Джеймс Паттерсон

Клык

Слава богу, люди не могут летать. А то бы они загадили небо так же, как землю.

Генри Дэвид Торо[1]

Книга первая

Встреча с профессором Богом

1

Нет во мне ничего среднего, ничего умеренного — сплошные крайности. Коли что люблю — не оберешься щенячьих восторгов (правда, без облизываний). Коли психую — оса, или даже целый осиный рой. А в гневе — разъяренная медведица, охраняющая своих медвежат.

Я это к тому, что в последнее время вся моя жизнь — сплошные крайности. Например, сейчас. Лечу над землей на высоте двадцати тысяч футов. Все пятеро, кого я больше всего на свете люблю, со мной рядом. Мы не в самолете, не в корзине воздушного шара и даже не на параглайдерах — нам больше по душе добрые старые крылья, технология, испытанная и природой, и временем.

Если вы когда-нибудь мечтали полететь, мечты ваши абсолютно оправданы. Ощущение именно такое, какое вам грезится, только умножьте как минимум на сто.

Даже если, спасая жизнь, летишь в туннеле подземки, все равно кайфово. А сегодняшний полет над Африкой вообще ни с чем не сравнишь. Может, самое лучшее в этом полете то, что в первый раз за тысячу лет мы не драпаем от всяких психов, которые на нас охотятся, а летим на задание. Творить добро!

— Макс! — зовет меня Игги. — Почему они себя Чадом назвали? Все равно что целую страну Бифом[2] или Треем[3] назвать. У меня лично это в голове не укладывается.

— Иг, прекрати говорить глупости. Ты прекрасно знаешь, люди себя так сами не называют.

— Откуда ты знаешь? Мы-то себя сами назвали, — встряла Надж.

Как будто мы без нее не помним, как росли в лаборатории и как измывались над нами психованные генетики.

— Это потому, что мы особенные. — Я махнула рукой на ее крылья в двенадцать футов размахом. И, заметив в отдалении марсианские голые скалы, скомандовала стае:

— Внимание! Проверьте-ка вот те камешки.

Клык повернул голову и одарил меня одной из своих классических полуулыбок. Как у Моны Лизы. Была бы Мона Лиза парнем, подростком с длинными волосами, черными глазами и в кожаной куртке — о-о-о-о! — она бы именно так улыбалась.

И наше путешествие такое же классное, как клыковские улыбки. Хотя мили и мили загадочных зыбучих песков пустыни там, внизу. Вообще-то нас удивить трудно. Кто-кто, а мы завзятые путешественники. Нас носит по свету от Долины Смерти до Антарктики. Но пустыня — это нечто! Ее ни с чем не сравнишь! А все те страны, над которыми мы пролетали… О черт! Опять забыла, какие мы пролетали страны.

— Мавритания, Алжир, Мали, Нигерия и Чад. Пустыня составляет шестьдесят процентов территории этих стран, — как по писаному декламирует Ангел, прочтя мои невысказанные вопросы. Вот она у нас какая! Мысли чужие читает, как не фиг делать. И географию где-то выучить успела!

— А по мне, так больно много этой треклятой пустыни, — причитает Газзи, брат Ангела. — По мне, пусть бы лучше внизу коровки паслись и травку зеленую жевали.

— Ангел, тебе за географию пятерка с плюсом. Газзи и Игги, отставить критиканство и скулеж.

Скажите, чудеса: родителей у нас нет, откуда только я, спрашивается, всех этих воспитательных штучек поднабралась? Но должна честно признаться, без них командиру не обойтись.

— Я, ребята, прекрасно понимаю, перелет у нас был долгий, и вы от него немного… того… прибалдели. Но теперь нам представился случай помочь людям. Настоящим живым людям. Подчеркиваю, на-сто-я-щим.

Настоящим, в смысле того, что не тем, которые за стеклом в теплице выросли, типа нас. Если, конечно, собачью конуру в лаборатории можно считать теплицей. А Клык уточняет:

— И не разным там ученым фанатикам.

— Вот именно. Вам, друзья мои, когда-нибудь приходило в голову, — с пафосом продолжаю я, — что наше предназначение спасти мир, вполне вероятно, означает спасти конкретных людей, всех по одному. Оповестить мир о людях в беде — дело, безусловно, важное и благородное. Но реально накормить одного за другим, конкретных голодающих мужчин, детей и женщин, доставить им лекарства и прочее — это совсем другое дело. Ничего такого раньше нам делать не доводилось. И я хочу вам сказать, что, возможно, в этом и состоит наша великая миссия.

— Макс права, — соглашается Ангел. Что на нее совершенно не похоже, особенно в последнее время. Мы с ней давненько уже с глазу на глаз как следует не беседовали, и я — хоть убей — не пойму, что у нее теперь на уме.

— Знаешь что, Макс. Ходят слухи, что мир спасать — это твоя задача, — продолжает гундеть Игги. — А про нас я ничего такого не слышал.

Вот трус. Вечно он норовит легкие пути искать. Одно спасение, Клык не такой. Хоть на него положиться можно.

— Макс, я за тобой хоть на край света пойду, где бы ты ни вздумала мир спасать… — Клык снова улыбнулся мне своей неотразимой улыбкой. — Мать Тереза[4] ты наша.

Сердце у меня екнуло, будто, сложив крылья, я в свободном падении ухнула вниз. Да здравствуют щенячьи восторги!

Но на наслаждение моей праведностью мне было отпущено ровно пять секунд. Потому что через пять секунд на горизонте появились три черные точки. И они надвигались прямо на нас.

Похоже, медвежата снова в опасности. Не буду лишний раз объяснять, что это значит: отставить щенячьи восторги! Пора просыпаться грозной медведице.

2

Неопознанный объект идет на сближение. Немедленно все вниз!

Быстро приближающиеся к стае объекты обычно принадлежат к одной из трех категорий:

А. Пули.

Б. Мутанты с нездоровыми намерениями убить детей-птиц.

В. Транспортные средства, зафрахтованные злодеями, страдающими манией величия, с целью нас похитить и использовать наши способности, чтобы подчинить себе человечество.

Потому-то я и действую, исходя из предположения, что три черные приближающиеся точки означают единственно возможное, а именно — неизбежную смерть.

— Макс, расслабься! — Клык ухитрился остановить меня прежде, чем я нырнула головой вниз. — По-моему, это грузовые самолеты КППБ.

КППБ — это Коалиция по Прекращению Безумия, партия, в которой состоит моя некрылатая мама. Это по просьбе КППБ мы отправились в Африку с гуманитарной миссией помочь распространению информации о деятельности партии в республике Чад. Это КППБ своими заданиями медленно, но верно превращает нас из грязных помоечных отщепенцев в благородных Робин Гудов. Мы уже участвовали в их борьбе с глобальным потеплением и загрязнением океана радиоактивными отходами. И вот теперь у нас новая задача и новое место назначения. К тому же никто не отменял стоящего у меня на повестке дня спасения мира. Господи, я совсем закрутилась — ни дня свободного нет. И не предвидится.

Короче, Клык прав. У меня совершенно из головы выскочило, что где-то в этом районе мы должны встретиться с самолетами КППБ и лететь с ними вместе дальше в лагерь беженцев.

Бросаю Клыку благодарный взгляд, мол, спасибо тебе, хоть у одного из нас голова на плечах. Наши глаза встречаются, и меня пробирает озноб. Это любовь.

Меж тем Газзи орет мне во все горло:

— Макс! Где? Я ничего не вижу!

— И я ничего не вижу! — вторит ему Игги.

— Иг! Прекрати паясничать! — Как ему только не надоест спекулировать своей слепотой. Но, если честно, Игги, хоть и слепой, но с нами совершенно на равных. Так что это наша семейная шутка.

— Да нет же, я тебе правду говорю, что ничего не вижу, — настаивает на своем Газзи. — Посмотри, какое внизу пыльное облако.

Я глянула вниз. Мутная в жарком мареве поверхность пустыни затуманилась еще больше.

— На пыльную бурю как-то не похоже, — говорит Клык, у которого перья потускнели от пыли, а вокруг рта нарисовались черно-серые усы.

— Не похоже, — соглашаюсь я.

И в ту же секунду Ангел бормочет:

— Ох-хо-хо…

От ее «ох-хо-хо» кровь обычно стынет у меня в жилах. Еще раз внимательно поглядев вниз, замечаю перед пыльным облаком несколько черных точек. Над одной из них вертикально вырастает крошечный восклицательный знак.

Уж теперь-то я не паникую.

— Пушки! — ору я. — Они вооружены!

3

В воздухе вокруг меня зловеще запели пули, и Клык командует:

— Быстро все вверх!

Забираю вверх, чуть не врезаюсь в брюхо КППБешного самолета. Посадочная полоса где-то совсем рядом, самолеты пошли на посадку.

— Вниз, быстро все вниз, — ору я во все горло. Наши практически вертикально пошли вверх, а самолеты резко сдали вниз и чуть не на голову нам сели. Моторы прямо в уши ревут — оглохнуть можно. Вот нас и прижало, так сказать, между молотом и наковальней.

— Берегись! — дернула я Игги вниз за ногу, отпихнув его от вылезающих шасси. — Вниз, давай вниз!

В пуле, конечно, мало приятного. Но пуля — дура. Промажет, и дело в шляпе. А вот рядом с самолетом, пусть даже союзным, нас вот-вот раздавит в лепешку, поджарит раскаленными выхлопными газами или засосет в мотор. Согласитесь, перспективы не из приятных.

Мне уже видны на земле почерневшие от солнца лица мужчин. Боже… Да они на верблюдах! И продолжают в нас целиться. Мне пулей только что прядь волос срезало. В полсекунды мой мозг обрабатывает имеющуюся информацию:

1) попадание пули в бензобак самолета — хреново;

2) сбросить скорость и затормозить — хреново. Затормозить — значит упасть камнем вниз;

3) прибавить скорость — хреново. Прибавить скорость — значит оказаться впереди самолета. Того и гляди расплющит.

Выход один: переходить в наступление.

К счастью, атака и наступление — мое призвание. В атаке я в родной стихии. По крайней мере, в тех нередких ситуациях, когда обстреливают мою стаю.

— Ныряйте! — кричу я. — Валите их с верблюдов!

Прижимаю крылья плотнее к спине и ракетой лечу вниз. На такой скорости им в меня ни за что не попасть. Радар нужен или тепловой прицел. Да и то промажут. Ошеломленно задрав головы, стрелки подняли на меня округлившиеся от неожиданности глаза.

— Иййа-а-а-а! — лихо взвизгиваю я и с налету вбуравливаюсь пятками наезднику в спину. Его винтовка летит в небо в одну сторону, а сам он — в другую. Пусть испытает радость полета, пока через три секунды не плюхнется прямо под ноги ошалевшим верблюдам.

— Валите остальных, — командую я стае. — Свобода верблюдам!

На шестерых порядком разозлившихся детей-птиц десять стрелков — дело плевое. Тем более что мы к пулям привыкли, а им стремительные летающие мутанты — в диковинку и в новинку. А о преимуществах нападения с воздуха я и говорить не буду: нет ничего проще, чем, зайдя сверху из-за спины, выхватить винтовку у обалдевшего мужика.

Но у каждого из нас свои излюбленные приемчики. Игги нападает сбоку. Газ хлопает крыльями прямо вояке по роже. Результат у обоих блестящий — потерявшие своих седоков верблюды радостно уносятся в пустыню. Подбираю выпавшую винтовку и, как бейсбольной битой, впиливаю ею очередному всаднику под дых. Он кубарем летит с верблюда, но я — увы — не успеваю вовремя взмыть вверх.

И это означает, что я — стыд мне и позор — оказываюсь под копытами у верблюда, изрядно психанувшего и начисто лишенного чувства юмора. Пригнув голову, он бодает меня в живот, как тряпичную куклу, подкидывает в воздух, и я, пару раз перекувырнувшись, неизвестно каким образом оказываюсь в седле.

— Ты, Макс, молоток! Эк ты его ловко оседлала! — восхищенно комментирует Надж откуда-то у меня из-за спины. Чего она без толку глазеет? Нет чтобы противника атаковать.

Не успела я вскинуть руку в победоносном салюте, как сумасшедшая верблюдица, взбрыкнув, выкидывает меня из седла и оголтело несется вскачь. Едва мои кроссовки чиркнули по песку, я обеими руками хватаюсь за повод и вишу на нем, из последних сил подтягивая ноги наверх. Крылья в моем плачевном «висячем» положении — увы — бесполезны. Главное сейчас — подоткнуть их поплотнее, только бы по земле не волочились.

Постепенно забираюсь обратно в седло и, накрепко сжав его коленями, подхлестываю верблюдицу вожжами:

— Эгей, милая. Чья теперь взяла? Ну-ка пошла! Вперед!

— Макс! — кричит сверху Клык. — Кончай вольтижировку![5] Вверх и вперед!

Бросаю поводья, вскакиваю в седле на ноги, пружиню, подпрыгиваю и резко распахиваю крылья. И в один миг становлюсь легче воздуха, тверже стали и быстрее, чем… обезумевшая верблюдица.

Гляжу, как она чешет к ближайшей деревне. Кому-то сейчас достанется спятившее животное. Дела…

Классно начинается наша африканская миссия.

4

— Итак, стая! — Я бинтую свои обожженные о песок колени. — Кто из вас готов к спасению мира? Не мира вообще, а каждого человека в отдельности, одного за другим.

— Я готова! — бодро откликается Надж, сделав последний глоток воды из стакана.

Двадцать минут назад мы приземлились перед толпой изумленных местных жителей. Стая еще не отдышалась после освобождения верблюдов от их всадников, поэтому особого энтузиазма в их голосе не слышно. Оптимизм не изменил только Надж и Клыку, который молча поднимает вверх оба больших пальца.

Патрик Руни Третий, член КППБ, с которым нам здесь предстоит работать, ведет нас в лагерь беженцев, через нескончаемые гектары потрепанных палаток и глинобитных хижин. Ничего подобного я в жизни своей не видела.

— Нам туда, — показывает он на два самых больших тента — медицинский и для хранения продуктов.

Надж и Игги поручают распаковать доставленные ящики и разобрать их содержимое; Клык помогает устраивать походную лабораторию для анализов крови. Правда, походная лаборатория — это громко сказано. На самом деле он просто по четырем углам ставит ящики один на другой, а между этими колоннами со всех сторон натягивает занавески.

Газзи и Ангел развлекают собравшихся. От их белокурых волос и голубых глаз здешние дети просто с ума посходили. А уж о крыльях и говорить не приходится. Ребятня помладше бегает вокруг них кругами и машет разведенными в стороны руками, мол, смотрите, мы тоже летаем. И на всех черных рожицах восторженно сияют белозубые улыбки.

Но лично я особенных поводов для восторгов не вижу. Уж на что мы, стая, всякого на своем веку навидались, из помоек еду таскали, крыс и мышей на обед ловили, но у здешних людей совсем ничего нет. Абсолютно, совершенно ни-че-го. Все тощие — не передать. У нас кожа да кости, но здесь никого с нами даже сравнить нельзя!

— Вот здесь будет вход. Здесь будут делать прививки от гепатита, от столбняка, от кори, скарлатины и множества других болезней, — объясняет нам медбрат по имени Роджер. — Предупреждаю вас, многие взрослые относятся к прививкам с большим подозрением. Само собой, дети будут плакать. Так что вы приготовьтесь.

Это ничего, с этим я справлюсь. Никто нам легкой жизни не обещал, а Матерью Терезой и подавно быть нелегко.

— Вон там, смотри, — Роджер показывает в другую сторону, — мешки с рисом. Каждый по шестьдесят фунтов. Пойди найди кого-нибудь, пусть тебе помогут передвинуть их поближе к пункту раздачи.

— Не нужно мне ничьей помощи. Щас все сама быстренько перекидаю.

Даром, что ли, я в генетической лаборатории сработана. Нас там всех так усовершенствовали, что шестьдесят фунтов для нас — детские игрушки. Но Роджер, видать, брифинга никакого не получал и с сомнением окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Как знаешь. На, держи. — Он протягивает мне мерный ковшик. — Взрослым будешь выдавать по две чашки сухого риса. А детям в придачу полагается по пакетику сушеных фруктовых трубочек. Только не забудь объяснять, что их можно есть, а то местная ребятня ничего подобного никогда не видела. Кстати, ты по-французски говоришь?

— Не-е-е… — Как это он так быстро обнаружил очередной прокол в моем образовании? — И по-африкански тоже не говорю.

Роджер улыбается:

— В Африке тысяча языков. Только в одном Чаде двести различных языковых групп. Но Франция когда-то владела Чадом. Вот и получилось, что французский язык здесь государственный. И арабский тоже.

Я насупилась:

— Как это «владела»? Они же так далеко друг от друга?

— Да так же, как Англия владела Америкой.

Терпения Роджеру не занимать, а мне страшно стыдно. Чувствую себя круглой дурой, что, уверяю вас, случается со мной крайне редко.

Пару минут спустя Клык стоит рядом со мной на раздаче, и мы бесконечно отмеряем по две чашки риса. Спина сразу заныла, рука скоро отвалится, но знаете, что в этом самое трудное? Не давать больше двух мисок. Если бы могла, я бы им все-все отдала. Мы с Клыком переглядываемся.

— Знаешь, на что это похоже? Давно-давно, еще до того, как Джеб нас из лаборатории увел и мы в собачьих конурах жили… — Горло у меня свело, но Клык кивает. Он и так знает, о чем я. У нас с ним общее прошлое.

Но мне сейчас не от воспоминаний больно — больно видеть, как столько людей живут, точно в клетках, и без всякой надежды из них выйти. Получается, что какие бы трудности и горести нам в жизни ни выпали, мы намного счастливее, чем беженцы в этом лагере.

Когда Ангел подводит ко мне маленькую девочку, от протянутых рук, голодных глаз, от постоянных наклонов и от жары голова у меня идет кругом.

— Привет, — говорит Ангел. Лицо у нее — плотная серая пыльная маска, а золотистые кудрявые волосы встали дыбом так, что вокруг потемневшего лица светится золотистый ореол. Но им меня не обманешь — кроме этого нимба ничего ангельского в ней нет и в помине. — Знакомьтесь, это Жанет. Жанет, это Макс и Клык.

В глазах у Ангела я читаю нечто, от чего на ум мне сразу же приходят самые решительные выражения, наиболее доступно и безоговорочно объясняющие ей, почему мы никогда и ни при каких обстоятельствах не сможем удочерить эту очаровательную кроху. Напомню, двух псов мы уже усыновили (только на сей раз Тотал и Акела остались в Аризоне с моей мамой, доктором Валенсией Мартинез). Но, честно скажу, Жанет такая славная, что, боюсь, сердце у меня вот-вот дрогнет — так и быть, пусть остается с нами.

Девочка улыбается:

— Merci pour tout les aides.[6]

Она подходит и крепко меня обнимает. Шершавой ручкой она нежно гладит мне плечо, лицо и шею, а потом так же ластится к Ангелу.

— У Жанет есть дар. — Ангел серьезно смотрит на меня. — Как у нас. Она необыкновенная. Жанет, давай покажем Макс, что ты умеешь!

Жанет улыбается и протягивает мне руку ладонью вверх. Наверное, ждет, что я что-нибудь ей сейчас в нее положу. Еще один отчаянно голодный ребенок, на все готовый ради еды.

Ангел достает из кармана шорт камень, похожий на наконечник стрелы. И уж точно такой же острый.

— Ангел, ты с ума со…

— Макс, да не кричи ты. Лучше смотри. — И она полоснула острием по раскрытой ладони Жанет.

Из раны закапала кровь.

5

— Прекрати! — взвизгнула я, бросилась на Ангела и изо всех сил стукнула ее по руке. Камень взлетел в воздух, закрутился, упал и затерялся в пыли. — Ангел! Ты совсем ума лишилась!

— Да ничего страшного, — уверяет меня Ангел. Она потрясла рукой, но даже не надулась. А Жанет кивает:

— Oui, oui. Да, да.

Встаю на колени, беру ее руку и, пока Жанет сосет палец на здоровой руке, осматриваю ее глубокую рану как минимум в инч длиной.

— Подожди. Потерпи немножко. Я сейчас быстро сгоняю, аптечку принесу, — говорю я ей, задыхаясь.

Нераненой рукой Жанет схватила меня за запястье:

— Non, Non! Вот! — Она показывает на свою кровоточащую ладонь.

— Я знаю, знаю. Прости нас, Жанет. Прости Ангела. У нее, у нас немного… того… не все дома… — бормочу я в полной растерянности. — Я сейчас тебе все забинтую. Я тебе обещаю. Честное слово. Ладошка у тебя заживет.

— Вот и я говорю, что заживет, — спокойно возражает Ангел.

Все. Чаша моего терпения переполнилась. Уж я ей наподдам по первое число!

Жанет приложила обслюнявленный палец к надрезу и прижала его к ране.

— Ой! Не трогай! Микробов занесешь! Заражение крови будет! — лихорадочно верчу головой. — Есть здесь кто-нибудь, кто по-французски говорит? Скажите ей, что…

И тут я лишаюсь дара речи. Чего я только в жизни не перевидала, но такого даже представить себе не могла. Прямо у меня на глазах происходит чудо.

Прижимая палец к кровавому надрезу, Жанет медленно ведет им вдоль раны. Которая тут же закрывается, точно ее и не было.

Она себя сама исцелила.

6

Так-так-так… Теперь в любой момент… — В обрывках слов слышен сильный акцент. Мистер Чу навис над ассистентом, нетерпеливо глядя на пустой экран компьютера. Монитор замигал, разделился пополам, и на обеих половинах засветились две таблицы. Указательные стрелки запрыгали по клеткам двух крайних левых колонок, перескакивая со строки на строку: числа ударов сердца в секунду; температура; содержание кислорода в крови и т. д. и т. п.

Ассистент с минуту поразмышлял, уставившись на таблицы, и напечатал на одной стороне «Максимум», а на другой — «Ангел». Мистер Чу с головой ушел в цифры и выкладки биологических показателей.

— Мистер Чу, к вам посетитель. — Второй ассистент вырос в дверях трейлера, как и полагается по уставу, положив руку на кобуру пистолета.

Два шага по короткому узкому коридору, и мистер Чу входит в крошечную приемную. Перед ним маленькая девочка в желтом платье нервно теребит тощую косичку.

— Здравствуй, Жанет, — улыбаясь, говорит мистер Чу. — Молодец, ты хорошо справилась со своим заданием.

Жанет с трудом выдавливает из себя слабую ответную улыбку:

— Les filles oiseaux sont tres belles.[7]

Кивком головы мистер Чу подзывает ассистента.

— На, вот тебе награда за труды. — Чу берет у ассистента леденец и протягивает его девчушке. Глаза у нее расширяются от восторга, она торопливо срывает обертку, засовывает леденец в рот и блаженно закрывает глаза.

Мистер Чу снова кивает, и ассистент несколько раз проводит по руке Жанет проспиртованной салфеткой. Рука у нее по всей длине испещрена чуть заметными красными точками — доброй сотней следов от уколов. Новый укол не заставил себя ждать — ассистент вводит содержимое шприца в практически несуществующую мышцу Жанет. В следующие двадцать четыре часа ее ожидает еще дюжина таких же уколов.

Жанет к ним давно привыкла, как смирилась и с капельницами, и с таблетками. Уж лучше они, чем мучительные побочные явления ее способности к самоисцелению. К тому же леденцы — вполне достойное вознаграждение.

Игла вошла под кожу, ее опущенные веки слегка дрогнули, но она перекатила во рту леденец и не сказала ни слова.

7

Мы проработали весь день до темноты. В целом мы необыкновенно выносливы. При одном условии: нам вынь да положь три-четыре тысячи калорий в день. А где их здесь возьмешь? Поэтому к шести вечера мы все здорово приуныли.

— Макс. — Патрик волочет ко мне набитые чем-то жестким мешки из рогожи. — Вот ваши постели. Боюсь, роскошными их не назовешь, но уж не обессудьте. Чем богаты. Вон там, видишь, справа, мы вам палатку поставили. Идите, располагайтесь. У вас до обеда есть минут десять.

— Спасибо. Кстати, Патрик, не знаешь, что это за чуваки на верблюдах на нас напали?

— Точно не скажу. Многие местные на американцев большой зуб имеют. В здешней политике сам черт ногу сломит. Так что это длинный разговор. Если хочешь, можем потом на эту тему отдельно побеседовать. А сейчас иди быстренько обустройся…

— Ладно, ладно, иду.

Беру у него тюки и оглядываю мою стаю:

— Вы ребята, оставайтесь здесь. Похоже, сейчас хавку раздавать будут. И пейте воды побольше.

— Давай я тебе помогу. — Клык берет у меня половину тюков и поворачивает к нашей палатке.

— Давай, — откликаюсь я походя, но сердце у меня подпрыгивает от радости.

Ныряем под изношенный нейлон тента, бросаем мешки на землю и, забыв о жаре, пыли и песке на губах, о том, какие мы оба липкие, потные и грязные, всем телом приникаем друг к другу.

— Классный был перелет, но я хотел быть только с тобой… — шепчет мне на ухо Клык.

Он пытается погладить меня по волосам, и его пальцы застревают в моих колтунах.

— Я тоже. Только вряд ли нам с тобой здесь куда-нибудь вдвоем удрать удастся. Сдается мне, это наш единственный шанс.

— Я чуть не умер от страха, когда в тебя сегодня стреляли, — говорит Клык, целуя мне шею.

Я чуть не подпрыгнула от удивления:

— Ты же миллион раз видел, как в меня стреляли.

Он щекотно проводит пальцами мне по спине между крыльев, так что у меня побежали мурашки:

— Раньше было по-другому. А теперь мне за тебя страшно.

— А мне за тебя.

Я беру его лицо обеими руками и целую его в губы, медленно и долго. Кажется, что время остановилось. Кажется, на всей земле никого, кроме нас с Клыком, нет. И я никак не пойму, отчего я вся горю в этой сорокапятиградусной жаре.

— Макс! Клык! Обедать!

Я вскочила и отпрянула от Клыка. Но в палатку никто не входит, и, пока мы безуспешно пытаемся сделать нормальные безразличные лица, Клык продолжает ласкать мне руки и плечи. Вот бы остаться здесь навсегда, целоваться с ним бесконечно и забыть обо всем на свете. Но меня тут же кольнуло жало вины: а как же стая? Они там ждут нас снаружи. Они же моя семья. Я же за них в ответе.

8

— Передай мне вот ту… шамовку, — минуты спустя говорит Игги, протягивая ко мне руку.

— Желтую или коричневую? — Щеки у меня все еще пылают после нашего с Клыком короткого «свидания». Что, надеюсь, никому не заметно.

— Без разницы. — Игги пытается пригладить свои рыжеватые волосы, но они слиплись от пыли и пота и упрямо стоят дыбом. Надо будет после обеда отвести стаю к единственной в лагере колонке, накачать пару галлонов воды и попробовать их отмыть, если это, конечно, возможно. Что бы вы ни говорили про относительность наших гигиенических стандартов, я их свято соблюдаю.

— Вы, ребята, здорово нам сегодня помогли, — хвалит нас Патрик. — Поди, с непривычки совсем из сил выбились?

— Мммм… — мычу я с полным ртом, пытаясь проглотить бесцветную просяную лепешку. Вымоченная в арахисово-козьем соусе, она на моей шкале кулинарных изысков обогнала жареную пустынную крысу и шашлык из ящерицы, но существенно уступает ростбифу.

Медбрат Роджер вручает Игги маленькую гнутую жестяную миску:

— Вот, держи, сушеная рыба со… всякой всячиной. Угощайся.

Чем мы только ни кормились! Нам, бездомным, не до разносолов. К тому же мы сжигаем калории, как гоночная машина бензин. Поэтому нам без еды никак не прожить — что под руку ни попадет, все подметем.

Рядом в темноте заиграли языки пламени. Красиво, уютно. Но вонища такая, ни в сказке сказать, ни пером описать! И не мудрено — костер развели из верблюжьих лепешек. Должна сказать, и сам-то верблюд розами не пахнет, а уж лепешки его воняют — страшное дело. Особенно когда горят. Единственный, кто не морщит нос, это Газзи. Но без костра пропадем: только солнце село, температура опустилась градусов на тридцать. Пусть уж лучше воняет.

Ем, стараясь не вспоминать про шоколад. Чувствую, как под покровом темноты Клык прижимает ко мне свою ногу, и по третьему разу прокручиваю картинки нашего недавнего уединения в палатке. Когда-то мы теперь с ним снова один на один останемся? Последнее время я что-то невероятно часто мечтаю о Клыке. И о том, как мы с ним удерем ото всех. На целый день…

— Вы ведь сегодня уже с Жанет познакомились? — спрашивает Патрик. — Помните, маленькая девочка в желтом платье?

— Познакомились, — серьезно отвечает Ангел. — Она совершенно необыкновенная.

— Это точно. — Патрик качает головой. — У нее когда-то были отец и четверо братьев. Они все за последние два года умерли. Кто от спида, кто от голода, а кого местные банды убили. Теперь только Жанет с мамой остались. Но ее мама тоже больна спидом.

— Вот горе какое! — На глаза у Надж навернулись слезы. — Выходит, она скоро сиротой останется?

Патрик печально кивает:

— Скорее всего. В других странах люди могут довольно долго со спидом прожить. Там лекарства новые есть. Но здесь — все по-другому. А самое ужасное, что таких детей, как Жанет, страшно много.

Я подавилась очередной просяной лепешкой (не забыть: НЕ брать рецепт) и оглядела мою любимую стаю, мирно рассевшуюся в кружок вокруг костра. Игги не мигая смотрит прямо на огонь. Газзи и пальцем, и языком исследует каждую миску — вдруг пропустил где последнюю оставшуюся крошку. Надж положила подбородок на руки и задумчиво смотрит в землю. Я знаю, она размышляет о горестях здешней жизни. Без каждого из них жизнь моя совершенно лишится смысла.

Мельком глянула на Клыка. Он пристально смотрит на меня черными блестящими в темноте глазами, и щеки у меня снова заливает краской. Может, получится тихонько шмыгнуть куда-нибудь подальше, где бы нас никто не увидел. Хоть на минуточку!

Вот теперь-то лицо у меня по-настоящему пылает. Я размечталась, как стая пребывает в полной безопасности, Тотал и Акела у мамы, никто нас без конца не тормошит. У меня нет ни забот, ни хлопот, и можно просто расслабиться на все сто.

Ладно, ладно… Только не надо напоминать мне, что я расслабляться не умею. У меня просто практики нет.

— Ничто, Макс, вечно не длится. — Это Ангел, царапающая по грязи косточкой какого-то давно съеденного животного, мрачно перебивает мои мысли. — Мне очень не хочется тебя расстраивать, но должна тебе все-таки сказать, что Клык умрет первым. И случится это совсем скоро.

9

Головы детей-птиц разом мотнулись в сторону Ангела. У Надж отвисла челюсть, у Газзи глаза вот-вот вылезут из орбит. Мальчишеское лицо Игги сморщилось от слез. Только мой темный, таинственный Клык даже бровью не повел, будто Ангел между делом сказала что-то о предстоящем дожде.

А я… мне показалось, что Ангел изо всех сил врезала мне под дых, и я едва прохрипела:

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Я? Что? Я только говорю, что знаю. — Ангел продолжает играть с костью. — Ты всегда хочешь, чтоб все оставалось, как было. Но так не бывает. Мы все становимся старше, взрослеем. У тебя теперь есть мама. Вы с Клыком сейчас только и делаете, что друг на друга любуетесь. Все меняется. И мы не предназначены жить вечно. Так уж получилось: я знаю, что Клык умрет первым. А тебе придется научиться жить без него. Ты уж прости меня за правду.

Глаза у меня сузились, я поднялась на ноги и прошипела:

— Откуда ты это знаешь?

Стая напряженно наблюдает за нами. Один Клык по-прежнему спокоен.

— Макс, ничего страшного не произошло. — Он погладил меня по коленке. — Успокойся, пожалуйста. Не психуй.

Ангел, качая головой, грустно на него смотрит. И тут внутри у меня что-то оборвалось. Я вцепилась в ее рубашку, с силой встряхиваю и ставлю на ноги:

— Что. Ты. Имеешь. В виду.

Клык бросается ко мне, пытаясь схватить за руки. Надж старается оттащить меня от Ангела. Но, впившись глазами в эту белокурую бестию, я едва их замечаю.

— Немедленно объясни, откуда тебе это известно. А не то я тебя сейчас… — Что бы такое с ней сделать? Не убить, конечно, но что-нибудь почти такое же ужасное? — Я тебе во сне все твои распрекрасные кудри наголо обстригу.

— Макс! Прекрати! — шипит мне Клык, продолжая оттаскивать от Ангела, которую я тряхонула с новой силой.

— Перестань. Макс, перестань, — умоляет Надж, чуть не плача. — Пожалуйста, не надо.

— Ребята, что происходит? — В мое помутненное сознание просачивается голос Патрика, и я постепенно начинаю отдавать себе отчет, что я такое делаю. Ни разу в жизни я никого в моей стае пальцем не тронула. Быстро отпускаю Ангела. Она, помертвев, стоит с белым как снег лицом.

— Макс, не надо так. — Надж обнимает Ангела за плечи.

Я задыхаюсь, а Клык осторожно оттесняет меня от Ангела. Как? Как она могла сказать ТАКОЕ и ничего никому не объяснить!

— Макс, хватит, остановись, — говорит Клык.

Только было я хотела открыть рот, чтобы сказать им всем, что я на эту тему думаю, как замечаю, что к нашему костру приближаются двое чужаков. Ладно, пока отложим.

10

— Добро пожаловать к нашему костерку, — радушно приветствует незнакомцев Патрик. Они подходят поближе, и пламя освещает две высокие фигуры, мужчины и мальчика-подростка.

— Добрый вечер, — церемонно и с заметным иностранным акцентом отвечает старший гость. Как только ему пришло в голову надеть в этой грязище такой безукоризненный тщательно отглаженный полотняный костюм?

— Чем могу вам помочь? — спрашивает Патрик.

— Разрешите представиться. Я профессор Ханс Гюнтер-Хаген. Одна из моих компаний проводит здесь исследовательскую работу, и я спонсировал поставку вакцины, препараты которой вы используете.

Патрик торопливо вскочил на ноги и прежде, чем протянуть руку, втихаря вытер ее о шорты.

— Спасибо, огромное вам спасибо. Важность вашей помощи совершенно невозможно описать словами. Мы вам все исключительно благодарны.

Профессор сдержанно улыбнулся:

— Рад быть полезен. Я воистину счастлив иметь финансовую возможность облегчить положение страждущего населения.

Роджер наклоняется к моему уху:

— Это крупнейший миллиардер. Владеет сотней, если не больше, фармацевтических компаний.

Очередной миллиардер на мою голову. Один, богатейший миллиардер Нино Пиерпонт, время от времени уже финансирует наши маленькие приключения. Интересно, они знакомы? Думаю, все миллиардеры мира собираются где-нибудь вместе и обсуждают что-нибудь типа того, какие страны на корню сразу купить, а какие постепенно к рукам прибрать. Или что-нибудь в этом роде.

— Я слышал, с вами здесь дети-птицы работают?

Брови у меня поползли вверх, а Патрик в растерянности неловко отводит глаза и смотрит в сторону:

— Э-э-э-э…

— Да вы не беспокойтесь. — Голос профессора звучит исключительно дружелюбно и чрезвычайно заинтересованно. — Я бы очень хотел с ними познакомиться. Слава о них по всему миру гремит. Я бы с удовольствием пригласил завтра их командира позавтракать с нами в моей палатке.

Патрик и Роджер напряженно молчат. Время остановилось.

Я встаю и делаю шаг вперед:

— Будем знакомы. Я командир.

И в ту же секунду из-за моего плеча раздается голос Ангела:

— Спасибо за приглашение. Рады воспользоваться вашим гостеприимством.

На скулах у меня заиграли желваки. Мало того что она дрянь всякую пророчит, она теперь еще в командиры поперла. «Ты, подружка, неподходящее время для своих игр выбрала», — мысленно костерю я ее, а она в ответ так и полоснула меня взглядом.

— Вот и прекрасно. — Профессор Гюнтер-Хаген довольно потирает руки. — Так и договоримся. Мы вас обеих завтра будем ждать. А сейчас позвольте мне представить вам моего… протеже.[8] Знакомьтесь, Дилан. — И он тихонько подталкивает поближе к костру пришедшего с ним длинного парня.

Я заморгала. Хотела бы я знать, с обложки какого журнала для подростков вытащил он сюда этого чувака? Ростом Дилан не ниже Клыка или Игги. Его густые белокурые волосы небрежно откинуты назад с загорелого лба, а выразительные темно-голубые глаза смотрят на нас с затаенным любопытством. На нем потертые джинсы, заправленные в грубые запыленные ботинки. Видавшая виды замшевая куртка прикрывает белоснежную футболку. Если он не сошел с журнальной обложки, то его хоть сейчас отправляй на съемки первой двадцатки самых клевых парней младше двадцати.

Само собой разумеется, Клык не в двадцатку, а в десятку входит.

— Привет. — Голос у меня совершенно осип. Я киваю, но что бы еще сказать путное, придумать никак не могу. И почему-то это выводит меня из равновесия.

— Мне особенно хотелось познакомить Дилана с вами, — говорит доктор. — Он, бедняга, вынужден терпеть мое общество. Ему необходима компания таких же, как он, молодых людей.

Я закатила глаза. Вот сказанул — «такие, как он»! Гусь свинье не товарищ.

— Давай, Дилан, не стесняйся, покажи им. — Доктор ободряюще треплет чувака по плечу.

Дилан смущенно переминается с ноги на ногу, но медленно стягивает куртку, обнажая широкие плечи и мускулистые руки. Он тяжелее Клыка, шире, больше. Может быть, он старше? А может, его просто лучше кормят?

Не помню теперь, какие еще у меня в голове завертелись мысли, потому что Дилан повел плечами и распахнул свои крылья. Во весь их пятнадцатифутовый размах.

11

Незачем лишний раз напоминать о моей выносливости. Но все-таки больше чем с одной умопомрачительной ситуацией в час мне совладать трудновато. А тут они, эти самые умопомрачительные ситуации, одна за другой как снег на голову посыпались. Что вместе с просяными лепешками вот-вот вызовет у меня несварение желудка.

— Дилан, откуда ты такой взялся? — Ровный, спокойный голос Клыка не выдал ни малейшего удивления.

Клык пододвинулся ко мне поближе и отхлебнул из бурдючка с водой.

Дилан кривовато ухмыльнулся:

— Из лабораторной пробирки.

Профессор Гюнтер-Хаген улыбнулся и радостно хлопнул в ладоши.

— Вам есть о чем друг с другом побеседовать. Но уже поздно, и мы все устали. — Он отвешивает старомодный поклон. — Будем с нетерпением ждать вашего завтрашнего визита.

Они уходят, а мы остаемся сидеть, не произнося ни слова. Пока темные силуэты не скрываются за палатками, мне не оторвать глаз от наших посетителей.

— Так-так. — Патрик наконец прерывает молчание. — Вот уж чего не ожидал. А вы знали, что есть еще подобные вам?

— Нет, — категорически отрезала я.

Что за чушь Ангел молола про Клыка? Жаль, что ничего от нее не скроешь. Надо попробовать оттащить ее в сторону и вытрясти из нее подробности. Глянула на ошеломленную стаю. Им вовсе не надо все это слышать. Только лишний раз расстроятся.

Но теперь Ангел намертво прилипла к Газману — не оттащишь. А через двадцать минут все перебрались в палатку и начали устраиваться спать. Ангел рядом с Газзи заснула первой. Или, по крайней мере, притворилась, что заснула. Посмотришь на нее, так сама невинность.

Игги — он бесконечно вертится — устроился отдельно в сторонке.

Надж, Клык и я улеглись вместе, натянув над собой сетку, защиту от малярийных комаров.

— Забудь про то, что сказала Ангел, — шепчет Клык мне на ухо. — Она же еще совсем ребенок. Ляпнула всякие глупости, не подумав.

— Что-то мне этот ребенок стал больно подозрителен.

Мы уютно прижались друг к другу.

— К тому же… — начинает Клык, — даже если она права… Я рад, что я… Что ты меня переживешь.

— Клык, что ты мелешь!

— Спи. Завтра длинный и трудный день. И завтрак у тебя ранний.

Если б не мое «усовершенствованное» зрение, я бы в темноте ни за что не разглядела его усмешки.

Через пару минут он уже тихонько сладко посапывает — заснул, как и все остальные. А я никак не могу успокоиться. Вроде спать хочу до смерти, а вся на взводе и по сто раз прокручиваю в мозгу Ангелово пророчество.

Клык умрет! Об этом даже подумать страшно. Год назад ничего хуже представить себе было невозможно. А теперь, когда я знаю, что значит обнимать и целовать его, пока у обоих у нас не перехватит дыхание… Да я теперь просто жить без него не смогу.

И самое ужасное во всем этом то, что Ангел еще ни разу ни в чем не ошибалась.

12

Пару часов спустя я все еще не сплю. От чуть слышного шороха глаза у меня широко раскрылись и взгляд стремительно скользнул вверх по тонкой нейлоновой стене палатки. По ней медленно-медленно движется расплывшаяся тень, человеческий силуэт, едва различимый на фоне догорающего костра.

Я вздохнула с облегчением. Слава богу, не лев. Если там человек, значит, кто-то начинает какую-то новую игру. И в игры я с удовольствием поиграю. Вам ли не знать, что счет в любой из них в конце концов оказывается в мою пользу. А вот голодного льва, честно скажу, я здорово опасаюсь. При одной мысли о здешнем животном мире у меня разыгралось воображение, рисуя самые кровавые ужастики. Пуля — пожалуйста, сколько хочешь, а рваные раны от львиных зубов — нет уж, пожалуйста, увольте.

Пока я размышляю про таинственные опасности, которые сулит нам африканская фауна, человек останавливается и поворачивает к нашей палатке. Коренастая невысокая тучная фигура. Заметьте, среди местных я не видела еще ни одного толстого. Внимательно наблюдаю за силуэтом. Одна рука поднимается. Похоже, человек в ней что-то держит. Но пистолет это или нет, разглядеть невозможно.

Каждый нерв во мне напрягается. Я готова поднять тревогу и немедленно разбудить стаю.

Осторожно высвобождаюсь из объятий Клыка и снимаю со своего плеча руку Надж. Сажусь на корточки, не сводя глаз с силуэта, резко расстегиваю молнию входа в палатку и выскакиваю наружу.

Никого.

Осмотревшись, подпрыгиваю, распахиваю крылья. Пара мощных взмахов — и я поднимаюсь в воздух футов на пятнадцать.

Ага-а-а! Вот и он! Тучная низкорослая фигура прячется в тени пары худосочных деревьев. С моим орлиным зрением мне пара пустяков рассмотреть в темноте каждую деталь. Не может быть! Я не верю своим глазам.

Чу?

Он настоящий мерзавец. Я миллион гадов на своем веку перевидала, но таких, как он, — раз, два и обчелся. Это я вам гарантирую. Совсем недавно мы выяснили, что он сбрасывает в океан радиоактивные отходы. Это все на Гавайях случилось. А что он теперь здесь, спрашивается, делает?

Как могу бесшумно опускаюсь на ближайшее дерево. Чу тихо с кем-то разговаривает. Похоже, по мобильнику.

— Да… Собираю новые экземпляры… Приблизительно через пятнадцать минут… — И он исчезает в неприметной палатке со стоящим перед ней знаком ПУНКТ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ. Больше десяти человек там не поместится.

Так что представьте мое удивление, когда в следующие пятнадцать минут за ее пологом скрывается не меньше пары дюжин молодых беженцев.

И ни один не выходит.

Любопытство не дает мне усидеть на дереве. Тихонько слезаю и подкрадываюсь вплотную к задней стенке. В палатке ни звука. Даже дыхания ничьего не слышно. Осторожно озираясь вокруг, на цыпочках подхожу ко входу. По-прежнему ни звука.

Ничего не остается, как заглянуть внутрь. Встаю в позу нападения в стиле кунг-фу и ногой отодвигаю полог тента.

Пустота.

Вывод: или у меня галлюцинации, или отсюда ведет туннель в ад. Должна признаться, что ни тот, ни другой вывод меня в данный момент не устраивает.

Нахмурившись, возвращаюсь обратно в нашу палатку, изо всех сил стараюсь не наступить на раскинутые руки, ноги и крылья, устраиваюсь на своем месте между Клыком и Надж и снова беру Клыка за руку.

Он открывает глаза:

— Все в порядке?

— Мммм… — мычу я. — Спи.

Соврать Клыку я не в состоянии.

13

Представьте себе палаточную трущобу, разросшуюся на десятки километров. Теперь представьте себе, что вы поворачиваете налево и прямо перед вами вырастает купол нью-йоркского цирка. Только это не цирк, а палатка профессора Г-Х. Разукрашенная до невозможности, с окнами, с крытой верандой и с зеленой ковровой дорожкой, расстеленной на песке перед входом.

Мельком глянула на Ангела, и она вяло мне улыбнулась. Мы обе хорошо помним, как я вчера вышла из себя. И радости нам обеим это не прибавляет. Сегодня утром Клык велел мне не приставать к ней с расспросами. А, если честно, хорошенько обдумав ситуацию за ночь, я и сама решила, что мне не больно хочется знать подробности. Делаю вид, что ничего не произошло. Надеюсь, все это были ее детские бредни и все само собой рассосется.

Дверь палатки-дворца открывает… чувак в белой форме. Он здесь привратником, что ли, подвизается?

Внутри все залито светом, бьющим в громадные окна, мощные вентиляторы гоняют теплый воздух. Наши ноги утонули в толстом шелковистом ворсе плотно застилающих пол восточных ковров, и я, не сдержавшись, чуть не мурлычу от удовольствия.

Доктор выходит из-за перегородки и встречает нас с распростертыми объятиями:

— Проходите, дорогие гости, располагайтесь. — Как и вчера, его безукоризненный дорогущий полотняный костюм сияет свежестью. — Вы, наверное, проголодались. Я бесконечно рад наконец с вами познакомиться. Я так давно следил за вашей деятельностью. Ни одной статьи не пропустил, в какой бы стране о вас в прессе ни писали.

Осмотревшись по сторонам и приметив все возможные выходы и пути к отступлению, присаживаюсь на край кожаного стула около низкого столика. Ангел садится напротив. Похоже, ей хочется быть от меня подальше. Стараюсь (безуспешно) не придавать этому большого значения.

Следил за нашей деятельностью? Надо его хорошенько прощупать.

— А Джеба Батчелдера вы знаете?

Он недоумевающе на меня смотрит:

— Ааа… Нет… Не имел чести. Он что, ваш друг?

— Нет.

Входит слуга с серебряным подносом в руках. Как он только его не уронит? Столько на нем наставлено всяких вкусностей: пирожки, кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, нарезанные фрукты, яйца, бекон. Никакого сравнения с той шамовкой, которая ждет стаю. А уж о том, что едят беженцы в лагере, и говорить не приходится. Стараюсь (опять безуспешно) чувствовать себя виноватой.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Ешьте от души. Если не ошибаюсь, вашему организму нужно очень много калорий. Так ведь?

Я молча киваю.

Входит Дилан, и голова у меня невольно поворачивается в его сторону. Его медового цвета волосы еще не высохли — наверное, после душа. Боже, какой же он чистый! Не то что мы с Ангелом. Можно подумать, сейчас из-за занавески выскочит фотограф и начнет щелкать камерой для очередной фотосессии.

— Привет, Макс. Привет, Ангел! — Дилан садится рядом со мной. — Наша вчерашняя встреча — это что-то невероятное! Я как во сне был. Пока вас не увидел, до конца поверить не мог, что вы настоящие. А теперь вы здесь. И, значит, я не одинок.

Кажется, он не врет. Лицо у него открытое и честное, и на меня прямо устремлены его ясные глаза. Чувствую, как медленно краснеют мои щеки. Это от первоклассного кофе, который я только что отхлебнула из фарфоровой чашки.

— Берите клубнику, не стесняйтесь. — Профессор Г-Х с улыбкой подталкивает ко мне серебряную миску с красными сочными ягодами. — Не беспокойтесь, на всех хватит. В случае чего еще принесут.

Кто ему сказал, что мы стесняемся? Плохо же он за нами «следил». Тяну время, делая вид, что полностью занята завтраком и калориями: намазываю булочку маслом, кладу сверху полную ложку мармелада и откусываю кусок побольше. Повисает неловкое молчание.

— А ты из какой лаборатории? — коротко спрашиваю Дилана с набитым ртом.

Никому в голову не придет присвоить мне титул «Мисс манеры», но доктор Г-Х и Дилан со мной еще не так хорошо знакомы, чтоб об этом заранее подумать.

Веки у Дилана слегка дрогнули.

— Да так, одна из лабораторий в Канаде. Я был… Меня… клонировали от другого Дилана. Он в автокатастрофе погиб. Или что-то в этом роде. — Он сконфуженно кусает pain au chocolat.[9]

Так-так… Клоны, которых я раньше видела, все были роботами, типа неудачных спецэффектов в плохих фильмах. Но Дилан на них нисколько не похож.

— А сколько тебе лет?

— Ммм… думаю, около восьми месяцев. — Он вопросительно смотрит на профессора Гюнтер-Хагена в ожидании подтверждения. Тот кивает. — Мне столькому еще надо учиться. Я, видишь ли, очень плохо летаю. Я вообще много чего плохо делаю.

От смущения он поперхнулся, уставился в пол, и мне становится его жалко.

Но тут же поднимается волна гнева и подозрительности. Кто он такой? Нам о нем ничего не известно. Кто мне сказал, что это не очередная изощренная ловушка?

Макс, это не ловушка.

Булочка чуть не выпала у меня изо рта. Опять Голос. Сто лет молчал, а тут снова прорезался. Вечно встрянет, когда не надо! До чего же он мне на нервы действует!

Успокойся. Расслабься и радуйся. Видишь ли, Дилан специально для тебя создан. Он — твоя идеальная половинка.

14

Делаю глубокий вдох и… крошки попадают не в то горло. Я захожусь от душераздирающего кашля. Профессор Г-Х бросается ко мне и заботливо хлопает по спине.

«Специально для меня создан? Моя идеальная половинка? Ты что, с дуба рухнул?» — мысленно ору я Голосу и до слез кашляю и кашляю, не в силах избавиться от мучительного царапанья в горле.

— На, глотни. — Ангел протягивает мне стакан сока.

— Ты можешь дышать? — обеспокоенно зудит над ухом профессор. — Будем спасать жизнь по методу Хелмлиха?

— Лучше сразу придушите. Дайте мне умереть спокойно, — насилу прохрипела я, пытаясь отхлебнуть из стакана.

Дилан застыл на месте, не донеся до рта зажатых в руке красных виноградин. Он смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами, будто ему не по фигу, что со мной происходит.

Я и раньше подозревала, что профессором руководят корыстные интересы — просто за то, что мы такие распрекрасные, никто никогда ничего нам на блюдечке с золотой каемочкой не приносил. Но теперь, даже сквозь приступы удушливого кашля, я отчетливо вижу, что его «корыстный интерес» сидит прямо передо мной, точно вырезанный из обложки журнала «Пипл», спецвыпуск самых горячих парней планеты, и спрашивает дрожащим голосом:

— Тебе можно как-то помочь?

Пора сваливать. Я киваю и наконец, ухитрившись сделать глубокий вдох, готовлюсь встать на ноги.

Макс, останься! Это твой шанс. Воспользуйся им. Не трусь.

Я снова чуть не подавилась. Какой же он идиот, этот мой Голос.

— Ну, если тебе всего восемь месяцев, — разочарованно тянет Ангел, — тебе еще учиться и учиться.

Она от души накладывает себе на тарелку яичницы болтушки, а я радуюсь, что она не стала облизывать сервировочную ложку.

Дилан опять перевел на меня глаза цвета синего Карибского моря. По-моему, температура в шатре профессора Г-Х поднялась до сорока пяти градусов, и я залпом опрокидываю в себя полный стакан сока со льдом. Надо бы съесть еще один круассан.

— Может, вы меня немного поучите?

— Макс отличный наставник, — с убеждением заявляет Ангел, и мне снова становится стыдно, что я вчера спустила на нее всех собак. Она же никогда не сочиняет свои пророчества. Она их просто «транслирует».

— Чудесная идея, — ухватился за ее слова Г-Х. — Макс, Дилан, для тебя самый подходящий учитель.

«Макс, не вздумай впутаться в эту свистопляску», — напоминаю я себе, а вслух отвечаю:

— Я не знаю… Чему я такому могу его научить? Я ничего особенного и сама не умею. И вообще, образование у меня — ниже среднего.

— А можно я посмотрю… — робко начинает Дилан, но на его лице вдруг проступает решимость, — …можно я посмотрю на твои крылья? Я никогда ничьих крыльев не видел.

Хочу сказать ему, чтобы сначала свои показал, но вспоминаю, что вчера вечером он уже это сделал. Запихиваю в рот пару клубничин и поднимаюсь со стула. Убедившись, что я ничего не порушу — судите сами о размерах этой «палатки», если для моих крыльев места здесь больше чем достаточно, — я слегка повожу плечами и раскрываю крылья.

И Дилан, и профессор застывают от изумления.

— Какие красивые! — не выдерживает Дилан. Голос у него сел, и он едва шевелит губами. — Значит, у тебя тоже есть крылья…

Складываю крылья и сажусь на свое место. Вдруг понимаю, что я смутилась, только вот почему — не понимаю.

— Видишь ли, Дил. Дело в том, что это не у меня ТОЖЕ есть крылья, а у ТЕБЯ. Тебя еще даже в проекте не было, когда у меня уже четырнадцать лет как крылья были. Ну, или около того…

На совершенном лице Дилана играет счастливая улыбка.

— Ты права. Но главное — твои крылья прекрасны. Они само совершенство.

Вот теперь-то я окончательно сконфузилась и принялась намазывать масло на четвертый круассан. Мне резко захотелось исчезнуть отсюда и немедленно оказаться вместе со стаей. Я уже давно загружала карманы всяческой снедью, и куртка моя, кажись, уже потяжелела килограмма на три. Кладу в рот последний кусок и в очередной раз поднимаюсь на ноги. Теперь уже окончательно.

— Спсиба за госсеприимсва. — С полным ртом много не скажешь. — Все очень вкусно. — Я наконец прожевала, проглотила и могу произнести развернутое предложение. — Но нам пора. У нас важная гуманитарная миссия, и наши уже давно работают.

— Пожалуйста, останьтесь, — умоляющим голосом просит Дилан. Но я категорически отказываюсь:

— Простите, нам пора.

— Макс, нам еще много о чем надо поговорить, — настаивает полотняный профессор.

— Труба зовет, — вторит мне Ангел.

Едва уловимым движением Полотняный оказывается между нами и входом, а в руке у него сверкает иголка шприца:

— Минуточку, Макс. Не все так просто.

15

На физиономии у меня расцветает моя любимая ухмылка, типа «мне не терпится хорошенько накостылять тебе, голубчик». Жаль только, в карманах полно бекона — высыпется — грязищу разведу. Прислуге его сто лет ковры чистить придется.

— Макс, не горячись. — Ангел пытается схватить меня за руку. — Он ничего плохого нам делать не собирается.

— Ты это точно зна… — ядовито начинаю я и тут понимаю, что она-то уж точно знает. Примечаю у Дилана хорошо мне знакомое мгновенное напряжение каждого мускула и лихорадочно соображаю, насколько он тренирован в боевых единоборствах. Видать, сейчас мы этого малолетку проверим в действии.

— Ангел права, — быстро подтверждает ее слова профессор Г-Х. — Мои демонстрации страшно неловки.

— Демонстрации чего? — Я с трудом подавляю сарказм. — Того, как с минимальными усилиями быть посланным в нокаут?

— Нет, демонстрации чуда современной науки. Смотри.

И с этими словами он мгновенно закатывает рукав и делает себе укол. Ученый, экспериментирующий на себе самом, — это в моей практике что-то новенькое. Мне это даже нравится.

Проходит секунда, и он с расширившимися зрачками начинает жадно хватать ртом воздух. Чуть слышно застонав и слегка покачнувшись, он хватается за горло и оседает на стул.

Ангел ест банан и с интересом наблюдает за происходящим. «Что это?» — посылаю я ей мысленный вопрос.

Она оглядывается на меня и пожимает плечами: «Понятия не имею».

Похоже, придется здесь задержаться. Я в очередной раз усаживаюсь на место, наливаю себе очередную чашку кофе и кладу на блюдце сто двадцать пятую булочку.

Несколько минут Г-Х корчится и очумело раскачивается из стороны в сторону. Наконец ему удается выдавить из себя со свистом:

— Я сделал себе инъекцию редкого вируса. Приготовьтесь к экстремальной реакции моего организма.

— Чем только не развлекается это ученое племя, — замечаю я с притворной жизнерадостностью.

Со времен нашего лабораторного детства слова «редкий вирус» ассоциируются у меня с защитным костюмом индустриальной прочности. Так что, если честно, первое мое движение — уносить отсюда ноги, да побыстрее.

Г-Х нахмурился:

— Развлечение тут ни при чем. Все это делается во имя прогресса. А прогресс — вещь трудная и болезненная. Смотри.

На лбу у него выступили капли пота. Лицо стало красным, как помидор, но самое ужасное — на коже повсюду высыпали здоровенные гнойники — живого места не осталось.

Я рванула к двери:

— Ребята, делаем ноги!

— Макс, подожди, — хрипит Г-Х, — сейчас начнется чудо.

Почему я не взвиваюсь в воздух, это потому, что, во-первых, в шатре больно высоко не взлетишь. И, во-вторых, потому что, развернувшись, замечаю, что его язвы на глазах уменьшаются.

Такого я даже представить себе не могла.

Теперь он уже не хватает ртом воздух и потому более или менее в состоянии пуститься в объяснения:

— Попросту говоря, целый ряд моих органов и биологических систем, включая кожу, мозг, клетки крови, щитовидную железу и всю иммунную систему, начинают работать синхронно, анализируя вирус, вырабатывая белые кровяные тельца, и перестраивают работу желез внутренней секреции, чтобы ликвидировать вирус. Все это происходит практически мгновенно.

Я вспоминаю про тысячи больных беженцев в перенаселенном лагере.

— Ладно. Я понимаю, что все это может быть весьма полезно. В конце концов, доктора будут не нужны. Оно и к лучшему. Я докторам не больно-то верю. Особенно таким, как вы.

Г-Х улыбается:

— Вот именно. Ты, Макс, похоже, все схватываешь на лету. Когда начнется апокалипсис, докторов не будет. Как не будет ни больниц, ни поликлиник. Каждый останется один на один с темными силами природы. У которых будет только одна задача — истребить человечество. Ты понимаешь, Макс, что я имею в виду? Дай приведу тебе еще один примерчик.

И он хватает со стола нож для разрезания мяса.

16

Не дав мне опомниться, профессор Гюнтер-Хаген оттяпывает себе половину левого мизинца. Да-да, вы не ослышались — он самому себе отчекрыжил палец.

Ангел верещит, я ору, и даже сам этот сумасшедший вопит от боли. Потом он приходит в себя и рычит:

— Дети, не беспокойтесь, мои биологические восстановительные системы активизировали действие стволовых клеток,[10] и я могу приставить палец на место. — Сморщившись, он прижал отрубленный мизинец обратно на место. — Или — что еще более невероятно, — если вы останетесь здесь на несколько дней, вы увидите, что на месте отрубленного у меня отрастет новый палец.

— Вот это да! — только и могу выдохнуть я.

Дилан смотрит на все это чуть ли не со скукой. Видно, заново отрастающие конечности для него привычное дело, и там, откуда он явился, это происходит на каждом шагу.

Минуту спустя доктор поднимает левую руку и как ни в чем не бывало шевелит всей пятерней. Этот псих начинает меня всерьез беспокоить, и я осторожно принимаюсь пятиться к двери, пока ему не пришло в голову ринуться со шприцом или ножом на меня или Ангела.

Глаза у Ангела сияют от возбуждения. Вечно ей нужны острые ощущения. Вот в чем наша противоположность.

— О'кей, все понятно. Но как-то мне все это кажется не слишком правдоподобным. Зато чересчур подозрительно.

— Это почему же? — Г-Х с удовлетворением исследует свой заново приросший палец.

— Да потому что вы показали нам действие некоей супер-мега-мощной реакции. Если она может в одну секунду убить вирус, она и вас в одну секунду убить может? Случайно… Или не получится ли так, что вместо пальца у вас отрастет, скажем… ухо? Или звериный коготь?

Профессор нетерпеливо замахал руками:

— Конечно, есть еще всякие мелочи. Кое-что еще придется слегка усовершенствовать. Сверхактивный самоиммунный процесс — вещь рискованная. Ну… и другие есть тонкости. Не беспокойся, мы над ними работаем. А пока фармакология вполне справляется с побочными эффектами. Главное, как только мы разберемся со всякой несущественной мелочовкой, человечеству откроется мир небывалых возможностей.

«И невообразимого хаоса», — добавляю я про себя.

— Когда наступит апокалипсис, люди, возможно, снова будут жить в пещерах, — не может угомониться Г-Х. — За нами будут охотиться мутанты-людоеды. Мы даже представить себе не можем, что может тогда случиться. Человечеству необходима будет любая возможная защита, придется использовать все ресурсы, любой внутренний потенциал. Вот, Макс, что самое важное. Запомни, именно ВНУТРЕННИЙ потенциал. Спасение человека в его собственных внутренних возможностях.

Он буквально впивается в меня глазами. Скажите мне на милость, что во мне, как магнитом, притягивает каждого алчущего власти психа?

— Повторяю тебе еще раз: самое главное — собственные внутренние возможности. Ты и твоя стая можете летать. У вас масса природных дарований. Дилан тоже богато одарен, иначе, чем вы, но ничуть не меньше. Но от способности организма к самовосстановлению в самом ближайшем будущем будет зависеть вопрос жизни и смерти.

— Вот это да! — снова повторяю я. При любых других обстоятельствах я бы отпустила какую-нибудь колкость, но, честно признаюсь, в присутствии этого Полотняного я уже давно начала сильно нервничать. И беда в том, что в какой-то степени я даже согласна с его безумными выкладками. Вот и пусть понимает меня как хочет.

— Все это очень интересно. Только не вижу, при чем тут я? При чем тут моя стая?

Профессор Г-Х расправил плечи:

— Я пригласил вас сюда, чтобы официально предложить и обсудить с вами возможности взаимовыгодного партнерства. Подумай: ты, стая, я, мои компании и Дилан. Ваши природные данные и высвобожденные мной из оков невежества силы науки спасут человечество.

— Что, будем действовать с ним заодно? — спрашивает Ангел.

— Нет, не будем, — жестко отвечаю я ей, но, похоже, она полностью игнорирует мой настороженный тон и предупреждающий взгляд.

Я снова продвигаюсь к выходу.

— Вы шестеро — самая успешная когда-либо созданная рекомбинантная форма жизни, — искренне продолжает Г-Х и, махнув в сторону Дилана, гордо добавляет, — по крайней мере, до недавнего времени.

Вот хвастун! Хотя бы у Дилана хватает скромности покраснеть и смутиться.

— Научные разработки моих компаний — самые передовые в мире. Объединив усилия, мы сможем выполнить великую миссию по спасению человечества.

Круто развернувшись, оказываюсь с ним лицом к лицу. Откуда у него информация о моей миссии? Как он про нее разнюхал?

— Простите. Спасибо за предложение, но мы действуем самостоятельно. — Я чувствую на себе пристальный взгляд Дилана и его напряженное внимание к Г-Х.

— Кстати, спасибо за завтрак, — подвожу я итог «встречи на высшем уровне». — Царское угощение. И ваши научные достижения тоже очень впечатляют. Но я не думаю, что мы для вас подходящие партнеры.

О-о-о!.. Согласитесь, что мой ответ — высший пилотаж дипломатии. Ничего более высокохудожественного я за всю жизнь не произносила.

— Мы не прощаемся, Макс. Так и запомни, не прощаемся, — несется мне вдогонку голос доктора. — Считай, что окончательного ответа ты мне еще не дала.

17

Не помню, говорила я про то, как я ненавижу шприцы и иглы? Это у меня наследие тяжелого лабораторного детства. По сравнению со шприцом сегодняшний нож для мяса — просто детские игрушки.

Мысли по-прежнему лихорадочно крутятся в мозгу. Выдирая ноги из песка и мертвой хваткой вцепившись в руку Ангела, я направляюсь обратно в лагерь. Ангел насилу за мной поспевает. От несусветной жары трудно дышать.

Мне очень хочется помочь КППБ, но, похоже, Матери Терезы из меня не получится. Неожиданно оказалось, что оставаться здесь дольше стае опасно. Суди сам, мой дорогой читатель. Предсказания Ангела — это раз. Глупости, которые Голос несет про Дилана, — два. Потом еще Чу и беженцы, бесследно пропавшие среди ночи. А теперь этот профессор Ханс с его безумным пристрастием к ножам и шприцам с незнамо какими патогенными препаратами. Не многовато ли? На мой взгляд, больше чем достаточно, чтобы наша гуманитарная миссия обернулась настоящим кошмаром.

Не разумнее ли отсюда убраться подобру-поздорову? Подальше от доктора. И поскорее.

— Как тебе понравился Дилан? — спрашивает Ангел.

— Тряпка! — Я стараюсь не думать о Дилане. Не стоит Ангелу читать мои мысли о нем.

— А может, нам лучше остаться и помочь ему?

— Помочь в чем?

— Помочь поучиться. Он ведь новенький. И у него никого нет. Не думаю, что этот доктор Ханс научит его чему-нибудь путному. Мы, по крайней мере, друг на друга положиться можем. — Она робко мне улыбается.

Останавливаюсь и поворачиваю ее к себе лицом.

— Считаешь, что можем? — Я в упор смотрю в ее голубые невинные глаза. Ее улыбка мгновенно увяла. — Ты уверена, что никто из наших не держит камень за пазухой?

Ангел понуро молчит. Вот и наша потрепанная палатка. Перед ней стоит Газзи и машет нам рукой. Я припустила вперед и знаками показываю, чтобы все собирались внутри. На жаре в нейлоновой духоте долго не высидишь, но я постараюсь высказаться побыстрее.

— Итак, начнем с самого главного. — Я вываливаю из карманов смятые листики бекона, сплющенные булочки, маффины, раздавленные фрукты, короче, все, что я затолкала в свои бездонные карманы. Задним числом понимаю, что с яичницей я погорячилась, но ребята набросились на еду, как шакалы. Моей изголодавшейся стае не до гигиенических изысков. Газзи, набив рот беконом, постанывает от наслаждения.

— Теперь послушайте. Пора сматывать удочки. Быстро собирайтесь, а я пойду договорюсь с Патриком. Скажу ему, что мы отчаливаем. Берем отсюда на север и северо-восток. Окажемся в Италии. Из Италии — в Ирландию, а оттуда в Нью-Йорк. С маршрутом согласны?

Они недоуменно на меня смотрят.

— Я все объясню по дороге. Но нам надо отсюда сматываться. И поскорее. — Я резко оглядываюсь через плечо. Как будто доктор Г-Х вот-вот просунет голову в нашу палатку.

— Но мы же должны здесь беженцам помогать, — пытается возразить мне Надж, с сожалением облизывая пальцы.

— Мы помогли. Нас сфотографировали для прессы. — Я уже засовываю свои шмотки в рюкзак. — От того, что мы останемся, большого проку не будет.

— А мы опять летим на КППБешное задание? — продолжает допытываться Надж.

— Нет. Пора отдохнуть. Мы направляемся… направляемся… в новое незнакомое место.

Клык смотрит на меня и широко улыбается. Время открыть наш секрет.

— Пора возвращаться домой.

Книга вторая

Дом. Место, где разбиваются сердца

18

Прошло меньше недели. Жизнь переменилась. Игги хлопочет на кухне, стряпает нам обед из настоящих продуктов, которые мы притащили из настоящего магазина. Он вырастает в дверях в высоченном поварском колпаке и громадных рукавицах для духовки:

— Эй, стая! Обед готов.

Газзи первым рванул к столу:

— Ура! Лазанья!

Я стою у открытого окна и смотрю, как потрясающий закат заливает каньон кроваво-красным светом. Мы дома в Колорадо. Здесь мы жили в послеконурный период нашей жизни, но до наступления эры спасения человечества. Она началась с того, что наш старый дом взорвали ирейзеры и мы пустились в бега. Но все это случилось уже давным-давно, чуть ли не год назад. Этот дом новый. Его, совсем близко от старого, в благодарность за нашу помощь в Антарктике и на Гавайях, отстроила нам КППБ. Как же, оказывается, я скучала по здешним горным вершинам и ущельям. Примерно пять лет назад Джеб украл нас из Школы и привел сюда, чтоб спасти от психованных генетиков. Надеюсь, новый полотняный знакомый, профессор Гюнтер-Хаген, нас здесь не достанет. Нечего сюжет по кругу гонять: таких, как он, мы уже проходили.

В ноги мне тычется маленькая черная голова. Смотрю вниз и вижу, как радостно улыбается мне Тотал. Опускаюсь на колени и крепко обнимаю лохматого скотти:

— Что, хорошо вам с мамой жилось?

— Классно, — говорит Тотал. — Я помогал ей в клинике. Акела очень мои занятия одобряла.

Короткое объяснение для тех, кто пока не в курсе.

Во-первых, моя мама ветеринар. Это ее работа. А кроме того, она решает глобальные мировые проблемы. Для чего она создала партию КППБ — Коалицию по Прекращению Безумия. Про Тотала вы тоже не ослышались. Он действительно говорит. Генетически усовершенствованным собакам, случается, выпадает «говорящий» ген. И, наконец, Акела — подружка Тотала. Точнее, его горячо любимая лайка-маламутка. Не говорящая, а вполне нормальная. Мы встретили ее в Антарктике на нашем первом полученном от КППБ задании. Они с Тоталом парочка — нарочно не придумаешь. Но главное, они счастливы.

— Маме помогал? Не может быть! А что делал?

Тотал выпятил колесом грудь:

— Консультировал пациентов. Мой дар говорить с ними на одном языке оказался просто незаменим.

— Еще бы. Пошли, пока Газзи не съел всю лазанью.

— Пошли, я страшно голоден. Слышишь, как в животе урчит? — Тотал повел черным блестящим носом, и мы оба затрусили к кухне, откуда вырываются и щекочут наши носы умопомрачительные ароматы.

Клык садится рядом со мной, и мы незаметно под столом переплетаем ноги. А Тотал прыгает на стул между Клыком и Надж.

От первого же куска лазаньи я забываю обо всем на свете. Это не лазанья, а настоящая амброзия. Если, конечно, бывает амброзия с перцем, сыром и остреньким соусом. По Иггиному рецепту.

Счастливыми глазами смотрю на мою семью. Все мы шестеро дома. Все вместе. А теперь еще с нами Тотал с Акелой. Никаких тебе тут врагов. Никаких полотняных профессоров. И Клык здесь в безопасности. И никаких Диланов. Благодать — да и только.

Долго такое продлиться не может. Это я по опыту знаю.

19

Ночной ветер шелестит занавеской на окне. Лежу и смотрю в потолок. Меня мучают тяжелые воспоминания.

О том, как мы жили здесь раньше, о том, как Джеб научил нас всему, что мы только ни умеем, а затем внезапно исчез, и мы думали, он умер. Как потом мы два года жили сами по себе, пока не появились ирейзеры, помесь человека и волка. Они напали на нас, разорили наш дом и похитили Ангела. Теперь мы вернулись в Колорадо. Но мне беспокойно. У меня все время такое чувство, что за мной днем и ночью кто-то следит. Этот кто-то и сейчас наблюдает за мной в ночной телескоп.

Я потрясла головой. Нет. Это просто моя паранойя. Надо ее стряхнуть. Необходимо любой ценой от нее избавиться. Иначе и с ума сойти недолго.

Будто нарочно, ровно в этот момент раздался какой-то шорох. Кто-то царапается снаружи. Выскочив из-под одеяла, подползаю к окну и осторожно высовываю нос из-под подоконника.

Никого. Небо чистое. Никто не карабкается по стене вверх, никто не спускается с крыши.

Но звук повторяется. Где-то совсем близко. Дыхание у меня учащается, и руки сами собой сжимаются в кулаки. И тут я вижу, что ручка двери начинает поворачиваться. Медленно-медленно. Вот черт!

Все тело напряглось — я готова к прыжку. В щель двери просовывается рука и осторожно открывает ее все шире и шире. Крик застывает у меня в горле. Это не рука. Это лапа ирейзера. Громадная, волосатая, с острыми длинными когтями. Вот такие же когти оставили у меня на ноге глубокие шрамы. Их до сих пор хорошо видно. Передвинувшись поближе к двери, я притаилась за письменным столом.

Темная лохматая голова просовывается в дверь. Я бросаюсь вперед и… замираю.

— Клык, — шепчу я. — Ты?

Мои глаза скользят вниз к его руке. Рука как рука. Никаких когтей.

— Прости. Я хотел осторожно. Чтобы тебя не напугать.

Я плюхнулась на кровать. Сердце колотится как сумасшедшее.

— Ты что? — Клык бесшумно закрывает дверь и садится рядом со мной. — Что ты такая бледная? Как будто привидение увидела.

Лишившись дара речи, я только трясу головой.

— Ты почему не спишь? — шепчет Клык и берет мою руку своей не-лапой.

Я пожала плечами:

— Бессонница. Мне все кажется, что за нами следят. Постоянно.

— Думаешь, Г-Х пронюхал, где мы?

— Не знаю. Он меня предупреждал. Сказал, что еще добьется от меня окончательного ответа. У меня такое чувство, что он вот-вот снова объявится и начнет выколачивать из меня согласие с ним работать.

— Через мой труп, — говорит Клык, и я дергаюсь, как под током.

Мне хочется сказать ему, чтобы он лучше меня поберег. Что не стоит больше про «его труп» всуе упоминать. Но я смолчала и вместо этого продолжаю:

— И еще я все время думаю про Жанет. Он ведь над ней экспериментировал. Это точно. А значит, он над любым беженцем в том лагере может эксперименты ставить. И Чу тоже как-то в этом во всем завязан. Я видела, как он, по его выражению, «образцы собирал». Ночью. В палатке первой помощи. Это просто нацизм какой-то. Подумай, что если в лагере начнется эпидемия какого-нибудь из вирусов Полотняного?

— Да уж. Мало не покажется… — соглашается со мной Клык.

— Но это не все. Клык, там ведь люди в безвыходном положении. Они за миску баланды на все согласятся. А сколько там детей-сирот? Кто их хватится, если что-нибудь с ними случится?

— Думаешь, нам надо туда вернуться?

— Нет! — Я как-то слишком поторопилась с ответом. — Думаешь, я не понимаю, что я размазня? То в Матери Терезы записываюсь, то в кусты ухожу, лишь бы меня не трогали. Я имею в виду, нас не трогали. — Клык кивает, а я вздыхаю. — Я понятия не имею, как тем беженцам помочь можно. Этот Полотняный — гениальный злодей. Большинство из тех, с кем мы доселе имели дело, злодеи, но не гениальные. А этот из тех, чей гений может весь мир уничтожить. Убей меня бог, не пойму, как с ним совладать?

— Может, сообщить о нем КППБ? Или президенту? Или давай в «Нью-Йорк Таймс» о нем напишем?

— Не знаю. Я всю неделю только об этом и думаю. Каких только вариантов не перебрала. Знаешь, как я от всего этого устала. — Я и вправду чувствую, что силы у меня на исходе. — А ты чего пришел-то?

Длинная челка упала Клыку на глаза.

— Да так, проведать… Как ты… Видно же, как ты себя накручиваешь.

— Наверное, накручиваю. Я просто совсем запуталась. Что делать — не знаю, и как понять, что делать, — тоже не знаю.

— Поймешь. Оно само придет. — В голосе Клыка слышна абсолютная уверенность. — Ты лучше пока спи. А я тут посижу, пока ты не заснешь. Ладно?

— Посиди. Это мне здорово поможет. Мне с тобой всегда спокойно.

Сворачиваюсь калачиком и натягиваю на себя одеяло. Клык сидит рядом, держит меня за руку и гладит спину между крыльев.

20

Клык был прав. Решение пришло ко мне само собой, и на следующий день я объявила его стае.

— Ты хочешь, чтобы мы… Чтобы мы что? — Газзи смотрит на меня в ужасе.

— Я хочу, чтобы мы учились. Как мы из Африки вернулись, я все время об этом думаю. Мы кое-что знаем и кое-что умеем. Можем хакернуть любой компьютер, любой замок взломаем и т. д. и т. п. Но в наших познаниях колоссальные пробелы. Можно даже сказать, мы совершенно необразованны. И вот вам, пожалуйста. Мы живем себе дома, тихо и спокойно. У нас куча свободного времени. Надо это время с толком использовать. Нам нужен большой проект.

— И чему ты хочешь, чтобы мы учились? — спрашивает Игги.

— Ну… Я не знаю. Например, почему такая бедность в Чаде? Или почему местные не любят американцев. — Я меряю нашу гостиную шагами из угла в угол. — Или куда девались древние римляне, и каким образом им на смену пришли итальянцы. Греков-то никто не сменил, как были греки, так греками и остались. — Энтузиазма у меня все прибавляется и прибавляется. — Столько всего надо узнать. Я раньше никогда об этом не задумывалась. Мы всегда знали достаточно. Я имею в виду, того, что мы знали, хватало для того, что мы делали. Но теперь я вдруг поняла: как можно победить злодеев-ученых, если мы ничего не понимаем в их науке? Как можно спасти мир, о котором мы ничего не знаем?

— Зачем знать-то, спасай и все, — возражает мне Игги. Он уже перекинул одну ногу через подоконник и вот-вот выпрыгнет в окно. — Я хочу сказать, мы хорошо знакомы со всякими учеными-психопатами. Но спасать-то их мы вовсе не собираемся.

— Твой пример не имеет никакого смысла. Подумай лучше о тех заданиях, на которые нас посылала КППБ. Сами мы ничего там сделать не могли. Нам всегда нужно было, чтобы кто-то другой давал нам инструкции, объяснял, что делать. Ладно. КППБешникам мы хоть доверять могли. А что, если кто-то нам мозги начнет пудрить? По-моему, лучше самим во всем разбираться. Тогда можно независимо ни от кого действовать.

Клык потирает себе подбородок. Он всегда так делает, когда думает. Надж вперилась в меня и бросила в меня подушкой:

— А что ты думала, когда нам в школу предлагали пойти? Сколько раз нас убеждали, то в одну школу записывали, то в другую. Нееет! Ты вечно школу ненавидела. Вечно твердила, что «дурацкие школьные премудрости нужны нам как собаке пятая нога». Это я тебя, Макс, цитирую, тебя!

— А кто говорит, что я теперь школу полюбила? Я говорю, что нам надо самим учиться. Мы сами можем учебные экскурсии устраивать. Сами можем опыты ставить. Интернет-курсов знаешь сколько? У нас есть компьютер. Надо его использовать. — Я ткнула пальцем в наш навороченный супермощный комп, спертый из какой-то правительственной конторы.

— Я решительно против твоих планов. — Игги упрямо скрестил на груди руки и уставился в какую-то точку около моего левого уха.

— Я тоже против. — Газзи тоже скрещивает руки.

Ангел задумчиво на меня смотрит, но молчит.

— Ребята, послушайте! Поверьте мне. То, что я предлагаю, нам совершенно необходимо. Мы от скуки помрем, если будем бездельничать.

— Лично я совершенно не против наконец побездельничать. И от скуки я никогда не помру.

— Те, кто не хочет учиться, будут драить кухню и туалеты. Каждый день. До блеска. Какие будут вопросы?

На меня устремились пять пар глаз. Какие с гневом, какие с сомнением, какие с негодованием.

Но вопросов никаких не последовало.

21

Дилан уставился на меня — глаза в глаза. И тянется ко мне.

— Дилан, кончай!

Его руки лежат у меня на плечах. Он тянет меня к себе:

— Макс, останься. Я знаю, тебе это трудно понять. Или согласиться с этим. Но мы созданы друг для друга. Я тебе необходим.

Я отодвигаюсь, но глаз оторвать от него не в состоянии.

— Все, кто мне нужен, у меня уже есть. Больше мне никого не надо. — Стараюсь придать своему голосу побольше уверенности. Как дважды два ясно, что Дилана не обманешь.

— Да нет же, — мягко, чуть ли не грустно, говорит Дилан, будто осторожно меня убеждает. — Я тебе очень нужен. Я могу помочь тебе как никто другой.

— Что? — Голос у меня дрогнул. В эту минуту мне кажется, что невозможно не утонуть в его синих глазах. Его сильные руки соскользнули с моих плеч и сцепились у меня за спиной. Никто никогда не был со мной так близко. Кроме Клыка. Мне тесно и очень неудобно. Но по спине бегут мурашки.

— Я нужен тебе, потому что… я вижу то, что никто не видит, — признается Дилан. — Я могу видеть людей на другом конце света, через океан. Я могу видеть будущее. Я могу тебя защитить.

— Ты меня совсем не знаешь. — Я пытаюсь изобразить свои самые решительные интонации, но чувствую, что его взгляд меня полностью обезоружил. — Мне никогда не требовалась ничья защита.

Дилан меня даже не слышит. Он гладит мои крылья, нежно проводя руками по каждому перышку.

— Я вижу, что мы будем вместе. — На его по-неземному прекрасном лице нет ни тени улыбки. — Навсегда.

22

— Нет! Нет! Этого не может быть. Я не готова…

— Мне плевать, готова ты или нет! — Мне в сознание наконец проникает сердитый голос Газзи. — Ты сама все это затеяла.

Я растерянно заморгала. Вскакиваю. Сажусь. Гляжу на Газзи и боюсь осмотреться вокруг. Вдруг где-то рядом сидит, загадочно улыбаясь, Дилан.

Вот стыд-то! Выходит, я заснула на диване. И мое подсознание снова шутки со мной шутит. По крайней мере, я надеюсь, что это только мое подсознание.

— Иду-иду, — застонала я, поднимаясь с дивана. Идет третий день нашего домашнего обучения. В данный момент у меня такое чувство, будто меня кинули в бездонную яму, из которой я тщетно пытаюсь выбраться. Так что сегодня я решаю немного поразмяться. Пора отправиться на учебную экскурсию.

И вот через сорок пять минут мы снижаемся над парком ближайшего к нам большого города. Какого, я не скажу. Сами понимаете, надо соблюдать меры предосторожности.

— Давайте пойдем на автодром «НАСКАР»?[11] — нудит Газзи. — Там столькому можно научиться.

Клык кивает:

— Я с Газзи согласен. Там и физика, и геометрия. Маркетинг, реклама, социология.

— Радуйтесь лучше, что я вас в зоопарк не послала. Идем в Музей изобразительных искусств. И дело с концом. Попробуйте только сказать, что вам там не понравится!

— Не понимаю, что мы забыли в твоем Музее изобразительных искусств? — сердито ворчит Игги.

Ладно, с Игги я, пожалуй, еще соглашусь. Слепому в музее, где одни картины, пожалуй, будет трудновато.

— Значит, так. Я вам честно скажу, я и сама не больно понимаю, что такого особенного в художественном музее. Но в этом-то вся и закавыка. Если люди туда толпами валят, значит, в этих бесполезных картинках и статуях что-то есть. И, значит, надо в этом «что-то» самим разобраться. Что мы сейчас и собираемся сделать.

Мы приземляемся на большой зеленой лужайке в стороне от пешеходных дорожек, каждая из которых ведет к музею.

— А ты не боишься, что нас здесь засекут? — Надж настороженно озирается на школьные автобусы, въезжающие на парковку.

— Не паникуй! Сама подумай, кому придет в голову искать мутантов в художественном музее.

Спросите почему? Да потому, что нам и самим прежде в голову не пришло бы сюда нос сунуть. Не то место, в котором можно искать убежища. Но теперь, когда мы здесь оказались, я, пожалуй, признаюсь, что ошибалась.

Чистые туалеты. Классный кафетерий. За каждым поворотом — укромный уголок. Пустынные галереи, коридоры, задние лестницы. Короче, есть, где спрятаться. Здесь, похоже, можно не один день провести, и ни одна живая душа тебя не заметит. А в музейном дворе, просторной четырехугольной площади, можно и крылья размять. А то — внутри полетать. Там такие огромные, в два этажа, залы, что есть где в высоту подняться. На случай опасности, опять же, оружие средневековое выставлено. В центре музейного образования компьютеров полно и книжек. А в магазине — всякой всячины для нашего молодняка. Пазлы разные, игры, поделки и прочее.

Клык останавливает мои восхищенные наблюдения:

— Ну, и какой у нас теперь будет план?

— Разбиваемся на пары. — Я бодро принимаюсь раздавать указания. — Надж с Ангелом. Газман с Игги и…

— И Макс с Клыком, — хихикает Игги.

Я его полностью игнорирую:

— Встречаемся через полтора часа у билетной кассы. Все возвращаются с ответами на вопросы. — И я достаю из кармана листочки с вопросами, которые я составила еще утром. — Значит, так. Каждый из вас расскажет нам, что нового он узнал здесь об истории, о самом себе и об одном из нас.

Стая смотрит на меня обескураженно.

— Ты что, хочешь, чтобы мы за полтора часа здесь смысл жизни нашли? — решается наконец Клык.

— А почему бы и нет? Мы, чтобы выжить, и более трудные задачи выполняли. К тому же, никогда не знаешь, сколько времени нужно, чтоб смысл жизни понять. Бывает, за секунду озарение придет. Так я в одной книжке вычитала.

23

Невероятно, но Клык, еще двадцать минут назад настаивавший на посещении автодрома, с головой ушел в созерцание экспонатов художественного музея.

— Ты что, в прошлой жизни Индианой Джонсом[12] был? — не выдерживаю я, когда он тянет меня за собой в пятый или шестой зал всяческих древностей.

— Возможно, — отвечает Клык отсутствующим голосом, разглядывая птицеобразную маску племени… племени… — я медленно читаю плакат с разъяснениями — племени сенуфо.[13] Мы уже прошли Египет, греков вместе с этрусками, древних римлян, американских индейцев и теперь медленно продираемся сквозь искусство народов Африки.

— Ты еще не обалдел от битых горшков и сломанных топориков? — снова спрашиваю я его.

— А у тебя что, пожар? Или ты думаешь, если что-то не имеет прямого отношения к спасению мира, то и времени на это тратить не надо?

— Послушай, я должна найти ответы на мои собственные вопросы. Иначе я как лидер потеряю всякий авторитет. А тут я на свои вопросы ответов никаких не вижу. Думаю, может, мне к Леонардо да Винчи двинуть. Вроде, я слышала, он был крутой.

— Да ты много-то не думай. Тут чувствовать надо, а не ответы на вопросы искать.

Я случайно не ослышалась? С чего это вдруг Клык о чувствах заговорил?

Видать, здесь какие-то особые флюиды действуют.

* * *

Я знала, что Надж и Ангел перво-наперво отправились в залы исторической одежды. Там такая прорва костюмов восемнадцатого века и викторианских бальных нарядов, что думала, они оттуда никуда дальше не двинутся. Представьте мое удивление, когда мы наткнулись на них в отделе импрессионизма.

— Чему ты удивляешься? — шепчет Клык мне на ухо. — Здесь все предсказуемо. Цвета пастельные, балеринки, цветочки. Вот нашим девчонкам и нравится.

Наша парочка чуть не носом по картинам водит. Совсем обо всем на свете забыли. Мы с Клыком на всякий случай идем мимо них на цыпочках, но они ничего вокруг не видят и не слышат. Интересно все-таки, чем это они так увлеклись? Я глянула на ходу в объяснения — хоть имя художника запомню. Мэри Кассат.[14] Идем мимо — сплошные нежные матери с трогательными детьми. Картина за картиной. И все как одна теплые, ласковые, уютные. И тут я вспоминаю, как Ангел стояла перед картиной и по щеке у нее катилась слеза.

* * *

А где, вы думаете, мы встретили Газзи и Игги? Ни за что не догадаетесь! В галерее, где по стенам развешаны огромные полотна с дикими гневными цветами. И каждое из них… ну прямо… как бы это сказать… взрывное. Служитель сказал мне, что это зал абстрактного экспрессионизма!

— Игги, Газзи? Что вы здесь делаете? — спрашиваю я мальчишек. — Я думала, вы в оружейном отделе застрянете.

— Мне здесь проще всего рассказать Игги, что я вижу, — объясняет Газ.

Теперь удивляться настала очередь Клыка:

— Шутишь, что ли? — Он показывает на картину с невообразимыми пятнами и линиями. Точно художник макнул кисть в ведро с краской и стряхнул ее на полотно. А потом еще сверху вдоль и поперек его исчеркал. — Что ж тут описывать? Здесь же ничего не нарисовано.

— Ты лучше вспомни, что я цветовые поля чувствую, — напоминает Игги. — А Газ потом детали добавляет.

— Вот именно. Например, посмотрите, вон та картина. — Газ показывает на разноцветные всплески краски и спирали, петляющие вокруг двух желтых кругов. — Там написано, что это «Композиция номер 5. Без названия». Но лично я эту картину назвал «Счастливый завтрак». Возьмите два большущих яйца, разбейте их на полотно, как для яичницы, растопчите желтки, спляшите вокруг них вприсядку с бутылкой кетчупа в одной руке и машинного масла в другой. Вот и получится картина. Чем не «Счастливый завтрак»?

Игги согласно кивает. Похоже, описание Газзи имеет для него полный смысл.

Классно они на современном искусстве спелись. И Газу в убедительности не откажешь. Но все же как было бы здорово, если бы Игги сам мог все это видеть собственными глазами.

* * *

— Итак, время подводить итоги.

Как и договаривались, все наши собрались у кассы. Я так и не нашла ответов на заданные самой себе вопросы. Но у командира все-таки есть некоторые преимущества. Можно руководить, а своей работы не делать. Не всегда, конечно, но время от времени — можно. Главное — не злоупотреблять.

Надж, моя всегдашняя палочка-выручалочка, вызывается докладывать первой:

— На выставке одежды мы узнали про корсеты. Макс, представляешь, ими, оказывается, человека до смерти стиснуть можно было. — (Хмм… надо было исключить нижнее белье из учебного задания). — Еще я узнала, что Ангел не может смотреть ни на какие картинки, где нарисовано что-то плохое или грустное. Например, где дьявол нарисован или как людей или зверей убивают. Ей даже драконов жалко. А про себя я узнала, что мне больше всего нравится фотография. Фантазия — это, конечно, важно и все такое. Но лично мне больше всего нравится смотреть на настоящих людей. Вот.

— Пятерка с плюсом тебе, Надж. Молодец! И дополнительные очки за важное наблюдение об Ангеле. — Ангел сердито на меня зыркнула. Наверное, обиделась, что я и сама про нее этого не знала. Может, правильно она на меня обижается? — Теперь очередь Газзи.

— В залах оружия мы узнали про порох. Про то, из чего его делали, когда только изобрели. Представляете, это было в 1044 году. И оказывается, состав того пороха точно известен. Его прямо тогда и записали. Короче, чтобы получить первый порох, смешивали уголь, соль, перец и серу.

Сдается мне, что Газзи мухлюет. Уверена, они с Игги и раньше знали все составы всех взрывчатых веществ всех времен и народов. Ладно, нехай. Звучит убедительно.

— А про Игги я выяснил, что он не признается, что ничего не видит. Ну, или скрывает, как ему трудно. А про себя я узнал, что у меня фантазия и воображение работают на все сто!

— Что ж в этом нового? — Я готова снять с Газа баллы. — Твое самонаблюдение не засчитывается. Мы всегда про тебя это знали.

— Нечестно! — разозлился Газ. — Вы-то знали! А мне-то никто об этом не говорил. А теперь очки снимать хочешь. Я буду жаловаться!

Опять моя промашка. С себя, что ли, теперь очки снимать? Надо взять на заметку, чтобы хвалить стаю почаще.

— Клык? А ты что нам скажешь, премудрейший из мудрых?

— Значит так. Во-первых, оказалось, что Розетта Стоун — это не просто компьютерная программа для изучения иностранных языков. Это Розеттский камень,[15] в честь которого назвали саму программу. Так вот, это классный кусок гранита, по которому расшифровали древнеегипетские иероглифы. А про стаю я узнал, что, если бы еще сто лет назад мы, дети-птицы, приземлились в некоторых частях земного шара, нас бы приняли за богов. По-моему, это классно. Теперь про себя… Про себя я понял, что я бы хотел путешествовать по миру. Видеть разные страны. Пожить в каком-нибудь племени, где-нибудь в Папуа-Новой Гвинее.

— Правда? — Брови у меня ползут вверх. — Желаю тебе успехов. На мой взгляд, стая уже и так напутешествовалась. Не мешало бы теперь и остановиться.

— Ты, Макс, меня оцениваешь или мое задание? — В голосе Клыка слышно нескрываемое раздражение. — В следующий раз напомни, чтоб я держал язык за зубами. Плевать мне на двойку. Главное тебя, моя дорогая, не рассердить.

Так-так. Получается, что трое о своих заданиях доложили и все трое мне оплеух поотвешивали.

— Ребята, простите мои комментарии. Просто мне завидно, что вы столько всего интересного обнаружили, а мне… даже сказать нечего.

— Ладно, училка, — сердито откликается Игги, — если тебя случайно интересует, что я тут выяснил, я кое-что про себя понял.

— Конечно интересует, Игги, — торопливо уверяю его я. — Давай, говори.

— Я понял, что я хочу видеть.

Мы все притихли.

Игги никогда нам такого не говорил. Мы все привыкли, что он слепой. И постепенно уверились, что с его необыкновенными экстрасенсорными способностями он может все, что все нормальные люди могут, и живет ничуть не хуже нас. Если не лучше.

Я растерялась и не нашла ничего лучшего, чем тихонько промямлить:

— Игги, мне ужасно хотелось бы тебе помочь.

— Макс! А что же ты меня не спрашиваешь? — подала голос Ангел.

Что мне с ее комплексами и обидами делать — ума не приложу.

— Я как раз собиралась сказать, что теперь твоя очередь.

— Ну, раз так, то я заметила, что здешняя африканская коллекция взята напрокат у фонда Х. Гюнтер-Хагена. Я не знала, что полотняный профессор — поклонник искусства. А тебе это было известно?

Вот теперь мой день окончательно испорчен.

24

После нашей прогулки в Музей изобразительных искусств решаю временно ограничиться обычными уроками дома. В конце концов, лучше избегать всяких ненужных сюрпризов. Например, невозможности выполнить собственное задание, невозможности контролировать мои собственные реакции на новые непредсказуемые ситуации.

Но даже обычные уроки оборачиваются всякими неприятностями. Рассмотрим, к примеру, такую ситуацию. Все, связанное с математикой (кроме простого сложения, вычитания, умножения и деления), — гарантия настоящей трагедии. Надж рыдает из-за натуральных и ненатуральных чисел, и напряжение в доме опять зашкаливает.

— Ребята, кто спорит, что учиться трудно. Но мы же никогда ничего не бросаем только потому, что нам над чем-то попотеть приходится.

Надж нахмурилась:

— Нет, бросаем! Все время бросаем.

Клык закрывает рот рукой и смотрит в стол — явно прячет улыбку.

Приходится соглашаться:

— Ну ладно, иногда бросаем. Но на сей раз я отказываться от наших планов не собираюсь. Будем грызть гранит науки, даже если это долбаное образование нас прикончит.

— Макс! — Ангел устремляет на меня свои невинные голубые глаза. — Смотри, здесь кое-что интересное и полезное. Но лучше ты это сама прочитай. — Она достает и протягивает мне книгу.

Я глянула на название, и у меня в голове вовсю забили колокола тревоги: «Искусство выживания». Автор — профессор Ханс Гюнтер-Хаген.

Беру у нее книгу и начинаю перелистывать:

— Где ты ее взяла?

— Профессор Ханс дал мне ее в Африке. По-моему, очень интересно.

— О'кей! — Глаза у меня сами собой суживаются от гнева. Когда это она нашла время якшаться в Африке с Полотняным? — Все свободны. Урок окончен.

Весь остаток дня я валяюсь в гамаке на веранде и, заткнув уши, чтобы не слышать телика из гостиной, читаю сочинения ХГХ.

Клык выходит на веранду и садится в гамаке у меня в ногах. Он дотрагивается до меня, и я принимаюсь вспоминать, когда же мы последний раз оставались с ним наедине. Тот раз, когда он пришел ко мне ночью и я приняла его за ирейзера, не считается. Той ночью ничего хорошего не случилось. Я краснею. Вот бы нам было по двадцать лет. Вот бы нам не грозило никаких опасностей и не надо было думать о всяких там Полотняных. Вот бы можно было спокойно жить, как нам хочется.

— Чо поделываешь?

— Да вот, книжку читаю. Мне ее Ангел дала. А она у нее от самого Гюнтер-Хагена. Боюсь, он ей мозги пудрит.

— И как книжка? Не оторваться?

— Ужасная. Один сплошной кошмар. Он, вроде, начинает с того, как человечество землю загадило, как ее спасти и как все исправить. Но читаешь дальше, и получается, что единственное спасение в радикальных изменениях. Чтобы люди превратились в сверхлюдей. Он называет это «эволюционный прыжок». Хочет, чтобы каждый человек мутировал. И придумывает технологии такой сверхскоростной эволюции. Получается, дай ему волю, стопроцентных людей не останется. Все будут гибридами и мутантами. И всем в гены будут чего-то намешивать, чтоб сверхчеловеков создать.

— Но нам-то нравится уметь больше, чем обыкновенные люди, — возражает мне Клык.

— Но мы не сверхлюди. Нас просто мало. А представь себе, что будет, если все будут, как мы. Или эволюционируют в разных направлениях. Представь себе, что все человечество — это одни мутанты!

— Хммм… Ну и куда Полотняный со своими планами клонит?

Я наморщила лоб:

— Он просит помощи. Ученых и волонтеров. Ищет людей, которые хотят, как он выражается, «быть на переднем фронте нового мира». А пока он сидит в Африке и делает инъекции бог знает чего. Или даже хуже. К тому же не все его эксперименты заканчиваются успехом. Есть так называемые «ошибки». Но его провалы — это ведь тоже люди. Что с ними происходит?

— Ежу понятно, он их никому показывать не собирается. А точнее, он сделает все возможное, чтобы их никто не увидел. Он от них избавится.

Я киваю. Меня изрядно мутит.

— Думаешь, нам надо его остановить? — спрашивает Клык.

— Я думаю, надо начать кое-что исследовать.

25

На ключевые слова «профессор Кошмарик» Гугл выкинул триста тысяч ссылок. Принимаемся в них копаться. Натыкаюсь на школьную выпускную фотку Полотняного. Ха-ха! Он, оказывается, тогда был волосатым и лохматым. Много же с тех пор воды утекло.

Но на этом развлечение заканчивается. Дальше все пошло хуже.

Где-то на тридцатой странице гугольных результатов сидит ссылка, похожая на полную абракадабру. Но, нажав на нее, я замираю от ужаса. Вверху экрана стоит логотип Института Высшей Жизни. Больше на экране ничего нет, кроме трех прямоугольников, где надо впечатать имя пользователя и два пароля.

Про Институт я давным-давно ничего не слыхала. Мы когда-то давно проникли в одно из его отделений и освободили оттуда толпу мутантов. Кстати, именно там мы подобрали Тотала.

Мы с Клыком переглядываемся. Надо как-то прорваться в этот сайт.

— Надж! — зову я, и она тут же вырастает у меня за плечом.

Напомню, что у Надж имеется сверхъестественная способность: она любой компьютер хакернет. Она из нас единственная, кто в нашем высоколобом спертом из правительственной конторы компе все прибамбасы знает.

Я даже уследить не могу за нескончаемым щелканьем мышки и клавиш, за мельканием экранных страниц, диалоговых окон и за длиннющими сериями бессмысленных букв и цифр, которые Надж в них впечатывает. Чтобы пробраться на сайт Института, Надж потребовалось целых десять минут — по ее меркам, это долго. И еще двадцать минут мы с Клыком блуждаем со страницы на страницу, пока не находим список лабораторных отчетов, один из которых, возможно, содержит следы Кошмарика. Повторяю: возможно. Повторяю: один из них.

Смертоносное воздействие аутоантител[16] на грызунов

Аутоиммунная токсичность в системном вирусном экспериментировании над шимпанзе

Аномальное дифференцирование клетки в результате экспериментов с индуцированными плюрипотентными стволовыми клетками

Канцерогенное воздействие вирусного репрограммирования индуцированных плюрипотентных стволовых клеток взрослого человека

Деффектные апоптотические процессы и процессы клеточного размножения у детей в результате экспериментов с индуцированными плюрипотентными стволовыми клетками.

Значение большинства этих терминов мне неизвестно. Но я точно знаю, «канцерогенные» — это значит «раковые», про «аномальные» — тоже понятно. Уже оба эти слова действуют на меня, как на быка красная тряпка. Но от последнего названия про эксперименты на детях мне совсем становится тошно. Дальше даже читать противно. Но я беру себя в руки и принимаюсь за первую статью.

Минут пятнадцать мы с Клыком дружно пялимся в экран. И у нас у обоих от напряжения волосы на голове встали дыбом. Наконец Клык не выдерживает:

— Интересно, это я чего-то недопонимаю или здесь по-латыни написано?

Я застонала:

— По-латыни — это бы еще полбеды. Может, еще что-нибудь можно было бы понять. Подожди-ка, подожди. Смотри, вон там ссылки в скобках: «рис 1», «рис 2», «рис 3». Значит, там где-то к этой статье картинки есть. А как всем известно…

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз… прочитать, — хором подводим мы итог нашим трудам.

— Слушай, давай мы все-таки быстренько текстик перелистаем, — предлагаю я Клыку. — Может, что-нибудь вразумительное в глаза бросится.

Надо отдать мне должное. В паре пунктов я худо-бедно разобралась. Правильно, выходит, говорят: терпение и труд все перетрут.

Оцените, сколько всего я поняла и через сколько терминов продралась.

Во-первых, аутоантитела атакуют свой собственный организм и действуют как вражеские агенты, поворачивая против него действие иммунной системы этого самого организма.

Во-вторых, аномальный рост клеток означает слишком быстрое и плохо запрограммированное размножение клеток. Что означает раковые заболевания. Что там еще? Апоптоз, оказывается, — это программируемая клеточная смерть, регулируемый процесс самоликвидации на клеточном уровне. Вот, значит, о чем речь шла, когда Ари у меня на руках умирал.

Я все быстрее перещелкиваю со страницы на страницу. Ну, где там эти картинки?

Душераздирающая экскурсия по галерее жутких ошибок профессора Ханса Гюнтер-Хагена заняла не меньше двух часов.

Чего мы только ни навидались: черные веки, выкаченные из орбит глаза размером с бейсбольный мяч, гланды на шее, распухшие так, будто внутри сидит инопланетянин. Настолько искореженные и вывернутые тела, что представить себе — и то страшно. А с кожей что делается! Чесотки, нарывы, язвы, полное разложение заживо. Я с трудом удерживаю себя перед экраном. Хочется встать и убежать подальше.

Все! Хватит! Мне достаточно. Я уже начиталась и насмотрелась. Никакие научные термины не прикроют того, что тут написано: опыты по перепрограммированию клеток методами генетической инженерии чреваты токсической катастрофой и нестерпимой физической и душевной болью.

— Смотри, там дальше про регенерацию идет. — Клык перещелкивает интернет-страницы.

Ничего не поделаешь, раз взялись, надо идти до конца. И мы снова погружаемся в этот каталог рукотворных ужасов, страница за страницей, отчет за отчетом, изображение за изображением.

Не стану перечислять все, чего мы насмотрелись: это будет длинный список гниющих ран, деформированных конечностей, жутких опухолей всевозможных форм и размеров.

— Я знала, я так и знала. Он ни перед чем не остановится, лишь бы производить свои опыты над людьми.

То, что мы называем ошибкой, профессор ХГХ зовет прогрессом.

26

Прошло несколько часов, прежде чем Игги выдернул нас с Клыком из Дворца Ужасов профессора Кошмарика:

— Эй, чем вы тут занимаетесь все это время? В покер по Интернету играете?

— Не, в компьютерные игры. — Клык быстро закрывает файл на экране. Стая, конечно, всякого на своем веку насмотрелась. Но мы все равно инстинктивно прячем от них всякие ужасы. Нечего им лишний раз мерзости показывать.

— Клык, ты врешь и не краснеешь, — огрызается Игги.

Клык пытается состроить невинную рожу, но ничто «невинное» с Клыком не вяжется. Это даже младенцу ясно.

— Кстати, о компьютерных играх. — Заслышав наши пререкания, Ангел вскакивает с дивана в гостиной и бежит к нам. — Макс, у меня для тебя какое-то видео.

Она поскакала к себе в спальню, притащила рюкзачок и тут же вывернула его наизнанку. Оттуда посыпались складная щетка для волос, айпод и блестящий диск в прозрачной обложке.

— Когда мы вернулись из Африки, я его у себя в сумке нашла, а потом про него забыла. Макс, на нем даже имя твое написано. Только я не знаю, как он ко мне попал. Честное слово.

У меня возникают нехорошие предчувствия по поводу этого диска. Но любопытство берет верх, и я вставляю его в компьютер. Надо будет потом потрясти Ангела — пусть раскалывается на тему всех своих «забыла».

Как только я щелкнула строку «Проигрыш», мое нехорошее предчувствие превратилось в очень-очень дурную реальность.

Мой новый враг, мой незабвенный отрубатель конечностей улыбается мне с экрана.

— Здравствуй, Макс, — начинает профессор Гюнтер-Хаген. Я стискиваю зубы, а Клык встает у меня за спиной и успокаивающе кладет руки мне на плечи.

Ты слишком быстро сегодня убежала. А я так увлекся демонстрацией своей работы, что совсем забыл изложить тебе пару важных причин, по которым, уверен, наше сотрудничество тебя непременно заинтересует.

Увиденное тобой восстановление конечностей должно было убедить тебя, Макс, в том, что я ведущий мировой эксперт по исследованиям в области стволовых клеток. По сравнению с регенерацией утраченных конечностей вырастить в колбе человеческий орган и вживить его пациенту — дело совершенно пустяковое. Вот уже в течение нескольких лет я успешно выращиваю и печень, и легкие, и другие органы из собственных клеток объектов. Если мы объединим наши усилия, и тебе, и членам твоей стаи откроются новые возможности, о которых кое-кто из вас только и мечтает.

Он сделал драматическую паузу.

— Вот, например, посмотри. Не захочет ли один из твоих молодых людей чего-нибудь подобного… — он протянул руку в сторону и подвинул вперед стеклянную банку, — …вот этому.

Поднял банку повыше, так, что она оказалась в фокусе камеры. И стало отчетливо видно, что…

…внутри плавают два человеческих глазных яблока.

27

На следующее утро я усадила ребят за всегдашние самостоятельные задания, а сама с головой ушла в изучение интернет-материалов о генной инженерии, биотехнологиях и исследованиях в области стволовых клеток. Что я поняла, это что новейшие открытия могут быть исключительно полезны человечеству. Но изучение вопроса подтвердило мои опасения относительно того, что полотняный Кошмарик слишком рано переключился на опыты на людях. В результате я страшно расстроилась.

Полезла под душ, чтобы хоть чуток успокоиться.

И вот теперь я вылезаю из-под душа и принимаюсь расчесывать свои колтуны. И все-то у меня запутано. И отовсюду-то приходится выпутываться. А теперь еще эта новая заморочка: профессор Ханс и Игги. И возможность новых здоровых глаз для одного из тех, кого я люблю больше всех на свете. Нещадно деру свои космы расческой, и туманная поволока на зеркале медленно начинает испаряться.

Вот тогда-то и глянула на меня из зеркала мутная от пара рожа ирейзера.

Со скоростью света я крутанулась на сто восемьдесят градусов. Готовый к удару кулак выброшен вперед… Никого. Передо мной пустая стена. Я здесь совершенно одна.

Сажусь на край ванны. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Со мной такое однажды уже случалось. Давным-давно. Я тогда смотрела на себя в зеркало, а на меня оттуда глядела ирейзероподобная Макс. Но ирейзеров больше нет. Их всех отправили на тот свет на «заслуженный отдых».

Я украдкой взглянула на край зеркала. Пар развеялся. На меня смотрит мое человеческое лицо, мои ясные карие глаза.

Боже, что со мной происходит?

28

Страшно ругаясь, обшариваю ванную комнату, открываю шкафы, залезаю под раковину, исследую каждый квадратный инч стен и даже провожу пальцами по оконным рамам.

От стука в дверь подпрыгиваю до потолка, как горная коза.

— Кто там?

— Это я.

Открываю дверь и впускаю Клыка. Усмехаясь, он закрывает ее за собой на задвижку. И наконец видит мое лицо.

— Что случилось? У тебя опять физиономия, как у покойника.

Я выдыхаю:

— Ничего.

— Тогда почему у тебя в волосах щетка застряла?

Черт! Медленно вытаскиваю ее из кудрей, стараясь не выдрать себе все волосы.

Снизу из коридора доносятся громкие сердитые голоса и грохот чего-то, видно, свалившегося от удара. Я вздрагиваю и напрягаюсь.

— Ничего страшного. У ребят перемена, — успокаивает меня Клык.

— Ты уверен, что там внизу все в порядке? — Стараюсь, чтобы голос мой звучал как ни в чем не бывало.

Он пожимает плечами:

— По-моему, у них негативная реакция на пребывание в четырех стенах.

Он делает шаг вперед, протягивает ко мне руки и обнимает за талию:

— Что ты все только о них да о них. Давай лучше про нас.

Я теряю дар речи. Мне хочется забыть обо всем на свете и раствориться в его поцелуе. Не думай — живи чувством.

— А где Макс? — доносится снизу голос Газа.

— Где-где? Где Клык, там и Макс, — отвечает ему Игги, и они оба хохочут.

Отодвигаюсь от Клыка. Испортили нам все, поганцы.

— Да не обращай внимания. — Клык снова наклоняет голову и тянется ко мне губами.

Но через секунду я совершенно выхожу из себя.

— Клык, ты такой краси-и-и-вый, — слышу я из-за двери. Голос совсем как мой, не отличишь.

Понятное дело, это Газ. Он голоса имитирует, как Бог.

— Макс, от всех этих горестей я уведу тебя далеко-далеко. Пойдем со мной на край света, моя дорогая.

Если бы я не держала Клыка за руки и не смотрела ему в лицо, и, конечно, если бы я не знала, что он таких пошлостей никогда не скажет, я бы поклясться могла, что это его голос.

Мы с Клыком уперлись друг в друга лбами.

— Смотри, как я им сейчас всыплю!

Чуть не вмазав Клыка в стену, с треском открываю дверь и скатываюсь по лестнице.

— Что происходит? — Я стою руки в боки.

— Здесь — ничего. — Газман хитро щурится. — А вот что там у вас происходит, это еще вопрос. — Он многозначительно повел бровью, и меня бросило в жар.

И тут я вижу груду битых тарелок и разбросанные по полу объедки.

— Чья это работа?

— Это я уронила, — отвечает Газ голосом Надж.

— Не ври, — вступает настоящая Надж. — Они с Игги стали бороться и все повалили.

— А уроки учить дядя будет? — зарычала я.

— Это пока ты с Клыком целуешься да милуешься в ванной? — подкалывает меня Игги. — Пусть дядя уроки учит!

Я онемела. Нахалы! Наглецы! Такого еще не бывало. Придя в себя, топаю ногой:

— Немедленно возвращайтесь к работе! Я кому сказала!

У меня совершенно отказали тормоза. Что, естественно, было большой ошибкой.

29

После секундного молчания лицо Игги исказилось от гнева. Он содрал с головы наушники и вместе с айподом с размаху швырнул их в дальний угол комнаты:

— Все! Я больше так не могу. Надоело!

— Эй! Они денег стоят! — крикнула на него я.

— Это выше моих сил! — орет он в ответ. — Я часами слушаю про падение Римской империи. Могла бы развалиться и побыстрее. Это все, что я могу про нее сказать.

— У нас первый отдых за сто лет, — бухтит Газзи, упрямо скрестив на груди руки. — А ты из нас все соки выпиваешь. Никакой радости!

Даже Надж, моя всегдашняя надежда и опора, смотрит на меня исподлобья:

— У меня голова раскалывается. А все от твоей истории Франции. Одни сплошные армии, генералы да завоевания. Я знаю, что надо учиться. Я даже люблю учиться. Но есть же какой-то лучший способ это делать. Например, в школу ходить.

Кранты! Если даже Надж против, значит, точно кранты.

Я этого не потерплю! Кто тут главный? Надо переделать планы уроков. Внедрить систему поощрений и наказаний. Стимулы какие-нибудь придумать. Надо…

Надо перестать упираться. Может, надо перестать командовать?

Ага! Идея! Надеюсь, это моя собственная. А не подсказка от Голоса и не ангеловы телепатические внушения.

— Знаете что? — медленно начинаю я. — У меня завтра день рождения. Мне завтра полтора десятка стукнет.

В ответ — недоуменные взгляды. Скажите, я ловко поменяла тему?

— Чо? — обалдело переспрашивает Игги.

— Что слышали. Мне завтра исполняется пятнадцать лет. — Постепенно идея мне и самой начинает нравиться. — А что? Давно пора. Не припомню, когда мое четырнадцатилетие справляли. Надо начать такие вещи записывать. А то скоро со счету собьемся. Ладно, так или иначе, но мне завтра пятнадцать. Объявляю завтра праздник!

— Если тебе завтра пятнадцать, то и мне завтра пятнадцать. — Игги никак не может проститься со своим негодованием.

Я перевожу взгляд на Клыка:

— Хочешь, и тебе исполнится пятнадцать?

Его улыбка растопила мое сердце:

— Хочу.

— А мне тогда пусть будет двенадцать, — радостно подхватывает Надж.

Отталкивая ее, Газман нетерпеливо подпрыгивает на месте:

— А мне девять! А мне девять!

— А мне уже исполнилось семь, но у меня дня рождения не было, — грустно жалуется Ангел.

— Тогда решено. Завтра мы все коллективно становимся на один год старше. И по такому важному случаю завтрашний день объявляется величайшим мировым праздником.

Стая одобрительно загудела в предвкушении веселья, а я счастливо и облегченно вздыхаю.

Два шага вперед — шаг назад. Вот незаменимая тактика мудрого командира. Так себе это и запишите.

30

«Придумала тоже на свою голову!» — бормочу я себе под нос, оглядывая комнату. День рождения, конечно, — идея прекрасная. А всеобщий день рождения — тем более. Но что я с подарками буду делать?

Иметь или не иметь, такой проблемы перед нами шестерыми никогда не стояло. Сами понимаете, коли вечно в бегах живешь, имущество лучше свести до минимума. Или вообще к нулю. Но какой же день рождения без подарков?

Значит так. У меня остается двадцать часов. Время импровизировать. Пора напрячься. Открываю окно. Сажусь на подоконник и задумчиво смотрю в каньон. Внезапно меня осеняет.

Что бы я больше всего на свете хотела подарить Игги — это ясно.

И я знаю, где мне это взять.

Только… только цена тому подарку будет больно высока.

Наклоняюсь вперед. Вот-вот выпаду из окна, предвкушая, как в свободном падении сейчас распахну крылья, как меня подхватит ветер и снова поднимет вверх.

Посмотрим-посмотрим, доктор, кто из нас сможет достать рукой до неба!

* * *

— Как ты думаешь, ей свою собственную бомбу хочется? — озабоченно спрашивает у Игги Газман.

Игги задумался.

— Не… Думаю, не хочется. Что касается бомб, она здесь обычно на нас полагается.

— А что же я ей тогда подарю? — Газзи огорченно ерошит себе волосы. — Я же, кроме бомбы, ничего сам делать не умею.

— Идея! — Игги наклоняется и что-то таинственно шепчет Газзи в самое ухо.

Лицо у Газмана медленно расцветает широченной улыбкой, и он потирает руки:

— Ништяк! Классно придумано!

* * *

Надж тихонько напевает, с головой уйдя в работу. Она была абсолютно права! Таскать за собой из Европы да из Нью-Йорка все это добро, конечно, было тяжеловато, но оно того стоило. Стопроцентно стоило. Самое трудное было, чтоб никто не заметил ее до отказа набитого рюкзака. Особенно Макс. Уж Макс-то непременно заставила бы выкинуть как минимум три четверти ее покупок. Да, в бою с таким грузом не разбежишься, скорость в полете теряешь. Зато вон как все это сейчас пригодилось.

Два подарка уже готово. Осталось еще три. Надж улыбнулась и протянула руку за тюбиком с клеем.

* * *

Ангел выпрямилась и прислушалась. Там, в вышине над головой, кричит ястреб. Она приложила к глазам ладонь козырьком и глядит, как он кружит высоко в небе. Как же она сама любит летать с ястребами! Вся стая у них многому научилась. Может, кто думает, что раз мы крылатыми родились, так для нас летать так же естественно, как ходить. В чем-то это, конечно, так. Но летать — это умение. А умение всегда можно усовершенствовать.

Здесь, кроме нее и ястребов, — никого. Она уже нашла все, что ей нужно. Еще пара штуковин — и домой. Ничто не укроется от ее зоркого взгляда. Что там, вон под тем кустом? А вон там, в тени того большого валуна?

Ага! Вот как раз то, что она ищет. Прекрасно. Поразительно, до чего же чисто птицы каждую косточку обглодали.

Можно спокойно возвращаться назад — подарки для всей стаи теперь гарантированы.

* * *

За углом на улице Клык увидел знакомую каштановую шевелюру и быстро отступил в тень навеса над витриной универмага. Что она тут делает, больше чем за сотню миль от дома? Что-что? Клык сам себе улыбнулся. То же самое, что и он.

У него лично все пока идет по плану. Он купил кровавый детектив — аудиокнигу для Игги. С надписью «после восемнадцати лет» через всю заднюю обложку. Игги точно понравится. Для Надж у него уже есть изрядная стопка журналов — прически, мода, косметика и все такое прочее. Он так и представляет, как она взвизгивает от восторга и скрывается на неделю где-нибудь в укромном месте изучать каждую страницу. Для Газзи? Толстый том тысячелетней истории взрывчатых веществ и их применения в военных операциях. Оно, конечно, можно ненароком и на свою голову парочку взрывов навлечь, если Газу экспериментировать вдруг взбредет в голову, но все равно лучше для Газа подарка не найти.

С Ангелом потруднее было. Куклы и игры она уже, очевидно, переросла. Она так за последний год изменилась. Даже Селесту спать с собой укладывать перестала. А ведь всеми правдами и неправдами этого плюшевого медвежонка в Нью-Йорке заполучила. Но, с другой стороны, она ведь еще совсем ребенок.

В конце концов он остановился на фотокамере. Надо только надеяться, что Ангел ее не по делу использовать не будет. Коли он засечет ее щелкающей около мальчишечьего туалета, он эту камеру собственными руками бейсбольной битой в порошок раскрошит.

А для Макс… Клык снова заулыбался, и сердце его забилось быстрее. Только бы ей понравилось, что он ей купил. Только бы не сказала, что это не практично или что-нибудь в этом роде. Но с Макс никогда ничего предсказать нельзя.

За это-то он ее больше всего и любит.

31

— Иг, ты превзошел себя, — говорю я, облизывая перемазанные тортом пальцы.

Игги ухмыляется и отрезает себе второй кусок. После чего от торта остается только два квадратных метра и полный таз сахарной глазури.

— Здесь главное — пропорция торта и мороженого, — наставительно объясняет Газзи. — Смотрите, на каждый укус торта надо добавить ложку глазури и ложку мороженого. Иначе вкус не тот.

Он ухитряется отправить в рот с верхом нагруженную ложку, прежде чем она вывалится ему на грудь. Прогресс! Предыдущая оказалась размазанной у него по рубашке — от воротника до штанов.

— А тебе, Клык, спасибо за мороженое. — Я киваю в его сторону. — И за шары.

— Слава Клыку! Слава Клыку! — подхватывает стая, а Клык церемонно раскланивается.

Моя счастливая, перемазанная шоколадом стая совершенно расслабилась. Ребята от души бесятся, вовсю хохочут, и, в целом, лучшего праздника у нас еще не бывало. Классное празднование всей стаи, нашего нового дома и нашей новой жизни.

— Подарки! Подарки! Подарки! — Надж подпрыгивает на месте. — Сколько можно ждать подарков!

— Ладно, давайте подарки, — соглашаюсь я, и стая дружно кричит «ура».

Вот и посудите сами, праздник, торт, сладости, подарки — и все от меня без ума. А заведи я разговор об учении, домашних заданиях, образовании — так хуже меня никого не сыскать. Никакой справедливости.

— Кто первый?

— Я-я-я-я-я! — Ангел вскакивает на ноги и, пошебуршав в бумажном мешке из универсама, вытаскивает маленькие кулечки из пестрых комиксов воскресных газет — по одному для каждого.

Я быстро разворачиваю свой сверток. Мне на колени падает что-то маленькое — бусы, нанизанные на тонкую черную шелковую ленту.

— Это ожерелье на счастье, — говорит Ангел. — Я их все сама сделала. И все для них сама собирала.

Мое ожерелье — и чудное, и прекрасное, такое же, как сама Ангел.

— Это что, змеиные зубы? — спрашиваю я ее.

Ангел кивает. Маленькие белые острые змеиные клыки посверкивают среди орлиных перьев, обкатанных стеклянных камешков, каких-то древних колец от жестяных банок из-под соды.

— Смотри, оно совсем как ты. Здесь все вместе: и опасность, и красота, и сила. Видишь?

Солнечный луч упал на кусочки стекла, и они засияли, как драгоценные камни.

Я растрогалась:

— Спасибо. Спасибо тебе большое-пребольшое! — И я обнимаю ее, прижав к себе, как в добрые старые времена.

Каждому из нас досталось похожее ожерелье. Но все они были разные. И в каждом можно узнать того, кому Ангел сделала его особенный, неповторимый подарок. У Клыка, например, оно было из черных обсидиановых бусин, из змеиных зубов и орлиных перьев. Как же долго наша Ангел над подарками колдовала!

— Теперь моя очередь! — Надж вытаскивает свои свертки.

Мне никогда столько подарков сразу не дарили. И хотя мне уже целых пятнадцать лет и я уже совсем взрослая, пальцы у меня все равно дрожат от возбуждения, когда я срываю с них обертки.

Надж наклеила на фоторамку всякие камушки и ракушки. Здорово у нее получилось. Непрактично, конечно. И носить с собой тяжело, и никакой драки не выдержит. Но все равно здорово.

— Надж! Красота какая!

Она повисла у меня на шее, и я вдруг вижу, что она выросла на пару инчей. Как же это я раньше не заметила!

— О-о-о-о!!!!

Я поднимаю голову на восторженный возглас Ангела. Она завороженно держит в руках маленькую блестящую цифровую камеру.

— Это тебе от кого?

Ангел просияла:

— От Клыка! Вы себе не представляете, как давно я мечтала о камере! Давайте я нас всех сразу сфотографирую.

— А я фотографию сразу в рамку вставлю, — подхватываю я, и Надж сияет.

— А я для всех тянучки сделал. Только у меня времени их завернуть не было. — Игги поднимает полотенце с огромного блюда шоколадно-сливочных, в мраморных прожилках, домашних тянучек.

Так-так… Еще минут сорок — и у нас у всех наступит гипергликемийная кома.

— Макс! — визжит от восторга Газзи. — Во, круто! Класс! Ништяк! Макс! Ну ты даешь! — Он размахивает сертификатом на татуировку в татуировочной студии в одном из ближайших городков. (Не будем уточнять, в каком.)

— И у меня! У меня тоже татуировка! — верещит счастливая Надж. — Я сделаю единорога. Или сердечко. Или радугу!

— А я — взрыв. На руке. Или на плече. — Газзи мечтательно закатил глаза.

О'кей! Соглашусь, это не самый изобретательный подарок. Но я точно знала, что нет в стае человека, который не мечтал бы о татуировке. Похоже, я не ошиблась.

Клык подходит ко мне и встает рядом:

— А это тебе.

Он протягивает мне маленькую коробочку, перевязанную шелковой лентой. Сердце у меня вот-вот выскочит из груди. Как после драки. Дрожащими пальцами развязываю ленту и открываю футляр.

32

Я глянула внутрь, и на минуту у меня перехватило дыхание. Старинное, тонкое, легкое колечко с камушком нынешнего месяца.

Кто бы на него ни посмотрел, не задумываясь сказал бы, что такой подарок не для Макс. Что Макс девчоночьи штучки презирает. Но оно такое женственное! Такое красивое. Из титана и черной кожи! И кто бы что ни говорил, мне оно ужасно нравится.

Быстро надеваю его на безымянный палец правой руки. Тот, на котором всегда девушки кольца носят. (Откуда я, спрашивается, про это знаю?)

Колечко пришлось мне как раз впору — будто специально для меня сделано. (Как это Клык размер угадал?) Стою, молчу и глаз от кольца оторвать не могу.

Вдруг понимаю, что Клык ждет, что я скажу, и охрипшим голосом выдавливаю из себя:

— Спасибо. Оно… оно… само совершенство.

— Это ты само совершенство, — шепчет Клык мне в самое ухо. — Такая, какая ты есть.

Я опять теряю дар речи и только через пять минут понимаю, что я, как идиотка, глазею на него с блаженной улыбкой. Трясу головой, стараясь стряхнуть с себя магическое притяжение его глаз.

— Все, харэ! — Газзи хлопает в ладоши. — Теперь все айда на крышу! Мои подарки в интерьеры не вписываются. Того и гляди что-нибудь подожжем.

У меня в груди что-то екнуло от мгновенного беспокойства. Но на крыше сразу же отпустило. Солнце только что село, и горы вдали залиты нежным розовым светом.

Мы все усаживаемся, свесив ноги с крыши. Камушек у меня на кольце мерцает даже в этом сумеречном свете, и я то так поверну правую руку, то эдак. И чувство у меня такое, будто я сама изнутри засветилась.

Надж сидит рядом со мной и снова меня обнимает:

— Татуировка! Они нынче в такой моде, ты себе даже не представляешь! Только я никак не могу решить, какую выбрать.

От ее радости на душе у меня тепло и светло.

— Не торопись. Придумаешь что-нибудь.

— Теперь все сидите смирно, — командует Газзи, перебирая что-то в большой картонной коробке. Клык садится за мной и ласково притягивает к себе за плечи. Я откидываюсь назад, прислоняясь к его груди, и от счастья и волнения едва дышу. К тому же мне страшно неловко, потому что стая и так нас все время дразнит. Но Клык явно не собирается от них ни скрывать, что мы вместе, ни притворяться, что нам хочется каждую минуту быть рядом.

— Макс будет первой, — торжественно объявляет Газзи. — Потому что это ее идея всехний день рождения устроить.

Мы все хором заорали «ура», и Газ щелкает зажигалкой. Что-то воспламеняется в темноте и после секундного шипенья и треска — вжжж — устремляется в чернеющее небо. Еще три секунды — взрыв, и в небе загорается голубой огненный офигительный шар.

— Ах! — выдыхает стая.

И тут шар рассыпается, и синие мерцающие блестки складываются в огромную сияющую букву «М».

— Газ! Ты гений! Умереть — не встать! Как же ты это смастрячил?

Газзи скромно опускает глаза:

— Секрет фирмы — залог успеха. Теперь Клык!

Огненный шар Клыка похож на апельсин и зажигает небо ярко-оранжевыми огнями. Он такой яркий, что на многие мили освещает всю округу. Где-то далеко-далеко внизу под нами по уступам горной гряды вьется полузаброшенная дорога. И в оранжевых отсветах мелькает черный джип, движущийся по ней вдоль отвесного склона.

Я вскакиваю на ноги, как только в небе загорается рыжая буква «К».

— Ребята! К нам едут гости!

33

Сажусь на корточки, стараясь держаться в тени. Над головами взошла яркая полная луна, и наши орлиные глаза легко различают очертания неумолимо приближающегося к нашему убежищу джипа.

— Может, кто-то заблудился? Или куда-то мимо едет? — безнадежно предполагает Клык.

— Как же! Держи карман шире. — Я едва сдерживаю самые черные ругательства. — Скажи еще, пасхальный кролик скачет или Санта-Клаус Северный полюс потерял.

Праздничное настроение мгновенно улетучилось, и я уже готова к бою.

Вот оно, начинается. Я чувствовала, что в воздухе что-то неладное носится. Не зря я от каждого шороха до потолка последние дни подпрыгиваю. Выходит, никакой паранойи у меня нет. А есть интуиция и дежавю: место то же, дом почти тот же. А значит, и лапа, и рожа ирейзера тоже мне не пригрезились. Даже черный джип — как год назад, когда ирейзеры на наш старый дом напали. С тех самых пор мы и живем в бегах.

Похоже, наши самые кошмарные кошмары начинаются сызнова.

— Значит так, ребята! Разлетаемся. Прячьтесь в кронах деревьев. Следите, есть ли в небе вертушки. Не открывается ли люк на крыше джипа. Атакуем по моему сигналу. Бейте прицельно по стеклам машины.

— Так точно, — с решительным видом козырнул Газзи.

Почти бесшумно, пригнувшись, перебегаем на другую сторону крыши, ту, что дальше от дороги. Я все еще не могу поверить в происходящее. В новом доме мы едва неделю прожили…

Каждая мышца у меня напряжена — я готова к прыжку. И вдруг Ангел склоняет на бок голову:

— Макс, подожди. По-моему, это… это Джеб.

— Как Джеб? — недоверчиво переспрашивает Надж.

Ангел выпрямляется и кивает:

— Наш Джеб. Его что, тоже атаковать?

Я мысленно застонала. Как бы Джеб теперь ни клялся и ни божился, что он помогает стае и мне тоже, я ему больше не верю. Он то с нами, то против нас. Получается, как будто он говорит: «По вторникам я злодей, а по пятницам — ангел-хранитель». У меня от его предательств голова кругом идет.

— А он один?

Ангел на секунду задумалась.

— Нет.

— Так-так, — вздыхаю я. — Нет, не надо его атаковать. Но держите ухо востро, особенно с тем, кто там с ним едет. Это, случайно, не моя мама? — загорелась я внезапной надеждой.

Ангел мотает головой:

— К сожалению, не мама.

Джип припарковался между сваями, на которых стоит наш дом. Я спрыгиваю вниз поздороваться. Вы, поди, спросите, почему дом на земле не построить? Объясняю. К нам в дом можно только влететь или забраться по длинной приставной лестнице, которую мы убираем. Или не убираем. Это я придумала такую маленькую архитектурную хитрость. Для безопасности.

Открывается водительская дверь, и из нее появляется Джеб. Когда-то он был моим спасителем, моим героем, моим учителем. Теперь он тот, кого надо опасаться. И вдобавок мой биологический отец. Но если он сдал свою сперму, чтобы зачать меня в пробирке, отнюдь не значит, что я должна смотреть на него восторженными оленьими глазами и прощать ему все на свете. Он больше никогда не будет мне настоящим отцом. С этим теперь навсегда покончено.

— Джеб, — говорю я ровным голосом, — это что, мама тебе рассказала, где нас искать?

Непостижимым для меня образом мама почему-то ему до сих пор доверяет. А я доверяю маме. И это единственная причина, по которой Газзи до сих пор не лезет под джип и не крепит к его шасси детонатор.

— Да, мама. Она собирает команду для нового задания КППБ. Я тебе потом обо всем расскажу.

И тут открывается другая, с пассажирской стороны, дверь джипа. Я напрягаюсь. Но вместо мистера Чу или робота-убийцы оттуда появляется некто намного страшнее — Дилан.

Моя идеальная половина.

34

Между нами говоря, Дилан для любой девчонки «идеальной половиной» окажется. Если бы у меня самой ее уже не было, а мне бы предложили в подарок такого обалденного мутанта, я бы очень даже не отказалась.

В его белокурых волосах сверкают отблески лунного света, и челка волной падает на глаза. Дилан снял куртку, и мне видны его крылья, теплого шоколадного цвета, темнее, чем у меня и у Надж.

Без всякой видимой причины сердце у меня почему-то подпрыгнуло и на мгновение замерло. Что бы мне Голос ни трындел, я навсегда распрощалась с ним в Африке и новой встречи совершенно не ожидала. А вот, пожалуйста, он явился. И не куда-нибудь, а прямо ко мне домой. И пристально на меня смотрит.

Точно я его жертва.

Один за другим стая спрыгивает с крыши и встает рядом со мной.

— Что ты здесь делаешь, — сурово спрашиваю я Джеба. — И откуда у тебя этот? — Я мотнула головой в сторону Дилана. — Ты что, с профессором Кошмариком скорешковался?

— Дa так… Хотел на вас посмотреть, как вы на новом месте обосновались. Убедиться, что здесь все в порядке, что вам ничто не угрожает. Что ты стоишь, иди к нам поближе! — подзывает он Дилана. — А с профессором Гюнтер-Хагеном мы в одной области работаем. Так что наши пути пересекались.

Вспоминаю, как Полотняный врал мне, что ни о каком Джебе слыхом не слыхивал. Кажись, правды больше ни от кого никогда не дождешься.

— Привет, Джеб! Привет, Дилан! — Ангел выступает вперед, и вслед за ней все здороваются с нашими самозванцами. Без особой теплоты и радости. Но очень даже цивильно. А Ангел так и вообще улыбается. Прошу заметить, что я из себя никаких приветствий выжать не сподобилась.

Не нравится мне вторжение Джеба. Не нравится, и все тут. Никто его в нашу жизнь не приглашал. А он за собой еще этого мутанта нового поколения притащил.

Макс, не стоит бояться новых возможностей. — Это мой Голос талдычит и, понятное дело, злит меня невероятно. — Не стоит закрывать себе пути к отступлению.

Что за чушь? Какое такое отступление, и при чем тут Дилан?

— Дилан, ты помнишь стаю? — спрашивает Джеб и заново представляет ему нас всех по очереди. — Это Ангел, Газман, Надж, Игги, Клык и Макс.

Дилан кивает:

— Я очень рад снова с вами встретиться. Вы единственные… на меня похожи.

Он снова уставился на меня, и я отворачиваюсь в сторону.

— Может, мы зайдем? — спрашивает Джеб. — Новостями обменяемся.

Ни за что не пущу их в дом. НИ-ЗА-ЧТО. Хотя это не значит, что я автоматически записала Дилана в мерзавцы. Пока ни суда не было, ни обвинительный приговор не вынесен. Я просто не понимаю, что он здесь забыл.

К тому же он меня нервирует. И очень даже изрядно.

— Ты уж, Джеб, извини, но…

Но договорить я не успеваю.

— Конечно, что за вопрос, заходите, — перебивает меня Клык.

Глянув на Клыка, я поймала на себе его вопросительный взгляд.

— О'кей, так и быть. — Все во мне напряжено, как натянутая тетива лука, а на лице написано именно то, что я думаю. То есть, как бы мне поскорее от них избавиться.

— Дилан, — говорит Клык, — тебе, наверное, лестница не нужна. Давай, взлетай вместе с нами. А Джебу мы сейчас лестницу спустим.

Дилан глянул вверх и нахмурился.

Пара взмахов крыльями — и Ангел и Надж впорхнули в открытую дверь. Дилан снова посмотрел на меня, перевел глаза на Джеба и наконец без энтузиазма согласился:

— Ладно, попробую.

Он стиснул зубы, повел плечами, присел, подпрыгнул, отчаянно забил крыльями. Увы, безуспешно. Рухнул обратно на землю и скривился от боли, всем своим весом подмяв под себя крылья.

Краем уха слышу сдавленное хихиканье Газа и Игги. Но смешки сразу заглушает хлопанье их крыльев. Раз, два — и они уже наверху.

Точеное лицо Дилана становится густо-малиновым. Но он старается глубоко вдохнуть, поднимается на ноги и качает головой:

— Не так-то это легко, как кажется. Я старался…

— Макс в стае всех младших летать научила, — говорит Джеб. — Макс, покажи Дилану парочку движений.

У меня даже челюсть отвисла.

— Да ничего, он сам всему быстро научится. — И я бросаю на Джеба испепеляющий взгляд.

— Конечно, конечно, — как ни в чем не бывало соглашается Дилан. — Это дело практики. Не стоит Макс на меня время тратить.

Поди, не хочет, чтоб его девчонка учила.

И если кто уже запамятовал, что коли кому-то не хочется, чтобы я чего-то делала, напомню, это, как дважды два, означает, что я именно этим тут же и займусь. И к тому же должна признаться, что мне все ж таки жаль его, бедолагу. Одно дело, когда учится летать трехлетний ребенок с еще не отросшими крылышками. И совсем другое, когда беспомощно хлопает здоровенными крыльями этакий детина… почти мужчина. Убогий какой-то, прямо пришибленный.

— Что мне, времени жалко, что ли, — слышу я собственный голос.

— Поучишь? — Дилан вопросительно поднимает брови, но старается сдержать нетерпение.

— Почему не поучить, поучу, — отвечаю ему, мысленно примечая, что надо бы воспользоваться случаем и рассмотреть его крылья получше. Спросите меня, так на мой взгляд, они ему наскоро присобачены и с дистанционного пульта управляются.

— Смотри в оба, — бросает мне Клык через плечо и единым взмахом своих шикарных вороненых, точно Ангела Смерти, крыльев взмывает вверх.

— Вот и хорошо, Макс. — Джеб карабкается вверх по лестнице, сброшенной ему Клыком. Я на секунду представляю, как кто-то из наших пошутил и плюхнул ему по башке крышкой люка.

А потом мы с Диланом остаемся в каньоне одни. В ночной тишине под яркой луной. И я чувствую, что мне не по себе.

— Значит так, — говорю я ему каким-то странным голосом и закашливаюсь, — теперь повторяй за мной.

35

Пару секунд мы с Диланом стоим в неловком молчании. Ночь внезапно стала темнее и глуше. Меня, как облаком, окутал чистый, свежий запах Дилана — запах горного воздуха и душистого мыла.

— Я думал, возьму и полечу. Думал, это от природы дано. — Он медленно раскрывает крылья и сосредоточенно сводит брови, как будто опасается их опробовать.

— Это все равно что ходить или на велике кататься, — объясняю я. — И от природы, и от практики.

Я вспоминаю Ари, сына Джеба, маленького семилетнего пацаненка. Потом кто-то привил ему волчью ДНК и превратил в ирейзера. Но им этого показалось мало. Ему еще крылья потом пересадили. Результат получился кошмарный — настоящий Франкенштейн.

Похоже, они наконец довели свои фокусы до совершенства. Дилана никто за Франкенштейна не примет.

Ловлю себя на том, куда несет мои мысли, и стараюсь отогнать от себя эту чепуху.

— Ну и… ты как… — Я начинаю бездарно заикаться. — Ты сюда из Африки… это… прилетел? На самолете?

— Да, а вы?

— Мы прилетели. Я имею в виду, сами прилетели, на своих двоих. Мы под конец совершенно измочалены были. Атлантический океан — это тебе не шутки.

— Поразительно! Вы такие невероятно сильные. Даже не верится.

Мой сон про Дилана в ярких красках встал у меня перед глазами.

— А тебе было трудно так быстро вырасти? — Я старательно меняю тему. Согласитесь, трепаться попусту я не больно горазда. — Это я к тому, что ты, похоже, вырос ужасно быстро.

Он покачал головой:

— Я всегда был таким. Я себя другим вообще не помню. Они… меня сразу таким сделали. — Он на секунду заколебался. — Я не помню, чтобы я был маленьким. Мне всего-то восемь месяцев отроду. Но знаешь, мне и того хватило, чтобы понять, что я… урод. — У него вырывается смущенный и грустный смешок.

— Ну и что. — Я начинаю сдаваться перед его беззащитностью. — Мы тоже. Не забывай, что это не твоя вина. Не ты же себя сам таким сотворил. Никто из нас не просил, чтоб они нас такими сделали. Это они. Они нас за лабораторных крыс держали. Они над нами измывались. Так что это они монстры, а не мы.

— А ты что, все еще на это злишься? — У него в глазах зажглось любопытство, а мне странно, что парень спрашивает меня про мои чувства.

— Не знаю… Что мне жизнь подбрасывает, с тем я обычно и живу. Я сильно подробности не обмусоливаю. Мне вперед идти надо. Чего про всякое думать-то. Как есть, так и есть. И я такая, какая есть. Мне этого достаточно, и так хорошо.

Он улыбнулся, и в темноте сверкнули его ослепительно белые зубы.

— И мне тоже хорошо.

— А тебя не спрашивают, — рявкнула я. Ой, чего это я? Иногда я сама себе удивляюсь. — Извини, — бормочу я.

— Да что ты извиняешься? Все правильно, — примирительно откликается Дилан. — Ты же меня не спрашивала. И что я думаю, и вправду, значения никакого не имеет. Я же еще совсем зеленый.

— Конечно. Мы годами, всю жизнь, обо всем этом думали. И привыкали, и понять старались. А тебя во всю эту дребедень бросили. Вообще непонятно, как ты еще не свихнулся.

Макс, вы можете друг другу помочь, — непрошено вклинивается Голос. — Вы идеально друг другу подходите.

— Заткнись, — злобно прошипела я, и Дилан удивляется:

— Я же ничего не говорю.

Я скрипнула зубами:

— Я знаю. Я не тебе. У меня просто… — И я решаюсь рискнуть. — Понимаешь, я Голос слышу. Коли ты здесь собираешься оставаться, придется тебе к этому привыкнуть. Или лучше держись от меня подальше.

Даже если я его напугать пытаюсь, ничего у меня не получается. Он сохраняет полное спокойствие:

— Понятно. Привыкну.

— Ладно, переходим к полетам. — Делаю глубокий вздох и сосредоточиваюсь на том, что люблю больше всего на свете. — Летать очень клево. В воздухе совершенно кайфово. Свобода без конца и без края. На свете нет ничего лучше.

Дилан улыбается медленной широкой улыбкой, от которой все его лицо засветилось.

— Поэтому первое, что мы сделаем, это столкнем тебя с крыши.

36

— Ну, как прошел первый урок? — любопытствует Джеб, когда мы возвращаемся через полчаса.

— Здорово! — восторженно докладывает Дилан. — У меня все получилось. И Макс отличный учитель. — И прежде чем я успеваю увернуться, он кладет руку мне на плечо.

— Он прирожденный летун. — Я смотрю на Джеба и высвобождаюсь от руки Дилана. — Все на лету схватывает. Ему моя помощь больше не потребуется. — Я ухожу к столу и отрезаю себе кусок торта.

— Мне стая уже все рассказала. И про торт, и про салют. Вы сегодня все стали на год старше.

— Ага. — Я пристроилась на подлокотнике дивана и занялась тортом.

Когда-то давным-давно это он организовывал наши праздники. Покупал подарки и приносил мороженое. Теперь Джеб, ясное дело, уже все просек: и шары, и остатки нашего пиршества. Надеюсь, он своими глазами убедился, что он нам больше не нужен. Что больше у него нет права участвовать в нашей жизни. Надеюсь, это разбило его сердце.

— Что ты, Джеб, здесь забыл?

— Я по вам соскучился, — врет Джеб. Я слишком хорошо его знаю, чтобы этого не понять. — И я хотел рассказать про КППБ, и чтоб Дилан вас снова повидал. А вы Дилана. Ему совершенно необходимо побыть со стаей. Он с вами за полчаса уже научился большему, чем за все восемь месяцев своей жизни.

— Ты лучше скажи, как он с тобой оказался? Я думала, он с Полотняным. Ты что, так просто пришел и попросил Кошмарика одолжить его тебе? На экскурсию его взять предложил? Или как?

— Я, кажется, тут стою. — В голосе Дилана слышится плохо сдерживаемое раздражение. — Но ничего, вы давайте, продолжайте говорить обо мне, как будто я пустое место. — Он скрестил на груди руки, а Джеб поднял на него изумленные глаза.

— Согласись, Джеб, вот это сюрприз! — Надеюсь, я подпустила достаточно яду. — Не пойму только, почему вы всегда удивляетесь, когда ваши маленькие творения, результаты ваших «научных проектов», свой собственный голос обретают. Когда предначертанные вами для них планы в тартарары проваливаются. — Я махнула рукой в сторону Дилана. — Он человек! Живой человек. Он не просто функционирующий сгусток генов, который вы слепили в своих лабораториях. Когда только вы прекратите изображать из себя Господа Бога!

— Я Дилана не создавал! — горячо протестует Джеб.

— Но ты его сюда притащил, чтобы он здесь с нами пообтерся. Чтоб и ему кое-что от наших способностей перепало. Так? Или я ошибаюсь? А как насчет способности протестовать? Способности быть независимыми? Неспособности жить в клетке? — Голос мой крепчает все больше, и я вдруг замечаю, что все остальные притихли и стоят, как пришибленные. — Что если ему и от этих способностей кое-что перепадет?

Джеб поднимается во весь рост:

— Это я вас из клеток вытащил!

— Но не сам ли ты нас туда сперва засадил? — В глазах у меня побелело от ярости. — Почему-то эту часть истории ты всегда забываешь!

— А ты всегда забываешь, что я вас спас! — орет на меня Джеб. Никогда я еще не видела, чтоб он так из себя выходил. Никто из нас такого не видел. — И не единожды. А снова и снова. Я уже со счету сбился, сколько раз вы мне жизнью были обязаны. Если б не я, вы давно бы все уже на том свете были! Если б не я, вас вообще бы никогда на свете не существовало.

Стая замерла в шоке. Кажется, я вконец испортила наш маленький праздник.

— И кто из нас, интересно знать, об этом больше сожалеет?

И с этими словами я хлопаю за собой дверью и прыгаю вниз.

37

Я распахнула крылья, не дожидаясь, когда мои ноги шаркнут по земле, и взмыла в быстро остывающую ночную высь. Голова у меня идет кругом. И не только от четырех кусков торта, хотя я уже раскаиваюсь в своем обжорстве.

Мне необходимы ответы. Мне необходимо, чтобы кто-нибудь сказал мне: «Оставь всякие сомнения. Дело обстоит так-то и так-то». Только кому я поверю? Кому доверять можно?

Поверь мне, Макс.

Я застонала и закатила глаза. Красота! Только моего сладкозвучного Голоса мне не хватает, чтоб у меня совсем почва из-под ног ушла.

Макс, не драматизируй. Если у тебя земля из-под ног уйдет, ты… полетишь. Не правда ли?

Ненавижу, когда Голос меня моими же словами кроет.

«Ты, дорогой, как всегда, прав», — мысленно прорычала я ему в ответ. Если только можно мысленно рыкнуть. Хотя я уверена, что можно. — «Но, раз уж ты здесь, у меня к тебе вопрос: что Джебу у нас понадобилось? И зачем он приволок к нам Дилана?»

Голос молчит, и я продолжаю свой мысленный разговор. С ним? С самой собой?

«Может, он приехал исполнить предсказание Ангела? Убить Клыка?

Он принес нас в этот мир. А значит, и унести из него так же легко может.

А Дилана приволок, чтоб Клыка заменить…

И коли Дилан здесь, чтобы Клыка можно было кокнуть, предупреждаю, я сейчас же начинаю Третью мировую войну. Не меньше».

Сжимаю змеиное ожерелье, подарок Ангела. Это он, Клык, моя идеальная половина.

Я все понимаю. Ты очень Клыка любишь, — говорит Голос, не отвечая на мои вопросы. — Он совершенно удивительный парень. Но вы слишком долго прожили вместе. У вас слишком общее прошлое. За Диланом будущее. Большое будущее.

«Ни за что! — Я чуть ли не в полный голос заорала. — Клянусь, я их обоих сейчас же из дома вышвырну. Вернусь и коленом под зад… И Джеба, и твоего ненаглядного Дилана».

У Джеба свои отдельные причины к вам приехать. А что касается Дилана, я бы хотел, чтобы ты хорошенько о нем поразмыслила. И о связанных с ним возможностях. Он может тебе помочь.

Да уж, конечно. Мне его помощь, как собаке пятая нога, нужна. И вообще, какой от него прок может быть — он даже летать как следует не умеет.

У него фантастическое, феноменальное зрение. Он этого еще не знает, но он может видеть, что происходит за тысячи миль от него, через океан, на другом конце земного шара. И не только в пространстве, но и во времени тоже.

Я замерла. Даже крыльями двигать перестала. И только ветер, ударивший мне под крыло, удержал меня на лету. Не то бы обязательно вниз повалилась. Я же именно это во сне слышала. Ровно это во сне говорил мне сам Дилан.

Макс, если вы с Клыком вместе, на свете есть только одна стая. Но если ты с Диланом, а Клык — предводитель другой стаи… у вас гораздо больше шансов выжить, если наступит конец света.

Мой воспаленный мозг тщетно старается переварить все это. С кем будет Клык? Какая другая стая? Что, разве есть еще и другие диланы?

Голос в очередной раз игнорирует мои вопросы. Кто бы мог подумать!

Вы с Клыком слишком похожи. Слишком независимы. Вы оба решаете проблемы силой. У Дилана другой характер. У него к решению проблем другой подход. Он увеличит твои возможности. Твои и твоей стаи.

Голос точно под дых меня ударил. И от того, что он терпеливо меня убеждает, мне только хуже. До чего же коварная тактика! И я обрушиваю на него всю силу моего негодования: «Глупость! Полный идиотизм! В том, что ты говоришь, нет никакой логики!»

Макс, пора посмотреть своим страхам в лицо, — говорит Голос и многозначительно замолкает.

38

Мили за полторы до дома я почувствовала запах гари. Прибавляю скорость, и сердце у меня падает: из окон дома вырываются языки пламени. К несчастью, мне эта картина слишком хорошо знакома. С налета ныряю в окно и на полном ходу торможу в коридоре. В гостиной горит диван.

Джеб бежит из кухни с полным тазом воды, за ним Ангел с кувшином из-под сока. Но от воды огонь лишь на секунду притих и тут же взвился к потолку с утроенной силой.

— Что происходит? — ору я, перекрикивая их вой и визги. Несусь на кухню и хватаю в углу красный цилиндр. — Из вас кто-нибудь про огнетушитель когда-нибудь слышал? — Мое шипение покрывает свист вырвавшейся на диван пены.

И тут почему-то все на меня заорали. Опять я в чем-то виновата.

— Где Клык?

Надж со слезами на глазах уперла руки в бока:

— Он что, не с тобой разве? Он всегда с тобой ошивается.

И в этот момент — лучше поздно, чем никогда — срабатывает автоматическая система огнетушения на потолке. Все и всех на свете окатывает холодный душ. Так я и стою, насквозь мокрая, волосы сосульками, черный диван дымится и наполняет комнату запахом горелой обивки.

Бросаю на Газзи «а с тобой мы еще разберемся» взгляд и в поисках Клыка выскакиваю на заднюю террасу. Вспрыгнув на парапет, балансирую, составляя мысленный план поиска. Но не проходит и минуты, как из-под свай, на которых стоит дом, раздается голос Дилана.

На землю я опускаюсь практически бесшумно. Сперва вижу Дилана, а за его плечом, к моему облегчению, виднеется черный силуэт Клыка. Оба стоят нос к носу, и что-то в их позах есть такое, от чего с первого взгляда понятно, что мальчишки не свежим воздухом подышать вышли.

— Как ты не понимаешь, это больше и важнее и тебя, и того, что ты хочешь, — холодно говорит Дилан. Я в первый раз слышу у него такой голос. И он меня беспокоит. — Говорят же тебе, то, что я сегодня видел, — это реальная серьезная опасность.

В тоне Клыка звенит металл:

— А почему я должен тебе верить? Мы о тебе ничего не знаем.

— Что обо мне вы ничего не знаете, это понятно. Но важно не то, что вы обо мне знаете, а то, что мне о НЕЙ много чего известно. Возможно, даже больше, чем тебе.

Лицо Клыка исказилось от ярости. Если бы, хрустя гравием, я не рванулась вперед, на моих глазах немедленно разыгралась бы первая в истории драка крылатых мальчишек.

— Клык!

Они оба дернулись, одновременно увидев меня. Дилан от неожиданности смутился, а Клык злобно замкнулся.

— К вашему сведению, в доме был пожар.

Оба как по команде подняли головы, будто убедиться, что дом все еще стоит на месте. Клык втягивает воздух, чувствует запах гари, и в глазах у него мелькает беспокойство.

— Уже погасили?

Я только молча на него зыркнула.

— Ребята все целы? — подает голос Дилан.

— Уверена, у вас имеются неотложные и сверхважные причины здесь прохлаждаться. А дом и стая пусть горят ясным пламенем… прямо у вас над головами.

— Макс, все вроде было в полном ажуре. — Клык разжимает кулаки и засовывает руки в карманы.

— Мы тут как раз о тебе разговаривали, — выпалил Дилан. Он, видно, еще не смекнул, что честность — не лучший способ разрулить напряженную ситуацию.

Вижу, что Клык снова вот-вот бросится на него с кулаками, и готова столкнуть двух этих баранов лбами.

— Дилан, первое правило стаи: безопасность младших — дело первостепенной важности. Невзирая ни на что. Точка.

— Понятно. Но, Макс, я должен тебе сказать… — настаивает на своем Дилан.

— А правило номер два: не спорь с Макс — себе дороже.

Я круто разворачиваюсь. Пора навести в доме порядок. И напоследок кинув взгляд на Дилана, бросаю ему через плечо:

— И заруби себе на носу: никто не знает меня лучше, чем Клык. А ты и подавно.

И с этими словами я взлетаю обратно на террасу.

Тоже мне, высокоразвитые формы жизни. Козлы. Оба.

39

По моей разъяренной физиономии стая в два счета смекнула, что на глаза мне лучше не попадаться. Все тут же засуетились и принялись мыть, скрести и драить гостиную. А я мотаюсь из угла в угол и подсчитываю урон.

— Макс?

Я дернулась от неожиданности, увидев прижавшегося к стене Джеба. Красные глаза все еще слезятся от дыма, лицо перемазано сажей.

— Как ты могла дверью хлопнуть? Ты понимаешь, что ты их одних оставила? Нельзя же убегать от проблем, едва только тебя против шерсти погладили.

— Иди к… — Я готова вышвырнуть его из окна. — Не смей меня судить! Ты сам нас всех бросил. А мы тогда совсем малолетки были. Забыл что ли, подонок.

— С тех пор много воды утекло. Конечно, у нас с тобой есть разногласия. Но это нормально. Давай забудем обиды. Ради стаи. — Он кивнул головой на пожарище. — Невооруженным глазом видно, как тебе трудно с ними справляться. Тебе явно нужна помощь. Думаю, мне снова пора с вами поселиться. Как ты на это посмотришь?

— И думать забудь! Я категорически против. Считай, что ты с нами поселишься только через мой труп. Даже если б ты был последней спасательной лодкой Титаника, я бы и то в нее не полезла.

— Думаешь, у тебя из твоего командирства что-нибудь хорошее получается? Смотри, чем все это чревато! Я уж не говорю, какими покинутыми ребята себя чувствуют оттого, что вы с Клыком свою отдельную стаю образовали. — Я краснею до ушей. На это мне ему даже ответить нечего. — Мы такого для вас не планировали.

Что он такое несет! Он что, хочет сказать, что они нам расписание на всю жизнь составили и таблицы расчертили, когда мы еще из пробирок вылупились? Все! Это последняя капля.

— Знаешь что! — заорала я. — Не тебе выбирать, какие мне носки надевать. А уж о прочем я не говорю. Вали отсюда! Чтоб я тебя больше ни рядом с собой, ни рядом со стаей не видела!

Джеб вперил в меня ледяной взгляд:

— Не думаю, Макс, что ты хорошо обо всем подумала. Не думаю, что это лучшее из твоих решений. Тобой руководят эмоции, а не разум. Я тебя так не воспитывал.

Меня вот-вот разорвет от возмущения, но я изо всех сил стараюсь взять себя в руки.

— Ты меня в собачьей конуре воспитывал! И тому времени пришел конец. Навсегда.

40

В ту ночь меня мучали кошмары. Мне снилось, что я так звезданула Ангела, что ее голова раскололась, лицо съехало в сторону, открыв сидящего внутри моего извечного врага мистера Чу. Мне снилось наше с Клыком венчание. Мы, разодетые, идем к алтарю в церкви, и я, обернувшись, вижу, что у него голова ирейзера. Мне снилось, что на лице у нашего новенького фарфорового мальчика красуются страшные гниющие язвы. Думаю, мое подсознание трубит мне во все трубы, что внешность обманчива.

Проснулась я поздно и с таким чувством, точно меня если не наркотиками, то какой-то отравой накачали. Отодвигаю занавеску: солнце так высоко, что время, видно, уже подходит к полудню. Шлепаю босыми ногами по коридору. Запах дыма и обгорелого дивана становится все сильнее. Открываю дверь в гостиную и замираю от удивления.

Она почти пустая. Обгорелую мебель вынесли, пол отдраили. Надж стоит на стуле с прыскалкой очистителя в руках и моет потолок. Я молча разворачиваюсь и иду в кухню чего-нибудь перехватить.

За мной по пятам Газзи и Игги тащат грязные шмотки и стопки тарелок, оставшихся от вчерашнего пира. Игги бросает одежду около стиральной машины. С каких это пор в них трудолюбие проснулось? Они что, вчера все переродились, что ли?

— Что это с вами случилось?

— Так, ничего, — говорит Ангел. — Я просто сказала им, чтоб свинарник вычистили. Газ, положи тарелки в раковину. Игги, загружай стиральную машину. Не забудь, что белое надо стирать отдельно.

Кажись, мой ночной кошмар продолжается наяву. С чего это Ангел вдруг раскомандовалась?

Открываю холодильник. Там пустота. Посмотрела вокруг — пара пустых коробок из-под мюсли и пустая обертка от буханки хлеба.

— У нас есть нечего?

— Нечего. — Ангел постукивает карандашом по блокноту. — Я тут прикидываю, что купить. Составляю Джебу список. Он сказал, что отвезет нашу рухлядь на свалку и на обратном пути в магазин заедет.

— Что бы мы без него делали? — не выдержав, съязвила я. — Насколько мне помнится, за продукты всегда я отвечала. Вы, похоже, решили, что меня здесь не стояло? — Говорю, а сама чувствую, как слезы начинают предательски щипать глаза.

А теперь прикиньте. Когда у меня ребра сломаны, я не плачу. А когда стая сама по себе без меня что-то организовывает, реветь готова.

Ангел уставилась на меня — только бы слез моих не заметила.

— Дай мне список. — Я стараюсь взять себя в руки и не рвануть у нее листок. — Я все сейчас сама сделаю. Я быстрее управлюсь.

Ангел со злостью пихнула ко мне блокнот. Наливаю себе чашку кофе и иду на веранду.

Гляжу вниз, и у меня сводит горло. Джеб привез открытый грузовичок, и вместе с Клыком они грузят на него остатки нашей развороченной рухляди.

Дилан тоже с ними, бросает в прицеп одну за другой мокрые книги. И он, и Клык старательно отводят друг от друга глаза.

— Дилан, неси лампу, — командует Джеб, проверяя крепление прицепа. Дилан бежит с лампой и кладет ее на почерневшее кресло. — На свалке сказали, что они все принимают.

— Так-таки и все? — кричу я им вниз. — А как насчет никчемных мутантов и ненужных ученых? — Я, конечно, хамлю, но и Джеб, и Дилан пропускают мои подколки мимо ушей.

Они в нашей семье лишние. Они нам не нужны.

Хватаю куртку и выпрыгиваю в каньон.

41

Газ набирает полный рот воздуха. Щеки надуты, живот выпячен, руки прижаты к бокам.

— Круглая рыба-капля, — гадает Ангел.

Газзи отрицательно трясет головой.

— Вздувшаяся мозоль. — Игги тыкает его пальцем в щеку.

— Кныш? — выкрикивает Тотал.

Снова мимо.

— Сдаемся, — смеется Надж. — Кто ты?

Газ шумно выпускает воздух:

— Рисовое зерно в кипящей воде. Дураки. Я же сперва был маленький, а потом раздувался все больше и больше!

Дилан хохочет:

— Ни за что бы не догадался…

Его прерывает ворвавшийся в комнату высокий резкий свист. Дымящийся на полу шар взорвался, едва ребята его заметили.

Взрыв несильный — просто световая вспышка, но комнату сразу затопило удушливым тошнотворным розовым дымом. Вся стая зашлась диким кашлем, чуть не до рвоты.

В следующую минуту сверху с крыши донесся страшный грохот.

— Ребя! Врассыпную! — успел крикнуть Газзи, и стая метнулась по углам.

Ангел показала Дилану, чтобы он прижался спиной к стене.

— Господи, да что же там такое? — стонет Надж, кашляя в рукав.

Газовая атака совершенно вывела крылатых из строя. А теперь еще потолок над ними треснул с оглушительным хрустом, и показавшаяся в пробоине невообразимых размеров волосатая лапища с желтыми длиннющими загнутыми когтями одним движением содрала потолочную панель.

— Мама дорогая! — выдохнула в ужасе Надж. — Никак ирейзер?

— Прыгаем наружу, — командует Ангел.

Драться всегда лучше снаружи, чем внутри. К тому же на воздухе можно будет очухаться от отравляющих газов. Но едва ребята рванулись к дверям и окнам, там выросли огромные, страшные и слишком хорошо им знакомые туши ирейзеров.

Кошмар прошлого начался сызнова.

— Настало время нам птичками поживиться! — осклабился один из ирейзеров под оглушительное ржание всей банды. Сколько раз стая уже слышала этот дикий гогот и видела эти волчьи клыки и маленькие злобные глаза, горящие жадным, хищным огнем.

Ирейзеров было штук десять. И каждый — чуть не в две сотни пудов весом.

Собаки сразу кинулись в бой. Акела первой пролила вражью кровь: вцепилась одному волчине в щиколотку и, прежде чем он ее с себя стряхнул, до кости разодрала ему ногу. Тотал взвился в воздух. Злобно оскалившись, он стрелой носился от одного ирейзера к другому, щелкал зубами и то одного тяпнул, то другого. То клок шерсти выдрал, то до мяса шкуру прокусил.

Ирейзеры опешили, а стая, воспользовавшись отсрочкой, собралась с силами. Едва крылатые оклемались от удушья, взыграл боевой инстинкт, и ребята бросились в атаку.

— Эти так же смердят, как и предыдущие, — орет Газзи. Он уже на славу поработал кулаками, но его, похоже, вот-вот вывернет от вони ирейзеров.

— Ну теперь-то я им задам! — звенит злобой голос Игги.

Ангел поворачивается и видит, как у него из носа брызнула струя крови. Но ей и самой не до размышлений — на нее уже накинулся здоровенный ирейзер. Она взвизгивает, юркнув между его ног, уворачивается, хватает обеими руками лампу и с размаху опускает ее ему на голову.

Дилана по-прежнему не отпускает кашель, но его кулаки мелькают со скоростью света, и он беспощадно молотит ирейзера. Волчина уже сложился пополам, пытаясь заслониться от ударов. Куда там! Видать, новенький хорошо запрограммирован драться до победного.

Боевого опыта у стаи хоть отбавляй. Но газовая атака даром им не прошла — они начинают выдыхаться. Силы у них на исходе.

Один из громил схватил Надж. Она отчаянно вопит и брыкается изо всех сил. Но на помощь ирейзеру подскакивает второй головорез и впивается в ее крылья.

Секунда — и он их оторвет!

42

Солнце греет мне плечи, волосы за спиной струятся по ветру. Вокруг тишина. Я лечу и блаженствую. Внизу змеятся реки сквозь каньоны, скалы, обдуваемые тысячелетними ветрами, и моя крошечная тень, едва различимая на голой земле.

И еще одна четкая черная тень, все ближе и ближе, следует за мной по пятам. Вот она уже надо мной.

Набираю полные легкие воздуха, складываю крылья, принимаю вертикальное положение и выкидываю вверх крепко сжатый кулак. Отлично сработано, а главное вовремя. Он приходится ровно в физиономию моего преследователя.

Слышу свистящее дыхание, чувствую треснувшую от удара кожу, ныряю вниз, делаю кувырок через голову и захожу на атаку снизу.

— Ты что, спятила? — кричит мне Клык, растирая скулу под правым глазом.

— Клык! — Выравниваю положение тела и подлетаю к нему вплотную, на расстоянии вытянутого крыла. — Прости! Прости меня! Я случайно. Я не знала, что это ты. Ты зачем за мной следишь?

— Кому еще-то быть? — Голос у него сердитый, и он не отрывает руки от лица.

— Да кому хочешь. Может, ирейзер, может, флайбой или…

— Нет больше никаких ирейзеров. — Он удивленно на меня смотрит. — Их на покой отправили. Забыла, что ли. И не думаю, что флайбои где-нибудь еще остались. От них уже тыщу лет ни слуху, ни духу. Кто еще за тобой полетит, кроме кого-то из наших?

Мы оба одновременно вспоминаем про Дилана.

— Я же сказала, прости… Я от неожиданности.

Скула у него красная и уже распухает. Вот красота-то завтра будет!

— Смотри, там внизу дерево. Давай сядем посидим немного, — предлагает Клык.

На самом обрыве скалы несколько молодых сосенок. И одна высоченная, старая и раскидистая. Минута — и мы, резко сбросив скорость, опускаемся в развилку ее толстых ветвей.

— А ты прости меня за вчерашнее. — Клык прислоняется спиной к мощному ровному стволу. — Дилан меня вчера совсем достал. Не надо было так заводиться. Ну и, понимаешь, в запале я все проворонил. Даже что дом горит, не заметил. — Он криво усмехается.

— Да ладно, с домом все в порядке. Только диван сгорел. Это Газ с Игги новую взрывчатку изобретали. Вот искра и упала. А так все ничего…

Клык покачал головой, вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза. У меня опять побежали по спине мурашки, и мне опять захотелось прижаться к нему и забыть обо всем на свете. Но что-то все-таки изменилось, что-то внутри меня стало иным.

Не пойму почему, но передо мной вдруг встает лицо Дилана. И теперь их как будто со мной рядом двое: Клык и Дилан. Ночь и день. Лицо Дилана открытое и ясное. Он точно вот-вот задаст вопросы, начнет обсуждать и разговаривать. А Клык похож на самую интересную на свете загадку: он закрыт, полон тайн и непонятной внутренней силы.

— Джеб говорит, стая на нас жалуется, — говорю я ему.

Свежий, благоухающий сосновой смолой ветер треплет мне волосы, и я заправляю их за уши.

— Ничего. Мы все привыкаем к… переменам. — Он потянулся ко мне, взял прядь волос, и пальцы у него тут же запутались в колтунах. — Какие у тебя волосы красивые, особенно на солнце, смотри, кажется, они коричневые, а сколько в них рыжих и золотых проблесков…

Но мне не до цвета моих кудрей.

— Нет, все-таки нам надо подумать…

— И думать нечего, — шепчет Клык и наклоняет голову. Я даже вздохнуть не успела, как к моим губам прижались его теплые, мягкие губы. Он обхватывает меня руками и прижимает к себе.

Мне знакома каждая его черточка, и я снова замечаю, как вздувается его скула. Мне даже смотреть на него не надо. Коснись я его — сразу узнаю. Ведь мы всегда были вместе. Буквально всегда, всю мою жизнь. Он всегда был моим лучшим другом, моим первым помощником. Я даже не заметила, как наши чувства поменялись. И все, что я знаю, это то, что лучше, чем он, для меня никого нет.

Он все теснее и теснее притягивает меня к себе, пока мы не сливаемся друг с другом. Не помню, как долго мы там в ветвях сосны с ним шептались и целовались. Наконец у меня заурчало в животе, и, расхохотавшись, мы оторвались друг от друга.

— Ладно, мне пора в магазин, — говорю я с таким чувством, что в моем мире все снова встало на места и все печали ушли в прошлое. — Полетишь со мной?

Клык кивает, но только мы приготовились взлетать, небо наполнилось низким гудением, точно где-то рядом пчелиный рой возвращается в улей. Выглядываем из-под веток. Нет, не пчелы, — где-то высоко-высоко в небе, там, куда даже мы обычно не залетаем, четыре черных вертолета. Мы еще кое-как заметили, а нормальному человеческому глазу их вовсе не различить.

Но нам с Клыком ясно: это вертушки, и они движутся к нашему дому.

Не сговариваясь срываемся с ветки и раскрываем крылья у самого дна каньона.

Время возвращаться с небес на землю.

43

Дилан еще и девяти месяцев на свете не прожил и многого о стае не знает. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: крылья у ребят — самое уязвимое место.

А Надж ирейзеры их вот-вот переломят и потом швырнут ее из окна в ущелье.

— Не смей! — кричит Дилан, бросаясь на ирейзера.

Осклабившись, громила выставляет вверх ногу и ударом кованого сапога в грудь с размаху размазывает Дилана по стенке.

Газ в пылу боя выскользнул в кухню в надежде схватить один из остро наточенных ножей Игги. Но там среди грязных кастрюль и тарелок сам черт ногу сломит — ничего впопыхах не найдешь. Газман хватает что под руку попало и стремглав несется обратно в гостиную на воняющее газом и ирейзерами поле боя, где Надж все еще болтается в лапах ирейзера. Рот ее зажат волосатой волчьей лапой, страшные когти впились в щеку. Газ нажимает кнопку своего оружия и приставляет его к спине насильника.

— В атаку пошли кухонные приборы! Ура! — орет он охрипшим голосом.

Завертевшиеся лопасти миксера вбуравливаются в грязную жирную шкуру ирейзера. Газман жмет на третью скорость и дергает миксер на себя. Вместе с клоками шерсти.

Волчина взвыл и крутанулся в сторону нового противника. Но хватка его ослабла, и Надж, дернувшись посильнее, высвобождает одну руку. Откачнувшись назад и сразу всем телом подавшись вперед, она метко всаживает кулаком в солнечное сплетение второму схватившему ее ирейзеру. Скорчившись, он тоже разжимает когти. Надж соскальзывает вниз на пол, мгновенно хватает его за щиколотки и что есть мочи дергает их на себя. Тут же, обнажив клыки и грозно рыча, на ирейзера кидается Акела. Он теряет равновесие и летит в окно на самое дно каньона.

Газ вовсю орудует миксером, вырывая все новые и новые клочья шерсти из шкуры. Ирейзер воет от боли, пытаясь отпихнуть миксер. Но шерсть намертво запуталась в лопастях, и отодрать миксер можно только полностью спустив с него шкуру.

Носу Игги здорово досталось. Но его сверхчувствительные рецепторы все равно страдают от страшной вони грязных бандитов. Хотя, с другой стороны, так легче целить: откуда несет, туда и бей. Он размахнулся и метнул что-то, сверкнувшее сталью, в извивающегося под лопастями миксера волчину. Лезвие кухонного комбайна, пробив шкуру, впиявилось в спину.

— Пора тебе, серый, проветриться! — хрипит Газзи, хватая врага за ноги.

— Давай, подыши воздухом, — кашляет Надж, подпихивая вместе с Газом брыкающиеся в окне ноги.

— Пока! — кричат они в один голос вдогонку кубарем летящей вниз туше.

Жить становится легче. Теперь стая, Акела, Тотал и Дилан — двое на одного — вполне в состоянии совладать с оставшимися бандитами. Десять минут — и они умудряются грохнуть, ухнуть, сбросить и всеми правдами и неправдами вытряхнуть на дно ущелья всех до единого непрошеных гостей.

Вдруг наступившую зловещую тишину нарушает только свистящее дыхание и редкие покашливания.

Ангел выскакивает на веранду и взмывает в воздух, проверить, не грозит ли еще откуда-нибудь какая-либо опасность.

— Включите все вентиляторы, — стонет Дилан, перегнувшись через подоконник. Он без остановки молотил ирейзеров с той самой секунды, как они ворвались в дом. Но теперь его отчаянно рвет, прямо наизнанку выворачивает.

Ангел возвращается, растирая на руках здоровенные черные синяки:

— Похоже, мы всех прикончили. Больше никого. Рапортуйте.

Она расхаживает по комнате, оценивая ущерб от побоища. Только вчера после пожара Макс вот так же ходила от стенки к стенке. Ангел хорошо запомнила, какое у Макс тогда было лицо.

— Хорошенькое мы здесь побоище устроили, — удовлетворенно подытоживает Газзи.

— Разбитый нос и красная кровь, — нажимает на цветовую сторону вопроса Игги.

Слегка отдышавшись, Дилан обследует глубокие кровавые борозды на плече.

— Со мной полный порядок. Давайте лучше Надж проверим.

Надж сидит на полу, неловко вывернувшись и стараясь через плечо заглянуть себе за спину:

— Я не уверена, но, по-моему, у меня что-то с одним крылом неладно. Как вы думаете, можно крыло вывихнуть?

— А я защемила мизинец. — Ангел, скрипнув зубами, дернула мизинец и вправила его на место.

Акела тяжело дышит. Они с Тоталом коснулись друг друга носами.

— С нами все в норме, — докладывает Тотал. — От мерзкого вкуса ирейзера в пасти сто лет не избавишься.

Ангел поднимает руку:

— Тихо! Похоже, новые гости.

Все замерли, прислушиваясь к звукам снаружи.

Приземлившиеся Макс и Клык перепрыгивают на веранде через осколки стекла и оставшиеся после побоища дебри. С округлившимися от испуга глазами Макс врывается в комнату. Клык за ней.

— Добро пожаловать. Рады вас видеть, — язвит Ангел сладким голосом.

Пропустив мимо ушей ее приветствие, Клык интересуется:

— Газзи, браток, это ты, что ли, всякой дряни наелся?

— Не. Это газовая бомба. Даже мне весь дом такой вонищей не наполнить.

44

— Что у вас тут стряслось? — Мне в глаза бросается окровавленный нос Игги и перекошенное от боли лицо Надж.

— Ирейзеры, — гневно рявкает Игги. — Ирейзеры, вот что у нас здесь стряслось. Но что мы все про нас да про нас. Ваша-то прогулочка как?

— Мы услышали вертолеты и сразу вернулись. — Я никак не могу поверить, что я не ослышалась и что он действительно говорит про ирейзеров.

— Какая разница. — Игги сердито тряхнул головой. — Главное, чтобы тебе и Клыку все было в кайф. А на нас наплевать, живы мы или сдохли. Это дело десятое.

— Эй! — раздается снизу голос Джеба. — Спустите мне лестницу!

Он только что вернулся со свалки и ошарашенно уставился на стаю и на новый погром в гостиной. Сценка — хоть на плакат рекламы страховки домашнего имущества. Которой — я имею в виду, страховки — у нас, конечно, нет.

— Атака ирейзеров, — говорю я ему. — Пока я в магазин летала.

Джеб нахмурился:

— Вы уверены, что это были ирейзеры? Может, роботы?

— Нет, стопроцентно ирейзеры, — уверенно подтверждает Газман. — Ты сам-то нюхни — до сих пор ими воняет.

— Смотрите, что я во дворе нашел. — Он бросил на пол матерчатую сумку. — Может, она что-нибудь объяснит.

Мы все притихли. Джеб опускается на корточки и вытряхивает из сумки содержимое: черные маски, прозрачные склянки с какой-то жидкостью, сернокислый натрий в коробочках и черные пластиковые мешки для покойников.

— Мешки — это для нас, — комментирует Газман. — Кажись, нас хотели отравить газом.

— Ирейзеры таких вещей не используют, — замечает Джеб. — Они только грубой силой действуют. Думаю, здесь кто-то еще побывал.

— Но разве не всех ирейзеров ликвидировали? — спрашиваю я Джеба. Кто-кто, а он про человеко-волков все знать должен.

Джеб медленно кивает:

— Все первое поколение и четыре следующих… на покой отправили. Но, может быть, когда школу распустили и генетики, те, что в живых остались, кто куда разъехались, пара-тройка из них свою лавочку где-то на новом месте открыла?

— А где теперь ирейзеры? Вы знаете? — как бы между делом спокойно интересуется Клык у ребят.

— Мы их в каньон сбросили, в окна, — говорит Ангел, растирая руки.

— Молодцы, правильно, — одобряю я и стараюсь улыбнуться. — Только они там теперь вонять будут, пока стервятники их кости добела не обглодают.

Клык выскочил на веранду, вспрыгнул на перила и соскользнул вниз посмотреть на останки. А я краем глаза заметила восхищение на лице у Дилана. Интересно, как он с ирейзерами сражался?

— Ну что, Дилан, как тебе боевое крещение?

— Он молодец. — Тотал будто читает мои мысли. — Дилан — боец хоть куда. Не какой-нибудь там ручной миксер, а настоящий первоклассный Квизинарт. — Тотал у нас известный гастроном, но мне его сравнения — совершенно мимо.

Дилан пожимает плечами, мол, ничего я такого особенного не делал. Но на плече у него зияют рваные раны. И рубаха вся разодрана в клочья.

— Хммм… Не пора ли на раны твои посмотреть? — Голос у меня звучит чересчур озабоченно. Гораздо озабоченнее, чем мне бы того хотелось. Видно, опять мой материнский инстинкт сработал. Пора наконец от него избавляться.

— Не беспокойся, Макс, на мне все в мгновение ока заживет, — говорит Дилан, снимая рубашку, чтоб посмотреть на раны, и я стараюсь отвести глаза от мускулистого торса. Но его исполосованное плечо не дает мне покоя. Раны — в палец глубиной, а он даже бровью не поведет.

— Джеб! Сделай же что-нибудь наконец! У тебя ведь медицинское образование.

— Макс, я же сказал, что ничего страшного. Я сам справлюсь. — Дилан спокойно стянул рваные концы раны и сжал их вместе.

Вы наверняка помните, что у всех нас в стае раны заживают быстрее, чем у обычных людей. Но то, что на наших глазах проделал Дилан, ни одному из моих крылатых даже в голову не пришло бы попробовать. Он повернул голову к изувеченному плечу и плюнул прямо на раны.

— Бее, — скривилась от отвращения Надж. Но мне глаз не оторвать. От восхищения и от ужаса.

— Меня этому фокусу профессор Гюнтер-Хаген научил, — говорит Дилан, и его рана мгновенно бесследно исчезает. Ее как и не бывало.

45

Времени расспрашивать Дилана об экспериментах над ним профессора Г-Х у меня нет, потому что в этот самый момент Клык приземляется на веранду и входит в гостиную:

— Там ничего нет.

— Как нет? — ошеломленно переспрашивает Надж.

— Так, нет. Несколько кровавых пятен, клочки шерсти, миксер Игги. И все, — поясняет Клык. — Никаких останков.

— Значит, их подобрали те, кто их послал, — предполагает Тотал. — Чтоб мусора не оставлять.

— Кстати, Газ, что ты с моим миксером сделал? — начал было Игги.

— Газ, при чем тут миксер? — Я вопросительно поднимаю брови.

— Что-что? Я его приспособил к обстоятельствам. — Газзи, набычившись, скрещивает на груди руки.

— Так-так… — Я начинаю мерить шагами комнату. — Значит, что получается? Во-первых, ирейзеры вернулись. Во-вторых, кто-то подобрал то, что от них осталось. В-третьих, как они здесь оказались, никто не видел. Неизвестно, связаны ли со всем этим вертолеты. — Я задумчиво потираю себе подбородок, стараясь сложить вместе куски этого пазла.

— Рад, что тебя наконец все это так заботит, — перебивает мои мысли Игги.

— Что ты хочешь этим сказать? — Выпрямившись, я встаю перед ним руки в боки.

— А что скрывать!? Думаешь, я тебе все в глаза не скажу? Когда вы были нужны, ни тебя, ни Клыка здесь и в помине не было. Вы вдвоем где-то прохлаждались. Потому что — давайте уж посмотрим правде в лицо — вас только ваша ЛЮБОВЬ и заботит. А на нас вам наплевать с высокого дерева.

— Что ты мелешь? Это случайность! С таким же успехом я могла улететь с Надж. Или тебя с Клыком послать. Совершенно не значит, что все это случилось оттого, что нас с Клыком здесь не было.

— Если только никто не следит за домом и не ждет, пока двух лучших бойцов дома не окажется, — вступает Ангел.

Какая страшная мысль. И очень даже правдоподобная. Слова Ангела меня точно под дых ударили, и в голове сразу все помутилось.

— Чего там, — продолжает гнуть свое Игги, — мы все понимаем. Вы подростки. Сейчас весна. Мысли у вас только о птичках, пчелках и бабочках.

— Никто ни о каких бабочках не думает! — Я слышу, как голос Клыка звенит от гнева.

— Игги прав, — заявляет Ангел. — Мы вам больше не нужны. Вы только друг о друге печетесь. И мы только что убедились, как это опасно. Для нас.

Я так обалдела, что мне даже возразить ей нечего.

— Макс, настало время. — Ангел расставила ноги пошире и обвела взглядом стаю. — Ты, Макс, отлично это сама понимаешь. Настало время вам с Клыком отвалить от нас подальше.

46

— Отвалить подальше? — Стараюсь не обращать внимания на мой дрожащий голос. — Ты что, выхлопными газами Газзи надышалась? Ты о чем говоришь?

— Мы были единой стаей, — Ангел окинула меня ледяным взором, — а теперь у нас две стаи. Наша четверка и ваша парочка. Так что не лучше ли будет, если вы окончательно отделитесь. Создавайте себе свою стаю — на двоих.

— Послушай, подружка. — Я даю волю яду. — Я все еще здесь. Я изо дня в день тружусь на благо стаи. Так что не смей говорить мне…

— Чего говорить-то! — взорвалась Ангел. — У всех свои глаза есть. Все сами все видят. Ты, кроме Клыка, больше ни о ком не думаешь. Тебе все по фигу, только бы с ним уединиться. Вот и уединяйтесь! Навсегда!

— А кто день рождения устроил?! И, между прочим, для всех! Кто дом этот помог организовать? Тоже, между прочим, для всех!

Смотрю на стаю: кто заведен, кто не в себе, на ком от волнения лица нет. Дилан слегка нахмурился, но держит себя в руках. Не его ли это рук дело?

— Ангел! — Джеб выходит вперед. — Не горячись. Согласен, что, возможно, стае нужны перемены. Не лучше ли будет мне вернуться, и мы вместе, общими усили…

— Макс. — Тихим, спокойным голосом Ангел перебивает Джеба, будто он пустое место. — Я тебя люблю. И зла тебе не желаю. Но ты сама однажды сказала, что стая сильна настолько, насколько силен слабейший из нас. А на сегодняшний день стая из-за тебя ослабла. И продолжает слабеть. Потому что ни разум твой, ни сердце не с нами. Настало время тебе уйти. Настало время мне быть командиром.

— Тебе? — ошарашенно переспрашивает Джеб. Он, понятно, пропустил ее первые восемнадцать попыток захвата власти.

— Опять ты за свое! Могу я хоть раз отвернуться, чтоб не получить от тебя удар в спину?

Ангел побледнела, но стоит на своем:

— Макс, это все не вчера началось. Ты хочешь всего сразу. А так не бывает. Хватит рассуждать! Давайте проголосуем. Макс отваливает. Кто за, поднимите руки.

Я готова кричать и топать ногами, но сердце мое падает. Игги медленно поднимает руку. Кровь запеклась у него под носом, и лицо под глазами раскрашено здоровенными синяками.

Следом за ним голосует Надж. Моя Надж. Щеки у нее расцарапаны. Воротник рубашки густо забрызган кровью. Карие глаза полны слез. Она вот-вот разревется. Как сделать этот невозможный выбор? Но рука ее слабо ползет вверх. Надж голосует против меня.

Отведя глаза, Газзи поднимает руку. Костяшки его пальцев ободраны и вспухли. Остается Ангел. Само собой, она решительно вскидывает руку.

— Клык? — Я поворачиваюсь к нему. Он на меня не смотрит. Его испепеляющий взгляд устремлен на Дилана, который чуть заметно качает головой. Точно они ведут какой-то одним им понятный мужской разговор.

— Клык! Скажи им, что они хватили через край.

— Здесь все хватили через край. Включая тебя.

На мгновение я онемела. Получается, от меня отвернулся даже Клык. Это Дилан. Это его работа. Он наверняка в состоянии контролировать чужие мысли. Как Ангел. Не удивлюсь, если он выкидывает здесь над Клыком свои фокусы.

А почему бы и нет?

— Вы моя семья, — начинаю я. Голос у меня дрожит, и я замолкаю. Откашливаюсь и начинаю снова. — Помните, когда последний раз стая раскололась, я поклялась себе, что сделаю все, чтоб мы были вместе. Навсегда. Поклялась, что сделаю все, чего бы мне это ни стоило. Но, как бы я ни старалась, если «вместе» — значит, хотеть этого должны все. — Слезы сдавили мне горло. Макс, возьми себя в руки. Медленный вдох — медленный выдох. — Вы делаете ошибку. Большую ошибку.

В гостиной стоит оглушительная тишина.

— Но я не могу заставить вас хотеть, чтобы я осталась. — Я закрыла глаза. Вот открою их — и все изменится, все снова встанет на свои места… Или… Или войдет какой-нибудь незнакомец и выколет мне глаза — избавит от той ужасной картины, которая стоит сейчас передо мной.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я ушла?

Губы у Надж мелко дрожат. Облегчения ни у кого на лице не написано. Но и решения своего они не меняют.

На Клыка я просто смотреть на могу. Если бы и он поднял руку, я бы тут же бросилась в каньон, не раскрывая крыльев. Даже нарочно бы их поплотнее к спине прижала.

— Ладно. — Я киваю и проглатываю ком, застрявший в горле. — Тогда пока.

Разворачиваюсь, выскакиваю через разбитые двери, пружиню на перилах и взмываю в небо. Никогда еще не было оно таким широким и таким бездонным.

Книга третья

Дела голливудские…

47

От горя, боли и потоков слез я совсем ослепла. Даже не вижу, куда лечу.

Горло раздирает дикий вопль: «Боооожееезааачтооомнееетааакоооееенесчааастьеее!» Ветер рвет крик у меня из груди, и наконец я захлебываюсь рыданиями.

На экстреме мне сделать три тысячи миль в час — плевое дело. Так что через полчаса я пересекаю границу соседнего штата. Вокруг чуждая мне Юта. Сбавляю скорость и опускаюсь на вершину одинокого дерева. Надо передохнуть. Надо остановить мою новую жизнь хоть на час, чтобы как следует оплакать жизнь прошлую. Дать волю слезам, поплакать о ней горько-горько, как плачут дети. Меня попеременно охватывают то ярость, то боль, то горечь изгнанника, то какое-то непонятное чувство, которое больше всего похоже на нестерпимую потребность в… мороженом.

И вдруг… По небу несется нестерпимо знакомая черная тень. И движется прямо на меня. Он что, последнее «прости» мне хочет сказать?

Боже! Боже! Сделай так, чтоб он не слышал моих воплей. Эмоции и без того зашкаливают. Не хватало еще больше нюни распустить.

— Эй! Поосторожнее нельзя? — хриплю я, когда он садится на соседнюю ветку, сильно качнув дерево. Быстро вытираю лицо рукавом. Я наверняка на черта похожа: нос, поди, распух, глаза красные.

— Ба! Какая встреча! — Его губы кривятся едва заметной неотразимой усмешкой, и я готова сызнова удариться в слезы.

Видно, в глазах у меня полно вопросов, потому что Клык с места в карьер докладывает:

— Не беспокойся. Все под контролем. Джеб хочет снова взять стаю под опеку. Вот я и решил, пусть они с Ангелом сами разбираются.

Скажите, что я храбрая, что храбрее меня нет на свете. Я сама вам об этом сотни раз говорила. Но самой себе доказать это куда как труднее. А ну, Макс, бери себя в руки.

— Ты возвращаться к ним собираешься?

— Не. — Он откидывает упавшие мне на лицо волосы. — Я лучше с тобой.

Лицо у меня загорелось надеждой, и скрыть ее я даже не пытаюсь.

— Ты же знаешь, что я про нас с тобой думаю. — И он, держась за ветку, наклоняется ко мне и целует в губы.

Мне кажется, что нас закружил ветер. Клык выбрал меня. Он здесь, со мной. А вдвоем с ним — и горе не беда. То есть, конечно, беда, но хоть не такая ужасная.

— Ну, и что нам теперь делать? — Мы в конце концов оторвались друг от друга, и я, затаив дыхание, жду его ответа. Доселе я всегда была лидером. Куда лететь, где и что делать — все это были мои решения. Но оказывается, гораздо проще спросить Клыка. Пусть теперь он решает.

— Я думаю… в Вегас. Давай в Лас-Вегас рванем.

— В Лас-Вегас? — тупо переспрашиваю я его. — Что мы там забыли?

— А чего? — Он ведет пальцем у меня по щеке, точно чертит след еще не просохшей слезы. — Недалеко, с толпой сольемся в два счета — там психов и уродов полно. Никто нас не заметит. И развлечений всяких куча.

Я улыбнулась и впервые за много часов вздохнула с облегчением:

— Вот и отлично. Давай в Лас-Вегас!

48

— Вы сохранили копию снятой информации? — Закончив просматривать записи, сделанные лаборанткой, прикрепленной к восьмой секции, начальник информационного отдела наклонился и посмотрел на экран. — Данные Объекта двадцать два выходят за пределы нормы. Его программа таких показателей не предусматривает. Давайте-ка хорошенько посмотрим на изображения.

Лаборантка быстро защелкала мышкой, и на экране замелькали неподвижные картинки. Пустая гостиная с одиноко горящей лампой сменилась кухней в полном беспорядке. Повсюду грязные тарелки, кастрюли, стаканы. Коробки с едой, которые никто не потрудился убрать в холодильник. Следующая картинка — длинный коридор с окнами по одной стене. Потом спальня.

— Это Объект двадцать два. Он спит в постели Объекта номер один, — поясняет лаборантка. — Объект номер один отсутствует. Объект двадцать два весь день тренировал крылья. Но ночью спит плохо. Сон неглубокий, прерывистый. Возможно, его циркадные ритмы[17] еще плохо отлажены. Судя по его физиологическим показателям, он или беспокоен, или несчастен.

— Возможно. Главный предмет его внимания отсутствует.

— Тогда понятно. Прежде чем лечь спать, он ходил по комнате, все в комнате перетрогал. Даже нюхал.

— Он перерабатывает информацию. Это хорошо. Но в ваших записях отмечено, что он не сделал попытки последовать за Объектом номер один. Вы можете это подтвердить стопроцентно?

— Его летные навыки непрерывно улучшаются. Но в настоящий момент на длинные перелеты он пока не способен.

— Это не имеет значения, — пренебрежительно перебивает ее начальник. — В его программе заложен императив следования за Объектом номер один. Он должен был использовать любые возможные средства. — Не исключено, что это только небольшое отклонение от нормы. — Он бросил заметки на стол. — А может быть, серьезный сбой программы. Держите эту сферу его показателей под особым наблюдением.

И начальник, резко крутанувшись на каблуках, стремительно выходит из лаборатории.

Лаборантка кусает губы. Как бы ни хорошо начальство разбиралось в деталях творческого и научного процесса, вечно оно забывает, что объекты — это не роботы.

Никаких сбоев программы она не видит. Душу-то не запрограммируешь.

49

Мы с Клыком продираемся сквозь уличную толпу, и я с энтузиазмом облизываю трубочку с итальянским спумони.[18] Для тех из вас, кто не бывал в Лас-Вегасе, объясняю: это странное место. Смесь Диснейленда и сомнительного типа американской трущобы. Только с морем спиртного, и все в клубах табачного дыма. Этакие аттракционы для взрослых.

— Я до смерти хочу в казино, — признаюсь я Клыку. — Пошли, а?

— Сначала придется еще три дня рождения устроить. Несовершеннолетним вход воспрещен.

Я удивленно поворачиваюсь:

— И когда это нас останавливало? Они просто боятся, что сумасшедшие дети профукают все родительские денежки. А мы, во-первых, не сумасшедшие, а во-вторых, денежки у нас не родительские, а собственным непосильным трудом заработанные. С риском для жизни, на КППБешных авиашоу.

— Денежки, между прочим, уже на исходе. Ты что, хочешь последние спустить?

— Чо ты нудишь, как взрослый. Это мы только в стае взрослые. А здесь мы в отпуске. Давай в казино!

Я оглядываю поразительно пошлый пейзаж.

— Вон, тогда пошли туда, — отваживается наконец Клык и машет рукой в сторону здания в форме… коня. Ни одна шкала архитектурных излишеств его явно не выдержит. Над входом красуется неоновая вывеска: «Троянский конь».

Внезапно меня одолевают сомнения:

— Троянский конь? Сдается мне, это скульптура, набитая вражескими солдатами. По истории, вроде?

— Не знаю. Я, видать, в домашней школе Максимум Райд прогулял эту тему. — Клык берет меня за руку. — Давай-давай. Раз решили, нечего теперь на попятный идти.

Входим внутрь. Уверенно шагаем по такому пестрому ковру, что под ноги посмотришь — голова сразу кружится. Барбиобразные тетки расхаживают с подносами спиртного — нарочно, поди, народ подпаивают, чтоб с пьяных глаз денег больше потратили. Но мне и без всякого алкоголя здесь через две минуты нездоровый азарт в голову ударил.

Клык наклоняется к моему уху и шепчет:

— Только не психуй, но здесь в потолке через каждые полметра камеры понатыканы.

Была бы я в здравом уме и трезвой памяти, у меня бы от такой информации сразу паранойя взыграла. А тут — ничего.

— А вот там, смотри, обломы в черных костюмах, как ястребы, за всеми следят. Но ты не бойся, они только жуликов выслеживают.

— Ну, если только жуликов, — я хихикнула, — тогда нам не страшно.

Никто никогда никому в стае наших лет не даст. Не зря мы чудо ускоренной генетической эволюции — все выглядим старше своего возраста. Но мне все равно странно, что нас с Клыком никто отсюда немедленно пинком под зад не шуганул. Похоже, деньги здесь главнее закона.

Мы разменяли себе изрядную кучку четвертаков и припарковались у игрового автомата «Остров сокровищ». Опускаю четвертак в щель для монет и тяну на себя ручку. Колесики стремительно завертелись и, наконец остановившись, выкинули вишню, гантели и цифру семь.

Зрачки у меня сузились, и я толкнула в щель новый четвертак.

Снова по нулям.

Я разозлилась:

— Этот чертов автомат-хапуга меня обирает! — рявкнула я Клыку. — Я щa ему отомщу. Клык, вставай за соседний аппарат. Держи. — И я отсыпала ему в пластиковое ведерко половину моих монет.

Дальше все замелькало, как в автомобильных гонках. Честно говорю, от круговерти этих картинок крыша в пять минут съедет. Опять-таки, уверена, это нарочно так сделано. Но минут пятнадцать я все-таки продержалась. А дальше и у меня рассудок помутился.

Потому что вместо вишен, полосок и цифр мне выскочила карикатурная волчья рожа.

И еще одна.

И еще.

Джекпот?[19]

— Джекпот, Макс! — раздается у меня за спиной голос профессора Гюнтер-Хагена.

50

Я крутанулась на сто восемьдесят — никаких психованных ученых.

— Джекпот, Макс! Джекпот! — Это истерически хихикает Клык.

Если вы случайно запамятовали, напомню, что Клык вообще никогда не хихикает. Тем более истерически.

Так что на секунду вся эта картинка кажется мне продолжением одного из моих недавних снов, из тех, особенно странных. Клык схватил меня за плечи и хорошенько тряхонул:

— Макс, а ну-ка проверь.

Внезапно до моего сознания доходит звон монет, сыпящихся из автомата Клыка. Зато сам Клык теперь превращается в безумного маньяка, лихорадочно сгребающего монеты сначала в свой ковш, а потом в мой.

— Тащи еще ведра! Быстро! — командует он, и я хватаю по соседству два оставленных без надзора ковшика.

Пока Клык управляется с наличными, сканирую окрестности на все триста шестьдесят. Меня прошибает холодный пот. Интересно, какие зафиксированы негативные побочные явления джекпота? Например, всеобщее внимание. И в нашем случае оно совершенно не означает ни поздравлений, ни дружеских похлопываний по плечу. Скорее: «А кто вы, собственно, такие?» «Как вы тут оказались?» «А лет-то вам сколько? Поди, еще восемнадцати нету».

Гляжу на приближающиеся фигуры и вижу войска, высыпающие из троянского коня и насмерть топчущие противника.

— Клык! Делаем ноги! Живо! — командую я безошибочно узнаваемым командирским не-рассуждай-не-вздумай-со-мной-спорить голосом.

Схватив все четыре переполненных до краев ведра, мы, двое азартных идиотов, вскочили в лифт, который спускает нас вниз по ноге коня обратно на грешную землю.

— Клык, напомни мне никогда больше не соваться в место под названием «Троянский Конь».

— Ты что. Нам же здесь такая пруха привалила, — возражает Клык.

— Сомневаюсь, — говорю я. И ровно в этот момент стеклянная дверь открывается и полотняный профессор Г-Х приветственно тянет к нам руки.

51

Вы, конечно, скажете, что у меня тут же колени полусогнуты, кулаки сжаты — полная боевая готовность. Или, думаете, я как ни в чем не бывало прохожу мимо, точно в глаза его прежде никогда не видела?

Правильно! Ни то ни другое. Наоборот, я дернулась и рассыпала ведро монет — долларов двести, если не больше. В результате Клык больше озабочен потерей, чем надвигающейся опасностью.

— Макс, Клык! Приветствую вас! — расплылся в улыбке доктор Гюнтер-Хаген, глядя, как Клык ерзает на карачках по полу и собирает нашу добычу. — Вот не ожидал вас здесь увидеть! Кто бы мог подумать, что в вас сидит ген азартной игры.

— Не сидит, — буркнула я. — Клык, оставь деньги тому, кому они нужнее. — Во мне опять проснулась Мать Тереза. Правда, второе ведро я крепко прижимаю к груди.

Выхожу из лифта и щурюсь от яркого света.

— А сам-то ты что здесь делаешь? — Отсутствие манер и пренебрежение к условностям — вещь порой крайне полезная. Можно взять — и в лоб, что думаешь, брякнуть и со всякими политесами не суетиться.

Брови у Полотняного ползут вверх:

— Я? На профессиональной конференции. Здесь неподалеку, на одном из ближних курортов устроена. А вы тут какими судьбами? И где остальная стая?

— Стая-то? В Рипли.[20] А ты, значит, увидел нас и решил поздороваться?

— Конечно! Я так рад встрече! — любезничает профессор Кошмарик. — А Дилан с вами? Как у него дела? Прогрессирует?

— Еще как, — заливаю я. — Мы его вон там, за карточным столом оставили. Пусть парнишка развлечется. — И я показываю рукой наверх и на кнопки лифта. — Уверена, он как тебя увидит — сразу от радости обалдеет.

— Макс, нам пора. — Клык тянет меня за рукав.

— Куда же вы? Подождите! Я так счастлив вас снова видеть. К тому же я с удовольствием повторю свое старое предложение о сотрудничестве. А кстати, Макс, ты получила мое письмо о новых возможностях для Игги? Согласись, у тебя есть восхитительный шанс подарить ему зрение. И всего-то в обмен за твое небольшое содействие в моей работе. Ты окажешь мне совершенно неоценимую помощь. Потому что ты… — настоящее чудо. Совершенное чудо.

Так-таки уж и чудо. Меня чудом уже сто лет никто не называл.

— Ты что же это, негодяй, планируешь превратить Макс в одну из своих ОШИБОК? — спрашивает Клык с каменным лицом, не предвещающим профессору ничего хорошего.

Г-Х оглядывается, точно до него вдруг доходит, что мы стоим на самом людном пятачке Лас-Вегаса, и боком движется к уединенной скамейке подальше от сияющих огней вестибюля.

— Поймите же вы! Надвигается апокалипсис! И ваша задача спасти мир. А знаете вы, что для этого надо сделать?

Не могу не согласиться, особой ясности у меня по этому вопросу не имеется. Но признаваться Кошмарику я в этом совершенно не собираюсь.

— Хочешь, что ли, отчекрыжить одно из моих крыльев и посмотреть, отрастет ли оно заново? Вряд ли это человечеству чем поможет.

Но Полотняного не остановить:

— Макс, клянусь тебе, никто ничего отрезать у тебя не собирается. Мои исследования помогут людям приспособиться к жизни в абсолютно иных условиях. По нашим оценкам, во всемирной катастрофе погибнет половина человечества. А я нашел способ, который позволит человечеству выжить. Благодаря мне человеческая раса не исчезнет с лица земли. Ты просто обязана мне помочь. — Голос у него дрожит умоляюще, а лицо — сама честность.

— Ты просто герой. Но я уже дала тебе мой ответ. Еще в Африке. Все. Разговор окончен, — отрезала я.

Он помолчал секунду, а потом продолжил:

— Я понимаю, что моя работа вполне может людей испугать. Большинство из них не в состоянии понять, что я делаю и чего хочу достичь. Но если ты будешь о ней рассказывать, если ты на своем примере покажешь, как замечательно и даже необходимо быть такой… такой другой, такой непохожей, многие поймут и оценят мои исследования.

Кем этот псих себя считает? Спасителем человечества? И в кого он хочет меня превратить? В живой говорящий летающий рекламный ролик?

— Ты мне очень пристойное занятие придумал. — Чувствую, как напряглись у Клыка мускулы. — И знаешь, что я тебе скажу, я, пожалуй, вступлю в твою безумную затею. Убедил.

Глаза у Кошмарика загорелись, а лицо озарила улыбка.

— Макс! Восхитительно! Чуде…

— За миллион долларов. — Коварству моему нет предела. Это я точно знаю.

— Моя дорогая… — Г-Х в изумлении смотрит на наши с Клыком ведра с монетами. — Но, по-моему, ты только что говорила, что вам не нужны деньги?

— Я сказала, что мы на деньги не играем. А тут тебе, профессор, не азартные игры, а бизнес. И я тебе всерьез говорю, миллион долларов — стартовая цена. А дальше я еще подумаю.

Вижу, как в голове у него закрутились шарики-ролики, и Г-Х медленно выговаривает:

— Хорошо. Я согласен на миллион долларов.

Ой, как же это я забыла, что он миллиардер, коллекционер и владелец десятка фармацевтических компаний.

— Я имею в виду, миллион долларов в день, — на ходу пересматриваю я центральный пункт контракта. Скажите, я отлично торгуюсь.

— Макс, это не шутки, — холодно отвечает Полотняный. — Подумай как следует. Ты мне сегодня уже наврала. Я знаю, что стаи с тобой нет. Я знаю, что Дилана с тобой нет. Хотя он-то как раз должен быть. — Клыка от этих слов явно передернуло. — Ты сознательно игнорируешь мои советы. Ты об этом пожалеешь. В моем распоряжении неисчислимые ресурсы. Если я захочу, я могу тебе быть очень полезен. И пока я еще на это готов. Но ведь могу и наоборот…

— Так я и знала. Негодяй ты и есть негодяй, пусть даже и ученый. Даже еще хуже от того, что ученый. Мне с тобой не по дороге.

И, отвернувшись от профессора Бога, мы с Клыком спокойно и уверенно пошли к выходу. До полудня еще далеко, а я уже заработала себе очередного смертельного врага.

Здорово у меня это получается.

52

— Ладно, теперь вот эту попробуй, — говорит Газман, протягивая Игги журнал «Хот Род»,[21] и проводит его пальцем по фотографии на обложке.

— В основном — красный. Я чувствую вот эту часть. Но дай я попробую, не прикасаясь. — Он концентрируется. — Мммм… классный. Кажись, обтекаемый. Но на «порш» не похоже. Подожди-ка, подожди. Низкий, очень низкий, но не «ламборгини». Как насчет… Можно я здесь слегка смухлюю… — Он снова дотрагивается до картинки. — Ладно, была не была. Это «бугатти»?[22]

Газзи подпрыгивает на месте:

— Не может быть! Как у тебя получилось?

— Эй, ребята, идите скорее сюда! — Дилан зовет стаю на веранду.

— Чего там такое? — Надж неохотно вытаскивает из ушей наушники. Она терпеть не может, когда ее отрывают от любимых передач, a программа «Что не носить» началась всего двадцать минут назад.

— Очередная атака ирейзеров, — лениво откликается Игги.

Ангел выскочила из темноты, готовая в случае надобности раздать указания.

— Могли бы дать мне дослушать передачу, — стонет Надж. — Вечно вы все испортите.

— Вы лучше посмотрите! — настаивает Дилан. — Небо-то сегодня какое. Красота!

— Скажешь тоже, «красота», — ощетинился Игги, но тут же смягчился. — Газ, иди посмотри. Я что-то от наших с тобой упражнений совсем приустал.

Один за другим крылатые отрываются от своих занятий и подгребают на веранду в мягкую ночную прохладу. Даже Игги долго в одиночестве не просидел. Дилан во весь рост вытянулся на дощатом полу. Лежит на спине и смотрит на звезды.

— Ложитесь рядом. Так лучше видно, и голову задирать не надо. — Никто почему-то не жалуется, что он всю веранду занял и «рядом» места им почти не осталось. — Как бы мне хотелось знать, что там такое происходит!

— Джеб нам про созвездия всегда рассказывал, — задумчиво откликается Ангел, — давным-давно…

— Созвездия? Это что такое?

— Ты, Дилан, наверное, с дуба рухнул. Тебе еще учиться и учиться, — не выдерживает Газзи. — Вот кому бы домашняя школа Макс пригодилась.

Дилан поперхнулся:

— Теперь об этом вспоминать поздновато.

— Для начала смотри, вон там Малая Медведица, — раздался голос Джеба. Никто не слышал, как он подошел к дверям гостиной. — Видите? Во-о-н там? Помните?

— Помню, я ее еще поварешкой называл, — ударился в воспоминания Газзи.

— А я и про Орион помню, — хвастается Надж. — Вон там пояс Ориона, по стрелке на два часа.

— Джеб, покажи нам все созвездия снова, — просит Ангел. Она опять похожа на ту давнишнюю невинную кудрявую девчушку, которая, казалось, уже навсегда исчезла. — Кассиопея, Андромеда, Рак. А то я забыла, где они все.

— А я вообще не пойму, о чем вы тут говорите, — произносит Дилан.

— Вот в этом, Дил, я с тобой полностью согласен. — Игги валяется на спине, задрав ноги на перила, и смотрит в небо незрячими глазами.

— Вон там метеор, видите? — чуть не подпрыгнул Дилан. — Смотрите, с зеленым хвостом. Вот это да! Он совсем близко. Неужели не видите?

Игги ткнул его в бок:

— Болван. Даже я знаю, что падающие звезды видно не больше секунды.

— О-о-о! — только и смогла вымолвить Ангел, глядя на огненный хвост, как молния разрезающий черное небо.

— Здорово! — кричит Надж. — Дилан, откуда ты знал, что она сейчас упадет?

— Не знаю. Я просто ее увидел. Не пойму, как это вы сразу не заметили? Ой! Вон еще одна! Почти над нами. — Дилан уверенно вытягивает руку чуть влево.

Все молчат. Наконец Игги нарушает молчание:

— Ага, скажи еще, летающая тарелка. Я тоже ее вижу.

Проходит еще несколько секунд, и черноту неба разрывает еще одна вспышка.

— Наверное, звездопад, — говорит Джеб. — Его еще метеорным потоком называют.

Дилан кивает:

— Вон, вон их сколько! Раз, два, три… Смотрите!

Джеб открывает дверь нараспашку, выходит на веранду и завороженно смотрит в небо.

— Раз… — считает он загорающиеся несколько секунд спустя звезды, — два, три.

Газзи присвистнул, а Ангел поворачивается к Дилану и тихим таким голосом спрашивает:

— Дилан, ты что, можешь в будущее заглянуть?

Он глубоко вздохнул.

— Не знаю… Я… Думаю, я просто очень хорошо вижу. — Он прищурился. — И должен сказать, Игги, что я действительно вижу летающую тарелку.

— Классно! А у тебя, Дил, для меня запасного глаза не найдется?

— Сейчас поищу, — смеется Дилан.

— Слушай, Дилан, — любопытствует Ангел. — А если ты так хорошо видишь, как же ты тогда ирейзеров не рассмотрел?

На этот вопрос у Дилана ответа нет.

53

— Их наверняка генетическим мутациям подвергли, — говорю я, бросая в рот очередную горсть воздушной кукурузы.

Мы в городе, который никогда не спит. И, хотя уже поздний вечер, мы, понятное дело, тоже не спим, а пошли на Сирк дю солей[23] и смотрим, как крошечные китаянки, завязывая себя в узел, крутят носком ноги тарелки, а головой перебрасывают друг другу блестящие мячи.

— Нормальному человеку такого не сделать, — соглашается со мной Клык. — То, что они вытворяют, противоречит человеческой природе.

— Значит, они мутанты, такие же выродки, как мы. А смотри-ка, какая у них работа здоровская. Выходит, и у нас есть надежда. — Не в силах оторвать глаз от циркачей, я нащупываю очередную порцию кукурузы.

Мы только что вернулись с Дня Зверят в отеле «ЭмДжиЭм Гранд»,[24] где двое очень симпатичных львят играли в огромной стеклянной клетке.

— Вот бы нам подмешали еще парочку львиных генов. Я бы не отказалась.

Клык застонал:

— Этого нам только не хватало. И так уже адская смесь получилась.

— Ну и что. Мы бы еще сильнее были. И… грациозней.

— Ты и так слишком сильная. И даже грациозная… иногда бываешь. Тебе что, лохматых ушей не хватает?

Я замолкаю. Но зрелище невообразимо гибких и ловких артистов наводит меня на мысль о том, что моя усовершенствованная биология далеко не предел совершенства.

— У них, наверное, два позвоночника, — шепчу я Клыку.

— Не жадничай. Ты и так хороша. Девяносто восемь к двум — самая подходящая тебе пропорция. А то подсадят тебе ген какого-нибудь морского льва. Или, еще того лучше, медведя. Стая станет тебя искать, а ты в спячку впадешь.

Я только что глотнула колы и, фыркнув с прирожденной мне грацией, окатила ею как минимум три передних ряда.

Макс!

Что? Господи, опять Голос! «Чо надо?»

Сматывайтесь отсюда! Срочно!

Без размышлений вскакиваю на ноги. Клык удивленно на меня смотрит, но, увидев мое лицо, стремительно поднимается с места. Беглое сканирование регистрирует двоих охранников, по одному у каждого выхода. Но мы их, вроде, не интересуем.

Куда теперь…

Макс, вверх!

Я спружинила, готовая подпрыгнуть и взмыть в воздух при первых признаках опасности. Поздно. Меня уже сцапали чьи-то здоровенные лапищи.

54

— Не пытайся сопротивляться, — гудит мне басом в ухо Русский супермен. Это он держит меня сзади стальной хваткой. Он все представление, как заводной, носился над зрителями на здоровенной резинке. Теперь он выдернул меня под самый купол цирка. Резину подтянули покороче, и мы висим на самом верху четырехсотфутового шатра.

Зрители внизу рукоплещут и вопят от зависти к девчонке, которой выпало счастье полетать с Русским суперменом. На нас направлены все прожекторы, народ беснуется и сходит с ума.

— Ты на кого работаешь? — рычу я, высчитывая свои шансы.

— Это для твоей же пользы, — отвечает мне Супермен. Это, как вы понимаете, ответ неправильный.

Пора сбросить маску нормального подростка. Поднимаю колено — чтобы посильнее размахнуться — и резким движением ноги назад вмазываю ему в коленную чашечку. Слышу глухой треск, сдавленный вопль, и объятия Супермена чуток ослабевают.

Но мне и «чуток» достаточно. Рывок локтями в стороны, лапищи пытаются меня заграбастать, но хватают воздух. Я камнем ухнула вниз. Публика в ужасе верещит. Девчонка вот-вот грохнется на арену.

Раскрываю крылья. Делаю мощный взмах и снова взмываю под купол. Бешеные аплодисменты, восторженные визги, оглушительный свист публики. Туш.

Чудесная крылатая девчонка — гвоздь программы Сирк дю солей.

Ho, пока Русский супермен еще не оклемался, «чудесной крылатой девчонке» срочно надо на выход. Прикрыв глаза козырьком ладони, стараюсь отыскать Клыка. Вдруг в публике новый всплеск помешательства — это он летит ко мне в лучах прожекторов.

Но не можем же мы вечно порхать под куполом. Делаю маленький круг в поисках пути к отступлению, старательно огибая стальные платформы и виляя между стропил.

На бреющем полете Клык обошел арену и снова взмыл вверх. Поравнявшись со мной, он сверкнул вынутым из кармана лезвием складного швейцарского ножа и с размаху врезался в туго натянутую стену тента. Я выписываю вокруг него круги и вижу, как, ухватившись одной рукой за веревку, он другой с силой кромсает индустриальный нейлон циркового шатра.

Публика продолжает рукоплескать. Мы имеем бешеный успех. Народ, наверное, уже все ладони отбил. Но тут над ухом раздается чересчур хорошо знакомый свист. Резко падаю на пару метров, делаю кувырок и приклеиваюсь к Клыку.

— Скорее! Они стреляют. У них глушители.

Последний взмах ножа, и крестообразный разрез готов выпустить нас наружу. Очередная пуля звякнула о соседнюю стальную платформу. Клык складывает крылья и ныряет в прореху.

Протискиваясь следом, мельком оборачиваюсь через плечо. И вот вам, пожалуйста, завершающий штрих представления: блуждающий прожектор выхватывает из толпы профессора Кошмарика.

Вот это встреча!

55

— А больно будет? — робко спрашивает Надж, надевая ботинки.

Утренний свет пробивается сквозь густую листву, и солнце уже обрызгало комнату. Стая собирается на очередную «экскурсию».

— Там видно будет, — уклоняется от ответа Ангел и шарит в рюкзаке в поисках сертификата на татуировку. — Уверена, не хуже, чем удар ирейзера. Или вывихнутое крыло.

— Вот утешила, сестричка. — Игги чешет в затылке. — На мой взгляд, идея прекрасная. Но Газзи, по-моему, не горит.

Все уже готовы спрыгнуть во двор, и Игги отправляется посмотреть, куда запропастился Газман.

— Ангел, ты уверена, что всем хочется этих острых ощущений? — осторожно справляется Дилан. — Не все же, в конце концов, от игл в восторге. Наша лабораторная предыстория… Дурные ассоциации и все такое…

— Нечего рассусоливать, вперед. Если бы Макс была здесь, вы бы все уже давно вперед рванули, — ворчит Ангел. — И вообще, в конце концов, татуировки нам Макс на день рождения подарила.

На что Дилан только вздыхает:

— Всем. Но не мне.

— Мама дорогая! Ангел, я не ослышался? — Джеб, похоже, только что вылез из постели и спросонья не верит своим ушам. — Что ты такое говоришь?

— Мы идем в салон татуировок. Нам Макс всем на день рождения по ваучеру на одну татуировку подарила.

— Ни в какой салон вы не пойдете. — Голос у Джеба такой же строгий, как много лет назад. — Вы несовершеннолетние! Это противозаконно. Я не позволю!

— Джеб! У тебя нет никаких оснований нами командовать, — спокойно напоминает ему Ангел. — Теперь командир в стае я.

Неожиданно Надж встает на сторону Джеба:

— Зато Джеб взрослый.

У Ангела суживаются глаза:

— Мне кажется, вы сами меня командиром избирали. Не так ли?

— Хммм, — с сомнением мычит Надж. — Я бы сказала, скорее, мы избирали Макс НЕ-командиром. Интересно, что она сейчас делает?

— Помимо того, что о нас не беспокоится? — Ангел явно начинает злиться. — Я тебе щас скажу, что она делает. Прохлаждается где-нибудь со своим Клыком. А про нас и думать забыла. Милуются и целуются, наглядеться друг на друга не могут. Поди, нас теперь и в лицо не узнают.

— Врешь ты все! — сердится Надж.

Входят Игги с Газманом.

— Хватит вам ссориться. Послушайте лучше, что я вам скажу. У меня для вас важное сообщение, — говорит Джеб. — В будущем может случиться так, что каждому из вас придется вести за собой свою стаю. Вполне возможно, что каждый из вас станет командиром.

Ребята непонимающе переглядываются. Джеб усаживается на пол и приглашает всех к нему присоединиться. Похоже, он готов пуститься в длинные объяснения.

— Макс, должен вам сказать, была очень хорошим командиром. Благодаря ей вы все живы и здоровы. Благодаря ей вы научились выживать. Я в курсе, у вас с ней в последнее время были проблемы. У меня они тоже были. — Джеб коротко рассмеялся. — Но в данный момент дело обстоит так. Вы стая. И стае нужен вожак. Ангел говорит, что командир теперь она. Мне кажется, вы с этим согласны. У меня по этому поводу к Ангелу несколько вопросов:

Что ты будешь делать не так, как Макс?

Что это изменит к лучшему?

Что ты будешь делать в случае новой атаки ирейзеров?

Как вы будете вместе жить, взрослеть и приспосабливаться к обстоятельствам, чтобы увеличить шансы выжить?

Ангел подумала, послушала свой внутренний голос, снова подумала.

— Джеб, значит так. Я на эту тему много размышляла. И готова сказать и тебе, и всем. — Она сделала многозначительную паузу, и один за другим ребята затихли и внимательно уставились на нее. — Не думаете ли вы, что жить — намного важнее, чем выживать?

56

— Это вот здесь, сэр. — Главный геолог сверила GPS-навигатор со снятой из космоса картой. — И спутник, и радар подтверждают наши данные. Этот ручей течет к подземному источнику, из которого вода поступает в жилище объектов.

— Надеюсь, в ваших показателях нет никакой ошибки. — Профессор Гюнтер-Хаген холоден и суров. Он все еще раздражен провалом операции в цирке, устал после бессонной ночи, и ему не терпится сдвинуть ситуацию с мертвой точки. — До сих пор ваша непростительная халатность сводила на нет все мои усилия. Радуйтесь, что я пока что более к вам снисходителен, чем мистер Чу.

Геологиня вздрогнула и еще раз слегка дрожащими пальцами прошлась по кнопкам приборов:

— Нет, я все проверила, никакой ошибки. — Она изо всех сил старается всем своим видом продемонстрировать полную уверенность. — Все точно.

— Это результаты покажут. Выливайте реактив, — командует доктор.

Еще один агент открывает пенопластовый охладитель. Вырвавшийся из него пар сухого льда окутывает присутствующих прохладным облаком. Агент натягивает плотные резиновые защитные перчатки, закрывшие ему руки до самого локтя, и быстро надевает противогаз. Остальные собравшиеся отходят подальше в сторону. Агент щипцами достает изо льда пробирку, открывает ее и, чуть поколебавшись, выливает бледно-розовую жидкость в горный ручей.

— Теперь, что бы ни вошло в контакт с реактивом, все подвергнется его пагубному воздействию, — бормочет он себе под нос и про себя молит Бога, чтобы профессор Гюнтер-Хаген отдавал себе отчет в своих действиях.

— Вы, мой друг, ошибаетесь. Вовсе не обязательно, что все. Этот препарат разработан для воздействия на специальные типы рецепторов. На те, которые есть только у мутантов. Большинство естественных форм жизни этих рецепторов не имеют.

Команда молчит. Реактив моментально растворился в прозрачном ручье. Через тридцать минут он попадет в естественный подземный резервуар, питающий водой дом стаи.

Профессор Гюнтер-Хаген вне себя от восторга. Наконец-то начинается настоящий эксперимент.

57

Всеобщие взоры устремлены на Ангела, и сама она чуть не дрожит, предчувствуя реакцию стаи. Макс никогда ни за что на свете не могла бы этого сделать. И не хотела. Предложи ей кто-нибудь такое, Макс тут же пригрозила бы запереть их всех по комнатам.

А теперь Ангел стучит карандашом по столу:

— Внимание! Все слушайте меня! Я вас всех позвала, чтобы сделать важное заявление. Приготовьтесь, потому что это большой сюрприз!

— Как будто нам и без того сюрпризов не хватает, — ехидничает Игги.

— Не перебивай. Я лидер стаи, и я хочу объявить о предстоящих изменениях к лучшему.

— Каких таких «изменениях к лучшему»? — Игги застыл со шваброй в руке.

— Во-первых, я отменяю время отбоя, — решительно заявляет Ангел.

На что Надж резонно замечает, что время отбоя никогда особенно не существовало.

Ангел сердито на нее зыркнула:

— Я имею в виду, что теперь можно спать, когда и сколько хотим. Разрешается даже спать весь день, а бодрствовать ночью.

Газзи пожал плечами:

— Ничего в этом особенно хорошего я не вижу.

— Отменяется домашнее обучение, — продолжает Ангел.

Игги радостно захлопал в ладоши и уронил швабру.

— А я все равно буду учиться, — недовольно бурчит Надж. Я уже дошла до половины первого уровня курса французского. Не бросать же теперь.

— Хочешь учиться, учись. Никто тебе не запрещает, — милостиво соглашается Ангел. — Но сейчас я объявлю о начале самого лучшего проекта в нашей жизни!

Газман нетерпеливо заелозил на месте:

— Мы покупаем собственную машину?

— Ты вводишь еженедельные обязательные дни рождения? — гадает Надж.

— Как насчет немножко порядка и немножко занятий каким-нибудь делом? — интересуется Тотал, семеня по комнате из угла в угол. — Вот это будет настоящий сюрприз.

Ангел не обращает на него внимания.

Это она вытащила Тотала из Нью-Йоркской лаборатории, но теперь ей все больше кажется, что он переметнулся на сторону Макс. Предатель.

— Значит так. Слушайте меня внимательно. Пора собираться. — Она сияет. — Нам предстоит длинный перелет.

— Куда? — Надж подпрыгнула от неожиданности.

— На концерт! В Голливуде. Я подписала соглашение прибыть туда в качестве почетных знаменитых гостей.

Ребята тупо захлопали глазами.

— Шутишь, что ли?

— Нисколечко. Я все классно устроила, — объясняет Ангел. — Этот концерт благотворительный, в пользу ремонта бульвара Санта-Моника. Туда знаменитостей куча приедет. И они хотят, чтобы мы помогли немножко. Они объявят, что стая примет участие, и народ валом повалит.

— И уж точно найдется кто-нибудь с пушкой. Или чипом каким-нибудь, чтоб мозги нам замутить. Или, на худой конец, с колчаном отравленных стрел. Такого добра на нашу долю всегда хватает. — Игги с сомнением покачал головой. — Не напрасно же мы в многотысячные мероприятия не суемся.

— А КППБ толк какой-нибудь от этого будет? — интересуется Надж. — Я имею в виду, от бульвара этого, от Санта-Моники?

— Нет. Зато там будет клево. Вы уж мне поверьте. Я разговаривала с агентами…

— С кем, с кем? С какими еще агентами? — нервно перебивает ее Надж.

— С теми, с которыми я проводила собеседование. — Ангела так и распирает от гордости. — С теми, которые нам лучший контракт предложили. Они нам и денег кучу отвалят, и безопасность гарантируют. Надо будет им позвонить, когда мы на виллу д'Арбанвиль прилетим.

— Вилла д'Арбанвиль? Что-то я про нее слышала, — восторженно зашептала Надж. — Там, вроде, все кинозвезды обретаются. А в журнале «Суперстар» писали, что вестибюль этой виллы — лучшее место порвать с возлюбленным.

Наконец дошла и до Дилана очередь высказаться:

— Все это, конечно, звучит очень заманчиво, но я лучше здесь останусь.

Все воззрились на него круглыми глазами.

— Ты что?! Нечего киснуть! Давай, как все. Ты же мужик! — Игги только-только привык к Дилану.

— Не уверен, что я могу позволить себе тратить время на развлечения. — Дилан старательно избегает смотреть ребятам в глаза. — Мне бы надо еще над техникой полета поработать.

Аргумент он, конечно, нашел не слишком сильный, но Ангелу начхать, какой довод проигнорировать.

— Решено. Ты, Дилан, летишь с нами. — Она чувствует себя настоящим решительным лидером. — Перелет нам предстоит долгий, восемьсот миль, вот и попрактикуешься.

Даже если ее телепатические таланты на Дилана не действуют, спорить с ней все равно бесполезно.

— Тогда и я постараюсь на ближайший рейс на самолет сесть, — говорит Джеб. — Тотал и Акела, присоединяйтесь ко мне. И ты, Дилан, тоже, если пока в своих силах не уверен.

Дилан трясет головой так, что пушистые волосы падают ему на голубые глаза:

— Нет, я лучше вместе со стаей.

Голос у него решительный, а вид грустный.

Ангел смотрит на него и в первый раз читает его мысли: он надеялся, что Макс вернется домой.

58

— Это самая лучшая на свете гостиница! — верещит Надж, кидаясь поперек на трехспальную кровать.

Ангел старательно расчесывает спутавшиеся белокурые кудряшки, все еще мокрые после душа. Через открытую дверь слышно, как Газзи в соседней комнате заказывает по телефону обед в номер. Который, интересно знать, по счету? На кухне, наверное, уже в супермаркет гонца за продуктами послали.

Надж скатилась с кровати и подошла к зеркалу:

— Мне уже двенадцать. Ничего во мне не изменилось, а чувствую я себя по-другому. С чего бы это?

Она встряхнула крыльями, и перышки заискрились всеми оттенками коричневого, от темно-шоколадного до нежно-кремового.

— Да нет же, ты и выглядишь по-другому, — говорит Ангел. — Мы все теперь выше ростом. Ты на ребенка больше совсем не похожа. Скорее на подростка. А вот кто уже совсем взрослые, так это Игги и… другие.

— Можно войти? — Дилан прислонился к косяку двери между комнатами стаи.

— Входи-входи. — Надж широко ему улыбается. — Ты уже оклемался? Скажи, длинный перелет был?

— Я и сам поверить не могу, что в Гранд Каньон камнем не свалился. Крылья теперь совсем не шевелятся.

— Чего там! Не прибедняйся! Ты просто молодец! — подбадривает его Ангел (настоящий вожак всегда должен вселять в стаю уверенность в своих силах). — Скажи, что ты рад, что с нами полетел!

Дилан пожал плечами и откинул со лба челку. Какой же он все-таки красавчик — настоящая звезда. Когда они в гостинице регистрировались, девчонки в фойе все время перешептывались и все глаза на него проглядели.

И в стаю он вполне вписался. Ничего никогда не требует, всех всегда выслушает. И дерется тоже классно. Ангел очень любит Клыка. Но с Диланом как-то… проще. Теплее. И поговорить можно. Он как будто специально для них создан.

Раздался стук в дверь из коридора, и Надж молниеносно сложила крылья.

Ангел подбегает к двери и смотрит в замочную скважину.

— Хорошие или плохие? — интересуется Надж.

Ангел усмехается:

— Конечно, плохие. — И открывает дверь.

С любопытством оглядываясь по сторонам, входят четверо дуболомов. Все как один загорелые, одеты офигенно, все в куртках. Один жует жвачку.

— Кто вы такие? — интересуется Дилан.

— Джо Харкинс. — Один из них — который без жвачки — протягивает загорелую крепкую руку. — Будем знакомы. Мы из агентства «Таланты Анлимитед». Вот моя визитка.

Чуваки принялись жать стае руки — чуть не отрывают, громко выкликают имена — представляются, словом, суетятся так, что следующий стук в дверь едва-едва слышен. Газзи открывает и впускает Джеба, Тотала и Акелу.

— О! Вы и собачек с собой прихватили! — радостно выкрикивает один из «Талантов».

Ангел мысленно молит Бога, чтоб Тотал за это не цапнул его за щиколотку.

— Привет, сынок. — Очередной «Талант» не может оторвать взгляда от Дилана. — В тебе есть все, что нам нужно. Ты первоклассный звездный материал. — Он резко спохватывается. — Все вы, конечно, истинные звезды… Будем рады представлять ваши интересы на любом уровне.

— Значит, вы из «Талантов Анлимитед»? — переспрашивает их Джеб.

— Из них самых. Ваши дети — чистое золото. Я бы даже сказал, золотое дно. — Джо Харкинс буквально потирает руки. — Давайте-ка лучше обсудим цифры. Ребятки, пойдите поплескайтесь внизу в бассейне, пока мы с папашей дела обсудим.

Ангел слышит, как Тотал задушенно всхлипнул, из последних сил сдерживая смех. Пора показать этим лохам, кто в стае начальник.

— Во-первых, он нам не папаша. — Она серьезно снизу вверх смотрит на Джо. — Во-вторых, никаких дел он за нас не обсуждает. И уж тем более никаких решений не принимает.

Не сводя глаз с агентов, она раскрывает крылья.

У мужиков отвисают челюсти.

— Все контракты будете обсуждать со мной лично, — мрачно заявляет Ангел. — Присядем.

Наступает гробовое молчание. «Таланты» явно не верят своим ушам. Но никто Ангелу не противоречит и никто не уверяет их, что услышанное — шутка. Ангел снова кивает в сторону стола, приготовленного для переговоров.

Мужики по-прежнему стоят как громом пораженные.

— Насколько мне известно, пятнадцать процентов — стандартная доля агентства. — Ангел с головой погрузилась в разложенные на столе бумаги. — Но мы требуем себе не восемьдесят пять процентов, а девяносто пять.

«Таланты» радостно захихикали на заявление шутницы, расслабились и передвинулись к столу.

Вот дураки! С чего они вдруг решили, что Ангел шутит? Спустя час все четверо поднялись на ноги, бледные, выжатые, как лимоны, и вконец лишившиеся рассудка. Они смотрят на копии контрактов на столе, совершенно не понимая, как они их только что подписали.

— Чао-какао! — лучезарно улыбается Ангел и широко открывает им дверь. У чуваков, пулей выскочивших из номера, такое чувство, что они только что чудом спаслись из страшной автокатастрофы.

— Что ты с ними сделала? — осторожно интересуется Джеб.

— Как что? Убедила. — Невинная физиономия Ангела не обманет даже первоклашку. — Разве не в этом заключается роль настоящего лидера?

— Ангел, мы же с тобой… — начинает Джеб.

— Все на выход! К бассейну, — кричит Ангел. — Пора на пресс-конференцию.

59

— Журналисты? Папарацци? — волнуется Газман. — Макс нас убьет, если узнает.

— Это теперь не ее дело, — холодно напоминает ему Ангел. — Человечеству пора наконец узнать о наших исключительных способностях.

— Что-то я себя особо исключительным сейчас не чувствую. — Игги скрючился в кресле. — Мне вообще целый день хреново.

Надж нахмурилась:

— Мне тоже. Не то чтобы что-нибудь болело, но странно как-то. Мурашки по всему телу бегут. И как будто колет повсюду.

Джеб обеспокоенно уставился ей в лицо:

— Колет? По коже или внутри?

— Везде.

— И меня тоже колет, — жалуется Газзи. — Уже давно что-то не так, только что, непонятно было. Пока вы об этом не заговорили. Я думал, это от волнения. Адреналин и все такое прочее.

— Давайте с пресс-конференцией сначала покончим, — говорит Ангел, — а там разберемся, какие у нас хвори.

Она и сама не больно хорошо себя чувствует. Но это дело десятое. Потому что фасон держать надо. И перед стаей, и вообще.

Через десять минут стая уже растянулась в шезлонгах у бассейна.

— Вы не видели официанта? Где наш официант? — Ангел снимает с носа розовые звездообразные очки. — Нам нужно еще чаю со льдом.

Дилан встает:

— Я как раз собирался сходить принести себе стаканчик. Давай я и тебе захвачу.

— Ой, смотрите, репортеры! — Ангел показывает на суетливую группу людей, которых только что начали запускать за огораживающий бассейн заборчик. Пара охранников на входе тщательно обыскивает каждого и сверяет со списком имена на нагрудных значках.

Дилан возвращается со стаканами чая, и народ при виде его принимается ахать. Ангел усмехается. Кому нужен Клык, если у них есть Дилан. Когда он с ними, на всю стаю теперь посмотреть приятно.

Она махнула охранникам, чтоб дали журналистам подойти поближе. Репортеров собралось человек десять, кто с микрофонами, кто с видеокамерами.

— Здравствуйте. — Ангел корчит свою «официальную» рожу. — Спасибо, что пришли. В следующие десять минут мы ответим на ваши вопросы. Потом фотосессия. Кто первый?

— Где ваши родители? — перекричал посыпавшиеся вопросы один из репортеров. — У них есть крылья?

— Наши родители — это пробирка и пипетка. Крыльев нет. Следующий.

Следующий репортер выставил вперед видеокамеру:

— Вы действительно можете летать или это рекламный трюк?

В ответ Газзи с мороженым в руке залез на трамплин, пару раз качнулся, подпрыгнул и взвился в воздух над бассейном. С каждым новым взмахом его крыльев пресса ахает, охает, ухает и просто стонет от восторга. Наконец, отправив в рот остатки мороженого, Газман складывает крылья и камнем падает в воду, окатив репортеров с головы до ног. Ангел подводит итог:

— Вы удовлетворены ответом?

— Сколько вам лет? Вы родственники? — Тетка буквально вставляет микрофон Надж в рот.

— Нам… пятнадцать, двенадцать, девять и семь. — Надж пока не привыкла произносить вслух их новый возраст. Но ничего, отрапортовала без запинки. — Настоящие брат с сестрой только Газзи и Ангел.

— Значит, вы, так сказать, не из одного яйца? — спрашивает очередной репортер под всеобщий смех.

Надж окинула его презрительным взглядом.

— Мы что, по-вашему, на однояйцовых похожи? — Проведя рукой по своей темной щеке, она показывает на белокожего Игги и на смуглых, но блондинистых Ангела и Газзи.

— А где Максимум и высокий темненький мальчик? В газетах были их снимки.

— Они заняты и не смогли приехать, — не моргнув глазом, врет Ангел.

— А вон тот у вас новенький? — показывает на Дилана тетка с телевидения.

— Я друг семьи. У нас есть некоторые общие признаки, — спокойно отвечает ей Дилан с улыбкой. Он тут же чуть не ослеп, потому что камеры защелкали, как сумасшедшие.

— У вас есть какие-нибудь еще необыкновенные способности?

— Нет, никаких других необыкновенных способностей нет. А вам что, мало? — Ангел в упор смотрит на репортера.

— Ангел, это же неправда! — начинает было Дилан, но тут же замолкает под испепеляющим взглядом Ангела.

Надо было это предвидеть. Надо было его хорошенько проинструктировать. Придется теперь разруливать ситуацию.

60

— Дилан, — оборвала его Ангел.

— Дилан. — С озабоченным лицом Джеб кладет руку ему на плечо.

— …вы забыли, что я хорошо пою, — нашелся Дилан.

— О боже, спаси меня от сеанса караоке! — ворчит себе под нос Тотал, семеня в тенечек под стол.

— Ты иде-e-ешь под дожде-е-ем. Я смотрю на тебя-а-а-а… — пропел Дилан.

Ангел узнает песенку, которую бесконечно крутят по радио.

— Мои поцелуи-и-и-и стряхнут с твоих во-о-олос капли дождя-а-а-а и твою печа-а-аль…

— Черт побери! — удивленно бормочет Тотал. — Этому щенку медведь на ухо и не думал наступать. И голосок у него ничего.

Ангел откидывается в шезлонге и усмехается. Репортеры строчат в блокнотах, щелкают камерами, ползают на брюхе, снимая Дилана в разных ракурсах. Надо будет повысить ставки. Газзи шагнул к Дилану, вступая с ритмическим аккомпанементом:

— Бэм-бам, бэм-бам, бэм-бам.

Игги забарабанил по ручкам шезлонга, а Надж на ходу добавила второй голос, точно так, как Ангел слышала это миллион раз по радио.

— Отдай мне свою бо-о-оль. Я выдержу все-о-о… — Дилан вскакивает на скамейку у бассейна и распахивает крылья. — Отдай мне твое сердце-е-е-е. Я взлелею его-о-о.

— Я-а-а взле-е-елею его-о-о, — эхом откликается Надж, и у них получается классный дуэт.

Высунув голову из-под стола, Тотал начинает тихонько подвывать, но Ангел носком ноги загоняет его обратно «в тенечек». Он обиженно поджимает хвост.

— Не стоит, Тоталчик, — шепчет ему Ангел. — Пусть на сей раз все лавры достанутся им.

Тотал на секунду задумался и снисходительно закивал.

«Одной проблемой меньше. А они, оказывается, классно поют, — думает Ангел. — А что если… нам создать семейную группу. Как… в „Звуках музыки“».

Ангел представила себе, как они становятся богатыми и знаменитыми. И не потому, что они выродки-мутанты. Может, прав был ее Голос, может, их и вправду ждет, как он выразился, «новая эра покоя и благоденствия».

Но если это такая клевая идея, почему же ей так хреново?

Она посмотрела на ребят. Замирают последние ноты песни. Стая раскланивается перед восторженной толпой. Но лицо у Надж посерело.

— Джеб, ты не можешь как-нибудь спровадить репортеров? Нам надо отдохнуть перед концертом.

Ангел очень собой довольна. Истинный лидер умеет поручать. Она все-таки настоящий вожак. Не то что Макс. Та только и знает, что командовать.

— Достаточно, господа! Достаточно. — Широко расставив руки, Джеб вместе с охраной начинает теснить прессу к выходу.

— Я сейчас умру, — скулит Газзи. — Это не живот, это что-то другое.

— А у меня голова кружится. — Надж рухнула в шезлонг и закрыла глаза.

— А я как будто гнилого аспарагуса наелся. Надо было в ресторан идти, а не в номер заказывать, — причитает Тотал, привалившись к Акеле и положив голову ей на лапы.

— Только отойдите все от бассейна. А то еще стошнит в воду, — беспокоится Ангел, которую и саму здорово мутит. — Надо все-таки соблюдать приличия.

Как когда-то давно, когда они были маленькими, Джеб озабоченно трогает их лбы:

— Нет, вроде температуры ни у кого нет. Вам всем нездоровится? Что вы на ланч ели? Все одинаковое заказывали?

— О-о-о! — стонет Газман.

Но Ангел так вдруг ослабела, что даже не смогла вовремя ни отскочить на безопасное расстояние, ни противогаз схватить.

— Бррршшшшттт!

— Мама дорогая! — Тотал стремительно перекатился к бассейну и плюхнулся в воду. — Ты же говорил, у тебя живот не болит, — кричит он, хлопая мокрыми ушами.

— Что? Что это было? — Дилан заткнул нос и закрыл рот ладонью. — Очередная газовая атака?

— Простите, — понуро извиняется Газман. Но губы у него все же дергаются в чуть заметной улыбке.

Надж ползет к стопке полотенец и закрывает голову.

— Ништяк, Газ, — говорит слабым голосом Игги. — Знаете, о чем я сейчас подумал? Почему-то только нам плохо, только мутантам. А с нормальными все в порядке. Вон, и Джебу, и Акеле — хоть бы хны.

— Погодите! Это что, Газзи учинил? Так вот, оказывается, почему вы его Газманом зовете. Ой-йой-ой! — в полубеспамятстве шепчет Дилан.

Ангел поднимается на ноги, но тут же теряет равновесие.

— Я думаю, нам всем надо… — начала она. Но тут в глазах у нее помутилось, мир перевернулся вверх тормашками и исчез.

61

В буфете «Завтрак-Целый-День» официантка принесла еще четыре блина и глянула на меня с сомнением.

— Спасибо. — Я освобождаю место на тарелке и предлагаю Клыку. — Хочешь последнюю колбаску?

Он отодвигает ее обратно ко мне.

— Что случилось? Ты не заболела?

Я прекратила жевать.

— С чего ты взял?

— Ты ночью почти не спала. Ты летишь сикось-накось и уже после двенадцатого блина готова со мной поделиться. Что у тебя на уме?

— Хорошо же ты меня все-таки изучил. Только с чего ты взял, что я летаю сикось-накось? Ничего подобного!

Клык усмехается. Вы, конечно, не забыли, как у меня от его улыбки всегда замирает сердце.

— Так и быть, смотри. — Я наливаю в тарелку озеро кленового сиропа и принимаюсь купать в нем разодранный на клочки блин. — Я вот что думаю. Сначала Ангел говорит, что ты умрешь. Потом появляется этот мистер-само-совершенство Дилан. К тому же возвращается Джеб. Дальше Ангел вышвыривает меня из стаи. Полотняный Господь-Кошмарик ошивается вокруг нас с тобой, устраивая пальбу. Что, если Ангел и Г-Х работают вместе? Или он каким-то образом ее контролирует?

Клык непонимающе смотрит на меня и сразу переводит взгляд за окно.

— Что, если все это составные одного плана, — продолжаю я, стараясь не поднимать голос. — Похоже, кто-то нарочно старается разбить стаю. Или Джеб снова пытается захватить власть, но не может, пока я вместе со всеми. И ты тоже, — быстро поправилась я.

На безупречную теорию выводы мои пока не похожи.

Клык размазал еду по тарелке.

— Значит, говоришь, мистер-само-совершенство? — Больше никакой реакции от него не последовало.

— Что? Ох! — Сердце у меня ушло в пятки. — Да нет же. Я хотела сказать, он вылитый кукольный Кен. Кен-мутант с приставными крыльями. Как будто его нарочно…

— Значит, «само-совершенство»? — Клык смотрит на меня непроницаемыми глазами.

— Совершенная конструкция. Чья-то идея совершенства. А я тут ни при чем.

— Тогда конечно… — Повисает нелепое молчание. — Или просто все это происходит безо всякой причины. А как насчет идеи «отсутствия заговора»: профессор Господь-Бог просто-напросто маньяк с манией величия. Ангел — маньяк начинающий. Джеб и Дилан — пара лузеров-одиночек в поисках семейства, к которому можно прибиться. А ты — заноза, которой дали коленом под зад, потому что ты до полусмерти затерроризировала стаю своим авторитетом.

Брови у меня ползут вверх, и Клык примирительно улыбается, предотвращая кровопролитие.

— А может, я не прав. Может, надо им позвонить. Проверим, как они там?

Я вздыхаю:

— Знаешь, я все-таки чувствую, что я за них в ответе. Хотя они все неблагодарные твари.

Клык кивает, и шелковистая челка черной тенью падает ему на глаза.

Все. Решено. Звоню Надж. Она все-таки не такая предательница.

Дрожащими руками набираю ее номер. Вдруг она повесит трубку или скажет, чтобы я ей больше не звонила? Я этого не переживу. Мой палец повисает в воздухе.

— Набрала? Жми скорей на звонок, — торопит меня Клык.

Нажимаю кнопку звонка. Гудки, снова гудки, бесконечные гудки. Что они там де…

— Але? — Голос Надж звучит как ни в чем не бывало, и я едва не плачу.

— Эй, Надж! Это я. — Откашливаюсь и беру себя в руки. В трубке на том конце разноголосый шум и какая-то суета. Телек орет. Слышу, как Газзи хохочет и спрашивает:

— Кто еще там?

— Макс! — Похоже, Надж рада меня слышать. — Макс, привет. Ты где?

Странно. Она же знает, что я по телефону ни на какое «где» не отвечу.

— Вы сами-то где? — на всякий случай отвечаю я вопросом на вопрос.

— В Лос-Анджелесе. Мы сейчас идем на пати со всякими знаменитостями.

— Вот это да! Мммм… У вас все о'кей?

— У нас у всех был какой-то грипп. Но уже все прошло. Я по тебе соскучилась! Ой, нам уже лимузин подали! Мне пора. Я тебя люблю. Я потом перезвоню.

И она вешает трубку.

Я посмотрела на Клыка:

— Там все в порядке. Идут на вечеринку с какими-то знаменитостями. В Лос-Анджелесе. Там за ними лимузин приехал.

Клык поднимает на меня глаза:

— Западня?

— То-то и оно, что, скорее всего, западня, — киваю я.

62

Лимузин остановился около «Фуриозо», самого фешенебельного, самого модного ресторана в Лос-Анджелесе. Само собой разумеется, что собакам туда вход заказан. Так что четвероногим пришлось остаться в гостинице.

Стая выглядывает наружу из-за затемненных окон. На тротуаре в ожидании знаменитостей клубится толпа.

Происходит именно то, что от «а» до «я» перечислено у Макс в списке запретных и опасных ситуаций. Они окружены, закупорены в машине, с одному черту известным водителем. Народищу — миллион, и все только и делают, что щелкают камерами.

— Вы уверены, что это разумно? — непрозрачно намекает Джеб.

Ангелу этого больше чем достаточно, чтоб принять окончательное решение:

— Уверены. Представление начинается. — И она открывает дверцу лимузина.

Снаружи доносится рокот толпы, народ вовсю орудует локтями, продираясь поближе и стараясь разглядеть вновь прибывших.

— Это дети-птицы! Это крылатые, — раздаются восхищенные вопли, и стаю ослепляют вспышки фотоаппаратов.

Надж широко улыбается:

— Здравствуйте, здравствуйте. Приветствую вас, — раскланивается она в разные стороны, и то одним боком повернется, то другим, позируя окружившим их фотографам. Дилан сначала смущенно смотрит в пол, но в конце концов не выдерживает и тоже расплывается в улыбке сходящим с ума поклонникам. Газзи подпрыгивает и, как заводной, размахивает руками.

— Заберите меня отсюда, — брюзжит Игги. С его обычно повышенной чувствительностью любой хаос и любая сутолока ему нипочем. Но тут его, похоже, зашкалило. — Говорю же, заберите. У меня от всего этого крыша едет.

Ангел строго на него уставилась:

— Нечего ныть! Все в норме. Пошли внутрь.

Она поворачивается к двери ресторана, и толпа расступается, как по мановению волшебной палочки. Уже стемнело, но ее бдительный орлиный глаз не пропускает ни единой детали.

— Ребятки! Приехали! Как я вам рада! — Навстречу им, раскинув руки, выбегает хозяйка ток-шоу Мадлен Хаммонд. — Эй, нельзя ли не напирать, — кричит она в толпу, и народ слегка подает назад. — Добро пожаловать, ребятки, на пати перед пати. «Харрелс» будут играть попозже, но «Данкрафт» и «Кохран» уже здесь. — Ее взгляд падает на Дилана. Она придвигается к нему поближе и заглядывает в его ярко-синие глаза.

— Боже мой, — вздыхает Мадлен. — Откуда ж ты с такой неземной красотой взялся?

— Меня зовут Дилан. Я в стае новенький.

С полминуты Мадлен приходит в себя и наконец, обернувшись к народу, жизнерадостно кричит в толпу:

— Давайте поприветствуем крылатых! Скажите, что вот тот парнишка обалденный красавчик!

Толпа с диким ревом подтверждает, что красавчик, а Мадлен поворачивается к стае и с заметно поубавившимся энтузиазмом добавляет:

— Вы все классные ребята.

Надж взвизгивает от восторга и еще раз машет фотографам.

— Давайте-ка я вас кое-кому представлю, — говорит Мадлен, и Ангел на двадцать минут с головой погружается в поцелуи, улыбки и рукопожатия. Но с каждой секундой шум у нее в ушах становится все оглушительнее, свет и краски все сильнее и сильнее режут глаза, зуд все нестерпимее и нестерпимее жжет ее тело, а кожа натягивается, как на барабане.

Она смотрит на Надж, которая сияет, стоя перед парнишкой из последней соуп-оперы. На вид ему лет шестнадцать, и Ангел с усмешкой размышляет, не сообщить ли ему, что Надж всего только один… двенадцать.

— А как ты научился летать? — пристает к Дилану репортер «Лос-Анджелес Таймс».

— Меня столкнули с крыши, — честно признается Дилан. Стоящие вокруг хохочут, сверля Дилана глазами.

Игги с Газманом пристроились в темноте за стойкой бара, и Ангелу видно, как они по очереди пуляют друг другу в стаканы миндальные орешки. Пара-тройка голливудских продюсеров пристроились к мальчишкам и, кажется, впадают в детство, пытаясь сравняться с ними в меткости, но нещадно мажут.

Дилана облепили смазливые девчонки, и кое-кого из них Ангел видела раньше по телеку. Он разговорился — звезда да и только. Но Ангелу кажется, что щеки у него побледнели, а глаза ввалились.

Бледный Дилан? Что-то тут не вяжется. И тут до нее доходит. Дилан всегда выглядит только что умытым и сияющим бодростью и свежестью. Даже после драки с ирейзерами.

Получается, раз он бледный, с ним что-то не то. С ними со всеми что-то не то.

Ангел опустила глаза и, несмотря на тусклый свет, ясно увидела свои руки. Боже, как же она заорала!

63

— Мэм, мэм, посмотрите сюда скорее. — Лаборант испуганно подзывает начальницу к экрану наблюдения.

Начальница информационного отдела уставилась на лицо Объекта номер шесть. Оно все в огромных водяных волдырях, будто его кипятком обварили. Объект рыдает и изо всех сил старается не чесаться. Остальные объекты сгрудились вокруг шестого номера, а вокруг поднялась невообразимая суета.

— А двадцать второго вы не видели? — спрашивает начальница.

— Видели, вот он, — камера наползает на Объект номер двадцать два, и лаборант, помрачнев, настраивает окуляры ночного видения.

Двадцать второй тоже весь в огромных чумных язвах.

— Что, еще одна неполадка? Уму непостижимо! — шепчет начальница. — Исключено! Реактант не мог вызвать у него такие последствия. Мы сотни раз проверяли. Нам досконально известны все возможные последствия. Абсолютно исключено. Я точно помню, мы именно на двадцать втором препарат испытывали. Ему тогда шесть месяцев едва исполнилось. Проверьте лабораторные записи, прежде чем я профессору доложу.

Лаборант кивает.

— И поскорее, — подгоняет его начальница. — Профессор страшно будет огорчен.

Она отодвинулась от экрана, на котором взад и вперед с криками толкаются и мельтешат люди.

— Что происходит, вы понимаете?

Лаборант увеличивает громкость и пытается сфокусировать камеру.

— Кажется, один из объектов потерял сознание. Не уверен. Позвольте, я настрою…

— Нам срочно необходимы данные с места событий, — кричит начальница и хватает телефонную трубку, чтобы вызвать на место происшествия команду прямого наблюдения. — Это грозит перерасти в катастрофу. В мою смену нельзя потерять ни единого объекта.

64

Я не телепатка и мыслей чужих, как Ангел, не читаю. Зато я просто читаю. Вот на том неоновом табло: «Сегодня! Дети-птицы! Встреча со стаей! Билеты в Тикетс Плюс!» Показываю Клыку:

— Намек ясен. Будем действовать согласно неоновым указаниям.

Меняем угол наклона крыльев и идем на посадку. Затыкаем нос от смога. Его здесь, в Лос-Анджелесе, можно ножом резать и на бутерброд толстым слоем намазывать. Если, конечно, найдутся любители подобных деликатесов.

Неоновое табло, то самое, про детей-птиц, взгромоздили на крышу четырехэтажного здания. Оно, похоже, было раньше кинотеатром, а теперь в нижнем этаже ресторан. Называется «Фуриозо». Перед входом плакаты крупными буквами оповещают: «Чудо природы! Только у нас! Только сегодня!»

— Какая, к лешему, природа! Природа к этому чуду никакого отношения не имеет, — бормочу я себе под нос, а Клык невозмутимо комментирует:

— Хорошо хоть без нас ребята тихо сидят и носа лишний раз не высовывают.

Только было мы подлетели к этому самому «Фуриозо», как из его дверей с воплями и криками повалила обезумевшая толпа. Широко расставив руки и ноги, вышибалы из последних сил ее сдерживают, но устоять против озверевших теток никак не могут. Высоченные шпильки Джимми Чу[25] — стоит только посильнее топнуть — любой кирзач пробьют. Так что, кто слабый пол, еще надо хорошенько подумать.

Мы понаблюдали немного это побоище, но стаи в нем не обнаружилось. Значит, они внутри, и раздумывать больше нечего. Пригнувшись, штопором ввинчиваюсь в месиво расфуфыренных тел.

— Вход воспрещен. — Передо мной вырастает здоровенный амбал. — Идет эвакуация.

— У нас эксклюзивные приглашения. — Мы с Клыком распахиваем крылья, взмываем вверх и оставляем его ошалело хлопать глазами.

Короче, найти открытое окно большого труда не составляет.

Внутри полумрак и царство вечной молодости. В такой темноте ни морщин, ни подтяжек даже нашим орлиным взором не заметишь. Зато сразу видно стаю — где единственный освещенный пятачок в зале, там и они. И рядом с ними — соломенная копна Джеба.

И еще мне бросается в глаза черная троица, все ближе и ближе подгребающая к стае. Что-то мне эти господа не нравятся. Дружелюбия у них на лицах не написано. Клыку ничего объяснять не надо. Толкаю его в бок, и ему с одного взгляда все ясно. Он мгновенно отделяется и заходит черным в спину, а я отступаю в тень.

Надж всхлипнула, подняла глаза, и взгляды наши встретились. Боже! С чего это у нее так лицо-то распухло? От глаз одни щелки остались. И не у нее одной! У всех наших не физиономии, а один сплошной волдырь. Нарыв на нарыве, язва на язве.

Прикладываю палец к губам — «молчи», — а глазами обвожу стаю. Надж едва заметно кивает и, отступив на полшага, похлопывает Игги по руке. Игги в свою очередь дважды хлопает по плечу Газа. Смахнув слезы, Газ напряженно замирает.

Таким образом, почти все наши уже на стреме. И тут самый здоровый из черной троицы, подойдя вплотную к Джебу, выхватывает из кармана пистолет и приставляет его Джебу в бок.

— Стоять! — рычит он. — Стрелять буду! Следуйте за нами. Вас хочет видеть важная особа.

— Кому же мы с такими рожами понравимся? — съязвил Дилан.

Черная тетка, словно случайно стоящая рядом с ним, дернула рукой, и у нее из-под полы выглянул ствол. Но не успела она ойкнуть, как Дилан вышиб у нее пушку и завернул руки за спину, да так легко и профессионально, точно только и ждал, когда она даст ему повод продемонстрировать его таланты.

Моя стремительная подсечка третьему члену банды, хотя его с ног и не сбила, здорово его обескуражила. А я, воспользовавшись замешательством, обеими руками стукнула его хорошенько по ушам — излюбленный мой приемчик, гарантирующий лопнувшие барабанные перепонки. Черный валится с ног и визжит от боли, а я наступаю ему ногой на горло. Пусть только попробует пошевелиться!

Между тем…

Как в замедленной съемке…

Пистолет его летит на пол и, закружившись волчком, попадает прямо в руки…

Как вы думаете, кто первый ринулся схватить смертоносное оружие в нежные детские ручки?

Правильно! Угадали! Наводящая ужас и жаждущая власти семилетка.

На нашем коротком веку в нас столько раз стреляли (и столько же и промазывали), что ни у кого из нас к огнестрельному оружию душа не лежит. Нам всем не то что использовать, нам даже трогать его противно. Да и веры в него у нас особенной тоже нет.

Так что видеть Ангела с пистолетом в руке — настоящая трагедия. Что же это с нами случилось? И как же мы дошли до жизни такой!

Моя маленькая славная девчушка в розовой юбочке и с лицом заядлого убийцы.

Это какой-то кошмар! Может, вам кажется, что я это слишком часто повторяю? Но, даже если вы правы, на сей раз это действительно кошмар. Самый настоящий кошмар.

И конца-края ему нет.

Потому что дальше становится еще хуже.

Потому что дальше Ангел поднимает пистолет и…

…целится в меня.

65

— Не двигаться! Никому не двигаться без моего приказа, — спокойно приказывает Ангел, как будто она всю жизнь только и делала, что держала толпу под дулом пистолета. Или по меньшей мере смотрела кровавые — детям до шестнадцати — фильмы про мафиози.

Не могу не признать, шоковая тактика и эффект неожиданности сработали отлично. Все остолбенели, не веря своим глазам. На секунду даже показалось, что все мы, здесь присутствующие, заодно, что у всех у нас одна задача — чтобы этот безумный ребенок выпустил из рук пистолет.

Страшно только то, что на ребенка она больше совсем не похожа. Она спокойна и крайне сосредоточена. И я тоже крайне сосредоточена на дуле ее пистолета.

— Опусти пистолет, — говорит ей бандит, который сам держит под прицелом Джеба. — Ты не знаешь, что делаешь.

— Как не знает? Прекрасно она все знает, — возражает Дилан.

— Раз знает, будь уж так любезен, скажи нам, что там у нее на уме? — шипит сквозь зубы тетка, которой он заломил за спину руки.

— Значит так! Я кому сказала? Молчать! Говорить здесь буду я! — топнула ногой Ангел.

Всем известно, что со мной все всегда наоборот — велите мне замолчать, у меня тут же словесный фонтан прорывает.

— Давай, Ангел, высказывайся. Я тебя внимательно и с нетерпением слушаю.

Она обожгла меня взглядом.

— Слушай меня, Макс. Слушай и подчиняйся. Все взрослые разворачиваются на сто восемьдесят градусов, — начинает Ангел, — и в затылок по одному покидают помещение, не причинив никому из нас никакого вреда. Одно подозрительное движение — и я стреляю. Что тогда будет?

— Ты же Макс убьешь. — Голос у Клыка совершенно сел.

— Убью. — Пистолет в ее руке даже не дрогнул. — Потому что вам, почтенные взрослые, только одна добыча нужна, только Макс. Никто другой вашего босса не интересует. И кого я имею в виду, вы тоже прекрасно знаете. Умри Макс, и к тому же по вашей вине, — гнев его будет ужасен. Вам прекрасно известно, что никому из вас мало не покажется. Согласны?

— Ты никогда не убьешь члена собственной стаи, — хрипит мужик из-под моего башмака.

— Это ты так думаешь. А у тебя, Макс, есть на этот счет собственное мнение?

Долго на эту тему думать не приходится. Посмотри на нее — сразу все ясно.

— Не вопрос. Убьет и глазом не моргнет.

— С чего бы это мы вам поверили? Приведите хоть один веский аргумент, — шипит пленница Дилана.

— Вы, друзья мои, последнюю серию пропустили. Она меня из стаи позавчера выгнала, — оповещаю я бандитов. Голос у меня при этих словах дрогнул. Ну и пусть. Пусть слышат. — Нас с ней больше ничего не связывает. И во-вторых, если вы еще каких предыдущих серий не видели, Ангел, к вашему сведению, слегка… Как бы это поточнее выразиться? Не в себе.

— Ненадежная она, — уточняет Клык, а Джеб добавляет:

— Непредсказуемая.

— Опасная, — вторит ему Дилан.

К счастью, остальная стая слишком напугана, чтобы подбирать синонимы.

— Вот именно, и я говорю, что опасная, — чеканит каждый слог Ангел. — Но это, думаю, все и сами уже поняли. Дилан, а теперь отпусти дамочку. Она под контролем. Спокойно, мадам. Поворачивайтесь и идите себе с миром.

Дилан ослабляет захват, и тетка, как зомби со стеклянными глазами, послушно шагает из ресторана. Ангел снова переводит на меня холодный и непроницаемый взгляд.

— Макс, думаю, господин у тебя под башмаком тоже готов на выход. Чао! Бай! Пошел вон! И не вздумайте снова нас доставать! — гаркнула на него Ангел.

Уж сколько я всего от нее на своем веку перевидала, чего она только на моих глазах ни вытворяла, а все равно я, как завороженная, наблюдаю, как чувак, высвободившись из-под моей ноги, подчиняется ей, медленно отлипает от пола и ковыляет к выходу.

— И наконец вы. Это я вам говорю, господин с пистолетом. Вы сейчас опустите свою пушку и пойдете своей дорогой. И чтоб детей-птиц у меня не трогал! Все! Иди домой и там все забудь. Понял?

— Понял, — отвечает мужик со странным выражением на лице.

И спускает курок.

Раздается глухой хлопок, и Джеб падает на пол.

Ребята в ужасе только охнули.

— Я никого из стаи не тронул, — бесстрастным голосом говорит бандит. — Именно как ты велела.

И он с помутившимся взором роняет пистолет на пол и выскакивает на улицу.

66

Джеб всегда говорил, что готов за нас умереть. Придется теперь поверить ему на слово — вдруг он действительно помрет? Вот и получается, что опять надо правды доискиваться. Послушайте моего совета: если у вас с кем разборки, особенно с родственником каким-нибудь, не ждите, когда его подстрелят, прежде чем отношения окончательно выяснить.

По счастью, оказалось, что пуля миновала жизненно важные органы. Но Джеб потерял много крови, так что злосчастного госпиталя избежать не удастся. По мне, так лучше в зоопарк, чем в госпиталь. Но делать нечего. И вот я околачиваюсь в больничном коридоре, вымещая зло на сломанном автомате. Он, по идее, должен за мою опущенную монету выплюнуть мне шоколадку, но только деньги сожрал, а шоколадку я от него фиг дождалась.

Вдруг позади меня раздается знакомый голос:

— Макс!

Внутри у меня все перевернулось.

— Мама! — Бегу к ней и попадаю прямо в ее широко расставленные руки. Всем прекрасно известно, что обниматься я не горазда. Но, когда мама обнимает, это не в счет. Когда мама обнимет — это совсем другое.

— Операция кончилась, — говорит она. — Врачи сказали, все обойдется.

Мы с Клыком отвели маму в палату к стае. Ребята там «под наблюдением» лежат. Под чьим, хотелось бы знать, наблюдением. Агентство, которое Ангел наняла, выставило в коридоре охрану. Только что-то мне кажется, что они не стаю охраняют, а стоят там на всякий случай, чтоб пресса к нам не прорвалась. Плакали теперь агентские денежки — у ребят так физиономии разукрашены, что их и за цент не продашь.

— Доктор Мартинез. — Надж пытается слабо улыбнуться.

Но маме не до улыбок. Лицо у Надж похоже на кофейный крем, булькающий в кастрюле. Да и остальные не лучше — все в волдырях, точно их в таз с кислотой окунули.

— Ты моя бедная. — Мама отводит со лба Надж крутой завиток. — Что же это с вами со всеми приключилось?

Доктора и мазки сделали, и кровь на анализ взяли, и температуру мерили, а никаких отклонений от нормы не обнаружили.

Мама идет от одной койки к другой.

— Здравствуйте, я Дилан, — представляется ей Дилан, когда она в недоумении остановилась у его кровати.

— Он наше новое приобретение. — Я осторожно подбираю слова. Его даже болячки не испортили — такой же красавчик. Ему так даже больше идет — нежные детские щеки больше не видно, и получился настоящий мужчина.

— Здравствуй, Дилан, — отвечает мама. — А я Валенсия Мартинез, мама Макс.

Заплывшие глаза Дилана округляются:

— У тебя есть настоящая мама? Вот здорово! Что ж ты мне сразу не сказала? Значит, и папа тоже есть?

Логика, конечно, железная, но лучше бы он про это не спрашивал. Мама все отлично понимает и тут же меняет тему:

— Знаете, я недавно читала в газете, что одного шпиона отравили радиоактивными веществами. И вместе со статьей его фотографии напечатали. До и после отравления. Мне кажется, ваши симптомы очень похожи. Хотя по фотографии судить трудно.

— Блин. — Я зажимаю рот рукой — то ли от ужаса, то ли чтоб чего покруче не вырвалось.

— Нет, это не радиоактивное отравление, — раздается голос с порога.

— Джеб! — Мама быстро закрывает за ним дверь поплотнее.

— Откуда ты знаешь? — Я снова начинаю его подозревать. — Ты что, и в этом грязном деле замешан?

— Не замешан. — Джеб укоризненно смотрит на меня. В лице у него ни кровинки. Оно еще белее, чем белая длинная рубаха, по-больничному надетая на нем задом наперед и схваченная тесемками на спине (наверное, чтоб задница проветривалась). Он волочит ногу и от слабости опирается на капельницу на колесиках, от которой длинная пластиковая трубка тянется к вставленной в вену толстенной игле. Короче, зрелище удручающее. Может, напрасно я вечно его подозреваю и обвиняю. Может, пора бы ему поверить?

— Нет, — повторяет Джеб. — Это не отравление, и тем более не радиоактивное. Я бы сказал, это похоже на какой-то… генетический акселерат.

— Генетический ак-се-ле-что? — дергает его за подол рубахи Газзи.

Джеб с минуту подыскивает слова.

— По всей вероятности, с вами происходит реакция на какое-то вещество, которое вступило во взаимодействие с вашими генами. Оно усиливает уже происшедшие мутации и вызывает новые. Кажется, нам всем досталась изрядная доза. Всем, кроме Макс и Клыка. Их ведь с нами в последнее время не было. Но вещество реагирует только с уже модифицированной ДНК. Поэтому оно воздействует на вас, а Акеле и мне хоть бы хны.

В палате наступает удрученное молчание. Два дня меня с ними не было, а уже все наперекосяк пошло и черт знает что случилось.

— Не вижу в этом ничего ужасного. Может, мы теперь еще лучше станем, — заявляет Ангел с леденящим душу оптимизмом. Ее хорошенькое личико похоже сейчас на облитую томатом пиццу с голубыми глазами. — Может, мы теперь все в суперменов превратимся.

— Вот-вот. То-то оно и видно. Все признаки суперменства у вас всех налицо. А чьих бы это могло быть рук де… — Я даже договорить не успела, как меня осенило. — Это же Полотняный постарался.

Ангел садится на кровати.

— Профессор Гюнтер-Хаген — блестящий ученый.

— Если тебе охота, чтобы тебя акселерировали, пожалуйста, никто тебе не мешает. Но что с тобой дальше произойдет — одному Богу известно. Зато мне прекрасно известны всевозможные устрашающие побочные эффекты его регенеративных опытов.

Ангел насупилась, а Дилан выглядит озабоченно. Я совсем забыла про его тканевосстанавливающую слюну.

Мама поворачивается к Джебу, который совсем посерел, то ли от потери крови, то ли от нервотрепки.

— А есть какая-нибудь возможность понять, что теперь с ними будет? А умереть они могут? И насколько это вещество ядовито? И можно ли его как-нибудь вывести из организма?

— Нет, нельзя, сомневаюсь, не думаю, не уверен. — Джеб пытается ответить сразу на все ее вопросы. — Могу только предположить, что то, что сейчас происходит, — это первая шоковая реакция и что эти побочные эффекты исчезнут, когда организм попривыкнет к присутствию реагента.

— Тот, кто ставил эксперимент над стаей, — сурово сдвинув брови и медленно проговаривая каждое слово, Клык в упор смотрит на Джеба, — хотел собственными глазами увидеть его результаты.

Джеб, словно защищаясь, выставил вперед свободную от капельницы руку.

— Клык, подумай сам. Акселерат должен был поступить в организм через какой-то общий источник. Например, через воздух или воду. И, скорее всего, это произошло еще дома, до нашего отлета. Я там и дышал, и воду пил вместе со всеми.

— Ты сейчас только что сам сказал, что на нормальных людей он не действует.

— Это только моя теория, — устало возражает ему Джеб. — И вообще, я тут ни при чем.

Мама вмешивается в их перепалку:

— Перестаньте. Давайте лучше на важном сосредоточимся. Можно найти какое-нибудь противодействие?

Джеб покачал головой:

— Если мои предположения верны, вещество создано так, чтобы сразу же в момент его поступления в организм энзимы и аминокислоты начали воздействовать на хромосомы, вызвав необратимую реакцию с ДНК.

Я сползла в кресле.

— Боже мой! Что же теперь будет?

— Вдруг мы теперь раком заболеем? — бормочет сквозь слезы Надж.

— Или в птеродактилей каких-нибудь превратимся. — Газзи стоически старается пошутить. — Нам ведь для этого много не надо.

Джеб вздыхает:

— Надо войти в контакт с доктором Гюнтер-Хагеном. Может, он признает, что это его рук дело. Или даже, если не признает, может, удастся что-нибудь из него выудить?

На мой взгляд, спрашивать о чем-либо Кошмарика — идея совершенно безумная. Джеб что, забыл, что его подстрелили наемники этого самого Полотняного?

— А я считаю, что отсюда надо поскорее отчалить на какую-нибудь безопасную явочную квартиру. Сидеть там тихо по меньшей мере двадцать четыре часа и внимательно за вами следить.

Мама, кажется, со мной согласна.

— Сейчас свяжусь кое с кем из КППБ. — Она достает из кармана телефон. — Думаю, с квартирой нам помогут.

Но, честно говоря, у меня только одно желание — немедленно вернуться в Колорадо и выпить в нашем доме воды. То, что происходит с моей стаей, должно произойти и со мной.

Книга четвертая

Совершенно стопроцентно немыслимая

67

Тотал нам очень обрадовался. Хотя черный мех скрывает его ужасные язвы, ему так же хреново, как всем остальным.

— Я умираю, — заскулил он, едва мы водворились на явочной квартире. — Я думал, это какой-то креветочный соус, но что-то мне слишком худо для простого отравления.

— А как Акела? — спрашиваю я. — Она в порядке?

— Она, слава богу, в порядке. — Его маленькие черные глазки заискрились счастливым светом. — Кстати, у меня важная новость…

— Макс, иди сюда, смотри, какой закат, — зовет меня Дилан.

С тех пор как мы прилетели, чуть только Дилан и я окажемся в одной комнате, я все время чувствую на себе его неотступный взгляд. Но сама старательно его избегаю. Судя по рассказам Надж, он отличный боец, отличный певец, и вообще, стопроцентная звезда. И к тому же в стаю вписался, будто всегда жил с нами.

Совершенно случайно — или, может, подсознательно — я взглянула на Клыка. Он в дальнем углу треплется с Газманом и Игги и исподлобья прямо-таки буравит меня глазами.

— Да-да, конечно, красиво, — отвечаю я Дилану, не трогаясь с места.

В большом, во всю стену, окне чернеют далекие горы, а если немного перегнуться через перила балкона, то видно краешек океана.

— Пропустишь все, солнце сейчас уйдет. — С грустной улыбкой Дилан делает новый заход. — Не беспокойся, я понимаю, тебе, наверное, лучше держаться подальше от этого… месива. — Он слегка дотронулся до своего лица.

— А ты не можешь поплевать и растереть? — шучу я, намекая на его восстановительную слюну.

— Не получается. Я уже пробовал. — Он закашлялся от смущения. — Я обречен. Видно, против подростковых прыщей даже профессорские штучки бессильны.

Смешно, что Дилан из-за прыщей переживает. Я захихикала, но тут же взяла себя в руки. Лучше все-таки держаться от него подальше.

В целом, как Джеб и предсказывал, ребята выглядят теперь получше. Воспаление на лицах постепенно спадает, и у них заметно прибавилось энергии. Если Джеб прав и их организм ассимилирует реактив, скоро внешне все встанет на свои места. Но их генотип изменится. Этого нам только не хватало! Что же теперь, ждать, когда у них рога отрастут? Или, может, они Акелу понимать начнут? Что теперь с ними будет?

На следующий день язв и нарывов и след простыл. Но этого мы даже не заметили. Потому что как не бывало и кое-чего поважнее. Точнее, кое-кого.

Ангела.

Но на сей раз все по-другому. Не так, как раньше, когда мы в панике искали ее следы и взмывали в небо в погоню за ее похитителями.

На сей раз мы читаем записку:

«Дорогая стая и Макс и доктор Мартинез и Джеб и Дилан

Вы ошибаетесь Доктор Ханс хороший Он хочет нам помочь и сделать нас еще лучше Вы не верите ему потому что вы никому не верите А я хочу быть еще сильнее и еще могущественнее Я хочу знать над чем он работает Я хочу быть частью его дела Я улетаю к нему Пожалуйста не старайтесь меня вернуть Ничего хорошего из этого не получится

С любовью

Ваша Ангел

PS. Хочу напомнить что срок отпущенный Клыку на исходе Если он с вами стая в опасности Клык прости, но это правда».

68

— Надо было ее в гараж запирать. — Газзи ерошит себе волосы, и они сразу встают дыбом.

Я с ним совершенно согласна:

— Правда. Надо было ее как-нибудь привязывать. Хотя бы на ночь.

— А может, ее все-таки похитили? — сомневается мама.

Мы быстро оглядываемся вокруг. Никаких следов ничьего вторжения. Все заперто. Все на своих местах. И на записке почерк Ангела. И знаки препинания только она не ставит.

— Не думаю. По-моему, как это ни печально, но она сама все решила.

— А что это там в записке про отпущенный Клыку срок? — недоуменно спрашивает Джеб.

— Это она с Африки твердит, — объясняет Надж. — Она говорит, что Клык скоро умрет.

— Умрет? — У мамы в ужасе округляются глаза.

— Да что вы на всякие детские выкрутасы внимание обращаете! — отмахнулся Клык. — Ей просто хотелось, чтоб на нее побольше внимания обращали.

И тут ко мне закралась ужасная мысль. Я изо всех сил гоню ее от себя. Но она из тех, от которых, раз влезли в голову, никакими силами не избавишься. Сердце у меня изо всех сил колотится — вот-вот выпрыгнет.

— Клык. — Выпрямившись и стараясь твердо стоять на ногах, я делаю к нему шаг. — Дай-ка я на твою шею гляну.

Если помните, у тех из нас, кто прошел через Школу, имеется срок годности. Типа того, что на молоке. Мы сначала заметили его у ирейзеров. Когда они вдруг ни с того ни с сего стали выходить из строя. Где-то за неделю до истечения срока годности дата, похожая на татуировку, выступала сзади на шее. Но пока она не появится, дата эта никому не известна. Никто не знает, какой срок нам отпущен. Так что лично я о пенсии думать не собираюсь.

Клык поднимается со стула. За последний год он здорово меня перерос, и мне приходится встать на цыпочки. Я не хочу смотреть на его шею. Я не хочу ничего знать. И даже если я там что-нибудь увижу, я не хочу понимать, что это значит.

Но я не струшу даже перед лицом смерти. Со мной такого еще не бывало. Поэтому я поднимаю наверх его черные шелковистые волосы, открываю его шею, которую я еще так недавно целовала, вдыхаю его чистый свежий запах и решаюсь открыть глаза.

Вижу загорелую сильную шею. И никакой татуировки.

— Нет там никакой даты. — Уфф! Напряжение спало, и я обмякла, как сдутый воздушный шар.

Наши тоже расслабились.

— А у меня тоже есть срок годности? — От тихого голоса Дилана я чуть не подпрыгнула. Его присутствие совершенно вылетело у меня из головы.

— Не знаю. Тебя кто-то другой сделал. У них, может, своя система.

Он подходит ко мне вплотную и поворачивается спиной. Волосы у него покороче, чем у Клыка. Но их все равно приходится приподнять. И слегка отодвинуть ворот вишневой футболки. Я никогда не была к нему так близко. У него, оказывается, совсем другой, чем у Клыка, запах. Тоже приятный, но совсем другой.

Поняв, о чем я думаю, я заливаюсь краской. Мельком глянув ему на шею, тут же отдергиваю руки.

— Никакой даты. Но я понятия не имею, значит это что-нибудь или нет.

— Вот и хорошо, — говорит мама. — Никому, конечно, неизвестно, что это Ангел имеет в виду. Но было бы хуже, если бы ты там что-нибудь увидела.

Так или иначе, но успокоиться я не могу, как ни пытаюсь зарыть свои страхи поглубже. А вдруг это Клык — главная мишень всех недавних на нас нападений? Атака новых ирейзеров, стрелок в цирке, бандиты в Фуриозо? Может, это его хотят убить? Вспоминаю, как в ресторане Дилан выбил пистолет из рук тетки.

Похоже, он вчера Клыку жизнь спас.

69

— Кто-нибудь знает, где этот профессор Господь Бог обитает? И куда именно отправилась Ангел? И откуда она знает, где его искать? — Вопросы сыпятся из меня, как из рога изобилия.

Надж направляется к компьютеру.

— Подожди, сейчас посмотрим.

— Я с тобой. — Клык начинает загружать в карманы куртки перочинные ножи и сникерсы.

— Нет. Ты оставайся. — Стараюсь, чтобы голос у меня не дрогнул. — Я одна.

Он выпрямился и посмотрел на меня. Вы себе даже не представляете, чего мне стоит не сдаться и не начать его умолять лететь со мной. Если он рядом, мне никакая драка не страшна. А если радость, то с ним вместе радости в сто раз больше. Но что, если все это подстроено, чтобы его шлепнуть? Кому это известно? За себя мне не страшно, но от одной мысли, что с ним что-то случится, я чуть не в обморок падаю. Рисковать им я не могу.

В своей обычной манере Клык не тиранит меня вопросами. Он только молча смотрит и, слегка наклонив голову, задумывается.

— Думаешь, без меня у тебя шансов на успех больше? — мягко спрашивает он.

— Нет, конечно же нет! — честно отвечаю я. — Просто собой я рисковать могу, а тобой — нет.

Он открыл было рот, и я вижу, что он сейчас обрушит на меня лавину бесполезных доводов. Но я поднимаю руку:

— Клык, никто не знает, что значит, что срок Клыка подходит к концу. Но если окажется, что предупреждения Ангела — часть ИХ заговора, зачем облегчать им задачу? Ты меня понимаешь?

Я поворачиваюсь к Джебу. После его ранения недоверия к нему у меня сильно поубавилось.

— Ты здесь еще немного побудешь?

Он кивает.

— Макс, ты не можешь лететь в одиночку, — говорит Дилан.

Я даже опешила. Даже те, кого я люблю, — мне не указ. А уж те, кого я едва знаю, и подавно.

— Эй, смотрите. — Надж отрывается от компьютера. — Я нашла адрес. Это в Малибу.

— В Малибу? — Я нахмурилась. — Это же совсем рядом.

— Макс! А вдруг с тобой что-то случится? — уперся Дилан. Заладил свое и талдычит, как попугай.

Пропускаю его гундеж мимо ушей и подхожу к Джебу.

— Если в мое отсутствие с Клыком что-нибудь случится, тебе конец. Ты меня понял?

Клык скрестил на груди руки:

— Ты в своем уме? С каких это пор мне нянька нужна?

— Не нянька, а страховка. Игги, Газ и Надж тоже уже не маленькие. За безопасность тут все отвечают. Но, думаю, я ненадолго.

Только я двинулась к двери, как Дилан схватил меня за плечо. Я так удивилась, что даже не сообразила, что надо бы ему хорошенько вмазать.

— Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности, — настойчиво повторяет он.

— Твои желания — это твое личное дело, и особого значения здесь они не имеют.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы прочитать на моем лице, что, если он от меня сейчас не отстанет, от него только мокрое место останется.

Он убирает руки. Клык злобно щурится на него из своего угла. Но на их разборки у меня времени нет.

— Пока! — бросаю я уже из-за двери. Пора снова спасать ситуацию.

70

Профессор Ханс Гюнтер-Хаген оторвал глаза от монитора, поднялся из-за стола и вышел на террасу над океаном.

— Макс уже на пути. Быстро же она вычислила, где нас искать.

— Не, — Ангел макает клубничину в пенный молочный коктейль, — у них с интернет-поиском все будьте-нате налажено, особенно с тем новым правительственным компьютером.

— Каким правительственным компьютером?

— Да с тем, который мы из ЦРУ прихватили. Не помню точно, из ЦРУ или еще откуда. — Ангел откинулась в шезлонге и поправила на носу солнечные очки. Ее белоснежные крылья распростерты на девять футов по обе стороны от шезлонга. Солнце ласкает перья и пропитывает теплом каждую клеточку. Благодать!

— Думаю, она вот-вот появится. — Профессор Ханс козырьком прикладывает к глазам руку и всматривается в небо, точно надеется увидеть в голубой дали крошечный крылатый силуэт.

— Я же тебе говорила. — Ангел ставит на пол коктейль и прикрывает глаза.

Она слышит, как доктор уходит с террасы, и прислушивается к его удаляющимся шагам. На лице ее мелькает довольная улыбка, но Ангел тут же тщательно ее стирает и думает: «Вот почему Макс любит быть командиром. Классно придумать какой-то план, a потом сидеть и смотреть, чтобы все действовали, как им предписано. Даже лучше, чем игра в шахматы. Потому что с живыми людьми».

И теперь ее игра в самом разгаре.

71

Малибу построено на холмах на берегу Тихого океана. Тонкая полоска бурого песка, потом вытянутые в линию виллы, тихоокеанское прибрежное шоссе, и над ним скалистые утесы, тут и там усеянные горсткой домов. Должна сказать, что картинка эта вызывает у меня только одну мысль — про землетрясение. Здесь проходит разлом Сан Андреас.[26] Тряхони тут чуточек — от всех домов одни крошки останутся.

Вилла Полотняного Кошмарика выходит прямо на пляж. Я ее по спутниковым фотографиям узнала, которые мне Надж в Интернете нарыла.

В надежде, что всеобщее внимание приковано к захватывающим дух океанским волнам и к еще более захватывающему дух женскому пляжному волейболу, я складываю крылья и опускаюсь на террасу. Бегло примечаю охрану, камеры наблюдения, колючую проволоку и прочую мутату. И Ангела, валяющуюся в шезлонге.

— Привет, Макс. — Она поднимает солнечные очки на золотые кудряшки.

— Ты бы намазалась солнцезащитным кремом, — не здороваясь, говорю я ей. — Смотри, к десяти годам морщины появятся.

— Коктейля хочешь? — Она показывает на блендер.

— Нет, у него вкус предательский.

Ангел вздыхает и садится в шезлонге. Входит профессор Ханс Гюнтер-Хаген, как всегда, в сияющем белом полотняном костюме и с широченной улыбкой протягивает ко мне руки.

— Максимум! Как я рад. Заходи, располагайся, присоединяйся к нам.

— Вот что, Хансик. Давай сначала уточним цель моего визита. Я здесь, чтобы ответы от тебя получить. И ни к кому я тут не присоединяюсь.

— Максимум, пожалуйста, присаживайся. — Профессор Г-Х кивает мне на свободный шезлонг.

Я складываю на груди руки и остаюсь стоять, широко расставив ноги.

— Что ты делаешь с Ангелом? В каких целях ее используешь? И при чем тут Клык?

— Макс, — говорит Ангел. — Миру, таким, каким мы его знаем, не так долго осталось. Если мы хотим выжить, нам надо объединиться с профессором. Объединиться и с ним работать.

— Я уж рискну и как-нибудь без него выживать буду. Ты разве не читала инструкции ученым негодяям?

— Макс, не шути, пожалуйста, на эту тему, — искренне просит Ангел. — У тебя свой Голос. Ты же его слушаешь? У меня тоже мой Голос имеется. Я к нему тоже прислушиваюсь.

— Не знаю, какой такой у тебя Голос и кто тебя этим Голосом на что науськивает. Но ты все-таки запомни, что прислушиваться — это одно, особенно если не похоже, что с тобой совершенный псих разговаривает. Но решения принимать — совсем другое. И делать это надо самостоятельно. Ты уж поверь мне, своей головой лучше думать.

— Макс, мир ждет неминуемая катастрофа, — перебивает меня Полотняный. Нам придется жить в ситуации, которую сейчас даже представить себе невозможно. В ужасной, совершенно примитивной ситуации. Но у вас еще есть время спастись. И у тебя, и у всей стаи. Еще не поздно.

— И все, что мне для этого надо сделать, это забыть все мои принципы и полностью потерять совесть. Спасибо за приглашение, но мне оно не подходит.

— Единственное, что тебе надо сделать, это отказаться от Клыка, — говорит Г-Х. — Сделай это, и все выживут.

— Нет, нет и еще раз нет. Вопрос обсуждению не подлежит.

— Ты что, хочешь сказать, пусть и Клык, и все остальные умрут только потому, что ты уперлась на своем и не согласна поменять Клыка на Дилана? Чем тебе Дилан плох? Или скажешь, он нашей красотке Максимум Райд не годится?

Что за иезуит этот Полотняный. Какое ему дело, что я про Дилана думаю?!

— Он слишком… чистенький, — выдавила я из себя неуверенным голосом.

Г-Х похож на огорченного родителя.

— А мы-то, Макс, так старались, столько сил потратили, чтоб сделать его тебе в пару. А ты… Ты даже близко его не подпускаешь, чтобы убедиться, что лучше него для тебя никого никогда не сыщешь.

Что он имеет в виду, интересно знать?

Я примолкла. Стою, молчу. Зачем ему все это надо?

— Ладно, чао-какао. Мне пора.

— Макс, пожалуйста. — Ангел пытается меня остановить. — Ну почему ты не хочешь ни себя спасти, ни всех остальных?

— Вставай, собирайся. Летим домой. Даю тебе две секунды, — говорю я ей. — Если скоро наступит конец света, я хочу последние дни провести вместе с моей семьей.

— Я остаюсь здесь, — грустно отвечает она.

Вот и конец. Что же это получается? Я теряю ее? Навсегда?

Какое это все-таки странное чувство. Еще недавно я прижимала ее к себе, когда она пугалась грозы. А всего пару дней назад она целила в меня из пистолета. Я больше не знаю, кто она такая. Мне хочется верить, что моя прежняя Ангел никуда не делась, что, кто бы ни пудрил ей мозги, она еще вырвется из-под их темной власти.

Проглотив комок в горле, я киваю.

— Макс, у меня достаточно способов оставить тебя здесь силой. — В голосе Кошмарика вдруг зазвучали стальные ноты. Он подал кому-то знак, и на террасе вдруг как из-под земли выросли четверо вооруженных амбалов. И все четверо взяли меня на прицел.

Ангел сидит и кусает губы.

Вот так сюрприз.

Я скорчила Полотняному рожу.

— Давай, давай. Только какой тебе с этого прок будет? Адье. Счастливого апокалипсиса.

Короткий разбег на террасе, я подпрыгиваю и раскрываю крылья. Мимо не просвистела ни одна пуля. Вперед. Меня ждет моя стая.

72

— Ты что, правда, в опасности? — Клык наконец стряхнул свои тайные мысли, услышал голос Дилана и глянул на новенького. Дилан на пару инчей его выше и чуть поплотнее. Но такой же гибкий и легкий, как и вся стая.

— Не знаю. Возможно, и в опасности.

— Как же ты тогда можешь здесь оставаться?

Клык спокойно встал и взял стакан.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты в опасности, значит, за тобой кто-то охотится. Не так ли? И если ты стоишь рядом с Газзи, значит, и Газзи тогда тоже в опасности. Так?

— Ты это к чему?

— А к тому, что ты всю стаю опасности подвергаешь, — мрачно бросает Дилан. — И Макс, между прочим, тоже. Это тебя не беспокоит?

— Я с тобой свои чувства обсуждать не собираюсь, — отрезал Клык. — У меня для тебя новость. В жизни Макс не было дня, чтобы ей опасность не угрожала. Пара исключений не в счет. И она прекрасно с опасностями справляется. Как и все мы.

— Напрасно ты, Клык, считаешь, что она неуязвима. Мы все уязвимы. Все из плоти и крови. И на рожон лезть вовсе не стоит.

Молчание повисло между парнями, как грозовое облако.

— Будь я на твоем месте, — не выдерживает наконец Дилан, — я бы что угодно сделал, только бы Макс уберечь. — Какая-то мысль пробежала у него по лицу, но какая, Клык так и не понял. — Но дело не только в Макс. Безопасность Макс означает безопасность стаи. Без нее стая не выживет. Ангел пару дней побыла командиром. Она девочка сильная и с характером. Но ты же сам понимаешь, ей до Макс далеко. Макс необходима стае больше, чем Макс нужна тебе.

— Не дурак, — разозлился Клык. — Без тебя знаю.

— Любого из нас заменить можно. — Дилан точно не слышит никакого раздражения. — Если я исчезну, никто и не вспомнит. Если ты исчезнешь, Макс будет плакать и рыдать, а стая потеряет классного бойца. Но стая все равно останется стаей. А без Макс? Подумай сам, долго ли стая без Макс протянет? Даже если ты вожаком будешь? Думаешь, доктор Мартинез будет по-прежнему о вас заботиться? А КППБ убежище вам по первому требованию предоставлять? У тебя хоть какие-то мысли есть, что ты со стаей без Макс делать будешь?

Голос Дилана звучит все крепче и все уверенней. Он смотрит Клыку прямо в глаза, и каждое слово больнее, чем удар хлыста.

«В общем-то, он прав, — думает Клык. — И говорит он вроде искренне, и о себе не печется. Не похоже, чтоб он одеяло на себя тянул. Но, с другой стороны, если я, Клык, отвалю ради стаи и ради самой Макс, Дилану полный простор действий достанется».

— Поступай, как считаешь нужным, — говорит Дилан, сбавляя обороты. — Прости, что я так разошелся. Это я так только. Я просто за Макс очень боюсь. Мне даже подумать страшно, что с ней что-то случится. — Их глаза встречаются. — Я ничего с собой не могу поделать. Так уж меня запрограммировали.

Клык кивает. Этот парень не врун и интриг никаких не плетет. Если б у него какие-нибудь тайные мысли и были, он бы их даже спрятать не смог. Сосунок. Он просто теленок и, наверное, долго не протянет.

— Пойду поем. — Оставив Дилана в одиночестве на веранде, Клык уходит в дом. В душе у него полное смятение. Но никто об этом в жизни не догадается.

73

Дилан стоит, спокойно облокотившись на перила. Едва я появилась на горизонте, он сразу меня увидел, точно знал, когда и с какой стороны я прилечу.

— Макс! — кричит он. — Прилетела! Цела!

Я опускаюсь на балкон, и он пододвигает ко мне стул и стоящую на столе тарелку с горячими пирожками с яблоками.

— Хочешь? Я и молока принес. Ты, наверное, устала?

Откуда он знает, как я люблю пирожки с яблоками? Я просияла:

— Спасибо, я потом. — И я гордо прохожу мимо пирожков, из последних сил не замечая обдавшего меня сладкого ванильного горячего аромата.

В гостиной все как всегда. Газзи и Игги играют в какую-то видеоигру. Надж свернулась на диване калачиком рядом с мамой и листает дамский журнал, Джеб сидит в Интернете. Тотал и Акела греются во дворе на солнышке. А Клык…

— Макс, ты нашла Ангела? — спрашивает мама.

— Нашла. — Я горько вздыхаю. — Она отказалась со мной возвращаться. Решила с Полотняным остаться и работать с ним над его экспериментами. Считает, ей так лучше будет.

— А с ней все в порядке?

Я киваю:

— Что с ней случится? Маленькая бестия! Она свой выбор сделала.

Все подавленно молчат. Пока они переваривают новости, оглядываюсь вокруг:

— А где Клык?

— Он у нас в комнате. — Газ махнул рукой в сторону коридора. — Он сказал, что потом с победителем сыграет. То есть со мной.

— Напрасно ты в этом так уверен, — бухтит Игги. Его сенсорные тренировки, видно, дали новые результаты.

Иду по коридору к мальчишкам в комнату. Никто мне сейчас не поможет. Никто, кроме Клыка, не поймет, как мне из-за Ангела хреново.

Стучу в дверь. Открываю. В комнате никого. На кровати никого. Дверь в ванну настежь. Там тоже пусто. Окно широко распахнуто.

На его кровати лежит записка. Сердце у меня останавливается.

74

«Отдать Макс в собственные руки», — торопливо написано на свернутом пополам листке бумаги. Узнаю почерк Клыка, колючую стремительную скоропись. Разворачиваю страничку.

Привет. Не знаю, что происходит, но собираюсь выяснить. Не волнуйся. Будь осторожна и не делай глупостей. За мной не лети и не разыскивай. Тебе сейчас лучше будет без меня. До встречи. К.

Опускаюсь на край кровати, зажав записку в руке.

Клык явно упражнялся в сочинении на тему «Туманный, неопределенный, уклончивый». Из его послания можно вычитать все, что угодно. Только почему-то сердце у меня замирает от страха.

В комнату входит Надж.

— Значит, Ангел от нас совсем ушла? Не может этого быть. Я уверена, она еще вернется. — И тут она замечает мое лицо. — Что случилось? Еще что-то стряслось?

Протягиваю ей записку.

Она читает и хмурится:

— Клык улетел? И он тоже? А когда он вернется?

Я с трудом выдавливаю из себя:

— Откуда мне знать?

Значит так, после всех наших приключений всем прекрасно известно, что даже в минуты самой страшной, самой неотвратимой опасности я держу себя в руках. Даже съязвить могу, что бы нам ни угрожало. Ничего не поделаешь, командиру на части никак нельзя рассыпаться.

Но от этой записки земля уходит у меня из-под ног. Сколько можно!? Достали меня своими прощальными записками. И что он хочет сказать своим «Тебе сейчас лучше будет без меня»? Он что, совсем спятил? И кто он вообще такой, чтоб решения без меня принимать?

Я заледенела. Только горячие слезы обжигают мне щеки.

— Макс? — Надж опускается рядом со мной на кровать. Глаза у нее круглые от испуга и удивления. Я для всех опора. Все думают, что я сильная. Что все вынесу. Надж привыкла, что чуть у нас какие проблемы, я верчусь и кручусь, как уж на сковородке, пока все не разрулится. Ей странно видеть, как я сникла и опустила руки. А уж мои слезы, видно, совсем ее обескуражили.

А я между тем как-то боком сползаю все ниже и ниже на кровать, и комната все больше наклоняется и скособочивается.

Чувствую, как Надж вскакивает на ноги и выносится из комнаты в коридор:

— Доктор Мартинез! Доктор Мартинез! Скорее! Макс плохо!

Еще пара секунд — и я чувствую мамину прохладную руку на своем пылающем лбу:

— Макс, девочка моя, что с тобой?

Потом комната заполняется народом и приглушенными голосами. Мама отводит у меня с лица волосы, и я морщусь, когда ее пальцы запутываются в моих колтунах.

— Макс, — говорит Надж, — смотри, Игги печенье испек. Хочешь попробовать?

Она прижимает печенье к моим губам. Вдыхаю шоколадный запах. Открываю глаза и вижу вокруг остатки моей стаи, маму, Дилана и Джеба. Все они столпились вокруг постели.

— Макс, что с тобой? — повторяет дрожащим голосом Надж.

— Мы прочитали его записку, — говорит мама.

Смотрит на меня внимательно, потом переводит взгляд на всех остальных:

— Дайте нам с Макс минутку одним поговорить.

Все выходят, и Игги, последний, закрывает за собой дверь.

— Ты его так любишь, что тебе кажется, будто жизнь без него кончилась.

Наши глаза встречаются. Я никогда и никому, даже самой себе, не признавалась, как сильно я его люблю. Но мама все понимает. Она берет меня за руку:

— Тебе кажется, ты без него умрешь.

Стараюсь проглотить застрявший в горле ком, но у меня ничего не получается.

Мама ласково приподнимает на подушке мою голову, чтобы мне было лучше ее видно.

— А теперь давай подумаем, что нам со всем этим делать?

75

Клык размышляет, нашла Макс уже его записку или пока не нашла. Она теперь его убьет. Когда… если он ее снова увидит. Но о встрече он думать не может. Этот сосунок Дилан прав. Нечего ему стаю подставлять. Надо держаться от них подальше. Только куда ему теперь податься? В Монтану? В Канаду? В Папуа-Новую Гвинею?

Но об этом он подумает после. Для начала у него к Полотняному есть кое-какие вопросы. Пора наведаться к нему за ответами.

Вот и дом. Надж всем показала спутниковые фотографии. На террасе никого, только пара пустых шезлонгов. В бассейне тоже никого. Клык бесшумно приземлился.

В следующую секунду что-то обожгло его руку, чуть пониже плеча. Из рукава торчит маленькая стрела.

Клык тихо выругался, огляделся в поисках стрелка и выдернул стрелу. Потом колени у него подкосились, и мир пошел колесом. Единственное, что он может разобрать в этой круговерти, это что к нему с улыбкой идет профессор Ханс, а за ним едва поспевают четверо здоровенных охранников в форме.

— Клык! — говорит Г-Х, — я знал, что или ты, или Макс не заставите себя ждать. И, как видишь, приготовился к твоему визиту.

Клык упал, сильно стукнувшись головой о плиты террасы, но даже не смог вскрикнуть. Он весит целую тонну. Руки какие-то стопудовые — их не поднять. Веки тоже слишком тяжелые — сами собой опускаются. Он теряет сознание. Последнее, что он видит, — лицо Ангела и ее открытый от удивления рот.

И темнота.

76

Все болит.

Голова раскалывается. Он дотрагивается до виска — пальцы прилипают к полузастывшей крови. На затылке огромный шишак и волосы слиплись, тоже от крови. Разбитая губа распухла. Пошевелить пальцами левой руки невозможно — их точно окунули в бензин и подожгли.

Дышать больно — сломана пара ребер. Эта боль ему хорошо знакома. Где он? Клык напрягает память. Что с ним?

— Клык? — Голос Ангела постепенно проникает сквозь густую туманную пелену.

— Мммм…

Он пытается проглотить слюну, и рот затопляет вкус крови. Нос, похоже, тоже сломан. В конце концов страшным напряжением воли ему удается открыть один глаз. Другой — безнадежно заплыл.

Он пару раз моргнул. Мир вокруг расплывчатый и мутный, со слабыми вспышками света. В уши ударяет приглушенное гудение и тонкий писк приборов. Черт! Он в Школе!

— Школа… — хрипит он. Писк датчиков и мониторов становится быстрее и громче — они безотказно реагируют на хлынувший в кровь адреналин.

— Нет, нет, Клык. Это не Школа. Все в порядке. — Маленькая ручка Ангела гладит его по плечу.

Он чувствует, как еще кто-то осторожно, но твердо опускает его руки вниз, укладывает их вдоль тела, и как сразу же пара тяжелых толстых наручников пристегивает его запястья к боковым поручням койки. Неимоверным усилием он чуть-чуть поворачивает голову и видит существо в медицинском халате. Существо проверяет, крепко ли привязаны его ноги.

Клык поискал глазами Ангела. Она стоит совсем рядом. Лицо у нее озабочено, но она пытается улыбнуться.

— Хорошо, что ты пришел в себя.

— Штпроисходи? Де я?

— Ты в доме профессора Ханса в Малибу, — объясняет Ангел. — Тебе дали… успокаивающее, чтоб ты не расстраивался, но организм среагировал непредсказуемым образом, и ты потерял сознание. А когда пришел в себя, начал все крушить. Стулья кидал, стекла бил, на людей кидался. Тебя пытались… утихомирить. Но слегка стукнули и повредили, — заканчивает она шепотом и отводит глаза. Щеки у нее пылают.

Ничего такого Клык не помнит и напрягает память, пытаясь понять, что же все-таки случилось на самом деле? Медленно, преодолевая боль, он поворачивает голову к другой руке. От нее тянутся к капельнице прозрачные пластиковые трубки.

— А этэшто?

Ангел облизнула пересохшие губы.

— Это… лекарство. Помочь тебе…

— О! Наш гость уже очнулся?

Клык повернул голову, чувствуя, как в черепе перекатываются железобетонные шары. К нему подходит Гюнтер-Хаген, такой же сверкающий чистотой и такой же крахмальный, как всегда.

— Что вы со мной сделали? — Все остатки сил Клык вложил в эти пять слов.

— Клык, я очень рад, что ты к нам присоединился. Ангел уже приняла единственно правильное решение: помочь мне в моей работе. А теперь и ты с нами. Ты, Клык, прекрасно знаешь, что мир скоро непоправимо и безвозвратно изменится. Выживут лишь немногие. Только те, у кого повышенная адаптационная способность.

— Дай мне встать, — требует Клык, но про себя сомневается, сможет ли он сесть. — Выпустите меня отсюда.

— Нет. Для этого еще не время. — Кошмарик показывает на капельницу. — Мы разработали препарат. Назовем его вакциной. У обычных людей она вызывает повышение приспособляемости к новой экстремальной окружающей среде и увеличивает их шансы выжить. Я с нетерпением жду результатов ее воздействия на уже усовершенствованную форму жизни. Например, на тебя.

Если бы мог, Клык испепелил бы его взглядом. Но с одним глазом это трудновато. Грозный тон в его положении тоже особо не получается. Но Клык напрягся изо всех сил:

— Немедленно меня отсюда выпусти.

— Тебе придется еще десять минут полежать под капельницей, — говорит доктор. — Реактант вступит во взаимодействие с твоей ДНК и вызовет ускоренные мутации. Твоя индивидуальная эволюция пойдет семимильными шагами.

«Та-а-ак. Что еще хорошего он мне скажет», — думает Клык в отчаянии и осторожно пробует, прочно ли он привязан. Что теперь с ним станет? В разъяренного дикого борова будет превращаться? В том-то и проблема с этими учеными фанатиками, что они обожают свои эксперименты, а те, на ком эти эксперименты ставят, никакого значения для них не имеют.

— Ты же сам видел, — продолжает профессор, — какой прекрасный образец получился из Дилана. Его прогресс поразителен. Не пройдет и пары дней, как он будет и сильнее, и быстрее, и гораздо более психологически развит, чем вся стая.

Г-Х чрезвычайно собой доволен. Он практически дрожит от возбуждения.

— Этот биологический материал, который мы тебе вводим, поможет тебе сравняться с Диланом. Правда, когда ты достигнешь его уровня, Дилан с Макс уже создадут устойчивую пару. Возможно, даже во всех смыслах. Их эволюция пойдет параллельно.

Клык почувствовал в груди страшную тяжесть. Как будто на него наступил слон.

А Полотняный все распинается:

— Ты будешь готов повести за собой свою собственную стаю. Найдешь собственную пару, более подходящую к совместному выживанию.

Голова у Клыка начала кружиться.

— Сердце… — прошептал он. — Я не могу дышать.

— Все в порядке. Не волнуйся. — Уверенности в голосе Г-Х нисколько не поубавилось. — Кстати, ты знаешь, когда Макс к нам сегодня заглянула, она отказалась от моего предложения спасти тебе жизнь.

Нет! Он старается сделать вдох, но боль в груди такая ужасная, что у него ничего не получается. Голова его запрокинулась, и он услышал, как где-то вдалеке писк прибора превратился в мерный ровный гуд. А потом, совсем уж издалека, Клык услышал отчаянный крик Ангела.

— Боже мой! Клык! Профессор!

77

Ангел в ужасе смотрит на монитор. Еще минуту назад ровные частые зигзаги показывали нормальный ритм сердца Клыка: 140 ударов в минуту. Теперь на экране ровная прямая линия.

Клык лежит неподвижно. Глаз, тот, что не совсем заплыл, полуоткрыт. Ангел хватает его за руку:

— Клык, очнись! Клык!

— Промашка вышла, — огорченно констатирует доктор Ханс. — Незапланированный сбой эксперимента. Очень странно. Препарат испытывали на сотне образцов.

— Но он не такой, как все!

— Да, но в большинстве своем…

Гудение монитора буравит Ангелу мозг. Она с размаху стукнула кулаком по койке Клыка:

— Сделай же что-нибудь! Ты обещал мне, что с ним ничего не случится! — кричит она Полотняному. — Обещал! Сделай же что-нибудь поскорей!

— Поздно! Теперь уже поздно. Ему уже не поможешь.

Ангел закружилась на месте, оглядывая лабораторию в поисках телефона. Но телефона там нет. Выскочила из комнаты — в холле телефона тоже не обнаружилось. Через три ступеньки Ангел понеслась вниз. И там никакого телефона. Рывком открыла дверь на террасу и закрыла глаза. Глубоко вдохнула и прижала пальцы к вискам. «Макс, приди, — мысленно зовет она Макс. — Немедленно лети сюда. Клыку нужна твоя помощь! Скорее!»

Она открывает глаза и смотрит в небо, хотя понимает: Макс немедленно не появится. Ангел даже не знает, услышала ее Макс или нет, ведь она никогда не посылала мысли на такое большое расстояние. Но лететь за подмогой на явочную квартиру времени нет. Все, что она может сейчас сделать, это слать Макс мысленные сигналы SOS.

Даже если теперь уже поздно.

78

«Макс, приди! Немедленно лети сюда. Клыку нужна твоя помощь! Скорее!»

Я замерла.

— Надж, ты слышишь?

— Что? Нет. — Она трясет головой.

— Ангел шлет мне сигнал SOS. Говорит, с Клыком беда. Говорит, ему нужна моя помощь. Срочно! И чтоб я немедленно туда летела.

— Он что, тоже там? — спрашивает Надж, раскрывая крылья, готовая прыгнуть с балкона вслед за мной. А что случилось, она не сказала?

Я на минуту остановилась. Надо подумать. Я не доверяю Ангелу. И тем более не доверяю Кошмарику. Но если Клык действительно там, если ему действительно нужна моя помощь…

Прыгаю с балкона и взмываю в небо.

Все наши высыпали из дома на балкон.

— Я не могу рисковать! — кричу им на лету. — Надж, объясни им все. Если бы речь шла только об Ангеле, я бы еще подумала. Но Клык — совсем другое дело. Если с ним беда, я лечу.

Решаю снять все тормоза. Прижимаю руки к бокам, беру прицел на Малибу и перехожу на сверхскоростной режим. Пятнадцать секунд — и я вспарываю небо со скоростью больше двухсот пятидесяти миль в час. Только не паниковать. Пара-тройка минут — и я там.

В одном я абсолютно уверена. Если что-то случилось с Клыком и в этом виновата Ангел, клянусь, нам с ней в одной стае теперь не быть.

79

Между тем профессор суетится в лаборатории. Он схватил шприц с каким-то лекарством и колет Клыку в вену. Ангел сама держала Клыку руку, пристально глядя на монитор. На экране никаких изменений.

— Каррамба! — крикнул Г-Х и побежал в соседнюю комнату, где хранятся медикаменты.

Ангел в шоке. Когда ее Голос предупредил ее о смерти Клыка, она просто передала сообщение. Она не знала ни где, ни когда, ни почему это может случиться. К тому же ей почему-то казалось, что, если Макс и другие об этом узнают, предсказание не сбудется.

Потом появился Дилан, и она решила, что он — решение всех проблем. Голос сказал ей, что две стаи — лучший способ для всех выжить. Макс соединится с Диланом, а Клык объединит усилия с Ангелом. Она будет командиром, а Клык ее помощником. Когда Макс и Клык в одной стае — это нерациональное использование ресурсов.

Доктор Ханс обещал ей, что, если Клык прилетит к ним, все исполнится, как задумано, и начнется новая прекрасная жизнь. Но потом его варвары избили Клыка до полусмерти, а сам доктор поставил ему капельницу под тем предлогом, что препарат сделает Клыка еще лучше, сильнее и умнее. Наврал!

Ангел почувствовала приближение Макс. Спина у нее выпрямилась и напряглась. Она тихонько отошла от Клыка и отперла дверь лаборатории. Оглянулась, нет ли вокруг охраны Полотняного. Вроде нет. Тишина. Она снова села рядом с Клыком и взяла его руку.

Кажется ей это или правда, что рука его уже похолодела?

80

Ястребом падаю на террасу. Едва мои кроссовки коснулись твердой поверхности, я рванулась в открытую дверь и сразу вниз по ступенькам. Каким-то образом я знаю про эти ступени, про двери справа и слева. Как будто в мысленном послании Ангела весь план дома был нарисован как на ладони.

— Клык! Ангел! — Я кричу, даже не пытаясь скрываться. Зачем скрываться? Я иду на приступ крепости, а не влезаю в окно украсть бриллианты.

Наконец за баррикадой лабораторных столов, металлических и стеклянных полок, всяческих приборов и медицинского оборудования я вижу на больничной койке Клыка, избитого, всего в синяках. Слишком неподвижного. Слишком бледного. Со стула рядом с койкой поднимается похожая на привидение Ангел и медленно движется в мою сторону.

— Макс, я…

— Ангел! Что…

Я одним прыжком подскочила к Клыку. Хватаю его за руку. Она ледяная. Один глаз приоткрыт, но в нем нет ни искры жизни.

Клык будет первым, кто…

Я не разрешаю себе об этом думать. Этого слова я не скажу, даже мысленно, даже про себя. Но он и вправду выглядит как… Кажется, он…

В этот момент в дверях боковой комнаты появляется Полотняный. В руках у него коробки с лекарствами.

— Похоже, ты, Макс, пожалела о своем решении?

В ответ я рычу:

— Грязный мясник, что ты с ним сделал? Ты что, через мясорубку его пропустил?

— У него оказалась неадекватная реакция на успокоительные средства, — врет Полотняный. — У него была травма.

В мозг мне ворвался монотонный гуд, и мой взгляд падает на монитор рядом с койкой Клыка. И на прорезавшую экран прямую линию.

— У него сердце остановилось! — ору я, хватая Полотняного за грудки. — Сделай же что-нибудь!

— Чему удивляться, Макс. Я тебя предупреждал. Говорил, что ничего хорошего из вашей «любви» не выйдет. Но ты не слушала. Тебе только одного хотелось. Я давал тебе шанс защитить всех, кого любишь. Ты сама от него отказалась.

Он убил Клыка? Как он мог?

— Теперь уже поздно. Никто ему не поможет. Сожалею.

Он. Убил. Клыка. Какая бессмыслица. Всего три слова, но мне никак не сложить их в связное предложение.

Мне хочется схватить и трясти Клыка за плечи, плеснуть ему в лицо холодной водой, таскать его за волосы — только бы он проснулся. Я смотрю на него, на его сине-серое лицо. Я не понимаю, я не хочу понимать, куда ушла из него жизнь.

Какая-то отдаленная часть моего сознания фиксирует хлопанье крыльев на террасе. Значит, прилетела стая. Но все, что я вижу, все, что я чувствую, — это холодная безжизненная рука Клыка в моей руке.

Мой мозг никак не может включиться. Сознание не работает. Оно застыло в мертвой, не постижимой уму точке.

Клык — после всего того, что мы с ним пережили, через что прошли…

Ушел?

81

Та малая часть моего сознания, которая еще на что-то способна, регистрирует двери по обе стороны лаборатории. В одни врывается стая. В другие хлынула охрана.

Знакомая злобная физиономия моего старого врага мистера Чу на мгновение выводит меня из оцепенения.

— Круши их! — крикнула я. — Бей без пощады!

— Вперед! На врага! — откликнулся Игги.

Ребята знают, мне от Клыка не отойти, но я никогда еще не видела их такими уверенными и такими полными решимости и отваги. Может, это оттого, что мы в лаборатории, и нигде наша ярость и наши природные боевые инстинкты не срабатывают лучше, чем в белых кафельных лабораторных стенах?

Игги вихрем пронесся по комнате, сметая с каждой поверхности банки и пробирки, переворачивая столы и роняя стеллажи.

Треск, звон и хаос дали стае мгновенное преимущество. Охранники было прицелились, но стая рассыпалась по всем углам комнаты. Мозги у взрослых все-таки страшно неповоротливые.

— Скейтборд! — подсказывает Игги Газману.

Газ подлетает к потолку, повисает на трубе, качнувшись разок, катит по ней через весь потолок, поддавая охранникам пятками направо и налево, спрыгивает на каталку и несется на ней через всю лабораторию, сбивая с ног вооруженных амбалов. Доезжает до стены и, оттолкнувшись, несется обратно, пока каталка не переворачивается, врезавшись в особо мясистую задницу. Газ катапультируется, точно им выстрелили из гигантской рогатки, и — коленом в лоб — валит на пол очередного громилу.

Надж схватила стальную стойку капельницы и вертит ею покруче всякого жонглера. Вовсю раскрученная металлическая штанга в лепешку сплющивает жирную морду зазевавшегося телохранителя. Победа? Увы, в ту же секунду еще один увесистый кулак раскроил ей скулу.

Никто в стае никогда не стеснялся хорошенько вмазать противнику промеж ног, и обозленная Надж с диким ревом всаживает неприятелю ботинком в самое чувствительное место. Хорошо, если он минут через двадцать чуток оклемается.

— Пардон, — извиняется она, подбавляет ему по шее и вместе с Игги, не тратя времени, заталкивает его и еще парочку ему подобных в здоровенные контейнеры для подопытных животных.

— Да здравствует справедливость! — победоносно кричит Надж и с треском захлопывает дверцу клетки.

Минус пятеро охранников. Четверо пока на ногах. Плюс мистер Чу, плюс Кошмарик. Враги еще могли бы одержать верх, если бы не секретное оружие стаи. Дилан. Самый молодой, но самый сильный, он, не переводя дыхания, с холодной яростью крушит противника направо и налево. На него даже смотреть страшно. Куда девалась его всегдашняя спокойная легкость. В нос, в ухо, в глаз, в солнечное сплетение, под ребро, в живот, кулаком, коленом, ногой, головой. Когда только он успел так отточить и отработать боевые приемы? Перед ним не устоит ни один здоровый мужик. Один скорчился у него в ногах, другой отлетел на восемь футов и сползает по стенке, третий ошалело сдирает с головы стул.

Правду мне Тотал про Дилана говорил. В бою он не крылатый мутант, а оружие массового поражения.

Между тем профессор Г-Х нашел себе угол побезопаснее, загородился стеллажом и спокойно наблюдает за подопытными животными. В пылу сражения никто не заметил, что Ангел куда-то исчезла. Теперь она появляется из склада медикаментов, нагруженная шестью или семью разнокалиберными контейнерами:

— Газ! Есть здесь что-нибудь подходящее?

На языке стаи это означает: «Сгодится здесь что-нибудь под взрывчатку?» Газ, только-только очухавшийся от своего же собственного убойного воздействия, подбегает к Ангелу и быстрее всякого сканера оценивает ее добычу.

— Нет, взрывчатого ничего. Но вот здесь кислота. — Он отодвинул в стороны три канистры. — Мало никому не покажется.

— Что это вы тут, ребятки, затеяли, — вырастает перед ними одетый с иголочки мистер Чу. Он доселе отсиживался под столом, то ли драки избегая, то ли костюмчик боясь попортить.

— Чу! — ахнул Газзи.

— Уж кто-кто, а ты, насколько я помню, отлично в химических веществах разбираешься, — оскалилась на него Ангел. — Может, поможешь?

Не успела она договорить, как Игги прицельно рухнул на Чу с потолка. Тот повалился на пол, и с оглушительным «уххх» воздух вырвался у него из груди. А Игги стальной хваткой сцепил пальцы у него на шее.

— Ни хрена себе! — У Газзи глаза полезли на лоб, а Ангел оцепенела на месте.

Лицо сползло с мистера Чу и, как омерзительная кожаная маска, повисло в руках у Игги.

— Что? Что случилось? — подбегает Надж.

Рядом с Игги на полу распростерто тело Чу с головой… урода. На детском, покрытом зеленой чешуей лице выкатились из орбит круглые водянистые глаза.

— Вот те и на! — выдохнула Надж.

— Только не убивайте меня, — умоляет урод.

— Немедленно отпустите Роберта! — приказывает профессор Кошмарик из своего угла.

— Роберт? — чуть ли не визжит Игги. — Да он зеленый!

— Ребята! Сека! — предупреждает Дилан. — Пара охранников почти что пришли в себя и подбираются к стае. Но Надж, Ангел и Газзи успевают открыть канистры и пускают в ход химикаты, которые никогда не должны попадать в руки детям.

— Обработайте их хорошенько, — приказывает Дилан, переводя дыхание. — А я пока займусь профессором.

82

Побоище гудит на заднем плане. Ровным, мерным уверенным гудом. Но это где-то далеко. А передо мной только мертвенно-серое лицо Клыка, и мои пальцы перебирают его сразу потускневшие волосы.

Но я все равно вижу его живого.

Вот он пытается меня рассмешить и из соседней клетки в Школе рассказывает мне дурацкие детские анекдоты.

Вот он дрыхнет в нашем давнишнем доме, который устроил нам Джеб. Я прыгаю на его кровать, трясу его, бужу, а он притворяется, что спит. Я хохочу и «случайно» пихаю его коленкой, где понежнее. И он сердито вскакивает и сбрасывает меня на пол.

Вот после исчезновения Джеба он потешается над моей первой попыткой приготовить обед и выплевывает котлету и сыр. А я за это опрокидываю ему на голову полную кастрюлю с моей стряпней.

Вот Клык, тяжело раненный, на берегу океана. И я смотрю на него и понимаю, что люблю его.

Клык, целующий меня, и мы так близко друг к другу, что я больше не вижу его черных глаз. А он целует меня снова и снова.

Как я могу все это забыть. Я всегда буду его помнить.

Клык.

Не.

Мертв.

83

Потом что-то внутри меня щелкнуло. Я словно разморозилась.

— Клык! Вернись! — Я дергаю его за волосы. Трясу изо всех сил за плечи. — Проснись! Вставай! Кончай ваньку валять. Придурок. Попробуй мне умереть, я тебя сразу убью!

Прикладываю рот к его уху и ору что есть мочи:

— Ты слышишь меня? Смерть не стоит у нас на повестке дня. Она в мои планы не входит!

Ничего не действует. Наваливаюсь ему на грудь:

— Вставай, я тебе говорю. Мы огонь, воду и медные трубы прошли. Как ты можешь после всего этого сдаться! Что же ты за трус такой окаянный! Ты нам нужен! Ты мне нужен. Клык! Я… Я тебя люблю!

Я захлебываюсь от бесслезных рыданий:

— Ты слышишь меня! Почему только я тебе раньше этого не сказала? Ты не можешь умереть, пока ты от меня этого не услышал! Не можешь. Не имеешь права!

Задыхаясь, я дико оглядываюсь по сторонам, будто под рукой сейчас окажутся склянки с живой и мертвой водой. И с надписью «Доза ограничена». Но вижу только охранников, валяющихся в беспамятстве, горстку окровавленных детей-птиц да мальчика-ящерицу.

И — на тумбочке около кровати Клыка, вместе со всяческими медицинскими штуковинами — огромный одноразовый шприц. На баллончике надпись: «Адреналин. Опасно для жизни».

Рука сама собой тянется к шприцу. Я однажды видела в кино…

— Я уже пробовал, — придушенно шепчет намертво зажатый в руках Дилана Полотняный. — Я сделал ему укол в вену. Это не дало никаких результатов.

В мгновение ока хватаю шприц и с размаха колю Клыка в грудь, прямо в сердце. Нажимая поршень, слежу, как исчезает из баллончика все его содержимое.

А вдруг?

Вдруг у Клыка еще есть шанс?

84

Время тянется, как резина. Секунды превратились в часы. Все очертания расплываются. Все движутся, как в замедленной съемке. Кто и что говорит — понять невозможно. Мне кажется, что Игги и Газман держат Роберта и безуспешно стараются снять с него его новое лицо. Мне кажется, я вижу, как Надж обнимает Ангела, а Ангел плачет. Один за другим они поворачиваются и смотрят на нас с Клыком. И лица у них кривятся от горя и слез.

Я опускаю глаза на то место, где на сильной загорелой шее Клыка должен биться пульс. Я изо всех сил сжимаю его холодную руку и изо всех сил приказываю ему сжать мои пальцы в ответ. Я кладу голову ему на грудь и закрываю глаза — только бы не видеть ровной прямой линии на мониторе.

— Клык, миленький, ну пожалуйста, — упрашиваю я его. — Ты же обещал, что никогда меня не бросишь. Ты обещал.

Я снова всхлипываю. И как ни прижимаю я ухо к его груди, я ничего не слышу.

Этого не может быть. Не может. Не может. Господи, да помоги же ты мне.

Мой мозг уже совсем отключился — только бы не чувствовать этой невыносимой боли, — когда я вдруг услышала писк монитора.

Потом еще один.

Потом почувствовала, как поднимается грудь Клыка, как он вздохнул, как начало под моей щекой биться его сердце. Я онемела. Я совершенно лишилась дара речи. Я могу только молча смотреть на его избитое посиневшее лицо, которое я так люблю.

Клык заморгал и снова вздохнул.

— Клык, — выдохнула я.

Он еще раз моргает. Его незаплывший глаз широко открывается и смотрит на меня. Клык силится что-то сказать:

— Шштако?

Вообще-то я стоик. Это все давно поняли. Но сейчас во мне будто плотину прорвало. Я опять уронила голову ему на грудь и зарыдала.

85

— Пусти меня, немедленно отпусти! Я тебе приказываю! — Это вопит профессор Гюнтер-Хаген. — Ты совсем рассудок потерял? Забыл, кто я такой?

Я оглянулась и вижу, как Дилан схватил Полотняного со спины и держит так, что тому не рыпнуться. На его лице, забрызганном кровью, с чернеющим подбитым глазом, горят ярость и ненависть.

— Нет, это ты забыл, кто я такой. — Дилан еще сильнее заламывает Кошмарику руки. — Я не робот. У меня собственный разум есть.

— Но ты… ты мне жизнью обязан, — заикается Г-Х.

— Не уверен, что мне эта жизнь нужна, — грустно говорит Дилан и смотрит на нас с Клыком.

Профессор наконец замечает, что Клык жив и даже пришел в сознание, и глаза у него вылезают из орбит:

— Не понимаю. Как это произошло? Это вопреки всякому здравому смыслу!

— Это ты «вопреки всякому здравому смыслу», — кричу я ему сквозь слезы. — Мы тебе не подопытные кролики или, как ты выражаешься, «объекты». Когда только вы, люди, это наконец поймете?

— Мне теперь все ясно. — Голос у Дилана странно ровный и подозрительно спокойный. — Мне теперь все ясно — и кто ты такой, и каким ты меня создал, и чем я стану.

Он оглянулся через плечо. Чуть в стороне стоит больничная каталка.

— Игги, помоги-ка мне. Держи его за ноги.

Вдвоем они подняли брыкающегося доктора на каталку.

— Надж, Газзи, Ангел, давайте с нами. Привязывайте его покрепче.

Я оторопела, глядя, как моя стая пристегивает ремнями к каталке этого ученого убийцу. Ровно так, как пристегивали к таким же каталкам каждого из нас большую часть наших недлинных жизней.

Но то, что я увидела в следующий момент, ошарашило меня еще больше.

Дилан берет еще один полный адреналина шприц — на тумбочке у койки Клыка их несколько.

— Отлично. Как раз то, что нам нужно. — Как заправская медсестра, он нажал поршень, выдавив из шприца остатки воздуха. Сразу видно, он на уколах вырос.

Доктор Гюнтер-Хаген вытянул шею взглянуть на свою разоренную лабораторию: охранники, полностью выведенные из строя, Клык, «объект» его смертоносного эксперимента, оживший непостижимым образом. И его гениальное творение, Дилан, который вот-вот его прикончит.

— Вот, оказывается, что называется зеркальным отображением, — шепчет Газзи. — Лекарство-то, видать, на всех одно.

— Дилан, ты не отдаешь себе отчета в том, что творишь, — делает Кошмарик последнюю попытку.

— Ребята, подержите ему, пожалуйста, руку. — Дилан отдает стае ясные и четкие указания и приставляет иглу к голубой вене профессора. Он похож на прекрасного Ангела Мщения.

Только как же он мне страшен!

Надж кусает губы. Ангел не поднимает от пола глаз.

Внезапно в моем сознании встает воспоминание. «Наступит день, и в считаные доли секунды мы поймем смысл жизни». Кажется, эти слова были сказаны давным-давно. Неожиданно для самой себя я прошу его:

— О боже! Дилан, не надо! Хватит! Достаточно!

Дилан поднимает шприц в воздух. Беспрекословно, по первому моему слову.

— Хорошо, Макс.

Он смотрит на меня, потом на Клыка. Потом переводит взгляд на Г-Х.

И всаживает иглу себе в руку.

Эпилог

Послушайте теперь, до чего мы дожили, пройдя огонь, воду и медные трубы.

В моем нарядном платье я совершенно деревянная. Но даже я не могу не признать — оно совершенно потрясающее. Смотрю на свое кремовое одеяние и думаю, как бы не замазать его кровью или грязью, пока все это не кончится. Сегодня утром пришла парикмахер и сделала нам всем прически. Никогда еще ореол Ангеловых кудряшек не был таким совершенным. И таким сияющим чистотой. Надж, с длинными каштановыми локонами, падающими ей на плечи, стала еще больше похожа на фотомодель. На них обеих одинаковые платья из шуршащего шелка. А в руках у нас букеты полевых цветов, которые мы сами собрали сегодня утром в горах Колорадо.

Надж подходит ко мне. Мы обе стоим у двери тента, подглядывая в щелку. День сегодня неописуемой красоты! Солнце яркое, небо синее, а трава и деревья, точно каждый листок только что с мылом вымыли. Прямо перед нами под аркой из ветвей два ряда белых стульев, и между ними раскатан длинный красный ковер.

Надж смотрит на меня и улыбается:

— Какая ты сегодня красивая!

На что я могу только нервно хихикнуть.

Утром я до блеска надраила себя в душе мочалкой. А парикмахер убрала у меня со лба волосы и заплела вокруг головы французскую косичку, вплетя по цветку в каждую прядь — не отличишь, где прическа, а где венок.

Наши многочисленные синяки и ссадины совершенно зажили. От увечий Клыка остались одни дурные воспоминания, как и от неудавшейся попытки самоубийства Дилана. Препарат на его организм не оказал вообще никакого действия. По крайней мере, пока. Доктора Кошмарика мы больше не видели. В тот день, прежде чем улететь из его логова, мы пинками затолкали его в лабораторный холодильник. Но я уверена, один из его прихвостней очухался и выпустил его оттуда раньше, чем он превратился в сосульку.

— А там что, свадебный церемониймейстер? — шепчет Надж.

— Ага, она мамина подруга.

Мама и моя сводная сестра Элла сидят во втором ряду и смотрят на полог тента — ждут, когда мы выйдем. Рядом с ними Джеб и Дилан и еще несколько наших друзей из КППБ. Дилан, кстати сказать, тогда в берлоге Кошмарика ужасно меня удивил. Видно, надо за ним хорошенько приглядывать.

— Все! Музыка начинается, — говорит Ангел.

— Тогда давай, ты первая, — подталкиваю я ее к выходу.

Мы с ней еще отношений как следует не выясняли. Я понимаю, для сохранения стаи без этого не обойтись. После всего происшедшего нам еще придется с ней как следует во всем разобраться. Но с выяснением отношений я решила чуток обождать. Нечего сегодняшний праздник портить. Так что сегодня обойдемся без разборок.

Ангел выскользнула из двери. Все заохали и заахали, какая она хорошенькая. Она медленно идет по красному ковру, рассыпая вокруг розовые лепестки. Посмотришь на нее, так сама невинность. И хотя мне хорошо известно, что внешность обманчива, все равно, от того, как она похожа сейчас на мою прежнюю Ангела, на душе становится и спокойнее, и теплее.

— Надж, теперь твоя очередь.

Она весело подмигивает мне, ступает на ковер и медленно идет в такт музыке. Я тайком высовываю нос и вижу, как Газзи шагнул вперед прямо перед церемониймейстером и взял Ангела за руку. Вместе они делают несколько шагов, снова разъединяются и встают по обе стороны от разукрашенного подиума.

Я жду, когда Надж дойдет до половины ковровой дорожки, и тоже выхожу из тента, стараясь твердо стоять на ногах и не спотыкаться от волнения. Все головы, как по команде, поворачиваются ко мне, и по рядам катится волна восхищенного шепота. Стараюсь улыбнуться, но я так нервничаю, что у меня получается только какая-то жалкая кривая усмешка. Передо мной Игги делает шаг к Надж и, ни секунды не помедлив, безошибочно берет ее за руку. Они, как и Ангел с Газзи, тоже вместе подходят к подиуму и, расцепив руки, встают по разные от него стороны.

А потом я вижу Клыка. Его черные глаза горят огнем и неотрывно устремлены на меня. Стараюсь проглотить застрявший в горле ком и не могу. Я так крепко сжимаю свой букет, что стебли вот-вот сломаются. Все остальные куда-то исчезли — я никого, кроме него, не вижу. Ему слегка подстригли волосы, на нем темно-синий костюм и настоящий галстук. Уверена, он уже вычислил по меньшей мере пятнадцать различных способов, как использовать его в драке.

Мне кажется, прошло столетие, прежде чем я наконец подошла к Клыку, и даже ни разу не споткнулась в моих страшно неудобных, но страшно красивых туфлях. Он протягивает мне руку, и я беру ее, глядя ему в глаза. Мы подходим к церемониймейстеру и разделяемся, чтобы встать каждый по свою сторону.

И тут народ изо всех сил вытягивает головы, посмотреть, как Акела легкой походкой выходит из тента. Между ее остреньких ушей красуется такой же венок, как у меня, и от синих ирландских розочек ее умные глаза стали еще более синими.

Она неторопливо и грациозно ступает по ковровой дорожке, точно так, как научила ее мама. Вчера они где-то спрятались и тренировались весь вечер.

Она останавливается перед свадебным церемониймейстером, и к ней подходит Тотал. На шее у него красно-коричневая бабочка, и черный расчесанный мех блестит на солнце. Выхоленными кажутся даже его гордо распушенные крылья.

Он поворачивает ко мне голову, и я ободряюще улыбаюсь ему в ответ. Не имеет никакого значения, что он ниже Акелы ростом, что она тяжелее его фунтов на шестьдесят, что он безродный мутант, а она стопроцентно чистопородная маламутка. Была бы я предрасположена к дамским сантиментам, от того, как они друг на друга смотрят, у меня на глаза навернулись бы слезы.

Тотал прекрасно знает, сколько их ожидает трудностей. Сам он теперь отличный летун. Как и все мы в стае, в любой момент готов взвиться в небо. А Акела навечно привязана к стандартным транспортным средствам. Тотал может общаться с нами, любое свое желание может высказать (видит бог, еще как может), а Акеле всегда будет необходим переводчик.

Но им плевать на трудности. Они твердо решили быть вместе. Тотал с первого взгляда знал, что Акела — это любовь на всю жизнь. А ведь она сначала на него даже смотреть не хотела. Но он не отступил, он добился ее взаимности. И теперь они вместе клянутся друг другу в верности. И их слышат все, кто им дорог.

Церемония начинается. Я слышу, как Тотал дрогнувшим от волнения и избытка чувств голосом произносит: «Люблю. Готов». Рядом с ним Акела тоже согласно кивает головой.

Взгляд мой сам собой устремляется к Клыку. Послеполуденное солнце озаряет его лицо теплым золотым светом. И от этого он сейчас невообразимо красив. Он тоже смотрит на меня, и на его лице такое выражение, что у меня по спине бегут мурашки. В его глазах я читаю обещание нашего с ним будущего. Будущего, полного опасностей, радостей, преследований, побед и многотрудных опытов.

Но мы будем вместе, и нам будет все по плечу.

Еще один эпилог

Как выяснилось, я ошиблась.

Торжественный обед был настоящим гвоздем программы, особенно потому, что мне не надо было ничего ни готовить, ни убирать после ухода гостей. Потом мы вернулись на нашу нынешнюю явочную квартиру. Клык улетел примерно на час раньше, но настоял, чтобы я осталась — предстояло разрезать свадебный пирог, и танцы все еще были в разгаре.

Уговаривать меня не пришлось. Почему не воспользоваться случаем! Неизвестно, когда еще я надену такое платье и такие туфли. Про прическу я просто молчу. Не больно-то поносишь все это в хорошо знакомых нам туннелях Нью-Йоркской подземки. Зуб даю, прохлаждаться нам недолго осталось.

Но сегодня такой классный вечер. Все, кого я люблю, — рядом, и я все время думаю, как буду расписывать Клыку, как поседела от сахарной пудры мордочка у Тотала.

Но всему наступает конец, и вот мы с Надж летим домой, а за нами тянутся Ангел, Газзи и Игги. Должна сказать, что в моем роскошном прикиде не больно-то полетаешь. В джинсах и свитере куда приятней. Так что я не слишком буду тосковать по своему платью и туфлям.

Бесшумно опускаемся на террасу. В доме горит свет. Ноги у меня огнем горят, и я первым делом сбрасываю туфли. И сразу бегу искать Клыка. Я принесла ему кусок свадебного торта. Он, конечно, чуток помялся, но ничего, сплющенный или нет, торт остается тортом.

Стою в коридоре перед дверью мальчишечьей спальни. Стучу. Тишина. Заснул он уже, что ли?

Открываю дверь и просовываю голову внутрь. Темнота.

— Клык?

Включаю свет. Никого. Постель его стоит нетронутой. В ванной тоже темно и пусто.

— Клык! — кричу я в полный голос. — Мы дома!

Надо пойти спросить наших. Может, они его видели. Разворачиваюсь на выход и… вижу записку.

На комоде рядом с дверью лежит белый конверт. На нем колючим почерком Клыка — мое имя.

Сердце у меня падает и застревает где-то в животе, руки и ноги леденеют, а по спине ручьем катится холодный пот. Как в замедленной съемке, делаю шаг, протягиваю руку к конверту, верчу его в пальцах, открываю, достаю несколько мелко исписанных страниц.

— Макс, что ты тут делаешь? Пойдем еще пару фоток щелкнем. — Надж распахивает дверь. — Когда мы еще все вместе будем такими чистыми? Надо для истории зафиксировать.

Я проглатываю застрявший в горле комок:

— А Клык где-нибудь с вами?

— Нет, я думала, он здесь, с тобой.

— Смотри, что я нашла. — Я показываю ей письмо, и глаза у нее расширяются.

— Что это? — голос у нее мгновенно охрип.

Медленно втягивая воздух, я разворачиваю страницы. Не надо их читать. Если не читать, значит, ничего не случилось.

Но я не трус. Даже сейчас. И поэтому я начинаю читать вслух.

Макс, любимая моя,

ты сегодня была безумно красивой. Такой я запомню тебя на всю жизнь.

Надж закрывает рот ладонью.

Хочется верить, что ты тоже будешь помнить меня таким — ха-ха — чистым. Как хорошо, что мы были так счастливы в наш последний день вместе.

Но сегодня вечером я улетаю. Я ухожу из стаи. И на сей раз это навсегда. Не знаю, увижу ли я тебя еще когда-нибудь. Дело в том, Макс, что, кто бы что ни говорил, все немного правы.

Дилан прав в том, что, пока я с вами, стая в опасности. Может, этой опасностью был только профессор Ханс. Но откуда нам знать, вдруг найдется еще сотня таких же психов. С Ангелом трудно не согласиться, что у двух стай шансы выжить удваиваются. И потом, когда мы с тобой вместе, мы никого вокруг не видим — тут с ребятами не поспоришь. Но с этим мы с тобой ничего поделать не можем.

А все потому, что я тебя люблю. И, когда ты рядом, никто и ничто для меня не существует. Я вижу, слышу и чувствую тебя одну. А если тебя рядом нет — только о тебе и думаю. Только с тобой я хочу говорить. Только твоя опора нужна мне в бою. Когда мы вместе, солнце светит ярче. Когда тебя нет — мир покрывается пылью.

Прости меня — если не сейчас, то когда-нибудь после, — что из-за меня наш светлый мир превращается в серый, тусклый и пыльный. Может быть, пройдет время и радость вернется.

Я отрываюсь на минуту, стараюсь глотнуть воздуха. Один за другим ребята подгребли в комнату и теперь, с посеревшими лицами, сгрудились вокруг Надж.

И ты тоже, когда я рядом, не в лучшей форме. Вернее, я неправильно выразился. Со мной ты, Макс, — по-максимуму, и ласковее, и нежнее, и — хочешь верь, хочешь не верь — женственнее. Но, когда ты со мной, вожак в тебе отступает на задний план. А стае нужен вожак. Ангел, если ты, малышка, слышишь эти слова, не обижайся, но до вожака тебе пока расти и расти.

Я глянула на Ангела и вижу, как щеки ее заливает краской.

Еще как минимум пару лет стае без вожака не выжить, как бы ни были сильны наши ребята, все вместе и каждый в отдельности. А я чем хочешь клянусь, ты и есть тот самый лучший, самый необходимый стае вожак. Лидер. Командир. За это я тебя и люблю. За это и многое, многое другое.

Но чем больше я об этом думаю, тем больше я уверен, что решение мое — единственно возможное и что поступаю я сейчас правильно. Может быть, не для нас с тобой, моя любимая. Не для тебя и не для меня — для всех нас вместе, для стаи.

Пожалуйста, не старайся меня искать. Не старайся меня вернуть. Ничего труднее мне в жизни делать не приходилось (стерпеть сегодня на себе целый день этот чертов костюм и галстук — не в счет). И как бы мне этого ни хотелось, увидеть тебя еще раз будет чистым адом. Ты будешь просить, чтобы я вернулся. Я не смогу сказать тебе «нет». Никакие проблемы не разрешатся, мне снова придется уходить, и мы снова должны будем пережить всю эту муку.

Милая, ты сильная, прошу тебя, сделай так, чтобы мы смогли разрубить этот узел раз и навсегда.

В горле у меня пересохло, и каждое слово дерет его чуть не до крови. Врет, врет. Я помню, он тысячу раз говорил мне «нет». Надж кладет мне руку на плечо — то ли меня поддерживает, то ли сама за меня держится.

Я люблю тебя. Люблю твою улыбку, твою кривую усмешку. Твой злобный оскал люблю. Я люблю смотреть на твое сонное лицо. Люблю смотреть, как в полете развеваются у тебя за плечами волосы. И как сияет в них солнце, если, конечно, они не заскорузли от крови и грязи. Люблю смотреть на твои распростертые крылья, белые, коричневые, кремовые. И — по самому краю плеча — крошечные мягкие перышки. Я люблю твои глаза, то холодные, внимательные, настороженные и подозрительные, то смеющиеся, теплые и нежные. Лишь бы только ты на меня смотрела.

Стою и реву, как последняя идиотка. Слезы текут ручьем, и я вытираю глаза и нос рукавом платья.

Ты лучший на свете боец. И лучший командир. И ты нам всем мама, которая утешит и успокоит. Ты совершенная, абсолютная, неописуемая балда и бестолочь, никудышный водила и хреновый повар. Ты, что бы ни случилось, нас охраняешь и о нас заботишься. Ты мой лучший друг, моя первая и единственная любовь. И красивее тебя на свете девчонки нет, с крыльями или без.

Теперь уже плачут все, даже Игги. Мы все всхлипываем, хлюпаем носами и отчаянно трем глаза. Так я и знала: я читаю его письмо вслух, и его уход становится реальностью. И не только для меня — для каждого из нас.

Я вот что скажу тебе, моя радость. Помнишь тот утес, на котором мы учились летать с ястребами? Если через двадцать лет не истечет наш срок годности и если мир не развалится на части, я буду ждать тебя на том утесе. Ты ведь найдешь туда дорогу? Так и договоримся. Через двадцать лет. И сегодня же начинаем отсчет. Буду жив — буду тебя там ждать. Клык даю.

Прощай, моя любовь.

Клык

PS. Скажи всем, мне будет их не хватать.

В комнате гробовое молчание. Письмо у меня в руках промокло от слез. Кое-где даже чернила расплылись.

Мой Клык, всегда такой суровый, выплеснул в этом письме весь многолетний запас любви. Я окаменела. Точно меня кто изо всех сил звезданул по башке.

— Я в это не верю, — шепчет Газман.

— Вот кретин, — выругался Игги, — настоящий кретин.

— Это все из-за меня. — Плечи у Ангела вздрагивают от рыданий.

— Нет, ты много чего натворила, — горько говорю я ей, — но тут никакой твоей вины нет.

Я очень устала. Свадьба Тотала и Акелы превратилась в смутное воспоминание. Надж положила мне голову на плечо. Кладу письмо и обнимаю ее.

Слезы капают мне на подол, но изо рта не вырывается ни звука. Нет таких слов, чтобы выразить мою боль.

Я не хочу и не могу двигаться. Руку не поднять, ногой не пошевелить. Да и зачем? Клык не сидит на кухне и не ждет меня за столом. И завтра утром я проснусь в опустевшем без него доме.

Меня тошнит. Мне плохо. Болит живот. Я ни крошки в рот взять не могу. Я даже не могу слезть с кровати, не могу выйти из комнаты. Боже, дай мне собрать остаток сил, чтобы измолотить Клыка, пока он не запросит пощады. Когда-нибудь…

На самом деле все, чего мне сейчас хочется, это тупо смотреть видео по Интернету. Все подряд. Но, оказывается, разбитое сердце — вовсе не повод, чтоб Надж отдала мне новый комп. Приходится довольствоваться старым лэптопом.

Но только я его открываю, во что, вы думаете, я впериваюсь на десктопе?

Что сделал этот тупой предатель, этот гад, бывший бойфренд и бывший первый кореш, этот козел, чмо, отпетый дурак, простуженный на голову, этот пень с глазами… Какие у него красивые глаза… Уходя из моей жизни, бросая меня на произвол судьбы, он забыл стереть с десктопа свои кретинские файлы.

Открыть?

Не открыть?

Открыть?

Не открыть?

Какой, к черту, вопрос, конечно открыть!!!!

***МаксПроиКонтра. doc

Макс

***Неотправленныеблоги. com

Чад, Африка

Потный от жары, голодный. Хорошо-что-не-болен-СПИДом

Мы в Африке. Наши проблемы здесь никакого значения не имеют. Главное здесь — невообразимая несправедливость, царящая в мире. ВНП («валовой национальный продукт» — не спрашивай меня, что это такое, поищи сам в Интернете) Чада составляет 16 миллиардов долларов. ВНП США — 14,3 триллиона долларов. Вот теперь и чеши в репе.

От того, что мы здесь увидели, голова идет кругом. Что здесь за одну мою короткую жизнь изменишь? И разве могу я один изменить мир, всерьез и навсегда? Я, человеко-птица и в некотором роде знаменитость… По крайней мере, на сегодняшний день. Но я только песчинка, и что бы я ни делал — это капля в море.

Настроение у меня сегодня хреновое, поэтому я и затрындел здесь, как балаболка Надж. Макс спит. Все наши тоже спят. Странно. Для всех нормальных людей сон — дело обычное. А для нас — нет. Время от времени наша жизнь входит в относительно приемлемую колею. Но или ненадолго, или колея эта быстро оказывается в колдобинах. Спасение наше только в том, что мы попросту привыкли к полному безумию вокруг нас.

Ладно, перейду лучше к сути дела: то, что сказала сегодня Ангел, до смерти меня испугало. Вот я и выдавил из себя признание. Хоть здесь смог это честно сказать.

Я умру «первым» и «скоро». Так, кажется, она выразилась. Темнит, головы нам морочит — могла бы и объяснить, что это значит. Я бы эту маленькую чертовку вниз головой подвесил. Но, кажись, Макс с ней покруче меня разберется.

Одно хорошо: мне, видать, в свое время привили какой-то «ген эмоциональной атрофии». Или, точнее, атрофии способности выражать эмоции. Поэтому, когда Ангел про мою смерть трепанула, никто не заметил, как кровь у меня в жилах застыла и как все кости заломило.

Надо еще разобраться, что она там мелет? И откуда она все это взяла? Говорит, Голос какой-то ей нашептал. У нее что, тоже, как у Макс, внутренний Голос прорезался? Может, они брешут, и Ангел, и этот ее Голос новоявленный. Нам только кажется, что Голоса эти все точно предсказывают. С чего бы иначе им к порядочным мутантам в черепушку влезать да мозги пудрить. Так я им и поверил! Не верю — и все.

Что-то я себя слишком сильно уговариваю. Мы все когда-нибудь умрем. И, может, смерть наша долго себя ждать не заставит. Вообще странно, что мы еще живы, что нас, к примеру, двенадцать часов назад в пустыне какие-то психи из автоматов не кокнули. Просто жизнь наша такая.

Все, хватит ныть.

Вперед и вверх.

Клык

Колорадо

День перед днем рождения

Список подарков:

Игги — чернушная аудиокнига (СD), чтоб побольше крови и ужасов — купил

Надж — модные журналы, выпуски 589, 395, 004, 981 — купил

Газзи — иллюстрированная история взрывных устройств — купил

Ангел — Ангел? Фотоаппарат — самый подходящий подарок для ребенка с бурно развитым воображением — купил

Макс — …

Подарок для Макс — большой вопрос.

Макс — … розы? Завянут — отлуп

Макс — … стихи? Она меня за них поколотит… — отлуп

Макс — … кольцо? Украшение? В драке — на фиг не нужно?

Макс — настоящая кобра. Должен признаться, когда мы первый раз целовались, я был уверен, что она — кобра. К тому же зубы не разжимала. Хорошо, у нее хоть никаких скобок металлических нет, а то бы мне все губы в фарш превратила. Но, честно сказать, мне на это плевать. Хрен с ним, что она целоваться не умеет. Даже если хуже нее никто на всей планете не целуется. Я ее за это только больше люблю.

Что же все-таки ей подарить? Ломаю-ломаю себе голову — никак не придумаю. Лучший подарок — это… Лучший подарок — это… Мужику всего пятнадцать (завтра). Так откуда мне знать, что такое лучший подарок? Я курсы ухажеров не кончал.

А все-таки, думаю, лучший подарок — это когда думаешь о том, кому даришь. Когда можешь внутрь человека заглянуть и понять, что он такое любит. (Правда, понять, что ОНА такое любит, совершенно невозможно.) Скоро у меня мозги из черепушки вылезут.

Я решил. Куплю то кольцо. Со значением будет подарок.

Ну и пусть она скажет, что я самый сентиментальный чувак на свете.

Вперед и вверх,

Клык

Лас-Вегас, Невада

Мы сорвали джекпот и выиграли солидный куш. Если, конечно, джекпот и изгнание — это одно и то же.

Добро пожаловать в мир развлекухи. Вы в обалденном Лас-Вегасе, в самом генетически трансформированном городе на свете. Внешность обманчива — здесь это ясно как дважды два: обманчивый свет и обманчивый блеск, обманчивые дамы и обманчивые господа, обманчивые улыбки. Обманчивый рай.

Вчера вечером мы с Макс прибыли в страну вечных каникул и немедленно принялись за мороженое, пирожные, суши, жареные орехи, сырные палочки, буррито и горошки васаби.

Если вы в Лас-Вегасе или от нас с Макс романтику ждете, уверяю вас — романтики было хоть отбавляй. Погода — шепчет. Градусов двадцать пять, сухо, небо ясное. Идешь по улице, облизываешь спумони, город, как неоновый рай, сияет.

Только я-то думал, прилетим сюда, с толпой сольемся, исчезнем, растворимся. Но, должен сказать, все в Лас-Вегасе такое дутое, липовое, такое поддельное, что ни на минуту забыть об этом невозможно. Ну какая, скажите, радость от бутафорского Парижа?

Вот мне и кажется, что наши с Макс каникулы и все наши здешние радости тоже поддельные. И, как мыльный пузырь, вот-вот лопнут.

A ведь и вправду лопнули. Сколько Кошмарику потребовалось, чтобы нас отыскать? Меньше двадцати четырех часов? Вот именно.

У Макс по глазам тоже видно: дольше, чем в Школе Макс, мы в этой стране вакаций не задержимся.

Я честно скажу, жизнь — это вам не Лас-Вегас. И не Диснейленд. Нам, полуптицам, Долина Смерти больше подходит.

Вперед и вверх,

Клык

***Дилану. doc

Никогда я еще никого так сильно не ненавидел, как тебя. Разве только паршивых генетиков в Школе. Но они не в счет. Ты — совсем другое дело. Эта ненависть сильнее меня. Она не поддается ни моему разуму, ни контролю. Мне плевать, что ты мутант и тебя так запрограммировали. Мне плевать, что ты в общем-то вполне пристойный чувак, совсем не дурак и даже поешь вполне сносно. Макс — моя. Моя, и точка. Не смей до нее дотрагиваться. У тебя на это нет никакого права. Мы с ней с рождения были вместе. Так что я тебе повторяю, мне плевать с высокого дерева, что эти психи тебя так смастрячили, что ты от нее глаз оторвать не можешь.

Но мне невозможно с ней оставаться. Ты меня так злишь, что я теряю голову. Я от ярости не понимаю, что делать. И в ком причина, в Макс или в тебе?

***Клыквопр. doc

Хей!

Придется ей отвечать. Выхода нет. Почему? Да потому что смешно. Бывает, что смех — сильнее всего на свете.

От Джесс:

Клык,

Я уже сто лет пишу в твой блог. А ты мне не отвечаешь. Всем на их дурацкие вопросы отвечаешь, а мне — нет. Считай, что сам напросился, дружок. Буду к тебе приставать, пока не ответишь хоть на один мой вопрос.

У ТЕБЯ ЕСТЬ ЯМАЙСКИЙ АКЦЕНТ?

Ня, mon.

КАКОЙ ТВОЙ ЗНАК ЗОДИАКА?

Не знаю. «Ангел, какой у меня знак зодиака?» Ангел говорит, Скорпион.

ТЫ УЖЕ СКАЗАЛ ДЖЕБУ, ЧТО Я В НЕГО ВЛЮБЛЕНА?

Нет.

ТЫ ОТ БЕССИЛИЯ ЗЛИШЬСЯ?

Как сказать… Не злюсь…

ТЫ, КАК РЭПЕРЫ, УМЕЕШЬ?

Ты что, можешь представить меня рэпером?

А ИГГИ УМЕЕТ?

Газ умеет.

ТЫ ПОЛЬЗУЕШЬСЯ ЛАКОМ ДЛЯ ВОЛОС? ИЛИ БАЛЬЗАМОМ?

Нет, нет и еще раз нет.

А ДЛЯ ПЕРЬЕВ?

А что, для перьев уже выпускают?

КАКОЙ ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ФИЛЬМ?

У меня много любимых.

КАКАЯ ТВОЯ ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ?

У меня нет любимых. Зачем себя ограничивать?

КАКОЙ ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ЗАПАХ?

Макс после душа.

ТЫ ЗЛИШЬСЯ НА МЕНЯ ЗА МОИ ВОПРОСЫ?

Не особенно.

ЕСЛИ Я К ТЕБЕ НА УЛИЦЕ ПОДОЙДУ И ОБНИМУ, ТЫ МЕНЯ УБЬЕШЬ?

Убить не убью, но стукнуть могу здорово.

А ТЫ ВТАЙНЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ОБНИМАЛИ?

Кто же не хочет?

ТЫ В ЭМО[27] ПОДАЛСЯ, ПОТОМУ ЧТО АНГЕЛ ЗАХВАТЫВАЕТ В СТАЕ ВЛАСТЬ (У МАКС И У ТЕБЯ ТОЖЕ)?

Ни в какие эмо я не подавался.

КАКОЕ ТВОЕ ЛЮБИМОЕ БЛЮДО?

Все острое, особенно если Игги готовил.

А ЧТО ТЫ ЕЛ СЕГОДНЯ НА ЗАВТРАК?

Три яйца всмятку. Бекон. Еще бекон. И жареный хлеб.

ТЫ ВООБЩЕ ЕЛ СЕГОДНЯ ЗАВТРАК?

См. выше.

ТЫ ПОТЕРЯЛ ГОЛОВУ, КОГДА МАКС ПРЕДПОЧЛА ТЕБЕ АРИ?

Такие крутые парни, как я, головы не теряют.

ТЕБЕ НРАВИТСЯ МАКС?

Да.

А Я ТЕБЕ НРАВЛЮСЬ?

По-моему, ты смешная.

А ИГГИ Я НРАВЛЮСЬ?

Еще бы.

ТЫ ПИШЕШЬ ГРУСТНЫЕ СТИХИ?

Нет.

ОНИ ПРО МАКС?

Ммм… Нет.

ОНИ ПРО АРИ?

С чего ты вообще взяла, что я пишу грустные стихи?

ПРО ДЖЕБА?

Ааааа!!!!!!!!!!!!!

ТЫ МЕНЯ СЕЙЧАС ИЗ БЛОГА ВЫШВЫРНЕШЬ ИЛИ ПОПОЗЖЕ?

Там видно будет.

А ЧТО НА ТЕБЕ СЕЙЧАС НАДЕТО?

Грязные джинсы и футболка.

ТЫ КАКИЕ ТРУСЫ НОСИШЬ, СЕМЕЙНИКИ, БОКСЕРЫ ИЛИ ПЛАВКИ?

На дурацкие вопросы не отвечаю.

ТЫ ЧТО, ОБИДЕЛСЯ?

На дураков не обижаюсь.

ТЫ СОЛНЕЧНЫЕ ОЧКИ НОСИШЬ?

Ношу, те, что подешевле.

И НОЧЬЮ НОСИШЬ?

Ночью в них ничего не видно.

ТЕБЕ КТО БОЛЬШЕ НРАВЯТСЯ, БРЮНЕТКИ ИЛИ БЛОНДИНКИ?

Мне без разницы.

ТЕБЕ КТО БОЛЬШЕ НРАВЯТСЯ, ВАМПИРЫ, УПЫРИ ИЛИ ОБОРОТНИ?

По мне, так любые клыкастые.

МОЖЕТ, ТЫ ГЕЙ И ТОЛЬКО ПРИТВОРЯЕШЬСЯ, ЧТО НЕ ГЕЙ

Ох, достала.

А БЫЛ БЫ ГЕЙ, ТЫ БЫ ПРИЗНАЛСЯ?

Признался.

ТЕБЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ТЕБЯ НАЗЫВАЮТ ЭМО?

Нет.

А ТЫ ЭМО?

Эмо, не эмо, какая разница?

ТЫ ЛЮБИШЬ ЯЙЦА?

Люблю, сказал же, на завтрак три съел.

А ТЫ ОБЖОРА?

Не обжора, но поесть люблю. Хобби у меня такое, поесть.

ТЫ ДУМАЕШЬ ПРО СЕБЯ, ЧТО ТЫ САМЫЙ СЕКСУАЛЬНЫЙ ПАРЕНЬ НА СВЕТЕ?

А ты думаешь про меня, что я самый сексуальный парень на свете?

А ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ДУМАЕШЬ ПРО ЭТО С МАКС?

Мммм.

А АНГЕЛ КОГДА-НИБУДЬ ПРОЧЛА ТВОИ МЫСЛИ, КОГДА ТЫ ДУМАЛ ПРО ЭТО С МАКС? И СКАЗАЛА «ОГО»? А ТЫ СКАЗАЛ «БЛИН»?

хахахахахахахахахаха

ТЫ ЛЮБИШЬ СПАНЧ БОБА?[28]

Ничего себе, не очень.

А ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ДУМАЕШЬ ПРО ЭТО СО СПАНЧ БОБОМ?

С ним-то? Конечно.

ТЫ УМЕЕШЬ ГОТОВИТЬ?

Игги умеет.

ТЫ ЛЮБИШЬ ГОТОВИТЬ?

Я люблю есть.

ТЫ ПОХОЖ НА ДОМОХОЗЯЙКУ?

С какой стати мне быть похожим на домохозяйку?

ТЫ ВТАЙНЕ СТРАДАЕШЬ ОТ ДУШЕВНОГО НЕУСТРОЙСТВА?

А разве это не очевидно?

ПО-ТВОЕМУ, ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО, ИЛИ КТО НЕ УСПЕЛ, ТОТ ОПОЗДАЛ?

Еще не поздно.

ГДЕ ТЫ УЧИЛСЯ ИГРАТЬ В ПОКЕР?

По телеку.

А ТВОЕ ЛИЦО — ЛИЦО НАСТОЯЩЕГО ИГРОКА В ПОКЕР?

Стопроцентного.

КОНЕЧНО, НЕЧЕГО БЫЛО И СПРАШИВАТЬ. А У ИГГИ?

И у него тоже.

А ОН В ПОКЕР ИГРАЕТ?

И даже иногда у меня выигрывает.

А ТЕБЕ В ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА ПОКЕРНУТЬ ПРИКОЛЬНО?

Не слишком.

А ТЫ КЛЫКУЛЕЧНЫЙ?

Мне никогда не быть таким клыкулечным, как тебе того хочется.

***Максчерновик. doc

Макс, любимая моя,

Ты сегодня была безумно красивой. Такой я запомню тебя на всю жизнь.

Хочется верить, что ты тоже будешь помнить меня таким — ха-ха — чистым. Как хорошо, что мы были так счастливы в наш последний день вместе.

Но сегодня вечером я улетаю. Я ухожу из стаи. И на сей раз это навсегда. Не знаю, увижу ли я тебя еще когда-нибудь. Дело в том, Макс, что, кто бы что ни говорил, все немного правы.

Дилан прав в том, что, пока я с вами, стая в опасности. Может, этой опасностью был только профессор Ханс. Но откуда нам знать, вдруг найдется еще сотня таких же психов. С Ангелом трудно не согласиться, что у двух стай шансы выжить удваиваются. И потом, когда мы с тобой вместе, мы никого вокруг не видим — тут с ребятами не поспоришь. Но с этим мы с тобой ничего поделать не можем.

Даже Джеб и Ханс немного по-своему правы. Джеб — своими странными непредсказуемыми появлениями и своими непредсказуемыми, но в какой-то степени полезными советами. Доктор Ханс — в том, что он говорит, что будущее принадлежит мутантам и что нам надо понять самих себя. Хотя лично мне не хотелось бы, чтобы в меня еще хоть раз впрыскивали какую-нибудь гадость. Но мир меняется. В нем наверняка где-то есть такие, как мы. Не могу тебе сказать, откуда я это знаю. Знаю, и все. И как нам спасти мир — это тоже большой вопрос. Большой и очень трудный, Макс. Он такой важный, что

А все потому, что я тебя люблю. И, когда ты рядом, никто и ничто для меня не существует. Я вижу, слышу и чувствую тебя одну. А если тебя рядом нет — только о тебе и думаю. Только с тобой я хочу говорить. Только твоя опора нужна мне в бою. Когда мы вместе, солнце светит ярче. Когда тебя нет — мир покрывается пылью.

Прости меня — если не сейчас, то когда-нибудь после, — что из-за меня наш светлый мир превращается в серый, тусклый и пыльный. Может быть, пройдет время и радость вернется. Нам нельзя быть вместе. Вместе мы слишком многим рискуем. Не говоря уже о тысяче других причин. Я не должен быть эгоистом.

И ты тоже, когда я рядом, не в лучшей форме. Вернее, я неправильно выразился. Со мной ты, Макс, — по-максимуму, и ласковее, и нежнее, и — хочешь верь, хочешь не верь — женственнее. Но, когда ты со мной, вожак в тебе отступает на задний план. А стае нужен вожак. Ангел, если ты, малышка, слышишь эти слова, не обижайся, но до вожака тебе пока расти и расти.

Еще как минимум пару лет стае без вожака не выжить, как бы ни были сильны наши ребята, все вместе и каждый в отдельности. А я чем хочешь клянусь, ты и есть тот самый лучший, самый необходимый стае вожак. Лидер. Командир. Всему, что я умею, я научился от тебя. За это я тебя и люблю. За это и многое, многое другое.

Но чем больше я об этом думаю, тем больше я уверен, что решение мое — единственно возможное и что поступаю я сейчас правильно. Может быть, не для нас с тобой, моя любимая. Не для тебя и не для меня — для всех нас вместе, для стаи.

Я знаю, куда лежит мой путь, но, пожалуйста, не старайся меня искать. Не старайся меня вернуть. Ничего труднее мне в жизни делать не приходилось (стерпеть сегодня на себе целый день этот чертов костюм и галстук — не в счет). И, как бы мне этого ни хотелось, увидеть тебя еще раз будет чистым адом. Не думай, я понимаю, как тебе трудно. Пойми и ты, мне тоже ужасно тяжело. Если я тебя снова увижу ты будешь просить, чтобы я вернулся. Я не смогу сказать тебе «нет». Никакие проблемы не разрешатся, мне снова придется уходить, и мы снова должны будем пережить всю эту муку.

Милая, ты сильная, прошу тебя, сделай так, чтобы мы смогли разрубить этот узел раз и навсегда. Мы должны это пережить, порознь, каждый один на один с собой.

Я люблю тебя. Люблю твою улыбку, твою кривую усмешку. Твой злобный оскал люблю. Я люблю смотреть на твое сонное лицо. Люблю смотреть, как в полете развеваются у тебя за плечами волосы. И как сияет в них солнце, если, конечно, они не заскорузли от крови и грязи. Люблю смотреть на твои распростертые крылья, белые, коричневые, кремовые. И — по самому краю плеча — крошечные мягкие перышки. Я люблю твои глаза, то холодные, внимательные, настороженные и подозрительные, то смеющиеся, теплые и нежные. Лишь бы только ты на меня смотрела.

Ты лучший на свете боец. И лучший командир. И ты нам всем мама, которая утешит и успокоит. Ты совершенная, абсолютная, неописуемая балда и бестолочь, никудышный водила и хреновый повар. Ты, что бы ни случилось, нас охраняешь и о нас заботишься. Ты мой лучший друг, моя первая и единственная любовь. И красивее тебя на свете девчонки нет, с крыльями или без.

Я вот что скажу тебе, моя радость. Помнишь тот утес, на котором мы учились летать с ястребами? Если через двадцать лет не истечет наш срок годности и если мир не развалится на части, я буду ждать тебя на том утесе. Ты ведь найдешь туда дорогу? Так и договоримся. Через двадцать лет. И сегодня же начинаем отсчет. Буду жив — буду тебя там ждать. Клык даю.

Прощай, моя любовь.

Клык

PS. Скажи всем нашим, мне будет их не хватать.

PPS Передай Дилану, что он — один из нас. Скажи ему, что он настоящий член стаи.

***объявлениетребуютсямутанты. doc

Требуются: Gen77 и/или гибридные формы жизни по типу «человек-животное»

Хей!

Ты не такой, как все?

Чувствуешь себя белой вороной? Можешь то, что не может никто другой?

Мир меняется, и, если ты понимаешь, о чем идет речь, мне нужна твоя помощь.

Напиши о себе и скажи, как тебя найти.

Жду. Буду на связи.

http://www.max-dan-wiz.com/profi le/ Клык4

Вперед и вверх.

Клык

Примечания

1

Генри Дэвид Торо (англ. Henry David Thoreau, 1817–1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Биф — Biff (англ.), сленг: тупой, не требующий большого ума.

3

Трей — Trey (англ.), сленг: идеальный бойфренд.

4

Мать Тереза Калькуттская (настоящее имя Агнес Гонджа Бояджиу; Agnes Gonxha Bojaxhiu; 1910[1] — 1997) — католическая монахиня, занимавшаяся служением бедным и больным. Лауреат Нобелевской премии мира (1979) «За деятельность в помощь страждущему человеку». Причислена Католической церковью к лику святых.

5

Вольтижировка — система трюков в конном спорте, в гимнастике.

6

Спасибо за вашу помощь (фр.).

7

Девочки-птицы очень красивые (фр.).

8

Протеже (от лат. protego — защищаю) — лицо, находящееся под чьим-либо покровительством.

9

Шоколадную булочку (фр.).

10

Стволовые клетки — недифференцированные (незрелые) клетки, имеющиеся во всех многоклеточных организмах. Стволовые клетки способны самообновляться, делиться и превращаться в клетки различных органов и тканей. Благодаря им может осуществляться обновление и восстановление тканей и органов.

11

Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей (National Association of Stock Car Auto Racing, Inc) — частная компания, занимающаяся организацией автомобильных гонок. Ассоциация проводит множество различных гоночных чемпионатов.

12

Доктор Генри Уолтон «Индиана» Джонс-младший (англ. Dr. Henry «Indiana» Jones, Jr.) — вымышленный персонаж, герой серии приключенческих фильмов, многочисленных книг, комиксов и компьютерных игр. Персонаж Доктора Джонса, профессора археологии — смешанный образ охотников за сокровищами из фильмов 1930-х годов и приключенческой литературы, — был создан Стивеном Спилбергом и Джорджем Лукасом.

13

Сенуфо (сене, сиена) — один из крупных народов на западе Африки, населяющий Кот-д'Ивуар, Мали и Буркина-Фасо. Общая численность — свыше 3,8 млн человек.

14

Мэри Кассат (англ. Mary Cassatt, 1844–1926) — знаменитая американская художница, писавшая в стиле импрессионизма.

15

Розеттский камень — плита из гранодиорита, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта, с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами: двумя на древнеегипетском языке и одним — на древнегреческом. С 1802 года хранится в Британском музее в Лондоне.

16

Тематика статей, которые просматривают Макс и Клык, связана с генной инженерией и новейшими биотехнологическими исследованиями.

17

Циркадные (циркадианные) ритмы — циклические колебания интенсивности различных биологических процессов, связанные со сменой дня и ночи, своего рода «внутренние часы» организма. Период циркадных ритмов обычно близок к 24 часам.

18

Спумони — итальянский застывший десерт, приготовленный из слоев мороженого, которое выкладывают в форму и замораживают.

19

Джекпот (англ. jack pot, jackpot — куш, самый крупный выигрыш) — призовой фонд в некоторых слотах, лотереях и прочих азартных играх.

20

Название уникального музея Рипли дословно переводится: «Хотите верьте, хотите нет!» Основан Робертом Рипли, путешественником, всю жизнь собиравшим по всему миру необычные предметы, от высушенных человеческих голов из Эквадора до изображения «Тайной вечери» на рисовом зернышке. К концу жизни он создал музей, фонд которого содержит сегодня 20 тысяч экспонатов и фотографий.

21

Журнал «Хот Род» (англ. Hot Rod) — американский журнал, посвященный хот роддингу, серьезным модификациям классических моделей автомобилей с целью достижения максимально большой скорости.

22

«Порш», «ламборгини», «бугатти» — модели спортивных автомобилей экстра-класса.

23

Cirque du Soleil (Сирк дю солей, фр., Цирк Солнца) — канадская цирковая труппа, определяющая свою деятельность как «художественное сочетание циркового искусства и уличных представлений». Только в Лас-Вегасе шоу собирает каждый вечер более девяти тысяч зрителей. Пять процентов приезжающих в Лас-Вегас туристов посещают представление.

24

«ЭмДжиЭм Гранд» — один из самых дорогих отелей Лас-Вегаса.

25

Модный лондонский дизайнер, многочисленные коллекции которого пользуются огромной популярностью.

26

Великий разлом Сан-Андреас — самый протяженный и самый активный в мире тектонический разлом образовался в результате столкновения тихоокеанской и североамериканской литосферных плит. Находится на равнине Карризо, Калифорния, США.

27

Эмо (англ. emo: от emotional — эмоциональный) — молодежная субкультура, образовавшаяся на базе поклонников одноименного музыкального стиля.

28

Спанч Боб — «Губка Боб» (англ. SpongeBob) — популярный американский мультсериал.

Content

Джеймс Паттерсон
Клык

Книга первая Встреча с профессором Богом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Книга вторая Дом. Место, где разбиваются сердца

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Книга третья Дела голливудские…

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Книга четвертая Совершенно стопроцентно немыслимая

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

Эпилог

Еще один эпилог

Примечания