еду только после шести. Вдовец обедал в кухне в двенадцать часов дня. В полном одиночестве. Однажды я подглядел через окно из сада, как он облизывает тарелку. Заметив меня, он спрятал лицо за тарелкой. Наверняка думал: если я не вижу этого парнишку, то и он меня не видит.

Мы с папой спали вместе в двуспальной кровати, довольно-таки скрипучей. Мы прямо утопали в мягком матрасе. Если мне не спалось, я переворачивался с одного бока на другой. От этого папа обычно просыпался. Слушая его ворчанье, я постепенно задремывал.

В Апелдорне есть и школы. В этом смысле мне не повезло. Меня определили в класс, где я чувствовал себя полным чужаком. Эти местные чуваки, окружавшие меня весь нескончаемо долгий учебный день в коридорах и в классе, не приставали ко мне. Не дергали за волосы, не плевали в лицо и не ставили подножку, чтобы я грохнулся. Им просто не приходило это в голову.

От их примерного поведения мне делалось совсем тоскливо.

Учительница тоже никогда не обращала на меня внимания. В первый день мне показалось, что она состроила мне рожу, но через полминуты она состроила ту же рожу — у нее просто был тик, так что я здесь был ни при чем. Когда она вызвала меня читать текст по хрестоматии и я прочитал его громко и с выражением, она сказала: «Зря стараешься, тут не театр, у нас так не принято».

Погода становилась все теплее и теплее.

Казалось, холодная зима ушла далеко-далеко в прошлое. Да и была ли она когда-нибудь? — думал я.

В Апелдорне папа четыре месяца числился социальным работником при картонажной фабрике. Там делают большие и маленькие картонные коробки. Его работа состояла в том, чтобы утешать девушек, которых до этого дергали за волосы, щипали за ягодицы или которые ни с того ни с сего начинали плакать. Вообще-то мой папа и сам нуждается в утешении, но я не знаю, как это сделать. Он скучал по Амстердаму, и я тоже. В один прекрасный день папу уволили с работы. Потому что он каждый день приходил на фабрику слишком поздно и уходил слишком рано. И это, как он сказал, пришлось начальству не по вкусу.

И вот мы вернулись в Амстердам и теперь пытаемся прибраться в нашем собственном доме.

У меня каникулы.

Через несколько недель я снова пойду в свою старую школу. В классе меня, как и раньше, будут дергать за волосы, а учитель не будет смеяться над тем, как я читаю вслух.

В доме пока еще неуютно. Где ни дунешь, везде поднимается пыль. Пепельницы устрашающе пустые. Только в кухне на кухонном столе лежат несколько малюсеньких окурочков.

Ну и неряха же мой папа! Неисправимый.

Я не хочу, чтобы он нашел себе работу опять далеко от дома. Хочу остаться в Амстердаме. Не хочу переезжать к тете Фи. У тети Фи приходится есть только капусту, брюссельскую или цветную, и каждое утро без конца искать рукавичку для душа и зубную щетку, а по вечерам нельзя включать радио, потому что у тети Фи по вечерам всегда болит голова. Папа тоже не разрешает вечером слушать радио, но я на это плюю.

Лето в этом году — самое жаркое в моей жизни.

Да это и не удивительно: ведь мне всего десять лет.

Я стою у окна и смотрю на тыльную сторону домов, стоящих вдоль Ветерингсханс, — садики вдоль канала выглядят грязными и неаккуратными.

Папа спит после обеда, как обычно.

По палубе угольной баржи на канале прыгает мальчишка лет шести, на нем соломенная шляпа с двумя красными цветками; его мама вот-вот заметит пропажу своей соломенной шляпы и крикнет ему в окно, чтобы он немедленно шел домой.

Интересно, а тетя Йос и Бет тоже смотрят на этого мальчишку из окна своей гостиной, которая выходит на эту сторону? Из-за того что сад в тени и деревце с листьями загораживает вид, я не могу разглядеть их окно.

Я думаю о долгой холодной зиме.

На коврике в прихожей я среди прочей почты нашел письмо от Звана. На конверте написано: «Г-ну Томасу Врею». Письмо начинается со слов «Дорогой Томас». Я перечитал его уже раз двадцать. Зван уплыл на корабле в Америку — теперь он живет в Бруклине, самом большом районе Нью-Йорка.

Моя история

Хочу рассказать мою историю — историю о нас со Званом, а также о нас с Бет, и еще о холоде и зимнем льде в Амстердаме, и об оттепели, положившей всему конец. С чего начать? И кому все это можно рассказать?

Новичок в классе

Начну издалека. Полтора с лишним года назад у меня умерла мама. Скажу точно: на второй день Рождества 1945 года, вскоре после войны. Через год, на следующее Рождество, мы его никак не праздновали, елки у нас не было, и когда в классе все пели, я молчал — но никто ничего не заметил.

Первые недели после похорон папа каждую ночь бродил по городу. Он был уверен, что я спокойно сплю. Ничего подобного! Я не спал, хотя глаза у меня были закрыты. Он делал еще много других идиотских вещей — например, ставил на огонь чайник без воды или разговаривал с заледеневшим водопроводным краном, что не помогало, а когда я пнул этот чертов кран ногой, это тоже не помогло. У папы все пригорало, когда он готовил, и время от времени он подолгу смотрел куда-то в пол.

Однажды за мной пришла тетя Фи.

— Пора тебе, голубчик, помыть ноги, — сказала она. — Переезжай-ка ты на недельку-другую к нам.

— А как же папа? — спросил я.

— За ним мы тоже присмотрим, — сказала тетя Фи, — не сомневайся.

Тетя Фи не имеет ни малейшего представления о мальчишках моего возраста. На улице она держала меня за руку, представьте себе! Я шел с ней рядом, как дурак.

В доме у тети Фи я прожил две недели. А потом она отвела меня обратно домой на канал Лейнбан. Папа к моему возвращению побрился, и я обрадовался, что он меня не забыл.

Когда хоронили маму, были еще рождественские каникулы. Папа не дал объявления в газету. Поэтому у меня в школе ни о чем не знали. И я тоже не стал рассказывать. Когда мне давали тумака в коридоре или приклеивали бумажку от ириски на спину пальто, я кричал: «Я маме расскажу!»

Начальная школа, в которой я учусь, находится на Старой Верфи. Это недалеко от реки Амстел, но когда смотришь в окно, то воды в реке все равно не видно. Чтобы подойти к школе, надо пройти через подворотню.

Это отвратительное здание.

Я всякий раз забываю, где повесил свое пальто. Около трех я всегда думаю: наверное, уже четыре!

Через полгода после маминой смерти я перешел из третьего класса в четвертый. В первый день учебного года нас отвели в новый кабинет. Он оказался чуть просторней прежнего, но парты были такие же тесные. Дан Вролик сел, как всегда, слишком близко ко мне. От него, как всегда, пахло дегтем, а когда он рыгал, я чувствовал запах овсяной каши.

Перед нами стоял высокий мужчина.

Наконец-то у нас настоящий учитель-мужчина! Мы смотрели на него с надеждой. От нашей учительницы в начальных классах мы уже чуть не чокнулись. Она была слишком старая. Если ты, по ее мнению, раньше времени перелистывал страницу учебника, она вызывала тебя к своему столу и десять раз ударяла линейкой по правой ладони, а класс считал удары вместе с ней. И еще она весь день покрикивала: «Выпрямить спину!», «Руки на парту и не ерзать!»

— Я учитель Коллевейн, — сказал мужчина. — А теперь вы скажите по очереди, кого как зовут. Начнем с левой передней парты и закончим справа сзади.

Только Дан Вролик назвал свое имя раньше, чем пришла его очередь. Учитель на это не рассердился. Когда мы кончили называть свои имена и фамилии, дверь открылась.

В класс вошел совершенно незнакомый мальчишка.

Мы все уставились на него. Стало тихо-тихо.

Что ему здесь надо?

— Ты кто такой? — спросил учитель.

Мальчик стоял, прижав к себе портфель. На нем был черный пиджак, какие носят только старики. Темные волосы вились, он был невысокого роста — наверное, ему надо было в один из третьих классов.

— Меня зовут Пит Зван, — сказал мальчик. — Я сегодня первый раз пришел в эту школу.

— Да-да, — сказал учитель, — я слышал о тебе от завуча. Садись на последнюю парту в левом ряду. И запомни: ты опоздал в первый и в последний раз.

Пока Пит Зван садился за пустую парту и как пай-мальчик доставал из портфеля тетрадь, он не обращал на нас внимания, зато мы во все глаза разглядывали его.

— Чижик, — сказал Олли Вилдеман у меня за спиной.

Олли Вилдеман уже два раза оставался на второй год, его все страшно боятся, потому что он большой и чуть что — дерется.

Однажды в дождливый день в октябре я впервые заговорил с Питом Званом. После уроков он молча стоял между пустых парт в другом классе. Поскольку дверь была открыта, мне его было видно. Заметив меня, он смущенно почесал затылок и усмехнулся. Я понял, что застал его врасплох, и не мог это так оставить. Я подошел к нему суровой походкой.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я его. — Это же не твой класс!

— А ты знаешь, — сказал он, — что раньше это был еврейский лицей?

— Нет, — ответил я.

— После войны здание забрали.

— Почему? — спросил я.

— Оно все равно пустовало. А ты ни о чем не знаешь, Томми?

— Папа зовет меня Томас, — сказал я.

Зима, затвердевший снег

Середина февраля. Война закончилась почти два года назад. У папы не было работы, зима выдалась страшно холодная, и все каналы замерзли. Толстый слой снега на льду затвердел и посерел. Я часто падал, и колени у меня покрылись ссадинами с корками.

Вторник. Большая печка в классе раскалилась докрасна, учитель снял пиджак. Он сунул руки в карманы и прислонился к доске, в углу рта торчала сигарета. По мне прямо дрожь пробежала от предчувствия радости — ведь сейчас он будет рассказывать что-нибудь интересное.

Для своего возраста учитель еще сильный и крепкий человек.

Он то и дело проводит по своим седым волосам гребешком, который всегда торчит у него из нагрудного кармашка. Иногда он здорово злится на нас и раздает тогда оплеухи направо и налево. После уроков он висит в спортзале на кольцах или выполняет упражнения на козле — с прямыми, как палки, ногами.

Учитель спросил:

— Кто из вас может рассказать мне что-нибудь о Первой мировой войне?

Пит Зван поднял руку. Он знал все на свете, просто обалдеть!

— Мы тогда сохраняли нейтралитет, — сказал Пит Зван. — Мы не воевали, а немцы тогда тоже потерпели поражение.

— Отвечать можно только после того, как тебя вызовут, — сказал учитель. — Больно ты много знаешь! Смотри, не успеешь оглянуться — и к пятнадцати годам у тебя уже будут усы и вздувшиеся вены.

— Хорошо, я учту ваши слова, учитель, — сказал Пит Зван.

Учитель закрыл глаза.

— Не по душе мне твоя заносчивость, — сказал он.

Мы все посмотрели на Пита Звана. Если учитель сейчас передумает рассказывать нам интересную историю и велит решать задачки, то виноват в этом будет Пит Зван.

— М-да, — сказал учитель, — я тогда служил в армии, был солдатом, лучшее время моей жизни! Все дни в радость, даже если приходилось ползти по грязи.

Лишье Оверватер подняла руку.

— Вы стреляли в немцев, да, учитель? — спросила она.

— Мы сохраняли нейтралитет, — спокойно ответил учитель. — Ведь господин Зван только что нам это изложил. Мы ежедневно находились в состоянии боевой готовности, каждое утро чистили пуговицы и ствол винтовки, но фрицы так и не сунулись в нашу страну, а то я бы их сразу пристрелил.

Учитель взял указку, шагнул вперед и сделал вид, будто целится в нас.

— Бах-бах-бах, — произнес он несколько раз подряд. Мы расхохотались.

— Ребята, — сказал учитель, когда мы успокоились, — когда я служил в армии, я исколесил нашу страну вдоль и поперек. Мы ездили на велосипедах, среди полей и дюн, с винтовкой и ранцем за спиной. Солнышко светит, деревенские девчонки машут нам рукой. Мы слезали с велосипедов и угощали их шоколадом «Кватта», и светловолосые красавицы целовали нас в щеку. От них пахло парным молоком и только что сбитым маслом. На самой симпатичной из них я женился, сейчас она сидит дома и штопает мне носки.

Мы все вздохнули.

— Я набрал для нее ежевики; я даже не знал, как ее зовут. Я осторожно положил ягоду ей в рот, она закрыла глаза и покраснела.

Он смолк, в классе было тихо-тихо.

Я закрыл глаза и подумал о Лишье Оверватер. Моет быть, я тоже когда-нибудь положу ей в рот ягоду ежевики?

— Надо было следить, чтобы на гимнастерке не было пятен, — продолжал учитель. — За красное пятно на гимнастерке полагалось наказание: почистить десять мешков картошки.

Тут в класс вошел завуч. Он посмотрел на нашего учителя и кашлянул в кулак. Учитель тотчас надел пиджак.

— Дети, я должен вам кое-что сказать, — произнес завуч. — Вы ведь еще не знаете, что у Томаса Врея год назад умерла мама. Это очень грустно. Так вот, ваша прежняя учительница юфрау Виллемсе рассказала мне, что вы дразните Томаса. Больше не делайте этого. Быть приветливым с товарищем совсем нетрудно.

Сказал — и ушел.

Ну и тупица этот завуч! А мой папа ему зачем-то взял и рассказал про маму — папа тоже тупица! Но тупее всех юфрау Виллемсе. Она-то зачем суется не в свое дело! Теперь они все вместе надоумили моих одноклассничков.

Когда учитель повернулся к нам спиной, Олли Вилдеман погладил меня своей лапищей по голове. Мне от этого легче не стало.

После тупого выступления завуча я украдкой огляделся. Пит Зван смотрел в мою сторону. А он никогда ни на кого не смотрел. Но мне на него наплевать.

Мне было жаль, что Лишье Оверватер не обернулась.

Она сидит передо мной справа. Из-под ее длинных волос немного виднеются уши.

В классе я мог смотреть на нее сколько угодно, причем совершенно незаметно. Когда она стояла у доски и не могла ответить про батавов[1] и тому подобное, она терла ладошкой нос, а глаза у нее были такие голубые, что от счастья у меня кружилась голова.

Я был без ума от Лишье Оверватер. Она об этом не знала. Если я просил у нее карандаш или резинку, она делала вид, будто ничего не слышит. От этого я очень расстраивался.

Лишье Оверватер разговаривает только с другими девчонками. Почему — одному богу известно. В нашей школе у всех девчонок такая манера, и я в одиночку не могу этого изменить.

После уроков я увидел у своего дома Пита Звана. Он стоял прямо на льду канала Лейнбан. Смотрел на затвердевший снег, потом на меня. Я спрыгнул на лед и подошел к нему.

Он улыбнулся и топнул ногой.

— Настоящий зимний лед, — сказал он. — Может быть, он вообще никогда не растает. Будет вечная зима. Хотя в любой день может начаться оттепель. Я люблю холод; по мне, пусть всегда будет зима.

— Ну-ну, — сказал я.

— Тебя дразнят, да? — спросил он. — А я и не знал.

— Это только со стороны так кажется, — сказал я. — У Олли Вилдемана отец истопник. Он иногда привозит нам бесплатно мешок угля. А на прошлой неделе они накормили меня гороховым супом.

Пит Зван хмыкнул.

— А я так не люблю гороховый суп, — сказал он.

— Олли часто делает вид, будто дразнит меня, — сказал я, — но я-то понимаю. Он бьет совсем не больно. Я кричу только для того, чтобы его порадовать.

Пит Зван прищурился.

— А я не знал.

— Чего ты не знал?

— Про твою маму.

— Тебе-то какое дело. Она умерла. Уже давно.

Пит Зван молча смотрел на меня.

— От тифа.

Я развернулся и пошел прочь.

Среда, после школы. Я неспешно шел к кинотеатру «Синеак» по Утрехтской улице. В кулаке сжимал последние папины десятицентовые монетки.

Увидев Лишье Оверватер, я вздрогнул. Она шла впереди меня. Я узнал ее по волосам и по видневшимся из-под волос ушам. Я впервые заметил, какие у нее тонкие ноги, и тихонько пропел:

Сапоги куплю повыше — эти маловаты.

Ноги у меня как спинки, дразнятся ребята.

Лишье несла сумку, из которой торчал батон. Она шла так медленно, что мне пришлось затормозить, иначе я бы наткнулся на нее. Я не мог оторвать глаз от батона. Может быть, он прямо из печи и до сих пор теплый.

Я подумал: вот подбегу и откушу!

Но оказалось, что мне слабо. М-да.

Я перешел улицу, пробежал неуклюже по тротуару, чуть не растянулся, поскользнувшись, перешел улицу обратно и как ни в чем не бывало зашагал Лишье навстречу.

Надо было видеть ее лицо. Как будто я — это воздух. Проходя мимо нее, я заметил, что от батона откушен кусочек, точно мышка поработала.

— Ну и как, вкусно? — спросил я ее со спины.

Она невозмутимо шествовала дальше — девочка, которая слышит только то, что хочет слышать, — вне школы я для нее просто не существовал, что бы я ни кричал, что бы ни делал.

Дойдя до магазина «Вана», я со спины увидел папу. Он нес два мешка с углем, в каждой руке по мешку. Этот уголь ему дала тетя Фи. Затвердевший снег на тротуаре был очень скользким, и папа смотрел себе под ноги, из-за чего выглядел еще более сутулым, чем всегда.

Я остановился.

В последнее время папа постоянно ворчал насчет угля, маргарина и сыра, которые нам не по карману. Мне это даже нравилось: благодаря папиному ворчанью казалось, что после войны времени прошло меньше, чем после маминой смерти.

Но сейчас, когда папа тащил этот уголь, он показался мне ужасно милым. Сегодня вечером у нас дома будет тепло, это же здорово. Я развернулся и пошел в другую сторону. Вечером я еще успею пообщаться с папой. А тащить тяжелый уголь мне было неохота, к тому же я хотел в кино.

Вечером наша затопленная печка потрескивала. А рядом с потрескивающей печкой стояла угольница, полная угля.

Мы с папой были совершенно счастливы. Мы подловили подушки себе под спины, поставили ноги на перевернутый ящик и раскраснелись от тепла.

Уже минуту спустя папа начал отключаться, хотя глаза у него оставались открытыми. Я корчил ему рожи, а он не замечал. Время от времени он усмехался, отвечая своим мыслям, а не миру вокруг. Когда я сделал губами «п-п-п-п», он вздрогнул и посмотрел на меня удивленно. Я прямо увидел, как он думает: «Ах да, я же тут не один, со мной рядом этот шкет, как славно!»

— Поставлю-ка я вариться картошку, — сказал он. — А ты пока накрой стол, Томас.

За мной дело не стало.

Папа чистил картошку всегда уже в вареном виде. Своими жаропрочными пальцами он торжественно клал картофелины на мою тарелку. У печки грелся чайник от тети Фи с отбитым носиком. В нем еще было немного подливки: тетя Фи умеет сделать подливку из косточки от мяса и половинки луковицы. И еще у нас было яблочное пюре. Я размял картошку, перемешал с яблочным пюре и подливкой и в полминуты проглотил эту сладковатую кашицу.

— Ты чавкаешь, когда ешь, Томас, — сказал папа.

— Я мог бы съесть еще десять таких порций, — сказал я и тут же разыкался.

Всякий раз, когда я икал, мы с папой вздрагивали вместе. Это было весело.

— Голод можно заглушить, — сказал он неожиданно, — а горе — нет.

Ну вот опять — слезы у него в глазах. Чушь какая-то. Я не раз видел у него такие же слезы в самый неподходящий момент, когда мама еще была жива.

— Знаешь, чем можно заглушить горе? — спросил он.

Я не знал, да и не слишком хотел знать.

— Еще более сильным горем.

Я засмеялся.

— Почему ты смеешься, Томас? — спросил он.

— Это от нервов, — сказал я.

— Ты смеешься надо мной?

— Почему ты не ешь? — спросил я.

— Я уже ел вчера.

— Это старая шутка, я ее знаю.

— Этого-то я и боялся. У меня нет для тебя новых шуток, ты слышал уже все мои шутки.

Потом папа сидел за столом один. Перед ним лежала раскрытая толстая тетрадь в обложке из цветного картона. Он выглядел так, словно его где-то колет иголка.

— У тебя болит зуб?

— Нет, — сказал он, — я работаю.

— И от этого тебе больно?

— Вообще-то да, — ответил он. — Тебе этого пока не понять.

— А что же ты пишешь?

— Да все на свете.

— Про войну?

— Нет. После войны прошло слишком мало времени, чтобы о ней писать. А тебе пора спать.

— Почему мы едим всегда черствый хлеб?

— Иногда, бывает, и свежий!

— Я сегодня ел свежий хлеб, мне дали большой кусок.

— Боже мой, какое унижение… Зачем же ты взял?

— Я сначала отказался. Потом еще раз отказался, а потом все-таки съел — хлеб был такой теплый.

— Будь осторожен с незнакомыми людьми — у меня и так хватает забот.

— С незнакомыми людьми… Какие же это незнакомые люди, это была девочка, такая, каких ты называешь сиротками из приюта.

— Когда это я говорил о сиротках из приюта?

— Во время войны. Мы тогда увидели девочку, которая везла детскую коляску, а в коляске — всякое старое барахло, помнишь? И ты сказал: вот ведь, сиротка из приюта. А я спросил: откуда ты знаешь, что она из приюта? И ты ответил: если девочка одиночная, то, значит, это девочка из приюта.

— Я так и сказал — «одиночная»?

— Да, так сказал. Тетя Фи говорит, что я полусирота.

Папа рассмеялся.

— Полусирот не бывает. А сейчас давай-ка в кровать, не то скажу тете Фи, что тебе не понравилась ее подливка.

Лампа над столом осталась гореть, иначе папа не смог бы работать. Так что в соседней комнате, где стоят наши кровати, было не совсем темно. Я это очень люблю. Когда спишь, то такой свет не мешает, а когда не спишь, то совсем темно — это уж очень темно.

Я лежал в кровати, слишком усталый, чтобы читать, и слишком усталый, чтобы заснуть. Я смотрел в потолок и ни о чем не думал. Папа говорит: «Когда не можешь заснуть, перебирай в голове, что ты сделал за день, — в кровати мысли сами собой превращаются в сны».

Он сидел ко мне спиной, но мне все равно было видно, когда он пишет, а когда откладывает перо. Он курил самокрутку за самокруткой — казалось, будто облачка дыма поднимаются от затылка. Тетя Фи часто восклицает: «Твой отец выкуривает за неделю по целому ведру угля!»

Папа называет себя щелкопером, а другие говорят, что он писатель. В любом случае у него не все в порядке с головой. Например, он иногда говорит: «Я могу думать, только когда пишу». И другую чушь в этом роде.

Когда я вырасту, я не хочу быть писателем, это не для меня. Сочинить целую книгу — ужас, от этого становишься сутулым и не остается времени, чтобы поиграть в домино с сыном.

Два мальчика поодиночке

В воскресенье утром я пошел к тете Фи за своей еженедельной порцией «Наполеона». Иногда я думаю о тете Фи, сам того не желая. Это сестра моей мамы, на два года старше нее. «Мне шесть лет, — сказала мне когда-то, давным-давно, одна девочка, — а тебе восемь, так что ты умрешь раньше меня». Я с ней полностью согласился. Но она ошиблась. Мама умерла, а тетя Фи жива-живехонька.

На Ван Ваустрат не было ни души. Собака с длинной шерстью обнюхивала помойные бачки. Такая же голодная, как я. Но у нее была теплая шуба, а у меня — нет.

Из печных труб на больших домах поднимался дым. Когда я на него смотрел, у меня затекала шея.

Мои руки превратились в ледышки.

Я опять потерял варежки. Если тетя Фи заметит, то свяжет мне новые из кусачей шерсти. Не так давно она связала для меня рейтузы — за один день в школе они меня так искусали, что я даже заболел.

До Теллегенстрат, где живет тетя Фи, совсем недалеко. Там стоят дома из аккуратных кирпичиков и с квадратными окнами. Воскресенье на Теллегенстрат — это воскресенье втройне.

Я увидел тетю Фи в среднем окне ее квартиры на втором этаже — она поливала герань. Заметила меня и стала мне изо всех сил махать. Я взбежал по лестнице бегом. Да, получается, я люблю ходить в гости к тете Фи.

Таз уже стоял посреди комнаты. Тетя Фи взяла ведро с горячей водой и наполнила таз, не пролив на пол ни капли.

Хорошо, что сегодня воскресенье.

Этих веселых девушек, которым тетя Фи по будням дает уроки кройки и шитья, сегодня не было. Я не люблю, словно старикан, сидеть с ногами в тазу, когда вокруг меня порхают девушки лет восемнадцати. Они тогда смеются надо мной. Это, впрочем, ничего не значит: они смеются от всего, что видят и слышат.

Я восседал на кресле с твердыми пружинами. Тетя Фи присела передо мной на корточки и сняла с меня сапоги. Я видел ее макушку и вдыхал запах маминого горьковатого шампуня.

Тетя Фи вытащила из сапог мои носки.

— Постираю, — сказала она, — и заштопаю, на печке мигом высохнут.

Я сунул ноги в воду.

По привычке сказал:

— Ой, как горячо.

Я наклонил голову как можно ниже, чтобы она не видела, как я сияю от счастья.

— А где дядя Фред? — спросил я, после того как тетя Фи повесила выстиранные носки на сушилку у печки.

— Он в кино, — сказала тетя Фи, — в зальчике, где по утрам в воскресенье показывают документальные фильмы об Африке. Твой дядя обожает их — знаешь почему?

Я помотал головой, потому что не имел об этом ни малейшего представления.

Тетя Фи неожиданно качнула бедрами и сделала волнообразные движения руками. Я испугался, когда она протанцевала по комнате.

— Зулусские девушки, понимаешь ли, — сказала тетя Фи грустно. — Они танцуют и поют нагишом, и за пятьдесят центов можно на них смотреть.

Я смущенно глядел на пальцы своих ног. В горячей воде они казались совсем белыми.

— Африканская природа твоего дядю ни капли не волнует, — сказала тетя Фи. — Он наслаждается этими черными попками.

Я ничего не говорил. Я когда-то раньше уже слышал разговоры о том, что дядя Фред хотел фотографировать учениц тети Фи голышом. Тетя Фи ему не разрешила. На самом деле дядя Фред мечтает быть настоящим фотографом, но пока не получается, он работает на душной работе в большой конторе, где ему не разрешают дни напролет толковать о фотографиях. Тетя Фи говорит ему, чтобы он фотографировал натюрморты, потому что ей это очень нравится. Вот Фред и занимается натюрмортами. Эти фотографии развешаны по всем комнатам — гигантское голое яйцо, рядом с ним ложечка, кувшинчик и груша, отбрасывающие длинные тени, или два лимона, таких большущих, что они не похожи на лимоны, — все жутко скучно.

Тетя Фи перестала танцевать.

— Хочешь уже сейчас свой кусок «Наполеона»? — спросила она.

— А носки высохли?

— Нет. И заштопать я их смогу, только когда они высохнут. Мой чайник ты принес?

— Забыл.

Тетя Фи вздохнула.

— Знаешь, малыш, как я за тебя переживаю, — сказала она. — Я иногда просыпаюсь среди ночи и думаю о тебе. Мальчугану тяжело, думаю я. Он живет под одной крышей с этим чудаком. Да, твой отец не виноват, ведь он артист. Я всегда говорила твоей маме: не выходи за артиста, детка, погуляй с ним вдоволь, но в дом этого мечтателя не пускай. Но она вышла за него, упрямица. На свадьбу твоя мать надела мою шляпку, а отец был, как полагается, в галстуке, но с пятнами. Через год родился ты. Мама души в тебе не чаяла, но ей хотелось ходить на танцы и развлекаться. Тогда тебя приводили ко мне. Я тебя купала в ванночке. Ты так любил купаться, ты гулил, когда я тебя вынимала из ванночки и вытирала… А теперь у тебя остался только твой чудак-отец. Чудесный человек, но он воспитывает тебя ужасно, эти его заборные слова, очень жалко… Покажи-ка мне ноги.

— Не покажу.

— Почему?

— Это две ноги, на каждой пять пальцев, смотреть не на что.

— Тогда я отолью тебе подливки в миску. Хочешь холодной картошки?

— Нет.

— Ты разучился говорить «да»?

— Давай сейчас.

— Что значит «давай сейчас»! Будь любезен, скажи вежливо.

— Дай, пожалуйста, мне сейчас мой «Наполеон», дорогая тетя Фи.

Она засеменила прочь. В кухне она продолжала со мной разговаривать. Я не мог разобрать ни слова. Мама раньше тоже всегда разговаривала со мной из дальней комнаты, когда я сидел в гостиной. «Я тебя не слышу!» — кричал я ей. «Прекрасно слышишь, — кричала она в ответ, — ты просто не хочешь слушать».

Вода в тазу подостыла. Но я все равно погрузился в дрему. Тетино бормотанье превратилось в мамино бормотанье.

Я опомнился, когда тетя Фи сказала мне прямо в ухо: «Не спать, чудик!»

Она стояла так близко от меня, что могла бы легко снять «сон» из уголков моих глаз. Я часто дергаюсь оттого, что она так похожа на маму.

— Не смотри так кисло, медвежонок ты мой! — сказала она.

Я балдел от тети Фи, ведь мама тоже часто звала меня медвежонком.

— Медвежата живут в зоопарке, — сказал я.

Я протянул руку и взял кусок «Наполеона». Он лежал на блюдечке с трещиной, похожей на вопросительный знак. Я мог выбирать: откусить прямо от всего куска или приподнять верхний слой теста, слизать толстый слой желтого крема, а потом съесть верх и низ по отдельности. Последнее было более правильным, но если смело кусать все сразу, то лучше чувствуешь вкус. Так я и поступил. Крем размазался по носу и верхней губе, жирные комочки плавали даже в тазу.

— Твоя мама всегда была такой хорошей девочкой, — рассказывала тетя Фи. — Я до сих пор многого не понимаю. Если хочешь о чем-нибудь расспросить меня, то давай.

— Если ты ничего не понимаешь, — сказал я с полным ртом, — то зачем мне спрашивать?

— Сначала проглоти, а потом рассуждай, дружок!

Я проглотил все, что было во рту, и громко икнул.

— Ты что, совсем дикарь, Томми? — спросила она.

— Нет. А зовут меня Томас.

— Мне все время кажется, что ты диковатый.

Я так резко вынул ноги из таза, что забрызгал тетю Фи. Она весело рассмеялась. Удивительный человек — веселится в самые неожиданные моменты, именно тогда, когда думаешь: вот теперь она рассердится уже всерьез.

По дороге домой я встретил Пита Звана. Нельзя сказать, чтобы он выглядел по-воскресному, хотя одет был очень аккуратно. Впрочем, в школу он одевался тоже аккуратно.

— Да это же Пит Зван! — сказал я.

В его глазах не было ни радости от встречи, ни удивления.

— Здравствуй, Томас, — сказал он.

Томасом меня называет только папа. Теперь, когда Зван тоже назвал меня Томасом, мне показалось, что он взрослый.

— Я только что слопал кусок «Наполеона», — сказал я. — у тети Фи.

Он не удивился. Я показал ему мисочку.

В ней застывшая подливка, — сказал я. — Морозу конца не видно, да? Кстати, что же такое «зимний лед»?

— Это вроде полярного льда. Толщиной сантиметров двадцать. На Южном полюсе есть лед, образовавшийся несколько веков назад.

— А что ты делаешь на улице?

— Иду по ней.

— А куда ты идешь?

— Не куда, а откуда.

На длинной и холодной Ван Ваустрат я увидел голую шею Пита Звана и воротничок его белоснежной рубашки; воротничок выглядел потертым, там и сям малюсенькие дырочки, но все же Пит Зван, несомненно, был мальчиком из хорошей семьи. Я знал от Олли Вилдемана, что Пит Зван живет в богатом доме на Ветерингсханс. Мне очень хотелось бы побывать в таком доме. Но мы с одноклассниками редко ходили друг к другу в гости — точнее сказать, никогда.

— Мой папа пишет книгу, — сказал я.

— Да, — ответил Пит Зван, — я знаю, что он пишет книги.

— Откуда ты знаешь? Ведь они нигде не продаются, его книги, — это толстые тетради у нас дома.

— Слухом земля полнится.

— Ты тоже хочешь писать книги? — спросил я.

— Пока не знаю. Может быть.

— Почему ты пока не знаешь?

— Чтобы написать книгу, надо много всего повидать и пережить, — сказал он.

— А что надо повидать и пережить?

— Много всего, Томас.

— Терпеть не могу воскресенье, по воскресеньям становишься таким заторможенным…

— По-твоему, я заторможенный?

— Нет. А я?

Он взглянул мне в глаза. Он никогда не улыбался.

— Ладно, пока!

— До свиданья, Томас. Смотри не урони миску.

Я подбросил миску и ловко ее поймал. Он наконец-то засмеялся — тихо-тихо, едва слышно.

Я пошел дальше, он пошел дальше. Я пошел домой, он — в сторону Амстердам-Зёйд. Я обернулся и посмотрел ему вслед. Пит Зван шел по улице такой одинокий. Он тоже обернулся и увидел, что я иду по улице такой одинокий.

Зловещие собачки

Воскресный вечер. Печка как раз прогорела, когда к нам наверх с веселым шумом пришли Рейнир Борланд и Адриан Мостерд. Они случайно встретились в сумерках на Лейденской площади. Я люблю, когда они приходят, потому что папа от них веселеет.

— В кармане ни цента, — сказал Борланд. — Я и говорю Аду: у меня дома молоко скисло и хлеб заплесневел, пойдем-ка к Йоханнесу, пусть он накормит нас обедом!

— Глубокоуважаемые господа, — сказал папа, — печка прогорела, уголь закончился, а в буфете мышь повесилась.

Старый добрый Мостерд с гордостью показал папе какой-то грязный пакетик.

Борланд прошелся по комнате, папа ударил его по руке при попытке раскрыть толстую тетрадь на столе. Борланд — художник. Его картины никто не покупает. «Мое время еще не настало», — говорит он.

Папа освободил пепельницу, пересыпав из нее окурки в Другую, еще не совсем полную.

Борланд сел рядом с холодной печкой, протянул к ней Руки и от блаженства закрыл глаза. Казалось, он наслаждается теплом.

Я заметил, что на ногах у него сандалии, и спросил:

— А у тебя не замерзают пальцы на ногах?

— Если это произойдет, — сказал он, не открывая глаз, — я их отрублю и заспиртую.

Я покатился со смеху.

Мостерд показал папе пару копченых селедок. Они лежали на прожиренной газете. Папа осмотрел их с недоверием. Мостерд понюхал и сказал:

— Все в порядке, я купил их три дня назад у разносчика, они свежи, как девичьи щечки.

— Смотрите, — показал я пальцем на Борланда, — смотрите, он думает, что печка греет, вот чудак.

— Горящая печка — друг любого человека, — сказал Борланд, — а ваша холодная печка — это же яркая личность, вот это меня и согревает!

Мостерд все еще не отдышался после подъема по лестнице.

— С вашего позволения, господа, я не буду снимать пальто, — сказал он. — Я должен защищать свое старое тело от мороза и влажности. Расскажите мне о скорби, и страдании, и горе, это меня утешит.

Я обожаю Мостерда. Он не говорит, а поет. Артист на заслуженном отдыхе. Так говорит папа. Я не знаю, что значит «на заслуженном отдыхе». Но я знаю, что Мостерд совершенно ничего не может запомнить и носит по две пары носков, одну поверх другой, у него длинные седые волосы До плеч и большие, как блюдца, уши. А когда у него на лице горестное выражение, мне становится безумно смешно.

За столом папа поделил селедку на всех поровну. Борланд снял сандалии и носки, а потом подстриг нашими огромными ножницами ногти на ногах. Мне совсем не было противно смотреть, потому что ноги у него чистые.

Каждый состриженный ноготь он какое-то время держал между большим и указательным пальцем над пустой угольницей и только потом бросал в нее.

— А почему ты не выкидываешь ногти сразу? — спросил я.

— Мне тяжело расставаться с частицами моего «я», — сказал он.

— Как у тебя дела в школе, малыш? — спросил Мостерд.

— Решаю задачи, — сказал я, — а потом еще задачи. Занудство.

— Ты прав, — сказал Мостерд, — от арифметики нормальному человеку мало проку, считать люди учатся на практике, но этой практики лучше избегать. А про Вондела[2] вам учитель рассказывает?

— Кто такой Вондел? — спросил я.

— Твой вопрос ранит меня в самое сердце. Йост ван ден Вондел три века назад сочинял стихи и торговал чулками в лавке на Вармусстрат; мечты его были величественны, а язык — грандиозен. Я ошибаюсь, или ты правда подрос на несколько сантиметров?

— Не знаю, — сказал я.

Мостерд сочувственно покачал головой. И произнес торжественно:

— Родитель не жалея сил

Растит детей своих.

От малышей не счесть хлопот

И горя — от больших.

— Чего-чего? — спросил я.

— Это Бондел, малыш. У меня нет детей. Жизнь избавила меня от многих страданий.

— По тебе этого не скажешь, — съязвил Борланд.

Мостерд подмигнул мне.

— Этот субъект — мерзавец, — сказал он. — Но картины он пишет прекрасные.

Оттого что в комнате было много народу, я согрелся. Папа, Борланд и Мостерд не смолкали ни на миг. Что они делали — ссорились или веселились?

Борланд умеет ругаться еще крепче, чем папа, я иногда краснею от стыда.

Мостерд говорил очень громко и брызгал слюной, как верблюд. Папа держался за живот от смеха. Может быть, они забыли, что я тут же, в комнате?

Я подошел к Борланду и попросил:

— Можно я затянусь твоей сигаретой? Ну пожалуйста, всего один разок.

Борланд дал мне свою зажженную сигарету, я вдохнул дым, втягивая щеки, и засмотрелся на огонек. Сигарета на глазах уменьшалась в размере. Здорово! Я засмеялся и закашлялся. Мостерд постучал меня своей гигантской лапищей по спине. И тут же папа подавился куском селедки. Ему нельзя есть рыбу, он вечно давится. Наконец-то они обратили на меня внимание! Я ловко вскочил на сундук с нафталином и старой одеждой, развел руки в стороны и сказал:

— Я самый способный в классе. Я читаю лучше всех.

Их это совершенно не волновало.

Значит, надо сделать что-нибудь другое. Рассказать про собачку — да-да, про собачку. Когда я рассказал эту историю тете Фи, она долго шмыгала носом, хотя вовсе не была простужена.

— Однажды я увидел на льду собачку, — закричал я. — Она так замерзла, что даже перестала дрожать. Она только смотрела — вот так вот — большими влажными глазами, вот посмотрите!

Указательными пальцами я сдвинул кожу под глазами вниз.

Невероятно — они все замолчали. И смотрели на меня с таким выражением, будто говорили: «Не переборщи, мы и так уже вот-вот зальемся слезами». Но самое интересное было впереди — об этом они еще не знали.

Я продолжал рассказывать:

— Я хотел взять эту собачку на руки, бедняжечку, но оказалось, что задница у нее вмерзла в лед. В зимний лед. Который иногда достигает толщины в двадцать сантиметров. Почти как полярный лед, может лежать вечно, а в один прекрасный день растаять. — Я с пылом мотал головой.

Они явно не ожидали услышать от меня таких научных сведений о льде (почерпнутых от Пита Звана).

— Люди с баржи дали мне миску с теплой водой и тряпку. Миска была с трещинкой и текла.

Тот, кто помнит подробности насчет мисочки, не врет.

Я посмотрел на слушателей. Они сидели словно воды в рот набрав. Я был горд как никогда.

— А потом я растопил лед под собачкой, — рассказывал я со слезами в голосе. — Песик стал меня лизать, облизал все лицо, его язык чуть не примерз к моему носу, — это была совсем паршивая беспородная собачонка, но паршивые беспородные собачонки тоже хотят жить.

Я смолк и скрестил руки на груди в ожидании аплодисментов.

— И всё? — спросил папа.

— Всё, — ответил я.

Борланд сказал:

— А потом Фикки рассказал тебе, где он живет, и ты вернул его счастливому хозяину.

Я ничего не ответил.

— Ах, малыш, — сказал Мостерд своим гулким, как из колодца, голосом, — в правде нет никакой радости, в этом ты прав. Ты поэт, но для высокого полета у тебя еще слабоваты крылышки.

Папа усмехнулся.

— Всё это — чистая правда, — воскликнул я и поднял два пальца, — клянусь!

Они молча смотрели на меня. С ними шутки плохи, с этими друзьями. Я спрыгнул с сундука, забрался за кресло и уткнулся головой в колени. Я вам покажу, думал я, старые хрычи, крылышки, говорите, слабоваты, — идите вы в болото, чтоб вам пусто было, черт бы вас побрал, никогда ни за что я вам ничего больше не расскажу.

Когда в доме не было угля, я всегда рано ложился спать. После того как Борланд с Мостердом скатились по лестнице, я разделся и лег в нижнем белье под одеяло, — ах, если б это было настоящее одеяло! Под моими тремя паршивенькими одеяльцами я все равно дрожал от холода.

На блошином рынке папа купил мне ко дню рожденья (мне исполнялось десять) комплект детских книг. Вся стопка стоит у меня в ногах, а книга, которую я читаю сейчас, лежит под подушкой.

Обожаю старые книги. У них чудесный запах, в них часто рассказывается о бедных деревенских детях: отец работает в поле или на фабрике, зарабатывает по четыре гульдена в месяц, а мама лежит при смерти.

Старые девчоночьи книги я тоже люблю. Девочки в них такие правильные, ходят в красивых платьицах из бархата с кружевами, они любят маму, папу и младшего братишку. И они чуть-чуть шаловливые. На самом деле таких девочек не бывает.

Папа опять сел работать.

— У меня получается странная книга, — часто повторяет он.

Но когда он принимается читать свою толстую тетрадь, на глаза у него наворачиваются слезы, так ему самому это нравится. А сейчас он не читал, а писал новое.

Пит Зван сказал мне недавно: чтобы написать книгу, надо много всего повидать и пережить.

Я подумал: сам-то Пит Зван наверняка ничего еще не пережил. Болтун. А вот я кое-что пережил. И даже многое пережил. Я могу написать об этом отличную книгу. То-то Пит Зван удивится! Только вот я не напишу книгу, у меня даже нет толстой тетрадки.

Вдруг погас свет.

— Фу-ты ну-ты! — воскликнул мой папа в гостиной. — А у меня ни цента! Фу-ты ну-ты!

— Зажги свечу! — сказал я.

— Если я буду писать при свече, глупыш, — сказал он, — то книга у меня получится невыносимо сентиментальной. Сгоняю-ка я к Фи. Ладно?

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Я боюсь оставаться один.

— Я вернусь через полчаса. Обещаю вернуться через полчаса.

— Принеси для меня чего-нибудь вкусненького, чего-нибудь сладенького, ладно?

— Хорошо, постараюсь.

— После селедки у меня во рту противный вкус.

— Зачем ты это сказал, — ответил папа и рыгнул, — теперь я тоже это почувствовал.

Пальто ему надевать не потребовалось — он уже был в нем, когда работал.

Я слушал, как он ворчит, спускаясь по лестнице, потом вытащил из-под подушки книгу и фонарик с динамкой. Чтобы читать в темноте, приходится непрерывно им жужжать, — очень утомительно. На толстой обложке было написано: «Кр. ван Абкауде. Солнечное детство Фритса ван Дюрена».

Книга не девчоночья, хотя ее героя удальцом не назовешь; я знаю эту книжку наизусть. В середине у Фритса умирает его собачка Гектор — попадает под экипаж. Гектора лягает лошадь, а потом переезжают колеса. Это происходит ко всему прочему в воскресенье. В экипаже едут богатые мерзавцы, паршивая собачонка их совершенно не волнует. Гектора относят к ветеринару, Фритс идет следом.

Я открыл книгу и в темноте в два счета нашел страницы, где рассказывается об этом горе. Я жал и жал на жужжалку, она жужжала — и лампочка горела.

Там описывается, как Гектор лежит в кабинете ветеринара: «„Спасибо, хозяин“, — говорил его взгляд. Ему уже не было больно, он вытянулся на коврике и закрыл глаза навсегда. Гектор умер».

По щекам у меня текли слезы. Это было сладкое ощущение. Скоро придет папа. Когда он сунет монетку в счетчик и лампочки снова загорятся, он увидит у меня на лице следы слез. Нет, я не стану ему рассказывать о Гекторе. Такая жалостливая история о собачке — это не для него. Я просто буду смотреть на него. Я точно знаю, что он при этом подумает.

Лишье Оверватер поднимает руку

В четверг учитель дал нам задание писать буквы с длинными петлями. Мое простое перо то и дело цепляло бумагу. Высунув изо рта кончик языка, я внимательно следил, чтобы половинки пера не разъезжались, а то будут кляксы.

Я писал уж слишком старательно и даже уронил ручку на пол. Наклонившись, чтобы поднять ее, я заметил, что у Лишье Оверватер сполз один из клетчатых гольфов. На ее белой-белой икре я разглядел уйму светлых волосков. Длинным указательным пальцем Лишье Оверватер почесала под коленкой. Я тихонько ущипнул ее за икру и задел при этом ее руку.

От ее пронзительного крика я весь похолодел.

Я тут же сделал вид, будто ни о чем не думаю, кроме буквы с длинной петлей. Но краешком глаза следил за Лишье Оверватер. Та подняла руку и сказала громко и твердо:

— Учитель, меня бесстыдно ущипнули.

— Какой же негодяй это сделал? — спросил учитель.

Еще немного — и я уже сам поднял бы руку.

Лишье Оверватер указала на меня.

— Они здесь все нахалы, — сказала она, — но этот хуже всех. Вот я расскажу папе.

Учитель медленно подошел к парте, за которой я сидел.

— Я ущипнул ее совсем чуть-чуть, учитель, — сказал я. — Честное слово, вам не стоит беспокоиться.

— Это уж я решу сам, сопляк, — сказал учитель и ударил меня по щеке.

— Папа никому не разрешает меня бить, — сказал я.

— Твой папа говорит, что у тебя такая богатая фантазия, — сказал учитель. — Твой папа говорит, что ты такой тонко чувствующий мальчик. Я не понимаю, почему тонко чувствующий мальчик с богатой фантазией вдруг ущипнул девочку за мягкое место?

— У меня упала ручка. И тогда я увидел ее ногу. Я ущипнул ее, не подумав. И совсем даже не за мягкое место.

Лишье Оверватер смущенно смотрела на пуговицы своей блузки. Ей явно было стыдно, что о ее попе разговаривают на уроке. Я был от нее без ума.

— Знаешь, что случилось с тем мальчиком из шестого класса? — спросил учитель.

Я понятия не имел, о чем речь, и ответил:

— Нет, учитель, не знаю.

— Он во время урока вытащил из штанов свою волшебную флейту.

— Что вы говорите, учитель? — сказала Лишье Оверватер, украдкой глянув на меня, и ее глаза в тот момент были больше и голубее, чем когда-либо.

— Его на три дня выгнали из школы, — невозмутимо продолжал учитель. — Завуч целых полчаса разговаривал с его родителями. А девочка из его класса от ужаса целую неделю не могла говорить.

Учитель продолжал стоять вплотную ко мне, у меня от этого зачесалась голова. Я попытался написать букву «g» с красивой петлей, но ничего не получалось. Оттого что мальчишки изо всех сил старались удержаться от смеха, вокруг меня словно повисла тишина. Я подумал: больше никогда в жизни не буду связываться с девчонками.

— А твой отец вообще-то служил в армии?

— Да нет, — ответил я почти с улыбкой, — конечно, нет.

Учитель съездил мне по другой щеке.

— Получай, — рявкнул он, — это тебе за «конечно, нет».

Я хотел возразить, но тут прозвенел звонок.

Пройдя через подворотню, я направился домой кратчайшим путем. Оставив мост Хохе Слёйс слева, я пересек замерзший Амстел по льду. Обе щеки горели — приятное ощущение равновесия. Затвердевший снег скрипел у меня под ногами.

Я чувствовал себя прекрасно.

Наконец-то учитель хорошенько мне врезал. Я уже давно расстраивался из-за того, что учитель, раздавая оплеухи направо и налево, меня всякий раз пропускал. И теперь наконец-то я тоже заработал. И этим я был обязан Лишье Оверватер.

У меня в голове все перемешалось. Поэтому я сосчитал до десяти — это проще простого, но когда я попытался сосчитать обратно от десяти до одного, то быстро сбился. Шесть, четыре, пять, как это там… ну да ничего, такое может случиться с любым.

Я дошел до середины Амстела.

Вообще-то ветер был не такой уж сильный. Но на широкой белой равнине казалось, будто он хочет сдуть меня с ног.

Я увидел, как Лишье Оверватер и Элшье Схун идут рядом вдоль набережной. Они направлялись к мосту Махере Брюх.

Я тайком двинулся по льду параллельно им.

Они болтали друг с дружкой без умолку и шли под руку, так что ветру свалить их было намного труднее, чем меня. Да и вообще упасть вдвоем — это здорово. Падать в одиночку, как я это все время делал, — совсем не здорово, колени у меня уже так запачкались, что даже не было видно крови. Я бежал вприпрыжку по скользкому льду и старался не отставать от девочек, при этом я раза четыре шлепался — то растягивался носом вниз, то тяпался на попу, — но мне не привыкать.

После Амстелслёйса я потерял их из виду. Я помчался по скользкому льду во весь опор. Я знал: чем быстрее бежишь, тем меньше скользишь. Недалеко от Махере Брюх я остановился. Я был один-одинешенек среди ледяной пустыни.

Девочки невозмутимо шагали по мосту. Они должны были меня видеть. Я махал им обеими руками. И вот мне показалось, что они на меня смотрят. Я по-дурацки продолжал махать. Они еще больше сблизили головы и продолжали себе секретничать.

О чем они болтали?

Лишье Оверватер изо всех сил мотала головой, это я видел. Может быть, Элшье Схун сказала: «По-моему, Томми ужасно смешной». Очень может быть. Да, очень может быть.

Они пошли по Керкстрат и скрылись из виду.

Лишье Оверватер живет на Утрехтской улице, Элшье Схун — на одном из каналов в центре. У каждой наверняка есть отдельная комната. Уютная комната, где всегда тепло; там, наверное, стоит старенький детский стульчик, а на нем сидит любимый мишка — с пролысинами у носа и на ушах, оттого что его часто гладят. В точности я этого никогда не узнаю, девчоночьи комнаты — это что-то такое далекое, хотя во многих домах они совсем близко.

Я развернулся и двинулся по льду обратно, прочь от Махере Брюх. Дойдя опять до Амстелслёйса, я увидел, что на перилах в самой середине моста Хохе Слёйс стоит человек, держась за фонарь.

Я остановился.

Оттого что человек выглядел жутко нелепо, я сразу понял, кто это.

— Привет, папа! — сказал я тихонько.

Я не мог понять, что он там делает на перилах моста. Он был слишком стар для подобных шуток. Он бы мог быть моим дедушкой. Тетя Фи говорит, что для папы я поскребыш.

Вот он мне помахал.

Мне было за него стыдно. Не люблю, когда он валяет дурака на людях. И откуда он знает, что я Томас? Я слишком далеко от него, и он не может видеть наверняка.

Я побежал к мосту, на котором стоял папа.

Он все махал и махал.

Добежав до самого моста, я остановился. Помахал ему в ответ и крикнул:

— Что ты там делаешь?

— У меня есть работа! — заорал папа. — Томас, я еду во Фрицландию!

Тут я заревел. Так, что сам испугался. Я заревел не из-за полученных оплеух, не из-за жуткого крика Лишье Оверватер и уж точно не из-за Фрицландии, а просто само так получилось.

Папа был, по его меркам, в прекрасном настроении. Пел в кухне, даже засучил рукава и принялся рассказывать мне о Пайне — городишке в Германии, где он будет работать в учреждении, которое он называл БАР.

— А что это значит? — спросил я.

— British Army over Rhine — Британская рейнская армия, — сказал он с важным видом.

— Как-как?

— Мне пришлось сдавать экзамен, Томас, теперь могу тебе об этом рассказать. А то я боялся провалиться. Когда человеку за пятьдесят, то проваливаться на экзамене очень не хочется, после пятидесяти экзамены надо не сдавать, а принимать, так ведь? Я сдал блестяще, по-немецки я говорю так же хорошо, как до войны, а майор, принимавший у меня экзамен по английскому, засмущался из-за собственного плохого произношения.

— И что ты будешь делать в Пайне?

— Зарабатывать денежки, малыш; тебе ведь нужна новая куртка, новые очки…

— Но я не ношу очков.

Папа хмыкнул.

— Я буду работать в цензуре, — сказал он, — буду целыми днями читать письма, написанные фрицами. Англичане боятся, что фрицы снюхаются с русскими или тайком соберут новую армию.

— Значит, ты будешь дни напролет только письмишки почитывать.

— Я это вижу иначе. Цензура не делает мир счастливым. Я плохой человек. Но и плохой человек должен заботиться о том, чтобы его сын не голодал.

— Почему ты плохой человек?

— Эти письма от Генриха к Хильдегарде меня абсолютно не касаются. Я не хочу их читать. И я не буду их читать. Я вложу их обратно в конверт и поставлю на конверт штемпель. Это самое приятное, если ты плохой человек, — можешь сам решать, что ты хочешь делать, а чего не хочешь. Передай-ка мне соль. Эти котлетки на косточке чудесно пахнут, правда?

Я сидел один за накрытым столом. Папа повесил себе на левую руку протершееся почти до дыр кухонное полотенце и разыгрывал из себя официанта. Наклонился ко мне, щелкнул каблуками.

— Перестань, — сказал я, — не изображай, пожалуйста, фрица.

— Verzeihung[3], — сказал он.

— Перестань.

— Через несколько месяцев ты будешь жить как принц. Мы пойдем в зоопарк, в цирк. В Пайне я расквартирован в старинном немецком особняке, я там буду по вечерам курить сигареты, потягивать коньячок и смотреть в окно, как фрицы пробираются по заснеженной улице в ботинках или тапках.

Он поднес блюдо к самому моему носу.

— Noch ein wenig Kartoffeln, ja?[4]

— He говори по-немецки, это противный язык.

Папа сел, взял в руку обглоданную косточку и принялся задумчиво ее рассматривать.

— Когда я сегодня тебя увидел, — сказал он и улыбнулся, — когда я сегодня увидел тебя на льду, я подумал: смотрите, вон мой сын Томас, смотрите, парень отлично развлекается сам, до чего же он веселый малый.

— Я сначала шел вместе с Лишье Оверватер.

— Лишье Оверватер, — повторил папа задумчиво. — Это девочка?

— Нет, мальчик!..

— И о чем вы разговаривали?

— Обо всем на свете.

— Расскажи что-нибудь.

— Она сказала, что очень любит плавать в бассейне, и что ей каждый день дают по двадцать пять центов на бассейн, а она иногда прогуливает и покупает себе на эти деньги что-нибудь вкусненькое, а купальник мочит в фонтане на площади Фредерика, а полотенце только немножко обрызгивает водой. Однажды она нечаянно упустила купальник, и он уплыл на середину фонтана, и она подумала: что же теперь делать? Сняла туфли и чулки и пошла по воде за купа…

— В фонтане уже давно нет воды, Томас. Сейчас слишком холодно.

Я помолчал.

— Ну да, — ответил я после паузы, — это было прошлым летом, она всегда рассказывает о том, что было давным-давно, совсем как ты, странная привычка; я всегда рассказываю просто о том, что произошло вчера, потому что хорошо это помню. Например, вчера она пригласила меня к себе домой; у нее очень большая комната, когда там разговариваешь, приходится орать во весь голос, и ее мама принесла нам красный-красный лимонад, и я подавился им, такой он был сладкий, а Лишье Оверватер сказала: «А теперь, мама, уходи», и когда мама ушла, мы стали играть в игральные кости, в какую-то дурацкую игру, она смеялась, когда проигрывала, а проигрывала она все время, и вообще Лишье Оверватер непрерывно смеялась.

— Почему ты не зовешь ее просто Лишье? Зачем все время добавляешь Оверватер? — спросил папа, почесывая бровь.

— Так ее зовут.

— А почему ты плакал тогда на Амстеле?

По-моему, если человек поплакал и перестал, об этом незачем больше вспоминать. Я так уже совсем забыл о своем приступе плача. И пусть никто мне о нем не напоминает, тем более папа.

— Потому, — сказал я.

— Я спросил: почему?

— Я и отвечаю: потому.

— Вот что я хотел тебе сказать, Томас…

Он замолчал, потому что должен был высморкаться.

— Ну так скажи. А я — я тебе ничего больше не буду говорить про Лишье Оверватер.

Он неторопливо спрятал носовой платок.

— Тебе нельзя поехать со мной в Пайне, — сказал он, — маленькому мальчику там делать нечего; там будут кормить невкусной английской едой, а я должен буду все дни напролет только читать и читать. И я буду расстраиваться от мысли о том, что ты ходишь вокруг и что эти немецкие мальчишки могут украсть у тебя кепку или начнут тебе рассказывать сказки о том, что Гитлер построил хорошие дороги.

— У меня нет кепки.

— Знаю.

— Я останусь тут? — спросил я. — Здесь, в этом доме?

Папа не отрывал от меня взгляда, но не видел меня, потому что думал.

— Ты так хочешь?

— Нет, я просто спросил.

— Ты переедешь к тете Фи. У тебя будет отдельная комната, та вот, боковая, — теперь тебе не придется спать у тети Фи на чердаке.

— И тебя не будет рядом, если я проснусь?

— Не будет.

— Лишье Оверватер едет летом с мамой и папой во Фрицландию[5]. Если будет ясная погода, они будут кататься на яхте. Она уже научилась плавать и обещала меня тоже научить.

— Я уезжаю ненадолго, — сказал папа. — Всего на несколько месяцев.

— Ты будешь носить солдатскую форму?

— Ты что, обалдел?

— Но ты же будешь служить вместе с солдатами?

— Нет, я буду служить в цензуре, у англичан; ну да, я буду служить, но ходить буду в своих брюках и в своем пиджаке.

— Ты ведь никогда не стрелял, да?

— Да, никогда.

— Ты об этом жалеешь?

— Что нет, то нет.

— Ты и в Пайне тоже не будешь стрелять?

— Конечно, нет — в кого же там стрелять?

— Во фрицев.

— Зачем?

— Так, ради забавы.

— Нет, Томас, — сказал папа. — Я не буду в них стрелять, они сейчас безоружные и несчастные.

— Я бы в них пострелял.

— К счастью, детям разрешается носить только игрушечные ружья. А то было бы черт знает что.

— У меня нет игрушечного ружья.

Папа засмеялся и спросил:

— Noch ein wenig? Еще немножко?

— Нет! — завопил я.

Среди ночи я проснулся в страхе. Мне снилось что-то ужасное, но когда мне снятся ужасные вещи, я их сразу забываю.

Я зажег настольную лампу.

На соседней кровати спал папа. Богатырским сном.

Одеяло укрывало его не полностью, и я видел его ботинки, полоску носков и белые ноги. Вечером ему было слишком лень раздеваться. Я удивился, что он не просыпается от собственного храпа.

Оттого что папа лежал в кровати так несуразно, а от его одежды пахло табаком, мне вспомнилась голодная зима сорок четвертого года. В середине зимы у папы было еще несколько коробок с окурками, из которых он крутил самокрутки, а вот папиросная бумага кончилась. Из тоненькой Библии, в которой было, наверное, несколько тысяч страниц, он выдергивал полупрозрачные листочки и закручивал в них табак. «Я пускаю в ход только те страницы, на которых Бог ведет себя как Гитлер и истребляет целые народы».

Я смотрел на папу. Ботинки его казались неестественно большими. Подбородок был покрыт черной щетиной, рот открылся. Я никогда больше не буду кидать ему в рот горошины, потому что от этого он может жутко подавиться, знаю по собственному опыту.

Я продолжал думать о голодной зиме.

В конце концов чинарики тоже кончились. Папа время от времени подносил ко рту два выпрямленных пальца и смотрел удивленно, почему это между ними нет сигареты.

Папа застонал. Теперь он мог проснуться в любую минуту.

Вот бы сейчас снова была война, думал я, вот бы опять было холодно и темным-темно на улице, вот бы на всех окнах опять было затемнение, — я бы тогда спал в своей комнате и слушал бы, как в соседней комнате переговариваются мама с папой.

Но война уже давно кончилась, печка топилась с потрескиванием, а у меня болел живот от свиной отбивной.

Я начал проваливаться в сон.

— Что же это такое, — услышал я у себя за спиной папино ворчанье, — как же это я не снял ботинки?

В огромном доме у Звана

На большой перемене все шло шиворот-навыворот. Была пятница. Школа всем уже надоела, до субботнего полдня, когда мы наконец-то будем свободны, еще далеко, а о длинном сонном воскресенье никто вообще не думал.

Ребята в шутку боролись друг с другом.

Я прислонился к стене и смотрел на девочек. Они играли в классики на той части улицы, которая была посыпана песком. Если кто-нибудь из мальчишек, придуриваясь, хотел попрыгать по квадратам вместе с ними, они кричали: «Убирайся прочь, к собственной сестре!» или «Пропади пропадом!» А минуту спустя снова напевали себе под нос в такт прыжкам.

А потом они принялись играть в прятки.

Лишье Оверватер водила: приложила руку к стене недалеко от меня, уткнулась головой в локоть и стала считать. Я осторожненько придвинулся к ней.

— А мой папа, — сказал я ей в левое ухо, — едет во Фрицландию, он стал офицером в английской армии, ух, вчера он примерял форму, он теперь командир, со стеком под мышкой, вот…

Лишье Оверватер перестала считать.

Посмотрела на меня сбоку, дико замотала головой и убежала.

— Он опять за свое! — кричала она.

Девочки вылезли из своих укрытий, окружили Лишье Оверватер и стали смотреть на меня со злостью, хоть я вовсе ничего плохого не делал.

Мальчики прекратили свои дурацкие игры и увидели, что Лишье Оверватер указывает на меня. Как они развеселились! Они медленно придвинулись ко мне целой группкой.

Такой группы лучше остерегаться.

Несколько мальчишек незаметно подошли к Лишье Оверватер сзади.

Вот они окружили нас с Лишье. Мы оба оказались в идиотском положении, и я этому страшно радовался.

— Это жених и невеста! — заорал Олли Вилдеман. — У них любовь, ха-ха-ха!

Девочки закрыли лицо руками. Мальчики из других классов оборачивались и смотрели через плечо, что это у нас за шум, но не вмешивались.

Я обрадовался, что мы с Лишье Оверватер жених и невеста, но и испугался тоже. Раздумывать было некогда. Они тянули меня вперед и вперед. А мою «невесту» подталкивали все ближе и ближе ко мне. Ей это совсем не нравилось. Она громко визжала и отбивалась; казалось, будто она хлопает то одну, то другую муху на лбах и щеках у этих мальчишек.

Я был от нее без ума.

Мы подходили все ближе и ближе друг к другу — Лишье Оверватер и я. Еще чуть-чуть — и наши носы столкнутся.

Я не понимал, чего от нас хочет эта кодла.

— Вы чё, нельзя, нам же запретили, — сказал у меня за спиной Дан Вролик, — ведь у него умерла мать.

Я видел злые глаза Лишье Оверватер. Она плотно сжала губы.

— Поцелуйтесь! — рявкнул Олли Вилдеман. — А ну-ка поцелуйтесь этак нежненько.

Рука, державшая меня сзади за загривок, сжалась еще сильнее. Я ни за что не хотел оказаться еще ближе к злющему лицу Лишье Оверватер; не хватало только, чтобы она меня укусила. Мне удалось вырваться. Тогда меня снова грубо схватили за загривок. Я во второй раз вывернулся и стал как сумасшедший молотить кулаками. Кто-то подставил мне ножку, и я растянулся во весь рост на белом снегу. Секунду спустя меня со страшной силой пнули в бок. К своему ужасу я заметил, что чуть не задыхаюсь от громких рыданий. И укусил кого-то за руку, оказавшуюся рядом с моим лицом. Такого громкого вопля я не слышал еще никогда в жизни. Даже девчонки из других классов прибежали посмотреть, в чем дело, хоть так не принято.

Тут эти гады вмиг оставили нас с Лишье Оверватер в покое. Просто отошли прочь и продолжили свои идиотские прерванные игры — снова дрались, ругались и плевались.

Лишье Оверватер причесала растопыренной пятерней волосы, помотала головой и поправила юбку, затем повернулась в другую сторону, сделала два шага и опять стала преспокойно прыгать по своим квадратам, а другие девочки из нашего класса потолпились вокруг нее и тоже вернулись к прежней игре.

Казалось, будто ничего и не произошло. Даже мальчишка, которого я укусил, снова смеялся.

Только я был теперь не такой, как прежде. Руками я вытер лицо, хотя прекрасно знал, что от такого вытирания оно станет еще грязнее. Но грязное лицо лучше, чем бледное и заплаканное.

Пит Зван, вернувшийся со своей ежедневной прогулки на перемене вокруг квартала, совершенно спокойный, подошел ко мне. Помог мне встать.

— Томас, — сказал он, — что же ты такое делаешь?

— Одного из них я здорово укусил, — сказал я.

— Тебя ни на секунду нельзя оставить одного.

— Кусаться очень подло, — сказал я.

— Вот и я про то, — сказал Пит Зван.

Мы с Питом Званом шли рядом по мосту Хохе Слёйс. Я не мог для себя решить: это он идет со мной или я иду с ним? Иногда такие вещи непонятны.

Посередине моста мы остановились. Мы увидели мост Махере Брюх и там, вдали, Синий мост. По льду, как по широкой белой дороге, шла женщина в черном пальто и везла за собой санки, на которых сидел маленький мальчик. Ну совсем как на рождественской открытке. А если я чего-то терпеть не могу, так это таких вот слащавых рождественских открыток.

— Не люблю Амстел, — сказал я.

— Амстел красивый, — сказал Пит Зван.

— Мы дома не праздновали Рождество, — сказал я.

— А-а, — сказал он.

— Мы посидели у печки и выпили по стакану горячего молока. По радио, к счастью, не было баек про младенца Иисуса, а играла красивая тихая музыка.

— А кто это «мы» посидели у печки?

— Мы с папой.

— A-а, — сказал Пит Зван.

— У тебя наверняка было веселое Рождество, да, в доме на Ветерингсханс?

— Почему ты так думаешь?

— С высоченной зеленой елкой, да? Мой папа начинает чихать от елок, он чихает даже от герани на подоконнике у тети Фи.

— У него сенная лихорадка?

— А что это такое?

— При сенной лихорадке человек чихает весной из-за пыльцы.

— Значит, это не сенная лихорадка, раз папа чихает зимой от рождественских елок. Это ты промахнулся. Папа начинает точно так же чихать, когда по радио поют йодлем[6]. А ты любишь йодль?

— Нет, — сказал Пит Зван, — отвратительные звуки.

— Но ты от них не начинаешь чихать?

— Почти начинаю, — сказал Зван.

Мы пошли дальше.

Я все рассказывал и рассказывал ему про наше Рождество — и в конце концов совершенно забыл, что он идет рядом со мной. Например, я рассказывал:

— От музыки по радио мы осоловели. «Прекрати напевать», — сказал я папе. «Ты что, сильно не в духе? — спросил он. — Знаешь что, давай проветримся, я знаю очень хороший кафешантан». И мы пошли в этот очень хороший кафешантан, там среди столиков стояла огромная елка — такая, под потолок, с золотыми и серебряными гирляндами, и на расстроенной скрипке скрипач играл рождественскую мелодию, было так здорово…

— А как же вас туда пустили? — спросил Пит Зван с улыбкой. — Разве можно просто так?

— Нет, — поспешно ответил я, — ты что, здоровенный портье в фуражке сказал, завидев меня: «Детям сюда нельзя, ни в коем случае», но папа дал ему гульден на лапу, и он сделал вид, что не видит меня.

— Да, — улыбнулся Питер Зван, — так можно решить любую проблему.

— Так вот, — продолжал я, — мы сидели вдвоем за малюсеньким столиком, после занудных рождественских мелодий зазвучала наконец-то веселая музыка, папа сказал: «Под такую музыку могут танцевать только обезьяны», но все-таки пошел танцевать, с длинной-длинной дамой, во рту у нее был длинный-длинный мундштук с тоненькой сигаретой, она чуть не подожгла папе волосы — ведь папа у меня небольшого роста.

Дойдя до площади Фредерика, мы перешли через нее и вошли в Галерею[7]. Было очень приятно идти по чистым плиткам, а не по твердому снегу. Большого смысла в этой прогулке по Галерее нет, потому что, идя через нее, делаешь лишний поворот, но нам с Питом Званом спешить было некуда. Вот только я не мог понять, кому же это из нас двоих пришла в голову мысль зайти в Галерею.

— А я и не знал, — сказал Пит, — что кафешантаны в Рождество бывают открыты.

— Конечно, открыты, — сказал я, — просто вы этого не знаете; вы не знаете, потому что сидите дома, глядя на зажженные свечки.

— По-моему, твоему папе не место в кафешантане.

— Откуда ты знаешь, Зван?

— Ты всегда будешь меня так называть — Званом?

— Да, потому что имя Пит неинтересное. Кто же дает своему ребенку имя Пит?

— Мои папа с мамой дали мне имя Пит, — сказал Зван. — А ты часто рассказываешь такие замечательные истории?

— Нет, — сказал я. — А тебе правда понравилось? Ты, наверное, шутишь?

— А другим эти истории нравятся?

— Дядя Фред их терпеть не может. Как-то раз он сказал: если ты до двенадцати часов не скажешь больше ни слова, я дам тебе двадцать пять центов.

Зван тихонько присвистнул.

— Я очень хотел получить эти двадцать пять центов. Но потом меня вдруг опять понесло рассказывать…

Зван затрясся от смеха. Странное дело, его смех можно было только увидеть, а слышно ничего не было.

Мы вышли из Галереи.

У кинотеатра напротив «Вана» мы остановились. Если бы мы пошли дальше, то на углу Ветерингсханс и канала Регюлир нам пришлось бы расстаться. Мы стали рассматривать афиши: там были кадры из фильма о каком-то английском короле в блестящих латах.

— Это Генрих Пятый, — сказал Зван и показал на мужчину с такой же челкой, как у меня. — Он перебил много французов, поэтому он теперь герой. Через пятьсот лет немцы тоже будут считать Гитлера героем.

— Нет, — сказал я, — не может быть, такого не будет никогда.

— Все может быть, — сказал Зван.

— Я спрошу у папы, как он думает, — сказал я.

— Твой папа — неловкий и застенчивый человек из художественного мира, да ведь?

— Ты ничего не знаешь о моем папе, — сказал я.

— Ты рассказывал мне, что он пишет книгу, — значит, он из художественного мира.

— Но я не рассказывал, что он неловкий и застенчивый.

— Это я знаю от Бет.

— А кто такая Бет?

— Бет живет этажом выше, — сказал Зван.

— Я не спрашиваю, где она живет.

Зван смотрел прямо перед собой.

— Это твоя сестра?

— Двоюродная.

— Она блондинка?

— Нет, не блондинка, у нее черные-черные волосы.

— А сколько ей лет?

— Послушай, Томас, прекрати занудствовать, пожалуйста.

— Ты что, я не занудствую, мы же весело болтаем…

— Ей тринадцать лет.

— Ого, как много.

— Да, ей уже много лет.

— А почему твоя двоюродная сестра живет над тобой?

— Она там спит и делает уроки.

— Уроки?

— Почему ты так поморщился?

— Это звучит ужасно.

— Я пошел домой, — сказал Зван.

— Я тоже, — сказал я.

— Пошли со мной вместе, — сказал Зван, — у меня дома иногда бывает весело, заранее никогда не знаешь.

Уже на лестнице Зван начал разговаривать шепотом.

— Почему ты шепчешь, Зван?

— А вдруг она спит.

Я подумал: какой прок от двоюродной сестры, если она дрыхнет посреди дня.

Он медленно-медленно открыл дверь наверху. Вот глупый. Если не хочешь, чтобы дверь скрипела как не знаю что, ее надо открывать быстро, а не медленно.

Мы вошли в довольно темную гостиную в глубине дома. Двери между комнатами были закрыты. На большом столе из красивого темного дерева, без скатерти, стояли две тарелочки, на каждой по блестящему яблоку и серебристому ножику. Еще я увидел открытую баночку варенья, из которой торчала тоненькая ложечка, — это напоминало натюрморты дяди Фреда. Теперь я понял, почему Зван разговаривал шепотом, — это был дом, располагающий к шепоту. Здесь вместо переносной печки был камин, за окошечком светились раскаленные угли.

Зван подошел к закрытым дверям в соседнюю комнату, приложил ухо к дереву и прислушался.

— Она спит, — прошептал он.

— Пим, — раздался женский голос, — я тебя слышу, раздвинь же двери!

— Она не спит, — прошептал я.

Зван раздвинул двери, отчего в нашей комнате стало светлее.

В комнате со стороны улицы было очень мало мебели, тетя Фи назвала бы такую комнату лысой. Обои были светлые, здесь тоже горел камин, на каминной полке стояли только большие часы — они не тикали и показывали двенадцать часов, так что от них не было никакого проку.

На диване с изогнутой спинкой сидела, опираясь на большую подушку, женщина. Ее ноги были прикрыты одеялом.

По-моему, она смотрела в окно.

— Боже мой, кто это с тобой, Пим? — спросила она.

Откуда она знала, что Зван пришел не один? Увидела мое отражение в стекле или почувствовала, что Зван кого-то привел?

Она повернулась в мою сторону.

Это была, что называется, благородная дама, в «Вана» таких дам не встретишь.

— Кто ты такой? — спросила она.

— Это Томас Врей, тетя Йос, — поспешно сказал Зван. — Он живет тут напротив, на канале Лейнбан, его дом видно отсюда.

Ничего себе! Звану был виден мой дом, если он смотрел из гостиной в глубине дома через канал. Вот уж о чем я не думал. Сколько раз он, наверно, подсматривал за мной, когда я дышал на стекло и рисовал на нем фигурки или играл на улице или в одиночестве на льду? Сколько раз он видел моего папу у окна? И маму — сколько раз Зван видел мою маму?

— Я хочу услышать его собственный голос, — сказала тетушка Звана. — Томас, скажи что-нибудь.

Я молчал.

— Скажи же, не стесняйся.

— Чего там стесняться. Мы учимся в одном классе, — сказал я.

— Он говорит не совсем интеллигентно, Пим, — сказала тетушка.

— А вы что, заболели? — спросил я.

— Пардон, — ответила она.

— Томас хотел спросить: «Как вы себя чувствуете, мефрау?» Бет ведь рассказывала вам, тетя Йос, про Йоханнеса Брея и его сына, помните?

— Очень может быть, — сказала тетушка. — Бет много что рассказывает.

В присутствии тетушки Зван казался каким-то маленьким и не выглядел так солидно и взросло, как в школе.

Тетушка рассматривала меня.

Елки-палки, подумал я, у меня такие грязнющие колени, и лицо тоже перепачканное.

— Случилось что-то очень плохое, да, Пим? — спросила она. — Наверняка случилось что-то плохое; всегда случается что-то плохое… Как же я забыла…

— Это неважно, — сказал Пим.

— Все важно… А может, и нет, — сказала она.

Взяла стакан воды, положила на кончик языка таблетку и залпом выпила воду.

— А Бет дома? — спросил Зван.

— Голубчик, — сказала тетушка, — я не знаю. Твой друг такой тощенький, он, наверное, голоден? Покорми его, если он хочет есть, а сам не ешь, ты достаточно упитанный.

Зван вовсе не был толстым. Но его тетушка выглядела очень худой. Ее руки выше локтя были тоньше моих лодыжек.

— Как вы сегодня себя чувствуете, тетушка? — спросил Зван.

— Я поспала часа два-три, а когда проснулась, был уже день.

— Доктор сказал…

— Лучше бы доктор ничего тебе не говорил; наш доктор слишком мал ростом, я хочу доктора повыше, он бы увидел, что ты всего лишь ребенок. Я рада, Пим, что у тебя теперь есть друг, я этому очень рада. А ты тоже рад?

— Чрезвычайно, — сказал Зван хмуро.

Тетушка Звана рассмеялась.

— Мне нет даже сорока лет, — сказала она мне. — Я вовсе не пожилая дама, как ты, наверное, подумал. Я не знаю твоего отца. А откуда Бет его знает? Я знаю очень мало. Но я точно знаю, что Пим привел тебя не просто так, тут должно быть что-то особенное. А если в тебе есть что-то особенное, то просто так этого и не расскажешь, правда?

— Ничё во мне такого нет, мефрау, — сказал я.

— Послушай, Пим, он говорит очень небрежно, да; на канале Лейнбан все так говорят, не думая о культуре речи?

— Это влияние школы, — сказал Зван. — Время от времени он разговаривает так же, как многие ребята в школе, а сейчас он так разговаривает оттого, что смущается.

— Но ты же учишься в том же классе. Почему ты не говоришь, как остальные ребята? Хотя да, конечно же, я знаю, что ты не общаешься с другими, у тебя свой путь, ты слишком много читаешь, от тебя надо прятать книги. Ты уже принес уголь с чердака?

— Сейчас схожу.

— Ты не оставишь меня наедине с этим мальчиком?

Зван вышел из комнаты, потом обернулся и сказал:

— У него год назад умерла мама.

А потом спокойно закрыл за собой дверь.

— И еще сходи в «Вана», — крикнула ему тетушка, — купи печенья «Мария».

Я остался с ней с глазу на глаз. Она смотрела на меня.

Зачем Зван рассказал про мою маму? Глупо с его стороны. Теперь я стоял как дурак. В этой богатой комнате мне совершенно не хотелось быть несчастным сиротой с неинтеллигентным выговором. Как ни странно, я подумал: может быть, я попал сюда благодаря тому, что у меня умерла мама? Вот уж нетушки. Какая чушь. Но если такие мысли приходят в голову, то они приходят в голову, ничего не поделаешь. Я засмеялся.

— Что же тут смешного? — спросила она.

— Ой, ничего, — сказал я.

— Ты тоже считаешь, что Пим немного странноватый?

Я и не кивнул, и не помотал головой. На странноватые вопросы лучше не отвечать.

— Год назад, — сказала она.

— Меня не надо жалеть, — сказал я.

— Ну и правильно. Люди, вызывающие жалость — это ужас. И это слишком просто. Если хочешь вызвать жалость, всегда можно найти повод. Твоя мама болела?

— У нее был грипп, — сказал я.

Тетушка чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась и только глубоко вздохнула.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Десять, — ответил я.

— Пиму тоже десять — хотя ты, конечно, и сам это знаешь. Я терпеть не могу разговаривать о возрасте. Ты тоже не любишь? Десятилетнего мальчика никто не принимает всерьез.

— Я об этом не думаю, — сказал я.

— А Пим думает, и слишком много. Поэтому он мало разговаривает. Он тебе нравится?

Я пожал плечами.

Она тоже пожала плечами. Когда одноклассники меня копируют, это противно, а когда взрослые, то это весело.

— Я рада, что ты не сказал: он мне нравится.

— Почему?

— Это слишком простой ответ, а вот пожать плечами — это отлично. Ты скучаешь по маме?

Знаю я этих взрослых. Они часто задают вопросы, к которым ты не готов.

— Я жду ответа, Томас.

— Скучать — я не совсем понимаю, что это значит.

— Я тоже не совсем понимаю, что это значит.

— Вы меня дурите?

Она улыбнулась.

— Вовсе я тебя не дурю, — сказала она, — но каким языком ты разговариваешь, почему ты не сказал: «Вы надо мной смеетесь?..» Хочешь приходить к нам почаще? Просто звони в дверь, если надумаешь. Может быть, кто-нибудь откроет, может быть, нет.

Я помотал головой.

— Я кажусь тебе старой и уродливой?

Я опять пожал плечами — ведь я знал, что ей это нравится.

— Уходи. И закрой за собой двери.

В гостиной никого не было.

Я посмотрел на два яблока и на ложечку в банке с вареньем. Яблоки мне лучше не трогать, а варенья можно лизнуть. И еще можно быстро сбежать вниз по лестнице.

Я подошел к одному из больших окон, посмотрел на улицу и увидел на той стороне канала наш дом. С такого расстояния он казался очень узким. Там у окна стоял мой папа.

Я помахал ему.

Сколько я ни махал, он не пошевелился. Да и как он мог знать, что я здесь стою. Казалось, он погружен в тяжкие размышления. Я ничуть не удивился — это его обычное состояние.

В этом незнакомом доме я разговаривал о маме. У нас дома мы этого не делали. Не знаю почему. Не говорили — и все.

Может быть, я стал предателем?

Папа пожал бы плечами, если бы я ему об этом рассказал. А если бы спросил, не стал ли я предателем, он ответил бы: «Если хочешь быть предателем, то ради бога, я не возражаю».

Дверь у меня за спиной открылась, и в комнату кто-то вошел. Я обернулся и к своему изумлению обнаружил, что это не Зван, а девочка с длинными черными волосами и очками в железной оправе на носу. Она была не слишком большого роста.

Я показал большим пальцем за спину, в сторону своего дома, и сказал:

— Э-э-э, я живу вон там, я одноклассник Звана.

Она кивнула.

Я показал на закрытые раздвижные двери и сказал:

— Зван думал, что она спит, но она не спит. Тебе правда тринадцать лет?

Девочка ничего не ответила. Она была похожа на школьную учительницу в уменьшенном масштабе.

— Зван зовет ее тетей, — сказал я. — А ты знаешь почему?

— Наверное, потому что она его тетя.

— И ты тоже зовешь ее тетей?

— Нет, мамой.

— Почему?

— Потому что она моя мама.

Она смотрела мне прямо в глаза. Для девочки она уже очень долго со мной разговаривала. Я к такому не привык. Я чувствовал это даже коленками; еще немного — и мне пришлось бы схватиться за стол, чтобы не упасть.

— Ты Томас Врей, — сказала она. — А я Бет Зван. Пим — мой двоюродный брат. Как ты себя чувствуешь, Томас?

— Доктор снова разрешил мне есть всё, — сказал я.

Она на миг насупилась.

Шутку о том, что доктор разрешил все есть, я украл у Мостерда. Он всегда так отвечает, когда папа спрашивает его о здоровье. Бет не могла этого знать. Но улыбнулась она совсем незаметно. Так я решил. Улыбаться — это вообще чуть-чуть, а улыбаться незаметно — и вовсе чуть-чуть-чуть.

— Ты вырос, — сказала она.

Бет подходила все ближе ко мне. От волнения у меня заболел живот. Она была в точности того же роста, что и я, ни на сантиметр больше, ни на сантиметр меньше. Она обошла вокруг меня, потом остановилась совсем рядом, наши носы почти соприкасались. От нее пахло остывшим раствором порошка для кипячения белья, очень приятный запах.

— Ты какой-то бледненький, — сказала она. — Ты достаточно ешь меда?

— Мед у меня скоро из ушей польется, — сказал я.

Она быстро отошла от меня, выдвинула ящик из темно-коричневого шкафчика — и быстро вложила мне в правую руку ослепительно чистый носовой платок.

— Не только мед из ушей, но и кое-что из носа, — сказала она. — Пожалуйста, высморкайся!

О боже, подумал я, неужели заметно, я же знаю, что нос время от времени надо вытирать.

Я хорошенько высморкал нос. Я никогда в жизни еще не сморкался, стоя совсем рядом с девочкой; мне стало ужасно неловко.

Когда я протянул ей платок обратно, она поморщилась.

— Ты что, он мне больше не нужен, оставь себе.

— Спасибо, — сказал я, — от него приятный запах. Я буду каждый час сморкаться в твой платок, независимо от того, надо или нет.

— А где Пим?

— Пошел в «Вана», — сказал я. — За печеньем «Мария».

— А-а, — сказала Бет, — он там всегда стоит мечтает, а все эти нахалки лезут без очереди.

— Вы зовете Звана Пимом, да?

— Да, Пимом.

— И правильно, — сказал я. — Пит — поганое имя.

— Ты всегда так сквернословишь?

— Я? Сквернословлю?

— Ты уже видел мою маму?

— Еще бы.

— Что она тебе сказала?

— Много всего.

— Вы с Пимом вместе играли в детстве, помнишь?

— Нет, — сказал я. — Зван вообще никогда не играет.

Ей понравилось, что я называю ее двоюродного брата Званом.

Я с первой минуты влюбился в Бет по уши. Но не Думаю, что она с первой минуты влюбилась в меня по уши.

— Вы со Званом просто забыли, вам было тогда по четыре годика.

— По четыре года? Нет, не может быть.

— Тебе что, никогда не было четыре года?

— Конечно, когда-то было, но ужасно давно.

— Ден Тексстрат — тебе что-нибудь говорит это название?

— Да, это тихая улица, там отлично можно играть в футбол в одиночку, там есть глухая стена.

— Ты все забыл о том времени, когда тебе было четыре года?

— Конечно, помню — я ходил тогда в христианский детский сад.

— Почему в христианский?

— Он был близко от дома, там рассказывали всякие интересные истории, ах ты господи, про Авессалома и Давида, до сих пор помню. Авессалом хотел стать царем, но царем уже был его отец, и тогда Авессалом подумал: а укокошу-ка я папу. Получилось черт знает что, Авессалому пришлось взять ноги в руки, но улепетывая, он запутался длинными волосами в кустах и там повис.

— Каким грубым языком ты говоришь! — возмутилась Бет.

— Он барахтался, как рыба на крючке, а потом Иоав пронзил его три раза копьем. Давид плакал об умершем сыне; воспитательница заливалась слезами, рассказывая об этом, а я нет — мне было просто очень интересно.

— Это хорошая история. Только очень уж много ты употребляешь грубых слов. А ты понимаешь, о чем в ней речь?

— Конечно, я же ее тебе рассказываю.

— Речь в ней идет о борьбе между отцом и сыном — о борьбе между могуществом и молодостью.

Я не понимал, о чем она.

— Это отличная история, — сказал я, — тебе она тоже нравится?

Бет рассмеялась.

— Любой сын узнаёт в ней себя, даже если сыну четыре года.

— Зван никогда ничего не рассказывает о Ден Тексстрат — она здесь совсем рядом, рукой подать.

— Да, я знаю.

От моей истории мне стало тепло и приятно. По-моему, Бет тоже разрумянилась.

— Только не разговаривай о ней с мамой или с Пимом, — сказала Бет.

— Неужели они не знают историю про Давида и Авессалома?

— Да нет же, глупенький, не говори с ними о Ден Тексстрат.

Я вытащил из кармана носовой платок, потому что струйка из носа достигла верхней губы, и снова громко высморкался.

Двумя пальцами Бет собрала крошки со стола и ссыпала их в одну из тарелочек. Я смотрел на ее бледные руки и коротко подстриженные ногти.

— Я так испугалась, — сказала она, не глядя на меня, — я так испугалась, когда услышала, что у тебя умерла мама.

— А кто тебе об этом рассказал?

— Твой папа. Я случайно встретила его на улице. И спросила: «Как поживает малыш Томми, как поживает ваша жена?»

Я вздохнул и подумал: какая вежливая девочка.

— И тогда он мне рассказал. Пиму я на всякий случай не стала говорить.

— Папа ни разу не упоминал ни о какой встрече, — сказал я. — Он никогда не рассказывает об обыкновенных вещах — о том, что происходит за углом или что он делает в городе.

— Когда я услышала, что вы с Пимом оказались в одном классе, я подумала, что, наверное, скоро тебя увижу.

И Бет смущенно засмеялась.

Я тоже смущенно засмеялся, но у меня получилось не так хорошо, мой смех был больше похож на фырканье и иканье.

— И вот ты наконец пришел, — сказала она. — Почему ты не снимаешь пальто, Томас?

Я медленно снял пальто.

Пим был ее двоюродным братом, ее мама приходилась ему тетей, и мне было запрещено разговаривать про Ден Тексстрат. Когда чего-то не понимаешь, то можно спросить, как и что, но когда ничего не понимаешь, то и спросить ничего не можешь, потому что не понимаешь, с чего начать.

За столом мы сидели втроем. И ничего не говорили.

Бет намазывала мед на несколько печений «Мария».

Зван аккуратно и медленно счистил шкурку с двух яблок. Одно из них он потом отдал Бет, второе оставил себе.

Мне он не дал ничего, хотя Бет и поставила передо мной блюдечко.

Красивыми ножичками они разрезали яблоки пополам. И каждый дал мне по половинке. Теперь на моем блюдечке лежало целое яблоко, а у них по половине.

Бет и Зван разрезали свои половинки на маленькие кусочки и съели их жутко аккуратно, не было слышно ни звука.

Я откусил кусок яблока зубами и с удовольствием услышал свое собственное чавканье — в этом доме на Ветерингсханс было слишком тихо.

Потом мы все съели по печенью с медом. Пальчики оближешь! От сухого печенья «Мария» я всегда кашляю, а «Мария» с медом тает на языке, это еще вкуснее, чем «Наполеон».

Я подумал: сразу видно, что у них за столом не каждый день сидят гости.

— У нас здесь почти никто не бывает, — сказала Бет.

Я ни о чем не стал спрашивать.

Но я не хотел, чтобы опять наступило долгое молчание.

— Понятно, — кивнул я, — но я ни о чем не спрашиваю.

Бет подмигнула мне. Зван заметил это и усмехнулся.

— Мой папа едет в Германию, — сказал я.

Они оба смотрели в свои тарелки. Зван надавил пальцем на крошку, потом облизал палец.

— Он будет работать в цензуре — читать письма фрицев.

— Зачем? — спросила Бет.

— Ведь мне нужна одежда, — сказал я.

Зван засмеялся, но Бет нет, за стеклами ее очков глаза были маленькие и строгие, она смотрела сквозь меня.

— А где будешь ты, Томас? — спросил Зван.

— Я перееду к тете Фи.

— Я рада, что ты не поедешь в Германию, — сказала Бет.

— Почему? — спросил я.

— Там живет много немцев.

— А почему ты не называешь их фрицами?

— Это слишком вульгарно, — строго сказала Бет.

Я посмотрел на Звана. Он смеялся, как всегда, неслышно, плечи дрожали, а звука не было. Я не смеялся, потому что не знал, что значит «вульгарно».

— Зван, — сказал я, — я все равно буду называть тебя Званом. Пим — это тоже классно, но Пимом тебя зовут тут дома, да ведь? А как тебя еще называют?

— Мои приемные родители звали меня Пит, — сказал Зван.

Я ни о чем не спрашивал. Мне еще объяснят, что к чему.

— А мой папа, — продолжал Зван, — называл меня Санни — сынок.

— Ничегошеньки не понимаю, — сказал я.

Зван и Бет посмотрели на меня, я посмотрел на нее, потом на него.

Папа едет в Фрицландию

Субботний вечер выдался очень хорошим. Но это был и грустный вечер, потому что на папиной кровати стоял чемодан с открытой крышкой, из которого торчали старые рубашки и длинные кальсоны.

Борланд и Мостерд сидели в креслах, я устроился на сундуке у окна, смотрел через плечо на тыльную сторону домов вдоль Ветерингсханс. В гостиной у Звана и Бет свет не горел. Или это у них плотно задернуты шторы?

Папа кашлянул. Я услышал это, поскольку Борланд и Мостерд ждали с нетерпением, что будет, и, как ни странно, перестали трепаться.

— Э-э, — сказал папа, — давайте я вам кусочек прочитаю? Читать такое при Томасе, конечно, непедагогично, но я терпеть не могу педагогов, от них в мире и без меня достаточно горя.

Я засмеялся. Единственный из всех.

Папа начал читать.

Книга, которую он написал, мне очень нравилась. До сих пор, когда он читал мне отрывки, его голос звучал как во время обычного разговора — а сейчас папа то пел, то еле слышно шептал, прикрыв глаза. Я следил за его пальцами, покоричневевшими от никотина; я заметил, что Борланд время от времени облизывает губы своим толстым языком, а Мостерд вырвал у себя из носа волосок. Я ничего не понимал из того, что слышал; это звучало так же, как когда мама играла на флейте — ее музыку я тоже никогда не понимал, у меня от нее только болели уши.

Из папиной книги я понял вот что: там все время шел дождь, улицы покрывал густой туман, у героев текли ботинки и то один, то другой умирал, — в папиной книге умерло столько народу, что в конце концов я сбился со счета.

Я видел ужасно серьезные лица Борланда и Мостерда. Мне казалось, что я забрел в дом с жуткими привидениями, дом, где мне нечего было делать, и время от времени я вздрагивал от наслаждения.

Я погрузился в дрему.

Я очень остро ощущал, что у меня за спиной стоит этот дом на Ветерингсханс, дом с темными окнами в гостиной. Дом, в котором вчера разговаривали о моей маме. Эти трое мужчин в моем собственном доме о ней не разговаривали, никогда. Вообще-то я считал, что это и хорошо. Можно было представить, что мама, как и раньше, возится в кухне. Она в любой момент могла влететь в комнату, с растрепанными от возмущения волосами и с мокрыми от стирки и мытья посуды руками. Ну нам и доставалось! Особенно папе. «Вечно ты тратишь время с этой парочкой бездельников! — закричала бы ему мама. — Надо зарабатывать на хлеб, у нас не осталось целой одежды! Ты хочешь, чтобы я пошла работать уборщицей, Йоханнес Врей? Или отправилась на рынок просить милостыню?» Тут она замечала меня.

«А ты, дружок, раз-два — и в кровать, а то мало не покажется».

— Темны были дни Корнелиса Ауденбома, — читал папа нараспев так громко, что я открыл глаза.

Мостерд спал.

Папа заметил это и захлопнул толстую тетрадь.

Мостерд тут же проснулся от наступившей тишины.

— Великолепно, — сказал он. — Это напоминает мне…

Больше он ничего не сказал.

Борланд тоже ничего не сказал.

От малюсенького тлеющего хабарика папа прикурил новую самокрутку.

Я хотел рассказать им про красивый дом на Ветерингсханс, про Звана и Бет и про худую, как жердь, женщину, которой нравилось, когда я пожимал плечами.

Они все вдруг начали оживленно что-то обсуждать, а на меня внимания больше не обращали.

Ну и хорошо. Они бы мне все равно не поверили.

В кровати я перед сном впервые не думал о Лишье Оверватер. Я думал о Бет. И прижимал к носу ее носовой платок.

Потом мне приснился сон.

В полутьме я шел по каналу. Потом увидел дом Бет и Звана и остановился. За окном гостиной увидел женщину или девушку в белом, она смотрела на меня. Как ни странно, это была не Бет, а моя мама. Иногда запоминается только отрывок сна — интересно почему?

В воскресенье мы с тетей Фи пошли провожать папу на вокзал. Папа уезжал в Тилбург, там его должны были определить на квартиру, в понедельник проинструктировать насчет почтовых тарифов в Германии, и только потом начнется его работа цензором в Пайне.

Мы шли по большому залу Центрального вокзала. Папа нес чемодан и сумку, тетя Фи — потрепанную сумку для покупок, в которой лежали рукавички для душа, поношенные тапочки дяди Фреда и две бутылки.

— Почему у тебя такой кислый вид? — спросил я у папы.

— Я не хочу изучать немецкие почтовые тарифы, — сказал папа. — Не знаю, сяду ли я в поезд.

— Надо сесть.

— Почему?

— Потому что ты купил билет.

— А перронные билеты у тебя, малыш? — спросила тетя Фи.

— Такие маленькие, коричневые? — уточнил я.

Она с облегчением кивнула.

— Из картона? С белыми полосками?

— Да-да, именно.

— Я сунул их в задний карман.

Я пощупал свой задний карман.

— Ой-ой-ой, у этих брюк нет заднего кармана, а я и забыл… Где же они?

Тетя Фи посмотрела на меня с недоверием.

— Они у тебя в кармане куртки, — сказал папа. — Почему ты всегда стараешься всех веселить, Томас?

— Меня не так-то легко сбить с толку, — сказала тетя Фи.

— Терпеть не могу шутников, — сказал папа.

— Почему?

— Сегодня я буду ночевать в казарме.

Папа выглядел так, словно увидел призрака.

— Тебе очень не хочется?

— Вокруг меня будет уйма людей, — сказал он. — Они будут рыгать, пукать, рассказывать друг другу анекдоты. Я не смогу заснуть, знаю заранее.

— Ты или солдат, или не солдат, — сказал я. — А в казарме правда так весело?

Папа показал на сумку тети Фи.

— Что там у тебя в бутылках? — спросил он.

— Холодный чай, — сказала тетя Фи.

— Чай, — повторил папа изумленно. — Обычно отравить добрых людей чаем стараются сами англичане, это все знают. Ехать работать у англичан со своим чаем — это все равно что ехать с рисом в Индию или с черной икрой в Россию.

— Я хотела как лучше, — сказала тетя Фи.

На перроне я смотрел во все глаза. Там было не очень много народу, но со всех сторон стояли поезда; неподалеку я увидел великолепный дизельный поезд — правда, не папин, и еще красивее были паровозы, они нетерпеливо вздыхали и выпускали пар из труб.

У меня был только перронный билет.

Ни один из поездов не был моим, я останусь здесь, хотя мне тоже хотелось уехать, мне всегда хочется уехать, когда я вижу поезд, мне ужасно грустно, когда нельзя сесть в поезд, когда я должен остаться на вокзале.

Я смотрел на папу. Он не курил, чемодан он поставил рядом с собой. Я ему завидовал — ведь он сейчас уедет на поезде.

Тетя Фи открыла дверь купе, я запрыгнул внутрь.

— Вылезай, Томми, голубчик, — воскликнула тетя Фи, — ты слишком спешишь.

Она поставила сумки и чемодан в вагон. Я выпрыгнул на улицу, стал крутиться вокруг моего молчаливого папы, слегка толкнул его в бок и закричал:

— Можно я поеду с тобой? Можно?

— Да, малыш, все встанет на свои места, правда? — Он посмотрел на меня. — Я не могу оставить тебя здесь одного, это очень нехорошо с моей стороны.

— Это охренительно нехорошо с твоей стороны, — подтвердил я.

Папа кивнул. Он никогда не говорит, что я выражаюсь грубо. Это я от него и научился так выражаться.

— Всем можно сесть на поезд и уехать! — воскликнул я. — Кроме меня.

— Фи тоже нельзя, — сказал папа. — Кстати, где она?

— А вон она, в купе, она тоже хочет уехать.

Но тетя Фи уже вышла на перрон.

— Все лежит аккуратненько в багажной сетке, — сказала она папе. — Не волнуйся, Йоханнес. Я не буду его баловать.

— Он любит читать в постели, — сказал папа.

Я сглотнул. Пореветь на льду на Амстеле — это куда ни шло, а лить слезы на перроне — нет, не дождетесь.

Папа медленно вошел в купе. Закрыл дверь, поднял окно. Я подошел к нему, тетя Фи — следом за мной.

— Йоханнес, — сказала тетя Фи, — я горжусь тобой. Мужайся и делай, что от тебя зависит.

Папа был сейчас похож на Мостерда: такой у него был грустный вид.

— Я еду в страну Бетховена и Гёте, — сказал он без выражения.

Тетя Фи посмотрела на него с важным видом.

— Могу назвать еще несколько имен, — сказала она.

— Ладно, — отмахнулся папа. — Э-э-э… я бы хотел еще поговорить с Томасом. Ты меня понимаешь, Фи? Ты ведь не обидишься?

Тетя Фи ничего не сказала, но ее взгляд был красноречив. Потом она дважды крепко поцеловала папу, погладила его по седым волосам и решительно отошла от поезда. У спуска в туннель она остановилась.

— У меня будет неудовлетворительно только по физкультуре, — сказал я.

— А что это такое? — спросил папа.

— Ну, знаешь, там, лазанье по канатам, кольца…

— Тебя в школе дразнят? — спросил он.

— Никогда!

Папа неопределенно кивнул.

— Ты знаешь людей по фамилии Зван? — спросил я.

Папа смотрел поверх меня; думаю, он видел что-то там, вдали.

— А что с ними случилось? — спросил он.

— Пит Зван теперь учится у нас в классе.

Папа вздохнул.

— Поезд может в любой момент тронуться, — пробормотал он. — Стоит ли начинать этот разговор? — Он посмотрел мне в глаза. — Ты еще совсем маленький, понимаешь?.. Ты от этого расстраиваешься?

— Мне до фонаря.

— Потом я тебе все расскажу. Но что такое «потом»? Про завтра тоже можно сказать «потом», и через много-много времени тоже будет «потом», и так без конца; сейчас уже на десять секунд позже, чем только что.

Папа всегда несет чушь, поэтому я слушал вполуха.

— У тебя еще остались твои монетки?

Я совсем забыл, что сейчас я богаче обычного, и радостно кивнул.

— Купи для тети кусок мыла.

— Купи-купи… — передразнил я. — Делать мне больше нечего!

— Ты хитрец, Томас, откуда это в тебе? Я буду скучать без твоих историй.

— Дядя Фред терпеть не может мои истории, он думает, что я всё вру.

— Да ну что такое врать, — сказал папа, — кто же рассказывает, не привирая? Я однажды попробовал — выдержал всего десять минут, у меня так разболелась голова, что пришлось принять три порошка. Ты мне веришь?

Я кивнул.

— А это неправда, я все выдумал, — повеселел папа.

— Что значит врать?

— Хм, то же самое, что говорить, по-моему.

— Правда?

Папа усмехнулся.

— Я трамвай, если это не так.

— Тебе хорошо, ты сейчас поедешь на поезде!

— Да, но ведь я поеду не в Париж и не в Рим — я поеду в Тилбург, а оттуда в этот богом забытый Пайне. Ненавижу цензуру. От нее все несчастья. Как поживает Лишье?

— Какая Лишье?

— Лишье с купальником и полотенцем — помнишь?

— Кто тебе о ней рассказал?

— Ты сам, несколько дней назад. Мама всегда говорила: наш малыш — ловелас.

Сейчас, сидя в поезде, который вот-вот мог тронуться, он наконец-то заговорил о маме. Я жуть до чего хотел поехать на поезде куда-нибудь подальше. Для себя я решил: никогда больше не пойду на вокзал, если сам не уезжаю.

— Я о ней говорил? — спросил я.

Папа вздохнул.

— У этой Лишье Оверватер тощие ноги, — сказал я. — А Бет носит очки.

— Бет? А, ты имеешь в виду Бет Зван.

— Да.

— Господи боже мой, как я не хочу во…

— Во Фрицландию?

— В Германию.

Человек в фуражке громко просвистел в свисток.

— Ты должен мне еще что-нибудь сказать, — напомнил я.

— И что же я должен сказать? Понятия не имею.

— Ты должен сказать: слушайся старших.

— Серьезно? А я и не знаю, что такое слушаться.

— Ну как же, если я не буду слушаться, то тетя Фи из-за меня поседеет.

— Она уже седая. Это из-за тебя?

— Да, из-за меня, — ответил я с гордостью.

Поезд дернулся, из трубы одновременно с протяжным гудком вырвалась струйка дыма.

— Лучше б я умер, — сказал папа.

Поезд медленно тронулся.

— Слушайся старших! — крикнул я ему.

— Не-ет! — сказал папа. — Ни за что!

Он высунулся в окошко поезда и стал мне махать. Это получалось у него просто ужасно. Казалось, будто он отмахивается от надоедливой мухи, норовившей сесть ему на лицо.

«Sonny Boy» в двадцатый раз

Вечер воскресенья. Папа, наверное, уже доехал до Тилбурга. В аккуратной гостиной у тети Фи и дяди Фреда я тосковал по вокзалу и поездам.

На улице было тихо.

У соседей очень громко играло радио.

Глядя на фотонатюрморты на стене, я умирал от скуки — поезда и спешащие пассажиры были где-то бесконечно далеко. В этой комнате, где там и сям стояли чистые пустые пепельницы, пахло не грязными зимними пальто, а брюссельской капустой. От цветной капусты и фасоли мне становится худо, а от брюссельской я прямо умираю.

— Не делай такую кислую гримасу, — сказала тетя Фи.

Еще не было и пяти часов, а мы уже сидели за обеденным столом. Дядя Фред сонно смотрел перед собой, на нем был его рабочий халат с желтоватыми пятнами.

— Ты подаешь Томми плохой пример, — сказала тетя Фи дяде Фреду, — в воскресенье за столом так не сидят.

— Ты ходил сегодня в кино, на документальный фильм? — спросил я у дяди Фреда.

— Что-что? — переспросил он.

— На этот фильм, где голые зулусские девушки.

— Ну уж простите, — сказал дядя Фред и посмотрел своими большими глупыми глазами на тетю Фи, — что это ты такое рассказываешь детям?

— Да, представь себе, — сказала тетя Фи, — да, рассказываю, я-то не хожу на такие фильмы.

Я посмотрел на дядю Фреда. Он намазался брильянтином, и его черная копна волос блестела, как каменный уголь. Мама когда-то сказала о нем: он на десять лет младше тети Фи, она дает ему деньги на карманные расходы, а если он почистит себе уши полотенцем, то с него взимается штраф двадцать пять центов.

— Доедай все до конца, Грязнуля Пит[8], — сказал дядя Фред.

Я съел несколько брюссельских капустинок, с отвращением засунул в рот котлету, но у нее тоже был привкус брюссельской капусты, даже картошка имела этот вкус; я высморкался в платок Бет — елки-палки, этот чудесный платок тоже уже пропах капустой; мне сделалось худо за столом, надо было как-то отсюда уйти.

— Э-э-э, — сказал я, — я забыл взять из дома свою книгу, можно я за ней схожу?

— Нет, — сказала тетя Фи.

Меня чуть не стошнило через нос.

— Знаешь, — спохватилась тетя Фи, — я всегда слишком быстро говорю «нет». Ладно, иди, но побыстрей возвращайся, тебе лучше не оставаться там долго в одиночестве, надо привыкать к нашему дому.

— А я как раз хотел предложить тебе пойти со мной в темную комнату, проявлять фотографии, — сказал дядя Фред, — если ты доешь все, что у тебя на тарелке.

— Он уже давно доехал до Тилбурга, да? — сказал я.

— Надо жить дальше и двигаться вперед, твоему папе нельзя отставать от жизни, — сказала тетя Фи. — Вот дядя Фред скоро получит прибавку у себя на работе.

— До меня дошли такие слухи, — сказал дядя Фред, — не более того.

— Нужно ортопедическое седло для велосипеда, — сказала тетя Фи.

— Зачем?

— Ты не должен об этом спрашивать, — сказала тетя Фи. — Это проблемы взрослых людей, тебе еще рано.

Весь мир вступил в один большой заговор против меня, подумал я, все словно сговорились ничего мне не рассказывать. Я вижу это по таинственному выражению у них на лицах. Стоит мне отвернуться, они начинают перешептываться, говорят: он ведь ничего не знает, да? осторожно, ему это рано, это не для его ушей… Спрошу у папы, так ли это.

Я послушно доел все, что лежало у меня на тарелке. Тетя Фи это заслужила.

На улице я не стал застегивать куртку. Я вдохнул холодный воздух, чтобы прогнать рвотный запах.

Чувствовал я себя отвратительно.

Я засунул руки в карманы брюк. Глядя на твердый снег под ногами, я большими шагами шел по Ван Ваустрат и едва не сбивал с ног прохожих в их дурацких теплых наушниках.

Дома мне на самом деле нечего было делать. Там было холодно, и папа оттуда уехал, а с ним и запах табака; он увез этот запах с собой в Тилбург.

Зачем я сюда пришел?

Я часто бывал дома один, почему же мне сейчас здесь так тяжело?

Я принялся бродить туда-сюда по комнатам, останавливался то у окна, выходящего на улицу, то у окна, выходящего во двор; через какое-то время мне показалось, что комнаты стали меньше.

В тот вечер, когда мамы не было дома, оттого что она умерла в больнице, комнаты тоже казались мне по-идиотски малюсенькими.

Папа не умер, думал я, скоро он будет работать в далекой Германии, от этого мне тоже мало проку, но это лучше, чем ничего, — ты сам когда-то, давным-давно, проводил его на вокзал, помнишь?

Да, я помнил.

Из-под подушки я вытащил книгу «Солнечное детство Фритса ван Дюрена». Полистал. По-детски глупо. Нелепые картинки. Какое мне дело до этой умершей собачки!

Я снова посмотрел на улицу.

Там уже зажглись фонари. Их свет был едва заметен. В доме Пита Звана и Бет, в гостиной, выходящей на эту сторону, горел свет.

Мне пока еще было неохота возвращаться к тете Фи.

Я довольно долго простоял на мосту у канала Реполир.

В вечернем свете почти все было видно — например, мост около Амстелвелда, деревья без листьев; если хорошенько присмотреться, можно было разглядеть даже черные велосипеды у фонарных столбов.

Не знаю, что давало больше света — горящие фонари или смерзшийся снег.

Недалеко от меня большая собака подняла у дерева лапу. Она дрожала, как может дрожать только собака. Я замерз от одного ее вида и тоже начал дрожать.

Бедный зверь, думал я, она ничего не знает о зимнем снеге, она не знает, что лед и зима могут быть вечными.

А я это знал. Потому что был знаком с Питом Званом. Он мне рассказал.

С книгой под мышкой я побрел в направлении Ден Тексстрат. Здесь нечего было делать — улица словно вымерла. Шторы нигде не были задернуты. Старик в подтяжках, увидев меня, помотал головой — «нет», чуть дальше в какой-то комнате мальчик постучал себе по лбу.

Я медленно пошел по Ветерингсханс.

У дома Пита Звана остановился. Посмотрел наверх. В комнате со стороны улицы света не было. Я мог позвонить в дверь, а мог и не звонить.

Я позвонил.

Когда дверь открылась, я крикнул наверх: «Я могу и не заходить!»

— А, Томас, это ты, — услышал я голос Звана, — поднимайся скорее.

Я чуть не заплакал от облегчения.

Зван был без ботинок и в носках без дырок.

На деревянном столе в гостиной, где горел свет, лежал раскрытый старинный атлас, рядом с ним стоял стакан чая. Я положил свою книжку на сиденье стула, снял куртку и повесил ее на спинку.

Зван нервничал.

— Слушай, — сказал он, — вот чудно: я думал — кто-то случайно позвонил, а это, оказывается, ты.

— Да, — сказал я, — я случайно проходил мимо вашего дома.

— И ты подумал: а не позвонить ли мне!

— У меня совсем мало времени, я скоро уйду. А ты что, дремал?

— Нет. А почему ты так решил?

— У тебя глаза сонные.

— Я рассматривал карту. — Зван закрыл атлас на столе. — Я в доме один, — сказал он, — тетя Йос и Бет пошли навестить больную. Не спрашивай меня, кто заболел, — у тети Йос тысяча старых и больных подруг. Как я рад, что ты зашел! Хочешь чаю или кофе?

— Ну давай чаю.

Чай был холодный, я такой люблю. Я пил чай с шоколадным печеньем, во рту печенина с чаем превращалась во вкусную сладкую кашицу.

— Ты месишь строительный раствор, — развеселился Зван.

— Чего-чего?

— Ешь и пьешь одновременно. Тетя Йос так не разрешает. Тебе плохо, да, Томас?

— Папа уехал в Тилбург. Завтра пойдет на урок по почтовым тарифам в Германии.

— Ты сейчас живешь у тети Фи, да ведь?

— Да, у нее. Ты меня еще долго будешь расспрашивать? Я этого не люблю.

— Больше не буду.

— Жалко, что Бет нет дома.

— Ты в нее влюбился?

— Глупый вопрос. Стану я втюриваться в такую тощую.

— Ты что, предпочитаешь толстушек?

— Я вообще не втюриваюсь, — сказал я с гордостью. — А ты?

Он неуверенно помотал головой.

— Почему ты рассматривал карту?

— Просто так.

Я со стуком положил на стол свою книгу.

— Моя любимая, — сказал я.

Он взял ее в руку, пристально осмотрел, быстро пролистал и уставился на обложку.

— «Солнечное детство», — прочел он. — Что это такое?

— Это когда все время радуешься.

— А не то что когда все время светит солнце?

Он терпеливо ждал моего ответа.

— Ты придуриваешься, Званчик?

— Можно я ее возьму у тебя почитать?

— Конечно.

— Ты слишком легко соглашаешься.

— Почему слишком легко?

— А вдруг я не отдам?

— Тогда я за ней зайду к тебе.

— А если мы перестанем водиться?

— Перестанем так перестанем. Мне все равно.

— И мне тоже, — сказал Зван.

— Я тогда буду водиться с другими ребятами, — сказал я.

— Я тоже.

— И у меня есть другие книги. Без картинок. Ты читаешь книги без картинок?

— Я прочитал очень много книг без картинок, — ответил Зван.

— Ты хвастун.

Зван смущенно засмеялся.

— Слушай, давай сыграем в шашки, — сказал он.

— Лучше не будем, — сказал я, — я здорово играю в шашки, ты наверняка проиграешь.

Мы сыграли три партии. Первые две я проиграл, и когда в третьей у меня осталась только одна шашка, а у Звана было еще три дамки, я разозлился и смахнул все шашки с доски.

— Черт побери, — сказал я, — у меня ничего не получается, ты же видишь, у меня день невезения.

— Успокойся, — сказал Зван. — Бет мне тоже всегда проигрывает. И страшно злится. Но никогда не ругается.

— Ну и хрен с ней.

— Я не люблю, когда ругаются.

— Мой папа ругается, как матрос.

— Ты очень любишь своего папу, да?

— Тебя это не касается.

— Здесь нечего стыдиться.

Зван посмотрел на меня с дико напряженным выражением.

— Чушь. А ты чего на меня так смотришь?

— Пошли, — сказал он, — я покажу тебе мою комнату.

Его комната оказалась довольно-таки узкой. На полу там и сям лежали стопки книг. На столе стояло несколько изящных маленьких чернильниц. Единственное окно наполовину заслонял шкаф из некрашеного дерева. А спал он на узкой складной кровати.

Вообще-то у Звана в комнате был жуткий беспорядок, но, я бы сказал, аккуратный беспорядок. И еще тут было кошмарно холодно.

Зван дал мне свитер и сказал:

— На, надень.

— А как же ты?

— На мне две майки разом, так что нормально.

Я медленно натянул свитер. Я не люблю чужую одежду. И не люблю бутерброды, которые достают из зажиренной обертки одноклассники.

Свитер Звана оказался очень теплым.

— Садись, — сказал он.

— Куда?

— На кровать, Томас.

Я сел на его кровать.

— Ты любишь музыку, Томас?

— Что-что?

— Музыку.

— Ого, да.

— Я когда-то учился играть на скрипке, несколько месяцев. Потом мой отец захотел послушать, как у меня получается. Я пиликал изо всех сил. Нет, сказал отец, Менухина[9] из тебя не получится. Не расстраивайся, Санни, прекратим уроки, я не хочу, чтобы ты в будущем играл на скрипке по кабакам.

— Твой папа зовет тебя Санни, да?

Зван кивнул.

Сидя на кровати, я смотрел на него снизу вверх. Мне это нравилось. Мне нравилось сидеть у него на кровати. Я смотрел, как он аккуратно закрывает чернильницу стеклянной крышечкой.

Его папа звал его Санни.

Его приемные родители — кто бы это ни был — называли его Питом.

Тетя Бет — Пимом.

А я — Званом.

Я завидовал ему. Я чувствовал себя обделенным судьбой, оттого что у меня было всего одно имя. «Томми» я в счет не брал, именем Томми звали того медлительного мальчика, которого в школе дергали за волосы, — дома я про Томми забывал, потому что дома я был Томасом; да, выходит, у меня тоже было два имени. И чего это я задумался о такой ерунде?

— Как славно, что ты здесь.

Он говорил как старушка. Разве же молодые люди говорят «как славно»? Так говорит моя тетя, и когда она так говорит, то сразу же становится совсем даже не славно. Папа прав: говорить — значит врать.

— Ты тоже считаешь, что говорить — значит врать?

— Откуда ты это взял?

— Так сказал папа. А где твой папа? Он уехал? И мама тоже? Поэтому ты живешь у тети?

— Я поставлю для тебя пластинку, — сказал Зван. — А то мы наговорим лишнего. Потом постепенно все узнаешь.

— Папа сегодня тоже все время говорил про «потом», — сказал я. — Я полусирота. Папа говорит: полусирота — такого не бывает.

Зван рассмеялся.

— Хорошо сказано. Ладно, давай слушать пластинку, тебе наверняка понравится.

Из шкафа он достал патефон в чехле.

Поставил патефон на стол в гостиной, открыл крышку, вынул из квадратного конверта старую хрупкую пластинку и положил ее на вращающийся диск. Потом стал как ненормальный крутить ручку патефона. Затем передвинул рычажок, и пластинка начала вращаться. Зван медленно и осторожно опустил блестящую головку — игла прикоснулась к пластинке.

Шипение и треск, затем послышался довольно хриплый гнусавый голос. Кто-то плаксивым голосом пел про какого-то «сыночка» — Sonny Boy.

Слушая, Зван вытягивал вперед сложенные трубочкой губы. Точно для поцелуя. Выглядел при этом как круглый идиот.

— Ни слова не понимаю, — сказал я.

Зван приложил палец к губам.

— Жалостная песня, да?

Он пожал плечами.

Когда пластинка доиграла, почесал подбородок.

— Это негр поет, да? — спросил я.

— Нет, — сказал он, — Эл Джолсон — он не негр, а русский еврей в Америке, Эл Джолсон красит лицо черным гримом и становится похож на негра, там это называется coonsinger[10]; он поет о своем сыне, который умер маленьким. Папе эту пластинку подарил его брат Аарон. Дядя Аарон живет в Америке. В тридцатые годы он приезжал на месяц в Голландию и привез тогда отцу этот патефон и пластинку. Ты внимательно слушал? Он поет об ангелах, которым грустно и одиноко, поэтому они хотят, чтобы сыночек вернулся на небо. Очень печальная и очень красивая песня. Папа, я помню, как-то раз сказал… он сказал: «Санни, тебя мы ангелам не отдадим, пусть и не просят, — завтра поедем в Девентер на велосипеде».

— На велосипеде в другой город?

— Да, на поезде он не любил, а он обязательно хотел провести этот день хорошо. Хочешь еще разок послушать?

— Хоть десять раз!

Зван засмеялся:

— Я еще никому не давал ее слушать, в смысле не своим.

— А я свой или не свой?

— Теперь уже свой, — сказал Зван.

Мы слушали пластинку с песней «Sonny Boy» еще раз двадцать. Он крутил ручку до полного изнеможения и два раза менял иглу.

Шагая по Ван Ваустрат, я думал о тете Фи. Я понятия не имел, который час и что меня ждет, а она-то наверняка знала. Я знал одно: еще не ночь, но, конечно, уже очень поздний вечер.

Надеюсь, что она злится, надеюсь, будет ругать меня на чем свет стоит. Но боюсь, что будет иначе. Боюсь, она расплачется, едва я шмыгну носом.

Тетя Фи не сердилась, она была очень огорчена.

— Не делай так больше, Томми, — сказала она, — я безумно волновалась, это нехорошо с твоей стороны, так ты плохо кончишь. Хочешь еще стакан горячего молока?

Я кивнул.

Она не дала мне оплеуху. Теперь ее огорчение будет сопровождать меня, когда я пойду в эту кошмарную комнату для гостей. От мамы мне всегда доставалось немало оплеух, у меня часто горели оба уха, что давало ощущение равновесия. Рассерженная мама лучше, чем огорченная тетя.

Внезапно тетя Фи от испуга прикрыла рот рукой.

— Малыш, — воскликнула она, — откуда у тебя этот свитер?

Тьфу ты, подумал я, совсем забыл его снять.

В маленькой боковой комнате брюссельской капустой, слава богу, не пахло. Лампочка над дверью светила тускло, читать было невозможно.

Я лег на раскладную кровать и вспомнил комнату Звана.

Здесь все было иначе. Линолеум с мраморным рисунком на полу весь растрескался, на стене висели эти чертовы натюрморты — при таком освещении они выглядели менее скучными; на одном из них была ваза с двумя ручками, а рядом с вазой лежали две груши — через полуопущенные веки мне показалось, что это два глаза и нос с гигантскими ноздрями, как будто жуткий великан наблюдал за мной: а ну засыпай!

Я лежал в этой странной кровати, а в ушах у меня непрерывно звучала песня «Sonny Boy».

Значит, в доме на Ветерингсханс я уже свой. Для папы я тоже свой, но какой мне от этого прок?

Как сильно Эл Джолсон любил своего сына! От этого хотелось плакать, но слезы были сладкие. Странно, раньше я эту песенку, кажется, никогда не слышал.

Я залез под одеяло с головой.

«Sonny Boy» все еще тихонько звучал у меня в голове, я лежал с открытыми глазами и думал про Ден Тексстрат. Я видел старика в подтяжках и мальчика, стучавшего себя по лбу.

Чем же эта улица такая особенная?

Я посмотрел на свитер. Он не слишком аккуратно висел на спинке стула. Носовой платок Бет я прижимал к губам.

Понедельник в Амстердаме

В первую ночь у тети Фи я так и не сомкнул глаз. Но, может быть, мне только снилось, что я не сплю.

Рано утром дядя Фред ударил в коридоре в индийский гонг. Эту штуковину я видел на многих его фотонатюрмортах. Но никогда не слышал, как она звучит. Отвратительный звук!

Понедельник. Днем в доме у тети Фи на Теллегенстрат было довольно-таки оживленно. Она давала урок кройки и шитья веселым девушкам по имени Корри, Антье и Сюс — лет восемнадцати. У них еще не мерзнут ноги и не трескаются ногти. Они красят губы ярко-красной помадой, от этого кажется, что они только что полакомились вареньем. Они непрерывно пудрят щеки — если в это время подойти к ним слишком близко, то закашляешься от сладкой пудры.

На полу раскиданы выкройки из кальки и куски ткани. На столе среди всякого барахла — две допотопные швейные машины. Однажды я попробовал сшить вместе Два кусочка материи. Ничего не получилось — ведь это женская работа.

Тетя Фи накинула халат в цветочек, как у уборщиц, на голове у нее была смешная косынка с большим узлом. Она сказала мне:

— Честно сказать, ты мне здесь мешаешь, Томми. Пожалуйста, позавтракай сам — и постарайся не насорить крошками!

Корри, Антье и Сюс болтали о молодых людях и о нейлоновых чулках.

— Девушки, — повышала голос тетя Фи, — успокойтесь, вы создаете нервную обстановку, вы что, не замечаете?

Они сжимали губы и принимались сердито и поспешно резать ножницами большие куски бумаги.

Но долго им было не выдержать.

Они принялись оживленно обсуждать свои носы. То ли завидовали друг другу, оттого что у подруги нос красивее, то ли наоборот — я так и не понял. Я сидел на кресле с твердыми пружинами, а на коленях у меня стояла тарелка с двумя двойными бутербродами. Когда я поднимал бутерброд, джем капал мне на брюки. Пусть эта троица и не надеется, я им ничего не дам.

— К счастью, я хотя бы не такая лопоухая, как наш Крошка.

Они все посмотрели в мою сторону и засмеялись.

Было приятно, что мне уделяют столько внимания. Сюс права, у меня уши со спины всегда холодные, потому что в них застревает ветер, но маме они всегда очень нравились. Время от времени она щелкала по ним ногтем указательного пальца: сначала утыкала кончик указательного пальца в подушечку большого, а потом он выстреливал — так стряхивают какую-нибудь маленькую грязючку.

Немного пошептавшись, все три девушки подошли ко мне поближе. Наклонились, выставив свои носы. Я сидел, откинувшись на спинку, и жевал.

— Скажи, — спросила Антье, — у кого из нас самый красивый нос?

— Да вообще-то все три так себе, — сказал я.

— Ишь развоображался, маленький хвастунишка!

Сюс наклонилась к моему уху. У нее были длинные светлые волосы и веселые зеленые глаза. Как-то раз я встретил ее на улице, рядом с ней шел молодой полицейский в канадском армейском берете, и я решил: когда вырасту, тоже буду полицейским.

Сюс шепнула мне на ухо:

— Если скажешь, что мой нос самый красивый, я поцелую тебя в твое чудное ушко!

— У тебя самый странный нос из всех, — сказал я, потому что совсем не хотел, чтобы она целовала меня в уши.

— Девочки, девочки, не дразните его, — воскликнула тетя Фи, — он мальчик застенчивый, поэтому и хорохорится.

И зачем тетя лезет не в свое дело?

Сюс поцеловала меня в щеку — мы так не договаривались, я поспешно откусил от бутерброда и подавился сладким жидким вареньем.

Они занялись примеркой.

Сюс стояла ко мне спиной. Я увидел, что сзади у нее на чулке спустилась петля.

— У тебя петля, Сюс, — сказал я.

Она посмотрела через плечо на свою ногу и увидела петлю. Медленно начала приподнимать юбку. Петля оказалась бесконечно длинной. Еще чуть-чуть — и я увидел бы самый верх ее чулка и полоску голой кожи, но раздался громкий голос тети Фи, от которого я вздрогнул.

— Давай-ка, Томми, — сказала она, — иди к себе в комнату, доешь бутерброд у себя, девушкам надо спокойно переодеться.

После школы мы со Званом стояли у канала Принсен, на мосту через канал Регюлир.

— Меня сегодня поцеловали, — сказал я. — Блондиночка.

— Меня это не очень волнует, — сказал Зван.

— Ее зовут Сюс, ей лет, наверное, восемнадцать.

— Она поцеловала тебя в губы?

— Конечно, куда еще? — сказал я.

Зван задумался. Во всяком случае, какое-то время ничего не говорил.

— Ты часто целуешься? — спросил я безразличным тоном.

— У меня голова занята другим, — сказал он.

— У нее на чулке спустилась петля.

— У девушек на чулках часто спускаются петли, — сказал Зван.

— Она хотела посмотреть, какой длины эта петля. Поэтому подняла юбку. Я увидел кусочек ее ноги над чулком.

— Ну и?

— Ну и ничего.

— Кто такая эта Сюс?

— Одна из девушек, которых тетя Фи учит кройке и шитью. Хороший приработок для тети Фи, и очень кстати, потому что фотопринадлежности дяди Фреда стоят уйму денег.

— Можно я тоже приду — когда у вас будут девушки?

— Конечно, — сказал я. — Иногда они стоят в нижних рубашках. Забывают, что я в комнате.

— Все-все в нижних рубашках?

— Розовых и блестящих.

Зван присвистнул.

— Я смущаюсь при девушках в нижних рубашках, — сказал я. — Смотрю в пол. Ты бы тоже смотрел в пол?

— Нет, я бы смотрел на девушек, — сказал Зван.

Мы облокотились на перила и ждали, хотя сами не знали, чего мы ждем. Нам повезло. Из-под моста у канала Кейзер показался старьевщик со своей тележкой. Чудесная картинка — как он толкает свою тележку по льду замерзшего канала. Он кричал хриплым голосом, ничего не разобрать. Его могли услышать люди и с левой, и с правой стороны канала. Но ни одно окно не приоткрылось и никто не позвал его: «Эй, старьевщик, сюда!»

— Когда я вырасту, хочу быть старьевщиком, — сказал я. — А ты, Зван?

— Хм, — сказал Зван, — пока не знаю.

— Почему ты пока не знаешь?

— Говорят, человек всегда становится не тем, кем хотел.

— Так что ты думаешь, я не стану старьевщиком?

Он кивнул.

— Вообще-то я хочу быть пекарем. И каждый день есть свежий теплый хлеб.

— Пекари не едят свой собственный хлеб.

— Откуда ты знаешь?

— Ты когда-нибудь видел портного в дорогом костюме, сшитом по мерке?

Я задумался.

— К чему ты клонишь, Зван? — спросил я.

Зван усмехнулся. Я увидел, что он щурится.

— Если прищуриться, — сказал он, — то кажется, будто ты попал в другой город.

— В какой?

— Понятия не имею. В незнакомый город. В какой-то далекий город.

Я прищурился.

— Ни черта не вижу, и никакого другого города тоже.

Мы посмотрели друг на друга. Я засмеялся. Зван — нет.

— К чему же это я клоню… — начал было он.

И убежал. Может, ему захотелось побыть одному, а может, и нет. Я побежал за ним, от волнения чуть не упал мордой в снег. Мы прибежали на Амстелвелд, там шла торговля, как всегда по понедельникам.

Торговцы хлопали себя по плечам руками, чтобы согреться. Мы прошли вдоль прилавков с книгами, пощебетали по-птичьи вместе с бедными птичками в клетках, погладили дрожащих собачек, которых никто не покупал.

В окружении небольшой группы людей стоял продавец-крикун и во всю глотку нахваливал свой товар.

— Надеюсь, что-нибудь интересное, — сказал Зван.

Нам повезло — у этого продавца-крикуна был отлично подвешен язык. Он показывал людям какой-то маленький предмет.

— Что это такое? — спросил я у Звана.

— Не знаю, — сказал он, — напоминает отжималку для белья в уменьшенном масштабе.

— Все мы бедняки, — кричал продавец, — и я такой Же бедняк, как вы. Недавно моя жена спрашивает: что Это звенит у тебя в кармане, наверное, денежки? Нет, говорю я, это железные пуговицы, которые прихожане бросили в мою шляпу вместо милостыни. Но нам они пригодятся! Дайте мне любую бумажку, дайте расчетный листок за последнюю получку, вам он уже не нужен, дайте любовную записку, которую вы нашли на туалетном столике у своей жены, дайте счет от врача или текст псалма с ангелочками — и глядите в оба, сейчас у вас на глазах произойдет чудо из чудес!

Какой-то старик дал ему потрепанную бумажку. Поворачиваясь в разные стороны, чтобы всем было видно, продавец пропустил бумажку через валики.

Мы со Званом встали впереди всей толпы, чтобы получше рассмотреть.

Замызганная бумажка превратилась в гульден.

— Этот гульден твой, — сказал продавец старику. — Купишь жене цветы, а себе рюмочку — горло промочить.

— Я не могу его взять просто так, — испугался старик.

— Бери-бери — пока я не передумал!

После этого от желающих купить чудо-машинку уже отбоя не было. Они окружили продавца таким плотным кольцом, что заслонили его от нас.

— Я знаю этот фокус, — сказал Зван серьезно. — Гульден был заранее вложен внутрь, на валики намотана полоска бумаги, покрашенной под дерево, так что потрепанная бумажка накручивается на валик и прикрывается этой полоской, а с другого валика одновременно скручивается спрятанный гульден. И если не знать, можно подумать, что бумажка превращается в гульден. Остроумно, что и говорить.

— Конечно, — сказал я, — я это сразу понял.

Мы пошли дальше бродить от тележки к тележке. Ощущения волшебства как не бывало. В этом Зван был силен — в разоблачении любой магии, с ним невозможно веселиться, он прямо-таки маленький профессор.

Вдруг Зван остановился.

— Ой…

— Что такое?

— Будь молодцом, Томас, — сказал он и мгновенно юркнул за тележку.

Я пожал плечами и решил не бежать за ним сразу же. Заглянув за тележку минуту спустя, я его уже не увидел. Я обвел взглядом весь Амстелвелд. Звана нигде не было видно.

Я пошел прочь и столкнулся нос к носу с Бет.

Я не сразу узнал ее. В обеих руках у нее было по сумке. На улице Бет, в своих железных очках, выглядела еще более строгой.

— А где же Пим, Томас? — спросила она.

— Смылся, — сказал я. — Елки-палки, он вдруг драпанул, я и пёрнуть не успел.

Я ничего не мог с собой поделать, при виде Бет грубые слова так и лезли из меня против моей воли.

— Да, — сказала Бет, — он меня заметил. Не беда — ты можешь занять его место.

— Его место? Как это? Почему?

— Потому что ты очень хороший мальчик.

— Правда?

— Ты мне не веришь?

— Не верю.

— Я всегда говорю только то, что думаю.

— А ты не можешь при этом врать и выглядеть так, будто ты это правда думаешь?

Бет ничего не ответила. В ее глазах искрой мелькнула улыбка.

— И чего же мне нужно делать?

Она подняла свои сумки.

— Помоги мне нести, — сказала она.

— Они пустые.

— Скоро наполнятся. Идем.

Бет повернулась и пошла дальше.

— Я с тобой не пойду! — закричал я.

И через секунду уже бежал за ней следом.

Первым делом мы пошли в мясную лавку Билле на площади Фредерика (папа всегда произносит его фамилию на французский манер — Бий). Оказалось, что в понедельник магазин закрыт.

— Тьфу ты, — огорчилась Бет, — всякий раз забываю.

Затем мы пошли в зеленную лавку Глазера на Вейзелхрахт, в бакалею Де Спервера на Ветерингсханс. Во всех этих лавках Бет доставала из кошелька малюсенькие талончики — продовольственные карточки, будь они неладны, в которых я ни черта не смыслю.

После похода по магазинам я тащился по улице уже с двумя тяжеленными сумками. Поскольку Бет шла налегке, она легко перегоняла меня, а я, вприпрыжку и высунув язык, едва поспевал за ней.

— Вот уж я Звану влеплю, — сказал я.

Бет принялась насвистывать грустный мотив. Но сама от этого насвистывания, похоже, развеселилась; время от времени она так мотала головой, что развевались ее длинные черные волосы.

— Я умею играть гимн «Вильгельмус» на флейте, — сказал я. — В прошлом году в День королевы заработал этим кучу денег.

Бет начала громко свистеть мотив «Вильгельмуса».

— На маминой флейте, — уточнил я.

Она перестала свистеть.

— Неужели ты умеешь играть на флейте, Томас? — удивилась она. — Не верю!

Ой-ой-ой, подумал я, она видит меня насквозь и видит, что я в нее по уши втюхался, что же теперь делать?

— Ты думаешь, что я уличный мальчишка, да? — спросил я.

— Ты принадлежишь к дворянскому роду, — сказала Бет. — Правда, не к самому знатному.

На углу Ветерингсханс и Ниуве Вейзелстрат я поставил сумки на тротуар и показал на противоположную сторону.

— Там и есть Ден Тексстрат, — сказал я.

— Пошли, — сказала она и быстро-быстро пересекла улицу. Я поднял сумки и побрел за ней, почти не чувствуя своих затекших рук.

На Ден Тексстрат было пустынно и тихо, как на любой улице в воскресенье. На тротуарах не видно играющих детей. Из окна верхнего этажа высунулась длинная рука — кто-то вытряхивал пыльную тряпку.

Пройдя улицу до середины, Бет остановилась. Повернулась влево и показала на большой роскошный дом.

Я не сразу догнал ее.

— Вот тут, — сказала она и кивнула (иногда кивнуть — то же самое, что показать пальцем).

— Что тут? — спросил я.

— В этом доме жили дядя Давид и тетя Минни.

— А-а… — сказал я.

— И Пим.

— А-а… — сказал я.

— И ты сюда тоже приходил. Ты совсем не помнишь, да? Ты приходил сюда на день рождения к Пиму. И очень понравился дяде Давиду и тете Минни — они считали, что ты такой чудесный малыш.

Бет посмотрела на меня.

— Ты и был чудесным малышом, хотя у тебя уже тогда вечно текло из носа.

— Да ну? — сказал я, потому что из-за тяжелых сумок не мог высморкаться в ее красивый платок.

— Родители Пима и твои родители познакомились на улице, несколько раз разговаривали о том о сем. И поскольку ты был таким же мальчишечкой, как и Пим, дядя Давид с тетей Минни решили пригласить тебя к Пиму на рожденье. Тебе было четыре годика.

— Очень может быть, — сказал я. — А почему они здесь больше не живут?

— Папа тебе ничего не рассказывал?

— Нет, он ничего мне не рассказывает — он пишет книги и там рассказывает все, что хочет, а для меня ничего не остается.

Я смотрел на дом. Окна нижнего этажа выглядели безжизненными.

— Это был веселый дом, — сказала Бет. — Раньше.

— А-а… — сказал я.

Зван мне почти ничего не рассказывал, но я хотел услышать про дом от него, а не здесь, посреди улицы, от Бет.

— После школы я часто гуляла с Пимом. Мы ходили на детскую площадку в парке. Пим сразу взбирался на самый верх шведской стенки. Я кричала: «Спускайся, а то упадешь!» Тогда он смотрел на меня сверху и смеялся надо мной. «Я тебя нашлепаю!» — кричала я.

— И часто ты его шлепала?

— Никогда.

— Почему?

— Я не умела.

— А вот моя мама очень даже умела.

В окне дома показался какой-то грузный дядька. Ногтем мизинца он ковырял в зубах. На рукавах его рубашки выше локтя были надеты резинки. Ему явно не нравилось, что мы здесь стоим; по его лицу казалось, будто у него болит живот.

Бет уперла руки в бока и подняла голову, подбородком вперед.

— Ты на него злишься?

— Велика честь, — сказала Бет. — Я его знать не знаю.

Грузный дядька покачал головой, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— Пойдем, — сказала Бет.

Мы пошли прочь от дома с дядькой в окне.

— И я был в этом доме?

— Ну да.

— А тебе тогда сколько было лет?

— Мне — семь. Ты пришел с двумя куколками.

Я остановился.

Бет остановилась.

Про этих вязаных куколок я с тех пор ни разу не вспоминал. А Бет их запомнила. Я их всегда прижимал к носу, так что они становились липкими.

— Да, — сказал я, — у меня были две вязаные куколки. Их для меня сделала мама. Гномик-девочка и гномик-мальчик. Они мне так понравились, что я целую неделю ими болел. Здорово, что ты их запомнила.

— Вязаных куколок ты помнишь, — сказала Бет, — а нас нет?

— Вас я тоже помню.

— И что ты помнишь?

— Помню комнату, полную людей.

— Ты сочиняешь, Томас.

Я зажмурился.

— И что ты там делал? — услышал я ее вопрос.

Я пожал плечами. Я уже сказал все, что помнил. А выдумывать ничего не хотел — я уже знал, к чему это может привести.

Открыв глаза, я увидел, что Бет внимательно смотрит на меня.

— Что же случилось с этим домом? — спросил я.

Она не ответила, но мне показалось, что ее темные глаза говорят: «Ты же сам только что сказал про себя, что хочешь услышать обо всем от Звана. Вот и запасись терпеньем».

— Пошли, — сказала она.

Бет пригласила меня наверх. По лестнице я поднимался только с одной сумкой, Бет сжалилась надо мной.

В задней комнате (раздвижные двери были закрыты) Зван как пай-мальчик сидел за столом и играл сам с собой в шахматы, сам передвигал и белые, и черные фигуры — чокнулся он, что ли.

— Подлюга, — сказал я ему спокойно, — ты смылся нарочно, чтобы не таскать сумки. Только попробуй сказать, что это не так.

Зван поднял глаза.

— Ну-ну, — сказал он весело, — значит, Бет тебя заарканила.

— Разбирайтесь сами, — сказала Бет, — у меня хватает дел на кухне. Как мама?

Зван переставил фигуру.

Бет скрестила руки на груди, нетерпеливо постучала носком туфли по полу.

— Она спит, — сказал Зван.

— Сегодня утром у нее было еще восемь таблеток.

— Сейчас осталось шесть.

— Хм…

Бет повернулась и вышла из комнаты.

Я смахнул все фигуры с доски.

— Зачем ты меня дураком выставил, — сказал я, — зачем мне свинью подложил?

— И правда большую свинью, Томас? — спросил Зван.

— Мы ходили на Ден Тексстрат. Я видел этот дом. На нас из окна смотрел злой дядька — вся эта чертова Ден Тексстрат заселена злыми дядьками.

Зван покачал головой: нет.

— Что значит «нет»? Я сам знаю. Меня потащила туда Бет.

— Нет, Томас, — сказал Зван, — так нечестно.

— Это ты поступил нечестно. Я пер за тебя сумку, я пер за тебя две сумки. Бет сказала: давай я у тебя одну возьму, я сказал: потащу обе, не суйся, и ничего мне не трудно, но когда меня надувают, терпеть не могу, это подло, зачем ты так?

— Я не подлец, — сказал Зван.

Я подошел к нему, хотел двинуть его в бок, но он выставил локоть. Тогда я схватил его за руки и опрокинул на спину, он не сопротивлялся, я сел верхом ему на живот и прижал его руки к полу.

— Ты чего щекочешься? — сказал он.

— Проси пощады, — взревел я, — немедленно проси пощады!

— Где ты такого набрался? — спросил Зван.

— Или я тебя никогда не выпущу!

— Что такое пощада? Это что-то у католиков? Я не католик — а ты, что ли, католик?

— Я, черт возьми, не католик и не протестант, я ни то, ни то, — расшумелся я. — Мы с папой вообще не ходим в церковь. Папа говорит, туда лучше не ходить, потому что тогда нормально относишься и к тем, и к другим, а кто ходит в церковь, тот на дух не выносит тех, кто не ходит.

Зван затрясся от смеха, я затрясся вместе с ним.

— Пощады! — снова заорал я.

— Ни за что, — сказал Зван, — ни за что не буду просить пощады у сквернослова!

Тут вдруг открылись раздвижные двери.

Оттого что Зван жутко испугался, я тоже испугался.

В дверях стояла тетушка Звана. Лицо у нее было худое и бледное.

Я все еще сидел верхом на Зване.

Тетя не верила своим глазам и пришла от нас в ужас.

Я отпустил Звана, и мы поспешно поднялись.

— Простите, пожалуйста, тетя Йос, — сказал Зван, — но я должен был устроить нагоняй этому мальчишке.

Теперь тетушка Звана посмотрела на меня.

— Здравствуйте, мефрау Зван, — сказал я. — Я помогал делать для вас покупки, ходил по магазинам вместе с Бет.

— Какой вы подняли шум, — тихо сказала она, — какой ужасный шум. Что-то случилось, Пим, что же такое случилось?

— Ничего не случилось, — сказал Зван, — мы просто немножко поборолись, даже говорить не о чем.

— Доктор не разрешает мне просыпаться от такого непонятного шума, Пим, ты же знаешь.

— Да, — сказал Пим, — я знаю.

— А ты что тут делаешь? — спросила она у меня.

Я пожал плечами.

— Я тебя уже видела, — да ведь? Или мы не знакомы?

— Мы знакомы, — сказал я.

— Я испугалась, — сказала она. — Я подумала, что в доме чужие.

— Это были мы, — сказал я.

Зван вмиг сделался тем же жутко серьезным Званом, который сидел в школе на последней парте.

— Извините, пожалуйста, тетя Йос, — сказал он. — Это я виноват. Это я выкинул финт.

В комнату вошла Бет.

На ней был передник. Рукава темного свитера засучены. На белых руках виднелись родинки, очки сдвинуты на лоб, она смотрела на нас прищурившись.

— Выкинул финт… — повторила тетя Йос. — Ну и лексикон, Пим!

Я хмыкнул.

— Разве я так сказал? — удивился Зван.

— С кем поведешься… — начала Бет.

— От того и наберешься, — закончил я.

— Они же дети, мама, — сказала Бет и вышла из комнаты.

— Я не могла пошевелиться, — сказала тетушка Звана, — от испуга.

— Теперь лучше опять лечь, — сказал Зван.

— Он симпатичный мальчик, — сказала тетя, — но употребляет грубые выражения. Ты заметил, Пим?

Зван вздохнул.

Я засмеялся. Мне ужасно нравился этот странный дом с его странными обитателями.

В моей кровати, на которую тетя Фи крепко-крепко натянула постельное белье, я чувствовал себя неуютно. Она так далеко засунула под матрас края одеяла с верхней простыней, что я под ними не мог пошевельнуться. За окном и в соседних домах было тихо, но я все равно слышал какие-то звуки: на улице кошка жаловалась на холод, какой-то мужчина сказал громко: «А теперь спать».

— Постараюсь, — пробормотал я.

Я зажмурился и нырнул по шею под холодное одеяло.

— Оп-па, — сказал я, — была не была!

Я принялся изо всех сил молотить ногами; одеяло и простыня высвободились из-под матраса, теперь я смог превратить свою постель в уютную норку.

Я подумал о папе.

И услышал его голос: «Прежде чем заснуть, вспомни все, что произошло за день, — тогда мысли превратятся в сны».

Я стал вспоминать дом на Ден Тексстрат.

Я был там давным-давно. Мне вспомнилась комната, полная людей. Когда уже стемнело, папа отнес меня на руках домой. Вдоль канала Лейнбан мама шла впереди нас. Я был такой сонный-сонный. Мама обернулась и посмотрела на меня — белое лицо в свете фонаря. Привет, мама!

Было ли это после дня рождения Звана?

Не помню.

Может быть, из этого стоит сочинить интересную историю?

Да, я мог бы им рассказать: «Они смеялись, у всех на головах были праздничные колпачки, один мальчик с важным видом стоял на столе. Но самое чудесное было потом: когда мы спели деньрожденную песенку и наелись печенья и конфет, мальчик забрался на колени к мужчине — к мужчине в темном костюме, у которого на голове тоже был красный колпачок с желтым помпончиком. И мы слушали песню „Sonny Boy“. Когда пластинка доиграла, мужчина поднял мальчика над головой и сказал: „Санни, Санни, я не отдам тебя этим чертовым ангелам, завтра мы поедем в Девентер“».

Какая чушь.

Но все-таки: этот рассказ не был выдумкой на ровном месте.

Я уже почти спал.

Нет, подумал я, не буду рассказывать эту историю.

К тете Фи приходит гостья

Вторник. Я сам, не спрашивая разрешения, пересел за парту к Звану. Я чувствовал, что на нас смотрят, в классе было тише обычного, девчонки перестали болтать. Зван как пай-мальчик смотрел на доску, на которой со вчерашнего дня было написано мелом несколько примерчиков.

Когда учитель вошел в класс, я заметил, что Зван мельком глянул на меня, ну а я старался смотреть не на него, а на учителя, который не курил, что было плохим знаком.

— Ничего не выйдет, Томас, — прошептал Зван.

Учитель встал к нам спиной и принялся рыться в шкафу, девочки сложили руки на груди, мальчики ковыряли в носу или смотрели без выражения, никто ничего не говорил. Когда учитель долго роется в шкафу, то становится не по себе.

Вот он со стуком захлопнул дверцу.

Учитель прошел к своему столу, вытащил ящик и опять принялся рыться с сердитым лицом. Через некоторое время он, к счастью, нашел смятую сигаретную пачку. Он заглянул внутрь, но сигарет в ней не было.

По-моему, пустые пачки надо выкидывать, а не хранить.

— Томас Врей, — загремел учитель, — иди к доске!

Я со вздохом встал со своего места и подошел к учительскому столу.

— Выброси это, пожалуйста, в печь, Врей! — сказал учитель с неискренней улыбкой.

Он бросил мне пустую пачку, она попала мне в голову, после чего я ее ловко поймал.

— И затем немедленно садись на свое место, дружок.

Я почувствовал подвох, но виду не подал. Невозмутимо подошел к печке, снял с крючка кочергу и открыл верхнюю дверцу. Оттого что в классе стояла мертвая тишина, все мои действия, казалось, производили страшный шум.

Пламя шумело и потрескивало. Глядя на него, я унесся мыслями далеко-далеко. Зажмурился и стоял неподвижно.

Учитель кашлянул, и этот звук отозвался у меня в ушах громом. Я поспешно бросил пустую пачку в огонь, затем с шумом закрыл дверцу и повесил кочергу на крючок.

Затем вернулся к парте Звана и сел рядом с ним.

— Что я тебе велел сделать, Врей?

— Не помню, учитель.

Он медленно прошел между партами ко мне, держа руки за чуть сутулой спиной; он напевал какой-то мотив и выглядел как стопроцентный добряк-учитель. Но я ему не верил.

Он остановился точно рядом со мной.

— Я сказал: немедленно садись на свое место.

— Но я так и сделал, учитель.

— Иными словами, Врей, ты думаешь, что я сошел с ума.

Я не отвечал ни «да», ни «нет».

— Это не твое место — или, скажешь, я ошибаюсь?

К чему он клонит? От непонятных вопросов у меня всегда начинает болеть голова.

Учитель очень приветливо продолжал:

— По-моему, ты сидишь за партой, где тебе совершенно не место. Или я ошибаюсь?

— A-а, вот вы о чем, — сказал я.

И чуть не добавил: «Ну так скажите это прямо». Но вовремя одумался.

Учитель улыбнулся мне, затем набрал в легкие столько воздуха, что у него раздулся живот, и неожиданно заорал во все горло. От испуга я отлетел к Звану, так что тот чуть не свалился с парты.

— И как только тебе хватило наглости, — ревел учитель мне прямо в ухо, — без моего разрешения пересесть на другую парту?! Марш в угол! До конца уроков будешь стоять неподвижно, уткнув нос в стену. Если ты на минуту оторвешь нос от стены, я заставлю тебя в наказание списать тысячу строк!

— Учитель, — сказал Зван.

Мне показалось, что учитель вздрогнул от голоса Звана.

— Учитель, это я виноват, — сказал Зван и поспешно, задним числом, поднял палец. — Это я попросил Томаса, я сказал: я сижу за партой один, садись ко мне. Все в порядке, никому от этого хуже не станет, если ты пересядешь. Не сердитесь на Томаса.

— И на кого же вы прикажете мне сердиться, господин Зван? — спросил учитель тихим голосом.

— Разумеется, вы можете сердиться на кого угодно, но в данном случае вам стоит рассердиться на меня.

— А если я не хочу на вас сердиться, — сказал учитель, — что тогда? В таком случае что вы мне посоветуете?

— Пойду в угол, — сказал Зван и встал.

— Господин Зван, — сказал учитель, — вы встали, хотя я вам не велел вставать.

Зван опять сел.

Учитель обошел парту сзади и подошел вплотную к Звану. Положил свои лапищи ему на плечи, а у самого глаза сияли от радости — мне это показалось странным.

— Господин Зван, вы глубоко презираете своих взрослых ближних, не правда ли? — сказал он.

— Я не понимаю, о чем вы, учитель, — сказал Зван. — Разрешите мне спокойно встать в угол? А то я из-за этого нервничаю.

— Ах, господин Зван, — сказал учитель, — как жалостно это звучит, я вот-вот расплачусь. И отчего же вы нервничаете?

— Оттого что вы обращаетесь ко мне на «вы».

— Разве?

— Да, учитель.

— Как невежливо с моей стороны. Возможно, я обращаюсь к вам на «вы», потому что вы ведете себя не по-детски, господин Зван. Вообще-то я вас терпеть не могу, надеюсь, это вас не смущает?

— Нет, учитель.

Я уже перестал что-либо понимать.

— Это все неправда, — сказал я, — я сам придумал пересесть, так что мне и в углу стоять.

Учитель большими шагами вернулся к своему столу, в бешенстве обернулся, указал рукой на Звана и гаркнул:

— Марш в угол, бледная немочь, спиной к классу, носом в стену и не шевелиться!

Зван вздохнул с облегчением, вылез из-за парты и пошел в угол. Миг спустя он уже послушно стоял в углу.

— А ты, Врей, живо на место! Свое собственное!

На самом деле это я должен был стоять в углу. Если Звану зададут переписывать тысячу строк, то это сделаю я. Во всяком случае, половину.

Когда я сел на свое прежнее место, учитель так нестерпимо заскрипел мелом по доске, что я зажал себе уши пальцами.

Вынув пальцы из ушей, я услышал за собой шепот Олли Вилдемана:

— Тоже мне умник, связался с евреем… Вот доберемся мы до тебя!

В субботу ближе к вечеру, пока мы со Званом после школы бродили по городу и человек в генеральской форме не впустил нас в кафе «Хек», так что я не смог угостить Звана на свои денежки лимонадом с «Наполеоном», и мы за неимением лучшего купили у китайца в «Синеаке» липких конфет, от которых болели зубы, но было вкусно, и два раза посмотрели синеаковскую кинопрограмму, потому что нам понравился мультфильм, и мы оба втюхались в светловолосую певицу, исполнявшую игривые песенки в сопровождении эстрадного оркестра со множеством трубачей, — тетя Фи поскользнулась на набережной Йозефа Израэлса и вывихнула лодыжку.

В воскресенье утром тетя Фи сидела у печки на кресле с жесткими пружинами, ее лодыжка была обмотана большой влажной повязкой, под ногой стояла деревянная скамеечка с подушечкой, а белая ступня была очень белая и вся в кровоподтеках, эта ступня казалась намного больше, чем обычно. Я побоялся сесть рядом с печкой.

Тетя Фи спала.

Я ковырял в носу.

Нога не спала и смотрела на меня с упреком.

В комнату тихонько прокрался дядя Фред и со вспышкой сфотографировал ногу.

От яркого света тетя Фи проснулась.

Дядя Фред убежал в коридор.

Я подумал: о боже, скоро нога тети Фи тоже будет висеть на стене.

Она заметила меня и приветливо улыбнулась. Возможно, она вообще не спала.

— Повязка слишком сильно сдавливает лодыжку, — пожаловалась она. — Смотри, пальцы прямо посинели.

— Какой ужас, тетя Фи.

— Знаешь, малыш, — сказала она, — я там сидела на земле и чувствовала, как распухает нога. Вокруг меня собрались люди, и я говорила им очень вежливо: «Люди, я совсем не могу идти». Хочешь верь, хочешь нет, малыш, никто и пальцем не шевельнул, чтобы мне помочь, они смотрели потухшими глазами, потому что я была им неинтересна, ведь я не кричала от боли. К счастью, мимо проезжал Хейн со своей велотележкой, он поднял меня, как будто я четырехлетняя малявка, посадил к себе в тележку и по всем колдобинам привез сюда. До сих пор чувствую свой копчик. Но где же Фред?

Я подумал про Хейна. Двухметровый великан. Он дни напролет ездил по городу на велотележке, подаренной ему отцом — ворчливым человеком малюсенького роста, велосипедных дел мастером. На колеса велотележки надеты массивные резиновые шины, так что о приближении Хейна всегда слышно издалека. Он собирает на улицах все, что находит полезного, все, что, по его мнению, люди выбросили, хотя это не всегда так: иногда он прихватывает помойный бачок, детскую коляску или свернутый половик у двери дома, в таких случаях за ним с руганью гоняется его маломерка-отец, а он испуганно кричит, что не хочет, чтобы его били; по-моему, у него не все шарики на месте.

В комнату вошел дядя Фред.

Тетя Фи показала на свою ногу.

— Повязка туговата, — сказала она.

— Вчера я забыл купить картошку, — сказал дядя Фред робко.

— О боже, — сказала тетя Фи, — вот уже и начинается, а я не смогу ходить еще несколько недель, придется долго сидеть на месте, о господи.

Я решил, что пора спасаться бегством.

На Ветерингсханс пришлось три раза нажать звонок, прежде чем мне открыли. Поднявшись по лестнице, я чуть не наткнулся на тетушку Звана.

— Их нет дома, — сказала она, — они пошли к моей маме — у бабушки погасла печка.

Я хотел спуститься обратно.

— Не уходи, глупыш, — остановила она меня, — я люблю, когда ты здесь.

Только не это, подумал я в отчаянии. Неужели придется остаться?

— Тетя Фи вывихнула лодыжку, — сказал я.

— У вас всегда что-то не так, — сказала она.

— Тетя упала на улице. Теперь не может ходить.

— И кто же за тобой ухаживает?

Я об этом даже не подумал. Тоже мне проблема.

— Дядя Фред забыл купить картошку, — сказал я.

— Да уж, — сказала она, — одно несчастье за другим.

Я медленно снял куртку и аккуратно повесил ее на вешалку, после этого мы пошли в ее комнату.

Мы сидели друг против друга у горящего камина. Мне стало тепло и хорошо.

Тетушка Звана рассматривала меня. Весьма неспешно. У меня от этого все зачесалось, и я принялся скрести ногтями шею и голову.

Время от времени она смеялась. Сегодня, в воскресенье, она выглядела веселой женщиной, которой не нужны никакие таблетки.

— Ты тоже упал? — вдруг спросила она.

— Нет, — сказал я, — сегодня еще не падал.

— Какие у тебя грязные колени, — сказала она.

— По воскресеньям я обычно моюсь целиком, — сказал я с гордостью, — но сегодня, правда, не получилось.

— Я совершенно не имела в виду, что ты грязный, честное слово!

Значит, она считает меня грязным, иначе не стала бы так говорить.

— Дядя Фред сегодня утром не смог пойти туда, куда хотел, — сказал я, — он был злющий как черт.

— «Как черт»… Нет, Томас, мы здесь таких выражений не употребляем.

— Это он сам так сказал. Он сказал: я злой как черт. Я просто повторяю его слова — это же можно?

— Нет, это можно далеко не всегда.

— Почему?

— Не знаю.

— Но ты ведь тоже сказала «как черт», ты сказала: «„Как черт“— мы здесь таких выражений не употребляем».

Она рассмеялась.

— Знаешь, Томас, я бы предпочла, чтобы ты обращался ко мне на «вы», ты не возражаешь?

Я хлопнул себя по лбу.

— Дурак, это-то я знал!

— Расскажи-ка что-нибудь хорошее, Томас, — попросила тетя Йос.

Я немного подумал и начал наобум.

— Недавно мне приснилось, что я в большом-большом доме на Ден Тексстрат, знаешь… то есть знаете, тут совсем рядом, а сам я маленький и сижу в большой-большой комнате, где горит до черта электрических лампочек, от которых обалдеть как светло; и в комнате веселится уйма народу, и всем так весело! И все танцуют вокруг стола, мои мама с папой тоже, празднуют, кажется, день рождения Звана, у его папы на голове красный праздничный колпачок с желтым помпоном…

Я рассказывал, глядя на свои грязные колени.

— Ну так вот, — продолжал я, — может быть, это был просто сон, может быть, мне это примерещилось, пока я лежал в кровати, может быть, я вообще не спал — такое тоже может быть, — но я не выдумываю, во всяком случае, выдумываю далеко не все, это все было давным-давно, когда я был совсем маленьким.

Я поднял голову.

Тетушка Звана хотела что-то сказать, но одумалась и промолчала, у нее начали подрагивать губы, и я подумал: ну пожалуйста, не надо смеяться, пожалуйста, не надо!

— Потом поставили пластинку «Sonny Boy», — сказал я.

Она по-прежнему смотрела мне в лицо.

— Вы мне не верите? — спросил я.

Она покачала головой.

— Почему вы не верите? Я никогда не вру.

— Послушай, — сказала она смущенно, — я покачала головой в том смысле, что верю. Конечно, я тебе верю.

Тетя Йос вытащила откуда-то из платья невообразимой красоты носовой платок, прижала его к носу, но сморканьем это нельзя было назвать.

— Ден Тексстрат, — тихо сказала она, — господибожемой.

Ведь Бет запретила мне разговаривать про Ден Тексстрат. Как же я забыл! Я разозлился сам на себя.

— Томас, — сказала тетушка Звана, — у меня прекрасная мысль: почему бы тебе, пока твоя тетя все равно ничего не может для тебя делать, не погостить у нас? Бет и Пим были бы очень рады — они часто устают друг от друга. Бет обожает Пима, но ведь Бет — это Бет: если она кого-то обожает, то так с этим человеком строга — она совсем не такая, как ее отец, хотя и очень на него похожа.

— Здесь пожить?.. Так вы на меня не сердитесь? Я больше никогда не буду говорить про Ден Тексстрат. Но тетя Фи мне, может быть, не разрешит к вам переехать.

— Ну, это я улажу. А ты сам-то хотел бы?

— А вы разве не считаете, что я слишком грязный?

— Да, считаю. Но Бет безжалостно засунет тебя в ванну.

— Только пусть попробует ко мне прикоснуться.

— Ладно, она только напустит для тебя ванну.

— А что потом?

— А потом ты в эту ванну залезешь.

— Вот это здорово!

Я дрожал от возбуждения. Неужели мне разрешат ночевать в этом красивом доме? Может быть, в одной комнате со Званом, может быть, даже в одной кровати?

— Где живет твоя тетя? — спросила тетя Йос.

Понедельник. Вернувшись из школы, я сидел в доме на Теллегенстрат у окна и смотрел на улицу. Там несколько мальчишек катались на ледяных дорожках, раскатанных на тротуаре. Они и не думали падать, так что мне было очень скучно. Вдоль стен домов мелкими шажками шла какая-то женщина. На ней была меховая шапка с хвостиком.

Осторожно, подумал я, если поскользнешься, то шлепнешься на попу.

Она остановилась и посмотрела вверх. Я дико испугался, увидев, что это тетя Звана. На зимнем воздухе ее лицо казалось еще бледнее, чем дома. Я помахал ей. Она не заметила.

— Кому ты машешь, Томми? — спросила тетя Фи.

Я повернулся к ней.

У тети Фи от предвкушения удовольствия сверкали глаза. Кто же это идет к ней с цветами или со сладостями? Ее голая ступня честно исполняла свои обязанности.

— Это она, о господи, — сказал я.

— Кто? — спросила тетя Фи.

— Тетя Звана. Зван — это мальчик из моего класса.

— Ты что-нибудь натворил, Томми?

— Нет, — сказал я, — это мой приятель.

Раздался звонок.

— Ах, малыш, — сказала тетя Фи, — я сейчас не могу принимать незнакомых.

Я помчался в коридор и дернул за трос, чтобы открыть входную дверь.

— Осторожно! — крикнул я вниз. — На некоторых ступеньках медные прутья плохо держатся…

В гостиной у моей тетушки тетя Звана казалась намного выше, чем у себя дома.

— Меня зовут Жозефина Зван, — представилась она тете Фи. — Как жаль, что вы повредили ногу. Но зато вы можете утешать себя тем, что у вас теперь есть время отдохнуть.

Тетя Фи не знала, что ответить.

— Ах, мефрау, — сказала она, — этот мальчик что-нибудь натворил? Что-нибудь сломал у вас в доме?

Тетя Звана села недалеко от печки на стул у стола, расстегнула пальто и положила ногу на ногу. Она была в красивых сапожках на меху, с изящными меховыми отворотами. Неспешно снимая перчатки, она улыбалась.

— Послушай, Томас, — сказала она, — оставь нас, пожалуйста, наедине, ладно?

— Ох, — сказала тетя Фи, — неужели он сделал что-то настолько ужасное? Он хороший мальчик, мефрау, хоть и совершенно невоспитанный, с ним всякое бывает, ведь его мать — о боже мой…

Она зажала себе рот рукой.

Я сидел, подсунув руки себе под попу и крепко сжав губы. Я боялся упустить даже слово из их разговора и решил, что буду молчать как рыба.

— Как так, — сказала тетя Звана, — ты все еще тут?

Я сидел в куртке на верхней ступеньке лестницы рядом со звуконепроницаемой дверью гостиной.

О чем эти двое разговаривали, мне не было слышно; я даже не слышал, разговаривают ли они вообще.

Я ничего не понимал. Может быть, они шепчутся — но нет, взрослые никогда не шепчутся, просто они обе говорят очень тихо. Что касается тетушки Звана, удивляться нечему, она всегда говорит тихо. Но почему я совсем не слышу, как тараторит тетя Фи?

Мне вспомнилась мама. Еще острее, чем всегда.

Оттого что я один-одинешенек сидел на ступеньке лестницы.

Днем я очень часто думаю о маме, я этого даже не замечаю, но когда идешь по улице, ты не один, в классе ты тоже не один, на самом деле человек почти никогда не остается один, даже лежа в кровати, потому что лежать одному в кровати — это так полагается, а вот когда ты сидишь один-одинешенек на верхней ступеньке, ты оказываешься так жутко одинок, что невольно вспоминаешь других очень остро, и от этого становится плохо.

Ух, как я нервничал.

Я боялся, что тетя Фи скажет: «Мальчик останется здесь».

Я хотел к Звану. Я хотел к Бет.

Но мне запросто не разрешит мама. Мама постоянно видит меня насквозь. Я не знаю, что именно она видит, но она ничего не упускает. Теперь, когда она умерла, она следит за мной дни напролет, где бы я ни находился. Раньше было не так, раньше, пока я сидел в школе или ходил по городу, она находилась просто в другом месте.

И мама все время что-то говорит — у меня в голове, вы же понимаете.

Разумеется, она точно так же говорит в голове у папы.

Он иногда поднимает на меня глаза, и я понимаю, что это она сказала: «Ты слишком многое ему позволяешь, устрой ему нагоняй, даже если он будет есть ногами, ты ничего не скажешь».

Но сейчас маме было меня жалко.

«Том, сыночек, — говорила она мне сейчас, — тебе там, на Ветерингсханс, не место, там живут солидные порядочные люди, они собьются с привычного ритма жизни от такого шалуна в доме. Я не хочу, чтобы мне было перед ними стыдно за тебя. Оставайся у Фи, не переживай из-за ее дурацкой ноги — с тобой же ведь тоже вечно что-то случается. И чур не плакать. Когда ты плачешь, я над тобой смеюсь, ты же знаешь».

В общем, мама занудствовала. Но я ей не возражал. Я ей никогда не возражал, когда она разговаривала у меня в голове, мы так условились.

Я чуть не чокнулся.

Ну пожалуйста, мама, думал я, вконец одурев от сидения в одиночестве, разреши мне переехать к Звану с Бет! Я не буду безобразничать со Званом, я буду хорошо вести себя с Бет, я не буду рассказывать дурацких историй тете, я буду все время думать о тебе — но это я и так делаю, для этого не надо прилагать усилий.

Из гостиной донесся смех.

Мне было уже наплевать.

Улица Ван Вау не слишком длинная, но пока мы по ней тащились вместе с тетей Звана, она казалась мне самой длинной улицей на свете.

Я нес набитую моими вещами сумку, так что не мог Держать тетю Звана за руку.

Она обхватила меня за плечи.

— А то упаду, — сказала она.

Вообще-то я был слишком возбужден для такой неспешной ходьбы. Мне хотелось бежать во весь опор и катиться по всем ледяным дорожкам, хотелось орать, чтобы все слышали, что я переезжаю к Звану с Бет.

— Ты всегда так много выдумываешь? — с улыбкой спросила тетя Звана.

— Кто это вам сказал? — ответил я сердито.

— Может быть, сам догадаешься?

Я ничего не ответил, это был глупый вопрос.

— Какая глупость, — сказала тетя Звана.

Я кивнул. Она угадала мои мысли. Лучше бы не угадывала, подумал я.

— Какая глупость с моей стороны, — продолжала она. — Зря я заговорила о твоих выдумках. Теперь ты будешь бояться рассказывать мне что бы то ни было.

Мы спокойно перешли через дорогу на перекрестке с Сейнтюрбан.

— Я буду помогать мыть посуду.

— Тебе сначала надо самому помыться. Примешь ванну, а потом переоденешься в чистую одежду Звана.

— Ты любишь аккуратных мальчиков, да ведь?

— Кто-кто?

— Ты… то есть да, я же должен говорить «вы»! А сколько дней мне можно у вас пожить?

— Посмотрим, как сложится.

— Если я завтра или послезавтра вам ужасно надоем, — спросил я, — то вы отправите меня обратно к тете Фи?

Тетя Звана рассмеялась.

— Простите, — сказал я. — Пардон.

— Не смеши меня, а то я упаду!

— У меня носки все в дырках.

— Мы их выкинем.

— У меня с собой только одна книжка — «Фритс ван Дюрен».

— Ты ее уже дочитал?

— Я прочитал ее уже сто раз.

— У Звана найдется для тебя много книг.

— Я не засыпаю, если в комнате совсем темно.

— Я тоже.

— Я терпеть не могу брюссельскую капусту, цветную капусту и стручковую фасоль.

— Я не люблю есть. И не могу запомнить, как называются овощи.

— А я так жутко люблю поесть.

— Так я и думала.

— Я не буду скучать по дому.

— Ты уверен?

— По какому дому мне скучать?

— По своему собственному дому, по папе.

— Мой папа — чудик.

— Именно по таким папам и скучают.

— А ты совсем не любишь есть? Ты не любишь даже картошку с мясной подливкой?

— Я люблю музыку и книги — и не люблю ночи, — сказала она.

— Не любишь ночи? Почему? Потому что по ночам темно?

— Ночью не обязательно темно. Можно включить лампу.

— А когда ее выключишь, тогда и будет настоящая ночь, да?

— Я никогда не выключаю лампу, — сказала она. — Лучше уж зажечь вторую.

— Тогда будут гореть две лампы.

— Какой ты догадливый.

— Ты считаешь меня глупым?

— Да-да, очень глупым.

— Тьфу ты, я хотел спросить, вы считаете меня глупым?

— Ты тоже оставляешь на ночь лампу?

— Всегда. А потом, когда я засну, ее выключает папа.

— А ты это во сне замечаешь?

— Да. Мне тогда снится, что папа смотрит на меня и выключает свет.

— Но это тебе не снится, а происходит на самом деле.

— Но я от этого не просыпаюсь, а сплю дальше.

Тетя Звана ничего больше не говорила. Думаю, устала от моей болтовни.

Ванна, грелка и много радости

От воды в ванне поднимался густой пар. Зачем мне лезть в ванну с такой ужасно горячей водой? Незачем.

— Ни за что туда не полезу, — сказал я Бет.

— Если вода слишком горячая, включи холодный кран, — сказала Бет.

— Здесь глубже, чем в лягушатнике!

Бет указала на жесткую щетку и кусок мыла. Они лежали на табуретке рядом с ванной.

— Это чтобы мыться и оттирать грязь. А вон в ту корзину положишь грязную одежду.

— Нет, — сказал я, — я ее снова надену.

— Тоже мне выдумал, — фыркнула Бет. — Фу. Ты наденешь фланелевую пижаму Звана, вон висит на крючке.

— Это когда я ее надену?

— После того как примешь ванну и хорошенько вытрешься.

— Я правда должен лезть в эту горяченную воду? — спросил я испуганно.

— Это же так приятно! А когда достаточно отмокнешь, намылься с головы до ног и потрись хорошенько щеткой.

Бет строго посмотрела на меня.

— Когда будешь тереться щеткой, пой песни — и я буду знать, что ты уже чист, как херувим.

— Что значит «херувим»?

— То же, что ангелочек.

— Я не ангелочек.

— Чую это носом, — сказала она.

Я засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Потому что ты сказала: чую это носом.

— И что тут смешного?

— Эта какая-то не твоя фраза. Поэтому я засмеялся.

— Раздевайся.

— И не подумаю!

Бет ушла, и я разделся. Ничего себе, подумал я, стоя голышом перед зеркалом, какой я тощий, — будь это не я сам, я бы посмеялся на этим мальчишкой.

Я добавил в ванну уйму холодной воды. Медленно, держась за края ванны, залез внутрь.

Мне показалось, что я вот-вот умру.

Через пару секунд наступило блаженство.

Обалдеть, какой я легкий!

Все мое тело, кроме головы, погрузилось в горячую воду, подбородок лежал на поверхности, как поплавок, руки точно парили.

Я хочу всю жизнь лежать в теплой воде, подумал я, но, увы, скоро придется отсюда вылезти, а потом столько всего делать, — не буду об этом думать.

Я полностью расслабил руки, и они как лодочки легли в дрейф. Когда я чуть-чуть шевелил пальцами, по воде шли волны. Я запрокинул голову, и волосы стали тяжелыми от воды.

Какое-то время я ни о чем не думал.

Но потом подумал о Бет и посмотрел на табуретку рядом с ванной.

Там лежали щетка и мыло.

Только не это, подумал я.

Я закрыл глаза и попытался снова ни о чем не думать, но это не получалось. За дверью стояла Бет, с нетерпением ждавшая, когда я запою. Можно просто взять и запеть — мылиться и тереться щеткой я все равно не буду.

Нет, решил я, нельзя в этом доме первый же вечер начинать с обмана.

Я кое-где провел по телу кусочком мыла. Взял щетку, потер себе спину, высунул ногу из воды, потер щеткой пальцы и забыл, что при этом надо петь.

Раздался нетерпеливый стук в дверь.

И тогда я спел песенку, какие поют в день Святого Николая. Над водой мой голос звучал пронзительно и почему-то хрипло; это оттого, что я перестал быть самим собой, я весь погрузился в мечты и плевать хотел на девчоночий стук в дверь.

Стук прекратился.

— А поешь ты фальшиво! — крикнула мне Бет.

В комнате с окнами на улицу мы с Бет и Званом сидели на полу. Тетя Йос (так она разрешила мне ее называть) сидела на своей кушетке, повернувшись к нам в профиль.

Мы со Званом были одеты в пижамы, у меня на ногах были кусачие носки, у Звана — стариковские тапки, на Бет была фланелевая ночная рубашки до пола, а на ногах — ни носков, ни тапок, поэтому я то и дело (наверное, слишком часто) смотрел на ее босые ноги со смешными длинными пальцами.

В этой комнате я сейчас увидел много вещей, которых здесь прежде не было: например, низенький столик с кувшином воды, стаканом и всевозможными склянками, полными таблеток; на стуле лежала гора всякой одежды.

Я не знал, как ведется хозяйство в доме на Ветерингсханс; оказывается, на самом деле все делала Бет: мыла посуду, готовила, стелила постели — всё на свете.

Мы молчали. Тетя Йос смотрела на улицу, где было темно и тихо. Неподходящее время для трепотни.

— Я пока буду спать в этой комнате, — сказала тетя Йос. — Очень даже хорошо, этот диванчик я люблю больше всех. На нем можно читать или клевать носом, размышлять обо всем на свете или спать. А в кровати надо только спать — в слове «надо» прячется принуждение, да ведь? Пим с Томасом будут спать в моей комнате — кровать там достаточно широкая для двоих, во всяком случае, для одного человека она уж точно слишком велика. Завтра придет мефрау Вис, так что Бет сможет пойти в школу. Тебе ведь завтра надо в школу, да, Бет?

— Послезавтра, — сказала Бет.

— Ты так говоришь каждый день — в школу мне послезавтра.

— А ты в какой школе учишься? — спросил я.

— В Барлеусовской гимназии[11].

Я присвистнул.

— Ого, — сказал я, — в гимназии учиться трудно! Мой папа тоже кончал Барлеуса — давным-давно, он очень старый, я у него поздний ребенок. Ученикам там ставят оценки не выше восьми баллов из десяти, потому что считается, что на десять баллов знает Господь Бог, на девять баллов — учитель, а для ученика восемь — это самое большее. А ты в каком классе учишься?

— Я с этого года перешла во вторую ступень, — сказала Бет, — и никогда не получала больше семи баллов.

— И когда ты, милая моя, получала в последний раз оценку? — спросила тетя Йос.

— В ноябре.

— В гимназии думают, что у тебя каждый день приступы астмы. А у тебя вообще нет астмы.

— У меня часто бессонница, и тогда мне тяжело дышать, так что это вполне можно считать астмой.

— Знаешь, насчет болезней лучше не врать.

Бет смотрела на свои длинные пальцы ног.

— Послезавтра, — пробормотала она едва слышно.

— Завтра будет готовить мефрау Вис, — сказала тетя Йос. — Она приготовит еду на три дня и поприбирает в доме — не слишком долго, ведь у нее вены.

— А что она собирается готовить? — спросил я.

Они посмотрели на меня. Все трое. И долго смотрели, не отвечая, — по-моему, дико глупо с их стороны; я так разнервничался, что мне захотелось спрятаться под ковер.

— Какое это имеет значение, Томас? — спросила через некоторое время тетя Йос. — Если тебе покажется невкусно, то просто не ешь.

— Прежде чем садиться за стол, надо мыть руки, — сказала мне Бет. — А тебе, возможно, и лицо.

— Я теперь очень чистый.

— Я никогда не видела, чтобы в ванне была такая грязная вода, — сказала Бет.

— Значит, вся эта грязь с меня смылась.

Бет немного рассердилась.

— Послушай, Бет, — сказала тетя Йос, — не говори такого при Томасе. Он хороший мальчик, немного неаккуратный, хотя в этом ему можно и позавидовать. А вода в ванне после мытья должна быть грязной. Мне вот всегда очень обидно вылезать из ванны с совершенно чистой водой. Какая у меня скучная жизнь, думаю я тогда.

Бет приподняла большие пальцы ног, а все остальные остались на месте.

— Ого, — сказал я, — а я так не умею. Меня пальцы ног так не слушаются.

Бет испугалась и прикрыла ноги руками.

Я перевел взгляд с Бет на тетю Йос, с тети Йос на Бет, а потом посмотрел на Звана. Рад ли он, что я у них живу?

Зван заметил, что я смотрю на него. Поднял голову и подмигнул мне.

— Клево, что ты у нас живешь.

— Клево, — повторила Бет, поморщившись. — Ты сам не заметишь, как станешь таким же уличным мальчишкой, как Томас.

Я только сейчас заметил, что Бет без очков, глаза ее казались от этого маленькими, как у китаяночки, хотя китаянок я видел только на картинках. Я в нее втюхался уже по уши — но она не могла этого заметить по мне, потому что я тоже поморщился.

Мы со Званом стояли рядом в большой комнате на верхнем этаже и чувствовали себя довольно-таки неловко. Здесь не было печки, а на стенах не висели картины. Я дрожал от холода. Высокий торшер на деревянной ножке с завитушками и с абажуром из желтой блестящей материи слабо освещал комнату. В темном шкафу рядом с гигантской кроватью можно было встать во весь рост. Приятнее всего выглядели две большие подушки на кровати, сиявшие белизной.

Я подошел к окну, приоткрыл занавеску.

— Выключи-ка свет, Зван, — сказал я.

Зван выключил торшер.

Через стекло между двумя ледяными узорами я смотрел на свой собственный дом, на его темные окна. В мягком свете горящих фонарей мой дом выглядел очень красиво.

Зван подошел и встал рядом.

— Ты думаешь о маме? — спросил он.

— Нет, — сказал я, — с какой стати?

— Но я же имею право спросить?

— Нет, не имеешь.

— Прости.

— Вот было бы странно, — тихо сказал я.

— Что?

— Если бы я увидел сам себя в окне моего дома.

— Это было бы очень-очень странно, — сказал Зван, — потому что ты не можешь стоять одновременно и тут, и там. Ты балаболка, да?

— Мне наплевать, что ты считаешь меня балаболкой, — сказал я. — Я имею право думать, о чем хочу.

— Разумеется, — согласился Зван, — можешь думать о чем хочешь.

Зван помахал рукой дому на канале Лейнбан.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Я вижу тебя там в окне. И машу тебе.

Я хотел двинуть ему в бок, но он вовремя увернулся, прыгнул на большую кровать и в тот же миг залез под одеяло.

— Давай быстренько, — сказал Зван, — это отличная кровать. И у нас у каждого по грелке. Бет предусмотрела все.

— Пойду скажу ей спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Бет, — громко сказал я у закрытой двери ее комнаты.

— Не входи! — крикнула мне в ответ Бет. — Сначала надо постучаться. И тогда еще нельзя входить. Можешь войти только после того, как я скажу тебе «входи».

Я нажал на ручку двери.

— Нет! — заорала она.

— Но ты же сказала «входи».

— Ну ты и хитрец! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — повторил я.

По дороге в большую спальню я думал о Бет.

Как знать, может быть, она на свой манер тоже была ко мне неравнодушна. Иначе почему она так резко на меня реагировала?

Я залез в кровать и страшно испугался из-за горячей грелки.

— Елки-палки, какая горяченная!

Зван лежал ко мне спиной.

— Смотри, чтобы с нее не сполз носок, а то такой керамической грелкой можно здорово обжечься.

— Какой огромный носок, — сказал я.

— Это носок отца Бет.

Я ни о чем не спросил, лег на бок спиной к Звану и положил грелку себе под попу. Стало замечательно тепло. Я все больше и больше влюблялся в этот дом.

— У Бет тоже хорошая комната?

— Я туда вообще не захожу, — сказал Зван. — У нее комната с привидениями.

— А что Бет делает в комнате с привидениями?

— Почем я знаю.

— Там дохлые звери и черепа?

— Да нет, — сказал Зван, — ничего подобного. Кончай трепаться, я хочу спать.

— Я тоже, — сказал я, прислушиваясь к собственному голосу: в полутемной комнате он звучал так же странно, как голос Звана. — А тетя Йос классная. Она немножко твоя мама, да?

— Прекрати, а то я так не могу, — сказал Зван. — Ты вот как только замолчишь, так сразу и задрыхнешь, а я всю ночь буду лежать и размышлять.

— И о чем ты размышляешь?

— А у тебя не бывает, что ты всю ночь не спишь?

— Нет, никогда, — сказал я. — Это слишком долго. Я уже почти заснул. Но я не хочу засыпать. Пока спишь, пропускаешь очень многое.

— И что же ты пропускаешь?

— Например, то, что можно лежать в этой кровати и болтать с тобой. А почему ты иногда всю ночь не спишь?

— Нипочему.

— Мне сейчас так хорошо…

— Но не говори об этом, а то спугнешь.

Я заметил по каким-то признакам, что Зван не засыпает, и поэтому сам тоже не засыпал.

— Послушай, Зван… — сказал я и замолчал.

Кровать пришла в движение: Зван почесал себе зад или что-то в этом роде.

— А продолжение будет? — спросил он нетерпеливо.

— Раньше, знаешь… — и я снова замолчал.

— Раньше, — повторил Зван, — что было раньше?

— Раньше, до того как я влюбился в Бет…

— А ты что, влюбился в Бет?

— Если ты когда-нибудь скажешь ей об этом, если ты скажешь ей «Томас в тебя влюбился», то я так тебе вмажу, честное слово.

— А если она сама об этом узнает, что тогда? — спросил Зван. — Ты будешь думать, что это я рассказал.

— Хм, — сказал я. — Ну да. Раньше, когда я не был влюблен в Бет, я был влюблен в Лишье Оверватер.

— Кто это такая?

— Неужели ты не знаешь, кто это? — сказал я так громко, что сам испугался. — Она сидит передо мной, я недавно ущипнул ее за ногу, а потом был такой переполох… Ты что, спал?

— Теперь вспомнил, — сказал Зван. — Ты получил от учителя ни за что ни про что оплеуху, мы с тобой тогда еще и познакомиться не успели, я только знал…

— И он не знает, кто такая Лишье Оверватер! Неужели ты никогда не замечал, какие у нее красивые светлые волосы, а когда она сосет леденец, то на щеках появляются ямочки… А что ты хотел еще сказать?

— По-моему, — сказал Зван, — ты до сих пор влюблен в эту тощую девчонку. У Бет нет ямочек на щеках, когда она сосет леденец, — она кладет его в рот и терпеливо ждет, пока он растворится, потому что сосать она считает неприличным.

— Я сегодня подсмотрел в кухне, — сказал я. — Бет сунула палец в кастрюлю с супом и облизала палец, представляешь? Она не видела, что я подглядываю. Я ужас как влюблен в Бет. Лишье Оверватер ни разу не сказала мне ни единого слова, а Бет все время на меня ворчит — я балдею от ее ворчанья. Смешно, правда? Хотя нет, совсем не смешно… Но договори же наконец, что ты имел в виду, когда сказал «я только знал».

— Да ничего, — отмахнулся Зван.

— А ну говори.

— Ладно, — сказал Зван. — Я знал только, что у тебя умерла мама; я дико испугался, когда завуч рассказал это в классе.

— А, вот оно что, — сказал я.

— Расскажи про свою маму. А если не хочется, то не надо.

— Вообще-то неохота.

— Про то, когда она была жива, ты тоже не хочешь говорить?

— Когда мама была жива, она то и дело давала мне по башке.

— Томас, Томас, следи за своим языком.

— Буду говорить как хочу, ну тебя к черту, а то забуду, что хотел сказать.

— Мама, наверное, хотела научить тебя прилично себя вести?

— Не суй нос в чужие дела.

— Если ты не хочешь разговаривать о маме, ты скажи.

— Она здорово интересно рассказывала о том, что было раньше, она здорово болтала о других людях и про всех наводила критику, да, она любила только таких людей, про которых могла навести критику.

— Значит, тебя она любила больше всех?

— Помолчи, Зван, — я отодвинул горячую грелку подальше от себя, — зачем тебе все это знать?

— Рассказывай дальше — и потом я сладко засну.

— Да, только я уже не так хорошо все помню, во всяком случае, сейчас, — но я помню про то, как она болела. На Рождество — не на последнее, а в прошлом году. Доктор сказал, что у нее тяжелая форма гриппа и ей надо хорошо пропотеть, а когда он ушел, мама стала орать от боли, — ты точно хочешь об этом знать?

— Нет, — сказал Зван, — но уж раз начал рассказывать, расскажи до конца.

Какое-то время мы молчали.

— Черт возьми, — сказал Зван.

— Черт возьми, — повторил я, — ладно, расскажу. На следующее утро она пошла в больницу, и вечером в этой больнице, где на елке горела уйма свечек, она умерла. Я ее там видел. Папа не хотел брать меня с собой в палату. Но медсестра сказала, что так для меня будет лучше. Ты слушаешь?

До меня не доносилось ни звука, я сел и посмотрел туда, где должен был находиться Зван. Он исчез — наверное, залез под одеяло с головой.

— Ты тут? — спросил я.

— Отвали! Кто же, елки-палки, рубит такие вещи прямиком? — услышал я его сдавленный голос.

Зван начал разговаривать почти так же, как я.

— Завтра я хочу послушать «Sonny Boy», — сказал я. — Раз десять, не больше.

— Когда тетя Йос дома, то нельзя, — донеслось из-под одеяла.

— Почему?

— Ей это тяжело, у нее разыгрываются нервы уже при одном виде патефона.

— И она не любит, чтобы говорили про Ден Тексстрат, да?

Под одеялом раздался глубокий вздох.

— Прости, — сказал я.

— Прости-прости, — сказал Зван, — идиотское слово. Я вспомнил отличный стишок из книжки «Пиг-Паг-Пенгел»[12]. В полутьме прочитал его вслух:

«Прошу у вас прощения, —

Сказали мы учтиво,

Прошу у вас прощения,

Что вышло некрасиво!»

Горя от возмущения,

Сверкнул глазами он:

«Чтоб попросить прощения,

Скажите мне „пардон“!»

Из-под одеяла послышался приглушенный смех. Я вздохнул с облегчением.

— Ты хороший, Томми, — донеслось едва слышно из недр постели.

— Меня зовут Томас, — сказал я.

Кривой переулок

Среда, после уроков.

Мы со Званом шли рука об руку по тихой Калверстрат. На дверях некоторых магазинов висели таблички: «Закрыто ввиду нехватки угля» или «Звонить в дом № 53».

У биржи мы остановились посмотреть на двух старых кляч. Они были впряжены в повозку муниципальной службы. На спинах у них лежала тонкая попонка. Из широких ноздрей вырывался пар.

— Какие они жалкие, — сказал Зван.

— Они старые-старые, — сказал я, — и всегда или стоят, или плетутся.

Лошади заволновались от нашей болтовни. Подняли морды и зафыркали.

— Они любят друг друга, — сказал я. — «Хочешь я уступлю тебе мою попонку?» — фыркает одна, а другая отвечает: «Нет, это ты возьми мою».

Зван положил руку мне на плечо.

— На этом давай остановимся, — сказал он.

Мы неспешно брели по Дамраку. Вдали был виден Центральный вокзал.

— Давай кто первый добежит? — сказал я.

И мы как сумасшедшие помчались по белому тротуару.

Зван бежал быстрее, я все время видел только его спину, а когда мне казалось, что я вот-вот с ним сравняюсь, он еще прибавлял скорость, как будто ни за что не хотел, чтобы я его догнал.

— Фу-ты ну-ты, Зван, — крикнул я, — ты хочешь от меня удрапать? Но я тебя все равно…

Он размахивал на бегу руками, нырял между прохожими, бесстрашно запрыгивал на сугробы и при этом ни капли не боялся поскользнуться.

А меня вот здорово занесло, я грохнулся на коленки, с трудом поднялся и продолжил преследование; но я бежал уже совсем плохо, после падения так и не набрал скорость.

Зван исчез. Вот хитрец.

В главном зале Центрального вокзала я увидел его сразу же. Он стоял неподвижно среди людей, которые все куда-то шли. Забавно, что человек может броситься в глаза именно из-за того, что единственный стоит на месте. Я спокойно подошел к нему.

— Я дал тебе выиграть соревнование, — сказал я с кислой физиономией.

— А ты так хочешь победить? — спросил Зван.

— Еще бы, — сказал я, — особенно тебя! Весь день только об этом и думаю.

Я купил в кассе два перронных билета. Зван стоял у меня за спиной и непрерывно что-то бормотал себе под нос, я не понимал ни слова.

Я обернулся и спросил:

— Что ты там бубнишь?

— И зачем только я сюда пришел? — сказал Зван.

Но все же он пошел вместе со мной на один из перронов, все время мотая при этом головой: нет, нет, нет. На перроне мы сначала стали смотреть на поезд, из которого люди выходили. Потом смотрели на поезд, в который люди садились.

— Ненавижу вокзалы, — сказал Зван.

— А я люблю, — сказал я. — Но я терпеть не могу, когда другие уезжают, а мне нельзя.

— Но тебе ведь и сейчас нельзя.

— Это правда, — сказал я. — Но мне и не надо никого провожать. И еще: мы с тобой можем просто зайти в поезд, и он нас увезет. Когда придет кондуктор, я скажу: «Зван, покажи наши билеты!» А ты скажешь: «Томас, я думал, что они у тебя». «Послушай, Зван…» — отвечу я.

— Какая чушь, — сказал Зван.

— А ты не любишь чушь?

— Я обожаю чушь. Но не на вокзале.

Зван выглядел очень несчастным и напоминал маленького старичка, забывшего, за какими покупками он пришел в магазин.

Зван показал рукой.

— Там восток, — сказал он.

— Ну и что?

— Там Восточная Европа. В прошлом году мы с Бет приходили сюда каждый день. Встречали поезда с востока.

— Зачем?

— А вдруг. Красный Крест сказал: возможно, кто-то и вернется.

— А-а, — сказал я.

— Ну да, — сказал Зван.

— А что там, в Восточной Европе?

— Ничего, — сказал Зван.

Он посмотрел на меня и подмигнул так, как кроме него никто не умеет.

— Когда-нибудь я тебе расскажу, Томми.

Я не стал протестовать; мне показалось, сейчас неподходящий момент напоминать, что меня зовут Томас.

— Знаешь что, — сказал я, — пошли в читальный зал!

— Зачем?

— Там уйма книг. Можно читать до посинения, и совершенно бесплатно.

Идя от вокзала по Ниуверзейдс, мы вели себя как ненормальные. Раз двадцать переходили с одной стороны улицы на другую. На задней площадке переполненного трамвая висел — очень опасно! — какой-то дядька. Я толкнул Звана в бок и крикнул дядьке: «У тебя шнурки развязались!» Но Зван не засмеялся.

Мы пришли в детский читальный зал на Вейдестейх, громко топая, поднялись по широкой деревянной лестнице. Переговариваясь вслух, вошли в большой читальный зал, где выдавали книги.

Там было тихо-тихо. От испуга мы замолчали.

— Я здесь никогда не был, — вдруг сказал Зван.

Тетенька в сером шерстяном платье приложила палец к губам; она старалась приветливо улыбаться.

Я шепнул на ухо Звану:

— Ужасно много книг, да?

— Да, прилично, — прошептал Зван.

— Что вы здесь собираетесь делать, мальчики? — тихо спросила тетенька.

Я показал рукой на низкие столики и маленькие стульчики посередине зала и сказал:

— Мы сядем здесь читать.

— Тогда покажите ваши руки, — сказала она.

Мы показали руки.

— Иди вымой, — сказала она мне.

— А ему что, не надо? — спросил я сердито.

— Чистые руки мыть незачем, — сказала она.

Почему у меня руки были грязные, а у Звана чистые?

Ничего не понимаю — мы же в последние дни вели одинаковый образ жизни.

Минуту спустя я с чистыми руками и в забрызганных водой брюках сидел за одним из длинных низких столов напротив Звана. Кроме нас, детей в зале не было.

— Здесь можно читать сколько хочешь, — сказал я. — Но нельзя брать книги домой. Вон из тех шкафов можно, но для этого нужен читательский билет, а за него надо заплатить деньги, а денег у меня нет. Подожди, я сейчас принесу хорошую книжку.

Я встал, подошел к низкому шкафчику, присел на корточки, провел указательным пальцем по корешкам и быстро нашел «Пиг-Паг-Пенгел».

Зван внимательно осмотрел книгу.

В ней обалденные рисунки Ри Крамер и уйма стихов, которые я когда-то обожал. Если Зван скажет хоть одно плохое слово об этой книге, он у меня схлопочет.

— Стихи сочинил какой-то Пэ ван Ренссен, — сказал Зван. — Книжка для маленьких детей.

Зачем он так сказал? Он имел в виду, конечно, не книжку, а меня, что это я маленький. Ну почему ему хотелось испортить такой хороший день!

— А вчера вечером ты смеялся, когда я тебе читал стишок из этой книжки. Помнишь: «Горя от возмущения, сверкнул глазами он…»

Я решил не давать Звану по уху, потому что читальный зал — неподходящее для этого место. Дрожащими пальцами я нашел этот стишок и придвинул книгу, открытую на нужной странице, к Звану.

Зван прочитал стишок и несколько раз усмехнулся.

— А «Фритса ван Дюрена» у них здесь нет, — сказал я, — и забавных книг про Дика Трома и Питье Белла[13] тоже; они считают, что такие книжки нам читать не положено, потому что это мальчишки-безобразники.

— Кому — нам? Глупой малышне?

— Ну да, — сказал я.

— Цензура, — сказал Зван с презрением, — фу!

— У них здесь только книги о послушных детях. Однажды я спросил у библиотекарши, где стоит книжка «Бычок и Дылда»[14]. Она чуть не упала в обморок.

Зван хотел было что-то сказать, но прямо над нами появилась большущая голова библиотекарши; я страшно испугался — когда с кем-то болтаешь, то часто не замечаешь, когда к тебе подходят, ужас.

— Мальчики, — сказала библиотекарша, — здесь полагается сидеть тихо и читать, а то вы мешаете другим.

— А других тут нет, — сказал я.

— Почему здесь у вас цензура? — спросил Зван.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, мальчик, — сказала тетенька. — У нас производится тщательный отбор книг, с педагогической точки зрения, да-да, здесь есть книги, которые можно читать для развлечения, и книги поучительные. Мы отделяем зерна от плевел.

— А комиксы — это, конечно, плевелы?

— Не хочу о них даже разговаривать!

— А «Гекльберри Финн» у вас есть? — спросил Зван.

— Нет, — библиотекарша взглянула на Звана с испугом.

— Там рассказывается о мальчишке, который дружит с негром, — пояснил Зван, — о юном беспризорнике, который курит трубку и ругается с вечно пьяным отцом.

Библиотекарша сказала тихо-тихо:

— Лучше уходите отсюда!

— Но я только что дал ему прочитать один стишок в книжке с полки! — поспешно сказал я.

— Вы еще не доросли до того, чтобы посещать читальный зал.

— Идем, — сказал Зван, — я никогда не читаю больше одного стишка в день. Мы прочитали хороший стишок, Пэ ван Ренссен знает свое дело.

Выйдя на воздух, мы побродили по площади у библиотеки. По средам здесь собираются филателисты: марки покупают, продают, обменивают. Повсюду стоят хмурые деды. Под мышкой у каждого по толстому альбому, а на лице написано, что они никому и ничему не верят. Каждую марочку рассматривают с диким недоверием. Как все взрослые, играющие в игры (папа говорит, что коллекционирование — самая глупая разновидность детских игр), они терпеть не могут детей. Ненавижу амстердамских дедов, они вечно ругаются мне вслед на улице или сплевывают жевательный табак мне под ноги.

В эту среду у стариканов от холода носы стали лиловыми. Водянистыми глазками они смотрели на нас со Званом; у некоторых на голове была шапка с помпоном — наверняка сперли у своих внуков.

Старый-старый филателист, который вел рядом с собой велосипед, чуть не наткнулся на нас. Велосипед был ржавый, на руле висела пустая сумка, на багажнике сидел несчастного вида мальчик лет восьми в пальтишке, из которого явно вырос.

— Па-а-апа, это были мои-и-и м-а-арки, — хныкал мальчик, — я тебе не разрешал их продавать.

— Это его папа, — удивленно сказал я Звану, — а я-то думал, что по крайней мере прадедушка.

— Ты их укра-а-ал, — тянул мальчик сквозь слезы.

— Папа теперь купит хлеба и молока для всех своих двадцати детей, — сказал я.

Филателист так и не сел на велосипед, даже когда вышел на проезжую часть.

Зван смотрел этой парочке вслед, пока они не скрылись из виду.

Мы прислонились к дереву.

Зван не жаловался на холод. А я внушал себе, что мне тепло.

— Этот мальчишка сидел у папы на багажнике, — сказал Зван.

В ответ я продекламировал:

— Привет, мальчишка! Привет, малыш!

Ну как делишки? Куда спешишь?

— Я не мальчишка! — сказал меньшой. —

Я не мальчишка, ведь я большой!

Но Зван меня не слушал.

— А ты когда-нибудь сидишь у своего папы на багажнике?

— У моего папы? Ты чокнулся? Мой папа вообще не умеет ездить на велосипеде.

— А меня папа однажды посадил к себе на багажник, и мы доехали до самого Девентера, — сказал Зван задумчиво. — Во время войны.

— Да, — сказал я, — ты мне рассказывал. А зачем?

— Мы ехали к дяде Питу и тете Соне, они живут в Девентере. Дядя Пит — папин университетский товарищ, меня в честь него и называли Питом. Это было весной сорок первого года, мне было почти пять лет, папа всю дорогу что-то говорил, но я почти ничего не слышал, потому что сидел на багажнике и был сильный ветер. Мы ехали долго-долго, время от времени останавливались у какого-нибудь дерева.

— А почему вы не поехали на поезде?

— Дядя Пит позднее объяснил мне, что папа боялся ехать на поезде, он сказал, что папа по дороге слезал с велосипеда и прятался за дерево, когда навстречу попадались фрицы или люди в черной форме. Я не помню ни фрицев, ни черную форму, а деревья помню. Мы садились спиной к стволу, папа совершенно не спешил, иногда он гладил меня по голове, я первый раз в жизни был один на один с папой, и это было здорово. Я… э-э… как бы это сказать…

— Я это называю «балдел от счастья».

— Да, именно: балдел от счастья.

— А зачем вы ехали к дяде Питу и тете Соне? — спросил я.

— Тогда я и сам не знал. Папа мне говорил: ты должен набраться сил, ты слишком бледный, в Амстердаме здоровья не наберешься. А теперь я знаю, что он отвез меня к ним, чтобы они меня спрятали.

— Как это — спрятали?

Зван поглядел на меня.

— Ты что, не знаешь? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

Он долго смотрел на меня.

— Прятаться, — сказал он, — это значит жить в таком месте, где фрицы тебя не смогут найти, во всяком случае, если никто не выдаст. Дядя Пит — врач, у него большой дом, с большим чердаком, там и стояла моя кровать, а по вечерам я спускался вниз, а если все было спокойно, даже выходил на улицу, но мне не разрешалось уходить далеко: мне было велено все время оглядываться на дом.

Однажды я заблудился, искал дорогу домой целый час. Тетя Соня плакала, дядя Пит сердился, но по-доброму. Я жил у них еще целый год после освобождения.

— И ты не ходил в школу?

Зван медленно помотал головой.

— Ты не замерз? — спросил я.

Он опять помотал головой.

— Я тоже не замерз.

— Дядя Пит учил меня по вечерам, я быстро научился читать. Каких только книг я не прочитал! В первые годы я не понимал, почему я там живу, а потом начал их расспрашивать.

— И о чем ты их расспрашивал?

— О папе с мамой. Я иногда не мог заснуть, потому что не мог вспомнить, как они выглядят.

— Да ты что? Твои собственные папа с мамой?

— Тебе-то было уже восемь, когда у тебя умерла мама.

Зван посмотрел на меня. Он мне что, завидует?

— Я тебе не завидую, — сказал он, — но я видел своих родителей последний раз в четыре года, а то, что видел в четыре года, потом забываешь.

Шагая следом за Званом, я думал о том, что сегодня не просто среда; мне казалось, что это может быть любой день недели, совершенно безразлично какой, хоть четверг, хоть пятница — один черт, это был просто-напросто день наш со Званом.

Что же такое случилось с его папой и мамой?

Я не задавал никаких вопросов; он шел впереди меня, время от времени что-нибудь мне показывал и смеялся. Вокруг было столько смешного! Можно было бы посмеяться над кошкой, которая сидела в детской коляске, одетая в свитер, и над собачкой, которую отовсюду гнали, когда она хотела поднять ножку. Но смеяться не хотелось, я совсем не смеялся.

По Вейзелхрахт мы шли рядом молча. Зван после долгой прогулки имел довольно несчастный вид, надо было его развеселить.

На углу Фокке Симонсстрат мы остановились.

Я не люблю эту улицу — на ней большие мальчишки со скуки иногда швыряются камнями. Но на нее выходит отличный узкий переулочек — по нему можно выйти на канал Лейнбан и там вздохнуть с облегчением.

— Знаешь этот кривой переулок? — спросил я.

— Нет, — сказал Зван, — я не знаю этого кривого переулка.

— Это страшшшный переулок, это жу-у-уткий переулок, умрешь со страху, — сказал я. — Идем, пробежим по нему бегом.

— Какая в этом радость? — проворчал Зван. — На кой черт мне этот жуткий переулок, у меня и так хватает забот.

Мы свернули в переулок.

— Это даже не переулок, — сказал Зван, — это щель между домами.

Он положил руку мне на плечо — может быть, так ему было менее страшно.

— Не робей, Званчик, — сказал я, — ведь я с тобой!

Переулок делает несколько поворотов. Завернув за первый из них, я понял, что приходить сюда вообще-то не стоило. Перед нами стоял, прислонившись широкой спиной к грязной кирпичной стене, Олли Вилдеман.

Я резко остановился, Зван наткнулся на меня.

Олли Вилдеман кидал старый теннисный мяч в глухую стену, потом ловил его с безразличным видом одной рукой и бросал снова. Рядом с ним стоял незнакомый мальчишка, на голову выше Олли Вилдемана, который и сам был не маленький. Мальчишка тоже кидал о стену мячик. Казалось, они нас не видят. Но я-то все понял.

— Так, — сказал я Звану, — валим отсюда.

Незнакомый мальчишка уронил мячик, Олли Вилдеман поддал его ногой, и мяч медленно подкатился к нашим ногам. Зван наклонился и хотел бросить мяч обратно.

— Не трожь своими еврейскими лапами, — пробурчал Олли Вилдеман, не удостоив нас взглядом.

Но Зван уже подтолкнул мяч.

Олли Вилдеман медленно поднял его.

— Иди сюда, Томми, — сказал он, — давай-ка вылижи мячик дочиста!

Я привык, что он задирает меня в школе, но это было что-то другое.

— И не подумаю, — прохрипел я.

Незнакомый мальчишка расхохотался.

— Тебе уже двенадцать лет, Олли, — сказал я, — что за детские глупости.

Это я сказал зря.

Олли не любил, когда ему напоминали о том, что ему двенадцать лет, а он учится в четвертом классе. Он посмотрел на меня злющими глазами. Другой мальчишка достал из штанов свою пипу, грязной правой рукой потряс ее, чтобы не замерзла на холоде, и пописал на глухую стену — получилась шикарная струя; в соревновании, кто дальше пописает, он бы наверняка выиграл.

— А ну покажи свою пиписку, — сказал он Звану.

— Бежим, Томас, — сказал Зван, — быстро.

Я побежал за Званом и споткнулся. Зван поднял меня. Мы бежали со всех ног, я чувствовал спиной, что Олли Вилдеман со вторым мальчишкой бегут по пятам.

По улице Фокке Симонсстрат шел точильщик, с трудом толкавший свою тележку. Мы подбежали к нему, а Олли Вилдеман кричал нам вслед:

— Чтоб ты сдох, еврей паршивый!

— Вам помочь? — спросил Зван у точильщика.

— Молодцы, ребята! — сказал точильщик. — Молодцы!

Мы толкали его тележку, а точильщик шел за нами и, насвистывая, спокойно сворачивал самокрутку.

Я толкал тележку, глотая слезы.

— Ты чего? — сказал Зван. — Все в порядке, город есть город, а хулиганы есть хулиганы.

— Я часто реву, — сказал я, — не обращай внимания. Они ушли?

— Я их не вижу, — сказал Зван, — но боюсь, что они никуда не ушли.

Ночные приключения

Мы со Званом сидели в кровати. Спины опирались на мягкие подушки, у ног были грелки, ладони лежали на одеяле. По моей просьбе горел ночник.

— Оттого, что тепло ногам, не мерзнут руки, — сказал я, — странно, да?

— Потрогай ногу рукой, — сказал Зван.

Я взялся рукой за ногу. Рука не почувствовала тепла, нога не почувствовала холода.

— У меня руки и ноги одной температуры, — сказал я.

Зван откинул одеяло и подтянул одну ногу.

— Это потому, что нога твоя собственная. Вот потрогай мою ногу — почувствуешь.

Я взял его за ногу.

— Ого, — сказал я, — какая теплая!

— А у тебя рука холоднющая, — засмеялся Зван.

Мы снова накрылись одеялом.

— Я никогда не был дома у Олли Вилдемана, — сказал я. — Я никогда не ел у него горохового супа.

— Знаю, — сказал Зван и толкнул меня локтем.

Зван — еврей, подумал я, как и старик Мостерд.

Во время войны Мостерд носил на пальто желтую звезду. Тетя Фи объяснила, что во время войны фрицы отправили всех евреев в Польшу и заставляли работать там в лагерях. Зван — тоже еврей, и его мама с папой, наверное, до сих пор в лагере.

— Они работают в Польше? — спросил я.

— Кто? — не понял он.

— Твои папа с мамой.

— Нет, — сказал Зван.

— Почему же они не возвращаются?

— Они погибли.

— Погибли? От чего? Их убили фрицы?

— Ладно тебе, — сказал Зван, — перестань.

— Но почему?

— Что почему?

— Почему их убили?

— Их убили, потому что у них было больше половины еврейской крови, из их бабушек и дедушек больше половины были евреями.

Я прекратил расспрашивать. Зван знал все, я не знал ничего — приходилось с этим смириться.

— Родители моего папы умерли уже давно, — заговорил я вновь. — А мамины родители живут в Меппеле, в ужасно маленькой квартирке. Однажды я провел у них целый день. Они вообще ничего не говорят, только чего-то там возятся в этой своей квартирке в Меппеле. А что значит «еврей»? Авраам, и царь Давид, и Ионафан, и Моисей — они все были евреями, да ведь?

— Откуда ты знаешь эти имена?

— Я ходил в воскресную школу, — сказал я с гордостью. — Там рассказывают интересные истории.

— Из Ветхого Завета, конечно, — сказал Зван. — Там от первой страницы до последней говорится о древнем народе.

— Началось все с Адама и Евы, да?

— Да-да.

— Адам и Ева были евреями?

Зван засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Никогда об этом не думал, — сказал он.

— Если Адам и Ева были евреями, значит, мы все евреи?

— Нет, — сказал Зван, — в какой-то момент вышел сбой.

— Ты не хочешь разговаривать?

— Да ладно тебе.

— А фрицы что, злились на евреев?

— Глупо звучит.

— Они воевали друг с другом — фрицы и евреи?

Зван вздохнул.

— Нет, — сказал он, — они не воевали друг с другом. В лагерях у немцев были винтовки и прочее, а у евреев — самое большее старые зубные щетки. Их просто уничтожали. Их уничтожали, когда с них уже нечего было взять.

— Откуда ты все это знаешь?

— В Девентере мне ничего не рассказывали, потому что боялись — ведь еще шла война, дядя Пит и тетя Соня сами многого не знали. Больше всего мне рассказала Бет. Когда я после войны пошел с ней в Девентере гулять, она сказала: как странно ты идешь. Да, Томас, ходить по длинным улицам тоже надо учиться, просто так взять и пойти не получится. Бет сказала: ты разучился ходить, а чему ты научился? Читать и писать, да? Я ответил Бет: читать я умел уже в пять лет. А почерк у меня такой же хороший, как у дяди Пита.

— Ты такой умный, Зван.

— Да ну прямо, умный! Книги, книги и книги — что мне оставалось. В какой-то момент я вообще перестал выходить на улицу. Читал до умопомрачения. По вечерам за столом дядя Пит спрашивал: что ты сегодня прочитал? И я ему рассказывал. После этого он занимался со мной арифметикой и историей или еще чем-нибудь.

— А ты читал книжку «Питье Белл»?

Зван помотал головой.

— Дядя Пит разрешал мне читать что угодно, — сказал он. — Я читал «Айвенго» — толстенная книга, не поднять. Там одна героиня — красавица-еврейка по имени Ребекка; как ни странно, мне в голову не пришло, что я точно такой же еврей. И еще я читал «Гекльберри Финна», эту книжку я понял только с четвертого раза, но больше всего она мне понравилась в первый раз, когда я еще ничего не понимал.

— А я вот «Фритса ван Дюрена» прочитал раз двадцать, — сказал я. — Теперь понимаю ее слишком хорошо; я так хорошо ее понимаю, что мне от нее уже никакой радости.

— Я читал даже книжки для девочек.

— Да, здорово, — радостно подхватил я, — я жутко люблю девчоночьи книжки.

— Я читал «У мамы под крылом». Там вредненькие сестрички устраивают на чердаке театр. Так здорово — я пока читал, забывал все на свете, и про эту вонючую войну вообще не думал.

— Ну ты, Зван, и выражаешься.

Зван засмеялся.

— Мой папа ничего мне не рассказывал, — сказал я. — Наверное, не знает, с чего начать.

— Когда война кончилась, — сказал Зван, — был огромный праздник, в Девентере люди танцевали на улицах и на всех площадях, и везде все оранжевое[15] и красно-бело-синее[16], я был счастлив, как идиот, а дядя Пит и тетя Соня сидели дома, они сказали мне, чтобы я не слишком радовался, и только тут я их наконец спросил: а мама с папой вернутся? Тогда они мне ответили: мы каждый день пишем в Красный Крест, мы не знаем, где они, может быть, они вернутся… А ты веришь в «может быть», Томас?

— Фиг его знает.

— «Может быть» — это все равно что «не может быть». Они не вернулись. Мне сказали: дядю Якоба тоже забрали, завтра сюда приедет Бет, будь с ней поласковее и, пожалуйста, не задавай лишних вопросов.

— А ты к тому времени уже забыл Бет?

— Да, Бет я уже забыл.

— Наверное, здорово было с ней снова увидеться?

— Я подумал: какая зануда, ну почему моя двоюродная сестра такая зануда.

— Бет не зануда, — рассердился я.

— Да, я знаю — девчонки, которые сначала кажутся занудными, как раз самые классные.

— Она уже тогда была такая строгая?

— Очень строгая, да. Я у нее все выспрашивал. И она сказала: их уничтожили, Пим, их нет в живых, твоих мамы с папой и моего папы. И я подумал: не так уж она и переживает. И еще Бет сказала: ты еврей, Пим, после этой войны ты всю жизнь будешь евреем, и я тоже. Понимаешь, Томас, Бет наполовину еврейка, но она сказала: теперь мой папа сидит внутри меня, он там будет всегда, и потому я — полтора еврея. Я ничего не понимал, я не понимал, почему моих маму с папой и ее папу убили.

Зван перевернулся на бок и теперь лежал ко мне спиной.

— Самое ужасное, — услышал я его голос, — что я-то сам ничего не видел и ничего не пережил — ни голодную зиму, ни облавы, я никогда не видел, как евреев уводят из дома, во время войны я вообще не знал, что я еврей, я не помню, как выглядела мама… А как выглядела твоя мама?

— Я не обращал на это внимания, — сказал я.

— А если ты зажмуришься, ты ее увидишь?

Я крепко зажмурился. Чтобы сделать Звану приятно, потому что ничего от этого не ожидал. Думать и видеть — разные вещи.

— Ты чувствуешь ярость оттого, что она умерла?

Моя мама умерла от инфекции. А к инфекции трудно относиться с яростью. Вообще-то я не уверен, что это была просто инфекция.

— У моей мамы всегда были влажные ладони, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Она жутко часто таскала меня за нос.

— В последний раз я видел их в четыре года, — сказал Зван. — Я помню папины руки, его длинные пальцы с черными волосками, и еще он всегда носил темный костюм, а когда сердился, то говорил тихим-тихим голосом. По утрам в моей комнате на чердаке у дяди Пита с тетей Соней, когда я только-только начинал просыпаться, но еще не открывал глаз, мне часто виделась его спина и серая шляпа, он вез меня на багажнике в Девентер.

Тут Зван смолк и перелег на бок, спиной ко мне.

— А вот мама, — заговорил он через некоторое время, — ох, с мамой намного труднее, у меня было столько тетушек, что я путался, когда пытался ее вспомнить: то у нее рыжие волосы, то дурацкая шляпка на голове, то шляпа с перьями… Да, когда я старался вспомнить маму, я сразу оказывался в комнате, полной щебечущих тетушек, и кто есть кто, и кто из них мама? Я вспоминал, как одна из них сидела на краешке моей кровати и рассказывала коротенькие истории или делала разные фигуры из веревочки, натянутой на пальцах. Но как она выглядела? Мне не хочется ее вспоминать или у меня не получается? Дядя Пит и тетя Соня не показывали мне ее фотокарточек. А теперь у меня есть ее фотокарточки, они стоят в комнате Бет. Я боюсь на них смотреть.

Я задумался. У меня умерла только мама — не так уж много, но я и с этим не мог разобраться.

— У меня осталась Бет, — сказал Зван. — И еще у меня остался дядя Аарон. Дядя Аарон живет далеко-далеко, в Америке, он шлет мне много писем, ох-ох-ох, от его писем у меня болит голова, он пишет на смеси голландского и английского, болтает, как сорока.

— Как это — болтает в письме?

— Да, болтает, — сказал Зван, — это возможно.

— Почему Олли Вилдеман ненавидит евреев?

— Думаю, добрая половина его бабушек и дедушек ненавидит евреев.

Я тоже лег на бок, спиной к Звану. Мне надо было о чем-нибудь подумать, а то не смогу заснуть. Ничего не приходило в голову. Но мне все равно показалось, что голос Звана разбудил меня.

— Бет, — сказал Зван, — очень много рассказывала мне про Ден Тексстрат. Но я совершенно не помню ни комнат, ни кухни, ни туалета, помню только лестницу — как-то раз я поднялся по ней, держась обеими руками за перила. Почему я это помню, а остальное забыл?

Зван в первый раз в жизни заговорил со мной про Ден Тексстрат. Я вмиг проснулся.

— Я там был на твоем дне рожденья, — сказал я, — когда тебе исполнилось четыре года, это мне Бет рассказала. Странно — я иногда вспоминаю большую комнату, полную людей и огней, и я вижу твоего папу, и тебя у него на коленях, и мы все слушаем «Sonny Boy». Как ты думаешь, я это фантазирую или так правда было?

Зван засмеялся.

— Да, — сказал он, — я сидел у папы на коленях, но где это было — не помню. И кто там был — не помню.

— А меня ты не помнишь?

— Нет, — сказал Зван.

— Почему?

— Забыл — ничего не помню о комнатах в нашем доме, помню лестницу, я поднимаюсь, держась обеими руками за перила, наверху никто не стоит, за мной никто не идет, я один.

Больше мы не произнесли ни слова.

Мы оба думали о светлой комнате на Ден Тексстрат, о празднике в этой комнате, о смеющихся веселых людях, которых нет в живых. Звану больше уже ничего не нужно было рассказывать. И мне тоже. Мы могли разговаривать о чем угодно, если бы захотели. Но нужды в этом не было.

Мне снилось, что я иду по длинному коридору без дверей в поисках туалета. А его нигде нет, прямо чокнуться можно. Но потом я проснулся. Мне срочно надо было в уборную — вот и все.

Я прокрался к двери, тихонько открыл ее, включил свет в коридоре и обернулся посмотреть на Звана. Его голова лежала неподвижно на большой подушке, левая ладонь, прикрывавшая щеку, подрагивала, так что я подумал: он знает, что я на него смотрю.

Но Зван спал сном младенца.

Голова на большой подушке казалась бледной и маленькой. Он, конечно, не знал, что я на него смотрю. Если бы он сейчас открыл глаза, я бы страшно испугался.

Я босиком спустился вниз.

На первом этаже я пописал; я так перехотел, что сейчас даже дрожал. Я осторожно открыл кран над маленькой раковиной.

Да, Бет, я, как пай-мальчик, вымою руки, подумал я; то, чему ты меня научила, я делаю, даже когда ты не видишь.

Я держал руки под краном и оттого, что вода текла холодная как лед, ругался про себя ужасно.

Стараясь не скрипнуть дверью, я вошел в заднюю гостиную. Мне хотелось посмотреть на мой дом на канале Лейнбан. Из нашей спальни из-за морозного узора на стеклах ничего не было видно, а здесь в камине теплился огонек.

Я подошел к окну и посмотрел на свой дом. Окна были темные.

Папа в Германии, мама умерла.

Не знаю почему, но я вдруг страшно забеспокоился. Может быть, папа больше не вернется, подумал я. Ведь там, в Германии, его запросто могут убить. Что за мысли у тебя в голове, парень, ты что, рехнулся, папа обязательно вернется, ведь он обещал!

Как я себя ни уговаривал, это не помогало, я с ума сходил от страха.

Темные окна нашего дома оставались темными. Папы уже давно нет в живых, а мне никто не решается об этом рассказать. Я даже подумал: надо побежать домой и позвонить в дверь, и звонить так долго, что папа услышит звонок там, в Германии.

Я отвернулся от окна, сделал несколько быстрых шагов, наступил на штанину пижамы и грохнулся на пол с криком «елки-палки!».

И чуть не умер от страха, когда услышал голос тети Йос:

— Кто это там? Кто это?

Я поднялся и ответил:

— Это я, тетя Йос. Мне захотелось в туалет.

Тетя Йос приоткрыла дверь. Она была одета в черное, как днем. На шее у нее был шерстяной шарф. Из-за черной одежды ее голова казалась белой, как у призрака.

Она увидела меня.

Но видела ли она, кто я?

— Я уже иду спать, тетя Йос, — сказал я.

— Я упала, — сказала она. — Зачем вы сюда пришли?

Она обратилась ко мне на «вы». Что-то здесь было не так.

— Я Томас, вы ведь меня помните?

— Где я? — спросила она.

— Вы дома, — сказал я и засмеялся; я сам слышал, что это нервный смех.

— Я спала? — спросила она.

— Да, — сказал я, — сейчас ночь, все спят.

Она замотала головой.

— Нет-нет, — сказала она, — нет.

— Совершенно точно, — сказал я.

— Я упала, — сказала она снова. — Я так страшно испугалась… Но я ведь не падала?

— Вы не падали, — сказал я. — Это я упал. Запутался в пижаме.

Она опять замотала головой.

— Честное слово, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Томас, — сказала она, — это ты?

— Да, я.

— Подойди сюда.

— Вы сердитесь?

— Подойди же.

Я медленно-медленно подошел к ней. В гостиной было не совсем темно, потому что сюда проникал свет из тетиной комнаты.

Она протянула мне руку.

— Потрогай, — сказала она.

Я осторожно взял ее за руку — рука была ледяная.

— Какой ты, малыш, теплый, — сказала тетя. — Может быть, у тебя температура? Но ведь ты не болен. Почему ты бродишь по дому?

— Вы напугались?

— Ты напугался?

— Я так часто пугаюсь, — сказал я, — что мне уже по фигу.

— Тебе хорошо с Пимом?

— Он такое трепло, — сказал я.

— Пим — трепло? Интересное слово. И о чем вы с ним треплетесь?

— Обо всем на свете.

— А спите вы достаточно?

— Да, иногда мы спим.

Она рассмеялась.

— Вам сейчас тоже надо лечь и сладко заснуть, — сказал я.

— Да, многие так говорят; они говорят: ночью надо сладко спать, как будто это так легко. Я бы хотела, чтобы это было легко, а ты?.. И что же тебе рассказывает Пим?

— Всякие там байки, — отмахнулся я. — Он хвастун. Все знает лучше меня.

— Ах вот как… И ты из-за этого расстраиваешься?

Я кивнул.

— Зайди ко мне в комнату, у меня тепло.

— Нет, — сказал я, — лучше не надо.

— Заходи.

Тетя Йос повернулась и медленно пошла к своему дивану. Я пошел за ней и сел поближе к огню.

Я сидел и смотрел на горящие угли.

— Какая долгая зима, — сказала тетя Йос.

Я словно очнулся ото сна и посмотрел на нее. Тетя Йос скинула левой ногой правую тапочку и правой ногой левую. Завернулась в одеяло и устроилась поудобнее, прислонившись к трем подушкам.

— Бет тебя не обижает? — спросила она.

— Обижает, — ответил я.

Она взглянула на меня удивленно.

— Она не разрешает мне входить к ней в комнату.

— Там неуютно. Я туда тоже никогда не захожу.

— Зван говорит, что там много фотокарточек.

Тетя Йос посмотрела на меня, не поворачивая головы. При слабом свете ночника она была похожа на королеву из сказки.

— Меня Бет ненавидит, — сказала она.

— Не может быть, — сказал я, — с какой стати?

— А ты что, не заметил?

— Ни разу.

— Она меня ненавидит, потому что я еще жива, а ее отец погиб.

Тетя Йос посмотрела на меня немного странно.

— Ты знаешь, что произошло с ее отцом? — спросила она. — Мы с тобой об этом никогда не говорили, ты не задаешь лишних вопросов — молодец, тактичный мальчик.

— Я знаю от Звана, — сказал я.

Тетя Йос кивнула.

— Бет меня ненавидит, — сказала она, — потому что все мои братья и сестры остались в живых. А оттого что она ненавидит меня, она ненавидит и себя. На самом деле она хорошая девочка, Томас. Ведь это пройдет, правда?

Я задумался. Мне и в голову не приходило ненавидеть папу, оттого что мама умерла.

— Это глупо со стороны Бет.

Тетя Йос тихонько засмеялась.

— Зван спит, — сказал я.

— А мы нет. Ты любишь спать?

— Я не люблю лежать без сна. А когда сплю, то ничего не замечаю.

— А я почти совсем не сплю, — сказала она.

— Но вы же проснулись, когда я грохнулся, — сказал я. — Если человек не спит, то он не может проснуться.

— Мне всю ночь снится, что я в этом доме. Когда я сплю, мои мысли все равно здесь.

Она закрыла глаза.

— А вам когда-нибудь снится, что вы не спите?

— Хороший вопрос… — Она снова посмотрела на меня. — В моих снах дом становится таким огромным, что я не могу найти выхода, и комнат в нем становится больше, чем на самом деле, и по ним ходят люди, которые уже давно все умерли. Но зачем я тебе это рассказываю?..

— Рассказывайте, пожалуйста, — сказал я, — я слушаю.

— А тебе когда-нибудь снится, что твоя мама жива?

Я пожал плечами.

— По-твоему, это странный вопрос?

— Мне никогда не снятся сны.

— Человеку сны снятся всю ночь.

— Нет, наверно, что-то все-таки снится, совсем под утро.

— Остальные сны ты просто забываешь. А ты не боишься засыпать?

— Нет, чего бояться-то.

Тетя Йос вытащила из-под подушки малюсенький носовой платочек и высморкалась беззвучно. Это она очень хорошо умела.

— Ты меня по-прежнему так смешишь! — сказала она в нос.

Что-то я не заметил, чтобы она смеялась. Сейчас у нее в глазах были слезы. Но это от сморканья, а не от плача, слава богу.

— Тебе обязательно надо время от времени разговаривать с кем-нибудь о маме, Томас, — сказала тетя Йос.

— Кто это сказал?

— Не я.

— Тогда кто?

— Ах, малыш, о чем это мы с тобой говорим! Ведь я так переживаю за вас — за Звана, и за Бет, и за тебя, а вы думаете, что я переживаю только за себя; я уже с утра начинаю бояться ночи, а вы делаете вид, будто всё в порядке, за стенами этого дома никто ничего не знает, и война кончилась, а скоро и продовольственные карточки отменят. И чего я жалуюсь… Иди спать, после моей глупой болтовни ты заснешь крепким сном.

Я встал и пошел в гостиную.

— Что ты обо мне думаешь? — услышал я за спиной ее вопрос.

Я пробормотал в ответ что-то неопределенное и поскорее свалил.

Подтянув пижамные штаны, я поднимался по лестнице, шагая через ступеньку.

Наверху я наткнулся на Бет — и чуть не умер от неожиданности.

Она стояла в своей голубой ночной рубашке и выглядела еще более грозной, чем обычно.

— Что это такое, Томас? — спросила она. — Что ты делал внизу?

— Ходил в туалет, — сказал я.

— Расскажи это кому-нибудь другому, — сказала она. — Я слышала, как вы разговаривали.

— Это уже после туалета, — сказал я.

— И о чем вы разговаривали?

— Обо всем на свете.

— По ночам мама должна спать, и ты тоже, от тебя у нас в доме столько беспокойства. Ты наверняка пописал мимо унитаза, так что мне завтра опять придется мыть пол.

— У тебя странные пальцы на ногах.

Бет посмотрела на мои ноги.

— Тебе обязательно надо было это сказать? — спросила она.

Я показал ей свои руки.

— Вымыл чисто-чисто.

— Не верю. У тебя ужасно грязные ногти. Ты выдумываешь. Ты вообще все выдумываешь. Врешь направо и налево.

— Иногда я не вру.

— Я не собираюсь выяснять, когда ты врешь, а когда нет, Томас.

Я замерз стоять на площадке. Скрестил руки на груди и обхватил свои плечи. Грозная Бет — вот это мне повезло! Оттого что она бранила меня, я весь дрожал от радости.

— Можно мне посмотреть фотокарточки у тебя в комнате?

— Ни за что. Ты везде устраиваешь такой кавардак. И держишь нож в левой руке, а вилку в правой, хотя не левша. Вот Пим левша, но если не знать, то никогда не заметишь. Ты ничем не интересуешься, за столом говоришь с набитым ртом, вытираешь ноги полотенцем для лица, весь перемазываешься вареньем, а когда что-нибудь говоришь, то это всегда звучит грубо, даже если ты не говоришь ничего плохого. Ты безнадежен, Томас.

— У тебя есть плюшевый мишка? — спросил я.

Бет изо всех сил замотала головой.

— Ты никогда не скажешь мне «входи», если я к тебе постучусь? — спросил я.

Теперь она не стала мотать головой, а улыбнулась. Но это мог быть и нервный тик.

— Ты завтра пойдешь в школу?

— Послезавтра.

Я засмеялся.

Бет тоже засмеялась. Вдруг она сказала:

— Не смейся так глупо.

Я перестал смеяться.

— Мама говорила что-нибудь странное? — спросила она.

Взрослые чего только не говорят. Иногда странные вещи, иногда нет… больше я ничего не мог сказать. Я пожал плечами.

— Твоим воспитанием никто не занимался, да?

— Папа покупал мне хорошие книжки. Я жутко замерз, можно я пойду спать?

— Ты любишь Пима?

— Чего?

— Ты его любишь?

— Делать мне больше нечего.

— Что он тебе рассказывает о дяде Аароне?

— Ваш дядя живет в Америке, да?

— Что он о нем рассказывает? Пим часто получает от него письма, очень часто, но он не дает их мне читать.

— Ты что, злишься?

Бет пристально посмотрела на меня.

— Ты всегда злишься?

— Нет, сейчас мне, наоборот, весело. Разве не заметно?

— Правда?

Она взяла меня за ухо, зажала мочку между большим и указательным пальцем и долго не отпускала. От счастья у меня потемнело в глазах.

— Ты лопоухий, — сказала она, — ты это знаешь? А Пим не разрешает к себе прикасаться.

— Даже брать за ухо?

— Даже за ухо. Мама однажды прижала его к себе, так он посмотрел на меня с таким ужасом в глазах! А ты когда-нибудь к нему прикасаешься?

— Иногда даю ему тумака.

— Иди, грубиян! — сказала Бет. — Иди спать!

Она ущипнула меня за ухо, покраснела, повернулась и пошла к себе.

— Завтра я постучусь к тебе, — сказал я.

— И не думай! — сказала она резко.

В холодной спальне с морозными цветами на окнах я посмотрел на Звана.

Он видит сны, думал я, а завтра их забудет. Это не страшные сны. Если бы сон был страшный, я видел бы это по его лицу.

Я прыгнул в кровать, забрался под одеяло. Грелка совсем остыла. Но рядом со мной лежал теплый сонный Зван — значит, под одеялом не так уж холодно. Я потер ногу об ногу.

Зван не проснулся от моих движений. Ну и хорошо. Только старики просыпаются, когда этого не надо.

Я подумал: никогда и ни за что не буду больше ходить ночью в туалет.

Комната Бет

Четверг, утро. В классе все как обычно. Мне совершенно не было неприятно оттого, что за мной сидит Олли Вилдеман.

На доске учитель написал: «Пекарь печет для нас хлеб, а когда он не печет для нас хлеб, он спит».

Это дурацкое предложение нам было велено переписать в тетрадку. Я сделал это в полминуты. Повернулся к Олли Вилдеману и увидел, что он написал еще только несколько слов, и они танцевали кто во что горазд на почти пустой странице его тетрадки. Олли Вилдеман писал, высунув кончик языка.

— Надо время от времени облизывать перо, — сказал я ему шепотом, — тогда получается лучше.

Он облизал перо, так что на языке осталась чернильная линия, и скорчил физиономию. Медленно положил перо и еще медленнее поднял руку.

— В чем дело, Оллеке-Боллеке[17]? — спросил учитель.

— Можно я подкину угля в печку?

Он меня не продал.

— Давай, Оллеке, — сказал учитель, — я люблю, когда ты занят делом.

Насвистывая, Олли Вилдеман пошел к печке и взял кувшин для угля. В классе он чаще всего отличный парень. А во время физкультуры я его боюсь. В огромном физкультурном зале мне всегда кажется, что его лапищи достанут куда угодно. Но вообще-то в школе и рядом со школой он совершенно не похож на того хулигана в кривом переулке.

Зван в четверг был тих и молчалив. Во время большой перемены он пошел гулять один. А мне дал ключи от дома.

Я съел в кухне два бутерброда — они лежали и ждали меня на красивой белой тарелочке.

Бет не было дома.

Дверь между гостиной и комнатой тети Йос не была задвинута полностью.

Я заглянул в ее комнату.

Тетя Йос лежала на диване с закрытыми глазами. У нее было такое лицо, будто она говорила: я закрыла глаза, и ты меня не видишь, потому что меня тут нет.

Не воображай, подумал я, прекрасно я тебя вижу.

Я осторожно задвинул дверь, щели не осталось. Оттого что в соседней комнате спала эта чудаковатая чужая тетушка, я не чувствовал себя одиноким в темной гостиной.

После уроков, в четыре часа, мы со Званом пошли домой вместе. Он до сих пор не сказал ни слова. Я обхватил его за плечи. Он не противился. Бет сказала мне ночью: «Пим не разрешает к себе прикасаться». Ни ей, ни тете Йос. Почему он не оттолкнул мою руку? Потому что хорошо ко мне относится или от безразличия?

Лишье Оверватер шла в сторону Хохе Слёйс. Наверное, по маминой просьбе в магазин. Она шла одна, потому что у Элшье Схун был грипп.

Я страшно испугался, когда она вдруг поскользнулась и упала.

Я остановился, Зван остановился.

Не так часто приходится видеть, как падает девочка. Мальчишки в ту холодную зиму падали сплошь да рядом. А девочки — другое дело. Они бегают мелкими шажками по физкультурному залу и так размахивают руками, что кажется, будто они танцуют.

Глупая девчонка эта Лишье Оверватер.

Мне было плевать на то, что она растянулась на льду. Я уже втюхался в Бет, и Лишье Оверватер меня не волновала.

Я снял руку с плеча Звана и, задрав нос, прошел мимо нее, на ходу заметив, что она спешно натянула подол на колени. Она была мне до лампочки. Пусть все об этом знают. Я сурово прошел мимо.

Я дошел уже до Хохе Слёйс, а Зван все еще не догнал меня. Я остановился, обернулся и увидел, что Зван помогает Лишье Оверватер подняться.

Стоит на минуту отвернуться, и сразу начинают происходить ужасные вещи.

Мало того, что Зван помог ей подняться, — я увидел, что они весело болтают; она улыбалась и что-то говорила.

Лишье Оверватер разговаривала с мальчишкой.

Как такое могло быть?!

Лишье Оверватер пошла дальше. Зван крикнул что-то ей вслед — от волнения я не мог разобрать, что именно. Она остановилась, обернулась и тоже что-то крикнула, но от волнения я, елки-палки, опять ничего не разобрал.

Зван разговаривал с ней так приветливо, что я стал ревновать к Лишье Оверватер. И я ужасно ревновал к Звану, из-за того что с ним приветливо разговаривала эта вредная девчонка.

Зван шел ко мне, куда более радостный, чем все последнее время. Я сжал кулаки: может быть, я сейчас дам ему тумака, а может быть, нет.

— У нее ботинки на кожаных подметках, — весело крикнул Зван, — ее отец сапожник, кожаные подметки — это красиво, но очень скользко.

— Ты вонючий бабник, — прошипел я.

— Чего?

— И о чем же ты, засранец, трындел с этой вонючкой?

— Прости, пожалуйста, — сказал Зван обиженно, — но тебе придется для меня перевести, что ты сказал.

Я принялся его передразнивать:

— Есть, ваша честь, сейчас для вашей милости переведем.

— Да, пожалуйста.

— Козел, — заорал я, — я тут стою его жду, и чего ради я его жду? Лучше вернусь к тете Фи, меня достал твой дом, вы все психи, а ты сам всю ночь крутишься в кровати и пердишь!

— Ты неравнодушен к Лишье, да ведь? — сказал он.

— Не твое собачье дело, я первый ее заметил, только попробуй сказать, что это не так, знаешь, кто ты? Ты… ты…

— Скажи, кто я, — улыбнулся Зван, — я не против.

Я не знал, что сказать. Я видел, что Зван все понимает. Тогда я и сам понял. И неожиданно для себя заревел.

Я развернулся и побежал прочь.

Никто не заметил, что я реву. Когда просто-напросто быстро бежишь по морозу, от этого тоже наворачиваются слезы.

Я звонил и звонил в звонок. Дверь мне открыли не сразу. Я потопал на грубой циновке в передней, чтобы стряхнуть снег.

На верху лестницы никого не было.

Я снял пальто, бросил его на пол и помчался к комнате Бет. Громко постучался.

— Входи, — сказала Бет игривым голосом.

Я сделал глубокий вдох и вошел.

В комнате было волшебное зимнее освещение, потому что на окнах висели тюлевые занавески. Бет сидела на кровати, положив ногу на ногу, и читала толстенную книгу. Она даже не подняла головы. Рядом с ней стоял включенный электрический обогреватель.

— Ты сама сказала «входи», — проворчал я. — Ты ведь сказала «входи».

Бет подняла голову.

— Помни, что ты пришел ко мне в гости, — сказала она, — так что веди себя прилично, не ругайся, не ковыряй в носу и не отдирай корки с ссадин на коленях. Что с тобой, ты плакал?

Я замотал головой.

Она засмеялась.

— И ничего тут нет смешного.

— Ах ты малютка, — пропела она таким голосом, будто говорила с ребенком, — и почему же мы плакали?

— Не нуди, — огрызнулся я.

Бет подняла палец, предупреждая:

— Еще одно нелитературное слово — и я тебя выгоню отсюда.

И громко захлопнула книгу.

— Как тебе нравился моя комната?

Ого, это же была девчоночья комната. Первая в моей жизни. И надо же — оказавшись в ней, я даже не осмотрелся.

Я принялся оглядываться.

Для тринадцатилетней девчонки комната была дико большая. Кровать занимала совсем мало места, на круглом столе стояло много фотокарточек в серебряных рамках. Не очень-то уютная комната; пожалуй, комната Бет была слишком богатой. Я сел в старое кожаное кресло, положил ногу на ногу и сказал:

— Ничего себе.

— Можешь все осмотреть.

— Лучше спокойно посижу.

Честно сказать, я чувствовал себя жутко неловко. Указательным пальцем я попытался незаметно стереть с лица следы слез — и все время прислушивался, не поднимается ли по лестнице Зван.

— Зван хочет, чтобы я от вас уехал, — сказал я и чуть не разревелся снова.

— Ты сочиняешь, — сказала Бет.

— Почему ты так думаешь? — сказал я.

— На Пима это не похоже — он предпочитает не решать за других.

— Ты любишь Звана, да?

— Он задавака и упрямец, — сказала Бет.

— Правда?

— Иначе я не стала бы этого говорить.

— Ты говоришь только то, что думаешь?

— Да. А ты?

— Ты считаешь меня вруном?

— Не знаю.

— А я не считаю себя вруном.

Я встал и подошел к столу. Никогда я не видел столько фотокарточек в одном месте. Я сел на стул с высокой спинкой и стал рассматривать снимки.

— А можно их трогать?

— Руки у тебя чистые?

— Нет.

Бет вздохнула.

Я взял в руки одну из самых больших фотокарточек.

Ее невозможно было запачкать, потому что она была под стеклом.

Изображение была коричневатым.

Я увидел трех маленьких мальчиков, они сидели на заборе, за ними был луг без коров. Они были одеты по-дурацки — так, как раньше наряжались в церковь по воскресеньям. Штанины чуть ниже колена, под ними черные-пречерные гольфы и такие же черные ботинки, на шее — твердые воротнички и мягкие галстучки.

В таком костюме, подумал я, невозможно играть.

На снимке было очень воскресное настроение. Я не люблю воскресенье, даже несмотря на то, что не надо идти в школу. Папа говорил, что по воскресеньям вся наша страна превращается в церковь. По радио звучит только благочестивое пение. По воскресеньям я даже боюсь ругаться.

Я не заметил, как Бет встала у меня за спиной. Вздрогнул, когда она сказала у самого уха:

— Только ни о чем не спрашивай.

— Три маленьких мальчишки, — сказал я.

— Ты о чем?

— «Три маленьких мальчишки сидели на заборе» — знаешь такую песенку? «Три маленьких мальчишки в коротеньких штанишках…»

Бет на секунду рассмеялась, потом сказала сердито:

— Я что тебе сказала?

— Ни о чем не спрашивать. Но ведь я ни о чем и не спросил.

— Спросил, по-своему.

Я показал на мальчишку справа:

— Этот похож на Звана.

Показал на среднего:

— Этот, самый маленький, глупо улыбается.

Показал на мальчика слева:

— А этот безобразник.

Я так ни о чем ее и не спросил — и поэтому гордился собой.

Бет показала на мальчишку справа:

— Это дядя Давид, отец Пима.

Она показала на мальчика слева:

— Этот безобразник — дядя Аарон, младший из троих. Она показала на среднего мальчика:

— Этот самый маленький, да, правда, — это Якоб, мой папа.

— Прости, пожалуйста, — сказал я.

— За что я должна тебя простить?

— Что я сказал о твоем папе, что он глупо улыбается.

— Но он и правда глупо улыбается.

— А теперь можно спрашивать?

Бет кивнула.

— Ты похожа на своего папу.

— Это не вопрос.

— Ты тоже считаешь, что похожа на папу?

— Тем, что я маленького роста?

— Ты не маленького роста.

Бет кивнула в сторону фотокарточек на столе.

— Смотри дальше, — сказала она, — и помалкивай.

Я так быстро переводил взгляд с одной фотокарточки на другую, что ни одну не видел отчетливо. Тут были снимки дам с красивыми бусами на шее и мужчин с гладко выбритыми щеками. Многие мужчины были в очках, а женщины все без очков. Если мужчина и женщина были сфотографированы вместе, они весело улыбались, а если поодиночке, то тоже улыбались, но не так весело. Я заметил несколько фотокарточек аккуратно одетых детей. Они не улыбались, они смотрели в объектив сердито или серьезно. Я их понимал. Я когда фотографировался, тоже смотрел сердито, и фотограф сказал мне: «А ну-ка, парнишка, улыбнись!»

— Их никого нет в живых.

Я снова посмотрел на фотокарточку у меня в руках.

Бет постучала пальцем по бледному мальчику слева.

— Только он жив, — сказала она.

— Да, — сказал я, — их всех убили в Польше, да?

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказал Зван.

— Пим?

— Да.

— Тебе?

— Мне.

— Когда?

— В кровати.

Она посмотрела на меня с гневом во взгляде.

— Звану нельзя было об этом рассказывать? — спросил я.

— Разумеется, можно.

Бет осторожно взяла фотокарточку в круглой рамке.

— В городе их теперь совсем не встретишь, — сказала она. — В их домах живут другие люди. У них нет могил. А ты часто ходишь на могилу к маме?

Я поставил фотокарточку с троими мальчишками на место.

— Знаешь, Восточное кладбище от нас очень далеко, — сказал я. — Туда можно доехать на девятом номере. Но я не знаю, где ходит девятый номер.

— Твой папа часто разговаривает о маме?

— Никогда.

— А кто-нибудь другой разговаривает о твоей маме?

— Тетя Фи очень часто разговаривает о моей маме.

Бет кивнула.

— Скажи папе: я хочу все узнать о маме, все-все.

Она дала мне фотокарточку улыбающейся женщины:

— Это мама Пима.

Я долго на нее смотрел. У нас дома в ящике кухонного стола тоже лежит мамина фотография, на которой она улыбается, а в ушах у нее точно такие же дурацкие сережки, как у мамы Звана.

Улыбающиеся женщины похожи друг на друга.

— Она улыбается, — сказал я.

— Вижу, — сказала Бет, — я же не слепая.

— Зван часто смотрит на мамину фотокарточку?

— Никогда.

— Я тоже никогда. Все фотокарточки лежат в коробке из-под обуви. Кроме одной. Которая лежит в ящике, рядом с ножницами, поэтому я ее часто вижу: я не убираю ее в коробку, потому что тогда придется открыть коробку, а я тогда начну их все рассматривать.

Я отдал фотокарточку Бет и снова взял в руки троих мальчиков на заборе.

— Три маленьких мальчишки, как ты говоришь, — сказала Бет. — Здесь на заборе дяде Аарону четыре года, папе пять, дяде Давиду семь. С моей мамой они познакомились в университете. Дядя Давид стал врачом, дядя Аарон уехал в Америку, потому что Голландия казалась ему слишком маленькой, а университет — слишком трудным, а мой папа стал адвокатом. Мама была влюблена во всех троих по очереди. Сначала в дядю Давида, потом в дядю Аарона, потом в маленького Якоба, которого считала самым милым, в моего папу, — он был коммунистом.

— Что это такое?

— Точно не знаю. Папе нравился коммунизм, он говорил: это же здорово, что в России все называют друг друга товарищами, там все люди равны, как и должно быть.

— А где спали твои родители — в той кровати, где спим мы со Званом, да?

— Как-то раз во вторник, — сказала Бет, — папу забрали. Даже не немцы, а двое голландских полицейских. Я была в школе. Как я испугалась, когда увидела, что занавески задернуты! Я побежала наверх, мама сидела в углу полутемной комнаты на полу. Она только мотала головой и не могла говорить. Ты чего смотришь?

— Я смотрю на тебя.

— Не надо. После того вторника я поняла, что такое война. Некоторые до сих пор ни о чем не знают. После войны одна женщина на улице спросила у меня: что с твоим отцом? Я его давно не встречала.

— А почему они его забрали?

— Потому что считали его опасным коммунистом. Потом оказалось, что он к тому же и неопасный еврей. Его депортировали в Польшу — и там его убили, как и дядю Давида с тетей Минни, и всех остальных дядь и теть — папиных двоюродных братьев и сестер, и еще много кого, и никто не говорит, за что, а я хочу знать, за что, ты ведь тоже хочешь? Во время войны бабушка мне сказала: не разговаривай об этом с мамой. Так что мы с мамой никогда не разговаривали о папе после того, как его забрали. Я просыпалась каждую ночь и думала: мама не спит, она лежит одна в большой кровати, мне тоже нельзя спать, это нехорошо, что я сплю.

Бет посмотрела мне в глаза.

— Мама не еврейка, это могло бы спасти папу: евреев, женатых на голландках, они иногда оставляли в покое, правда, не всегда, — немцы делали что хотели, они уничтожили безумно много людей, безумно много детей и младенцев, причем не исподтишка, а в открытую, им это разрешил их фюрер. Иногда я скучаю по тому времени, потому что я тогда все время думала: папа вернется. Я и теперь часто думаю: папа жив, он вернется, — и чуть не задыхаюсь от страха, потому что знаю, что это неправда.

— А ты знала про Звана в Девентере?

— Знала. Дядя Давид отвез Пима в сорок первом году в Девентер, он видел все в черном свете, но сам не хотел скрываться от немцев, он остался в Амстердаме и ни разу не ездил в Девентер — боялся, что для Пима это может быть опасно.

Бет принялась переставлять фотокарточки и делала это долго-долго.

— Бет, — напомнил я, — я еще здесь.

— Осенью сорок второго, — сказала Бет, — в день еврейского праздника Йом-Кипур была облава на евреев, и дядю Давида с тетей Минни забрали, а через неделю их дом разграбили, я это видела, дом на Ден Тексстрат, здесь за углом.

Она посмотрела мне в глаза.

— В последний раз я видела дядю Давида за несколько недель до облавы, он принес нам патефон с пластинкой, кое-какие драгоценности и три коробки из-под обуви, полные фотокарточек, — все это он оставлял нам на сохранение до возвращения Пима. «Надо было тебе уже давно уехать в Америку, к Аарону», — сказала тогда мама, а он ответил: «Что делать амстердамцу в Америке? Я всегда был амстердамцем, а теперь я еврей; раньше я об этом не задумывался, о том, что я еврей, а вот Пим после войны пусть поедет к Аарону в Америку, пожалуйста, Йос, помоги ему в этом!» Дядю Давида и тетю Минни отправили в лагерь Вестерборк. Оттуда их увезли в Польшу.

Бет больше не смотрела в мою сторону.

— Их там уничтожили. Мы со Званом после войны время от времени ходили на Центральный вокзал, туда прибывали поезда с востока, иногда из них выходила какая-нибудь худая-худая женщина или худой-худой мужчина, кто-то из встречающих бросался им на шею со слезами, но сами эти люди никогда не плакали.

Она повернулась ко мне.

— Когда мне исполнится восемнадцать, я перееду в Палестину — там собираются создать еврейское государство; я буду работать в кибуце, буду вместе с теми, кто остался в живых. Все тети и дяди с маминой стороны ведут себя так, будто ничего не произошло. Милая Йос, говорят они маме, у тебя опять порозовеют щеки. Ты когда-нибудь видел, чтобы у мамы были розовые щеки?

— Никогда, — сказал я громче, чем было надо.

Я рассматривал фотокарточки, весь стол был уставлен улыбающимися лицами.

Бет пошла обратно к кровати, взяла свою толстенную книгу и села поверх одеяла читать. Он раскрыла книгу и принялась читать дальше, а ее черные волосы закрыли ей лицо, так что я ее не видел.

Бет рассказала мне свою историю, и я ее выслушал.

Имел ли я право оставаться влюбленным в нее?

Раз уж я втюхался в нее по уши, ничего не поделаешь.

Я хотел ей что-то сказать. Но не сказал. Сказал только:

— Этот мой глупый папа никогда мне ничего об этом не рассказывал.

Думаю, она не слышала моих слов.

В дверь постучали, не слишком громко.

— Войдите! — сказала Бет.

Зван совершенно спокойно вошел в комнату. Глянув на Бет, он усмехнулся и пожал плечами. Повернулся ко мне, провел рукой по волосам и сказал:

— Прости меня, пожалуйста, Томас, прости меня.

За что мне было прощать его? Это я его обругал, а не он меня.

Зван подошел к столу. Без секундного колебания взял фотографию своей мамы и стал на нее смотреть; Бет продолжала спокойно читать, а я чесал колено с коркой на ссадине. Зван осторожно поставил мамину фотокарточку среди других.

Бет подняла голову.

— Что вы здесь делаете? — спросила она строго.

Зван подмигнул мне.

Я не засыпал и думал: что же такое смерть? Смерть — это не темнота. Если закрыть глаза, становится темно, но эту темноту можно видеть. Смерть — это ничто, даже не темнота. Но что такое ничто? В пустой коробочке ничего нет. Значит, если открыть пустую коробочку, то увидишь ничто? Может, и так. Ничто существует. Все мертвые где-то есть.

Зван крутился в кровати. Наверное, он думал о том же.

— Что значит «умер», Зван?

— Это значит, что ты больше не живешь, — сказал Зван со вздохом.

— А человек полностью исчезает, когда умирает?

— Пока люди тебя помнят, ты не совсем умираешь.

— Но мертвые нас уже не помнят, да?

— Не помнят, — сказал Зван.

— А что такое «ничто», Зван? Ничто существует? Но почему всё — это не ничто? Почему есть звезды, почему есть луна, почему есть солнце, почему есть люди и животные?

— Если бы не было солнца, — сказал Зван, — то ничего бы не росло, а если бы ничего не росло, животным нечего было бы есть, а если бы не было луны, можно было бы заблудиться в лесу.

— Ты надо мной смеешься?

— Просто я сам не знаю. И никогда не узнаю. Поэтому не волнуюсь по данному поводу.

— Ты знаешь, что ничто можно увидеть?

— Это как? И где же?

— Если открыть пустую коробочку и посмотреть в нее, то увидишь ничто.

— Да, — сказал Зван, — если бы не это ничто, то в коробочку ничего бы не получилось положить.

Зван засмеялся, кровать затряслась.

— Ты намного умнее меня, Зван. Но это ничего, ведь есть люди, еще более умные, чем ты.

— Да уж надеюсь, — сказал Зван.

— Мне не спится — я все думаю и думаю.

— Бет тебе много всего порассказала, так ты не принимай это близко к сердцу, Томми, все будет нормально.

— Сегодня я чуть не обозвал тебя проклятым евреем.

— Ну да.

— Ты за это сердишься на меня?

— Если бы ты был евреем, а я нет, я бы рано или поздно тоже мог тебе так сказать.

— Правда?

— Правда. Я не такой уж паинька, Томас. И еще я предатель.

— Почему это ты предатель?

— Не хочу говорить.

— Ух, я тоже так много чего не хочу говорить.

— Что именно?

— Дурацкий вопрос, не скажу. Если чего-то не хочешь говорить, то ты этого и не скажешь. А ты когда-нибудь врешь? Мой папа считает, что говорить — это всегда врать.

— Чего-то не говорить — это иногда тоже врать.

— Скажи что-нибудь, не соврав!

— Не могу.

— Почему? Ну скажи!

— Я предатель.

— Нет, ты врешь, ты не предатель.

— Честное слово.

Я очень плохо его слышал, поэтому повернулся на другой бок и увидел, что он спрятал голову под подушку.

— Ты мне друг, Зван?

Подушка пошевелилась. Что он сделал — помотал головой или кивнул?

Кот из дома — мыши в пляс

Пятница, около пяти вечера. Мы все были в комнате у тети Йос. Она вот-вот должна была отправиться к своим родственникам в Харлем, где пробудет до воскресенья.

Тетя Йос стояла посередине теплой комнаты в зимнем пальто. Она уже три раза его снимала, и три раза Бет заставляла ее одеться снова.

— Не поеду, — сказала тетя Йос. — Не могу бросить вас здесь одних.

— Поедешь, — сказала Бет.

— Почему, милая моя, ну почему я должна ехать?

— Потому что у дверей тебя ждет такси, — сказала Бет. — Ты там немножко развлечешься.

— Я не хочу развлекаться.

— Ты тут сидишь безвылазно у себя в комнате, это нелепо, ты же не старуха. Они тебя очень любят.

— Я не хочу, чтобы они меня любили.

— Ты поедешь, — сказала Бет решительно.

Зван взял чемодан, а я — сумку с подарками. Мы спускались по лестнице от комнаты тети Йос до передней очень долго, потому что тетя Йос несколько раз разворачивалась и норовила подняться обратно наверх. Но в конце концов мы все же вышли на улицу, где на морозе стояло такси.

— Мне очень жаль, — сказала тетя Йос водителю такси, — но вы зря приехали.

— Вы не зря приехали, — сказал Зван, — она поедет с вами.

— Я не могу оставить детей одних, — сопротивлялась тетя Йос, — они будут безобразничать. А вдруг они заболеют?

— Если мы заболеем, то найдем дома уйму таблеток, — сказал Зван.

Водитель открыл перед тетей Йос дверцу.

— Вы собираетесь безобразничать, молодые люди? — спросил он безразлично.

— Разумеется, — ответил Зван.

Никогда в жизни не видел человека, который садился бы в такси так неуклюже, как тетя Йос.

— Вы об этом еще пожалеете, — сказала она напоследок.

Мы смотрели вслед такси и махали.

Тетя Йос смотрела на нас в заднее окно и не махала.

Бет стояла на площадке второго этажа, скрестив руки, и дожидалась нас. Пока что безобразничать было невозможно.

— Для нас это праздником не будет, — сказала она, — мы займемся проветриванием матрасов и уборкой в вашей комнате.

Какое-то время мы как придурки делали то, что велела Бет. Потом мы со Званом вместе залезли в ванну мыться. Мы пели песни, разученные в школе, и другие; Зван поет очень чисто, мне это так надоело, что я нарочно стал время от времени давать петуха. Мы вовсю брызгались, и от мыльной воды у нас щипало глаза.

Когда стемнело, Бет прочитала нам вслух сказку о девочке, у которой не было рук.

Мы со Званом сидели на полу перед камином.

Бет сидела на стуле у стола. Книжка сказок братьев Гримм лежала у нее на коленях. Читая, она низко склонялась над книгой и из-за этого казалась меньше, чем обычно. Она читала так тихо, что я едва ее слышал.

— Тсс… — сказал я Звану.

— Я и так молчу, — ответил Зван.

Закрыв глаза, я слышал голос Бет лучше. Теперь она шептала мне прямо на ухо, и я ничего не пропускал.

Это была замечательная сказка.

Глупый мельник нечаянно продал свою дочь черту. Черт велел ему отрубить ей кисти рук. Девушка сказала: отрубите мне, батюшка, руки, я ваша дочь и должна вас слушаться. Мельник со слезами на глазах отрубил дочери руки. Дочка тоже горько плакала, и черт потерял над ней власть, потому что от слез она стала совершенно чистой, а если человек чист, то его так любит Бог, что черт уже не может причинить ему зла. Девушка убежала из дома мельника, вышла замуж за доброго-предоброго короля, который подарил ей две серебряные руки, но черт все еще не мог успокоиться. С помощью всяких там записочек он так всех взбаламутил, что когда девушка родила сына, добрый-предобрый король подумал, что это не его сын, и велел своей матери укокошить и девушку, и ребенка. Так что, выходит, король был не таким уж добрым-предобрым. Девушка сбежала от короля (я в нее успел уже по уши влюбиться, несмотря на ее холодные серебряные руки) и стала жить вместе с сыном у одного ангела, она каждый день молилась, Богу это сильно нравилось, и он сделал так, чтобы у нее выросли новые руки.

Как только у девушки опять появились руки, Бет прекратила чтение.

— Неужели они просто так взяли и выросли? — спросил я.

— Да, просто так взяли и выросли, — сказала Бет. — После этого она смогла давать сыночку оплеухи и гладить по головке, когда он плакал.

— Там этого не написано, — сказал Зван, — ты выдумываешь!

— А у сыночка было имя?

— Конечно, — сказала Бет, — девушка назвала его Горемыкой. Ей так нравилось это имя! Когда он смеялся, она спрашивала: почему ты так веселишься, Горемыка?

— Почитай, пожалуйста, дальше, — попросил я.

Бет стала читать дальше.

После долгих поисков король нашел своих жену и сына, он поцеловал их, посадил малыша Горемыку себе на колени, так что кончилось все хорошо.

Когда Бет отложила книгу, мы со Званом все сидели и радовались услышанному.

— Я бы очень хотел, чтобы меня звали Горемыкой, — сказал я.

— Все бы хотели, — сказала Бет.

— Тебе понравилось, Зван? — спросил я.

— Руки не могут вырасти заново, — сказал Зван.

— Пим, — сказала Бет, — ты ничего не понимаешь в сказках.

— Руки прекрасно могут вырасти заново, — сказал я. — Почему бы и нет? Ранки же со временем зарастают.

— Конечно, — рассмеялась Бет. — Вот ты понимаешь.

Я с гордостью посмотрел на Звана. Он обиженно глядел в пол, и я чувствовал себя победителем.

В субботу после уроков, около двенадцати, мы со Званом бежали из школы во весь опор, и никакие хулиганы не смогли нас догнать.

— Давай сходим к тете Фи, — предложил я Звану, когда мы уже спокойно шли по Галерее, — по субботам тетя Фи дает уроки кройки и шитья девочкам из МУЛО[18], очень здорово, эти девочки чуть-чуть старше Бет и болтают про такие вещи, что ой-ой-ой, почти все, и по крайней мере одна из них жутко смущается.

— Да-да, — сказал Зван, — смущающиеся девочки — это самое интересное.

— Но только имей в виду, — сказал я, — если тетя Фи заведет шарманку про нашу новорожденную принцессу[19], то не строй рожу. Тетя Фи без ума от этой принцессы, она даже послала поздравительную открытку ее маме Юлиане.

— Как мило, — сказал Зван. — Ладно, не буду строить рожу, если она заведет шарманку про принцессу.

Тетя Фи сидела с гордым видом у печки. На ногах у нее были красные носки, так что я зря волновался. Я-то боялся, что Зван увидит ее большую босую ногу с красными пятнами, он бы ух как распереживался.

Сегодня у тети Фи на уроке было три ученицы, все тихони. Я не сердился на Звана за то, что он так долго на них таращился. Одна из них теребила какую-то блузку, другие две как пай-девочки сидели за швейными машинками. На нас они не обращали внимания. В отличие от тети Фи, которая пристально рассматривала Звана.

— Как хорошо, — сказала тетя Фи, — что я наконец-то могу познакомиться с твоим другом.

Зван не слушал тетю Фи. Он поедал глазами девушку, теребившую блузку. Она смотрела на него большими голубыми глазами, и я сделал вывод, что Зван на самом деле донжуан.

— Ах, — сказала тетя Фи, обращаясь к Звану, — я все знаю, даже представить себе невозможно.

Голубоглазая девушка пыталась вдеть нитку в иголку. При этом она скосила глаза — так, как может скосить глаза только голубоглазая девушка, и на секунду я так жутко влюбился в нее, что даже забыл, в кого я на самом деле влюблен, хоть я и знал, что быть без ума сразу от двух девушек нельзя, так не полагается, потому что, когда вырастешь, можно жениться только на одной, а не на двух или трех. Зван почесал затылок. Он, как и я, прибалдел от этой тихой косоглазой девушки.

— Это был настоящий кошмар, — сказала тетя Фи. — Война есть война.

Теперь Зван перевел взгляд на тетю Фи.

— Простите, — сказал он, — я невнимательно слушал, что вы говорите?

— В детстве, — рассказывала тетя Фи, — у меня был знакомый мальчик, такой, как ты, мы часто гуляли вместе, наверное, мы дружили. Потом я его часто встречала на Амстелвелде. А теперь больше не встречаю, это так странно — я видела его на Амстелвелде каждый понедельник, а во время войны его забрали, потому что он был… потому что он был такой же, как ты, малыш, так что радуйся, что ты остался в живых.

— А у тебя из носа капля свисает! — закричал я девушке с иголкой и ниткой.

Она вытерла нос, сердито посмотрела на меня, и я громко расхохотался.

— Нам еще надо купить хлеба, Томас, — сказал Зван.

Мы сломя голову бросились вниз по лестнице и выскочили на улицу. Тут мы чуть не попали под колеса велотележки Хейна. Бедняга с риском для собственной жизни сделал резкий поворот и врезался в фонарный столб, после чего грохнулся на затвердевший снег. И со смехом остался лежать.

Мы со Званом помогли двухметровому великану встать на ноги.

— Ребята, — сказал Хейн, — сегодня воскресенье! Здорово, да?

— Сегодня суббота, Хейн, — сказал я.

— Суббота — тоже здорово, — сказал Хейн. — Хотите прокатиться, да?

Когда мы залезли в кузов Хейновой велотележки и стали смотреть в небо, чтобы не видеть, как опасно он едет, я сказал Звану:

— Глупая у меня тетя, да?

— Да нет, — сказал Зван. — Нас многие пугаются — те, кто что-то слышали, о чем раньше не знали или не хотят знать. Это ты ей обо мне рассказал?

Я помотал головой:

— Это тетя Йос.

— Да, конечно, — сказал Зван, — как я не догадался.

— Когда тетя Фи смотрит на меня, — сказал я, — она видит полусироту и уже плачет. А ты полный сирота, ты даже втройне сирота. А чего ты так пялился на этих девчонок?

— Они с нами не разговаривали, — сказал Зван.

— Так то же девчонки! — сказал я.

— Они учатся шить и кроить — а зачем?

— Чтобы в будущем ставить заплаты на брюки мужу и шить из старых отцовских костюмов одежду для своих десяти детей. Вот они и учатся, Зван.

Зван усмехнулся.

Я посмотрел вбок; мимо нас вплотную проезжал гигантский грузовик, так что я снова стал смотреть в небо.

— Я отвезу вас на набережную Эй! — крикнул Хейн.

— Нет, Хейн, высади нас на площади Фредерика!

Я смотрел на Звана. Дико трясясь в этой тележке с колесами без шин, он глядел в небо и казался совершенно расслабленным.

— Твой старик еще надавал тебе оплеух, Хейн? — спросил я.

— He-а, пальцем не тронул, ни сегодня, ни вчера.

— Стареет твой отец, да?

— Папа стареет, папе уже тяжело меня лупить.

Хейн умирал со смеху.

— Осторожно, Хейн! — крикнул я.

На площади Фредерика он затормозил так резко, что велотележка чуть не перевернулась на скользкой мостовой.

Ближе к вечеру мы со Званом стояли в нише при входе в какой-то дом. Бет стояла на улице чуть дальше и нетерпеливо ждала нас. Я подсчитывал свои монетки по десять и двадцать пять центов, Зван подсчитывал свои, и результат был совсем неплох.

— У нас куча денег, — сказал я. — Ты человек экономный?

— Сегодня — нет.

— А у Бет хватит денег?

— У Бет есть целый кошелек, полный монет.

Я даже присвистнул.

— Это будет великий день, — сказал я. — Я не хочу в «Синеак», давайте сходим в настоящий кинотеатр, большой, с бархатными сиденьями. Там показывают фильмы для любого возраста. Что ты хочешь — фильм с музыкой или с драками?

— Хочу на фильм, где дерутся и поют.

Идти по городу вместе с Бет было совсем не так, как без нее. Для тринадцатилетней девочки она шла немыслимо большими шагами, так что нам была видна только ее спина. Время от времени она оборачивалась к нам и кричала: «Сегодня я устраиваю себе выходной!» или: «Сегодня я ни из-за чего не расстраиваюсь!»

— Мы идем в кино! — крикнул я ей. — В настоящий кинотеатр.

— Я плачу! — крикнула Бет.

— Она платит, — сказал я Звану.

— Какая она сегодня веселая, а? — сказал Зван.

— Я от тебя без ума, Бет! — крикнул я, когда она уже перешла через Вейзелстрат, а мы еще стояли на тротуаре.

Она обернулась:

— Что ты говоришь? Я ничего не слышу!

Потом помахала нам и засмеялась.

Я не стал повторять того, что сказал.

— Она прекрасно все услышала, — сказал Зван.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Она засмеялась, — сказал Зван. — А смеется Бет два раза в год.

— Может быть, она не смеется, когда ты рядом.

— Может быть.

— А почему ты ни в кого не влюбляешься?

— Мне нравится Лишье, — сказал Зван, — ты же знаешь.

Вот тебе и на. Я рассердился.

— Сегодня я ни из-за чего не злюсь, — сказал я.

Машин больше не было, мы могли перейти через улицу. Пока мы переходили, я шепнул Звану на ухо: «Скажи ей потихоньку, что я в нее втюрился».

— И не подумаю, — сказал Зван.

Бет дала нам по две лакричные конфетки — два черных кружочка на ледяной ладони.

— А у тебя в твоей Барлеусовской гимназии уже есть дружок, Бет? — спросил я.

Бет со Званом посмотрели на меня в недоумении. Наверняка посчитали, что это глупый вопрос, и решили не отвечать.

Я пробил каблуком ботинка слой твердого снега, пока рылся в кармане в поисках носового платка, — платки всегда куда-то прячутся, когда они нужны. Когда я опять поднял глаза, то увидел, что Бет и Зван все так же пялятся на меня; делать им, что ли, больше нечего…

— В кино все всегда целуются до одурения, — сказал я. — А я еще никогда не целовался до одурения… а вы?

Я сам не понимал, с чего это меня понесло, но я задал свой дурацкий вопрос прежде, чем успел подумать.

— Сегодня я ни из-за чего не расстраиваюсь, — сказала Бет.

Она провернулась и пошла вперед.

— Что это на тебя нашло, Томми? — спросил Зван, когда мы шли дальше следом за Бет.

— Дурак я. Теперь она меня, наверное, будет ненавидеть, — сказал я. — Что мне делать? У нее нет сумки, которую я мог бы понести. Когда она на меня смотрит, мне кажется, что у меня из носа сопля свешивается. А о чем вы с ней вообще-то разговариваете?

Зван пожал плечами.

— Не вредничай, Зван, расскажи мне, тогда я буду знать, как разговаривать с такой вот девочкой.

— Иногда она читает мне свой дневник.

— Правда? И про что она там пишет?

— Про то, как поссорилась с мамой. Она читает об этом так красиво, будто это сказка, совсем забываешь, что речь идет о настоящей ссоре у нас в доме.

— Бет читает вслух лучше всех на свете. А она читает тебе все, что пишет?

— Какое там!

— А про меня она в дневнике пишет?

Зван усмехнулся.

— Это не смешно, Зван, скажи мне честно.

— Томми то и Томми се, — сказал Зван. — Я знаешь как ревную!

От счастья я примолк. Хотя я терпеть не могу, когда меня называют Томми, мне было жутко приятно, что в дневнике у Бет я Томми, а не Томас.

Напротив «Синеака» на улице Регюлирсбрестрат в маленьком кинотеатре шел «Али-Баба и сорок разбойников»[20]. К счастью, на него пускали без ограничения возраста.

Мы долго стояли в очереди. Мой нос несколько раз тыкался в черные волосы Бет, и она не обращала внимания, потому что когда стоишь в очереди, то такое бывает.

Девушка в униформе провела нас в зал. Мы сидели совсем близко от экрана. В зале было дымно, потому что все курили как ненормальные. И еще здесь рыгали, харкали и кашляли.

Бет сидела между нами.

— Попроси этих курильщиков перестать дымить, — сказала Бет.

Я встал, повернулся лицом к залу и заорал во всю глотку:

— Перестаньте, пожалуйста, все курить!

Зал грохнул от хохота, и я поскорее сел на место.

— Не делай так больше, Томас, — прошептала Бет. — Мне ужасно стыдно.

— Ты же сама попросила.

— Это я в шутку.

Я заметил, что Зван прислушивается к нашему разговору.

— Она пошутила, Зван, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Она сама сказала.

— Значит, ты должен посмеяться, — сказал Зван, — просто из вежливости.

— Тсс, — сказала Бет.

Я вздрогнул от счастья, когда занавески на экране раздвинулись и в зале зазвучала громкая музыка.

Начался киножурнал. Мы увидели ледяные просторы, вмерзшие корабли, людей с тележками, груженными углем, — в кинотеатре было, к счастью, тепло, и диктор за кадром говорил раскатистым голосом о том, что во всей нашей стране царит холод, но мы это и так видели, так что он мог бы и помолчать.

Потом был короткометражный фильм про Трех Балбесов[21] — трех маломерок-братьев с дурацкими физиономиями. Один из них, с челкой, время от времени зажимал кому-нибудь нос и вращал руку вправо, при этом раздавался жуткий скрип, или же колотил кого-нибудь молотком по голове, и тогда слышался металлический звук, вроде того, как звучит индийский гонг у дяди Фреда. Я понял, что это такое кино, чтобы люди не плакали, а смеялись, вот я и смеялся до одури.

В зале все-все заливались смехом.

Не смеялись только Зван и Бет.

Они сидели с постными лицами, как в церкви. С полной серьезностью смотрели этот глупый фильм. Им было жалко Балбесов, которых колотили по башке и кусали за уши.

В один момент, когда я от смеха чуть не свалился со своего сиденья, я заметил, что Зван и Бет смотрят на меня с недоумением и не понимают, чему я радуюсь.

Я даже расстроился. Зажал себе рот рукой, стал хохотать с закрытым ртом, так что получилось иканье и надуванье щек. Но, к счастью, картина про Балбесов скоро кончилась.

После перерыва, когда показывали всякую рекламу, начался основной фильм.

«Али-Баба и сорок разбойников» оказался цветным. Я испугался, потому что думал, что цветными бывают только мультики. Но это было настоящее кино — ярко-красное и ярко-синее и с красивыми золотыми титрами в самом начале.

— Цветной! — взволнованно сказал я Бет.

— Да, — согласилась она, — так и есть, это цветной фильм.

Это оказалась восточная сказка.

В темно-синюю ночь с ослепительно-белой луной, у пруда, в котором отражались желтые огоньки, юноша и девушка поклялись друг другу в вечной верности. Они смотрели друг другу в глаза, и по нежной музыке было понятно, как сейчас красиво у них в душе. Я услышал, что Бет стала дышать чаще, чем обычно; вернее, я впервые вообще услышал, как она дышит. И я подумал: возьму ее за руку, я не могу смотреть такой чудесный фильм в одиночестве, — но, к счастью, отбросил эту мысль.

Несколько минут я вообще не дышал.

Там были белокаменные дома, дворцы со сверкающими полами и негры в тюрбанах, девушки из гарема исполняли танец живота, там был негодяй великий визирь, который во что бы то ни стало хотел жениться именно на той самой принцессе — на нее я вообще боялся смотреть, я никогда еще не видел такой красавицы, у нее были потрясающие темные глаза, брови казались двумя изящными карандашными линиями, кожа у нее была белая, мягкая и покрытая легким пушком, она не обращала внимания на мужчин, отвешивавших ей поклоны, по секрету от всех она любила Али-Бабу, но Али-Баба странствовал по пустыне, произносил «Сезам, откройся», и тогда раздвигалась скала, и он входил в пещеру, где хранились сокровища сорока разбойников, и я мысленно говорил ему: «Али, — говорил я ему, — прихвати с собой то, что можешь прихватить, и одна нога здесь, другая там — быстренько беги к принцессе!» А когда я опять оказывался рядом с принцессой в роскошном зале, по которому ходили важные павлины, распустив богатые многоцветные хвосты, у меня перехватывало дыхание, и я щурился, потому что тогда одеяния принцессы казались еще более прозрачными.

Зван обалдел точно так же, как и я. Я это чувствовал, хотя между нами была Бет.

А потом принцесса сидела в огромнейшей ванне, полной пены. Виднелась только ее голова. Она смеялась. Белые зубы блестели. Из воды медленно поднялась ее белая рука. Я подумал: ах, пожалуйста, не вылезай из этой пенной воды, я хочу спокойно смотреть кино, я не хочу свихнуться. Когда одна из служанок приблизилась к ванне с большой белой накидкой, я перестал дышать. Вот сейчас это и будет, думал я, мне конец, сейчас я увижу ее нагишом, а я этого не хочу, я сижу рядом с Бет, я хочу домой, я хочу читать скучную книжку, ну пожалуйста, ведь на ней наверняка надет купальный костюм, иначе я умру. Принцесса вылезла из ванны, но служанка так ловко держала накидку, что видна была только голова принцессы. Опасность миновала. Я с облегчением перевел дыхание.

— Ты заснул, Томми? — шепотом спросила Бет.

Я вздрогнул от ее шепота.

— Нет, — сказал я.

Я был в полудреме, но из фильма ничего не пропустил, и мне хотелось, чтобы он никогда не кончался, я готов был сидеть здесь дни напролет.

Али-Баба и принцесса поцеловались, и на этом фильм закончился.

Я сидел, словно приклеившись к сиденью, а Бет ждала терпеливо.

— Фу-ты ну-ты, — сказал я ей, — ты когда-нибудь видела что-то подобное?

— Просыпайся, Томми.

Я вздохнул. Как бы она окончательно не привыкла называть меня Томми.

После кино мы шли рядом с Бет по сплошному ледяному катку на канале Регюлир.

У домов, стоящих вдоль канала, время от времени мы видели людей, но на льду кроме нас не было никого; в окнах здесь и там горел свет.

Я сделал вид, что поскользнулся.

Бет схватила меня за руку выше локтя. Ей совсем не хотелось, чтобы я грохнулся и насмерть разбился.

А мне не хотелось, чтобы она меня отпускала, поэтому я сказал:

— Если хочешь, чтобы я добрался до дома живым, то держи меня покрепче.

Зван шел следом за нами.

Я обернулся посмотреть на него. Он шел, глядя себе под ноги. Почувствовав мой взгляд, поднял голову. Боже мой, какой бледный!

— Не расстраивайся, Зван, — сказал я. — Ничего страшного. Завтра посмотрим это же кино еще раз.

— Нет, — сказал он.

— Тебе паршиво, Зван?

— Да.

— Почему?

— Не твое дело.

— Мне тоже паршиво. Хочешь скажу почему?

— Нет.

— Я бы тебе все равно не рассказал.

Бет шла быстрее меня, так что казалось, будто она тащит меня за собой.

— Я тебе не собачка, — сказал я.

Около Амстелвелда мы остановились. Посмотрели на деревянную Амстелскую церковь. Со льда она выглядела гораздо массивнее, чем обычно. Зван и Бет вдруг показались мне очень маленькими.

— Принцесса ужас какая красивая, да, Зван? — спросил я.

— Ее зовут Мария Монтес[22], — сказал Зван, — это самая красивая женщина на свете.

— Неужели нет никого еще красивее?

— Слушай, перестань.

Бет вмешалась в наш разговор.

— Это вы о ком? — спросила она.

Добрая верная Бет. Маленькая заботливая мамочка, вот она кто.

— По-моему, дурацкий фильм, — сказала Бет. — Без конца дерутся и дерутся.

— Я больше никогда не пойду в кино, — сказал Зван.

— Почему? — спросила Бет язвительно.

Я ничего не сказал — я жутко люблю Звана и прекрасно понял, что он имеет в виду. От такого потрясающего фильма внутри все переворачивается — это не то удовольствие, которое должен получать нормальный зритель; это просто ужас, каким себя чувствуешь несчастным, когда фильм кончается.

— Если ты не понимаешь, то… — сказал Зван, обращаясь к Бет, и плотно сжал губы.

— То что? — сказала Бет.

— Ничего.

— Скажи же, Пим!

— Если не понимаешь, то уж, значит, никогда не поймешь.

— Как тебе не стыдно так говорить!

— Ты же сама спросила.

— Вот уж дети малые, — сказала Бет, — вы глупые малые дети.

Она решительно развернулась и пошла прочь от нас большими шагами, прямо под мост, — решительная девушка, которой ни до кого нет дела.

Мы со Званом побежали за ней рысцой. Я поскользнулся и сел на попу. Зван помог мне встать.

— Она здорово злится, — сказал я.

— Она расстраивается, — сказал Зван.

— Почему?

— Потому что сегодня такой чудесный день, — сказал он.

Ну вот, опять. Зачем он сказал, что сегодня чудесный день? О тех вещах, которые на самом деле чудесные, нельзя так говорить, как он этого не понимает…

Мы посмотрели сквозь проем моста и увидели, что фигурка Бет становится все меньше и меньше.

Тетя Йос в Харлеме.

У нас впереди еще длинный вечер и целая ночь — у нас троих. Я чуть не задохнулся от счастья, хотя мне и было очень грустно после кино.

— Как ты думаешь, — спросил я, — зима когда-нибудь кончится?

— Думаю, что да, — сказал Зван.

Мы шли не спеша от моста на канале Регюлир к каналу Лейнбан, под мостом остановились, я стал колотить сам себя руками, чтобы согреться, — как мне казалось, так же сильно и ловко, как это делают продавцы на рынке. Зван последовал моему примеру. Выглядело это так, будто он колотит себя, потому что заслужил наказания.

На льду канала Лейнбан мы еще немного постояли на том месте, где Зван рассуждал о зимнем льде — льде, который, возможно, никогда не растает. И еще мы тогда разговаривали о маме.

— Ты ведь всегда здесь жил, да? — спросил Зван.

— Да, — ответил я и указал на свой дом. — Всю жизнь вон в том доме.

Мы смотрели на мой дом.

— Раньше, пока я гулял, мама всегда стояла у окна. Мне не разрешалось подходить к каналу слишком близко. Но я не слушался. И всегда жутко пугался, когда слышал, как мама открывает окно. «Отойди от воды, — орала она, — вот дождешься, что я тебе ноги переломаю!»

— Ты любишь Амстердам?

— Понятия не имею.

— Я никогда не забуду Амстердам, никогда.

— Почему ты так говоришь? Что за чушь! Как это ты можешь забыть Амстердам, когда ты здесь живешь?

Я чувствовал, что он темнит. У него это было написано на физиономии.

— Что с тобой, Зван? — спросил я.

— Ты когда-нибудь пробуешь представить себе: что будет, когда я буду совсем старым?

— Нет, а зачем?

— Никогда?

— Иногда я думаю — скорей бы мне исполнилось двенадцать.

— Почему?

— Тогда меня будут пускать на фильмы, куда детям до четырнадцати вход воспрещен.

Зван засмеялся.

— В таких фильмах, — сказал я, — все целуются как ненормальные, а время от времени ужас как дерутся и потом снова целуются.

— Когда я буду стариком, — сказал Зван, — у меня будет такой большой опыт, я столько всего переживу, понимаешь?

— И тогда ты напишешь книгу?

— Зачем?

— По-моему, не стоит.

— Спасибо.

— Когда ты будешь стариком, ты сможешь греть ноги в тазу с теплой водой.

— А еще что я смогу?

— Жевать табак и пердеть в магазине «Вана» — если только будешь аккуратно хранить свою вставную челюсть в стакане с водой.

— Ты сердишься?

— Почему ты так думаешь?

— Когда я стану стариком, я буду вспоминать вас — Бет, тетю Йос и тебя. И Амстердам.

— Добиваешься, чтобы я тебе врезал?

— Нет.

Я чувствовал, что он что-то от меня скрывает.

— А ну выкладывай! — заорал я.

— Потом я все расскажу тебе, Томас, а сейчас пошли.

Зван прокатился по льду, ловко развернулся, опустился на одно колено, оперся руками о другое и посмотрел на меня хитро.

— Сегодня вечером мы хорошенько повеселимся! — сказал он.

В гостиной мы все втроем сидели на полу у потрескивающей печки. Горела только одна лампочка. Мне бросилось в глаза, что у Бет слегка порозовели щеки.

Я смотрел на закрытые двери в комнату тети Йос.

Ее там нет, и камин давно прогорел. Там было холодно и пусто — когда мы туда ненадолго зашли, я не смог себе представить, как это тетя Йос проводит здесь дни и ночи.

Мы были одни.

Мы были только втроем.

Мы сидели у теплой печки и ели двойные бутерброды с джемом на весу, без блюдечек.

Вокруг были разбросаны крошки.

Бет нас за это не ругала. Впрочем, она ела с таким же аппетитом, что и я. А теперь она смотрела на горящие угли и рассказывала о своем папе. Мы сидели, обхватив руками колени.

— Была холодная зима, — говорила она. — Мы вместе гуляли по парку Вондела.

— Сколько тебе было лет? — спросил я.

— Шесть. Немцев тогда еще не было.

— Вы шли с папой за руку?

— Нет.

— Почему?

— Папа никогда не мерз, — рассказывала она. — Он гулял без шарфа, пальто было расстегнуто. Я шла в новых высоких сапожках на меху; не помню, мерзла я или нет, такие вещи забываются.

Бет поежилась.

— Посмотри вокруг, сказал мне папа, видишь всех этих добропорядочных граждан? Почему они сейчас свободны, почему они не работают в своих конторах или цехах? Я не понимала, что он говорит, но, как ни странно, запомнила. Папа сказал: один прикладывает палец к кепке, когда видит хорошего клиента, другой снимает шляпу перед женой или племянником своего начальника. Шляпы и кепки — они не ходят друг к другу пить кофе. Будущее — за кепками, помяни мое слово. Если ты чего-то не поняла, то спроси.

У Бет сделалось сердитое лицо.

— Ты тогда разозлилась на своего папу? — спросил я.

— Нет, мне и в голову не пришло на него злиться, ты что! Знаешь, что он мне сказал? Он сказал: я твой отец, ты можешь спрашивать меня о чем угодно, давай спрашивай.

— Как медленно ты рассказываешь, Бет, — сказал Зван и зевнул.

— Тсс, — сказал я.

— Да, я знаю, это не очень интересная история, но удивительно, что я так хорошо помню эту прогулку по парку Вондела. Теперь я у папы уже ни о чем не могу спросить. Теперь я гуляю по парку Вондела одна, даже если рядом мои одноклассницы.

Она посмотрела на меня.

— Почему я его ни о чем не спрашивала? Почему я его всегда так стеснялась? Я всегда очень смущалась. И он это видел. И смеялся. И смеялся еще громче, если я его просила: не смейся, пожалуйста. «Никогда не обращай внимания на то, что о тебе думают другие», — сказал он мне как-то раз. И стал по-дурацки танцевать вокруг дерева, а я не знала, куда спрятаться.

— На него, наверное, все смотрели? — спросил я.

— Ты ужас какой глупый, Томас.

— А что, на него никто не смотрел?

Оттого что Зван рассмеялся, Бет перевела взгляд на него.

— Потом папа быстро убежал, — сказала Бет, — пальто его развевалось, а я бежала за ним следом и никак не могла его догнать, наоборот, я отставала все больше и больше, я плакала и кричала: ну зачем ты так валяешь дурака, тебя ведь могут увидеть, мне так стыдно за тебя. Он остановился, подождал меня, а когда увидел, что я плачу, сразу стал таким, таким…

— Таким растерянным, — сказал Зван.

Бет кивнула.

— У тебя на носу крошка, Бет, — сказал я.

Она посмотрела мне в глаза и смотрела долго-долго, но крошку так и не смахнула.

— Папа сел на скамейку, положил ногу на ногу и стал глядеть в небо. Я перестала плакать и хотела сесть с ним рядом и прижаться к нему, но побоялась. Потом он посмотрел на меня и засмеялся, но совершенно не весело. Он похлопал рукой по скамейке рядом с собой, и мы потом без конца сидели рядом, на этой самой скамейке; наверное, я так замерзла, что ничего уже не чувствовала. Он не решался заговорить. Я же не такая уж дурочка, думала я, скажи мне хоть что-нибудь… Странно, в детстве я проводила с ним так много времени, но вспоминается мне всегда наше молчаливое сидение в парке. Иногда мне это снится. Он сидит со мной рядом и хочет мне рассказать, что его скоро убьют. Но ничего не говорит.

— Тогда он еще не мог знать, что с ним будет.

— Можешь мне не объяснять, — сказала Бет, — но что снится, то снится, от нас это не зависит.

Зван пел песню — очень чисто, по-девчоночьи. Мы с Бет не могли этого слышать, мы заткнули уши пальцами и изо всех сил замотали головой: не надо!!!

Зван прекратил петь и засмеялся. Потом что-то сказал.

Мы вынули пальцы из ушей и спросили в один голос:

— Что ты говоришь?

— Я говорю, — сказал Зван, — что не понимаю, почему вам не нравится?

— Дождись, чтобы у тебя сломался голос, — сказала Бет неискренне.

Я задумался. То ли я завидовал, что он так здорово поет, то ли мне правда не нравилось.

— О чем ты думаешь, Томас? — спросил Зван.

— Хм, — сказал я, — я думаю о Марии Монтес. Какой она была в детстве? Когда ей было лет десять?

— У нее были темные глаза и маленькие ножки, — сказал Зван мечтательно, — и хорошенький бантик на черных волосах; время от времени она, забывшись, совала в рот палец.

— Расскажите-ка мне, раз вы такие удальцы, — сказала Бет, — о девочках. Ведь вы только о них и думаете. Расскажите, я обещаю не смеяться.

Я страшно удивился. При чем здесь она?

— Давай ты первый, — сказал мне Зван.

— Он стесняется, — сказала Бет.

Она встала и не спеша подошла ко мне. Я сглотнул, когда она как ни в чем не бывало села напротив меня по-турецки.

— Какой должна быть девочка, чтобы тебе понравиться, Томас? — спросила она.

— О, — сказал я, — светловолосой.

— Светловолосой-светловолосой… И зачем тебе это надо? Ладно, давай дальше.

— Надо, чтобы она весело смеялась и вообще была веселой.

— Ты хочешь, чтобы она все время прыгала, пела и плясала, да?

— Нет, все время не обязательно.

— А если она носит очки?

— Фу, — фыркнул я, — девочка в очках — не девочка.

Бет смотрела на меня подозрительно. Ее темные глаза за стеклами очков стали, как обычно, маленькими и злыми.

— Ну ты и пустомеля, — сказала она.

— Нет, — сказал я. — Темноволосые девчонки мне не нравятся. Они дразнятся. Или щипаются.

Бет слабенько ущипнула меня за руку.

— Вот так?

Мне стало дивно хорошо от того, что Бет меня ущипнула.

— Ай! — громко воскликнул я.

— А если девочка с черными волосами и в очках вдруг влюбится в тебя, — сказала Бет, — и если она тебе скажет: «Томас, давай с тобой встречаться», — что ты ответишь?

— Скажу «нет», — хрипло ответил я.

— Это я не о себе, так что не думай.

— Да, мой нос тоже это чует, — сказал я.

Бет сняла очки. Зря она это сделала. Теперь ее глаза стали такими чудесно-близорукими, что я совсем растаял, — хорошо, что она обычно ходит в очках, а то я бы просто умер.

Бет засмеялась.

— Это я тебя дразню, — сказала она. — Не принимай близко к сердцу.

Она отодвинулась от меня и села подальше от нас обоих.

— Давайте, расскажите про ваши бурные приключения с девочками, я всё хочу знать.

Настоящих рассказов о девочках у меня в запасе не было, что бы мне такое придумать?

Я посмотрел на Звана.

Он сидел совершенно спокойно, ожидая, что я начну свой рассказ.

— Вас это совершенно не касается, — сказал я.

— Пим — безобразник, — сказала Бет. — Он поцеловался с девочкой на моем дне рожденья.

— Правда, Зван? — спросил я испуганно.

— Мы играли в перышко, — сказал Зван.

— Что это за идиотская игра?

— Все дуют на пушинку, и если ты дунешь и пушинка сядет на девочку, то ее можно поцеловать. Мы сидели друг против друга, мальчики и девочки, у меня на руке лежала пушинка, и я должен был так дунуть, чтобы она села на девочку. И вот я принялся дуть, дул и дул, и пушинка приземлилась на свитер девочки со светлыми кудряшками. Ее я и поцеловал. У нее была прохладная щека, потому что она только что пришла с улицы.

— Ты поцеловал ее три раза, — строго сказала Бет.

— Ну да, — сказал Зван, — уж целовать так целовать.

— С кудряшками, да еще и светлыми, — сказал я с завистью.

— Да, Томми, — сказала Бет, — одному всё, другому ничего.

Я шмыгнул носом.

Зван мечтательно посмотрел в мою сторону.

— Вы все время болтаете друг с другом про девочек? — поинтересовалась Бет.

— Тебя это не касается, — сказал Зван.

— Почему не касается?

— Потому что ты сама девочка, — сказал я.

Бет встала, сложила на груди руки и стала смотреть на меня.

Я почесал за ухом, поковырял в носу, выдул слюнный пузырь, — но ничего не помогало: она продолжала на меня смотреть.

— Теперь ты расскажи, — сказала она.

— В книжках девочки совсем другие, чем на самом деле, — сказал я.

— Да уж, — сказал Зван. — Когда я жил во время войны в Девентере и вовсе не выходил на улицу, я вообще не видел девочек, я о них только читал, и я ужас как напугался, когда после освобождения стал встречать их повсюду на улице. Я никогда раньше не думал, что девочек на свете так много; оказалось, что они все похожи друг на друга; они смеялись, и у каждой на старом свитере или старой куртке было по оранжевой ленточке, они ходили в деревянных башмаках, прыгали, кричали и крутились вокруг меня, у меня от них голова пошла кругом. А потом я увидел одну девочку, она не танцевала со всеми, а стояла среди этих веселых девчонок, черноволосая, с бледным лицом, она была, как и я, без оранжевой ленточки на свитере, вместо деревянных башмаков на ней были старые ботинки и плотные шерстяные гольфы в клеточку, ее белые ноги казались еще более тощими, чем руки. Я подошел к ней и спросил: «Ты пряталась от немцев?» Но она страшно испугалась, и ответила: «А тебе какое дело», — и убежала прочь, я потом искал ее целый день, но не нашел, а вечером в кровати ревел, как дурак.

Зван уставился в пол и смолк.

Я никогда не видел, чтобы Зван ревел, это было на него не похоже, вот я — это да, я пореветь люблю.

— Я не спал полночи, — продолжал Зван, — а когда наконец заснул, мне приснилась эта девочка; господи, какая она была тихая и милая, обалдеть. После того дня я ее больше не встречал.

Мы с Бет спокойно выслушали рассказ Звана.

В конце концов Бет нарушила молчание:

— Ты стал говорить, как уличный мальчишка, Пим, от кого ты этому научился?

Я радостно засмеялся.

— Я ее больше никогда не увижу, — сказал Зван. — Но она где-то же должна быть. Удивительно.

— Что удивительно? — спросил я.

— Что она где-то есть, и ей тоже лет десять, и она наверняка поправилась, и живет, наверное, у тети, которая не погибла во время войны, а может быть, и у мамы с папой — всяко бывает.

Зван улыбнулся.

— На свете столько людей, — сказал он, — а знакомишься только с немногими. На свете столько девочек, в которых можно влюбиться, но с которыми тебе так и не придется встретиться.

— Самая симпатичная девочка, — сказал я, — сейчас находится на другом конце света и, может быть, говорит сейчас своей сестренке: самый симпатичный мальчик находится сейчас на другом конце света.

— «Самый симпатичный мальчик», — сказала Бет, — что это за кошмарик?

— А что ты знаешь о мальчиках?

— Я о вас все знаю, — сказала Бет. — Ты ко мне неравнодушен, Томми.

— Вовсе и неправда, — возмутился я. — Это Зван тебе наврал? Я скорее буду неравнодушен к обезьяне.

— Это же я просто тебя дразню, Томми, — сказала Бет, — не принимай всерьез.

— Можешь меня дразнить, — сказал я сердито, — но я сыт по горло этой вашей трепотней про девочек, идите вы к черту, у меня нет никаких историй, я ничего не буду рассказывать, вы только смеетесь.

— Ба-атюшки, — сказала Бет.

Оттого что мне было самого себя очень жалко, я встал, сделал вид, будто хочу врезать Звану, легонько толкнул Бет в бок и вылетел из комнаты; я взбежал по лестнице и почему-то зашел в комнату к Бет, не понимаю почему — наверное, хотел посидеть-пореветь в одиночестве.

В комнате у Бет было не совсем темно и не совсем холодно. Электрическая печка была включена на одно деление, при слабом свете я видел стол с фотокарточками.

Реветь мне расхотелось. Я глубоко вздохнул и сел по-турецки на пол.

Я не имел права сидеть здесь на полу.

Это наверняка плохо кончится.

Сейчас придет Бет и оттаскает меня за волосы и отругает.

Бет со Званом спокойно вошли в комнату.

Бет подошла к столу, чиркнула спичкой и зажгла две свечи.

Оба сели на пол неподалеку от меня.

Бет не сердилась. Для нее я уже тоже перестал быть просто мальчиком с улицы.

При свечах я мог разглядеть фотокарточки, сейчас они были не такими скучными, как фотокарточки при дневном свете, которые всегда одни и те же и никогда-никогда не меняются.

— Привет, Томми! — сказала Бет.

Зван скорчил мне смешную рожу.

Они хотели меня развеселить.

— Через несколько месяцев вернется твой папа, Томми, — сказала Бет. — Ты тогда сможешь рассказать ему отличные истории.

Какое-то время я смотрел на фотокарточки. При колеблющемся свете казалось, что все эти дяденьки и тетеньки смотрят на меня и уж точно не умерли.

Зван с Бет сидели спиной к столу — они были из той же оперы, что и фотокарточки.

Я имел право сидеть здесь на полу.

Когда тебя отовсюду гонят и даже не придумать, откуда еще прогонят, то здорово, что здесь такого не случится.

Я был из той же оперы, что Бет со Званом. Значит, я был из той же оперы, что и фотокарточки. Но я не мог им этого рассказать. Это было только для меня. У меня так много всего, что только для меня, прямо голова от этого пухнет.

— Вот мы все тут и сидим, — сказала Бет.

— Да, вот и сидим, — сказал Зван.

— Моя комната, — сказала Бет, — ваша комната.

Я засмущался и стал вглядываться в старую лампу над головой. Она не горела, и цветное стекло абажура пошло трещинами, — лампа была, наверное, старше, чем мы все вместе взятые.

— «Здрасьте», — сказала лампа, «Бонжур», — сказал абажур.

По их лицам я увидел, что они стараются посмеяться вместе со мной.

Я поднял с пола пушинку, положил себе на ладонь и дунул в сторону Бет.

Она засмеялась и вскочила на ноги.

— Поцелуешь меня потом, — сказала она, — когда у меня будут холодные щеки. Пошли, пройдемся по свежему воздуху, я хочу хорошенько померзнуть.

Бет в красной шапочке спускалась вниз по лестнице. Мы со Званом быстро надели пальто. Я добежал до двери первым; после небольшой драки он раньше меня выскочил на высокое каменное крыльцо и начал спускаться, но поскользнулся, сел на попу и съехал, ступенька за ступенькой, вниз.

— Это бывает, — сказал я.

Я очень спокойно спустился вниз. Поднял Звана, и мы глубоко вдохнули холодный воздух. Длинная улица была пустая и белая, ни одной машины, вдали слышалось металлическое лязганье трамвая, но это был такой неясный звук, что запросто мог оказаться и чем-то другим.

Бет шла по трамвайному рельсу, изображая канатоходца. Она расставила руки и время от времени поглядывала вниз, на асфальт, так что казалось, будто она балансирует на канате. Каждый шаг она делала с большой осторожностью — она наверняка видела канатоходцев в цирке.

Зван смотрел на нее с удивлением.

И вдруг Бет начала извиваться всем телом, быстро махать руками, она наклонялась то вперед, то назад, просто здорово!

— Господи, — сказал я, — она сейчас упадет!

Но Бет в последний момент все же удалось сохранить равновесие.

Зван побежал к трамвайным рельсам, которые лежали резкими черными полосами на грязно-сером асфальте. Точно полупьяный канатоходец, он направился следом за Бет, а я пробежал вперед и пошел мелкими шажками им навстречу. Когда я вот-вот должен был столкнуться с Бет, она отскочила в сторону, и я нечаянно столкнулся со Званом.

— Ты чего? — спросил он.

Я не обращал внимания на Звана. Я смотрел на Бет. Она танцевала на снегу, красиво кружилась и махала руками.

Внезапно она остановилась. И весело расхохоталась, увидев нас, так что я засмущался.

Красный помпон на ее шапочке раскачивался, чулки и пальто на фоне грязного снега казались чернее, чем когда-либо, — я еще никогда в жизни не был так влюблен ни в одну девочку.

— Ты выглядишь по-идиотски, — сказал я.

— Как здесь тихо, — сказала она.

У площади Фредерика трамвай с лязганьем сделал поворот. Мы отошли от рельсов подальше.

— Вечер только начинается, — сказал Зван, стоя на тротуаре, — у нас впереди еще много часов.

Бет покачала головой.

— Не расстраивайся, — сказала Бет, — мы найдем чем заняться.

Она подошла к нам и обняла за плечи — правой рукой меня, левой Звана, мы мелкими шажками пошли вместе с ней по улице, а может быть, она думала, что это она идет вместе с нами, — в любом случае мы все мелкими шажками и совершенно спокойно двигались в сторону Ден Тексстрат. Я хотел что-то сказать, но вовремя подумал: закрой варежку. И пока я так думал и очень собой гордился, мы дошли до Ден Тексстрат. Здесь было меньше уличных огней и потому казалось еще тише, чем на Ветерингсханс.

— Куда ты нас ведешь, Пим? — спросила Бет.

Зван ничего не сказал.

Я ничего не сказал.

Мы шли все втроем — посередине улицы, не глядя ни влево, ни вправо. Люди в освещенных комнатах могли бы нас увидеть, если бы посмотрели в окно, но из освещенной комнаты полутемная улица выглядит совершенно темной, а прохожие кажутся привидениями.

— Давайте сядем на трамвай, — предложила Бет, — и поедем просто так куда-нибудь?

Зван остановился. Оттого что он остановился, мы тоже остановились.

— Да, Пим, — сказала Бет, — как тебе моя идея? Мы сойдем с трамвая, заблудимся, позвоним в какой-нибудь дом и скажем: мы трое бедных сироток, мы заблудились.

— Я не сиротка, — сказал я. — Я полусиротка, хотя папа говорит, что полусирот не бывает.

Они меня не слушали.

Зван высвободился из-под руки Бет и пошел к дому, который я уже знал, — мы с Бет останавливались перед ним, когда возвращались из магазинов.

Зван подошел близко-близко и осмотрел дом внимательно. Он встал так, чтобы изнутри его не было видно. Медленно обернулся к нам.

— Да, — сказал он, — вот этот, да?

Бет сняла шапочку, потрясла головой, чтобы у нее распустились волосы, прижала ладони к щекам и спросила меня, вытянув губы:

— Тебе тоже жарко?

Мы подошли к Звану, стоявшему у двери дома. Он смеялся.

— Откуда ты знаешь? — спросила Бет. — Откуда ты знаешь, что это был твой дом?

— Я это почувствовал.

Он продолжал смеяться.

— Почему ты так глупо смеешься? — спросила Бет.

— Ты сжала руку у меня на плече, вот я и подумал: это здесь. Самый обыкновенный дом.

Я подошел к окну и заглянул внутрь. Спиной ко мне в кресле сидел грузный мужчина, читавший газету. Женщина стирала большой тряпкой пыль с фотокарточек на комоде.

Зван и Бет подошли и встали рядом со мной.

Мужчина опустил газету и стал смотреть на зад своей жены. Та словно почувствовала это, поставила рамку с фотокарточкой на место и провела по заду бледной рукой.

Я прижал нос к стеклу.

— Совершенно не помню эту комнату, — тихо сказал Зван.

Мужчина неожиданно повернул голову к окну. Что-то сказал, чего мы не могли расслышать; женщина обернулась и покачала головой, увидев нас.

— Не бойтесь, — сказала нам Бет. — Не надо гримасничать, просто смотрите им в лицо — и всё.

— Какая чушь, — сказал Зван.

Слова Бет навели меня на мысль, и я состроил рожу.

— Они едят из наших тарелок, — сказала Бет, — они едят нашими ножами и ложками.

— Он похож на того типа, которого мы здесь тогда видели, — сказал я.

— Это он и есть, — сказала Бет. — А теперь тихо!

Мужчина здорово разозлился из-за моей гримасы.

Было отчетливо видно, как он ругается, хотя слов было не разобрать. Он подошел к окну, так что мы разом отпрянули, потом он направился к двери и вышел из комнаты в коридор.

— Сейчас он выйдет на улицу, — заорал я. — Ребята, драпаем отсюда!

— И не подумаю, — сказал Зван.

Женщина растерялась. Уронила тряпку, наклонилась за ней и чуть не упала.

Тут открылась входная дверь. Мужчина выскочил на улицу и едва не поскользнулся.

— А ну проваливайте подальше! — заорал он. — Что это вы здесь делаете? Сейчас вызову полицию, хулиганы!

Бет сложила руки на груди.

— Меня зовут Бет Зван, — спокойно сказала она.

— Ты замерзнешь, Виллем, — донесся из дома голос женщины. — Оставь ты их в покое.

— Я здесь раньше жил, — сказал Зван. — С мамой и папой. Их забрали немцы. Они погибли в Польше.

— Все вранье! — заорал мужчина. — Наглая ложь! Спросите у кого угодно, я живу здесь уже много лет.

— С этой улицы забрали много семей, — сказала Бет.

— Грязная ты вонючка, — сказал я.

Бет и Зван посмотрели на меня своими черными глазами. О господи, подумал я, я с вами вместе, я больше ничего не скажу, честное слово.

— А ну повтори! — завопил мужчина.

Я хотел сказать, что ничего больше не скажу, но в этот момент Бет заткнула мне рот шерстяной рукавичкой.

На улицу вышла женщина с огромным пальто, размером с одеяло.

— Виллем, — сказала она, — у тебя же слабые легкие, ты опять заболеешь на целый год.

— Черт подери! — бушевал мужчина, тыча пальцем в Звана. — Хочешь, чтобы тебя выпороли, да, соскучился по порке?

С огромной неохотой он надел пальто, принесенное женщиной.

Бет постучала пальцем по лбу. Глупо, подумал я, мужчину это явно не успокоит.

Зван рванул прочь, я за ним, а вслед за нами и Бет.

— Трусы! — кричала она. — Он нам ничего сделает!

Я обернулся и увидел, что мужчина с кем-то разговаривает; его собеседник высунул голову в окно, на голове у него была шляпа.

Бет бежала теперь — вот здорово! — рядом со мной.

— Нечего им здесь делать! — доносился громкий голос мужчины.

Мы догнали Звана только на Ветерингсханс. А потом мы его быстро обогнали, и Звану пришлось мчаться со всех ног, чтобы не отстать от нас; мне было ужасно смешно, что Бет бежит быстрее всех, потом Зван опять перегнал меня. Добежав до дома, Бет вдруг упала во весь рост на тротуар, но не по-настоящему, а нарочно, потом рядом с ней упал и Зван, а когда я добежал до них, то тут же сел на снег рядом с ними.

Так мы и сидели.

Мы смотрели друг на друга, то есть я смотрел на Бет и Звана, Зван смотрел на нас с Бет, Бет смотрела на нас со Званом. От волнения у всех были красные физиономии.

— Завтра пойдем туда снова, да? — сказал я. — Было классно, да?

— Мы никогда больше не пойдем туда, — сказала Бет.

Зван кивнул в знак согласия.

— Это такой же дом, как и все остальные, — сказал он. — Теперь я знаю.

Мы обхватили колени руками, попа у меня стала как лед, но самому мне не было холодно — холодно бывает только тогда, когда думаешь: как мне холодно! А я этого не думал, я думал: как здорово мы тут сидим! — но я этого не сказал, я сказал:

— У меня замерз зад.

— Лучше помолчи, Томас, — ответила Бет не слишком строго.

— До сих пор я представлял себе наш дом совсем другим, — сказал Зван. — Я думал: это белый дом, который легко найти, потому что остальные дома темные. На самом деле все всегда не так, как представляешь себе. И говоришь всегда не то, что думаешь. Говоришь всегда что-то другое.

Зван посмотрел на меня мечтательно.

— Никто никогда не знает, о чем ты думаешь, — сказал он.

— И о чем ты сейчас думаешь? — спросил я.

— Когда я говорю, я вообще не думаю.

— А девочки думают иначе, Бет? — спросил я.

— Надеюсь, никто не думает того, что думаю я, — сказала Бет.

— Почему?

— От того, что я думаю, веселее не становится.

— Расскажи-ка.

— Нет, — сказала она, — Зван прав, говоришь всегда не то, что думаешь.

Мы еще довольно долго сидели у двери дома.

Папа мне когда-то рассказывал, что в одном из фильмов Толстый и Тонкий[23] опьянели, выпив холодного чая, потому что думали, что это алкоголь.

В тот вечер мы все трое опьянели.

Но не от алкоголя или холодного чая, а от пустого дома. А дом был пустым только потому, что тетя Йос не лежала на своем диване за закрытыми раздвижными дверями.

Мы зажгли самые уютные лампы.

Зван принес из своей комнаты патефон. Бет надела его черный пиджак, поставила пластинку, и в комнате зазвучала тяжелая, но одновременно смешная музыка.

— Елки-палки, — сказал я, — это же классическая музыка, да?

— «Весна священная» Стравинского, — сказал Зван.

Бет принялась размахивать карандашом, она запрокидывала голову, время от времени трясла ею, так что у нее развевались волосы.

Я понял: она изображает дирижера.

Зван вытянул вперед левую руку, согнул правую и стал изящно водить ею над левой. Делал вид, будто играет на скрипке.

Я был жутко взбудоражен; я поднес ко рту два кулака, надул щеки, прищурился, стал двигать кулаками вверх-вниз и вправо-влево — отличный трубач из меня получился.

Вдруг пластинка зашипела — и музыка смолкла.

Бет перевернула пластинку.

Зван опять заиграл на скрипке, а я изо всех сил принялся дуть в свою трубу.

Бет снова взялась за дирижерскую палочку. Я все время смотрел на нее. Она мне так нравилась в этом пиджаке, что у меня дрожали колени.

Музыка подстегивала нас. Это были такие звуки, под которые могли бы танцевать великаны в темном лесу.

Мы со Званом топали по комнате. Он не переставал играть на скрипке, а я — на трубе.

Бет с трудом сдерживала смех. Она наклонялась к самому полу, топала как бык и при этом продолжала дирижировать. Мы топали за ней следом. Мне казалось, что я сейчас сойду с ума от счастья.

Когда пластинка снова доиграла до конца, мы плюхнулись на пол у камина.

Мы пыхтели и смеялись.

— Я бы хотела, — сказала Бет, — всю жизнь только слушать музыку.

— Боюсь, — сказал Зван, — что у соседей раскокались все лампочки.

— Сударь, — сказала Бет, — какое вам до них дело!

Зван встал и вышел из комнаты, я остался наедине с Бет.

Я сделал вид, будто сморкаюсь в пальцы.

Бет просмотрела на меня, покачала головой, а потом громко расхохоталась; я знал, что она считает меня чудаковатым, и был счастлив, что она надо мной смеется.

— Я на самом деле время от времени в кого-нибудь втюриваюсь, — сказал я. — Не часто, а так, время от времени.

— Тебе всего десять лет, — сказала Бет.

— Да, так говорят.

— Ты десятилетний кроха.

— А ты тринадцатилетняя кроха.

— Ты правда влюблен в меня по уши?

— Не-а, — сказал я.

Бет тихонько запела песенку, я не понимал ни слова.

— Что ты поешь? — спросил я.

Она посмотрела на меня, но мне показалось, что она меня не видит.

— Это грустная песня, — сказала она, допев, — юноша печалится из-за того, что его девушка уплыла с другим на остров в Тихом океане.

— А-а, — сказал я.

Тут вошел Зван с пластинкой в конверте. Он показал ее Бет и спросил:

— Можно?

Бет кивнула.

Зван вынул пластинку из конверта и положил ее на вращающийся диск; через полминуты в комнате зазвучал «Sonny Boy».

Мы слушали, глядя в пол.

Зван поставил пластинку во второй раз, потом в третий. Щеки у Бет по-прежнему оставались розовыми.

Когда «Sonny Boy» заиграл в третий раз, Зван поднялся, стал около патефона, раскинул руки и начал так шевелить губами, будто это он поет. К сожалению, он совсем не был похож на негра.

— Я придумал, — сказал я.

В кухне мы отыскали пробку и коробок спичек. Я поджег пробку и жженой пробкой покрасил Звану лицо в черный цвет. В результате из него получился отличный негр, так что он мог петь «Sonny Boy» именно так, как надо.

Бет смотрела на Звана влюбленно. Глаза у нее блестели.

Мне не понравилось, что Бет смотрит на Звана влюбленными глазами, но расстраиваться я тоже не расстраивался, потому что теперь я узнал, как выглядит влюбленная Бет.

Бет достала из шкафа старую черную шляпу-котелок и надела Звану на голову.

Зван завел пластинку.

И в комнате в очередной раз зазвучали причитания Эла Джолсона. Зван, как танцор, ходил справа налево и слева направо, и при этом казалось, что он классно поет.

Бет помирала со смеху.

Я чуть не визжал от удовольствия.

Случайно я посмотрел на Бет сбоку. На ней не было очков. Я только сейчас это заметил. И оттого что она громко смеялась, я не узнавал ее. Я разом смолк, так что ее смех зазвучал еще громче.

Я уже не был пьян.

Я подумал: и что это Зван придуривается? Я так подумал оттого, что смеющаяся Бет совсем не была похожа на ту девочку, в которую я был влюблен. Она казалась обычной глупой девчонкой, каких кругом сколько хочешь.

Это было нечестно с моей стороны — я все понимал. Я был предателем. Причем самым настоящим.

Бет едва не задыхалась от хохота.

— Перестань, Бет, — тихо сказал я, но она меня не слышала.

Зван щелкнул указательным пальцем по котелку у себя на голове, так что он сполз ему на глаза, встал на колени, раскинул руки и с комичной грустью стал смотреть в потолок, на абажур, сказавший «бонжур».

— Великолепно, Пим, — сказала Бет, — маленький еврей изображает негра, Эл Джолсон был бы горд.

Но я уже не был пьян, я видел, что Звану совсем не весело — наоборот, он прямо-таки плакал.

Дверь гостиной распахнулась, словно ее открыл призрак. Я дико вздрогнул.

Мгновенье спустя мы все трое уставились на тетю Йос.

Она стояла в дверях бледная и ничего не говорила.

Трое на заборе

Тетя Йос ничего не говорила.

Мы ничего не говорили.

Только Эл Джолсон продолжал петь со слезами в голосе о своем сыночке на небе.

Лишь теперь я услышал, как громко шипит пластинка, как хрипло звучит музыка, какой у него осипший голос. Потом музыка закончилась, и вокруг нас стало тихо-тихо.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Бет минуту спустя у своей матери. — Ты же должна была приехать завтра ближе к вечеру.

Зван провел рукой по лицу, но оно все равно осталось черным и грязным.

— Я… — начала тетя Йос.

Больше она ничего не сказала.

— Сейчас я все уберу, — засуетилась Бет. — Мигом. Печка у тебя в комнате погасла. Почему ты вдруг вернулась?

— Я не выдержала там, — сказала тетя Йос.

Она нервно засмеялась, ее смех был едва слышен.

— Сегодня ночью я не смогла сомкнуть глаз, — сказала она. — Я всю ночь думала о вас, в конце концов я забыла ваши лица, я боялась, что больше никогда вас не увижу.

Зван напряженно смотрел в пол.

— Какой ужас, — сказала тетя Йос. — Никогда больше этого не делайте. Эта такая страшная песня, не хочу ее больше слышать, никогда. Вы что, ничего не понимаете?

— Мы слишком много понимаем, — сказала Бет.

— Нет, — сказала тетя Йос, — вы ничего не понимаете. Вы все делаете не задумываясь. Дети ни о чем не знают. Что у тебя с лицом, Пим?

— Это я сделал, — сказал я.

Тетя Йос посмотрела на меня. Она совершенно не понимала, кто я такой. Потом она посмотрела на Бет, у нее дрожали губы.

— Это ты виновата, — сказала она, — это ты их раззадорила, я тут ничего не могу поделать, милая, я очень стараюсь, ты же знаешь, я и знать не хочу, но поверь мне, я знаю все, не сердитесь на меня, это ужасно, Пим, боже мой, у тебя был такой чудесный отец, ты даже не знаешь… Нет, Бет, мне так не выздороветь.

— Все в порядке, мама, — сказала Бет. — Мы немного порезвились, больше ничего не случилось.

— А почему вы не резвитесь, когда я дома?

Я засмеялся.

— Не смейся, Томас, — сказала Бет.

Бет опять превратилась в Бет, и я опять по уши в нее влюбился.

— Я не могу взмахнуть волшебной палочкой и исчезнуть, — сказала тетя Йос.

— И не надо, — сказал Зван. — Пойду затоплю для вас печку.

— «Нет, я не печка, — сказала печка, — нет, я не печка, ведь я камин», — продекламировал я.

Стишки из этой книжки всегда кстати, но меня никто не слушал.

Зван пошел в комнату тети Йос, закрыл раздвижные двери; вскоре мы услышали стук ссыпаемого угля: Звану не пришлось идти за ним на чердак.

Все снова вошло в свою колею, Бет сняла пиджак Звана и разгладила рукой свою юбку.

— Я схожу с ума, мама, — спокойно сказала она, — почему ты меня не отошлешь куда-нибудь? Из-за меня ты несчастна, и я не могу тебе помочь. Я горюю о них не меньше, чем ты, мама, но и о тебе я тоже горюю, я горюю о тебе дни напролет, хотя ты все время дома.

— Не надо на меня так накидываться, милая, — сказала тетя Йос.

— Я не накидываюсь на тебя, — сказала Бет теперь уже довольно громко, — ну почему ты так всегда думаешь! Что бы я ни сказала, ты этого не понимаешь, что бы я ни чувствовала, ты об этом ничего не знаешь, это же невозможно, нам нельзя жить под одной крышей…

Бет вышла из комнаты, бросив на ходу:

— Пойду поставлю чай.

Тетя Йос слушала Бет совершенно спокойно.

А я — нет.

Я все время думал: что это с Бет, ведь таких вещей маме не говорят.

Теперь я остался наедине с тетей Йос.

Она неспешно сняла пальто, отдала его мне.

Я вскочил, взял пальто, бегом добежал до передней и аккуратно его повесил.

В гостиной тетя Йос стояла рядом с патефоном.

— Ах, малыш, как это все тяжело… Но я больна, и ничего не поделаешь.

— Хотите, я попрошу Бет сделать для вас грелку?

— Какой ты вежливый! Почему ты перестал говорить на своем уличном языке, почему? Так даже неинтересно.

— Вам не понравилось в Харлеме? — спросил я.

— Они милые люди, — сказала тетя Йос, — они думают, что война закончилась, им хочется всего того, чего еще не достать, они гордятся новой парой обуви и любят музыку по радио, а я живу в другом времени, и это жаль; ты понимаешь, о чем я?

Я помотал головой.

— Ты такой худющий.

— Но я не такой худой, как вы.

— Ты не знаешь и половины, — сказала тетя Йос, — на мне гора одежды, я такая худая, что меня почти нет.

Она засмеялась. И смеялась чуть-чуть долговато.

— Мы ходили на Ден Тексстрат, — сказал я.

— Нет, малыш, не рассказывай ничего. Я рада, что я дома. Убери патефон, и мы просто забудем весь этот день, договорились?

— Завтра воскресенье, — сказал я.

Тетя Йос долго смотрела на меня и дрожала так, как умеет дрожать только она.

И вот мы со Званом сидим вместе в большой кровати, прислонясь спинами к большущим подушкам. Зван не до конца отмыл лицо, кое-где осталась чернота от жженой пробки.

— Я как выжатый лимон.

— Сидя в кровати так не говорят, — сказал Зван, — так говорят только вдали от дома, когда до ночлега еще топать и топать.

— Я слишком уморился, чтобы заснуть, — сказал я.

— Камин топится, — сказал Зван, — тетя Йос, наверное, уже спит.

— Ну и денек у нас выдался! — сказал я. — Я так ничего и не понял. Бет одна у себя в комнате.

— Почему ты это говоришь?

— Понятия не имею.

— Она к этому привыкла. Никогда больше не буду слушать «Sonny Boy».

Что-то в словах Звана меня насторожило; меня поразило, что он больше не хочет слушать эту песню, я чувствовал, что он подразумевает что-то другое, — по мне, так лучше прямо сказать все, что у тебя на уме.

— Я бы хотел увидеть и услышать Эла Джолсона на самом деле, — сказал я.

— Для этого надо поехать в Америку.

— А как туда попасть?

— На корабле.

— На каком корабле?

— Корабле голландско-американской пароходной компании.

— Надо наняться юнгой, да?

— Тетя Йос, — сказал Зван, — слишком нас любит.

Я опять почувствовал, что он недоговаривает.

— Лучше прямо скажи, куда ты клонишь, Зван, — сказал я ему строго.

— Слишком сильно любить людей — это эгоистично, — сказал Зван. — Она не может без нас и дня прожить. Знаешь, иногда она не хочет, чтобы мы с Бет вообще выходили на улицу, она боится, что мы попадем под трамвай, а однажды, когда я пришел домой позже обычного, она от страха заболела.

— Мама мне тоже всегда задавала взбучку.

— Да, — сказал Зван, — и это правильно.

— А мне очень нравится тетя Йос.

— Да, с тех пор как ты у нас живешь, она стала намного лучше.

— Она очень переживает, что ее муж погиб, да ведь?

— Не то слово! — сказал Зван.

Я сбоку поглядел на него. Пусть он себе разглагольствует… хотя с такой перемазанной физиономией лучше говорить поменьше.

— Тебе когда-нибудь кажется, что ты уже умер? — спросил Зван.

— Нет, никогда, — сказал я.

— А я вот иногда думаю, — сказал Зван, — почему все мои близкие умерли, а я жив? Иногда я стою на Амстелвелде, вижу вокруг уйму людей, они не обращают на меня внимания, не видят меня. И тогда я знаю точно: ты, мальчик, умер, время от времени тебе просто снится, что ты еще жив. Хотя, конечно, если ты умер, тебе не может сниться, что ты жив. Вот когда ты жив, тебе может сниться, что ты умер. Тебе не кажется, что начинает немного теплеть?

Я слушал Звана с недоверием.

— Нет, — сказал я, — мороз как стоял, так и стоит.

— Ледяные узоры на окнах начали подтаивать, — сказал Зван, — ты не заметил?

Я вылез из кровати, подошел к окну и отдернул занавески. Окна были по-прежнему покрыты узорами. Но сквозь них уже было что-то видно, и я со злостью задвинул занавеску.

— Неправда, — сказал я.

Зван лег — спиной ко мне.

Я лег рядом.

— Бет не сделала нам грелок, — сказал я, вздрогнув от холода; потом я лег, как и он, на бок и подтянул колени к животу.

— Ничто на свете не остается постоянным, — сказал Зван. — Если я тебя когда-нибудь предам, Томас, то дай мне хорошенько по башке. — Он вздохнул. — Или напиши злое-презлое письмо, если я буду далеко.

— Ладно, обещаю. Но кто сказал, что ты меня предашь?

— Всякое бывает, — сказал Зван. — Что уж тут попишешь…

— Все, я уже задрых.

— Что это с вами случилось?

Посреди ночи мы со Званом проснулись от резкого голоса Бет.

Испуганно сели в кровати и чуть не стукнулись друг о друга головами.

Бет стояла в своей голубой ночной рубашке у нас в ногах и освещала комнату свечой на блюдечке, закапанном стеарином.

Зван уставился на пляшущий огонек, словно это был призрак. Он, как и я, испугался до полусмерти.

— Почему вы не спите?

— Ты о чем? — сонно спросил Зван.

— Ой, ребята, простите, — сказала Бет.

— Что значит «простите»? — сказал я. — Ты нас разбудила. Ты чокнулась, что ли? Буду дрыхнуть дальше.

Я снова лег и положил голову на подушку.

— Простите, что я не сделала для вас грелки, — сказала Бет. — Это из-за мамы, после ссоры с ней я не могла заснуть.

— Поэтому ты решила, что мы тоже не можем заснуть, — сказал Зван. — Ну и ну.

Он тоже лег обратно.

— Я замерзла, — сказала Бет.

От радости я чуть не захрюкал. Мы со Званом лежим спим, а рядом стоит и дрожит замерзшая Бет. Это было не хуже теплой грелки.

Вдруг рядом со мной что-то зашевелилось.

Я опять немедленно сел, и Зван тоже.

Бет исчезла. Блюдце с горящей свечой стояло на низком столике — между моими штанами и свитером.

И тут из-под одеяла рядом с подушками вынырнула голова Бет.

Оказывается, Бет залезла к нам в кровать.

Теперь мне все-таки пришлось проснуться, а то я мог пропустить самое интересное.

Бет сидела в кровати между нами. Мы все трое невольно подтянули одеяло повыше.

— Что ты здесь делаешь, Бет? — спросил Зван.

— Я пришла к вам спать, у вас тут веселее, — сказала она.

— Почему?

— Одной тоскливо. А кровать у вас достаточно большая.

— Так нельзя, Бет.

— Почему?

— Мы же мальчики.

— Что ж поделаешь. А вообще-то какая разница?

— Действительно — какая разница? — спросил я.

— Да, правда, — согласился Зван, — никакой разницы.

Мы оба стали смотреть на Бет, которую было так странно здесь видеть.

— Нет, ребята, — сказала она, — не смотрите так, а то мне неловко. Лучше расскажите о самом плохом, что вы сделали в жизни. И чур не вилять, не отмалчиваться, выкладывайте напрямую — самое плохое, самое-самое плохое.

— Давай ты первая, — сказал Зван.

— Кто, я? — спросила Бет.

— Ты же сама это придумала, — сказал Зван.

— Однажды я сказала маме… я сказала: меня папа любил намного больше, чем тебя.

Бет закрыла глаза.

— Я это не просто так сказала, — спокойно продолжала Бет, — я сжала кулаки и орала во весь голос — мама чуть не упала от моего крика.

— И что ты потом сделала? — спросил Зван. — Что ты сделала потом, что было самым плохим в твоей жизни?

— То, что я это сказала, и было самым плохим. Мама еще сегодня плакала и говорила: я так скучаю без него. Она дрожала и плакала, а я вспоминала об этом, самом плохом. Я дала маме снотворный порошок и легла спать, но это самое плохое стучало у меня в голове. Самое-самое плохое невозможно исправить, от этого я не могла заснуть, а когда посреди ночи не спишь, то чувствуешь себя очень одиноко. А теперь вы расскажите.

— Мне всего десять лет, — сказал Зван.

— Давай-давай, — сказала Бет. — Я хочу знать. Тогда ты давай, Томас.

Я воспротивился:

— Мне тоже всего десять лет!

— У меня самый-самый плохой поступок еще впереди, — сказал Зван.

Я засмеялся.

— Почему ты смеешься, Томас? — спросила Бет.

— Я однажды вытащил деньги у мамы из кошелька, — сказал я.

— И это было самое плохое?

— Две монетки по десять центов и одну в двадцать пять, — сказал я. — И еще я однажды обозвал ее дурой.

— С вами просто невозможно разговаривать, — сказала Бет.

— Зачем ты тогда к нам сюда пришла?

— Вы ничего не понимаете. А ты, Зван, все время темнишь; почему ты сказал, что самое плохое у тебя еще впереди? Что ты затеял? Скажи честно.

— Ничего, — сказал Зван.

— Ты недавно получил письмо от дяди Аарона, так ведь?

— Тебя это не касается.

— Чего он от тебя хочет?

— Он спрашивает, как поживаете вы с тетей Йос.

— Что ты задумал, Пим?

— Это неважно.

Бет больше ничего не сказала, я больше ничего не сказал и Зван больше ничего не сказал.

Свеча почти догорела. Надо было ее задуть, потому что она начала коптить.

Я подумал о троих детях на заборе.

А мы были троими детьми в кровати. Или не совсем детьми? Одна глупая девчонка и два пацана.

Бет подула на свечу. Но она была слишком далеко, и свеча долго не гасла.

Я смотрел на Бет.

Она дула и дула, надув щеки. Я впервые заметил, что у нее на носу и на щеках уйма веснушек. Самая большая и красивая веснушка была прямо под правым глазом. Мне захотелось ее поцеловать, но я побоялся.

Бет перестала дуть.

— Знаете, мальчики, — сказала она, — когда лежишь в кровати одиноко, и сердишься на себя, и чувствуешь себя такой несчастной, и знаешь, что больше никогда в жизни не сможешь уснуть, — тогда хочется умереть. А теперь мне уже не хочется умирать, мне тут у вас хорошо. И я еще не скоро усну. А вы?

Мы что-то пробормотали в ответ.

Совершенно неважно, думал я, сидят ли трое детей на заборе или лежат в кровати, но вечно так продолжаться не может.

Те трое на заборе пошли потом домой, а то папа с мамой стали бы волноваться. Они играли друг с другом и ссорились, они росли и росли, и никогда больше не сидели на заборе, потом они женились и родили детей, один уехал в Америку, а двоих других посадили на поезд и отправили в какую-то страну на востоке, где их уничтожили, и о заборе они в конце концов больше не думали.

Я вздохнул.

Всю жизнь я хочу помнить об этой тройке детей в кровати, думал я.

Мы заснем, потом проснемся, и встанем, и пойдем в школу, мы будем ссориться и взрослеть, человек растет каждую минуту, нет, каждую секунду, и тут ничего не поделаешь. И никогда больше я не буду лежать рядом с Бет и Званом в большой кровати, при свете горящей свечи, посреди ночи, а до утра еще далеко-далеко.

Я уже начал грустить о том, что эти трое никогда больше не будут так лежать в одной кровати.

Чушь. Ведь мы все еще лежим здесь все вместе. Просто наше единство миновало еще до того, как оно миновало. И я никому не могу об этом рассказать — ни Бет, ни Зван не поймут, почему это я тоскую о том, что еще не кончилось, даже я сам не совсем это понимаю.

— Что случилось, Томми? — тихо спросила Бет. — Почему у тебя такой вид, будто у тебя болит зуб?

— Все в порядке, — сказал я. — Со мной все в порядке.

Зван вылез из кровати и задул свечу. Ну вот и все.

Поезд в Девентер

Воскресенье. У тети Йос все утро так сильно болела голова, что она не разговаривала. Бет дала ей снотворный порошок, и она заснула.

Мы старались не шуметь.

Я это хорошо запомнил, потому что когда я кому-нибудь что-нибудь кричал, Бет говорила шепотом:

— Мы же договорились не шуметь!

Мы со Званом сели читать.

Мне Бет дала книжку «Таинственный сад»[24].

С этой книжкой я притих на много часов. Я сидел за столом в гостиной с задней стороны дома, и мне не нужно было ничего, кроме «Таинственного сада».

Вот это книга так книга!

У избалованной и угрюмой девочки нет ни мамы, ни папы. Они умерли от холеры. У парализованного мальчика тоже нет мамы. Она упала и разбилась насмерть, когда под ней подломилась ветка. Их лучшим другом становится симпатичный сын садовника. Они играют в диковинном саду, где их не может найти ни один человек. Угрюмая девочка превращается в ангела, парализованный мальчик начинает ходить не хуже любого, хеппи-энд.

Понедельник. В двенадцать часов, перед большой переменой, меня ждал у школы дядя Фред.

— Твоя тетя уже ковыляет по комнатам, — сказал он мне.

Я слегка удивился: неужели он пришел ко мне в школу только для того, чтобы сообщить эту новость?

— О, здорово, — ответил я.

Зван стоял поодаль и ждал меня.

— Тебе пришло письмо от папы, — сказал дядя Фред.

Я протянул руку.

— Нет-нет, — сказал дядя Фред, — не так все просто. Я пришел за тобой, чтобы отвести к тете Фи. Прочитаешь ей письмо вслух, ей же тоже интересно. Она уже хотела его сама открыть, но я сказал: так не полагается, письмо адресовано не тебе.

— А марка на нем красивая?

— Не обратил внимания.

— Оно толстое или такое, что чуть подуешь — и улетит?

— Толстое письмо, толстое.

— А тебе когда-нибудь приходят толстые письма?

— Не твое дело, молокосос!

— Зван, иди домой без меня, — крикнул я, — я пойду к тете Фи, читать ей вслух!

— Наконец-то пришло письмо, — сказала тетя Фи. — Твой папа — хороший лентяй. Открывай скорее, малыш, я сгораю от любопытства.

Она сидела в кресле, обутая в тапочки дядя Фреда.

Я разорвал конверт. Три листа. Действительно длинное. Я погрузился в чтение.

— Ничего не слышу! — сказала тетя Фи.

— Сначала цензура, — сказал я. — Вдруг оно не подходит для твоих ушей.

Тете Фи почему-то не засмеялась, хотя мне-то казалось, что это отличная шутка.

— Мой папа же работает цензором, — сказал я с усмешкой.

— Можешь не объяснять мне свою шутку, малыш.

Я прочитал письмо два раза. Вот оно.

Дорогой Томас,

ты, наверное, думаешь: как долго папа мне ничего не писал! Но это уже мое второе письмо. Я сам отнес его на понту. Первое письмо я бросил в ящик. А этого делать нельзя, запомни. Если ты бросишь письмо в ящик, то кто-то другой бросит его потом в другой ящик, и так далее, пока твое письмо не окажется в ящике с надписью «Совершенно секретно». И когда этот ящик с совершенными секретами наполняется, его ставят в большой шкаф и запирают на большой замок. И открыть его может только хромой дед с тридцатью связками ключей. А он этого никогда не сделает, потому что участвовал в двух мировых войнах и считает, что все секреты должны оставаться секретами.

Ты скучаешь без меня? Стоит мне увидеть на улице худенького мальчугана, одного, без взрослых, который свистит на ходу и идет большими шагами, — я сразу вспоминаю о тебе. Знаешь, когда видишь кого-то и сразу вспоминаешь совсем о другом человеке, это значит, что ты по этому человеку скучаешь, так всегда бывает. А ты обо мне тоже вспоминаешь, когда видишь на улице скучного дядьку, который бредет по улице, бормоча себе под нос? Надеюсь, что да. Я скучный отец, сам знаю. Но скучные отцы тоже имеют право на существование. Мы с тобой никогда не играли в снежки. Во всяком случае, не помню такого случая, а ты?

По утрам, попивая горячий чай, который сделал мне сосед по квартире, я часто смотрю в окно. Там я вижу безрадостную улицу, и по этой безрадостной улице идут безрадостные немцы со своими веселыми детьми. Дети кричат, бегают по улице туда-сюда. Они плоховато одеты и бегают, чтобы согреться. «Sei ruhig!» («Успокойся!») — кричат папаши. Дети смеются над ними, а я пугаюсь, когда это слышу, потому что мне их всех жалко. И я думаю: Томас идет сейчас вдоль Амстела. И тогда скучаю не только по Амстелу, но и по тебе. Не унывай, малыш, я вернусь домой, но сначала мне надо прочитать сто тысяч писем, и во всех написано одно и то же: что у дедушки и бабушки разрушен дом, что Гретхен уже родила ребенка от погибшего русского солдата, а теперь снова беременна и ждет Томми, о том, что кончилась kartoffeln, и что за эту проклятую войну («der verdammte Krieg») они истоптали все башмаки.

Ты стараешься радовать тетю Фи? Вообще-то ты, наверное, не знаешь, что это значит. Это очень просто: не кричать, не ругаться, убирать за собой. Ей я тоже напишу. Слышишь, Фи, не плачь, когда ты будешь это читать, прибереги слезы для похода в кино!

И еще я часто думаю про маму, Томас, так часто, что правильнее было бы сказать: изредка я думаю о чем-то другом. Когда-нибудь я тебе об этом расскажу, но сначала ты должен сдать экзамен по плаванию. Я пишу глупости, ты, наверное, думаешь: он все шутит, чтобы только не плакать. Клоун со слезинкой на щеке, такая вот картина, и она тебе нравится, да ведь? Мне она раньше тоже нравилась, а теперь я предпочитаю картины, на которых нарисована тихая девушка у окна, или женщина в утреннем халате, или пейзаж: луг под дождем, но дождя не видно.

Я люблю тихие комнаты.

Но я не люблю комнаты в нашем доме на канале Лейнбан. Там слишком тихо без ваших с мамой ссор: ты, бывало, злился еще больше, чем она, и если был в хорошей форме, то кричал тоже намного громче нее. Иногда, поднимаясь по лестнице, я думаю: сейчас я скажу Томасу что-нибудь такое, чтобы он разозлился. Но не могу придумать ничего такого. И тогда говорю: ты хорошо вытер ноги? Ты смотришь на меня так же сердито, как смотрела мама, когда я ей говорил, что она похожа на ту или иную киноактрису, — она хотела быть похожей только на саму себя, мне от нее здорово доставалось. Да, Томас, в последнее время нам с тобой слишком редко дают по башке. Я устал от этого чужого города. Мне часто хочется уехать из Амстердама, но, наверное, только для того, чтобы снова вернуться в Амстердам. Скоро мы с тобой увидимся, обещаю тебе!

Как дела в школе, ты стараешься?

Если тебе холодно, попроси у тети Фи дополнительный свитер, у нее есть. Тьфу ты пропасть, у меня кончились сигареты, а ты же знаешь, что без сигареты я не могу писать. Ну и ладно. Если бы у меня была еще пачка сигарет, я написал бы письмо длиной в двадцать страниц, а кому это надо? Причитающиеся мне сигареты я всегда выкуриваю сам, а жаль: ведь любой немец готов отдать за сигареты всего себя с потрохами, даже свою овчарку, но от меня он сигарет не дождется — я не люблю собак, особенно немецких овчарок, потому что они, да будет тебе известно, кусаются.

Пока, милый Томас, целую,

папа.

Я сложил письмо и сказал тете Фи:

— У папы все хорошо.

— Прочитай его или дай мне прочитать, Томми!

Я снова расправил письмо и сказал:

— Я не могу читать все, потому что он пишет о тебе всякую ерунду.

Тетя Фи ничего не ответила. Молодец. Мама бы тоже не попалась на этот крючок.

Я прочитал письмо вслух. Я не стал читать с выражением, это же не в школе.

Когда я дочитал до конца, тетя Фи встала, взяла палку и с прямой спиной пошла к двери.

— Сейчас сделаю для тебя бутерброды, — сказала она.

— Тетя Фи, — сказал я, — как здорово, что ты уже можешь ходить.

Она остановилась, повернулась ко мне и посмотрела на меня с гордостью.

— Да, малыш, — сказала она, — я могу уже все. Хочешь со мной потанцевать?

Я срочно кивнул, потому что нельзя мотать головой, когда чего-то очень не хочется.

На кухне тетя Фи сказала:

— Я чуть не расплакалась от этого письма. Он убит горем, ты этого еще не понимаешь, ты еще слишком мал; для нас, взрослых, жизнь далеко не мед.

— Для нас, детей, тоже.

— Тебе сливового варенья или масла с сахаром?

— Сливового варенья, — сказал я.

Делая мне бутерброды, тетя Фи все время шмыгала носом.

Ты уж или плачь, или мажь варенье, думал я, одно из двух.

Она посмотрела на меня глазами, полными слез.

— Твоему папе сейчас очень одиноко, — сказала она.

Я ничего не ответил. После того как я прочитал письмо вслух, оно перестало быть моим. Я подумал: сейчас я прочитаю его несколько раз один, тогда оно снова станет моим.

После большой перемены парта Звана была пуста.

О господи, подумал я, сейчас его накажут за опоздание.

Но Зван вообще не пришел.

Вдруг он попал под машину?

Пока учитель занудствовал про разницу между подлежащим и прямым дополнением, я чуть не сошел с ума от волнения. Каждые две минуты оборачивался посмотреть на пустую парту, но это не помогало. И еще я долго-долго смотрел на дверь. Сейчас она откроется, думал я, сейчас наш копуша появится на пороге. Но дверь не открывалась.

Я поднял руку.

— Учитель, у меня болит живот, я больше не могу терпеть.

— Так и быть, Томас Врей, можешь выйти, — сказал учитель. — Ты такой бледный.

В коридоре я взял пальто с вешалки, на ходу надел его и почти скатился вниз по лестнице. Я пробежал через подворотню, через Хохе Слёйс, помчался по площади Фредерика. Ни разу не упал. Так, без единой ссадины на коленях, я добежал до дома на Ветерингсханс.

На лице у Бет было написано глубокое разочарование, когда она увидела меня.

— Ты не доктор, — сказал она. — Как жаль.

В комнате у тети Йос слышались женские голоса.

— Что-то со Званом? — спросил я.

— А почему ты спрашиваешь?

— Его не было в школе.

Она посмотрела мне в глаза.

— Я вижу, ты здорово разволновался? Зван сидит у мамы, к нам приехали бабушка и тетя Тине из Харлема, мама не в себе.

— Почему?

— Пошли.

Я пошел следом за Бет в комнату к тете Йос.

Тетя Йос стояла у камина и смотрела на горящие угли. Увидев меня, она показала на огонь и прижала указательный палец к губам — мол, не шуми.

На диване, где обычно спала тетя Йос, сидела пожилая дама, одетая в темное. Глаза у нее были закрыты, и я подумал, что она спит.

Пожилая дама сказала:

— Я ничего не понимаю.

Значит, не спит.

Рядом с диваном стояла полная женщина. На ней была дурацкая шляпка с широкими опущенными полями и пальто. Казалось, она стояла и ждала трамвая, прямо посреди комнаты.

Бет подошла к дивану.

— Подойди поздоровайся с бабушкой, — сказала она мне, — и с тетей Тине.

Я подошел и поздоровался с ними за руку.

Тете Йос понравилось, что я пожал руку ее маме и ее сестре, — она мне улыбнулась.

Зван стоял у окна.

— Знаешь, — сказал я Звану, — учитель сердится, завтра он тебя накажет. И меня тоже, потому что я тоже сбежал с уроков.

Зван прижал палец к губам — точно так же, как тетя Йос.

Бабушка Бет посмотрела на тетю Йос.

— Я же твоя мать, Йозефина! — сказала она.

— Нет-нет, — ответила тетя Йос, — отчего вдруг?

Я подошел к тете Йос и спросил:

— Почему вы не в себе?

Тетя Йос посмотрела на меня.

— Нет-нет, — сказала она, — кто ты такой?

Полная тетушка Бет спросила:

— Ты одноклассник Пима?

— Да, — кивнул я.

— Ты знаешь этого мальчика, Йозефина? — спросила полная тетушка у тети Йос.

— Конечно, нет, — весело ответила тетя Йос.

— Почему?

— Он не подошел ко мне, чтобы познакомиться, — сказала тетя Йос.

— Йос, — сказала тетя Тине, — месяц назад мы ходили с тобой в универмаг «Бейенкорф», помнишь?

— Нет! — сказала Йос.

— И ты еще хотела улечься на кровать в мебельном отделе, — сказала тетя Тине.

Тетя Йос засмеялась.

— Да, — сказала тетя Тине, — ты помнишь, да?

— Там было холодно? — спросила тетя Йос.

— В «Бейенкорфе» всегда тепло.

— Она все забыла, — сказала бабушка, — все-все, какой ужас, что в нашей семье такое случилось.

Тетя Тине встала перед тетей Йос и показала ей три пальца.

— Сколько ты видишь пальцев, Йос? — спросила она.

— Очень, очень много, — сказала тетя Йос.

Зван потащил меня прочь из комнаты. Мы сели на лестнице — он на ступеньку выше, чем я, так что ему было удобно шептать мне на ухо.

— Тетя Йос забыла все на свете, — прошептал он, — она забыла, что живет на Ветерингсханс. Бет так напугалась сегодня утром! Тетя Йос надела пальто и сказала: «Мне уже пора домой». «Но ты и так дома», — сказала Бет. «Расскажи мне, где я живу», — сказала тетя. С этого все и началось.

— А я сейчас вообще-то в туалете, — сказал я. — Так думает учитель, он, наверное, удивляется, что меня так долго нет.

— Она забыла, что меня зовут Пим.

— Пим — это Зван и Санни.

— Она забыла, что Бет — ее дочка.

Я постучал себя пальцем по лбу.

— Она того? — спросил я.

Зван покачал головой.

— Что же тогда с ней?

— Она потешная, — сказал Зван.

— Потешная?

— Как ты считаешь, бабушка и тетя Тине тоже потешные?

— Нет, они нет.

— И по-моему, нет. То, что они говорят, может сказать кто угодно.

Зван засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Тетя Йос сказала: что вы тут все делаете? У меня же не день рожденья. Хорошо, что у меня не день рожденья! День рожденья любят только дети и люди, у которых скучная работа.

— Да, — сказал я. — Это потешно. Но она не в себе, да ведь?

— Да, так говорят.

— Кто так говорит?

— Все, кто пока еще в себе.

— Званчик, — сказал я, — ты тоже не в себе, оттого что тетя Йос не в себе. Скоро и я сделаюсь не в себе, оттого что ты не в себе, скоро весь мир сойдет с ума — а началось все с тети Йос.

— Да, — сказал Зван, — это будет здорово.

Доктор пришел и доктор ушел. Тетя Йос надела пальто — ведь она хотела идти искать свой дом — и спокойно спустилась вниз по лестнице. Тетя Тине и Бет привели ее обратно.

Вечером мы все сидели в гостиной.

— Ты поедешь в Ларен, — сказала бабушка тете Йос, — девочка моя, ты поедешь в «Дом Ирене». Там ты успокоишься. Ты сейчас все на свете забыла, доктор сказал, что такое бывает, обычно это не опасно. Мы позвонили Питу Роденбургу в Девентер. Завтра он приедет за детьми, в Девентере им будет хорошо, они будут ходить там в школу, как тебе такой план?

Зван смотрел в пол.

Бет чистила яблоко.

На меня не обращали внимания. Ну и наплевать. Они поедут в Девентер. А вот это не наплевать.

— Нет, — сказала тетя Йос, — я не могу здесь больше оставаться, мне пора домой.

Бет встала и подошла к матери.

— Мама, прости меня, — сказала она. — Я честное слово снова пойду в школу. Я никогда больше не буду на тебя сердиться. Ты рада, что я больше не буду на тебя сердиться? Ну скажи же хоть что-нибудь.

Тетя Йос провела указательным пальцем по носу Бет.

— Какой у тебя чудесный носик, — сказала она. — И какие роскошные черные волосы.

— Она нас видит, — сказала Бет окружающим. — И она может говорить. И знает, как надеть пальто. Почему она нас всех забыла?

— Тетя Йос, — воскликнул я, — а вы помните про «Sonny Boy»?

Тетя Йос посмотрела на меня удивленно.

— Как-как? Санни и что там дальше?

— «Sonny Boy».

— Наш «Sonny Boy»? — сказала она испуганно. — Ты что, нет-нет!

У нее задрожали губы. Но скоро она опять засмеялась и выглянула в окно.

На меня все рассердились.

А я считал, что мой вопрос почти помог. Хотя от «почти» проку мало, это я понимаю.

Тетя Тине сняла пальто. Теперь она была в доме повсюду, потому что пыталась помогать по хозяйству и делала все разом: она мыла посуду и одновременно заваривала чай, она готовила и одновременно заклеивала окна.

А Бет теперь нечего было делать, и она сидела на стуле.

Когда я на нее смотрел, мне становилось ее жалко, потому что Бет до сих пор все время что-то делала, и когда она вот так ничего не делала, это была уже не Бет, как и тетя Йос была уже не тетя Йос.

Настал вечер, тете Йос надо было ложиться спать. Но она не пожелала принимать свой снотворный порошок. Она подула на бумажку, и весь порошок рассыпался по тете Тине.

— Нет-нет, — сказала тетя Йос, — не дождетесь, стоит начать — вы же сами знаете, — и уже конца не будет.

Взрослые сказали, что тетю Йос надо положить спать в ее собственную кровать в ее собственной комнате, тогда она почувствует себя в собственном доме, среди собственных вещей, в окружении своих близких. Я чуть с ума не сошел от слова «собственный».

— Ладно, на одну ночь согласна, — сказала тетя Йос, — не хочу вас огорчать. Но завтра я уже пойду домой. Можете меня не провожать, я доберусь и сама.

Тетя Тине тоже отправилась в большую комнату наверху. Еще вчера эта комната принадлежала нам со Званом, а теперь это была комната тети Йос. Мама тети Йос осталась спать в ее комнате. Зван лег на полу в комнате у Бет, а я у него в комнате на его раскладушке.

Я злился на всех и вся. Но виду не показывал.

Комната Звана в его отсутствие была никакой — такую можно найти в любом доме. Я лежал и скучал в его кровати и не мог заснуть. Я сочинял всевозможные истории — дурацкие истории, в которых ничего не случалось, они были длинные и занудные.

Я вдруг почувствовал себя в чужом доме. Но и в чужом доме в конце концов засыпаешь.

Посреди ночи я проснулся. Должно пройти еще много часов, прежде чем рассветет. Время шло медленнее, чем обычно.

Вторник. Мы все рано собрались в гостиной. Тетя Йос была в тревожном состоянии. Это бросалось в глаза, потому что все остальные держались очень-очень спокойно.

— Нет, — сказала тетя Йос, — как вы не понимаете! Я не могу здесь больше оставаться. Мне надо домой.

— И где же твой дом? — спросила ее мать ворчливым голосом.

Тетя Йос помотала головой, подошла к окну и уткнулась лбом в стекло.

— Не могу вам этого объяснить, — сказала она. — Не могу объяснить, как это неприятно. Что-то случилось? Если что-то случилось, то скажите мне, — я не знаю, что произошло… Что-то произошло? Да или нет, скажите же мне наконец!

— Это ужасно, — сказала ее мать. — Нет, в нынешнюю зиму еще и это — мне не пережить.

Наконец-то раздался звонок в дверь.

Мне разрешили отнести вниз большой чемодан. У дверей стояли два серьезных парня, они хотели поддержать тетю Йос, но та отказалась:

— Отойдите, глупые!

Те опустили руки.

— Вы поедете на машине в Ларен, — сказал я ей.

Зван стоял рядом, Бет, понятно, тоже.

Зван сказал:

— Вы помните, как вы ездили в Харлем, тетя Йос?

— Да, ты маленький доктор, — сказала ему тетя Йос, — маленький умненький доктор, который все знает, но ничего не понимает. Только попробуй сказать, что это не так.

Мне стало жалко Звана. Он сейчас действительно напоминал старичка.

Бет сказала:

— Мне не разрешают поехать с тобой, мама. Я хочу поехать. Но мне не разрешают. Я поеду в Девентер. Потом скоро приеду в Ларен. Но сейчас мне не разрешают. Хочешь, я все равно поеду вместе с тобой? Но мы же не хотим ссориться, да? Мы никогда больше не будем ссориться, честное слово!

Бедняга Бет. Она говорила так много, чтобы не заплакать: быстро и много говорить помогает, я знаю по опыту.

Бет и Зван помогли тете Йос сесть в машину. Она не возражала. Она даже смеялась, как будто ее щекочут.

Еще несколько часов мы трое пробыли в доме одни.

Мы со Званом возились в холодной большой спальне. Неяркий дневной свет плохо освещал комнату. Зван медленно складывал книги в большой чемодан.

Эта кровать уже не была нашей кроватью.

Простыни и одеяло лежали совсем не так, как мы привыкли.

Волшебство растаяло.

При таком сером освещении наша со Званом комната выглядела слишком всамделишной и, как все всамделишные комнаты, была похожа на все-все скучные комнаты на свете.

Да и сам Зван был слишком всамделишным.

Мне до всамделишных мальчиков не было дела. И им до меня не было дела.

Я подошел к окну.

Морозные цветы на стекле стали такими прозрачными, что мне был виден канал Лейнбан. На той его стороне вырисовывался мой дом и деревья перед ним, а справа чернели баржи с углем.

Морозные цветы увядали.

— И чем это ты так занят? — спросил я у Звана.

Он поднял глаза.

— Мне надо собрать чемоданы, — сказал он.

— Ты вернешься?

Он не ответил.

— Почему ты ничего не говоришь? Не будь таким противным, Зван.

— Если ты хочешь взять какие-нибудь книги, — сказал Зван, — то бери, можешь забрать хоть все.

— Не нужны мне твои вонючие книги.

— Тогда не бери.

— А что Бет будет делать в Девентере?

— Отдыхать и спать; у дяди Пита и тети Сони это запросто, а у ее бабушки — нет.

— Ты тоже будешь отдыхать и спать?

— Нет, — сказал Зван.

— Так что же ты будешь делать?

— Потом я тебе об этом расскажу, Томас.

— Скажи же, черт побери, что у тебя на уме, Зван! Как я тут останусь один в Амстердаме?

— Когда тетя Йос поправится, — сказал Зван, глядя в пол, — я вернусь.

— Чего ты напускаешь туману?

— Разве я напускаю туману?

— Если я кому-то не верю, значит, он напускает туману.

— Хочешь взять патефон?

— Нет, — сказал я. И потом, чтобы не зареветь, начал говорить быстро-быстро: — Я поеду к папе в Пайне, я вчера получил от него письмо, обалденное письмо, тебе такого хорошего письма никто никогда не напишет, никогда, потому что у тебя нет папы, это самое лучшее письмо на свете, вот!

Зван снова посмотрел мне в глаза.

— Прости, Томас, — сказал он.

Вторник, ближе к вечеру.

Я опять ходил на Центральный вокзал, и опять у меня в кармане был только перронный билет. На этот раз я тащил тяжеленный чемодан и еще сумку с моими собственными вещами. Бет несла не очень тяжелую сумку с одеждой, Зван нес два тяжелых чемодана, зато он сейчас сядет в поезд и уедет. А дядя Пит нес чемодан с книгами, самый тяжелый из всех, я его вообще не мог поднять.

На перроне мы поставили все чемоданы на землю.

Мы встали все в кружок. Никто не говорил ни слова.

Дядя Пит был самым нервным человеком из всех, кого я видел. В такси у него раскокались очки. Сейчас он по очереди обводил нас своим приветливым близоруким взглядом.

Бет опять превратилась в маленькую школьную учительницу, на ней были берет и пальто с матросскими пуговицами.

— Я позвонил в Ларен, — совершенно неожиданно сказал дядя Пит. — Твоей маме, Бет, уже лучше. Она поспала два часика. Она долго сидела у окна и смотрела на улицу. Вечером позвоню снова. Не волнуйтесь. Ее не пичкают лекарствами, за ней просто хорошо ухаживают. Как ты вырос, Пит!

Тьфу ты пропасть, кто же здесь Пит?

Зван смущенно почесал в затылке.

Конечно же, Зван — это и есть Пит, его же назвали так в честь этого нервного дядьки.

— У вас будет по собственной комнате, — сказал дядя Пит Звану с Бет.

Я так дико разозлился из-за этих собственных комнат, что мне захотелось убежать прочь. Но дядя Пит был не виноват. Он очень старался. И он очень любил Звана. Я видел это по его близоруким глазам.

Я поднял руку и помахал.

— Ну что ж, будьте здоровы, — сказал я.

Взял свою сумку и пошел прочь.

Зван нагнал меня. Мне пришлось остановиться, потому что он положил руку мне на плечо.

— Я тебе напишу, — сказал Зван. — Ты мне тоже напишешь? Договорились?

— Вовсе ни о чем не договорились, — сказал я. — Ничего ты не напишешь. Струсишь, побоишься наделать ошибок или напишешь какое-нибудь дурацкое письмецо: привет, как дела, у меня все хорошо.

— Я буду без тебя скучать, — сказал Зван.

— Я не знаю, что это такое — скучать, — сказал я.

Зван засмеялся. Я понял почему. Он засмеялся, потому что подумал: я бы сказал то же самое.

Зван смотрел, как дядя Пит поднимает и чемодан с книгами, и тот, который до сих пор нес я.

— Ладно, Званчик, — сказал я, — на этот раз ты сам едешь в свой Девентер.

Зван усмехнулся.

— Да, — сказал он, — что-то новенькое.

— Ты все еще влюблен в Лишье?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— В кого?

— Ты что, забыл? Как только поезд тронется, ты и меня забудешь, спорим?

— Ни за что, — сказал он.

— Пит, иди сюда! — позвал дядя Пит.

— Давай, Пит, — сказал я. — Поторопись. Передай от меня приветы Бет.

Зван двинул мне локтем в бок, подмигнул, развернулся и побежал к своим чемоданам. Поднял оба. Увидев его с чемоданами, я подумал: Зван — настоящий путешественник, он будет путешествовать всю жизнь.

Бет подбежала ко мне.

Этого еще не хватало, подумал я.

— До свидания, Томми, — сказала она, остановившись прямо передо мной. — Не хочу с тобой прощаться, мы ведь скоро увидимся.

— Как так скоро? — спросил я.

— Ну довольно-таки скоро, — сказала она.

— Довольно-таки скоро, — передразнил я ее. — Ну тебя. У тебя же заболела мама.

— Она выздоровеет, — сказала Бет.

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю.

— И отчего она выздоровеет?

— Оттого что не будет меня видеть.

— А она что, из-за тебя заболела?

— Да. Странно, да?

— Довольно-таки, — проворчал я. — Ты хочешь сказать: увидимся лет через десять, и это вовсе не скоро, нечего врать.

Я добился своего — Бет чуть не расплакалась. Она поцеловала меня в нос, повернулась и побежала к поезду.

Тогда я пошел прочь. У лестницы вниз остановился. Я не махал отъезжавшему поезду. И лишь когда поезд скрылся в дальней дали, я спустился по лестнице в туннель.

По дороге домой меня одолевали идиотские мысли.

Я старался не думать о вокзале, о поезде, о чемоданах, о Зване с Бет и вообще.

При мысли о Бет мне захотелось прыгнуть в канал. Но я не прыгнул. В этом не было смысла, ведь на каналах лежал лед. Я еще никогда не чувствовал себя таким влюбленным, как сейчас.

Зван не помахал мне.

За это он у меня еще попляшет!

В Звана я не был влюблен. Еще чего недоставало! Но когда я думал о нем, мне тоже хотелось прыгнуть в канал.

Мне захотелось пойти в церковь, попросить Господа Бога сделать так, чтобы Зван с Бет скоро вернулись. Но я не знал, как в церкви надо молиться, и я не мог подойти к первому попавшемуся прохожему и попросить: «Научите меня, пожалуйста, молиться!»

Это было оттого, что мы никакие — ни протестанты, ни католики.

Я на самом деле никакой.

Я чистой воды никакой; хотя изображения Иисуса с овечкой или маленького Иисуса в яслях мне ужасно нравятся, но это ничего не значит, ведь мне так много всего нравится.

Они то и дело всплывали у меня в памяти — Зван и Бет и тетя Йос у машины, Зван и Бет на перроне, и тут я столкнулся с кем-то на площади Дам и сказал «Извините» или «Смотри, куда идешь».

Казалось, будто снег покрыт тонким слоем воды, тонким-тонким, его не было видно, но он слегка поблескивал, и я удивился: разве так бывает, когда что-то блестит, но ничего не видно?

Время от времени я слышал у себя в голове мамин голос.

«Не расстраивайся, медвежонок, — говорила она, например, — всё будет в порядке; я рада, что ты возвращаешься к тете Фи из этого большущего дома. Чего ты мог ждать от этой чокнутой тетушки? Она тебе вообще не родственница, это богатая клуша, не замечающая других людей. Иди к тете Фи, вот она хороший человек, хотя раньше мне от нее и доставалось; я всегда донашивала за ней платья — знаешь, я уже два года не покупаю себе новой одежды».

Черт побери, подумал я, я уже слишком большой, чтобы меня звали медвежонком.

Но для мамы я навсегда останусь девятилетним. Даже когда я стану старым дедом и буду гулять по парку с палочкой, от скамейки к скамейке, она будет говорить мне: «Не расстраивайся, медвежонок».

Я подумал: завтра я просто пойду в школу, и если они ко мне полезут драться, то дам им хорошенько сдачи.

Где же я?

Ого, я уже дошел до башни Мюнт. Еще минут пятнадцать, и дойду до Теллегенстрат. Я скажу тете Фи: «Я хочу почитать, у тебя найдется для меня интересная книга?»

Оттепель и каша под ногами

Я пролежал в постели две ночи и день.

Тетя Фи сказала:

— У тебя высокая температура.

Мне казалось, что мне и жутко жарко, и жутко холодно одновременно.

У тети Фи не было лишней грелки, она накрыла меня двумя дополнительными одеялами, так что мне нечем было дышать. Время от времени я погружался в сон, и тогда у меня в голове появлялись всякие призраки.

В конце концов мне уже стало мерещиться, что я это все придумал. Я говорил себе: Томас, ты вовсе и не жил в этом красивом доме на Ветерингсханс, ты что, обалдел?

Ночью я проснулся с криком. Тут же ко мне на кровать села тетя Фи.

— Что с тобой, малыш? — спросила она.

Тетя, подумал я, со мной все в порядке, ведь я же очень часто просыпаюсь с криком.

Четверг, середина марта. Я снова пошел в школу. Тетя Фи не хотела пускать меня, она считала, что я еще не окреп, но окрепнуть можно лучше всего на улице, там не бывает холодно и жарко одновременно и в голове не появляются идиотские видения.

Я шел большими шагами по улице Ван Ваустрат. Только дойдя до площади Фредерика, я подумал: а ведь, кажется, стало теплее.

Я стал всматриваться в снег. Он больше не сверкал, а был просто мокрым.

В классе меня несколько раз бросало в дрожь. Но в голове уже не роились странные мысли. Класс мне не снился, косички у девчонок были совершенно настоящими, шарики из жеваной бумаги на самом деле ударялись о мою голову, я мог их подбирать и кидать обратно.

Когда я обернулся и увидел сзади пустую парту, у меня опять загудело в затылке, так что я срочно стал снова смотреть на доску.

Плевать мне на эту пустую парту, думал я.

Учитель сказал:

— Ребята, началась оттепель. Скоро во всем городе на улицах будет ужасная каша, завтра займемся чисткой тротуаров. А ты, Дан, проспрягай-ка быстренько на доске глагол «таять».

Так что и правда оттепель. Зима кончилась. Вот и все.

Лишье Оверватер оборачивалась, чтобы на меня посмотреть.

Может быть, она тоже оттаяла?

— Я болел, — сказал я ей беззвучно.

Она увидела, что я что-то говорю, но ничего, разумеется, не услышала и приложила руку к одному из своих хорошеньких ушек.

Батюшки, подумал я, ей интересно, что я сказал. Жалко, что Зван уехал, господи, вот бы он взревновал.

После школы я побоялся идти домой по льду Амстела. Оттепель — дело непредсказуемое. На мосту Хохе Слёйс я остановился посмотреть на ребят, отважившихся пойти по льду. Во время перемены Олли опять пописал на дерево. Зима закончилась.

Кто-то прикоснулся к моему плечу, и я страшно напугался.

Обернувшись, я увидел голубые глаза Лишье Оверватер.

Она наклонила голову и ждала, что я скажу.

Я молчал.

— Твой приятель, — сказала она, — почему он не ходит в школу?

— Кто? — спросил я.

— Этот черноволосый. Пит Зван.

Она первый раз в жизни обратилась ко мне. Но то, что она говорила, не очень-то мне нравилось.

— Да, — сказал я, — этого чувака мы больше не увидим.

— Он заболел?

— Нет, — сказал я, — он абсолютно здоров. Это я два дня болел.

— Ах вот как, — сказала Лишье.

Лишье Оверватер пошла дальше. Но так просто она от меня не уйдет. Я догнал ее и шел какое-то время с ней рядом. Я сам так придумал, я знал это, но все-таки спросил:

— Почему ты идешь рядом со мной?

— С ним что-то случилось?

— С кем?

— С Питом Званом.

— Он недавно украл что-то в магазине, — сказал я. — Полицейские привели его домой. На самом деле его должны были отвести в полицейский участок, но его тетя сказала: не делайте этого, не сажайте его под замок. А потом она угостила полицейских чаем, и они сказали: мы ему ничего не сделаем, но вы же понимаете, что он останется у нас в черном списке.

— Он живет у тети?

— Да, его родственники все погибли.

Лишье Оверватер продолжала спокойно идти.

Я никогда еще никого так не ненавидел, как Лишье Оверватер на Утрехтской улице в этот день, когда началась оттепель.

Мне самому было ужасно противно от того, что я только что наговорил. А этой глупой девчонке было все равно. Черт побери, лучше бы она меня выругала, сказала бы, что я предатель и что я плохо кончу, если буду рассказывать такие ужасные вещи про своего друга.

Но она шла и шла, с этими светлыми волосами и голубыми глазами, за шагом шаг, и нос ее становился все меньше и меньше, а губы все тоньше и тоньше. И ей не было дела до того, что я шел рядом с ней совершенно больной и почти мертвый и хотел только одного — развернуться и побежать в Девентер.

— Пока! — крикнул я и побежал прочь. Столкнулся с какой-то малорослой теткой, которая немедленно дала мне оплеуху — и совсем оторопела, когда я тут же заревел.

Я не смотрел по сторонам. Я побежал сначала на канал Лейнбан, но там никого не было, я побежал на Ветерингсханс — там, конечно же, тоже никого не было, а потом я сел на крыльцо и постарался ни о чем не думать, что очень трудно, когда ревешь.

Я предатель.

И я должен умереть. Но умру я еще не скоро — это я тоже знал.

Понедельник. Амстердам превратился в большую лужу. На каналах трещали льдины, во время перемены девчонки прыгали со скакалкой на узких тротуарах, которые сами очистили от мокрого снега.

Я шлепал по серой кашице в сторону Теллегенстрат.

— Ах, малыш, — сказала тетя Фи, открыв мне дверь, — проходи и не пугайся.

Я взбежал по лестнице через две ступеньки.

В гостиной, в кресле с жесткими пружинами, сидел мой папа.

— Привет, — сказал я, потому что никогда не пугаюсь два раза подряд.

— Привет, — сказал папа.

Тетя Фи нервно рассмеялась.

— Ты болен? — спросил я.

— Да нет, — сказал папа. — Как ты свежо выглядишь, Томас, отчего это?

— Я болел.

Папа вздрогнул.

— Это правда, Фи? — спросил он.

— Ах, — сказала тетя Фи, — у парня была температура сорок градусов.

— Нет, Томас, — сказал папа, — больше я не оставлю тебя одного, больше так нельзя, правда ведь?

Я ничего не ответил и принялся его рассматривать.

На щеке пластырь, волосы коротко острижены. Он напоминал злодея из какой-то кинокомедии.

Папа заметил, что я его разглядываю, и смущенно провел рукой по коротким волосам.

— Я погрузился в объятия Морфея, — сказал он, — и тамошний Haarschneider[25] подстриг меня за полминуты почти налысо.

— Ты сразу же заберешь его с собой, Йоганнес? — спросила тетя Фи.

Папа кивнул.

— Я не хочу тащить тяжестей, — сказал я.

— Мои вещи уже дома.

— Я как раз хотела рассказать твоему папе, что ты гостил у…

— Не надо, — перебил я, — я сам ему все расскажу.

— О чем? — спросил папа.

— Я гостил у приятеля, — сказал я.

Но он меня не слушал, я это видел.

По дороге домой мы почти не разговаривали. Я нес кастрюльку с гороховым супом, папа ворчал по поводу каши под ногами и вытащил из пачки настоящую сигарету.

Когда мы пришли в наш дом на канале Лейнбан, папа разжег газетами печку, а потом автоматически протянул мне сигарету — она наполовину торчала из пачки.

— Э-э-э, — сказал я, — я не курю.

Он вздрогнул, посмотрел на сигарету, потом на меня.

— Что это я делаю? — сказал он. — Господи, малыш, как я рад тебя видеть.

Я подошел к окну и посмотрел на дома, стоящие вдоль Ветерингсханс. В неухоженном садике тети Йос черный кот приглядывался к чайкам, проплывавшим на льдине.

Шторы в гостиной с тыльной стороны дома были задернуты.

Папа подошел и встал со мной рядом.

Я подумал: сейчас я ему все расскажу, он до сих пор ничего не знает про Звана и Бет и тетю Йос.

Я ничего ему не рассказал.

— Что-то случилось, Томас? — спросил папа.

— Нет, — сказал я, — ничего.

Папа вздохнул. Он знал, как и я, что никакое «ничего» никогда не бывает настоящим «ничего».

Понедельник, вечер. Папа сидел за столом. Из кастрюльки тети Фи он с шумом вычерпал ложкой остатки горохового супа: я был рад, что он, как обычный человек, проголодался. Приложив руку ко рту, он ждал упреков, которых не последовало.

Мостерд сидел в расстегнутом пальто в кресле и озабоченно смотрел на папу.

В конце концов папа рыгнул и затем с облегчением сделал себе самокрутку.

— Когда ты подаришь мне велосипед? — спросил я.

Папа закурил самокрутку, затянулся, выпустил первое облачко дыма и задумчиво посмотрел ему вслед; к Амстердаму он уже привык, ко мне — нет.

— Как же я научу тебя кататься на велосипеде, — сказал он, — если сам не умею?

— Я хочу съездить на велосипеде в Девентер, — сказал я.

Мужчины совсем не удивились и ни о чем не спросили.

— Вчера я ходил на Восточное кладбище, — сказал Мостерд. — Но не смог найти могилу Мари. Я ходил по длинным аллеям, заблудился и думал о ней. Я вас всех люблю, говорил я мертвым в их могилах, мы скоро увидимся. Выход я нашел случайно — так часто бывает.

Мостерд прочистил горло.

— Я рад, что ты опять в Амстердаме и что с тобой все в порядке, — сказал он папе. — Далась тебе эта цензура!

— Немцы в обносках, — сказал папа, — очень вежливые люди. Я так нервничал, общаясь с ними! А английский майор — плотная дама в военной форме — уволила меня. Сказала, что я ленивая свинья. И даже хуже: тупой голландец. Пока она меня ругала, я по уши влюбился в нее.

Он засмеялся, как раньше.

— И пошел собирать чемодан, — весело сказал он.

— Ты рад, что зима миновала? — торжественно спросил у меня Мостерд.

Я сердито замотал головой.

— Скоро запоют птички, на луг выйдут ягнята, в парке запляшут девочки с бантиками, — сказал Мостерд.

— Мне все это до лампочки, — сказал я.

— Томас, — строго сказал папа, — как ты себя ведешь!

— Да пускай, — сказал Мостерд, — пускай ведет себя как угодно, это неважно. У тебя горе, да, малыш?

— Не ваше дело.

Я посмотрел на грустную физиономию Мостерда. Но сейчас она не показалась мне смешной.

— Когда ты молод, — сказал Мостерд, — то горе — это птичка, которая пролетает мимо. Когда ты стар — это гадюка в траве, которая гложет тебе сердце и не отпускает.

— Мне сейчас не до этого, — сказал я.

Мостерд засмеялся, и папа тоже. Мостерд медленно поднялся с кресла.

— Пойду к себе, в свою пустую квартиру, — сказал он. — Благородному дворянину любой дворец покажется слишком махоньким, но для жалкого мечтателя вроде меня комнатка три на четыре метра — это зал, полный воспоминаний. Я разговариваю с людьми, которых уже давно нет в живых, и они не могут меня перебить — это прекрасно.

Я хлюпнул носом. Честно говоря, этот старый чудак меня слегка утешил.

Медленно-медленно Мостерд надел пальто, еще медленнее застегнул его. Во время войны он — как еврей — носил на пальто желтую звезду.

Слева или справа? Я уже не помню.

Впервые за несколько месяцев я лег в свою собственную кровать — в комнате в глубине дома. Папа был этому рад. В брюках со спущенными подтяжками он подобрал с пола мою одежду.

— Мостерд во время войны носил желтую звезду, да ведь?

Когда я задал этот вопрос, папа как раз стоял, наклонившись. Он ругнулся, выпрямляясь, потянул себе спину. С гримасой боли схватился за поясницу.

— Что это ты вдруг вспомнил? — сказал он.

— Помнишь, во время войны мы с тобой встретили его, у него впервые на пальто была желтая звезда, ты ему об этом ничего не сказал, и он об этом ничего не сказал, а когда мы потом шли домой, ты ругался на чем свет стоит, так что я подумал: никто на свете никогда не ругался так ужасно, как мой папа.

— Ругаться некультурно, — сказал папа.

— Но почему же фрицы его не забрали?

— Забрали… ну и слово!

— Но немцы же его могли забрать — как иначе скажешь?

— Ты прав, зачем говорить иначе, если людей забирали.

— Может, у него жена была голландка?

Папа посмотрел на меня, прищурил один глаз.

— Откуда у тебя такие познания? — спросил он. — Чем ты тут занимался, пока я был в Германии?

— Я часто виделся с Питом Званом и Бет Зван.

— Вы вместе играли во время прогулок?

— Ну да, можно так сказать.

Папа сел на край моей кровати.

— Здесь в матрасе есть ямка, — сказал я. — А я и забыл. Мама говорила: ямка как раз для моей попки.

— Да, — сказал папа, — Мари не была еврейкой, это правда. И тем не менее Ад должен был носить звезду. Как клеймо, поставленное фрицами, господибожемой. Мари умерла в голодную зиму — возможно, от голода, Ад точно не знает, война — это странная штука, он до сих пор чувствует себя виноватым. В последние месяцы войны он умирал от страха — боялся оттого, что снова стал одиноким евреем, именно таким, каких отлавливали немцы. Страх — это все, страх — это и есть война, страх и смерть, а все остальное на войне — канцелярщина, списки имен, счета за пушки и танки, аусвайсы, награды, всякая чушь.

— Отца Бет забрали, — сказал я. — Тетя Йос не еврейка, но отец Бет был, как это называется, п-политическим, коммунистом, что ли, и оттого что он был вдобавок еще и евреем, Бет осталась без отца. Ее отец был братом отца Звана, а отец Звана…

— Я все это знаю, — перебил меня папа, — а теперь и ты знаешь, как я вижу.

— Три маленьких мальчишки, — сказал я, — сидели на заборе…

— О чем это ты?

— Три маленьких мальчишки в коротеньких штанишках.

— Чего-чего?

— Аарон, Давид и Якоб.

— Господибожемой.

— Ты не рассказывал. Ты никогда ничего не рассказываешь. Почему ты мне не рассказывал об этих троих?

— Каких троих?

— О троих на заборе.

Папа вздохнул.

— Тебе пора спать, Томми.

— Меня зовут Томас.

— Знаю.

— Зван — сын Давида. А Бет —.дочка Якоба.

Я потянул за рукав его пиджака.

— Аарон еще жив, он в Америке. Не знаю, есть ли у него дети. Я у Звана никогда не спрашивал.

— Да, — сказал папа, — кто его знает, есть ли у него дети.

— Если есть, то это двоюродные братья и сестры Бет и Звана.

— Почему ты из-за этого так волнуешься?

— Не доверяю я этому Аарону.

Папа посмотрел на меня.

— Почему?

— Когда тетя Йос выздоровеет, Зван вернется в Амстердам.

— Тетя Йос — это мать Бет, да?

— Ты ее знаешь? — сказал я.

— Рассказывай!

— Я думаю, что Зван уедет.

— Уедет?

— Куда-нибудь. Сколько лет была война?

— Пять лет.

— Это долго?

— Это ужасно долго.

— И мама тогда не болела?

— Не болела, — сказал папа.

— А ты иногда болел, да?

— Разве?

— Ты лежал в кровати. И мама говорила: папа болен.

— Лень — это не болезнь.

— Тебе было страшно?

— Думаю, что да.

— Ты что, забыл?

— Я все помню.

— А это много — то все, что ты помнишь?

— Нет, этого не много. Но для одного человека достаточно, мне кажется.

— И мне нельзя задавать вопросы?

— Завтра будет можно. И послезавтра.

— Я жил у Бет и Звана и тети Йос.

Папа посмотрел на меня задумчиво. Он уже знал об этом или до него не дошло?

Он погладил меня по голове. Его одежда пахла табаком. Вскоре он тихонько прикрыл дверь в мою комнату.

Я не сразу заснул — лежал с закрытыми глазами и думал о войне.

Мне привиделся такой сон, как будто я сам что-то рассказываю.

Я иду рядом с папой по городу, холодно, на нем его старое пальто, он засунул руки в карманы, и какой-то немец рявкает на него, чтобы он вынул руки из карманов; папа кашляет от испуга и вынимает из карманов свои бледные руки. Я спрашиваю: а почему так надо? Папа отвечает: фриц боится, что я вытащу из кармана огнестрел и выстрелю в него. Я оборачиваюсь. Немецкий солдат чешет себе зад и болтает с девушкой, стоящей за тележкой, груженной старыми досками. Я беру папу за руку. Папина рука теплая; я вижу, что он пугается, прикоснувшись к моей холодной руке.

Я открываю глаза.

Огнестрел. Одно из странных словечек, которые использует папа. Он точно так же никогда не говорит «ботинки», а вместо этого говорит «бутсы».

У меня опять закрылись глаза. Мысли превращаются в сон. Теперь уже мне ничего не надо самому рассказывать.

Война. Я на большом чердаке. Я это знаю, потому что над головой у меня длинные темные балки; далеко-далеко стоит кровать, освещенная какой-то лампочкой. Я иду к кровати и вижу, что на подушке лежит голова Звана. Зван просыпается, садится в кровати и смотрит на меня.

Апелдорн

Через несколько недель мы с папой уехали из Амстердама. Наконец-то и я сел в поезд! Но я не ощутил того удовольствия, которого ждал. Мне было не перед кем хвастаться, потому что мы ехали в Апелдорн, где у меня нет ни одного друга (и никогда ни одного друга не будет, но в поезде я об этом еще не знал).

Я сидел напротив папы — лицом по ходу поезда.

Поезд никак не отправлялся. Папа задремал. С ним так бывает, когда он сидит без дела. Когда поезд тронулся, папа проснулся.

Я смотрел в окно и видел много интересного: маленькие человечки на маленьких велосипедиках, маленькие машинки — они ехали медленнее, чем наш поезд, и потому отставали от нас. Я балдел от перестука колес и от тихого свиста пара из паровозной трубы.

Папа казался жизнерадостным.

— Тебе нравится в поезде? — спросил он.

Я ничего не сказал и продолжал глядеть сквозь грязное стекло на улицу. Через некоторое время мне уже все было ясно: за окном луга и луга, а все коровы похожи друг на друга.

— А почему ты не поищешь себе работу в Амстердаме? — спросил я.

— Я ничего не нашел, малыш, — сказал он. — А двоюродная сестра Фреда знакома с директором картонажной фабрики, и когда она ему рассказала, что я артист и ищу работу, он сказал: пусть приезжает, время от времени мы организуем праздники.

— И кем ты будешь работать на фабрике?

— Социальным работником.

— Что это такое?

— Понятия не имею, — сказал он.

В Апелдорне я никого не знал. Я бродил по незнакомым улицам и нередко сбивался с пути, когда просто выходил прогуляться.

Вначале я вспоминал время от времени про Бет и про Звана, но там не было ни единого местечка, связанного с ними, и я их забыл, я забыл вообще все на свете. Я ходил в школу, где даже не знал имен своих одноклассников, я ходил к парикмахеру, который стриг меня так коротко, что в первый раз я сам себя не узнал: из зеркала на меня смотрел какой-то деревенский мальчишка.

Мои воспоминания таяли, как весенний снег.

Зван и Бет уехали. Я сам тоже уехал.

В Апелдорне я был чужаком, ничего не поделаешь.

Когда я бродил по лесам, и у меня под ногами трещали веточки, и на руках появлялись царапины от сухих кустов, — я переставал чувствовать себя чужаком, я снова был самим собой — мальчиком, скучавшим по дому на Ветерингсханс.

И еще я делал все, что полагается: спал, ел, смотрел сны и бегал вдоль домов, под деревьями. Это не помогало, я чувствовал себя заблудившимся — даже когда лежал в полной безопасности рядом с папой в скрипящей кровати.

Однажды ночью я проснулся в испуге.

Папа тихонько храпел.

Проснулся я не от этого. Я не стал перекладываться на другой бок, чтобы его не разбудить.

Я лежал и смотрел в потолок.

Занавески были приоткрыты, у меня над головой танцевали тени от веток.

Я думал: а ведь Зван уже вернулся в Амстердам. Зван лежит один в нашей большой двуспальной кровати и не может заснуть. Он весь день искал тебя в Амстердаме. А тебя там нет, потому что ты торчишь в этом чертовом Апелдорне.

Я закрыл глаза и стал смотреть сон про Амстердам.

Там еще зима. Я вижу, как Зван идет по пустой Галерее, по пустому Амстелвелду. Я вижу, как он стоит у перил моста Хохе Слёйс и смотрит на лед, покрывающий Амстел. Со льда ему машет Бет. «Нигде не могу найти Томаса!» — кричит он Бет. «Какое тебе дело до этого чудика!» — кричит Бет в ответ. Зван пожимает плечами. Он знает, что, когда Бет сердится, на нее нельзя обижаться.

Я открыл глаза и снова оказался в Апелдорне. Теплая летняя ночь. Я слышу папин храп, и я снова чужак.

Через четыре месяца мы поехали обратно в Амстердам.

В поезде я все время думал: быстрее, быстрее!

Но машинист считал, что поезд идет достаточно быстро.

Я спросил папу:

— Как ты думаешь, Зван и Бет все еще в Девентере?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ах вот как, — сказал папа, — они, оказывается, в Девентере. Это совсем рядом с Апелдорном, если бы ты раньше сказал, мы могли бы к ним туда съездить.

Я ругнулся про себя.

Почему я этого не знал? Почему никто никогда не рассказывает мне того, что для меня важно? Почему я до всего должен доходить своим умом? Это занимает столько сил и времени, с ума сойти можно!

Лето без туч и дождя

Амстердам. Первое воскресенье августа, полдень. Я стою у окна, а папа задремал на своей кровати в проходной комнате.

Долгие месяцы, проведенные в Апелдорне, кажутся сейчас дальше, чем зима со Званом. А я еще даже не спал в своей кровати.

Я вижу грязную воду в канале, неприбранные садики за домами на Ветерингсханс, и мне кажется, что я всего несколько часов назад попрощался со Званом и с Бет на перроне Центрального вокзала.

Какая чушь.

Тогда стоял мороз. А теперь от жары тают даже булыжники перед домом.

В Апелдорне от меня пахло Амстердамом, и здесь тоже все пахнет Амстердамом, здесь я не бросаюсь в глаза, здесь я не чужак.

Ладно.

Когда мы вышли из трамвая на Вейзелстрат, я вздохнул с облегчением; больше всего на свете мне хотелось сразу побежать домой по каналу Лейнбан. На задней площадке трамвая висел парень, он крикнул мне: «Чего пялишься!» Для меня это прозвучало как «С прибытием!». На ногах у парня были черные зимние ботинки — мне сразу вспомнился Зван.

Я подхожу к столу, беру письмо от Звана и перечитываю его в двадцать первый раз.

Дорогой Томас!

Я в Америке. Мне самому странно читать об этом в своем собственном письме. Сейчас и ты читаешь мое письмо, и тебе это еще более странно, чем мне.

В начале июня я на корабле приплыл в Америку. Вместе с дядей Аароном. Он не разрешает называть его дядей. Я должен говорить просто «Аарон». Он считает, что «дядя» — это слишком мало, а «папа» — слишком много.

Я, конечно, мучился от морской болезни. Только после того, как я увидел Статую Свободы, я съел два сухарика с сыром, и меня не стошнило.

Все это потребовало много времени и сил.

В Голландии дядя Аарон ходил по разным учреждениям. Он говорил: «Я до смерти устал от этих голландских клуш». Эти клуши говорили ему: «Почему бы Питу не остаться у тети и двоюродной сестры?» Дядя Аарон отвечал: «Я брат его отца. Из всех родственников у него остались только я и, конечно, его двоюродная сестра Альбертина, но ей всего тринадцать лет, и она не может его воспитывать. Зачем вы суете свой нос в наши семейные дела?» Да, Томас, он такой, мой дядя Аарон, он всегда говорит такие вещи, которых лучше не говорить. Тем, кто сует свой нос куда не надо, лучше не говорить, чтобы они его туда не совали. Они этого терпеть не могут, так что, говоря твоими словами, трам-тарарам вышел ужасный. И все же дяде Аарону после нескольких недель ругани и уговоров удалось оформить документы. А тетенька из бюро по опеке твердила, что у нее нет оснований, чтобы передать меня ему. Да, Томас, нам с тобой по десять лет, и нас могут передать или не передать, выдать на время или заставить носить фуражку с названием этого бюро по опеке. Я, конечно, преувеличиваю, прости меня. Знаешь, что сделал дядя Аарон, когда она ему это сказала? Он заплакал. Когда мужчина в дорогом пальто и в шляпе плачет, любому бюрократу становится страшно. И эта тетенька тоже заплакала. В итоге дядя Аарон добился своего.

Мы пробыли в Амстердаме несколько недель.

А я забыл, где живет твоя тетя Фи.

Я хотел тебе все рассказать. Я искал тебя, как сумасшедший. Я обегал весь Амстердам. Я поджидал тебя у нашей школы. И все без толку. Никто не знал, где ты. Я ходил по Амстелвелду. Кричал тебе у твоего дома на канале Лейнбан. Я чувствовал себя предателем. Самым настоящим предателем, а не «изменщиком», потому что «изменщик» — это говорят в шутку, а когда шутят, то по-настоящему не сердятся. А мне казалось, что у меня на лбу написано крупными буквами ПРЕДАТЕЛЬ. Тетя Йос знала о моих планах. А вы с Бет не знали. Я не решался вам рассказать. Боялся остаться без вас. Я думал: может быть, и они боятся остаться без меня. Сейчас ты, наверное, думаешь: «Зачем же ты тогда поехал в Америку?» Не могу тебе объяснить. Я поехал вместе с дядей Аароном, просто потому что поехал. Иначе я не мог. Я часто лежал без сна, пока ты спокойно дрых со мной рядом. Нет, я тогда не колебался — ехать или не ехать. Я тогда знал: ехать.

Знаешь, что очень странно? Человек всегда очень одинок. Такое у меня чувство. Причем человек особенно одинок, когда он рядом с теми, кого он любит и кто его любит. Дядю Пита и тетю Соню я тоже люблю, но они живут в Девентере. Я чувствовал себя в Девентере отвратительно, когда мы несколько месяцев жили там с Бет. Я ходил по аккуратным улицам Девентера и перебирал вещи на своем родном чердаке и все время думал: Америка далеко, и я там буду далеко ото всех. Далеко от людей, которых люблю, но и далеко от людей, которые умерли и которых я уже ни о чем не могу спросить.

Ты часто говорил: «От моего папы пахнет табаком». Я это запомнил. Иногда я думаю: я уже никогда не узнаю, чем пахло от моего папы. Может быть, от него пахло мятными пастилками или свежей бумагой. А чем пахло от мамы? От тети Йос всегда пахнет духами из флакончика — может быть, от мамы тоже. Но как от нее пахло по утрам во время завтрака? Я спросил об этом у дяди Аарона. Он посмеялся над моим вопросом. «В нашей семье, — сказал он, — ото всех пахло сладким мылом».

Дядя Аарон слишком немолод для того, чтобы с ним запросто болтать. Он очень любит меня. И еще он очень любит женщин, от которых пахнет сладким мылом. У него каждый месяц появляется по новой подруге. Некоторые из них повеселее, некоторые погрустнее, но им всем нравится, что дядя Аарон так вкусно готовит. Дядя Аарон — плакса. Я уже не пугаюсь, когда он начинает плакать. Он любит поплакать. Мне от этого иногда становится хорошо. «Зачем ты переехал в Америку?» — однажды спросил я у него. Он ответил: «Чтобы плакать от тоски и горя». В Бруклине никто не удивляется, когда люди плачут. Только я никогда не плачу.

Тебе, наверное, интересно, что за люди живут в Америке? Самые разные люди. Толком не поймешь. Если посмотреть из окна моей комнаты в доме дяди Аарона, то закружится голова. Как будто ты сидишь в башне. За углом перед магазином с журналами, газетами и сладостями всегда сидит старый индеец. На стульчике, который для него слишком мал. Но не думай, что он одет как настоящий индеец. На нем брюки, пиджак и галстук. Его одежда старая и поношенная. Он всегда там сидит, когда я прохожу мимо. Дядя Аарон объяснил мне: «Он не глухой, он умеет говорить, читать и писать, и у него есть дети, они работают в порту, но он любит тишину». «Но там, на углу, не так уж и тихо», — сказал я. «Он любит тишину среди шума», — торжественно объяснил дядя Аарон.

Я всегда долго-долго смотрю на этого индейца.

Иногда мне снится, что я сижу на стульчике у Амстелвелда. Ты идешь мимо, останавливаешься и спрашиваешь: «Что ты здесь делаешь, Зван?» — и я отвечаю: «Я слушаю тишину среди шума, Томас». А ты говоришь: «Тишина среди шума — что за чушь, ты это где-то вычитал, Зван!» Тогда я объясняю: «Я услышал это от дяди Аарона, он любит говорить в таком духе, Томас». Потом я встаю, обхватываю тебя за плечи, и мы идем в город. «Ты прав, — говорю я, — шум — это шум, а тишина — это тишина. Ты очень неглуп, Томми». И тут ты заявляешь: «Меня зовут Томас». Отличный сон, правда?

В Америке я от всего далеко.

Я никогда еще не писал такого жутко длинного письма.

Это у меня само получается. Здесь есть авторучки, их не надо окунать в чернильницу, страшно удобно.

Знаешь, в чем дело, Томас? В Голландии у меня не было воспоминаний. Про Девентер я мог вспомнить все-все за какие-то две минуты, понимаешь? Я не помнил никого из предшествующей жизни. В детский сад я не ходил, на улице не играл — вспоминать нечего. А теперь в Америке у меня много воспоминаний. Я вспоминаю ту прогулку по городу вместе с Бет и с тобой. Вспоминаю тот чудесный фильм. Мы оба влюбились в Марию Монтес, помнишь? Очень приятно быть влюбленным вместе с кем-то другим. Тебе тоже понравилось? И это такие воспоминания, для которых надо много времени. Не меньше чем полночи.

Однажды тетя Йос сказала мне, когда тебя рядом не было: «Вы с Томасом похожи».

Мы с тобой правда похожи?

Это было бы здорово, да? Это значило бы, что я сейчас немножко в Амстердаме. Я говорю глупости, да?

Перечитал написанное. Действительно глупости.

В Бруклине странные широкие улицы, дома разной высоты — то многоэтажный, то совсем низенький, вроде виллы. На улицах играют музыканты-негры. Для меня здесь все новое, я ничего не узнаю. Это-то мне и было нужно. В Бруклине я понимаю, почему я уехал.

После войны я ничего не помнил об Амстердаме. Тетя Йос и Бет забрали меня из Девентера. Мне было жалко расставаться с дядей Питом и тетей Соней. Когда мы в Амстердаме вышли с Центрального вокзала в город, я в ту же секунду узнал его. Мы стояли среди трамваев и машин, мимо нас шли люди — кто в сторону центра, кто в сторону вокзала. Я сразу же забыл, что много лет жил в другом городе. Я шел впереди тети Йос и Бет. Они хотели поехать на трамвае. А я воскликнул: «Идемте пешком!» И мы пошли пешком. По улицам Дамрак и Рокин, по Регюлирсбрестрат. Мы смотрели на картинки у кинотеатра «Тушински». Прошли мимо памятника Торбеке. Я плюнул в канал. От этого по воде разбежались круги — такие же, какие я помнил. Мы не пошли на Ден Тексстрат. Мы пошли на Ветерингсханс. Я раньше жил в этом городе, но настоящих воспоминаний у меня не было. От Бет я узнал, что в этом городе раньше жили мои мама с папой, мои дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Она рассказывала мне истории об этих дядях и тетях, двоюродных братьях и сестрах. Но рассказы другого человека — это не воспоминания. Сейчас я живу в городе, где я никогда раньше не был. Здесь нет людей, которых я знал и с которыми связан. Кроме, разумеется, дяди Аарона. Иногда, глядя на дядю Аарона, я думаю: надо же, как он похож на… Но на кого? Не знаю.

Не принимай это близко к сердцу, Томас. Обычно я мало разговариваю. Но писать — это не разговаривать. Когда ты пишешь, ты думаешь. Пусть и глупости. Когда человек думает, то у него, по-моему, всегда получаются глупости.

Помнишь, Томас, ты мне рассказывал про верующих и неверующих людей. Так вот здесь неверующих нету. Здесь в Бруклине все только верующие. Здесь есть итальянцы и негры и кого только нет. И все во что-то верят. Честно сказать, здесь больше всего евреев. Когда я в Бруклине иду по улице, то я стопроцентный еврей. Когда я вечером лежу в кровати, я иногда снова становлюсь мальчиком из Девентера, который ничего не знает о евреях. Обалдеть! Дядя Аарон берет меня повсюду с собой. То мы идем в гости в очень набожную еврейскую семью, то в веселую еврейскую семью. Они говорят все разом и без конца рассказывают еврейские анекдоты. У дяди Аарона в последнее время появилась подруга, которая все время жалуется, что она слишком толстая. Иногда она стоит перед зеркалом и хохочет. Она говорит: «Или нам надо купить побольше зеркало, или мне надо там и сям на килограммчик похудеть». Здесь в Бруклине я часто смеюсь.

И я уже хорошо научился говорить по-английски, иногда даже сам не замечаю, что говорю по-английски. Читаю я вслух, потому что иначе еще ничего не понимаю.

Недавно мы были в гостях и познакомились там с двумя женщинами из Польши. Они сидели в лагере, но уцелели; они смотрели на меня с жалостью. В их глазах я был маленьким евреем из Европы, у которого погибла вся семья. Они спросили, в каком лагере были мои папа с мамой. Я не мог ответить на этот вопрос. Они много о чем расспрашивали меня и смотрели на меня большими понимающими глазами. И сами много рассказывали. О трупах и о газовых камерах в лагерях с немецкими названиями. Тогда дядя Аарон заплакал. А я — нет. Я обрадовался, что наконец-то что-то узнал. Ночью я потом не мог заснуть, это да. Я думал о тебе, и о Бет, и о тете Йос. Тогда только до меня дошло, что Бет и тетя Йос знали намного больше меня. И я подумал: я завтра же поеду домой, зайду за Томми, мы с ним вместе найдем бездомную собачку, которая не ела уже много дней, и мы будем кормить ее и играть с ней, и она навсегда у нас останется. Понимаешь, в комнате сидели люди, не видевшие войны, да и я вообще-то не видел войны, а эти две женщины очень даже ее видели. И к кому из них я был ближе? Я не мог понять. Мне никто не делал больно. И я не видел, как другим делают больно. И все же со мной все было иначе, чем с теми, кто во время войны жил в Америке. Я завидовал этим двум женщинам. Думаю, они это поняли. «Спрашивай, — сказали они, — мы тебе все расскажем. Ничего не знать — это хуже всего».

Я часто скучаю по Амстердаму.

Мне нравится скучать по тому, что было. Особенно по людям и домам.

Я хочу все знать, но не все сразу.

Я тебе надоел? Я сейчас далеко. То-то и оно: я не здесь, я далеко-далеко, я знаю. Я ужасно жалел, что тебя нет в Амстердаме, когда мы там были с дядей Аароном. Ты не знаешь, как он выглядит, как он разговаривает, и ведь он потрясающе поет «Sonny Boy». С моей стороны было нехорошо, что я не рассказывал тебе о своих планах. Может быть, ты уже не сердишься на меня, но я все еще сам на себя сержусь.

Ах да, тетя Йос поправилась, она теперь знает, что живет на Ветерингсханс, и она пишет мне чудесные письма. Бет мне еще не писала. Бет на меня сердится, об этом мне написала тетя Йос. Но она говорит мне, чтобы я не расстраивался из-за этого, она говорит, что сердиться можно только на того, кого любишь. Я сам пишу ей только коротенькие письма. Я боюсь писать ей все, что думаю.

Этот гнусный предатель в Америке, Томас, написал тебе самое длинное письмо в своей жизни. Ты, наверное, думаешь: вот ведь как наш Званчик расчувствовался. И ты прав, но мне наплевать. Ни один человек не может написать длинное письмо — и при этом не расчувствоваться.

Мы ведь когда-нибудь еще встретимся с тобой, правда?

Или ты в это не веришь? Честное слово, лучше верить! Как знать, что еще может произойти в нашей жизни. Я скучаю по тебе.

Пока, Томас, пока-пока!

Твой друг Пит Зван.

Понедельник. Я высовываю голову в окно.

Напевая французскую песню, папа тихонько спускается по лестнице; я почти не слышу, как он закрывает за собой дверь.

Я смотрю ему вслед. Он идет по каналу Регюлир, на мосту останавливается.

По его спине видно, что он думает: ой-ой-ой, кажется, я не попрощался с моим парнишкой.

Он оборачивается, видит меня в окне и принимается мне махать.

Машет так долго, что я начинаю нервничать.

Он вышел немного прогуляться, но от этого махания кажется, будто он больше никогда не вернется.

Сейчас август. Время каникул.

Все мои приятели, которых у меня вообще-то и нет, уехали кто к морю, кто в лес.

Вдоль канала под ручку идут мелкими шажками старичок и старушка. Они одеты во все черное, у старика на голове шляпа, у старушки — шляпка. Для этой парочки лета не существует, для них существует только боль в суставах. Им до сих пор никто не объяснил, что долгая зима уже позади.

Кто-то должен им это объяснить, но кто?

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что в доме у тети Йос в гостиной кто-то ходит. Из-за этой чертовой тени я не вижу, кто это — мужчина или женщина, девочка или мальчик. Но в любом случае — в дом на Ветерингсханс кто-то вернулся.

Я бреду по каналу Лейнбан. Проходя по кривому переулку, сдерживаю шаг. Даже в этот солнечный-пресолнечный день здесь, в кривом переулке, темно и холодно.

Где же Олли Вилдеман?

Олли наверняка сидит потеет на берегу моря под Зандвортом. Олли потеет, даже когда ему надо думать над задачкой. Я потею в основном по ночам, когда мне душно от жары: эту жару чувствуешь, но не видишь, солнце хоть и зашло, но жару с собой не забрало.

Я думаю о Зване, который бегал, как сумасшедший, по Амстердаму и везде искал меня.

Я думаю о ночи в Апелдорне, когда я проснулся в уверенности, что Зван весь день искал меня в Амстердаме.

Странное дело.

Случайность это или не случайность?

«Иногда люди молятся богу, чтобы он послал им дождь, — рассказывал мне как-то папа, — и через минуту начинается ливень — это случайность».

Ох уж этот папа.

Я иду по Ден Тексстрат.

При мысли о письме от Звана принимаюсь мурлыкать себе под нос. Сейчас я перечитаю его еще несколько раз, и оно опять будет для меня новым.

Смотреть вокруг тоже помогает.

Вон толстая старуха на табуреточке. Чистит картошку. Время от времени перестает чистить и стирает пот со лба рукой, в которой держит нож.

Я останавливаюсь посмотреть на нее.

Кроме нее, на Ден Тексстрат ни души.

Старуха наклоняется и бросает картошину в ведро с водой. Брызги попадают ей на лицо, и ей это явно приятно. Но ей неприятно, что я на нее смотрю. Заметив меня, она качает головой: не смотри.

Улица, на которой все качают головой. Здесь ничего не меняется, сколько бы месяцев ни прошло.

На Ветерингсханс я звоню в дверь. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

У них здесь не простой дверной колокольчик, а электрический звонок с приятным звуком. Но даже от этого звука тетя Йос, я знаю, страшно пугается.

Мне открывают.

Поднимаюсь по лестнице на свинцовых ногах. Может быть, тетя Йос тут уже давно не живет.

Наверху лестницы стоит зевающий мужчина с усиками, он почти не смотрит на меня.

— Госпожа Зван дома? — вежливо спрашиваю я.

— Да, дома, — говорит мужчина. — Оставь покупки У двери.

— У меня нет никаких покупок, — говорю я.

Только теперь он действительно замечает меня.

— Кто же ты тогда и зачем пришел?

— А Бет? Может быть, Бет дома?

— Ты учишься с ней в одной школе?

— Нет, — говорю я, — я не учусь в гимназии.

— Йохан, — доносится голос тети Йос, — дай мальчику двадцать пять центов!

— Это другой мальчик! — кричит ей мужчина.

— Какой другой?

— Ты кто? — спрашивает он у меня.

— Т-Томас, — говорю я.

— Какой-то Томас, — кричит он.

Тетя Йос ничего не отвечает.

— Ну я, наверно, пойду, — говорю я.

Мужчина ищет что-то в кармане, при этом прищуривает левый глаз. Наконец находит монетку и протягивает ее мне.

— Не надо, — говорю я. — А вы доктор?

Дверь гостиной открывается.

На пороге стоит тетя Йос.

Мне кажется, что она стала меньше ростом. Чушь.

Она по-прежнему тощая, как доска. На этот раз она очень красиво одета — в черную блузку из блестящей ткани с белым кружевным воротничком, в ушах длинные серьги, на губах темно-красная помада. Она даже курит сигарету.

Тетя Йос смотрит на меня.

— Ах, Томас, — говорит она, — не может быть. Какой ты бледный! Ты достаточно бываешь на солнце?

— Ох уж это солнце, — говорю я. — Ладно, я пошел. Ведь Бет все равно нету дома?

— Это приятель Звана, — говорит тетя Йос мужчине. — Приятель с канала Лейнбан.

— Ты поправилась, да? — говорю я.

Они смотрят на меня в недоумении.

— Тьфу ты, — говорю я. — В смысле — вам стало лучше, тетя Йос?

— В этом доме мы о моей болезни больше не говорим.

— А где Бет?

— Бет гостит у бабушки. Так лучше для нас обеих.

— А кто же моет посуду?

Тетя Йос смущенно смеется.

— Он маленький нахал, — говорит она мужчине.

— А где живет бабушка?

— М-м… на Саксен Веймарлан.

— Какой номер дома?

— Послушай, мальчик, — говорит мужчина, — ты задаешь слишком много вопросов.

— Нет, Томас, — говорит тетя Йос, — не надо ее искать, а то она будет слишком переживать.

— Зван уехал в Америку.

Тетя Йос смотрит на меня так, словно я рассказал ей, что Зван выбросился из окна.

— Я знаю, почему он уехал в Америку, — говорю я. — И ты тоже знаешь?

— Ну это уже наглость, — говорит мужчина, — так не разговаривают с дамой, которая годится тебе в матери.

— Не надо, — останавливает его тетя Йос. — Этому мальчику можно.

— А вы-то тут при чем? — говорю я мужчине.

Тетя Йос пытается затянуться сигаретой, но сигарета уже погасла.

— Где находится Саксен Веймарлан?

— Далеко, очень далеко, — говорит мужчина.

— Почему, — кричу я, — почему Бет будет слишком переживать, если меня увидит, объясните мне толком! Я хочу встретиться с Бет. Я хочу все узнать про Звана. Как вы не понимаете!

— Два дня назад я получила письмо от Аарона, — тихо говорит тетя Йос. — У Пима все хорошо, он хорошо ест и крепко спит по ночам, и он…

— Я получил от него письмо.

— От Пима?

— От Звана.

— От самого Пима?

— Он исписал одну страничку, потом еще, и еще, и еще, — прекрасное письмо!

Тетя Йос протягивает руку, словно отодвигая меня; мужчина берет ее за эту руку.

— Мне не разрешают волноваться, Томас, — говорит она, — ничего не поделаешь. Сейчас не надо об этом!

— Зван искал меня в Амстердаме! Но меня здесь не было. Почему ты ему не сказала: не уезжай, Зван… то есть Пим?

— Я не могу тебе этого объяснить, стоя на лестнице, Томас!

— А где сможешь?

— Позднее сам поймешь, — говорит мужчина. — А сейчас лучше уходи.

Он не хочет отпускать руку тети Йос.

Я думаю: все вы предатели, все-все, но я не буду реветь, я хочу в Америку, но это невозможно, зато можно пойти на Саксен Веймарлан, я разыщу эту чертову улицу!

— Вы противный, гадкий дядька! — крикнул я мужчине.

— Ну что ты, — говорит тетя Йос, — ну что ты!

Я поворачиваюсь и бегу вниз по лестнице, на ходу бурчу себе под нос: «Гнусные предатели!»

Где Саксен Веймарлан — об этом можно спросить прохожих на улице. Но первые мужчина с женщиной, к которым я обращаюсь, сами приехали из Гронингена и спрашивают у меня, по какой улице мы идем.

На Лейдсеплейн я загораживаю дорогу какой-то старушке, и она останавливается.

— Как ты себя ведешь! — сердится она на меня, когда я ору ей в ухо название улицы. — Я не глухая. Если ты спросишь у меня вежливо, я постараюсь тебе помочь.

— Скажите, пожалуйста, мефрау, где находится Саксен Веймарлан? — спрашиваю я.

— Молодец! — говорит она. — И еще вытри нос.

Я достаю из кармана старый папин носовой платок и сморкаюсь.

— А платок, который мне дала Бет, я забыл в Апелдорне, — говорю я, высморкавшись.

— Что тебе нужно на Саксен Веймарлан? — спрашивает она.

— Мне нужно выяснить отношения с Бет.

Она смеется.

— Почему вы смеетесь?

— На самом деле ты не такой уж суровый, как хочешь казаться.

— Скажите, где эта улица?

— Говоришь, Саксен Веймарлан?

Она ставит сумку на землю и показывает старческим, но очень красивым указательным пальцем вдаль.

— Ты путаник, — говорит она. — Я расскажу тебе самый простой способ туда добраться: пройди по Овертому до конца, а там уже спроси — только вежливо! — где находится Саксен Веймарлан.

— По Овертому до конца, — говорю я, — понятно, спасибо, мефрау, давайте я помогу вам нести сумку.

— Давай, — говорит она. — За это с меня двадцать пять центов, да?

— Только пять, — говорю я.

Она поднимает свою сумку.

— И уж пожалуйста, будь с этой девочкой как можно любезнее, — говорит она. — Если она не очень красивая, то скажи ей: какие у тебя красивые глаза! А если она хороша собой, то скажи ей: какие у тебя добрые глаза! Хорошенькие девушки часто боятся, что все видят только их хорошенькое личико.

— Она страшна как смертный грех, — говорю я.

— Ничего-то ты не понимаешь, — качает головой старушка.

Овертом — это самая длинная улица на свете, ей просто конца нет. К тому времени, когда я нахожу Саксен Веймарлан, я уже весь взмок от пота и страшно устал. Я даже не знаю номера дома. Но я не собираюсь звонить во все двери подряд. Единственное, на что я способен, — это присесть на кромку тротуара. Как знать, вдруг Бет выйдет на улицу. А может быть и нет, как знать.

Саксен Веймарлан — такая же скучная и безжизненная улица, как и Ден Тексстрат. Не видно ни души, даже за окнами не мелькает ни одного лица, я здесь один, на жаре, на солнце, в пропотевшей одежде и с разгоряченной головой.

Скоро я уже пойду домой. Но что значит «скоро»? Скоро — это рано или поздно, больше я ничего не могу сказать.

Мне уже не хочется видеть Бет.

Покрывшаяся коркой ссадина на колене чешется от жары.

У меня такое ощущение, будто меня здесь нет, хотя я сижу на поребрике и вижу пустую улицу и слышу глупый щебет птиц.

Я думаю про Звана.

Вспоминаю его рассказ о том, как он был еще совсем карапузом и поднялся по лестнице, цепляясь руками за перила. Никто не шел за ним сзади, никто не ждал его наверху лестницы — он был один.

Он рассказал мне об этом в ту длинную холодную зиму.

Я не сплю, но когда вдруг вижу Бет, выходящую решительным шагом из двери одного из домов, я вздрагиваю и просыпаюсь.

Бет идет по тротуару. У меня перед глазами дрожит воздух.

Когда ко мне возвращается способность видеть ясно, прямо передо мной оказывается физиономия Бет.

— Вот это да, — говорит она, — ты здесь… Но ведь ты уезжал.

— У тебя новые очки? — спрашиваю я.

— Нет.

— Ты так выглядишь, будто у тебя новые очки.

— Это я подстриглась.

Только сейчас я замечаю, что у нее по-идиотски короткие волосы.

— Какой у тебя дурацкий вид, — говорю я.

— Что здесь делаешь?

— Да так, люблю посидеть на поребрике. Сегодня мне охота посидеть здесь. Завтра пойду посижу где-нибудь на той стороне залива Эй, сейчас же каникулы.

— Это мама тебе рассказала, что я переехала к бабушке?

— Да, но она не захотела назвать номер дома. Я прошел весь Овертом от начала до конца.

— Ого, — говорит Бет, — тебе так хотелось меня повидать?

— Ты идешь в магазин? Почему у тебя нет сумки?

— У нас так много всего произошло, Томас.

— Вчера или сегодня? — спрашиваю я сонно.

— Ты что, еще не проснулся, Томас?

— Да. А ты перешла в следующий класс у себя в гимназии?

— Нет, меня оставили на второй год. Негодяи.

— А я не знаю, перешел я или нет. Ведь я был в Апелдорне. Это первое, о чем я спрошу, когда приду в школу. Помнишь, как мы ходили на «Али-Бабу»?

— Я не хочу думать о вчерашнем дне.

— О вчерашнем дне? Что за бред, какой же это, к черту, вчерашний день!

— От вас с Пимом было столько шума. А у бабушки спокойно.

— И тебе это нравится?

— Не твое дело.

Я внимательно смотрю на Бет. С короткими волосами у нее такой дурацкий вид. Но я не смеюсь. Очень надо! У бабушки ей явно не нравится. В этом я уверен.

— Что ты смотришь с таким серьезным видом?

— У тебя красивые глаза, — говорю я.

— У тебя что, солнечный удар, Томас?

— Что это такое?

— Это когда солнце ударяет по мозгам и человек на время становится ку-ку — и его срочно кладут в постель, под одеяло.

— Под одеяло в такую жару не хочу, — говорю я.

— Я иду гулять.

Я медленно встаю.

Это нельзя назвать радостной встречей. Но встреча с Бет и не могла быть радостной. Бет есть Бет.

— Я получил от Звана длиннющее письмо, — говорю я. — Он в Америке. Это жутко далеко. Зван хочет о нас вспоминать, он не хочет, чтобы мы были рядом с ним.

Бет разворачивается и убегает.

Я обязательно должен идти за ней. Я это чувствую.

Мы прогуливаемся вдоль высокой ограды парка Вондела.

— Я ни о чем не знала, — говорит Бет.

— Правда? — спрашиваю я.

— Нет, неправда… я все знала, но не хотела знать.

— Так что — ты не испугалась?

— Испугалась, и еще как. Именно потому, что знала.

— А я узнал только после того, как двадцать раз прочитал письмо от Звана.

Я вижу, что Бет уже не слушает меня.

— Этот безобразник, — говорит она, — ничего не рассказывал мне о своих планах. А как-то раз вечером пришел и обрушил на меня свои новости. Я тогда страшно орала и таскала его за волосы.

— Ты ужас как любишь Звана, — говорю я.

— А ты?

— Я тоже, — говорю я и сам себе удивляюсь, какой я идиот; это, наверное, от солнечного удара.

— Америка, — говорит Бет с горечью. — Сильно там нужны евреи.

— Зван пишет, что там евреи на каждом шагу.

— Да, там где он живет, в Бруклине. Я ему говорю: нам надо поехать в Палестину, я поеду первой, ты следом.

Она отворачивается от меня, берется руками за прутья решетки, прижимается к ним лбом. Два малыша в парке смотрят на нее так, будто это несчастная обезьянка в клетке.

Я встаю с ней рядом.

— Пим не хочет в Палестину, — говорит она, не глядя на меня. — Я хочу в такую страну, сказал он, где евреи живут среди неевреев, папа с мамой тоже жили в такой стране. Тупица, осел.

— А тетя Йос не огорчилась, что Пим собрался в Америку?

— Знаешь, что сказали эти врачи в лечебнице «Дом Ирене»?

— Не знаю.

— Они сказали: от этого шока твоя мама поправилась. Какой-то бред, да?

— Да уж, — говорю я, — уж бред так бред.

— Она ведь давно боялась, что Пим от нас уедет. Но когда он приехал в Ларен и заявил: «Я еду к дяде Аарону в Америку», — у нее точно гора с плеч упала, ей нечего стало бояться.

— Ого, — говорю я, — а дядя Аарон не поехал со Званом в Ларен?

— Он приехал позже — провел с мамой полдня и весь вечер. Больше ничего не знаю. Мама не захотела мне рассказывать, дядя Аарон не захотел рассказывать — они никогда ничего не рассказывают, когда происходит что-то важное, Томми.

— Кто «они»?

— Старшие.

— В смысле — взрослые?

— Да, так тоже можно сказать. Мы о них мало знаем, они о нас мало знают, хотя они когда-то тоже были детьми, так что у них есть небольшое преимущество. Мама с дядей Аароном — может быть, они плакали, может быть, смеялись.

— Может быть, и то и другое, — говорю я.

— С этими взрослыми никогда не знаешь.

— Зван уехал, — говорю я.

— Ну его.

— На море его укачивало.

— Так ему и надо.

— Он уплыл на красивом корабле?

— До корабля я его не провожала, я поехала к маме в Ларен.

— Хитрюга!

— Мы пили чай с печеньем и не говорили о Пиме; я — чтобы не расстраивать ее, она — чтобы не расстраивать меня. Дядя Аарон с Пимом поехали в Роттердам на поезде. Там в порту они должны были сесть на этот мерзкий корабль. Я должна была ехать в Роттердам вместе с ними. Мы договорились встретиться на Центральном вокзале. Но я не пришла. Они, наверное, страшно растерялись, дядя Аарон с Пимом, как ты думаешь?

— Они наверняка страшно растерялись, — говорю я. — Это уж точно.

— Правда я ловко придумала — взять и не прийти?

— Ты правда очень ловко придумала, — говорю я. — Зван не смог помахать тебе, когда стоял на палубе этого мерзкого корабля.

Бет смотрит прямо перед собой. Она сердится на Пима. Когда чего-то уже не можешь исправить, остается только сердиться. Мне хочется ее утешить, но я не знаю как.

— Зван уже не вернется, Томми, — говорит она.

Она впервые называет его не Пимом, а Званом.

— А мы не поедем в Америку, да? — говорю я. Сколько бы она на меня ни смотрела, я остаюсь все тем же Томми, я не превращаюсь в Звана.

Мы идем по парку Вондела.

По-моему, Бет подросла. Заметив, что я на нее смотрю, она сутулит спину. Пока была холодная зима, она, наверное, все время сутулилась, я этого просто не замечал, потому что у нее были длинные черные волосы. В парке совсем мало народа.

Что приятно: здесь мне не так жарко, как в городе. Благодаря длинным спокойным аллеям и шелесту веток.

— Ты хорошо поговорил с мамой? — спрашивает Бет.

— Нет. Там был какой-то мужчина.

— В котором часу?

— Несколько часов назад.

— И он уже пришел! Он приходит все раньше и раньше.

— Тетя Йос держала его за руку.

— Не надо, Томас, пожалуйста, я больше ничего не хочу знать.

— Мужчина высокого роста.

— Ты меня нарочно дразнишь?

— Твоя мама была очень красиво одета.

— А губы у нее были напомажены?

— Губы у нее были напомажены густо-густо.

— А чем от нее пахло?

— Не знаю.

Бет смеется.

— Почему ты смеешься?

— Она в него влюблена, — говорит Бет. — И знаешь почему?

— Понятия не имею, — говорю я.

— Потому что он влюблен в нее. Он влюбился в нее еще в школьные годы. Я сказала маме: «Не хочу видеть этого типа, я его ненавижу, он слишком аккуратно ест, слишком вежливо говорит, и ботинки у него слишком начищенные». Тогда мама рассердилась и сказала: «Деточка, это не твое дело». Еще немного — и она выйдет за него замуж. И тогда я должна буду говорить ему «папа», или «отец», или не знаю что… Нет, лучше умереть.

Мы сидим на скамейке в парке Вондела, на некотором расстоянии друг от друга.

— На этой скамейке хватило бы места для троих, — говорю я после долгого молчания.

Бет кивает.

Я улыбаюсь про себя. Ей ничего не надо объяснять. Бет все понимает.

— Завтра здесь будут сидеть совсем другие люди, — говорю я.

— Вчера, — говорит Бет, — здесь тоже сидели другие люди.

— Что было вчера — ничего не поймешь, что будет завтра — тоже ничего не поймешь. Но сегодня — самое ничего-не-поймешь.

— Да уж, сегодня самое-пресамое ничего-не-поймешь, — говорит Бет.

— Ты сидела здесь со своим папой, да? Когда тебе было шесть лет?

— Нет, не здесь, в другом месте, но это неважно; тогда было холодно.

— Война тогда еще не началась?

— Да, еще не началась.

— И вы оба ничего не говорили, да?

— Да, ни слова.

— Но ты все запомнила.

— Я все отлично запомнила.

— Тетя Йос велела тебя не волновать.

— А я тебе разрешаю меня волновать.

— А как это делается?

— Задавай мне вопросы.

— Ты часто думаешь о своем папе?

Бет молчит.

— Ты часто думаешь о Зване?

Бет сжимает кулаки, упирает их в колени, наклоняется вперед и смотрит на гравий на дорожке.

— Я так не могу, — говорит она. — Я не то чтобы скучаю по Звану, но после его отъезда меня самой точно не стало, у меня теперь есть только мамины родственники, я ни разу не плакала, я не могу плакать.

— Надо же, а вот я реву сколько угодно.

Она смотрит на меня. Ее глаза под стеклами очков кажутся маленькими и пронзительными.

— И от этого легче? — спрашивает она.

— От чего этого?

— От слез?

— Еще бы, — говорю я.

— А почему у меня не получается?

— Но ты же плакала здесь, в парке, когда твой папа танцевал вокруг дерева, а тебе было за него стыдно?

— Мне было шесть лет.

— Дядя Аарон тоже часто плачет. А он намного старше тебя.

— Это ты знаешь, что он плачет, — сердито говорит Бет, — а я этого не знаю.

— Я прочитал это в длиннющем письме от Звана.

Бет смотрит на меня с недоверием.

— Расскажи мне про это письмо.

— Сегодня вечером перечитаю его еще разок.

— И что же в нем написано?

— Это обалденное письмо. Завтра тоже перечитаю его, еще раза два.

— А про меня он пишет?

— Конечно.

— Со мной никто не хочет иметь дело, Томми. Никто-никто.

— Я тоже всегда ссорился с мамой.

— Почему?

— Она со всеми ссорилась.

— Ты об этом жалеешь?

— Чего-чего?

— Ты жалеешь?

— Да нет, просто чудно.

— Ты ее видел, после того как она умерла?

— Совсем недолго. Я по секрету от всех закрыл глаза, но папа это заметил и увел меня из больничной палаты.

— Ты часто думаешь о маме?

— Почем я знаю.

Бет снова смеется. Встает и подходит ко мне.

— Зван, наверное, боится написать тебе длинное письмо, — говорю я.

Бет снимает очки и кивает.

— У тебя добрые глаза, — говорю я.

Она опять надевает очки.

— Когда я поеду в Америку, я возьму тебя с собой.

Я смеюсь про себя. Обещание, данное в залитом солнцем парке, можно смело забыть.

— Завтра я уезжаю, — говорит она немного сердито. — Еду с подружкой в летний лагерь. Мама говорит: надо общаться с людьми, милая, нельзя замыкаться в себе. Я еду общаться с другими девочками, Томас. Буду с ними танцевать, прыгать и смеяться.

— С подружкой? — говорю я. — Она блондинка?

— Ах ты негодник!

— Можно я поеду с вами?

— Нет.

— Так я и думал.

— Ты меня терпеть не можешь, да, Томми?

— Да начхать мне на тебя.

— Лето — никчемное время года, да?

— Начхать мне на лето.

— Но мы же еще увидимся?

— А вот это мне до лампочки.

— Томми, Томми, когда же ты научишься правильно говорить?

— Пойду писать письмо Звану.

— Не забудь вычеркнуть в нем все грубые слова.

Я задумываюсь. Я знаю много крепких ругательств. Но никогда не видел, как они пишутся. В школе этому не учат.

Бет протягивает мне руку для прощанья. Моя рука вся потная, ее рука сухая и холодная. Она решительно разворачивается и идет прочь.

Я смотрю ей вслед.

У ворот она останавливается. Оборачивается и машет мне — долго-долго.

Я не сразу машу в ответ.

Я думаю о Зване.

Когда он стоял на палубе своего идиотского корабля, Бет ему не махала, потому что она была вместе с тетей Йос в Ларене, в саду.

Я машу Бет.

Думает ли Бет сейчас о Зване, когда машет мне?

У меня на глаза навернулись слезы, только и всего. Вообще-то я умею реветь как миленький, но иногда бывает неохота.

Улыбается она или нет?

Мне не видно.

Ну конечно же, она не улыбается, улыбаться — это не для Бет.

Я иду по длинной безлюдной аллее парка Вондела и чувствую, как сильно устал. Еле переставляю ноги. Я могу пуститься бегом или упасть на зеленую траву — ее вокруг сколько угодно.

Я смотрю на солнце.

А может, Зван сейчас тоже смотрит на солнце у себя в Бруклине и думает: а может, Томас сейчас тоже смотрит на солнце…

Когда я снова смотрю прямо перед собой, то ничего не вижу — глаза ослепли от яркого света.

Нет, падать на зеленую траву я не буду.

Через минуту я уже несусь, как сумасшедший.

Я один. Никто за мной не бежит. Я не бегу ни за кем. Я поднимаю руки и кричу в небо.

Примечания

1

Батавы — германское племя, жившее некогда на территории нынешней Голландии.

2

Йост ван ден Вондел (1587–1679) — классик нидерландской литературы.

3

Извините! (нем.)

4

Еще немного картошки? (нем.)

5

Фрицландия — нидерландская провинция у побережья Северного моря.

6

Йодль — особая звукоподражательная манера пения без слов.

7

В Галерее на площади Фредерика, построенной в XIX веке и разобранной в 1960 году, располагались магазины и зрительный зал.

8

Грязнуля Пит — герой популярной в Голландии детской книги.

9

Иегуди Менухин (1916–1999) — знаменитый американский скрипач.

10

От «coon singer» (англ.) — негр-певец.

11

Знаменитая амстердамская гимназия на улице Ветерингсханс, основанная в 1342 году и носящая имя Каспара ван Барле (Каспаруса Барлеуса) — поэта и ученого XVII века.

12

Многократно переиздававшаяся книга детских стишков Питера ван Ренссена (1902–1936).

13

Знаменитые герои-«безобразники» из голландской детской литературы довоенных лет.

14

Популярный голландский комикс о двух веселых друзьях, выходивший с 1922 по 1937 год.

15

Цвет королевского дома Оранских — нидерландской правящей династии.

16

Цвета нидерландского флага.

17

Оллеке-Боллеке — персонаж известной детской считалки; учитель называет так Олли из-за созвучия с его именем.

18

MULO (от Meer Uitgebreid Lager Onderwijs — расширенное начальное образование) — средние школы, в которых учатся в основном те, кто не собирается поступать в университет.

19

Принцесса Маргарита, третья дочь королевы Юлианы, родилась 19 января 1943 года.

20

Американский фильм 1944 года.

21

Имеется в виду «The Stooges» — серия из 190 короткометражных комических фильмов, снятых в 1930–50-е годы в США.

22

Мария Монтес (1912–1951) — американская и французская киноактриса.

23

Имеются в виду Стэн Лорел и Оливер Харди — популярные американские актеры-комики, выступавшие на сцене и снимавшиеся в немых, а затем звуковых фильмах 20–40-х годов.

24

«Таинственный сад» (1911) — роман англо-американской писательницы Фрэнсис Бернетт.

25

Парикмахер (нем.).

Content

Петер ван Гестел
Зима, когда я вырос

Лето без туч и дождя

Моя история

Новичок в классе

Зима, затвердевший снег

Два мальчика поодиночке

Зловещие собачки

Лишье Оверватер поднимает руку

В огромном доме у Звана

Папа едет в Фрицландию

«Sonny Boy» в двадцатый раз

Понедельник в Амстердаме

К тете Фи приходит гостья

Ванна, грелка и много радости

Кривой переулок

Ночные приключения

Комната Бет

Кот из дома — мыши в пляс

Трое на заборе

Поезд в Девентер

Оттепель и каша под ногами

Апелдорн

Лето без туч и дождя

Примечания