Анна и Сергей Литвиновы

Золотой песок времени (сборник)

Готова на все. Любовь не предлагать

Погибать лучше поздней осенью — если за окном беспросветный дождь, не так обидно. Но катастрофа у Лены случилась летом, когда офисный люд перебирается на бизнес-ланчи в уличные кафе и дружно обсуждает грядущие отпуска. А у нее жизнь кончена. Не в прямом смысле, не физически — но если погибает дело всей твоей жизни, еще тяжелее. А противно-вежливые банкиры сказали ясней некуда: все отсрочки исчерпаны, она — банкрот.

…Лена работала в риелторском бизнесе. Когда-то, очень давно, сама бегала агентом, толкалась, по поручению старших товарищей, в бесконечных очередях ЖЭКов и БТИ. Но всегда грела мысль: подчиненное положение не навсегда. И когда-нибудь, пусть лет через десять, она обязательно откроет собственную фирму.

Так и случилось. С единственной поправкой: просуществовало ее агентство недвижимости всего год. А теперь она разорена.

И все из-за единственной несчастливой квартиры! Чего стоило просто поручить эту коммуналку кому-нибудь из сотрудников! Но Лена отправилась лично: осмотреть жилье и оценить перспективы. И — пропала. Едва вошла в неухоженный, старый двор, взгляд сразу выхватил строгие линии бывшего доходного дома, сень старых лип и фонтан — подумать только, настоящий, пусть и обшарпанный фонтан посередине детской площадки!

С первого взгляда влюбилась: в здание, обветшалое, облупленное, но словно впитавшее в себя всю мудрость мира. Так влюбляются в мужчин — ярких, но тяжело пьющих.

Лена осматривала жилье и представляла, как комната с эркером (владельцы — алкоголик Петров в равных долях с таким же пьянчугой сыном) обращается в гостиную. А в просторном помещении с прекрасной лепниной на потолке — подумать только, девятнадцатый век! — конечно же, нужно устроить спальню. Договориться бы только с хозяйкой — та требовала за свои двадцать метров в коммуналке «двушку», да еще и в пределах Третьего транспортного кольца. А кухня, какая здесь была кухня! С камином — туда неразумные коммунальные жильцы сваливали всяческий мусор. С огромным, от пола до потолка, окном — правда, мыли его в последний раз, кажется, еще при социализме… И Лена просто видела — будто собственными глазами! — как в этой квартире живет счастливая, любящая, солнечная семья. В кухне — обязательно пахнет пирогами, а в детской (еще одна комната, в которой пока что проживала желчная отставная учительница) звенят колокольчиками голоса малышни…

Вот и решила пойти на риск.

Расселила (явно себе в убыток!) склочных рвачей-жильцов. Но, вместо того чтобы немедленно выставить квартиру на продажу, затеяла в ней ремонт. И не абы какой, не силами гастарбайтеров — но с дизайном, достойной отделкой, и даже мебель сама выбирала. Хотела своими руками, своей душой создать нечто необычное. То, что считала уникальным торговым предложением. Современный комфорт — но не в бездушной новостройке, а в доме с историей.

Имелось у нее огромное искушение — оставить чудесное старомосковское жилье за собой. Самой просыпаться здесь, вдыхать чуть терпкий аромат дома, здороваться с ним — он ведь живой! И видеть в окно не унылые окна панельных многоэтажек, а старенький, но упорно работающий фонтан.

Но то был не просто риск, а натуральное безумие. Елена (хотя и владела агентством недвижимости) до уровня тихого центра явно пока не доросла. Другое дело — продать квартиру-мечту за хорошие деньги тому, кто может ее себе позволить.

Однако покупатель на бывшую коммуналку не находился никак. Оказалось, что лепнину, эркеры и прочие приметы старины давно уже воспроизводят в домах-новоделах. А пресловутая атмосфера старого московского дворика — для богатых людей пустой звук. Квартиру смотрели, конечно. Но сразу начинали пенять: и дом давно без капитального ремонта, и соседи — народ чуждого круга, «да и фонтан еще этот убогий во дворе, лучше бы парковку построили».

И никому не было дела, что квартира — ее последний шанс. И никого не интересовало, что ради бизнеса она пошла на все. Даже предала единственного человека, которого любила.

Ох, Димка, Димка… Все десять лет, что прошли с момента их расставания, Елена уговаривала себя: он ей совсем не подходит. Ветреный, ненадежный, неперспективный. Вместе с таким хорошо чудить, пока сама молода. Выскочить без плаща и без зонта под летний дождь. Промчаться босиком по лужам, а потом согреваться глинтвейном в разгар рабочего дня… Но стариться нужно под руку со стабильным, даже занудным.

Беда одна: стариться она уже начала. Любой косметолог скажет, что после тридцати наступает неумолимое увядание. А достойной пары себе так и не нашла. Да и бизнес дышал на ладан.

…На столе ее кабинета (когда ее отсюда погонят? Через неделю? Через месяц?) звякнул интерком.

— Елена Сергеевна, — возбужденно произнесла секретарша, — тут по Чистым прудам звонят!

Она встрепенулась:

— Кто?

— Мужик. Похоже, богатый! — с придыханием прошептала девушка.

Ага, богатый! Жди!

Лену всегда умиляло, как молодые девчонки (такие же, как она сама десять лет назад!) представляют себе олигархов. Если человек обеспеченный, то обязательно костюм от «Бриони», ну, и, естественно, безупречно вежлив и чертовски галантен. И откуда, интересно, взялся сей миф? Те, кто спокойно выкладывают за квартиру миллионов эдак пять долларов, на просмотры, как правило, в джинсах являются. И галантность, и прочие свойственные сказочным принцам качества — тоже полная чушь. Если человек состоятельный, он дико самоуверен. И давно привык, что все вежливы с ним и мгновенно кидаются исполнять любое его желание. А ему, покровителю и благодетелю, на прочих двуногих глубоко наплевать. У Елены даже тест был: если покупатель обращался к ней на «ты», а то и грубил, значит, деньги у него точно имелись. А утонченные-вежливые всегда оказывались непризнанными гениями, способными купить максимум «однушку» в Балашихе, да и то с ипотекой.

…И у этого — голос слишком уж медовый. Вопросы тоже задает не хлесткие, а будто манную кашу размазывает по столу. Нет бы метраж уточнить или с места в карьер потребовать скидку. Начал по поводу фонтана расспрашивать, да что имеется в виду под выражением из рекламы «квартира с атмосферой». К тому же встречу назначал словами, какие миллионеру и в голову не придут: «Удобно вам сегодня около шести?»

Успешные люди так не говорят. Они заявляют: «Я буду на объекте в восемнадцать ноль-ноль».

— Вы поняли, сколько стоит жилье? — поинтересовалась Елена.

Не очень, конечно, вежливо, зато необходимо. Потому что интеллигенты вечно в ноликах путаются. Прочитают вместо двух миллионов — двести тысяч. И серьезно считают, что жилье на Чистых прудах может стоить не дороже «двушки» в Отрадном.

— Мне встречались квартиры и дороже, — задумчиво произнес потенциальный клиент.

Она решила зайти с другой стороны:

— А вы покупать собрались — или просто так, любопытствуете?

— Позвольте, я сначала посмотрю — что за такую волшебную квартиру вы создали? — усмехнулся мужчина.

— Да, конечно, — вздохнула Елена.

И пусть интуиция подсказывала: без толку она провозится с этим интеллигентом, — показать ему злосчастное жилье решила сама. В ее отчаянном положении за любой крошечный шанс хвататься нужно.

* * *

Покупатель (звали его Леонидом Юрьевичем) оказался хорош собой и умеренно молод. На встречу явился вовремя, на рукопожатие не ответил — склонился к ее руке в поцелуе. Одет был дорого, и сидели на нем одежки уверенно — ощутимый плюс. Приехал на «Лексусе» — что тоже внушало доверие. Но, главное: он вошел… заглянул в гостиную… улыбнулся солнечным краскам детской… задержался у камина на кухне… а потом уверенно произнес:

— Я понял, для кого вы ее построили.

— И для кого же? — улыбнулась она.

А мужчина рубанул:

— Для себя, естественно!

— Ну, тут вы ошибаетесь, — пожала плечами Елена. — Мне такая большая квартира не нужна.

И хотела сказать ему еще что-то очень разумное, очень по делу… Но у нее вдруг вырвалось — затаенное, против воли:

— А представляете, как здесь детям хорошо будет! Коридор огромный, носись, сколько хочешь, а в чулане можно книжки читать, с фонариком!

Леонид озадаченно взглянул на нее:

— А зачем в чулане?

— Чтоб было страшнее, — улыбнулась она. — Я сама в детстве в укромные уголки забиралась. И читала «Остров сокровищ», как слепой Пью приносит Билли Бонсу черную метку…

Леонид с интересом взглянул на нее. Усмехнулся. Произнес:

— Да, Елена Сергеевна. Вы интересный человек.

И плеча коснулся. Уверенно, но нежно.

Запал, что ли, на нее? Приставать сейчас начнет? Да пусть! Что угодно, она готова на все — лишь бы купил!

— Хотите посмотреть документы на квартиру? — с надеждой произнесла девушка.

Однако мужчина лишь покачал головой:

— Не так сразу, Елена Сергеевна. Но спасибо, что уделили мне время.

* * *

Пусть и стыдно в тридцать лет фантазировать, но Лена все же не удержалась. По пути домой, в душной летней пробке, представляла, как сейчас зазвонит мобильник, она снимет трубку — Леонид, и он скажет: «Я решил. Квартиру беру». А дома, когда раскинулась на диване, еще дальше пошла. Все поглядывала на телефон и представляла: Лёня. Но звонит не просто насчет квартиры — а приглашает в ресторан. И за бокалом холодного шабли говорит, что всю жизнь мечтал познакомиться с такой, как она. С девушкой, умеющей создавать атмосферу…

Ночью же совсем позор: приснилось, будто пьют они чай на кухне той самой квартиры, на Чистых прудах. Она — в кокетливом халатике, Леонид — в потертых домашних джинсах. А в светлой детской — веселятся-хохочут их дети. Вот наваждение! Солидная, зрелая женщина — и столь несерьезные сны! Было бы простительно, если б Леонид обворожил, опьянил. Зародил зернышко вожделения. Но ничего ведь подобного! Как мужчина совсем и не понравился. Только как потенциальный покупатель. Хотя разум, конечно, подсказывал: чтоб заставить купить квартиру, отдайся ему, что угодно сделай…

Впрочем, собственное тело надо было пускать в ход раньше — десять лет назад, когда только начинала мечтать о бизнесе. Давно бы уже миллионершей стала! А сейчас поздно уже.

* * *

Следующий день прошел неудачно, бесцветно. Лена провела пару показов — все без толку, покупатели даже подумать не обещали, просто сухо прощались. Звонили из банка и снова пугали очередными карами. И уже совсем к вечеру позвонил Леонид.

— Что вы решили? — как могла беспечно, поинтересовалась Елена.

— С квартирой — пока ничего, — махом отрубил тот. И требовательно добавил: — Хотите вместе поужинать?

— Я…

Мужчина перебил:

— Буду ждать вас в девять вечера в «Барвиха-плаза».

«Другой конец города и вообще — край света! К тому же пятница, на дорогах сплошные дачники. И одета я не на выход! И…»

— Да, я буду, — твердо откликнулась Елена.

Если есть хоть какой-то шанс избавиться от квартиры-мечты, она просто обязана его использовать.

* * *

«Нет, он все-таки олигарх! — возмущенно думала Лена, возвращаясь домой. — Самый настоящий. Невоспитанный. Надутый. Самовлюбленный!..»

Что за пытку ей уготовил Лёня! Весь вечер беспечно болтал. Естественно, о любимом себе. Рассказывал, как охотился на волков с вертолета, ездил на трекинг в Непале… Про злосчастную квартиру — ни слова. И приставать тоже не попытался. Держался ровно, дружелюбно. Но так проводят время с любой симпатичной, неглупой и отчасти состоявшейся девушкой… Короче, никакого толку от него. Только время зря потеряла и, ха-ха, поела бесплатно…

Минула полночь, из окрестного леска сладко тянуло сыростью. Вызывающе сверкали огнями роскошные особняки, желтыми магнитиками подмигивали оконца редких шестисоточных дачек. А Елена грустно думала: наверно, в домах горит свет, потому что кого-то там ждут. Волнуются, греют к приходу чай. И только в ее квартире безнадежно темно. И Лёня (пусть и совершенно ей неинтересный) даже не предложил ее проводить…

И опять вспомнился Димка. Безнадежный. Бесперспективный. Бесшабашный. Которого она когда-то предала… Вычеркнула из своей жизни — яркой, шумной и красочной ночью…

* * *

Все прекрасно знали: двухтысячный год — не первый год нового века, а всего лишь последний — предыдущего. Но каждый считал своим долгом встретить его по-особенному!.. Лене тоже очень хотелось — не салата «Оливье» и Ельцина по телевизору, а чего-то необычного, волшебного, вдохновляющего. Только что они с Димкой могли тогда себе позволить? Оба — студенты: она — экономического, он — строительного… А цены на заграничные поездки под занавес тысячелетия взлетели до небес, рестораны, под предлогом «уникальной шоу-программы», просили за новогодний ужин несусветных денег, и даже подмосковные дома отдыха вдруг, на пару-тройку новогодних дней, обратились в пятизвездочные отели… Димка, правда, попробовал со сторожем в бассейне договориться, чтобы тот пустил их с Леной поплавать — в новогоднюю ночь, только вдвоем. Но в последний момент сорвалось: бассейн официальным порядком сняла удалая компания.

А Лена упрямо произнесла:

— Все равно. Сидеть дома и строгать «Оливье» я не буду. Даже не надейся.

И тогда Димка придумал: зимний лес. Глухой, заснеженный, сказочный. Яркий, как в «Двенадцати месяцах», костер. Шашлык. Бой курантов из динамиков магнитофона…

И пусть они, пока ехали в лес, пару раз завязли в огромных сугробах. А потом еще костер никак не хотел разгораться. И угли получились хилые, шашлык, естественно, не пропекся. Ноги сразу же замерзли… Все равно было весело, беспечно, красиво. Правда, боя курантов в холодном лесу Лена с кавалером не дождались: погрузили в машину остатки трапезы и помчались, прокопченные и чумазые от костра, на Красную площадь. Димку, за пять минут до полуночи, остановил гаишник и, конечно, унюхал, что от того попахивает спиртным. Но диких штрафов за пьянку тогда еще не ввели, да и люди (даже гаишники) были добрее. К тому же Новый год на носу! Всего-то пятисоткой удалось откупиться. Да и Лена очаровывала блюстителя порядка, как могла. Презентовала милиционеру резервную бутылку шампанского, что оставляли на Красную площадь… А в обмен попросила, чтоб он отдал ей, на время боя курантов, милицейский свисток. Так и проводили тысячелетие. Под крики «ура», хохот прохожих и отчаянный Ленкин свист.

А потом, уже часам к двум ночи, веселье сошло на нет. Девушка почувствовала, насколько она устала. Ноги совсем заледенели, есть захотелось. Да еще, как назло, из сияющего всеми огнями «Балчуга» на улицу высыпали дамы в меховых накидках поверх вечерних платьев, с изящными бокалами в холеных ручках…

— Димка, пойдем тоже шампанского там выпьем, — попросила Лена.

— А на какие шиши? — жизнерадостно откликнулся тот. — Последние деньги гаишнику отдали!

И в нее вдруг словно бес какой вселился. Заговорил едким, надменным голосом:

— Ну, вот. Чего я и боялась. Телевизор. Тоска. «Оливье»…

— Ленок, да ладно! — взмолился Димусик. — Разве в лесу плохо было?.. И на Красной площади — тоже! Будешь всем теперь рассказывать, как свистела под бой курантов!..

А в «Балчуге» тем временем начался свой собственный, эффектный фейерверк. Из светлого холла пахнуло ароматным кофе и свежей выпечкой… И Лена вдруг отчетливо поняла: Димка — он классный, конечно. Но только никогда он ей не обеспечит ни мехов, ни лимузинов, ни просто нормального уровня жизни. Они оба поседеют, но по-прежнему будут наслаждаться романтикой зимнего леса и пить шампанское на холодном ветру. И проводить выходные станут даже не на даче (участки-то огромных денег стоят!), а, дай бог, в каком-нибудь захудалом пансионате…

Она, конечно, не стала ссориться с Димкой, пока кругом праздник. Но для себя твердо решила: скоро начинается новый век. И в нем она просто обязана добиться успеха… А Димка… Что Димка? Тот, видно, навсегда и останется как маленькая собачка, до старости щенок. Вот пусть и порхает по жизни — без нее.

* * *

Леонид позвонил ей на следующий день в девять утра. Неприлично рано, особенно для субботы. Извиняться, что разбудил, не стал. Деловито произнес:

— Через час у моего офиса. Жду.

«Езды туда — минут сорок пять. Вымыть голову — одеться — накраситься-собраться за четверть часа — полный экстрим. Но когда на кону такая сделка…»

И Лена осторожно произнесла:

— А что мы будем делать… в вашем офисе?

Он понял ее невысказанный вопрос. Хохотнул:

— Нет-нет, насчет квартиры я еще пока не решил. Я вас просто за город приглашаю. На уик-энд.

И тут она взорвалась:

— С какой стати? У меня на выходные свои планы!

Однако зловредный богач парировал:

— Что ж. Как угодно. Но другого шанса уговорить меня уже не будет!

Просто издевается над ней. И как сейчас было бы эффектно: просто его послать!.. Но только когда тебя не сегодня-завтра из бизнеса выкинут, выбирать не приходится.

И Лена покорно произнесла:

— Хорошо. Я буду.

— Тогда не опаздывайте, — весело напутствовал Леонид. И добавил: — Да, и имейте в виду. Форма одежды — походная.

Значит, даже не в Ниццу на выходные зовет — куда-то в подмосковные леса. Но что остается делать?..

…Когда Лена пересела в Лёнин вызывающе-красный спортивный автомобиль, все же не удержалась, спросила:

— Вам что, уик-энд провести не с кем?

Думала смутить, но мужчина лишь усмехнулся:

— Как вы догадались?

— Можно подумать, в Москве других девушек нет, — хмуро произнесла она.

— Но вы-то стараться больше всех будете! — подмигнул злодей.

— Чёрта с два! — не выдержала Елена. И потребовала: — Остановите. Я выйду.

Однако мужчина лишь прибавил газу. И небрежно бросил:

— Не горячитесь, Елена Сергеевна. Я вам нужен, вы сами прекрасно знаете.

— Только спать с вами я не буду все равно, — твердо заявила она.

Но мучитель лишь хохотнул:

— А разве я предлагал? Нет, испытание я приготовил суровее!..

* * *

Что ее ждало впереди, Лена не знала, но пока что выглядело безопасно и даже мило. Леонид привез ее в симпатичную загородную гостиницу. Поселил в двухкомнатном люксе (ему самому, впрочем, вручили ключи от пентхауса). Выглядел номер, особенно по контрасту с городской пылью и духотой, просто чудесно: холодные цвета отделки, ледяное шампанское в ведерке со льдом, могучие лапы сосен за окном. «Все-таки он меня соблазняет, — мелькнуло у Елены. — Но зачем? Подумаешь, суперприз! Не блондинка, не красотка, не малолетка… Или у него хобби — укладывать в постель именно взрослых, уверенных в себе и чего-то достигших?..»

А на секс, наверно, можно и согласиться. Ведь давно уже нет иллюзий, как в шестнадцать, — что даже поцелуй только по любви. И от самонадеянности — никогда я не буду делать карьеру собственным телом! — тоже уже ничего не осталось… Только бы гарантии получить, что все жертвы окажутся не зря.

…Однако Леонид постельных утех по-прежнему не требовал. И, когда они встретились в холле гостиницы, неожиданно спросил:

— Со здоровьем у вас все в порядке?

— Что вы имеете в виду? — зарделась она.

— О, всего лишь, нет ли у вас повышенного давления, — подленько усмехнулся тот.

— Мы что, собираемся лететь в космос?

— Нет, — покачал головой мужчина. И серьезно добавил: — Даже до стратосферы не доберемся. Какие-то четыре тысячи метров.

И тут Лена наконец поняла. Озадаченно пробормотала:

— Вы что, меня с парашютом привезли прыгать?..

— Да! — радостно откликнулся Леонид. И многообещающе добавил: — А когда приземлимся… если все, конечно, пройдет благополучно… тогда и о нашем с вами бизнесе поговорим.

* * *

Парашюты Елене, к счастью, были не в диковинку. Уже прыгала прежде — с тем же Димкой, будь он неладен. Тот — истинный мотылек! — обожал риск, полет, опалить крылышки. И когда обоим оставался год до окончания институтов, прыжками заболел отчаянно. И ее втянул: «Ленок, такой класс! Представляешь, под тобой — все небо! И ты в нем хозяйка!..»

Класс, конечно, Лена не спорила. И сами прыжки ей нравились. Но вот все, что тому сопутствовало… Жили они на спортивном аэродромчике, в холодной казарме. Питаться приходилось в столовке. Мыться — под ледяным душем. Времени уходило дай бог. Димка настаивал, чтоб на аэродром они приезжали с вечера четверга и оставались там до исхода воскресенья. Даже если небо безнадежно обложено тучами — вдруг появится минимальный просвет и борт успеет сделать хотя бы единственный подъем?.. А если с погодой везло, Димочка всегда стремился напрыгать в день как можно больше. Пять, шесть, даже восемь прыжков… Едва приземлялся, немедленно мчал быстренько уложить купол, и в новый взлет. Но только каждый прыжок денег стоил, и, по тогдашним доходам, немаленьких — десять долларов. На двоих за выходные до четырехсот «зеленых» улетало. Запросто можно было в Египет по горящей путевке слетать. Но Лена о турпоездках даже заикаться не смела. Потому что Дима откликался монологом: «Ты что? Египет — это для ленивых и жирных! А тут небо! Полет! Риск! Да и перспектива!..»

Под перспективой Дима понимал, что их обоих могут со временем пригласить в сборную города. И тогда прыжки бесплатные, жилье с питанием — за государственный счет! Да еще и заграничные поездки…

Заманчиво, конечно, для школьника — или романтика-бессребреника, коим сердечный друг и являлся. Но она уже тогда о собственной риелторской фирме подумывала. И сравнивать карьеру спортсменки-парашютистки с перспективой большого бизнеса даже не приходило ей в голову. Конечно же, без вариантов: бизнес! Тем более что неоднократно встречала на аэродроме дамочек, посвятивших жизнь небу. Рано постаревшие, лица в морщинах, ногти вечно обломаны (когда купол укладываешь, маникюр сберечь невозможно). Неприкаянные, помешанные на стихии. Но только, считала Лена, небесный азарт молодых, может, и украшает. А дама за сорок в плохоньком спортивном костюмчике и с парашютом на плечах выглядит по меньшей мере нелепо…

Пыталась, как могла, объяснить Димке, что вовсе не обязательно завязывать с небом навсегда. Но изменить приоритеты, сбавить обороты… Заниматься бизнесом… А парашюты — оставить как развлечение…

Димка делал вид, что соглашался. Но только — теперь уже без нее! — при первой же возможности удирал на аэродром.

Эти побеги и стали в их отношениях последней каплей.

* * *

— Прыгать будешь на тандеме, то есть вместе с инструктором. Не волнуйся, риск вообще нулевой, — тоном знатока просвещал ее Леонид.

А Лена (она уже отошла от первого шока) загадочно улыбалась. Что ж, впервые в отношениях с олигархом у нее появился козырь. Она, конечно, не прыгала больше десяти лет — бизнес закрутил настолько, что в выходные только выспаться мечтала, какой уж аэродром. Да и не хотелось, если честно, без Димки. Но позориться на тандеме не станет — над подобными «спортсменами» она во все времена посмеивалась. Разве героизм — вывалиться из самолета, будучи намертво прикрученным к инструктору? И нестись к земле — на пару с ним и полностью под его ответственность? Единственное, что требуется, — не вырываться и не орать. Стыдобища!..

…И на летном поле Лена первым делом спросила у встретившего их инструктора:

— А «ПО-17» с производства, наверно, уже сняли?

— Давно, — усмехнулся воздушный волк и с интересом взглянул на нее: — А вам что, знаком купол?

— Ну… я на нем чуть-чуть до пятисот прыжков недобрала, — усмехнулась девушка.

А Леонид впервые взглянул на нее с неприкрытым, абсолютно мужским интересом. Удивленно произнес:

— Ты не шутишь?

— Не-а, — улыбнулась она. И, вновь обернувшись к инструктору, произнесла: — Я еще в группе Фомича начинала. В той самой, первой в стране. По групповой акробатике…

— О, серьезная девушка, — уважительно произнес повелитель неба. И с оттенком зависти добавил: — Почти все оттуда давно в сборной. Кубок мира в прошлом году взяли…

— Ну а я выбрала бизнес, — пожала плечами Елена.

— Да, я понял. — Инструктор мазнул взглядом по их эффектной спортивной машине, припаркованной в шаге от летного поля.

А Леонид с заговорщицким видом положил руку ему на плечо:

— Слушай, брат, ну, раз она — воздушный волк… Точнее, волчица… Пусть со мной прыгнет? Как инструктор, а?..

Лена фыркнула. Переглянулась со старым парашютистом. Насмешливо произнесла:

— Нет, дорогой. Для этого специальный сертификат нужен. Но, если хочешь, я прыгну сразу за тобой… Будем падать рядышком.

И хулигански добавила, прямо в Лёнино ухо:

— А договор купли-продажи можешь прямо в свободном падении подписать!

Круто развернулась и, чувствуя, как все тело наполняется радостными пузырьками предвкушения, помчалась на парашютный склад. Нужно, на первый раз, выбрать себе не «Стилето» и не «Эсклабур», а что-нибудь поспокойнее.

* * *

Ох, как же ей парашютов, оказывается, не хватало!

Веселой толкотни в вертолете, лиц, исполненных показной беззаботности (хотя на самом деле перед прыжком немного волнуются даже чемпионы из чемпионов). Не хватало стремительно удалявшейся земли (а вместе с нею, казалось, внизу оставались и все, даже абсолютно неразрешимые проблемы). И сам воздух здесь, на высоте, был совсем другой. Сразу после взлета — горячий, напоенный ароматом потревоженной травы и солярки, но с каждой набранной сотней метров на борту становилось все свежее — будто не вверх поднимались, а постепенно перелетали из знойного летнего полудня в прохладную осень…

Лена сидела, свесив ноги в открытую рампу [1]. То была прерогатива опытных спортсменов (начинающих, от греха подальше, сажали на скамейки поближе к кабине пилота). Но Лену — хотя она и была на этом аэродроме абсолютным новичком — выпускающий из опасного места не погнал. Или слух разлетелся, что она когда-то (пусть десять лет назад!) тоже подавала надежды. Или просто жаль стало матерому летуну стирать счастливую, предвкушающую улыбку с ее лица…

До чего же прекрасен мир — когда смотришь на него не из герметичного салона, не сквозь иллюминатор рейсового самолета! Все совершенно другое. Вот промелькнула стоянка, Лёнин спортивный автомобиль. На земле — машина впечатляла, вызывала зависть, а сверху выглядела просто как несолидная коробочка. А теперь — лес, и четко видно, как, не разбирая дороги, мчится испуганный ревом мотора бурый заяц. А потом — дачи (до чего забавно с высоты сто метров выглядят тетки, что копаются, попой кверху, в своих огородах!).

…А с борта, что взлетел за пятнадцать минут до них, уже посыпались парашютисты. В безоблачном летнем небе видно далеко, ясно. Вот парочка — летит в свободном падении, лицом друг к другу, взявшись за руки, и, кажется, целуется. Так увлеклись, что едва в бэпэ [2] не свалились, и открылись поздновато, метрах на пятистах. К гадалке не ходи: приземлятся — получат нагоняй от начальника старта. А за ними отделяется команда. Восьмерка. Сразу видно, опытные. Делают все перестроения настолько быстро, что даже количество фигур подсчитать не успеваешь. И купола у всей команды вспыхивают на безопасных восьмистах метрах. Ничего не скажешь, профессионалы… «А вдруг там, с ними, — и Димка?!» — мелькнуло у Лены в голове. Но она, конечно, прогнала от себя мысль о нем. Откуда ему здесь, на коммерческом аэродроме, взяться?.. Да и вообще не факт, что отставной бойфренд связал свою жизнь с парашютным спортом. Димусик — он ведь такой: сегодня на уме одно, завтра другое. Может, давно уже перешел в серферы. Или увлекся бэйс-джампингом. А может, просто спился. У парней его склада, увлекающихся и безалаберных, пьянка — самый частый жизненный исход…

— Заходим на боевой! — кричит Лене выпускающий.

И сердце, конечно, екает. А губы автоматически растягиваются в улыбку — перед отделением ни в коем случае нельзя показывать, что волнуешься. Облизывать губы — удел новичков и трусов… И очень, кстати, приятно, что Леонид (ох, она почти о нем забыла!) — явно малость не в себе. Украдкой прощупывает, крепко ли пристегнут карабин, приторочивший его к инструктору.

Лена встала — выпрыгнуть будет эффектней с разбега, словно в теплое море с мостика.

— Давай! — крикнул ей инструктор.

Она, из глубины салона, разогналась. И, ныряя во всецело принадлежащее ей небо, успела выкрикнуть фразу из любимого всеми парашютистами фильма «На гребне волны»:

— See you on the ground! [3]

— Пижонка! — беззлобно ругнулся вслед выпускающий.

А Леонид, она видела уже снизу, отделился от борта с крепко зажмуренными (ага, перепугался!) глазами…

Интересно, не все ли она забыла? И получится ли — немного погасить вертикальную скорость и подобраться к Леониду, покинувшему вертолет на пару секунд позже? Хотя он вдвоем с инструктором падает, значит, несется к земле быстрее. Поймаем, никуда не денутся. Только бы с непривычки не налететь на них, а подрулить изящно. И еще не забыть, когда окажутся лицом к лицу, втянуть щеки, слегка прикусить их зубами. Иначе будут под действием воздушного потока некрасиво болтаться…

…Хотя Леонид, кажется, и не видит ничего. Губа закушена, и инструктор уже который раз пихает его в плечо — чтоб раскинул скрещенные на груди руки, отдался свободному падению.

«И за этим ничтожеством я гоняюсь?! — мелькнуло у Лены. — Да пошел он! И на квартиру — плевать! Переживу!»

Тут, на высоте и полностью под властью стихии, никакие миллионы действительно ничего не значат…

И она, более не обращая внимания на дрожащего Леонида, головой вниз, максимально увеличивая скорость падения, понеслась к земле.

* * *

После прыжка Лена была совершенно как пьяная. Лицо в безумной полуулыбке, в глазах — до сих пор небо, на губах — капельки, что остались после полета сквозь облако (по вкусу очень похоже на кислородный коктейль). Она совсем не слушала Леонида, его типичных для неофита восторгов. Все они, новички, говорят одинаково: «Я сделал! Я прыгнул!» Лену всегда смешило подобное бахвальство. Ну привез тебя инструктор с небес на землю — и что? Как барышня, право слово. Из тех, что высылают свои фотографии на газетные конкурсы красоты и в графе «о себе» пишут: «Мечтаю прыгнуть с парашютом». Хотя чего мечтать? Готовь пару тысяч наличными да поезжай в выходные на ближайший спортивный аэродром!

Но если отрешиться от неземного , ей все-таки очень повезло, что Леонид привез ее именно сюда. Нежданно для себя, негаданно — в родную стихию. Олигарх, видно, надеялся ее смутить, может быть, окончательно подавить — а получилось наоборот. Не у нее, у него — от страха прикушена губа, а ковбойка — промокла от пота. А она (Лена чувствовала) сейчас выглядит прекрасно — освеженная ветром, сошедшая с небес богиня. Да, помог ей вседержитель (не человеческий, но бог удачи, бог неба). И Лёня — самонадеянный бизнесмен — сразу с ней другим тоном заговорил. Утром бы просто взял за руку и велел: «Пойдем». А сейчас — голос медовый, вкрадчивый: «Что бы ты хотела, Леночка? Пообедать? Коктейль? Или, может (его голос подрагивает), прыгнем еще по разу?..»

И она честно ответила:

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу. Купи у меня эту растреклятую квартиру…

(В небе, конечно, ей на бизнес было плевать, но сейчас-то они на земле.)

Ей почему-то казалось: теперь, когда она королева, Леонид не сумеет отказать.

Однако он вдруг — совершенно спокойным, холодным тоном — произнес:

— Нет.

Подобного Лена не ожидала. И растерянно, как сопливая девчонка, пробормотала:

— Но ты ведь обещал…

— Разве? — холодно улыбнулся он. — Я всего лишь сказал, что мы поговорим о квартире, когда приземлимся. Вот я и сообщаю тебе мое решение. Нет. Покупать ее я не буду.

…А она-то, наивная, планы строила! Что ей не просто, одним летним днем, удастся от долгов избавиться… Почему-то казалось: Лёня, впечатленный и пораженный, может сейчас ей совсем другое предложение сделать — руки и сердца. И будут они вдвоем с ним жить на Чистых прудах. В месте, которое она сама подсознательно и создавала для счастливой семейной жизни… А что, очень бы прогрессивная, современная получилась ячейка общества. У каждого — свой бизнес. (Причем Леонид, явно куда более обеспеченный, чем она, конечно, не отказался бы ей помогать. И советами, и заказчиками, и материально.) Со временем завели бы детей. А в выходные (как она когда-то и мечтала) ездили бы на аэродром — раз ему это дело понравилось. Эффектное и необременительное хобби — совершать по паре парашютных прыжков в неделю.

Но Леонид, оказывается, просто играл с ней! Дал надежду, вознес в небеса — и жестоко сошвырнул с них на землю!

…От взмывшего в небо борта вновь отделилась команда-«восьмерка». Чтобы скрыть слезы на глазах, девушка отвернулась от своего спутника и жадно впилась взглядом в уверенные движения группы. Почему-то вдруг показалось (высота четыре километра, смешно!), что один из них — тот, что давал отмашку на перестроения, — Димка…

Лена хотела сказать Леониду что-то колкое, злое. Но губы, словно у пьяной, ее не слушались. И она лишь смотрела на него — затравленно, жалко. И совсем, конечно, сейчас не походила на королеву неба. И уж тем более — на удачливую бизнесвумен.

…А команда в небе уже вспыхнула куполами. И девушке снова привиделось: тот, кто раскрылся последним, — он, Дима. Ее давняя и единственная, как оказалось, любовь.

— Приятно было с вами познакомиться, Леонид Юрьевич, — резиново-вежливо пробормотала она.

И бросилась от своего спутника — прочь, в поле. До чего же красиво тот парашютист спускается! Как лихо скручивается, теряя высоту… Димин почерк. Он, точно он!

«Я не просто пьяная. Я вообще с ума спятила», — пробормотала Елена.

Но бежала все быстрей и быстрей. И оказалась в точке приземления за пару секунд до того, как ее принц, в небрежном полупрыжке, коснулся земли.

— Димка… — растерянно прошептала Лена.

Но парашютист не услышал. Да и смотрел мужчина вовсе не на нее, праздную зрительницу, а в небо, откуда стремительно снижался еще один купол. Спускалась под ним женщина.

Вот она приземляется… и Дима — бросается к ней… Они целуются, девушка счастливо хохочет. А он вдруг извлекает из-под куртки букет незабудок (чуть помятый полетом) — и протягивает своей зазнобе…

А Лена, очень отстраненно, очень холодно думает: «Ну вот. Теперь уж точно. Я упустила в своей жизни все. Абсолютно все, что только могла…»

* * *

Двое мужчин сидели в баре. Оба были пьяны. И говорили о женщинах. Точнее, об одной женщине.

Первый из них строгим голосом очень нетрезвого человека произнес:

— Димка, ты, конечно, мне друг… Но бабу твою мне жаль.

— А мне — нисколько, — мгновенно ответствовал его собутыльник.

— Девчонка она у тебя аппетитная. Да и такая счастливая была сегодня… Может, увести ее у тебя?

— Да забирай, не жалко!

— А она тебя любит, Дмитрий. До сих пор любит.

— Да что ты говоришь?! Почему тогда за десять лет, что прошли, ни разу не поинтересовалась: где я? Что со мной? Когда меня в армию забирали, даже проводить не пришла!

— Может, просто не знала, что тебя из института поперли?

— А должна была знать! Должна была, Лёня! Из-за нее ведь вылетел! На пятом курсе, перед самым дипломом! Учиться-то некогда было. Все зарабатывал ей. На рестораны, на тряпки…

— Дима, не надо себя жалеть.

— Она всегда была помешана на деньгах, на богатстве. Ей только такие, как ты, нравятся. На «Феррари».

— Все бабы одинаковые.

— Только я миллионов не заработал. И никогда не заработаю! Я не такой прощелыга, как ты. И вовсе не обязательно всем быть бизнесменами. Кто-то, как говорится, и дворы подметать должен.

— Ну, ты-то дворы, допустим, не подметаешь. Шутка сказать: чемпион мира! Мастер спорта международного класса. А за первое место на Европе что тебе подарили? «БМВ», кажется?..

— А, с твоими доходами разве сравнить!

— Ну, захотелось девушке в бизнес. Зачем мешать? Пусть бы баловалась…

— Да она совсем с катушек слетела со своей карьерой! Все только деньгами мерила!

— Все, успокойся. А помнишь, как мы с тобой в армии в самоволку ходили? И девок сняли, студенточек? А ты тогда напился и кричал на свою: куда тебе, глупая курица, про карьеру мечтать! Дома сиди, мужу котлетки жарь!

— И что, я не прав, что ли, был? Сильно Ленка в своем бизнесе преуспела? Есть у нее перспективы? Вот ты, ты, успешный! Скажи!

— Ну… Она, конечно, старается…

— Что там за квартира вообще? Которую она тебе впаривала?

— Да неликвид, между нами, полный. Отделка под евро — но только кому она нужна в старом доме, где проводка насквозь гнилая? Трубы ржавые. Соседи — алкаши. Кто из серьезных людей туда поедет? Да еще и за два зеленых лимона?! Дай бог за полцены свою хату пристроит — если повезет.

— Значит, хана ее бизнесу?

— Ага! Волнуешься?

— Нужна она мне еще за нее волноваться!..

— А зачем ты просил меня познакомиться? Привезти на аэродром? Покрасоваться перед ней надумал?.. Проучить ее? Чтоб поняла, кого потеряла?..

— Да ничего я не думал. Просто дурак! Опять дурак!.. Все, проехали…

— Хочешь, Дим, вот ей-богу: куплю тебе эту квартиру. И подарю. И живите в ней — со своей ненаглядной!..

— Ты, что, спятил?..

— Ну или давай рассрочку тебе открою. Лет на тридцать. Будешь потихоньку выплачивать.

— Прекрати, Леонид! Не нужна мне эта хата. И Ленка тоже не нужна. У меня своя жизнь. А у нее — своя. Пусть наслаждается… Своим бизнесом.

— Не будет у нее больше бизнеса. Отберут за долги.

— Вот и поделом ей.

— Нет, Димка, ты чушь затеял… Ладно, показал, какой ты весь из себя матерый спортсмен, — это ладно. Но добивать-то девчонку зачем? Еще и на ее глазах с другой целовался… Мелко, брат… Ох и ревела твоя — я видел…

— Раньше надо было думать. А теперь — пусть плачет.

— Хотя бы позвони ей.

— Никогда.

— Просто поговори с ней. И расскажи, что я — твой армейский друг и мы ее просто разыграли!

— Да с какой стати?

— Ты ведь ее любишь, Димитрий. И не зыркай, не зыркай на меня. А то не посмотрю, что десять лет тебя знаю: уведу твою Ленку!

— Иди ты к дьяволу!

— Мы с ней, кстати, сможем свадьбу в небе сыграть. А что, хорошая идея! Прямо в свободном падении ей кольцо надену. А ты рядом будешь падать, свидетелем…

— Что ты сказал?!

— А чего такого? Я теперь тоже, твоей милостью, парашютист!

— Она тебя пошлет.

— А я уговорю. Пообещаю, что брошу свой бизнес и буду каждый день с ней на аэродром ездить!

— Хватит бредить, а?..

— Да это ты бредишь, не я! Давай, быстро! Хватай телефон и звони!

И Леонид протянул другу свой мобильник.

— Не станет она со мной говорить, — неуверенно произнес Димка.

— А со мной?

— С тобой тем более не станет.

Но телефонную трубку взял.

Жертва рекламы

— Татьяна! К шефу!

Садовникова скривилась. Когда ранним и чрезвычайно хмурым весенним утром вызывает сам Брюс Маккаген, дела плохи. Вряд ли американский босс хочет зарплату повысить. В лучшем случае — сорвет на ней, творческом директоре, собственное плохое настроение. А если совсем уж устал от дикой России и несусветных пробок, может и оштрафовать. Ни за что. Для профилактики. Повод всегда найдется.

Но начальник — фантастика! — встретил Таню с улыбкой. Не поленился седалище от кожаного кресла оторвать. И даже кофе предложил.

Татьяна насторожилась еще больше.

А Маккаген, сверкая фальшивыми американскими зубами, радостно произнес:

— Таня! Лично вам, как творческому директору, я хочу поручить ответственный и чрезвычайно, просто исключительно интересный проект!

Еще подозрительней. За исключительно интересные проекты сотрудники обычно дерутся — а тут он сам в руки плывет. Да еще с лучезарной начальственной улыбкой.

— Я назначил вас ответственной за рекламу «Spring Love», — триумфально закончил шеф, и Садовникова едва не застонала.

Хуже не придумаешь. Бывают такие проекты — от начала до конца невезучие. А именно в рекламе духов «Spring Love» слились, как говорится, в одном флаконе сплошные проблемы.

Парфюм пах, во всяком случае, на Танин вкус, резко и дешево. Но это еще полбеды. Тем более что денег на ролик заказчик не пожалел — отвалил за креатив и съемку аж триста тысяч зеленых. Но уж больно команда подобралась неудачная. Фотомодель, «лицо товара», Эвелина Барышева — девчонка смазливая, но крайне бестолковая и капризная. Режиссер с говорящей, прямо-таки созданной для рекламы и кино фамилией Красивый — большой талант. Но алкоголик и лентяй еще больший. Да и сценарий дорогого имиджевого ролика отдали блатному — племяннику господина Маккагена, серьезному, с бархатными глазами юноше, недавнему выпускнику Гарварда, по имени Стив. А вчерашние студенты, всем известно, работают по учебнику . Однако жизнь, в том Татьяна убеждалась не раз, куда многогранней и сложней, чем любые, даже гарвардские, прописи.

— Нет, мистер Маккаген, — твердо произнесла Татьяна, — со «Spring Love» я возиться не хочу.

— А это не предложение, — нахмурился шеф. — Считайте, что это приказ.

— А если я откажусь его выполнять?

— У нас не военное время, — иезуитски улыбнулся Маккаген, — поэтому мы вас не расстреляем. Но уволим.

Вот американская сволочь! Знает ведь, что на Садовниковой висят два серьезных кредита и терять работу ей сейчас совсем не с руки.

— Но с «Весенней любовью» такая фигня получается… — простонала она.

Маккаген, хотя и экспат, но русский сленг давно освоил. Гневно вскинул брови. И Татьяна немедленно пошла на попятную:

— Я, конечно, не сомневаюсь, что сценарий Стив написал гениальный. Но фотомоделька, как ее… Эвелина? Она ведь никуда не годится! И режиссер — полный дебил.

Увы, опять вышло не в тему. Потому что шеф еще больше захмурнел и едко произнес:

— Хочу вам заметить, Татьяна, что к ролику уже проявляется огромный интерес. Анонсы о съемках опубликованы в журнале «Философия рекламы». Да и представители СМИ пожелали на площадке присутствовать. По собственной, кстати, инициативе. Я, конечно, разрешил. Пиар никогда не помешает. Тем более бесплатный.

Ну, вообще ни в какие ворота… Пиар, конечно, дело хорошее — но разве можно приглашать журналистов на съемки? А коммерческая тайна? Да и о рабочей атмосфере, когда кругом болтается пресса, придется забыть.

Однако Татьяна взглянула в полыхавшие яростью очи шефа и больше возражать не стала. Сама виновата, что до директора пока не дослужилась. Или замуж за миллионера не вышла. Тогда б имела право капризничать. А пока она человек подневольный. Спасибо Брюсу, что в Ашхабад не послал, туркменский филиал открывать.

«Ладно, мистер Маккаген. Сделаем из дерьма конфетку. Не впервой», — едва не брякнула Татьяна.

Но, конечно, промолчала и лишь безропотно, в стиле образцовой подчиненной, склонила голову.

* * *

Два фургона с аппаратурой. Отапливаемый трейлер для звезды Эвелины Барышевой. Ее «Мерседес». Автобус, привезший съемочную группу. Еще один — с журналюгами… На натуре — опушке подмосковного леса — сразу стало тесно и суетно.

Красавица Эвелина явилась на съемки с сопровождающими лицами.

Во-первых, при ней имелась собачка — отвратительный, абрикосового цвета тойтерьер. Кроме того, звезду сопровождал широкоплечий, угрюмого вида браток, немногословный и хмурый, — охранник, а может быть, бойфренд. Третьим в свите оказался вертлявый юноша — его Эвелина представила как Альберта, двоюродного брата. Брат надоедливым котенком терся вокруг модели и совсем не по-родственному то и дело прикладывался то к ее щечке, то к ручке. Мрачный бойфренд (охранник?) каждый раз при этом хмурился. Но Эвелинка, чтоб окончательно раздразнить своих спутников, еще и каждому встречному оператору-ассистенту глазки строила.

А когда на съемочную площадку пожаловал режиссер — охальник и раздолбай Валюша Красивый, — атмосфера окончательно накалилась. Валюша, как положено истинной богеме, считал моделей, даже самых звездных, всего лишь мясом . И обращался с ними соответственно.

— Эвелинка, сучка такая, ты почему бледная? — тут же кинулся он к героине. — Опять всю ночь в койке кувыркалась?

Модель — не первый год в бизнесе — в ответ привычно и глупо захихикала. Свита красавицы посмурнела. Но Валюшка этого не заметил, сразу кинулся группе указания раздавать:

— Что за херня? Почему свет до сих пор не выставлен? И Эвелинка ни фига не готова. Рожа — краше в гроб кладут! Кто ей делал мэйк-ап? Покажите мне его, криворукого дальтоника!

Криворукий дальтоник — дорогущий, триста долларов в час, стилист — лишь зубы стиснул, но вступать в дискуссию с режиссером не стал. Опытный человек. Понимает, что Валюшке любой предлог нужен, чтобы войти в нужное состояние. Кто-то заряжается кофием, кто-то спиртным, а временно завязавший Красивый — хамством.

Зато Эвелинин браток (теперь понятно, что не охранник, а забирай выше — сердечный друг) со скрытой угрозой произнес:

— Ты. Дядя. За базаром. Следи.

И невзначай поместил правую руку во внутренний карман кожаной куртки. Вроде пистолет у него там. А что, с такой рожей вполне возможно.

Татьяна — только криминальных разборок не хватало ей на съемочной площадке! — чуть не грудью принялась заграждать Красивого. Но режиссер и сам не растерялся. Широко улыбнулся братку, сложил губы трубочкой:

— Ах ты, мой сладкий! Ах, до чего я люблю вот таких… грозных! Ты меня просто… возбудил!

В группе раздались смешки. Журналисты, пожаловавшие на съемку, навострили камеры. Защелкали блицы: ура, вот-вот начнется скандал или, еще лучше, потасовка. Браток побагровел. А режиссер, весело насвистывая, двинул от Эвелины с ее свитой прочь.

— Блин, ну и хрен с горы… — расслышала Татьяна шипение бритоголового. — Допросится он у меня…

Модель в ответ зашептала:

— Но, милый, ведь это же режиссер! Он считает, что здесь главный!

— Вижу, какой он главный!.. — продолжал кипятиться спутник модели. — Петух с параши!

— Ерунды не говори, — невозмутимо хмыкнула звездочка. — Шуток не понимаешь?

«А Эвелинка не глупа», — мелькнуло у Татьяны.

Она оставила девушку умасливать своего кавалера и двинула вслед за Валюшкой. Бросать режиссера без присмотра нельзя ни на секунду. Иначе мигом — талант во всем талант! — вычислит, у кого из толпы, что ошивается на съемочной площадке, можно коньячком разжиться. И тогда пиши пропало. Год назад, когда за режиссером недосмотрели, Красивый канкан плясал. Без брюк и ботинок, в трогательных красных носках.

Догнала она Валюшу подле машины с аппаратурой. Тот опять орал, уснащая свой корявый английский русской бранью, — на сей раз на сценариста, американца Стива.

— Стивка! Ты, блин, ваще, что ли, козел? Натуру дурней не мог найти?

Таня еле удержалась, чтоб не улыбнуться. Да уж. Натуру для съемок ученый американец подобрал хуже некуда. Атмосферу, видите ли, решил создать. Вытащил съемочную группу в пригород. В сценарии написал красиво: «Ранняя весна, только что сошел снег, пахнет талой водой, деревья замерли, предвкушая, как вскоре оденутся в зеленые одеяния ». А на практике весь коллектив мерзнет в голом, продуваемом всеми ветрами березовом лесу. Хотя по календарю и весна, но снег в угоду американскому сценаристу окончательно сойти не пожелал — грязно-белые бугорки чередовались с глубокими, полными талой воды лужами. И по такой-то грязи Эвелинка должна, на минуточку, рассекать босыми ногами. Голая. Укутанная в один лишь шифоновый платочек… Какая здесь романтика? Скорее садомазохизм.

И съемочной группе тяжко. Эвелинке терпеть лишения по роду профессии положено — а остальным за что мерзнуть?.. Таня в своей пижонской куртешке от «Прады» уже продрогла насквозь. Одна надежда: начнется съемка, пиротехники дымовые шашки запалят. Может, чуть-чуть теплее станет.

Хоть Тане по должности и положено гасить конфликты, Стива она перед Красивым защищать не стала. Пусть сам оправдывается.

Садовникова тихонько шмыгнула в сторону — выпить, пока есть время, кофе из термоса. Но добежать до машины не успела — ее схватили за рукав.

— Что еще? — раздраженно обернулась она.

И вдвойне возмутилась, когда увидела, что за «Праду» ее тянет не кто-то из команды, но всего лишь худосочный Альбертик. Эвелинкин якобы кузен. Попросит небось сейчас его сфотографировать. С режиссером или с огромным бутафорским флаконом «Spring Love». «Чайники», попавшие на съемки, постоянно лезут с подобными просьбами.

Однако произнес молодой человек совсем иное:

— Меня очень беспокоит здешняя энергетика.

— Да неужели… — иронически протянула Садовникова.

— Особенно карма, сложившаяся вокруг Эвелины, — понизил голос молодой человек. — Пространство вокруг нее буквально наэлектризовано…

— И что теперь делать? — взволнованно спросила Таня.

Она считала, что умеет разговаривать с психами. В рекламном бизнесе псих — каждый второй. Куда умнее не спорить, а сделать вид, что воспринимаешь собеседника всерьез, и потом незаметно улизнуть.

— Конечно, зря она привела с собой Федора… — задумчиво сказал худосочный. — Ее не должны окружать люди с подобным прошлым.

— А что у него в прошлом? — навострила уши Садовникова.

— Ну… он, понимаете… сидел, — склонил голову молодой человек. — По серьезной статье…

«И ходит с пистолетом, — пронеслось в мозгу Татьяны. — И глаза у него ревнивого собственника. А Эвелинка сейчас, на радость толпе, перед камерами раздетой появится, прозрачная накидка не в счет…»

— Спасибо. Я вас поняла, — поблагодарила она юношу.

Потом мягко отстранила его и задумчиво оглядела площадку. А ведь Альбертик, хотя по виду и чудак, прав. Напряженная какая-то обстановочка. Наверное, потому, что народу полно. Одних журналистов чуть не двадцать штук понаехало. Не обманул Маккаген-старший. И многие из акул пера уже поддатенькие. А как еще греться, когда на улице от силы плюс два? Везде лезут, гогочут, мешаются, советы раздают, шуточки отпускают… А уж когда голая Эвелинка появится — и вовсе бардак начнется. Ох уж этот ученый рекламщик Стив… Как там в его сценарии: «Окутанная романтическим флером героиня царственно кладет руку на искрящуюся грань флакона с духами «Spring Love ».

Романтический флер сценарист планировал создавать так: полностью обнаженная Эвелина величаво вступает в подкрашенный голубым дым. Тане еле удалось уговорить Стива, чтобы на модель полупрозрачную шаль накинули. Но сейчас, в присутствии братка, толпы и придурковатого псевдокузена, похоже, и шаль не спасет. Не случилось бы беды…

* * *

Снять шедевр Валюшка Красивый сегодня явно не старался. То ли сценарий его не вдохновлял, то ли героиня не нравилась. А скорее, бесенок алкоголизма раздражал, толкал под руку.

По крайней мере, проход Эвелинки от неприветливых берез к бутафорскому флакону с духами режиссера удовлетворил с первого дубля.

— Снято! — радостно выкрикнул Красивый.

И бросил плотоядный взгляд на ряды журналистов — те дружно угощались коньячком из фляжек. Явно рассчитывал, что, пока будут переставляться свет и камеры, и ему нальют.

«Зубами вцеплюсь — не допущу! — решила Татьяна. — Надо любой ценой Красивого отвлечь».

— Валюша, ты не знаешь, — ласково обратилась Садовникова к режиссеру, — почему сегодня столько журналистов собралось?

— Говорят, Эвелинка потребовала, — фыркнул тот. — Она ж у нас звезда-а-а… Думает, что фигура у нее, как у Памелы Андерсон, вот и пожелала пиара. Чтоб каждый канал ее голый зад продемонстрировал.

— А откуда у нее на журналистов выходы? — пробормотала Татьяна.

В базе данных агентства звезд, подобных Эвелинке, — сотни. И ни для кого прессу на съемки ни разу не приглашали.

Но возразить режиссеру Татьяна не успела. Потому что к ним с Красивым вдруг бросился молодой американский сценарист. И нахально заявил:

— Я приказал не переставлять технику. Сцену нужно переснимать.

— Ты приказал? — иронически поднял бровь режиссер.

— У меня, как у сценариста, есть право вето, — не смутился ученый американец. — Сцена явно не удалась. Понимаете, Валентин, — он важно взглянул на режиссера, — у вас пока абсолютно не получается создать той романтической атмосферы, о которой говорилось в сценарии. Не выходит заставить потребителей полюбить наши духи… вдышаться в них…

— Блин… — в притворном ужасе схватился за голову режиссер.

Таня тоже кипела от возмущения. Да уж, юный американец — и не умный, и крайне беспардонный. По его сценариям покуда ни единого ролика не сняли, а он уже самого Красивого жизни учит. Думает, раз племянник Маккагена — значит, ему все позволено?

И она ласково произнесла:

— Вам не кажется, Стив, что вы свою задачу уже исполнили? Сценарий написан, и неплохой в целом сценарий, — она фальшиво улыбнулась. — А как снимать — пускай уж Валентин сам решает.

— Как это сам решает?! — вспылил американец. — Ролик мой. Понимаете, мой! И я никому не позволю его запороть!

— Вот придурок, — усмехнулся Красивый.

— Сами вы… stupid! — рявкнул американец. — А мой ролик еще прославится. Вот увидите!

А из стана журналистов тем временем донеслось:

— Эй, творцы! Хорош трепаться. Колотун! Запускайте Эвелинку голую — не догоним, так хоть согреемся! А то уедем счас, на фиг!

И в стае акул пера раздалось здоровое жеребячье ржание.

— Вот и вся романтика, — улыбнулась Стиву Садовникова. — А ты говоришь: флер, дымка, ароматы… Народу, прости, не флер нужен, а Эвелина без трусов.

Стив — неожиданно — спорить не стал. Примирительно произнес:

— Ну, раз народ просит…

— Будем снимать дальше? — обрадовалась Татьяна.

— Ну да, — кивнул американец. — А то вдруг и правда разъедутся… — И, начальственным баском, крикнул: — Пусть Эвелина раздевается!

Таня ретранслировала команду американца костюмерше. Пока говорила, в поле ее зрения случайно попал бритоголовый спутник фотомодели. Тот стоял молча, лицо болезненно дергалось. А крутившийся рядом с ним худосочный якобы кузен что-то шептал братку в ухо. И лицо у того мрачнело еще больше.

«Оба они какие-то странные», — мелькнуло у Татьяны.

Но тут она увидела, как режиссер тихой сапой ввинтился в ряды выпивающих журналистов. Сейчас точно коньяку хлебнет!

И Садовникова стрелой бросилась за ним, а спутников фотомодели из головы мгновенно выкинула. Не до свиты сейчас — когда единственный глоток спиртного может поставить под угрозу всю съемку.

* * *

Надо отдать должное: укутанная в прозрачную, почти ничего не скрывающую тряпочку, Эвелинка смотрелась эффектно. Даже полурастаявший снег, голые березы и уродский бутафорский флакон со «Spring Love» картины не портили. И топать по ледяной земле у нее получалось довольно царственно. И поводила плечами она с достоинством королевы.

Даже Таня, которая всегда очень ревниво воспринимала женские успехи, признала:

— Хороша.

— И шаль для романтики в самый раз, — согласился с ней Красивый. — Сворачиваемся?

— А дым? — хмыкнула Татьяна. — Пиротехникам, между прочим, уже заплачено…

— Ладно. Хрен с ним, пусть будет дым, — закатил глаза режиссер. — Только смысл? Как Элька входит в него — снимем. А дальше — все равно ж ее видно не будет… Ладно, как скажете.

И Красивый закричал:

— Пиротехники, давайте дым! Да не жмитесь, побольше!

Повернулся и подмигнул Татьяне:

— Сейчас скроюсь от тебя в дыму пожарищ. И коньячку наконец раздобуду…

— Только попробуй! — пригрозила она.

Ох уж эти таланты! Гений Валюшка — запойный алкоголик. Звезда Эвелинка зазвала на съемки целую толпу журналистов. Сценарист Стив уже достал всех со своими дымами да флерами…

— План три, дубль один! — грохнула хлопушкой ассистентка.

— Начали! — заорал Валюшка. — Дым! Теперь Эвелинка! Пошла!..

Девушка — по-прежнему босая и в прозрачной шали — павой вплыла в голубоватое облако.

— Эвелинка! Текст! — еще громче закричал режиссер.

Ролик, конечно, еще будет переозвучиваться. Но на съемочной площадке актеры текст обязательно проговаривают, даже когда их губ не видно. Принято так.

— «Spring Love»! Аромат любви! — раздался из клубов дыма писк Эвелинки.

И в тот момент прозвучал хлопок — удивительно похожий на выстрел.

— Стоп! — вскипел Красивый. — Кто тут, блин, шуткует?!

И он грозно повернулся к пиротехникам — двум унылого вида парням. Те дружно заблеяли:

— Мы ниче… Мы только шашку запалили…

— Ну и страна! Полный бардак!

Татьяна услышала крик американца Стива и примирительно произнесла:

— Да ничего страшного, мы ведь звук даже не пишем.

— Эвелинка! Бегом обратно! — заторопил тем временем режиссер. — Снимем второй дубль, пока дым не рассеялся.

Но Эвелина возвращаться из голубого облака не спешила. Зато на площадку ворвался ее худосочный кузен и истошным голосом завопил:

— Ей больно, больно! Я чувствую!

Вдруг и собачка модели, абрикосовый тойтерьер, примчалась. Смело ринулась прямо в клубы дыма и там отчаянно завыла.

— Эй ты, псих! — крикнул Альберту Красивый. — Ты куда на площадку вылез?

Но Тане уже было не до назревающей ссоры. Охваченная недобрым предчувствием, она нырнула в до сих пор не растаявший дым… и тут же споткнулась о неподвижное тело фотомодели.

* * *

Журналисты даже не стали ждать, пока пиротехнический дым окончательно рассеется. Обступили лежащее на мерзлой земле тело Эвелины и немедленно схватились за свои видео— и фотокамеры. Операторы жадно снимали, корреспонденты сыпали указаниями:

— Платок… сними, как платок на ветру полощется!

— Теперь давай медленный наезд, от ног до лица… И крови, чтобы крови в кадре побольше!

Работали лихорадочно, радостно. Знали, что делают сенсацию. Абсолютный топ вечерних новостей! Актриса убита на съемочной площадке — что может быть интересней?

Даже думать смешно сохранить место преступления в неприкосновенности. Разве журналюг отгонишь…

Татьяна и не пыталась. Отошла себе тихонько в сторонку и набрала на мобильнике «02». И, пока сообщала холодно-вежливой операторше о случившемся преступлении, успела заметить: циничный и вроде бы грозный режиссер Валюшка Красивый стоит неподалеку на коленях — его самым пошлым образом рвет.

* * *

Младшего лейтенанта Кабанова нещадно трясло на заднем сиденье старенького милицейского «козла». Он в компании судмедэксперта и участкового спешил на место убийства.

Усталый толстый участковый сидел за рулем и в режиме нон-стоп ругал москвичей. Мало ему бесконечных вызовов летом — окрестные дачи кишат столичными гостями, отдыхающие — жители Белокаменной — постоянно напиваются, учиняют скандалы и драки, разбираться же, естественно, вызывают местную милицию. А чего стоят безумные новогодние каникулы? Народ из Первопрестольной выезжает на зимнюю, блин, природу и вместо культурного отдыха обогащает местные сводки стрельбой, изнасилованиями и пожарами. И даже сейчас, ранней, спокойной весной, москвичи опять умудрились испортить району статистику…

Кабанов терпеливо слушал, как зудит старший коллега, и вздыхал. Младший лейтенант страдал по другой причине. Дело не только в статистике. Имеется еще такое понятие, как раскрываемость. А убийство, да не кого-то, а звезды, да еще московской, да в присутствии журналистов… Для Шерлока, пресловутого Холмса, или Ниро, жирного Вульфа, не дело — конфетка, занимайся себе дедукцией в полное удовольствие. Красивая книжка, детектив под названием «Смерть звезды». Но Кабанову не книжки предстояло писать, а протоколы и рапорты. У него, конечно, красный диплом, да и мозги, всегда считал, имеются — но ничего серьезней пьяных драк расследовать ему пока не приходилось. Конечно, дело, и довольно скоро, заберут в область. Слишком оно резонансное. Но осмотр места преступления все равно проводить ему. И хотя бы за это его потом поимеют по полной программе. Потому что непогрешимых нет, а для него убийство на съемочной площадке — первое, и уж что-нибудь он точно упустит или перепутает. Одна надежда — раскрыть преступление по горячим следам. Прямо там, на месте. Ясно ведь: убийство — отголосок московских разборок. И убил кто-то из тех, кто сейчас там, на съемочной площадке, тусуется. Вычислить преступника, допросить и расколоть — вот единственный способ для младшего лейтенанта спасти себя от уже подготовленного к постановке пистона.

Но там свидетелей (они же подозреваемые) целая орда. Построить их, сбить с них спесь, допросить по-жесткому он еще сможет. А вот вычислить убийцу, предчувствовал лейтенант, потруднее будет…

Когда дотрюхали на древнем «козле» до места преступления, Кабанов понял: худшие его опасения оправдываются.

По пути он нещадно накручивал пожилого, ленивого судмедэксперта — чтоб тот не халтурил, место преступления как следует осмотрел, ничего не упустил. Но на деле оказалось, что осматривать и фиксировать нечего. Потому что место преступления практически затоптано, забросано посторонними окурками и тысячами не относящихся к делу микро— и макрочастиц.

А со свидетелями еще сложнее. Во-первых, все — шибко умные, на понтах. Кабанов таких вычислял сразу и чрезвычайно недолюбливал. А во-вторых, трезвого среди них не сыщешь. Просто поразительно! Вроде не на пикник выехали, а на работу, рекламу снимать. Теперь понятно, почему у нас реклама такая хреновая… Поддатые тут почти все. В милиции, к примеру, гульбища только на десятое ноября, в профессиональный праздник, позволяются. Точнее, на них начальство глаза закрывает, если, конечно, дело не доходит до мордобоя, порчи казенного имущества или, упаси бог, стрельбы. Но столичные деятели, видно, керосинят и в будни, и в светские праздники, и в церковные. Короче, коньяк в себя с утра пораньше заливают. А потом работают. И убивают.

Кабанов с горем пополам выгнал с места преступления не успевших закончить съемку журналюг. Велел участковому следить, чтоб ни один шустрик лес не смел покинуть. Судмедэксперту приказал осмотреть бездыханное тело. А сам постановил, что штаб расследования будет находиться в гримерке погибшей фотомодели. И приступил к опросу свидетелей.

Тех оказалось немало, сотрудничали со следствием они охотно, но Кабанов быстро понял: его первое убийство действительно тянет на висяк. Даже при деятельном участии областных спецов. И уж начальство за подобный висяк — громкий, щедро освещенный на всех центральных телеканалах — Кабанова по головке точно не погладит.

«Дым… Дым! Пиротехники идиотские! Ничего видно не было!» — дружно оправдывались опрошенные.

Мало того что сам момент убийства никто не видел. Еще и подозреваемых обнаружилась целая толпа.

Первый же вызванный на допрос журналист доложил: на съемке присутствовал так называемый «бойфренд», то есть фактически сожитель безвременно почившей Эвелины. И, уверял писака, вполне мог свою подругу грохнуть. «По крайней мере, по виду он — вылитый браток. На всех мужиков, кто к Эвелинке клеился, злобные косяки кидал. И за карман хватался — типа, у него там пушка».

Кабанов немедленно затребовал к себе братка — и в изумлении увидел, что его сытое, неумное лицо перекошено неподдельным горем.

— Элька… Девочка моя… Ну, как же так… — причитал мужик.

Кабанову даже показалось, что тот не уголовный истерик, а страдает искренне. Тем более что насчет пистолета даже вопросов задавать не пришлось. Браток предъявил пушку сам:

— Вот, командир, можешь проверить. Личный. Чистяк. И разрешение имеется… Да ты дуло понюхай! Не стреляли из него. Пока ни разу.

Вторым подозреваемым оказался двоюродный брат погибшей звезды. «Хотя, похоже, никакой он ей и не брат, — успели наябедничать журналюги, — он Эвелинку то по щечке гладил, то за бедро цапал». А еще, рассказывали свидетели, якобы брат предрекал что-то ужасное еще до начала съемок. Чуть ни каждому успел лапши навешать! На площадке, типа, очень плохая карма, и не случилось бы беды…

Не сам ли он ту беду и сотворил?

Кабанов решил прижать слизня, пусть колется, но не успел. Очередной явившийся на допрос журналист сообщил: он с так называемого братца, оказывается, глаз не спускал.

— Зачем? — не понял лейтенант.

— На всякий случай, — назидательно произнес журналист. — А то каркает, каркает, будто ворона…

— Вы подозревали его? — попытался зацепиться Кабанов.

— Да упаси боже! — открестился писака. — Просто странный он был какой-то. Вот я и подумал: вдруг еще больше чудить начнет, на сенсацию? А тут у меня и камера наготове. Не, я с него глаз не спускал.

Слова коллеги подтвердил другой журналист. Заявил уверенно: так называемый кузен постоянно находился в поле его зрения и ничего предосудительного не делал. Значитца, и он модельку не убивал…

Но кто тогда? Может быть, режиссер, некий Валентин Красивый? Или другой член съемочной группы? Или кто-то из затесавшихся журналистов? А мотив?

Когда младший лейтенант Кабанов пригласил в фургончик Татьяну Садовникову, руководительницу всего этого бардака, настроение у него уже было ниже плинтуса. И тут же стало еще хуже: девица выглядела его ровесницей, но уже была начальницей и щеголяла в немалых бриллиантах. К тому же поглядывала свысока и отвечала с гонором.

— Расскажите, что вы видели в момент убийства? — приступил к допросу лейтенант.

— Сплошной дым, — коротко ответила деваха, и Кабанов едва не взвыл.

А она снисходительно добавила:

— Я ведь профессионал. И, едва команда «Мотор!» прозвучала, практически отключилась. Не замечала ничего вокруг. Сама будто в визир кинокамеры смотрела…

Она вздохнула и, секунду поколебавшись, добавила:

— Даже Валюшку из поля зрения выпустила.

— Валюшка — это кто? — заинтересовался Кабанов.

— Валентин Красивый, режиссер, — объяснила девица. — Мы с ним во время всех дублей рядом были. А вот когда пиротехники дымину пустили… Я только его голос слышала, а самого не видела. И в тот конкретно момент, когда раздался выстрел, за ним не наблюдала. Заметила его уже потом, после убийства. Он, понимаете ли… — Девица слегка смутилась.

— Ну! — поторопил Кабанов.

— Ну… рвало его. На виду у всех, — заложила Садовникова. — А с чего бы столь трепетная реакция? Человек он бывалый и взрослый, и Эвелинка для него — не любовь, не подруга, а обычное, как он сам говорил, мясо для эфира …

— И что это доказывает? — буркнул Кабанов.

— Не знаю, вы милиция, вам видней… — ухмыльнулась девица.

Смеется над ним, карьеристка хренова. Надо на нее рявкнуть. Если не для пользы дела, то хотя бы нервное напряжение сбросить.

И Кабанов злорадно проговорил:

— Слушай, ты… начальница! А ведь я тебя… по двести девяносто четвертой статье, части второй могу привлечь.

— За что?! — опешила Садовникова.

— А за воспрепятствование производству предварительного расследования, — с удовольствием произнес он. И рявкнул: — Ты почему место преступления не уберегла?!

* * *

Танин отчим Валерий Петрович Ходасевич умел вдохнуть жизнь в любое блюдо. Даже в простецкие котлеты. Казалось бы, невозможно придумать еду скучнее, но Таня умяла целых три штуки. Да вдобавок под волшебно мягкую, тающую во рту гречневую кашу. Семьсот килокалорий, как минимум! Зато до чего вкусно.

«Впрочем, я заслужила, — оправдала себя Татьяна. — Могу я хоть иногда делать не то, что надо, а то, что хочется?»

И когда тарелка с высококалорийным ужином опустела, ее охватила настоящая эйфория. Самое время рассказать отчиму о недавнем убийстве на съемках.

Тот слушал ее очень внимательно. Заинтересованно кивал. Сочувствовал. И лишь когда девушка начала жаловаться на «противоправные действия лейтенанта Кабанова» — не поддержал.

— Извини, Танюша, но он прав, — покачал головой полковник Ходасевич. — Если на съемках старшая ты, то твоя обязанность и место преступления в неприкосновенности сохранить.

— А как?! Попробуй не пусти такой табун… — возмутилась она. И хитро взглянула на отчима: — Только нет худа без добра. Когда лейтенант на меня наезжать начал… и обвинять чуть ли не в том, что я намеренно и своими руками улики уничтожила, меня и осенило. Я поняла, что журналистов, скорее всего, на съемку именно убийца и позвал.

— Чтоб было не пять свидетелей, а пятьдесят? — усмехнулся полковник.

— Ну да. А убийца — человек самонадеянный… — пожала плечами Татьяна. — Не сомневался, что всех проведет. Зато о случившемся на площадке уж точно, с гарантией, напишут!

— Странный мотив, — пожал плечами Ходасевич.

— Так ведь у нас в рекламе каждый второй ненормальный, — парировала она. — Короче говоря, я и стала вычислять, кто конкретно журналистов зазвал. Валюшка Красивый мне сказал, что Эвелинка. Только я решила, что вряд ли. Ее, во-первых, убили. А во-вторых — не та она фигура, чтоб по ее свистку чуть ни все центральные каналы сбежались. Здесь одной красотой не возьмешь — башлять нужно. Причем башлять серьезно.

Значит, вызвал журналюг человек богатый. И тщеславный. Ну и, конечно, имеющий отношение к нашему ролику. А кто у нас богатые — тщеславные — креативные? Только двое: режиссер да сценарист.

— Ищи, кому выгодно, — пробормотал полковник.

— Тогда, кому какая от убийства выгода, я не понимала, — отмахнулась Татьяна. — Итак, режиссера я в момент выстрела не видела. А сразу после он, извини, желудок прочищал, у всех на виду. До такой степени разволновался. Подозрительно…

— Но что это доказывает? — хмыкнул полковник.

— Да ничего, я разве спорю? — легко согласилась падчерица. — Тот лейтенант, кстати, то же самое сказал. Тем более что Валюшка, конечно, алкаш. Но не сволочь. А вот сценарист Стив — тот другого сорта. К тому же напрягать пиротехников, чтоб обязательно дым был, захотел именно он. И я, и Валюшка его отговаривали. Убеждали, что денег куча, а эффекта ноль. Но Стив уперся как баран. Кроме того, мы ведь с ним по поводу предыдущего эпизода, когда Эвелинкин проход снимали, схлестнулись. Стив требовал, чтоб еще дубль сделали. С пеной у рта настаивал — но ровно до тех пор, пока журналисты ему не пригрозили. Мол, замерзли они. И разъедутся. Так что подавай им голую Эвелину в дыму. Немедленно. И Стив тут же пошел на попятный… Потому что побоялся, что его замысел сорваться может.

Таня выжидательно, рассчитывая на похвалу, взглянула на отчима. Однако тот молчал. Бесстрастно дымил своим вонючим «Опалом».

И тогда девушка выложила свой последний козырь.

— А главное… Главное, я вспомнила про какао Ван Гуттена.

Тут уж ей отчима поразить удалось.

— Про что? — поднял бровь полковник.

— Историю рекламы надо знать. Или хотя бы раннего Маяковского читать, — назидательно произнесла падчерица. И ехидненько так закончила: — Известный любому широко образованному человеку факт. В 1910 году преступник, приговоренный к казни, прокричал с эшафота: «Покупайте какао Ван Гуттена!» На следующий день эта фамилия попала во все газеты, и товар пошел нарасхват… Вот я и подумала: Стив — он, во-первых, только что университет окончил, причем по специальности «реклама». И ему сей факт наверняка прекрасно известен. А во-вторых, это его первый ролик, и он явно всеми фибрами своей американской душонки мечтал немедленно прославиться. Чтоб о нем заговорили как о гениальном сценаристе, а не просто как о племяннике богатого дяди. Но таланта-то, прославиться, не имелось, вот и решил кровью к себе внимание привлечь.

— Версия, безусловно, красивая, — сдержанно похвалил полковник.

— Да я и сама понимаю, что красивая. Только бездоказательная, — ворчливо откликнулась падчерица. И лукаво улыбнулась: — Но я ведь не мент, чтоб доказательства собирать! В общем, я лейтенанту свои соображения выложила… Он на меня, конечно, как на безумную посмотрел — но проверить не поленился. И с полпинка обнаружил у Стива пистолет. Того же калибра, как и тот, из которого Эвелину убили. Ну а дальше — все просто. Они там, в провинции, не церемонятся. Прижали америкашку — он и раскололся. Выложил как на духу: и про свою мечту в одночасье стать знаменитым, и как задумал совершить убийство на съемках своего первого ролика. Считал, между прочим, будто работает не только для себя. Полагал: духи «Spring Love» таким образом на весь мир прогремят. И только, конечно, благодаря ему. А дальше — на него заказы, будто из рога изобилия, посыплются… И Стив, впрочем, угадал, — закончила Татьяна. — Потому что про духи «Spring Love» и правда безо всякой оплаты за рекламу во всех вечерних выпусках новостей сказали, и утренние газеты о них написали.

— И как, выросли продажи? — заинтересовался полковник.

— А вот и нет! — триумфально заявила Татьяна. — Потому что одного упоминания нынче недостаточно, важен контекст. А контекст получился, извините, хреновый. Утонченный аромат — и рядом с ним убийство… Поэтому объем продаж у «Spring Love» ни на процент не вырос, я специально выясняла. Человечество, извините, развивается. И то, что в начале двадцатого века сработало, в двадцать первом не прокатило. Посему, — важно закончила она, — историю рекламы надо не только изучать, но и творчески переосмыслять.

— Умна ты, Танюшка, не по летам… — протянул полковник, и непонятно было, то ли хвалил ее, то ли иронизировал.

Садовникова не смутилась:

— Уж не знаю, по летам или нет, только новый сценарий «Spring Love» мне писать поручили. И уж моя реклама будет эффективней, можешь не сомневаться.

Ласковое солнце, нежный бриз

Вопрос на засыпку: кто никогда тебя не предаст? — Человек верный и преданный.

— Ответ неправильный.

— Тот, кто хорошо мотивирован.

— И снова в молоко.

— Тот, кому в случае предательства есть что терять.

— Разумно, но опять мимо цели.

— Так кто же?

— Тот, господа, кто сам ничего не знает.

* * *

Как же они все меня честили, включая Антона! Любимый сын обозвал «эскаписткой» и «дауншифтершей». Вот вырастила умника на свою голову! Я не поленилась, залезла в Интернет. И поняла: мой высокомудрый сынок, как всегда, бросается словами, не совсем понимая их смысл.

Потому что «эскапизм» происходит от английского escape — «бежать, спасаться» и означает уход от действительности в вымышленный мир. Но я ни в какой вымышленный не собиралась. Я намыливалась в очень даже земной мир! На мой взгляд, гораздо более настоящий, чем прокопченная, надрывная Москва.

Мир, где ярко светит солнце, небо лазурно, плещутся волны. И ветер наполняет паруса, и поют снасти… Зато с «дауншифтершей» Антон почти угадал.

Слово «дауншифтинг», втирала сетевая энциклопедия, происходит от английского down shifting — дословно-коряво значит «спускаться вниз». Дауншифтерами называют людей, которые сознательно отказываются от солидной должности и высокой зарплаты в пользу семейных посиделок, новой работы, больше похожей на хобби, или эмиграции в Гоа.

Правда, ко мне слово down — «снижение» — не очень-то подходило. Ни от какой слишком уж солидной должности я не отказывалась. Да и свою нынешнюю зарплату не назвала бы огромной.

А вот глагол shift — «изменение» — оказался в самую точку. Впервые за последние четыре года, прошедших после смерти Вадика, мне захотелось хоть каких-то перемен. Точнее — захотелось хотя бы чего-то, выходящего за рамки самых примитивных потребностей: спать-есть-пить-помогать-заботиться (об Антоше)… Я вдруг поняла: если я не трансформирую свою жизнь сама, она уже никогда не поменяется.

Я сейчас в том возрасте, в каком был Вадик, когда женился на мне. Боже, каким же он мне тогда казался взрослым! И даже порою — старым. Особенно если я рассматривала его тайком — например ночью, когда он спал или когда самозабвенно, не замечая ничего вокруг, работал.

В ту пору мне было девятнадцать, и я думала, что за пределами сорока — жизни нет. Да что там сорока! Я полагала, что уже после тридцати пяти начинается дряхление, увядание, смерть всех желаний… А Вадик смеялся: «Да после сорока жизнь только начинается! Самый смак!»

— Что там хорошего, в старости?! — искренне ужасалась я.

А мой будущий муж хохотал:

— Чудачка! После сорока ты, наконец, понимаешь: зачем ты в этот мир призван. Понимаешь свое тело: чего оно хочет. И свою душу: что ей надобно давать и что она может тебе отдать…

Вадик тогда казался мне таким умным. Да я всегда считала его мудрецом. И сейчас мне ужасно не хватает его умения растолковывать разные непонятности — точно, метко, образно… Как недостает Вадика для тысячи других вещей: пить чай, ходить в кино, валяться на пляже, сидеть в кафе, гулять по лесу… Обои клеить, ужинать вместе с ним и Антошкой, а по воскресеньям — завтракать втроем…

Вот, не могу. Опять разговор сам собой сбивается на Вадика, и глаза на мокром месте.

Конечно, когда я выходила замуж за человека старше себя на двадцать три года, я сознавала: скорее всего, наступит день, когда я останусь одна. Но я не думала, что он придет так скоро. И не дряхление или болезнь будет тому причиной, а трагический случай. И главное, что ушедшего мне будет настолько не хватать…

Ну вот, разнюнилась. Все, все. Хватит рыданий… Рассказ мой не о Вадике, а совсем о другом.

О том, как женщина сорока двух лет (перед вами я не буду кокетничать, скрывая свой возраст) начинает новую жизнь. Совершенно новую. Практически с нуля.

* * *

К яхтам (как и ко многому другому) меня приучил Вадик. (А разве могло быть по-другому с девятнадцатилетней девчонкой, которая решила связать свою судьбу с мужчиной за сорок!) Когда он впервые вышел на кафедру в качестве приглашенного лектора и начал говорить, моя душа замерла от восторга, и совсем не потому, что я в него влюбилась — любовь пришла позже. Просто он сразу поражал и как мужчина, и как ученый: умный, яркий, красивый, стильный, независимый, уверенный в себе… При сем он всегда, когда мы уже были вместе, говорил — безо всякой рисовки, — что неправильно выбрал профессию: всегда хотел стать моряком. И когда у нас появилась возможность, мы все свои отпуска стали проводить (порою дважды в год) под парусом. А в выходные тренировались на собственной яхточке-посудинке на Пироговке.

Только не подумайте, что наша жизнь с Вадиком была облита сахарной глазурью, взбитыми сливками и шоколадом. Почему-то у многих при словах «собственная яхта» возникает образ олигарха верхом на многопалубном белом пароходе. Однако за рубежами нашей Родины яхтинг сейчас — такое же хобби, как, скажем, горные лыжи, дайвинг или теннис. Не слишком дешевое, но если ты работаешь — особенно адски, как Вадик, — запросто можешь себе позволить. Вот и мы начали себе позволять — и первые года три считали свои поездки неслыханной роскошью, подарком судьбы. А потом привыкли. Сволочь человек, ко всему привыкает, и к счастью своему тоже. Даже не замечает его.

А ведь в какой-то момент грандиозной перестройки и последующего большого хапка, в начале девяностых, у нашей семейки (Вадик, маленький Антошка и я) не то что яхты — порой даже хлеба не было. Вадик тогда рыскал по столице как угорелый в поисках пропитания. Он считал себя обязанным. Он мужчина, он старший, ему и кормить семью, полагал мой муж, и в пору, когда его знания и опыт ничего не стоили, никаким трудом не гнушался. А потом его упорство и труд (как у лягушки, которая сбила молоко в масло) дали свои плоды. Его профессиональные знания, умения и опыт оказались востребованы и с каждым годом стали давать все больший доход. Правда, мне, конечно, было нелегко, потому что пришлось его отпускать. Сначала — на три года в Африку. Потом дважды, с перерывом на год, — на Ближний Восток. Затем во Францию… Трудно мне было без него. Зато мы с Антоном ни в чем не знали себе отказа. Мы, все трое, не то что как сыр в масле стали кататься, но нужду пережили и даже кое-что начали себе позволять. Я благие перемены в нашей жизни расшифровывала для себя так: благодаря тому что мы оставались вместе в невзгодах, Бог дал нам понежиться в радости. Какой был праздник, когда Вадик возвращался из своих командировок и надолго оставался с нами!

Я опять сбилась на Вадима, простите меня, а ведь начинала и хотела — о яхтах.

В мореплаваниях с супругом я многому научилась. Всему, что он умел сам. И теперь готова была применить свои знания на практике.

* * *

Boat Marina VII

Crew-list

Mr. Domnin Ivan, captain

Mrs. Ivanova Inna, co-captain

Mr. Voskoboinikov Petr sailor

Mr. Voskoboinikov Artem sailor [4]

* * *

Бортовой журнал. День первый. ***июля 2*** года. 07.21 СЕТ.

Вышли из порта К. (Испания, Каталония).

Ясно. Волнение 2–3 балла. Курс — 105.

* * *

Я всегда была мальчишницей. Мне лучше удавалось лазить по заборам, чем баюкать кукол. Я на равных с пацанами носилась в казаки-разбойники. В четырнадцать пошла не на курсы кройки и шитья, а в автошколу. И доездилась до кандидата в мастера спорта! Всерьез занималась карате…

Потом врачи объясняли мои пристрастия избытком мужского гормона тестостерона, из-за чего мне и пришлось помучиться, прежде чем я родила Антона. Как бы то ни было, в мужской компании я всегда чувствовала себя комфортней, чем в дамской: роль «своего парня» мне отлично удавалась. Джинсы или, на худой конец, шорты я ношу с гораздо большим кайфом, чем юбки. Лишь Вадик своими трогательными ухаживаниями, трепетным отношением и безграничной любовью сумел разбудить во мне женщину. Ах, Вадик, Вадик… Сколько еще я буду вспоминать тебя каждую минуту?

Казалось бы, я сделала то, что хотела: вырвалась из привычной обстановки. Вокруг нас, четверых, — ярчайшее средиземноморское солнце, бирюзовое небо, лазурное море. Мы благополучно вышли в нейтральные воды. Яхта идет на автопилоте. Вокруг меня трое сильных мужчин, трое друзей.

Я в купальнике на палубе белоснежной яхты. Я хороша собой, худа и подтянута. А все равно — точит червячок неудовлетворенности, сожаления по прошлому и опаски перед будущим. Воистину — человек никогда не бывает полностью, на все сто процентов счастлив. И даже когда ему кажется: в тот миг, в прошлом, я черпал бескрайнюю радость полной ложкой, все равно на самом деле что-то в ту секунду отравляло его счастье (а потом благополучно забылось). Например, даже когда Вадик впервые объяснялся мне в любви, я, помимо безграничного упоения, испытывала беспокойство по поводу своего не идеального маникюра…

Вот и сейчас, раскинувшись на прогретой солнцем палубе и временами лениво обозревая горизонт — нет ли судна на встречных курсах, — я все-таки напрягалась по поводу нашего вчерашнего спора с капитаном и командой.

…Всех троих мужиков в путешествие пригласила я. Они согласились с восторгом. Еще бы! Пройти от берегов Испании через все Средиземноморье, а потом по Черному морю до Сочи и при этом ни за что не платить — ни за аренду яхты, ни за воду с электричеством, ни за продукты! Да еще и получить изрядную сумму в европейских дензнаках за перегон борта! Да какого борта! Настоящая пацанская миллионнодолларовая посудина. Скромное обаяние буржуазии. Такие нам даже в прокате не доступны, о покупке — и мечтать нечего. Можно сказать, я завербовала парней на настоящую синекуру [5].

Со всеми троими я познакомилась настолько давно, что можно говорить о съеденном совместно пуде соли, если считать не только обычную пищевую, но и ту, что оставалась на наших губах и щеках во время штормов в морях Черном, Балтийском, Эгейском, Северном, Карибском… Проще говоря, всех троих я знаю тысячи лет. Однако это не мешает нам спорить, ссориться и даже ругаться. Вот и вчера, когда мы взошли на борт, загрузили припасы, забили холодильники льдом, баки — солярой, а танки — пресной водой; когда я покормила мальчиков праздничным ужином — пастой болоньезе, или, попросту говоря, макаронами по-флотски, и мы выпили по глотку виски — тут спор и разгорелся. И, как это часто бывает в любой семье (и экипаже), сыр-бор начался из-за денег. Запевалой выступила я: в конце концов, именно я договаривалась с владельцем яхты об условиях, и мне они показались приемлемыми.

— Базовая ставка, как я уже говорила, десять тысяч на всех. Но это — если мы ошвартуемся в Сочи не позже вечера *** июля. За перевыполнение плана предусмотрены бонусы. За просрочку — соответственно, малусы. И изрядные. Сутки просрочки — долой тысячу. На каждые сутки опережения — плюс тысяча.

— Да хозяин — просто Филеас Фогг [6] какой-то, — пробурчал Артем, младший и самый покладистый из братьев Воскобойниковых. А я стала развивать свою мысль, хотя и так все было понятно:

— Стало быть, чем скорей мы придем, тем больше получим. Значит, идти надо всегда, в идеале — без захода в промежуточные порты.

— Горючка. Вода. Лед для холодильников, — напомнил Иван — немногословный, как и положено капитану.

— Режим жесткой экономии, — возразила я столь же лапидарно.

— Все равно не получится! — закричал Петр, старший и чрезмерно эмоциональный брат Воскобойников. — Два, а то и три раза придется зайти!

— Меньше будешь мыться, есть и гадить, — хладнокровно заметил Артем.

Петя тут же взбесился, как будто им обоим не под восемьдесят (на двоих) было, а по десять на брата:

— Ты сам! По пять раз в день подмываешься, как шлюха портовая! Прости, Инка, за непарламентские выражения, но эта крыса сухопутная кого хошь доведет!

— Ну-ка, ша! — ни на децибел не повышая голос, непререкаемо пресек братскую свару капитан Иван, и Артем с Петькой послушно заткнулись. Авторитет шестидесятилетнего Ивана был высочайшим, недаром именно о нем я в первую очередь подумала как о первом кандидате на роль мастера, когда мне подфартило с халтуркой. — Но один-то раз точно придется зайти — иначе горючки не хватит. А может, даже дважды.

— Будем вызывать прямо к нашему подходу заправщика, — стала развивать мысль капитана я. — Попутно заливать воду, а кто-то в лавку за провизией успеет смотаться. Эдак мы всего часа полтора на остановку потеряем.

— Значит, у нас будет гонка, — съязвил горячий Воскобойников-старший. — Настоящая регата. Ты нам, Инна, между прочим, ни о чем подобном не говорила. А мы в отпуске.

— Знаешь, что, Петя, — заметила я ледяным тоном, — за неторопливый отпуск денег никто никому не платит. Ясно тебе?

Петька ничего мне не ответил — только надулся, и даже Артем с капитаном Иваном бросили на меня укоризненные взгляды: мол, зря я так круто беру, да еще с самого первого дня, когда мы даже в море не вышли.

…Вот и сейчас: помнили они, мужики, о нашем вчерашнем разговоре? Наверняка, насколько я знала сильный пол, уже забыли. А я, несмотря на ласковое солнце и нежный бриз, все лежала и занималась самоедством: напрасно, ох, напрасно я так обидела Петра — тем более что из всех троих он мне, говоря по совести, нравился больше всех — как товарищ, разумеется, только как товарищ…

* * *

Бортовой журнал. День ***. *** июля 2*** года. 20.2 °CЕТ.

Вышли из порта С.*** (остров С.***, Греция). Ясно. Волнение 1–2 балла. Курс — 90.

Сегодня под вечер в греческом порту С.*** произошло крайне неприятное событие.

То была первая швартовка за все время нашего путешествия. Земля, земля! Я чувствовала себя как Колумбов матрос. Твердый асфальт качался под моими ногами. Столько времени непрерывно в плавании я еще ни разу не проводила. Погода нам благоприятствовала: почти все время легкий бриз и ни единой тучки. Но все равно ступать по надежной земле было необыкновенно приятно. Я так и видела себя со стороны: походка непроизвольно стала разлапистой, словно у бывалого морского волка. Не хватало только трубки, татуировки и попугая на плече.

Я отправилась пополнить запасы провианта и льда. Капитан Иван остался на яхте: встречать заправщика, торговаться с ним и расплачиваться. Братья Воскобойниковы принялись драить палубу, уже изрядно просолившуюся за время нашей экспедиции, и заполнять танки пресной водой.

Потом они рассказали мне, как приключилось, что лодка осталась без присмотра. Тщательно и споро вымыв бот, Артем с Петром отпросились у кэпа в таверну. Мастер проверил качество их работы (дружба дружбой, а дисциплина в любом экипаже превыше всего), удовлетворился настоящим морским порядком и отпустил матросов. Братьев можно было понять: ребята хотели — раз нет времени танцевать сиртаки с прекрасными гречанками — хотя бы хлебнуть свежего разливного и отведать только что выловленной барабульки (я ведь и правда не баловала своих мужичков разносолами). И тут к оставшемуся на яхте в одиночестве Ивану подошел греческий мужик, похожий на бомжа (подобные типы ошиваются во всех гаванях мира, оказывая экипажам за небольшую плату множество мелких услуг). Бич — или как там его прозывали по-гречески — на ломаном английском попросил мастера пройти в контору, чтобы заплатить портовый сбор. Что ж, законопослушный Иван отправился — предусмотрительно заперев вход в салон и приподняв трап.

Потом мы посчитали, что в итоге наше плавсредство простояло у причала без присмотра всего лишь около получаса. Ровным счетом ничего страшного — ситуация обыденная. Миллионы яхтсменов оставляют свои плавучие домики на целые дни напролет, порой вовсе не запирая, на всех пирсах мира, от Турку до Гаваны. И никогда я не слышала, чтобы какую-то яхту ограбили. А тут…

Я вернулась на «Марину VII» первой. Таксист подвез меня с горой продуктов прямо к трапу и помог перенести пакеты на палубу. Отсутствие команды не удивляло — дело обыденное, мало ли куда отошли ребята. Однако даже передать не могу, какой приступ разочарования, отвращения и злобы я испытала, увидев, что замок в пластиковой дверце, ведущей в салон, взломан, а внутри царит полный раскардаш! Какая-то сволочь забралась внутрь и устроила форменный дебош!

Из обоих мини-холодильников были выброшены продукты. На полу валялись лоции, несколько листов обшивки оказались вскрытыми. Налетчики потрудились также в наших каютах: все содержимое моего чемодана вывалили на койку. Я заглянула в носовое капитанское лежбище — та же картина. Похожий беспорядок царил и в обиталище братьев.

Вскоре явились мужчины, и мы принялись наводить порядок, оценивать убытки. Выяснилась поразительная вещь: кроме морального, налетчики не нанесли нам никакого вреда! Слава богу, каждый из нас покидал борт со всеми своими наличными и кредитками. А ценные вещи, остававшиеся на яхте, остались в неприкосновенности: и три фотоаппарата, и объективы, и две видеокамеры, и телефоны братьев. Да, навели хамский беспорядок — но не больше того.

Вопрос: что искали налетчики? Стало тревожно. Нехорошее предчувствие заползло в душу.

По общему молчаливому соглашению мы не стали вызывать полицию. Во-первых, и вправду супостаты не причинили никакого материального ущерба, а во-вторых, мы были не слишком высокого мнения о греческой полиции. Эллины роли стражников порядка, думается, исполняли все-таки лучше наших ментов (потому что хуже уж некуда), но все равно связываться с ними не хотелось. Кроме того, это сильно затянуло бы нашу стоянку на оказавшемся столь негостеприимном острове С.***

Мы ограничились тем, что поспрашали наших соседей по причалу. При стоянке в марине [7] соседей обычно бывает полно, словно в старой питерской коммуналке: как минимум пять экипажей — и те, кто стоят с тобой борт о борт, и те, кто помещаются у причальной стенки с другой стороны пирса. Однако на сей раз мы, к несчастью, пришвартовались на рыбацком пирсе, причем лагом (то есть бортом), а не кормой, как обычно. В результате возможными свидетелями оказались лишь два суденышка.

На первом нас встретила чета заспанных пожилых французов. Они, судя по количеству имущества, жили на яхте уже давно, в интересующее нас время предавались мирной пенсионерской сиесте и ничегошеньки не видели, не слыхали. Поляки, соседствующие с другой стороны, оказались более наблюдательными: они заприметили троих мужчин невзрачной наружности, что всходили на наш борт. Однако им и в голову не пришло, что граждане могут оказаться налетчиками, — яхтсмены решили, что они — люди из нашего экипажа. Ничего удивительного: ведь и нас, и наш корабль поляки видели в первый раз.

Целых трое налетчиков напрягли меня еще больше, и я была только рада, когда шкипер, как и положено командиру, безо всяких рассусоливаний приказал готовиться к отплытию. Мы навели порядок, принайтовали [8] все вещи и на закате снова вышли в море.

Вскоре стемнело — стремительно, как всегда на юге, — и мы пошли по радару. Я заступила на вахту. Капитан Иван остался со мной в рубке, и я чувствовала: назревает разговор.

Наконец, шкипер спросил:

— Что это было? — имея в виду, конечно же, налет.

— Представления не имею.

— Что они искали?

— Теряюсь в догадках.

— Ты что-нибудь везешь?

— А ты?

— Я первый спросил.

— Ваня, ты знаешь меня сто лет, я похожа на контрабандистку?

— А я?

— Кажется, тоже нет.

— Надо поговорить с братьями.

— Тебе, как капитану, удобнее у них спрашивать.

— Удобнее-то удобнее, только я все равно не могу представить, чтобы Воскобойниковы что-то творили втайне от нас.

— Стало быть, все вне подозрений? Знаешь, Иван, чужая душа потемки, а когда тебе предлагают ну очень большую сумму — бывает, ломаются даже самые крепкие люди.

— Есть и еще один вопрос.

— Какой?

— Эти трое нашли, что искали? Или налет повторится?

— А ты не находишь, что попытка ограбления могла быть случайностью? Или ошибкой?

— Инка, ты сама-то веришь в то, что сказала?

Я вздохнула:

— Не очень.

— Вот и я тоже.

— Что ж, тогда мы не будем больше швартоваться. Нигде. Горючки должно хватить до самого Сочи, а воду и пищу поэкономим. Хотя… Если кто-то из нас везет что-то действительно ценное…

— Да, настоящих пиратов то, что мы на ходу, не остановит.

— Скоро подойдем к Босфору, а Черное море — оно ведь наше внутреннее, там будет легче.

Мастер хмыкнул:

— Если пираты — не из русских. Или — хохлов. Или — грузин. Или — кто там еще на брегах Понта Эвксинского проживает? Румыны, цыгане?

— Цыгане-пираты — что-то новенькое, — засмеялась я.

Мы оба изо всех пытались обратить наш невеселый диалог в шутку или хотя бы в полушутку, однако у нас не очень-то получалось. На душе скребли кошки.

Через пару часов капитан снова поднялся ко мне с двумя чашками кофе.

— Не спится, Ванечка? — спросила я ласково.

— Я опросил братьев, — буркнул кэп. — Они ушли в глухую несознанку.

— Еще бы! Ты ж тоже не признался.

— Подозреваешь всех?

— Ага, — принужденно рассмеялась я. — И себя саму — тоже. Но знаешь, что я подумала? А вдруг о том, что мы везем, знает лишь заказчик? И нас используют втемную?

Мастер подхватил:

— Как в том старом фильме с Луи де Фюнесом и Бурвилем? Как он назывался?

— Тот, где человеку дали перегнать машину с бамперами из золота? И с алмазом в клаксоне?

— Ну да.

— Кино называлось «Разиня».

— Неужели мы с тобой похожи на разинь? И что теперь делать? Разбирать яхту по винтику в поисках золота-бриллиантов?

* * *

Бортовой журнал. День похода ***. *** июля 2*** года. 23.10 Пасмурно. Волнение 1–2 балла. Курс — 010. На траверзе островов *** и *** (Греция).

Продолжительность и последовательность вахт мы с ребятами устанавливали по собственному разумению, кому как удобнее. Решили, что каждый из нас будет дежурить по шесть часов, но зато раз в сутки — и я, известная сова, выпросила себе время с десяти вечера до четырех утра.

Вот и ночь, последовавшую за налетом в порту и нашим стремительным бегством с острова С***, я снова проводила в рубке. Обычно после полуночи я бодра и весела — но не в тот раз. То ли сказалось долгое плавание, то ли напряжение, в котором я пребывала, — особенно усилившееся после попытки ограбления; а может, виной всему была безлунная, темная, душная ночь, но в сон меня клонило неимоверно. Я клевала носом, слушала музычку и подпевала «Депеш Мод». Однако мало что помогало, и я уж думала схитрить и поднять капитана Ивана, заступавшего на собачью вахту [9], на часик пораньше, в три — я все ж таки женщина, должны мне быть поблажки! — но вдруг снизу, из кокпита [10], раздался негромкий, но ощутимый хлопок. Корпус яхты слегка встряхнуло. Я инстинктивно бросилась вниз. Уже на подлете мне в нос ударил едкий запах испаряющейся химии — так обычно горит пластмасса или проводка. Скатившись с трапа, я увидела ужасную картину: на штурманском месте вместо радио — груда тлеющих обломков. И дым, дым…

Из капитанской каюты вылетел заспанный Иван в одних трусах — жилистый, покрытый седым волосом. Оба брата по-прежнему дрыхли — а может, делали вид. Несмотря на стрессовую ситуацию (или благодаря ей) мое сознание работало необыкновенно ясно — подмечая, запоминая, осознавая множество мелких деталей. На автомате я схватила огнетушитель. Не зря зануда кэп в первый день похода отработал с нами команды «Человек за бортом!» и «Пожар!» — после той тренировки я могла найти противопожарные средства с закрытыми глазами. Я нажала рычаг, и струя пены ударила в тлеющие обломки. Мастер бросился открывать форточки — так, с пижонством старых морских волков, мы называли иллюминаторы. Запах горелого пластика и впрямь казался невыносимым — я некстати вспомнила распространяемый «Гринписом» факт, что даже одна молекула фенола в воздухе способна вызвать раковое заболевание.

Свежий ветерок засквозил из иллюминаторов, и облако химического дыма стало быстро рассеиваться. Тут, наконец, пробудились братья, выползли, позевывая, из своей кормовой каюты.

Я оставила их и кэпа разбираться с вдруг взорвавшейся рацией — право, первый случай в моей походной практике, да и не слыхивала я никогда, чтобы нечто подобное на яхтах происходило. Хотя волнение на море практически отсутствовало, земля и встречные суда в момент, когда я кинулась вниз, на экране радара не отсвечивали, мне лучше было вернуться: на автопилот надейся, а сам не плошай.

Но, выскочив на палубу, я испытала настоящий шок!

По правому борту, на расстоянии не более четверти кабельтова, шел, взрывая пену, скоростной катер черного цвета, четко выделявшийся на фоне серого моря и серого неба. Две человеческие фигуры на палубе судна были вооружены. Я оглянулась — и слева по борту обнаружила, словно зеркальное отражение, точно такой же катер, только вооруженных людей на нем оказалось трое.

Я только и успела, что крикнуть нашему экипажу: «Всем наверх! Попытка захвата судна!» — как меня ослепил ударивший в глаза прожектор с одного из судов, и кто-то прокричал в мегафон на ломаном английском:

— Заглушить моторы! Лечь в дрейф! При неповиновении открываем огонь на поражение!

На палубу выскочил испуганный капитан Иван, а я все-таки дернулась к лавке, открыла крышку, вытащила ракетницу и на глазах изумленного кэпа, который не успел мне помешать, сумела зарядить ее и выстрелить в сторону одного из катеров. Та зашипела в море — перелет. С трапа на палубу выскочили из кубрика, щурясь, братья Воскобойниковы.

И в этот момент с катера, который я столь бессмысленно и бездарно пыталась контратаковать, ударила автоматная очередь. Пули просвистели над головами, мы, все четверо, инстинктивно пригнулись. С другого судна тоже загремел автомат. Пули, похоже, прошли совсем рядом, и я, вместе со всем экипажем «Марины VII», бросилась ничком на палубу. Однако все-таки успела перезарядить ракетницу и еще раз пальнуть — на этот раз вертикально вверх красным [11].

Не растерялся и Артем Воскобойников. Он выскочил на палубу со спутниковым телефоном и, лежа рядом со мной, пытался с кем-то соединиться — но тщетно. Артем в досаде пробормотал: «Нет сигнала!.. У них глушилка, заразы!..»

А через минуту через леера [12] перемахнули люди в черном, наставив на нас автоматы.

* * *

Бортовой журнал недоступен. Руки связаны за спиной. Я заточена в своей каюте. Что ж, стану делать заметки в уме.

День плавания, похоже, *** — следующий. Значит, сегодня — *** июля. Время, судя по солнцу, пробивающемуся сквозь зашторенный иллюминатор, около десяти утра. Курс, если ориентироваться на то же светило, от зюйд-зюйд-оста до зюйд-зюйд-веста, то есть от ста пятидесяти до двухсот двадцати градусов — практически обратный тому, каким мы шли. Ясно. Волнение, похоже, усилилось до трех-четырех баллов.

Я лежала ничком на койке, стараясь вытянуться параллельно ДП (диаметральной плоскости) — так меньше ощущалась качка, которая в закрытых помещениях переносится гораздо хуже, чем на вольном воздухе. Но сейчас мне думалось не о морской болезни: я все пыталась проанализировать, что же произошло и как выпутаться из плачевной ситуации, однако получалось плохо. В мозгу проносились лишь отрывочные глупые мысли: «Пираты?! Откуда они здесь? Такого не бывает! Мы не у побережья Сомали, а в Эгейском море!» Я прислушивалась к доносившимся сквозь переборку гортанным голосам захватчиков — говорили они по-арабски, однако, насколько я могла судить, с акцентом. Какой именно акцент, я не сумела разобрать, но мне отчего-то казалось, что французский.

Но мысли текли вяло — сказывалась бессонная ночь, да и качка убаюкивала меня, словно младенца в люльке. Я то и дело соскальзывала в забытье, сопротивлялась ему, улетала в беспамятство, потом на секунду пробуждалась — и, наконец, задремала настолько, что сумела увидеть сон: долгий, тягостный и очень реалистичный. Все так, как случилось на самом деле: сперва — звонок в дверь, и незнакомый человек в строгом костюме говорит: «Мужайтесь, Инна Ивановна, у меня для вас печальное известие. Ваш супруг, Вадим Петрович, скончался. Он погиб в автомобильной катастрофе, во Франции», — а дальше, как и тогда, лишь отдельные слова сквозь гул в ушах: «Авария… Повреждения, несовместимые… Врачи боролись до конца…»

Затем сон перенес меня на Богородское кладбище, и я опять увидела день Вадиковых похорон, в точности как в реальности: мелкий дождичек, черные зонты, черные костюмы, заплаканные лица людей. В толпе я различала искаженные лица свекрови и мамы — они поддерживали друг друга… Насупленные, растерянные друзья, множество незнакомых лиц, теперь особенно видно, как его все любили. Беззвучно рыдает капитан Иван. Изо всех сил сдерживаются братья Воскобойниковы…

И опять смена декораций. Я снова испытываю шок — словно все еще не знаю, что должны сказать люди, которые пригласили меня в неприметное здание безо всякой вывески. «Это награды вашего супруга, покойного Вадима Петровича… Этим орденом он награжден посмертно… Да, боевого Красного Знамени. Нет, их вы забрать не можете, так как награды боевые, а деятельность вашего супруга по-прежнему под грифом «совершенно секретно»…

Так я и переживала во сне самые сильные потрясения четырехлетней давности — словно подсознание готовило меня к скорой встрече с любимым мужем — очевидно, на небесах… «Да будет ли оно?!» — воскликнула я во сне — и проснулась, и поняла, что ответа на этот вопрос никто не знает, но, скорей всего, он однозначный: «Нет!». Нет, мы с ним больше никогда не встретимся, ни в этой жизни, ни в загробной. И значит, я должна бороться, цепляться за жизнь и свое дело! Как в последние свои минуты, не сомневаюсь, сражался мой Вадим…

…Следующие сутки я провела отрезанная от всего мира. Трижды ко мне в каюту приходил конвоир: приносил пищу, воду и пустое ведро. Он был с автоматом и в маске, так что лица не различишь, только глаза, спокойные, темно-оливковые. Автомат — американского производства. Тюремщик не выходил: развязывал мне руки и смотрел, как я ем. Слава богу, отворачивался на минуту, подав мне ведро. «Мерзавец», — шептала я про себя и молилась. Однажды до меня донесся громкий, возмущенный голос капитана Ивана, и я порадовалась, что он жив. Братьев я не слыхала, но почему-то была уверена, что с ними тоже все хорошо — насколько о подобном можно говорить в нашем положении.

А еще я мучительно пыталась придумать план спасения. Но то, что приходило в голову, было, по зрелом размышлении, совсем не выполнимым, а простые способы выручить себя и друзей никак не придумывались.

И еще я размышляла — и недоумевала, — отчего они нас попросту не взорвали? Зачем этот захват? Я спрашивала себя и о том, почему они нас всех не убили? Ответ на оба вопроса мог быть лишь одним: противники очень дорожат тем, что они захватили. И вещью . И всеми нами (или одним из нас).

* * *

Вместо бортового журнала. *** день похода, четвертый день после захвата. Значит, *** июля. Ночь. По ощущениям, около четырех утра. Яхта по-прежнему во власти пиратов. Курс, вероятнее всего, около двухсот семидесяти, то есть строго на вест. Мы возвращаемся?

Все эти дни я провела в одном и том же положении — со связанными руками на своей койке. Ничего не менялось: я ни с кем не говорила, не слышала никого из наших, не видела ни единого человека, кроме моего тюремщика. Захватчики, как и раньше, разговаривали между собой по-арабски, однако я совершенно уверилась, что практически для всех из них это язык не родной. Зачем же тогда они используют его? Чтобы замаскировать свою истинную национальность? Замаскировать — перед кем и для чего? Из-за нас? Значит, они все-таки собираются оставить нас в живых? Может быть, получить выкуп? Нет, скорее работать с нами. Впрочем, пока остается только гадать…

На второй день изменилось лишь то, что мой тюремщик начал заставлять меня разминать руки и только потом снова связывал их жесткой пластиковой лентой.

И вот, на четвертую ночь я вдруг проснулась: в мой иллюминатор ударил сверкающий ослепительно белым луч прожектора. Потом он убежал, оставив меня в темноте, нахлынул снова. Вскоре я услышала наверху возбужденные голоса — на этот раз говорили по-французски. Затем ночную тишину прорезала очередь — очевидно, крупнокалиберного пулемета, потом где-то неподалеку взревел мотор скоростного катера, послышался мерный шум приближающегося большого судна. Потом — чья-то беготня по палубе, быстрый топот по трапу, треск ломаемой двери в мою каюту, яркий свет, бьющий прямо в глаза, и удивленный выкрик, причем на чисто русском языке:

— Гля, баба!

…Дальнейшие события достаточно хорошо освещены в сотнях средств массовой информации, отечественных и зарубежных. Подробно описано, что пираты скрылись в неизвестном направлении и задержать их не удалось. Сообщалось, что российские десантники доставили нас троих — меня и братьев Воскобойниковых — на десантный корабль «Стремительный». Капитан Иван Домнин остался на яхте «Марина VII» и с помощью нового экипажа из двух человек, перешедших с военного российского корабля, доставил-таки наше плавсредство в пункт назначения: порт Сочи. Кое-кто также, с некоторым удивлением, отметил, что прибытие яхты в Россию прошло совершенно незамеченным и никто из пишущей или снимающей братии ее так и не увидел.

Словом, внешняя канва дальнейших событий вокруг нашего многострадального судна известна, в буквальном смысле, всем и каждому. Посему я не стану на них останавливаться, замечу лишь, что уже на третий день после того, как мы перебрались на «Стремительный», я попала в объятия моего любимого сына Антошки в аэропорту Шереметьево. Меня даже встречала пара фотокорреспондентов и несколько телекамер — однако новости о захвате и освобождении нашей яхты уже перестали быть самыми горячими и сместились с первых полос куда-то в глубь народного интереса.

Впрочем, многие пытливые умы интересовала не внешняя последовательность событий, а их глубинная взаимосвязь. Десятки, сотни, даже тысячи специалистов и комментаторов высказывали миллионы версий, пытаясь ответить на самые животрепещущие вопросы:

Кто захватил нашу яхту?

Почему они это сделали?

Какой груз она перевозила?

Отчего российские власти, зачастую очень неповоротливые, когда дело касается защиты прав своих граждан, на сей раз подняли вокруг крохотной яхты такой шум и столь быстро нас освободили?

Что только не говорилось! Каких только версий не высказывалось!

Мы везли наркотики. Нет, оружие. Нет, секретную информацию о НАТО. Нет, сокровища. Нет, личное, особо секретное послание французского президента нашему.

Нет, на самом деле мы переправляли палестинцам зенитные ракеты. И нас захватил израильский спецназ. Нет, мы везли новейшие вооружения израильтянам, и нас перехватили арабы. Нет, не арабы, а французы. Нет, не французы, а «Ми-6»…

Словом, гипотезам не было числа… Однако сколько бы я их ни слышала — порой самых невероятных, вплоть до вторжения инопланетян, — ни в одной из них никто даже не приблизился к правде.

Я тоже не могу вдаваться в подробности — и потому, что не имею права, и потому, что многого просто не знаю. Однако основную канву обозначу, потому что это история не о международном шпионаже, а обо мне и, отчасти, о Вадике.

Итак, истинная подоплека событий заключалась в следующем:

*** июня сего года, глухой ночью, во время испытаний на секретном полигоне, был угнан только что разработанный французский легкий танк «Леклерк» с совершенно оригинальным двигателем новейшей конструкции. Разумеется, никаких сведений об этом в средства массовой информации не просочилось. Французская полиция и контрразведка в ходе его поисков сбилась с ног, однако, несмотря на экстраординарные усилия, танк так и не был найден.

Спустя две недели, *** июля, из североиспанского средиземноморского порта К*** вышла «Марина VII» — наша яхта.

Очень долго стоявшие на ушах французы и предположить не могли о наличии связи между двумя этими событиями. Я не знаю, каким образом они все-таки догадались. И только еще через *** дней, в результате тайного обыска нашей яхты в порту греческого острова С***, лягушатники, наконец, уверились в своих подозрениях: новейший двигатель того самого танка Леклерк стоял на нашей яхте вместо штатного мотора !

После этого в дело вступил французский спецназ.

Именно они захватили наше судно и пытались вернуть его назад.

К счастью, операция по переходу нашей яхты из К*** в Сочи проходила под постоянным контролем российских ВМС, и «Стремительному» удалось без боя отбить нас у французов.

Однако никто, кроме высшего руководства, разведчиков и контрразведчиков двух стран, о подоплеке событий не знал и не догадывался. Никто — ни экипаж «Стремительного», ни большинство французских спецназовцев. Ни о чем не знали и не догадывались даже братья Воскобойниковы и капитан Иван: в самом деле, не предаст тот человек, который сам ничего не знает. А знали , в чем дело, лишь очень немногие, особо посвященные исполнители.

Включая меня.

Вадик научил меня не только судовождению, но еще и азам разведки. Он и завербовал меня. И когда этим летом его коллеги предложили мне использовать мои знания и навыки — и яхтенные, и прочие, — я почти без колебаний согласилась. Потому что я продолжала дело своего любимого — советского, а затем российского разведчика-нелегала. И тем самым хотя бы отчасти отомстила за него.

И, знаете ли, теперь он стал реже являться ко мне во сне. И моя тоска по нему стала менее острой. Нет, я не освободилась от своего горя — но теперь, после того похода, научилась примиряться с ним, и жить дальше, и смотреть в будущее.

Первое. Полдень

Я приближался к месту назначения. Настроение было безоблачным.

Три часа до Нового года — самое время, чтобы радоваться и предвкушать.

Электричка весело пела и пристукивала. За черными окнами по диагонали проносились редкие снежинки.

Последнее дежурство в году закончилось. Все дела переделаны. А то, что не завершено, — оставлено на будущий год.

На даче в М. меня дожидались друзья. Даже хорошо, что тридцать первого декабря мне выпало дежурство: не будет томительного ожидания полуночи и хозяйственных хлопот. Приехал — и сразу за стол.

Шесть человек. Три пары. И еще — неизвестная мне девушка Лера. Друзья, а особливо их жены или подруги, ужасно хотели меня, начинающего холостяка, женить — или по меньшей мере с кем-нибудь познакомить.

В рюкзаке я вез свое скромное подношение к будущему столу: две бутылки натурального французского шампанского и полкило контрабандной красной икры, купленной по случаю у коммивояжеров, забредших в наш офис. А кроме того, подарочки, я приобрел их в последней командировке на Кубу, где пришлось негласно прикрывать одну молодую бездельницу, дочку олигарха. Парням я вез по «коибе», их половинкам — по очаровательной тряпичной куколке. И скульптурку из красного дерева для девушки Леры, за которой мне таки придется ухаживать.

Предчувствие неведомых счастливых перемен наполняло меня. Я предвкушал: что-то должно произойти в моей жизни, что-то переменится, и обязательно в лучшую сторону. Каждый Новый год возникает у меня подобное чувство — и не всегда оно обманывает.

Электричка уносила меня все дальше от города. Вагон пустел на глазах. Люди, подвыпившие, с подарками, спешили навстречу застольям, шампанскому и фейерверкам. Даже неутомимые коробейники с мороженым, обложками для паспортов и чудо-отвертками уже не беспокоили. Взяли предновогодний тайм-аут и бродячие музыканты-певцы.

На каждой станции ряды пассажиров редели, я продвигался по деревянной скамейке все ближе к окну и вскоре оказался в своем «купе на шестерых» в одиночестве. Я читал и слушал в наушниках радио. Но вскоре в скупом и тусклом освещении глаза у меня заломило, я сунул книжку в рюкзак и поднял голову. Оказалось, во всем вагоне осталась всего пара человек. Кроме меня, сидела здесь лишь подтянутая пожилая дама, по виду отставная училка (а то и завуч), и подвыпивший гастарбайтер, хохол или молдаванин.

Ночь… Пустой вагон, снежинки за окнами, лес по обе стороны, далекие огоньки… Я человек, не склонный к сентиментальности, но, видит бог, во всем этом было что-то романтическое — особенно если учесть, что каждое постукивание колес приближало к Новому году.

И вдруг — едва поезд усилил ход после очередной станции — началось резкое торможение. Меня даже вдавило в спинку сиденья. Вагон затрясся, задрожал. Раздался дикий визг — железа по железу. Я напрягся в ожидании удара. Почему-то показалось, что мы вылетели на встречный путь. Или чья-то машина заглохла посреди переезда.

Удара, слава богу, не последовало. Электричка, отскрежетав, сбавила ход до нуля и, наконец, подрагивая, замерла, слышалось лишь неумолчное «дыр-дыр-дыр» моторного вагона.

Я выглянул в окно. Ничего не видно, лишь проносились редкие снежинки, да средь черноты мерцала березовая роща, а за нею — редкие огни. Мы уже выехали из густонаселенных пригородов и торчали где-то меж деревень и дачных поселков.

Спереди донесся отдаленный стук — вроде бы открылась дверь кабины машинистов.

Повинуясь инстинкту охотника, я вскочил с места и отправился вперед по ходу поезда. Училка и гастарбайтер проводили меня взглядами — училка скептическим, а гастарбайтер — удивленным.

Я ехал во втором вагоне, и потому нужно было только перейти сцепку, чтобы оказаться в голове состава.

В первом вагоне оказался один-единственный пассажир подшофе. Он спал, привалившись к окну, в шапке набекрень и со сбившимся набок галстуком. Даже экстренное торможение его не разбудило.

Я вышел в самый первый в поезде просторный тамбур. Двери наружу оказались закрыты — равно как и в кабину машинистов. Я попытался хоть что-то разглядеть в мутном, испачканном окне — но ничего не увидел.

Однако там, в заснеженной пустыне, что-то происходило — донесся мужской удивленный вскрик, потом заорали друг на друга два возбужденных голоса. Один звучал отдаленно — слов никак не разобрать, зато второй — совсем рядом.

— Что там?

— …!

— Что?!

Удивление казалось неподдельным, однако ответ, увы, прозвучал по-прежнему неразборчиво:

— …!

— Ни фига себе! Давай, тащи его сюда!

И вдруг, заглушая электрическое бульканье моторов, снаружи, сквозь задраенные двери, раздался отчаянный вопль. Я прислушался. Похоже, где-то там, в заснеженном пространстве, надрывался младенец.

Я подскочил к окну, глянул. По-прежнему ничего не видать — лишь снежинки, белые березы, темнота. Я бросился к двери, выходящей на другую сторону путей — и там все то же самое, ни зги.

Впереди, в кабине машинистов, хлопнула дверь. И почти сразу же электричка тихонько тронулась с места.

Через минуту ожила вагонная трансляция. Голос машиниста звучал глухо, но отчетливо. Чувствовалось тщательно сдерживаемое напряжение.

— Граждане пассажиры, — промолвил он, — не волнуйтесь, ничего страшного не произошло. Мы продолжаем свое путешествие и, надеюсь, Новый год благополучно будем встречать по домам…

«Э-э, да он — поэт», — промелькнуло у меня в голове.

Но тут, перекрывая мерный голос, из репродуктора донесся отчаянный вопль новорожденного.

А машинист невозмутимо продолжал:

— Просьба сотрудникам милиции пройти в первый вагон. А также… — Он вздохнул и сделал паузу. Младенческий крик разносился по-прежнему. — Если среди пассажиров врач, желательно детский, убедительно прошу его также проследовать в первый вагон. Повторяю! Срочно нужен врач!

У меня появилось величайшее искушение постучать в кабину машиниста и спросить, что случилось. Но я же не врач. И не сотрудник милиции. Уже не сотрудник милиции.

В этот момент отъехала ведущая в вагон дверь, и в тамбур заглянул мужчина с заспанным лицом.

— Слышь, братан, че случилось-то?

Галстук пассажира, его добротный костюм и дорогое пальто диссонировали с манерой общения — но он, похоже, считал, что с мужичками вроде меня, в незаметном пуховичке, следует разговаривать в подобном простонародном стиле.

Я улыбнулся:

— Мне кажется, что в нашем дружном пассажирском семействе — прибавление.

— Ты о чем? — поморщился заспанный. На лбу его отпечаталась красная полоса от шапки.

Однако ответить я не успел.

В тамбур заглянули сразу несколько человек. Среди них был и гастарбайтер из моего вагона, и бывшая завучиха. Но главное, девушка — столь потрясающая, что я немедленно, через восемь секунд, понял, что она должна быть со мной. И я готов сделать все, что угодно, лишь бы она стала моей.

Нет, она не была сногсшибательно красива: никаких сверхнеобыкновенных глаз, или губ, или шеи. Не было и вызывающей одежды — шпилек или там мини-юбки. Ничего, что заставляет мужиков терять головы. Простая, скромная одежда. Простое скромное лицо. Но в глазах светились и ум, и воля, и способность любить. И — самое существенное! — меня тянуло к ней. Я понял, что она — моя . И я буду последним дураком, если упущу ее.

— Что случилось? — строго спросила она, обращаясь именно ко мне.

Ее голос мне тоже понравился. Тембр оказался не слишком низким, но и не высоким. Ненавижу писклявые женские голоса. У меня скулы сводит от псевдооперных сопрано.

— Вы, что, сотрудник милиции? — улыбнулся я в ответ.

— Я врач.

— Давайте спросим у машинистов, что там.

Опередив меня, она решительно подошла к двери кабины и три раза стукнула в нее.

— Кто? — прокричал в ответ взволнованный мужской голос.

Тут поезд остановился на очередной полузасыпанной снегом платформе. Механически раскрылись двери, никто не вошел и не вышел, дверцы разочарованно закрылись, электричка покатила дальше, набирая скорость.

В тамбур из кабины вышел один из машинистов. В руках он держал сверток. Внутри угадывался запеленутый в одеяло младенец, но личика видно не было — просто бесформенный, неаккуратный кулек.

Железнодорожник, державший ребенка, выглядел донельзя потрясенным. На нем прямо-таки не было лица: весь бледный, глаза выпучены, руки трясутся.

— Что произошло? — быстро спросил я. Профессиональная привычка выкачивать информацию дала о себе знать.

— Он… лежал… на путях… — с усилием молвил человек в железнодорожной тужурке, глядя в пространство. На синем его пиджаке болтался бейджик с именем: «ПАРАНИН Святослав Михайлович».

«Господи, — мельком подумал я, — как этого Паранина в машинисты-то взяли — со столь низкой стрессоустойчивостью? Ну младенец на путях, ну экстренное торможение — но прошло уже минут десять, что ж он до сих пор трясется?..»

При виде младенца гастарбайтер и завучиха дружно ахнули.

Заспанный протянул:

— Ни хрена себе…

А девушка — моя девушка ! — твердо проговорила:

— Давайте.

В ее голосе прозвучало столько уверенности, что железнодорожник послушно, словно сомнамбула, протянул ей сверток. Девушка приняла его и пошла в вагон. На секунду в складках одеяла мелькнуло личико, обрамленное жидкими и слипшими черными волосиками. Ребенок, казалось, просто спал.

Все любопытствующие, как загипнотизированные, потянулись за девушкой. Следом за мной по проходу шествовал машинист Паранин, и я расслышал, как он бормочет: «Госсподии… зачем?.. зачем она это сделала?..» Я хотел было сказать, что его миссия закончена, что он может вернуться в кабину, но потом решил, что сейчас от него будет больше вреда, чем толку. Еще проскочим на красный. Пусть уж лучше полюбопытствует, кого спас. Его напарник и один справится.

А железнодорожник все причитал вполголоса: «Ведь в двух метрах остановил… в двух… еще б чуть-чуть… вообще-то нам тормозить не положено… но я подумал — вдруг бомба…»

Девушка тем временем действовала уверенно и профессионально — будто на каждом шагу находила на рельсах младенцев. Она уложила сверток на лавку и быстро откинула одеяло, а затем и пеленки. Все обступили ее и заглядывали через плечо.

— Дывысь — дывчына… — протянул гастарбайтер.

Среди выцветших байковых пеленок и правда лежала девочка. От вторжения чужих рук в ее кокон она проснулась и заорала, широко разевая красный ротик и жмуря глазки. Ее пальчики, похожие на червячков, бессмысленно сжимались и разжимались.

У меня небольшой опыт общения с новорожденными, и всякий раз, когда я их вижу, поражаюсь: до чего же они крошечные и беспомощные! А эта к тому же была вся ужасно худая, ребра так и торчали.

Моя девушка проговорила, обращаясь ко всем нам, зевакам:

— Отойдите! Вы загораживаете мне свет.

Ее голос прозвучал не грубо, но настолько твердо, что все невольно отступили — продолжая тем не менее вытягивать шеи и пытаясь рассмотреть дитя и девушкины манипуляции. Та ловкими и уверенными движениями принялась ощупывать головку, ручки, ножки и животик ребенка. При этом комментировала свои действия — словно про себя. Однако я понял, что свой речитатив она адресовала всем нам — а может быть, главным образом мне:

— Возраст младенца — около одного месяца… Пуповина практически зажила, нагноений нет. Переломов также нет… Сильные опрелости… Температура повышенная… Обморожение конечностей и кожи головы… Возможно, гипотермия… Дегидратация — под вопросом…

— Что такое дегидратация?

Это спросил машинист. Голос его звучал испуганно.

— Обезвоживание, — строго обронила девушка. И добавила: — Необходима срочная госпитализация.

— Да что же это такое?! — вдруг выкрикнула завучиха. — Как она могла, эта женщина? Бросить ребенка?! Кинуть ребенка — на рельсы?! Поразительный по своей жестокости поступок! Даже звери так не поступают! Эта женщина не заслуживает звания человеческого существа!..

— А то е був у нас одна дывчына, — начал хохол эпически, — шо…

Девушка решительно пресекла вдруг разгоревшийся базар:

— Младенца следует доставить в больницу. Немедленно.

— На конечной станции нас будет ждать «Скорая», — неуверенно молвил машинист Паранин. — И милиция.

— Когда конечная?

— В двадцать два тридцать семь.

— Через полтора часа? Нельзя столько ждать. Ребенка надо в больницу — срочно.

Повисла неловкая пауза. Народ переглянулся.

Девушка проговорила:

— Я отвезу ее. Сойду на следующей станции.

— Как сойдешь?! — воскликнул железнодорожник. — Не положено, по инструкции.

— Мы теряем время.

— Дак ведь это ж целое расследование! — воскликнул машинист. — Дело! Уголовное!.. Милиция будет, врачи… Почему тормозили? А мы с Иванычем что скажем?! Ребенок на путях? А где он, ребенок?

— Вы знаете, какое тут может быть дело? — я решил поддержать девушку. Не только потому, что новорожденная выглядела плохо (хотя она и правда неважно выглядела), а потому, что моя девушка явно нуждалась в защите. — Неоказание помощи больному, статья сто двадцать четвертая Уголовного кодекса, лишение свободы до трех лет. По этой статье нашего врача и посадят.

Я кивнул в сторону девушки и обвел присутствующих тяжелым, особым «ментовским» взглядом, особо задержавшись на Паранине. Тот отвел взор и поник головой.

— А еще, — решил добить его я (Уголовный кодекс я знал, как «Отче наш», еще со времен учебы в Высшей школе милиции), — есть статья сто двадцать пятая УК. Оставление в опасности. Карается исправительными работами на срок до года. По ней мы все пойдем, а вы, — опять я уставил тяжелый взгляд в машиниста, — отправитесь на нары первым.

И тут Паранин, конечно, сдался.

Поезд стал понемногу сбавлять ход. Девушка снова запеленала кроху и взяла ее на руки.

— Я выхожу, — твердо молвила она.

Мне очень нравились такие девчонки — в хорошем смысле деловые. Неужто она и вправду суждена мне судьбой?

Поезд стал тормозить. Юная врач несколько беспомощно обвела нас взглядом. Столпившийся вокруг народец поспешно опустил глаза. Никому не хотелось отрываться от своих новогодних планов — даже ради крошечного ребенка, чудом спасенного. Мне показалось, что вопросительный взор задержался на мне дольше, чем на прочих статистах.

Я твердо произнес:

— Я поеду с тобой.

И заметил, как лицо ее просияло. Я надеялся, она обрадовалась не только тому, что в компании с крепким мужчиной будет не так страшно добираться среди ночи до неведомой лечебницы, но и тому, что ее спутником стану именно я.

А мне стало решительно наплевать и на моих друзей, и на неведомую Леру, что ждали на даче в М.

…Мы сошли с поезда на ближайшей станции. Я видел, что все смотрят на нас в окно: и машинист, и мужик в галстуке, и хохол, и экс-завучиха. Они отправлялись навстречу новогодним празднествам. Машинист дал нам короткий прощальный свисток. Электричка хлопнула дверями и отчалила. Мы остались одни на платформе.

И показалось, нас на свете только трое. Мужчина, женщина и ребенок.

Снег повалил вовсю. Пушистые хлопья засыпали воротник пальто девушки, ложились поверх одеяла, в которое была завернута малышка. Моя спутница крепко прижимала младенца к себе. Электричка отшумела, исчезла за снежной пеленой, а потом и звук ее стих.

Девушка стала оглядываться вокруг, обозревая станцию. Мне здешние места также были неведомы.

— Пошли, — сказал я. — Раз есть станция — значит, есть люди. Раз есть люди — значит, есть такси.

Девушка слабо улыбнулась.

— Хотелось бы все-таки поспеть до Нового года.

— Кто тебя ждет? — спросил я — конечно же, не без задней мысли. Сердце мое замерло. Вдруг она скажет: «Друг». Или того хуже: «Муж». Тогда — все пропало.

Или, вернее, не все: просто моя задача усложнялась на несколько порядков. Ведь отступаться я все равно не собирался: будь у нее сердечный друг, и даже муж, и даже дети. Она поразила меня в самую первую минуту знакомства. За прошедшие минут пятнадцать чувство мое к ней, казалось, только росло. Надо же, а я не верил в любовь с первого взгляда!

Эти мысли одновременно с сердечным сжатием пронеслись в голове в то короткое мгновение, пока девушка, наконец, не ответила: «Меня ждут друзья» — и сердце мое всколыхнулось радостью. Друзья — не муж и не бойфренд. Значит, мои шансы растут.

— Нам туда, — указал я на площадь, раскинувшуюся подле последнего вагона электрички.

Мы спешно пошли, почти побежали к очагу цивилизации.

Бетон платформы промерз и был скользким. Чтобы девушка не упала и не уронила свою драгоценную ношу, я придерживал ее под руку.

Площадь оказалась почти пуста. Какие-то синие тени маячили у наглухо заколоченных стальными щитами ларьков. По пустым прилавкам мини-рынка гуляла поземка. У края площади дежурило две машины. Одна из тачек постукивала движком. В салоне виднелись два мужских силуэта.

Не сговариваясь, мы бросились к ним.

Добежав первым, я постучал в окно водителя. Стекло лениво опустилось. На меня глянула сытая рожа.

— Где здесь больница? — запыхаясь, спросил я. — Нам в больницу, срочно!

— Пятьсот, — равнодушно молвила харя.

— А что случилось? — поинтересовался с пассажирского сиденья второй мужчина, казавшийся более человекоподобным, чем первый.

— С ребенком плохо.

— Я поеду, — вдруг вызвался он и стал вылезать из салона.

Первый бомбила с выражением усмешливого высокомерия проводил товарища взглядом: «Дураков, мол, работа любит».

Второй шофер открыл перед нами дверцы стоявшей рядом раздолбанной «Нексии». Мы погрузились — я впереди, рядом с таксистом, а девушка с младенцем сзади. Водитель завел мотор и произнес:

— Я с вас две сотни возьму. Двойной новогодний тариф. Стаканыч совсем оборзел. Больница-то рядом.

Мы отвалили от станции — и уперлись в закрытый шлагбаум. Ни машин, ни людей. Только снег заносит асфальт, семафор, рельсы.

Я вдруг забеспокоился: я давно не слышал голоса малышки. Я повернулся назад и вопросительно глянул на девушку. Она поняла меня без слов и прошептала одними губами: «Все нормально, спит».

— Что с сыночком-то? — спросил вдруг участливый таксист.

— Это не сын, — твердо сказал я. — Дочка.

По-моему, девушке понравилось, что я не стал рассусоливать, а немедленно для простоты усыновил малышку.

Мимо станции пронесся скорый. Никто не смотрел в окна. Казалось, вагоны торопятся встретить Новый год в родном депо. Вихри снежинок клубами разлетались вокруг экспресса.

— Как звать-то девочку? — осведомился водитель.

— Настя, — вдруг уверенно проговорила девушка.

— А что с ней? — повторил он.

Вопрос повис в воздухе.

Девушка знала ответ: обезвоживание, обморожение — но предпочла молчать во избежание новых вопросов: где поморозили, почему обезводили? Я тоже счел за благо не высовываться.

Шлагбаум открылся, «Нексия» рванула вперед.

Через три минуты, пролетев по дачному поселку, мы остановились перед оградой небольшой больнички. Где-то неподалеку раздались хлопки петард. Подвыпивший народ до срока начал встречать праздник.

Тут у меня зазвонил мобильник. Я вытащил трубку. На определителе высветился номер хозяина дачи, куда я следовал. Не дожидаясь расспросов, я проговорил:

— У меня срочное дело. Задержусь. Начинайте без меня. — И, не слушая возражений, нажал «отбой».

Двухэтажная больничка выглядела необитаемой. Свет горел лишь в двух окнах на втором этаже и в одном на первом.

Я расплатился с водилой, а он вдруг предложил:

— Я подожду вас.

— Будет очень здорово, — рассеянно бросила девушка.

Мы поспешили к ступеням больницы.

— Как тебя зовут-то? — спросил я на ходу. — А то получается, что папаня с маманей даже и не знакомы.

— Екатерина, — представилась девушка.

— Максим.

Дверь оказалась заперта. Изнутри не доносилось ни звука. Я нажал звонок. Никакого отклика.

«Зря мы сюда приехали, — подумал я. — Шарашкина контора какая-то». Однако о том, что сам вызвался сопровождать Катю, я не сожалел ни секунды. Как и о том, что я могу пропустить Новый год.

Наконец в глубине зашлепали шаги. В вестибюле зажегся свет, дверь распахнулась. На пороге стоял детина в черной форме охранника. Губы его лоснились, попахивало спиртным.

— Че надо? — буркнул цербер.

— Ребенок в тяжелом состоянии, — решительно отодвинула меня Катя. — Необходима срочная госпитализация.

Охранник чрезвычайно скептически поморщился, но пропустил нас внутрь.

— Где дежурный врач? — строго спросила моя спутница.

— Ща позову.

— Проведите нас в кабинет. Я сама врач.

Сторожевой пес послушался — что-то в ее тоне заставляло слушаться.

И тут мобильник зазвонил у нее. Катя чертыхнулась и, придерживая одной рукой младенца, запустила другую в объемистую сумку и отключила сигнал. Я глянул на часы. Четверть одиннадцатого. На дачу к друзьям я, похоже, уже не успею, только если брошу Катю с младенцем прямо сейчас. Но я не мог, а самое главное, не хотел так поступить.

Не знаю, на что уходят деньги по национальной программе «Здравоохранение» — больница выглядела как при царе Горохе. В кабинете, куда нас провел охранник, по стенам коричневели разводы от протечек. В стеклянных шкафах лежала лишь пара облаток с ацетилсалициловой кислотой да активированным углем.

— Быстро врача и капельницу с физраствором, — скомандовала девушка охраннику.

Тот помялся, но потом, видать, решил, что на мошенников-грабителей мы все-таки не похожи. Да и взять с больницы, кроме угля в таблетках, нечего.

Катя, не глядя, скинула пальто. Я принял его. Уверенность в себе и точность ее движений вызывали уважение. Она стала снова распеленывать малышку и скомандовала мне:

— Выйди.

Я безропотно покинул помещение.

Навстречу мне крупными шагами следовала врачиха — в больших меховых сапогах, в расстегнутом халате. Она неодобрительно покосилась на меня, но ничего не сказала и по-хозяйски вошла в кабинет. Когда она проходила мимо, от нее пахнуло алкоголем.

…Нам пришлось признаться, что ребенок — не наша дочь, а подкидыш. Мы не углублялись в детали — электричка, рельсы, экстренное торможение. Врачиха сказала, что вынуждена будет сообщить в милицию.

— Эта ваша обязанность, — ответил я, — только имейте в виду, что милиция уже извещена.

Хоть мы уже перестали быть «мамой и папой», но в какой-то степени все же породнились. Я не имел ничего против. И даже видел в том некий знак.

После совершения всех формальностей мы вышли на крыльцо. Было уже без пяти одиннадцать. К своим друзьям я не успевал уже ни при каких условиях. Пока девочку оформляли и переносили ее в пустую палату, я позвонил и объявил, что приеду позже. Не вдаваясь в подробности, пояснил, что у меня срочное дело. Они не слишком удивились — привыкли, что меня могут дернуть в любое время дня и ночи. Только немного жаль было неведомую Леру, которой предстояло встречать бой курантов без кавалера. «Теперь она меня точно не простит, и у нас с ней ничего не получится», — подумал я с неожиданным облегчением.

Водитель «Нексии» по-прежнему ожидал у ограды больницы. Пока мы шли к такси, Катя неуверенно проговорила:

— Я еще могу успеть к Новому году. — И вопросительно взглянула на меня.

— Я провожу тебя.

— Зачем? — безо всякого энтузиазма возразила она. — Я прекрасно доеду сама. Если, конечно, таксист согласится меня везти… А ты езжай к своим. Тебя ждут.

— Они без меня обойдутся. И мне не нужны свои, — твердо сказал я. И прибавил: — Мне нужна ты.

Катя ничего не ответила, но я заметил, что мои слова ей понравились.

— Что это вы дочурку одну в больнице оставили? — не скрывая осуждения, спросил водитель, когда мы влезли в прогретый салон машины и плюхнулись на заднее сиденье. — Да в Новый год? Погулять не терпится?

Мы с Катей переглянулись. Ничего не оставалось, как рассказать шоферу о подкидыше.

Скоро вся округа будет полна историй, как в новогоднюю ночь мамаша-подлюка выбросила своего младенца на рельсы.

— Дела! — воскликнул таксист. — Ну и куда теперь поедем? Маманю искать?

— Нет уж, — ответствовал я. — Ею займемся завтра. А сейчас отвезите-ка лучше Катю, куда она скажет. Ей сегодня досталось.

Катя благодарно сверкнула на меня глазами и попросила:

— Можете в город Щ.? На улицу Гарибальди?

— Поехали.

— А мы успеем?

— Должны.

— Может, все-таки поедешь своей дорогой? — вопрос адресовался мне.

— Я же сказал, провожу.

Авто рвануло с места. «Дворники» принялись разгребать снег на ветровом стекле. Мы неслись по только что выпавшему и никем не тронутому снегу. На улицах не было ни души, лишь светились окна в домиках дачного поселка, да кое-где вспыхивали за заборами гирлянды на елках.

— Как девочка? — тихо спросил я Катю. — Что врачиха сказала?

— Как я и говорила: дегидратация, обморожение. Но прогноз в целом благоприятный.

— Слава богу…

— А кто будет там, куда ты едешь? — перевел я разговор на тему, которая, честно говоря, волновала меня больше.

— Извини, пригласить тебя не смогу, — напрямую проговорила Катя, покусывая губу.

— Все-таки ревнивый бойфренд? Или муж?

— Нет. Но все равно неудобно. Родители. Бабушка, девяносто лет. Тетка.

— Я готов познакомиться с твоими родителями.

— Спасибо, — она усмехнулась, — за такую готовность, но она пока явно преждевременна…

— Так вы, ребята, не муж и жена? — воскликнул водила. — Дела!

В принципе я ненавижу, когда шоферы и другие посторонние вмешиваются в разговор, в который их никто не звал, но сегодня, в Новый год и в связи с особыми обстоятельствами, я таксиста не осадил. Напротив, подхватил его реплику:

— Нет, мы не муж и жена, но скоро ими будем.

— Перестань, Максим! — проговорила, вроде даже с досадой, Катя. — Болтаешь ерунду.

— Вот увидишь.

— А меня ты спросил?

— Спрашиваю. Прямо сейчас.

— Хватит! — Девушка, кажется, даже разозлилась. И добавила мягче: — Пожалуйста, давай закроем эту тему.

Я замолк и отвернулся к окну. Дачный поселок сменился дорогой, ведущей по полю, краем леса. По асфальту завивались бесприютные кольца поземки.

— Ты меня извини, — проговорила вдруг Катя совсем другим, мягким тоном, — но я правда не смогу тебя взять с собой. Хотя, — прибавила она тихо-тихо, — мне бы этого очень хотелось.

— Я понимаю, — молвил я безучастно.

«Все равно я тебя уведу, выкраду!»

— Понимаешь, это действительно страшно неудобно. Я обещала. Там будет один человек, я его совсем не знаю, даже ни разу не видела, но родители… — Она умолкла.

— Свидание вслепую? — догадался я.

— Именно, — усмехнувшись, кивнула она. — Родственники всерьез взялись устраивать мою личную жизнь.

Я в очередной раз поразился точности и совсем не женской скупости ее формулировок. В трех словах Катя объяснила мне, с кем будет встречать Новый год и почему. Ситуация зеркально повторяла мою. «Значит, — сердце мое наполнилось эйфорией, — сейчас она все-таки свободна».

— Женатые мужчины тоже не выносят, когда их приятели холосты, — пояснил я. — Меня нынче ночью тоже собирались просватать.

— И что же ты? — тихо спросила Екатерина. Черные ее глаза влажно блестели в полумраке.

— А я… Я встретил другую. — Я смотрел прямо на нее. — И нисколько об этом не жалею.

Я накрыл ее руку ладонью. Девушка не отстранилась. Я потянулся поцеловать ее, мне показалось, что не возразила бы, но тут у нее зазвонил телефон. Очарование момента оказалось разрушено. Катя словно стряхнула ослепление, отодвинулась от меня и полезла в сумочку.

— Подъезжаю, — бросила она. — Скоро буду. — И, не слушая дальнейших вопросов, дала отбой.

Такси уже въехало в городок. Мы мчались окраинами. Двухэтажные бараки из черных бревен сменялись щегольскими многоэтажками. Проплыла изящная колокольня. На центральной улице, словно на Елисейских Полях, деревья были изукрашены лампочками.

— На следующем светофоре налево, — обратилась моя спутница к водителю.

— Я знаю, — меланхолически откликнулся он.

— Может, надо было Настю в городскую больницу отвезти? — задумчиво вопросила Катя.

— Дело сделано, — отрезал я. И вдруг, неожиданно даже для себя самого, предложил: — Навестим ее завтра?

— Завтра? — удивилась девушка и воскликнула с деланым энтузиазмом: — Конечно, навестим! — Я не понял, была ли тут игра в расчете на уши шофера или, напротив, вдруг возникшее реальное намерение. Она глянула в окно и сказала водителю: — Следующий поворот во двор.

Сердце у меня сжалось: сейчас она исчезнет, и мне придется тащиться на унылую дачу, которая уже потеряла для меня всякое очарование.

Такси остановилось у подъезда серой стандартной девятиэтажки. Екатерина полезла в сумочку, но я достал портмоне и спросил шофера:

— Сколько с нас?

— По специальному новогоднему тарифу — тысяча.

— Может, поедешь дальше, этим же такси? — шепотом, чтоб не слышал шофер, спросила меня девушка.

— Я выйду здесь, — так же тихо ответствовал я и протянул водителю тысячную купюру, добавив сто рублей. — С Новым годом!

— Спасибо, вы нас очень-очень выручили, — сказала Катя. И спросила участливо: — Где ж вы-то сами будете Новый год встречать?

— А-а, — махнул рукой водила, — мы договаривались со Стаканычем безалкогольного шампанского выпить, да мне не очень-то и хотелось. Выпью один, домой позвоню. У меня все равно на час вызов.

Вылезая из машины, я посмотрел на часы. Без четверти.

Дверцы захлопнулись, авто рвануло по неразъезженному снегу, и мы остались вдвоем.

В девятиэтажке и других, точно таких же домах вокруг светились, казалось, все без исключения окна. Доносилось веселое ликование телевизора.

— Извини, — сказала Катя, покусывая губу. — Я никак не могу привести тебя с собой.

— Мы еще встретимся, — ответил я.

— Хорошо.

— Давай и вправду завтра у малышки. Я действительно собираюсь ее навестить.

— Я тоже.

— Я запишу твой телефон.

— Конечно.

Она продиктовала номер, я вбил его в мобильник и тут же позвонил ей, чтобы мои десять цифр отпечатались в ее аппарате.

— Запиши, — улыбнулся я, — что я — Максим Березин, отец твоего ребенка.

Она никак не прокомментировала мою шутку.

— Ну пока, — она протянула мне руку.

Я взял ее руку в свою, и тут меня как прорвало. Наверно, от отчаяния, что мы расстаемся.

— Подожди! Послушай! Ведь тебе не хочется уходить! И я не хочу, чтобы ты уходила! Останься, встретим Новый год вместе. Прямо здесь! У меня есть шампанское. Ты же знаешь: как встретишь Новый год, так его и проведешь! А я хочу… Я хочу провести его с тобой!

В ее лице что-то дрогнуло. Мне показалось, что она вот-вот согласится, но тут хлопнула дверь подъезда, и на мороз вылетел двухметровый шкаф в пиджаке, галстуке и в тапочках.

— Ты че тут делаешь?! — немедленно потянул он на меня. И тут же гаркнул Екатерине: — Ты кого это привела?! Проститутка!

Я оценил диспозицию и тихо бросил верзиле:

— Полегче с дамой.

— Ты!.. — кинулся он на меня. — Ты меня еще учить будешь?!

— Костя, Костя! — уцепилась за его плечо Катя. — Не надо!

Но мужик легко стряхнул ее руку и, матерно ворча, стал наступать на меня, пытаясь схватить за грудки. Я легко отвел его руку. Он неуклюже замахнулся и — самбо, самбо, самозащита без оружия — тут же пропустил мой удар в нос.

— Ой-ей-ей! — он схватился обеими руками за лицо. По его небойцовской реакции я понял, что он уже успел изрядно поднабраться и еще — что он трус.

Катя растерянно глянула на меня.

— Поздравляю, — холодно молвил я. — Достойный выбор.

— Не все так просто, — тихо возразила она. И совсем шепотом добавила: — За любовь надо уметь бороться. — И мягко обратилась к своему плачущему шкафу: — Пойдем, Костя, в дом. До Нового года пять минут.

Я не стал ждать, пока она уведет своего охламона, развернулся и ушел.

На душе было тоскливо.

На улице я слышал, как синхронно бьют куранты во всех квартирах, как все орут «Ура!» и «С Новым годом!», как хлопают пробки шампанского. А я брел по заснеженной улице и думал: «Вот именно, как встретишь — так и проведешь». Но больше всего мне почему-то было жалко не себя и не Новый год, а мою девушку. Катю.

…Остаток новогодней ночи я провел в баре «Двойная доза» городка Щ. Ехать к друзьям на дачу решительно не хотелось.

Пускать внутрь заведения меня не желали: «Мест нет!» — «Я посижу у стойки!»

Я все-таки прорвался и к двум часам изрядно нагрузился. Я выкурил одну из тех сигар, что вез друзьям. Девушки хорошо идут на запах «коибы», и вокруг меня уже вилась новогодняя пташка — честно говоря, в тот момент мне совершенно не интересная. Однако, чтобы досадить Кате, я готов был познакомиться поближе…

И тут вдруг пришла эсэмэска. От нее. «Прости меня. Но я правда хочу тебя видеть. Давай завтра в полдень, где договаривались».

Я засмеялся. Хлопнул на радостях еще один виски и стремительно начал трезветь. Назавтра мне хотелось быть в форме.

На самой первой электричке я вернулся домой и завалился спать.

…У пьяниц и влюбленных сон короток, и в девять я уже был на ногах, как ни странно, бодрый и выспавшийся.

Я заставлял себя не думать о Кате. Только о малышке. Ее судьба тоже взволновала меня. Не настолько, конечно, как отношения с Катей, но все-таки сильнее, чем я рассчитывал.

И потом: всегда, во все времена, забвение от несчастной любви мужчины находили в работе. А суть моей работы во многом заключалась в том, чтобы добывать информацию. Анализировать, сопоставлять… Наблюдать, выслеживать…

«Интересно, кто она, мать девчушки? — размышлял я, принимая душ, а потом заваривая себе кофе. — И такое варварство — бросить новорожденную на рельсы?! Если от нежеланных детей избавляются, то обычно все-таки менее бесчеловечными методами. Например, оставляют в роддоме. Ну или забывают на пороге больниц. В самом ужасном случае — просто выбрасывают на мороз… И потом: ребеночку уже месяц, сказала Катя… Ах, Катя, Катя, ты всплываешь в памяти и делаешь меня безвольным! Мне хочется думать о тебе, грезить о твоих глазах и губах, предвкушать нашу встречу…»

Сделав над собой усилие, я вернулся мыслями к малышке:

«Итак, девочке — месяц. Поэтому… Непохоже, чтобы решение бросить ребенка было у матери выверенным, хорошо обдуманным. Когда матери все взвешивают и понимают, что, допустим, не могут кормить, или некому ухаживать, или нет денег, чтоб вырастить, — они избавляются от ребенка еще в роддоме. Или сразу после… Но, по-моему, не тогда, когда мать уже повозилась с новорожденным, начала его выкармливать, заботиться, привязываться… А бросить на рельсы, под электричку — это похоже на ослепление, внезапное помешательство, бред… На изощренную, извращенную месть…»

Я замер с кружкой кофе у окна. Все дома напротив спали, в серой поземке новогоднего утра на улице не наблюдалось ни единого человека…

«Именно месть?.. — продолжил размышлять я. — Да, да! Это слово здесь очень кстати… Похоже на правду… Да, месть!.. Порой безумные матери мстят своим близким через собственных детей… Была одна такая даже в греческой мифологии… Как ее там? Антигона? Листистрата?.. Нет, кажется, Медея!.. [13] Итак, наша мамашка, бросившая младенца на рельсы, мстила — примем сей факт как версию… Мстила — но кому? И за что? Самой себе? Собственным родителям? Отцу?»

Тут я вспомнил кое-какие детали нашего вчерашнего происшествия, и неожиданная, странная идея вдруг пришла мне в голову.

Хм!.. Хорошенько обмозговав догадку, я подумал, что она имеет право на существование, и решил проверить.

В Интернете отыскал телефон нужной организации. Позвонил. На другом конце провода не спали — работа такая! — и довольно охотно вывели меня на искомого человека. Очень помогает в расследованиях представляться последним милицейским званием — капитан. И еще приятно, что у меня хорошая память.

А затем я позвонил этому парню. С первых же фраз понял, что он — тот, кто мне нужен. Да он и не отрицал ничего, только изъяснялся иносказаниями. Кто-то в его квартире прислушивался к нашему разговору.

Я рассказал ему, куда и когда следует приехать. И стал собираться сам.

Я ехал к этому парню. Я ехал к малышке. Но главным образом к Кате. И очень надеялся, что она придет.

…И она — пришла.

Мы поздоровались.

— С Новым годом тебя, Катя.

— И тебя тоже, Максим.

— Хорошо отпраздновала?

— Ужасно.

— Хм, я тоже плохо…

Кривовато усмехнувшись, я спросил, глядя ей в лицо:

— Значит, ты замужем.

— Уже нет.

— Твой Костя, похоже, так не думает.

— Мне все равно, что он думает.

— Но Новый год ты праздновала с ним.

— Знаешь, в Новый год бывают не только встречи, но и расставания.

— Хотелось бы верить.

— Но я же пришла сюда, к тебе.

Казалось, она совсем не кривит душой. Я жадно, ненасытно вглядывался в ее лицо. В тот момент к крыльцу поселковой больнички подошел человек, которого я вызывал. Катя встретила его недоуменным взглядом и перевела взор на меня: объясни, мол, что происходит?

Мужчина пришел от станции пешком. Его трясло, он ежился, руки дрожали.

— Ваша дочь чувствует себя хорошо, — объявил я.

Он вздрогнул и весь как-то растекся.

На этот раз он был в дубленке, а не в железнодорожной униформе, и на его груди не было бейджика с фамилией Паранин.

— Расскажите, что произошло, Станислав Михайлович, — мягко попросил я.

— Что произошло… — горько протянул он. — Что произошло… Она, похоже, просто с ума сошла!

— Кто? — расширила глаза Катя.

— Мать нашей малышки, — пояснил ей я. — А это, познакомься, ее отец.

— О господи! — воскликнула пораженная девушка.

Паранин втянул голову в плечи.

— Вы тут ни при чем, — твердо сказал я машинисту. — И никто, ни милиция, ни общество вас не осудят.

От моего заверения Паранин как-то сразу приободрился. Я спросил его:

— Вы ведь ничего заранее не знали, верно?

— Да я и предположить не мог, что она решится на такое?! Она в последнее время стала странная, очень странная! Но чтобы так? Неужели я заслужил?! — воскликнул он со слезой в голосе.

— Чего она хотела?

— Хм!.. Чего она только не хотела!..

— Чтобы вы на ней женились?

— Да-а, главным требованием было это. В последнее время она вообще с меня не слезала. Только об этом и говорила.

— А вы?

— А что — я? У меня жена, дети!.. Я не мог… Так сразу… Да и вообще! — выкрикнул он. — Я и не хотел, чтоб она рожала! И не хотел на ней жениться! А она… Она стала просто невменяемой! Она грозила убить себя, меня, нашего ребенка!.. Сперва я думал, что это просто слова, пустые угрозы, но вот — пожалуйста, что учудила!.. — Он развел руками.

Катя смотрела на нас во все глаза.

— Она что, специально положила ребенка именно под ваш поезд? — вдруг спросила девушка Паранина.

— Ну да!

— Просто мстила именно вам — таким вот экстравагантным образом, правда? — подхватил я.

— Вот именно!

— Но откуда ж она узнала, когда вы едете?

— Она живет там, рядом с дорогой… Прямо на первой линии, возле пути… Все мое расписание знает… Раньше, когда мы еще только встречались, всегда выходила, когда я проезжал, и рукой мне махала… А я в ответ гудок давал… И вот… — Он потупился и умолк.

Я вздохнул.

— Да, вам не позавидуешь, Станислав Михалыч…

Он схватился за голову.

— Что теперь со мной будет?!

— А что? — пожал я плечами. — Ничего. Вы ж никакого преступления не совершали, правда?.. А вот адресок вашей сожительницы вы нам все-таки дайте… Мне почему-то кажется, что ей срочно нужна медицинская помощь…

И тут Катя вдруг строго спросила железнодорожника:

— А вы?.. Вы, Станислав Михайлович? Вы не хотите признать отцовство над своей же дочкой? Хотя бы навестить ее?

Он снова сжался.

— Я… У меня их и так двое… Квартира двухкомнатная, теща…

— Все ясно, — сказала Катя. В голосе слышалось презрение.

— Диктуйте адрес матери, — приказал я.

— Да, — поддержала меня Катя, — и идите отсюда, Стас, нечего вам тут делать. Забудьте обо всем, как о страшном сне. Никто и ни в чем вас не обвинит.

— Правда? — Лицо Паранина просияло.

…Я не буду рассказывать подробно последующую историю. Скажу только, что она вместила в себя следующие судьбоносные события:

— одну госпитализацию в психиатрическую клинику,

— одно лишение родительских прав,

— один развод,

— одну свадьбу,

— одно усыновление

— и много-много других хлопот, в большинстве своем все-таки приятных.

Скажу только, что следующий Новый год мы встречали втроем.

Я, Катя и маленькая Настя.

Только втроем, и никто больше не был нам нужен.

Рождество-1840

Сколько же нынче развелось детективов! Шагу не ступишь, чтоб в него не вляпаться. Телевизор включаешь — а там криминал, книгу откроешь — следствие, в газете — происшествия, в журнале — из зала суда…

Иное дело прошлые времена! Преступлений случалось мало — да и немудрено. Ведь в ту пору честь значила больше богатства, клятву держали ценой собственной жизни, а удар исподтишка столь же тяжело было представить, как и железных птиц, сбрасывающих бомбы на мирные селения…

А если уж убийство и происходило, молва о нем еще долго передавалась из уст в уста и становилась легендой, семейным преданием — как и сия история, что поведала нам наша бабушка, а ей, в свою очередь, рассказала прабабушка.

Ужасное происшествие случилось в снежную, холодную зиму, в самом начале 1840 года, второго января, аккурат на Святки.

Святки! Веселые деньки, начиная с Рождества до Крещения. Короткое время российского карнавала. Ряженые, гадания, маски… Торжество легкой чертовщинки и радостного греха… (Потом мелкие грешки, вроде гадания в бане, смывали с себя в ледяных крещенских купелях.)

Бедный праздник! Его отменили большевики вместе с Богом и новогодними елями. Однако и нынче Святки, в отличие от елок и Рождества, — напрочь утраченная и никак не возобновляющаяся традиция. И мы не веселимся в изнурительно длинные новогодние каникулы, не карнавалим, как в Венеции и Рио (с поправкой на зиму), — а тихо угасаем с первого по тринадцатое, оплывая над тарелками с «оливье», под бубуканье телевизоров…

Но вернемся в самое начало года 1840-го. Итак, в центре Руси стояла снежная морозная ночь со всеми сопутствующими причиндалами: хрустальными звездами, белейшим снегом и морозцем под двадцать градусов по шкале Цельсия.

В посеребренный январский вечер к крыльцу усадьбы графа Павла Ивановича О-ского подкатили две изукрашенные тройки. Из них вывалилась развеселая компания: шубы, маски, тулупы навыворот, насурмленные или пачканные сажей лица. Раскрасневшиеся мужчины с заиндевевшими усами, барышни с освеженными ледяным ветром ликами… Хохоча, группа прибывших господ, оттеснив изумленного лакея, ввалилась в дом.

Надо сказать, что Павел Иванович О-ский жил анахоретом. Отставной адмирал, наследник огромного состояния, он безвылазно, зимой и летом, проводил время в своей усадьбе Никольское, редко появляясь даже в уезде, не говоря о губернии. Москву же и столицу он и вовсе не жаловал. Злые языки утверждали: оттого, что прячет О-ский от нескромных и лукавых глаз свое главное сокровище, кое он ценил превыше миллионного состояния.

Сокровище звалось Марьей. Свежеиспеченная графиня О-ская личико имела ангельское, глазки — голубые, нрав — кроткий. Играла на клавикордах, пела божественно — как рассказывали те, кому доводилось слышать Марию Николаевну до замужества. (После свадьбы-то приемов граф не устраивал, сам на балы не езживал и визитов не делал.) Еще одним достоинством юной графини в чреде других, столь же неоспоримых, была юность. Она была моложе своего супруга едва ли не вдвое. Бесприданница Мария Николаевна, как справедливо полагало общественное мненье, вышла за Павла Ивановича ради его миллионов и связанного с ними комфорта . Однако тем немногим гостям, кто все-таки попадал в дом О-ских, отнюдь не казалось, что юная графиня, похоронившая рядом со стариком, в глуши, свою молодость и красоту, есть несчастная жертва собственной алчности. Напротив, она была с Павлом Ивановичем всегда более чем любезна. Те, кого все-таки изредка принимали у О-ских, замечали теплые взгляды, бросаемые Машенькой на своего супруга; ласковые пожатия рук и любовную интонацию, с коей говорила она в третьем лице о графе: «мой Пашенька». А сестрам своим и подругам она поведывала в задушевных разговорах, что совершенно счастлива с Павлом Ивановичем, что не променяла бы его ни на какого юного красавца, что ей с графом, даже и в деревне, никогда не бывает скучно. «Мой Пашенька столько всего знает! — с восторгом говорила она. — Он так много видел, пережил. Неведомые земли, туземные племена, чужие обычаи… Диковинные звери, неистовые бури, нападения пиратов… Знаете ли вы, к примеру, где остров Борнео? А он и там побывал, и в Африке, и даже на мысе Горн… Мой Пашенька два раза земной шар обогнул!.. А как он интересно рассказывает! Его я готова слушать бесконечно. Бывает, сядем — я с пяльцами, он с трубкой, и Павел Иванович начинает говорить, и всякий раз ведь новое — заслушаешься!.. А кроме того, — понижала юная графиня голос, — он ведь любит меня и, значит, балует. Все прихоти мои исполняет, и иначе, как «душечка Мария Николаевна», не называет. На руках меня носит».

В то, что граф О-ский способен, даже и в буквальном смысле, носить супругу на руках, верилось легко. Мужчина он был статный, весьма подтянутый. Несмотря на седую, как лунь, голову, Павел Иванович нимало не походил на обрюзгшего, доживающего свой век старика. Утро он начинал при всякой погоде ванной со льдом, затем велел седлать любимого каурого и отмахивал верст десять-пятнадцать верхом. Упражнялся на рапирах, стрелял без промаха. И сам, не полагаясь на управляющих, вел хозяйство, вникая во все тонкости, отчего состояние его не только не уменьшалось, но и преумножалось.

В описанное время в доме О-ских проживали также сестры Марьи Николаевны — Елена и Ольга. Обе старше, чем Машенька, обе такие же, как она, бесприданницы. Юная графиня мечтала составить их счастье, и супруг, во всем ей потакавший, даже взялся поспешествовать сим планам — ради чего, против обыкновения, начал в последнее время выезжать в гости к соседям вместе со своим (как он говорил) выводком. А после Крещения был намечен отъезд всего семейства, первый после замужества Маши, в Москву — на ярмарку невест, как справедливо заметил поэт. Ради жены и любви к ней граф готов был даже поступиться своей тягой к уединенной жизни и вероятными муками ревности, которые, как он предчувствовал, придется ему испытать, лицезрея прехорошенькую Марью Николаевну на балах и в салонах в виду статных кавалергардов, молодых блестящих полковников и вдохновенных повес.

Слух о том, что дом О-ских приоткрылся, распространился по всей округе. Тем и воспользовались нынче незваные святочные гости. Румяные с мороза, они ввалились в огромный дом О-ских.

Явление ряженых вызвало переполох. Немедля было доложено старому графу, который как раз читал доставленный ему из Петербурга список пьесы Николая Гоголя «Ревизор» и хохотал, утирая слезы. Павел Иванович, узнав о визите, распорядился тут же одевать его, а также подавать угощение.

На короткое время незваные соседи остались в гостиной одни. Карнавальное веселье отчасти было сбито заминкой, и пятеро визитеров с интересом и некоторой опаской рассматривали убранство комнаты. А здесь было на что посмотреть. На специальном столике возвышался выполненный со всею тщательностью огромный макет шлюпа, на котором бороздил океаны отставной адмирал. Рядом помещался глобус вышиной в человеческий рост. Стены были украшены шкурами леопарда и зебры, головами бизона и антилопы. Подле размещались оскаленные индейские маски, туземные луки, стрелы, копья… На полках специально изготовленного застекленного шкапа лежали слоновьи бивни, кости, травы, стояли многочисленные сосуды — на некоторых из них рукописные облатки с черепом и перекрещенными костями строго возвещали: «ЯДЪ». Ряженые гости — а многие оказались в кунсткамере О-ских впервые — с восторгом и любопытством переходили от экспоната к экспонату.

И тут юная графинюшка, несмотря на то что одета и причесана она была по-домашнему, радостно вбежала в гостиную.

Визитеры, коих насчитывалось пятеро, оказались теми людьми, которых особенно рада была видеть Марья Николаевна. Несмотря на костюмы, в кои те были ряжены: гусара, татарчонка, дворника, медведя, венецианского дожа, — догадаться о том, кто скрывается под нарядами, труда не составило. Все гости прибыли из имения Образцово, отстоявшего на двадцать пять верст от Никольского, и представляли обитавшую там богатую и хлебосольную фамилию К-ных.

Именно там, в Образцове, в семье К-ных, провела свое детство графиня Марья (и две ее старших сестры). Именно там нашли они кров, заботу и пищу — а порой и обиды, горести и слезы, доставляемые им старой и деспотичной бабулечкой, княгиней К-ной. С имением К-ных были связаны первые впечатления и опыты жизни Марьи Николаевны. Там учили ее чтению, французскому и музыке, там играла она в куклы и прятки, там… Ах, сколько больших и маленьких воспоминаний, радостей, вдохновений, открытий, связанных с Образцовом и его обитателями, хранила память юной графини!..

Она бросилась на шеи гусару и татарчонку — своим подругам, сестрам Соне и Наталье К-ным. Легким поклоном головы приветствовала троих молодых людей (дворника, медведя, венецианского дожа), притом щеки ее при виде мужчин (а может, лишь одного из них) вспыхнули пунцовым цветом.

Тут явился в гостиную успевший переодеться старый адмирал. При виде гостей, особенно мужской их части, лицо его на мгновение исказила гримаса неудовольствия и даже досады, однако благовоспитанность победила, и граф приветствовал соседей с истинно русским радушием.

У Павла Ивановича имелась веская причина не любить если не всех представителей семьи К-ных, то, по крайней мере, двоих из числа святочных визитеров.

Один из них, француз Лагранж, давно стал в Образцове своим человеком и воспринимался уже как член фамилии. Он был учителем княжеских дочерей: Сони и Натальи, а также их старшего брата Николая. А заодно обучал и трех сестер — бедных родственниц: Марью, Елену, Ольгу. Что заставило его прибыть в холодную Россию — никто доподлинно не знал. Романтически настроенные особы утверждали, что в пору французской революции тридцатого года он выступил против герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа, и потому был принужден бежать из страны. Но злые языки утверждали, что причиной его бегства явилось шулерство, коим на родине промышлял француз, — однако никаких тому подтверждений не имелось, а карт Лагранж и вовсе не брал в руки. Как бы то ни было, в семействе К-ных учителем оказались довольны. В отличие от многих своих малообразованных соотечественников, прибывших в Россию в поисках легкого заработка, Лагранж, по счастию, был подлинным энциклопедистом. Вдобавок он обладал счастливым искусством донести, в занимательной и легкой форме, широту своих познаний до юных воспитанников. Детей он учил не только языку, чистописанию и математике. Лагранж преподавал им азы стихосложения, музыкальной гармонии, живописной композиции. А сколько часов проводили они в прогулках по парку и близлежащим лесам, составляя гербарии, наблюдая и описывая повадки птиц, зверушек, насекомых! Сколько книг, порой опасно волнующих, прочли барышни благодаря рекомендациям француза!

Немудрено, что едва ли не все воспитанницы — и Соня с Натальей, и бедные сестры — были по-детски влюблены в своего учителя. Они соперничали между собой за его внимание и похвалу, что, с одной стороны, льстило Лагранжу и смущало его, а с другой — способствовало его педагогическим успехам.

Помимо глубоких знаний и приятных манер, француз обладал весьма выразительной внешностью: бритое лицо, хищный нос, пронзительный взгляд из-под кустистых бровей. Неудивительно, что при виде его трепетали сердца не только юных воспитанниц, но и дев на выданье, и даже благородных матрон, добродетельных матерей семейств.

Личность учителя пленила в свое время в самом нежном возрасте и Машеньку. Месье Лагранж явился для Марьи Николаевны первой и невысказанной любовью. Ах, сколько слез она, десятилетняя девочка, пролила от невозможности ни понять, ни объяснить, ни выразить свои чувства. Сколько часов провела в сладкой истоме, предаваясь мечтаниям об его поцелуях — и о том, как однажды он подхватит ее на руки, подсадит в карету — и они ускачут далеко-далеко, только вдвоем, и он будет держать ее за руку!..

О своем детском увлечении французом она после замужества, смеясь, поведала графу. Марья Николаевна считала, что меж супругами не должно быть секретов ни в настоящем, ни даже в прошлом. Павел Иванович добродушно и снисходительно выслушал рассказ юной жены, но сердце его, против воли, царапнула в тот момент ревность, и хмурая тень омрачила чело…

Однако у Павла Ивановича имелись изрядные основания ревновать другого гостя. Николай, старший сын К-ных, стал Машиной подлинной первой любовью. (О ней юная графиня, старавшаяся быть перед мужем честной во всем, до донышка, также поведала супругу.) И если детская влюбленность в Лагранжа была для Маши вполне невинной, то увлечение Николаем стало истинным чувством.

Оно оказалось разделено. Влюбленные таили его и от домашних, и от самих себя — но все ж таки оно прорывалось: и в лучистых взглядах, которыми они порой обменивались, и в нечаянных касаниях рук, когда они сидели над книгой или разбирали ноты, и в прогулках по парку, когда оба, словно случайно, отставали от общества и оказывались наедине. Наконец, состоялось решающее объяснение…

Николай стоял перед Марьей на коленях и молил стать его женой. Он говорил, что завтра же явится к своей матери и попросит благословения на брак — а если вдруг княгиня К-на не пожелает составить его счастья, тайно увезет Машу и обвенчается с ней. Один лишь поцелуй выпросил Николай у бесприданницы. (И мысль об этом случившемся в прошлом поцелуе, о котором рассказала Маша, до сих пор раскаленным углем язвила сердце Павла Ивановича: как тяжело! Его жена, графиня О-ская, когда-то любила другого…) Да, она любила Николая! Но, плача, тогда отказала ему…

Барышни, в отличие от мужчин (те бывают обычно полностью ослеплены любовью), все-таки хорошо понимают практические последствия каждого своего «да» или «нет». И Марья Николаевна ясно осознавала в тот незабываемый момент объяснения, к каким гибельным разрушениям всего уклада может привести ее брак с Николаем. Дела семьи К-ных были к тому времени полностью расстроены. Имение перезаложено. После смерти старого князя ни маменька Николая, ни его деспотичная бабушка не имели ни воли, ни умения для того, чтобы вести хозяйство. Управляющие обманывали их. К-ны не могли отказаться от своих широких привычек: балов, приемов, визитов, подарков, нарядов. Деньги утекали, как вода в песок. Спасти положение могла лишь женитьба единственного сына Николеньки на деньгах . Брак с бесприданницей Машей поставил бы крест на надеждах К-ных возродить мощь фамилии. Семья оказалась бы на грани разорения. Юная Марья Николаевна хорошо это понимала. И справедливо полагала, что едва ли маменька благословит Николая на брак с нею. А жениться тайком, без родительского одобрения, означало обречь себя и будущих детей едва ли не на нищенское существование. Да и не могла Маша поступить столь дерзко и неблагодарно с семьей, которая дала ей и ее сестрам все: и любовь, и заботу, и образование…

И в тот памятный момент, скрепя сердце, обливаясь слезами, Марья Николаевна решительно отказала Николаю.

На следующий же день княгиня К-на, возможно, почувствовав сердцем любовную связь сына с бесприданницей, а может быть, основываясь на сообщениях шпионов из числа дворни, немедленно отослала его в полк. Через три дня после объяснения он, не смея перечить матери, уехал, обливаясь слезами. Плакала и Маша, сказавшаяся больной, не вышедшая прощаться и из-за занавесок в гостиной наблюдавшая со сжимавшимся сердцем, как Николай садится на коня, как родные и дворовые провожают его…

А спустя полгода к юной Марье Николаевне посватался старый граф О-ский. После отъезда любимого сердце юной девы молчало. Отставной адмирал был для нее, бесприданницы, выгоднейшей партией. К тому же Павел Иванович слыл благородным, ученым, милым человеком. Его седины, его стать, его манеры пришлись барышне по вкусу. Конечно, она не любила его — но он хотя бы был ей не противен. К тому же своей женитьбой она устраивала и свою будущность, и, в определенном смысле, будущность обеих своих сестер и избавляла семью К-ных от тягот опеки над тремя приживалками.

С тех пор, а минуло уже три года, Марья Николаевна ни разу не виделась с Николаем и не писала ему. Ей стало казаться, что она вполне полюбила пятидесятилетнего графа. Она глубоко уважала Павла Ивановича. Ей никогда с ним не было скучно. Он не докучал ей капризами, но, в свою очередь, выполнял все ее прихоти. Чего же боле? Какой еще любви вам надобно, когда речь идет не о юном кипении крови, а о тихой семейной жизни?!

И вот — снова явился он. Тот, известия о ком Маша получала лишь кружным путем, через сестер К-ных, а встречи с ними тоже случались нечасто… Маша жадно всматривалась в мужчину, которого некогда любила. (Костюм медведя почти не скрывал его лица.) Николай возмужал. Черты лица его загрубели. Но глаза смотрели столь же упорно и вдохновенно… Марья Николаевна поспешно отвела взгляд. Кто знает, каким чувством наполнилось в тот момент ее сердце!..

Наконец, последним гостем, не знакомым никому из О-ских, был маленький, кривоногий, волосатый мужчина, ряженный в костюм дворника. То был полковой командир Николая, храбрец, игрок и жуир Евгений Л-ской. Николай пригласил его погостить в своем имении. Вечно в долгах, не имевший ни кола ни двора, Л-ской охотно принял приглашение хлебосольного семейства и уже успел, судя по взглядам и репликам, которыми он обменивался с сестрами К-ными, стать у них своим.

Л-ской был представлен графу и графине.

Явление в гостиной Павла Ивановича на минуту смешало азарт и веселье. Однако общее смущение длилось недолго. Старый граф заставил себя стать гостеприимным, залучился добродушием. Подали шампанское. Слуги расставили на столе закуски, кушанья и графины с наливками. Началась непринужденная беседа.

Машенька ненадолго исчезла — а явилась уже в костюме аглицкого матроса (один из многочисленных подарков, собранных ее супругом во время кругосветных странствий). Вместе с нею в гостиную впорхнули сестры, Елена и Ольга, также успевшие наспех принарядиться в подобие карнавальных костюмов.

Принесли гитару. За нее взялся Лагранж. Потом его сменил Николай, не менее искусный музыкант. Он заиграл «Барыню», а немолодой Л-ской, раскрасневшийся от вина и общества пятерых прехорошеньких юных дев в возрасте от двадцати пяти (Елена) до шестнадцати (Соня), пустился в пляс сам и принялся приглашать барышень и Марью Николаевну.

Веселье вспыхнуло пуще прежнего. Полковник Л-ской совершал уморительные прыжки. Лагранж представлял величавого венецианского дожа, пригласив на менуэт самую старшую из барышень, Елену. Лицо последней сияло от удовольствия. «Гусар» и «татарчонок» (Соня с Натальей) стали танцевать вальс, да запутались в шальварах и едва не грохнулись, вызвав всеобщий взрыв хохота, прежде всего своего собственного.

Затем принесли ножницы, веревочку, колечко, и молодежь принялась играть. Дух веселья и карнавала разлился по гостиной. Даже слуги, переменявшие блюда, задерживались в дверях и с улыбкой, отчасти снисходительной, наблюдали за господами.

И только отставной адмирал сидел в одиночестве за столом над своим бокалом. Он наблюдал за танцующей, играющей молодежью — и по лицу его была разлита зависть к чужой безмятежной юности и грусть по почти минувшей жизни… Впрочем, светлая печаль его была все ж таки отчасти приправлена ревностью. Своими дальнозоркими глазами, со стариковской проницательностью, он безошибочно подмечал, кто чем занят в гостиной, кто с кем говорит и какие на кого взоры бросает.

Слава богу, его Машенька казалась абсолютно холодной и к Лагранжу, и, самое главное, к Николаю. Она, конечно, была приветлива с ними обоими и даже кокетлива, как требовал того карнавал, — но в меру, как со старыми добрыми друзьями. «Да! Там если и было что — давно поросло быльем!» — уверился адмирал, утишая собственную ревность.

Тем паче учитель, к примеру, не выказывал к его юной супруге никакого интереса. Он оказывал явные знаки внимания ее старшим сестрам, Елене и Ольге, — причем, с французской галантностью, сразу обеим. Графу даже пришла было мысль, что одна из сестер может составить Лагранжу партию. Конечно, брак с французом-учителем станет явным мезальянсом, но, что называется, за неимением гербовой… А он ведь собирается дать за сестер жены (Машенька упросила) хоть небольшое, но приданое. При экономном хозяйствовании на скромное существование Лагранжу с супругой хватит… Нет, нет! Замужество с учителем-иностранцем — вещь невозможная, оборвал свои размышления граф. Что скажут и о нем самом, и о его супруге в обществе? Только одно: так спешили сбыть с рук засидевшуюся девицу, что отдали ее первому встречному, человеку без роду, без племени, без состояния! Нет, решительно сказал себе Павел Иванович, о браке с Лагранжем нечего и думать.

В то время Николай, его сестры — Соня и Наталья, а также милая Машенька и кривоногий гусар составили другой кружок. В нем беспрерывно раздавались взрывы хохота, причем царил среди молодежи бравый полковник — в сущности, ненамного их старше. Павел Иванович снова с удовольствием отметил, что его юная супруга не выказывает ни смущения, ни волнения, находясь рядом с предметом своей девичьей страсти. Да, она поглядывала на Николая и смеялась его шуткам, но гораздо большее внимание уделяла гусару Л-скому. Вдруг заметив, что граф сидит в одиночестве, Машенька совершила то, что наполнило его душу тихой радостью. Она подбежала к нему и, низко склонившись над ухом, прошептала: «А ты знаешь, я ведь люблю тебя, мой Пашенька…»

И эти сладкие слова, обращенные к нему, стали последними, которые слышал адмирал в своей жизни… Он еще переживал это короткое объяснение в любви — любви спокойной, зрелой, уверенной; еще радовался тому короткому признанию, которое не променял бы на все вздохи страсти и горячечные клятвы… Как бы желая полнее прочувствовать объяснение, граф отпил из своего стакана… И вдруг схватился за горло, захрипел, а потом и повалился без чувств прямо на навощенный паркет…

Произошло всеобщее замешательство, которое сменилось судорожным движением всех присутствующих. К лежавшему на полу графу бросилась Машенька. Она рухнула на колени и приподняла голову супруга, обхватив ее руками. «Пашенька! Пашенька!» — шептала она, однако старый адмирал оставался без чувств. Лишь хрип доносился из его горла, а на губах запузырилась пена.

— Пустите, Марья Николаевна. — Лагранж решительно отстранил графиню и сам склонился над умирающим. Судорога прошла по телу графа. Голова его со стуком ударилась о пол. Пена на губах выступила еще обильней, сменилась рвотой — а через секунду Павел Иванович перестал дышать.

— Он умер, господа, — молвил учитель, распрямляясь.

Крик «Не-ет!» раздался в гостиной. То кричала Машенька. Она снова пала перед супругом на колени, обливаясь слезами.

В дверях показалась перепуганная дворня. Общество в волнении и растерянности сгрудилось поодаль распростертого на полу тела графа и плачущей рядом с ним графини.

И тут Лагранж тихо проговорил — по-французски, чтобы не поняли слуги:

— Знаете, что, господа? Граф — отравлен.

ПРОШЛО ТРИ МЕСЯЦА. 21 МАРТА 1840 ГОДА.

Из письма Пьера Лагранжа,

домашнего учителя

семьи К-ных, своему другу и коллеге в Москву

(писано по-французски):

…невзирая на то, что все ryajenye , присутствовавшие в тот момент в гостиной, не сомневались, что бедный граф стал жертвой отравления, нами решено было сохранить сей факт в тайне, дабы не бросать тень на почтенные семейства, представители коих оказались замешаны в столь отвратительные обстоятельства. Домашний врач К-ных, ничтожный пьяница, констатировал смерть О-ского от апоплексического удара. Разумеется, никакого вскрытия и исследования мертвого тела не проводилось. Старый адмирал был отпет в домовой церкви и похоронен на Никольском кладбище. Прекрасная юная вдова соблюла на тризне все правила приличия: была бледна и непрерывно плакала. Ее сердечный друг гусар Николя, обоюдная страсть которого с графиней ни для кого не являлась тайной, благоразумно держался от нее на приличном расстоянии и лишь изредка бросал на свою Мари пламенные взоры.

Вскоре огласили завещание графа. Как и следовало ожидать, все огромное состояние Павел О-ский оставлял своей супруге. В одночасье вдова становилась одной из богатейших женщин Русской империи! Воистину! Одно мановение руки! Потребовалось лишь взять с полки склянку с ядом и влить его в бокал бедной жертве, доверчивому мужу, — и она обеспечила всю свою будущность! Миг — и графиня стала свободной и богатой — а следственно, счастливой.

Ты спросишь меня: отчего я уверен, что коварной преступницей явилась именно Мари, а не кто-то иной, находившийся в тот вечер в зале? Я много размышлял о сем предмете — и теперь уверен в своем выводе. Мне помогли две великие науки, логика и психология, а также истории интриг и отравлений, начиная с древних Афин и семейства Борджиа, и методы знаменитого нашего сыщика мсье Видока, и книга мсье Офила «Яды и общая токсикология». Все это поспособствовало найти разгадку преступления, невольным свидетелем которого я оказался.

Мне (и последующее завещание сие доказало) было очевидно, что единственным человеком, кому выгодна смерть старого графа, является его супруга. У нее имелся мотив — наследство и устранение старика-мужа. Ей было доступно орудие преступления. Буфет, в коем хранились различные яды, привезенные графом из его странствий, запирался на ключ, а его легко мог получить любой из проживающих в доме. Добавим, что именно графиня, вдова и наследница, последней подходила к бедному графу. Ничто не мешало ей в тот момент тайком влить в стакан супруга смертельное зелье.

Кроме того, напомню тебе, что на протяжении многих лет я являлся учителем Мари. Должен сказать, что меня всегда восхищала изощренность и изворотливость ее ума, даже в девичьем возрасте острого, как бритва. Ей хорошо давались естественные науки. Она увлекалась изучением природы и даже, как мне живо припомнилось после злодейского преступления, горячо интересовалась у меня всевозможными ядами и способами их воздействий.

Но зачем, спросишь ты меня, убийца пошла на преступление не в тишине усадьбы, наедине со своим несчастным супругом, а, напротив, во время нечаянного праздника, когда гостями их дома стали мы пятеро? Полагаю, именно в том и заключался ее дьявольский план. Смерть в тишине всегда вызывает подозрения. Когда свидетелем кончины человека — пусть старого, но физически крепкого — является одна лишь жена да, быть может, ее родные сестры, кривотолков не избежать. А тут гибель произошла, как говорят русские, na miru, pri vsem chestnom narode . Только благодаря своей наблюдательности и учености один я заметил расширившиеся зрачки умиравшего графа, судороги в его мышцах, обратил внимание на пену и рвотные массы, шедшие из его горла… Иначе русские, невысоко образованные, особенно в естественнонаучном смысле, и не заподозрили бы отравления. Баре солидарно, убеждая друг дружку, заключили бы, что гибель графа произошла от самых естественных причин.

Кроме того, Мари, пошедшая на преступление в присутствии стольких свидетелей, имела, полагаю, одновременно и другую цель. Ведь если бы обстоятельства сложились для нее несчастливо и началось-таки расследование об отравлении мужа — что, конечно, маловероятно в столь дикой стране! — она сумела бы приписать собственное злодейство кому-то из нас — тех, кто делил с покойным графом его последнюю трапезу. Помимо того, у графини-убийцы нашлись бы и заступники, и благоприятные для нее свидетели. Елена и Ольга, присутствовавшие в зале, — ее родные сестры. Конечно, они, если бы потребовалось, дали бы обеляющие злодейку показания. В часы карнавала Мари, надо полагать, не без умысла, успела очаровать полковника Л-ского. Вряд ли он, дамский угодник, также не встал бы на защиту столь очаровательной особы. Соня и Наташа К-ны — подруги Мари с детства. А Николя… Что ж, Николя — ее возлюбленный, не смевший жениться на бесприданнице лишь по причине ее ничтожного материального состояния. Теперь же, после столь счастливого (для него) устранения старого графа, он единым махом получит и его жену, и его деньги! Естественно, если бы подозрение вдруг пало на возлюбленную Николая, он, как настоящий шевалье, не просто защищал бы даму сердца. Он мог быть настолько благороден, что взял бы преступление на себя… Сей вариант, полагаю, также держала в уме преступница…

Ты спросишь меня: а почему я не допускаю, что убийство мог совершить Николай? Ведь ему, при условии будущей женитьбы на Мари, тоже выгодна смерть графа… Однако за время, пока Николай был моим учеником, я сумел составить о нем полное впечатление. Юный князь К-н бесхитростен. Он настоящий офицер — прямой и честный. Думаю, его привела бы в ужас одна лишь мысль о коварном преступлении. Кроме того, Николай пробыл в полку более трех лет. В усадьбе несчастного графа он (как, впрочем, и я) ранее никогда не бывал. А ведь для убийства требовалось заранее прознать, где хранятся яды, и раздобыть ключи от шкапа, в котором они помещались… Нет, Николя решительно не убийца…

Кто ж еще мог бы претендовать на сию роль? Смехотворно записывать в убийцы пугливых, словно овцы, сестер-бесприданниц Елену и Ольгу. Слишком уж они трепетали пред графом, своим благодетелем. Кроме того, его смерть была им невыгодна: ведь Павел Иванович собирался составить их счастье — вывезти в Москву, выдать замуж и даже обещал пусть небольшое, но приданое.

Может быть, отравительницей стала одна из сестер К-ных? Сложно поверить… Ни у Сони, ни у Натали не имелось ни малейшей причины ненавидеть О-ского, ни малейшей заинтересованности в его гибели.

Может — рассмотрим совсем уж невероятную версию, — убил кто-то из слуг? Тоже исключено. Русские krepostnie — столь забитые и невежественные существа, что одна мысль поднять руку на «доброго барина» привела бы их в ужас…

Итак, пользуясь методом исключения, заключаем еще раз: убийца — Марья Николаевна!

Что являет собой смерть графа, так сказать, с медицинской точки зрения? Я попытался, исходя из симптомов отравления бедного Павла Ивановича (а я воочию наблюдал их), определить, какой из ядов дала ему коварная отравительница. Вряд ли то был мышьяк — гибель от него, как описывают, более продолжительна и мучительна. Скорее всего причиной смерти стал яд органического происхождения. Возможно, один из недавно открытых химиками алкалоидов: морфий, или же атропин, или стрихнин. Впрочем, не сомневаюсь, что на планете существует и множество других, не известных пока современной науке ядов, и они также могли входить в коллекцию адмирала, которую он собрал в своих многочисленных странствиях. К примеру, есть свидетельства путешественников, что туземцы Южной Америки добывают из желез обитающих там лягушек-древолазов сильнейший яд — он способен, даже в самых ничтожных дозах, привести к мгновенной смерти… Ну, это к слову…

Кроме того, против Марьи Николаевны имеется косвенная улика: уже после похорон несчастного графа мне довелось бывать в доме О-ских. И что же? Злосчастный шкап в гостиной был на месте, диковинные штуки за стеклом — тоже, однако ядов среди них не оказалось! Мне сказывали, что графиня велела заложить их в свинцовый ящик и закопать в тайном месте в саду. Возможно, конечно, то была простая предосторожность, дабы более никто не воспользовался, случайно или намеренно, заморской отравой. Однако скорее, я думаю, сей жест стал попыткой избавиться от веревки, служащей новоявленной леди Макбет напоминанием о повешенном.

Или, что вероятнее, желание скрыть любые связанные со злодеянием улики.

Нет, нет! Никаких сомнений! Мари было ради чего стараться. Три года назад из нищей барышни, живущей благодеяниями деспотичных дальних родственников, она превратилась в графиню О-скую. Теперь, злодейски отравив мужа, она явилась свету богатой и свободной гранд-дамой. И, я не сомневаюсь, она скоро обретет полное счастье со своим возлюбленным Николя — или другим юным и смазливым охотником за приданым!..

ПРОШЕЛ ГОД. 2 ЯНВАРЯ 1841 ГОДА.

Из письма вдовы, графини Марии Николаевны

О-ской, другу своей юности Николаю К-ну,

адресовано из Москвы в полк:

Итак, минул ровно год со дня ужасной смерти моего Пашеньки. Так же, как тогда, сегодня морозно, солнечно, весело. Тройки с ряжеными носятся по улицам Москвы, всюду смех и восклицания… Вот и закончен мой формальный траур, однако душа моя не перестает скорбеть… Я обещала дать ответ тебе ровно через год после гибели Павла Ивановича. Я постараюсь быть честной пред тобой.

Ты умоляешь меня выйти за тебя замуж. Милый Николенька! Четыре года тому назад, когда я была почти ребенком, твоя любовь была для меня отрадой. Когда ты на коленях просил моей руки — один Бог знает, как мечтала я тогда быть с тобой! Как хотелось мне воскликнуть «да!» и какое напряжение душевных сил потребовалось, чтобы отказать тебе!.. Отказать — лишь во имя твоей семьи и той безграничной благодарности, которую я испытывала (и испытываю) ко всем вам — маменьке, сестрам, бабуленьке, покойному князю. Чувство долга оказалось тогда сильнее — но, боже мой, как же я страдала!..

Однако время проходит, и меняет мир, и меняет нас. Замужество с графом, от которого я сперва не ждала ничего для себя хорошего, лишь отвращения и покорности, было, как видится мне сейчас, самой счастливой порой моей жизни. Бесконечная ласковость и приязнь покойного Павла Ивановича, его достоинство, живой ум и доброе расположение духа поначалу внушили мне уважение, вскоре его сменила любовь. Мне нравились часы и дни, которые мы проводили вместе, когда он уезжал по делам, я хандрила, когда раздавался вдалеке колокольчик его тройки, я радовалась и бежала к нему навстречу… И если прибегнуть к поэтическому сравнению, мое давнее чувство к тебе я бы уподобила жаркому факелу, который на короткий миг осветил мое тягостное существование. Однако он, увы, померк в моих глазах в свете яркого, ровного и ясного солнца, которое осветило всю мою жизнь с графом.

Прости, Николенька! Прости! И сейчас я — опять! — не могу ответить тебе согласием. Ты скажешь: но ведь граф мертв — а жизнь продолжается. Да, мой Пашенька ушел от меня. Но я до сих пор помню его. Каждое утро я встречаю мыслью о нем. Каждый вечер я провожу в молитвах о его душе…

Но не только память о покойном графе мешает мне отдаться тебе. Я знаю: мое замужество, особенно с тобой, станет в глазах общественного мнения еще одним свидетельством моей вины. Да и ты будешь немедленно зачислен людской молвой в злодеи.

А ведь существование мое и без того ужасно. Слухи о том, что граф был отравлен и именно я подала ему смертельное снадобье, широко распространились в обществе. Не в силах долее оставаться в месте, где произошла трагедия, я переехала в Москву. Однако и сюда доползла ядовитая молва о преступнице, отравительнице Мари О-ской! Ко мне не делают визитов. Мною манкируют на балах. Многие в свете открыто отказываются принимать меня. Говорят, что по Москве даже распространяются подметные письма, в которых меня называют злодейкой. Дело дошло до того, что даже дворовые уже шепчутся за моею спиной и отказываются мне служить!

Ты вряд ли поймешь всю глубину моих страданий. Лишившаяся самого дорогого мне человека, оклеветанная, я нахожу спасение лишь в чтении Евангелия и молитвах. Ты пишешь, что сумеешь своей заботой и любовью исцелить мои раны. Нет! Я знаю: меня не сможет утешить ни один человек, ни один мужчина. Даже ты, Николенька.

Поэтому я приняла решение: удалиться от мирской жизни. Завтра, да, завтра я еду в Д*** пустынь. Мир был жесток и несправедлив ко мне — но я не держу на него зла. Испытания, обрушившиеся на меня, были необходимы. Они понадобились, чтобы я совершила правильный выбор. И я — выбрала. Выбрала не суету света, а свет души. И я буду молиться за этот мир, за всех вас — и за тебя, Николенька, конечно, тоже, как за одного из самых дорогих мне людей.

Свое имение и дома я распорядилась продать, средства, полученные от них, и состояние, доставшееся от графа и теперь нимало мне не нужное, велела разделить на три части. Первая и вторая отойдут, поровну, моим сестрам Елене и Ольге. Третью же часть я завещала передать твоей маменьке, княгине К-ной, в память о ее благосклонности и доброте. Надеюсь, эти деньги помогут вашей семье наладить расстроенные дела, а впоследствии устроить счастье моим названым сестрам Наташе и Соне — да и тебе, Николенька.

Прощай же! Прости за все.

Твоя Мари.

…Минуло более чем полтора века. Давно истлели в могилах косточки всех участников той давней святочной истории. Как же сложилась их судьба? Об этом мы можем судить по крупицам: из обрывочных слухов, темных преданий, дошедших к нам из позапрошлого века, и кратких записей в архивах.

Мария Николаевна О-ская постриглась в монахини под именем Марфа. Она провела свою жизнь в трудах и молитве, снискала уважение и любовь сестер и тихо угасла, с улыбкой на устах, на восемьдесят пятом году жизни, успев увидеть зарю столь несчастливого для России двадцатого века.

Князь Николай К-н в лето, последовавшее за своим вторым неудачным сватовством к Марии Николаевне, в августе 1841 года был убит в перестрелке с черкесами близ селения Ведено.

Обе его сестры, Соня и Наташа, вышли замуж и прожили, каждая, долгую и счастливую жизнь. Они обзавелись многочисленным потомством. Известно, например, что Соня скончалась в городе Харькове в 1891 году, в окружении четверых детей, одиннадцати внуков и одной правнучки. (Именно она, та самая правнучка Сони, стала, в свою очередь, нашей прабабушкой — через которую эта история дошла, почти через два века, до нас.)

Евгений Л-ской, полковой командир Николая, вскоре после гибели своего молодого друга вышел в отставку, женился на прехорошенькой вдовушке, осел в ее имении в Псковской губернии, хандрил, пытался писать мемуары, стрелял вальдшнепов и отдавал должное настойке, в приготовлении которой его супруга достигла истинного совершенства, — от нее и помер, в 1856-м, на сорок четвертом году жизни.

Елена, старшая сестра Марии Николаевны, получив от ушедшей в монастырь сестры гигантское состояние, неожиданно для всех вышла замуж за француза-учителя Лагранжа. Не успело шокированное общество осмыслить сие скандальное известие, как молодые уехали в Париж. С ними отбыла и сестра новобрачной Ольга.

Жизнь их во Франции сложилась, как сказывали, несчастливо. Лагранж пристрастился к игре и дурным женщинам. Он промотал большую часть состояния обеих сестер и через три года, преследуемый полицией, сбежал в Южную Америку, прихватив все драгоценности жены. Елена в расстройстве заболела горячкой. Доктора объявили, что надежды нет.

Елена на смертном одре причастилась. В последней своей исповеди она покаялась батюшке в самом тайном грехе своей жизни. Говорят, она написала покаянные письма и Софье, и Наташе К-ным. (Инокиня Марфа в своей обители в переписку не вступала.) Однако письма к сестрам до наших дней не дошли, и мы излагаем содержание последней исповеди Елены Лагранж своими словами, как передала нам его прабабушка.

…Я была влюблена в него как кошка. Давно и взаимно. Еще с тех пор, когда жила с сестрами в семействе К-ных, а Лагранж был нашим учителем.

Мы встречались с ним тайно. Никто не знал о нашей связи.

Потом — какой удар по нашей любви! — мы оказались с ним разлучены. Мария вышла замуж за графа О-ского. Нам, вслед за нею, пришлось переехать в дом адмирала.

Однако моя страсть к Лагранжу не угасала. Встречи наши, после того как мы с сестрами переместились в Никольское, стали редки. У Пьера не было повода делать нам визиты. Мне нечасто удавалось вырваться из дома. И тем сильнее крепло мое чувство. Я не владела собой…

Пьер говорил, что наша любовь обречена. Мы никогда не сможем быть вместе. Если только… Если только я не стану хозяйкой своей собственной судьбы. Лагранж исподволь внушал мне, сколь счастливо может перемениться наша жизнь, когда бы… Когда бы старый граф умер. «Твоя сестра никогда не забудет тебя и даст позволение на наш брак. И мы обеспечим свое счастье и вместе уедем», — говорил он мне.

Однако Павел Иванович был здоров и крепок. Его естественной кончины нам пришлось бы дожидаться долгие годы. И тогда Лагранж — клянусь, я была как в тумане! — стал убеждать меня отравить старого графа. Благо заморские яды имелись в избытке в шкапу Павла Иваныча в гостиной, а ключ к нему был легко доступен. Я отказывалась наотрез.

Но потом… Старый адмирал повелел нам всем после Крещения отправиться в Москву — с тем чтобы выдать нас с Ольгой замуж. Это означало неминуемую разлуку с любимым — навсегда. Сердце мое разрывалось от мысли, что мы расстанемся.

И тогда я согласилась действовать. Я была как в дурмане. Правда, я наотрез отказалась своей рукой влить в питие графа отраву. Я лишь пообещала Лагранжу добыть один из заветных пузырьков.

Чтобы предварительно проверить действие ядов, француз однажды тайно, покуда Павел Иванович вместе с Машей и Ольгой были на прогулке, проник в наш дом. Я сказалась больной, мы остались с ним наедине, и я передала возлюбленному несколько снадобий.

Впоследствии он испытал их и указал мне, какое из зелий даст немедленный, безболезненный результат, и смерть адмирала покажется всем естественной.

Именно Лагранж в тот святочный вечер убедил молодых К-ных и полковника отправиться, в виде ряженых, в наш дом.

Когда веселье было в разгаре, мой возлюбленный незаметно влил снадобье в стакан графу. Павел Иванович упал замертво. Это было ужасно!

Однако нас никто не заподозрил…

А Лагранж умело, подметными письмами, шепотками и наветами, убеждал общественное мнение, что виною смерти графа стала вдова, моя сестра Маша. Я тысячу раз готова была ей открыться. Однако меня удерживала любовь к Лагранжу — ведь в случае моего признания неминуемо пострадал бы и он.

В итоге Пьер с помощью интриг добился своей цели. Не в силах вынести позора, Мари удалилась в монастырь. Треть огромного состояния она оставила мне.

Наконец-то моя мечта сбылась! Мы с Лагранжем обвенчались и уехали в Париж…

Однако деньги и любовь, добытые ценою убийства и позора, не принесли мне счастья…

Ах, Маша, простит ли она меня?.. Умолите за меня сестру о прощении… Простите и вы, бедный Павел Иванович… Скоро, совсем скоро и я отправлюсь туда, где пребывает ваша душа…

Господи, прости и помилуй мя, грешницу…

Чужая тайна фаворита

Даже у гения бывают ошибки. И у президента. И у благотворителя. Давно известно: богачи раздают свои миллионы с единственной целью — замолить грехи.

Конечно, ошибки бывали и у меня — не гения, не правителя, не мецената. Обычного человека. Я не стану оправдываться. Просто задам вам вопрос. А вы сами были молодыми? И неужели никогда не теряли голову — от любви ли, от ненависти или потому, что элементарно перебрали со спиртным? И вас никогда не охватывало желание перевернуть этот мир, взорвать его скучные, мещанские устои? А возможно, вас предали, и вы мстили. Или, не выбирая средств, завоевывали чью-то любовь. Еще ведь бывают роковые случайности. Когда, допустим, вы за рулем, за окном темный вечер, и дождь со снегом, и на дороге слякоть, а вы устали и, конечно, даже не подумали протереть перед поездкой фары… И, скорее всего, вам повезет. А если нет? Если на ваше небрежение наложится еще одна случайность, роковая — какой-нибудь шустрый ребенок, которому лень дойти до пешеходного перехода? И все, готово. Да что рассказывать! Прокатитесь, ради интереса, до ближайшей к вашему дому колонии и увидите сами, сколько там обычных людей. Которым просто не повезло. Неудачливых водителей. Или врачей, кто поставил — не со зла! — неправильный диагноз. Или, скажем, бухгалтеров, чья единственная ошибка лишь в том, что они слишком доверяли начальникам…

Да и живем мы с вами отнюдь не в тихой, респектабельной Европе. Это у западников все незыблемо и стабильно. Люди по тридцать лет честно выплачивают кредит за дом и традиционно заканчивают жизнь в чистеньких, пахнущих розами приютах. В тех же самых, где когда-то доживали свой век их собственные родители. А у нас — то коммунизм, то перестройка. То путч, то кризис. И боги меняются кардинально: только что был Ленин, и все равны. А потом вдруг сразу: золотой телец, и если ты без денег, то подыхай, никого не волнует.

Случись сейчас Страшный суд, безгрешным не признают никого. Причем те, кто отбывает наказание по закону, окажутся не самыми страшными преступниками. В тюрьме сидят неудачники. Или глупцы. А грешившие расчетливо и обдуманно как раз преуспевают. И более всего успешны те, кто шел к своим целям напролом. Кто не оставлял свидетелей и не брал пленных.

Потому и я не собираюсь всю жизнь каяться из-за своего единственного, по глупости случившегося, проступка. Да, получилось подло. Да, пострадали люди. Но что наша жизнь, как не череда ошибок?..

* * *

Я предан своему хозяину безусловно.

Я принимаю, что шеф жесток, часто груб. Может вскипеть, накричать. Даже убить. Имеет право. Невозможно иначе — коли управляешь огромной империей, то в ней, как в любом государстве, достаточно и врагов, и вредителей, и просто лентяев.

Но даже у столь сильного, неординарного человека есть своя ахиллесова пята. Его сынок. Матвей. Вот уж кто полная противоположность отцу! Нерешительный, трусливый, подленький. Даже и выглядит, будто неродной: хлипкий, сутулый, близорукий. Только если шеф, несмотря на всю свою занятость, два раза в неделю обязательно качает мышцы в спортзале, то Матвейке подобного и в голову не приходит. Зачем? И без того вокруг вьется полно девчонок — из тех, кто наслышан о папочкиных богатствах и только и мечтает наложить на них свои цепкие лапки.

Я не вправе осуждать своего начальника, хотя, возможно, ему и следовало в свое время уделять сыну больше внимания. Заниматься с ребенком, пока тот рос, читать ему книжки, брать на футбол. Но когда твой день расписан по минутам с семи утра и вплоть до полуночи, трудно возиться еще и с ребенком. Да и Матвея, я думаю, никакие занятия с папой не спасли бы. Он порочный от самого рождения. Природная отбраковка, генетический сбой. Я начал вытаскивать его из разных передряг уже в школе. Прогулы, драки, мелкие кражи… А со старших классов — еще и выпивка, «травка», проблемы с девчонками… С ними у Матвейки никогда не получалось. Постоянно откупался от каких-то беременностей, менял номера мобильников, прятался по друзьям. А иногда и вовсе просил, чтобы его очередную соплюшку выгнал я. Начальник охраны отца…

Шеф, умный человек, конечно, понимал, что за ничтожество на самом деле его сын. Но никогда не отступался от Матвея. Даже когда тот, залив глаза, сбил на отцовской машине пешехода. Или, тоже спьяну, перебил витрины в роскошном бутике. Скольких моему боссу это стоило нервов, и седых волос, и денег, конечно… Но что поделаешь: голос крови. Родной сын. Не наплюешь, на зону не сбагришь.

И даже последним — самым последним! — желанием шефа было не сохранить и приумножить империю, но отомстить за сына. За никчемного, не сделавшего за всю свою жизнь ни единого доброго дела Матвейку.

А воля шефа, даже если я с ней не согласен, для меня закон.

* * *

Сидеть бы Полине всю жизнь в серых мышках, да случай помог. Или не случай, а то, что она с людьми умела ладить? Всегда и выслушает, и посочувствует человеку искренне, от души. И никогда ничьих секретов не выдавала.

Чужая тайна в итоге ее и вывела — из полной безвестности в круг влиятельных и богатых. Даже не пришлось никого предавать или подсиживать, все как-то само собой сложилось и завертелось, быстро, словно снежный ком…

Началось все с того, что на своей прежней скучной работе Полина подружилась с Анастасией. Хотя Настя по всем статьям в подруги ей не годилась. На десять лет старше, из богатой семьи в отличие от самой Поли, замужняя, да еще и заместитель директора. То есть — непосредственная начальница. Дружить с шефиней — путь скользкий, в жизни полно примеров, когда недавних фаворитов выгоняют с волчьим билетом. Но то ли Полине начальница попалась порядочная, то ли она сама вела себя безупречно. Несмотря на приятельские отношения, приказы Анастасии Евгеньевны исполняла беспрекословно, ни разу с работы не отпросилась, больничного не взяла. А главное, всегда держала при себе секреты, что порой поведывала ей леди-босс.

Не какие-то особо страшные, конечно. Ну, муж — самодур и ревнивец… Родители — зануды… Сестра — выпивоха… Главная же беда начальницы заключалась в том, что у нее никак не получалось завести ребенка. Вроде и никаких особых диагнозов, и врачи ее наблюдали самые лучшие, но только уже тридцать семь, а результата никакого, и с каждым месяцем шансов все меньше.

И хотя сама Полина о детях совершенно не мечтала (да и глупо о них мечтать, когда еще молода, а мужа нет и не предвидится), шефиню всегда выслушивала внимательно. Сочувствовала. Подсказывала. Пусть не особо в теме, но голова-то на плечах есть! И особенно поддерживала начальницу в те моменты, когда та совсем уже готова была сдаться и с надрывом в голосе убеждала Полину (а главное, саму себя) в том, что обойдется она и без ребенка, раз всевышний не дает…

А Полина Анастасии Евгеньевне всегда возражала. Ладно бы та какой-то совсем больной или неспособной к зачатию была. Но зачем опускать руки, если еще не все пути испробованы и медицина развивается с каждым днем? Хочешь дитя — так борись за него!

Полина и натолкнула начальницу на идею: коли не выходит родить самой — нанять суррогатную мать.

— А что такого, Анастасия Евгеньевна? Денег у вас с мужем, к счастью, хватает. Ребенок генетически будет ваш. К тому же удобно: не надо живот огромный таскать и всякую полезную пищу есть. Да и курить можно не бросать, и рожать не придется… Были б у меня возможности, как у вас, я бы и безо всякого диагноза себе суррогатную мать взяла. Просто так. Чтобы самой не мучиться.

Сначала шефиня от нее просто отмахивалась, продолжала стараться сама. Потом начала прислушиваться, собирать информацию в Интернете, а еще спустя пару месяцев позвала Полину в ресторан для серьезного разговора. Заказала дорогущий коньяк, а когда махнули по первой, торжественно и тихо произнесла:

— Поздравь меня, Полечка. Я беременна. — Осушила еще одну рюмку, грустно усмехнулась и добавила: — То есть не совсем я, конечно…

Далее последовал рассказ о множестве анализов, манипуляций и процедур (Полина выслушала единым духом, хотя почти ничего не поняла.) Многократно повторяемые просьбы, чтоб никому, ни при каких обстоятельствах ни слова. А потом шефиня вдруг произнесла, строго, словно они не в ресторане, а в офисе:

— И еще. Мне твоя помощь нужна. Не по твоей специальности, конечно, но больше мне обратиться не к кому.

Полина обратилась в слух, а начальница продолжила:

— Ты, я давно убедилась, человек надежный. И располагать к себе умеешь, как никто. Познакомься, пожалуйста, с моей, — начальница слегка запнулась, — так сказать, мамашей. Подружись с ней, если получится, а у тебя получится, я уверена. И последи. А потом мне все расскажешь.

— Расскажу? О чем? — не поняла Полина.

— Да как ведет она себя. Не выпивает ли? Не курит? А то ведь девица молодая, ветер в голове, и ребенок чужой — что его беречь?..

— Я попробую, конечно… — растерялась Полина. — Но что делать, если она, та женщина, не захочет?

И тут уж начальница показала, кто здесь главный. Брови слетелись к переносице, голос окончательно заледенел:

— А ты сделай так, чтоб захотела. Считай это командировкой. Очень ответственной.

И поведала Полине свой план: она ее вроде как своей домработницей нанимает, на два раза в неделю. Но только задача будет — не убирать, а беременную девчонку пасти, благо та в квартире у начальницы живет, в гостевой комнате. Выслушивать все ее жалобы и докладывать обо всех прегрешениях.

Задание начальницы Полину, разумеется, огорошило. Хотя, если посмотреть: новая работа никак не скучнее, чем ее офисные обязанности. А зарплату Анастасия даже и прибавить пообещала. Вдобавок приятно, что во всей фирме никто ни о чем даже не догадывается, а ей такое доверие…

И девушка внимательно взглянула на светящуюся от радости шефиню:

— А вы не боитесь, Анастасия Евгеньевна, что я вас подведу?..

— Боюсь, — не стала отрицать та. — Но других кандидатов все равно нет. Любой — кроме тебя — может выдать. Сама представляешь, какие могут начаться сплетни, при моем-то статусе… А так — родила и родила.

— А как же… ну, животик, роддом и все такое? — заинтересовалась Поля.

— Не проблема, — отмахнулась начальница. — Буду имитировать беременность, это несложно. Месяцев с трех — свободная одежда, а потом — в специальное ателье. Есть в Москве такое, где накладные животы делают — от совсем маленьких до огромных.

— Но я… я ведь совсем ничего не понимаю в беременности… — прошептала Полина.

— Дело нехитрое. И вообще: сама меня на эту идею натолкнула — вот теперь и расхлебывай, — улыбнулась Анастасия Евгеньевна. — Вопрос все равно уже решен. Завтра с утра вместо работы поедешь ко мне домой.

Вот так жизнь и столкнула с молодой украиночкой, веселушкой и хохотушкой Аллочкой.

…Сначала девчонка с новой якобы домработницей держала себя напряженно. Когда столкнулись в первый раз в кухне, отпрянула испуганно, пролепетала:

— Я… я сейчас уйду. Я только водички попить.

А Поля (одетая, как и положено домработнице, в старые джинсы и линялую футболку) лишь фыркнула:

— Да делай что хочешь! Только под ногами не путайся, я сейчас пол мыть буду…

Хотя и говорила шефиня, что на самом деле убирать не надо — Полина по-своему решила. Глупо сложа руки сидеть — хохлушка ведь что-то заподозрить может, если она просто бездельничать будет! Да и к домашней работе Полина привычная. Давно для себя открыла: если пол месяц не моется — потом его и не ототрешь, грязь намертво въестся. Поэтому в собственной квартире порядок наводила регулярно. Не сломается, если и у начальницы уберет — за офисную-то зарплату!

…В первый день особо не пообщались — украиночка схватила бутылку с минералкой и заперлась в своей комнате. Даже пообедать не вышла. Поля отметила, что не самое умное поведение: сидеть целый день в духоте, перед телевизором, да еще и голодной. Но начальнице пока что ничего не сказала. Наоборот, похвалила Аллочку: «Молодец девчонка. Такая серьезная, аккуратная, ответственная…»

И уже в следующий Полинин приход беременная хохлушка предложила ей кофе: «Хозяйка не разрешает, говорит, нельзя, но я без кофеина не могу. Пришлось за свои деньги покупать. И прятать в чемодане…»

— Подожди, я не поняла, — прикинулась дурочкой Полина. — А почему тебе кофе-то нельзя?

— Да я ж для Анастасии Евгеньевны ребенка ношу, — мгновенно раскололась девчонка.

Сболтнула и только потом испуганно залепетала:

— Ой, только ты не выдавай хозяйке, что я тебе сказала… Она вообще-то просила, чтоб я — ни слова…

— Да не скажу я! — хмыкнула Полина. — Я ж, как и ты, наемный работник. Тоже на Настю пашу. Зачем нам друг друга подводить? — И прикинулась дурочкой: — Но я не поняла, объясни. Ты, в смысле, своего ребенка родишь и потом Анастасии отдашь?..

— Вот темнота! — всплеснула руками хохлушка. — Зачем ей мой-то ребенок нужен? Нет. Я у них с мужем вроде как живой инкубатор. Ребенка в пробирке зачали, а подсадили мне. А чего — деньги есть, почему бы не заплатить, чтоб за тебя с брюхом потаскались? Я Настену прекрасно понимаю. Думаешь, приятно, когда тошнит, и ноги отекают, и все лицо в пятнах?.. Да еще и рожать, бррр… Я после первых родов неделю в реанимации провалялась.

— Чудеса… — вздохнула Полина. — Никогда не слышала, что можно нанять кого-то, чтоб тебе ребенка выносили…

— Да откуда тебе слышать? — снисходительно хмыкнула Аллочка. — Ты, как и я, уборщица, черная кость. Это только буржуи с жира бесятся.

— Слушай, а много за такое платят? — заинтересовалась Полина. — Может, мне тоже наняться?..

— Да гроши платят, — отмахнулась украиночка. — Даже квартиры нормальной не купишь. Причем не в Москве — на Украине. А гонору, придирок всяких — выше крыши. Вон, последняя фенька: Настька требует, чтоб я каждый день по два часа гуляла! Типа чтобы ребенку кислород поступал. Больно надо мне! По этой вашей Москве бродить, да еще и без копейки в кармане!..

— Ну, и не гуляй, — пожала плечами Полина. — Хозяйка ведь все равно не узнает.

— А если консьержка заложит, что я дома весь день сижу? — вздохнула Аллочка.

Полина задумалась. А потом предложила:

— А ты знаешь, что сделай? Я тут в газете вычитала: в Америке сейчас теория, что ребенок еще в пузе должен к прекрасному привыкать. Ну там классику слушать, на картины смотреть. Вот и скажи своей хозяйке: пусть она тебе денег выделит, на музеи там, на консерваторию. Ты вроде как будешь это ее отродье… одухотворять, вот. А на самом деле никто ж на симфонии ходить не заставляет. Программки читай или журнал «Досуг», чтоб не попасться, если спросит. А деньги себе оставляй.

— Слушай, отличная идея! — загорелась хохлушка. — Только, может, лучше попроситься, чтоб в Египет отправила? Морские ванны разве не полезно?..

— Не согласится, — покачала головой Полина. — Лучше не рискуй.

— А чего? — упорствовала Аллочка. — Чем морской пейзаж хуже консерватории?

— Ну, во-первых, перелет, — начала загибать пальцы Полина. — Новая еда непривычная. Врачей опять же нет поблизости… Да и к тому же попросишь консерваторию — тут уж начальница точно поверит, что ты о ребенке ее печешься. А скажешь, что на море хочешь — решит, что лично ты оборзела…

— Да, правда, — вздохнула девица. И с интересом взглянула на Полину: — А ты молодец, башка варит, что надо! И чего в домработницах паришься?..

— Образования нет, квартиры нет, родители болеют, — быстренько соврала Полина.

…А начальнице по-прежнему продолжала говорить, что суррогатная мать ведет себя правильно, ребенка бережет и никаких нареканий не возникает. Но выгораживала Аллочку не по доброте душевной, конечно. Просто считала: если уж обвинять — то с серьезными к тому основаниями. А пока что Аллу можно было упрекнуть лишь в том, что та не слишком умна. Но ведь суррогатной матери и необязательно быть Бисмарком — ее гены ребенку не передаются…

И Полина продолжала два раза в неделю прибираться в квартире шефини — и обязательно при этом болтала с беременной. Она теперь уже сама к Полине бежала, едва та на пороге появлялась. Скучно ей было в пустой квартире сидеть, да и права начальница — Поля действительно умела располагать к себе людей.

За месяц почти подружились — и выпивали вместе (Полина потом обязательно напоминала Алле, что нужно зажевать «антиполицаем»), и покуривали на балконе (всегда присев за перилами, чтобы не приметили соседи), и косточки начальнице перемывали, причем говорила, разумеется, Алла, а верная себе Поля лишь слушала да кивала…

И в какой-то момент Аллочка стала доверять ей до такой степени, что поделилась своими планами. Якобы она точно знает: никакого права на ребенка, который родится, у начальницы нет. И в роддоме можно не писать, как договорились, отказную, а заявить, что она оставляет новорожденного себе. Но на самом деле не оставлять, конечно («Зачем мне лишний рот, да еще и чужой?»), а просто выбить под это дело солидную прибавку к гонорару…

— Идея неплохая, — осторожно произнесла Полина. — А Настена точно заплатит?..

— Куда денется? — хмыкнула в ответ нахалка. — Уже всем о беременности, вроде как собственной, раструбила, штаны на резинке носит. Заплатит, да еще и рада будет, что легко отделалась! А я хотя бы квартиру куплю человеческую!

…Но Полина даже и после этого откровения начальнице доносить не спешила. Неделю целыми ночами сидела в Интернете, читала законы, общалась на форумах… И поняла, что хохлушка абсолютно в своем праве. В России кто родил — тот и мать, даже экспертиза ДНК делу помочь не может. Потому что никто не заставит Аллочку на эту экспертизу идти, если она сама не захочет.

И нельзя сказать, что Полина в сложившейся ситуации сочувствовала исключительно Анастасии. Наемную мамашу тоже можно было понять: платила той шефиня и правда копейки, да еще и придирками изводила… А нагрузка на организм серьезная. Да и морально тяжело. Как ни бахвалится хохлушка, что ей на чужого ребенка плевать, но ведь привыкаешь, когда тот долгими месяцами в животе толкается. А когда родится — даже обнять не дадут. Забирай свои несколько тысяч долларов — и пошла вон.

В общем, и Настя, и Алла — обе по-своему правы. Только каждая считает, что ее прав больше. И отношения никак не урегулировать.

Тогда Полина, вспомнив краткий курс юриспруденции, что давали в ее институте, и на полную катушку включив здравый смысл, составила проект контракта. Я, такая-то (именуемая в дальнейшем заказчик), обязуюсь сделать то-то и то-то. Заплатить — сначала аванс, потом гарантированный ежемесячный платеж, а основную сумму — лишь по факту не родов, но отказной на ребенка. Я, исполнитель, гарантирую се-то и се-то… Не употреблять спиртные напитки, не курить, не препятствовать оформлению свидетельства о рождении на чужое имя, не разглашать тайны. Каждый доказанный факт нарушения того или иного обязательства влечет наложение штрафа.

А потом предъявила договор своей начальнице.

Та прочитала и схватилась за голову:

— Алка что, курит?.. И пьет? С моим ребенком в животе?..

— Ничего этого она не делает, — твердо произнесла Полина. — Но если захочет — будет. И вы на нее только накричать и вправе, а это не поможет. И вообще, я удивляюсь: вы — цивилизованный человек и специалист блестящий, а в своем личном — и очень важном деле! — идете наобум…

— Да, Полина, — вскинула на нее просветленный взор шефиня. — Не ошиблась я в тебе. Ты действительно не глупа… Хочешь, я заплачу тебе за этот контракт? По ставке наших юристов из консалтинга?

— Не откажусь, — улыбнулась в ответ девушка. Она знала, что юристы из консалтингового агентства драли с их фирмы три шкуры.

Поля пока что не стала говорить начальнице о своих планах. Дождаться, пока наследник (или наследница) Анастасии Евгеньевны появится на свет, а потом уволиться и зарегистрировать собственную фирму. И станет ее фирма оказывать услуги по суррогатному материнству. Сопровождать весь процесс — от подбора суррогатной матери до оформления свидетельства о рождении. Ничего подобного в стране — на данный момент — и близко нет. И большого начального капитала не требуется — только офис снять, да и все. Даже лицензию получать не надо.

А в том, что клиентов у нее будет немало, Полина не сомневалась.

Бесплодных пар в России десятки тысяч. А помочь им и некому.

* * *

Начинала Полина с комнатухи в полуподвале. А теперь, пять лет спустя, принимала клиентов в солидном офисе. Все, как положено: несколько комнат, самый центр города, евроремонт, компьютеры, умиротворяющие золотые рыбки в аквариуме. В штате состоят и бухгалтер, и секретари, и менеджеры. А еще врачи, юристы, даже психолог.

Для того чтобы появились первые клиенты, Полине хватило нескольких отзывов в Интернете. Их по собственной инициативе оставила ее первая клиентка, Анастасия Евгеньевна. Анонимно поведала на детских сайтах свою историю и дала Полине самые лестные аттестации: честная, исполнительная, ответственная и берет совсем недорого…

И уже на следующий день в ее фирму начали звонить. В основном, конечно, беспокоили любопытные, сумасшедшие, воинствующие православные и обычные хамы. Но последовало и несколько запросов от потенциальных родителей. А уж кандидаток в суррогатные матери оказалось столько, что впору конкурс объявлять.

Полина его и объявила. Девчонок, желавших вынашивать чужую беременность, сначала расспрашивала по телефону, а на собеседование вызывала едва ли одну из пяти. Неадекватных, откровенно глупых, тех, кто старше тридцати пяти или прежде никогда не рожал, отсеивала сразу. Да и в дальнейшем проводила отбор куда как тщательно: требовала принести справки о несудимости, заставляла сдавать анализы… И даже тех, кто по всем статьям вроде бы подходил, иногда отбраковывала. Без объяснения причин. Лишь потому, что интуиция подсказывала: ненадежный человек. Пока все хорошо — сладкий. А пойди что не так — подведет и предаст. Собственному шестому чувству Полина доверяла абсолютно. Лучше уж перестраховаться, чем потом, когда пути назад уже не будет, подставить и биологических родителей, и себя.

Она и с заказчиками (хотя тех на первых порах не так много было) вела себя придирчиво. Хотя, казалось бы, зачем отказывать, если люди хотят ребенка и при этом у них имеются деньги?.. Но только среди бездетных пар (или одиноких женщин) тоже всякие попадались. И откровенные истерички, и обманщики, а иногда просто чудаки. Пришла однажды семейка: парню лет двадцать пять, девице и того меньше. Оба абсолютно здоровы, но туда же — суррогатную маму им подавай. Потому что девчонке, видите ли, фигуру жаль портить. Ну, а мальчику не хочется, чтоб у супруги характер изменился: беременные — они ведь такие капризные!.. Да и в ночные клубы с животом не походишь, и «травки» не курнешь. Вот и решили: ребеночка в пробирке зачать, пересадить другой женщине, чтобы выносила, а потом получить готового… И очень обиделись на Полину, когда она им отказала. Девица все возмущалась: «Не понимаю, в чем проблема? Мы — заказчики, платим деньги. А вы исполнитель, вот и работайте!»

Но Поля была твердо уверена: суррогатное материнство — слишком тонкая материя. Стандартные отношения «заказчик — исполнитель» тут не сработают. Ведь вся их команда — бездетная пара, наемная мать и она, Полина, — не просто какой-то товар совместно производят вроде машины или чипсов. А говоря красиво, новую жизнь на планету приносят. И перед этим новым человеком в ответе.

…Тем более что царил в области суррогатного материнства полный хаос. Никаких законов, никаких толковых консультантов — обманщики и шарлатаны не в счет. Поиск и все взаимоотношения с суррогатной матерью — исключительно проблема родителей. Те и решали ее в меру собственного разумения. Чаще всего на роль живого инкубатора выбирали тех, кто подешевле. В клинику, ребенка подсаживать, например, приводили совсем юных цыганок — те клятвенно обещали выносить чужого младенца всего-то за пятьсот баксов. Одна пара вообще немую едва не наняла — та и просила дешево, и болтать уж точно не будет. А девиц с психическими отклонениями еще чаще притаскивали. Биологические родители как рассуждали: ну и подумаешь, что у суррогатной матери с головой не все в порядке! Зато выносит им ребенка, а сама и не поймет толком ничего…

Девчонки же, кто соглашался на подобную работу, тоже совсем дремучими оказывались. Почти все, например, о зачатии в пробирке даже представления не имели. Считали, что для начала им придется переспать с чужим мужем. И еще все поголовно боялись, что их не только ребенка заставят выносить, но «на органы» разберут. А одна мадам вообще несусветную сумму гонорара заломила. Когда же Полина очень спокойно поинтересовалась, почему женщина столь высоко себя ценит, та возмущенно ответила:

— Плата за риск! Откуда я знаю, кого вы мне там подсадите? Может, какое-нибудь чудище о трех головах родится… Родители откажутся, а мне потом корми.

И приходилось, прежде чем начать работать с очередной командой, всегда проводить подробный ликбез. Рассказывать, что ничего чудовищного в суррогатном материнстве нет, что на Западе это давно опробованная и самая обычная практика. И обязательно внушать паре-заказчику: женщина, носящая их дитя, — не просто наемный работник. Если ее дергать, унижать, постоянно «ставить на место» — это и на ребенке скажется. Появится на свет в лучшем случае нервным, а то и с каким-нибудь более серьезным диагнозом.

Полина не менее плотно и с «инкубаторами» работала. Те ведь тоже иногда заносились, строили из себя вершителей судеб: мол, без меня бы остаться заказчикам на всю жизнь бездетными, а я — их спасительница… И капризничали частенько, как обычным беременным и не снилось: то им ананасы в сливках подавай, то «Бентли Континенталь». Чего б не разжиться: раз деньги у людей есть, а ребенок их пока что в чужой власти…

И Полина все подобные и десятки других разногласий успешно разруливала. Прилагала все силы, чтобы ни на одном из этапов не случилось никаких закавык. Прикармливала персонал в роддомах. Чтобы в справке о рождении обязательно указали: биологическими родителями ребенка являются другие люди. Договаривалась с загсами — чтобы заказчики без проблем могли оформить ребенка на себя…

Сотрудники медицинских клиник, где делали оплодотворение в пробирке, со временем поняли, что упустили золотую жилу. Начали сами предлагать клиентам суррогатных мамашек… Выбор, конечно, не сравнить с тем, что у Полины, и женщины часто не образцовые, но заработать-то всем хотелось! Так что еще и в клиниках приходилось приплачивать, чтоб те не навязывали биородителям собственную кандидатуру…

Но, несмотря на все траты, бизнес оставался выгодным. Правда, Полина особо не зарывалась. Считала, что несколько тысяч долларов чистой прибыли с пары — достаточно разумный гонорар за ее услуги.

И еще — она никогда не тратилась на рекламу.

Причин на то было несколько. Во-первых, Полина свято верила: качественная услуга себя продаст сама. Во-вторых, не хотелось, чтоб ее бизнесом заинтересовались бандиты. Да и еще один момент существовал… Полине категорически, ни под каким видом, нельзя было светиться . К тому у нее были весьма серьезные основания. И она всегда твердо говорила осаждавшим ее журналистам: писать о ней не нужно, человек она не публичный, предпочитает тихо себе работать, и точка.

Не то что совсем в подполье ушла, конечно. Иногда делала исключения для серьезных изданий или когда видела, что журналист не просто за жареными фактами охотится, а хотя бы немного разбирается в теме. И от всевозможных выставок, конференций и тусовок полностью устраниться не получалось. И с докладами выступала. Потому что, если откажется она, профессионал, позовут другого. И про юридические и психологические аспекты суррогатного материнства с высокой трибуны будет рассуждать дилетант. А ведь на эту тему и так разных слухов и домыслов существует вагон и маленькая тележка…

Хотя чего особенного или страшного в ее бизнесе? Кто не может нарисовать портрет сам — заказывает его художнику, кто не в состоянии зачать ребенка — нанимает суррогатную мать.

Но однажды… Ей позвонили с Центрального телевидения. И буквально умолили выступить экспертом в популярнейшем ток-шоу… «Вы — единственная, кто разбирается в теме! Пожалуйста, умоляем, просим!..»

Да еще и клялись: после передачи — которая выйдет в прайм-тайм! — клиенты к ней валом повалят, со всей страны. А клиент для любого бизнесмена — это святое.

И Полина сдалась.

Первый в ее жизни телеэфир прошел блестяще. Как ни пытался противный ведущий свернуть разговор на детей-мутантов и суррогатных матерей — похитительниц, Полина твердо держалась своей линии. Что в любом бизнесе, конечно, есть свои подводные камни, но ее работа столь же естественна, как любая другая. А со стороны журналистов преступно и глупо кормить людей фантастическими историями, которые не имеют ничего общего с реальностью…

Едва передача вышла в эфир, телефоны в ее офисе просто взорвались. Не наврали редакторы: народ повалил валом. Работу получили даже те кандидатки в сурмамы, которых Полина всегда предлагала в последнюю очередь… А девушка, измученная бесконечным потоком клиентов, поняла, что ей обязательно надо расширять штат и искать себе толкового заместителя… И даже немного загордилась: такой успех всего-то за пять лет, у человека без опыта, без связей, начинавшего абсолютно с нуля!.. Надо будет себя, любимую, хоть как-то вознаградить. Допустим, поездкой куда-нибудь на Карибы. Вот чуть-чуть завал на работе разгребет — и сразу отправится в теплые края.

…Однако катастрофа разразилась прежде, чем Полина успела выбрать себе тур.

* * *

Эта девочка была безупречной.

Он понял это еще тогда, четырнадцать лет назад. Хотя на первый взгляд в ней совершенно не было ничего особенного. В меру симпатичная, достаточно стройная, как и положено слабому полу, неумолчно чирикает, хихикает и млеет от комплиментов. Такие всегда учатся в институтах, причем поступают, где конкурс пониже или куда посоветует мама. На каждом углу кричат, что ненавидят кухонное рабство, но при этом только и ждут, чтобы поскорее выскочить замуж и варить кормильцу борщи. И, конечно, постоянно мечтают — кто о чем, но всегда о нереальном. Встретить принца, научиться водить машину не хуже Шумахера, обрести обязательные девяносто-шестьдесят-девяносто, прикупить необитаемый островок на Мальдивском архипелаге…

И все со временем успокаиваются. Превращаются в скучающих жен. Или в неплохой, старательный офисный планктон.

Эта девушка на первый взгляд была одной из многих. Только иногда проглядывало в ней что-то, открывалось взгляду на доли секунды, словно проблеск солнца в ненастный день… Недюжинная сила, острый ум, железная хватка. Случись война — такая не станет отсиживаться в тылу. Напала смертельная болезнь — испробует абсолютно все методы и, может быть, даже поправится. Ну, а если все будет течь тихо-мирно — то так и останется обычной, одной из миллионов, цыпочкой. Которые в молодости чудят, после института начинают неумолимо толстеть, а в сорок лет не сомневаются, что лучшие годы уже позади…

…Они познакомились, как и положено студентам, в кафе. Девчонки — она и ее подружка — попивали кофе, ели одно на двоих мороженое и изо всех делали вид, что заняты исключительно беседой между собой. Сами же то и дело окидывали помещение нарочито рассеянным взглядом. И, конечно, сразу приметили их с братом. Ничего удивительного, девушки всегда обращали на них, стильно одетых, с накачанными мышцами, высоких и статных, внимание. И главное, братья похожи были друг на друга как две капли воды. Денис и Георгий. Или, если угодно, Дэн и Жорж. Мама звала их «мои варвары-разрушители». В детстве мальчишки постоянно дрались и при этом обожали друг друга. В юности — раз, наверно, сто — «порывали отношения раз и навсегда». Но хотя и воевали, а девушек клеили только вместе. Потому что гораздо успешнее получалось, чем в одиночку. И малышки довольны — можно не завидовать, что подружке более симпатичный достался. И они с братом тоже никогда не спорили, кому с какой ворковать. Брат, Жорик, всегда выбирал худосочных блондинок. Чтобы ноги от ушей и обязательно огромные голубые глазки. А ему, Денису, больше нравились девчонки обычные. Без особых, как говорится, примет — единственное требование, чтобы уж не совсем крокодил. Но обязательно с изюминкой.

И в этой он изюминку разглядел сразу. В ее взгляде — одновременно и ищущем, и презрительном. И шепнул брату:

— Столик в углу. Берем?..

Уже через четверть часа молодые люди болтали, словно добрые друзья. Обычное на первый взгляд дело. Молодые люди кадрят девчонок. Москвичек. Студенток. Симпатяг. Весна, вечер, музыка, пиво… И жизнь запросто могла повернуться так, что у кого-то из них вспыхнул бы серьезный роман. А может быть, и у обоих сразу. И дело даже дошло бы до свадьбы, и пожениться, к всеобщему умилению, они с Жоркой могли бы в один день.

Но жизнь — к сожалению или к счастью — пошла совсем по иной колее. И он навсегда оборвал все отношения с этой девушкой. И никогда уже не сможет вот так, запросто, ходить с ней в кафе. Перебрасываться шутками. Ловить на себе ее взгляд, брошенный украдкой…

В этом нет ничего ни плохого, ни хорошего. Получилось ровно так, как получилось, и глупо теперь, спустя годы, жалеть об упущенных возможностях. С ней покончено. Навсегда. Единственное право, которое оставил себе Денис: следить за ее судьбой. Осторожно. Никак не давая о себе знать. С его возможностями — особенно нынешними — это оказалось совсем не сложно.

…Очень долго ему казалось, что он в ней просто ошибся. Или же изюминка, что мерещилась в этом юном создании, навсегда осталась глубоко скрытой.

Полина, как и следовало ожидать, закончила институт — диплом оказался без троек. Устроилась на работу — обычным менеджером. Карьеры не делала. Замуж не вышла. А потом вдруг: фирма Полины Брагиной!.. Эксклюзивные услуги!.. Исполнение вашей мечты!..

Когда Денису доложили, что тихая Полечка вдруг полезла в суррогатное материнство, он едва не расхохотался. У него, конечно, много было знакомых девчонок с чудинкой, но Полина, пожалуй, переплюнула всех. А оригинальнее занятия не нашлось? Еще бы страусиные яйца продавать взялась. Интересно, за какое время ее сожрут?

Однако девочка на удивление упорно и тихо делала свое дело. Начинала с жалкой комнатухи в полуподвале и невнятных объявлений в Интернете, а за пять лет стала практически монополистом. По крайней мере, когда его знакомые — очень богатые и очень требовательные люди — искали в помощь бесплодной дочери суррогатную мать, они обратились именно к его старинной знакомой!

И ведь мало того, что эта умница абсолютно из ничего построила прибыльный бизнес! Еще и понимала, что высовываться ей нельзя. Интервью давала редко, на телевидении не бывала, фотографии в прессе не появлялись. Даже доклады если и делала, то лишь на закрытых конференциях.

И только совсем недавно не удержалась. Полезла зачем-то в это дурацкое ток-шоу… Неужели расслабилась? Поверила, что, раз прошло столько лет, ей уже ничего не грозит?..

Он даже не удержался, послал ей эсэмэску с одноразового номера. Одно только слово: «ЗРЯ».

Мальчишество, конечно, и глупость. А главное, поздно уже упрекать. И бесполезно. Знай Денис о ее планах раньше — приложил бы все силы, чтобы передачу сняли с эфира. Сейчас же оставалось только надеяться, что пронесет. Хотя, когда играешь со столь серьезным противником, повезти не может по определению.

И он, конечно, оказался прав: Полина проиграла.

* * *

За пять лет работы Поля много раз убеждалась: суррогатная мать ни в коем случае не должна жить вместе со своими работодателями. Слишком тесный возникает контакт между чужими, в общем-то, людьми. Слишком много поводов для взаимного недовольства. Посторонняя женщина в доме, со своими устоявшимися привычками, да еще и с причудами, свойственными беременности, быстро начинает раздражать хозяев. Наемной мамашке тоже несладко. Биородителям только дай волю. Так, одни заставляют все время лежать, другие, наоборот, где-то вычитают, что будущая мама должна ежедневно проходить по пять километров…

И куда селить женщин?

Гостиницы, разумеется, не подходили — дорого, да и соблазны в виде симпатичных командированных и ресторанов. Отдельная квартира — тоже палка о двух концах. Сколько ни прописывай в контракте, а девицы постоянно норовили наприглашать полный дом гостей. То подружки, которым негде остановиться в Москве, то их собственные дети, которым обязательно нужно показать столицу. Против детей, может, возражать грех, но ведь мамашки-то постоянно их тискают, на руки берут. Получается, поднимают тяжести — прямая угроза беременности.

В итоге Полина пришла к тому, что всего выгоднее и безопаснее снимать для своих подопечных большие квартиры. На четыре-пять комнат, с просторной кухней. У каждой — собственная территория, но в то же время все друг у друга на глазах. И если двое мамашек еще могут сговориться и покрывать грешки друг друга, но когда женщин больше трех — заговора не получится. И если от кого-то из суррогатных мамочек вчера попахивало пивком, на следующий день Полине об этом обязательно докладывали соседки-доброжелательницы.

Даже когда никаких тревожных звонков не поступало, она все равно постоянно проверяла женщин. Почти ежедневно. Беседовала с каждой, выслушивала жалобы. Всегда знала, когда и кого нужно подбодрить, а кого, наоборот, припугнуть.

Вот и в тот день решила с самого утра навестить одну из таких квартир. То была просторная «четырешка» в Перове. Светлая, чистая, только что после ремонта, рядом с парком. Жили в квартире четверо дам. Одна уже была беременной, вторая готовилась принять в свое лоно чужого младенца, еще две только познакомились с потенциальными родителями и ждали их окончательного решения. Вот ради этих, начинающих, Полина в основном и ехала. Потому что это самый проблемный контингент. Живут девицы в хороших условиях, на всем готовом, Москва со всеми ее мифическими возможностями вот она, рядом. Такие часто в последний момент с крючка срывались. Вдруг заявляли, что передумали, и шли — кто в продавщицы, а кто в содержанки. И пусть работа уже проведена, деньги потрачены — насильно ведь чужой эмбрион не подсадишь… Оставалось лишь ежедневно беседовать с женщинами, мягко и настойчиво убеждать их, что жить в хорошей квартире, нормально питаться, да еще и получить в итоге хорошие деньги можно только под ее, Полины, началом. А истории про провинциалок, без образования и без связей, которые вдруг преуспели в столице, — не более чем красивые сказки.

…Но сегодня, едва Полина въехала на своем «мини» во двор, она сразу поняла: что-то случилось. У дома припаркованы несколько карет «Скорой помощи» и милицейских машин. Колышется взволнованная толпа. Дрожат в воздухе обрывки фраз: «Убили!.. Всех!..»

Хотя в подъезде сталинской пятиэтажки располагалось пятнадцать квартир, Полина сразу почувствовала: беда случилась именно в той, куда спешила она.

А разговор с мрачным милицейским майором лишь подтвердил самые худшие опасения.

Ранним утром, пока двор еще спал, в квартиру, где жили женщины, позвонили. Одна из соседок слышала, как щелкнул дверной замок, распахнулась дверь, а через секунду прогремели выстрелы. Их, в общей сложности, было двенадцать, две обоймы… Соседушка, конечно, страшно перепугалась и растерялась. Не то что помочь — даже немедленно позвонить в милицию не собралась. Все четыре женщины погибли на месте. Любопытная соседка успела увидеть, как из подъезда выбежал человек, прыгнул в машину… и черный «Фольксваген» с заляпанными номерами мгновенно сорвался с места.

А уже в дневных выпусках новостей жестокое и на первый взгляд абсолютно бессмысленное убийство стало темой номер один.

* * *

«У вас были враги».

Следователи даже не спрашивали — они утверждали. Не может не быть врагов, когда у тебя собственный бизнес, да еще и столь щекотливый — суррогатное материнство.

«Вы наверняка кому-то перешли дорогу. Мешали. Отбивали клиентов…»

Полина не спорила: конечно, мешала. Немалому количеству шустрых людей, которые были готовы сами разрабатывать золотую жилу. Не имея ни малейшего понятия о специфике, брались за поиски суррогатной матери и требовали при этом совершенно несуразные суммы. «Сто тысяч долларов — и мы найдем вам идеальную женщину, которая гарантированно родит вашего ребенка!» Эффектное обещание, только на деле — глупость и обман. Потому что даже самая идеальная, абсолютно здоровая наемная мать может не зачать. Или не выносить. Или родить больного. Или в любой момент взбрыкнуть. И стопроцентной гарантии успеха дать невозможно, сколько ни заплати — об этом Полина всегда своих клиентов предупреждала…

Да, конкуренты действительно могли желать ей зла. Только Полина все равно была убеждена: соперники по бизнесу вредили бы лично ей. Покушались бы на нее саму. Но убивать ни в чем не повинных женщин? Жестоко, бессмысленно?.. Лишь для того, чтобы скомпрометировать ее фирму?.. Она просто поверить не могла, что кто-то способен на подобное.

Тогда, может быть, — подсказывали следователи — ей мстил кто-то из несостоявшихся родителей? Такое ведь тоже бывает. До сих пор на слуху громкое дело, когда едва не погиб главный врач известной клиники. Одна из пациенток родила там мертвого ребенка. А отец обвинил в гибели младенца главного врача, принимавшего роды. И заказал убийство доктора, тому лишь чудом удалось спастись. Может, и вы, наседали сотрудники милиции на Полину, тоже кого-то разочаровали? Лишили надежды? Вынудили мстить?..

Полина и этого не скрывала: неудачи у нее бывали. Буквально недавно пришлось прерывать беременность у одной из суррогатных мам. Потому что стало доподлинно известно: ребенок, которого та вынашивает, совершенно нежизнеспособен. И куда гуманнее его просто не рожать, чем питать бессмысленные иллюзии и все равно потерять сразу после рождения… Для родителей эта новость стала шоком, они во всем обвинили Полину: якобы та не предусмотрела, подсунула им «бракованный эмбрион и больную мамашу». И хотя все врачи в голос твердили, что обвинять здесь можно только самих заказчиков (поздновато делать детей в возрасте за сорок, слишком высока вероятность генетических отклонений), убедить в этом разочарованную чету оказалось невозможно. Безутешный отец объявил в ее офисе:

— Вы лишили нас последней надежды, и мы этого вам никогда не простим.

Этот человек мог бы ей мстить: настучать в налоговую, наслать на ее фирму бандитов, даже убить — но лично ее. Что ему до совершенно посторонних женщин? Для этого надо быть абсолютно сумасшедшим. А мужчина был нормальным.

Потому Полина продолжала повторять назойливым следователям, что знать не знает, даже предположить не может, кто мог пойти на такое…

Правда, было еще кое-что, о чем Полина милиционерам рассказывать не стала.

За неделю до убийства она получила эсэмэску с незнакомого номера. Текст был коротким, всего одно слово: «ЗРЯ». Полина не поленилась пробить телефон, с которого пришло послание, по всем возможным базам. И выяснила: принадлежал номер некоему Иванову Петру Кирилловичу, сорок второго года рождения. Причем Петр Кириллович скончался еще в прошлом году. А последний звонок со своего телефона сделал за день до смерти. С тех пор аппарат был выключен. Как оставался выключенным и сейчас… Воскрес лишь на миг — чтобы отправить странное послание. В чьих руках телефон сейчас? Этого Полина узнать не смогла.

…А через пару дней после убийства ей пришло еще одно письмо. На этот раз по почте. В обычном конверте, напечатано на принтере, на стандартном листке бумаги. Текст очень короткий: «ЭТО ТЕБЕ ЗА МАТВЕЯ». Без подписи.

И тут уж она поняла все окончательно.

Конечно, никакой это не конкурент, никакой не разочарованный отец…

Это — прошлое, которое Полина изо всех сил пыталась забыть, но которое все равно всплыло из небытия и мертвой хваткой вцепилось в горло.

* * *

Четырнадцать лет назад

Полина и Ольга познакомились на вступительных экзаменах. Технологический институт, конечно, не МГУ, конкурс ниже в разы, но обстановочка все равно была нервной. Самые испуганные даже группы поддержки с собой привели. Иных девчонок сопровождали молодые люди, а кое-кто, по виду ботаники, вообще с мамочками явились. Хотя смысл? Профильный, самый важный экзамен, математика — он все равно письменный. И в аудиторию пускают лишь по паспорту с экзаменационным билетом. А туалет (где бы можно было перемолвиться словцом с помощником) охраняет кордон бдительных старшекурсников.

Хотя одной, конечно, страшновато. И неуютно. Ведь уже август, большинство вузов прием закончили. Срежешься сейчас — весь год будешь считаться неудачницей. Мама, правда, вчера утешила, что без проблем найдет ей работу, но лучше ведь хоть в каком институте учиться, чем драить полы в подъездах или отвечать в чахлом офисе на телефонные звонки…

Полина смолила на крыльце последнюю — перед экзаменом! — сигарету и изо всех сил пыталась сосредоточиться. В математике она, конечно, не ас. Утешало одно: соперники, нервно дымящие вокруг, тоже не производили впечатления Лобачевских. А конкурс — всего два человека на место. И неужели же Полина со своими твердыми четверками как по геометрии, так и по алгебре не обойдет, скажем, вот этого якутского мальчика, который и по-русски-то с трудом говорит? Или великовозрастного, явно после армии, парня, который тупо бормочет себе под нос: «Биссектриса — это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам…» Или вон ту блондинку с фарфоровым личиком и взглядом абсолютной Барби?.. Явно ведь полная тупица и понимает это, вон, уже все губы себе искусала и одежду постоянно теребит — явно для того, чтоб промокнуть вспотевшие от страха ладошки.

Поля даже немного порадовалась собственному внутреннему спокойствию. А блондинке (их места оказались за соседними партами) сочувственно шепнула:

— Да не дрейфь ты! За четыре часа хоть что-нибудь да решишь!

— Ага, решу, — вздохнула та. — У меня такой мандраж, что все из головы вон. Даже чему «пи» равно, не могу вспомнить.

Ну, если человек три и четырнадцать в голове удержать не в состоянии, значит, явно не конкурент. Или светловолосая красотка просто дурочку валяет?..

Впрочем, тут раздали задания, и Полине мгновенно стало не до соседки. Быстро просмотрела свой вариант и поняла: ее школьных четверочных знаний здесь явно маловато. Интегралы, сложные дроби, совсем уж навороченная геометрия… Половину примеров нужно сразу пропускать, иначе вообще завязнешь!..

А Барби, наоборот, — Поля увидела краем глаза, — сидит абсолютно спокойная, сосредоточенно что-то кропает на своем листке. Специально, что ли, глупой курицей прикидывалась, как частенько делают блондинки?

…Четыре часа пролетели одним мгновением, и вот уже строгая институтская преподша кричит: «Время вышло! Сдаем работы!» А помогающие надзирательнице старшекурсники спешно собирают листки с заданиями. Поля, пока до нее не дошли, лихорадочно пыталась подсчитать: сколько же примеров она успела решить? Явно меньше половины, да и совсем не факт, что правильно… Впрочем, блондинка тоже накропала негусто. Полина с удивлением увидела — та сдает почти совсем пустые страницы. Да еще и очкастый студент, собиравший листки, задержался взглядом на ее работе и насмешливо фыркнул:

— М-да, милочка… А вы уверены, что длину окружности нужно рассчитывать по формуле пи-эр-квадрат?

А девица лишь насмешливо фыркнула:

— Да что б ты понимал!

И выглядела при этом абсолютно довольной.

Вот странный человек! Зачем переться в технический вуз, если даже самых элементарных вещей не знаешь?..

А когда уже выходили из аудитории, Полина заметила еще кое-что. Блондинка украдкой пожала руку какому-то неприметному парню, тоже из абитуриентов. И шепнула тому: «Все супер!»

И чего же это, интересно, у нее супер?..

…В следующий раз Поля встретилась с куклой Барби три дня спустя — опять в толпе поступающих. Сегодня все волновались еще круче — с минуты на минуту деканат обещал вывесить результаты. Полина переживала ужасно. Потому что дома, в спокойной обстановке, обдумала свои решения и поняла, что напортачила даже больше, чем казалось в аудитории. О четверке можно и не мечтать, трояк в лучшем случае, а скорее всего — пара. Вот мама расстроится!..

А блондинке, видно, расстраивать некого. Смолит свою коричневую папироску, вся такая сияющая, счастливая, голубыми глазищами радостно хлопает…

— Что, думаешь, у тебя? — поинтересовалась мимоходом Полина.

— О-о-о… — загадочно протянула Барби. — Боюсь загадывать, но, наверно, «пять».

— Да ладно! — хмыкнула Поля. — Я ведь видела: ты почти пустой листок сдала. И длину окружности считаешь по формуле пи-эр-квадрат.

— Тсс, не болтай! — цыкнула на нее девушка. И подмигнула: — Вот увидишь: у меня все равно пятерка будет!

Блатная, что ли, какая-то? Кто-то из проверяющих преподавателей за нее все решил? Да нет, не может быть. Работы ведь зашифрованы, оценки выставляет не один человек, а целая комиссия. Да и одежда на девчонке пусть и блестит шикарно, но приобретена явно на Черкизовском рынке…

Вот чудеса: странная девица действительно получила пятерку! Причем высших баллов на триста человек абитуриентов поставили всего несколько… Правда, к счастью для Поли, «бананов» тоже оказалось больше половины, поэтому ее собственный «троячок», считай, сделал ее студенткой. Однокурсницей блондинки. Как же, интересно, той удалось прорваться?..

— Колись, — пристала Полина.

И девчонка ломаться не стала:

— Вообще элементарно! За меня Костик, брат подруги, все решил! А он какой-то олимпийский чемпион, в смысле, по математике. И вообще уже на четвертом курсе учится.

— Но… как? В аудиторию не пускали же никого… И в туалет только с конвоем… — продолжала недоумевать Поля.

— Да проще пареной репы. Взял в ректорате аттестат школьный, вроде как копию сделать, и тоже документы в наш институт подал. Вроде как сам поступает. На экзамене сел позади меня. А когда задания раздавали — мы с ним просто поменялись. Я его вариант решала, а он — мой.

— Ну, ничего себе! — выдохнула Полина. — Мне бы и в голову ничего подобного не пришло!

— А тебе-то зачем? По тебе сразу видно: на «трояк» уж точно сама нарешаешь. А у меня с математикой вилы…

— Так чего же ты, если у тебя такой Костик есть, в Технологический институт пошла? — усмехнулась Полина. — Поступала бы сразу в МГУ, на мехмат.

— Думала я и про мехмат, — вздохнула блондинка. — Туда бы не получилось. Контроля больше. Почерк могут сверить. А главное — рассаживают. Самому выбирать, куда садиться, нельзя. И как бы я Костику свой вариант тогда передавала?..

— Да, действительно жаль, — ее удержалась от очередной насмешки Полина. — А то бы вывела новую формулу. Как длину окружности на самом деле надо рассчитывать.

— Ладно тебе прикалываться! — не обиделась Барби. — Сама, что ли, не знаешь? В институт только поступить сложно, а учиться — пара пустяков.

— Не, на мехмате на дурачка не проскочишь, — покачала головой Полина. — Там над учебниками надо сутками сидеть.

— Зато какие там мужики! — мечтательно вздохнула блондинка. — Сплошь будущие банкиры. Разве сравнить с нашим Технологическим Тупиком ?

И широко улыбнулась Полине:

— Ладно, как-нибудь и здесь выживем. Тебя как звать-то?

— Поля.

— А меня Ольга. Слушай, как звучит-то! Поля и Оля, Полечка и Олечка, крошка Полюнчик и рыбонька Олюнчик… Народ будет в восторге. Слушай, давай объединимся! Ты, по-моему, девчонка нормальная…

— А для чего объединимся-то? — не поняла Полина. И пошутила: — Сколотим рок-группу и будем петь дуэтом?

Она ловила себя на мысли, что ей все больше и больше нравится эта бесшабашная, нахальная и совсем не глупая девица.

— Можно и рок-группу, конечно, — фыркнула та. — А что, будем прекрасно друг друга оттенять. Ты — брюнетка, я — блондинка. Ты — смуглая, я — белокожая. Ты — умная, я — полная идиотка.

Полина хотела заверить новую подругу, что на идиотку та совсем не похожа, но блондинка не дала ей и слова вымолвить, затарахтела:

— Короче, слушай сюда, Полинка. Я давно ищу такую, как ты. Чтоб симпатичная, без комплексов и положиться можно…

— А с чего ты взяла, что я без комплексов? И что на меня можно положиться? — удивилась девушка.

— Так могла бы и заложить, еще на экзамене…

— Зачем? Ты действительно классно придумала!

— Вот я и говорю: ты сама такая. Запросто могла бы что-нибудь похожее замутить…

— Не, я бы испугалась, — покачала головой Полина. — Но что ты сейчас-то придумала?

— Да никакой особой идеи, — усмехнулась Барби. — Давай просто тусоваться вместе. И мужиков клеить. Вообще без проблем получится.

— А ты что — в одиночку их клеить не умеешь? — не поверила Полина.

— Умею, конечно, но вдвоем будем эффективнее, — важно ответила блондинка. — Я давно заметила: самцы — они всегда западают на противоположности. На таких, как ты и я. Вот и давай откроем на них охоту.

— Отстреливать, что ли, будем?

— Кое-кого и отстреливать, — совершенно серьезно кивнула Ольга.

Встретила обеспокоенный взгляд Полины и расхохоталась:

— В смысле отсеивать. Безжалостно изгонять. Жадных, бедных, нудных и глупых. А остальных — привечать. Лелеять. Холить. И — проводить среди них тщательную селекцию. Мы с тобой — девчонки что надо. Явно имеем право на выбор. Вот и давай поставим задачу: найти себе принцев. Не возражаешь?..

* * *

Ольга всегда умела красиво сказануть. Тщательная селекция, поиск принцев… Хотя никаких принцев в реальности девушки не искали. Просто весело проводили время.

То, чем занимались Полина и Ольга, в народе именуется «крутить динамо». И этим искусством обе владели в совершенстве, благо у Ольги уже имелся немалый опыт, а Полина науку схватывала на лету. Выглядело все так: двое симпатичных, умненьких и явно небогатых студенток являлись в ресторан. Заказывали себе по чашечке кофе и одно мороженое на двоих. Сидели, щебетали как могли долго, смаковали свою еду. Причем общая порция мороженого была обязательной деталью. Приманкой… Мужчины ведь существа в глубине души трусливые и мнительные. Всегда боятся, что их пошлют. А тут — беспроигрышный повод завязать беседу. Вопрос сам вертится на языке:

— Девчонки, вы что — худеете?

Или:

— Вам на второе мороженое не хватило?

Первая задача — заинтересовать клиента — успешно решена. А далее возникала задача следующая. Быстренько сообразить — приветить ли нового знакомца или лучше послать? Что он за человек? Богатый или бедный? Широкая душа или жадюга? И самое главное: сойдет ли им с рук очередная забава? Среди мужиков ведь иногда тоже умные встречаются. Девчонки до сих пор с ужасом вспоминали, как однажды склеили двоих. По всем статьям идеальных кандидатов — и одеты дорого, и бумажники полны, но при этом совсем не бандиты. Все, как положено: «Девчонки, идите за наш столик да выбирайте, что душа пожелает…» А когда были съедены и гусиная печенка, и тарталетки с черной икрой, и ананасы в коньяке, мужчины — оба! — вдруг удалились в туалет. И не вернулись. А Полине с Ольгой, чтобы расплатиться по счету и замять скандал, пришлось оставлять в залог паспорта и мчаться домой за деньгами…

Но обычно, конечно, получалось наоборот, и за чужой счет пировали именно подружки. А ближе к десерту, когда градус вечеринки достигал максимума и новые знакомые все чаще заговаривали о продолжении банкета где-нибудь в нумерах или на квартире, обе по-тихому исчезали… Мужики не обеднеют. Какая им, в конце концов, разница — платить за двоих или за четверых? Ну, а что у джентльменов надежды на секс не сбылись — так это исключительно их беда.

Милая и хорошо известная девчачья забава. Мужики поворчат да забудут, зато студентки сыты. Да и вечер провели нескучно. И всегда шанс остается: вдруг им завтра действительно принцы встретятся?

В последнее время Оля, правда, все чаще стала заговаривать о том, что ей жаль убивать на всяких козлов свое время и, кроме вкусной еды, ничего не получать взамен. Предлагала разные варианты: допустим, все же с кем-нибудь поехать в пресловутые нумера. Уже там опоить очередных спонсоров до полной несознанки. А когда те уснут — изъять некоторую сумму из их кошельков. Все равно те наутро и не вспомнят, сколько у них денег было… Или другой вариант — если мужик достаточно симпатичный, такому можно и дать . Особенно если через магазин — то есть сначала он везет тебя в круглосуточный ювелирный и только потом получает свое…

— Принцы, Полька, все равно все повывелись, глупо их ждать, — уговаривала она подругу. — Да и для кого беречь эту девственность? Для какого-нибудь однокурсничка нашего прыщавого? А тут хоть подработаем немножко… На туфельки да чтоб на каникулах куда поехать.

Логично, конечно. И если и опасней — то ненамного. Что в ресторанах они мужиков кидают, что на квартирах будут кидать, все одно. Только масштаб чуть посерьезней. Да и деньги, Оля права, никогда не помешают. Но только все равно идея подруги Полине поперек горла. Какое-то отторжение возникало. И брезгливость — в первую очередь к самой себе.

Потому Полина всячески отговаривала однокурсницу от расширения «бизнеса». И втайне от Ольги все же продолжала надеяться: а вдруг они однажды действительно встретят своих суженых?.. Не богатых козлов, не папиков, но нормальных, веселых, интересных парней?..

И как-то весенним вечером мечта, казалось, сбылась. К их столику подошли двое. Совсем молодых. Очень красивых. И похожих друг на друга, словно две капли воды.

Как обычно, предложили купить им второе мороженое… И хотя Ольга сразу же шепнула Полине: «Студенты, как и мы. Взять с них нечего», — знакомство все же состоялось. А когда вечер подходил к концу, даже корыстная Ольга признала: Денис и Жорик — отличные парни. Пусть и нищие, но веселые, остроумные, яркие. А у Полины и вовсе сердце дрогнуло, затрепетало. Потому что один из братьев — тот, что Денис, — смотрел на нее как-то совсем уж по-особенному. Задорно — и ласково, нежно — и одновременно с вызовом. И очень хотелось пообещать — не ему, конечно, а самой себе, что начиная с сегодняшнего дня с их невинной забавой, ресторанным кидаловом, покончено. Поля уж точно предпочла бы просто гулять с Денисом по вечернему городу. Ходить с ним в кино. Пить пиво, расположившись на спинках лавочек в парках…

Они действительно однажды сходили все вместе в кино. И по парку гуляли, благо весна окончательно вступила в свои права, лужи высохли, а вечера стали теплыми. Полина ждала, не могла дождаться: когда же Деня назначит ей собственное, без брата и без Ольги, свидание?..

Но вместо этого в четвертый их совместный вечер Денис огорошил:

— А мы ведь знаем, девчонки, что вы кидальщицы еще те!

— Кидальщицы? Мы?! — возмутилась Ольга.

— Ты с ума сошел? — подхватила и Полина.

— Да ладно вам! — примирительно произнес Деня. — Я ж не в укор… Наоборот — снимаю шляпу. Молодчины.

— Нет, ты все-таки объясни, — продолжала бушевать Поля, — с чего ты это взял?..

— А то по вам не видно! — хмыкнул тот. И вдруг предложил: — А хотите, вместе работать будем? У нас получится, гарантирую!

И изложил свой план.

Полина с Ольгой — симпатичные, умненькие, веселые и вообще слаженная команда — будут знакомиться с мужчинами. Другими мужчинами. Ужинать с ними, болтать и, конечно, оценивать, что те за люди. Не бандиты ли? Не опасно ли с такими связываться? Если сочтут, что на их удочку попались обычные командированные, что решили вдали от жен приударить за молодыми девчонками, поедут с ними в гостиницу. Выпьют еще… А дальше в игру вступят Денис с Жориком. Вломятся в номер, накричат на девчонок, разыграют ужас и гнев:

— Да как вы могли! Мы ведь вам верили…

А потом наедут на мужиков: как, мол, смеете в чужом городе, да еще чужих девчонок отбивать…

— Чем хотите, могу поклясться, — горячо продолжал Денис, — в такой ситуации любой предпочтет откупиться.

А Полина (предложение Дени ее, признаться, глубоко задело) горячо воскликнула:

— Да с какой стати им от вас откупаться? Пошлют просто — и весь разговор!

— Даже близко не пошлют, — авторитетно возразил юноша. И начал перечислять: — Во-первых, фактор неожиданности. Во-вторых, всегда пригрозить можно, что до их жен дойдет, — они ж не соображают со страху, что нет нам никакого смысла их женам стучать. Ну, и в-третьих, мы уже делали так. Никогда ни одного прокола.

— И с кем же вы… так делали? — прищурилась Полина.

— Да были девчонки, тоже подружки, как вы, — вздохнул Денис.

— И где они сейчас?

— Ну… одна за границу учиться уехала, а вторая… — Парень слегка смутился.

— Уж договаривай! — хохотнул его брат.

— А что тут договаривать? Сказала, что одна боится и вообще ей это надоело. Но дело-то реально стоящее! Вот мы и стали замену искать. И решили, что вы нам подходите. Ну, как? По рукам?

Полина и слова вымолвить не успела, а Ольга уже радостно завопила:

— Конечно!..

И Полина тоже не нашла в себе сил отказаться. Ведь если она выйдет из игры — точно больше не увидит Дениса… И дружба с Ольгой закончится. Да и скучно, конечно, коротать вечера в библиотеках или дома, когда уже привыкла к постоянному веселью, музыке, вкусной еде…

«Попробую. Но только один раз», — решила она.

Будто по воле злого рока, первый раз у них все получилось просто триумфально. Братьям ни угрожать не пришлось, ни даже денег просить — командированные сами стали купюры совать, да еще и извинялись: «Простите, ребятки, откуда ж мы знали!.. Вот вам за моральный ущерб!»

А когда ты проводишь не самый скучный в своей жизни вечер, и адреналин в крови кипит, да еще и возвращаешься домой с сотней долларов — не ворованной, но почти что честно заработанной, — отказаться от такого времяпровождения очень сложно.

Тем более что Денис хорошим психологом оказался. Видно, чувствовал сомнения Полины и постоянно капал ей на мозги, что ничего плохого они не делают, подумаешь, небольшой приработок… Да и наказывать надо похотливых старых козлов. А самое главное: они стали встречаться и вне работы . И без Ольги с Жориком. Как и мечтала Полина, вместе гуляли по парку. Если хотелось пива — пили его не на лавочках, а в хороших барах. И — вот неземное счастье! — Денис часто накрывал ее ладонь своей рукой и шептал ей в ухо разные милые глупости… И, конечно, обещал, что совсем скоро они завяжут со своим временным бизнесом. Вот только еще немного деньжат подкопят…

А потом Полина и Ольга совершили роковую ошибку.

…Обычный вечер и очередной ресторан, где они оказались впервые. Впрочем, девушки всегда старались не появляться в одном и том же месте дважды подряд…

Местечко оказалось довольно тухлым. Сплошные дамочки и семейные пары, а единственную компанию одиноких мужчин пришлось отмести сразу, потому что с первого взгляда угадывалось: мужики серьезные, все в татуировках, явно судимы. И напускать на них Дениса с Жориком бессмысленно и опасно.

…Полина с Ольгой как раз обсуждали: просто ли им уйти или позвонить мальчишкам, позвать, раз уж бизнеса не вышло, просто поужинать?

И тут к ним подошел паренек. Очень молодой, почти мальчишка. Пьяненький. С традиционным уже предложением: «Давайте я вам, девчонки, второе мороженое куплю!»

Только какой толк от ровесника? За вторую порцию заплатит — и все, банкрот. Полина уже и рот открыла, чтобы юношу послать, когда Ольга вдруг легонько коснулась ее руки. И показала глазами на запястье парнишки. На нем, увидела Полина, тускло мерцал золотой «Ролекс». Не китайская подделка. Натуральный. Совсем неслабо для юного сопляка! Да и одежда на мальчике тоже была брендовой, а ботинки, хоть и не самые чистые, явно тянули на тысчонку баксов…

— Сынуля… — прошептала подруге Ольга.

Полина кивнула: конечно, сынок богатых родителей. Лет мальчику от силы двадцать, и собственное состояние сколотить в столь юные годы нереально. Да и будь пацан бизнесменом — разве нашлось бы у него время напиваться в ресторанах и клеиться к девчонкам?

— Пробуем, — одними губами шепнула Полина.

Богатенький сынок — не самый лучший кандидат, конечно. Развязный, пьяный почти в стельку, явно уверенный, что ему сойдет с рук что угодно. Наверняка начнет приставать к ним еще в машине. А едва явятся на квартиру, может и шоу потребовать. Чтоб они с Ольгой, например, перед ним обнимались и целовались… Зато и плюсы есть: Денис с Жориком с этим сопляком явно разберутся в два счета. И деньги у него, конечно, имеются…

…И девушки пригласили паренька за свой стол. Завели обычную сказку: мы — студентки, мы с кем попало не знакомимся… Но ты — такой симпатичный… А еще, ты говоришь, у тебя дома настоящий кубинский ром есть? Да и режиссерская версия «Основного инстинкта»?..

В общем, даже заказанное пареньком второе мороженое съесть не успели — сразу поехали к нему. Вызывать такси парень категорически отказался, повез их домой сам, ни много ни мало на новеньком джипе «Тойоте». Пока доехали, девчонки едва со страху не умерли: вел мальчишка из рук вон, постоянно всем сигналил, вилял — пьяный, да и не умел, видно. Одно утешало: Поля постоянно посматривала в боковое зеркало и видела: за ними следует неприметная «девятка» Дениса и Жорика. Да и квартира оказалась недалеко — в центре, на Цветном бульваре.

Подъезд был современным — стальная дверь, домофон. Мальчик долго не мог попасть пальцем в кнопки номера свой квартиры: «Бл-лин, ну, тридцать семь же, тридцать семь! Что оно все время срывается!» И наконец велел Полине:

— Набери ты. Сначала тридцать семь, потом ключ и код — четыре пятерки.

Поля исполнила его просьбу. А Ольга даже успела, будто в задумчивости, отдалиться на несколько метров. Склонилась к окошку «девятки» и прошептала сообщникам номер квартиры.

Пока что все шло просто идеально. Денис с Жориком рядом, дома у парнишки — тот назвался Матвеем — похоже, никого нет…

Зато когда вошли в квартиру — огромную, шикарно обставленную, — началось непредвиденное. Какое там: еще выпить, поболтать, пококетничать! Девушки даже разуться не успели, как Матвей бросился на Ольгу. Прижал к стене и очень грубо начал срывать с нее одежду.

— Але, Матвей! — попыталась образумить мальчика Поля. — Куда ты гонишь? Кто обещал сначала ром? А киношку?..

Но парень будто осатанел: отшвырнул Ольгину кофточку, вцепился в ее грудь…

«Надо Дениса звать! — в панике подумала Полина. — Прямо сейчас!»

Но как? Сотовые телефоны в те годы еще были роскошью. Да и особой нужды в них не было. Обычно их друзья просто поднимались в квартиру примерно через полчаса после девушек. Как раз хватало этих тридцати минут, чтоб мужики еще расслабились, выпили и уже начали приставать конкретно. Но этот Матвей — он какой-то бешеный, право слово.

И дверь, сволочь, запер.

Да еще и одной Ольги ему мало — бросился и на Полину. Причем даже не с объятиями — с ходу залепил пощечину. Заорал:

— А ты чего стоишь, шалава?! Давай раздевайся! Сама!

— Ты, гаденыш! — вспылила девушка.

Предусмотрительная Ольга успокаивающе погладила ее по руке: мол, не психуй, нам же лучше. Деня с Жориком, едва увидят, что здесь творится, сразу прижмут парня так, что мало ему не покажется.

Но только успеют ли их друзья?

Потому что девчонки и понять не успели, как это случилось, а парень вдруг выхватил пистолет. По виду — боевой. Направил на обеих. Сквозь зубы велел:

— Вы, козы! Быстро в комнату — и через секунду чтоб обе голые!

Оружие в его правой руке плясало, палец на курке дрожал. А что, если действительно заряжен? И парень спьяну, совершенно случайно нажмет на спуск?

Вот это они попали!

— Да не пыли ты, Матюш, — ласково пропела Ольга. — Мы что, разве против раздеться? Только пушку убери…

— Хорош болтать! — окончательно взъярился парень.

Его лицо исказилось, и в следующую секунду раздался выстрел. Пуля просвистела в сантиметре от Ольгиной головы, ударилась в стенку. Девушка охнула. А мальчишка злобно произнес:

— Это тебе первое предупреждение. А вот — второе.

Он размахнулся и в полную силу ударил по ее щеке ребром ствола. Ольгу отбросило к стене, по лицу заструилась кровь… И в этот момент Полина не удержалась — бросилась на безумца. Вцепилась в его руку с оружием. Закричала Ольге:

— Помогай!

Но та, будто в ступоре (или ее действительно удар оглушил), не двигалась с места. А Матвей левой рукой схватил Полину за волосы, зашипел:

— Пеняй на себя, дрянь! Ты меня вывела!

«И ведь только сами виноваты. Только сами…» — пронеслось у Полины в голове.

Хоть Матвей и выглядел хлипким, бороться с ним, да еще когда у него оружие, совершенно бессмысленно… Сейчас он пристрелит их обеих, и все… И Полина в отчаянном броске ударила парня ногой под колено. Счастье, что обувь не успела снять, а носок у новых сапожек был украшен по последней моде стальным наконечником.

Он взвыл, но пистолета из рук не выпустил. И тогда Поля, сама не поняв, как извернулась, перехватила оружие. А в следующий миг раздался выстрел. И она в абсолютной тишине, будто в немом кино, увидела: пистолет выпадает из рук Матвея. Он, тихо оседает на пол. А по его груди расплывается алое пятно…

И сразу же раздается отчаянный Ольгин вскрик:

— Ты не виновата! Он сам, сам нажал на курок! Я видела!..

Обе бросились к Матвею. Однако помогать тому было уже поздно — шальная пуля, по воле злого рока, попала точно в сердце.

И девушки здесь же, в коридоре, устроили экстренное совещание. Полина не сомневалась: нужно вызывать милицию и рассказывать все, как есть. Их обвинить не в чем. Матвей сам виноват. Он пытался их изнасиловать. У Ольги лицо в крови… И пистолет ему принадлежал…

А Оля горячо возражала:

— Ты представляешь, что тогда начнется? Этот Матвей — он явно чей-то сынок! Вдруг депутата какого или бандита? Да ничего ты не докажешь, пойдешь за убийство сидеть! А так — нас никто не видел. Тихо уходим — и все.

— Но если все равно найдут? — не сдавалась Полина. — Соседи могли видеть. В ресторане могли запомнить!..

— Да никто нас не видел и не запомнил! Не заметила, что ли: квартира на площадке одна? И в ресторане народу полно было… Потом: мы ж сейчас накрашенные, в коротких юбках! Умоешься, переоденешься — никому и в голову не придет!!!

И Полина сдалась.

Они с Ольгой, как могли, уничтожили следы своего присутствия. Подобрали вылетевшую из Олиной прически заколку. Протерли носовыми платками все поверхности, которых могли касаться. Тихо покинули квартиру. А когда уже бежали к «девятке» Дениса и Жорика, Полина на мгновение обернулась. И увидела только сейчас: над дверью в подъезд мерцает глазок видеокамеры. И направлен он точно на того, кто стоит перед домофоном и нажимает кнопки.

А открывала дверь в подъезд, по просьбе Матвея, как раз она.

* * *

ЭТО ТЕБЕ ЗА МАТВЕЯ.

Сказано яснее ясного. И свои возможности ей продемонстрировали куда как наглядно.

Ее все-таки нашли — пусть и спустя четырнадцать лет.

Куда теперь прятаться? К кому бежать за защитой?

Службы безопасности Полина не держала. Надежных друзей-мужчин (как и мужчин-любовников) у нее не имелось. Рассказать всю правду властям? По закону ей, наверно, ничего не грозит, все сроки давности истекли. Но тогда репутации придет конец. И без того почти половина клиентов отказалась от услуг ее фирмы, а кандидатки в суррогатные матери стали запрашивать совсем уж несусветные гонорары — видите ли, плата за риск. Однако Поля надеялась: пройдет время, и страшная история забудется. Да и не исключала, что милиция все же найдет, допустим, какого-нибудь маньяка, кто взялся мстить «продажным матерям». Часть заказчиков в любом случае откатится к конкурентам, но девушка не сомневалась: пусть не сразу, но ей удастся отыграть свое. В конце концов, за плечами пять лет безупречной работы, и многие десятки счастливых людей стали родителями лишь с ее помощью, постоянно нахваливают ее и в Интернете, и знакомым.

Но если выплывет прошлое… Пусть даже ее не обвинят в убийстве, лишь в превышении пределов самообороны… Все равно всем станет известно, как скромная студентка Технологического института проводила свободное время. Снимала в ресторане мужиков, ехала с ними на квартиру. И нет разницы — спали девчонки с едва знакомыми мужиками или просто их кидали. В любом случае ни один здравомыслящий человек никогда не обратится в фирму, чей директор замешан в подобном…

Да и дадут ли ей об этом рассказать? Если неведомый враг легко вычислил адрес квартиры, где жили ее подопечные, и хладнокровно расправился с безоружными женщинами — значит, человек он безжалостный. А в таком случае дни самой Полины сочтены.

Бросить все, сбежать за границу? Легко достанут и там. Только хуже будет — маяться в каком-нибудь райском уголке от безделья и бесконечно дрожать, ожидая, когда настигнет пуля.

И в голову ей пришло единственное решение. Не самый, наверно, разумный поступок… но коли все остальные варианты еще хуже… И главное, ей очень хотелось этого. Если честно, хотелось все эти долгие четырнадцать лет, но она всегда себя сдерживала… А сейчас наконец появился повод.

* * *

Денис Дьяков не сомневался: Полина обязательно свяжется с ним. Не сегодня — так завтра. Даже гадал — каким именно образом она это сделает? Просто позвонит, попытается пробиться через кордон секретарш? Но тех, кто представлялся туманно, мол, звоню по личному вопросу, церберши отсекали сразу, а называть свое настоящее имя девушка не станет, слишком умна. И, конечно, не решится писать ему, даже по электронке. Несложно догадаться, что все письма, адресованные президенту корпорации, проходят тщательную селекцию, а его личный адрес известен лишь крайне узкому кругу людей. Попробует подкараулить подле офиса? В ресторане? На подъезде к особняку? Но он передвигается только с охраной, и Полина об этом тоже, наверно, знает… Может быть, помочь? Самому выйти на нее? Но делать первый ход не хотелось. В конце концов, Полина в их паре всегда и безусловно была номером два . А если человека ищут — тот может возомнить, что роли поменялись. Нет уж. Полюшка всегда считала себя самой умной — вот пусть и докажет это в очередной раз… Если сможет, конечно.

…Полина смогла.

Как-то узнала, пройдоха, что по пятницам, с трех до шести, он всегда принимает сотрудников своих предприятий. По предварительной записи, разумеется, и причину обращения тоже нужно заранее объяснять, и, конечно, предъявлять на входе в головной офис паспорт и служебное удостоверение… Однако умудрилась обойти все рогатки. Наплела секретаршам с три короба: что якобы в прошлом году трудилась на заводике в Ярославле стажером, в отделе экономики и планирования, а теперь, по собственной инициативе, написала бизнес-план по реконструкции предприятия и готова абсолютно безвозмездно передать его, но одному лишь генеральному директору. И сумела убедить его бдительных приближенных, потому что у Дениса в шпаргалке по поводу пятничных визитеров значилось: «16.30. Матвеева П.И., стажер. Толкова, компетентна, потенциальный сотрудник».

Ну, а вместо стажера Матвеевой пред его очи предстала она. Полина Брагина. Чуть пополневшая, ухоженная, уверенная в себе. В дорогом (и явно для нее привычном) деловом костюме. Не красавица, но броская, стильная. Почти такая же молодая, какой выглядела тогда, четырнадцать лет назад. И та изюминка, почти неприметная когда-то, теперь сияла во всем ее облике в полную силу… Денис даже из начальственного кресла приподнялся, пораженно пробормотал:

— Боже мой, Поля! Неужели ты?..

А она грустно улыбнулась. И как-то обреченно произнесла:

— А разве ты не ждал, что я появлюсь?

И у него едва не вырвалось: да, ждал. Все эти годы. Много раз клял себя последними словами, что втянул ее своими руками в эту грязную историю. А едва понял, что девушка стала представлять для него опасность, без единого колебания бросил на произвол судьбы… Лишь недавно осознал: права была тихая студенточка Поля. Они оба действительно могли бы стать прекрасной парой. И вместе завтракать, и путешествовать, и спорить, кто сегодня вечером моет посуду, и даже, наверно, растить детишек…

Но тем не менее жизнь пошла как пошла. А сожалеть об упущенных возможностях — удел слабых, к числу которых Денис не относил себя никогда. И потому он, как мог сухо, произнес:

— Я слышал, у тебя неприятности? Я могу тебе как-то помочь?

«Я говорю, как официант, который предлагает клиенту очередное яство, а сам только и мечтает, чтоб тот ушел».

Она же устало опустилась на стул для посетителей и спокойно сказала:

— Помочь ты мне не можешь. Да и никто не может, наверно… Просто хотела предупредить.

Взглянула на него — пронзительно, горько, и, черт возьми, в ее глазах по-прежнему светилась любовь!

А потом положила на его стол отпечатанный на принтере листок.

«ЭТО ТЕБЕ ЗА МАТВЕЯ», — прочитал Денис.

И в изумлении взглянул на нее:

— Кто… кто прислал тебе это?

— Как видишь, подписи нет, — усмехнулась она. — А пришло письмишко по почте. Через два дня после того, как… — Нервно сглотнула и добавила: — Эти женщины, которых убили… Они у меня каждый день перед глазами! У двух дети остались, родители у всех живы… Никогда себе этого не прощу.

— «Это тебе за Матвея», — еще раз прочитал он. И вскинул на нее взгляд: — А ты уверена, что речь — именно о ТОМ Матвее? Может, просто совпадение? Чья-то глупая шутка?

— Да ладно, Деня, — усмехнулась она. — Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Алгоритм на самом деле и школьнику понятен. Я всегда боялась, что меня вычислят. Почти четырнадцать лет вела себя тише воды, ниже травы. Даже когда фирму свою открыла — очень старалась не светиться. Никаких тусовок, никаких интервью. Только недавно, с этим ток-шоу… Бес попутал. Хотела как лучше, дура. Неграмотность масс, видите ли, задумала ликвидировать… Да и считала: столько лет прошло, никто ничего не вспомнит… Но, как видишь, ошиблась…

— То есть ты полагаешь, — медленно произнес Денис, — что родственники этого мальчика, Матвея, увидели тебя по телевизору и узнали?.. — И твердо добавил: — Чушь. Ты сейчас совсем другая. Абсолютно.

— Ага, я тоже на это надеялась, — саркастически произнесла она. — Пока до меня не дошло. Посмотри сам.

Девушка извлекла из сумочки два пластиковых файла. В одном из них оказалась газетная вырезка, прекрасно знакомая Денису еще с тех, с давних времен. Короткая заметка о зверском убийстве молодого человека. И фотография девушки, вместе с которой, как свидетельствовала камера наблюдения, он поднялся в свою квартиру. Изображение нечеткое, размытое, и Полина на нем — почти не похожа на себя. Ни на себя тогдашнюю, ни тем более на теперешнюю. Ярко подрисованные глаза, обильно крашенные алой помадой губы, россыпь густо сбрызнутых лаком локонов… Вульгарная девка. Проститутка. Он еще тогда поражался, насколько играючи Полина может входить в этот образ.

— Это не ты, — твердо произнес он. — Я это говорил тогда — повторяю и сейчас.

Но она будто не слышала. Шлепнула на его стол второй файл. Проговорила:

— А это тебе для сравнения.

И он увидел уже взрослую женщину. Эффектную, броскую. С ярким макияжем. Пожалуй, чрезмерно ярким: жгуче черная тушь, эффектно подведенные губы… Портрет почти ничего общего не имел с той скромной и сдержанной Полиной, что сейчас сидела у него в кабинете. Но вот с тем, четырнадцатилетней давности, снимком… Пожалуй. Женщины походили друг на друга. Как сестры, как мать и дочь.

А Поля пробормотала:

— Я только потом сообразила. Это все телевидение… Будь я на той передаче без макияжа — может, обошлось бы. А гримеры мне образ создали. Очень похожий на тот, давний. Я ведь не знала… В первый раз на съемках. Сказали мне: идите на грим, я и пошла. Просила, правда, чтобы не очень мазали, а они только отмахиваются, говорят: на телевидении свои законы. Не нарисуешь лицо — теряться будет…

— И ты думаешь, — с сомнением протянул Денис, — что родственники Матвея увидели тебя по телевизору? Узнали? И начали мстить?..

— По-моему, все очень логично, — вздохнула девушка. — Отец Матвея ведь наверняка нас не простил. Все эти годы рвал и метал, что ничего сделать не мог. Только и ждал, пока шанс представится…

— И все равно: даже узнай он — мстил бы лично тебе. Но не твоим, — Матвей замялся, подбирая нужное слово, — сотрудницам…

— Ну, может, он считает, что убить меня — это слишком просто, — пожала плечами Полина. — Я ведь уничтожила лучшее, что было в его жизни. Его сына. И он в отместку будет убивать меня постепенно, с удовольствием, со смаком. Сначала мою репутацию. Дальше — моих близких. И лишь потом — меня саму.

Отмела взмахом руки все возможные возражения и быстро закончила:

— Поэтому, собственно, я к тебе и пришла. Предупредить. Хотя в газетах тогда и были только мои портреты, но раз эти люди вычислили меня — значит, могут найти и вас. Ольга была моей подругой, да и вы с Жориком могли засветиться. В институт ведь за нами заезжали, дома у нас бывали… Так что будь осторожен.

— Все равно я не верю, — покачал головой Денис. — Я согласен: отец Матвея в авторитете, и стрелять ему привычней, чем думать. Но все равно: нужно же убедиться! Поговорить с тобой. Удостовериться, что именно ты — убийца. Лишь потом начинать мстить.

— А ты себя на его место не ставь, — усмехнулась Полина. — Ты все-таки интеллигентный человек. Несмотря на забавы твоей юности. А папаша Матвея — бандит, мы ведь об этом еще тогда узнали…

— Это верно, — хладнокровно произнес Денис. — Только в курсе ли ты, милая Полина, что отец Матвея уже пять лет, как мертв?

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она.

— От верблюда, дорогая моя бывшая подельница. Хотя и договорились мы еще тогда, что обрываем отношения, я все равно беспокоился о тебе. И не спускал глаз. И за успехами фирмы твоей наблюдаю, и радовался за тебя… И больше того: слежу по своим каналам, не спрашивай по каким, за кланом этого Матвея. Да, они на каждом углу кричали, что все равно найдут нас и отомстят. Тратили на поиски огромные деньги. Объявили вознаграждение за любую имеющую к делу информацию… Только, кроме той твоей фотографии, ничего так и не нарыли. А потом, когда отец Матвея умер, расследование и вовсе заглохло. Да, остался бывший начальник его охраны, когда шеф умирал, он поклялся, что по-прежнему будет прилагать все силы для поисков… Но только что он может сделать?.. Тем более когда столько лет прошло? Уверяю тебя: охранник этот — человек здравомыслящий и осторожный. Вычисли он тебя — уничтожил бы без колебаний. Но убивать этих твоих суррогатных мамашек?.. Как-то слишком все изощренно. И глупо.

Она задумчиво слушала его. Постукивала по ковру его кабинета кончиком изящной туфли. Теребила в руках прядь волос — жест не бизнес-леди. Привычка, Денис помнил, из тех, давних лет.

А когда он завершил свою речь, произнесла:

— Но если не семье Матвея, кому еще тогда напоминать мне о старых долгах?.. — И почти без перехода, будто бы между делом, произнесла: — Кстати. А как твой брат? Где он, что он?

Денис едва не поперхнулся:

— Жорик-то? А при чем здесь он?

— Да просто любопытно стало. Все-таки тоже подельник, — улыбнулась она.

— Ну, Жорик — он у нас чудила, — отмахнулся Денис. — Как я его в свой бизнес ни тянул, он все по-своему сделал. Не интересна ему, видите ли, школа выживания, и убивать свою жизнь на то, чтобы деньги делать, он не готов. Сидит в Европе, в какой-то тухлой деревеньке под Брюсселем. Малюет картины. Периодически выставляет их — за мой, естественно, счет.

— Вот как? — удивленно протянула она. — С чего это его вдруг перестали интересовать деньги?.. А то я не помню, как у него глаза горели, когда мы делили наши, так сказать, гонорары…

— А Жорик только до легких денег охоч, — презрительно махнул рукой Денис. — Богатеньких буратино потрясти, как мы тогда делали, много ума не надо. А после той истории я твердо сказал ему: все, любой криминал — без меня. Тут он и скис. Сначала в Москве лодырничал, потом в Европу подался, за лучшей долей. И все мечется… То путь к саматхи искал, то в психоанализ ударился. Теперь вот картины… Я сначала пытался его теребить, а теперь рукой махнул. Благо возможность есть. Пусть себе рисует. В семье не без урода.

— Ты хочешь сказать, он настолько изменился — после той истории? — задумчиво произнесла Полина.

— Да ни при чем тут та история, просто Жорик по натуре не борец! — фыркнул Денис. — Кисейная барышня, хуже даже. Ты вон девчонка, и подставили тебя круче всех, а все равно выбралась. Своя фирма, статус, красивая какая, в себе уверенная.

Однако Полина словно не заметила его комплимента. Тихо, словно бы про себя, сказала:

— Значит, Жорик в какой-то степени тоже до сих пор платит по старым счетам…

— Да какие тут счета, — начал Денис — и вдруг умолк. Внимательно глянул на Полину. Хмуро спросил: — Ты на что намекаешь?

— Да ни на что, — пожала плечами она. — Просто скажи мне: твой брат — он из своего Брюсселя в Москву иногда наведывается?

— Два года назад последний раз был, — пожал плечами Денис. На его щеках играли желваки, глаза сузились. Он произнес: — Ты сама не понимаешь, чего городишь, Полина. Жорик — это мой самый близкий человек. Ближе родителей. У нас одинаковый генотип, и…

— Однако ты при этом одинаковом генотипе — успешный бизнесмен, а он — неудачливый художник, — вставила девушка.

Денис, будто не услышал ее, горячо продолжал:

— И росли мы вместе, и до сих пор друг друга понимаем без слов. И я, как за себя, за него отвечаю. Ответственно заявляю тебе: то, что ты предположила, полный бред. Безумие. Чтобы мой брат, втайне от меня, явился в Москву? И начал, без моего ведома, мстить тебе? За что? За то, в чем он и сам замешан?.. Зачем ему?..

— О господи, Денис! Да я же ни в чем твоего брата не обвиняю! — взмолилась она. — Я просто пытаюсь просчитывать все варианты…

— И на мисс Марпл при этом явно не тянешь, — отрезал он. Сбавив тон, добавил: — Слава богу, и возраст пока не тот. Да и покрасивее будешь. Ладно, проехали… Короче, так, Полина. Я тебе посоветовать ничего не могу. Кроме одного: к черту сейчас весь твой бизнес. Спрячься где-нибудь. Затаись.

— Это, конечно, совет, — хмыкнула она, — безусловно, исходящий от самого Шерлока Холмса…

— А я, в свою очередь, попробую осторожно прощупать, что там творится в клане Матвея. Не волнуйся, действовать буду очень аккуратно. И еще: оставь мне это письмо с угрозой. Пусть перед глазами будет. Хочу еще подумать. Вдруг, допустим — пока только допустим! — оно вообще не имеет к случившемуся никакого отношения?.. У тебя ведь наверняка были и другие враги — помимо отца этого парня?..

— Зря ты, Денис, пытаешься меня успокаивать, — поморщилась девушка. — А то я не понимаю, что таких случайностей не бывает…

— Ну, ты многого не понимаешь, — усмехнулся он. — У вас, женщин, с логикой вообще не важно. — И хитро добавил: — А что ты, кстати, мне про эсэмэску не рассказываешь? Про ту, с единственным словом: «ЗРЯ»?

— Откуда ты знаешь? — опешила Полина.

— Тоже ведь наверняка думала: ее прислал ВРАГ, — фыркнул он. — Логические цепочки выстраивала… Только на самом деле это я ее отправил. Сразу, как узнал про ту злосчастную передачу.

— Но зачем?

— Да психанул просто! Раньше-то всегда радовался: какая, мол, Полина умница, ни в какой ящик не лезет, по тусовкам не ходит, понимает, что ей к себе внимания привлекать нельзя. И тут бац: не удержалась. Решила все же потешить свое тщеславие…

А она просветленно взглянула на него и тихо вымолвила:

— Ты… ты правда за меня волновался?..

И столько в ее глазах было и надежды, и счастья, что тут уж Денис не удержался. Ответил, что думал, без привычной в бизнесе игры:

— Я все эти годы простить себе не мог, что потерял тебя. Потерял безответственно и глупо…

Вышел из-за стола, приблизился к ней, коснулся ее руки. Задумчиво добавил:

— Но жизнь ведь еще не кончена, правда?..

И Полина почувствовала, как жар от его руки пробирает ее всю, насквозь, неумолимо растекается по телу, подавляет волю и превращает в абсолютно счастливую женщину.

Однако Денис очень быстро убрал свою ладонь и вновь превратился в суховатого, очень занятого и ледяного бизнесмена:

— У тебя есть какая-нибудь недвижимость, о которой никто из твоих знакомых не знает?

— Ага. Вилла на Кайманах. Особняк под Болоньей. Бунгало в Калифорнии. Причем все оформлено на подставных лиц, — горько усмехнулась она.

— Я понял. Тогда держи. — Он перекинул через стол ключи. — Это от моего дома в Калужской области, адрес сейчас напишу. Выезжай туда прямо сейчас, и никаких никому звонков, поняла? Вообще свой мобильник выброси. Возьми этот. — Он протянул ей телефонный аппарат. — Симка внутри, деньги на счету есть. Отвечай только по нему. А я постараюсь позвонить тебе как можно быстрее.

И вновь на секунду обратился в прежнего, молодого и беззаботного Дениса. Весело произнес:

— Выше нос, Полинка! Все у нас с тобой еще будет!

* * *

Что уж скрывать: она всегда любила Дениса. Все эти годы. Любила и шла у него на поводу. Тогда он придумал кидать богатеньких мужиков — она покорно согласилась. Хотя и не хотела, и понимала, насколько это мерзко… Да и потом, после смерти Матвея… это ведь именно Денис сказал, как отрезал: мы, все четверо, навсегда порываем отношения. Так будет лучше. И безопасней. Тут он тоже, наверно, был прав. Но только стало ли от этого лучше? Ей — точно нет. Вместе с Денисом от нее будто кусочек собственного «я» ушел. Так она и не смогла пережить расставание. И когда все ровесницы активно выскакивали замуж, все чего-то ждала. И занимала свободное время не поисками мужчины, не семьей — работой. Но разве прав в итоге оказался Денис? В личной жизни они оба, похоже, одиноки и несчастливы.

Вот и закрался в душу червячок сомнения: идти ли у него на поводу и в этот раз? Все бросить, покорно уехать в какой-то неизвестный дом в Калужской области и смиренно ждать, покуда Денис разрулит ситуацию?.. Хотя он теперь и большой человек, президент огромной корпорации, почти олигарх, но удастся ли ему ее спасти? И главное: действительно ли Денис к этому стремится?..

Полина снова и снова прокручивала в уме их с ним сегодняшний разговор и все больше находила в нем странного, настораживающего… Зачем Денис следил, как признался сам, за ее жизнью? Почему прислал эту странную эсэмэску? И потом, этот его брат, Жорик… Он ведь, похоже, действительно сломался — именно после рокового происшествия. Наплевал на карьеру, хотя, Полина помнила, всегда был весьма честолюбивым. Сидит за границей, рисует никому не нужные картины, которые его брат из милости пристраивает на выставки… Вряд ли Жорик счастлив. А от людей, чья жизнь не задалась, можно ожидать чего угодно. Полина, конечно, не допускала, что брат Дениса мог прилететь в Россию и лично расстрелять несчастных женщин. Но вот сдать ее родным Матвея… Сначала ее, а потом и Дениса… Кто знает.

И пока что Полина пришла к единственному выводу: ни в какой Денисов дом она, конечно, не поедет. Затаится в гостинице. Мало, что ли, в Москве таких, где паспорта не требуют?

…И спала она прекрасно — пусть и в неудобной постели, и за стенкой всю ночь орали и пьянствовали… А когда пробудилась, ее словно током ударило. Да как она может — просто устраняться и удирать, когда есть еще ее однокурсница! Ольга! Денис про нее даже не вспомнил, но подругу ведь тоже нужно предупредить!

Оля ведь — в отличие от Полины — постоянно на виду. И если клан Матвея сейчас целился в нее?!

…Поля честно выполняла указания того же Дениса и ни разу за все годы не общалась с бывшей подельницей. Тем более что почти сразу после происшествия та из института ушла. На прощание, кстати, наговорила подруге много обидного: ты, мол, Полина — отработанный материал. Я на тебя, сказала, ставку делала, думала, мы вдвоем огромных успехов добьемся, а получилась полная ерунда. Чуть ли не обвинять начала: будто одна лишь Полина виновата в смерти Матвея и подставила их всех…

Но хотя и разругались смертельно, Полина Ольге зла не желала. И даже порадовалась за подругу, когда дошли слухи: та все же устроила свою жизнь, и устроила неплохо. Поступила какими-то правдами и неправдами аж во ВГИК, начала сниматься в сериалах… До звезды, впрочем, не выросла, зато нашла себе суженого. Ровно такого, как и мечтала: в возрасте, очень богатого и, похоже, готового выполнять все прихоти женушки. То и дело в прессе появлялось: то Ольга Сурина бутик открывает, а перерезать в нем традиционную ленточку приезжает аж Наоми Кемпбелл… То книгу пишет — анонсами все вагоны метро оклеены. А недавно журнал начала издавать — глянцевый, печатается в Финляндии.

И хотя все ее проекты жили недолго — видно, даже мужнины деньги не спасают, коли управляешь бизнесом бестолково, — имя Ольги Суриной было постоянно на слуху. К тому же она и эффектной дамой была — стройной, ухоженной, с натуральными светлыми волосами…

«Надо обязательно встретиться с ней, — решила Полина. — Пусть и расстались мы почти врагами, но она обязана знать обо всем, что произошло. И особенно — о письме с намеком».

Искать к Суриной особого подхода (как она долго и с выдумкой подбиралась к Денису) Полина не стала. Просто нашла телефон нового подругиного детища, глянцевого журнала, позвонила в приемную и потребовала соединить ее с главным редактором. И — о, чудо — переключили мгновенно, даже представиться не попросили.

— Ольга, это Полина.

И услышала в трубке недоуменное:

— Какая еще Полина?..

— Полина Брагина, мы с тобой…

— А, любимая подруга… — узнала наконец госпожа главный редактор. И с усмешечкой поинтересовалась: — Чего вдруг вспомнила? Хочешь, чтоб я материальчик о твоей фирме напечатала? Подмоченную репутацию спасла? По старой дружбе?..

Ничего не скажешь, теплый прием. Поля сухо произнесла:

— Ольга, у меня для тебя есть очень важная информация. Важная — для тебя лично. Если интересует — могу с тобой встретиться, но только очень срочно. В ближайший час.

— Ой, какие мы деловые! — хихикнула Ольга. — И тон-то какой начальственный!.. Что ж, подходи ко мне в офис. Приму.

— Послушай, лапа. — Голос Полины заледенел. — Моя информация касается твоей безопасности. Так что или ты прямо сейчас приезжаешь в любой удобный тебе ресторан в центре, или пеняй на себя.

…Госпожа главный редактор сломалась — сорока минут не прошло, как уже сидела в «Роберто», модном и дорогущем.

Выглядела она, с удивлением заметила Полина, совсем неважно. Хоть и макияж наложен умело, но тени под глазами все равно проглядывали. И бледность проступала. Да еще и губа явно разбита, а на скуле проступал синяк.

— Кто это тебя? — не удержалась от вопроса Полина.

— Твое какое дело? — рявкнула бывшая подруга.

И Поля поняла: похоже, не зря в Москве болтали, что Ольгин супруг, на первый взгляд богач и душка, нрав имеет крутой и женушку частенько поколачивает.

— Ладно, Оль, не злись, — примирительно произнесла Полина.

И очень спокойно, без эмоций, поведала бывшей однокурснице все то, что недавно рассказывала и Денису.

— Вот б…дь! — выдохнула та, когда рассказ был окончен. — Все-таки вычислили…

— Похоже на то, — задумчиво произнесла Полина. — Хотя…

Она никак не могла решить, до какого предела может быть откровенна со старой подругой. Конечно, та и глупа, и надменна, и выручать ее, в общем-то, и не хочется, но все же она должна знать.

Полина тихо произнесла:

— Я, конечно, могу ошибаться… Но у меня вот какая мысль возникла… Вдруг мне мстит не родственник Матвея, а кто-то другой?

— Но кто? — удивленно захлопала глазами подруга.

— Не знаю, — вздохнула Полина. — Раз упоминает Матвея — значит, тоже знает про ту историю.

— А ты что, кому-то разболтала? — ахнула Ольга.

— Никому я не болтала, — отмахнулась Полина. — Но подумай вот о чем. Это случайное убийство — оно ведь нас всех изменило. И тебя. И меня. И Дениса с Жориком… Ужасно, конечно, так говорить, но в какой-то степени даже на пользу пошло. Дало толчок. Мы все стали доказывать — и себе, и другим, — что, хоть и совершили в своей жизни ошибку, на самом деле мы нормальные люди. Благополучные. Успешные. Посмотри хотя бы на себя. — Поля улыбнулась. — Когда-то с Черкизовского рынка одевалась и про длину окружности не знала, а сейчас одна из первых в Москве светских львиц. Замужем за достойным человеком, свой бизнес — магазины, журналы…

— Ой, да знала бы ты про этого достойного! — отмахнулась Ольга. — И бизнес мой — г…но.

— Ладно тебе. Как ни крути, ты — успешна. И Денис какую карьеру сделал! И я… ну, тоже кое-чего добилась. А вот Жорик…

— А чего Жорик? — хмыкнула Ольга. — У него тоже все неплохо!

— Ты с ним виделась? — удивилась Полина. — Где, в Брюсселе?

— Почему в Брюсселе? — пожала плечами подруга. — Здесь. В Гостином Дворе. На тусовке какой-то… Очень такой импозантный. Говорит, и сам рисует, и молодых продюсирует. У него картинная галерея своя.

В сердце кольнуло.

— Подожди, — медленно произнесла Полина. — А ты не можешь вспомнить, когда ты его встречала?

— Ну… точно не скажу, — пробормотала Ольга. — У меня ж эти тусовки почти каждый вечер. С неделю назад, что ли…

— Неделю назад?

— Ну, может, две, — пожала плечами подруга юности. — Да мы и раньше с ним как-то пересекались, на концерте у Спивакова. Он сказал, что часто в России бывает.

…А Денис совершенно уверенно утверждал, что Жорик в последний раз появился в России два года назад.

— Так что ты имеешь против Жорика? — поторопила подруга.

— Я… я просто подумала… — Полина совсем растерялась.

И в этот момент у нее зазвонил телефон. Тот самый, новый, что вчера вечером вручил ей Денис.

Поля, радуясь паузе, нажала на «прием». И услышала в трубке строгий голос старого друга:

— Полина, почему ты еще не в Калуге?

— Я…

— Туда ехать максимум два часа, где тебя носит? — продолжал бушевать Денис.

Да что он себе позволяет! И девушка с вызовом ответила:

— А с чего ты решил, что я вообще туда поеду?..

Голос мужчины заледенел.

— Послушай, радость моя, — тихо произнес он. — По-моему, это ты попросила меня помочь. А когда я берусь помогать, то всегда требую делать то, что я велю.

— Да я бы, конечно, делала, что ты велишь… — задумчиво протянула она, — но вдруг подумала: а ты действительно хочешь меня спасти? Или просто подставляешь?

— Поля, — теперь голос в трубке звучал очень взволнованно, — я не знаю, кто там тебе чего наговорил, но тебе действительно угрожает опасность. С той стороны, откуда ты ее и не ждешь. И я прошу тебя, умоляю: пожалуйста, езжай в Калугу. Прямо сейчас.

— Да пошел ты! — пробормотала она.

В ярости вдавила кнопку отбоя, а потом и вовсе выключила телефон. Голова просто кругом шла. Денис ей кто, враг или все-таки друг? Если друг — как тогда понимать откровенное вранье по поводу Жорика? Он покрывает брата? Или действительно не знал, что тот бывает в Москве? И что значат слова о том, что ей грозит опасность, откуда она и не ждет?..

— Какие-то проблемы? — лениво поинтересовалась Ольга.

— Да у меня теперь вообще сплошные проблемы… — вздохнула Полина.

— Уж наслышана, — хмыкнула собеседница. — Мой пупсик, — ее лицо исказилось гримаской, — рассказывал.

— А что твоему пупсику до моих проблем? — удивилась Поля.

— Так он ведь тоже надумал суррогатную мамашку брать! — хохотнула Ольга. — Я-то сама родить не могу, а он ребенка хочет. Все меня доставал, чтоб я искала, а когда не дождался — сам, блин, маркетинговое исследование провел. И объявил тут мне: нашел, мол, приличную фирму. Заметь — твою! Так что могу тебя поздравить — ты действительно самая супер-пупер, котик мой только лучших выбирает…

— Что ж, приятно, — слабо улыбнулась Полина.

— Сейчас, правда, задумался — после того, как у тебя теток поубивали. Но, может, еще и обратимся, — продолжала болтать подруга. — Ты мне расскажи, кстати: как все это проходит? Муженьку моему что — надо будет с суррогатной мамашкой переспать?

— Опять двадцать пять, — вырвалось у Поли.

Что ж за люди такие-то темные! Но все же ответила:

— Ни с кем ему не надо будет спать. Он сдаст в пробирочку свой материал . У тебя яйцеклетку возьмут. Операция несложная, занимает пару минут, и все под наркозом, совсем не больно, не бойся. Оплодотворят в пробирке, а потом суррогатной матери пересадят.

— А, вот оно как! — удивилась Ольга. — Прикольный у тебя бизнес…

— Уж какой есть. — Полина вновь вздохнула.

И отодвинула чашечку с кофе, к которому даже и не притронулась.

— Ладно, Оль, извини. Мне сейчас, честно говоря, совсем не до бизнеса. Я пойду, хорошо?..

А подруга вдруг предложила:

— Слушай… Что тебе сейчас не до работы, что мне, после всех этих разговоров… А в этих ресторанах и не поболтаешь толком. Поехали ко мне? Поболтаем, мартишки тяпнем, мужикам кости перетрем — как в старые времена? Пупсика сейчас дома нет, домработница уже слиняла.

— Да нет, Оль, я не могу, — покачала головой Полина. — У меня дела.

— Ну, ладно тебе, чего ты — обиделась, что ли? — продолжала уговаривать подруга. — Я ж по лицу твоему вижу: совсем раскисла. Куда тебе в таком состоянии какие-то решения принимать? Напортачишь — потом сама жалеть будешь. Не знаешь, что ли: когда уперлась в стенку — надо просто напиться. А наутро, на похмельную голову выход найдется сам собой. И потом… — она жалобно взглянула на подругу, — я хотя и сволочь, сама знаю, и обидного всякого наговорить могу, но я ведь тоже о тебе так скучала!.. Четырнадцать лет все-таки не виделись…

«Может, и права Ольга? — мелькнуло у Полины. — Напиться и обо всем забыть. Хотя бы на сегодняшний день. Тем более я все равно не знаю, что мне делать. И ехать некуда. В гостинице вечно жить не будешь, домой или на работу — нельзя».

И она улыбнулась:

— А ты что — до сих пор пьешь мартини?

— Только со старыми друзьями, — в тон ответила та. — Ну что, погнали?.. — И засуетилась: — Давай тогда так. Ты ведь на машине? Подгони ее к черному входу, а я к тебе прыгну…

— Господи, зачем?

— Да у меня ж и водитель, и охранник — на улице, в «мерсе», ждут. Пупсик приставил — каждый мой шаг пасет… А зачем им знать?

— Но что тут такого — пообщаться со старой подругой? — не поняла Полина. — Разве муж запрещает?

— А вдруг мы напьемся и решим по мужикам отправиться? — хихикнула Ольга. — Как в старые времена? Да и вообще: меньше мой котик знает — крепче спит.

— Ладно, — пожала плечами Полина. — Тебе видней.

…И уже через пару минут они мчались на Полинином «мини». Поля разыскала среди дисков «дискотеку восьмидесятых», обе подпевали Умберто Тоцци и громко хохотали, когда кто-то из них давал петуха.

А спустя три минуты после их бегства в зал ворвался Денис. Оглядел зал, кинулся к метрдотелю:

— Здесь только что была женщина. Вот… — Он протянул фотографию.

— Да… — нахмурился метрдотель. — А что с ней не так?

— Господи, где она, говорите быстрей!

* * *

По правде говоря, Полина ожидала от Олиного жилища гораздо большего. Все-таки жена олигарха, все должно быть как минимум в мраморе с золотом. А на деле оказалось — обычная квартирка, трехкомнатная. С хорошей, но совсем не роскошной мебелью. У самой Полины дома все и то круче.

— Чего? Не впечатляет? — хмыкнула подруга.

— Думала, люди вашего круга пороскошней живут, — призналась Поля.

— Так это ж не совсем наш дом, — объяснила Ольга. — Не тот, где мы с пупсиком. Это… ну, мое личное убежище.

— Подожди, — удивилась Полина. — А чего ж ты тогда говорила, когда звала, что твоего благоверного все равно дома нет?

— Ну, я имела в виду… нет в Москве. — Подруга отчего-то смутилась.

— Вас, олигархов, не поймешь, — фыркнула Полина. — Убежища какие-то, от охраны сбегаете…

— Да потому что достал меня муженек! — с жаром вымолвила Ольга. — Вообще ничего без его ведома не сделай. Не встреться ни с кем, бизнес — только какой он позволит. Даже одежду мне выбирает, веришь?..

— А что, может быть, и неплохо. Беспокоится. Чтоб тебе хорошо было, — пожала плечами Полина. И призналась: — Я бы очень хотела, чтобы и обо мне кто-нибудь заботился…

— Ох, Полинка, такой заботы, как у него, и врагу не пожелаешь, — вздохнула подруга. И засуетилась: — Ну, давай на стол накрывать. Ты всяких гадов морских из холодильника доставай, колбасу режь. А я пойду посмотрю, что у меня с выпивкой.

Она поспешила в комнату, распахнула створку шкафчика-бара. А Полина начала быстро и не особо старательно накрывать на стол. Чего тут сервировать — все ведь свои…

Едва сели за стол и Ольга вскинула свой бокал в первом тосте, как во входную дверь что-то грохнуло. Не просто стучали — откровенно выламывали.

Поля вздрогнула, расплескала вино. Ольга побледнела. Вымолвила:

— Пупсик… Выследил как-то…

— Но… но зачем же дверь ломать? — поразилась Полина. — Мы ведь ничего плохого не делаем! Он у тебя совсем больной, да?

Ответить Ольга не успела — дверь под очередным ударом подалась и повисла на одной петле. А в комнату ворвался… нет, не пупсик — Денис. В его руках чернел пистолет.

Поля ахнула. Машинально потянулась глотнуть из своего так до конца и не расплесканного бокала. Денис заорал:

— Нет!!! Не пей!..

Ольга же — фурией кинулась на него. Вцепилась в руку с оружием, попыталась выхватить пистолет, но мужчина оказался сильней — отшвырнул ее к стене. Потом подскочил к Поле, вырвал из ее рук бокал. И пробормотал:

— Слава богу. Успел.

И направил оружие на Ольгу.

А та истерически завизжала:

— Только посмей! Только попробуй, гад!

— Даже рук марать не буду, — пожал плечами Денис. А Полине велел: — Звони в милицию. Пусть ее забирают.

— Послушайте, вы, оба… — потерянно пробормотала Поля, — что вообще происходит?

— Да только то, Полин, что я нашел твоего врага, — очень буднично ответил Денис. — Вот тот человек, что расстрелял твоих подопечных… Это — она, твоя подруга. Ольга.

— Что за бред… — покачала головой Полина.

А Ольга презрительно зашипела:

— Придурок! Ты все равно ничего не докажешь!..

Денис же усмехнулся:

— Это ты, Оленька, не самая умная девочка на свете. Мне и доказывать не надо. Умно, ничего не скажешь: печатать письмо — то самое, про Матвея — на собственном принтере… Не могла в интернет-кафе сходить?

— Не может быть, — прошептала Полина.

А Денис продолжал:

— Да и «Фольксваген» черный. Тот самый, на котором приехал убийца… Его ведь нашли. Твоих пальчиков в машине, конечно, нет, тут ты додумалась, надела перчатки. Но осталось несколько светлых волос. И еще сломанный ноготок. Явно женский. Сами по себе эти улики цены не имеют. Они важны, только когда появляется подозреваемый. А подозреваемый теперь есть. Это ты.

— Я первый раз слышу про какой-то черный «Фольксваген», — пробормотала Ольга.

Однако уверенности в ее голосе не было.

Денис же припечатал:

— И еще бокал, что ты поднесла своей подруге… Мартини, часом, не отравлено?

Поля, совершенно раздавленная, увидела, как ее подруга в отчаянном броске кидается к столу, где по-прежнему стоит бокал с вином. А Денис вновь отшвыривает ее к стене.

И тогда Полина выдохнула:

— Денис, но зачем ей все это?

— Утверждать не буду — могу лишь предположить, — пожал плечами тот. — Ольга всегда тебе завидовала. Твоему уму, твоей практической сметке. Тому, что я влюбился в тебя, а не в нее. Все так, Оля?

— Да кому ты нужен, никчемный идиот! — прохрипела та.

Денис же спокойно продолжил:

— Я еще тогда, четырнадцать лет назад, увидел и понял: ты ненавидишь Полину. Потому что сама на первый взгляд и эффектнее, и хитрее, но внутри у тебя — пустота. А Поля — по-настоящему сильный человек. Ты, Ольга, искренне радовалась, когда именно Полина больше всех подставилась в той давней истории. И даже, наверно, подумывала: а не заложить ли ее, пусть в тюрьму отправляется? Но все же делать этого не стала, поняла, если откроется правда — это бросит тень и на тебя. Поэтому просто тихо торжествовала, когда Полине, несмотря на весь ее ум и сметку, приходилось сидеть в тени и довольствоваться работой клерка… Но она все равно справилась. Открыла и раскрутила свою фирму. В то время, как ты — со всеми деньгами своего мужа — терпела один крах за другим. А уж когда увидела ее по телевизору, где она выступала экспертом в самой рейтинговой передаче, ты совсем разъярилась. И решила поставить на место. Уничтожить сначала ее репутацию, потом ее саму. А чтобы Поля прежде времени ничего не заподозрила, придумала уловку с письмом. Мол, старые недруги мстят… И у тебя все бы получилось — не обратись Полинка ко мне.

— Но как ты-то догадался? — просветленно взглянула на Дениса Полина.

— Я просто сразу исключил из числа подозреваемых себя и своего брата, которому доверяю, как себе, — пожал плечами мужчина. — Потом прощупал клан этого мальчика, Матвея. Совершенно определенно убедился: им и в голову не приходило связывать эксперта из ток-шоу с той фотографией, которую четырнадцать лет назад сделали у подъезда. У меня остался единственный подозреваемый — Ольга. Твои же слова, кстати, Полина, на эту мысль натолкнули: что тот из нас четверых, кто в этой жизни наименее успешен, может мстить за это всем остальным. Ты, Поля, правда, моего брата на эту роль предлагала. Я же сразу подумал о твоей подруге. Потому что встречался с ней на светских мероприятиях. И прекрасно видел: несмотря на все свои лимузины и меха, она несчастна. Муж ее в грош не ставит, унижает, поколачивает. Детей она иметь не может. Все ее бизнес-проекты накрылись один за другим… Вот и решил ее проверить. Благо письмо ты мне оставила. Умом наша Олечка никогда не блистала… И я начал с самого элементарного: поручил своему человеку посмотреть принтер в ее рабочем кабинете. И с первого же выстрела попал в яблочко…

— А как ты догадался, что я сейчас с ней? — продолжала недоумевать девушка.

— Телефон, — усмехнулся Денис. — Тот, что я дал тебе вчера. К счастью, ты его только выключила, а выбрасывать не стала. И этого хватило, чтобы тебя найти…

Но Поля уже не слушала его. Она внимательно смотрела на сжавшуюся в углу Ольгу — свою бывшую подругу. На человека, с которым ее долгие годы связывала страшная тайна… А когда встретила наконец ее взгляд, тихо произнесла:

— Оля… Я все понимаю, конечно… Но если ты считала меня виноватой — мстила бы лично мне. При чем здесь те женщины? Они ведь ничего тебе не сделали…

Ольга лишь усмехнулась:

— Зато ни одна из них моего ребенка уж точно не родит.

А потом вдруг кинулась к Денису и взмолилась:

— Деня, пожалуйста! Прошу тебя! Дай мне со всем этим достойно покончить. Просто выстрели — и все. У меня самой не получится. Умоляю тебя! Умоляю!

Но мужчина отступил на шаг и твердо произнес:

— Извини, Ольга. Нет. Больше никаких случайных выстрелов. — И обратился к Полине: — Не тяни. Вызывай милицию.

Примечания

1

Съемная хвостовая часть корпуса вертолета. В теплую погоду (в отличие от зимы, когда отделение происходит в дверь) прыжки производятся через нее.

2

Беспорядочное падение. Прежде чем открывать парашют, его обязательно надо стабилизировать.

3

Увидимся на земле! (англ .)

4

Корабль Марина VII.

Судовая роль:

г-н Домнин Иван, капитан;

г-жа Иванова Инна, помощник капитана;

г-н Воскобойников Петр, матрос;

г-н Воскобойников Артем, матрос.

5

Синекура — здесь: хорошо оплачиваемая работа, не требующая особых усилий.

6

Герой романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». Совершает кругосветное путешествие, цель которого — обогнуть земной шар за указанное время и тем самым выиграть пари.

7

Мариной обычно называют порт, специально предназначенный для стоянки яхт.

8

Принайтовать (мор.) — прикрепить тросом.

9

Собачья вахта — та, что начинается с четырех часов утра.

10

Кокпит — открытое помещение на небольшом судне.

11

Красная ракета (или же файер) — международный сигнал бедствия.

12

Леер — туго натянутый трос.

13

Медея — волшебница в греческой мифологии. Она убила своих детей, рожденных от Ясона, чтобы досадить ему.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Золотой песок времени (сборник)

Готова на все. Любовь не предлагать

Жертва рекламы

Ласковое солнце, нежный бриз

Первое. Полдень

Рождество-1840

Чужая тайна фаворита

Примечания