Герман Воук

Марджори в поисках пути

Часть первая

РАЗРЫВ

1. Мюриель

У Ноэля резко поднялось настроение. Они созванивались по несколько раз на дню. Редко случалось, чтобы они не встречались по дюжине раз в неделю на ленче, коктейле или обеде.

Они смотрели все лучшие спектакли и фильмы, ходили на лучшие концерты, обедали в лучших ресторанах. Сейчас у Ноэля была необыкновенная работа, которая стала неиссякаемым источником больших денег. Марджори казалось, что она открывает для себя Нью-Йорк. Ее студенческая жизнь шла строго по зигзагообразной тропе через город, пересекающей несколько баров, ночных клубов и ресторанов, которые молодежь считала приличными. Деловая часть Нью-Йорка была не нанесенным на карту прибежищем скуки, предназначенным для взрослых. Приближаясь к своему двадцать первому дню рождения и незаметно становясь одной из этих взрослых людей, Марджори видела, что вкусы студентов ее колледжа были в чем-то такими же наивными, как и вкусы провинциалов. Ее недолгие исследования с Машей были ограничены нехваткой денег. Но Ноэль не страдал от этого недостатка, и он любил Нью-Йорк.

Наряду с богатой волшебной страной между 59-й и 42-й Авеню, которую он знал, как экскурсовод, он любил все виды, вкусы и запахи, которые казались ему острыми и сильными. За одну ночь они могли посетить клуб Феррара с дорогими блюдами и вином, приглушенной музыкой, нарядными, красиво одетыми женщинами — и воняющий рыбой рынок в нижней части Фултон-стрит, где под ослепительным светом электрических ламп в кровавых кучах лежала живая рыба, а обросшие мужчины в рваных свитерах выкрикивали проклятия и громко бранились. Или они могли кататься на пароме, крепко обнимая друг друга, чтобы согреться от ледяного речного ветра, созерцая неровную линию черного небоскреба, плавно плывущего в лунном свете, могли смеяться над замедленным движением лодки, мерзким запахом от реки, а потом пойти в большой ночной клуб за городом, в вульгарный водоворот ярких нарядов, голых ног и невкусной еды, где тридцать долларов таяли за час. Ноэль имел неутолимый энтузиазм для таких прогулок. Когда Марджори была уже готова отступить, у него еще было страстное вдохновение.

— Боже, развлекаться так замечательно! Пойдем дальше. Ночь еще только началась.

— Ты сошел с ума, уже пятый час. У меня заплетаются ноги. А мои глаза? Они абсолютно красные. Отвези меня домой.

— Черт возьми, Мардж, я должен быть в офисе в девять, а не ты. В четыре часа будет играть Кен Ватт — величайший джаз Соединенных Штатов.

— Хорошо, еще один глоток. Потом мы поедем домой. Обещаешь?

— Конечно, мы возьмем такси. О Мардж, самое главное в жизни — это деньги!

Она часто спала до полудня, регулярно читала «Варьете» и «Анонс» и проводила много времени в магазинах Бродвея, где собирались молодые актеры. Ее преследовали некоторые актеры, особенно когда ее равнодушие к ним становилось заметным. Но их красивые профили, большие глаза, длинные волосы и щегольские манеры не действовали на нее. Для нее существовал только один человек в мире — Ноэль Эрман. Когда с ней рядом не было Ноэля, она неустанно посещала офисы продюсеров, и неустанно, как и других юных актрис, ее не пускали зевающие офисные клерки. Но она не отчаивалась. Жизнь манила обещаниями.

Родители Марджори относились удивительно терпимо к жизни, которую она вела. Не было никаких вопросов, осуждений, даже намеков или взглядов. Марджори иногда подозревала, что они разговаривали с Эйрманнами и вместе решили не вмешиваться и уповать на счастливый исход. Мистер Моргенштерн проявлял раздражение, хмурился, но казался смирившимся. Во время встреч с Ноэлем он старался держаться по-отечески.

Это было наиболее пьянящее время в жизни Марджори, более беспечное и радостное, чем первые недели с Ноэлем в «Южном ветре», потому что сейчас между ними не было смущения и страха. Более того, постепенно исчезли сексуальные проблемы, которые так волновали и пугали ее. Они подшучивали над этим. Ноэль говорил, что все будет в порядке.

— Ты взрослеешь, — сказал он однажды, — это чудесно. Все было так прекрасно. Я чувствовал себя самым счастливым человеком. — И когда она возразила, он сказал: — Это правда. Это случается почти с каждой парой. Мужчина делает первый шаг. Это закон. Это все равно что первым снять шляпу или открыть дверь. Почему, черт возьми, ты делаешь это сейчас? Почему этого не было раньше? Просто потому, что ты не обвивалась вокруг меня, как осьминог.

Марджори попыталась показаться обиженной, но ей не удалось сдержаться и она рассмеялась.

Холодным солнечным мартовским утром они катались по парку в двухколесном экипаже, их щеки раскраснелись от мороза. Ноэль был без головного убора. Его волосы развевались на ветру. Он выглядел как мальчишка. Его любовь к жизни была заразительна. От одного взгляда в его смеющиеся голубые глаза Марджори чувствовала головокружение, как будто она раскачивалась на волнах.

На Плаза они вышли из экипажа. Он уговаривал ее съесть омара. Они пили мартини. Было время обеда, хотя они и не планировали обедать вместе.

— Мы будем есть жареного омара с очень редким белым бургундским.

— Нет, Ноэль, только не омара. Извини.

— Прекрати, это же двадцатый век.

— Я знаю, это глупый предрассудок. Но я не думаю, что смогу съесть это.

— Хорошо, дорогая. Закажи что-нибудь еще. Но стоит ли вообще здесь что-нибудь есть? Насколько я знаю, здесь нет ничего, приготовленного по еврейским религиозным обычаям.

— Ты прав. Я не могу не согласиться. Омар действительно вкусный?

— Это наиболее изысканная еда.

— Так или иначе, она не кажется такой плохой, как ветчина. Я не думаю, что могла бы съесть ветчину даже под дулом пистолета.

— Ветчина — это символ, универсальная шутка про евреев. Гордость заставляет тебя настаивать на этом, и в конце концов я думаю, что ты права. Я сибарит. После омара я ничего больше не люблю, кроме хорошей польской ветчины. В любом случае, не хочешь ли ты попробовать цыпленка, приправленного соусом кэрри? У них здесь отличный индийский соус.

— Что за черт! Ты совершенно прав. Какая разница? Я попробую омара.

Но когда принесли омара, она пристально посмотрела на его ярко-красные клешни, многочисленные ноги и мертвые глаза.

— Ноэль, тебе не кажется, что он смотрится как большой красный мертвый паук?

— Между прочим, ракообразные и паукообразные — это почти одно и то же.

С видом знатока он подцепил кусочек мяса вилкой.

— Однако очень вкусно. Нежнее роз в мае.

Она осторожно взяла вилку.

— Я никогда не думала, что смогу съесть большого водяного паука.

— Почему, дорогая?

— Они такие красные. — Она легко отрезала хвост и, следуя примеру Ноэля, окунула кусочек в маленькую пиалу с растопленным маслом и положила его в рот. Мясо напоминало свежую рыбу, но только оно было сладковатым на вкус. Не захотев портить праздник, она широко раскрыла глаза и прошептала:

— Как чудесно!

— Обрати внимание. Ни одна вспышка молнии не проникла через окно, чтобы уничтожить тебя.

— Я и не ожидала этого. Эти библейские законы существовали только в жарких странах в древние времена. — Она взяла другой кусок. Он был восхитительный, особенно в масле.

— Интересно, он показался бы таким же вкусным, если бы не был запрещен?

— Может быть и нет. Есть христиане, которые наслаждаются яйцами с ветчиной так же, как я — вероотступник-еврей.

— Не называй себя так.

— Я шучу, ты же знаешь. Это все вопрос воспитания. В нашем доме всегда ели все — ветчину и омаров.

— Правда? Это немного странно.

— Почему?

— Твои родители постоянно вращаются в еврейских кругах.

— Марджори, мой отец — судья. Он общается и с мусульманами, в его районе довольно много арабов.

Марджори съела три или четыре кусочка белого мяса из хвоста омара. Все еще очень голодная, она стала смотреть, что бы еще можно съесть. Глядя на омара Ноэля, она сказала:

— Какую часть ты будешь есть сейчас? Она выглядит отвратительно.

— Это зеленое мягкое вещество? Это же печень. Она самая вкусная.

— Это действительно съедобно? Я бы сказала, что это противно.

— Многие люди делают глупость, когда не едят то, что плохо выглядит. Но я уверяю, это изумительно. Попробуй.

Марджори вонзила вилку в зеленую массу. Жидкость медленно вытекала тонкой струйкой.

— Нет, нет! — Она уронила вилку. — Я не такая искушенная. Не сейчас.

Она торопливо выпила вино, затем, следуя примеру Ноэля, приложила небольшое усилие к одной из клешней. Клешня не поддалась. Марджори надавила сильнее. Послышался глухой треск, и клешня перелетела через стол на колени Ноэлю.

— Я отломлю их для тебя, — сказал Ноэль покрасневшей от стыда Марджори.

— Честно говоря, эти отвратительные создания похожи на китайскую головоломку. Не стоит ломать голову.

— Опыт и терпение, дорогая. — Он ловко вытянул два кусочка мяса из клешни, положил их к ней на тарелку и добавил вина.

— Что ты думаешь об этом вине?

— Восхитительно, как всегда.

— Пойдем посмотрим новый французский фильм.

— Хорошо. Ты сейчас не сочиняешь новую песню или что-нибудь еще? Мне кажется, что на этой неделе у тебя так много свободного времени.

— Я пишу песни, когда я немного на взводе. Между прочим, прошлой ночью я написал финал к первому акту «Принцессы Джонс». Я могу сыграть для тебя.

— Как твоя работа?

— Хорошо, но не так прекрасно, как я надеялся. Наши светлые мечты всегда оказываются такими далекими.

— Что случилось?

— Мы давно не встречались с Сэмом с глазу на глаз.

— Лучше бы ты перестал спорить с ним. Он же шеф.

Ноэль казался расстроенным.

— Я думаю, что он не прав. Я заключил с ним пари на тысячу долларов.

— У него есть опыт, Ноэль. Не забывай этого.

— Дорогая, опыт в девяти случаях из десяти просто становится привычкой. Ладно, черт с ним, с Сэмом. Давай наслаждаться обществом друг друга. Я люблю его деньги. Стоит ли сейчас беспокоиться?

Марджори пристально смотрела на омара.

— Я очень голодна. Я не знаю, как взяться за это несчастное существо.

— Посмотри, ты даже не дотронулась до ног. В них много мяса.

Он поднял своего омара и вращательным движением вытянул ногу. Ему удалось зацепить большой кусок белого мяса.

— Смотри. — Он стал есть.

— Да, вроде бы просто.

Марджори казалось, что она делает то же самое, но вместо ноги вся середина омара стала вылезать из отверстия, и у нее оказался кусок со множеством дрожащих ног, словно паук шести дюймов в ширину, теплый и ужасно противный. С отвращением она бросила кусок в растопленное масло.

— Я закончила. В следующий раз я закажу ветчину. Проклятый красный паук!

Ноэль задохнулся от смеха.

Его неудовлетворение работой в «Парамаунте» было единственной неблагозвучной нотой этого счастливого времени. В последние недели она все чаще слышала об этом. Иногда во время их встреч Ноэль выглядел очень мрачным, и надо было провести час или более за выпивкой и шутливой беседой, чтобы привести его в обычное расположение духа.

Сначала Ноэль терпел свою работу как обыденное необходимое бедствие и отказывался говорить о ней с Марджори, но к концу марта он свободно обсуждал ее в деталях. Ему нравилось, когда Марджори смеялась над карикатурами на Ротмора. Ноэль удивительно точно изображал сутулого, грузного пожилого человека с наполовину закрытыми глазами, покусывающего сигарету полными усталыми губами. Существовало два главных источника беспокойства. Сэм Ротмор считал, что сценарии Ноэля были литературными и высокопарными, и ему не нравился его распорядок дня. Тем не менее это неодобрение не выходило за рамки грубого сарказма. Несмотря на аргументы Ноэля, Марджори казалось, что иногда Сэм Ротмор был прав. Она рискнула сказать об этом Ноэлю. В общем, конечно, она соглашалась с ним. Казалось, что за благожелательностью Сэма скрывался жестокий бизнесмен, его вкус к кинофильмам отражал худшие пошлые черты Голливуда. Более того, она хотела отдать ему должное в мелких частных случаях, когда казалось, что он прав.

Но Ноэль, обычно такой приятный и такой забавно самокритичный, был чрезвычайно упрям в этом вопросе. Он поздно приходил в офис и уходил рано, не допуская возражений.

— Я начинаю чувствовать себя подвергнутым испытанию.

— Ноэль, не пытайся изменить мир. Киноискусство — это бизнес.

— Правда, дорогая, это уникальный бизнес. Он использует творческий талант и подлинную проницательность. Поэтому следить за использованием рабочего времени становится просто нелепым. Со мной в офисе работает Моррис Мид. Он тоже помощник редактора сценарного отдела киностудии. Хороший парень, трудяга, работает там уже пятнадцать лет. Я работаю только месяц. Я читаю четыре сценария, а он один, я пишу четыре рецензии, а он одну, и Сэм считает мои рецензии более удачными. Моррис приходит в девять и уходит в пять.

Одним дождливым вечером в конце марта Ноэль взял ее на музыкальную комедию. Когда они вышли покурить после первого акта, Марджори заметила хорошо знакомые признаки депрессии. Он избегал ее взгляда и часто тер рукой лоб. Его голос оставался ровным и нежным.

— Это несомненный успех. Я знаю ребят, которые написали это. Они ставили летние спектакли в Кемп-Парадиз в течение нескольких лет. Возможно, в одну из этих декад я тоже напишу пьесу.

— В ближайшие месяцы у тебя будет спектакль на Бродвее, и он станет намного лучше этого.

Он улыбнулся ей.

— Подожди говорить такие вещи.

— Ноэль! Конечно, это Ноэль! — сказала какая-то женщина.

На лице Ноэля отразилось удивление. Затем он улыбнулся.

— Привет, Мюриель. Как дела? Ты выглядишь, как всегда, чудесно.

— Сколько лет прошло?

Платье Мюриель было из тафты цвета ржавчины, ее украшало множество бриллиантов. У нее был крошечный нос, острый подбородок, худые щеки, ее черные волосы казались покрытыми лаком. Двумя пальцами она держала сигарету.

— Не рассчитывай на них, — сказал Ноэль. — Второй акт тебе не понравится. Как твои дела? Дети? Муж?

— Все прекрасно. — Она оглядела толпу. — Я скажу Марти, что ты здесь. Он будет поражен.

— Марджори Моргенштерн, — представил Ноэль, — миссис Хатс.

Они кивнули друг другу. Миссис Хатс взглянула на Марджори и снова повернулась к Ноэлю.

— У тебя есть секрет? Ты действительно Питер Пэн? Ты не изменился.

— Дориан Грей.

— Я всегда ищу твое имя в театральных колонках и не нахожу его.

— Я становлюсь монахом, Мюриель. Так случилось, что сегодня вечером я оказался в суетном мире. Я опоздал на вечернюю молитву.

— Ты монах? — Женщина посмотрела на Марджори и нервно засмеялась.

— Может быть, мы выйдем вместе и выпьем где-нибудь после спектакля?

— Ты не опоздаешь на поезд?

— Мы приехали на машине.

Она положила руку ему на плечо.

— Пожалуйста, посмотри на меня. Я так рада видеть тебя. Это изумительно. Ты совсем не изменился.

Погасив свою сигарету, она улыбнулась Марджори и двинулась в сторону зрителей. Ноэль мягко сказал Марджори:

— Ты, наверно, догадалась, кто это?

— Это не может быть та Мюриель, о которой ты мне рассказывал. Ей уже около тридцати пяти.

— Тем не менее это Мюриель. Мюриель Вейсфрейд. И ей тридцать три.

Он бросил сигарету и наступил на нее.

— Пойдем на свои места.

Когда они сели, Марджори сказала:

— Она действительно неплохо выглядит для тридцати трех. Ты говорил, что она такая красавица, но она похожа на разряженную провинциалку.

— Разряженную провинциалку…

— Что-то не так?

— Ты не чувствуешь холода? Сейчас ты произнесла свою собственную эпитафию.

— Замолчи. Я умру прежде, чем буду жить где-нибудь, кроме Манхэттена.

— Обещаешь?

— Конечно. Я не выношу провинцию.

— И ты не изменишь свое мнение и не потащишь туда мужа, после того как заведешь одного или двух детей, потому что все твои друзья делают это, а трава и свежий воздух изумительны для детей?

— Нет, я не буду делать этого.

— Ладно. Я думаю, что ты заметила роскошный камень у нее на пальце?

— Действительно нет. Я смотрела на ее лицо, пытаясь увидеть то, что ты нашел в ней.

— Поверь мне, Марджори, у нее было лицо ангела.

Зазвучала музыка, и погас свет. Он нагнулся.

— Я очень устал.

Когда спектакль закончился, Ноэль поднял голову, слушая аплодисменты.

— Успех, несомненный успех.

Он взял свое пальто.

— Давай, моя прелесть, посмотри, не сможем ли мы избежать Мюриель?

Аудитория еще аплодировала, когда они быстро двигались к двери. Тротуар был мокрый и черный, с огненными полосками, отраженными от электрических вывесок. Дождь кончился. Они дошли до угла Бродвея и остановились в нерешительности.

— Что ты скажешь об оглушительном джазе в небольшом темном погребке? — спросил Ноэль.

— Как хочешь.

— Хорошо. — Он пристально посмотрел вокруг на ярко сверкающие рекламы дискотек, а потом на небо. — Погляди на черное небо и луну в тумане.

— Здесь небо похоже на огнестрельную рану, — поднимая голову, сказала Марджори. — Я никогда не замечала этого.

— Все эти люди движутся к смерти. У них есть несколько лет, а потом они уйдут, как опавшие листья. Но когда последний из них умрет, такая же большая толпа будет спешить по этой мостовой.

— Не будь таким пессимистом. Загорелся зеленый свет. Пошли.

— Можешь ли ты представить себе луну как божий глаз, смотрящий на эту освещенную площадь в темноте? Это должно выглядеть как большая религиозная процессия. Толпы, толпы, марширующие везде, и над ними большими огненными буквами слова: «Курите Кэмел».

— Все кажется глупым с точки зрения смерти. Но что ты хочешь, чтобы все перерезали себе горло? У тебя сейчас плохое настроение. Дело в Мюриель или в чем-то еще. Послушай моего совета: не думай о смерти.

Он сжал ее пальцы.

— У тебя есть привычка сводить мировую мудрость к паре банальных фраз. Ты сводишь всю философию к уровню двадцатилетней девчонки. Как ты объяснишь этот любопытный феномен?

— Философы обычно много говорят, когда они не могут воспринимать мир лучше, чем я.

— Поверь мне, они не могут.

Они сели за очень маленький столик прямо возле четверых дребезжащих музыкантов-негров в клубе, названном без всякой видимой причины «Тибет Рум». Выпив виски с содовой, он поставил стакан на стол и сказал:

— Ты бы сильно огорчилась, если бы мы провели вместе эту прощальную ночь и никогда не увиделись снова?

— Не глупи.

— Я абсолютно серьезен. Слушай внимательно. — Несмотря на звуки джаза, его голос звучал необыкновенно ясно. — Я никогда не дохожу до этого. Я весь на поверхности. Я достигаю всего своим очарованием. У меня роковая нехватка организаторских способностей. К тому же я миновал свой пик. Я был более удачлив и более энергичен четыре года назад. Я очень устал. Иногда я испытываю вину перед тобой за то, что ты попала в мои сети. Между тобой и Мюриель такая огромная разница! Я похож на артиста, который всегда играет в одной и той же сцене. Оставь это, Марджори. Игра не стоит свеч. Найди доктора Макса Шапиро, он не захочет долго ждать. Извини, я не хотел употреблять это имя.

Она положила на его ладонь свою руку и сказала:

— Я люблю тебя, ты сейчас лучше, чем когда-либо. Твой час еще придет. Песни, которые ты написал к последнему просмотру «Принцессы Джонс», намного совершеннее того, что ты играл для меня, включая «Поцелуи дождя».

— Да, это была настоящая вспышка. Последняя вспышка умирающего огня…

— Что ты ожидал от Мюриель? Что она будет выглядеть, как твоя возлюбленная из колледжа? Для женщины года текут быстрее, чем для мужчины. В тридцать три ее игра окончена. Мужчина в тридцать один год счастлив, если его карьера только началась. Ты знаешь это лучше меня. Ты говорил мне об этом. Почему ты такой наивный сегодня? Это совсем непохоже на тебя.

Он улыбнулся и пожал ей руку. Музыка была настолько громкой, что в течение двух секунд он не мог говорить.

— Ты слишком хороша для меня. Было глупо предлагать расстаться со мной. В конце концов я могу дождаться, когда ты выгонишь меня.

— Тебе придется долго ждать.

— Я грубый, ужасно грубый. Еще один спор с Сэмом, и я не знаю, не поссоримся ли мы.

Немного выпив, они пошли к нему домой. Они обнимались и целовались так, как не целовались с самого лета. Через некоторое время она, негромко смеясь, проговорила:

— После этого ты не сможешь сказать, что ты никому не нужный пожилой мужчина.

Он отпустил ее и посмотрел на нее недружелюбно, приглаживая растрепанные волосы.

— Ты расчетливая маленькая кошка! Ты делаешь это, чтобы подбодрить меня?

— Не совсем. Мне нравится это.

— Тебе нравится это. — Он зажег сигарету и стал ходить по комнате. — Ты не можешь представить, как ты несносна. А я привык думать, что ты очень страстная. Ты такая же страстная, как счетная машина.

— Не начинай сначала, Ноэль.

Он стоял около нее, и на мгновение она подумала, что он может ударить ее.

— Действительно, для меня это подходящий конец. Вступил в платонические отношения с Марджори Моргенштерн. — Он опять пригладил волосы. — Пойдем съедим «хот догз».

Они жарили сосиски на тлеющих красных угольках камина, пили пиво и играли симфонии на огромном фонографе — единственной ценной вещи в запущенной комнате. Постепенно он повеселел. Был уже четвертый час, когда она ушла. Он спустился вниз и посадил ее в такси. Целуя ее, он сказал:

— Ты не представляешь, что ты сделала для меня. Ты похожа на адреналин. Сегодня ты спасла мою жизнь. На днях я вознагражу тебя.

2. Сэм Ротмор

Телефон разбудил ее. Она посмотрела на часы. Половина десятого.

— Алло? — прошептала она.

— Ты одета? Мы отправляемся на прогулку на самолете.

— Ты что, сошел с ума, Ноэль? Я сплю. Что ты делаешь и почему так рано встал? Самолет? Я никогда не летала в самолетах…

— Ну что ж, тебе это предстоит. Я должен выполнить поручение Сэма и съездить в Олбани. Я лечу на курьерском самолете. Ты тоже. Мы уезжаем в одиннадцать, так что приготовься.

— В одиннадцать? Ноэль, я, наверное, не смогу этого сделать. Неужели ты не устал? Я…

— Мне не пришлось поспать. Я писал песню после того, как ты ушла. Это — самое лучшее из всего, что я сделал. Подожди, ты скоро услышишь ее. Я чувствую себя просто изумительно.

В спешке она оделась и уехала, ни слова не сказав матери, куда едет. Сейчас не было времени спорить, и в любом случае ей придется пропустить мимо ушей протест матери. Его веселый, радостный голос звенел у нее в ушах, несмотря на то что усталость чувствовалась в каждой части тела. Они встретились у здания офиса «Парамаунт» и на «кадиллаке» Сэма Ротмора поехали в аэропорт. Ноэль был в новом широком сером пальто из твида с поднятым воротником, в руках он нес толстый запечатанный конверт коричневого цвета.

— Что все это значит, Ноэль?

— О, большая интрига! Член местного законодательного собрания выступает сегодня с речью по поводу ситуации с налогами на входные билеты в кино. Ему нужны эти документы к часу дня. Сэм не вдавался в подробности, лишь спросил, не боюсь ли я лететь, и потом вручил мне конверт. По каким-то своим соображениям он не может использовать для этого постоянного курьера, все сугубо секретно. Я чувствую себя Скарлетом Пимпернелем[1]. — Это невероятно, думала Марджори, как мог меняется этот человек с каждым днем и даже с каждым часом. Сегодня он снова был худощавым белокурым богом «Южного ветра», со сверкающими глазами, полным силы и энергии. — Ты знаешь, я сегодня не сомкнул глаз! Подожди, ты скоро услышишь. «Старое лицо луны». Это действительно замечательно. Я интуитивно чувствую. Мы будем богаты. Эта песня пришла мне в голову, когда я прогуливался под дождем прошлой ночью, после того как ты ушла…

— Я до смерти хочу услышать ее.

Едва самолет поднялся в воздух, оставив внизу телефонные провода, Марджори, затаив дыхание от какого-то пьянящего страха, подумала, что вот-вот упадет в обморок. Это был четырехместный самолет с одним двигателем, пилотируемый угрюмым человеком в поношенной кожаной куртке. Окошки самолета дребезжали и свистели от ветра, крылья раскачивались, а борта и сиденья тряслись, как в очень старом «форде». Но ее это не волновало. Ей было ужасно страшно, но еще больше — ей было весело и даже, казалось, было не жалко и умереть так, если смерть близко. (Хотя она в это не верила.) Самолет пролетал над долиной реки Гудзон, а Марджори и Ноэль сидели, взявшись за руки, и смотрели вниз, сквозь прозрачный воздух на города, поля, холмы и на реку, которая казалась блестящей сказочной картиной, залитой ослепительно сверкающим солнечным светом. В аэропорту Олбани их ждала машина с доверенным лицом члена законодательного собрания, который должен будет произносить речь. Через десять минут после того, как они приземлились, они уже снова были в воздухе и летели на юг, прямо в белое зарево солнца. Марджори опьянела от скорости, испуга, солнечного света, от неожиданной, головокружительной новизны этого путешествия. Ноэль был неутомим, подумала она. Он не мог существовать без приключений и неожиданностей, в этом была вся его натура, его образ жизни, его стиль. Она никогда больше не найдет такого, как он. Во всем мире нет такого второго. Она наклонилась вперед и страстно поцеловала его в губы, натянув до предела свой привязной ремень. Изумленный, он посмотрел на нее и заорал ей в ухо:

— Хорошо, если это оказывает такое воздействие, я зафрахтую самолет, и мы будем летать в Олбани каждый день!

Они в воздухе пересекли Манхэттен, залитый внизу ясным дневным светом, и медленно, даже лениво сделали круг над башнями, мостами, статуей Свободы, пароходами и блестящими гаванями. Глухой стук шасси уныло прозвучал на взлетной полосе аэропорта. Отстегивая привязной ремень, Ноэль сказал:

— Ты сейчас едешь со мной в офис.

— Ничего не поделаешь.

— У Сэма в офисе есть пианино. Я должен сыграть тебе «Старое лицо луны».

— Ноэль, не смешивай свою светскую и деловую жизнь. Мне вообще не следовало лететь в самолете…

— Ты — безнадежная формалистка. Сэм знал, что я возьму тебя с собой, и предложил мне привести тебя в офис. Он хочет познакомиться с тобой. Ну, ты удовлетворена?

Она относилась с каким-то благоговейным страхом к офисам «Парамаунт». Вдоль обшитых панелями стен тянулись, как иконы, огромные изображения звезд. Эти звезды — фирменный знак «Парамаунт», который она видела на киноэкранах в течение всей своей жизни, — красовались повсюду, они были вырезаны, отпечатаны или нарисованы на стеклянных дверях, на плакатах, портретах, над арками и проходами, наполнив офисы каким-то сказочным волшебством, превратив их в нечто вроде «Тысячи и одной ночи» Голливуда. Ноэль обменялся кивком и улыбкой с секретарем в приемной и провел Марджори через дверь с надписью «Личный кабинет. Не входить» в маленькую комнату, выкрашенную в голубой цвет. Комната служила небольшой библиотекой, вдоль ее стен выстроились в ряд книги в кожаных переплетах; кроме того, в комнате был переносной бар и пианино.

— Уютно, а?

— Это совсем непохоже на деловой кабинет.

— Да, это верно. Именно здесь заключаются действительно жестокие и беспринципные сделки. Внешний офис — для обычного ежедневного надувательства. Я бы предложил тебе что-нибудь выпить, но Сэм приходит в бешенство, если кто-то пьет в рабочее время.

— Спасибо, я ничего не хочу. Ты уверен, что это нормально — нам прийти сюда?

— Все, что Сэм может сделать, — это уволить меня, а мне бы хотелось этого. — Он бросил свое пальто на маленький диван и сел за пианино. — Когда об этом подумаешь, понимаешь, как удивительно — писать песни, — сказал он, перебирая аккорды. — Правильная комбинация нескольких нот, удачное сочетание нескольких слов, все вместе длится не более чем одну-две минуты, и человек, написавший ее, в результате становится вдруг владельцем крупной фирмы или нефтяной скважины. Это как соревнование, конкурс. Написал удачный куплет — и выиграл Гран-при. Ну, ладно, малыш, вот удачный куплет 1936 года: Ноэль Эрман, «Старое лицо луны».

Марджори чувствовала, как мороз пробежал у нее по коже, когда он пел. Идея песни была построена на образе луны, каждую ночь взирающей, как старый одинокий холостяк бродил по улицам и всматривался в лица влюбленных, потом следовал за ними до самых квартир и смотрел на них через окна спален, завидуя им, завидуя их счастью. Лирическое настроение, которым была пронизана песня, приходит с самым последним тактом, с последним штрихом — обручальным кольцом девушки, сверкающим при лунном свете, когда она задергивает штору, чтобы не светило в глаза одинокое старое лицо луны.

Она бросилась Ноэлю на шею:

— О Боже, это — хит!

— Я знаю это, — сказал Ноэль. — Я собираюсь поторговаться насчет виллы на Ривьере. В мелодии действительно что-то есть, не правда ли?

Он снова начал играть. Дверь, ведущая во внешний офис, открылась, и вошел Сэм Ротмор, точно такой, каким Марджори представляла его, вплоть до сигары в руках. На нем была деловая элегантная одежда темных тонов, его розовые морщинистые руки были тщательно ухоженны, и в осанке, манере держать себя был какой-то налет величия, несмотря на сутулость, а может быть, наоборот, благодаря ей.

— Что это за музицирование? — сказал он гортанным голосом, который так хорошо пародировал Ноэль.

Ноэль вскочил.

— Сэм, конверт доставлен. Секретарь члена законодательного собрания Мортон был…

Ротмор кивнул:

— Я говорил с Мортоном по телефону час назад. Спасибо. — Он посмотрел на Марджори. — Здравствуйте. Моя фамилия — Ротмор. А вы Марджори Моргенштерн и вы — подруга этого мошенника.

— Я надеюсь, что не помешала…

— Ничуть. Вы как глоток свежего воздуха на старом душном заводе. Хорошо, как вам понравился полет на самолете?

— Это изумительно. Мне прямо не хотелось выходить, хотелось остаться и летать все время.

С иронией он взглянул на Ноэля, потом снова на нее, и она заметила огромные синие тени под его глазами.

— Ну что ж, продолжай, Ноэль, закончи то, что ты играл.

— Это новая песня, которую он только что написал, — сказала Марджори. — Мне кажется, она замечательна.

— О, ты написал новую песню? Интересно. Ты в последнее время читал какие-нибудь материалы о кино?

Как-то странно, с испуганным и в то же время высокомерным видом Ноэль сказал:

— Сэм, прежде чем уехать, я сдал три отчета. Они у вашего секретаря. Там я высказал вам…

— Я читал твои отчеты.

— Ну и как, там все нормально?

— Давай послушаем твою песню. — Он тяжело опустился в кресло и взглянул на Ноэля: — Ну, играй.

— Вам на самом деле интересно? — Ноэль неуклюже мялся, стоя у стула перед пианино.

— Я хочу знать все о способностях и талантах моих работников. Начинай. Как называется песня?

Ноэль сказал ему. Ротмор медленно кивнул, облокотившись на кресло. Ноэль играл, а его патрон сидел, держа сигару, опустив веки и уставившись в стену. Он дышал ртом часто и прерывисто. Прошло несколько минут после того, как песня закончилась, прежде чем он сказал:

— Ну что ж, нормально.

— Я думаю, что это будет хит. Чертовски удачный хит! — заявил Ноэль.

— Я тоже так думаю, — поддержала Марджори.

Ротмор вздохнул:

— Что заставило тебя снова начать писать песни? Или ты недостаточно загружен по работе?

— Сэм, эта вещь буквально родилась у меня в голове, и я тут же ее записал. В пять часов утра, если вы хотите знать. В мое личное время.

Ротмор взглянул на часы.

— Я думаю выпить виски с содовой. Обычно в дневное время меня клонит в сон после этого, но сегодня я выпил слишком много кофе за ленчем. — Он стал подниматься, но Ноэль уже бросился к бару.

— Я достану, Сэм.

Ротмор опять опустился в кресло и сказал:

— Налей всем. — Он повернулся к Марджори. — Видите? Вот что мы сами себе делаем. Мы продолжаем натягивать, как струны, нервы табаком и кофе и потом расшатываем их алкоголем. Мы делаем это в течение всей нашей жизни. А потом виним Бога, когда умираем молодыми.

— Я бы лучше умер на десять лет раньше, но курил и пил бы все, что захочу, — сказал Ноэль, зазвенев стаканами и льдом.

— Ты несешь чушь, ты не можешь об этом судить. Подожди, посмотрим, что ты скажешь, когда тебе, как мне сейчас, останутся считанные годы.

— Я рад, что вы похожи на старое лицо луны, Сэм.

Ротмор пожал плечами.

— Это хорошая песня. Ну и что?

— Много-много денег — вот что, — ответил Ноэль. — Горы денег.

— Взгляни трезво, — сказал Ротмор. — Сколько денег может принести популярная песня, пять тысяч долларов? Десять — это слишком много.

— Почему, некоторые зарабатывают на этом сто тысяч.

Ротмор сморщил лицо и засунул в зубы сигару, и Марджори чуть не покатилась со смеху, так точно его копировал Ноэль. Сходство было поразительное.

— О чем ты говоришь, обо всей этой безвкусице? «Бананах» и «Серебряных нитях»? Ты рассчитываешь написать что-то подобное? Почему бы тогда тебе просто не делать ставки в тотализаторе? И работы меньше, и более надежно. Что ты заработал на своих «Поцелуях дождя»? Восемь тысяч пятьсот?

Прищурив глаза, Ноэль посмотрел на Ротмора и передал ему виски.

— Ровно столько. Вы осведомлялись у моего издателя?

— Я знаю немного это дело. В свое время я был владельцем одной небольшой студии. Сочинение песен — это для детей. Вычеркни небольшую кучку гениев, Гершвинов, Портеров, Берлинов, Роджеров — и все, не останется никого. Стань небольшим продюсером — и ты сможешь хоть каждый день нанимать и увольнять авторов песен, как мальчиков на посылках; причем хороших авторов.

— Что это доказывает? Человека творческой профессии нисколько не волнует, что за бездельник нанимает или увольняет его, — сказал Ноэль. — Это всего лишь глупая бухгалтерия, чисто формальная сторона его профессии, это может делать каждый дурак.

— Звучит хорошо, — улыбнулся Ротмор, — не учитывая того, что все эти композиторы-песенники ломают себе шеи, пытаясь стать бездельниками и заниматься глупой бухгалтерией. Сочинительство — далеко не все, что нужно для творчества. Это урок номер один в нашем деле. Хотя, я вижу, ты не разделяешь этого мнения. — Ротмор с трудом поднялся с кресла. — Ну, ладно, мы и так наскучили Марджори.

— Нет, нет, — сказала девушка. Она сидела на диване и вертела головой из стороны в сторону, наблюдая за обоими мужчинами.

Взгляд Ротмора, остановившись на ней, подобрел. Патрон сделал глоток виски.

— Позвольте мне позвать вас обоих сегодня вечером на ужин.

Ноэль взглянул на Марджори, которая проговорила:

— По-моему, на сегодняшний вечер у нас билеты в шоу…

— Ничего, не беспокойтесь насчет билетов, — сказал Ротмор. — Если даже они у вас есть, поменяете их на другой вечер.

— Не стоит спорить с Сэмом, — напомнил Ноэль девушке. — Спасибо, Сэм, это будет великолепно.

Ротмор медленно вышел, оставив за собой серые клубы дыма от дорогой, судя по запаху, сигары.

Из газетных колонок, отведенных под светскую хронику, скандалы и сплетни, Марджори знала, что это самый дорогой ресторан в Нью-Йорке. Мебель в ресторане была старинной, совсем немодной, но еда — просто сказочной, а вина — лучше, чем любое из тех, что Ноэль когда-либо заказывал. Здесь она отведала те блюда, о которых столько раз читала во французских романах; раньше она никогда не верила, что такие чудеса кулинарного искусства на самом деле существуют. Икра, супы, мясо — все было приготовлено и приправлено с безупречным совершенством вкуса, и в этом было что-то почти унизительное. Она чувствовала себя немного варваром, неожиданно столкнувшимся с цивилизацией. Какой-то приступ приятного оцепенения охватил ее разум, и она была так ошеломлена, что далеко не сразу начала следить за спором Ноэля и Ротмора. Марджори очнулась, только когда они повысили голоса. Ноэль, видимо, хотел, чтобы они купили к ужину какое-то новое темное итальянское вино двадцатилетней выдержки, которое можно было приобрести за тысячу пятьсот долларов. Ротмор сказал, что для них оно не стоило и пятнадцати центов.

— Это для европейцев. А Европа — это адюльтер в среде бедноты, да еще иностранной бедноты, и Европа умирает. Что вы, европейцы, хотите делать? Создавать театры военных действий и опустошать их, истребляя людей?

— Вы предполагаете, — сказал Ноэль, — американский народ — настолько тупой, что не может признать даже что-то хорошее? Это антидемократический взгляд. Вы никогда не задумывались об этом? Американцы не так тупы, ведь они выбрали в президенты именно того, кто нужен. Или, по крайней мере, мы все верим в это.

— Почему ты, глупец, думаешь, что мы лишь вчера открыли свои двери в мир? Мы не должны предполагать всякую чертовщину. Мы знаем. Ты сможешь когда-нибудь представить себе кинокомпанию кондитерским магазином? Народ вовсе не тупой. Люди чертовски сообразительны, слишком сообразительны по сравнению с такими, как ты. Ты пытаешься продать им хлеб и шпинат в своем кондитерском магазине, и они пойдут покупать конфетки в кондитерский магазин за углом. За тобой закрепляется репутация глупого негодяя, и спустя какое-то время твой магазин закрывается. Смотри, Ноэль, европейцы продолжают снимать картины такого плана, как тебе нравится. Но в их же собственных странах люди выстраиваются в очереди на наши фильмы, а их искусство идет при полупустых залах. Народ решил, каким должно быть кино, — не мы. Вот демократия, о которой ты говоришь. И мы будем делать все, что хочет народ. Ты не можешь силой навязать людям то, что нравится тебе. Ты не в России.

— Вы просто приводите неверное сравнение, пытаясь спрятаться за него, — не согласился Ноэль. — Кинокомпания и кондитерский магазин — совсем не одно и то же, кинокомпания похожа больше на библиотеку. Вы захламляете библиотеку ширпотребом, рассчитанным лишь на детей да умалишенных, которые могут даже не читать, а переваривать это, как кашу, или же дешевыми порнографическими изданиями, в угоду самым низменным потребностям и животным инстинктам людей. Вместо того чтобы удовлетворять требованиям культуры…

— Требования культуры! — Ротмор схватился руками за голову. — О Боже! — Он взглянул на Марджори. — Не давать им того, что они хотят. Ничего. Они удовлетворяют низменные потребности. Давать только то, что хорошо для них, — что, по твоему мнению, хорошо. Вот твоя пламенная речь, речь демократа. Разве это не та же проклятая идея коммунизма, Ноэль? Засунуть им штык под ребра и заставить есть клубнику в сметане?

— О, конечно, разве вы не видите мои бакенбарды и бомбу? Старая история. Лишь эпитеты, когда нет аргументов.

— Нет аргументов? — Ротмор повернулся к Марджори. — Я рад, что у меня нет детей. Если б у меня был сын, он бы оказался кем-нибудь вроде этого типа. Мне кажется, что в наше время из всех колледжей выходят именно такие: или шумные бездельники-идиоты, или вот такой тип неисправимых снобов, которые презирают американский народ…

— Прекрасный пример необоснованного обвинения, — сказал Ноэль. — Если ты не любишь фильмы компании «Парамаунт», ты — предатель родины.

— Ладно, Ноэль, ты действительно думаешь, что американский народ — это сборище проклятых Богом дураков, или нет? И постарайся для разнообразия быть честным, вместо того чтобы проявлять находчивость и остроумие. Может быть, это важно.

Ноэль сделал паузу, и в эту минуту лицо его было серьезнее, чем обычно. Потом он медленно сказал:

— Мой ответ — да, я так думаю, хотя в Америке не больше дураков, чем в любой другой стране. Бог сотворил человечество со средним коэффициентом умственного развития — 100, и вы, Сэм, не можете не признать, что это примерно на двадцать пунктов ниже…

— Что, черт возьми, ты знаешь о Боге, и какой еще, к черту, коэффициент умственного развития? — отрезал Ротмор. — Ты думаешь, что коэффициент умственного развития — это нечто реальное, в действительности существующее, как, скажем, нос? Это всего лишь число, выдуманное проклятыми психологами, и единственное, что оно доказывает, так это то, что фермеры не столь проворны, как психологи. Если бы у фермеров было достаточно времени, которое они могли бы тратить на составление системы коэффициентов, то оказалось бы, что все психологи — идиоты, а фермеры — гении. Потому что они дадут большую сумму баллов за умение правильно хватать коров за соски и не дадут совсем ничего за способность рассчитывать число треугольников в каком-то проклятом бессмысленном графике.

— Вы — закоренелый антиинтеллектуал, Сэм, это не новость.

Ротмор воинственно повернулся к Марджори:

— И я говорю эпитеты! Кто прав, Марджори?

— О Господи, не втягивайте меня в ваш спор. Этот рисовый пудинг — необыкновенный, мистер Ротмор. Я не пробовала ничего более вкусного.

— Отложите ложку и давайте поговорим. Посмотрим, что у него за девушка.

— Хорошо! — Она бросила взгляд в сторону Ноэля. — Я всегда думала так же, как думает об этом Ноэль, — я имею в виду то, что, по правде говоря, я тоже предпочитаю иностранные фильмы, мистер Ротмор. Но я должна сказать, вы представляете вещи в несколько ином свете. Хотя бы людей; в конце концов, может быть, они решили, что хотят серьезные вещи читать в книгах, а легкие — конфетки, как вы выражаетесь, — смотреть на киноэкранах. Это — то, о чем я раньше никогда не думала. — Она обратилась к Ноэлю, который угрюмо наблюдал за ней: — Конфетки нехороши для тебя и тебе подобных, но люди едят их тоннами, и им это нравится. Он говорит, что европейцы продолжают делать серьезные фильмы, а люди в их же собственных европейских странах по-прежнему ходят на американские конфетки. Может быть, это означает, что кино как вид искусства — в действительности изготовление конфет? Раньше мне никогда это не приходило в голову.

Ротмор, вдохнув несколько глотков воздуха, взглянул на нее и засиял улыбкой:

— О Боже, дитя мое. Вы по крайней мере слушаете старого дурака. — Он сказал Ноэлю: — Она — одна из тысячи. Женись на ней.

— Почему, потому что она обманута банальной софистикой, в которую вы сами даже не верите? И вы называете это триумфом? Ей двадцать один год.

— Она сообразительнее, чем ты, мой мальчик, — Ротмор засмеялся гортанным смехом. — Если бы ты только знал. — С торжествующей усмешкой он зажег сигару.

— Послушайте, почему вы не уволите меня, Сэм? Я с вами совершенно не согласен ни в одном практическом существенном вопросе. Я буду всегда продолжать рекомендовать книги типа «Дым над Этной», поскольку верю в это, и что бы вы ни сказали…

Ротмор ткнул его в грудь пальцем.

— Теперь послушай меня, сынок. Я пытался убедить руководство в главном офисе по поводу книги «Дым над Этной», когда ты еще ходил в пеленки. И, по сути дела, можно точно сказать, что есть возможность создания картин и того, и другого жанра. Если ты, не увеличивая бюджет, находишь верные места для показа фильмов в крупных городах, ты сможешь хорошо проявить себя, работая с картинами, рассчитанными на небольшую аудиторию. И мы делали и делаем это. Но это действительно очень небольшая часть нашего бизнеса. — Он ударил по столу. — Мы должны поставить местным зрителям и в близлежащие маленькие города три тысячи фильмов в год, ты когда-нибудь это поймешь? Это наша работа. Хоть одна страна когда-нибудь производила три тысячи хороших книг в год, или три тысячи хороших пьес, или вообще три тысячи чего-либо хорошего? Твоя же, черт возьми, работа как литературного редактора — находить сырье для завода, развлекательные брошюры и прочую ерунду, годную к употреблению, и можешь сколько угодно презрительно фыркать по поводу этой халтуры! И мне не нужно говорить, что «Дым над Этной» — хорошая книга. Неужели ты думаешь, я не умею читать? Когда ты усвоишь эту элементарную вещь, то, может быть, сможешь хорошо вписаться в нашу организацию. Может быть, ты станешь снимать художественные фильмы. Впрочем, какого черта меня волнует, что ты будешь делать? Но ты должен понять, в каком деле ты — первый.

Ноэль холодно ответил:

— Это было вашей идеей, Сэм, не моей, — втянуть меня в это дело, и вам еще предстоит доказать, что эта идея была хорошей. Вы не сможете переделать меня по своему образу и подобию. Если я полезен вам такой, какой есть, то это другое дело.

— Вы видите, — сказал Ротмор Марджори. — Вот так. С этим парнем когда-нибудь можно определенно получить невроз, ведь говорить с ним — все равно что наталкиваться на каменную стену. Весь интеллект испаряется, и ты…

— Естественно, несогласие с вами ведет к неврозу, — сказал Ноэль.

— Почему вы беспокоитесь о нем? — спросила Марджори. — Я влюблена в него. Я привязана к нему.

Ротмор задымил своей сигарой и из-под тяжелых век пристально посмотрел на Марджори.

— Марджори, в этом мире так мало таланта, что, когда ты видишь его, то хочешь, чтоб из этого что-нибудь вышло, в этом все дело. Я видел много молодых людей, которые приходили и уходили. В Ноэле что-то есть, и вообще он — обаятельный дуралей, и если бы его можно было исправить, думаю, он стал бы настоящим кладом для «Парамаунта» и меня. Но на сегодня…

— Надеюсь, ты поняла суть, — сказал Ноэль Марджори. — Сэм стал членом клуба по спасению Ноэля от самого себя.

Ротмор посмотрел на Ноэля, покачал головой и жестом попросил принести счет.

— Иногда я сомневаюсь, — шепотом проговорил он.

Он попытался убедить их сесть в свой лимузин, сказав, что они смогут сегодня вечером воспользоваться его машиной и шофером, после того как завезут его домой. Но Ноэль и слушать не хотел об этом. Старик тяжело влез в длинную черную машину. Когда его шофер уже собирался захлопнуть дверь, Ротмор, зажав в зубах сигару, наклонился вперед и сказал Ноэлю:

— Твой отчет о романе «Красная книга» вполне хорош. Я дозвонился до Побережья. Они сделали заявку. Двенадцать тысяч.

Довольно мрачный взгляд Ноэля исчез в оживленной усмешке.

— Почему же вы не сказали это немного пораньше, вы, старый садист?

— Два других твоих отчета — неплохие, но о них я хочу еще немного подумать. Ты потихоньку учишься. — Он взглянул на Марджори, потом на Ноэля, и глубокие морщины, спускающиеся вокруг рта, смягчились в улыбке, выражающей одобрение, которое он старался скрыть. — Может быть, у тебя будет все хорошо. Спокойной ночи. Спокойной ночи, Мардж.

3. Седер

Когда миссис Моргенштерн предложила пригласить Ноэля и его родителей к седеру, семейному ужину в канун еврейской пасхи, Марджори подумала, что это была ужасная идея. Поразмыслив, однако, она решила, что в этом определенно есть какой-то здравый смысл.

У Ноэля дела в «Парамаунте» шли хорошо, их отношения с каждой неделей становились все более близкими и многообещающими, и ей показалось, что для его и ее родителей настало время предстать друг перед другом. Она также подумала, что Ноэлю лучше было бы увидеть ее семью и познакомиться с корнями ее религии. Когда ей было четырнадцать-пятнадцать лет, она ненавидела седеры, бар-митцвы и все остальное, и ей доставляло удовольствие шокировать своих родителей атеистическими разговорами. Однако в последние годы она находила седер по-своему привлекательным и хотела посмотреть, какова будет его реакция. Многочисленные праздничные ритуалы и символы еврейской пасхи — маца, хрен, четыре кубка вина, колотые орехи и яблоки, яйца, сваренные вкрутую в соленой воде, огромный бокал вина для пророка Илии — все это вместе со старыми семейными песнями и ежегодными, всегда в одно и то же время, шутками на иудейской службе вызывало в ней какое-то пленительное горько-сладкое чувство ностальгии. И кроме того, было в некотором смысле забавно встретиться с семьей раз в год и узнать, кто из кузенов и кузин женился и вышел замуж, и увидеть новых, недавно родившихся детей, и удивиться, как быстро растут старшие дети. Конечно, это был риск, седер мог не понравиться Ноэлю и его родителям и привести их в уныние. Но она не думала, что это был большой риск, и в любом случае она была готова рискнуть.

Скорее она боялась завести об этом разговор с Ноэлем. Но, к ее удивлению, он очень охотно согласился прийти. Он не имел ни малейшего представления о седерах, знал только, что маца — это то, что едят. Но когда она описала ему все церемонии и обряды, он сказал:

— О, это звучит очень интересно, наверняка это красочное и оживленное зрелище. Мой отец, несомненно, сваляет дурака, как обычно, но это может оказаться забавным.

— Я должна предупредить тебя, что все родственники из всех близлежащих окрестностей собираются в этот день, и дети, и бабушки, и дедушки, и это довольно шумное сборище.

— О! — Ноэль задумался, но вскоре лицо его прояснилось. — Что ж, ты не думаешь, что это к лучшему? Я смогу остаться незамеченным в этой толпе. Конечно, все твои родственники будут болтать о нас, но если ты не возражаешь, я тоже не стану возражать.

— Если честно, Ноэль, ты — хамелеон. Если я и опасалась чего-нибудь, так именно этих сплетен, и я тебе это говорила. И вот уже ты не возражаешь, ты — сама любезность.

— Дорогая, на самом деле ты несправедлива ко мне. У меня золотое сердце. Единственные мои недостатки — это то, что я абсолютно эгоистичен и безнравствен. Скажи своей маме, что все в порядке — мои родичи и все остальное.

Он приехал поздно. Гости уже толпились в накуренной гостиной, дети, мешаясь под ногами, носились среди мебели, визжали и смеялись. Четверо младенцев в колясках и складных кроватках ревели в спальне Марджори, а их молодые мамаши с растрепанными волосами и выбившимися из-под юбок блузками стремительно носились взад-вперед по холлу, размахивая бутылками, пеленками, горшками и погремушками. Быстро сбросив пальто, Ноэль взглянул на Марджори и усмехнулся, затыкая уши от шума. Она сказала:

— Разве я тебя не предупреждала?

— Да, но это, кажется, слишком бурно. Мой отец здесь?

— Да, и твоя мать, и оба они в вечерних туалетах. Прямо отсюда они идут на банкет партии демократов.

Раздался звонок в дверь — это пришли Моррис Саперстин, кузен Марджори, с женой Милдред и их сыном Невилем. Марджори удивилась, увидев, как подрос ребенок. Она помнила его очень шумным белокурым младенцем, который постоянно громко кричал, а теперь это был большой рыжеволосый мальчик.

— Ой, сколько же лет Невилю? — спросила она его отца, который держал в руке черный чемодан. Мать Невиля начала снимать с мальчика пальто, что было очень непросто сделать, так как он встал на дыбы и рвался к детям в гостиную, пронзительно крича: «Привет, Сюзи-Капузи! Привет, Уолтер-Каполтер!»

— Ему пять, только что исполнилось пять, — сказал Моррис Саперстин, старший сын дяди Шмулки, писавший рекламные объявления. Это был молодой человек с грустным лицом, ненамного выше ростом, чем его отец. Вздохнув, он поставил на пол чемодан. — О, ты ни за что не поверишь, какой он тяжелый.

— Что у тебя там? — спросила Марджори.

— Самолеты.

— Самолеты?

— Сорок семь самолетов. Невиль никуда не ходит без них.

Невиль вытащил руки из рукавов своего пальто и стремительно, как ракета, помчался в гостиную. Марджори представила Ноэля Саперстинам. Жена Морриса Милдред, худая, веснушчатая девушка с очень большими передними зубами и черными прямыми волосами, подстриженными «под горшок», была учительницей музыки и иногда на семейных встречах играла на пианино. Она выглядела очень усталой.

Моррис открыл чемодан. Он и в самом деле был доверху забит игрушечными самолетами разных форм, цветов и размеров, все они валялись в беспорядочном сплетении крыльев и колес.

— Куда я могу это положить, Мардж? Но так, чтобы он смог достать их, когда почувствует, что они понадобились. Я не хочу, чтоб чемодан стоял поперек дороги…

Марджори показала на угол в прихожей.

— Это огромное неудобство, — пожаловалась Милдред Саперстин, — мы пытались его брать куда-нибудь без этих самолетов, и всякий раз это вызывало осложнения того или иного рода. Самолеты стали для него чем-то вроде символа безопасности и защиты.

Ноэль спросил степенно:

— Чем-то, что заменяет ему образ отца, вы хотите сказать?

— Да, возможно, — согласилась Милдред, — но мы думаем, это механизм, компенсирующий некоторое уменьшение полового органа. Это все в совершенно нормальных пределах, но — Моррис, не опускай глаза — он приходит в бешенство, когда видит его.

— Я не опускаю, я не опускаю, — сказал Моррис. — Я сам говорю, что это суррогат для мастурбации, но в любом случае, что бы там ни было, он никуда не пойдет без этих проклятых самолетов, это уж точно. Вот так! Такие вот дела. — Он стоял и всматривался в шумную гостиную. — Ладно, я вижу, там уже какая-то паника. Пойдем, Милдред. Где же он, в конце концов?

Когда они скрылись из поля зрения, Ноэль почти рухнул на дверку встроенного шкафа и затрясся, покатываясь со смеху.

— Все правильно, — пробормотала Марджори, — посмейся над моими сумасшедшими кузенами…

— Сумасшествие! — задыхаясь от смеха, с трудом выговорил Ноэль. — Милая, почти все молодые пары, которые я знаю, говорят таким образом. Иногда я часами изводил их насмешками, а им всегда хоть бы что. Моррис, не опускай глаза… Это вызовет у него осложнение… — Он закашлялся, плечи его подрагивали. — Теперь ты знаешь, почему я не женюсь… Сорок семь самолетов…

Миссис Моргенштерн, раскрасневшаяся, в фартуке поверх прекрасного фиолетового платья, выглянула в холл.

— О чем вы тут воркуете вдвоем в уголке? Мы начинаем седер. Заходите.

Украшенный цветами и гирляндами стол был разобран, за счет чего заметно удлинился, и, кроме того, был дополнен приставленным к нему карточным столиком; он протянулся от окон до противоположной стены узкой длинной столовой, заполняя таким образом все пространство комнаты и сверкая в ослепительном блеске ярких электрических ламп. Еще один стол, для детей, наспех соорудили в гостиной, и он был виден через открытые двери, выполненные во французском стиле. Дети находились там под наблюдением Милдред Саперстин, которая добровольно вызвалась побыть с ними, чтобы присматривать за Невилем. Хрипло крича, дети протестовали против того, что их выпроводили из столовой, где находился стол взрослых, а Невиль в знак протеста выставил ноги через отверстия в узоре французских дверей.

Но вскоре дети, успокоенные пепси-колой, присмирели. И вот на фоне сильного оживленного шума, сопровождаемого задиристой болтовней детей и приглушенным, но все равно достаточно мощным ревом младенцев, доносящимся из спальни, седер начался.

Но оживление и веселье не распространялись на стол взрослых. После того как обед начался, здесь постепенно водворилась какая-то натянутая, неестественная тишина, так непохожая на атмосферу прежних лет. Родственники, маленькие люди — старые седые портные, владельцы небольших кондитерских магазинов, механики и их жены — были напуганы и смущены присутствием судьи и его супруги. И их взрослые сыновья и дочери, обычно такая веселая группа простых молодых американцев, любящих шутки и непочтительных к авторитетам, теперь, подобно старшим, сидели с неловким, натянутым видом. Тот факт, что супруги Эйрманн были в вечерних туалетах, не мог не ухудшить положения. Крошечный дядя Шмулка, сортировщик белья в прачечной, в своем дешевом потертом коричневом костюме прижатый к блестяще одетому судье, тщетно старался отодвинуться, чтобы не осквернять роскошь и великолепие прикосновением бедности. Сет тоже сидел неловкий и угрюмый рядом с мистером Моргенштерном, поддерживая песнопения отца перед принятием вина и мацы и подпевая ему неуверенным баритоном. Время от времени он кидал подозрительный взгляд на Ноэля.

Ноэль, хотя его поведение было безупречным, все же, казалось, даже в большей степени, чем его родители, был причиной того, что родственники чувствовали неловкость. Какой-то леденящий холодок исходил от него, и это вызывало ошибки в песнопениях, запинки в традиционных ответах на иврите и смущенные косые взгляды среди родственников. Ермолка, небрежно лежавшая на его густых белокурых волосах, смотрелась так же неуместно и нелепо, как если бы она была надета на голову животного. Он держал себя спокойно и рассудительно, замечания его были вежливы и учтивы, и Марджори не могла обвинить его в том, что он преднамеренно старался произвести впечатление человека, загнанного в ловушку и оказавшегося в таком чужом, неприемлемом для него месте. И не было ничего умышленно оскорбительного в его манере, когда он продолжал смотреть вокруг. Но все это делалось с намерением заставить всю семью, включая Марджори, все больше и больше почувствовать себя дикими разукрашенными африканцами, выполняющими какой-то колдовской обряд. Не спасала положения и миссис Моргенштерн, старавшаяся объяснить Ноэлю все церемонии и обычаи. Вот опять сейчас все у нее выйдет сложным, запутанным и напичканным богословскими терминами, и гробовая тишина нависнет вновь над столом, пока она, мучительно запинаясь, будет заканчивать свою мысль. И все это время Ноэль будет расторопно кивать головой, говоря, что это действительно ужасно интересно. Это повторялось снова и снова.

Хуже всего, однако, было отсутствие дяди.

До нынешнего года Марджори не осознавала, сколь важной фигурой на седере был Самсон-Аарон. Ее отец всегда сидел во главе стола, так же, как и сейчас, проводя службу из прекрасно иллюстрированной Хагады[2], изданной в Англии. Самсон-Аарон казался просто балагуром, заводилой на празднестве, перебивавшим все своими выкриками и насмешками. Сейчас Марджори поняла, что именно он был без преувеличения душой праздника, — и его не было. Он согревал воздух, он дарил тепло. Старый и толстый, он рассеивал холодную натянутость отношений после годичной разлуки и разгонял тучи всех постоянных ссор и всех печально неизменных конфликтов, связанных с различиями в доходах. Его шутки, бьющие из него ключом, завывания его песен, отстукивание ритма кулаком и ногами, его скакания по комнате, его невероятная манера есть и пить — все это постепенно пробуждало дух одной большой семьи, возвращало к жизни старые кровные узы и сплачивало, хоть на один вечер, разобщенную группу отдалившихся друг от друга людей в нечто похожее на сплоченную родовую общину на их древней родине. Без него седер был не больше чем видимостью, жалким подобием праздника. И по мере того как продолжался вечер, праздник этот разыгрывался все формальнее, все с меньшим сердцем, под застывшие улыбки судьи и миссис Эйр-манн и холодный, непроницаемый взгляд их сына.

Если кто-то и обещал спасти седер как неизменный атрибут семьи, то это был Невиль Саперстин. Мальчик постоянно находил возможность выхода своей энергии, живости и веселью. Детский стол был каким-то водоворотом шума и движения, и все это вертелось вокруг Невиля. Вырывая у других детей пепси-колу, ломая мацу об их головы, выпивая залпом соленую воду, кидая тарелки, вилки, перец, цветы и крутые яйца, Невиль проявлял такую прыть, что один заменял десяток детей. Его мать, неотступно следуя за ним по пятам, ловила на ходу тарелки, прежде чем те успевали разбиться, ставила на место цветы, подтирала вино, утешала других детей, когда Невиль выпивал их пепси-колу, и убеждала их не ломать мацу о голову Невиля, на том основании, что месть — недостойный мотив. Марджори сидела спиной к гостиной и не могла видеть всего, что там происходит. Но при каждом внезапном взрыве шума она испуганно оборачивалась, чтобы удостовериться, что ничего острого или влажного не летит в нее.

Внезапно, как только мистер Моргенштерн процитировал «Этот горький хлеб» и положил три завернутые мацы, ситуация в гостиной вышла из-под контроля. Раздался взрыв хохота и одновременно жалобных воплей, а голос Невиля заглушал все остальные и разъяренным пронзительным визгом выделялся на фоне общего шума. Его мать закричала:

— Моррис, Моррис, быстрее! Самолеты! Они добрались до самолетов!

Пока Моррис предпринимал неистовые и отчаянные усилия, чтобы выбраться со своего места из-за стола, где он был зажат между двумя толстенными тетушками, шестеро детей, визжащих и хихикающих, ворвались в столовую, держа в руках игрушечные самолеты и издавая звуки, подобные тем, что издают моторы самолетов: «Браах! Браах!» За ними влетел Невиль с лицом густо багрового цвета, размахивая кулаками, задыхаясь и издавая страшные вопли. Дети нырнули под стол и стулья, промчались между ног попытавшихся их поймать родителей и побежали в спальни, потом обратно в гостиную, то попадая в руки преследовавших их Милдред и Морриса Саперстинов, то выскальзывая из их рук, при этом все время испуская тот же рев: «Браах! Браах!» Хныкая, визгливо крича и щелкая зубами, Невиль умело притворялся, будто бежит в четырнадцати направлениях сразу. Седер внезапно приостановился на десять минут, и все родители присоединились к этой погоне. Наконец самолеты были собраны, а дети усажены обратно на места. Это было весьма трудным делом, потому что, после того как у детей отбирали самолеты, они подбегали к чемодану, хватали из него новые и новые и снова галопом носились вокруг.

Моррис Саперстин, держа чемодан, стоял с удрученным видом в середине гостиной, пока Милдред пыталась успокоить Невиля, который лежал на спине, стуча по полу обеими пятками и пронзительно крича. Моррис сказал:

— Полагаю, мне придется запереть на замок крышку.

— Нет, нет! — завопил Невиль. — Я хочу, чтоб чемодан был открыт.

— Я могу ответить только одно, — сказала его мать. — Эти дети просто невыносимы. Тебе придется держать чемодан открытым на коленях.

— Господи, Милли, как же я смогу есть?

— Послушай, Моррис, это была твоя идея прибегнуть к такому методу, не моя. Я тебя предупреждала. — Она увела Невиля, а Моррис, спотыкаясь, вернулся на место и сел, положив чемодан себе на колени.

Наступил покой, но ненадолго.

Следующей частью седера было изложение Четырех вопросов. По существу, седер был чем-то вроде инсценировки или религиозной драмы, исполняемой дома. Самый младший ребенок, который мог запомнить фразы на иврите, произносил четыре вопроса о символах стола: хрене, маце, соленой воде и так далее. И взрослые в ответ излагали сказание об Исходе евреев из Египта, объясняя по ходу рассказа значения символов. С четырех до восьми лет Марджори имела потрясающий успех в Четырех вопросах. Все родственники еще тогда говорили, что она была прирожденной маленькой актрисой.

В этом году вопросы были замечательно исполнены Сьюзен Моргенштерн, круглолицей шестилетней девочкой, принадлежащей ветви из Ньюарка (одной из нескольких ветвей, составляющих эту большую семью). Девочка говорила мелодичным писклявым голоском на безупречном, выученном наизусть иврите. После аплодисментов взрослых и ответных реверансов она возвратилась к детскому столу. Едва взрослые начали, как заведено, песнопение в ответ, как в гостиной раздался пронзительный вопль, самый ужасный, какой можно было только представить, и послышались восклицания матери Невиля:

— Невиль, это жестоко! Ты не должен быть жестоким!

Выяснилось, что Невиль тайком подкрался сзади к Сьюзен Моргенштерн и что есть силы укусил ее за попку.

И снова праздничная церемония нарушилась, и четверо родителей начали поспешно растаскивать детей, так как Сьюзен каталась с Невилем по полу, пытаясь его задушить и явно в этом преуспевая.

Так получилось, что между семейными ветвями из Ньюарка и Фар-Рокуэй, из которой был Невиль, возникла война и разгорелся яростный спор именно тогда, когда отец Невиля хотел сказать, что трапеза была отличной. Потом он сказал, что Невиль избавился от чувства неприязни, которую, конечно, спровоцировала Сьюзен, и что на самом деле эта встреча сблизила кузена и кузину.

— Священная корова Моррис! — воскликнул отец Сьюзен, Гарри, грузный и добродушный молодой человек, работавший мясником. — Если он побил ее, значит, побил. Будь я проклят, если позволю сказать, что это тоже было отлично. Ну да, из-за объявления во всеуслышание я должен думать, что все остальные дети — как это называется? — избавились от чертовой враждебности, подобно ему? Мою девочку сожрали бы всю целиком.

— Гарри, пожалуйста, не ругайтесь за праздничным столом, — попросила миссис Моргенштерн, улыбаясь судье и его жене.

— Все нормально, не о чем беспокоиться, — сказал судья, вытянув шею и наблюдая с некоторым беспокойством за драчливым Невилем, находящимся в соседней комнате.

— Невиль крайне агрессивен, — проговорил его отец Моррис. — Это нормальное поведение единственного ребенка, в особенности раскованного.

— Это совсем не так! — гневно вскричала мать Невиля. Она присела, пытаясь успокоить сына и приводя в порядок его одежду. — Это все из-за древнееврейской традиции, примитивного таинства, которому его подвергли. Это подействовало ему на нервы. Его воспитывали рационально, и он находится в таком возрасте, когда все это его ранит!

Моррис Саперстин, нащупывая что-то в чемодане, лежащем на его коленях, посмотрел на мистера и миссис Моргенштерн.

— Ну, хорошо, Милли, среди нас есть люди, которые думают несколько иначе.

— О, все в порядке. Рано или поздно его нужно было познакомить со всеми этими обычаями, как я думаю, но мы могли бы подождать с этим пару лет, вот и все.

Тем временем семья благодаря этим волнениям оживилась. За столом пошли обычные разговоры, а мрачное уныние отступило. Гарри Моргенштерн, крепкий на вид отец Сьюзен, украдкой выпил пару рюмок палестинского сливового бренди, чтобы успокоиться. Его лицо сразу же стало пунцовым, и он принялся стучать кулаками по столу.

— Что это, черт возьми, праздник или похороны? Ну же, больше жизни! А то судья подумает, что он находится в доме престарелых! — И он громко запел песню, которую поддержало большинство членов семьи.

Судья Эйрманн помахал ему и рассмеялся.

— Обо мне не беспокойтесь. Уверяю вас, я получаю удовольствие.

— Это еще что, ваша честь! — прокричал Гарри. — Мы разогрелись и сейчас покажем вам, что значит праздник! Давайте, Дора, давайте, Леон, запевайте!

Мистер Моргенштерн сказал:

— Поднять дух — вот что нам нужно, Гарри. Вы так похожи на дядюшку. — Он бил по стакану вилкой в такт мелодии, и вскоре и сам присоединился к поющим. Пели все. Мистер Моргенштерн запел еврейские псалмы с еще большим воодушевлением, вызывая ответную реакцию семьи.

Ноэль повернулся к Марджори, глаза его блестели:

— Кажется, я начинаю постигать идею.

— О, это еще что! — улыбнулась Марджори. Ее настроение улучшилось. — Это только тень того, чем оно должно быть. Нам не хватает Самсона-Аарона.

— Я могу себе представить, — сказал Ноэль. — Я действительно понемногу начинаю понимать его и вас тоже.

Праздник продолжал набирать силу и становился все более веселым. В действиях мясника Гарри начали проявляться задатки лидера: он кричал и стучал так же энергично, как дядя, только не с таким юмором. Марджори чувствовала, как знакомое ощущение тепла разливается по телу. Сладкий вкус виноградного вина будил в ней детские воспоминания. Ее меньше всего заботило, что Ноэль и его родители подумают о ней, поэтому она решительно включилась в песнопение. Она заметила, что Ноэль и его отец принялись петь псалмы на английском языке, наблюдая, одновременно ли с другими переворачивают страницы. Улучив момент, Ноэль посмотрел на нее и спросил:

— Ты все понимаешь?

— Да, к счастью, мы учили иврит в течение нескольких лет, иначе я совсем забыла бы его.

— Английский ужасен, — заметил Ноэль, — по крайней мере перевод, выполненный еврейской общиной. Что касается меня, то я имею только общее представление, о чем идет речь. Но иврит обладает большой привлекательностью, пафосом и настоящей силой. Я вам даже завидую.

С таким же воодушевлением была исполнена следующая песня, и так как семья была полностью поглощена этим, судья Эйрманн поднял глаза от книги, его высокий гладкий лоб наморщился.

— Ну, конечно, мне кажется, я знаю эту песню, — сказал он дяде Шмулке. Он взял несколько тактов вместе со всеми, и Шмулка одобрительно закивал головой.

— Вот! — сказал судья. — По-моему, это та песня, которая перешла к немецким евреям. Моя мама обычно напевала мне ее в детстве. Я помню эту песню смутно, так как не слышал ее целых пятьдесят лет. — Судья Эйрманн присоединился к поющим, размахивая высоко поднятой рукой с указующим перстом. Это произвело сильное впечатление на семью. Когда песня закончилась, Гарри прокричал:

— Троекратное «ура» в честь судьи!

И вся семья принялась его приветствовать и громко аплодировать. Он всем с достоинством поклонился, явно польщенный, его длинное лицо раскраснелось, седые волосы растрепались, было заметно, как на шее у него пульсирует жилка.

Донесшийся из столовой грохот разбивающейся посуды указывал на то, что Невиль Саперстин вышел из состояния депрессии. Марджори обернулась и увидела, что Милдред Саперстин ползает на коленях и собирает осколки. Милдред перехватила ее взгляд и сердито сказала:

— Ну вот, это все, что я могу сейчас сделать. Сьюзен несносна. Она все время дразнит Невиля «Невиль-дьявол». Никакой ребенок, имей он мозги, не выдержал бы этого.

Гарри Моргенштерн прокричал в гостиную:

— Сьюзен, прекрати, слышишь? Перестань повторять «Невиль-дьявол». Тебе понятно?

— Да, папа, — пропищала Сьюзен и добавила: — Только один последний разочек, хорошо, папа? Невиль-дьявол!

И когда дети увидели, что за это не последовало наказания, они принялись скандировать: «Невиль-дьявол! Невиль-дьявол!»

Невиль слез со стула и, вбежав в столовую, завопил:

— Папа, я хочу мои самолеты! Дайте мне мои самолеты!

Моррис вскочил, позабыв, что чемодан, лежавший у него на коленях, был открыт; чемодан соскользнул с его колен, Моррис попытался его удержать, но опрокинул на пол, и сорок семь самолетов со звоном и шумом полетели под стол. Некоторое время стояла тишина, и даже Невиль закрыл рот и только смотрел расширенными глазами на отца.

— Ну и ну, — произнесла Милдред Саперстин ледяным тоном. — Ничего не скажешь, Моррис, прекрасная работа. Сейчас же собери все.

— Нет, нет! — вскричал Невиль. — Я не хочу, чтобы их собирали. Оставьте их на месте. Я должен устроить парад! — Он залез под стол, и было слышно, как он там двигает игрушки по полу.

— Что он собирается делать? — спросила озабоченно миссис Моргенштерн, обращаясь к Милдред. — Вытащи его, пожалуйста, из-под стола.

— Парад, — ответила Милдред. — Он ничего не повредит. Он только выстроит их в надлежащий боевой порядок, по три в ряд.

— Милдред, дорогая, — сказала миссис Моргенштерн, — только, пожалуйста, не под столом, где ноги сидящих и все такое.

— Тетя Роза, — вставил Моррис, — если вы хотите спокойной обстановки, поверьте мне, что это прекрасная идея. Он будет поглощен игрой. Его не будет слышно. Послушайте меня. Не обращайте на него внимания и…

В этот момент судья Эйрманн вскочил из-за стола с громким криком; отшвырнув стул, он схватился за ногу.

— А-а-а! Боже мой!

— Мой парад! Вы разрушили мой парад! — взвизгнул Невиль из-под стола.

— О Боже, — кричал сдавленным голосом судья, — маленькое чудовище разодрало мою лодыжку до кости! — Он закатал брючину и стал озабоченно разглядывать тонкую посиневшую голень.

Моррис Саперстин наклонился и вытащил из-под стола Невиля, завывая от боли и одновременно шлепая сына.

— Мои самолеты! Мой парад! Отдайте мой парад!

Теперь весь стол буквально ревел. Судья сказал Моррису:

— Боже мой, извините меня за резкость, но чего заслуживает этот ребенок, так это трепки, чтобы запомнил на всю жизнь. Она ему просто необходимо.

— Моррис! — крикнула Милдред, уставившись на судью. — Пойдем домой.

— Успокойся, Милдред, ради Бога, — сказал Моррис.

— Послушай! Мы идем домой! Собери игрушки.

— Я держу его, Милли! — Моррис тяжело дышал, продолжая борьбу с Невилем, напоминающую схватку с пойманным лососем.

— Милдред, дорогая, — сказал дядя Шмулка, — не уходите домой, это же праздник. Вы совсем ничего не ели. — Он протянул руки к Невилю. — Иди к дедушке, милый. — С поразительной готовностью Невиль, прекратив истерику, спустился с рук отца на колени к Шмулке и устроился поудобнее. Судья отодвинулся в сторону. — Успокойся, Милдред, все в порядке, — сказал Шмулка. — Он посидит со мной и будет хорошим мальчиком. Для дедушки он всегда хороший мальчик.

— О нет, я не собираюсь испытывать все это снова. — Губы Милдред посинели, брови были нахмурены. — Это только временное затишье, затея деда не поможет. В моей семье такого не бывает. Моррис, собери игрушки и пойдем. — Она скрестила руки и прислонилась к дверному косяку. Дети за ее спиной стояли притихшие.

Моррис огляделся с улыбкой, глаза у него были большие и печальные.

— Извините, друзья, я думаю, так будет лучше. — Он опустился на четвереньки и стал шарить под столом.

Милдред стояла за спиной Марджори. Импульсивно Марджори встала со стула и обняла Милдред за талию.

— Милли, я понимаю, вы огорчены и разочарованы. Но, мне кажется, вы будете более разочарованы, а Моррис точно будет, если вы сейчас уйдете. Пошел только второй час… — Она запнулась. Глаза Милдред Саперстин, грустные и горящие, смотрели испуганно в ее глаза.

— Марджори, дорогая, — сказала Милдред, — вы очень милая и приятная, и обладаете всем в этом мире, я знаю, а я имею сына и должна делать для него то, что ему на пользу.

Гарри обратился к Марджори:

— Оставьте. Она ужасно неприятная женщина. Она просто получает от этого удовольствие.

Милдред в смятении уставилась на Гарри, затем оглянулась на присутствующих.

— Ну, благодарение Богу, мы живем в такое время, когда можем выбирать себе культуру. Никто не может сказать, что я не пыталась приобщить, но это идолопоклонство невозможно, и Невиль это чувствует. Я всегда это утверждала. Я только хочу сказать, что мы думаем присоединиться к унитарной церкви. Как бы то ни было, у них есть ответы на все вопросы. — Повисла гнетущая тишина. — Хорошо, Моррис. Возьми ребенка и пойдем.

— Он заснул, — сказал дядя Шмулка тихим уставшим голосом. Невиль — главный возмутитель спокойствия и споров — лежал, свернувшись калачиком на коленях дедушки и мирно посапывая, глаза его были закрыты.

После процедуры прощания Моррис, держа на руках ребенка и выходя из комнаты, в заключение произнес:

— Отец, не придавай значения тому, что она говорила о церкви. Мы не собираемся присоединяться ни к какой церкви.

— Я знаю, Моррис, я знаю, что вы не собираетесь. Она хорошая женщина, она только расстроена. Будьте здоровы, — сказал дядя Шмулка.

Когда Моррис усталой походкой покинул дом и скрылся из вида, один ребенок все же выкрикнул: «Невиль-дьявол».

Миссис Моргенштерн обратилась к чете Эйрманн:

— Я уж и не знаю, что вы подумаете об этом.

Судья Эйрманн улыбнулся, его голос был тих и спокоен.

— Роза, вы должны видеть семью дружной. Когда кровь не бурлит в жилах — это застой. Теперь я знаю, что у вас большая счастливая семья.

До этого он не называл ее по имени. Миссис Моргенштерн покраснела, а напряженная обстановка за столом разрядилась. Гарри Моргенштерн сказал:

— Ей-богу, судья, вы правы. Мы, конечно, большая счастливая семья, но в семье не без урода. Тетя Роза, мы закончили Хагаду, не так ли? Теперь можно поесть?

Это был настоящий пир: рубленая печень цыпленка, тушеная рыба, жирный свекольный суп, шарики мацы, фрикасе из цыплят, картофельные оладьи и жареная курица. Судья Эйрманн принялся за еду с большим аппетитом, приговаривая, что ничего лучше еврейской кухни нет. Родственники, опасавшиеся, что им придется чувствовать себя скованными в присутствии судьи, после этих слов оживились. Вскоре все были веселы, кроме тети Двоши. Она ела небольшими кусочками из деревянной тарелки, на которой лежали морковь, салат, помидоры, сырой картофель и яблоки. В последнее время тетя отказалась от приготовления овощей на огне, полагая, что при этом разрушаются витамины. Тетя Двоша смотрела на семнадцать человек, сидящих за столом и поглощающих в большом количестве жареное мясо, и ее лицо все больше вытягивалось и становилось мрачным. Она ворчала, больше обращаясь к себе и к тем, кто ее слушал, говоря о вредности подобной пищи для желудка, а также что-то об аминокислотах, отравлении протеином и внезапной смерти.

Когда подошло время десерта, судья стал посматривать на часы. После второй чашки чая он снял не спеша свою ермолку, положил ее на салфетку и откашлялся. Этого жеста и сигнала было достаточно, чтобы все гости прекратили есть и пить и повернули головы к нему.

— Мои дорогие Роза и Арнольд! Миссис Эйр-манн и я, конечно, сожалеем, что должны покинуть гостеприимную и любимую семью, эту прекрасную церемонию, трапезу и идти на скучный политический обед. Это приходится мне проделывать почти каждый вечер в течение недели, но я не могу…

— Совершенно верно, судья, — сказала миссис Моргенштерн, не совсем сознавая, что это была лишь преамбула, а не речь.

Судья, улыбаясь, посмотрел на нее.

— … но я не могу, говорю, покинуть этот великолепный и, можно сказать, священный стол без того, чтобы не произнести слова благодарности. — Ноэль тяжело откинулся на стул. Его глаза потухли, а лицо стало угрюмым, и Марджори боялась, что это будет замечено гостями. Но глаза других были устремлены на судью. Судья Эйрманн продолжал:

— И будь что будет со мной после обильного угощения Розы Моргенштерн. Но я благодарен, и в большей степени, за пищу духовную, которую получил сегодня. Миссис Эйрманн и я не религиозны в некотором формальном смысле, но я верю в то, что мы делаем; и мы всегда в душе оставались хорошими евреями. Понимаете, мы оба из старых немецких семей, которые от всего этого отошли. Сидя здесь сегодня, я спросил себя, действительно ли наши деды были так мудры? Психологи двадцатого века находят ряд положительных аспектов в воздействии символов и церемоний на поведение людей. И мне хотелось бы знать, не окажется ли, что эти раввины прошлого знали больше. Какая удивительная сердечность и интимность в вашей церемонии! Даже небольшая ссора придала живость и особый шарм семейному празднику. Я собирался поехидничать, но передумал… — Судья сделал паузу и рассмеялся. — Маленькая Хагада с неправильным английским и причудливыми старинными гравюрами были для меня открытием. Я вдруг осознал, что являюсь частью традиции и культуры, возраст которых четыре тысячи лет. Я осознал также, что это мы, евреи, совершили исторический исход из Египта и дали миру концепцию святости свободы.

— Неужели? Это такое счастье для меня, — пробормотал Ноэль.

— Закрой рот, — сердито прошептала Марджори.

— Как бы то ни было, — сказал судья, — вам седер дал больше, чем мне. Сегодня я увидел воочию исход, как это было тогда. Пока вы занимались пением псалмов, которые я, к сожалению, не понимаю, я закрыл глаза и увидел массу людей во главе с чудотворным седобородым гигантом Моисеем, идущих вперед через гранитные ворота Рамзеса, через пески в свете полной луны… — Судья Эйрманн продолжал в том же духе в течение десяти минут, рисуя живую картину исхода, а затем заключения союза с Богом на Синае. Родственники сидели очарованные. Марджори, несмотря на саркастическое замечание Ноэля, была взволнована и удивлена. Ноэль обычно характеризовал отца как смешного пустозвона, однако, хотя его речь была цветистой, а манера говорить академической, судья обладал красноречием и чувством юмора. Описывая израильтян, складывавших свои украшения в кучу перед Аароном для того, чтобы сделать затем из них золотого тельца, он сказал:

— Серьги, перстни, различные кольца, золото, золото, звенящее и падающее и превращающееся в кучу! Только вообразите, они полностью раздели себя! Они отказались от последних украшений ради этой глупости, того золотого тельца, представьте этих обедневших израильтян со светом Синая на лицах! И до сих пор, мои друзья, еврей, не важно, что он беден, всегда наскребет десять долларов для карточной игры. — Родственники бушевали, а пожилые подталкивали друг друга и подмигивали. Судья сидел невозмутимо, ожидая, пока смех утихнет; глаза его были насторожены, лицо серьезно, жилка на шее пульсировала. Марджори была поражена его сходством с сыном. Ноэль тоже никогда не смеялся над своими остротами, а сидел невозмутимо, выдерживая паузу и давая возможность смеяться слушателям. Глубоко сидящие умные голубые глаза были одинаковыми у обоих мужчин, в особенности теперь, когда глаза судьи излучали энергию. Различие в возрасте, ненавязчивая привлекательность и густые светлые волосы Ноэля не могли уменьшить сходства сына и отца.

В то время как Ноэль, откинувшись на стуле и уставившись на пятно от вина на скатерти, не спеша сооружал горку из крошек мацы, а его отец произносил речь, Марджори представила себе, как он с тринадцати лет точно так же сидел за столом отца и мрачно переносил невнимание. Одно было очевидно: за столом, где главенствовал судья Эйрманн, ничто другое не должно было отвлекать внимания присутствующих.

Когда судья поднялся, чтобы идти, и произнес: «А теперь до свидания, храни вас Бог и счастливой Пасхи», — все встали, окружили его, протягивая руки и расточая хором комплименты. Для каждого у него находилось слово, с каждым он обменялся рукопожатием. Он помнил, чьих родителей каждый ребенок, и называл их по имени, что всех особенно поразило. Мистер и миссис Моргенштерн проводили семью Эйрманнов до прихожей, за ними потянулись остальные гости, все обменивались шутками с судьей. Мать Ноэля, богато одетая маленькая женщина, слегка накрашенная, остановилась, чтобы поцеловать Ноэля в лоб, затем она поцеловала Марджори.

— У вас прекрасная семья, дорогая Марджори, в самом деле прекрасная. Вам можно позавидовать. Спокойной ночи. Я хотела бы побыть у вас еще.

Родители Ноэля ушли, и Марджори сказала ему:

— Я думаю, ты любишь мать. А твой отец очарователен. Зачем ты выставляешь его идиотом?

Он взглянул на нее, наклонив голову; на его лице была неприятная улыбка.

— Ты сколько-нибудь поверила тому, что он говорил?

— Я только думала, что все меняется. Я не обращаю внимания на твои слова.

— В самом деле? Только не забывай, дорогая, что он политик, а ваш дом находится в его округе. Когда это все кончится? Можно мне снять? — Он потянулся к своей ермолке.

— Сейчас снова начинается церемония, Ноэль, и ты услышишь несколько прекрасных песен.

— Сколько времени это продлится?

— Недолго, не больше часа. Я буду тебе очень благодарна, если ты проявишь терпение.

— Хорошо, это интересно, но, честно говоря, у меня другой план.

Наконец она сказала:

— Ноэль, все в полном порядке, и если ты хочешь сейчас уйти, то все тебя поймут.

— Я выпью еще этого палестинского бренди. — Он выпил всего половину рюмки, хотя начал пить с десерта. Посмотрев на янтарный напиток, Ноэль произнес: — Оригинальный вкус. Терпкий и довольно крепкий. Примитивный, крепкий, но экзотический. Как раз подходящий к этому случаю.

Когда седер возобновился, его тональность заметно изменилась. Слава померкла. Гости, сонливые от обильной пищи и выпитого вина и бренди, были склонны поговорить о замечательном судье, забывая следовать церемонии. Мистер Моргенштерн вынужден был несколько раз делать замечания и призывать к тишине.

Члены семьи часто поглядывали на Ноэля и Марджори, подмигивая, кивая головами и перешептываясь. Марджори начала чувствовать себя неуютно. Обряд, который последовал дальше, был традиционным поводом подразнить влюбленных и помолвленных. Ноэль рассеянно перелистывал Талмуд и со скучным видом потягивал сливовый бренди. Даже тетя Двоша оживилась и, наклонившись через два незанятых стула к дяде Шмулке, что-то нашептывала ему. Рожи, которые она строила Марджори, могли бы испугать даже крокодила. В тишине, повисшей над столом, Гарри сказал:

— Ну, так кто откроет дверь в этом году?

Родственники захихикали, указывая на Марджори. Ноэль поднял голову.

— С какой стати? — спросил он мягко.

— Это сделает Ноэль, — сказал Гарри. — Дверь должна быть открыта, вы знаете. — Это вызвало еще больший смех.

— Для кого? — спросил Ноэль.

— Илия, пророк Илия. Разве ты не знаешь? Илия сейчас войдет и выпьет свою чашу вина.

Ноэль согласился:

— Ну, он не мой друг, но я буду рад открыть дверь.

Послышался смех, и он повернулся к Марджори:

— Однако это забавнее, чем я думал.

— Мардж и Ноэль открывают дверь! — взвизгнула тетя Двоша и рухнула на стол, заливаясь смехом.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал Ноэль. — Ну хорошо, пошли. — Он было взял Мардж под руку и остановился, сраженный гомерическим хохотом.

— Да нет же, не обращай внимания, — выдавила из себя Марджори, заливаясь пунцовой краской, и они вышли, сопровождаемые шутливыми возгласами.

— Так, всякая чепуха о привораживании, но что тут такого удивительного, если парень и девушка уходят под руку?!

— Открыть дверь прямо сейчас? — спросил Ноэль, когда на полпути она остановилась.

— Погоди чуть-чуть.

В столовой раздавались подбадривающие восклицания.

— Теперь открывай.

С кислой улыбкой Ноэль открыл дверь. Пустой холл, выложенный плиткой, ряды дверей — все выглядело странным. Ноэль взглянул на Марджори.

— Черт! Кажется, я чувствую прохладное прикосновение к моей щеке. Сила внушения…

— Я ощущала это дуновение с тех пор, как мне исполнилось четыре года.

— Илия долго здесь пробудет?

— Нет, он только на минуту.

— И мне действительно нужно поцеловать тебя?

— Не стоит. Всеми силами избегай этого.

Он все же слегка прикоснулся к ней губами. Ноэль изрядно накачался бренди, и это чувствовалось. Он быстро вытащил из шкафа пальто и перекинул через руку.

— Мардж, передай мои извинения родственникам. Я направляюсь в город вместе с пророком Илией. — Она посмотрела на него с нескрываемым удивлением. Ноэль пояснил: — Так будет лучше. Они замечательные люди, и у меня был приятный вечер, несмотря на речь судьи. Для меня это стало откровением, правда. Но теперь мне лучше уйти.

— Пожалуй, это отличная мысль, — чуть слышно сказала Марджори, — до свидания.

— Я позвоню, — добавил Ноэль. Затем он всмотрелся в пустоту холла. — Илия, подожди чадо свое!

Дверь захлопнулась.

4. Имоджин

Он не звонил, и в течение трех дней Марджори беспокойства не испытывала. После его такого внезапного ухода с седера ей не хотелось звонить ему первой. Пожалуй, она не сердилась на Ноэля. Для него это был трудный вечер, и в целом он неплохо себя показал, размышляла Марджори, было бы хуже, если бы он не пришел вовсе. Но его манера уходить — это уж слишком! Теперь он сам должен сделать следующий ход.

Но на четвертое утро Марджори проснулась с тревожной мыслью: не обидела ли она его? А может, и в самом деле он напыщенный сноб, и она пала в его глазах — ведь у нее родственники небогатые, да еще странные, такие, как тетя Двоша и Саперстины?

Наконец в десять минут двенадцатого, обычно Ноэль выбирал именно это время, раздался звонок.

— Мисс Моргенштерн? Минутку, пожалуйста, — холодноватый ровный голос оператора со станции «Парамаунт».

— Алло? Марджори? Как поживаешь?

— Да… да… Алло… Мистер Ротмор? Сэм? Со мной все в порядке… Спасибо… Боже, какой сюрприз!

— Надеюсь, не разбудил тебя?

— О нет, Господи, что вы. Я давно на ногах…

— Мне просто подумалось, что ты могла перенять привычки нашего общего приятеля. Кстати, ты не знаешь, куда он пропал?

— Разве его нет в офисе?

— Не появлялся три дня. Домашний телефон не отвечает.

Марджори пронзила тревога.

— Должно быть, он болен?

— Ты виделась с ним последние три дня? Может, слышала что о нем?

— Последний раз я видела его в понедельник вечером.

— В самом деле? Так… Во вторник утром он не появился… Не думаю, чтобы он заболел. Вчера я отправил к нему посыльного. В доме света не было. На звонок никто не откликнулся. Марджори, он исчез; куда — одному Богу известно.

— Нет, Сэм, все это слишком странно: исчез куда-то, ничего никому не сказал…

— Чертовски странно, — грустно ответил Ротмор, — чертовски странно. Как насчет ленча, Мардж? Приезжай, посидим вместе…

— Правда? — Она быстро окинула себя придирчивым взглядом. — Конечно! Это было бы здорово, Сэм!

Она тут же позвонила Ноэлю и все ждала и ждала ответа с трубкой в руках. Ноэль, когда ему не хотелось, чтобы его тревожили, прибегал к уловке: откручивал основание телефона и прикрывал чашечку звонка бумагой. Этот трюк он впервые применил, когда занимался переделкой «Принцессы Джонс»; Марджори сидела рядом, и ее очень смешили тупые и сердитые позвякивания. Если слушать их долго, то рано или поздно подкатывает раздражение, и у Марджори была надежда, что трубку все-таки снимут. Но абонент не отвечал, и терпение ее лопнуло: она бросила трубку. Марджори надела старый синий костюм, поправила шляпку и украшения.

Раньше ей не доводилось видеть Ротмора у него за столом, в огромном здании главного офиса. Стены, обшитые темным деревом, очень толстый ковер под ногами, весьма внушительного вида стол и много современной живописи, в богато оформленных рамах. Ротмор медленно привстал, протянул руку.

Первоначальное суровое выражение его глаз исчезло, на лице возникла приветливая, немного усталая улыбка.

— Привет. Что-нибудь узнала о нашем приятеле?

— Нет.

— Посыльный только что ездил к нему домой, пытался выломать дверь. Безрезультатно. Пойдем, я хочу показать тебе кое-что.

Он привел ее в маленькое помещение, выходившее окнами на Таймс-сквер.

— Здесь Ноэль работает, он и еще один парень. Этот стол — его. В понедельник он оставил его открытым. Сегодня утром мне нужно было порыться тут в кое-какой корреспонденции.

Один за другим он вытащил ящики стола. Они были набиты сваленной в кучу бумагой, книжками, письмами, распечатками, копиями «Голливудского репортера», служебными записками и другими бумагами. Такой же невообразимый хаос царил и внутри стола. Довершали картину несколько засохших сандвичей и пустые бутылки из-под кока-колы. Марджори молча смотрела на весь этот беспорядок.

— Я не знаю, как ему удалось это, — сказал Ротмор, — должно быть, он каждый вечер вываливал сюда свою корзину для мусора или, что более вероятно, все мусорные корзины, хотя совсем необязательно, чтобы этим занимались литературные редакторы.

— Я думала, что у него все в порядке… — нерешительно произнесла Марджори.

Ротмор посмотрел на нее сквозь толстые очки:

— Выпьем по чашечке кофе?

В маленьком французском ресторанчике, пока они расправлялись с изумительно приготовленным лососем, Ротмор поведал Марджори историю карьеры Ноэля в «Парамаунте».

Она была захвачена и вместе с тем неприятно поражена откровениями Ротмора. Нервы ее были напряжены. Нельзя сказать, что Ротмор был язвителен, но добрым назвать его было трудно. Вот и открылась обратная сторона баек мистера Эрмана. Ящики произвели на Марджори неизгладимое впечатление, и скрывать правду от самой себя стало невыносимо трудно. Если верить Ротмору, то с первого дня Ноэль показал свою лень и неуправляемость. Без малейшего повода он бунтовал, и всегда негодование его было направлено не на недостатки в собственной работе, а на весь процесс бизнеса в целом.

— Здесь тот самый случай, Мардж, когда заявляют с апломбом, что «мы должны быть уверены, что наши фильмы будут приносить прибыль». Как будто это черт знает какое открытие! Детский лепет. Если он, конечно, не коммунист, а он — не коммунист. В этом я убедился. Но будь я проклят, если знаю, чего же он добивается. Я хочу спросить: зачем все эти увертки, вся эта безалаберность? Он один из самых умных парней из тех, с кем мне приходилось иметь дело. Но своей работой он даже на клерка за двенадцать долларов в неделю не тянул. Его подход просто возмутителен. Болтает всякую ерунду о самых тривиальных вещах, держит меня за дурака, говорит, что отправил ответ на письмо или, например, что выслал набор распечаток, а сам ничего не делает. Ловишь его на месте — говорит самым невинным образом, что у него выскользнуло из головы или еще какую-нибудь чушь. Абсолютно безответственный. Вот, пожалуйста! Сегодня я обнаружил у него в столе важные письма, которые он обязан был показать мне несколько недель назад. Разве это нормально, Марджори? Это не человек, а паршивец какой-то. Надо ведь так постараться! И что теперь?

— Может, он просто не создан для бизнеса, вот и все, — печально ответила Марджори. — Ноэль ставил шоу в «Южном ветре», получалось здорово. Большинство людей творческих не выносят бизнес.

— Тогда я мог бы задать вопрос: зачем же он в таком случае получал жалованье в «Парамаунте»? Хорошо, опустим это. Мардж, когда он действительно чего-то хочет, ему нет цены. У него настоящее чутье на фильмы, деловое чутье. Но этот извращенец строит из себя высокого артиста, я полагаю, для того, чтобы довести меня до инсульта. Если нужно проанализировать основные моменты сюжета, будь то мюзикл, роман, фарс, все что угодно, — с ним никто не сравнится. Он выискивает сюжет из какого-нибудь малоизвестного журнальчика, из тех, что можно набрать сотню за дюжину долларов, и больше весь год ничего не делает. Мы ставим серьезную картину, я объясняю это, даю ему аванс. Может быть, здесь таится моя ошибка? Но я испробовал все: я был грубым, и я был дружелюбным, я пытался не давить на него, и я пытался направлять его. Дьявол! Я только хотел его исправить. Ничего не помогло. Как был он бездельником, так и остался. То губы надувает, то улыбается вовсю. Сегодня на лету все схватывает, завтра — глупее последнего идиота. То шныряет, как ящерка, то ползет, как черепаха. То прямо огнем горит, то как лед холодный. Словом, такого ужасного парня я еще не встречал. Знаешь, Марджори, я человек упрямый, и мой принцип — доводить до конца все, за что берешься. Но тут я сломался. Все я перепробовал с этим Ноэлем Эрманом.

Ротмор отхлебнул кофе, зажег сигару и, сидя и пуская дым, стал разглядывать ее исподлобья. Казалось, он ждал от нее слов в оправдание. Но сказать ей было нечего. Она лихорадочно поглощала пищу, кивая головой Ротмору, и в этом было что-то паническое. Помолчав, Ротмор спросил:

— Что же все-таки ты об этом думаешь? Ты должна знать его лучше всех.

— Сэм, для меня он полная загадка, страшная тайна. И так — с того самого дня, когда мы познакомились.

— Может, я лезу не в свои дела, но тебе не приходило в голову, что он такой из-за тебя? Женщины подчас оказывают сильное влияние на работу мужчины.

Она повернулась лицом к Ротмору:

— Это не тот случай. Даю слово.

— Тогда, может быть, от него и в самом деле толку мало, как говорил он сам? Надо сказать, он был блестящим тому подтверждением.

— Что вы думаете о его песнях, Сэм, только честно?

— О песнях?

— Это то, что действительно интересовало его.

— Вообще, трудно определить, до каких высот дошел бы он как сочинитель и до каких — как исполнитель.

— Но всем известно: он и не собирался исполнять свои песни.

Ротмор пыхнул сигарой и произнес:

— Подумай сама. Ему уже за тридцать, композитор он крепкий, но, между нами, его песням — грош цена. Ноэль ни капли не похож на этих ребят из Брилл-Билдинг: они грубые, задвинутые и могут выдать один-единственный хит, на большее не способны. Это, конечно, не касается Джонни Мерсера, Коула Портера. Ноэль не такой, иначе это давно бы вылезло наружу. Если спросишь меня, как он пишет свои песни, — отвечу: кончиками пальцев. Он все так делает. В чем причина, я не знаю. Я не психоаналитик. Может быть, он так боится сфальшивить, что и не пытается влезть глубже, и этим себя утешает. Как мой брат. Он любимчик у матери. Я пробовал его в бизнесе четыре раза, но он так и не заработал ни одного честного доллара. Зато может насвистывать все мотивы из бетховенских квартетов. Мой брат Лео. Женат так и не был. Все вертелся вокруг музыкантов из филармонии.

Ротмор повернулся к официанту за счетом.

— Еще кофе, Марджори? Скажу тебе больше — у него был хит, в той самой «Луноликой». Эти неожиданные хиты, они, скорей всего, и погубили его. Если бы он провалился с треском, со временем он бы сконцентрировался. Но твой приятель принадлежит к тому типу людей, которым никогда не удастся потерпеть полное фиаско. Слишком он талантливый.

— Я все время твердила ему, что он обязан сконцентрироваться на чем-нибудь одном, — голос Марджори задрожал, — он не показывал свою музыкальную комедию «Принцесса Джонс»?

— Нет.

— Знаешь, Сэм, мне кажется, она замечательная, в самом деле. Просто удача. Я не пытаюсь оправдывать его, но… — И она рассказала о неудаче с продюсером Когелем.

— Это театральный бизнес, чего он хотел, — пожал плечами Ротмор, — нужно быть готовым к любым ударам. Ты говоришь, хорошее шоу? Вполне возможно: у него замечательные способности. — Ротмор перевел взгляд на Марджори. — Он много говорил о тебе, позволял себе подшучивать, он чертовски самолюбив, ты знаешь; но я сильно подозреваю, что он тебя любит. Ты его надежда, если он еще на что-то надеется.

— Просто ума не приложу, что с ним случилось? Сэм, мне нужно разыскать его.

Ротмор помог ей подняться.

— Мардж, я говорил тебе, что я упрямый? Так вот, если ты возьмешь с него обещание начать снова, и он действительно начнет, я забуду об этих маленьких каникулах и приму его обратно. Но он должен дать тебе слово! Иначе… — Ротмор развел руками. — Он симпатичный молодой человек, видит Бог, но сколько же иногда нужно сил, чтобы выпрямить погнутую иголку!

Когда они вышли на улицу, Ротмор сообщил:

— Ноэль должен мне некоторую сумму, не так уж много, но он обязался вернуть ее на неделе. Если это предмет его беспокойства, скажи, чтобы он не был таким ребенком и возвращался. Мы придумаем способ, как выплатить долг: скажем, каждую неделю буду вычитать с него пять долларов.

Последнее расстроило Марджори больше всего.

Окно у Ноэля было слегка приоткрыто внизу, а жалюзи подняты — это все, что Марджори смогла разглядеть с улицы. Она позвонила. К ее удивлению, внутри сразу же послышался шум, и дверь в прихожую распахнулась. Она поднялась по слабо освещенной лестнице, полная необъяснимых предчувствий. Словно в первый раз она ступила на этот продранный голубой линолеум на ступеньках; и еще этот сладковатый запах, идущий откуда-то снизу. Каждая деталь лестницы была четко прорисована. Вдоль по стене — лепнина в старом стиле; викторианская балюстрада, довольно грязная, потухший газовый рожок вверху, а ниже — простенькая лампочка, тускло освещавшая путь. Чтобы достигнуть конца лестницы, ей потребовалось некоторое усилие, она вздрагивала при каждом шорохе. Поднявшись, Марджори оказалась перед закрытой дверью. Она позвонила.

Появилась длинная девица в голубом халатике. Выглядела она довольно мило, но стояла спиной к окну, и дать ей окончательную оценку было затруднительно.

— Ого? — удивленно протянула девица. — А я ожидала мальчика из бакалеи.

Обе девушки оценивающе посмотрели друг на друга. Из ванной доносился шум воды. Совершенно спокойным и любезным тоном Марджори спросила:

— Ноэль Эрман тут?

— А, так ты Марджори? — догадалась девица.

— Да, я Марджори.

— Ну, хорошо, заходи. Он принимает душ. Он скоро.

Комната выглядела как обычно, кровать аккуратно заправлена. И только новенький чемодан из телячьей кожи привлек внимание Марджори. Уголок был приоткрыт, и оттуда весело выглядывало нижнее белье, белое и розовое. Девица направилась к ванной. Подойдя к двери, она постучала и прокричала, перекрывая шум воды:

— Эй! Там твоя подружка Марджори пришла! — Ярко-рыжие волосы девицы были обольстительны.

Шум воды прекратился, и послышался голос Ноэля:

— Что ты говоришь?

— Пришла Марджори, — повторила девица, и наступила тишина.

Наконец Ноэль произнес:

— Угости ее кофе, я сейчас выйду, — и вода снова зашумела.

— Присаживайся, дорогая, и сними пальто. Кофе скоро сварится. Меня зовут Имоджин Норман.

Девица стояла, засунув руки в карманы, и с высоты своего роста улыбалась, глядя на Марджори, которая напряженно сидела в кресле, пальто сползло с плеч.

— Только не кидай в Ноэля чашками, когда он выйдет из ванной. Я приземлилась в Нью-Йорке, на моем счету не будет и пяти долларов, и он позволил мне припарковаться здесь. Сам он останется на пятом этаже, там у него еще приятель-художник, с бородой, какой-то там голландец, Ван с хвостиком. А в душ Ноэль спустился, потому что здесь у него все принадлежности. — Все это Имоджин произнесла с такой естественной и обескураживающей простотой, без тени смущения или вины, что тело Марджори немного расслабилось и она даже улыбнулась:

— Я рада, что ты все это рассказала мне, а то я уж собиралась на кухню за ножом. Ты замечательная!

Имоджин откинула голову и рассмеялась:

— Спасибо, но тебе нечего беспокоиться, — она окинула Марджори профессиональным взглядом, — да… У него хороший вкус. Ты очень привлекательна, Марджори.

Кофе закипел, и ответить Марджори не успела. Из-за ширмы, отделявшей маленькую кухоньку с газовой плитой, послышался голос Имоджин:

— Тебе со сливками? Сахар положить?

— Нет, черный, пожалуйста.

— А-а, ты тоже любишь настоящий кофе. — Имоджин принесла две дымящиеся чашки.

Марджори заметила, что у нее на руках колец не было.

— Ты та самая Имоджин, о которой мне рассказывал Ноэль? Та, что вышла замуж за нефтяного магната?

Губы Имоджин скривились в презрительной усмешке:

— Нефтяного магната? Отчасти. Но у нас ничего не вышло, и вот приходится искать работу.

— Извини.

— Что тут извиняться? Обычное дело. Хорошо, пока не надоест, и все такое, — весело сказала девица. Склонившись над чашкой, она сделала глоток. Глаза у нее были живые, улыбка — медленная, чарующая. «Вот одна из тех счастливиц, которые разгуливают тут и там, тело ювелирно, каждая деталька в порядке, и никаких забот, — подумала Марджори, — все равно что родиться сразу богатым». У Имоджин были восхитительные длинные ноги, бесстыдно выглядывавшие из-под халатика. Свой недостаток — большие челюсти — она умело скрывала, подвела щеки повыше, подкрасив рот чуть пониже и разметав прекрасные с золотистым отливом волосы. И все же в ее облике ощущалась какая-то шероховатость: то ли помада была чересчур уж отличного качества, то ли прическа выглядела нарочитой. Глаза Марджори остановились на чемодане с бельем.

— Завтра я покидаю этот дом, так что больше не потревожу Ноэля — не хотела связываться со всеми этими отелями, платить по счету, пока не найду работу.

— Ты, наверное, фотомодель?

— Скорее, я певица. Но как говорится: только позируй — все счета будут оплачены. Однако, черт возьми! До чего ужасный город! А я-то считала, что Рузвельт действительно победил депрессию. Такой мертвечины я еще не встречала! Извини, дорогая, но мне нужно одеться: я опаздываю.

— Конечно.

Комбинация, чулки, туфли — все у Имоджин было превосходного качества и дорогое. Ничто не выглядело таким консервативным, как ее костюм, шитый у портного, и шляпа, напоминавшая мужскую, — но как выгодно они подчеркивали всю прелесть ее фигуры! Одевалась она с некоторой небрежностью, болтая о своей карьере певицы, о том, что учителя ненадежны, цены за уроки высокие, а ночные клубы убоги. Одевшись, она постучала в дверь ванной:

— Эй! Ты не утонул? Я ушла.

Дверь открылась, показался Ноэль: небритый и бледный, мокасины на ногах, вельветовые брючки, старый черный свитер с высоким воротом.

— Как насчет завтрака? — спросил он и добавил: — Привет, Мардж.

— Я опаздываю и что-нибудь перехвачу в городе, — проговорила Имоджин. — У этого парня вечно нет ни масла, ни яиц! Надеялась, может, у Марджори найдется, но не оказалось.

— Если бы я знала, я что-нибудь принесла бы, — ответила Марджори. Она изучала их обоих с тщательностью детектива, стараясь уловить в интонации, позах и взглядах что-нибудь, что прояснило бы все, что произошло между ними в этих апартаментах. Она ослабла от напряжения, руки дрожали, пальцы были холодны как лед.

— Как-нибудь обойдемся без этих дрянных яиц, — зевнул Ноэль. — Я знаю, чего мне хочется. Виски и устриц!

Имоджин усмехнулась:

— А я считала, что ты давно бросил свои дурацкие привычки. Виски и устрицы! — Она повернулась к Марджори. — Хорошенький завтрак! Кстати, Ноэль, я уже объяснила Марджори, что вы с Ван Ренхеймом спите наверху, а я здесь, так что посудой в тебя она кидать не будет.

Ноэль ухмыльнулся и взглянул на Марджори.

— Зачем ты ей сказала об этом? Нужно было немножко помучить ее: некоторым девочкам ревность только на пользу.

— А как насчет моей репутации? Все-таки почтенная замужняя женщина, ребенок и прочее… Хотя теперь, когда я возвратилась, это кажется всего лишь сном. Ну, ладно… — Она открыла дверь — Приятно было познакомиться, Мардж. Пока. Ноэль, надеюсь, виски и устрицы не разочаруют тебя. Хоть бы побрился, поросенок, все-таки у тебя гости. Может, увидимся вечером? Постой-ка, так, ключ у меня есть, значит, пока.

Дверь закрылась. Марджори сидела в комнате, где все было так знакомо, и Ноэль был рядом, а между ними в воздухе витал аромат гиацинтовых духов Имоджин. Ноэль потянулся, стоя в дверях ванной, зевнул и улыбнулся.

— Ну, как дела? Могу предложить мацу.

— Пожалуйста, не выделывайся.

— Я не собираюсь шутить — у меня она действительно есть. — С этими словами он вытащил откуда-то из-под ширмы полную коробку мацы и потряс ее. — Я употребляю мацу в жареном виде, вместе с яйцами и сосисками, питаюсь так всю неделю. Еще у тебя дома почувствовал к ней непреодолимую тягу. Может, выпьешь еще кофе, вместе с мацой? Эта проклятая девчонка, хоть раз принесла бы масла!

— Нет, спасибо. Не надо так говорить, я же знаю, что ты думаешь об Имоджин. Она очень красивая.

— Ты бы видела ее, когда ей было восемнадцать! За три года, проведенные в Оклахоме, ее красота немного огрубела, она чуть увяла, на мой взгляд. Но все же она приятная девочка. — Он зевнул снова и прыгнул на кровать.

— Совсем плохой стал: даже холодный душ не действует, только губы синеют, а спать хочется еще больше.

— Может быть, ты просто мало спишь?

— Очень мало. Все эти дни. Читаю, пишу, пьянствую. Такое со мной случается.

— И поэтому ты не показывался в «Парамаунте»? Я думала: ты заболел.

Его лицо удивленно вытянулось:

— Так это Сэм послал тебя?!

— Я только что завтракала с ним.

— Да ну! «Общество по спасению Ноэля от самого себя» собралось на экстренную сессию. Ну и каков диагноз? Отдельные проблески совести? Слушай, я голодный как волк, давай поедим чего-нибудь. Черт! Забыл, ты же только что завтракала. Ну тогда отведи меня куда-нибудь поесть.

Ноэль поднялся, напялил коричневое пальто и с неудовольствием вгляделся в зеркало.

— Ты уверена, что тебе будет приятно, если тебя увидят рядом с таким бродягой?

— Ты неплохо выглядишь, скажу даже…

И тут зазвонил телефон — неприятное назойливое звяканье. Они переглянулись. Телефон продолжал звонить.

— Ты не собираешься отвечать? — спросила Марджори, надевая пальто.

— Теперь, когда ты рядом, любовь моя, слышать никого не хочу. И кому я нужен? Сэму? Ребятам? Пусть звонят.

— Смешно! — Марджори уставилась на надрывно позвякивающий телефон.

— Ты о чем?

— Если твоим аппаратом пользуется Имоджин, какой смысл заглушать его?

Лишь на секунду глаза его широко раскрылись. Затем он разразился смехом:

— Давай оставим это, хорошо? Если бы я переспал с Имоджин, она первая сообщила бы тебе об этом, а не она — так я, для нас это нетрудно. Она весь день и половину ночи крутится по своим делам, я же сижу здесь. Работаю как собака, по восемнадцать часов в день.

— И что же ты делаешь?

— Пишу одну вещицу — она потрясет мир. Пойдем, расскажу.

Марджори ощущала себя детективом, пытающимся найти разгадку непонятного убийства, как в кино. Возле кровати было два ночных столика, на них стояли пепельницы, полные окурков: их давно не вытряхивали. В той, что стояла на столике у окна, окурки были красными от губной помады, в другой пепельнице они были как обычно белыми.

— Знаешь, — сказал Ноэль, — сейчас ты похожа на лунатика. Слушай, пошли, я умираю от голода.

Спросить его об этих пепельницах? Нет, это было невозможно. Это было низко, недостойно, смешно, наконец. Нужно улыбаться, как ни в чем не бывало. Но сердце щемит, и воздуха не хватает.

Марджори вслед за Ноэлем спустилась по лестнице.

5. Недолгая карьера проповедника

— Нет, ты чувствуешь, какой воздух! — воскликнул Ноэль, стоя на ступеньках крыльца. Он глубоко вдохнул. — Кто это, интересно, на Одиннадцатой улице разводит нарциссы? Марджори, почему ты не сказала, что на улице такая теплынь? Я бы вполне обошелся без пальто.

— Тепло? Я замерзаю.

— Еще один апрель пришел к нам, — задумчиво произнес Ноэль. Он взял Марджори под руку, и они спустились вниз по ступенькам.

— Знаешь, в такое время в Нью-Йорке делать нечего, — сказал Ноэль. — Люди здесь ничего не замечают, носятся туда-сюда через турникеты. А вот в Париже или, скажем, в Мехико был бы настоящий праздник: все гуляют, на углах юные парочки целуются, везде тележки, полные цветов…

— Мне больше нравится Нью-Йорк, — тихо, но твердо сказала Марджори, — не люблю целоваться на людях.

— Ты вообще не любишь целоваться. Если к нам вдруг спустится сам Бог, то и к нему, наверное, ты пристанешь с вопросом: почему он управляет миром так беспорядочно?

— Я не хочу спорить с тобой, Ноэль. Если хочешь, иди куда-нибудь один, без меня. Я пойду домой, я только хотела узнать, не заболел ли ты.

— О'кей, идешь домой. Хорошая мысль. Мне есть над чем подумать.

— Это о нас?

— Да нет, о моей работе.

— Снова пишешь песни?

— Нет, кое-что другое.

— Слушай, если то, что ты делаешь, так важно для тебя, почему бы, просто из вежливости, не поставить в известность Сэма Ротмора?

— Милашка, я крайне невоспитанный. И это старая история.

Он остановился перед маленьким французским ресторанчиком, находившимся в подвальчике большого бурого дома:

— Здесь подают чудесный омлет с луком, а хлеб… — это настоящий хлеб. Но мне хочется этих чертовых устриц, так что пошли дальше.

Некоторое время они шли молча.

— Ты лучше других знаешь, что для меня секс — это не беспорядочные сиюминутные желания, и низко с твоей стороны говорить мне такие вещи, — промолвила Марджори.

— Не придирайся к словам, я просто неудачно пошутил.

— Ты какой-то странный.

— Да? Я не обращаю внимания. Этот бриз, этот апрельский бриз… он пронзает сердце. Детка, время уходит, разве ты не чувствуешь? Ты уже взрослая. Нет больше малютки Марджори. Где же ваше искусство, доктор Шапиро? О-о, здесь я и позавтракаю. Ты все-таки идешь домой?

— Завтрак в этом кабаке? Интересно, что же тут можно съесть?

— Здесь отличные устрицы.

Неяркое солнце осветило его лицо, и Марджори заметила несколько седых волосков. Раньше их не было. «Ему нужно побриться», — подумала она. Ноэль усмехнулся под ее пристальным взглядом, ссутулился, жесткие длинные волосы разметал ветер.

— Не хочется заходить сюда вместе с таким попрошайкой, а?

— Пожалуй, зайду на минутку.

— Вот это да! Приятный сюрприз!

Он провел ее мимо стойки, где двое унылых мужчин в комбинезонах тянули пиво, в заднюю комнату и усадил на скамью у маленького стола рядом с окном. Стол был покрыт испачканной скатертью в красно-белую клетку.

— Просила посидеть в укромном местечке — пожалуйста. Что дальше?

— Ну и свинарник! — Марджори с отвращением посмотрела на голые стены в бурых разводах, беспорядочно расставленные столы и стулья, лампы без плафонов и многочисленные плакаты, вставленные в окнах и рекламирующие пиво. Повсюду стоял кислый пивной дух.

— Я думала, все знаю о твоих пристрастиях, но это…

Появилась пожилая грузная женщина, вытиравшая руки о фартук. Ноэль заказал устрицы и двойное канадское виски. Женщина удалилась.

— Боже мой, я думала, ты просто дурачишься. Устрицы и виски — разве это завтрак! Ты убиваешь себя. Возьми лучше кукурузных хлопьев.

— Это лучший в мире завтрак, — заявил Ноэль. — Кукурузные хлопья, да будет тебе известно, отравляют Америку и вызывают рост нервных расстройств. Ты знаешь, что это такое, кукурузные хлопья? Я тебе не рассказывал, как их делают?

У Марджори не было ни малейшего желания выслушивать очередную дурацкую импровизацию Ноэля, хотя обычно они забавляли ее.

— Нет, но все же заказал бы ты лучше кукурузных хлопьев, если они, конечно, найдутся в этой дыре. Не надо устриц и виски.

— Итак, дорогая, это случилось холодным темным мартовским вечером 1899 года на одной из мельниц Чикаго. Во дворе мельницы скопилась огромная куча отходов, за месяцы, годы, десятилетия перемалывания, перемалывания, перемалывания. И тут в дверь хозяина мельницы постучали. Она открылась, и на пороге возник старикашка, весь в лохмотьях. У него была длинная всклокоченная борода, пожелтевшая от табака, а за плечами рваный холщовый мешок. Весь скрипя, как ржавые дверные петли, старикашка жалобно заскулил:

— Мистер, можно мне немножко взять из этой кучи на вашем дворе?

— Зачем тебе это дерьмо? — спросил хозяин. — Свиньи отказываются есть эту гадость. Но если тебе так уж надо — забирай все.

— О'кей, мистер, премного благодарен. Это я и хотел услышать, — проскрипел старикашка.

Он тут же побежал во двор, на ходу срывая бороду, — на самом-то деле никакой он был не старик, и было ему восемнадцать лет. Достав свисток, он оглушительно свистнул. Не прошло и пяти секунд, как во двор влетело сто сорок семь повозок, запряженных фыркающими лошадьми, и они очистили весь двор быстрее, чем ты выкуриваешь сигарету, Мардж. Ни крупинки не оставили. А тот восемнадцатилетний парень стал впоследствии королем кукурузных хлопьев. Когда он умирал, в его владении была и эта мельница, и еще четыре. После него вдове осталось семь миллиардов долларов наличными. Фактически он являет собой пример настоящего американского промышленника с крепкими кулаками. И всем нам, особенно мне, следует восхищаться этим парнем, вместо того чтобы опаздывать на работу и поглощать виски и устрицы на завтрак. Тем не менее, даже если поставишь меня к стенке и наведешь дуло пистолета, ты все равно не заставишь меня есть кукурузные хлопья.

Женщина вернулась и выставила на стол виски и устрицы.

— Выглядит соблазнительно, миссис Кляйншмидт, — сказал женщине Ноэль и обратился к Марджори, — итак, Мардж, вот и весь секрет: что дверь открыла Имоджин, а не я. Имею право на такое объяснение?

— Что с тобой? — спросила Марджори, глядя, как Ноэль налегает на виски. — Я начинаю подозревать, что это не первая твоя выпивка за сегодня.

— Ты угадала, но, клянусь, голова у меня ясная.

— Ну конечно, все кажется таким прозрачным и веселым!

Ноэль обмакнул пару устриц сначала в хрен, потом в томатный соус и отправил их в рот.

— Просто класс! Не сойти мне с этого места!

— Господи, да ты совсем голодный! — ужаснулась Марджори, наблюдая, как Ноэль набивает полный рот устриц. — Дорогой, эта история с кукурузными хлопьями, конечно, забавна, но я не вижу тут никакой связи с Имоджин.

— Да?

— Никакой. Конечно, предоставить ей комнату весьма мило с твоей стороны, но это не удивляет меня. Ты не такой плохой, каким любишь рисовать себя.

Он прекратил хрустеть устрицами и пристально взглянул на Марджори.

— Ты любишь говорить, что я для тебя тайна, но ты для меня — тайна вдвойне. Ты меня совсем запутала. Уже год, как мы встречается, но я до сих пор не уверен: то ли ты неисправимо наивна, то ли коварна, как змея.

— Над чем ты сейчас работаешь, Ноэль? Или тебе не хочется говорить об этом?

Он зажег сигарету и с отрешенным видом поднял со скамьи засаленную коробку с шахматными фигурками. Достав черного коня и белого короля, он выставил их на скатерть, на красную и белую клетки так, чтобы король находился под ударом коня.

— Мне нравится здесь. Вечерами, а иногда и по утрам здесь можно сразиться с достойным обитателем Гринвич-Виллидж: поэтом-бунтарем, коммунистом, книжным критиком, художником или просто каким-нибудь незнакомцем с авангардным журналом в руках. Разговор интереснее, чем сама игра. Обожаю. Вот ты думаешь, что я с головой ушел в Кафку, Джона Стрейчи или Альфреда Адлера, а я все это время здесь, играю в шахматы и стараюсь от смеха не свалиться на пол. Когда тебе опостылело все, здесь можно прекрасно развлечься.

— Ты находишь удовольствие в этом, потому что ты сноб, невыносимый сноб. И тебе нравится видеть, как маленькие существа ползают у тебя под ногами.

— Тебе действительно интересно, над чем я работаю?

— Умираю от любопытства.

Он ласково погладил ее шею. Глаза у него горели.

— Я желаю… Хотя что толку? — Ноэль отпил виски из стакана. — Знаешь, это ты виновата, что я сорвался. Так прямо и скажи Сэму Ротмору. Ты затащила меня на седер и заварила всю эту кашу. — Он допил остаток виски.

Марджори впервые видела, чтобы он так напивался. Страшно было смотреть, как спиртное исчезает в нем, словно вода. А Ноэль даже не моргнул. Говорил он совершенно отчетливо, ну, может, чуть больше обычного, и держался очень прямо. Он молча и бессистемно двигал белого короля с клетки на клетку, а черный конь неотвязно следовал за ним. Внезапно с мрачной улыбкой он выпалил:

— Какого черта! Просто душу выворачивает! Не знаю, зачем я так серьезно отношусь к себе? Через несколько лет все мы подохнем…

— Ноэль, о чем ты? — Марджори почувствовала, как лихорадочный интерес охватывает ее.

— Если будешь смеяться, я ударю тебя. После вечера, проведенного в твоем доме, я вернулся домой с неожиданной идеей в голове: а ведь я мог бы стать раввином! — Ее изумленный вид рассмешил его. — Правда! Так и было. Когда я уходил, в голове моей еще ничего этого не было. Всю ночь я провел, гуляя по улицам и переходя из одного бара в другой: пил и шел дальше. Я пешком дошел до Гринвич-Виллидж, а это — пять миль. Так и переходил из бара в бар до самого рассвета. Детка, это нервный кризис, я и не подозревал, что так может припечь. Будто у меня в подсознании вдруг что-то взорвалось. Должно быть, прошло много времени, прежде чем мне пришла в голову мысль о памяти по наследству, и тут… Ты смотришь на меня словно рыба, выпучив глаза. С тобой все в порядке?

— Когда меня что-нибудь захватывает, я, наверное, в самом деле напоминаю рыбу, — ответила Марджори. — Ну продолжай же, ради Бога!

— Трудно описать, как это вышло. Сначала мой ум был захвачен наполовину, другая с холодным любопытством наблюдала, как эти фантазии развиваются в моем мозгу, затем понемногу они захватили весь мой ум; на рассвете я был озарен откровением таким, с которым ничто не может сравниться, даже познание женщины; ничего подобного я не испытывал с восемнадцати лет.

Все началось, Мардж, с этой очаровательной миссис Саперстин и ее дорогого малютки чертенка Невиля. Помнишь, что она сказала о вашей пасхе, когда ее вывели из себя? Я как раз раздумывал об этом. Народные предания, первобытные верования, тотемы и тому подобное. И до меня дошло, что все, о чем она говорила, неверно. Она была похожа на один из тех характеров, с которыми я играю здесь в шахматы: дремучие идиоты, и голова забита гигантами современной литературы. Вот тогда я обратил внимание на седер. Я стал читать твой молитвенник, а в голове у меня звучали мелодии. Словно огонь пробудился во мне. Знаешь, что больше всего поразило меня в послеобеденной речи отца? То, что я в самом деле стал ощущать все, что чувствовал он: страдания и силу исхода, чарующую красоту ритуалов древних иудеев, которые стали прахом за тысячу лет до рождения Шекспира, но ритуалов, которые и в 1936 году соблюдаются твоим отцом, на Вест-Энд-авеню. Когда думаешь об этом — током пробивает.

— Может быть, твой отец действительно ощущал все это, Ноэль? Разве это невозможно? — Марджори была крайне возбуждена.

— Дорогая, поверь моему слову, человек — тот же фонограф. Постарайся понять Марджори, пожалуйста. Я не верю во все эти истории об исходе или о других событиях, которые описываются в ваших религиозных книгах. Но в ту ночь я внезапно осознал, что, в сущности, это и не столь важно. Пусть эти истории будут правдивы эмоционально, поэтически. Разве этого мало? Разве «Макбет» правда? Обычная детская сказка о привидениях, но из написанного нет ничего правдивей. Все это старо как мир, это не что иное, как Сантаяна[3], но для меня оно вдруг ожило, наполнилось смыслом. И тут я подумал: с какой стати все это будет забываться, отмирать? Много ли правды написано об этом паршивом мире? В вашей религии есть и сила, и утешение, она прекрасна, она предлагает жизненный путь куда более мудрый, чем бестолковая погоня за деньгами… И вдруг меня будто током поразило (это было в баре на Бродвее, в районе Сороковых улиц, там, помню, был еще человек с изможденным розоватым лицом, строивший глазки шлюхе в голубом сатине, сидевшей двумя стульями дальше) — я должен пойти на семинар по теологии, день и ночь изучать Ветхий Завет, два года титанических усилий, самое большее три и… Мардж, мне приходилось забредать в синагоги и наблюдать, как молятся молодые раввины. И я до этого считал их просто ненормальными. Ничего удивительного: какой молодой человек хоть с каплей мозгов по доброй воле изберет путь проповедника, когда кругом все продается и покупается?.. Рохля, неудачник, маменькин сынок… и здесь я подумал: вот оно, поле деятельности. Я стану сенсацией в национальном масштабе. Я привлеку в эту сферу талантливых интеллектуалов, потом все это распространится на христианство — я уверен, там те же проблемы. Скажу тебе, что, когда занялась заря, я был уже величайшим проповедником со времен Моисея, и даже больше, потому что я сам, по своей воле пересек древний Иордан, чтобы первым достичь земли обетованной. Я был почти готов к этому, но не осознавал, верь мне.

Ноэль отложил в сторону шахматные фигурки, которые он машинально двигал с клетки на клетку, и проглотил еще несколько устриц.

— Это и есть то, чем ты занимался последние четыре дня? Думаю, Сэм сможет простить тебя.

— Добредя до дома, я схватил Библию, забрался в кровать и принялся читать. Ты думаешь, я быстро отрубился? Ничуть. Я был на взводе, нервы натянуты до предела. Я читал Ветхий Завет восемнадцать часов подряд, ничего не упустил. Не такой он большой, как кажется, «Братья Карамазовы» длиннее. Я не ел ничего, только пил кофе. Дочитав до последней страницы, я провалился в сон. Сколько я проспал — до сих пор не знаю. Когда я проснулся, ярко светило солнце. Я вытащился на улицу и побрел на Четвертую авеню, где закупил несколько книг по истории евреев и еще одну, посвященную обрядам и обычаям. Затем я вернулся домой и все это прочитал, что заняло у меня еще несколько часов. Кажется, теперь я дошел до определенной точки, и следует позвонить Сэму Ротмору и объяснить ему, что я с головой ушел в религию, и тогда он, вероятно, простит мне эти несколько дней. Но говорю тебе, Мардж: до всего, что я пережил и понял, Ротмору далеко, как до Марса.

Вот так я сидел и все читал; было далеко за полдень, часа четыре, может, пять. В голове моей кружились Моисей и Исайя, мудрецы из Талмуда и реликвии, испанская инквизиция смешалась с разделением мясных и молочных блюд. Два дня я ничего не ел, а в голове моей вертелась вся эта кутерьма. И тут раздался звонок и передо мной предстала Имоджин с чемоданом в руках.

Марджори тяжело вздохнула, и, улыбнувшись, Ноэль продолжал:

— Она была усталая, как собака, до смерти голодная и вся в грязи. Только что приехала из Тулсы, Оклахома, в Нью-Йорк — сбежала, поссорившись с мужем. Заложила почти всю свою одежду, чтобы купить билет на автобус. Этот ее так называемый нефтяной магнат оказался всего-навсего провинциальным жуликом. Но, похоже, она действительно любила этого парня; три года терпела, а потом взяла и уехала. Все это она рассказала мне, мешая слезы и шотландское с содовой. Меня это довольно-таки удивило: раньше я считал, что чувств у нее не больше, чем у быка. Почему она пришла именно ко мне? Не знаю. Может, потому, что из всей нашей сумасшедшей компании у меня одного фамилия все еще фигурирует в телефонном справочнике? Я велел ей принять душ, переодеться, ну и все остальное. Потом мы вышли на улицу, купили бифштексы, и она тут же воспрянула духом. Мы немного поболтали, вспоминая прежнее, дурацкие проделки нашей компашки, немного выпили, и тут усталость доконала ее. Она отправилась спать на мою кровать. А я опять шатался по улицам, пытаясь нащупать потерянную нить.

Мардж, может, это неприятно поразит тебя, но все исчезло, исчезло как сон. У меня ничего не осталось. Нет, кое-что все же я сохранил. Прости, сигарету? — Ноэль зажег одну.

Она взяла сигарету, с трудом осознавая, что делает. Взгляд ее остановился на его лице, искаженном, небритом, с поблескивающими глазами.

— Так что же у тебя осталось?

— Отвращение, — просто сказал Ноэль, — страшное, противное отвращение и вместе с тем удивление, какой я болван, самый страшный болван во всей Гринвич-Виллидж, где болванов и так хватает. Я вернулся обратно в двадцатый век. Я опять был Ноэлем Эрманом, а кругом автомобили и неоновая реклама, а над головой самолеты с красными и зелеными огнями. Я хотел стать раввином — какая глупость! Все равно что подниматься на Эверест в домашних тапочках. Безумные фантазии поразили мой разум — вот и все. И вообще все, что случилось, вызвало у меня серьезную тревогу за состояние психики, пока я не сообразил, откуда все это. Имоджин отвела меня от края пропасти. Век буду благодарен этой корове.

Марджори медленно и грустно покачала головой.

— Иногда я сильно сомневаюсь, действительно ли с тобой все в порядке. Ну кто из живших на земле пытался понять за два дня всю религию целиком? Будучи до этого полным атеистом. Это же безумие. Поразительно, как ты еще умудрился все это прочитать! Ничего удивительного, что у тебя возникла такая бурная реакция. Это абсолютно неизбежно, но ничего не доказывает. Небесам известно, я вовсе не хотела, чтобы ты становился раввином, это слишком. Но многое из того, о чем ты говорил, имеет смысл. Ноэль…

Он положил руку ей на плечо.

— Марджори, дорогая моя, пожалуйста, оставим это. Не растрачивай силы. Эта фантазия была моим последним порывом стать респектабельным. Проблеск после часового пребывания на седере. Я понял, где стоишь ты, а где я, и выбросил все это из головы. Вместе с приступом идиотского энтузиазма, от которого тошнит. Потому что я люблю тебя, Марджори, и я знал, что для нас любовь должна означать брак. За всем этим наваждением стояла прелестная фигурка (могла бы стать актрисой!) юной Марджори Морнингстар, красивой, уравновешенной, с потупленным взором. Ты присутствовала там, но как бы ненароком, замаскированно, как бы в грезах.

Что-то в его интонации напугало Марджори. Она быстро сказала:

— Ты говорил, что работаешь над чем-то?

— Да, — он забарабанил по столу пальцами, — что-то я проголодался не на шутку. Пожалуй, чтобы не умереть с голоду, закажу бифштекс. Тебе тоже?

— Ноэль, я же только что после ленча.

— А, я забыл. — Он громко постучал по столу шахматной фигуркой и сказал появившейся женщине: — Как насчет бифштекса, превосходного, румяного, прожаренного? И еще немного жареного картофеля. А как с рулетом?

Женщина просияла:

— Все сейчас будет. Вашим костям нужно как следует обрасти мясом, мистер Эрман. Мясо, оно вернее, чем устрицы. — И она быстро исчезла.

— У меня ощущение такое, будто во рту сигара и ужасно хочется чего-нибудь остренького. Может, я беременный? Интеллектуально. Если я начну кушать мел, останови меня. Я сейчас. — И он направился к стойке за сигарой.

Дымя на ходу, Ноэль вернулся.

— Знаешь, я и полдюжины сигар не выкуриваю за год. Но у этой удивительный аромат, — попыхивая, он опустился на скамью рядом с Марджори.

— Из всего этого наваждения, Мардж, странного и неприятного Кризиса я вынес потрясающую идею. Когда тебя пробивает так, как это случилось со мной, вещи предстают в новом свете, все становится четче, проясняется: словно выздоравливаешь после гриппа и смотришь на мир новыми глазами. Я задавал себе вопрос: верить этой религии — значит пребывать в трогательных грезах, разве не так? Во что же ты веришь на самом деле? Чего хочешь? Что есть добро? Вот где собака зарыта.

Допустим, что все исконные и трудные вопросы философии разом обрушились на тебя, и срочно нужно найти ответ. Например: в какой ресторан пойти сегодня вечером? как затащить эту девчонку в постель? где еще раздобыть денег? — вопросы, на решение которых люди обычно и тратят свое время. Но я верю, что натолкнулся на свежее решение проблемы. Моя идея серьезна и оригинальна, и это может наделать шуму. Я и сейчас затрудняюсь выразить это словами. Буду ли я вообще способен на это? Не знаю. Может получиться книга. Вряд ли длинная, вряд ли легкая. А может быть, это будут диалоги в духе Сократа. Или серия взаимосвязанных эссе. Пока я делаю наброски. Вполне вероятно, что это никогда не выльется в большее, чем момент истины, раскаленная реальность, но я все же надеюсь, уверен: форма вот-вот придет мне в голову, как откровение, как идея в чистом виде.

Я философ, ты знаешь, и даже когда попал в эту религиозную ловушку, как бы ты ее окрестила, я смог-таки определить ее место в моей голове: Сантаяна, слегка подкрашенный Иаковом, что придает ей неожиданный бредовый оттенок. А мое отвращение? Оно не только к твоей религии, оно ко всем. Все религии более или менее схожи. Нельзя осуждать человеческую расу за то, что черной холодной бессмысленной темноте она предпочитает яркие мечты очередного мифотворца. И если пришлось бы делать выбор среди этих неисчислимых фантазий, трудно было бы сказать, чем твоя религия лучше или хуже. Но у меня неизлечимое пристрастие к фактам, холодным и отвратительным. Вот это и погубило «преподобного Эрмана», волею случая проповедника образца двадцатого века.

Но, если честно, моей новой идее трудно найти место. Поверь, Марджори, я знаю классические ответы, причем всех философов, просто пропитался ими. Видишь ли, все они страдали одной и той же роковой болезнью: они были философами. Значит, помочь они не в силах. Из своей клетки им не выбраться. Они любят слова. Им приятно рассуждать. Высшее благо они непременно представляют в понятиях разумного и нравственного. Не уйти им от этого, такова их природа. Их рассуждения напоминают мяуканье кошки. В то время как в обычных людях из этого цветущего зеленого мира нравственности мало, рассудка — еще меньше. Любителям бабочек дозволяется ловить столько бабочек, сколько им вздумается, а философам — столько же других философов. Правда, это не относится к тем, кто делает деньги и спит с красивейшими женщинами, но это отдельный вопрос. Остальному миру философия представляется чем-то вроде кислого винограда изощренного сорта, с помощью которого умные люди убеждают себя в том, что не стоит возиться с этим, когда делаешь деньги и имеешь красивых женщин. Но в то же время, в своем уважении к философам люди абсолютно искренни, Мардж, и искренни в восхвалении их. Такое отношение можно кратко выразить в следующих словах: да, философия — вещь реальная; каждому в мире следовало бы стать философом, кроме меня.

О'кей, — религия это старая заигранная комедия. Философия — кислый виноград для гениальных неудачников. Что остается? Все что угодно? Очевидно, много чего. Мир развивается, он хорошо организован, люди носятся как сумасшедшие, напрягаются на работе. Можешь смеяться, но хаоса нет, нет массовых самоубийств. Что-то должно тогда стоять за этой активностью? Какая-то опорная и направляющая идея, что-то, что ведет нас всех? Что это?

Ты скажешь, что у марксизма есть ответы на все мои вопросы, не ты, так кто-нибудь еще. Но ответа вообще нет. Даже если наградить этого Карла такой бородой, как у Адама Смита, то все равно, вряд ли миру от этого станет лучше. Но, допустим, марксисты абсолютно правы. Остается главный вопрос: почему кто-то должен беспокоиться, коммунист он или не коммунист? Зачем вся эта самоотверженность? Работа на износ? Зачем улучшать общество? Зачем вообще что-то делать? Чего мы хотим в действительности? Что нас всех, коммунистов, капиталистов, композиторов и маленьких Марджори Моргенштерн в том числе, заставляет двигаться? Желание увидеть на Сорок четвертой улице в Вест-Энде огромные буквы «Марджори Морнингстар», сияющие электрическим огнем? — Он остановился и пристально поглядел ей прямо в лицо.

— Но если тебе удалось найти ответы на все вопросы, — сказала Марджори, — ты станешь самым знаменитым в мире человеком.

— Я нашел ответы.

— Не тяни же, твоя великая идея интригует, словно тайна убийства.

Ноэль наклонился, широко раскрытые глаза заблестели, пальцы забарабанили по столу.

— Не терпится узнать, кто же Бэтмен? Хорошо, это не Моисей и не Иисус, и никто из религиозных деятелей, это не Маркс и не Фрейд…

— По нынешним меркам уже и не остается никого, — вставила Марджори, — не так ли?

— Это дворецкий, — ответил Ноэль, — неприметный второстепенный персонаж, тот, кто реально делает Историю.

— Ради Бога, как его зовут?

6. Теория Ноэля

В этот момент миссис Кляйншмидт поставила на стол толстую надтреснутую тарелку белого цвета, на которой посреди груды картофеля красовался поджаренный и шипящий, источающий кровавый сок великолепный бифштекс. Ноэль схватил вилку и нож, разрезал бифштекс пополам и впился взглядом в темно-красную рану.

— Очень хорошо. Превосходно! Спасибо. Да, и бутылку пива, пожалуйста.

Он затушил сигару.

— Мардж, этот бифштекс я просто обожаю, ничего подобного в моей жизни не было. Пожалуйста, попробуй.

— Нет, спасибо.

Он откусил немного.

— Выше всяких похвал! А теперь слушай внимательно. Если бы я задался дать краткое терминологическое определение своей работы, оно звучало бы так: воспроизведение телеологии как главной концепции в диалектическом анализе. Это уже само по себе впечатляет и достойно научного журнала, или я ошибаюсь. Но оставим академический тон. Думаю, я смогу изложить свои мысли ясно и просто, не исказив при этом сути. В основе разрабатываемой мною теории лежит следующая идея: движущей силой этого мира является желание хитов. Хитов[4]!

— Хитов? — сказала Марджори разочарованно.

— Подожди, не смотри на меня таким глупым удивленным взглядом. Все важные мысли звучат пустыми или дикими, когда их слышишь в первый раз. Я говорю, что основная правда о человеческой природе спрятана внутри четырех кругов, четырех стен иллюзий, Мардж, помни это и помни, что это сказал Ноэль Эрман. И эти четыре стены — религия, философия, секс и деньги. И мировая мудрость пропихивается через эти два внешних круга и вылезает большими толстыми бастионами хорошеньких девочек и денег. После этого она кричит по-французски, жестикулируя: «Voil'a! Zut alors! Parbleu! Вот правда! Настоящая глубокая идея! Мы нашли ее!» И все. И она не учит, что правда еще глубже внутри и тебе все же придется пробиваться дальше.

Нет, десять миллионов долларов в банке и все хорошенькие девочки в твоей постели — это последняя мировая мудрость. Люди говорят о религии, но они поклоняются сексу и деньгам, — и это большой секрет жизни. И, к примеру, это основная особенность французской литературы, слава которой, наверное, в том, что она умна: иронично честна и не касается секретов человеческого сердца. Да, голубушка, ни один человек не захвачен этой точкой зрения так, как я. Я жил этим десятки лет. Я, правда, жил этим, как монах живет своей верой. И я прошел тяжелый путь, чтобы выяснить, что это — другая вера, другая обнадеживающая история, другая призрачная ложь?

Первыми сдаются хорошенькие девочки, если ты реализуешь мечту. Их, конечно, трудно взять, но не так трудно, как деньги. Наверное, если бы я был каким-нибудь горбатым пауком, то сначала постарался бы стать миллионером, а потом уж покупал женщин. Но так получилось, что я спокойно проник в круг хорошеньких девиц, как волк в овчарню. Ты знаешь, они в Нью-Йорке действительно как овцы. Они делают одно и то же, ходят на одни и те же вечеринки, говорят об одном и том же, все они. И я, по существу, жил так, как мечтают жить мальчики из колледжа и лысые бизнесмены. У меня были модели, шоу-девочки, все, что я хотел, «полный набор», как они говорят. Никто не сможет рассказать мне ничего нового про это. Я тебя не расстраиваю, надеюсь?

Марджори с трудом согнала с лица хмурое выражение и разжала стиснутые кулаки:

— Ну, ты просто не развивай это, и все.

— То, к чему я веду, — сказал он с кривой улыбкой, — должно тебе понравиться, если ты оскорблена. Хорошенькие девочки — такая же липа, как и философия.

Видишь ли, хорошенькие девушки — просто девушки, Мардж. Вот что в конце концов выясняется. Самая последняя сука, даже такая длинноногая дубина, как Имоджин, в глубине души просто хочет парня, и гнездышко, и тряпки, и мебель. И больше того, они глупее остальных, потому что им все легче дается, ведь они красивы. В тот день, когда у них вырастают обворожительные грудки, обычно переворачиваются их мозги, и девушки начинают резвиться в потоке внимания и веселья. Но через некоторое время им уже двадцать пять и пора начинать думать. Потому что к этому времени грудки обвисают и шумиха пропадает. Но, конечно, уже поздно, можно и не пытаться. Они пустоголовые дуры, не умеют ни читать, ни говорить, ни думать, их чувства опустошены от беспорядочного скольжения, и влачат жизнь…

— Ты злая собака, знаешь? Злая собака, — сказала Марджори.

— Ну, я не хочу оскорблять тебя, Мардж, правда не хочу, но мы уже подошли к самому главному. Все эти слюнтяи в ресторанах и театрах, которые всегда таращатся на меня, когда я иду с одной из этих девочек, страдают попусту, если бы они только это знали. Они думают: «Ух ты! Вот идет удачливый парень, он знает, что к чему». Но нет ничего особенного в красотке, и это Божья правда. Если уж ты в постели с девушкой — ни черта не значит, как она выглядит. Потому что ты слишком близко к ней, ясно? Только что-то розовое, мягкое и вместо лица — расплывчатое пятно. Остальное все — воображение. Нет разницы, кто лежит в постели с мужчиной, — его старая надоедливая жена или новая роскошная модель, которую он очаровал или купил, — когда дело доходит до секса. Это то старое и грубое, Марджори, чем занимаются птички, пчелки и собаки. Если он влюблен или думает, что влюблен, — это прекрасно. Если он не любит, если делает, чтобы делать, тогда — Марджи, я клянусь тебе — с самой прелестной девушкой это ничто. Мужчина делает это и говорит себе снова и снова: «Смотрите на меня, смотрите на меня, я себе добыл модель, шоу-девочку», подстегивая свое воображение, чтобы напомнить себе, что он достиг мировой цели. А на деле это все очень обычно, ничтожно и тривиально. Если у него есть хоть капля привязанности к своей толстой старой жене или к невзрачной девчонке с другого этажа, с которой он вырос, ему будет с ней в постели лучше, чем со всеми звездами MGM[5], всеми по очереди. Вот в чем дело. Но немногим дается шанс это выяснить. А кто выяснил, вроде меня, обычно помалкивает: не хочет ронять достижения в своих глазах, не может себе этого позволить. К счастью, мое самоуважение не основано на счете девочек.

Ты скажешь мне, что определенные мужчины проводят всю жизнь, барахтаясь то с одной красоткой, то с другой, — богатые развратники, гангстеры, голливудские волки. Как же так получается, скажешь ты, разве эти люди не понимают, что они живут во лжи, преследуя пустую иллюзию, хотя это так очевидно?

И вот сейчас уже теплеет. Для них это не ложь, не иллюзия. Видишь ли, для них модель — не модель, а шоу-девочка — не шоу-девочка. Секс здесь занимает последнее место, хотя говорят они и думают только о нем. Для определенных недоразвитых, или незрелых, или больных умов красивая девушка — это символ Удачи.

— Ноэль, мне не хочется прерывать тебя, но твой бифштекс стынет. Поешь немного, — сказала Марджори.

Ее испугала вспышка гнева на его лице. Он стукнул кулаком по столу.

— Я буду есть, когда захочу, черт возьми! В чем дело, тебе это слишком трудно понять? Мне кажется, я еще не использовал ни одного слова из трех слогов. К черту, лучше бы я все это рассказывал черепахе.

Он плеснул пива в пустой стакан и жадно выпил.

Марджори решила, что с Ноэлем происходит что-то серьезное. Может быть, он на грани психического расстройства? Ноэль выглядел больным. Он набросился на бифштекс и начал уничтожать его с нездоровым аппетитом. Она пробормотала:

— Дорогой, мне очень интересно, но ты сказал, что умираешь с голоду, и ты выглядел умирающим с голоду, и все…

Некоторое время он ел молча, запивая мясо пивом.

— О'кей, не извиняйся. Я не должен был срываться. Я напряжен и устал, просто не прерывай меня в другой раз. И не смотри на меня так бессмысленно. Все, что нужно, — это немного поговорить и немного послушать.

Все это, наверное, возникло в результате самоизучения. Я спрашивал себя, ну ладно, давай этим займемся хотя бы один раз в жизни. Например, ты хочешь жениться на Марджори Моргенштерн? Ты влюблен в нее. — У Марджори перехватило дыхание, и она продолжала слушать с ноющей болью в груди. — Может быть, она и не самая красивая девушка на свете, но на твой глупый взгляд — это так, и это все решает. Но после тяжелых размышлений ответ был — нет, я не хочу жениться на Марджори Моргенштерн, определенно не хочу всем своим сердцем. О'кей, еще вопрос: хочешь ли ты спать с ней? И да, и нет — и оковы, и путаница будут те же самые, как если бы я женился. Может быть, даже больше.

— Ну, все равно спасибо, — веселый голос Марджори стал хриплым на середине предложения.

Ноэль продолжал:

— А есть ли тогда другая женщина, которую ты по-настоящему хочешь? Мисс Америка? Хиди Ламарр, может быть? Но мы всё это уже прошли. Профессиональные красотки — скучные люди, а актрисы внутри своих красивых тел сварены вкрутую. Ну ладно, мы закончили с третьим бастионом — ты понимаешь, мы уже прошли религию и философию.

— Я понимаю, дорогой.

— Хорошо. Мы переходим к последнему бастиону. Деньги. Звонкая монета. Vargent, великий французский секрет из секретов, который, Бог знает почему, французы почитают, как религиозные фанатики, будто это какое-то таинство веры. И я спросил себя: это действительно окончательный ответ? И Бальзак — последнее слово? И через несколько минут лопался со смеху, когда понял, насколько полно я сам опровергаю эту идею. Мардж, ты знаешь, что дорога к деньгам, всем деньгам, которые я когда-нибудь смогу иметь, открыта для меня в конторе Сэма Ротмора. Сэм, грустный, старый ублюдок, хочет сына. И я могу иметь работу, просто показываясь там время от времени и отвечая на корреспонденцию. И в свой час я смогу стать миллионером, как он, иметь картины и черные «кадиллаки». Но ненавижу все это настолько, что сражаюсь с этим, выставляя себя неряхой и неудачником. Я начал работать в его конторе не потому, что я хотел денег, но потому, что я думал, может быть, ты их хочешь. И дело не в том, что ты их так хочешь. А в том, что твоя мать оценивает мужчин по их способности зарабатывать. Мое самолюбие было всем этим сильно задето, и мне захотелось ей показать, что я побью старого непоколебимого доктора Шапиро в сгребании шекелей, так же, как и во всех остальных важных вопросах.

— Я думала, мы уже забыли о докторе Шапиро…

— Но по-настоящему я подозревал и теперь подозреваю, что ты в глубине души лелеешь те же идеи, что и твоя мать. И они возникнут, как рифы при низкой воде, когда убудет мечта о том, чтобы стать Марджори Морнингстар.

— Я должна сказать, что ты очень мило изобразил меня.

— Пожалуйста, не будь идиоткой и не принимай этого близко к сердцу, Мардж, ладно? Я просто следую за мыслью.

— О, я понимаю. Следуешь за мыслью.

— Да. Заткнись, пожалуйста. Я думал обо всех Ширли. «Дело не в самих деньгах, а в том, что можно купить на них. Деньги — это власть. Деньги — это свобода». И так далее. И поэтому, каким бы ни был последний бастион, очевидно, это не деньги, так ведь? Это свобода, или власть, или безопасность, или еще что-нибудь, что дают деньги. Мы не дошли до первичного двигателя, до основы человеческой природы. Что касается французов и их ироничной мудрости, то они не только помешаны на эротике, как давно заметил Толстой, они еще помешаны на деньгах, поэтому к черту Бальзака. Я не особенно хочу денег. О, конечно, правда, я хочу их, так же, как сейчас хочу есть, чтобы остаться Ноэлем Эрманом. Но чего хочет Ноэль Эрман на самом деле? Так же, как любой другой? Вот это вопрос.

Когда ответ неожиданно дошел до меня, Мардж, я вскочил и затанцевал. Клянусь, я закружился на ступеньках библиотеки Сорок второй улицы, где просидел не один час. Я сидел там, на каменной скамейке со львами, один в густом тумане — едва были видны уличные фонари, они выглядели маленькими желтыми пятнами. Было темно, наверное, часа четыре утра. Ну и я поднялся, и плясал, и выделывал всякие прыжки между этими двумя львами, как дьявол на Лысой горе.

Видишь ли, к счастью, в этот день произошел критический поворот в моих мыслях. Имоджин вернула меня на землю, знаешь, из этого религиозного припадка, и я вспомнил, что у моих издателей уже недели две находится «Старое лицо луны» и ничего от них не слышно. Я им позвонил. Оказалось, уже несколько дней они стараются добраться до меня. Знаешь, детка, песня определенно — хит. Кросби хочет записать ее, и Бэнни Гудмэн тоже. Она будет звучать везде. Мой издатель сказал, что она удачнее, чем «Поцелуи дождя»…

— Ноэль! Как замечательно! — улыбнулась Марджори.

Он быстро пожал руку, которая легла на его ладонь.

— Это будет не меньше десяти тысяч, Мардж, и дело не в деньгах, клянусь. Я знаю, что, если буду хорошим мальчиком, я смогу заработать в «Парамаунте» больше, чем когда-нибудь получу, сочиняя песни и шоу. Но — и именно здесь французы так бестолковы — я чувствую себя более богатым от пяти тысяч, полученных за песню-хит, чем от пятидесяти тысяч, заработанных за столом в «Парамаунт». И при мысли, что у меня опять после четырех лет простоя получился хит, я наполнен счастьем, сладким, полным и всеобъемлющим. И ко мне пришло вдохновение, Марджори. Что делает Ноэля Эрмана совершенно и полностью счастливым? Ответ — хит или Удача. И ничего больше. Удача — это красота без прикрас. И если ты меня спросишь, что после этого я еще хочу от жизни, я скажу тебе: я не хочу ничего, кроме Удачи. А после этого еще Удачи. И до конца моей жизни — Удачи. Я честен. Это самая сердцевина правды, которую люди никогда не скажут о себе, а половина даже не поверит этому. Но это огонь, который всегда будет гореть, Мардж, это тепло, которое никогда не иссякнет.

Знаешь, что означают все эти деньги для старых бормочущих миллиардеров? Почему они продолжают работать и строить планы? Почему они лежат ночами без сна, высчитывая выгоду новых операций? Они не могут оценить собственную безопасность и власть, так они велики. Они могут пятьдесят лет купаться в золоте — бассейны с шампанским, бриллиантовые собачьи ошейники, гаремы блондинок, они могут обклеить рембрандтами все стены — это не отметит как-то их состояния. И все же его делают больше, больше, больше. Почему? Потому что каждый раз, когда их доход подскакивает, — это Удача. Она и есть первичный двигатель, извечная первооснова человеческой природы, стимул нашего поведения, Мардж.

И я тебе скажу, имея это в руках, можно решить все загадки жизни. Это как исчисление или теория вероятности — идея, открывающая секреты вселенной. И с возрастом это становится все сильнее, сильнее и сильнее. И в старости сильнее всего. Посмотри на политика восьмидесяти лет, который в дождь говорит речь толпе. Что им движет? Не амбиции. Он сенатор уже сорок лет. Кем-нибудь еще он уже не сможет быть. Но если он выиграет на выборах, это будет снова Удача. Он лучше умрет от пневмонии, чем рискнет пропустить Удачу. Возьми священника с белой головой, проповедующего смирение, самоотверженность и кротость, — почему он так красиво владеет голосом? Почему его проповедь отпечатана самым крупным шрифтом, дабы ему не пришлось косить глаза, когда он говорит о самоотречении? Он хочет, чтобы его проповедь была Удачей. Не считаешь ли ты, что самоотверженная мать, голодающая и терпящая нужду, чтобы послать ненаглядную дочь в колледж, не видит в этой девочке главную Удачу своей жизни? Не считаешь ли ты, что коммунист представляет себя частью великой Удачи истории? Возьми такого высушенного старого скептика, как Сантаяна. Если жизнь действительно бессмысленна и не имеет ценности, просто красивая мечта, зачем беспокоиться и писать о ней? Зачем говорить о бессмысленности жизни в двадцати томах, полных блестящего смысла? Очевидно, потому, что каждый том означает следующую Удачу для старого Сантаяны — другая причина не подходит. Что ни возьми на человеческой сцене — это основа. Это универсально, как гравитация, это всеохватывающе, как Бог Спинозы…

Он замолчал, дико уставясь на нее, и она почувствовала ужасную тревогу.

— Ну и что? Я могу продолжать и продолжать, но к чему? Вот в чем дело. Грубо, поспешно, не так сказано. Разве это что-нибудь значит для тебя? Дает ли это тебе хоть тысячную долю того света, который несет мне?

— Ноэль, это абсолютно блестяще!

Его лицо просияло.

— До тебя действительно дошло. Правда? Это звучит, как что-то такое?

— О да, да, конечно!

— Слава Богу! — Он посмотрел на нож и вилку, стиснутые в руках, жир застывал на них маленькими шариками. Он воткнул их в бифштекс, потом бросил нож и вилку и отодвинул тарелку. — Что делает перед моим носом этот большой чертов кусок дохлой коровы? Это самая омерзительная вещь, которую мне приходилось видеть. — Он стукнул по столу кулаком и заорал: — Миссис Кляйншмидт! Уберите это! Принесите мне выпить!

— Ноэль, съешь что-нибудь, пожалуйста, тебе это нужно, — сказала Марджори.

— Мардж, если я проглочу еще хоть кусок этой гадости, я сойду с ума. Все равно что съесть сваренного ребенка. Как могут люди есть мясо? Клянусь, я становлюсь вегетарианцем.

Женщина хотела было заворчать при виде оставленного мяса, но, взглянув в лицо Ноэля, промолчала, унесла тарелку и принесла двойную порцию водки. Он выпил половину.

— Скажи мне еще про то, как хороша моя идея, Мардж. Ты и представить себе не можешь, насколько мне сейчас нужно это услышать. Я чувствую себя, как Галилей, когда он в первый раз увидел спутники Юпитера. Наверное, он бегал, будто свихнувшаяся крыса, и искал, кто бы еще посмотрел в телескоп и сказал, что он не помешался.

— Ноэль, все, что ты говоришь, совсем не помешательство. Это абсолютно правильно. Ты подтвердил, что людьми движет не что иное, как самомнение. Это все знают. И как ты это преподносишь, даже…

Радость стала исчезать с лица Ноэля.

— Самомнение? Кто говорил что-нибудь о самомнении? Я не упомянул это слово ни разу.

— Ну да, но эта жажда удач разве не простое самомнение? Ты совершенно прав, Ноэль, чем больше я узнаю людей, тем больше понимаю… — Она осеклась. Он закрыл лицо руками и стонал. — Ну что не так, ради Бога, дорогой?

Он убрал руки и долго смотрел на нее, лицо его было мертвенно серым.

— Мардж, Мардж, моя дорогая хорошая девочка, сказать, что людьми движет самомнение — это самая скучная и очевидная банальность, до которой может дойти человеческий мозг. Не говори мне, что всё, над чем я мучился четыре сумасшедших дня и что доказывал тебе битых двадцать минут, всего лишь это. Не надо…

— Ноэль, я не думаю, что это банальная идея. Это очень проницательное наблюдение.

Взгляд его запавших, окруженных черными тенями глаз заставлял ее чувствовать себя все более и более неловко. Он сказал:

— Ну, возможно, я прошел мимо чего-то, упустил все самые яркие черты, все разрушил в своем рассказе, но все равно, Мардж, все равно ты должна была понять больше. Эта идея не имеет ничего общего с самомнением, ничего, я клянусь. Послушай, какая разница между страстью к Удаче и самомнением: самомнение — солипсизм, Удача материализована — в этом дело. Наверное, я должен был сказать чертовски яснее, уверен, что это есть в моих записях, — его голос поблек. Казалось, Ноэль говорил сам с собой. — Но ты права, Боже мой, это действительно граничит со страшной и пустой банальностью, да? И если я не сделаю разницу кристально чистой, все это окажется ничем, кроме философствования мальчика из колледжа. И насколько фундаментальна эта разница? Разве это не просто вопрос проекции, разве материализация не вторичный механизм? Нет, нет. — Он сверкнул глазами и ударил кулаком по столу. — Это в наказание мне за горячность, вот и все, за обсуждение технической философии с девушкой. Мардж, это не твоя вина. Я не хотел обидеть тебя. Может, ты выпустила весь воздух своей булавкой, но я так не думаю. Я все же изложу это на бумаге и покажу кому-нибудь тому, кто знает.

— Ноэль, я не хотела разуверять тебя. Наоборот, я действительно думаю, тебе удалось что-то необыкновенное, правда, дорогой.

Ноэль улыбнулся ей и выпил водки. Он немного покашлял и откинулся спиной на скамейку.

— Вот тебе и раз.

— Я думаю, тебе лучше всего пойти домой и поспать, хорошенько выспаться, Ноэль, перед тем как ты начнешь работать. Ты просто сжигаешь последние ресурсы нервной энергии и живешь на алкоголе, а это не лучший путь для создания чего-нибудь по-настоящему хорошего.

— Я был в таком состоянии, — сказал Ноэль, и его голос прозвучал устало и расслабленно, — это очевидно. Я не мог спать последние несколько дней, даже если бы хотел: Марджори, ты когда-нибудь думала во сне о шутке — самой смешной и остроумной в мире? А потом просыпалась и понимала, что она абсолютно глупа и бессмысленна?

— Много раз, но…

— Вряд ли возможно, чтобы целая идея, эта болтовня об Удаче, была просто маниакальной фантазией, после всего, мешаниной Эдлера, Ницше, Ла Рошефоколда и Бог знает чего, просто еще одной убаюкивающей галлюцинацией, чтобы спасти мои нервы от болезни! Как тысячи лопающихся рояльных струн…

— Это не так, Ноэль, не верь этому.

— Я не буду, не беспокойся, не сейчас. Но если выяснится, что это так, ну, черт, я не удивлюсь, если земля будет продолжать вращаться. Вообще, я рад, что смог рассказать это тебе перед тем, как уеду. Женская реакция всегда действует как холодная вода, умеряя, если ничего еще…

— Перед тем, как ты уедешь? Куда ты уезжаешь?

Он выпрямился и взял ее руку, глядя на Марджори с грустной улыбкой. После ужасной минуты она повторила:

— Ноэль, что такое? Куда ты уезжаешь?

— Марджори Моргенштерн, любовь моей жизни, мы все закончили, ты это поняла? Мы больше не будем с тобой встречаться с этого дня, если ты не станешь вламываться в мою квартиру и если Имоджин не примет тебя за мальчика из бакалейного магазина. Я еду в Мехико, возможно, в воскресенье утром, на машине со своим другом, скульптором Филом Йэтсом. Как только я закончу писать черновик и получу от издателя аванс, чтобы купить там какую-нибудь развалину. Прощай, Ротмор, прощай, Марджори, прощайте все буржуазные мечты. Это было очень весело, как говорят, но это было просто что-то такое. — Его взгляд был добрым и грустным. — Ты в отчаянии?

Как ни странно, боли она почти не почувствовала и удивления тоже.

— Нет, в общем-то все нормально, Ноэль. Может, это и к лучшему.

— Ты так думаешь?

— Думаю, да. Надеюсь. Немножко как снег на голову, но тоже нормально.

— Пан или пропал, Марджори. Полный разрыв. Это — единственный выход.

— Наверно, ты же в таких делах собаку съел.

— Издеваешься?

— Совсем нет.

— Нет, Кое-что было ужасно, я знаю. Но в целом у нас все было отлично. Мы не изувечили друг друга на всю жизнь, и тем не менее мы в тупике. Выхода нет. Ничего другого не остается.

— Ноэль, все нормально, я переживу. Этого можно было ожидать. — Она удивилась, обнаружив, что поднесла к глазам носовой платок, но остановилась на полпути. — Я и сама часто думала, что пора кончать, поверь мне. Просто я бы предпочла сделать это первой, только и всего. Ни одной девчонке не понравится, чтобы ей дали пинка под зад. Да ты это и сам понимаешь.

— Марджори, это ты дала мне пинка под зад. И ты это знаешь.

— Я? Мне кажется, я уже прокручивала в голове этот разговор.

— Ни разу в жизни я не ввязывался в такую драку. Ты меня положила на обе лопатки.

Он измотанный, плохо выглядит, на все сорок, подумала она. Сидит обмякший, руки в карманах потертого пальто, длинные волосы разлохматились, челюсти заросли густой светлой щетиной.

— Ты ни в чем не уступала, ни в одной мелочи. Все — только как ты хочешь или вообще никак. Впрочем, нет, не совсем так. В «Южном ветре» ты начинала, как любая другая девчонка. Но как только умер твой дядя, так все и пошло. Ни одна девчонка не ставила мне условий. Ты заставила меня их принять, тебе это удалось. Но это бесполезно. Мало-помалу это сводит меня с ума. Тебе почти удалось загнать меня в угол, и это до сих пор меня пугает. А испуганный я хожу с того самого седера у тебя дома. Так и живу полосами — то черная тоска, то поросячий восторг, как шизик. Должен же конец-то этому прийти? Должен. — Голос у него задрожал.

— Тот седер. Гениальная идея моей мамочки.

— Гениальнее, чем ты думаешь. Спроси как-нибудь у своей мамочки, что у нее было на уме. Как-нибудь, когда все это будет далеко в прошлом, Мардж, и она будет качать на колене третьего внучка на вашей лужайке в Нью-Рошелл — маленького Рональда Шапиро. Спроси у нее…

— Ладно. Заткнись! — сказала Марджори. — По крайней мере одно хорошо: теперь мне не придется больше слушать об этом чертовом докторе Шапиро.

— Ты права. Я зануда, вечно твержу одно и то же, как тот неотесанный мужлан из одного старого, глупого анекдота. Уж извини.

— Ты только не забывай, Ноэль, я никогда не принуждала тебя работать у Сэма Ротмора. Ты сделал это по своей воле. Я говорила только, что раз уж ты взялся на него работать, то надо делать это как следует, так будет честнее. Я считаю, работа в «Парамаунте», возможно, стала бы страшной ошибкой. Вот это-то тебя и угнетает. Тебе надо бы и дальше сочинять свою музыку и не терять веры в себя. Я никогда не теряла веры в тебя и сейчас верю. Я говорила тебе, что песня станет хитом. Скажу тебе еще кое-что. «Принцесса Джонс» воплотится в реальность, и ее ждет слава. А через год, через два тебя ждет бешеный успех на Бродвее, если только ты будешь над ней работать. Ты стоишь на перепутье. — Его лицо вновь оживилось. Он выпрямился, в глазах заблестел огонь. Она стала надевать пальто. — Только лучше бы тебе сидеть и писать, а не гнаться за миражами, не надо становиться раввином, не надо изобретать новую философию насчет хитов или что-нибудь в этом роде. Желаю тебе удачи, Богом клянусь, желаю. Я никогда не стану жалеть, что знала тебя. Это была мне наука. Мне пора домой. До свидания.

— Обожди. — Она уже собиралась встать, но он остановил ее.

— Мне в самом деле пора, Ноэль. Мама слегла с простудой.

— Посиди.

Она не стала упрямиться.

— Что еще? У меня в запасе не больше минуты. Все кончено.

— Мы еще не все выяснили. Только давай условимся, что мы будем откровенны друг с другом и ты отнесешься к этому как к науке. На удивление разумный взгляд на вещи. Но ведь ты — девушка разумная, как правило, во всяком случае. Ты дала мне очень ценный совет. Спасибо. Теперь моя очередь. На твоем месте я бы забыл Марджори Морнингстар. Я преднамеренно был суров и придирчив к тебе в этом вопросе. Кое-какой талант у тебя, надо признать, есть. Ты действительно актриса. На сцене твоя фигура смотрится очень аппетитно. Голосок у тебя, правда, слабенький, писклявый, но это можно исправить. Для человека без подготовки у тебя удивительное чутье в воплощении характера. Только…

В глазах у нее появились слезы.

— Подлец, мог бы сказать об этом раньше.

— Марджори, дорогая моя, ты — не актриса. Ты не создана для тягот и грязи, дрязг и мышиной возни театральной жизни. Ты — хорошенькая, миленькая евреечка с крупицей таланта — для любительских спектаклей. Послушай моего совета: ставь все спектакли в синагоге в Нью-Рошелл, будь в них звездой, занимайся этим и…

— Индюк ты надутый, сукин ты сын, я не собираюсь жить в Нью-Рошелл!

Если бы она махнула юбками ему в лицо, он не выглядел бы более ошеломленным.

— Марджори, лапочка! Что за выражения!

— Опять советы даешь, дорогой папочка?

— Злюка.

— Какая же я злюка? Я просто в восторге оттого, как меня водят за нос и за дурочку держат, обзывают глупенькой буржуазной евреечкой семью способами не переводя духа…

Она умолкла, потому что он схватил ее за запястья, больно сжал их костистыми холодными руками и прохрипел ей в лицо:

— Я люблю тебя, ты что, не понимаешь, мучительница ты моя? Ты наслала на меня кары твоего несуществующего Бога. Я никогда в жизни не любил и не хотел ни одной девчонки так, как тебя. Но я не собираюсь кончать самоубийством, чтобы обладать тобой, не собираюсь я и в тюрьму из-за тебя садиться, не стану я и мальчиком на побегушках у Сэма Ротмора. Ты — как ребенок. Ты не знаешь, что ты мне сделала. Ты мне жизнь чуть не сломала. Мне и сейчас и больно, и радостно просто дотронуться до твоей кожи. А что это значит для тебя? Ничего. Тебе еще лет десять надо, чтобы начать понимать страсть, и ничто не ускорит этот процесс постижения. Твоя страсть, как дерево, прорвется на свет Божий из каменистой почвы еврейских предрассудков, и плоды ее станет пожинать какой-нибудь никому не известный балбес — врач или адвокат с постоянным заработком. А я буду старик, а может, меня уж и на свете-то не будет или, паче чаяния, стану богатым и знаменитым, как ты говоришь, но я никогда не буду обладать Марджори Моргенштерн, а именно этого я и хочу.

Марджори плакала, и хотя она видела, что миссис Кляйншмидт наблюдает за ними из бара, ей было все равно.

— Зачем ты вообще ко мне вернулся? После «Южного ветра» у нас все было кончено. К чему этот скулеж? Ты же знаешь, что сам начал все сначала. Ты.

— Конечно, я. И я сделал одну страшную промашку, от которой чуть умом не тронулся. Я решил играть по твоим бредовым правилам — решил сохранять тебе верность, представляешь? Не прикасаться ни к одной девушке. Вот что коренилось во всей цепочке этих извращений. Месяцами я находился в состоянии противоестественного напряжения. У тебя от этого прямо нимб вокруг головы начинал светиться, и все самые завиральные идеи, самые идиотские выходки казались нормальными и даже чертовски умными, вроде той идейки идти пахать на Сэма Ротмора. А был это всего-навсего бред сексуально озабоченной студенточки, а меня, взрослого мужика, от этого наизнанку выворачивало. Вряд ли мне хватило бы мужества поставить сейчас точку, не возникни вдруг Имоджин. Она-то меня и расколдовала. Теперь по крайней мере я могу думать и рассуждать, а то ведь секс совсем мозги затуманил, только об этом и думал. В чем дело? Что уставилась?

Она оцепенела и стала подниматься, но он втолкнул ее обратно в кресло.

— Господи, не говори мне, будто ты поверила Имоджин! Не говори мне, будто ты хоть на минуту поверила, что я спал наверху!

— А я поверила, поверила…

В отчаянии он стал глотать ртом воздух.

— Я думал, ты — хитрюга, притворяешься, что ничего не понимаешь, меня в пот вгоняешь. Марджори, а может, ты и в самом деле ребенок, ничего в жизни не смыслящий ребенок? Мы с Имоджин давным-давно уже вовсю любовь крутим. Никогда в жизни ничего подобного не испытывал. Она там, в Оклахоме, такому научилась, о чем я и…

Ее ладонь со всей силой ударилась о его зубы. Она отвесила ему пощечину и встала.

— Я люблю тебя, старый козел, — сказала она, — поэтому-то я ей и поверила. Убери ноги. Я пошла домой.

Он смотрел на нее с кривой ухмылкой, и она проскользнула мимо него.

— Ну, что ж, по справедливости. Прощай, любовь моя.

Она обернулась.

— Позорник. Отца, самого себя, всех евреев, всякого, кто соприкасается с тобой, всех позоришь. Я до конца дней буду Бога благодарить, что избавилась от тебя. Даже если ты станешь мировой знаменитостью. Прощай, Ноэль.

Все с той же усмешкой он хлопнулся на скамью, всклокоченный, неопрятный, все такой же желанный, как всегда. Ей захотелось пригладить ему волосы. Она выбежала из зала. В странных синеватых сумерках падал снег. Она пробежала два квартала до подземки. Снежные хлопья кружились, щипали ее за разгоряченные щеки, набивались в глаза. Ничего не соображая, она проехала от центра минут пятнадцать, а потом в вагон вошла негритянка, на кроличьем воротнике у нее налип снег — странно, апрель, а идет снег.

7. Доктор Шапиро

Первое письмо от Ноэля Марджори нашла у дверей вместе с утренней почтой пару недель спустя. У нее даже сердце заколотилось от радости.

Дни тянулись, она вставала разнесчастная, разнесчастная ходила весь день и разнесчастная ложилась спать. Она видела его в толпе и на картинках в журналах, она рисовала его себе, как рисуют героя романа, взятого в библиотеке, убеждала себя, что все прошло, и сама этому верила, но и это не приносило облегчения. С письмом в руках она бросилась к себе в спальню, как кошка, стащившая рыбью голову, закрыла за собой дверь и встала, разглядывая письмо, поглаживая пальцами тоненький конверт авиапочты с яркой зелено-желтой мексиканской маркой. Потом она прочитала письмо. Это был длинный, с юмором, рассказ о его автомобильном путешествии, отпечатанный на машинке, с восторженными описаниями мексиканских пейзажей и кухни. Она перескакивала через абзацы в поисках строчки, где бы говорилось о них двоих. Но ничего не было. Начиналось письмо со слов «Привет, дорогая!», а кончалось словами «Люблю, Ноэль». Она швырнула письмо на кровать. А затем перечитывала снова и снова. Через несколько дней она порвала его, оставив без ответа и не записав адрес Ноэля в Мехико, впрочем, адрес она знала.

Долгие недели после этого она усердно следила за почтой. Она понимала, что глупо надеяться получить от него письмо, не ответив на первое, но логикой она не руководствовалась.

С еще большим усердием она обивала пороги продюсерских контор и толкалась в аптеке, как и раньше без толку. Но теперь она уже знала, что получать от ворот поворот — это хлеб Бродвея, и она упорно продолжала свои обходы. По крайней мере боль от того, что театр ее не замечает, отвлекала от боли, вызванной Ноэлем.

Как только «ребята» (так называли друг друга молодые безработные актеры и актрисы, собиравшиеся в аптеке) узнали, что она свободна, вечера Марджори заполнились свиданиями. Она попробовала раз-другой поиграть в любовь, чтобы забыть Ноэля, но все это было скучно и глупо, и она покончила с этим делом. Марджори безропотно ходила на танцульки в синагогу, все плотнее заполняя свой календарь свиданий именами молодых адвокатов, бизнесменов и врачей. Контраст между ее друзьями в синагоге и «ребятами» немного веселил ее. И это было почти единственным ее развлечением в те дни. Надежды никому из них Марджори не давала. Она спокойно принимала их приглашения, равнодушно обедала или танцевала с ними, позволяла себя поцеловать у дверей после притворного сопротивления, так что это становилось похожим на старомодное ухаживание.

Как ни странно, единственным среди всех ее новых поклонников, кто пробудил в ней хоть какой-то проблеск интереса, был некий доктор Моррис Шапиро. Она познакомилась с ним на лекции о сионизме, куда ее затащили родители. Когда его представили ей, она чуть не расхохоталась, услышав, как его зовут. А чтобы скрыть свое замешательство от столь вопиющего неприличия, постаралась быть с ним полюбезней, и вскоре он стал приглашать ее на свидания чуть ли не каждую неделю. Он оказался неплохим парнем, ему было около тридцати двух лет, он обладал блестящим чувством юмора и острым умом. Вскоре ей стало нравиться его общество — если не приглядываться к жидким волосам, к темным кругам под глазами и одутловатой бледности лица. То, что он в нее влюбился, и сомнений не вызывало. В конце концов она рассказала ему, почему рассмеялась тогда, в первый раз. История эта его от души позабавила, и ей это понравилось. Он сказал, что благодарен Ноэлю за его предсказание и в любое время готов стать тем, кто ей предопределен судьбой, пусть только слово скажет.

— Может быть, я и поверила бы, что вы — моя судьба, если бы вас звали Макс, — схитрила Марджори. — Какая досада!

— Как важно быть Максом, — сказал он. — Что же вы мне раньше не сказали? Я пойду в суд и поменяю имя, если только в этом загвоздка.

Она лишь рассмеялась в ответ.

Второе письмо от Ноэля пришло, когда она уже почти перестала следить за почтой. Вот она, яркая мексиканская марка, выглядывает из-под обычной кучи счетов, просьб благотворительных организаций и проспектов. Это был еще один блестящий машинописный отчет о путешествии. А о личном — этак невзначай в последней строчке: «Будь паинькой, черкни дружку открыточку. Не переигрывай. Никто меня не любит. Ноэль».

Это письмо она не порвала.

Песню Ноэля издали. Она имела огромный успех. Марджори слышала ее в ночных клубах и ресторанах, по радио. Каждый раз, когда она слышала эту мелодию, ей неизменно представлялся Ноэль — вот он сидит за фортепьяно в личном кабинете Сэма Ротмора, длинные светлые волосы спадают на лоб, синие глаза горят огнем. Целых две недели она боролась с искушением написать ему.

Однажды поздно вечером она вернулась с танцев, где была с Моррисом Шапиро, в приподнятом настроении (в тот день ей подвернулась работа в летнем театре). В голове все звучала мелодия песни «Старое лицо луны». Марджори села за письменный стол и мигом накатала такое письмецо:

«Дорогой Ноэль!

В самом деле никто тебя не любит. Полагаю, что две сеньориты, которые сидят у тебя на коленях, когда ты читаешь это письмо, не в счет. Передай им от меня привет.

Я завидую твоему потрясающему путешествию по Мексике. Хотела бы найти какой-нибудь благовидный предлог и к тебе там присоединиться, да не получается. Так что довольствуйся своим скульптором и сеньоритами и, конечно, воспоминаниями. Кстати, «Лицо луны» играют тут на каждом углу, и звучит она не хуже, чем в тот день, в кабинете Сэма Ротмора. Поздравляю, ты, наверно, катаешься как сыр в масле на свои гонорары.

Я тоже тут постаралась и преуспела. Поиски работы увенчались некоторым успехом. Собираюсь на лето в театр «Рипль Ван Винкль». Ты наверняка знаешь это место. Кэтрин Хэпберн вышла оттуда, так почему бы не Марджори Морнингстар? Все ребята говорят, что это самый лучший из летних театров. В аптеке я — новая героиня. Говорят, я буквально ворвалась в контору Клиффа Раймера, взяла его за горло и заставила прослушать, как я читаю «Пигмалион». Так оно и было. С отчаяния чего не сделаешь. Я всего-навсего актриса-практикантка, так что платить мне не будут, но хоть комнатой и питанием обеспечат. Я больше не стану, слава Богу, висеть на шее у родителей. А самое главное, я наконец буду играть.

Да, я по-прежнему одержима этой мечтой или тропизмом, или как там это называется. И я по-прежнему говорю: ты еще придешь в день моей премьеры ко мне за кулисы просить у меня прощения.

Тебя, впрочем, наверняка позабавит, что на любовном горизонте у меня появился некий доктор Шапиро. Есть в этом какой-то фатализм, хотя зовут его Моррис, а не Макс. Я рассказала ему о твоей дежурной шутке. А он, дурак, предложил поменять имя на Макса. Но не волнуйся, твои предсказания не сбываются. С доктором Ш. не соскучишься (мы с ним только танцевали), но я все еще Марджори Морнингстар, если только, не приведи Господи, наш приятель-врач не раздобудет где-нибудь белого коня и не увезет меня. С него станется. Ну а ты, подлец, радуйся жизни. Не пей слишком много текилы, не то проснешься однажды ясным солнечным утром и обнаружишь, что женат на толстой, как бочка, сеньорите со здоровенными ножищами. Печальный будет конец для Чародея в Маске!»

Когда дело дошло до подписи, она долго думала. Наконец написала: «Искренне твоя», но на бумаге это выглядело глупо и намекало на уязвленную гордость. И она переписала вторую страницу письма — и только ради того, чтобы написать в конце: «С наилучшими пожеланиями!»

Марджори оставила письмо на столе и пошла спать. Утром она не знала, отправлять его или нет. Знала только, что самое разумное было бы выбросить письмо Ноэля и никогда больше не писать ему. Но шпилька по адресу доктора Шапиро казалась очень остроумной даже при свете дня. Письмо она отправила.

В тот же день пришло отпечатанное типографским способом приглашение на выпускной акт в колледже Уолли Ронкена, к нему была приложена записка на листке из блокнота: «Не считай это приглашением на свидание. Просто приходи. Пожалуйста».

Марджори захотелось увидеть беднягу Уолли в шапочке и мантии, и она пошла на торжественное собрание. К ее удивлению, он выступал с приветственной речью и получил малый приз за научную работу по французскому языку. На трибуне он выглядел бледным, страшно серьезным и не таким юным, как раньше. После собрания Марджори подошла к нему и пожала руку. А его сестра в это время возилась с миниатюрным «кодаком». Родители и сестра, казалось, удивились.

— Я горжусь тобой и уверена, что твоя семья тоже.

— Рут, щелкни нас с Мардж, — сказал Уолли. — Одну на память, хочешь, Мардж?

Не успела она что-нибудь сказать, как он обнял ее за талию и развернул перед объективом фотоаппарата. Сестра с недовольным видом щелкнула затвором.

— Итак, ты навеки себя скомпрометировала, — сказал Уолли.

— Пришли мне фотокарточку. Я с гордостью стану показывать ее своим внукам, — проговорила Марджори.

Снимок пришел как раз тогда, когда она собиралась в Слипи-Холлоу. На обороте было написано: «Всемирно прославленная актриса накануне ее восхождения к славе. Личность странного мужчины в студенческой форме, в очках и с длинным носом не удалось установить даже после самого тщательного расследования».

Она рассмеялась и бросила карточку в шкатулку из палисандрового дерева, где хранила свои любимые сувениры. Она собиралась черкнуть ему в ответ записку, но забыла.

В середине июня Марджори получила размноженную на ротаторе брошюрку-инструкцию из театра «Рипль Ван Винкль», которая содержала неприятный сюрприз. Там было полторы страницы туманного словоблудия начет денег, но все сводилось к тому, что Марджори придется платить пятнадцать долларов в неделю за комнату и стол. В конце лета, если позволит выручка от спектаклей, все эти деньги на содержание ей вернут, да еще с премией, сумма которой будет зависеть от того, как она себя покажет. Кэтрин Хэпберн, отмечала брошюрка, заработала премию в семьсот долларов, когда она была еще никому не известной актрисой.

Мысль о том, что придется просить родителей давать ей пятнадцать долларов в неделю, повергла Марджори в ужас. Но вечером за обедом она сумела выдавить из себя эту просьбу. Родители посуровели, затем мистер Моргенштерн с той мечтательной улыбкой, которая лишь изредка появлялась на его лице, протянул руку и похлопал Марджори по ладони.

— Ради Бога, не смотри так виновато. Это нас не разорит.

— Ах, папа, я чувствую себя такой никчемной, зависелась я на вашей шее.

— Все образуется.

— Я все отработаю, я верну эти деньги. Даю слово. Я отдам вам премию.

— И в самом деле, а вдруг ты принесешь домой семьсот долларов, как Кэтрин Хэпберн?

— Если она вытянет все лето, — заметила миссис Моргенштерн.

Итак, Марджори отправилась в театр «Рипль Ван Винкль». И вот однажды, в невыносимо душный августовский день, она со всеми своими пожитками появилась в квартире Моргенштернов, потная, уставшая и грязная. Даже не поздоровавшись с матерью, она заперлась у себя в комнате. За обедом она выглядела посвежевшей и элегантной. Но кипела непонятной яростью и время от времени заходилась кашлем. На вопросы о работе в летнем театре и причинах возвращения домой Марджори отвечала односложно и маловразумительно. Пару дней она продолжала хранить угрюмое молчание и почти все время валялась на кровати в халате, читала и дохала. Кашель ее постепенно проходил, чего нельзя было сказать о хмуром настроении.

А облегчила она, наконец, душу перед никем иным, как Уолли Ронкеном. Уолли приехал из «Южного ветра» проводить родителей в Европу. Ему надо было скоротать вечер, раз он остался один в городе. Уолли взял и позвонил от скуки родителям Марджори спросить, как она там, а вместо этого столкнулся с ней самой. Она с радостью приняла его приглашение пообедать.

— Меня до сих пор от злости всю трясет, — поведала она ему. — Даже говорить об этом не могу. — Они сидели в небольшом дорогом ресторанчике в районе театров. — Я знаю, что ты, должно быть, думаешь и что наверняка думают мои предки, — будто сбежала вся в слезах домой, потому что работа оказалась слишком тяжелая и роли мне достались далеко не главные.

Уолли торжественно провозгласил:

— Мардж, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы так думать.

Со злостью покосившись на него, она продолжала:

— Впрочем, меня мало интересует, что обо мне думают. Но ты поверь, я торчала там еще не одну неделю — хотя стало уже ясно, надо это дело бросать, — просто потому, что не хотела, чтобы про меня так говорили. Я собиралась вытянуть сезон, чего бы это ни стоило. Но в прошлое воскресенье приехал Моррис, и когда…

— Моррис? Это для меня новое имя. Что за Моррис?

— Ты что, Морриса не знаешь? Это замечательный парень, врач — с чего это у тебя лицо так вытянулось, Уолли? Это совсем не то, о чем ты подумал. И вообще пора тебе стряхнуть с себя эту напускную хандру. Ты уже вырос из роли воздыхателя Марчбэнкса.

— Неужели? А ты становишься слишком юной для Кандиды.

— Спасибо. Пожалуй, мне не хватает таких комплиментов. Ну да ладно, слушай, Уолли. Я в этом «Рипль Ван Винкле» ишачила, как не знаю кто. Спроси кого угодно из ребят, которые были там. Я вкалывала ночи напролет, костюмы шила, плотничала. Оказалось, я на удивление ловко орудую молотком и пилой. Никогда не узнаешь, на что ты способен, пока не попробуешь.

Уолли сморщил свой длинный нос.

— Молотком и пилой? Ты?

— Дорогой мой, в «Рипль Ван Винкле» я в основном ставила декорации. А еще сколачивала двухъярусные койки, ремонтировала крышу, когда она стала протекать, и все такое прочее.

— Мардж? У них что, мужчин не было?

— Не говори со мной про мужчин, Уолли. Были. Актеры. Не актеры, а недоразумение. Клянусь, Уолли, если они актеры, тогда павлин — не павлин, а верблюд. Думаю, силы у них уходят на то, чтобы сделать себе пробор на голове. А девушке полагается падать в экстазе к их ногам, если кто-нибудь из них спросит, который час. В «Рипле» на каждого мужчину приходилось по четыре девицы. Может быть, так во всех летних театрах заведено, не знаю. Ах, да, о чем я говорила? Да, я пахала как проклятая, вот так-то, у меня все руки в мозолях и волдырях, я там совсем не спала, но ты не думай, мне нравится работать над декорациями и костюмами. Я люблю все, что имеет хотя бы отдаленное отношение к театру, но все хорошо в меру…

— Так там и другие девушки были, наверно? Почему же только тебя так навьючили работой?

— Почему только меня? Кроме меня, там еще две девчонки были. Такова дьявольски умная система Клиффа Раймера. Она у него отработана на славу. Он из девушки всю кровь до последней капли высосет, если у этой девушки действительно есть желание играть. Ребят он почти не трогает. А девчонок он, по-моему, ненавидит. Встанет бывало рядом и смотрит, как мы сколачиваем настил в самую жару: две девчонки в грязных, потертых джинсах и в лифчиках, пот ручьем льется, волосы патлами свисают, ведьмы в общем, а он стоит себе, смотрит с таким выражением лица, как у мальчишки, который отрывает крылышки у бабочек… Он у тебя под носом главной ролью трясет, дразнит, понимаешь? Главная роль в одном из сентябрьских представлений. Для меня, к примеру, это Элиза в «Пигмалионе», моя старая коронная роль, они его в День труда ставят. Другую девчонку они тоже держали на крючке, заманивали ролью Анны в «Анне Кристи». Естественно, если ты думаешь, что у тебя есть шанс, будешь ужом извиваться, чтобы угодить Клиффу Раймеру. Ты уж и умереть готова, только бы ему понравиться. Вот и ишачишь, улыбаешься, ходишь с гордо поднятой головой, соглашаешься на немые роли, корячишься, сооружаешь декорации, с милой улыбкой продаешь билеты, а по ночам там холод ужасный, должна тебе сказать, в сарае в этом, в Слипи-Холлоу, в вечернем-то платье. Я там такой кашель заработала, просто не можешь себе представить. На сцену меня из-за этого кашля, конечно, не выпускали, а от обязанностей плотника, разумеется, не освободили. Молотком и пилой можно и между приступами кашля махать. А мистер Раймер доволен, обронит одно словечко насчет Элизы — и ты счастлива.

Официант поставил перед ними бифштексы. Марджори сказала:

— В «Рипле» такого не подают. Господи, мясо! Стадо свиней может забастовать, но актриса-практикантка бастовать не осмелится. По большей части мы жили на арахисе и шоколадках «херши». Ммм! Какие булочки! Вкуснятина! А там на завтрак такие булочки давали — как из каменоломни, холодные, корявые, твердые, зубы сломать можно. Я не преувеличиваю, Уолли. Укусишь такую булочку, и на ней кровь остается. Впрочем, хватит. Отличный бифштекс.

— Так хоть какие-то роли тебе перепадали?

— Крохи, да… — Она вытерла рот салфеткой и зашлась в приступе кашля. — Черт, думала, все прошло, целый день не кашляла. Моррис был просто возмущен, когда услышал мой кашель. Он ведь доктор, знаешь. Это было в субботу во второй половине дня, и я лежала в постели, думала, отлежусь, чтобы во время спектакля не кашлять. В тот вечер я должна была работать билетершей. Моррис сказал мне: если ты встанешь с кровати, я с тобой разговаривать перестану. А когда он увидел, что я пришла в театр в вечернем платье с голой спиной, он сделался красный, как рак. Потом мы с ним здорово поругались. Он обозвал меня дурой, сказал, что меня просто надули, и тому подобное. Ну а я, щеголяя голой спиной, назвала его мещанином. Но он был совершенно прав. Знаешь, всего пару дней назад я выяснила, что Элизу я играть вряд ли смогу. Роль обещали еще в июне одной девушке, Салли Трент, знаешь, такая блондинка, которая сыграла ту потрясающую сцену в последней пьесе Кауфман. У меня нет ни одного шанса. И никогда не было. Ох, Уолли, как не хотелось мне оставлять папины деньги в жирных лапах Клиффа Раймера! Если увольняешься, тебе ничего не возмещают. Но я все продумала. Я найду работу, хоть полы скоблить, а папе деньги верну.

— Раймер хорошо устроился, — сказал Уолли. — Без рабынь он никогда не останется, как ты считаешь? Не важно, скольких людей он лишил надежды, на следующий год подрастет новая поросль девушек, готовых умереть, но попасть на сцену.

— Это точно. Ноэль называет это тропизмом девушек среднего класса. И, пожалуй, он прав. Я думаю, девяносто процентов ребят в «Рипле» такими и были — существа, которые повинуются тропизму. Да чего греха таить, я и сама такая же. Кстати, я все-таки была Марджори Морнингстар.

— Поздравляю.

— Спасибо. У меня в доказательство есть шесть афишек. Хотя на трех из них я билетерша.

— Как поживает Ноэль? — спросил Уолли, аккуратно разливая кофе.

— Прекрасно.

— Он, кажется, в Мексике?

— Да.

— Есть что-нибудь от него?

— Конечно.

— Долго он там собирается пробыть?

— Понятия не имею. Думаю, пока не спустит весь свой гонорар за «Старое лицо луны».

Они помолчали. Уолли снова спросил:

— А что это за разговоры насчет его отъезда в Голливуд?

С изумлением в голосе, которое она попыталась скрыть, Марджори переспросила:

— В Голливуд? Это для меня новость.

— Он написал Гричу, что принял предложение работать в Голливуде. Он поедет туда, когда Мексика ему надоест.

— Какая прелесть.

— Странно, что он тебе об этом не написал.

— Странно? Почему?

— Марджи, ты что, порвала с Ноэлем?

Марджори отпила кофе.

— Там и рвать было нечего, Уолли. Ноэль Эрман — всего-навсего милое привидение. Его то видишь, то нет. Я прекрасно провела с ним время и ни о чем не жалею. Но он растаял в воздухе, испарился, во всяком случае, для меня, и правильно сделал. — Она вдруг замолчала, с удивлением глядя, как Уолли достает из кармана пачку «Лакки Страйкс». — А куда же подевались «Кул»?

— Не знаю. Это, наверно, потому, что я закончил колледж. — Зажег сигарету он тоже не так, как раньше — воровато, сгорбившись. Сейчас он чиркнул спичкой и затянулся. Она отметила также, что глядит он прямо на нее, а не в потолок или на скатерть. — Мардж, а почему ты не вернулась в «Южный ветер» до конца лета?

— Я? В «Южный ветер»?

— Грич с ходу взял бы тебя обратно. Он много о тебе говорит.

— Я никогда туда не вернусь, Уолли.

Он смотрел из-под очков большими карими глазами прямо на нее. Глаза были умные, ласковые, прямо как у девушки.

— Почему?

— Ни за что!

— Да, конечно, это было бы слишком хорошо, чтобы так было на самом деле — мы с тобой там вместе.

— Разве ты не закончил со мной, как и с «Кул»? Мне казалось, да. Любишь ты тоску нагонять.

— Может быть, ты — лишь символ, — сказал Уолли. — Допускаю, что это зашло слишком далеко. Я, кажется, превращаюсь из Марчбэнкса в майора Доббина. Самое смешное, Мардж, — и книги тут здорово ошибаются, — майор Доббин может перемениться и стать для какой-нибудь другой девушки Хитклифом[6].

— Ну-ну. И как ты чувствуешь себя в роли Хитклифа?

— Не жалуюсь.

— Молодец, — сказала Марджори.

— А еще я пишу великолепный фарс. Грич, не знаю почему, думает, что на следующий год я вернусь. В следующем году я стану знаменитым, богатым и независимым. А что, разве я не могу сразить тебя наповал своей молодецкой удалью и блестящими перспективами и затащить тебя к себе в пещеру?

— Ты говоришь, совсем как Ноэль.

— Поедем домой.

— А ты не хочешь свозить меня на танцы? Я хоть развлекусь.

— Ну конечно. Я свожу тебя, куда пожелаешь, на всю ночь до утра.

— Беда в том, что ты, Уолли, сдается мне, не хочешь жениться. Ты используешь меня для отвода глаз, как ширму, для молоденьких девочек, которые уже увиваются за тобой. Великая загубленная любовь и все такое прочее.

Несколько секунд он смотрел на нее, потом неловко улыбнулся.

— А теперь ты говоришь, совсем как Ноэль.

— Конечно. Чародей в Маске, так он себя называет. Он был мне наукой, это уж точно. — Она укуталась в светло-вишневую шаль, которую Ноэль прислал ей из Мексики. — Похоже, мы ходим по кругу. Старый его трюк. Ладно, поехали.

— Помнишь, ты говорил мне в прошлом году, что Ноэль больше ни на что не способен? А как насчет «Старого лица луны»? — Это первое, что она сказала в такси.

— Я тогда, помнится, перебрал рому с ананасовым соком, помню оранжевое солнце в шесть раз больше обычного, оно садилось за деревьями, — ответил Уолли. — А больше ничего. Помню только, что хотел тебя придушить или камнем ударить. «Старое лицо луны» — настоящий хит. Я был бы ослом, если бы отрицал это. Когда Ноэль в ударе, он потрясающий парень.

— Он переписал заново «Принцессу Джонс». На днях ее должны поставить, — сообщила Марджори. — Это будет сенсацией, и тогда, наверно, все мы будем хвастаться, что знакомы с ним.

— Может быть, — сказал Уолли уже не так добродушно.

Танцевать он тоже стал гораздо лучше. Во время медленного фокстрота, откинувшись в его руках, она сказала ему:

— Мне кажется, у тебя есть девушка.

— Полно, если хочешь знать.

— Нет, одна. Кто-то над тобой работает.

— И как тебе нравится результат?

— Только не переборщи, не стань слишком приглаженным. А то не будешь больше самим собой.

Затем она спросила, о чем будет его фарс. Довольно неохотно он рассказал ей сюжет. Сюжет показался Марджори сырым и несмешным.

— Читается гораздо смешнее, чем воспринимается на слух, — объяснил Уолли.

— А для меня роль найдется?

Уолли улыбнулся.

— Если ты согласишься обречь себя на тяжкие муки, которые хуже смерти, я впишу еще одну роль — специально для тебя.

— Прости, не могу представить тебя в роли соблазнителя актрис, подающих надежды, Уолли. Это скорей по части Ноэля.

Уолли покосился на нее, вертя в руке стеклянную палочку из стакана с виски.

— Когда-нибудь ты должна будешь рассказать мне, как ты бросила Ноэля Эрмана. Это одно из самых замечательных достижений двадцатого века, как перелет Линдберга в Париж.

— Ты полагаешь, что мне удалось его бросить? — Я бы наверняка узнал, если бы это было не так.

Они снова помолчали. Первый раз, с тех пор как она с ним познакомилась, он внушил ей легкое беспокойство, что было приятно.

— Да уж, наверно, узнал бы. Что-то начинают мне надоедать эти заумные писатели. Выйду-ка я, пожалуй, замуж за доктора и покончу с этим, как предсказал Ноэль. От судьбы не уйдешь.

— За доктора Морриса?

— Его зовут Моррис Шапиро. Может быть, кто знает? Он, в сущности, отличный парень, если узнать его поближе.

— Вид у него больно отталкивающий.

— Именно поэтому я и выйду за него замуж.

— Марджори Шапиро, — задумчиво протянул Уолли. — Нет, сердце что-то не замирает. Не чувствуется рокового предопределения судьбы.

— Именно эту фамилию напророчил мне Ноэль. Очень странно. Марджори Шапиро.

— Марджори, для тебя очень трудно будет, если мы условимся больше не говорить сегодня вечером о Ноэле Эрмане? — спросил Уолли изменившимся голосом, резким и визгливым.

— Так ты сам все время только о нем и говоришь, разве нет?

— Давай потанцуем.

Он встал и потянул ее за руку.

Когда такси остановилось перед ее домом в половине второго ночи, она машинально подставила лицо в ожидании поцелуя.

— Так дело не пойдет, — сказал Уолли.

Она вздрогнула. Ей ужасно хотелось спать. Она вгляделась в него и опустила подбородок.

— А?

Он взял ее за руку.

— Ты ведь не собираешься пока выходить замуж за доктора Шапиро? Я имею в виду, годика два в запасе еще есть?

— Дурак. — Она дотронулась рукой до его лица. — Если тебе доставляет удовольствие продолжать в том же духе, ради Бога, я не возражаю. Я предупрежу тебя заранее, что выхожу замуж за доктора Шапиро.

— Обещаешь?

— Обещаю, — рассмеялась она. — Невелика беда, все равно ты так или иначе все у меня выведаешь.

Униженная своим фиаско в летнем театре, — просадила девяносто долларов и потеряла полтора месяца, приползла домой уничтоженная и обманутая, как и предрекала мать, — Марджори и в душе дошла до крайней точки. Она сказала себе, что, пока не будет получать настоящие деньги за свою игру — сумма не имела значения, хоть один доллар, символически, но пока она не заработает этот доллар и как можно скорее, придется признать, что она жила детскими фантазиями.

И Марджори всерьез и решительно взялась за поиски этого самого доллара. Она с жадностью набрасывалась на все театральные газеты и журналы, ненасытно впитывала в себя все сплетни о новых спектаклях, которые пересказывали ребята в аптеке. Снова она обивала пороги продюсерских контор в надежде раздобыть хоть сколько-нибудь подходящую для нее роль. И снова ее неизменно встречали презрительные усмешки мальчиков в офисах и девочек на телефонах. У нее на лбу было написано, что она — любитель, как каинова печать. То же самое случилось, когда она решила попробовать себя на радио. В рекламных агентствах ее и на порог не пускали, им и невдомек было, что она делает им одолжение. То же самое было и на телевидении.

Она обошла полупрофессиональные группы на окраине Бродвея, включая два коммунистических предприятия и маленькую труппу, которая делала шоу для церквей и клубов Кивани. Она отвечала на каждое объявление о наборе актрис, какое видела; она прислушивалась к каждому упоминанию о постановках, доходившему до ее ушей в аптеке, однако не подающему никаких надежд. Через пару месяцев стало ясно, что она может получить театральную работу, которую она хотела, но определенного рода. Существовали радиогруппы и экспериментальные театральные группы, университетские группы и группы в храмах, благотворительные группы и образовательные группы; почти бесконечное количество групп, совершенно разных по происхождению и абсолютно сходных по двум характеристикам: готовности использовать актрис и нерасположенности платить им.

В любое место, где актриса должна была зарабатывать деньги, Марджори не пускали, как будто она была черной.

Только тот факт, что это была беда всех ребят в аптеке, утешал ее. Некоторые девочки были красивыми и, по мнению Марджори, поразительно талантливыми. Очевидно, это предварительное обескураживание было частью игры. У девочек был целый набор успокаивающих рассказов. Хелен Хейес прошла сквозь годы отказа. Новая звезда новой хитовой комедии околачивалась вокруг этих самых киосков только два года назад, уже готовая вернуться домой в Небраску навсегда. Такие байки заканчивались ободряющими фразами. «Одна из нас сделает так же… На вершине всегда есть место… Для этого нужен только шанс…».

Марджори начала обращать больше внимания на разговоры в аптеке, касающиеся других способов зарабатывания денег. Некоторые из девочек содержали себя, работая билетерами в кино или продавщицами. Они старались получить место с неполным рабочим днем, чтобы быть свободными в середине дня, когда в аптеке кипела жизнь. Несколько самых красивых девочек и ребят работали фотомоделями. Пара девочек, как нашептывали, позировали обнаженными, или по крайней мере с обнаженной грудью, для художников и фотографов, а некоторые прибегали к демонстрации дамского белья и чулок для рекламы, что считалось ненамного лучше. Одна худощавая рыжая вызывающе согласилась работать профессиональной партнершей в дансинге. Предполагали, что высокий жалкий парень с копной пшеничных волос поддерживал свое существование сочинением порнографических опусов, хотя это казалось невероятным Марджори, потому что он был таким мягкосердечным и так походил на героев Ибсена.

Марджори наконец решила успокоить свою совесть, сделав попытку получить любую оплачиваемую работу. Она попросила истощенную блондинку из Канады, которая только что начала работать в универмаге Гормана, помочь ей в этом. Девочка была скептически настроена; Марджори, елейная и пушистая, удобно устроившаяся со своими родителями на Вест-Энд-авеню, вряд ли годилась в качестве исходного материала для продавщицы. Но Марджори убедила ее, что она имела в виду именно эту работу. Девочка привела ее в отдел кадров, и Марджори быстро зачислили в рабочий класс с компостерной карточкой.

Ее определили в секцию женского нижнего белья, на место девушки, у которой была свинка. В течение первого часа первого дня в универмаге Марджори ее работа действительно нравилась. Была какая-то волнующая новизна в том, чтобы свободно стоять в черном платье продавщицы на одной стороне прилавка, в то время как женщины в шляпах и пальто, выглядевшие озабоченными и придирчивыми, шумно толпились с другой его стороны. Было весело давать сдачу, радостно чирикать о ночных сорочках и панталонах покупателям, ползать и искать между груды коробок, заполнять продажные бланки острым свежепахнущим карандашом. Фактически она была Кэтрин Хэпберн, играющей продавщицу в первой части веселой комедии. Беда была в том, что молодой миллионер, исполняемый Гарри Купером, не показывался. Вместо него прилипчивая нарумяненная женщина в старой беличьей шубе потеряла терпение из-за невнимания Марджори и начала громко выкрикивать оскорбления в ее адрес, а Марджори сердито ответила. Женщина позвала заведующего секцией, и мистер Мередит спустился с улыбкой на устах и блеском в глазах. Марджори получила резкий шипящий выговор. Мистер Мередит извинился перед ведьмой, а Марджори дулась на другом конце прилавка, чувствуя, что ее презирают.

Довольно для Кэтрин Хэпберн. После этого весь первый день и все последующие, проведенные в универмаге, работа не представляла для нее ничего, кроме изнуряющего труда под остановившимися часами. Изо дня в день он вызывал у нее боль в спине и ногах, раздражение и растущую ненависть к женщинам.

Заведующий секцией мистер Мередит начал задерживать ее после работы, чтобы показать ей поражающие запасы нижнего белья. Он был высоким усатым мужчиной около 50 лет со зловонным дыханием, тщетно скрываемым мятными леденцами, и постоянной фальшивой улыбкой. Марджори казалось подозрительным ходить и рыться в кучах кружевного дамского белья с мистером Мередитом, смотреть, как он перебирал бюстгальтеры и комбинации, слушать его рассказы о них. Но она смирилась с этим. Вознаграждением за весь тяжкий труд были двенадцать долларов в конце недели. Ее отец давал ей половину этого каждое воскресенье просто за то, что она была его дочерью. Но она приносила конверт с зарплатой домой с большой гордостью.

Мистер и миссис Моргенштерн, однако, разочарованно относились к новой идее их дочери. Отец казался опечаленным.

— Неужели моя дочь, — говорил он, — должна работать продавщицей нижнего белья? Неужели дома так плохи дела?

Миссис Моргенштерн утверждала, что глупо со стороны Марджори работать в универмаге, когда она могла бы заработать больше денег с меньшими усилиями в офисе своего отца. Марджори не могла как следует объяснить родителям, что «Арнольд Импортинг Компани» казалась ей черной ямой, которая поглотит ее навсегда, как только она упадет в нее.

Она говорила:

— Я думала, вы хотите, чтобы я была полезной, зарабатывая себе на жизнь…

— Ты не знаешь, что с тобой происходит, — отвечала мать. — Ты делаешь все задом наперед. Ты стенографистка. Папе нужна еще одна девушка на это место. Двадцать долларов в неделю. А так ты работаешь, как лошадь, за двенадцать долларов в неделю за прилавком у Гормана.

— Неужели ты не понимаешь, что работа на папу не будет считаться, не будет ничего значить? — сердито удивлялась Марджори.

Миссис Моргенштерн закатывала глаза к потолку.

— Если бы я закончила колледж, я бы поддержала тебя. Когда я училась в школе, двадцать было на восемь больше, чем двенадцать.

Стоило больших усилий заставлять себя услышать будильник и идти в универмаг, а поскольку добродетель Марджори оставалась непризнанной, ее положение становилось еще тяжелее. В следующий понедельник она пришла уже раздраженной от спора с матерью за завтраком. В этом споре она в конце концов дошла до восклицания, что стать стенографисткой в фирме отца означало судьбу, которой она больше всего боялась. Мистер Мередит, имевший обыкновение, сверкая своей фальшивой улыбкой, набрасываться на Марджори за столбами и углами, особенно когда она была груба с каким-нибудь невыносимым покупателем, выбрал это утро, чтобы сделать ей чрезвычайное количество выговоров. Кроме того, девушка, которая болела свинкой, вернулась на работу и проявила ревность, страх и ненависть по отношению к Марджори. Она посмеивалась над ее ошибками, сердито ворчала, когда та опиралась о прилавок, чтобы отдохнуть, и постоянно скулила и хныкала, что кто-то перепутал весь товар и теперь в нем невозможно навести порядок. Девушку звали Виолой. Она была толстой, несимпатичной, короткая верхняя губа ее приподнималась над двумя большими передними зубами.

Обед в кафетерии для продавцов — жирные фрикадельки и спагетти — был не по вкусу Марджори, которая плохо себя чувствовала. После обеда мистер Мередит почему-то изменил своей обычной манере и стал ходить вокруг Марджори, любезничая. Он заговорил с ней о своих занятиях йогой, порекомендовал пару книг и намекнул, что, может быть, она захочет пойти с ним на занятия его группы. Он все говорил и говорил без умолку, подавляя Марджори зловонным дыханием и запахом мяты. Голова у нее разболелась так, как будто в нее вонзили томагавк. Рядом за прилавком толстушка Виола смотрела все свирепее и свирепее; наконец она подошла и разразилась злыми слезами. Она жаловалась мистеру Мередиту на беспорядок в товарах, который наделала Марджори. Разговор их происходил за углом прилавка. Это был последний раз, когда Марджори видела их обоих. Она покинула этаж, пошла к своему шкафчику, взяла пальто и вышла на солнечный свет. С тех пор Марджори даже не делала покупок у Гормана. Но она помнила мистера Мередита и Виолу многие годы с чрезвычайной живостью, будто полжизни с ними проработала.

Моррис Шапиро сказал в тот вечер Марджори, бредя с ней домой из кино:

— Дело в том, что тебе не нужны деньги. Когда они тебе нужны, то Виолы и мистеры Мередиты сразу же становятся мелочами жизни.

— Мне нужны деньги, — не согласилась Марджори. — Очень сильно.

— Не так сильно, как они нужны тому, кому нечего есть, — сказал Морис. — И это единственный признак, который определяет хорошего продавца.

— Ну, я не побеждена. Я все же не собираюсь работать у своего отца. Должен быть какой-то другой выход.

— Мардж, ты хорошая стенографистка?

— Прекрасная машинистка. В стенографии я никогда не была сильна.

— Как бы тебе понравилась работа в больнице? В приемном отделении моей больницы есть вакансия. Я совершенно уверен, что тебя возьмут — ты респектабельна, а это важно…

Марджори взглянула на Шапиро, идущего рядом с ней в мешковатом твидовом костюме, без головного убора. Этот бледный, полный, ничем не выдающийся доктор был, конечно, не Ноэль, ни внешним видом, ни разговором. Но у него было свое обаяние. Он был мужественным, самоуверенным и добрым. Если бы Ноэль не предвосхитил Морриса такой пророческой карикатурой, сейчас дела между ними могли бы идти совсем по-другому, подумала она. Как этот злодей мог предвидеть доктора с усами по имени Шапиро?

— Это было бы очень странно — работать в том же месте, что и ты. Ты, вероятно, совсем разочаруешься через неделю.

— Я не разочаруюсь, если ты не справишься. Тебя уволят, вот и все.

Она некоторое время шла рядом с ним молча.

— Хорошо. Я готова попробовать, — сказала она.

Работа в больнице оказалась идеальной для Марджори. Она продолжалась с восьми утра до двух часов дня; не требовалось ничего, кроме печатания, подшивания бумаг и оказания помощи оператору коммутатора. Зарплата была небольшая — десять долларов в неделю, но зато время после обеда было свободным для посещения аптеки, и это казалось особенно важным.

Однако постепенно ее страсть к аптеке как-то померкла, а интерес к Моррису Шапиро увеличился. В своем белом мятом халате с короткими рукавами, натертыми до ярко-розового цвета, он был доктором по призванию, а не просто по долгу службы; и в этом было его очарование. Часто, когда заканчивалась ее работа, она обедала с ним; они сидели, пили кофе и разговаривали, и последние театральные сплетни казались не такими уж важными, их можно было спокойно отложить на завтра.

Он был по природе исследователем. В больнице, где продолжительная тяжелая работа была само собой разумеющейся, Морриса Шапиро считали почти маниакальным тружеником. Марджори стала интересовать его работа. Но ей пришлось долго дразнить его, прежде чем он поверил, что она действительно хотела о ней знать. Как только он начинал рассказывать, он говорил пространно, наполовину забывая о Марджори, его лицо оживлялось, а глаза зажигались. Было текущей практикой, объяснял он ей, в случае незаживающих переломов класть в пролом куски кости из другой части тела пациента. Моррис действовал по оригинальной методике, используя в подобных случаях кости не пациента, а других людей. Он добился поразительного успеха и надеялся в конце концов написать монографию, которая бы изменила хирургическую практику в этой области.

Марджори пристально смотрела на усталого сутулящегося молодого человека с одутловатым лицом, в помятом белом халате, забывая, что он почти лысый и вряд ли выше ее ростом.

— Я и представления не имела, что ты занимаешься чем-то таким важным.

Он пожал плечами и прикурил сигарету от еще горящей.

— Это просто тезис философии. Ты должен подумать о каком-то очевидно новом угле проблемы и разрабатывать его, вот и все. Если я напишу хорошую монографию, то смогу уладить вопрос назначения на другое место в штате. Это только часть игры.

Он никогда бы не признал, что делал что-либо, кроме маневрирования, ради продвижения по службе. Она привыкла к этой позе и не пыталась выводить его на чистую воду, поскольку восхищалась его скрытой страстью к своей работе.

Через некоторое время в их отношения вошли объятия и ласки. Сперва Марджори говорила себе, что это было совсем не так волнующе, как с Ноэлем. Потом она прекратила поддерживать эту иллюзию, потому что это раздражало ее и портило удовольствие. Ноэль ушел. Особое, мощное и пугающее волнение ее первой любви тоже ушло, нет сомнения — навсегда. Но Моррис Шапиро ей нравился, и она восхищалась им. Она не могла обманывать сама себя, будто речь Морриса имела хоть что-то общее с выразительностью и искристостью радужного каскада слов Ноэля, но Моррис был умен, обладал хорошим чувством юмора и был потрясающе честен.

Главным врагом медленно, робко распускающегося романа была ее мать. Миссис Моргенштерн не могла сдержать своего энтузиазма в отношении доктора Шапиро. Она не переставая превозносила Морриса и отмечала его превосходство перед ненадежными нервными типами, такими как, например, композиторы. Отец Морриса был текстильным промышленником и попечителем храма; он посещал службу каждую субботу в сюртуке и цилиндре. Мать Марджори и миссис Шапиро были старыми приятельницами. Миссис Моргенштерн призналась в один прекрасный момент, что встреча девушки с молодым доктором на сионистской лекции была совсем не случайной; это был плод заговора, в действительности замышленного двумя матерями вот уже больше года. Морриса затащили на лекцию так же, как и Марджори. Его мать указала на девушку, и раздраженный скептицизм молодого доктора сразу же уступил место горячему интересу. Миссис Моргенштерн думала, что это хорошая шутка, которую совершенно безопасно рассказать, после того как Марджори уже около месяца проработала в больнице. Она и представления не имела, какую ужасную тень это бросало на доктора в глазах Марджори. Моррис вдруг снова показался ей комическим карикатурным мужем, предсказанным Ноэлем. Она ненавидела его полноту и его усы, его редкие волосы и усидчивый хороший характер, и неудачную фамилию Шапиро. В течение недели она не могла разделаться с этим. Но потом наконец решила, что в двадцать один год ей уже пора выйти из-под влияния матери. И все-таки было как-то по-детски отвергать мужчину только потому, что ее мать всеми силами пыталась соединить их. Она снова стала приветливой с Моррисом.

В течение последующего месяца были вечера, когда она почти поверила, что пришла к счастливому концу длинного тернистого пути; были моменты, когда она, сидя за своим столом в приемном отделении, лениво записывала в блокноте «Миссис Моррис Шапиро».

8. Обед в "Уолдорфе"

Марджори показалось, что Ноэль выскочил из-под земли. На этот раз это был Ноэль, точно он. Она видела его, надвигающегося на нее в толпе, тысячу раз за последние месяцы, но он всегда таял в высоком незнакомце, когда подходил ближе. А это был Ноэль. Он стоял на углу напротив нее и поджидал зеленый свет, глядя туда-сюда на движущийся транспорт. Его руки были засунуты в карманы пальто из верблюжьей шерсти; белокурые волосы развевались на ветру. Несомненно, это его решительная нижняя челюсть, высокомерный разворот плеч. Он был коричневый от загара.

Свет сменился.

Ноэль зашагал прямо к ней. Его безучастный взгляд упал на нее, и рассеянность перешла в узнавание и волнение. Казалось, он сделал рывок. Длинная рука обняла ее за талию, и он вытащил ее на тротуар.

— Не умирай, пожалуйста, посередине Лексингтон-авеню. Ты все еще дорога мне.

— Я пыталась поймать такси. Я только что от парикмахера. У меня мокрые волосы, — по-дурацки сказала Марджори.

— Прямо сейчас ты выпьешь. Со мной.

— Ноэль, это невозможно, клянусь. У меня нет ни минуты, ни секунды свободного времени. Помоги мне поймать такси, если ты хочешь быть мне полезным.

Он огляделся и помахал рукой, и появилось такси. Он затолкнул ее и сам сел рядом.

— «Уолдорф», водитель.

— Если ты едешь в «Уолдорф», это хорошо, Ноэль. Я возьму это такси оттуда прямо домой.

— Конечно.

Ноэль откинулся поудобней. Его глаза светились, блестящие и кажущиеся еще более голубыми на загоревшем лице.

— Да, Господи, это не иллюзия. Ты самое красивое живое существо. Как ты живешь?

— Старая ложь, — сказала она, жалея, что ее слова прозвучали так потрясенно и хрипло. — Очевидно, Чародей в Маске не изменился. У меня все прекрасно, благодарю.

— Почему ты так спешишь? Неужели ты не выпьешь со мной — всего пять минут? Мне многое нужно отметить, если у тебя нет повода и…

— Я не могу, Ноэль. Я ужасно опаздываю.

— Сейчас только четверть шестого.

— Я же говорю, что опаздываю.

— Я признаю, я злой негодяй и все такое, но…

— Ноэль, у меня свидание в шесть, и я должна пойти домой и переодеться, это так просто.

— Ты выпьешь со мной завтра?

— Ну, я не знаю, думаю, да, я не могу сразу вспомнить, что я буду делать завтра — во всяком случае, о сегодняшнем вечере разговора не может быть…

— Итак, завтра.

— Что?

— Я хотел увидеть, насколько ты непреклонна. Завтра я буду в Голливуде. Или разобьюсь в Скалистых горах, если удача меня покинет.

— Ты что? В Голливуд?

— Мой самолет улетает сегодня в девять вечера. Я должен вернуться в отель, упаковать вещи и уладить кое-какие дела.

— Ты живешь в «Уолдорфе»?

Он кивнул.

— Дорогой мой Ноэль. Голливуд, «Уолдорф-Астория»… Высоко взлетел, правда?

— На пенящейся волне, малышка. Здоров, расслаблен, обременен деньгами, счастлив, как жаворонок. А как у тебя дела действительно? Сними перчатки. Я хотел бы увидеть твои прекрасные руки.

— Ты сумасшедший дурак, я ничего такого не сделаю. Мы почти в «Уолдорфе», а что ты собираешься делать в Голливуде?

— Сними свои перчатки, и я расскажу тебе.

Она содрала перчатки двумя быстрыми движениями.

— Я никогда не знала такого глупца и никогда не узнаю. Так. — Она превратила свои пальцы в когти. — Хороши?

— Прелестны.

— Что?

— Нет колец. Я понимаю это так, что доктор Шапиро плохо проводит время.

— Да, черт побери, — сказала она и сразу же разозлилась на себя. Она одарила его таинственной нежной улыбкой.

— У тебя с ним сегодня свидание?

— Вот уже «Уолдорф». До свидания, Ноэль. Развлекайся в Голливуде.

— Ты вытолкнешь меня из своего такси и сразу же уедешь, да?

Такси остановилось. Она сказала:

— Точно так, дорогой. До свидания.

— Как, ты считаешь, я выгляжу?

— Похудевшим. Но все равно хорошо.

— Я поеду домой с тобой.

— О нет! Этого не надо.

— Мардж, я могу никогда больше тебя не увидеть. Ты выйдешь замуж за доктора Шапиро, и это будет невозможно. Я охотней посмотрю на тебя пять минут, чем проведу всю жизнь в Голливуде. Пожалуйста. Одну рюмку. Я положу свои часы на стол. Когда пройдет пять минут, я исчезну.

— Ты дьявол, тебя ничуть не волнует, увидишь ли ты меня еще или нет. Ты живешь в «Уолдорфе», возможно, уже несколько недель, а я о тебе ничего не слышала.

— Я приехал из Мексики позавчера, Мардж. Я знал, что ты не особенно хочешь услышать что-то обо мне. Однако ты во всем права, как обычно. — Его лицо нахмурилось. Он вылез из такси. — Я пресмыкающийся осел. До свидания.

Она протянула ему руку через открытую дверь такси.

— Я хотела тебя увидеть. Ты заставляешь меня чувствовать себя свиньей. У меня действительно свидание, Ноэль…

— Мардж, я искренне верю тебе. До свидания и благослови тебя Господь. Ты выглядишь чудесно. Я напишу тебе.

Он потряс ее руку, выражение его лица снова стало приятным и дружелюбным.

Она вышла из такси, прежде чем осознала это, и сказала:

— Ты не уйдешь, чтобы свалить вину на меня, вот так. Пять минут — это абсолютно все. Это слишком много.

Время коктейля было в полном разгаре. Прошло больше пяти минут, пока они дождались официанта, и еще чуть больше пяти минут, пока принесли выпивку. Марджори наблюдала за ползущими стрелками часов над баром, непринужденно болтая с Ноэлем. Без четверти шесть она отказалась от мысли переодеться; она возьмет такси прямо в больницу. Марджори обещала разделать индейку и помочь приготовить буфет для Благодарственного вечера врачей. Моррис собирался играть роль бармена. Она подумала, вряд ли будет иметь значение то, что она появится в своей обычной одежде на вечере; большинство сестер будет одето так же. Это решение немного успокоило ее.

Ноэль сказал, что едет в Голливуд со своим старым сотрудником Ферди Платтом писать сценарий для посредственного кинофильма.

— У Ферди сейчас невеселые дни работы для халтурной компании вроде «Пантер Пикчерз». Слишком много гольфа, пьянки и девочек, я думаю. Я прислал ему открытку из Мексики, только какого черта, а его длинное письмо вернулось. Очевидно, он использует популярность песни «Старое лицо луны» как предлог. Меня это не интересует. У меня будет шанс увидеть все на месте. Двести пятьдесят в неделю — это упадок для Ферди. Для меня это неплохое начало.

Подали коктейли. Она подняла свой тонкий, наполненный до краев бокал, и немного шампанского брызнуло холодом на ее пальцы.

— Ну, за Чародея в Маске на его пути к вершине, — сказала она. — Я желаю тебе всяческих успехов, Ноэль. Я всегда буду этого желать.

— Ну а мне разреши выпить за один блестящий поступок в моей непристойной короткой жизни, — сказал Ноэль. — За Марджори, прекраснейшую из прекрасных, милейшую из милых. Благослови ее Господь. И пусть она благодарит свою счастливую звезду, что я был таким мерзавцем с ней.

Марджори пробормотала:

— Ну, я об этом ничего не знаю. Давай лучше выпьем.

Она не пила шампанского со дня разрыва с Ноэлем. Моррис обычно заказывал скотч для обоих. Пенистое покалывание на языке вернуло ее назад на полгода.

— Ты подлый пес, над кем и чем ты смеешься?

— Я разве смеялся?

— Я не понимаю, что ты там кричишь, скаля свои клыки на меня. Они, конечно, выглядят белыми на твоем лице. Ты очень черный.

— Ну, две недели назад, дорогая, я залезал на пирамиды в Юкатане. Сколько времени осталось? Две минуты?

— Не будь смешным. Если я проглочу это, я буду икать. Не напоминай мне, что я опаздываю.

— Мне нравится, как ты укладываешь волосы.

— О, разве не так, как раньше? Я не помню.

— Марджори, очень приятно видеть тебя, это действительно так.

— Ну, что ж, рада видеть тебя в таком хорошем настроении, Ноэль. Когда мы встретились в последний раз, ты выглядел как черт. Я тогда подумала, что, может быть, тебе надо лечить нервы.

— И ты решила помочь мужчине в несчастье хорошим ударом по зубам.

Он сказал это с добрым юмором, но ее это задело. Она осушила бокал и взяла сумочку.

— Так, давай не будем касаться неприятных тем, хорошо? Это было забавно, и мне кажется…

— Мардж, посмотри на часы. Ты безнадежно опоздала на шестичасовое свидание. Позвони по телефону и закури, и еще выпей со мной.

— О, нет, ты дьявол. Ты клялся, пять минут — и ты исчезнешь, помнишь? Не прибавляй клятвопреступление к своим грехам.

— Я сдержу свое обещание, но мне кажется, ты делаешь ошибку. Ты преследовала меня, и было бы удивительно, если бы я не преследовал тебя. В мелодраматических разрывах нет пользы, Мардж. Они похожи на доминантные седьмые струны. Если их консонируют, они висят и висят в памяти годами, десятилетиями…

Марджори сказала:

— Что, черт возьми, ты хочешь? Ты уезжаешь через пару часов, а у меня свидание.

— Отложи его примерно на час и поужинай со мной.

Он отверг ее протестующий жест.

— Боже праведный, неужели ты не понимаешь, что это конец? Пока я не полысею, а ты не поседеешь? Я никогда не позвоню тебе. Я знаю, что ты и не хочешь, чтобы я звонил. Раз уж мы столкнулись друг с другом вот так, мы должны поговорить немного и расстаться друзьями. Мои зубы все еще болят.

— Мне очень жаль, но назначен ужин…

Официант принес сдачу. Ноэль помог ей надеть пальто, весело говоря:

— Ну, хорошо. Эта мимолетная встреча с тобой уже кое-что.

Выходя, Марджори увидела, что часы в баре показывали почти двадцать пять минут седьмого. Сейчас было уже слишком поздно помогать с буфетом. Такси не доставит ее в больницу раньше семи. Там было много других девушек, чтобы подать еду; большого вреда ее отсутствие не принесет. Но тогда не было никакой необходимости мчаться. Моррис привязан к бару до девяти. Она не могла поужинать с ним до этого времени; а есть и пить самой в компании веселых ординаторов и сестер — не слишком заманчивая перспектива. Моррис, возможно, будет так занят, подавая спиртное этой хорошо пьющей толпе, что он едва ли заметит ее, если она придет до девяти. Неизбежно ей придется извиняться за то, что она не помогала в приготовлении еды: она опоздала, и ничего не изменится, если она сначала поужинает с Ноэлем. Он не мог держать ее дольше, чем еще один час, так как его самолет улетает в девять.

Она остановилась у телефонной будки в фойе и позвонила в больницу. Коммутатор долго не отвечал. Оператором была новая девушка, раздражительная и грубая. Марджори очень вразумительно передала ей сообщение для доктора Шапиро: «Извини за опоздание. Я буду около восьми-тридцати или девяти и тогда все объясню». Вдали звучали постоянные громкие звонки и голоса, врывающиеся на линию. Оператор сказала нервно, что она передаст сообщение, как только сможет прочистить коммутатор.

Ноэль стоял, опираясь о стену и держа перекинутое через руку пальто:

— Ну? Он в пламенной ярости?

— Просто твое счастье, если ты назовешь это счастьем, — сказала Марджори. — При желании ты можешь накормить меня. Если, конечно, быстро это сделаешь.

Его глаза сузились.

— А ведь ты была в такой горячей спешке, Мардж. Свидание не было выдумкой, чтобы избавиться от Джека Потрошителя? А этот телефонный звонок — изящный жест?

— Ноэль, ты врешь так же легко, как и дышишь, но не все такие, как ты. Предполагалось, что я помогу в приготовлении еды для Благодарственного вечера. Ты изменил мои планы, хорошо. Теперь не имеет значения…

Она прервалась, увидев, что он смеется.

— Мардж, не хмурься так мило, а то я снова влюблюсь. Я не знал никого, кто бы так же попадался на удочку, как ты.

— О, замолчи. Я думаю, мне лучше поехать домой.

— Никакого шанса. Я брошусь под колеса твоего такси. Пойдем.

С трудом она заставила себя пройти через яркое фойе «Уолдорфа» с мужчиной, жившим в одном из номеров отеля. Ноэль взял свой ключ и несколько писем на столике и взглянул на конверты.

— Я считаю, сейчас лучше всего набросать пару писем, упаковаться и освободить номер. Тогда мы сможем поужинать спокойно. Ты доверишься Синей бороде? Или я вернусь через десять — пятнадцать минут.

— Я… ну, я думаю, что поднимусь. Никогда не видела номер в «Уолдорфе».

Это был номер из двух комнат. В гостиной были тяжелые розовые шторы, причудливая позолоченная мебель и красивые картины наподобие Уаттэ. Черная портативная пишущая машинка стояла открытой на хрупком позолоченном столике, уставленном переполненными пепельницами и заваленном грудами желтой бумаги.

— Расслабься, — сказал Ноэль, бросая свое пальто на стул. Марджори услышала, как он захлопывает чемодан и задвигает ящики в спальне. Она взяла пару журналов, напечатанных жирным черным шрифтом. Они были почти такие же шероховатые, как бумажные полотенца.

— Боже мой, «Новые массы»! — прокричала она в спальню. — Не говори мне, что ты становишься коммунистом как раз теперь, когда начинаешь делать деньги.

Ноэль вышел без пиджака, смеясь. Он взял книги, конверты из манильской пеньки, галстуки и рубашки, разбросанные по комнате, и унес их в спальню.

— Фил Ятес, скульптор, с которым я путешествовал, был коммунистом. Часть его хлама оказалась в моих сумках. Дьявольски скучно. Фил — это медленно соображающий тип. Он один из немногих коммунистов, которых я был в состоянии выносить. Они похожи на аболиционистов. Их дело, может быть, и правое, но их личности омерзительны. Я, по существу, не знаю, правы они или нет, и меня это не интересует. От экономики я засыпаю. Все, что меня волнует, — это мои собственные годы, прожитые на земле. Я скорее проведу их с приятными обреченными людьми, чем с нездоровыми, протестующими героями будущего.

Он упал в кресло около пишущей машинки.

— Полагаю, я выбью эти буквы.

— Ноэль, что же случилось с этой твоей теорией хитов? Ты наконец-то закончил ее?

— Если ты любишь меня, Мардж, то больше ни слова об этом. Каждый человек подвержен фантазиям, особенно когда он отгоняет Нервное истощение.

Он некоторое время быстро печатал, потом посмотрел на Марджори.

— Но я хочу сказать тебе, что, пока это длилось, я действительно думал, будто наткнулся на величайшую идею со времен Нагорной проповеди… Сядь, ради Бога, перестань расхаживать. Ты вызываешь у меня нервную дрожь.

— Я просто рассматриваю твой номер. Он прекрасен.

— Создан для греха, правда? Жаль, что ты так целомудренна, а я так занят.

Ноэль снова начал стучать на машинке.

Когда он остановился, Марджори сказала:

— Я почти ожидаю увидеть Имоджин, внезапно появляющуюся из уборной.

Испуганное выражение пробежало по его лицу. Он пристально посмотрел на нее, вытащил листок из машинки и вставил другой, страшно хмурясь.

— В чем, в конце концов, дело? — спросила Марджори.

— Ты удивляешь меня немного, вот и все.

Его голос был монотонным.

— Ради Бога, ты всегда говоришь мне самые оскорбительные вещи. Что вдруг сделало тебя таким чувствительным? Все, что я сказала…

— Это вопрос вкуса, я полагаю. Забудь об этом, пожалуйста.

Он несколько минут печатал, потом повернулся к ней.

— Просто мне приходит в голову — возможно ли, что ты не знаешь об Имоджин?

— Что с ней?

— Ну как же, это было размазано по всем газетам. Это случилось еще в июле. Имоджин умерла.

— Умерла?!

— Неужели ты не знаешь? Она связалась с каким-то несчастным сукиным сыном — агентом моделей по имени Уиди или что-то вроде этого… мужчиной лет пятидесяти с женой и четырьмя детьми в Нью-Рошелл, если тебе интересно. Она выпрыгнула из окна.

— О Боже…

— Это правда. Была пьяная сцена в номере отеля, слезы и угрозы, и галлоны спиртного, и наконец Имоджин сделала то, что всегда обещают сделать девушки. Открыла окно и бросилась вниз. Этот парень сказал полицейским, что он сидел в кресле, глядя на нее и не веря своим глазам. Просто сидел и наблюдал, как она исчезает. Имоджин, беззаботная корова, для которой секс значил не больше, чем виски со льдом. — Ноэль прикрыл глаза рукой. — Ты знаешь, Мардж, я никогда по-настоящему не думал об этом, я имею в виду, как о чем-то реальном. До этой секунды… Эта бедная глупая девочка, летящая вниз мимо мелькающих этажей, раскинутые руки и развевающаяся юбка…

Он с треском захлопнул машинку.

— Я упакую вещи позже. Ради Бога, пойдем вниз и выпьем и поедим чего-нибудь.

Никто из них не хотел больше шампанского. Они пили мартини, и Ноэль заказал ужин.

Некоторое время они сидели, не разговаривая, в дальнем темном углу просторной столовой, наблюдая за хорошо одетыми парами, танцующими под спокойную музыку.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказал Ноэль. — Сегодня вечером у тебя свидание с доктором Шапиро?

Она молчала так долго, что он повернулся и посмотрел на нее, кивая:

— Я понимаю. Значит, он не миф. Я почти надеялся, что он может оказаться мифом. Мрачная шутка или женская шпилька, или еще что-нибудь.

— Моррис не миф.

— Ты не могла бы рассказать мне о нем? Я клянусь тебе, это не имеет ничего общего с моим бизнесом.

Марджори помедлила. История с Имоджин набросила на нее какую-то пелену. Ноэль казался менее угрожающим, а его обаяние поблекло; их прошлый роман был скорее тривиальным, чем трагичным. Она дала ему сухой отчет о Моррисе Шапиро.

Ноэль сказал, уставившись в свой мартини, вращая ножку бокала в длинных загорелых пальцах:

— Похож на настоящего парня. Рядом с ним я немного несерьезный, без сомнения, не имеющий особой серьезности.

— Ну, вы так же непохожи, как день и ночь, я бы сказала.

— Ты говоришь так, будто могла бы влюбиться в него, но еще этого не сделала.

— Ты переходишь на личное.

— В чем разница? Сколько проживет любой из нас? Удивительно, Мардж, как незначительны все наши маленькие опасные маневры. Давай с тобой заключим договор. Давай всегда говорить друг другу правду, если наши пути пересекутся один раз за десять лет. Будет чего ждать.

— Я не очень давно знаю Морриса. Одно я могу сказать уверенно — он помог мне покончить с нашей… неразберихой быстрее, чем я предполагала. Я больше нисколько на тебя не сержусь.

Мартини успокаивало ей нервы.

— Если это не обидит тебя, то в данный момент ты кажешься мне приятелем школьных лет — стремительным и красивым, но все в полном порядке, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Действительно, я понимаю. Отрезанные когти и вырванные клыки.

— Если ты хочешь так все представить…

— Дорогая, я вынужден доложить, что толстые коротконогие сеньориты в Мексике не дали мне многого. Но я ни о чем не жалею, мы с тобой сделали единственную разумную вещь. Сентиментальное раскаяние — это довольно приятное состояние. Не хотела бы потанцевать?

Некоторое время они молча танцевали среди других пар, потом она сказала:

— Я забыла, как хорошо ты танцуешь.

— Этому помогает ощущение, что ты держишь в своих руках цветок, а не девушку.

Она почувствовала, как краска залила шею и щеки, и взглянула на свои часы:

— Тебе не кажется, что нам лучше поужинать?

— Я бы охотнее закончил танец и пропустил блюдо или весь проклятый ужин, если это для тебя не имеет большого значения.

— Делай, как тебе хочется, Ноэль. Это твоя маленькая вечеринка.

Он держал ее за руку, возвращаясь к столику, когда музыка закончилась.

— Знаешь, ты все еще Марджори в моих глазах. Я успокоился. Мне приятно знать, что прошлой весной я не был в каком-то странном положении обычного вора с Вест-Энд-авеню.

— У тебя неудачно сложились дела, Ноэль. «Обычный вор с Вест-Энд-авеню».

— Но это как раз то, чем ты не являешься. Ты дриада, которая замаскировалась по какой-то зловещей причине. Возможно, для того, чтобы уничтожить меня.

Официант подал утку и рис, красное вино. Она снова взглянула на часы.

— Что случилось со временем? Уже больше восьми. Я не могу есть. Твой самолет в девять, а ты еще не упаковал вещи. Ты должен бежать сейчас же.

— Я могу проглотить несколько кусков.

Он взял не спеша нож и вилку.

— Ноэль, у тебя будет несварение желудка, и ты не успеешь на свой самолет.

Он усмехнулся.

— Ну, без сомнения, время признаваться. Мой самолет улетает в полночь.

После минутного удивления она не знала, смеяться ей или сердиться.

— Ты негодяй, есть ли хоть одна косточка правды в твоем теле? Ты вообще-то летишь самолетом? Ты летишь в Голливуд?

— Я лечу в Голливуд, это правда. И в полночь, Мардж, прекрати хмурить свои милые бровки. Приближается возраст, когда тебе придется думать о морщинах на лице. Дьявол бьет в колокола, ты выглядела таким испуганным кроликом, когда я в первый раз влез в такси с тобой, что я подумал, может, тебя это успокоит, если я скажу, будто уезжаю из города в девять. Это была не ложь. Это было смягчение правды на три часа. Разве так не лучше? Мы можем воспользоваться нашим временем.

Он выпил вина.

— Попробуй свое бургундское. Оно превосходное.

Марджори сказала:

— Ровно без двадцати минуть девять я поднимаюсь и ухожу из-за стола. Запомни.

Пока они ели, он рассказывал ей о ресторанах в Мехико; о роскошных отелях в примитивной горной стране, где подавали марочные вина и изысканную еду. Он вызывал у нее смех и трепет рассказами о безумном мультимиллионере из Оклахомы, с которым Ноэль и его приятель-скульптор носились по округе в черном «кадиллаке» и целую неделю жили как принцы.

Музыканты снова заняли свои места и начали играть «Старое лицо луны». Марджори и Ноэль переглянулись; Марджори показала на свои часы.

— Слишком поздно. Без двадцати трех девять.

Ноэль сказал:

— Женщина, ты практически написала эту песню. Твой дух водил моей рукой.

— Я не вижу своего гонорара! — засмеялась она.

Эта песня приводила Марджори в дрожь многие месяцы. Сейчас, танцуя под нее с Ноэлем, она ощущала только приятно разливающееся томление. Она закрыла глаза. Музыка перешла в «Поцелуи дождя».

— Это становится стандартной аранжировкой, — сказал он. — Попурри Эрмана.

Через минуту Марджори пробормотала:

— Слава Богу, они не знают вальс «Южного ветра».

— Мардж, это было бы совсем забавно, правда? Еще и «Южный ветер»?

— Забавно, Ноэль.

— Ты знаешь, всегда должен быть вступительный взнос. Кроме тех случаев, когда платишь при выходе, как делают на мексиканских автобусах. Мне кажется, мы дешево отделались.

— Я не жалуюсь.

— Мардж, я надеюсь, ты будешь самой счастливой женщиной в Нью-Йорке, или в пригороде, или где там еще. Я не забуду тебя. У меня нет сожалений, за исключением того, что я создан чересчур извращенным для тебя. А это старая история.

Чтобы не расплакаться, она проговорила:

— Я должна идти.

Было без семи минут девять, когда он поцеловал ее в щеку и посадил в такси.

— Развлекайся в Голливуде, — успела сказать она перед тем, как такси тронулось.

Неясно соображая, она поехала домой и переоделась. Потом она не смогла поймать такси; ей пришлось идти пешком на Бродвей. Потом такси поцарапало крыло о грузовик на полпути в больницу, и еще десять минут пролетели, пока водители спорили и обменивались номерами прав. Было без пяти десять, когда она подъехала к больнице. Она встретила Морриса Шапиро в фойе; он выходил в пальто и серой шляпе, которая всегда казалась слишком круглой и слишком большой. Он шел, ссутулив плечи.

— Моррис!

Он взглянул на нее.

— О, привет.

— Боже, ты уходил отсюда без меня?

— Я подумал, что-то случилось и ты не придешь. Было все хорошо, но…

— Моррис, я звонила два часа назад. Разве ты не получил моего сообщения?

— Какого сообщения? Нет. Никакого сообщения я не получал. Какая разница? Я собирался в кино. Хочешь пойти? Или занята чем-то?

— Я клянусь Богом, что звонила, Моррис. Эта новая идиотка на коммутаторе… я задушу ее… я оставила сообщение…

Моррис говорил очень мало в такси. Он любезно отвечал на вопросы о вечере и отмахивался от ее извинений. Они пошли в ослепительный ресторан, отделанный в гавайском стиле, недалеко от «Уолдорфа». После того как они станцевали пару медленных танцев и сидели и курили за столиком, Моррис спросил:

— Марджори, ты случайно была не с Ноэлем?

Ошеломленная, она кивнула.

Он устало улыбнулся.

— Расскажи о твоих экстрасенсорных способностях. Я думал об этом когда-то. Это совершенно правильно.

Потом она объяснила: неожиданная встреча, просчет во времени, несчастный случай с такси. Он продолжал кивать.

— Моррис, мне было приятно встретить его. Я никогда этого не планировала, ты знаешь. Я бы повесила трубку, если бы он позвонил. Но мне было приятно. Я в первый раз поняла, что действительно излечилась.

— Это хорошо. Хотя ты и устала, ведь так? Ты выглядишь усталой.

— Так, немного. Но мне забавно.

— Да, и мне тоже. Мы еще выпьем и потанцуем перед тем, как уйти.

Она старалась придать больше страсти своему танцу. Но он действительно был слабым танцором. Как на грех, оркестр начал играть одни румбы, в которых Моррис был особенно неуклюж.

Итак, доктор Шапиро проводил Марджори домой рано в тот вечер.

Марджори перестала работать в больнице спустя пару недель, скопив около сотни долларов. Доктор Шапиро не приглашал ее обедать и не звонил с того вечера; и несмотря на то, что ее это немного унижало, она довольно спокойно к этому отнеслась. Он был серьезен, случайно встречаясь с ней в коридорах больницы. Когда она уходила из приемного отделения в последний раз, он сердечно сказал «до свидания».

9. Ставится "Принцесса Джонс"

Помолвки и свадьбы ее друзей по колледжу, кузин и знакомых по храму все продолжались и продолжались. Привлекательные девушки почти все были замужем, а теперь выходили менее привлекательные. У нескольких знакомых были дети. Несколько подруг имели двоих детей, а Розалинда Бойхэм была беременна третьим. Розалинда казалась совсем отдалившейся во всех отношениях, когда Марджори случайно встречала ее, грузную, идущую вперевалочку, где-нибудь в магазине или на улице. У Розалинды при этих встречах на лице появлялась улыбочка непонятного изумления, которая сильно раздражала Марджори. С какого же времени, думала она, красивая девушка чуть старше двадцати одного года становится ничтожным уродцем? Розалинда, которой исполнилось двадцать три года, выглядела уродливо со своим огромным животом, большим задом, обвисшей грудью и деловым, довольным видом сорокалетней женщины, когда жонглировала пакетами и свертками.

Прибытие каждого выгравированного приглашения вызывало новую панихиду по Моррису Шапиро у миссис Моргенштерн. Марджори переживала горькое время. Она не могла объяснить, что потеряла какую-либо надежду влюбиться в доктора и что он оказался достаточно умен, чтобы почувствовать это и оставить ее. Не существовало слов для этого. Марджори легко допускала, что была недостойна Морриса Шапиро, что он был лучше, чем тысяча Ноэлей Эрманов, что она сочла бы за счастье чистить ботинки и штопать рубашки такого прекрасного мужчины. Это все было правдой. Но что это означало? Ее сердце закрылось.

У нее было множество свиданий, главным образом, чтобы избежать вечеров в кругу семьи. Она была занята в ролях в театральных труппах, которые ничего не платили. Она вернулась к своим старым друзьям — «Бродячим актерам» в YMHA[7], и даже имела успех в роли Норы в «Кукольном доме», но душевные переживания были гораздо сильнее, чем все остальное, даже когда она раскланивалась на громкие аплодисменты. Зрительный зал, сцена и занавес, казалось, отступили, как и театр ее детства. Романы расцветали и увядали всю зиму, пока она репетировала то с одним составом молодых актеров, то с другим. Не раз она хладнокровно думала о любовной связи. Красивые молодые околотеатральные бродяги продолжали убеждать ее, что ни одна девственница не может изобразить истинное чувство на сцене. Марджори почти верила этому. Но ни один из этих парней на самом деле не искушал ее; они казались пустыми игрушечными мужчинками после Морриса Шапиро. Тщетно они завлекали ее в свои обшарпанные маленькие квартирки, угощали дешевыми хлебными виски, тушили свет, читали вслух стихи и проигрывали сентиментальную музыку на фонографе. Марджори отгоняла их, зевая.

Больше чем через год околачивания в аптеке она поняла, что здешние девушки одна за другой впутывались в любовные связи с потенциальными актерами. Возможно, это научило их изображать истинное чувство на сцене, но все равно не давало никакого пути. Избавление от девственности не было немедленным пропуском на роль на Бродвее, даже когда любовник был профессиональным продюсером, как у нескольких девушек из аптеки. Налицо были другие последствия: девушки выглядели уставшими, ложились спать позже, больше пили и приобретали грубую речь и манеры. Некоторые охотнее позировали для рекламы нижнего белья и картинок в голом виде. Наблюдая все это, Марджори сделала вывод, что, если она когда-нибудь вступит в любовную связь ради изучения того, как изображать на сцене истинное чувство, она не будет иметь дело с неудачливым молодым актером или с хитрым продюсером.

Уолли Ронкен изредка приглашал Марджори на ужин. Он закончил колледж, жил со своими родителями, с трудом зарабатывал сорок долларов в неделю в рекламном отделе на фирме отца, которая занималась изготовлением офисной мебели. Уолли работал над пьесами каждый вечер с девяти до двенадцати и уже закончил три фарсовых комедии. Он предложил их продюсерам, но пока без успеха.

— Уолли, ты никогда ничего нигде не получишь, если ты пишешь в свободное время, — говорила ему Марджори. — Тебе следует посвятить этому всю жизнь.

— Ну, сейчас я взрослый — теоретически. Я лучше сам буду платить за собственные галстуки и рубашки. Я все же думаю, что мне удастся где-нибудь поставить спектакль, если я смогу придерживаться прежнего графика. Конечно, это мешает жизни в обществе, но я, честно говоря, не слишком переживаю по этому поводу. Ужин с тобой — это, конечно, другое дело.

Во время одного из таких ужинов Марджори вдруг пришла на ум хулиганская мысль: если бы она собиралась вступить в любовную связь в «образовательных» целях, то следовало бы отдать предпочтение Уолли Ронкену. Он заслуживал этого больше, чем кто-либо другой, за свою верность и благоговение. Он теперь не делал попыток поцеловать ее даже перед прощанием. И не из-за робости. Он ясно осознал свои способности, приобрел какую-то философскую уравновешенность в восприятии Марджори как недоступного божества. Он говорил с ней о сюжетах своих пьес и серьезно принимал ее замечания. Когда она общалась с ним, она всегда чувствовала себя хорошо. Его отношение к ней как к богине придавало силы, ведь молодые актеры или продюсеры относились к ней, как к какой-то кукле. Но это было и довольно скучно. Она не оставляла идею о любовной связи с Уолли главным образом потому, что знала — это невозможно.

Ее матери нравился Уолли, и она часто намекала, что Марджори вполне могла воспринимать его серьезно, особенно теперь, когда они оба повзрослели.

— Он, возможно, покончит с писательской глупостью, и тогда его ждет дело отца, — говорила она.

Марджори не обращала на это внимания, как и на большинство намеков своей матери, касающихся замужества.

Она чувствовала себя виноватой из-за того, что до сих пор сидела на шее у родителей. Но старалась владеть собой. Однажды, когда ее замучили просьбами пойти на танцы в храм, она кротко сказала матери, что в двадцать один год не чувствует, будто жизнь уже прошла.

— Я выйду замуж раньше, чем мне исполнится двадцать пять, мама, я тебе обещаю.

— Кто тебя торопит? Просто прежде, чем ты выйдешь замуж за мужчину, ты должна встретить его, если я не ошибаюсь.

Итак, она пошла на танцы. Там она встретила розовощекого маленького парня из общины Дартмаута. Он безумно влюбился в нее и умолял приехать к нему на зимний карнавал в феврале. Его отец был богатым владельцем фирмы, производящей печи. Миссис Моргенштерн не давала ей покоя.

— Что плохого случится, если ты поедешь в Дартмаут на недельку? Неужели замерзнешь до смерти?

— Мам, он ребенок, он почти на два года моложе меня.

— Может быть, ты познакомишься с профессором, который тебе понравится.

— Я заключу с тобой сделку, мам. Перестань изводить меня упреками насчет Морриса Шапиро, никогда больше не упоминай это имя при мне, и тогда я поеду в Дартмаут.

Мать после минутного замешательства сказала:

— Сделка.

Наступил февраль, и Марджори пришлось сдержать свое слово. Она запомнила зимний карнавал навсегда как кружащуюся галлюцинацию, в которой краснощекие пьяные мальчики и девочки в малиновых, зеленых, желтых свитерах вопили, танцевали, обнимались, неслись на санях, брели по колено в снегу; она запомнила прикосновение шерсти, мокрую прохладу снега и жжение неразбавленного виски; и ноющие мокрые ноги, замерзшие пальцы на руках и ногах, красный текущий нос и ужасно горящие глаза. Хуже всего было то, что ее впихнули в спальню вместе с дюжиной ужасно молодых девочек и она чувствовала себя чем-то между старой девой и дамой-компаньонкой. Среди этих девочек Марджори была объектом косых взглядов, шепота и хихиканья. Им в большинстве своем было около семнадцати. У них были полные груди, они бегали в очаровательном нижнем белье и разговаривали между собой с высокомерной мудростью на школьном сленге, который Марджори почти забыла. Было отвратительно. Даже и розовощекий парень понял наконец, что она страдала, и печально посадил ее на ранний поезд до Нью-Йорка. На следующий день она пошла в аптеку и почувствовала облегчение оттого, что была вместе с привлекательными двадцатилетними девушками, среди которых она все еще оставалась одной из молодых. Еще многие недели ее преследовал ужас, испытанный в общине в Дартмауте: чувство, что она, незамужняя, вдруг перешла в более старшее поколение.

Однажды утром в середине февраля Марджори была удивлена, прочитав заметку в театральных сплетнях «Нью-Йорк таймс»:

«… Еще одним участником бродвейского весеннего репертуара может быть постановка Питером Феррисом музыкальной комедии «Принцесса Джонс». Автор Ноэль Эрман — честолюбивый новичок, сочинивший, к его чести, пару популярных песен-хитов; последняя из них «Старое лицо луны». Эрман написал текст, стихи и музыку для комедии. Более подробно о «Принцессе Джонс», когда продюсер и автор вернутся из командировки в Голливуд через неделю или две…»

Потрясение победило обычную сдержанность Марджори. В развевающемся домашнем халате и ночной сорочке она выбежала из своей спальни на кухню.

— Мам, ты видела?

Миссис Моргенштерн подняла глаза от сковородки, на которой она жарила яйца.

— Что на этот раз?

Марджори прочитала статью вслух с оттенком триумфа в голосе. Брови матери поднялись. Она подала на стол яичницу и налила кофе.

— Ну, сядь и позавтракай, если ты не слишком взволнована, чтобы есть.

— Я вообще не взволнована, — сказала Марджори. — Но это интересно, не правда ли? Я всегда знала, что у него талант. Никто со мной не соглашался, но я к этому привыкла.

— Ты что-нибудь слышала о нем за последнее время?

— Ты же знаешь, что я вот уже год, как порвала с Ноэлем Эрманом, но я, конечно же, желаю ему всего наилучшего. Почему бы нет?

— Кто этот Питер Феррис?

— Я не знаю. Думаю, какой-то новый продюсер.

Мать взяла газету и нахмурилась над ней.

— «Принцесса Джонс», да? Хм. Ты думаешь, это будет хит?

— Я думаю, будет. Она превосходна.

— Откуда ты знаешь?

— Ноэль прочитал мне текст и познакомил меня с партитурой уже давно.

— О чем она?

Марджори помолчала. Но было что-то ободряющее в том, что она знала сюжет бродвейского шоу. Она говорила, пока ела яичницу, а мать внимательно слушала историю американской наследницы, выходящей замуж за обанкротившегося молодого принца и пытающейся реформировать сыроваренную промышленность отсталой маленькой балканской страны по образцу американской конвейерной индустрии. Через некоторое время миссис Моргенштерн начала смущаться и морщить нос. Марджори вовсю запутывала сюжетные линии. Она внезапно прервалась.

— О, невозможно пересказать музыкальное шоу. Если бы я рассказала «О тебе я пою», это бы прозвучало как безумие, а она завоевала приз Пулитцера. Это светлая, веселая, сатирическая фантазия с музыкой и танцами, вот и все.

— Ну, может быть, это для меня слишком сложно.

Марджори состроила рожицу и унесла кофе и «Таймс» в свою спальню. Она снова и снова читала несколько печатных строчек. Свое собственное имя, прочитанное в театральной колонке, едва ли заставило бы ее почувствовать большее волнение и счастье.

Она принялась набрасываться на газету каждое утро, открывая ее сразу на разделе развлечений, даже не взглянув на первую страницу. Пару недель никаких сообщений не было; потом появилась заметка, что Ноэль вернулся в город с продюсером, чтобы набрать актеров. Она в оцепенении ходила по улицам несколько следующих дней, надеясь увидеть его каждый раз, когда заворачивала за угол. Но в Нью-Йорке множество людей, и шансы двоим случайно встретиться дважды в год невысоки; она не встретила Ноэля.

Вскоре газеты начали информировать о распределении главных ролей в «Принцессе Джонс» среди актеров. Несколько ребят из аптеки пробовались для хора и на маленькие роли и, как обычно, безуспешно. Марджори мечтала пойти в театр и скромно предложить себя на пробы. Но на самом деле она была слишком мала ростом, чтобы быть актрисой в шоу, она не умела петь, не умела танцевать и знала, что в шоу нет разговорной роли, которую бы она могла сыграть. Если бы она была девушкой Ноэля, он мог бы вписать для нее несколько строчек; но это будет невероятно унизительно, чувствовала она, попытаться приползти к нему сейчас за помощью. Скорее всего, он уже связался с какой-нибудь талантливой молодой киноактрисой или актрисой театра и забыл ее. И тем лучше, убеждала себя Марджори. Она придерживалась такого мнения.

И все же ей приносило большую радость слышать в аптеке обсуждения «Принцессы Джонс», хотя о ней говорили, как и о любой другой готовящейся постановке. Некоторые из сплетниц уверяли, что это был, конечно же, сокрушительный хит и что маклеры уже скупали огромные количества билетов. Другие говорили, что это избитое, устарелое произведение, которое не продержится и недели. Такие противоречивые слухи неизбежно возникали обо всех новых шоу. Однажды утром девушка, которая пробовалась для хора, спела несколько номеров посетителям аптеки. Марджори тихо сидела в углу, от волнения по ее спине бегали мурашки, когда девушка пела знакомые слова; ожили воспоминания о бунгало Ноэля, об угасающем огне в старом камине, о запахе пива, жареных «хот-догах» и сигаретах, о Ноэле, играющем на фортепиано.

Март, 4, 1937 г.

Дорогая Марджори!

Если ты помнишь меня (и если у тебя есть какая-то необходимость во мне), не пообедаешь ли ты со мной в один из этих дней? Я помолвлена, готовлюсь к замужеству. Если я не изолью все это какому-нибудь женскому сердцу, которому могу доверять, то я разорвусь.

Мой номер телефона 2-5784. Я не хочу пугать тебя, позвонив тебе, как бы из страны мертвых. Я все еще жива и надеюсь, что у тебя все прекрасно.

Не правда ли, как это волнующе — шоу Ноэля?

С любовью,

Маша.

Марджори скривила губы, когда прочитала это письмо. Бесцеремонное упоминание шоу Ноэля было, конечно же, основным моментом. Маша хотела выведать у нее о «Принцессе Джонс». Шла первая неделя репетиций шоу, и Марджори с большим трудом удерживала себя от прогулок возле театра, поэтому она была рада всему, что ее отвлекало. Она позвонила Маше, думая, как будет забавно выяснить, была ли эта помолвка еще одной снисходительной ложью. Маша показалась ей сумасбродной и веселой.

— Сладкая моя, это блаженство — разговаривать с тобой. Час — великолепно, просто превосходно. Где? Где-нибудь в прекрасном месте. Давай пообедаем в «Плаза».

— В «Плаза»?

— Почему бы нет? Нет ничего лучше для Морнингстар!

— Маша, Морнингстар — безработная бродяга.

— Чепуха!

— Я бы хотела, чтобы это было чепухой.

— Ну, дорогая, тогда это шанс всей жизни. Я вылечу тебя.

— Ничего не поделаешь. Если какой-нибудь дурак пригласит меня в «Плаза», тогда совсем другое дело, но…

— Мардж, я купаюсь в деньгах. Подожди, пока я расскажу тебе. Я звеню, когда хожу. Я гремлю. Моя единственная проблема — это избавиться от них, клянусь. Зайди за мной в четверть первого, и мы прогуляемся по парку. Сегодня прекрасный день.

Она сказала Марджори свой новый адрес.

— Я зайду за тобой, Маша, но что касается «Плаза»…

— Прекрасно, сладкая. Пока.

Марджори выбрала свое лучшее платье для такого случая. Маша казалась действительно помолвленной, что ж, хорошо (помолвленной и ликующей), и Марджори не хотела, чтобы над ней торжествовали.

Новый адрес оказался изящно потрепанным многоквартирным домом в Вест-Сайде на 62-й улице. Марджори нажала кнопку лифта; загорелась красная надпись «В работе», и лифт заревел, спускаясь с дальнего этажа. Он как будто пел: «Нет, не надо, нет, не надо, нет, не надо». Лифт все еще скрипел, когда уличная дверь открылась и невысокий человек с седыми волосами вошел в подъезд и встал, зевая, рядом с ней. В обеих руках он держал большую коричневую бумажную сумку. Марджори почувствовала запах деликатесов и еще раз посмотрела на загорелое полное лицо мужчины.

— Здравствуйте, мистер Зеленко! Помните меня?

Мужчина взглянул на нее. Его лицо оживилось.

— Ой! Великая Морнингстар! Еще красивее, чем когда-то!

Поднимаясь в лифте, Марджори сказала:

— Я так счастлива услышать кое-что о Маше.

— Да, Лау — прекрасный парень. Тебе нужно с ним познакомиться. Лау — настоящий парень.

В квартире звучала фуга Баха, исполняемая миссис Зеленко с прежней силой и мастерством. Бах и аромат турецкого табака заставили Марджори почувствовать себя постаревшей. Эта квартира хотя и была больше, чем та, на 92-й улице, но во многом походила на нее. Войдя в гостиную, Марджори узнала африканскую маску на стене, китайскую ширму, зеленого Будду и кальян среди некоторых незнакомых экзотических портьер и ламп и несколько новых стульев и столов. Маленький седовласый мужчина, который был похож на мистера Зеленко, очевидно, дядя или какой-то родственник, сидел в кресле возле окна, запрокинув лицо к потолку, закрыв глаза и сложив вместе кончики пальцев. Мать резко прервала игру.

— Мардж? Ради Бога, почему этот дурак Алекс не сказал мне, что ты здесь?

Она подошла и обняла Марджори. Она тоже была загорелой и совсем не такой толстой, как когда-то; ее волосы были недавно завиты и осветлены. Миссис Зеленко сказала:

— Ну, ты выглядишь прекрасно, как всегда, ты стала такой пронзительно красивой, дорогая, это очень радует мое сердце.

Зазвучал голос Маши, веселый и приглушенный:

— Это божественная Морнингстар? Я выйду через тридцать секунд.

Отец появился из кухни, расчесывая свои густые седые волосы.

— Кто принес на кухню все те деликатесы и почему? У нас их теперь достаточно, чтобы накормить армию.

— Это я, — сказал маленький седой дядя.

Отец сказал:

— О, здравствуй. Я не знал, что ты тоже придешь.

— Эта неразбериха не имеет значения, — перебила миссис Зеленко, все еще держа обе руки Марджори и сияя.

— Дорогая, я знаю, что вы, девочки, идете обедать, но возвращайтесь потом и расскажите нам, старикам, хорошо? Я умираю от нетерпения услышать все о твоей театральной карьере…

— Я могу сделать это за две секунды, миссис Зеленко. Ее не существует.

— Я не верю в это. Начинать всегда трудно, но если я когда-то и была уверена в чьем-то будущем…

Маша вошла в комнату, развернув плечи и выступая, как модель. Марджори была искренне удивлена, увидев эту стройную загорелую женщину в персидском каракулевом жакете, удивительном черном платье из Парижа и убийственно элегантной маленькой шляпке с вуалью. Только широкая улыбка и веселые глаза были Машины.

— Ну, моя давно потерянная подруга!

Она обняла Марджори, источая аромат дорогих духов, потом отошла и оглядела ее быстрым взглядом горящих глаз.

— Ах, черт! Почему я беспокоюсь? Ни одна девушка, которая ценит свое «я», не должна когда-либо встречаться с тобой.

У Маши на левой руке был самый крупный бриллиант, какой Марджори когда-либо видела.

— Не говори так, Маша, я считаю, что ты выглядишь потрясающе, — сказал дядя.

Мистер Зеленко спросил:

— Почему вы идете куда-то обедать, в конце концов? У нас достаточно еды, больше, чем достаточно…

— Деликатесы. Все, что знает эта семья, — это деликатесы, — улыбнулась Маша. — Если я когда-нибудь буду кормить ребенка, я, вероятно, дам ему горчицу из одной груди и пиво из другой. Нет, спасибо.

— Не будь такой смешной, — сказала мать, взглянув на дядю. — У меня не было времени, чтобы приготовить обед сегодня утром, и вы знаете почему, мисс Лентяйка…

Мужчина в кресле засмеялся и сказал:

— Я купил много рыбы и сыра, Маша. Есть прекрасный копченый сиг…

— О, не беспокойтесь, Лау, девочки хотят поболтать о тебе, это естественно, — сказала миссис Зеленко. — Пусть идут.

— Как насчет того, чтобы представить меня Марджори, Маша? Я так много о ней слышал, сказал мужчина, поднимаясь с кресла. На нем был помятый серый костюм, ростом он был немного ниже Маши.

Маша перевела взгляд с отца на мать.

— Что? Неужели вы, два дурака, не могли познакомить Лау и Мардж? Марджори, это мой жених — Лау Михельсон.

Маленький человек протянул руку. У него была дружелюбная милая улыбка, почти что мальчишеская, несмотря на постаревшее лицо и волнистые седые волосы. Его маленькие зубы были широко посажены, а впереди блестели две золотые коронки.

— Здравствуйте, Марджори. Это действительно очень приятно после всего того, что Маша рассказала мне. Вы как раз такая красивая, как она и говорила. Естественно, я предубежден и, таким образом, не могу согласиться, что вы затмеваете ее.

Марджори была так удивлена, что не смогла ничего ответить. Она механически пожала ему руку.

— Представьте себе! Ты оставляешь Лау сидеть там, — возмутилась Маша.

— Я был на кухне — сказал мистер Зеленко, — пытался рассортировать еду. Там по крайней мере сорок пакетов.

Лау Михельсон объяснил:

— Маша сказала мне, что в доме нечего есть. Я просто подумал, удивлю вас и принесу кое-что к обеду…

— Ну, ладно, не стоит так громко об этом кричать. Мы уходим, — сказала Маша. Она обняла мистера Михельсона, поцеловала его в ухо и стерла след от губной помады. — Встретишь меня в пять в «Плаза», чтобы выпить?

— Сегодня я играю в гандбол с Милтом, дорогая.

— А когда ты не играешь в гандбол с Милтом? Мне кажется, что ты пытаешься излечить меня от привычки к коктейлю, мой друг.

Ее тон был нежным и подтрунивающим. Она сказала Марджори:

— Это вредит здоровью.

— Ну, я могу отменить игру сегодня, — медленно произнес мистер Михельсон. Он все говорил медленно. — Я играю только по понедельникам, четвергам и субботам. И это приносит мне большую пользу, ты же знаешь, Маша.

— Бог с тобой, конечно же, это так. Встреть меня у Пьера в шесть тридцать.

— Договорились, Маша.

Когда девушки вышли на яркую, солнечную улицу, Маша уже больше не казалась такой переменившейся. Тяжелые черты лица остались теми же самыми, хотя Маша избавилась от полноты. Так думала Марджори, когда девушки подмигнули и улыбнулись друг другу при первом блеске солнечных лучей.

— Пройдемся или возьмем такси? — спросила Маша. — Сегодня такой чудесный день.

— Пройдемся, конечно же.

Маша взяла Марджори под руку. Они пошли по узкой улице, придерживая свои шляпки на порывистом ветру.

— Приятно видеть тебя, — сказала Маша, ее голос был тише, чем в квартире, и менее металлический. Марджори пожала ей руку.

Они зашли за серые каменные стены Центрального парка. Маша подняла голову, понюхала воздух и вздохнула.

— Что-то есть в этом парке в марте. Он мертвый, но ты всегда можешь услышать позывные весны, не правда ли? Посмотри на это невинно-голубое небо. Я могла бы закричать.

— Почему бы тебе не закричать обо всех людях? — спросила Марджори. — Ты ухватила мир за хвост. Я ужасно рада за тебя.

Маша сказала, смеясь:

— Просто мне повезло. Ты знаешь, что ты практически опрокинула Лау у меня в гостиной? Я собиралась подразнить тебя. Рассказать, что он ростом в шесть футов и выглядит, как Кларк Гейбл, и имеет яхту и прочее. Этого нет, но есть много, чем может похвастаться Лау. И все же теперь, когда ты увидела его, это все равно что ты заглянула в конец таинственной истории. Спокойный, не правда ли? Он провел всю свою жизнь в самоуничижении, но он действительно умен, и он совсем особенный, а также совершенно прелестно веселый.

Она взглянула на Марджори, идущую молча рядом с ней, и ее усмешка стала немного печальней.

— Что ты действительно подумала о Лау, Мардж? Он произвел на тебя какое-нибудь впечатление?

— Женихи все похожи на аутсайдеров, не правда ли, Маша? Я видела его только мгновение. Он похож на отличного парня и совершенно опьянен тобой, в чем как раз самое главное.

— Ты тоже отличный парень, — сказала Маша.

Их высокие каблуки зацокали по каменной дорожке, вызывая легкое эхо. Скамейки с лужицами воды были пусты. Никого не было видно, кроме служителя парка с мешком, собирающего старые газеты на грязном коричневом газоне.

— Лау приобретает некоторые знания. Он невероятно умен насчет одного и невероятно наивен насчет другого. Для меня было настоящим открытием, что такие люди существуют. Не только существуют, но и процветают. Но главное то, как ты говоришь, что он дьявольски приятный человек. И он, конечно же, считает, что я теплая пижама. Но представь меня завоеванной гандбольным дьяволом! Ты знаешь, когда я в первый раз встретила его, он только что пришел с гандбольной игры. Это капризная личность, с волосатой грудью, с потоками пота и усмешкой от уха до уха. Он только что победил парня двадцати одного года, боксера-профессионала ростом в шесть футов. Он играет с этим своим партнером, этим Милтом Шварцем, три раза в неделю. И самое интересное, он выигрывает так же часто, как и проигрывает. Ему пятьдесят два, а Милту двадцать один, и Милт был в гандбольной команде Городского колледжа.

— Удивительно, — сказала Марджори. — Где ты познакомилась с Лау?

— Во Флориде. В отеле, где остановились мои старики. Я знаю его только месяц. Это было настоящее похищение на белом коне, малышка. У меня все еще слегка кружится голова. Я, должно быть, говорила тебе давно, что собираюсь послать своих стариков во Флориду когда-нибудь…

— Да, ты говорила…

— Конечно. Это были две мои навязчивые идеи — одеть мою маму в шубу и отправить родителей во Флориду. Ты по-настоящему не знаешь их, Мардж. Они, как пара малышей, но они действительно чудесны; а через что они прошли, чтобы я продолжала ходить в Хантер, никто никогда не узнает, кроме меня. Ну, за этот год я сэкономила денег и, таким образом, отправила их. И это случилось. Марджори, веришь или нет, но моя судьба фактически зависела от того, что мой отец знает, как играть в фан-тан. Фан-тан, можешь себе представить? Лау любит эту игру. Никогда не называй жизнь растраченной попусту, пока она не кончится, малышка. Мой отец потратил впустую годы, играя во все карточные игры, известные человеку, и он не смог бы сделать больше, чтобы обеспечить будущее своей маленькой дочери, если бы он работал портовым грузчиком все эти годы. Эта вещь такая фантастическая, Мардж, она зависит от такой тонкой ниточки совпадения, что я абсолютно убеждена — это судьба. Почему я поселила своих стариков в отеле «Виста Вью», если не потому, что он захудалый и дешевый? Что такой богатый человек, как Лау, делал в такой дыре? Только у Лау нашлись на то причины. Его мать умерла в позапрошлом году. Она начала ездить в «Виста Вью» тридцать лет назад, когда он еще был хорошим отелем, и всегда продолжала ездить туда и брала с собой Лау. Он прожил с ней всю жизнь и никогда не был женат, понимаешь? Итак, он просто продолжал ездить в «Виста Вью», как лунатик, и после того, как она умерла. Он говорит, у них есть прекрасный гандбольный корт. И они с Алексом пристрастились к игре в фан-тан. А потом он обедал с моими стариками, потому что был одинок, и, конечно же, они прожужжали ему уши об их божественной Маше. И Алекс просто до смерти тронул его печальными старыми строками из Вольтера и Ингерсолла, Хэкеля и Кларенс Дарроу; Лау считает, что мой отец блестящий, оригинальный иконоборец. И нельзя разочаровать его, потому что, по мнению Лау, это как раз то, кем он является. И он считает, что Тоня, конечно же, величайшая пианистка, которую он когда-либо слышал. Это тоже верно, потому что он никогда не слышал никаких пианистов. Итак, появляется Маша, дочь этих двух блестящих личностей — к счастью, похудевшая на дюйм за всю свою жизнь. Малышка, я впала в лихорадку, подобную которой знали немногие женщины. Когда Лау собирается сделать что-то, уйди с его дороги. У меня не было другой возможности, если бы я даже захотела противиться этому. Я знала его три дня, когда он отправился в центр Майами и вернулся с этим.

Она помахала рукой с перстнем на пальце.

— Ничего утонченного, но убедительно в некотором роде. Я выставляла руку около недели, потому что… ну, я не должна рассказывать тебе, какие оговорки у меня были… но это так, и вот я рассказываю тебе о своей помолвке.

Маша засмеялась.

— Я сейчас немного привыкла. В этом есть некоторое неожиданное очарование. Сказать честно, я стремилась цивилизовать его. Здесь вина его матери, а не его. Она была одной из таких практичных старых набожных вдов. Владела большим количеством недвижимого имущества, распоряжалась им сама, пока Лау не окончил юридический факультет. Потом они оба распоряжались им и действительно сколотили состояние. Она никогда не интересовалась ничем, кроме бизнеса и парой дюжин благотворительных учреждений, которыми она практически руководила сама. Кстати, Лау все еще руководит ими. Таким образом, он просто совсем ничего не узнал. Он считает меня на самом деле сверхъестественной из-за того, что я знаю о книгах, музыке и живописи. А еще он страстный, чертовски страстный, поверь мне, по-своему, конечно. Послушай, как он анализирует стоимость зданий на Седьмой авеню, скажем, и ты не поверишь своим ушам. Он знает об этом все — от того, насколько хороша выгода от матрацной фирмы на третьем этаже, до диаметра труб парового отопления в фундаменте, а также все о зданиях в остальном квартале по обеим сторонам улицы. Я уже начала работать над ним. Я затащила его на оперу в первый же вечер, когда мы вернулись в Нью-Йорк. К счастью, это была «Травиата». Ему она понравилась. Невозможно представить его более изумленным, чем тогда. Он все время повторял: «О, это выдающаяся вещь, это действительно интересно». Ой! Это что — дождь?

Она протянула руку к лицу и взглянула на небо.

— Откуда, черт возьми, взялись эти тучи? Вот тебе и март.

Они побежали сквозь брызгающие капли, придерживая свои шляпки, и едва добрались до фойе отеля, когда на улице начался проливной дождь. Девушки все еще смеялись и отдувались, усаживаясь за столиком у окна и заказывая выпивку. Серый косой дождь гнал людей, прикрывшихся газетами, с улицы. Даже красивые экипажи уезжали с площади, кучера укрывались в пончо, с хвостов и обвисших ушей усталых лошадей струилась вода.

— Я ошибаюсь, — сказала Маша, — или действительно всегда идет дождь, когда мы встречаемся с тобой? Помнишь твое окончание колледжа? Я ожидала увидеть, что Ной и его ковчег проплывут тогда мимо Крафта.

— Кажется, это было сотню лет назад, — сказала Марджори.

— Прошло только чуть больше года.

Марджори глубоко вздохнула.

— Я знаю. Только чуть больше года.

Им принесли коктейли. Маша сказала:

— Я все еще вижу Ноэля, в шляпе, с которой капает вода. А потом у Крафта — заказывающего салат из груш и деревенского сыра, и говорящего, что это в наказание.

Она помолчала. Марджори прикурила сигарету и потянула коктейль. Маша забарабанила пальчиками левой руки по столу, и бриллиант сверкал и мерцал разноцветными вспышками.

— Дорогая моя, иногда я думаю, какая я была больная, болтая в тот день, — разве нет? Конечно. Год назад я еще собиралась стать главным покупателем в «Лэмз», а потом когда-нибудь театральным продюсером и все такое. Ну, ладно. Все это несбывшиеся мечты.

Она подняла свой бокал и выпила.

— Маша, ты не можешь сожалеть, что оставила нудную работу в универмаге. О, она ужасна.

Марджори рассказала Маше о своей недолгой работе продавщицей и смеялась от всего сердца, описывая мистера Мередита.

Лицо Маши стало серьезным, и она уставилась в окно на дождь.

— Я не могу сказать, что сожалею об этом, сладкая, нет. Ни о том, что я нашла настоящего возлюбленного, такого, как Лау, захотевшего забрать меня оттуда и ухаживать за моими стариками. Но откровенно говоря, я была готова для Лау, когда встретила его. Я пробовала на протяжении двух лет в «Лэмз». Не пошло. Высокий коэффициент умственного развития — это наркотик на рынке, ты знаешь это? Он только делает тебя непригодным для большинства работ, которые состоят на девяносто процентов из выполнения снова и снова какой-то скучной операции. Конечно, ты говоришь себе сначала, что ты не блещешь в этой черной работе, поскольку создана, чтобы быть на лучшем счету, и как только достигнешь вершины, ты им покажешь. Ты говоришь это себе и слышишь, как дюжина дураков, неудачников и бездельников вокруг тебя говорит то же самое беспрерывно. Тогда что? Тогда ты говоришь себе как можно дольше, что ты совсем другая. Я не знаю. Я, конечно, честолюбива, но я никогда не могла очень долго обманывать себя. У меня ушло немало времени, чтобы выяснить, для чего я вообще существую, но долго или коротко, я не поняла этого.

— Маша, ты…

— Я очень далека от жалости к себе, сладкая. Но я держала мои маленькие глаза-бусинки открытыми. Я постепенно узнала, что большие тузы главным образом работают в два раза тяжелее и вдвойне тщательнее в скучных мелочах, чем мелкая сошка. Это большое открытие, крошка. Я не знаю, когда, черт возьми, пришла идея этим большим шишкам просто сидеть на своем стульчике и принимать решения пару часов в день, а в остальное время играть в гольф, пить шампанское и заниматься прелюбодеянием. Я говорю тебе, для каждого шага вверх по лестнице необходимо больше работы и больше внимания к мелочам, и тогда больше шансов очень скоро превратиться в большого толстого болвана. У меня был шанс. Я провалила его с громким треском. Не обращай внимания на мелочи. В цветном кино, могла бы ты сказать, всегда розовая последняя картинка и никогда нет скучных промежуточных деталей. О, будучи мальчиками-помощниками босса, мы все знаем это. Но при прочих равных условиях, я клянусь Богом, большинство из тех, кто является большой шишкой, является прежде всего рабочей лошадкой, а во-вторых — прикладной арифметикой ко всему в этом проклятом мире, и они никогда не делают ошибок в сложении и вычитании. А мне всегда была противна арифметика, так же, как и моему дорогому, чудесному, никуда не годному отцу. Конец Маши Зеленко — рожденной для карьеры женщины, предмету зависти двух континентов, носящейся между Нью-Йорком и Парижем в качестве вершителя судеб высокой моды. Зовут ее теперь миссис Лау Михельсон, и мне нравится это имя. Давай еще выпьем.

Две девушки сидели и курили, заглядываясь на проливной дождь. Когда принесли коктейли, Маша сказала:

— Я, конечно же, надеюсь, что шоу Ноэля будет хитом.

— Я тоже, конечно, — кивнула Марджори.

Маша добавила:

— Я не просто хочу быть любезной. Лау вложил туда деньги.

— Неужели?

— Не много. Пару тысяч. Миссис Лемберг — клиентка Лау. В данный момент шоу кажется прелестным, должна я сказать. Мне нравятся песни, особенно «Почему ты выглядишь такой смущенной?».

— Кто эта миссис Лемберг?

— Разве ты не знаешь?

— Маша, я не видела Ноэля с… о, даже не знаю, с прошлого марта, апреля.

Маша улыбнулась.

— Я пару раз упоминала твое имя на репетициях. Он меня не поддержал. Просто живо переходил на что-то другое. Но его лицо немного менялось, малышка, если тебе это интересно.

— Мне неинтересно, и я уверена, что ты ошибаешься.

— Он шляется с высокой молчаливой рыжей из хора.

Марджори надеялась, что ее лицо не выдает, как ударяют ее эти слова.

— Всего ему хорошего, и рыжей тоже. Он знаток девушек из хора. Это как раз то, что ему нужно. Дает ему больше власти.

Ты сумасшедшая: ему с ней скучно, — сказала Маша. — Я знаю, что ему нужно. Но это не мое дело. Извини, что сую нос.

— Все нормально. Кто эта миссис Лемберг?

— Она субсидирует шоу. Неужели ты действительно не знаешь ничего из этого? О, прекрасненько, вот еда. Если называть едой эту отвратительную кучу сухой травы. Я бы хотела ее поджечь. А этот поросенок — общипанный цыпленок и рис! Подожди, пока я благополучно выйду замуж, малышка. Веселая Маша, звезда причудливого шоу, четыреста фунтов дрожащей женской красоты… Но насчет миссис Лемберг… Боже, я бы глаз отдала за одну ложку майонеза в этих зеленых отбросах. Но я не могу, просто не могу. С моей паршивой гормональной системой я раздуюсь, как бочка, прямо у тебя на глазах.

Марджори проговорила:

— Ну, ладно, а что же насчет миссис Лемберг…

Маша наконец-то рассказала ей с озорной усмешкой. Миссис Лемберг была старой подругой матери Лау Михельсона, тоже богатой вдовой. Большинство ее денег было вложено в многоквартирные дома в Бруклине, которые раньше были во владении миссис Михельсон, а сейчас во владении Лау. Миссис Лемберг познакомилась с продюсером «Принцессы Джонс» Питером Феррисом в «Пальм Спрингс». Этот красивый молодой актер и администратор сцены подружился с Ноэлем в Голливуде и уговорил миссис Лемберг вложить деньги в постановку. Она всегда советовалась с Лау в решении трудных вопросов в бизнесе, и она позвонила ему во Флориду насчет шоу.

— Естественно, когда я услышала, что это пьеса Ноэля Эрмана, я запрыгала, — говорила Маша. — Я накинулась на Лау с рассказом о талантах Ноэля, и он позвонил миссис Лемберг о тот же вечер и сказал, чтобы та действовала, как будто она сама играет на Бродвее. А я заставила его купить маленький кусок шоу, так, на счастье. Сейчас Лау так злится насчет этого, что не может сидеть на месте. Он все время говорит, что только теперь начал жить. На репетициях он похож на ребенка лет шести в цирке — да, да, именно так, малышка. Какой маленький мир, да? Если бы мне когда-нибудь приснилось, что настанет день, когда я помогу Ноэлю Эрману поставить его первое музыкальное шоу… Самые сумасшедшие вещи случаются, если ты долго живешь, не правда ли?

Марджори покачала головой, улыбаясь, но ничего не сказала.

— Я иду отсюда на репетицию. Пойдем вместе, — сказала Маша.

— Извини. У меня сегодня вечером миллион дел.

Этих мелочей слишком много, думала Марджори. Маша Зеленко (из всех людей на свете именно Маша Зеленко) занимается постановкой «Принцессы Джонс» и может приходить на репетиции. Почему она стремилась стать актрисой? Что хорошего было в том, чтобы спонсироваться миссис Лемберг, и быть восхваленной Машей Зеленко ее маленькому седовласому жениху Лау Михельсону? Казалось, от театра исходит романтический ореол. Она порылась в своем кошельке.

Неожиданно сухим тоном Маша сказала:

— Я плачу, помнишь? Не ройся.

Марджори взглянула на нее и отложила кошелек.

— С удовольствием, Денежный Мешок. С удовольствием.

— Ты действительно покончила с Ноэлем, Марджори? Навсегда?

— Очевидно.

— Есть другой парень?

— О, были другие и будут, Маша. Но больше не Ноэль, благодарю. Эльфы мне надоели.

— А как насчет фавнов? Я бы сказала, что Ноэль Эрман больше фавн. Кстати, он выглядит лучше, чем когда-либо.

— Фавны, эльфы, домовые, сатиры — можно обладать всеми. Мне не нравятся мифические создания. Они слишком легкомысленны. Мне не нравится мужчина, которого можно разглядеть насквозь, как двойную экспозицию. Ты не знаешь случайно какого-нибудь хорошего солидного мужчину?

— Конечно, знаю, Лау Михельсона, — сказала Маша.

Она щелкнула своим кошельком, вытащила двадцатидолларовую банкноту и бросила ее на счет. Прикуривая сигарету в длинном узком красном мундштуке, она прищурилась сквозь дым на Марджори.

— Хорошо. Я не пойду на репетицию. Ты поможешь мне купить приданое? Помоги мне выбрать какие-нибудь действительно красивые вещички, чтобы ублажить Лау.

— Да, конечно же, я помогу. Мне это нетрудно сделать. С удовольствием.

— И ты придешь на мою свадьбу, правда? Она будет через неделю.

— Конечно, я хотела бы пойти.

— Превосходно. Достань парня, чтобы пришел с тобой.

— Я обеспечу парня, если захочу.

— Пригласить Ноэля?

— Нет, не надо.

Глаза Маши сверкнули.

— Хорошо, не приглашу.

— Где и во сколько?

— В шесть тридцать. — Маша наклонила голову. — Угадай, где. Просто угадай.

— Я вообще не имею представления. В каком-нибудь отеле?

— Помнишь Эльдорадо? Лау живет там. Это будет в его квартире.

— Так, так, — сказала Марджори. — Ты практически ставишь шоу Ноэля и собираешься жить в Эльдорадо. Что дальше?

Маша пожала плечами, усмехаясь.

— Колесо фортуны, да, сладкая? Это все слишком иронично, но… Что это ты морщишь лоб?

— Михельсон… Эта миссис Михельсон прихрамывала? — спросила Марджори. — Небольшая коренастая пожилая женщина, всегда носила черное, прихрамывала?

— Лау говорит, что у нее была косолапость…

— Ну! Я знала ее, — сказала Марджори. — Она и моя мать были в какой-то благотворительной комиссии Эльдорадо — Красный Крест или еще что-то. Она была в нашей квартире раз десять. Будь я проклята! Ты выходишь замуж за сына старой миссис Михельсон! Моя мать умрет.

Они посмотрели друг другу в лицо и одновременно разразились смехом. Они смеялись до слез. Маша прикладывала маленький носовой платочек к глазам.

— О Боже, какая же чудесная жизнь, Мардж, если только тебе не отобьют охоту жить или не перережут горло. На каждом шагу — искушение, уверяю тебя. Пошли по магазинам.

После дождя на мокрой солнечной улице было очень холодно. Марджори сказала:

— Как это, должно быть, весело — делать покупки для приданого. Хорошая практика для меня, будем надеяться.

Маша резко отпарировала:

— Мне казалось, что у тебя сегодня миллион дел.

А когда Марджори посмотрела на нее в смущении, она спросила:

— Когда же ты узнаешь себя? Если бы ты покончила с Ноэлем Эрманом, то ты бы стрелой помчалась на репетицию. И тебе было бы наплевать, придет он на свадьбу или нет. Однако же ни одного слова от меня ты больше не услышишь. Я непревзойденный гений в устройстве чьей-нибудь любовной жизни. Такси!

10. Прощальная речь Маши

Отправляясь в Эльдорадо, Марджори необъяснимо нервничала. Ее ладони была влажными, она часто и с трудом глотала воздух, как будто собиралась подняться ввысь на самолете или сдать трудный экзамен в колледже. Когда она вышла на Вест-Энд-авеню, низкие черные облака заволокли все небо, кроме узкой полоски на западе, за Гудзоном, где садилось солнце в унылом желтом сиянии. Странный свет, сырой воздух заставили ее дрожать. Она намеревалась пойти пешком до Эльдорадо, но вместо этого взяла такси.

Она не была в Эльдорадо более двух лет, но краснолицый привратник в алой униформе, заново отделанной золотом, взял ее шляпу и сказал:

— Добрый вечер, мисс Марджори.

Было похоже на сон: идти через роскошное фойе, незнакомкой и гостьей — более того, гостьей Маши Зеленко. Она обрадовалась, что лифтер оказался новым. Марджори была бы совсем выбита из колеи, если бы ее поднимал на свадьбу Маши старый седой друг Фрэнк. Она взглянула на себя в модном зеркале и увидела обеспокоенную молодую женщину, как-то похудевшую, возможно, ставшую красивее, конечно же, намного более рассудительную, чем та девочка, которая в последний раз глядела на нее из этого зеркала.

Лау Михельсон жил в квартире «15Ф». Моргенштерны жили в квартире «17Ф». Марджори знала, каким будет расположение квартиры, где будут поворачивать коридоры, какие окна будут выходить в парк.

Негр-дворецкий в белом мундире открыл дверь, и первым человеком, которого она увидела в квартире, был Ноэль Эрман, прислонившийся к арке гостиной, со сложенными натруди руками, разглядывающий грядущих гостей с чуть заметной улыбкой. Она не была сильно удивлена; он выглядел бледным и усталым. На нем был старый твидовый пиджак, который он часто носил в «Южном ветре».

Ноэль не заметил ее, и она прошла мимо него. Она отдала бобровую шубку прислуге и помчалась по коридору к спальням. Мать Маши в длинном платье, украшенном огромной веткой зеленых орхидей, болтала на повороте коридора с группой гостей. Она протянула Марджори обе руки.

— Дорогая! Так прелестно, что ты пришла. Это Люба Волоно, дорогая, ты знаешь, великая концертная артистка, моя старая, старая подруга. Люба будет играть на церемонии. Люба, это Марджори Морнингстар, актриса. Давнишняя и дражайшая подруга Маши…

Марджори не была уверена, что когда-либо слышала о Любе Волоно, но это имя прозвучало как имя концертной артистки, и женщина определенно выглядела таковой: почти шести футов роста, белолицая, одетая в черное платье до пола, с длинными черными волосами, разделенными, как будто ножом, посередине и заброшенными за плечи. Люба Волоно одарила Марджори маленькой печальной улыбкой. Гости прекратили смотреть на концертную актрису и повернулись к актрисе.

— Где Маша? — спросила Марджори.

— В спальне, первая дверь направо, дорогая. Она будет в восторге увидеть тебя. Ты выглядишь прекрасно…

Когда Марджори повернула ручку закрытой двери в спальню, раздались крики, хихиканье и возгласы: «Нет, нет!»

Она проскользнула внутрь.

— Я не мужчина, расслабься.

Маша стояла в центре комнаты с задранным краем юбки, обнажающим ее толстую ногу, украшенную голубою подвязкой, голое загорелое бедро и большую часть черного пояса. Три девушки тянули что-то на ней и пыхтели вокруг Маши, разговаривая все одновременно. Спальня была заставлена тяжелой резной черной мебелью, большая фотография миссис Михельсон в черной рамке висела на дальней стене. Маша закричала:

— Марджори, ты можешь что-нибудь сделать с проклятой застрявшей «молнией»? Помоги нам. Иначе раввина охватит дрожь, когда я выйду отсюда.

Девушки завизжали.

— Это мои кузины из Сент-Луиса, — сказала Маша. — Они так взволнованы, что не могут помочь. Элен Пакович, Сью Пакович, Патрисия Пакович, Мардж Моргенштерн.

Девушки прекратили дергать Машу, чтобы разглядеть Марджори и прощебетать приветствия. Они различались по возрасту, от восемнадцати до двадцати шести, и все очень походили на Машу, когда она бывала наименее привлекательна. На сестрах колыхались ужасные оборки — розовые, зеленые, желтые.

Марджори подошла к Маше сбоку и вгляделась в кромку юбки, зажатую «молнией».

— Разве это не фантастично? — воскликнула Маша. — Два года продавала галантерею, и зажимаю свою собственную проклятую «молнию» в день свадьбы. Это предзнаменование для тебя. У меня руки так трясутся, что я не могу ничего делать.

Марджори вырывала и ловко тащила кромку одну-две секунды, и юбка свободно упала.

— Ну, Господи благослови твое маленькое сердечко. Что бы я делала без Морнингстар?

Маша расправила юбку перед зеркалом.

— Кто-нибудь скажет, сколько времени?

Одна из кузин ответила:

— Без пяти шесть.

— Еще тридцать пять минут. Боже, где моя шляпка? Она была вот здесь… о, вот она.

Маша надела маленькую белую шляпку с белой вуалью до носа.

— Кто-нибудь, закройте шторы, ветер вызывает у меня нервную дрожь.

Стало совсем темно, и дождь застучал по оконному стеклу. Кузина захлопнула жалюзи. Карие глаза Маши блестели от волнения; лицо ее вспыхнуло, а верхняя губа задрожала. Она надела строго скроенный костюм из синего шелка без всяких украшений, с белой орхидеей на плече.

— Сейчас хорошо, — сказал Маша. — Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы, что-то синее… Подожди, я что-нибудь занимала?

После бурного совещания, когда девушки Паковичи навязывали ей сережки, браслеты, часы и драгоценности, она взяла у Марджори носовой платок, засунула его в карман и тяжело опустилась на кровать.

— Хорошо. Бык готов под нож.

Марджори спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Плавающей, как ты думаешь? — Маша пристально посмотрела на нее и хитро улыбнулась: — О, послушай, мне бы лучше предупредить тебя. Тот, сама знаешь кто, здесь, в конце концов…

— Я видела его, когда пришла.

— Извини. Клянусь, это не моих рук дело. Лау пошел на репетицию и пригласил его, и потом я не смогла…

— Маша, в самом деле все прекрасно.

— Ты говорила с ним?

— Он меня не видел.

— Так, и чтобы не закричать, ты сидишь здесь со мной? Иди туда. Там есть еще привлекательные ребята. Партнер Лау, Милтон Шварц, неплохой, если ты в состоянии выносить адвокатов. Я не могу, но сейчас уже слишком поздно, конечно…

Кузины захихикали, а старшая, у которой было что-то вроде заячьей губы, сказала невнятно:

— Маша, ты совсем не изменилась.

Марджори проговорила:

— Я просто останусь здесь и подержу тебя за руку…

— Сладкая, у меня по кузине на каждую руку, а одна, чтобы держать мне голову, если меня начнет тошнить. Кш-ш. Брысь! Иди и сделай так, чтобы ребятам было хорошо. Только не начинай ничего с раввином. Я не хочу, чтобы его лишили духовного сана прежде, чем он завяжет узел.

Марджори вышла, сопровождаемая хихиканьем кузин, а Маша сидела на кровати и смеялась, запрокидывая голову, прямо под печальным портретом миссис Михельсон.

В гостиной стояли ряды пустых золоченых складных стульев. Гости жались у стен в комнате и фойе, громко смеясь и разговаривая. Воздух был пропитан табачным дымом и женскими духами. Здесь собрались в основном люди средних лет: мужчины в темных костюмах, с двойными подбородками, лысинами и сигарами, и женщины в прекрасных платьях, но с испорченными, раздавшимися фигурами. Очевидно, они все или почти все были друзьями и родственниками Михельсона. Гости выглядели, подумала Марджори, как завсегдатаи в бродвейском ресторане: состоятельные, довольные собой, со скучающими, одинаковыми лицами. Ноэля не было в комнате. Марджори пробралась к окну и села, как она сидела сотни вечеров, когда ей было семнадцать-восемнадцать, сложив руки на коленях и скрестив лодыжки, глядя сквозь грязные оконные стекла на черный парк и ярко освещенный город. Автомобили, как всегда, напоминали ей жуков: они бегали по извилистым освещенным дорожкам парка и их фары фосфоресцировали под дождем. Небоскребы ниже 59-й улицы вырисовывались черными силуэтами, пронизанными квадратными желтыми окнами, и утопали в розоватом тумане. Этот вид из окна разбудил в Марджори боль. Это был утерянный город. Вот он, неизменившийся, непокоренный, а ей уже исполнился двадцать один год. Она так же сидела у окна в семнадцать, думая, что двадцать один — это золотое время, когда слава, деньги и блестящее замужество прольются над ней радужным дождем. Ей казалось тогда, что двадцать два года — это начало откатывания назад, двадцать четыре — это осень, тридцать — это дряхлость. Она вспоминала эти мысли и улыбалась им. Но насколько мудрее она была сейчас? Какова была правда о ней самой, ее жизни, ее надеждах, ее мечте стать Марджори Морнингстар?

— Вы Марджори Моргенштерн?

Это был приятный голос, очень молодой, прорывающийся сквозь болтовню позади нее. Молодой человек держал в руках два бокала с виски. На нем был темно-серый костюм, у него было красивое круглое лицо, которое могло бы быть девичьим, если бы не массивная квадратная челюсть. Густые черные волосы обрамляли его лоб. Он был возраста Ноэля.

— Да, я Марджори Моргенштерн.

— Я надеюсь, вам нравится виски с содовой?

— В данный момент я могла бы сойти с ума от одного бокала. Благодарю вас. — Она взяла бокал и погрузилась в питье. — Очень любезно с вашей стороны.

— Я Милтон Шварц.

— О? Коллега Лау по юриспруденции?

— Правильно.

— Партнер, с которым он играет в гандбол.

Шварц улыбнулся.

— Это хороший полицейский способ узнать меня. Я признаю себя виновным в том, что играю в гандбол с Лау Михельсоном. — Он смотрел на нее с минуту. — Вы знаете меня, Марджори. По крайней мере, я знаю вас. Мы танцевали с вами. Целых два танца. На Девяносто второй улице «Y». Танец после игры. В тот вечер, когда вы играли Нору в «Кукольном доме».

Она рассмотрела его более внимательно. Он действительно мог быть любым из сотен парней, с которыми она танцевала в то или иное время с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать; неплохой на вид, с еврейским светом и теплотой в глазах и вежливой готовностью в лице, и осанкой.

Ноэль Эрман вошел в поле зрения Марджори за плечом Милтона Шварца. Засунув руки в карманы потертых серых фланелевых брюк, Ноэль брел сквозь группки гостей к большому черному стояку в углу комнаты. Она весело обратилась к Шварцу:

— Конечно. Я должна была запомнить. Я была в ужасном оцепенении в тот вечер: такая плохая постановка…

— За исключением вас. Спектакль был ужасно плохим, но вы были лучезарны.

— Благодарю вас…

— Это я говорю не из вежливости. На самом деле ваше выступление неблагоприятно отразилось на этом шоу. Вы были настолько лучше других, что общее впечатление стало еще хуже, чем оно могло бы быть. Как будто прожектором высветили нарисованную картину.

— Ой, еще раз благодарю вас, это очень хорошо сказано.

Шварц медленно перекатывал бокал с виски в ладонях.

— Я хотел многое вам сказать в тот вечер. Вот почему я вмешался. Но тогда я лишился дара речи при мысли, что танцую с профессиональной актрисой. Я всегда был помешан на драматическом искусстве…

— Я не профессионал. Отнюдь нет.

Ноэль высовывался из-за черного стояка, который, как Марджори сейчас поняла, мог быть частью электрического оборудования, возможно, диатермической машиной. Только что, черт возьми, она делала в гостиной?

Шварц сказал:

— Не говорите так. Я знаю кое-что хорошее о вас. Я как-то работал с «Бродягами». Я пошел за кулисы в тот вечер и получил сведения о вас. Законное желание действовать. Я пытался пригласить вас на свидание три или четыре раза после этого, но потом охладел. Вас никогда не было дома, и…

Она озарила Шварца лучезарной улыбкой и засмеялась, как будто он выдал дьявольски остроумную шутку. Взгляд Ноэля продвинулся на долю секунды в ее сторону и снова ушел вдаль. Она положила руку на руку Шварца.

— Было очень любезно с вашей стороны пойти на такое беспокойство. Мне бы нужно было это знать.

Он разглядывал ее лицо, потом приятно улыбнулся.

— Вы подумаете, что я дурак, но, когда Маша упомянула в офисе на прошлой неделе, совсем случайно, что ее подруга Марджори Моргенштерн придет на свадьбу, я чуть с ног ее не сбил, обнимая.

— Действительно? Я, вероятно, была в роли Норы лучше, чем думала. Не забывайте, это были строки Ибсена. Я лишь немного претендую на исполнение, просто еще одна девушка с Вест-Энд-авеню. Если бы у вас в памяти была какая-нибудь другая моя постановка, вы бы пожалели, что когда-то узнали меня лучше.

Она сказала все это с большой живостью, устремив глаза на Шварца.

Он ответил:

— Нет конца тому, насколько лучше я бы хотел узнать вас.

— Я думала, что юристы не спешат выдавать себя.

— Вы сегодня пришли одни, ведь так?

— Да.

— Позвольте мне проводить вас домой или куда вы скажете, после того как здесь все закончится.

Она помолчала; ничто не могло бы расстроить Ноэля больше.

— Это очень любезно с вашей стороны…

— Марджори! Марджори, пожалуйста!

Миссис Зеленко махала ей с середины комнаты, очень весело улыбаясь.

— Извините меня, — сказала она Шварцу.

Мать Маши взяла Марджори под руку и вытянула ее из гостиной: и Ноэль Эрман, и Милтон Шварц смотрели ей вслед. Три девушки Паковичи шептались в углу фойе. Они заметили Марджори и зашептались более возбужденно, прикрыв рты руками. Миссис Зеленко бормотала:

— Не беспокойся. Это совсем ничего не значит, свадебные нервы, я полагаю. У меня у самой был тяжелый момент за десять минут до церемонии. Бог свидетель. Но тебе лучше поговорить с ней… она спрашивает тебя…

— Конечно.

Завернув за угол коридора, она встретилась с Лау Михельсоном и двоими мужчинами в черном. Его волнистые седые волосы были намазаны маслом и зачесаны назад с четким пробором, обнажающим веснушки на голове. Он представил Марджори раввина и шафера.

— Только еще несколько минут, — сказал он с возбужденной улыбкой, которая открывала золотой зуб. — Я не могу поверить. Как Маша, мама?

— Прекрасно, прекрасно, Лау. Мы как раз идем к ней.

Мать осторожно открыла дверь спальни. Маша лежала на постели лицом вниз, под портретом миссис Михельсон. Она сказала странным голосом, отрывисто и сухо:

— Я просто хочу поговорить с Марджори, Тоня. Ты можешь идти.

— Маша, дорогая, я…

— Со мной все в порядке. Все прекрасно. До свидания.

Миссис Зеленко, пожав плечами, взглянула на Марджори и вышла. Когда дверь закрылась, Маша села, сжимая носовой платок Марджори. Ее глаза были влажными и красными. Маленькая белая шляпка свесилась на одно ухо.

— Тебя когда-нибудь окружало стадо ревущих бизонов? Мои дорогие кузины начинали угнетать меня. Мне оставалось только избавиться от них или выпрыгнуть из окна. А этого я сделать не могла. Подумай, что бы сделал дождь с этой прелестной маленькой шляпкой. Двадцать семь долларов выбросили бы к дьяволу. — Она засмеялась. — Ну скажи, Морнингстар, ты нервничаешь? Я нет. Самая спокойная невеста, о какой ты когда-либо слышала. Ну? Сядь, ради Бога, не стой здесь, гляди на меня.

Марджори села рядом с ней на постель.

— Который час? — спросила Маша.

— Двадцать минут седьмого.

— Десять минут, да? Как раз хватит на еще одну сигарету.

Она взяла с кровати скомканную пачку, прикурила сигарету и с шипением затянулась.

— Последняя сигарета свободной девушки. Следующую будет курить миссис Михельсон. — Она показала сигаретой на портрет матери Лау. — Ее тоже звали миссис Михельсон. Могло ли случиться что-нибудь более странное? Старая вдова, должна быть, ворочается в своей могиле, как цементомешалка.

— Маша, не говори такое. Ты будешь для Лау прекрасной женой.

Маша посмотрела на нее неестественно расширенными глазами.

— Интересно, почему мне было судьбой предназначено никогда не иметь ничего, что я действительно хотела?

Понизив голос, Марджори сказала:

— Послушай, дорогая, когда придет мое время сделать роковой шаг, у меня, вероятно, будет еще более тяжелый приступ депрессии…

— Мне не кажется, что я когда-нибудь хотела слишком многого. Подругу, хорошую работу, парня…

Маша издала странные резкие звуки наподобие кашля, но она не кашляла. Казалось, она смеется. Она обняла Марджори, тесно прижавшись к ней, и отчаянно заплакала. Солома ее шляпки царапала шею Мардж.

Было жарко и неудобно сидеть в объятиях Маши, но ничего не оставалось делать, кроме как похлопывать ее по плечу и бормотать утешительные слова.

— Я так одинока, дорогая! — рыдала Маша. — Совершенно одинока. Так одинока, так чертовски одинока. А теперь я всегда буду одинокой. Всегда, пока не умру.

Марджори тоже начала плакать, хотя и возмущалась этой внезапной близостью с Машей и старалась побороть свою жалость. Она почувствовала, что Маша ею воспользовалась.

— Перестань плакать, Маша, ты заставила и меня раскиснуть. — Марджори взяла у Маши горящую сигарету и смяла ее.

Через минуту Маша раздула нос и вздохнула.

— Боже, мне это было нужно. Я чувствую себя на пять тысяч процентов лучше. — Она встала и начала приводить в порядок лицо перед зеркалом. — Я все отгоняла и отгоняла это. Как могла я поплакать с этими толстыми злорадствующими гарпиями, моими милыми подружками невесты? Спасибо, дорогая, ты спасла мне жизнь.

Марджори сказала:

— Ну, живи и учись. Я бы держала пари, что из всех девушек в мире ты последней закатишь истерику, хотя все мы люди.

Маша повернулась к ней. Белая пудра, намазанная вокруг ее глаз, делала ее похожей на клоуна.

— Какого черта! Неужели ты считаешь, что у меня нет чувств? Неужели ты думаешь, будто я ящерица или что-то вроде этого?

— Дорогая, это совершенно естественно…

— О, конечно! Естественно для всех, кроме Маши Зеленко, да? Девушки с резиновым сердцем. Послушай, малышка, когда доходит до нечувствительности, то ты чемпион мира в своем весе и росте. — Она подмигнула и покачала головой. — О, послушай, я не хочу быть недоброжелательной. Я вся как на иголках, ты должна простить меня… — Она касалась своего лица пуховкой. — Но черт с этим, я собираюсь рассказать тебе кое-что, Марджори, даже если ты никогда больше не будешь со мной разговаривать. Лау не приглашал Ноэля Эрмана на вечер. Это я сделала.

Марджори ответила:

— Откровенно, я так и предполагала. Я бы хотела, чтобы ты не придавала этому большого значения, вот и все.

Маша повернулась к ней с губной помадой в руках.

— Именно так. Не придавай этому значения. Неужели ты не представляешь, как это меня бесит — думать о том, что ты отказала Ноэлю Эрману?! Как ты можешь это сделать? Вот о чем я постоянно себя спрашиваю. Где ты берешь силу воли? Что течет в твоих венах, в конце концов — нашатырный спирт? Что не кровь, это точно. Ты без ума от любви к мужчине. Он любит тебя так, как никогда не любил ни одну девушку и, вероятно, не полюбит. Ты знаешь, что бы я отдала за один час такой любви? С таким мужчиной? Свои глаза.

— Маша, на самом деле все не так…

— Я знаю, знаю, знаю, это действительно совсем не мое дело. Что я беспокоюсь? Я должна сказать это или взорвусь. Я, возможно, никогда не увижу тебя после сегодняшнего вечера. И слишком хорошо знаю все, что ты, должно быть, думаешь о моем замужестве с Лау Михельсоном…

— Мне нравится Лау, Маша, клянусь, ты просто в истерике…

— Мне он тоже нравится. Я выхожу за него замуж потому лишь, что жизнь очень долго длится, а я чертовски устала. Я могла бы целовать ему руки за то, что он хочет вступить во владение мной, и за то, что он добр ко мне, и дает мне отдохнуть, и дает моим старикам, что они хотят. Ноэль Эрман не любит меня. Если бы я могла, я бы следовала за ним, как собака. Я бы поддержала его. Я бы попросила его ходить по мне каждое утро, просто чтобы чувствовать вес его ботинок. О Марджори, ты дура, ты дура! Неужели ты не знаешь, что не умрешь еще долго-долго? Что ты будешь делать старой, высохшей и больной долго-долго? Все сокровища Бога лежат у твоих ног, все, что он кому-нибудь давал в этом бренном мире: молодость и красота и прекрасный любимый, — а ты отбрасываешь это все, как мусор, только потому, что Ноэль не ходит в синагогу каждый день и еще почему-то в этом же роде. Я говорю тебе, ты дура из дур, Марджори! Ты умрешь, проклиная себя. Конечно, если не слишком иссохнешь и поглупеешь к тому времени, чтобы понять, что ты сделала с собой, когда была молода и полна жизни, и красива, и у тебя был шанс…

Марджори, почти бездыханная, проговорила;

— Ты просто сумасшедшая, вот и все. Мне наплевать на Ноэля, и…

— О, заткнись, он сходит по тебе с ума!

— Хорошо, но если это и так, что ты хочешь, чтобы я сделала — спала с ним, как все его проститутки? А потом, чтобы он выставил меня, когда получит все, о чем мечтает?

— Да, черт возьми, да! Если ты не настолько хороша, чтобы удержать его, все, чего ты заслуживаешь, — это чтобы тебя выставили. Кто, ты думаешь, он, одно из твоих тошнотворных маленьких свиданий в храме? Он МУЖЧИНА. Если ты сможешь заставить его жениться на тебе, хорошо. А если не сможешь, то это твое трудное счастье! Выясни, какой он. Пусть он выяснит, какая ты. Живи своей жизни, бедная простофиля. Я открою тебе большую тайну, дорогая Марджори, — ада нет. Ты не сгоришь. С тобой ничего не случится, за исключением того, что ты соберешь в кучу тысячу воспоминаний, которые согревают тебя, когда ты станешь старой клячей. А если тебе удастся получить взамен его самого, ты отхватишь себе в мужья очаровательного принца крови — не только остроумного и красивого, но и богатого и известного, на роль которого чертовски подходит Ноэль Эрман… Господи, Марджи, посмотри на себя! Ты уставилась так, будто у меня отросли рога и хвост. Хорошо, не слушай меня. Делай, черт возьми, как тебе нравится. Что это я беспокоюсь? Ходи на танцы в храме и выходи замуж за Сэмми Лефковиц, сына производителя бюстгальтеров. Это, очевидно, все, чего ты заслуживаешь.

Стук в дверь продолжался несколько секунд, но Марджори, прикованная к кровати, была не в состоянии оторваться. Сейчас стук перешел в молотьбу, и невнятный голос миссис Зеленко позвал:

— Маша, Маша, дорогая, ради Бога, уже больше половины седьмого!

— О Боже!

Маша кинулась к зеркалу.

— Иди туда, сладкая. Не подпускай их, хорошо? Только две минуты, пока я сделаю что-нибудь с этими красными дырками вместо глаз.

— Конечно.

Марджори помолчала и сказала Маше в спину:

— Удачи тебе, Маша. Да благословит тебя Господь.

Маша повернулась, с несчастным видом посмотрела на Мардж, обняла ее и поцеловала.

— О, малышка дорогая! Забудь это, забудь все, что я сказала. До свидания, сладкая. Не могу сказать тебе, почему я всегда любила тебя и почему так волнуюсь за тебя. Мне следовало иметь брата или сестру. А у меня никого нет. С тобой все будет хорошо, не имеет значения, что ты будешь делать. Ты Божья любимица, Марджори Морнингстар. Пусть он всегда будет с тобой.

Марджори выскользнула из двери и сдерживала обеспокоенную мать и кузин, пока Маша не крикнула:

— Ладно, Мардж, пусти разгневанный отряд.

Они пронеслись мимо нее, злобно и озабоченно чирикая.

11. Разбитые стекла

В квартире воцарилась тишина. Когда Марджори направлялась в фойе, каблуки ее постукивали по паркетному полу. Она заворачивала за угол в коридоре и вдруг услышала странный шум из гостиной, начинающийся тихо, а затем жутко разрастающийся, как вопль эпилептика. Звук возвышался и падал, набирал силу и замирал, и через несколько минут Марджори поняла, что слышит какую-то музыку. Шум выливался в свадебную песню «О, пообещай мне», которую играли на каком-то причудливом инструменте, слишком полном для окарины или музыкальной пилы; слишком дрожащем для электрооргана. Он звучал одно мгновение, как виолончель, следующее — как флейта, а следующее — как кошка, умирающая под колесами автомобиля. Марджори вошла на цыпочках в фойе, и длинная рука обвила ее талию — девушка вздрогнула. Ноэль близко притянул ее, шепча:

— Не входи сейчас, подожди, пока она закончит.

— Ради Бога, что это, Ноэль?

— Это терменвокс.

— Что?

— Терменвокс. Тс-с.

Он приложил палец к ее губам и пошел с ней к арочному входу в гостиную. Гости сидели молчаливыми рядами, лицом к окнам. Люба Волоно, высокая и грозная, одна в дальнем конце комнаты, размахивала белыми руками в воздухе над черным предметом, похожим на диатермическую машину. Сейчас он выглядел еще более странным, потому что металлический столб высотой в два фута стоял в углублении на одном конце, а петля из металла выступала в сторону на другом. Артистка извлекала музыку, просто водя руками в пустом воздухе. Каждый раз, когда ее руки приближались к столбу, нота становилась выше; когда она отводила их, нота падала, иногда до басового регистра. Она делала звук громким или тихим, водя рукой вверх или вниз над петлей. Хотя выступление было эффектным, Люба не блистала в этом жонглерстве или машина не была от природы очень музыкальной, так как ее рыдания, писк и стоны были ужасны для восприятия. Ноэль вытащил Марджори из арки и прислонил к стене, все еще держа свою руку вокруг ее талии.

— В мире есть только один человек, который действительно может извлекать из него подобающие звуки, — Клара Рокмор. Я слышал ее на сольном концерте, она творит на нем чудеса. Хотя эта женщина и оделась, как она, но…

— Как же, интересно, он работает?

— Это электронное приспособление. Ты машешь руками в магнитном поле и производишь помехи, которые переводятся в музыку по образцу. Некоторое время было очень много разговоров, что это инструмент будущего и все такое.

Терменвокс скользнул вверх до сверхъестественно высокой ноты и повис там, пульсируя, как будто задыхался: «Вах, вах, вах».

— Я просто не могу это выносить, — сказала Марджори.

Он похлопал ее по плечу.

— В этой штуке чертовски нравственный урок, милая, если ты интересуешься нравственностью сегодня. Теоретически — это совершенный инструмент. Ты можешь извлечь уникальную ноту. Неограниченные эффекты громкости или тишины. Бесконечный диапазон высоты, ты в состоянии подняться выше, чем может слышать ухо человека, и ниже, чем двойной фагот. Никакой пронзительности духовых инструментов, никакой проблемы с дыханием. Только одни достоинства, никаких недостатков. И эта проклятая штука не годится для игры. Подумай над этим, дорогая, когда будешь выбирать мужа.

Она пробормотала:

— Это чудо, что ты не играешь на нем…

Он хихикнул и потянул ее за ухо.

Когда песня кончилась, Ноэль и Марджори проскользнули на сиденья в заднем ряду. Люба Волоно оставалась неподвижной у терменвокса. Среди гостей слышался шелест разговора, а раввин встал, заняв место меж окон, лицом к проходу между рядами. Четверо мужчин в черных ермолках поднялись, поддерживая маленький ярко-красный балдахин на четырех неустойчивых палках. Раввин повернулся к Любе Волоно и кивнул. Она начала размахивать руками, и какая-то индусская версия свадебной музыки Лоэнгрина полилась из терменвокса в странном нежном кружении.

Ведя свадебную процессию, в гостиную вошел шафер, крупный, лысый, с золотой цепью через жилетку, с выпяченной грудью и втянутым тучным животом. Следом вошли девушки Паковичи с маленькими букетиками нарциссов. Они уставились на исполнительницу на терменвоксе, переглядывались друг с другом и покусывали губки, чтобы подавить хихиканье, но это им не удавалось. Затем шли миссис Зеленко и Лау Михельсон. Процессия сгрудилась в начале прохода между рядами, а балдахин на четырех палках раскачивался и трясся. Марджори в этот момент совершенно изменила план своей собственной свадьбы и решила провести широкую и великолепную церемонию, какую могла только придумать, вместо скромнейшего домашнего мероприятия.

Терменвокс начал вопить и стонать «Вот идет невеста». Маша вошла, держа под руку маленького седовласого мистера Зеленко, по лицу которого катились слезы. Она прошла мимо Марджори с мертвенно-спокойным выражением лица и непроницаемым взглядом, подошла сбоку к Лау Михельсону под колыхающимся балдахином и остановилась. По кивку раввина Люба Волоно уронила свои руки посередине мелодии — терменвокс с ворчанием затих. Отец Маши и ее жених, стоявшие по обеим сторонам от нее, были почти одного роста и телосложения. На них были одинаковые черные костюмы, волосы их почти не отличались по цвету. Сзади было трудно определить, кто есть кто.

Это была традиционная церемония, и закончилась она традиционно: Лау Михельсон кружил своим каблуком бокал, завернутый в бумагу. При звуке разбивающегося стекла гости зааплодировали, развеселились и ринулись вперед.

— Счастья! Счастья! Счастья!

Они спешили пожать Лау руку и поцеловать невесту под колыхающимся балдахином. Терменвокс начал кричать, в гротесковом стиле подражая радости.

— Это смущающее разбивание стекла. Оно всегда шокирует меня, — сказал Ноэль. — А тебя разве нет? Оставь евреям разрабатывать для всех случаев символ, от которого мурашки бегают по спине.

Марджори ответила:

— Мой отец когда-то рассказывал мне, будто это напоминание о разрушении храма.

— Это больше, чем напоминание. Это, я не знаю… это, должно быть, нечто, идущее из мглы веков, от «Золотистой ветви». Я видел, как мой дядя делал это, когда мне было четыре с половиной года. Мне потом много лет снились сны об этом. Тогда у меня было чувство, настоящая, вызывающая страх детская фантазия, что он символически раздавливает свою невесту ногой. Черт, как и любой реальный символ, мне кажется, он означает все, что ему припишут. Пойдем в столовую и хватим немного шампанского, прежде чем начнется паника.

Вскоре вокруг стола, уставленного нарезанным мясом, копченой рыбой, жареной дичью, салатами и тортами, началась веселая давка. Маша двигалась сквозь толпу сбоку от Лау, центра маленького блуждающего водоворота веселья. Она смеялась, обнималась и целовалась с людьми; она бойко отвечала на шутки, вызывая рев и хихиканье. В одной руке Маша держала бокал шампанского, а в другой — горящую сигарету. Марджори стояла рядом с Ноэлем в углу и наблюдала за ней с изумлением. Маша пронеслась мимо них.

— Благословляю вас, дети мои! Хватай раввина, пока он не ушел, почему бы и нет? Давайте организуем двойную свадьбу. — Взмахнув своим бокалом и весело смеясь, она ушла.

— Она выглядит по-настоящему счастливой, — сказала Марджори.

— Я уверен, что она счастлива, — кивнул Ноэль. — Этот парень — большое достижение по сравнению с Карлосом Рингелем, а одно время она с радостью ухватилась за Карлоса.

— Карлос Рингель был старым ужасом.

Ноэль покрутил шампанское в своем бокале.

— Уверен, но у Маши никогда не было слишком много предложений, не так ли? С Карлосом она обменивала секс на знак внимания. А сейчас молодость — на безопасность. Когда нет очарования или красоты, возможность торговаться ограничена.

— Я считаю, что Маша очаровательна. Весьма очаровательна.

— Ну, она — это то, что можно назвать деформированным сортом. Ты же знаешь, раздавшаяся фигура, выпуклые глаза, разбухшие аппетиты, сильное рвение ублажать, преувеличенное желание занять места. Такие люди — это определенный тип, как альбиносы. Ты вращаешься среди них постоянно. Они привлекают тебя некоторое время своей энергией и хвастовством, но через некоторое время понимаешь, что в действительности они скучные люди.

— Я ненавижу, когда так говорят о людях. Это неблаговидно и фальшиво.

— Ну, тогда не знаю, — сказал Ноэль. — Техасцы сейчас определенно техасцы, не правда ли? Хороший спорт — это хороший спорт. И боюсь, что хвастуны есть хвастуны.

— А к какому типу принадлежу я, интересно? — Марджори чувствовала головокружение, и язык у нее развязался после того, как она выпила пару бокалов шампанского один за другим. — О, прости меня, я забыла. Я воровка с Вест-Энд-авеню. Обычная воровка с Вест-Энд-авеню.

— Пожалуйста, не цитируй меня неправильно. Это как раз то, чем ты, по моим словам, не являешься.

— Да, ты некоторое время заблуждался, считая меня не такой. Но теперь ты выяснил и думаешь иначе, не правда ли, Ноэль?

Она взглянула прямо ему в лицо. Толпа подтолкнула их ближе друг к другу. Он посмотрел на нее довольно сурово, сжав опущенные вниз губы. Это был взгляд, который она хорошо знала; Маша была права, этот мужчина все еще любит ее. По ее телу разливалось тепло и волнение.

Он сказал:

— Ты воровка, достаточно верно, но тогда все — ангелы, более или менее. А дело ангела — это быть праведней, чем ты.

— Все же перефразируешь.

— Не опекай меня, ты, преследующая меня маленькая ведьма, а то я ударю тебя бутылкой шампанского.

Они принесли тарелки с едой к софе у окна в опустевшей гостиной, где негр, гремя, складывал золоченые стулья. Некоторое время они ели молча. Черный дождь хлестал по оконному стеклу, а ветер вздыхал и свистел сквозь рамы.

— Прекрасный вечер для прогулки в парке, — сказал Ноэль. — Даже извращенцы и грабители не выйдут сейчас на улицу.

Марджори прислонилась горячей щекой к окну.

— Я люблю смотреть на это. Мне всегда это нравилось. Дорожка в парке и огни Бродвея, большие отели, они ставят такое прекрасное шоу в дождливый вечер. Я раньше жила в Эльдорадо, ты же знаешь.

— Я знаю. — Он слегка поцеловал ее в висок.

Она, удивленная, взглянула на него.

— Для чего это было?

— Самая печальная ремарка, которую я когда-либо слышал. «Я раньше жила в Эльдорадо…» Так и мы все, дорогая. Золотое место сдается в аренду на короткий срок.

Она пожала плечами.

— Тебе не нужно так горестно произносить. Мне кажется, что ты как раз собираешься снова въехать. Как дела с «Принцессой Джонс»?

— По-моему, очень хорошо.

Он отставил свою тарелку и прикурил сигарету от новой серебряной зажигалки иностранного производства.

— Я ужасно обрадовалась за тебя, когда прочитала об этом.

— Действительно? Ты могла бы пройтись мимо театра или по крайней мере подкинуть мне записку, чтобы пожелать удачи.

Марджори увидела, что Милтон Шварц с бокалом в руке подошел к двери гостиной и заглянул в нее. В тот момент, когда их взгляды встретились, он повернулся и поспешил прочь.

Она сказала:

— О да, почему бы мне не сделать теперь красивый жест! Преследовать тебя теперь, когда ты в центре внимания.

— Я подумал, что мы расстались друзьями в прошлый раз.

— Мы расстались друзьями. Я молюсь за твой успех, Ноэль. Я, вероятно, поздно засижусь в вечер премьеры, чтобы прочитать все объявления.

— Ты можешь прийти на премьеру, если захочешь. Со мной.

— Это очень мило с твоей стороны, но нет, спасибо.

— Почему нет?

— Ну, я просто не считаю, что это самая лучшая идея, которую я слышала.

Она упорно старалась быть безразличной, хотя в горле у нее вдруг пересохло.

— Мне кажется, это чертовски прекрасная идея.

— Ты доволен постановкой?

— Удивительно. Феррис совсем не такой, как Макс Гордон. Но к нему инвесторы все в очередь выстроились, и я подумал: ну что ж, неизвестный продюсер со своим энтузиазмом лучше, чем ветеран, который почти не заинтересован. Он поставил шоу блестяще. Мне кажется, у нас прекрасный шанс.

— Будет огромный успех, Ноэль.

Он положил ей руку на плечо.

— Ты знаешь, странно. Музыка действительно пропитана тобой. Я сидел в темном театре во время репетиций, думая о тебе и тех длинных вечерах в моей крысиной норе на Банк-стрит…

— Это была не крысиная нора, Ноэль. Там был прекрасный камин.

— Так, если будет хит, полагаю, я должен послать тебе норковую шубу или еще что-нибудь. Ты давала мне силы продолжать работать над этим шоу. Фактически ты всегда имела на меня ободряющее влияние. Это кажется нечестным, не правда ли? Единственная девушка, для которой я всегда был не такой…

— Ноэль!

Дама, позвавшая его, была маленькой, седоволосой и пышной. Марджори заметила раньше ее массивное бриллиантовое колье и бриллиантовые браслеты. Она махала из арки, и бриллианты сверкали.

— Поспеши. Некоторые люди хотят познакомиться с известным автором.

— Хорошо, Молли…

Он обратился к Марджори, подпрыгнув:

— Через минуту вернусь.

— Кто эта Молли?

— Молли Лемберг. Она очень хороший человек. Она субсидирует шоу, так…

Он подмигнул и пошел прочь.

Марджори вертела лбом из стороны в сторону по холодному затуманенному оконному стеклу. Еда нисколько не успокоила ее головокружение. Марджори едва ли еще могла есть. Она снова взяла свою тарелку и вонзила вилку в кусок языка, потом отставила тарелку с вилкой. Ей делалось нехорошо при мысли о еде. Она была очень встревожена, почти в панике оттого, как складывались дела между ней и Ноэлем. Но это была прелестная паника. Как будто она сделала ошибку, приближаясь к вершине длинного горного подъема, и долго падала и скатывалась к подножию, а там, удивившись, села, немного ушибленная, взъерошенная и смеющаяся. Она почувствовала, будто смеется вслух.

Марджори знала, что единственным разумным решением сейчас было уйти с вечера. В течение нескольких минут без убеждения, без драмы, без спора, без каких-либо заметных этапов почти годовая отчужденность исчезла. Мардж снова была открыта Ноэлю и была немного пьяна. Она вышла из гостиной, стараясь не качаться.

Милтон Шварц стоял в фойе.

— Привет, вы еще помните меня?

— Конечно. Король гандбола, любитель Ибсена, юрист до мозга костей.

— Правильно. Вы пили шампанское, да? Позвольте я налью вам еще бокал.

— Единственное, чего мне больше не нужно в данный момент, — это шампанского, благодарю вас.

— Тогда пойдемте со мной, я возьму еще виски. Я хочу поговорить с вами, действительно. Умираю от этого желания.

— Ну, конечно же, но это едва ли стоит того, чтобы умирать. Во всяком случае, я ухожу через минуту.

Они прошли мимо Ноэля, которого окружали гости, разговаривавшие с ним. Женщины жадно вглядывались в него и улыбались. Миссис Лемберг держала его под руку.

Милтон Шварц сказал бармену:

— Одно виски с содовой и одно шампанское.

— Я сказала «нет».

— Ну, тогда просто держите его в руках. Марджори, я… Послушайте, может быть, это звучит безумно, но… ну, лучше будет сказать — у меня такое чувство, что я уже давно знаю вас и собираюсь еще долго вас знать. Я хочу спросить вас: было ли у вас подобное чувство, или же я витаю в облаках? Это очень безумный глупый вопрос, уверяю вас.

Марджори гадала, неужели она находилась в каком-то гипервлюбчивом настроении под воздействием вина и свадьбы. Шварц казался ей привлекательным тоже. Вряд ли двое мужчин могли быть более непохожими, чем Милтон Шварц и Ноэль Эрман. Шварц был среднего роста, темный, почти луноликий, широкоплечий. Марджори давно решила, что если она снова влюбится в кого-нибудь, то это будет высокий худой блондин; Ноэль олицетворял для нее мужественность.

— Хорошо. Это главный вопрос, и нахальный, и нечестный, и все такое. Но я отвечу на него. Я действительно не помню, что танцевала с вами. Но я думаю, что вспомню вас после этого вечера…

— Насколько хорошо вы знаете этого писателя?

Шварц слегка наклонил голову по направлению гостиной.

— Очень хорошо, если это хоть чуть-чуть вам интересно.

— Я ревную, — ответил Шварц. — Не потому, что он пугает меня; но я предполагаю, у него был главный старт.

— Вы много выпили? Кажется, что так.

— Весьма много. Обычно я много не пью. Но я не думаю, что это заметно. Фактически я слушаю, как я сейчас разговариваю с вами, и удивляюсь. И очень доволен. Надеюсь, что и вы.

— Ну, я немного поражена.

— Послушайте, Марджори, почему бы нам не уйти отсюда? Приятная сердечная беседа между главными героями — это обычно разумная идея. Я расскажу вам все о себе. Мне вдруг показалась интересной история моей жизни. Может быть, мы можем…

СКРИИИИИИИИИИ! Страшный звук протрубил по квартире. Марджори задрожала с головы до ног и крикнула Шварцу сквозь шум:

— Боже мой! Что это?

Почти сразу крик сменился ужасным грохотом, как будто зоопарк горел огнем — рычания, визги, пронзительные крики, лай, стоны, вой. Гости в столовой с широко открытыми от изумления глазами кинулись в фойе, унося с собой Марджори и Шварца. Он схватил ее за руку и проворно тянул сквозь толпу, используя свои плечи, как футболист.

— Давай, черт возьми, посмотрим, что это! — вопил он; Марджори едва расслышала его сквозь потоки ужасного шума.

Шварц прорвался к гостиной, таща за собой Марджори; и они сразу же увидели, что происходит. Маниакальные взрывы шума исходили из терменвокса. Вокруг черного столба три девушки Паковичи прыгали и танцевали, как цирковые слоны, ревя от смеха, совали руки на столб и петлю; и с каждым движением их рук шум терменвокса изменялся. Инструмент кричал, хрюкал, визжал, рычал, изрыгал вопли. Лау Михельсон сердито суетился у панели управления машины, напрасно крича истеричным толстым девицам, чтобы они остановились. В середине комнаты Маша лежала на животе на полу со шляпой, сбившейся на ухо, колотя по ковру кулаками, стуча каблуками и смеясь. Мистер Зеленко стоял рядом с ней, согнувшись от смеха и слабо пытаясь поднять ее с пола; ее мать стояла с другой стороны и, ничему не удивляясь, дергала Машу за локоть.

— Маша, ради Бога, прекрати делать из себя посмешище, поднимайся…

Марджори крикнула миссис Зеленко:

— Где Люба Волоно? Почему она его не выключила?

— Люба ушла. Эта идиотка Патрисия как-то включила эту проклятую штуку, и теперь… Маша, встанешь ты с пола или нет, ты позоришь всю семью!

— Забавнейшая, самая смешная штука, какую я когда-либо видела или слышала. О Господи, пусть я погибну! — задыхалась Маша.

— ХИИИИИИИИИИ, — продолжал терменвокс этот невыносимый крик, точно такой же, как свист океанского лайнера, менее чем в двух футах от Марджори. Она закрыла руками уши и выбежала из комнаты, пробивая себе путь в толпе гостей, бегущих из фойе, и остановилась у стены возле двери, тяжело дыша. Ноэль на мгновение вынырнул из водоворота гостей и засмеялся, заглядывая в гостиную.

— Проклятые идиотки!

Он исчез в направлении спальни.

Шум прекратился сразу. По сравнению с ним взволнованная, веселая болтовня гостей была похожа на блаженную тишину. Марджори услышала, как Лау Михельсон распевает:

— Что случилось? Кто это сделал? Что заглушило его?

Марджори заглянула в гостиную и увидела, что Милтон Шварц выползает на четвереньках из-за софы. Шварц крикнул:

— Лау, проклятая штуковина просто вставляется в розетку, как пылесос! Я вытащил штепсель, вот и все.

Гости разразились хриплыми приветствиями; они толпились вокруг Шварца, пожимали ему руки и похлопывали по спине, когда он встал на ноги и отряхнул коленки.

Ноэль появился сбоку от Марджори, держа ее и свое пальто перекинутыми через руку и протягивая ей пачку сигарет.

— Вот. Без сомнения, ты можешь взять одну из этих.

— Что?..

— Возьми. И давай уйдем из этого сумасшедшего дома, прежде чем стены обвалятся или полы начнут раскачиваться. Я испытываю ужас.

Марджори обнаружила, что вышла в коридор, прикурила сигарету.

Он вызвал лифт. Она была очень рада, что наконец-то ушла из квартиры Михельсона; потом вспомнила о Милтоне Шварце.

— Сейчас, только секунду, Ноэль. Куда ты думаешь позвать меня? Я не говорила, что уйду с тобой…

— Я не предлагал увести тебя. Я не могу. Я занят. Однако, полагаю, ты хочешь поехать домой. И не одна, в такой ливень.

Дверь лифта распахнулась. Марджори попятилась назад, а Ноэль взглянул на нее, вскинув брови.

Но она слишком устала, была слишком потрясена, у нее слишком кружилась голова, чтобы спорить с ним и возвратиться в квартиру Михельсона. Милтон Шварц ничего не значил для Марджори. Он, вероятно, будет звонить через день-два; да и какая ей разница, в конце концов? Она не обещала разрешить ему проводить себя. Ей очень надоели проблемы, связанные с тем, что она — девушка. Она вошла в лифт.

Пройдя несколько шагов от дверей Эльдорадо до такси, они промокли; ветер задувал струи дождя под навес. Было очень уютно усесться на заднем сиденье нагретого такси рядом с Ноэлем; уютно и знакомо. Такси пахло дождем, и их одежда тоже пахла сыростью. Водитель спросил:

— Куда, макинтош?

Ноэль посмотрел на Мардж, потом на свои часы.

— Ты очень стремишься домой?

— Чрезвычайно. Я никогда не испытывала ничего более утомительного. Домой, пожалуйста!

— Если тебя интересует, генеральная репетиция «Принцессы Джонс» начинается через полчаса. Почему бы тебе не поехать и не посмотреть немного?

12. Еще одно стекло разбивается

Такси повернуло за угол, выехало из черного парка и направилось по Седьмой авеню к туманному морю света на Таймс-сквер.

Марджори чувствовала себя так, словно она была верхом на лошади, которая понесла ее в Центральном парке, когда ей было семнадцать. Она снова была с Ноэлем Эрманом, вопреки всему, опять с ним и неслась по течению событий, совсем как прежде, бесконтрольно. И как она могла отказаться посмотреть генеральную репетицию «Принцессы Джонс»? Ее немного утешало то, что, хотя это и была его победа, он сам, казалось, не знал об этом. Он впал в рассеянное молчание. Она сказала:

— Мне кажется, ты никогда не перестанешь изумлять меня.

— Что на этот раз? — спросил он довольно устало.

— Как ты можешь быть таким безучастным перед твоим первым шоу на Бродвее? Сейчас все время идут генеральные репетиции, а я не догадываюсь об этом. Никто не смог бы подумать. Ты просто кружился на вечере, ел, пил — беззаботный, как птичка. О тебе действительно надо писать книгу, Ноэль Эрман.

Он пожал плечами.

— Я ничуть не беспечен. Я, возможно, запою, как струна, если ты дотронешься до меня. Но какая от этого польза? У нас была разборка до четырех часов. Убили попусту три часа, а я знал, что ты будешь на свадьбе, и таким образом…

Он снова погрузился в молчание, куря. Дождь заливал закрытые окна такси, разливаясь и струясь, почти как из опрокинутого ведра воды.

Через минуту она сказала:

— Я действительно ужасно устала. Но это такое искушение, перед которым я не могу устоять. Я бы хотела посмотреть первый акт, во всяком случае, посмотреть, как ты его изменил.

— Оставайся, сколько захочешь, — сказал Ноэль. — Мы все прогоним. Если это тебе не наскучит, я надеюсь, ты досмотришь все. Я бы очень хотел узнать, что ты об этом думаешь.

— Мое мнение ничего не стоит.

— Напротив. Ты представляешь из себя аудиторию Нью-Йорка в миниатюре. И ты, вероятно, как никто другой знакома со всеми различными версиями, которые я сделал. Твои замечания будут очень ценными, как я представляю себе.

Когда такси остановилось у служебного входа в театр, он повернулся к ней со слегка печальной улыбкой.

— Ну, вот мы и начинаем, дорогая. Во всяком случае, я гарантирую, что здесь нет терменвокса.

Она нервно засмеялась и побежала с ним сквозь дождь.

Красивые девушки в красных костюмах с оборками, с разукрашенными, как у кукол, лицами бегали вверх-вниз по железной лестнице. Ноэль повел ее к гримерным и представил звездам, которые суетились со своим гримом перед зеркалами, освещенными по бокам лампами. Они все называли Ноэля по фамилии, болтали с ним, как с равным, смеялись его шуткам и прелестно отнеслись к Марджори. Исполнительница главной роли, самая известная актриса в составе труппы, была особенно любезна с ней.

У нее была суровая, деловая манера общения, но, несмотря на толстый слой грима, девушка была удивительно красива, с глазами невероятно большими и синими, обведенными черной краской. Марджори была в восторге. Взволнованная болтовня, напряженность в воздухе, аромат духов за кулисами, слишком накрашенные лица, детсадовские цвета костюмов давали ей ощущение прогулки по сказочной, волшебной стране.

Сам театр был темным и холодным, ряды пустых кресел выглядели очень уныло. Несколько человек сидели в зале, кутаясь в пальто. Музыканты в свитерах или пальто (большинству не мешало бы побриться) настраивали свои инструменты в оркестровой яме. Ноэль посадил Марджори на место в середине пятого ряда и ушел поговорить с продюсером в первом ряду. Марджори сидела, теребя в руках носовой платочек, и сравнивала этот редкий момент с множеством других, когда она сидела в этом же театре, в толпе зрителей, глядя на тот же самый пыльный серый занавес, украшенный рыцарями и дамами в стиле рококо, перед началом спектакля. Она видела, как другие курили сигареты, и закурила сама. Курение в запретной зоне театрального оркестра усилило головокружительное чувство привилегированности. Миссис Лемберг в широкой норковой шубе прошла между рядами и подошла к продюсеру.

Вдруг поднялся занавес и открыл оригинальную милую декорацию европейской деревенской площади, покрытой снегом и украшенной к Рождеству. Рабочие сцены в грязных комбинезонах толкали неустойчивую разукрашенную елку на место, хрипло крича друг на друга. Несколько минут Ноэль, продюсер, хореограф и художник-оформитель по очереди делали замечания насчет расположения дерева. Решение было достигнуто, дерево установили в нужном месте, и занавес опустился.

— Нравится декорация? — спросил Ноэль, вернувшись к Марджори.

— Да, в высшей степени. Я никогда ничего не изображала так тщательно.

— Феррис привез нового парня из Голливуда делать декорации и костюмы. Они превосходны, как мне кажется.

Музыканты заиграли увертюру; занавес снова поднялся; сейчас декорация была закрыта великолепным покрывалом, пурпурным, красным и золотым, расписанным в манере кубизма. Марджори невольно дотронулась до руки Ноэля; она никогда в жизни не была так возбуждена.

— Удачи тебе, — прошептала она.

Три часа пронеслись, как несколько минут.

«Принцесса Джонс» с первого момента до последнего казалась ей грандиозной захватывающей фантазией; водопадом красок, великолепия, смеха и очарования. Все в ней было волшебно: изящные декорации, красивые костюмы, кружащиеся толпы танцоров, трогательная музыка, веселые, беспечные комедийные сцены. Она знала этот сюжет, конечно же, и все шутки и песни. Шоу не было сильно изменено после той последней версии, которую Ноэль ей показывал. Но возбуждала возможность видеть дитя, рожденное умом Ноэля, во плоти, живым: искрящимся, раскрашенным, с танцами и песнями, — живое чудо, шоу на Бродвее. Первая генеральная репетиция, по словам Ноэля, выглядела очень беспорядочной, но, казалось, трудности были улажены; шоу раскрутилось, как будто на премьере.

Когда в финале занавес опустился, умерив яркий вихрь красок и звуков (вальс всей труппы в большом бальном зале дворца, сюжет уже весь распутан, и все возлюбленные разделились по парам, немного насмешливый, но веселый конец сатирической сказки), когда оркестр закончил мощное крещендо, Марджори не смогла сдержаться. Она схватила Ноэля за руку и сильно ее пожала. Он обернулся к ней, его глаза сверкали в свете огней рампы. Но прежде, чем она смогла что-то сказать в первое мгновение тишины после финального аккорда оркестра, продюсер выкрикнул сварливым голосом:

— Ноэль, ты сделал что-нибудь с новым дуэтом?

Ноэль оставил ее, кивнув в знак признательности и улыбнувшись на ее робкие аплодисменты в перчатках.

Он вернулся через несколько минут.

— Мы все едем в мой отель для разговора. Поедем с нами?

— О нет, спасибо. Это потрясающее шоу, Ноэль, это будет ужасный хит. Спасибо, что позволил мне посмотреть. Я поеду домой…

— Неужели ты так устала? Питер попросил меня привести тебя с собой.

— Ну, если… кто едет?

— Ну, Питер, конечно, и хореограф, и сценарист, и дирижер — нас будет около полдюжины. Мы посылаем в китайский ресторан за едой и кофе для этого ночного сборища. Будет весело. Нам надо многое обсудить. Ты можешь уйти, когда захочешь, я посажу тебя в такси…

— Я помешаю.

— Ерунда. Питер хочет услышать твои отзывы. Поедем, нас ждет на улице лимузин.

— А миссис Лемберг едет?

— Конечно.

— Ну, тогда, во всяком случае, я не буду единственной женщиной. Конечно, я бы хотела.

С пятью мужчинами и миссис Лемберг, втиснувшись в лимузин, Марджори не чувствовала опасности в поездке к Ноэлю. Продюсер Питер Феррис был поразительно красивым мужчиной и оказался моложе, чем Ноэль. Своими привлекательными и вкрадчивыми манерами он напоминал Марджори ее друзей-актеров; но в отличие от них он, казалось, обладал проницательным умом и большим запасом энергии.

Миссис Лемберг открыто любила его до безумия. Он подверг Марджори перекрестному допросу насчет шоу в оживленной манере, с хорошим юмором, и ее ответы удовлетворили его.

— Эта девушка не только очаровательна и красива, она знает театр, — сказал он Ноэлю. — Тебе бы лучше жениться на ней.

— Именно это она и говорит.

Марджори вспыхнула до ушей, все засмеялись, а Ноэль обнял ее. Обсуждение шоу продолжалось, и Марджори была удивлена искушенностью миссис Лемберг. Она была похожа на одну из подруг ее матери из религиозной сестринской общины в своей большой норковой шубе, и голос ее звучал, как у них, но она была умна и проницательна.

Марджори сделала высоко оцененный вклад в обсуждение шоу. Понадобилась новая комическая песенка перед концом второго акта. Мужчины старались придумать тему песенки, они расположились по всей комнате — на тахте, на стульях, на полу, без пиджаков, некоторые даже ботинки сняли. Тем временем миссис Лемберг безмятежно раскладывала пасьянс на кофейном столике, ее бриллианты мерцали при свете лампы. Молчание длилось долго. Марджори набралась храбрости и робко заметила Ноэлю, что он мог бы использовать один дуэт из старого ревю в «Южном ветре». Ноэль нахмурился, потом вскочил и подошел к фортепиано.

— Ради Бога, я совершенно забыл вот этот. Послушай Питер. Это могло бы пригодиться. Ты помнишь слова, Мардж?

Марджори помнила каждое слово в каждой песне Ноэля. Она подошла к фортепиано и запела, обыгрывая обе части жестами и танцевальными па из оригинальной постановки Ноэля.

Ее наградили аплодисментами.

— Вот здорово! Давай займем ее в шоу, она лучше, чем та исполнительница главной роли, которая у нас есть, — сказал Феррис. — Ноэль, мне кажется, это хорошо. Слова нужно немного подработать, но давай попробуем. Марджори, я нанимаю вас постоянным консультантом персонала на содержании Ноэля. Давайте за это выпьем.

Ноэль только что закончил разливать очень темное виски с содовой, когда принесли китайские блюда. Все быстро выпили, пока китайский посыльный раскладывал еду. Тарелка нарезанной розовой свинины была частью буфета вместе с яичными булочками, основным блюдом чау, жареными омарами и рисом. Марджори стала совсем неразборчивой в еде, но она еще никогда намеренно не позволяла себе свинину, хотя не раз подозревала, что ела ее и все же продолжала есть. До нее дошло сейчас, когда она увидела, как маленькая миссис Лемберг складывает свинину на тарелке, что уже давно пора побороть эти свои маленькие лицемерные ограничения. Марджори взяла пару ломтиков свинины и, обмакнув их полностью в горчичный соус, проглотила совершенно спокойно. Поедание свинины дало ей удивительное чувство свободы и в то же самое время, хотя она и подавляла его, приступ отвращения. Она попросила Ноэля налить ей еще виски.

После китайской пищи обсуждение продолжалось довольно туманно. Марджори бродила по номеру, помыла лицо холодной водой в ванной и просмотрела рукопись «Принцессы Джонс», исписанную синим карандашом, разбросанную на двуспальной кровати в спальне. Там был также потрепанный том либретто Гилберта У.С. Она взяла книгу в гостиную и изучала страницы «Микадо», пока продолжался разговор, вспоминая свой сценический дебют в Хантере и начинающуюся дружбу с Машей Зеленко. Через некоторое время она отложила книгу и подошла к окну. Номер Ноэля был на двадцать шестом этаже. Далеко за парком она могла видеть сдвоенные башни Эльдорадо. Дождь кончился, и низкие облака постепенно расходились. Бело-голубая полная луна, почти над головой, то и дело пряталась в облаках.

Марджори казалось, что свадьба Маши в Эльдорадо происходила не несколько часов назад, а на прошлой неделе или в прошлом месяце. Все это событие уже поблекло: седовласый маленький муж, терменвокс, девушки Паковичи, Милтон Шварц и безумная тирада Маши перед церемонией. Настоящий момент, здесь, в гостиничном номере Ноэля, плавно смешался с прежними днями — до разрыва из-за Имоджин, до короткой эры Морриса Шапиро. Было так естественно и хорошо — снова оказаться вместе с Ноэлем. Период разрыва виделся ей страшным отрывком ее жизни. Она совсем не чувствовала себя опьяневшей, только немного уставшей и слишком веселой и напряженной.

Собрание разошлось без девяти два. Феррис предложил отвезти Марджори домой. Ноэль, без пиджака, без ботинок и с расстегнутым воротничком, сказал:

— Спасибо, Питер, я повяжу галстук и сам отвезу леди до двери ее дома.

— Тебе не надо беспокоиться. Я поеду домой с ними, — возразила Марджори, поднимаясь из низкого кресла.

— Ерунда, оставайся, где ты есть. Я приобрету репутацию невоспитанного хама, — сказал Ноэль.

Остальные распрощались. Миссис Лемберг ушла последней. Она задержалась на минуту в прихожей, перевела взгляд с Ноэля на Марджори, потом засмеялась и сказала каким-то металлическим голосом:

— Не утруждайся слишком, Ноэль. До свидания, дорогая Марджори.

Цинизм в ее голосе, очень похожем на голос матери, уязвил Марджори. Она резко поднялась из кресла, но миссис Лемберг уже закрыла дверь.

Ноэль вошел в спальню и вышел через несколько минут, просовывая темно-бордовый галстук под свой воротник. Он ничего не сказал. Он казался смущенным. Завязал галстук перед зеркалом в прихожей. Марджори ходила туда-сюда по гостиной, не совсем понимая то, что делает. Стены были обклеены обоями с желтыми и зелеными цветочками на сером фоне. Отражение Марджори двигалось взад-вперед в большом продолговатом зеркале между окон.

Ноэль спросил из прихожей:

— Ну, было забавно?

— Мне понравилось. Спасибо, что пригласил меня.

— Ты оказалась очень полезной.

— Этот старый дуэт просто пришел мне на память. Удачно.

— Устала?

— Странно, но ничуть. Я полагаю, что свалюсь, как только сниму одежду.

— Не хочешь еще выпить перед тем, как поедем?

Он надевал свой твидовый пиджак.

— Я — нет, спасибо, лучше не надо. Клянусь, я становлюсь пьяницей.

— Уверена? Там много соды и льда.

— Нет, спасибо. Я лучше поеду домой.

Она взглянула на свои часы.

— О Боже! Как это получилось, что уже столько времени?

Он сказал:

— Я, возможно, поработаю над этим номером, когда вернусь. Я никогда еще не чувствовал себя таким бодрым. Как насчет того, чтобы записать мне слова, прежде чем уйдешь?

— Я бы с удовольствием, но послушай, Ноэль, я могу поехать домой сама после этого. Тебе надо слишком много сделать…

— Забудь об этом. Мне нравится твоя компания, дурочка, неужели ты не знаешь об этом?

Он взял карандаш и желтый блокнот с пианино.

— Ты продиктуешь слова? Удивительно, как ты запомнила это старье? Я написал их огромное количество, но слова никогда мне не запоминались, только мелодии.

Марджори села рядом с ним на софу. Он держал карандаш над блокнотом. Она пристально посмотрела на него и через секунду спросила:

— Что же со мной происходит? Они просто начисто вылетели у меня из головы.

— Что?!

— Все слова. Начисто вылетели.

— Мардж, ты пела ее от начала до конца час назад?!

— Я не знаю, что случилось. Полагаю, амнезия.

Она неистово замотала головой.

— Ничего подобного со мной раньше не случалось. Это нервы? Или что? Я не могу даже вспомнить первые строчки, Ноэль.

— Ну, я их помню:

«Она была шикарна

Ее улыбка побеждала,

Это было самое веселое начало».

Марджори запиналась и подыскивала слова.

— Может быть, если ты снова проиграешь музыку…

Ноэль подошел к пианино, отдав ей карандаш и блокнот. Как только он сыграл несколько тактов, стихи сразу же пришли ей на память. Она с облегчением громко выкрикивала их и записывала, смеясь.

— Вот так так! Я уже начала думать, что потеряла память.

— В конце концов, тебе бы следовало выпить.

— Хорошо, я выпью.

Она оперлась о пианино, подбирая по слуху мелодию одним пальцем. Он принес выпивку и сел рядом с ней на скамейку.

— Неплохое маленькое пианино, правда? Взял в аренду.

— Оно напоминает мне пианино в офисе Сэма Ротмора.

— Дорогой старик Сэм. Давай выпьем за Сэма.

Он поднял бокал.

— Жаль, что в его честь мы не пьем бренди выдержки в двадцать один год, но в любом случае — это за прекрасного старого мерзавца.

— Ты видел его? — спросила она.

— Сэм здорово болен, Мардж. Он живет во Флориде вот уже целый год. Его перевели на подножный корм.

— Один из твоих немногих настоящих друзей, из всех, какие у тебя были.

— Я знаю. Ему не повезло.

Ноэль поставил свою выпивку на пианино и лениво заиграл песню любви из шоу.

— Тебе действительно нравится «Принцесса Джонс», Мардж?

— Ты знаешь, да. Мне она всегда нравилась. Не могу ничего с этим поделать. Она превосходна, Ноэль, действительно.

— Может быть, я слишком близок к ней. Сегодня вечером (и это случилось пару раз раньше, во время репетиций) это все показалось немного слабо и банально. Красивая постановка, но совсем не шоу. Я сказал это Питеру. Он говорит, что, если бы у меня не было таких депрессий, я не был бы большим автором.

Марджори засмеялась.

Ноэль сказал:

— Так, у нас будет несколько недель и помещение за городом для шлифовки и сокращения. Хвалебная статья в «Варьете» тоже принесет пользу.

Его пальцы перешли на мелодию, которую предложила Марджори.

— Эта мелодия действительно неплохая, ты знаешь? — сказал он. — Вероятно, многое из репертуара «Южного ветра» получит признание когда-нибудь.

— Я же говорю тебе, Ноэль, это сокровищница.

Он начал играть старые песни; она облокотилась о пианино, напевая, потягивая свою выпивку. Она закрыла глаза. Сцены их летних дней, проведенных вдвоем, резко и отчетливо проносились в памяти: танцы в полутемном общем зале после вечерней прогулки на каноэ при луне; обед в жаркий полдень в столовой, полной шумных гостей, с потеющим оркестром, который играет песни за кухней; прогулка с Ноэлем по благоухающему лесу ночью; гримирование для шоу в субботу вечером в гримерной с покрашенными в голубую полоску окнами, перед зеркалом, треснувшим, как картина… Она открыла глаза и засмеялась.

— Это что за песня? «Безумные луны», да?

— Правильно.

— Первая твоя песня, которую я услышала. Ты репетировал ее в тот вечер, когда Маша и я убежали из девичьего лагеря. Помнишь?

Он взглянул на нее, играя и усмехаясь.

— Я подумала, что ты Аполлон. У тебя еще сохранился тот черный свитер? Я ненавидела блондинку, которая пела этот номер, потому что Маша сказала, будто она твоя новая девушка. Сейчас я не могу вспомнить ее имя.

— Я тоже.

Она сбила его руки с клавиатуры, когда он переходил к другой мелодии.

— Не играй этого.

Он несказанно удивился.

— Действительно? После всех этих месяцев?

— О, ладно. Ты прав. Я не могу вечно бояться песни. Играй эту проклятую вещь.

Она отвернулась, сложив руки на груди, и пошла к окну. Облака исчезли. Была сияющая звездная лунная ночь. Все здания были темными, только несколько светящихся желтых окон виднелось тут и там. Луна на Гудзоне очень напоминала луну на озере «Южного ветра». Ноэль играл вальс. Ужасная ночь вернулась к ней необыкновенно явственно: запах влажных деревьев, всплеск фонтана и Самсон-Аарон на траве с открытым ртом, вода, стекающая с его костюма. Она заскрежетала зубами, повернулась к Ноэлю и засмеялась.

— Удивительно, но меня это не волнует после всего. Ничего похожего на прежние переживания. Я думаю, мне пора домой.

Ноэль скользнул пальцами по клавиатуре, подошел к Марджори и обнял ее за плечи. Они вместе смотрели на лунный свет. Он смотрел на небо, вытягивал шею, а потом показал на луну.

— Да, конечно, я начисто забыл. Мне кажется, начинается. В газете было написано, что сегодня ночью затмение луны. Посмотри на левую сторону луны. Не становится ли она темной и странной?

— Я думала, что луна затемняется при затмении, — сказала Марджори, в ужасе вглядываясь в обесцвеченную луну. — Я никогда не видела затмения.

Ноэль улыбнулся.

— Она не может затмиться. Атмосфера Земли рассеивает солнечный свет. Ты просто видишь тусклый красный цвет.

— Ходячая энциклопедия, — пошутила Марджори. — Да, это счастливая возможность всей жизни, правда? Совершенный вид, совершенная ночь. Давай понаблюдаем затмение во что бы то ни стало.

— Это займет пару часов, дорогая.

Марджори засмеялась.

— Сколько до того времени, пока оно станет полным, ты полагаешь?

— Я не знаю. Четверть часа, половина, может быть.

— Так почему бы тебе сразу не пойти и не переписать свой дуэт? Может быть, я дождусь, пока затмение станет полным. Если мне наскучит, я поеду домой.

Ноэль вернулся к пианино. Около десяти минут он играл отрывки и царапал по блокноту. Марджори сидела на ручке кресла, глядя на затмение. Медный цвет очень медленно крался через диск луны. То и дело она оглядывалась на Ноэля. Иногда она ловила его взгляд на своем лице. Она допила спиртное и поставила бокал. Ноэль встал.

— Я налью тебе еще.

— Определенно нет. Затмение приближается, правильно. Я выкурю сигарету, а потом поеду домой. И ты не поедешь провожать меня. Я оставляю тебя воевать с музой.

Он принес ей сигарету и обнял Марджори за талию одной рукой. Она прислонилась к нему. Они смотрели на тускнеющую луну, его щека касалась ее волос. Через некоторое время он в волнении сказал:

— Великолепное медленное шоу — затмение луны.

— Ему не хватает чего-то в смысле развлечений, — произнесла Марджори, ее голос тоже дрожал.

Он повернул ее за плечи. Было страшным облегчением поцеловать Ноэля. Она отпрянула от него и пробормотала:

— Прошло очень, очень много времени, правда?

Они снова поцеловались, с большой страстью. Не говоря ни слова, он пошел в прихожую и вернулся с ее шубкой.

— Я, без сомнения, глупец, но я выбрасываю тебя. Вот твоя шуба. Я люблю тебя. Доброй ночи. Увидимся.

Марджори медленно улыбнулась и пожала плечами. Она начала засовывать одну руку в рукав. Потом шуба оказалась на полу, а Ноэль прижимал Марджори к себе, и лишь кончики ее пальцев ног касались пола. Он неистово целовал ее в губы, глаза, уши, лоб; потом сказал:

— Ты не очень хочешь, чтобы я работал, правда?

Она пробормотала что-то, сама не зная что. Он вел ее за руку к софе, и она следовала за ним.

В один момент, когда они ласкались (она была совсем беззащитной против него, да и вовсе не желала защищаться), Марджори проговорила:

— А как насчет рыжей девушки из хора? Разве она не то, что тебе нужно?

— Если ты имеешь в виду малышку по имени Кэрол, — сказал он, — то я приглашал ее однажды на ужин с Машей и Лау. Она совсем не такая, как ты, к сожалению. С этим всегда проблема.

Вскоре они сели, поправляя одежду. Он взял в свои руки ее лицо, поцеловал ее в губы и сипло сказал:

— Ну, хорошо, Марджори, любовь моя, это все не то, что делают взрослые люди. Ты повзрослела, не так ли, наконец-то намного? Мне интересно. Мне кажется, что да. Ты повзрослела?

Они очень долго пристально смотрели друг на друга; и наконец Марджори даже не кивнула: это был слабый, очень слабый, смущенный наклон головы. Ей казалось, что она не желала этого движения; оно случилось. Потом она закинула голову и рассмеялась.

— Если тебе действительно кажется, что это такая прекрасная идея…

Его лицо вспыхнуло, и он сказал:

— Бог свидетель, я всегда так думал.

— Ты дьявол. Ты всегда знал, что я соглашусь.

Он встал и потянул ее за руку. Когда он сделал шаг по направлению к спальне, она отстранилась; потом она пошла за ним.

Что-то случилось у двери в спальню, когда он включил свет. Причиной мог быть вид кровати, заваленной бумагами; или открытая дверь в ванную с туалетом позади; или это верхние лампы спальни ослепительно сверкали после непрямого света в гостиной и ударили ее по глазам. Настроение испортилось. Она встала, опершись о дверной проем, пока он возбужденно убирал книги, рукописи и газеты с кровати. Он казался ей слишком смешным в своем возбуждении: так обычно вели себя другие мужчины, — хотя это был Ноэль; смешным и ребяческим.

Он бросил собранный хлам кучей на стул и повернулся к ней, опустив руки вниз.

— Что так смешно, любовь моя?

Она сказала:

— Ты, любовь моя.

Он улыбнулся.

— Пыхтящий, суетящийся мужчина, да? Да, действительно. Ну давай.

Улыбка сошла с ее лица. Она сейчас увидела кое-что, чего не заметила за полтора года. Она увидела, что его левая рука висела искривленно. Он протянул свои руки к ней и подошел. Она поспешно спросила:

— У тебя есть халат? Дай мне его надеть.

Он дал ей желто-красный халат. Она пошла в ванную, и, как только закрыла дверь, услышала, что он сбрасывает свои туфли.

Она посмотрела на себя в зеркало, висевшее на двери, во весь рост, в белом свете ванной, и смутно забеспокоилась. Неужели эта девушка, которую она видела перед собой, — Марджори Моргенштерн, и эта девушка в знакомом голубом платье, с красивой стрижкой действительно собирается снять платье в квартире мужчины и утратить свою девственность? Ей было любопытно, будет ли больно. Она ощущала себя бесстрастной, холодной и изумленной. Ее зубы все еще обнажались в улыбке. Она сняла туфли, потом стянула платье через голову, так же как всегда снимала его перед сном. Привычка была настолько сильной, что она захотела снять свой размазанный макияж — то есть то, что от него осталось после ласк. Но это показалось слишком методичным занятием; без сомнения, горничные в гостинице привыкли к косметике на постельном белье. Она гадала, в какой одежде ей остаться. Марджори была совершенно уверена, что не сможет вернуться к Ноэлю обнаженной. Вопрос был в том, что прилично для девушки двадцати одного года, делающей это в первый раз. Она сняла чулки и кое-что из нижнего белья. Оставшись в комбинации, она закуталась в халат и причесала волосы большим черным гребнем. Сожалея о том, что не взяла с собой в ванную косметичку, она надумала выскочить и взять ее: ей на самом деле нужна была пудра и губная помада. Но она не осмелилась, подозревая, что Ноэля обидит ее появление и исчезновение вновь. Очевидно, ей надо выйти, броситься в его жаждущие руки и всей предаться любви.

Проблема была в том, что Марджори не чувствовала ни малейшего желания делать это. Она думала, что испугана, но насколько испугана, не знала. У нее совершенно не было настроения для секса. Она сейчас так же мало хотела заниматься сексом, как в разгар выпечки торта. Почувствовав усталость, она вдруг задумала принять душ и поехать домой. Но возвращаться было просто неловко. Все ее разумные возражения против того, чтобы переспать с Ноэлем, исчезли. Если бы она имела какие-то аргументы против этого, она могла бы выйти из ванной и поспорить с ним даже в этот момент, а затем одеться и уехать. Но Марджори не в силах была придумать причину. Призыв к нравственности выглядел чепухой. Она не в состоянии была сказать, что не любит Ноэля, особенно после своего «выступления» на софе. Она не могла также требовать гарантии брака, начав вновь отношения с ним добровольно, прекрасно зная, что он собой представляет и какие чувства испытывает.

Она знала, ей не следовало бы ходить на генеральную репетицию. Ей не следовало приходить в номер гостиницы. Ей не следовало бы засиживаться (это оказалось роковым) после того, как остальные ушли. Ей не следовало бы с такой готовностью отвечать на его первый поцелуй в этом году. Ей не следовало бы использовать скромный предлог — затмение, чтобы остаться. Ей не следовало бы идти с ним на софу. Но она совершила все эти поступки.

Марджори представила себе, как она снова оденется, выйдет из ванной и заявит:

— Извини, я передумала, дорогой. Я еду домой. Пожалуйста, прости меня.

Это было искушение. В действительности даже большее искушение, чем лечь в постель с Ноэлем Эрманом. Она могла бы отказаться от такого удовольствия с необычайной легкостью. Но мысль об изменении решения заставила ее почувствовать себя проклятой дурочкой. Да, она могла так сделать, но боялась, что потеряет Ноэля навсегда. Похоже, он не простит подобной детской непоследовательности и каприза в такой момент. Он и без того слишком долго проявлял терпение к ней, это терпение могло лопнуть. Она не хотела расставаться с Ноэлем. Она мечтала, чтобы он стал ее мужем. Казалось, их расставания на год вообще не существовало. Настоящая жизнь была только с ним, с Ноэлем Эрманом, и жизнь Марджори была самой сладкой и самой правильной, когда этот худой белокурый умный мужчина обнимал и целовал ее. Это было так же определенно, как ночь за окном. У нее не осталось никакой другой определенности, чтобы держаться за нее. Все другие определенности поблекли или разрушились по мере взросления Марджори, или ее отговорили от них, или она прочитала книги, которые разрушили их. Уверенность в том, что в девственности есть что-то похвальное, уже давно в ней высмеяно. Теперь она верила только в то, что любит Ноэля и хочет его. Если ее единственный шанс получить Ноэля был в том, чтобы переспать с ним (и Маша была права до какой-то степени, именно так все и было между ними, и было в течение года), так пусть этот шанс будет! Она как-нибудь пройдет через темный тоннель и посмотрит на дневной свет с другой стороны. Дальше бороться было бессмысленно.

Она положила ладонь на ручку двери и увидела себя в зеркале босую, с распущенными по плечам волосами, в нелепо большом мужском халате, из которого выглядывала розовая комбинация. Марджори плотно обернулась халатом и завязала пояс. Она стала и несколько секунд пристально смотрела в зеркало.

Последние мысли проносились у нее в голове. Что перекинуло ее через черту так внезапно и так окончательно? Тирада Маши? Терменвокс, который дал Ноэлю предлог обнимать ее, а потом похитить со свадьбы? Колдовство «Принцессы Джонс», осознание того, что комедия, возможно, сделает его богатым и известным?

Это было не все. Она два года взрослела, чтобы пришла эта ночь. Она приближалась к этому поступку в этой спальне, в этом отеле, с этим мужчиной, как астероид, движущийся, чтобы столкнуться с кометой.

А как насчет матери, отца? Как насчет Сета? Какое будет чувство после этого, когда пойдешь домой спать в постели в квартире своей семьи?

Она щелкнула выключателем и открыла дверь. Сначала Марджори не увидела ничего, кроме горящей сигареты в темноте, которая описала красную дугу и погасла. Голос Ноэля сказал:

— Привет, дорогая. Я начинал уже думать, что ты предприняла стремительный побег.

Она подошла к кровати и села на край. Сейчас она могла смутно видеть Ноэля в слабом свете от окна. Ее смутило то, что он был в пижаме. Она развязала халат, сбросила его и легла в постель. Все было очень неуклюже. Ее движения были поспешны, а его неуверенны. Они толкали друг друга локтями и коленями. Они целовались неловко и без удовольствия. Потом каким-то образом они успокоились.

— Ты любишь меня? — спросила она.

— Да.

— Ты считаешь, мы когда-нибудь поженимся?

— Я не знаю, Марджори. Я просто не знаю. Если этому суждено случиться — это случится.

— Ты любишь меня больше, чем тебе кажется. Ты женишься на мне. Ты станешь чудесным негодником мужем, и мы будем двумя самыми счастливыми людьми на свете.

— Ты так думаешь?

— Я знаю это.

— Хорошо, дорогая. Может быть, ты можешь предсказывать судьбу. Я никого никогда не любил так, как тебя. Вот это я знаю.

В эту минуту она захотела поцеловать его. Некоторое время поцелуи были нежными и сладкими. Она ощущала особенно приятное успокоение и близость оттого, что была раздетой. Это не так возбуждало, как создавало комфорт и интимность.

Потом все изменилось. Стало грубым и странным. Она была бессильна остановить это. Она старалась казаться милой и любящей, но чувствовала себя очень неловкой и несчастной. Стало еще грубей и неудобней. Стало ужасно. Были толчки, безобразные обнажения, боль, невероятное унижение, толчок, толчок, и все закончилось.

Итак, случилось то, после чего Марджори была в состоянии изображать истинное чувство на сцене. В возрасте двадцать один год, четыре месяца и семь дней.

Ноэль спросил:

— Все хорошо, дорогая?

— Все прекрасно, — ответила она, стараясь не показаться больной.

— Сигареты там, на ночном столике. Брось мне одну, любимая.

Она нащупала столик. Было щелканье и грохот. Инстинктивно она дотянулась до шнура лампы и потянула его. Щурясь при ярком свете, подтягивая одеяло на грудь, она увидела, что опрокинула бокал. Осколки лежали, сверкая, на мраморной крышке стола.

— Так, прекрасно, — сказала она. — Похоже, мы разбили бокал, правда? Только тебе бы следовало сделать это своим каблуком, мне кажется. Удачи, дорогой.

Его перемазанное в губной помаде лицо, бледное и уставшее, с упавшими на лоб волосами, приняло болезненное, встревоженное выражение. Она торопливо сказала:

— Боже мой, любимый, это была шутка. Улыбнись, ради Бога.

Он улыбнулся.

— Давай покурим.

Она передала ему сигареты. С первой затяжкой она откинулась и вздохнула. Ее взгляд устремился к окну. Луна висела в небе над зданиями, массивный диск из красноватой бронзы, без единого белого следа.

— Ну, благослови меня, — сказала она. — Посмотри, затмение полное. Мне удалось наконец-то увидеть его. Легче запомнить сегодняшнее число, правда, дорогой?

— Марджори, я должен понимать это так, как будто ты не проявила храбрости и трогательности во всем этом. Ты большая девочка. Это могло быть забавным, и так будет, обещаю тебе. Я тоже люблю тебя.

Она уткнулась лицом в подушку. Слезы лились ручьем; Марджори не могла остановить их, и ей было стыдно за себя, потому что она плакала.

Часть вторая

К ЦЕЛИ МОЕЙ ВОЗВЫШЕННОЙ

13. Кошмар

Год спустя, почти день в день, Марджори Моргенштерн неистово пробивала себе путь вверх по трапу третьего класса на пароходе «Мавритания» сквозь сплошной поток людей, покидающих корабль. Она хваталась за перила, тяжело дыша, бормоча извинения и прощения на каждом шагу, вдыхая сырой, пропахший рыбой воздух. Она не была и на середине трапа, когда прозвучал гонг и репродуктор прокричал: «Последний звонок». Капитан корабля наверху трапа протянул руку, чтобы остановить ее, когда она поставила ногу на палубу.

— Очень сожалею, мисс. Вы слишком опоздали.

Акцент был, как у англичанина из кино, а манера приятная, но твердая.

Она посмотрела прямо в его красное лицо. Капитан был худощавым, ростом не выше, чем она.

— Мне нужно поговорить с моим… моим женихом. Только минутку. Но я должна поговорить с ним.

Она с трудом стояла на месте, ее отталкивали гости, стремящиеся на трап.

Он оглядел ее модную одежду и посмотрел на часы. Его тон стал не таким официальным.

— Я думаю, это очень важно?

— Так важно, как только возможно.

С унылой усмешкой он кивнул, чтобы она прошла, и она побежала вниз на нижнюю палубу.

Номер каюты был правильным; она узнала багаж Ноэля, сложенный на койке. Это была маленькая тусклая внутренняя каюта на нижней палубе, душная, несмотря на ревущий вентилятор.

Марджори оглядела коридор; Ноэля нигде не было видно. Она поспешно начала искать его, поворачивая в проходах туда и сюда, не зная, какой поворот мог бы, к счастью, привести ее к встрече с ним. Оставив робость и неуверенность, она протискивалась в шумные каюты, где заканчивались прощальные вечеринки, оглядывалась, чтобы убедиться, что его не было в комнате, и уходила, не говоря ни слова, оставляя хихикающих людей за спиной. Гонг продолжал звенеть с пугающей громкостью; снова и снова репродуктор призывал: «Гости на берег, пожалуйста. Последний звонок. Все на берег сейчас же, пожалуйста». Проходы были заполнены, когда Мардж пришла на корабль, но они быстро пустели; она прошла через несколько пустых, потом побежала. Она бежала через пустые комнаты, холл, столовую, бар. Она предприняла еще один обход коридоров, в панике, чувствуя, что кружит, как крыса в лабиринте.

У Марджори было несколько подобных кошмаров: во сне она искала Ноэля в бесконечных извилистых коридорах. Это мог быть еще один кошмар, но он был слишком связным, слишком живым, слишком прозаичным. Нет, это происходило наяву, она это знала. Но странное, призрачное чувство овладевало ею, чувство, будто она искала его — точно так же в тех же самых коридорах — давным-давно. Марджори поворачивала за угол, заранее зная, что увидит странной формы огнетушитель на стене или бородатого стюарда в белом мундире, идущего ей навстречу; и там тоже были и огнетушитель, и стюард. У нее уже был этот таинственный мираж раньше, но никогда и наполовину он не казался таким сильным и неотвязным.

Кто-то тронул ее за руку. Даже перед тем, как оглянуться, она предчувствовала, что это будет розовощекий юнга в голубой униформе; так и было.

— Вы пассажирка, мисс?

— Нет, я…

— Все гости должны удалиться сию же секунду, мисс, извините. Они убирают трап.

Она в отчаянии огляделась. Коридор был пуст, никого — за исключением ее и юнги.

— Благодарю вас.

Она поспешила к трапу.

— Нашли своего друга, мисс? — спросил маленький краснолицый капитан.

Она одарила его опустошенной улыбкой и пошла за одиноким толстым мужчиной вниз по трапу. Она ходила туда и обратно вдоль пирса позади гостей, пристально глядящих на колоссальную стальную стену «Мавритании», смеющихся и кричащих пассажиров, выстроившихся у перил. Огромные краны опустились вниз и схватили трап. Матросы на корабле начали тянуть огромные канаты из манильской пеньки. Оркестр заиграл марш, но музыка почти потонула в пыхтенье и бряцанье кранов, в аплодисментах и криках, заполнивших огромный ангар.

Она не была уверена, что увидела именно Ноэля, когда в первый раз его заметила. На нем была новая темно-зеленая шляпа странной плоской формы. Но Марджори узнала широкое пальто из верблюжьей шерсти и сутулость плеч. Он стоял у перил на одной из нижних палуб далеко впереди. Она поспешила оказаться напротив него и замахала позади толпы. Он не видел ее. Он держал бокал в руке и разговаривал с полной женщиной в красном костюме, которая тоже пила что-то из бокала. Марджори пробралась сквозь толпу прижатых друг к другу людей к изгороди. Когда она выбилась вперед, прозвучали три пугающих свистка. Мардж замахала руками и пронзительно крикнула «Ноэль!» в мгновение наступившей тишины после третьего свистка. Он покачал головой, как будто в удивлении, улыбнулся и довольно робко помахал. Он сказал что-то женщине в красном костюме, показывая на Марджори; женщина посмотрела на нее, засмеялась и сказала что-то, заставившее Ноэля тоже рассмеяться. Он поднял свой бокал в сторону Марджори, прокричал слова, которые она не услышала, и выпил.

Мардж закричала:

— Напиши мне!

Он приставил рупором ладонь к уху.

— Напиши мне! Я говорю, напиши мне!

Люди у изгороди смотрели на Марджори и улыбались, но она забыла застенчивость.

— НАПИШИ МНЕ!

Ноэль пожал плечами, показывая, что не может ее услышать. Он разговаривал с женщиной в красном костюме, и она тоже пожимала плечами, пристально глядя на Марджори. Она была слишком далеко, чтобы Мардж могла ясно разглядеть черты ее лица; казалось, ей было около сорока и она была непривлекательной.

Марджори показала свою сумочку плоской стороной, изобразила, будто пишет на ней и запечатывает конверт, потом указала на Ноэля и себя. Он усмехнулся и сильно замотал головой. Она повторила движения с акцентом на них. Он так же настойчиво замотал головой и сделал жест, словно приставляет пистолет к своему виску. Прямо перед собой Марджори увидела, как заклепки «Мавритании» медленно скользнули влево. Возглас радости пронесся над людьми на пирсе, и длинные узкие ленты цветной бумаги посыпались с корабля на берег. Оркестр заиграл «Правь, Британия». Марджори снова изобразила, будто пишет, и с печальной улыбкой погрозила Ноэлю кулаком. Он засмеялся, снова поднял в ее сторону бокал, осушил его и бросил в расширяющееся водное пространство между пирсом и кораблем. Женщина в красном костюме откинула голову, смеясь, и похлопала его по плечу.

Марджори вынула носовой платок и махала, махала им, пока могла различить Ноэля. Ей показалось, что она видела, как его рука махнула в ответ раз или два. Вместе с остальной толпой она побежала к передней части пирса и смотрела, как буксиры тянут корабль в мутный, неспокойный Гудзон и разворачивают его. Был очень ясный солнечный день; окна домов вдоль палисадов Нью-Джерси сверкали. Вдали на реке резко выделялся серый мост Джорджа Вашингтона на фоне голубого Гудзона и дальше зеленые холмы Джерси. Ледяной ветер с реки резанул Марджори по ногам, заставляя ее дрожать в своей шубке. Она различала красную точку в одном месте корабля, которая, возможно, была той полной женщиной, но она совсем не могла различить Ноэля. Однако Марджори стояла и смотрела, пока буксиры толкали нос корабля к югу в океан, и вода начала кипеть белой пеной вокруг возвышающейся кормы. Она смотрела, как корабль плывет по реке, становясь все меньше и меньше. Она была почти последней из провожающих, которые шли с пирса.

Она вынула письмо из сумочки в такси и снова прочитала его по дороге домой. Оно было на двадцати страницах, напечатанное в аккуратной, четкой манере Ноэля через два интервала на его обычной тонкой желтой бумаге. Буква «е» была искаженной, наклоненной влево и выпирающей над печатной строкой, какой она была всегда с тех пор, как Марджори начала получать письма от Ноэля, три года назад. Она еще внимательно не прочитала письмо. Найдя его у двери в утренней почте, она сразу же догадалась по его объему, что это было, и пробежала строки на большой скорости в поисках фактов. Хотя Ноэль писал, что будет уже несколько дней в море, когда она получит письмо, Марджори сразу же просмотрела в «Таймсе» расписание морских судов, а потом рванула на пирс Кунард, где надоела служащим, пока не выяснила, что Ноэль был пассажиром третьего класса на «Мавритании».

Теперь она снова принялась читать письмо, но почувствовала себя немного разбитой, возможно, от чтения в трясущемся такси, и положила его обратно в сумку.

Она обрадовалась, что дома никого не было, когда вернулась. Разогрела кофе, который оставили на кухонной плите, и его запах напомнил ей, что она очень голодна. Это удивило Марджори. Она не думала, что захочет есть после такого удара. Возможно, это было потому, что удар, жестокий и болезненный, был не совсем неожиданным. Во всяком случае, она ощущала сильный голод. Она съела булочку с маслом и толстым куском сыра; потом налила еще кофе и съела булочку и еще сыра. В эти дни она ела, что хотела и сколько хотела. Одной из наград за ее трудности (небольшой наградой, конечно же) стало то, что ей больше не надо было заботиться о диетах. За год ее связи с Ноэлем она стала очень по-модному худой. Ее талия была не больше двух пядей в обхвате, и бедра никогда раньше не были стройнее.

Она пошла в свою комнату, почувствовав себя значительно лучше после еды; села за туалетный столик и долго смотрела в круглое зеркало на свою подругу — Марджори Моргенштерн. Было удивительно то, что она совсем не ощущала горечи. Но это спокойствие не особенно утешало ее. После двадцати двух Марджори узнала кое-что о том, как она реагировала на потрясения. Тяжелое время было впереди. Оно могло и не начаться еще пару дней, но она знала, что, когда оно наступит, это будет очень страшно.

Так, подумала она, созерцая свое отражение в зеркале, Ноэль наконец бросил ее, и на этот раз, кажется, окончательно. Письмо на двадцати страницах едва ли могло что-то прояснить. И с характерным упрямством он бросил ее тогда, когда она была наиболее привлекательна, когда в первый раз ее карьера позволяла на что-то надеяться, когда она отдала ему все, что только могла, и когда он любил ее так, как никогда — хотя упорно отказывался признать это.

Это было не тщеславие — считать, что она выглядит лучше, чем когда-либо. Хотя усталость и коснулась ее рта и глаз, зеркало показывало Марджори молодую женщину, которую нельзя было назвать иначе, как красавицей. Недавно она немного поработала в качестве модели. Но из-за среднего роста она не могла бы достичь здесь многого. Она не соответствовала стереотипу манекенщиц: ее щеки не были впалыми, глаза не сверкали, и она совсем не была костлявой. Но у Марджори был хороший овал лица, плотная гладкая кожа, густые темно-каштановые волосы и изящно округлая стройная фигура. Ее наилучшей чертой оставались большие глаза, голубые и очень живые, с оттенком таинственности (это было новым), и юмора. Она догадывалась, основным изменением в ее внешности за последний год было то, что она выглядела, как женщина, а не как девушка. Покоряющая женственность светилась в ней. Марджори знала о ней по ее влиянию. Мужчины никогда еще так сильно не ухаживали за ней, как в этом году, когда ею обладал Ноэль, и она была совершенно не в состоянии обращать на них внимание. Это изменение в ней возникло не из-за счастливого замужества, размышляла Марджори, а из-за незаконной связи, которая только что разорвалась. Когда замужество не делает девушку самодовольной и неряшливой, как Розалинду Бойхэм, или нервозной и искусственно веселой, как Машу Михельсон, в ней может появиться такая мягкая очаровательная перемена. Марджори видела, как при этом уродливые девицы превращаются в приятных женщин, а привлекательные девушки — в сногсшибательных. Вот она — привлекательная, как немногие, двадцати двух лет — и в урне для мусора.

Но жизнь продолжалась даже для женщин с разбитым сердцем и упавших духом. Она взглянула на часы, устало прошла к телефону и набрала номер.

— Алло? Лен здесь? Это Марджори Морнингстар… Нет, нет, не беспокойте его, Майк. Просто передайте ему сообщение, когда будет перерыв в репетиции, хорошо? Передайте, что я извиняюсь, я опаздываю, кое-что вышло… Нет, все хорошо, я буду через полчаса. Они уже дошли до моей сцены?.. Ну хорошо. До свидания.

Она быстро переоделась в темное шерстяное коричневое платье, которое надевала на репетиции из-за промозглых сквозняков за кулисами в Лицее. Марджори хорошо продвинулась за последний год. У нее была настоящая роль в настоящей бродвейской пьесе, и все в труппе знали ее как Марджори Морнингстар.

Она открыла сумочку, чтобы положить новую пачку сигарет; а там было письмо, объемистое и гнетущее. Марджори не особенно хотела тащить печальный документ с собой на репетицию, где она должна была появиться веселой и свежей. Она подумала о старой шкатулке розового дерева, которая была запрятана на недосягаемой высокой полке и запиралась. Мардж нашла ключ, взобралась на стул и сняла шкатулку, покрытую пылью. Она была так наполнена старым хламом, что бумаги вывалились, когда Марджори подняла крышку. Каждый год девушка просматривала содержимое шкатулки. Этот процесс становился все менее и менее волнующим, и она часто подумывала, что сожжет все это, а шкатулку выбросит. Однако в городской квартире сжигание бумаг было непростым делом. На кухне этого хорошо сделать было нельзя, а камина не было. И в результате старая шкатулка из розового дерева наполнялась все больше и больше год за годом. Беличий инстинкт заставлял Марджори вспоминать о ней каждый раз, когда у нее появлялась бумага, которую она не хотела уничтожать сразу или которую она боялась выбросить случайно. Меры предосторожности против любопытства матери стали у Марджори в порядке вещей. Миссис Моргенштерн все еще совала нос в комнату девушки, но не находила ничего интересного даже в корзине для мусора с тех пор, как дочери исполнилось девятнадцать лет.

Марджори пришлось сложить вдвое длинное письмо, чтобы всунуть его в шкатулку, и даже тогда она едва смогла закрыть крышку. В первый раз, когда она попыталась это сделать, несколько реликвий выскочили и рассыпались по полу: последнее письмо к ней Джорджа Дробеса, потертое и пожелтевшее; безумное, пьяное, преклоняющееся письмо Уолли; пожелтевшая вырезка из газеты Хантера, содержавшая хвалебную статью Хелен Йохансен о ее выступлении в «Микадо»; очаровательные, но слишком непристойные стихи, которые нацарапал Ноэль на обложке меню, в форме акростиха на имя «Марджори Морнингстар»; ее фотография с Уолли Ронкеном, сделанная на его выпуске. Запихнув снова все бумаги в шкатулку, Марджори наконец смогла запереть ее. Она поставила шкатулку на полку и спрятала ее за коробками из-под шляп.

14. Как изящно бросить любовницу

Письмо Ноэля, вероятно, заинтересовало бы мать Марджори.

Вот оно:

«Марджори, любовь моя!

Я полон смелости во хмелю, только что вернувшись после ночной пьянки с моим старым веселым собутыльником Ферди Платтом. Но в том, что я собираюсь сказать тебе, нет ничего алкогольного. Фактически, чтобы убедиться в этом, я не отправлю письмо до утра. Мне нужно так много сказать, что я могу заснуть, прежде чем закончу. Но сомневаюсь в этом. Я никогда не чувствовал себя таким бодрым, таким владеющим собой, таким ясновидящим. Есть определенная причина в том, почему пьяные в барах всегда рано или поздно переходят на разговор об основных темах — любви, семье, смерти, политике, войне и так далее. Алкоголь сокращает размер банальностей, которые кажутся такими большими для трезвого ума. Трезвый ум — это тот же самый человек, поднявшийся на самолете, видящий лес. Слово «высоко» — это мудрый народный символ. Я надеюсь, ты понимаешь основную мысль. Я заявляю: все, что я скажу в этом письме, не только правда, но еще и намного правдивей и доходчивей (насчет нас обоих), чем все, что я когда-либо говорил раньше.

Трудно понять, с чего начать: одно так же хорошо, как и другое. Итак, давай начнем с того момента в прошлую субботу, когда ты спросила меня:

— Почему бы нам не пожениться?

Я не возражаю против того, что ты это произнесла. Добрый юмор, легкость, с которой ты это сказала и забыла об этом, и продолжала развлекаться, — все было совершенным. Фактически я был немного испуган, ты была в этом так остроумна. Я понимаю, что это было неизбежно, что ты взрослеешь со временем. Но я считаю, родители и любовники все пугаются, когда это действительно случается. Ты выбрала идеальное время, чтобы сказать это. Ты была наверху, а я внизу. Ты только что получила работу. А я только что потерял ее. Ты была на подъеме, я — в упадке. Было почти снисходительно с твоей стороны просить меня жениться на тебе. И особенно снисходительно — то, что ты не давила своим преимуществом, по крайней мере. Это был один из тех чудесных вечеров, когда мы оба были в настроении. Ты, конечно, была на седьмом небе, достигнув своей мечты о Марджори Морнингстар. А я ощущал некоторую легкость, потеряв сценарную работу на радио. Ты, должно быть, решила, что расстояние между нами наконец уменьшается, что разница в возрасте действительно сокращается, что даже наши карьеры пролегают по параллельным линиям. Ты, должно быть, подумала (нет, не подумала, женщины не думают, когда они наносят свои лучшие удары), но, в любом случае, ты, должно быть, поняла где-то глубоко в своей эндокринной системе, что СЕЙЧАС самое время, СЕЙЧАС или никогда. Итак, ты сказала это.

Твои инстинкты не обманули тебя. Время было идеальным. Если я просто смеялся и продолжал танцевать, не говоря ничего, это было не потому, что я не мог придумать ответ. Проблема была в том, что я сразу же подумал кое-что. Мне пришлось прикусить свою нижнюю губу, чтобы удержаться и не сказать это вслух. Я хотел сказать: «Хорошо, назначай дату», — и хоть убей, я не мог думать о каких-нибудь других словах. Я рассказываю это не для того, чтобы подразнить тебя или расстроить. Если твоя встреча с этим монстром Ноэлем Эрманом имеет настоящую ценность, то она в образовании. Я хочу, чтобы ты знала, как близко ты подошла. Если бы это было возможно — это бы случилось. Тот факт, что этого не случилось, просто доказывает, что судьба против нашего брака. Я просто пошел и еще выпил, чтобы сохранить свою энергию. Сейчас около шести часов утра. За моим окном голубой рассвет, и я так устал, что не в состоянии голову держать на плечах. Но это не может ждать, не должно ждать. Я никогда не увижу этого снова так ясно, и у меня никогда не будет порыва снова написать это. Я не хочу исчезать, как какой-нибудь умирающий соблазнитель. Я верю, что я прав в том, что делаю, и я хочу, чтобы ты меня поняла.

Ты помнишь, что я сказал после того, как в первый раз поцеловал тебя — там, в «Южном ветре», — вечность позади, когда ты была таким ребенком, что я все еще ощущал вкус молока на твоих губах? Я ощущал молоко, это так, но я ощущал и мед. Угрозу того, что случилось с тех пор, я предвидел. Тогда я сказал тебе: «Я никогда не женюсь на тебе, и ты ничего не сможешь сделать, чтобы когда-нибудь заставить меня». Ты, должно быть, подумала, будто я сумасшедший. Большая шишка «Южного ветра» говорит о женитьбе, поцеловав один раз малышку девятнадцати лет! Но, может быть, сейчас ты отдашь должное моей чрезвычайной проницательности, если не дару предвидения. Та же самая проницательность срабатывает и сегодня, когда я стучу на этой машинке, три (или четыре?) года спустя.

Как ты знаешь, с того времени я ходил взад-вперед двадцать раз возле этого. Когда я начал работать на Сэма Ротмора, я почти решил жениться на тебе. Когда я бросил работу и сбежал в Мексику, я старался от этого спастись; и использовал бедняжку Имоджин как дубинку, чтобы отбиться от тебя, вышвырнуть тебя из моей жизни, — безуспешно. Потом мы столкнулись случайно и поехали в «Уолдорф» (в тот вечер у тебя было свидание с доктором Шапиро); ты никогда не узнаешь, какого труда мне стоило весь вечер душить предложения о свадьбе в своем горле. Ты тогда казалась мне ангелом, вот и все, чистым, сияющим ангелом. Будь прокляты твое благочестивое сердце и тело в стиле Вата, — ты никогда мне иначе и не представлялась. Когда мы снова встретились на свадьбе у Маши, я подумал, что создан для тебя. Ты не поверишь этому, может быть, но все время, пока шли репетиции «Принцессы Джонс», самой главной мыслью у меня в голове была: «Прочитала ли Марджори об этом в газетах? Позвонит ли она? Напишет ли?» Первое, что я неизменно делал, — это заглядывал в почтовый ящик, ища записку от тебя. Так, кажется, я неясно выражаюсь, сейчас… Давай перейдем к фактам.

Я считаю виновной в катастрофе «Принцессы Джонс» тебя, Марджори. В этом и во всем, что случилось со мной с того времени. Я провел ужасный и крайне бесполезный год, хотя едва ли могу позволить себе потратить попусту даже какие-то часы на земле. Теперь позволь мне объясниться. Я не виню тебя за свое плохое сочинение или за жестокие рецензии. Я знаю, что ты не диктовала бы бессмертную строчку Бруксу Аткинсону: «Сходство Ноэля Эрмана с Ноэлем Трусом несчастливо начинается и заканчивается их христианскими именами». (Ты знаешь, это врезалось мне в память.) Это правда, я виноват в том, что «Принцесса Джонс» — старомодная чушь, которая закончилась за пять дней. Однако ты виновата в том, что я выставлял себя и свои недостатки таким жалким и мучительным образом. Ты помнишь, пока шоу еще репетировалось (в тот известный вечер из вечеров для нас), я свободно доверил тебе вдохновлять меня, чтобы продолжать работу над «Принцессой Джонс». Ты была облечена доверием, и ты должна держать ответ.

Я не либреттист. Это особая, очень узкая, очень трудная театральная форма. Никто в действительности по-настоящему не овладел ею, за исключением Гилберта. Все теперешние мюзиклы испорчены словесными плотниками. Музыкальное шоу — это такое чарующее и забавное развлечение само по себе, что публика прощает глупость либретто, пока оно соответствует жанру в смысле достаточного количества водевильных шуток и типичных любовных сцен. Я пытался сделать кое-что лучше. Если я и провалился с треском, то по крайней мере я старался. Суть в том, что мне не следовало бы вообще стараться. Я написал «Принцессу Джонс» первоначально как подражание Гилберту. Может быть, я мечтал стать когда-нибудь еще одним Гилбертом. Молодой дурак имеет право мечтать быть тем, кем пожелает. Но к тому времени, когда я тебя встретил, я прекрасно смирился с фактом, что если рукопись имеет какое-то достоинство, то оно было очень слабым и неясным. Я не принимал пьяного энтузиазма труппы всерьез в тот вечер, когда играл отрывки из шоу в «Южном ветре». Каждый раз, когда я читал новую сцену или играл новую песню для тебя, ты взрывалась бурей восторга. Естественно, каждый писатель — это жертва собственного тщеславия. Я хотел поверить в твою правоту и, таким образом, продолжал оживлять эту проклятую штуку и возвращаться к работе над ней.

У тебя не было и крупинки вкуса в отношении этой вещи. Одна только чистая женственность. Это очевидно для меня сейчас, и я должен был понять это тогда. Но если бы ты любила, как я! А я принимал это как доказательство, что ты не просто еще одна Ширли. У тебя была удивительная мудрость видеть одаренность и шарм там, где все неряшливые профессиональные продюсеры были слепы. Вот так я воспринимал это.

Все это крайне не по-рыцарски и низко с моей стороны, и уверен: я предатель, когда заявляю такие безобразные вещи.

Марджори, суть вопроса в том, что я устал играть роль лошади для тебя — всадника, и я оставляю тебя. Люди, которые не знают ситуации так же, как я, будут испуганы этим заявлением. Ты — невинная жертва, конечно, а я — скучающий старый соблазнитель, бросающий тебя. Но по существу, ты соблазнила меня так же, как и я тебя. Если я соблазнил тебя лечь со мной в постель, то ты соблазнила меня работать ради тебя. В общем, ты более приблизилась к тому, чтобы сделать меня респектабельным, чем я преуспел превратить тебя в богемную. Ты безжалостно скакала на мне верхом. Твоей левой шпорой была американская идея успеха, а правой шпорой — еврейская идея респектабельности. Я разуверился в обеих идеях всем сердцем после семнадцати лет. Но ты использовала жалкое очарование, которое имела надо мной, чтобы заставить меня следовать этим идеям или разбить мое сердце при попытках сделать это. «Принцесса Джонс» была фундаментом твоей большой претензии на дом в Нью-Рошелл, и по этой причине я рад, что она провалилась.

Позволь мне окончательно объяснить, что я не обвиняю тебя в злом намерении или продуманном замысле. Все это выходит за рамки твоего сознательного намерения. Ты ничего не можешь поделать с тем, какая ты есть. Ты давишь чем-то, что кипит у тебя внутри. Если ты оказала самое неблагоприятное влияние на меня, то это не твоих рук «дело» в том смысле, что тебя могли бы за это арестовать. Это ухудшило положение вещей каким-то образом. Я всегда мог постичь твой ум, переубедить и изменить его, но я никогда не мог произвести и малейшего изменения в тебе. С самого первого момента, когда я встретил тебя, ты не менялась ни на йоту, никогда не отклонялась от своей линии ни на волосок. Ты была, ты есть, ты всегда будешь ШИРЛИ — если бы у меня была красная лента в этой пишущей машинке или какие-нибудь золотые чернила, то я бы написал это слово красным или золотом. Следовало бы также, чтобы прозвучали фанфары перед произнесением этого имени после него.

Я говорю, будто ты никогда не отклонялась от своей линии, и вот что я имею в виду. Даже твое решение вступить в любовную связь со мной, любовь моя, было просто уступкой моим эксцентричным взглядам (не так ли, дорогая?) и жестом для свободы действия. В былые времена Ширли пекла торты и выставляла свое шитье, чтобы завоевать мужчину. Сейчас бедная девушка обнаруживает, что она, возможно, также должна переспать с большим неряхой несколько раз заранее; увы, это, кажется, стало модным среди прекрасной половины. Итак, она зажимает свой нос и бросается. Я очень жесток, я знаю. Мне вовсе не хочется ранить или обидеть тебя намеками на то, что ты прекрасная партнерша в постели. Ты слишком хорошо знаешь, какая поглощающая страсть к тебе мной владела. Если это принесет какое-то удовлетворение тебе, то я никогда не испытывал ничего подобного. Но у меня хватает ума понять, что кровать занимает очень небольшое место в доме и что в браке не только спишь с человеком, но и пробуждаешься с ним. Это пробуждение с тобой, которое я более не вынесу ни в беде, ни в празднике. Меня не понесет все дальше и дальше к той неясной цели, к любовному гнездышку в пригороде. Я НЕ ХОЧУ И ДОЛИ ЭТОГО И ТЕБЯ. Понимаешь?

Если бы мне не хватило ума, то провал «Джонс» научил бы меня сбежать от тебя в Австралию или на Северный полюс. К несчастью, ты усложнила вопрос, согласившись переспать со мной. В тот момент ничего не могло оттащить меня от этого волшебства. И все же, Марджори, какое неудовлетворительное полуобнаженное занятие это было, и как похоже оно на тебя и твои методы! Ты не выйдешь со мной и искренне не объяснишь миру, что ты делаешь, правда? Это уже будешь не ты. Люди не делают таких вещей. Сорок тысяч пар в Гринвич-Виллидж делают только то, что ничего не делают, они — дрянь. Как результат, до сих пор ты не знаешь, что это такое — спать всю ночь с мужчиной, которого любишь, и пробуждаться рядом с ним утром, и завтракать вместе. Нет, если бы было пять утра и шел бы град, ты бы все равно вытащила себя из постели и потащилась бы домой, чтобы проспать формальный час или два в квартире своих родителей, таким образом сохраняя хорошие отношения. Когда-нибудь я бы хотел узнать, какие истории ты рассказывала своей бдительной маме.

Когда я вспоминаю, что через неделю после того, как «Джонс», по слухам, провалилась, я работал над новым мюзиклом, я сомневаюсь в своем здравомыслии. Но ты полностью меня убедила. Пилот уходит после крушения и сразу поднимает в небо другой самолет, и все такое. Все великие начинали с ужасных провалов, и т. д., и т. п. К счастью, битье, которое я получил, вбило в меня некоторую способность критически мыслить, и вскоре я понял, что пишу безнадежный мусор. Вот почему я снова поехал в Голливуд прошлым летом. Я не мог больше смотреть на твое опустошительное ободрение. Все было неправдой, дорогая. У меня не было никакого делового предложения. Я не проработал и на унцию там. Я просто прошатался без дела все лето. Бог свидетель, я пытался получить работу. Когда я думаю о том, как я пресмыкался, и о мерзавцах, перед которыми я пресмыкался: агентами Голливуда, третьесортными продюсерами, лжеактерами, даже девушками-ведущими, — и все напрасно, только чтобы доказать моей драгоценной Марджори дома, что еще могу много заработать, я снова прихожу в ярость на тебя. Но хватит об этом…

Ну, теперь ты уже должна иметь представление. Я хочу, чтобы ты знала, что во всем этом нет ни унции обиды или злобы. Быть побежденным в конкурсе на получение работы сценариста (да еще Ронкеном) — не особенно приятно, и я не буду притворяться, что это было не так. Но снова главной ошибкой была вообще попытка получить работу. Я не сценарист. И снова была ты, убеждающая меня, что своими пальчиками я мог бы написать шутки лучше Эдди Кантора и Джека Бенни. Работа казалась более интересной, чем написание текста рекламы; деньги, конечно, были лучше; таким образом, меня убаюкали, и я попробовал. Но суть в том, что я могу писать просто превосходный рекламный текст. Я доказывал это в течение проклятых последних пяти месяцев. Если бы я собирался быть буржуазным поставщиком, это, очевидно, была бы линия, которой бы я придерживался. Но если я ненавижу работу, то ненавижу и себя, когда делаю ее. Ну, сколько же мужей из тех полчищ, которые ездят взад-вперед по железной дороге в Нью-Йорке, Нью-Хэйвене и Хартфорде, на самом деле не хотели бы умереть? Этот мир — «юдоль слез». Ты могла бы с таким же успехом утопить себя в мартини в Мамаронеке на зеленой лужайке под раскидистым деревом, как и в тесной квартирке на Манхэттене. Трава лучше для детей.

Уолли — прирожденный сочинитель шуток. Если еще кому-то и суждено было получить работу, я рад, что это выпало ему. Он чертовски умный парень. У него ум не как у муравьеда: любая мысль об абстракциях и серьезных проблемах проходит. Но какого черта заниматься абстракциями, если вы не Уайтхед или Эйнштейн? Свое проклятие, свою ношу я таскаю на спине, как странник, это моя резюмирующая тенденция. А сейчас мы как раз подходим к самой сути.

Марджори, в настоящий момент своей жизни я не композитор; я не лирический писатель; я не сочинитель музыкальной комедии; я не сочинитель шуток и острот; я вообще никакой не писатель. Я повторяю в настоящий момент: у меня будет поздний расцвет, как у Хоторна. В тридцать два, попробовав всего, я возвращаюсь к тому, чем я был в двадцать два. Ферди Платт и я проговорили об этом шесть часов вчера вечером, и меня не интересует, сколько мы выпили, это был самый трезвый разговор, который когда-либо вели мужчины. Если я кто-то и есть, то я — философ. Сейчас это заявление кажется невероятно тщеславным и смешным, холодно напечатанным, но ты можешь идти к черту, если тебе оно не нравится.

Я возвращаюсь в Сорбонну. Через некоторое время я, возможно, поеду в Оксфорд на пару лет. В обоих местах есть стипендии, которые, уверен, я смогу получить, работая вполсилы. До тридцати пяти я не собираюсь ничего делать, только учиться. Потом глубоко вздохну и посмотрю, где я. Вероятнее всего, я вернусь в Штаты и буду преподавать философию. Прямо сейчас не могу сказать тебе, насколько это прекрасная перспектива для меня. Я страстно желаю этого. Но я готов набраться терпения и работать как черт, чтобы быть достойным этого. Я не заглядываю дальше настоящего момента. Первое, что сделаю утром, это закажу билеты на следующее судно до Парижа. А чтобы доказать, что намерение мое серьезно, я возвращаюсь на жесткий режим: билет в третий класс, сигареты за десять центов и все остальное. Деньги, которые мне заплатили за работу в рекламе, подошли к концу. Малышка, я человек, который тратит деньги, особенно в Париже. Я делаю это лучше, чем практически все остальное.

Я не оставляю мечту заняться чем-нибудь творческим. Случаются прецеденты с такими мужчинами, как я, которые, кажется, имеют легкость ко всему, а хватку — ни к чему, в конечном счете проходя мимо настоящего дела. Самуэль Батлер пробовал сочинять кантаты, писать картины, создавать эволюционные теории, писать стихи, романы, заниматься филологией, и один Бог знает, что еще. Все отбросы. Но наконец-то он выпустил «Путем всей плоти». Фактически она была напечатана после его смерти. Не говорю, что я подавленный романист. Я не знаю, кто я. Может быть, сокрушенная посредственность, успокаивающая свое больное «я», как ты, без сомнения, собираешься решить своим маленьким буржуазным умишком. Видно мое нижнее белье, да? Так, любовь моя, надеюсь, мы оба встретимся — тебе будет сорок один, а мне пятьдесят, — чтобы сравнить записи. Я желаю тебе всего наилучшего, но, естественно, не могу пожелать, чтобы ты правильно меня поняла.

О Боже, луч слабого солнечного света только что упал мне на стол. Сколько времени я уже печатаю?

Ну, я закончил. Надеюсь, я доказал, к твоему удовольствию, что я отвратительный обманщик, совершенно неисправимый и ненадежный, и что я никогда не стану добропорядочным гражданином Нью-Рошелл. Поступки говорят лучше слов, а все мои поступки за последние три года, сложенные вместе, должны открыть тебе глаза на жестокую правду наконец-то. Но это письмо служит для того, чтобы документировать правду, если ты начнешь сомневаться в минуты слабости. У меня тоже были минуты слабости. И, без сомнения, это дало тебе надежду. Человек, который производит громкий антиобщественный шум, как я, а потом смиренно выполняет нудную работу за столом месяц за месяцем в агентстве Дж. Уолтера Томпсона, придумывая компетентный рекламный текст, вероятно, кажется пригодным, чтобы над ним работать. Итак, давай выясним это раз и навсегда, а потом, надеюсь, мы покончим с этим бесконечным посланием. Я просто хочу четко прояснить, что тебе не на что рассчитывать. Страсть заставляет людей делать странные вещи. Сейчас у меня жгучая страсть к тебе, и это объясняет все мои буржуазные ошибки, вроде работы у Томпсона и у Ротмора. Но я хочу настаивать: то, что я сказал тебе, когда брался за последнюю работу, было правдой. Я не один из этих чистых людей, понимающих рекламу как нижайшую ступень, до которой может упасть человек. Для меня это — продажа слов за деньги, как и всякая другая продажа. Я не вижу какой-нибудь разницы между написанием круговой рекламы за деньги, сценариев за деньги или театральных пьес за деньги. Если ты великий художник, создающий произведения на годы, тогда это другой вопрос. Честно говоря, я ненавижу любой вид писательской работы, это отвратительная, нудная работа, но я не допускаю, что сценарист или даже сочинитель хита на Бродвее хоть немного лучше, чем сочинитель рекламы. Он лучше, только пока зарабатывает большие деньги. Это все лошадиный навоз. Никто не убедит меня, что темно-коричневый навоз каким-то образом духовно благородней, чем бледно-желтый. Я на этом стою.

Я взялся за работу, потому что мои деньги от «Лица луны» улетучились, наступала зима, мы с тобой все еще наслаждались друг другом (несмотря на твои моральные ошибки в темноте), и я хотел финансировать наши удовольствия с шиком. Это был тот же опыт, что и с Ротмором. Первые две недели работа казалась простой забавой, и я скорее наслаждался ею. А постепенно она стала самым ужасным и невыносимым рабством. Я был на краю своей связки уже несколько недель. Приезд в город Ферди Платта я считаю подарком судьбы. Вечер разговоров о былых днях в Париже и искренний плач на плече старого приятеля оказались действительно всем, что мне было нужно.

Марджори, лихорадка наконец-то закончилась. И к лучшему, я надеюсь. В первый раз за три года я могу честно заявить тебе, что моя страсть к тебе ослабла. Я не буду лгать насчет этого. Ты понимаешь, что это конец, действительно конец. С уходом страсти на земле не осталось силы, которая когда-нибудь превратит меня в послушного пассажира. Более того, я не вижу возможности оживить эту страсть. Я с ней разделался. Я выхожу на другой стороне. И подобное со мной никогда не произойдет. Вероятно, это должно было случиться однажды. Это было что-то вроде эмоциональной оспы. Я в шрамах, но я вылечен. И теперь невосприимчив. Причина в том, что сейчас я полностью разобрался в случившемся со мной. Принуждения вытащили на дневной свет — и их сила ослабла.

Теперь ты знаешь достаточно о моем семейном положении, чтобы понять: я сам царь Эдип, ходячий учебник особой сложности. Так случилось, что мой отец — отвратительный человек, болтун и зануда, Эдип или не Эдип. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ — есть небольшое осложнение или, может быть, просто продолжение в том факте, что я всегда сильно любил Монику. В моей памяти нет ни малейшего сомнения — меня никогда не психоанализировали, но я не должен проводить сорок часов на тахте и платить две тысячи долларов, чтобы выяснить это — я «убивал своего отца», как сказали бы специалисты, отвергая респектабельный образ жизни и будучи постыдным бездельником, и все такое. Также нет сомнения в том, что образ Ширли, о котором я все время говорю, — это моя мать и моя сестра, вместе взятые. Соединение привлекательности с отвращением стало следствием любви к сестре, ассоциации с моим отцом и так далее. Я уверен, что мое гнусное поведение по отношению к целому ряду девушек с Вест-Энд-авеню (и в какой-то степени садистский элемент в моем отношении к тебе), — это месть, причинение боли, заменяющие нормальные сексуальные отношения. Вот так-то, мне следовало бы работать в клинике, я такой умный насчет этого. Ну, дорогая, к чему мы подошли? Я завладел своей Немезидой. Таким образом, она перестала мучить меня. Эта наша связь была, вероятно, необходима мне, иначе я бы всегда рисковал вдруг сделать предложение какой-нибудь страшной еврейской кукле. Ты избавила меня от этого.

Люблю ли я еще тебя? Любовь — это слово. Я могу прекрасно жить без тебя. Я разрывал любовные связи и раньше. Мне не семнадцать. Это не конец света. Сердце — это мышца. Она расслабляется и вытягивается при тренировке. У моего было много тренировок, и вскоре оно переключится на нормальное состояние. Я извиняюсь, но твое причинит тебе больше страданий, и они продлятся немного дольше. Но ты тоже разделаешься с этим. Со всеми бывает так. Только герои романов XIX века умирают из-за любви или яркие неврастеники, которым в любом случае уготовано самоубийство. Ты запутанная, но ты сделана из ванадиевой стали. Это старая еврейская сталь, она переживает пирамиды. Благословляю твое маленькое сердечко, ты — это твоя мама, вновь повторившаяся. Я не подшучиваю над тобой, дорогая моя. Ты несказанно красива и мила, умна и очаровательна, и я мог бы съесть тебя всю. Но цена слишком велика, я не заплачу ее. Я с самого начала сказал, что не буду. Возможно, все эти слова напрасны и ты думаешь, что я все же когда-нибудь смогу. Нет, не смогу, не пытайся остановить меня на пути в Европу. Я знаю хитрость, которая стоит твоих двух. Я отдам это письмо Ферди, чтобы он отправил его через два дня после моего отъезда. Я буду далеко в море, когда твои теплые слезы запятнают эту страницу. Чародей в Маске перехитрил тебя окончательно, Марджори Моргенштерн.

А сейчас мое прощальное слово к тебе. Еще раз я буду жесток, чтобы быть добрым. А ты нет, и ты никогда не будешь Марджори Морнингстар. Через некоторое время ты будешь Марджори Коэн, Марджори Леви или Марджори Шапиро. Это по звездам. Я знал это еще в «Южном ветре», не раз наблюдая за тобой. Я увиливал от разговора по двум причинам. Во-первых, казалось неуместным задевать тебя, особенно зная, что ты никогда не поверишь мне. Не в девятнадцать. Во-вторых, у тебя было достаточно сообразительности и ума, и еще — я влюбился в тебя, что тоже породило сомнение у меня в голове. Но это сомнение давно ушло. Теперь позволь мне сказать горькую правду о тебе словами из двух слогов или меньше: так ты никогда этого не забудешь.

Все девушки, включая тебя, чертовски эмансипированы сейчас. Вы черпаете идею из всех глупых журналов и кинофильмов, в которых купаетесь с младенчества, а потом из всех разговоров в школе и колледже, — идею, будто вы должны быть кем-то и делать что-то. Проклятая чепуха! Женщина должна быть женщиной какого-то мужчины и делать то, для чего рождены и созданы женщины: спать с каким-то мужчиной, растить его детей и поддерживать его разумно счастливым, пока он выполняет свой кусок мировой работы. Они совсем не счастливы, делая что-то другое. Я извиняюсь, если похож на Гарри Эмерсона Фосдиса, но правда есть правда, не имеет значения, как глупо она звучит. Во всяком случае, в наши дни даже проповедники не осмеливаются так говорить, это считается просто банальным. Фашисты — единственные, кто правильно выступил насчет этого. А тот факт, кто они есть, не делает их высказывание неправильным. Дважды два четыре, даже если так говорит Гитлер.

Ну так. Природа дарит большинству из вас, девушек, море очарования, когда вам семнадцать; оно длится несколько лет; вы можете привлечь какого-нибудь мужчину и поддерживать этот процесс. Это цветок и пчела; это так просто и очевидно. Но вы когда-нибудь приписываете ваше новое очарование Природе? Конечно, нет. Вы считаете, что это вы сами вдруг стали умными, одаренными, мудрыми личностями. Вы сыграли роль, законченную, с гримом, костюмами и диалогом. И вы одели и разукрасили себя с удивительной искусностью, и вы продолжаете сочинять безумно остроумный диалог, и нет конца вашим изящным приемам и уловкам. Вот как случается, что парни начинают падать на вас. Это не имеет ничего общего с вашими свежими острыми грудями и новыми круглыми бедрами и бойким задом. Причина в том, что у вас есть какой-то экстраординарный талант на такого рода вещи. Фактически вы актрисы.

Я не говорю о тебе, ты понимаешь. Быть актрисой (или моделью, это одно и то же) стало для средней американской девушки тем же самым, чем были для Дон-Кихота его рыцарские походы в доспехах. Процесс этот проходит по всей стране, он связан с увеличением ума девушки. Вот почему я называю это тропизмом. Ничто не может остановить его, пока не сменится наша цивилизация. Год за годом целые армии Марджори Морнингстар будут наступать на Голливуд и Бродвей, чтобы их соблазнили, изнасиловали, развратили, сделали проститутками или (если им повезет так же, как тебе) просто впутали во внебрачную связь на пару лет. А потом они поедут домой, чтобы выйти замуж за сына аптекаря или доктора, или торговца недвижимостью.

Я говорю, будто тебе повезло, потому что я немного больше заинтересовался и изумился, чем обычный насильник из шоу-бизнеса. Чаще всего это какой-нибудь глупый парень из хора или актер, или распутный третий помощник директора постановки. Или продюсер, — если девушка действительно заслуживает внимания. Или, может быть, музыкант, или фальшивый городской писатель, которого нужно вымыть и постричь. Какой-нибудь праздный шутник, во всяком случае, который допоздна не ложится спать и у которого много времени, чтобы одурачивать и болтаться с Морнингстар.

Марджи, твоя новая работа этого не подразумевает. Я не со зла. Пьеса омерзительна. Ты знаешь, это так. У тебя смешная роль без слов, и Гай Фламм нанял тебя только затем, чтобы прикарманить твою зарплату. Я не думаю, что шоу когда-нибудь появится в Нью-Йорке, а если и появится, то закончится в три дня. Ни один ценитель талантов не увидит тебя. Если кто-то и увидит, то не обратит на тебя внимания. Он знает все о Морнингстар. Он может узнать их на расстоянии мили. Во всяком случае, кто обращает какое-то внимание на постановку Гая Фламма? Господи Боже, ты же помнишь свою первую стычку с ним! Можно изучить самообман, глядя, как ты разошлась по поводу этой отвратительной маленькой роли только потому, что тебе пришлось подписать форму «Эквити». Ну, ты с этим покончила. Я только надеюсь — удар не слишком сильный. Действительно, это плохо, что ты витаешь в облаках как раз в этот особенный момент в жизни нас обоих. Но, возможно, это смягчит потрясение от моего письма. Репетиции и все другое отвлекут тебя от него. Поэтому меня меньше тошнит от того, что я орудую ножом.

Дорогая, никогда не сожалей о театре, когда тебя выставят из него. Это плывун, хлев. Это один большой бордель, тянущийся от Сорок второй улицы до округа Колумбус, за исключением уголка то там, то тут, зарезервированного для гомосексуалистов. Я не оскорбляю его лишь потому, что мне ничего не удалось. Для меня театр никогда не представлял никакого волшебства. Всегда привлекали только деньги. Может быть, это знак, что я никогда не собирался писать для него. Будь то, что могло бы быть, ты бы никогда не собиралась играть в нем, это уж наверняка. Талант очевиден долгое время, как рыжие волосы. У тебя его нет.

У меня никогда не было растяжения мышц спины за всю мою жизнь. Я печатал три с половиной часа. Я уже даже спать не могу. Иди к черту, Марджори Моргенштерн. Я действительно больше тебя не люблю.

Ноэль».

Был постскриптум, написанный от руки:

«3.30 того же дня.

P.S. Так, только что я перечитал его. Я быстро его запечатываю. Это, вероятно, самая отвратительная, противная, чепуховая, длинная скучная речь, когда-либо написанная. Хорошо, я был пьян. Если ничего никогда не внушало тебе отвращения ко мне, то уверен, что это вызовет. Итак, я пошлю его таким, какое оно есть. Здесь есть только одна неправда на всех этих страницах, все одно и то же, и это — в самой последней строчке. Я всем сердцем надеюсь, что это будет правдой через несколько дней, несколько недель, несколько месяцев. Потому что это единственный выход для нас обоих. Надежды нет. Прощай, любовь моя.

Н.»

15. Плохой год

Когда Марджори пришла на репетицию в тот день, ее поджидал еще один удар, злобно подготовленный, а впереди были еще худшие новости.

Пьеса, в которой она была занята, называлась «Плохой год». Марджори досталась роль проститутки. Пьеса была фарсом о старой деве тридцати пяти лет из маленького городка, которая унаследовала состояние и приехала в Нью-Йорк, чтобы разгульно жить там в течение года, прежде чем осесть в своем небольшом городке. Получились осложнения, вовлекшие городских гангстеров и доктора из небольшого городка, любившего старую деву. Главная комическая идея пьесы была такова: старая дева арендовала комнату в борделе на Манхэттене, считая, что это пансион. Почти вся пьеса была посвящена тому, как старой деве открывают глаза. Все, что Марджори надо было делать на сцене, — это сидеть в нижнем белье с пятью другими девушками по несколько минут в каждом акте, куря, выпивая и вообще выражая порочность, насколько возможно с помощью пантомимы.

В первоначальной рукописи у каждой проститутки было несколько фраз. Но Гай Фламм указал автору, что актрисе, произносившей на сцене хотя бы слог, нужно платить минимальную зарплату за все репетиции и пробные выступления, тогда как актрису, не говорившую ничего, можно нанять на работу как статистку за часть оплаты. Автор — печальный маленький лысый человек с безвольно висящими длинными руками — вкладывал все деньги, чтобы поставить шоу самому. Это был его дебют на Бродвее, хотя он написал (так говорили в труппе) семнадцать непоставленных пьес. Он получал доход от партнерства в фирме, производившей поливочные машины для газонов. Автор всячески экономил на постановке и с готовностью переделал рукопись так, что теперь существовали пять молчаливых проституток и одна болтливая проститутка, которая говорила весь первоначальный текст. Роль Марджори была без слов.

Играть было нечего, как Марджори искренне призналась Ноэлю. Но она прошла большой путь со дня окончания колледжа, когда колебалась: взять ли роль Кларисы в постановке Гая Фламма «Одолеть две пары»? Ее единственным опасением перед первой пробой «Плохого года» было то, что Фламм мог смутиться, увидев ее. Но он выбрал Марджори из шеренги девушек на сцене вместе с несколькими другими, а впоследствии на репетициях делал вид, что не знает ее. Очевидно, Фламм забыл свою короткую встречу с ней.

Марджори посещала все режиссерские конторы и все постановки в течение двух лет; и это было ее первой ошибкой. Она только постоянно расстраивалась. Между тем половину своего времени она отдала работе над второстепенной ролью в постановке, но так и не получила эту роль.

Она была таким завсегдатаем аптеки и еще одного пристанища подающих надежды актеров — бара в ресторане Сарди, что никто уже не смотрел в пространство, когда она входила. Они узнавали сразу Мардж Моргенштерн (или Морнингстар — она была известна под обоими именами) — симпатичную девушку, чей друг написал великий флоп «Принцесса Джонс». Даже Рени, девушка в клетчатой шляпе, звала ее Мардж. Рени была далеко не пустое место: бродвейские журналисты часто печатали анекдоты про нее. Марджори казалось, что не все потеряно, что она владеет отчаянно маленькой зацепочкой в театре, поскольку эта избранная девушка в клетчатой шляпе называет ее просто по имени.

Марджори едва ли могла рассчитывать на то, что ей кто-нибудь поможет оказаться на бродвейской сцене, даже в постановке Гая Фламма. Плохо, что она играла всего лишь молчащую проститутку, но одиночка, очевидно, должен начинать с низу лестницы. Мардж очень упорно старалась получить роль говорливой проститутки. Это подразумевало бы билет Лиги, больше денег и действительный шаг в театральную профессию. День или два ей казалось, что ее предпочли на роль, но внезапно была выбрана другая девушка. В труппе предполагали, что она спала с Фламмом: они всегда завтракали и обедали вместе и покидали репетиции рука об руку.

Плохие новости, которые узнала Марджори, придя на репетицию в день отплытия Ноэля, были таковы: она рисковала потерять даже свою крошечную роль. Помощник директора постановки, бледный и худой человек, составлявший списки актеров с ролями без слов, поведал, что одна из пяти девушек будет сокращена. Это случится после костюмированной репетиции субботним вечером — через два дня. Помощник хотел сохранить это в тайне, но в театре такого не могло быть.

С уже потрепанными нервами, Марджори чуть не свалилась от известия. Она действительно боялась, что такое разочарование может постигнуть ее в это тяжелое время. В отчаянии она решила, что ее шанс выжить в том, чтобы стать приятельницей мужчины, ведущего спектакль, Дэна Воена, упорно старавшегося завязать с ней роман. Марджори отчаялась не настолько, чтобы спать с Военом, конечно, но она надеялась, что он не разберется в ее планах до субботнего сокращения.

Воен был высокий, фантастически тщеславный мужчина лет сорока, который носил накладные волосы, прятавшие лысый лоб. Он играл главного гангстера, изображая какого-то рычащего злодея. Одна черта Воена трудно укладывалась в сознании. Директор объяснял ему, как будто тот был девятилетним ребенком, что означают слова в каждой сцене. Тем не менее, как только он улавливал смысл, он читал роль с изумительной ясностью и энергией. В первый день репетиций он отчаянно строил глазки Марджори, чуть не облизывался, глядя на нее, и нисколько не был обескуражен ее ледяным безразличием.

Слабым местом в маленьком плане выживания Марджори было то, что Дэн уже имел подругу — грифоподобную темноволосую невысокую женщину, которая наблюдала все репетиции из заднего ряда и, похоже, была способна плеснуть серной кислотой в лицо любому, кто вмешается в дела Дэна. Сам Дэн боялся ее. Он делал все свои пассы в сторону Марджори мимолетом, шепотом, оглядываясь через плечо. Кроме того, Дэн вел разводный процесс со своей второй женой и преследовался по суду первой женой для взимания алиментов. Марджори вовсе не хотелось связываться, даже на день или два, с этим Дон-Жуаном с птичьими мозгами, но паника подстегивала ее.

После репетиции в тот вечер она согласилась пойти с Дэном выпить. Миссис ушла на полчаса раньше готовить ему ужин, и он был так счастлив, ведя Марджори в бар через улицу, словно мальчишка с новым игрушечным пистолетом. В баре ничего не нашлось, кроме плохого шампанского, и хотя Марджори была шокирована этим напитком, который по вкусу напоминал испорченную лимонную содовую, Дэн заказал еще. Воен оживленно рассказывал о себе. Он описывал огромные суммы денег, которые он получает на радио как баритон в любое время, когда захочет. Он признался, что он драматург и романист, и ожидает публикации пары своих пьес и романов. Дэн поведал правдивые факты об известных случаях, когда он был исключен из спектакля во время загородных представлений; по его словам, причина была в том, что он понимал роль лучше, чем дирекциями так как он взял над ними верх в аналитических диспутах, они не могли больше вынести его присутствия в труппе. Он описал свою «методологию» игры. Забавная иллюзия того, что он не понимает роли, входила в его метод. Дэн считал, что нужно читать роль первую неделю или около того во всех возможных вариантах, кроме единственно правильного, чтобы выискивать в ней скрытые нюансы, которые лежали в авторской оплошности. Внешняя сторона значения ролей была тривиальной, говорил он, по сравнению со значением неосознанной оплошности автора; Фрейд доказал это; Марджори должна читать Фрейда, если она хочет развиваться, руководствуясь солидной методологией.

Его миссис позвонила в бар в середине этого нравоучения, спрашивая Дэна. Воен велел буфетчику сказать, что ушел домой десять минут назад, и продолжал монолог о своей методологии. Марджори начала беспокоиться, но Дэн говорил без умолку, вопреки ее попыткам его прервать. От методологии он перешел на тему брака и отеческим тоном объяснял ей, что его первые два брака не удались, потому что жены не были развиты эмоционально, ведь у них отсутствовал опыт жизни с более старшими мужчинами. Девушка не должна отваживаться на брак, утверждал Воен, прежде чем она всесторонне не исследует опыт жизни с более старшим мужчиной. Старший мужчина — претерпевший многое и умудренный — может воспитать ее сексуальную природу, минуя все западни застенчивости и угнетения, и она раскроется, как цветок. Нежность и мудрость, сказал Воен, — это то, что нужно девушке от ее первого сексуального партнера, и тогда позже она сможет иметь прочный брак с кем-нибудь еще. В середине его лекции, когда Марджори почувствовала, что сейчас расхохочется ему в лицо, она сказала Дэну, будто ей нужно срочно позвонить по телефону; и он позволил ей выйти из бара.

Она действительно позвонила домой, сказала, что немного задержится; и это оказалось очень удачным решением.

Пока она топталась в телефонной будке, в баре разразился ужасный скандал между Военом и миссис, которая появилась с всклоченными волосами, в изъеденном молью шерстяном пальто. Она загнала Дэна в угол, размахивая длинными ногтями возле его глаз. Воен поспешно надевал свою тирольскую шляпу и белое пальто из верблюжьей шерсти, увертывался, как мог, от когтей женщины и давал ей объяснения, а она все вопила. Откровенно струсив в такой ситуации, Марджори скользнула обратно в телефонную будку и притворилась, будто говорит. Ее охватил леденящий ужас, когда миссис внезапно возникла в окне будки, с лицом, как у Дракулы. Она делала страшные скребущие движения и выкрикивала непристойности. Марджори пожимала плечами, улыбалась и крепко держала ногой закрытую дверь будки, и женщина в конце концов ушла.

Так закончилась слабая первая попытка Марджори использовать секс для продвижения своей театральной карьеры. Марджори ежилась в телефонной будке еще десять минут, поглядывая на бар, и ушла домой, когда убедилась, что опасность миновала.

Ноэль, несомненно, был прав в одном отношении: спектакль отвлекал мысли Марджори от его письма. Она лежала без сна несколько часов этой ночью, думая некоторое время о нем, но большей частью терзая свой мозг поисками пути выхода из ситуации с ролью.

Она заснула около четырех часов утра. Ее прерывистые мысли о Ноэле не очень ее мучили. Она пришла в итоге к тому, что он мог катиться в Париж и убираться к черту. Она может прекрасно заниматься своей карьерой, забыв его, и потом выйти замуж за мужчину, который будет стоить десятка таких, как Ноэль.

Утром она взяла из банка пятьдесят семь долларов, сохранив на балансе полтора доллара. Она заработала эти деньги в прошлом месяце как приемщица, модель и билетерша. Из банка Марджори пошла в магазин Бергдорфа Гудмена и купила за пятьдесят пять долларов черное французское нижнее белье, красиво отделанное кружевами. Она надела белье в кабинке и важно выступала перед зеркалом с сигаретой в руке, экспериментируя с различными дегенеративными взглядами и ужимками. Ей казалось, что она изображает достаточно привлекательную и порочную проститутку.

Вечером перед репетицией дорогое белье Марджори стало причиной некоторых завистливых комментариев среди девушек в гримерной комнате. Она надела накидку, чтобы выйти за кулисы, и сбросила ее только в последний момент перед поднятием занавеса. Пока шло представление, Марджори чувствовала себя пристыженной и жестоко осмеиваемой всеми, гарцуя под ослепительным светом театральных рамп в нижнем белье. Она остро ощущала присутствие Дэна Воена и других толпящихся за кулисами актеров, спокойно наслаждающихся созерцанием шести раздетых девушек и отпускающих шутки. Она кидалась за накидкой каждый раз, когда выходила со сцены.

В конце репетиции помощник директора подошел к ней, отводя глаза и хмуря брови; ее сердце упало.

— Мистер Фламм хочет видеть тебя, Мардж.

Она взяла себя в руки и пошла в каморку из фанерных перегородок позади сцены, которую Фламм использовал как офис.

Это было сокращение, конечно. Со сверкающими глазами, еще более налитыми кровью, чем два года назад, и радушной отеческой улыбкой на лице, с пальцами, поочередно ласкающими его щегольскую зеленую изогнутую брошку и аккуратные седые волосы, Фламм объяснил, что бюджет превышен и он не может позволить себе оставить ее в спектакле. Марджори отчаянно предлагала работать кем угодно, отказалась от денег, причитающихся ей за репетиции, сказала, что возместит расходы на свою дорогу в Филадельфию на представление.

Он качал головой. Ее артистический дух замечателен, сказал он, но кровопийские правила Актерской лиги, которые погубили театр, не позволяют ему принять ее предложение.

— Каждый проклятый актер в спектакле может протестовать, моя дорогая. Они в основном помешанные на деньгах свиньи, эти актеры. Это не настоящие артисты Лиги. Скоро здесь не будет никакого Бродвея. Это всеобщее угасание, задушенное Лигой и Союзом рабочих сцены. Они будут сожалеть, эти два удава, когда обнаружат себя заваленными протухшими трупами. Тогда, может быть, они задушат друг друга до смерти и театр возродится вновь. Ах, но как это далеко от маленькой Мардж Морнингстар и ее проблем, не так ли? Моя дорогая, я страшно, страшно сожалею. Действительно. Ну вот, не шмыгай носом, убери носовой платок, малыш. Это не конец для тебя. Я надеюсь, что это начало, и славное начало. Ты не прошла незамеченной, дорогая.

Она подняла склоненную голову и взглянула на него.

— Честно, Мардж, ты ничуть не подходила к роли. Если бы я хотел сократить тебя, я бы позволил тебе уйти на второй день репетиций. Ты просто не выглядишь, как проститутка, моя дорогая. Ты гораздо более свежа и приятна. Это белье на тебе действительно превосходно, конечно. Неприятно то, что оно делает тебя еще менее похожей на плохую женщину. Я испугался, что ты выглядишь, как милая вассарская девушка, свежая, как после душа, начавшая одеваться для большого вечера. Сейчас, не дуясь, можешь ты понять, какое это драгоценное качество? Есть миллионы девушек на Бродвее, которые могут выглядеть, как вертихвостки. Где ты взяла эту комбинашку, моя дорогая?

— У Б-бергдорфа.

— У Бергдорфа, да? Что делает твой отец, Мардж?

— Ну… он импортер, мистер Фламм, — сказала Марджори с подозрением, что Фламм может дознаться.

— Дорогая Марджори, может, будет утешительно иметь роль звезды в блестящей комедии вместо того, чтобы болтаться в тривиальном фарсе? Потому что между тобой и мной, дорогая, — и мы можем быть откровенны теперь, — стоит этот «Плохой год». А вот эта пьеса — это кое-что другое, поверь мне! Он вынул из ящика стола ужасно потрепанный сценарий «Одолеть две пары» — вероятно, тот самый, который он вручил Марджори два года назад, и драматически хлопнул им по столу. Марджори стало смешно и противно.

Фламм выбрал ее в первый день репетиций, сказал он, на роль звезды в этой пьесе, это наиболее крупная возможность, на которую может надеяться молодая актриса; и теперь, этим самым вечером, необыкновенное очарование, которое лишило ее роли проститутки, убедило его, что Клариса была, по существу, предназначена Марджори для прорыва на Бродвей. Он приказал ей, чтобы она постигла Кларису всей душой, а затем пришла и встретилась с ним в день после премьеры «Плохого года».

Не вызывало никакого сомнения, что он действительно не может вспомнить Марджори. Она безучастно смотрела на него, пока он освещал сцену появления Кларисы, громоздкую и неуклюжую, и ждала, когда же он узнает ее. Марджори могла описать каждую деталь той первой встречи с ним, он даже комментировал ее имя, Марджори Морнингстар! Как могло это совершенно начисто исчезнуть из его памяти?

Но это было так. Старый мошенник проделывал это или что-то похожее на это так часто с таким множеством девушек, что Марджори была для него не более чем лицо на параде; и все же она пыталась найти способ наказать его, когда он провожал ее из офиса, впихивая сценарий ей в руку и открывая дверь.

— Это не конец, Марджори, поверь мне, не конец. Некоторые говорят мне, что это может быть началом дороги для нас обоих. Золотой дороги, моя дорогая, — воскликнул он, его глаза почти выскакивали из орбит, — славной дороги!

Марджори пошла в гримерную и собрала свои вещи, в том числе экземпляр предварительной программы Филадельфийского театра с ее именем в списке актеров. Она вяло принимала сочувствие девушек; на их вопросы о красной книжечке она пожала плечами и положила ее в свой маленький саквояж. Она попрощалась с «молчащими проститутками», с которыми делила гримерную. «Болтливая проститутка» неожиданно проявила сентиментальность, громко зарыдав и поцеловав Марджори. Дэн Воен стоял в ожидании ее в дверях сцены. Он сказал ей, чтобы она не унывала, что она великая актриса и он не хочет ничего другого, как встречаться с ней вечерами и натаскивать ее в методологии. Он предложил ей прогуляться в тот же бар, чтобы помочь ей забыть неприятности. Она отказалась, сославшись на головную боль, и, когда вышла на улицу, очень обрадовалась, что сделала так. Миссис Дэна поджидала в аллее у входа в театр, в ее глазах сверкали красные отсветы неоновой вывески.

Было около полуночи. Марджори купила утреннюю «Таймс» на углу отеля и криво написала на газете, что это Первоапрельский День Дураков. Она решила пройтись по Бродвею. Сверкающе желтый свет, казалось, растворялся в воздухе вокруг нее. Она шла в слепящей лучезарности электрических световых потоков. В ее прогулке не было плана, она просто гуляла, наслаждаясь холодным ночным воздухом. Чуть позже она вышла в сияющий сквер, а затем остановилась в туманном мраке Центрального парка с саквояжем в руках, глядя на отель, где год назад она отдала свою девственность Ноэлю Эрману. Она стояла и смотрела на окна отеля сухими глазами.

Затем она прошла в тоннель 59-й улицы. На площади Колумба Марджори остановилась возле мусорной корзины, открыла саквояж и вынула сценарий «Одолеть две пары». Она взглянула на тертую красную книжечку с улыбкой, которая по неразгаданности и тайной печали могла соперничать с улыбкой Моны Лизы, поймай ее художник. Сценарий упал в корзину с сухим шелестом и скрылся под кучей газет.

16. Билет первого класса в Европу

— Папа, я хотела бы работать у тебя. Есть ли еще то место?

Деловая страница воскресной газеты выпала из рук мистера Моргенштерна на пол, и он поставил чашку кофе на стол, щурясь на свою дочь, как будто она слишком ярко сверкала.

— Что?

Миссис Моргенштерн, безмятежно наливая кофе для Марджори, проговорила:

— Назмимова в юмористическом настроении этим утром.

Марджори сказала отцу:

— Я бы хотела выйти на работу. Завтра, если можно. Я стала лучше печатать и стенографировать. Думаю, что смогу быть полезной тебе. Я хочу иметь постоянную работу.

Сет перестал намазывать маслом кусок тоста.

— Мардж, о чем ты говоришь? Ты же едешь сегодня в Филадельфию на спектакль.

— Я не еду в Филадельфию. Я не участвую в спектакле.

Она рассказала своей семье о случившемся беспечно, но в душе боялась их реакции. Отец казался оглушенным. Сет сначала рассердился, потом понурился. Миссис Моргенштерн приняла новости с хорошим настроением.

— Я сожалею, дорогая. Ты, должно быть, очень расстроена. Но судя по тому, что ты рассказывала нам, это был негодный спектакль. Подыщется что-нибудь получше. Это было не очень приятно, как ни посмотри, что они дали тебе такую роль. Я всегда стыдилась сказать людям.

— Я согласна с тобой, мама, — вздохнула Марджори. — Я бы не смогла играть ее и рада, что от нее избавилась.

— Что же теперь? Неужели Бродвей полностью состоит из слабоумных? — сказал Сет, нахмурившись. — Я посмотрел кучу пьес в этом году и не видел еще молодых актрис, которые смотрятся лучше, чем ты. Большинство их не выглядели и вполовину так хорошо. Я видел, как ты играешь. Ты лучше, чем любая из них.

Марджори наклонилась над ним и поцеловала его в щеку.

— Вот верный брат.

Сет покраснел, поднялся и вышел из-за стола с подчеркнутой непринужденностью. Ему было семнадцать, он вырос еще на два дюйма, и его внешний вид часто менялся. Иногда, вот как сейчас, у него, казалось, было неограниченное количество локтей, ног и рук.

— Ладно… черт, я имею в виду… Не буду говорить об этом, потому что ты моя сестра. Я не думаю, что ты какое-то всемирное чудо. Но разве я был не прав?

— Я скажу тебе, Сет, — пояснила Марджори, — что ты не должен заблуждаться относительно моей дилетантской работы. Действительно, я выглядела симпатичной милашкой в «Пигмалионе» и «Кукольном доме». Эти роли как раз почти лучшие в мире. Мама могла видеть пользу в них.

— Нет, спасибо, — отозвалась миссис Моргенштерн. — Я не амбициозна, как ты.

— Девушки, о которых ты говоришь, имеют несколько скучных ролей на Бродвее, — сказала Марджори Сету. — Они не могут сделать что-то особенное с таким слабым материалом. Если они получают работу, значит, они симпатичные хорошие актрисы, наиболее способные.

— А насколько мне известно, это обычно зависит от того, с кем ты спишь, — брякнул Сет.

Мать возмутилась:

— Смотри, сообразительный мальчик, говори такие вещи в колледже. Но не за этим столом.

— Мне все равно, — сказал Сет. — Если ты спросишь меня, то это главная вещь, из-за которой Марджори вернулась. Она, вероятно, единственная девственница в Европе.

В короткой неловкой тишине родители и дочь переглянулись, пока Сет зажигал сигарету. Марджори и отец заговорили одновременно.

Девушка засмеялась:

— Извини, папа.

— Ты серьезно? Ты хочешь начать работать? Так как это случилось, я могу использовать тебя предостаточно и тотчас же. Я только что уволил свою секретаршу и собирался звонить в агентство в понедельник.

— Я серьезно. Я начну сегодня, если ты собираешься в офис.

Плечи мистера Моргенштерна распрямились, и счастливая улыбка появилась на его уставшем бледном лице.

— Хорошо, на самом деле мой стол завален до потолка. У меня не было девушки, но я не хочу портить тебе воскресенье…

— Ты не испортишь его. Позволь мне пойти прямо сейчас.

— Нечего делать. — Тон миссис Моргенштерн был непреклонен. — Сколько докторов вынуждены были говорить тебе, чтобы ты не работал больше по воскресеньям? Завтра будет довольно времени. Если ты так полон энергии, мы можем сходить после обеда и навестить тетю Двошу. Это приятная прогулка в санаторий.

— Санаторий? Что случилось с тетей Двошей? — спросила Марджори.

— Она получила анемию из-за того, что не ела ничего, кроме вегетарианской пищи, — ответила мать. — Она смогла вставать с постели уже два месяца назад, но еще лечится инъекциями от печени и не ест ничего, кроме гамбургеров, сердца, языка, потрохов и тому подобного.

Марджори разразилась смехом, когда это услышала.

— Это правда?

— Вовсе нет, сейчас уже нет, — сказала мать, улыбаясь. — Она ест, как лев в зоопарке.

Мистер Моргенштерн проворчал:

— А когда диктовать письма? Это меньше труда, чем прогулка на машине за сорок миль. Первый раз в жизни Мардж хочет поработать для меня, а ты…

— Никакой работы по воскресеньям, вот и все! — отрезала мать.

— Папа, сколько ты будешь платить мне? — поинтересовалась Марджори.

Мистер Моргенштерн сморщил губы, пытаясь выглядеть по-деловому, но его глаза, сияя, излучали теплоту.

— Ладно, в настоящее время девушки начинают с семнадцати в неделю. Но ты не можешь получать оклад ни на два цента меньше, чем двадцать. Ты довольна?

— Я думаю, это неплохо для меня.

— Хорошо, я назначу тебе двадцать. Если ты будешь плохо работать, я уволю тебя. Я не хочу бесполезных родственников, околачивающихся вокруг офиса.

— Достаточно ясно.

Миссис Моргенштерн сказала:

— Не говорите мне, что мы действительно будем получать другие заработки в этом доме. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Да, это правда, — улыбнулась девушка.

— Я поверю в это, когда ты проработаешь три недели, — сказала миссис Моргенштерн. — Больше сил тебе, дорогая, но работа в этом офисе очень тяжелая и очень скучная.

— Я знаю.

— Может ли быть, что она стала взрослой? — спросила мать отца.

Этот утренний разговор был результатом бессонной ночи, когда Марджори приняла несколько тяжелых решений. Последнее замечание матери задело ее. Она сказала:

— Мама, сколько мы платим здесь за аренду? Восемьдесят в месяц, да?

— Восемьдесят два, а что?

— Я хочу платить свою долю. Если я сохраню эту работу, я буду платить двадцать долларов в месяц. Хорошо?

Миссис Моргенштерн уставилась на дочь, и поначалу заинтересованный ее взгляд смягчился.

— Ты так считаешь?

— Да. Это запоздало, и слишком, я знаю. Я полагаю, ты думаешь так же.

— Марджори, насколько я уловила, суть в том, что ты это хочешь делать. Я очень рада от тебя слышать такие вещи. Но мы не нуждаемся в деньгах, слава Богу, и…

— Мы определенно не нуждаемся, — вмешался отец. — Если придет когда-нибудь время, что я не смогу дать крышу над головой своему ребенку…

— Решено, — заявила Марджори. — Я плачу свою долю ренты, начиная со следующей недели. Пять долларов в неделю, двадцать в месяц. Если я сохраню работу.

— У нее душевный кризис, вот что, — сказал Сет.

— Это глупо, — произнес отец. — Что ты делаешь, Мардж, готовишься выезжать?

— Мне двадцать два, папа, вот и все.

— Пока ты незамужем, ты останешься здесь.

— Я хочу остаться.

— Хорошо. Пока все понятно.

Мать сказала:

— Мардж, это все очень хорошо, ты можешь делать это, конечно, если тебе так нравится. Но ты непрактична. Ты пользуешься только одной комнатой и ванной. Двенадцать в месяц более чем достаточно.

— Хорошо, — проговорила Марджори быстро. — Тогда я буду платить двенадцать.

Мать улыбнулась:

— Хорошо, молодец! Всегда пытайся сторговаться.

— Я думаю, что мы сторговались. Но ты называла цену, — сказала Марджори. — Я рада иметь лишние восемь долларов, поверь мне.

— Марджори, что все это значит? Почему ты выходишь на работу? — спросил отец.

— Она заново рождается, — сказал Сет. — Это феномен превращения. Мы проходили по физиологии. Результат шока от потери роли в пьесе. Нужен шок, чтобы выйти из прежнего состояния, а иначе потребуется много времени…

Марджори сморщила на него нос и сказала отцу:

— Не пора ли мне сделать что-нибудь полезное на свете? В любом случае, я хочу сохранить сколько-нибудь денег.

— Для чего? — спросила мать.

— Понятия не имею.

— На подарок Ноэлю?

— Нет. Не на подарок Ноэлю.

— На норковое пальто? — предположил Сет.

— Точно. На норковое пальто.

— Нет, не на это, — понял папа.

Миссис Моргенштерн спросила:

— Что думает Ноэль обо всем этом?

— Я не знаю.

— Она не знает, — засмеялась миссис Моргенштерн.

— Не знаю.

— Где Ноэль? Он не звонил всю неделю.

— В Париже.

После легкой всеобщей паузы Сет сказал:

— Ты обманываешь.

— Нет, не обманываю. Он в Париже. Или будет там через день-два. Он отплыл на «Мавритании» на прошлой неделе.

Миссис Моргенштерн осторожно спросила:

— Ты провожала его?

— Да.

— Почему он уехал?

— Он так захотел.

— Что он собирается делать?

— Учиться.

— Учиться? Мужчина тридцати двух лет?

— Да, учиться.

— Учиться чему?

— Философии.

Миссис Моргенштерн открыла рот, потом закрыла его, не сказав больше ни слова, переводя глаза с потолка на мужа.

Отец спросил очень мягко:

— Марджори, сколько времени он хотел пробыть там?

— Я не знаю. Несколько лет, может быть. Он собирался еще в Оксфорд.

Миссис Моргенштерн сказала:

— Марджори, пожалуйста, извини меня, но я думаю, что Ноэль Эрман немножко сумасшедший.

— Вполне может быть, что он сумасшедший, — ответила Марджори. — Не знаю. Я знакома с ним только три года. Я не имею представления о нем.

— Ты противилась? — спросил отец.

— Нет, он просто уехал, — это совершенно правильно, тебе не нужно так беспокоиться, папа. Я совершенно довольна. Я ручаюсь.

— Это другой феномен превращения, — сказал Сет. — Запоздавший. Тот большой флоп, который он написал, вызвал шок — и затем…

— Ой, замолчи, — поморщилась миссис Моргенштерн. — Я жалею, что мы вообще отправили тебя в колледж. Вздор, вздор, все или кризис, или феномен. Ты все еще нелеп до ушей. Иди поговори часик по телефону с Натали Файн.

— Кто такая Натали Файн? — спросила Марджори. — Я теряю нить.

Сет встал.

— Спасибо за напоминание, я иду звонить ей. Мардж, мама завидует. Поверь мне, Натали замечательная. Это мечта. Она напоминает мне тебя.

— Бог в помощь ей, — сказала Марджори.

— Это правда, — кивнул Сет. — Правда, она даже собирается стать актрисой, как ты. Она очень серьезно к этому относится. Она была звездой в «Переднике» в своем колледже в прошлом месяце, — показывала мне статью в школьной газете. Потрясающе.

Марджори тяжело вздохнула, взявшись за голову:

— Не «Передник», Сет. «Микадо».

— Нет, «Передник», — сказал Сет. — Не думаешь ли ты, что я не знаю разницы? Что вообще с тобой?

Намерение Марджори поступить на работу к отцу было достаточно прозаическим. Она предполагала как можно скорее скопить денег, сесть на корабль до Парижа и сразу же вернуть Ноэля обратно, чтобы он женился на ней.

Жестокое и уничтожающее, несмотря на его объем, письмо было, и это не казалось ей (у нее уже было несколько дней, чтобы обдумать все снова), — так окончательно, как он это решил. Слабость таилась в его излишней законченности. Если он так абсолютно порывал с ней, беспокоился бы он, посылая двадцать отпечатанных страниц, чтобы сказать об этом? Мужчина, который пересекал океан, чтобы освободиться от девушки, был далеко не свободен от нее — о чем бы он ни говорил в письме. Так представляла себе Марджори.

Она страшно нуждалась в друге или советчике по некоторым вопросам; она даже думала обсудить свою проблему с матерью. Время от времени миссис Моргенштерн доказывала правоту своих суждений в спорах с дочерью. Но она сделала невозможным для Марджори принимать ее советы, хотя они могли принести некоторую пользу. Девушка была уверена, что она в состоянии теперь игнорировать манеры своей матери и извлекать выгоду из ее здравого смысла. Дважды она попробовала в виде эксперимента начать разговор с ней, но потом замыкалась и замолкала. Голодная страсть, с которой мать реагировала и начинала допытываться, активизировала все старые защитные средства Марджори. Было абсолютно невозможно после этого открыть ей, что она спала с Ноэлем. Марджори знала, что мать и отец подозревают правду. Ее оправдания поздних приездов домой были малоубедительными. Но она решила позволить родителям продолжать сомневаться. Ей было легче терпеть душевное одиночество, чем дать матери услышать свою исповедь.

Что касается отца, то она чувствовала: для нее было бы легче зарезать его кухонным ножом, чем сказать ему правду.

Она рассчитывала открыться Маше Михельсон и пошла с ней вместе на ленч. Но они поели как-то быстро, разговор был беспредметным, и они провели день, вместе делая покупки.

Маша стала теперь какой-то далекой и неотзывчивой. Она болтала без умолку, как всегда, но не было и следа от прежних интимных разговоров. Как будто Марджори сказала или сделала что-то, чего Маша не могла простить ей. Она говорила только о пьесах, кино и домашней обстановке. После шестимесячного свадебного путешествия за границей и четырех месяцев во Флориде Михельсоны купили большой старый дом в Нью-Рошелл. Маша замучила Марджори болтовней об эпохальной обстановке, модернизированной кухне, изменениях планировки дома и нашествиях кроликов и кротов на цветочные грядки. Она считала предместья совершенно здоровыми, такими отвратительно здоровыми, какими всегда их описывал Ноэль. Маша стала худой, но и диета испортила, а не улучшила ее облик: кадык теперь был слишком заметен на ее горле, карие глаза выглядели запавшими, почти как у мумии, и губы казались нарисованными над зубами, словно оскаленными.

Письмо от Ноэля пришло, когда Марджори уже проработала у своего отца почти месяц. Проштампованное во Флоренции, напечатанное на желтой бумаге, оно не имело обратного адреса. «Я не хочу получить известия от тебя, дорогая, — начиналось оно. — Я просто подумал, возможно, ты хочешь узнать, что я не бросился с «Мавритании» посреди океана от страшной тоски по тебе или чего-то другого. Мне в самом деле хорошо, я коричневый, как поденщик, и не грущу, если что-то спутывает планы». Он намеревался зарегистрироваться в Сорбонне, как только прибудет (так он писал), но Париж выглядел слишком чудесно, когда он добрался туда, и он решил отложить свою учебу до осени. Он уже побывал в Швейцарии, Голландии и Норвегии, во Франции и Италии. В письме много говорилось о женщине по имени Милдред и паре Боб и Элен. Ноэль встретил их всех на корабле. Милдред возглавляла группу и, кажется, оплачивала некоторые или все их расходы. Было справедливо предположить, думала Марджори горько, что Милдред была той женщиной в красном. Мардж сначала рассердилась. Потом ей внезапно стало противно на день или два, когда она думала, что освободилась наконец от своего увлечения Ноэлем. Потом это настроение прошло, и она почувствовала себя совершенно как прежде, только более озабоченной и раздраженной.

Марджори плохо удавалось проявлять интерес к другим мужчинам. Она пыталась. Она ходила по пятам за родителями на церковные церемонии, на свадьбы, даже поехала в горный отель. Наконец наступило следующее лето. Было унизительно торговать повсюду незамужней дочерью, но во всяком случае Марджори была самой симпатичной девушкой везде, где бы ни появлялась. Ни она, ни ее мать не завидовали женщинам, которые вынуждены были сдерживать своих мужей, когда Марджори оказывалась рядом, и часто даже не могли отпустить локоть мужа ни на минуту.

В своих объездах «брачного рынка» Марджори столкнулась со многими приятными молодыми мужчинами и с парой экстраординарных интересных личностей. Но при самом большом желании она не могла проявлять к ним сердечность, не могла быть с ними оживленной, веселой и бодрой. Обычная сексуальная реакция, казалось, истощилась в ней. В Марджори появилось что-то настолько холодное, что большинство мужчин не пытались поцеловать ее. Тем, кто пытался, она уступала с покорной вялостью, и обычно все на этом заканчивалось.

Это не значило, что Марджори хранила верность или преданность Ноэлю. Она не в силах была ничего с собой поделать. Она могла бы иметь что-то наподобие любви с другим мужчиной, как ей казалось. И она уделяла время любому приемлемому парню, который этого хотел. Однако все мужчины не выдерживали сравнения с Ноэлем. Хотя ни один из них не имел своего особенного живого обаяния, у них были грустные добрые глаза или какие-то другие привлекательные черты. Но это ее не трогало — ее сознание и сердце были закрыты, запечатаны. Она была женой. Марджори давно уже не смотрела на Ноэля как на эталон мужчины. Она знала все его слабости слишком хорошо. К несчастью, она доверила ему душу и тело, и теперь он владел ею, был у нее в крови — женатый на ней или не женатый.

Как Маша убеждала ее переспать с Ноэлем, думала Марджори, как убеждала и как ошибалась! Все это было почерпнуто из книг и пьес, и только. Марджори поражалась, что в жизненном опыте Маши было такого, что могло бы заставить ее столь сильно заблуждаться насчет секса. Очень просто нести чепуху о любовнике и возможности им насладиться, чтобы потом иметь сладкие воспоминания, согревающие старые кости. Но грубая реальность показала, что связь с мужчиной ввергает тебя в шокирующее необратимое изменение, подобное ампутации. Это вовсе не погружение в бассейн, из которого человек выходит и вытирает то же самое тело теми же самыми руками. И сверхназойливые воспоминания отнюдь не грели Марджори. Они были непрекращающимися муками, которые она с удовольствием выжгла бы из мозговых извилин. Секс в лучшие моменты был потрясающим, прелестным, но даже в эти лучшие моменты он омрачался страхом и непобедимым притворством. Кроме того, этому сексу, хорошему или не такому хорошему, Марджори заплатила непомерную цену. Она чувствовала, что ее собственная индивидуальность была украдена. И это сделал Ноэль. Он был теперь ее другой большой личностью, а она лишь пустой раковиной. Инстинкт самосохранения, желание сберечь себя верно служили Ноэлю Эрману и направляли его поступки. Сейчас она поняла это. И еще. Прекращение сексуальных отношений — не конец дела вообще. Это только начало опыта сердца, который углубляется страданиями и депрессией. Этой осенью Марджори обнаружила первые седые волосы на висках — просто серебряная нить или две. Они были преждевременны; ей только двадцать три, но ее отец поседел рано, и, очевидно, она пошла в него. Открытие страшно угнетало ее и в то же время принесло ей какое-то извращенное удовольствие.

Марджори не думала о том, что может произойти с ней, если она попытается вернуть Ноэля. Паника обрушилась на нее, когда она реально представила себе, что он ни разу больше не прикоснется к ней, никогда не женится на ней. Никогда! Это было невозможно. Что же могла она принести другому мужчине, кроме ограбленного тела и пустого сердца? Ее единственной надеждой в жизни было вернуть Ноэля. Так же окончательно, как он избавился от нее, она решила его настигнуть.

И она верила, что рано или поздно придет к победе. Сила и решительность Ноэля были поверхностны; она знала теперь, что в душе он был гораздо слабее. Когда его сильно прижимало, он бежал. Мужчину, который бежит, можно поймать.

Ноэль, как все еще казалось ей, имел задатки хорошего мужа, даже если он и перестал быть для нее белокурым богом «Южного ветра» и блестящим героем генеральной репетиции «Принцессы Джонс». Она не знала в точности, сколькими творческими талантами он действительно обладал. Она вовсе не хотела обманывать себя, потому что это делало ее чувство похожим на идиотизм, после того как она в слепом девичьем поклонении восхваляла каждое написанное им слово. Пришло время стать лицом к фактам. Реклама, вероятно, могла бы стать его полем деятельности, как он сам сказал; и он слишком хорош для такой работы, чтобы влачить убогое существование вечно. В рекламном агентстве его работа шла великолепно, — так говорили ей его начальники, — пока он не прогулял день без предупреждения. Он, несомненно, владел пером. Его излияния в длинном письме были яркими и живыми. Фраза типа «Твоя левая шпора — это американская идея успеха, а твоя правая шпора — еврейская идея респектабельности» не была написана ординарной личностью. Ей пришло в голову, что Ноэль действительно мог бы стать юристом. Его обаяние, его убедительность и речистость, его способность к строгому анализу должны были продвинуть его далеко, — возможно, на пост судьи, как и его отца! Но для этого было слишком поздно теперь, конечно; вопрос был, как лучше спасти его дарования, с учетом его дикого темперамента и запутанной биографии.

Марджори надеялась, что этот побег в Париж — последний рывок старого Ноэля, последняя попытка добиться «респектабельности». Ноэль слишком любил хорошую жизнь, чтобы стать учителем философии; тем не менее Марджори была совершенно готова довольствоваться академическим окладом, если это было то, чего он хотел. Еще она мечтала, чтобы он стал ее мужем, мужчиной, чьей постели она принадлежит. Она не торопилась следовать за ним в Европу; этот порыв угас. Инстинкт говорил ей, что он хочет ее, в сущности, больше, чем кто-либо еще на свете. Он скучал о ней сейчас, скучал все больше и больше.

Она чувствовала потягивания ниточек, которые связывали его с ней через открытый океан, в его редких веселых письмах, всегда без обратного адреса, обычно со штемпелем Парижа, один раз Каннов и один раз Лондона. Во время оптимистических подъемов ее эмоционального состояния ей казалось, что он может вообще не возвращаться к ней от своей сегодняшней гармонии, он может быть очень рад увидеть ее, пришедшую за ним, он может убрать закопченные ширмы циничных слов, маскирующие его капитуляцию, — от времени и судьбы, так же, как от нее, — но он может капитулировать с облегчением.

Это было основанием для ее утешения в течение этого черного, черного года. Это утешение приходило и уходило с переменой настроений; оно было тихим, не оформившимся полностью, не рассмотренным как следует с чьей-нибудь помощью; оно вплеталось в ее мысли и покидало их; утешение это было в целом приятно спокойным. Оно чередовалось с состояниями отчаяния и ужасной боли, боли настолько сильной, что страдания в кресле дантиста, когда она ходила к нему, были по сравнению с ней развлечением и облегчением. Она часто проклинала тот день, когда встретила Ноэля, и свое фатальное поклонение герою, которое дало ему возможность поглотить три года ее жизни, три лучших ее года, тех самых, когда большинство девушек выходят замуж. Сколько шансов счастливого брака прошло мимо нее, пока она тряслась и тряслась и тряслась над Ноэлем? Теперь нельзя было исправить это; исправить мог только Ноэль, или жизнь остановится.

Она просыпалась, думая о нем, засыпала, думая о нем, и думала о нем весь день и всю ночь — когда не работала, или не читала, или беспокойно спала. Она читала за завтраком и за ленчем, в тоннеле по дороге на работу и с работы, даже в машине отца, когда ехала в офис вместе с ним. В свободные минуты в офисе она могла открыто читать свои романы. За неимением денег она посещала публичные библиотеки. Ее зрение ухудшилось, и она стала читать в очках, но продолжала читать и читать.

Она перенесла тяжелое время в эту черную зиму, когда у нее не было ни простуды, ни кашля, ни жара, но целую неделю ее мучила парализующая головная боль. Потом появилась таинственная сыпь, которая то исчезала, то возвращалась. У Марджори не было аппетита месяц за месяцем. Она заставляла себя есть, чтобы избежать озабоченных вопросов матери и болезненных взглядов отца. Еда по вкусу напоминала ей солому. Марджори увядала так очевидно, что родители уговорили ее показаться доктору. После долгого медицинского осмотра он спросил о ее эмоциональном состоянии, глядя на нее иронически мудро, и дал ей множество пилюль, капсул и микстур. Лекарства немного помогли ей, но всю зиму она была слаба и раздражительна.

И всю зиму ее банковский счет увеличивался. Цель, к которой она стремилась, стоила семьсот долларов.

Марджори поняла, что сможет поехать в Европу третьим классом, пробыть там три недели и вернуться. Но она еще не накопила достаточно. Эта забота все больше мучила ее. В лучшем случае она могла откладывать в неделю по десять — двенадцать долларов. Она вернула отцу деньги, потраченные на театр «Рип Ван Винкль», хотя он и не пытался получить их. Это успокоило ее, но отложило отъезд в Париж на пару месяцев. Последнее письмо Ноэля пришло в феврале. Из-за того, что он молчал весь январь, она крайне волновалась. Она часто думала о том, чтобы занять денег у родителей. У нее уже было пятьсот долларов, и еще пара сотен помогла бы ей решить проблему. Но она не могла этого сделать.

Однажды вечером, покупая билет на французскую пьесу, Марджори узнала в кассирше хорошую актрису — умницу с красивыми рыжими волосами, — сейчас она, правда, выглядела несколько потрепанной. Марджори немного поболтала с ней. Девушка по-прежнему билась головой о все стены Бродвея и за последнее время успела дважды побывать замужем и развестись с красивыми безработными актерами. Сейчас она жила с третьим возлюбленным безработным. Она сообщила Марджори, что место театральной кассирши хорошенькая девушка может получить легко. Кассирши быстро менялись из-за распространенной практики продажи в киосках фальшивых билетов и присваивания чуть ли не трети выручки. Марджори пришло в голову, что она сможет удвоить свой заработок, подрабатывая по вечерам в театральных кассах, — честно, конечно. С помощью рыжей актрисы она действительно получила работу двумя днями позже. Ее родители, естественно, возражали. Они утверждали, что она слишком устает от ночной работы. Миссис Моргенштерн в отчаянии заметила, что Марджори, видимо, обречена кидаться из одной глупости в другую. Отец повысил Марджори оклад, надеясь сделать ночную работу дочери ненужной. Она приняла прибавку, считая, что заслужила ее, усердно трудясь в офисе, но не оставила работу в театре.

Работа была легкая, но нездоровая: система отопления в кассе действовала плохо, и часто Марджори либо замерзала, либо чуть не варилась заживо. Через три недели жестокий грипп прервал ее труды. Она, кашляя, поднялась с постели через десять дней, еще совсем ослабевшая. Ее охватывала паника оттого, что за все это время она не заработала ни цента. Отец попытался отослать ее из офиса домой, но она отказалась. Резко кашляя, она села печатать и работала весь день, игнорируя отцовские встревоженные взгляды. Вечером после ужина, когда она заявила, что отправляется в театр, родители пришли в ужас. Но она все равно пошла на работу, хотя у нее подгибались ноги.

Она дрожала и покрывалась испариной все три часа, проведенные в душном киоске, опасаясь свалиться с пневмонией. Когда наконец зал опустел, она не могла и подумать об обратной дороге и потратила все заработанные за вечер деньги на такси. Замерзшая, она вернулась домой, прошла прямо на кухню и, взяв бутылку бренди, сделала большой глоток. Потом она бросилась на кровать не раздеваясь и, дрожа, натянула на себя плед.

— Как насчет горячего чая? — Отец стоял на пороге в пижаме и старом сером купальном халате. Его седые волосы были всклокочены. В одной руке он держал стакан молока, в другой — чашку с чаем.

— Спасибо, папа, с удовольствием. — Она села, бренди уняло озноб.

Мистер Моргенштерн уселся на край кровати и потягивал молоко, смущенно глядя на нее. С тех пор, как она стала работать в театре, она натыкалась на этот взгляд — пристальный, сосредоточенный и довольно сердитый. Помолчав, он сказал:

— Марджори, довольно. Ты что же, хочешь угробить себя? Зачем все это? — Марджори не ответила. — Послушай, — продолжал отец. — Мы не нищие. Сейчас дела идут неплохо. Чего ты хочешь? Шубу? Тряпки? Путешествие? Я пока еще твой отец. — Она молчала. — Мама говорит, что ты хочешь в Париж. За ним. Вернуть его.

Марджори рассмеялась, презирая себя. Рассмеялась в знак согласия. Отец покачал головой, отхлебнул молока и уставился на дочь.

— Помнишь время, проведенное в «Южном ветре»? Кажется, что это было так давно. Мы беседовали на озере, а лодка — помнишь, ты сказала? Как ты это представила? Тебе тогда только начинало нравиться его общество и приятное времяпрепровождение — ведь это Соединенные Штаты. Ты тогда и не помышляла о замужестве.

— Я… Папа, я была еще так мала, понимаешь…

— Это не объяснение, Марджори. Даже в Америке. И, в любом случае, не для меня. — Отец запустил пальцы себе в волосы, взъерошив их еще больше. Долго молчали. Он сказал: — Скажи, он действительно много для тебя значит? Даже через год? На свете столько мужчин. Это обязательно должен быть он? — Что-то высокопарное в его голосе и взгляде заставило ее почувствовать сухость в гортани.

— Папа, — произнесла она, — я девушка, ты понимаешь? Я ничего не могу поделать.

Он поднялся, взял ее за подбородок и повернул к себе.

— Послушай, у него много достоинств. Будь что будет. Он станет нашим сыном… Ты выезжаешь через неделю. Хорошо?

— Нет, папа, нет. Это не то…

— Почему нет? Ты хочешь ехать или не хочешь?

— Я… У меня достаточно денег на билет третьего класса. Все равно спасибо.

— Третий класс? Это твоя первая поездка в Европу. Ты поедешь первым классом.

— Нет, я не могу.

— Мама говорит, что мы должны послать тебя туда, и кончено. Довольно этих глупостей: ночной работы, болезней, истощения… Она права. Она всегда права, правда?

— Папа, послушай…

— Ты поедешь первым классом, и точка. Я пока еще твой отец. — Он принял деловой вид. — Решено. Ты уезжаешь на следующей неделе. А раз ты теперь такая независимая девушка, ты можешь занять у меня денег. Иди спать, ради Бога. Ты выглядишь ужасно. — Он быстро поцеловал ее и поспешно вышел из комнаты.

Родители, брат, кузины, тетушки и дядюшки Марджори и несколько служащих ее отца толпились вокруг нее в тамбуре «Куин Мэри» и заглядывали в каюту, восхищаясь роскошью убранства. По просторной комнате были расставлены цветы и корзины с фруктами, на столе в серебряном ведерке стояло шампанское и на всех столах — тарелки с бутербродами. Ошеломленная Марджори показала стюарду, куда положить ее чемоданы, пока мать, быстро осмотрев карточки на букетах, спрашивала:

— Откуда взялось шампанское? Кто заказал? Ты, Арнольд? Ты, Сет? Что это? Праздничный подарок?

Родственники один за другим отрицали покупку ими вина, как вдруг из угла переполненной каюты послышался приглушенный голос:

— Вам привет от старого друга, мисс Моргенштерн.

Толпа тетушек и дядюшек расступилась, как хор в опере, чтобы открыть взорам сидящего в одном из кресел молодого человека с крупным носом, одетого в изящный костюм из серого твида. Его умные глаза поблескивали за стеклами больших очков. По рядам родственников пролетел слух, что это, наверное, ухажер Марджори, короче, они заинтересовались. Марджори с некоторым смущением представила Уолли своей семье, а Уолли, вовсе не смущенный, поднялся с кресел и сорвал аплодисменты, с шумом откупорив шампанское. Стюард обнес всех бокалами. Вино играло и пенилось. Уолли удостоился еще больших оваций, предложив тост в честь Марджори. Гости накинулись на еду, и торжество значительно оживилось. Марджори досталось множество объятий и поцелуев от молодых незамужних кузин. Невиль Саперстин, который к восьми годам превратился в толстого бледного мальчика, крайне тихого и робкого, запил несколькими бокалами шампанского целое блюдо бутербродов и уже через несколько минут страдал в ванной. Потом он лежал на кровати и стонал, а его мать гладила мальчика по голове. Это стало единственным печальным моментом в веселом семейном торжестве. Отец Невиля изумил всех, вскарабкавшись на стол с бокалом шампанского в руках и исполнив несколько арий из опер Верди, содержавших партию колоратурного сопрано, несмотря на несчастье сына и возмущенные восклицания жены.

Марджори была удивлена и растрогана, найдя среди подарков огромный букет роз от Сета. Прикинув, сколько брат должен был сэкономить, чтобы купить этот букет, она отозвала его в сторонку и поцеловала. Он покраснел и пробормотал нечто невразумительное. Уолли подошел к ней с бутылкой в руке, когда она рассматривала подарки.

— Еще шампанского?

Она взяла бокал.

— Это очень мило с твоей стороны, Уолли. Я никогда этого не забуду.

— Уделишь мне две минутки?

— Три.

— Допивай и пойдем.

Они покинули торжество, которое продолжалось в каюте и за ее пределами, и уселись в углу странно тихого и безлюдного салона среди пустых стульев и кушеток.

— Ты сегодня хороша, как никогда, — сказал он. И его голос ослаб и затих в просторной комнате.

— Да, ты должен был так подумать. Все равно спасибо, Уолли.

— Я только хотел сказать тебе, что продал свою пьесу, Мардж.

— Черт побери! Продал пьесу! Никто с тобой не сравнится, так? — Глядя на Уолли, она думала, что у него вид победителя: никаких явных знаков триумфа, но выдают уверенный взгляд, доверительная улыбка, по-новому расправленные плечи и добродушная подчеркнутая учтивость. Ноэль никогда не напускал на себя такой вид, никогда, даже на генеральной репетиции «Принцессы Джонс». Он всегда был ироничен, напряжен и нетерпелив. — Какую пьесу, Уолли?

— Новую. Я, по-моему, тебе о ней рассказывал. Фарс для радио.

— Ты уже отделался от поденщины?

— Черт побери, нет. Пьеса же будет идти, пока вконец не провалится. Как ты думаешь, она будет популярна? Мне нравится, когда платят каждую неделю.

— Кто ее ставит? — Он назвал одно из самых известных имен. Она сказала: — Я думаю, что ты, Уолли, преуспеешь.

— Одна постановка еще не карьера.

— Тебя ничто не остановит. Я горжусь знакомством с тобой. Я восхищаюсь тобой со стороны.

— Со стороны? Что случилось с Марджори Морнингстар?

— Она не преуспела. Я знала, что так и будет. Миллионы таких, как я, а ты единственный и неповторимый. Так и должно быть. Как там в этой пьесе, в «Гондольерах»: «Когда все становятся чем-то, кто-то уже ничем».

— Ладно, тогда как насчет Марджори Ронкен? — Он произнес это небрежно, но так серьезно, что смутил ее.

— Почему бы и нет, дорогой? Ты сразил меня. Пойдем попросим капитана поженить нас, пока ты не передумал.

Его глаза за стеклами очков даже не сморгнули.

— Ты, конечно, считаешь меня дураком.

— Когда я тебя видела в последний раз, Уолли? Шесть — восемь месяцев назад? Тогда ты просто проел мне плешь, но я зла не помню. Ты всегда твердил мне о своей гениальности, видимо, ты прав. Приношу свои извинения, что так долго тебя не понимала. О'кей?

— Я годами охотился на этого зверя, чтобы бросить его к вашим стопам. А вы не хотите взглянуть на добычу. Я оскорблен.

Марджори быстро взглянула ему в глаза.

— Тебе действительно так нравится меня мучить, или как? Ты выкидываешь такие штуки, что я была бы идиоткой, прими я тебя всерьез. Согласись я на твое предложение и скажи: «Хорошо. Я твоя!» — ты удрал бы отсюда, как заяц.

Он обиженно взглянул на нее и выдавил из себя смешок.

— Ну конечно, все, что бы я ни сделал, достойно недоверия!

— Вот именно. Тебе по каким-то своим причинам нравится насмехаться надо мной. Зная, что это безопасно, ты позволяешь себе все, что угодно. Ты вел себя со мной так с восемнадцати лет, Марчбэнкс, и сейчас продолжаешь свои штучки. Смотри, я убита. Я раздавлена. Я трепещу. Нравится? Само собой, я должна была влюбиться в тебя. Ты гигант мысли и неописуемо обаятелен. Я влюбилась в другого. Застрели меня.

— Не важно, сколько месяцев я тебя не видел, — сказал он. — Мне знакомы несколько сотен девушек. Ты самая замечательная. Ты не красивее всех. Но ты единственная, Марджори. Пора наконец сказать правду.

Марджори осмотрела пустой салон, встала, взяла его за руку.

— Я забыла про полную комнату родственников, маму и папу, — пробормотала она. — Давай вернемся к ним.

— С Ноэлем не все ладно, Мардж. Ты, наверное, найдешь, что он изменился.

Она направлялась к двери, но остановилась. Холодная дрожь пробежала по ней.

— Изменился? Ноэль? Как?

— Он… ну… изменился. Он подхватил какую-то лихорадку, разъезжая по Северной Африке.

— Как ты узнал?

— Он написал мне.

— Какой у него парижский адрес?

— Не знаю. Он писал не из Парижа.

— Правда?

— Конечно, правда.

— Мне действительно нужен его адрес, Уолли.

— Боже мой, я бы сказал тебе его адрес, Марджори, если бы знал его.

Они молча вернулись в ее каюту.

17. Человек на палубе

«Куин Мэри» отошла от пристани под вой гудка и гром духового оркестра. Последними, кого Марджори могла различить в толпе на расплывающейся вдали пристани, были Сет и Уолли Ронкен, которые, стоя плечом к плечу, махали ей шляпами. Казалось, все произошло слишком быстро. Скоро огромный корабль уже плыл по реке и она не могла различить пристань в черном дыму труб буксиров, толкавших корабль, пронзительно крича. Она была на пути к Ноэлю. Корабль начал двигаться самостоятельно без помощи буксира. Марджори прогуливалась по палубе. Ни сырой ветер, теребивший ее одежду, ни тревожные звуки гудка, раздававшиеся с высоты огромной красно-черной трубы, ни легкая неустойчивость выскобленной добела деревянной палубы под ногами не могли сообщить ей чувства пребывания на корабле, настоящего пребывания. Они оставили позади Эмпайр-Билдинг, и Марджори казалось, что она находится там, провожая глазами уходящий корабль, а не наоборот. За всю свою жизнь она никогда не чувствовала себя такой ошарашенной, а происходящее таким нереальным. Она думала, что испытает сильные чувства, когда они будут проплывать мимо статуи Свободы. Но статуя уже осталась позади, огромная зеленая статуя, как на почтовой открытке, и пока все на палубе кричали, указывая на нее, и болтали, Марджори уже успела забыть о ней, наблюдая за чайкой, кружившей не далее чем в десяти футах от ее лица и печально кричавшей.

Там, где Лауэр Бэй расширялся, пейзаж стал плоским и скучным. Над тяжелой серой водой моря нависали серые тучи. Тихо движущийся корабль стало качать сильней. Ветер посвежел, и стало холодней. Пассажиры отошли от борта. Марджори заметила, что стоит примерно в шести футах от стройного человека среднего роста с довольно молодым лицом и аккуратно подстриженными седыми волосами. Он оперся на перила и курил длинную сигару. Сложенный плащ свисал с его руки. Когда вокруг никого не осталось, он взглянул на нее с легкой добродушной усмешкой. Она ответила ему полуулыбкой и продолжала смотреть на море.

Она заметила этого человека еще на сходнях. Он предъявлял билет прямо перед ней. Внимание Марджори привлекли его уверенное обращение с путевыми документами, прямая осанка, опрятный серый плащ и серая гамбургская шляпа и пересекающий лоб голубой шрам. Она определила его в соответствии с ходом своих мыслей как дипломата или какого-то известного драматурга, или журналиста. Тогда же она мысленно сравнила его с Ноэлем — она всегда так делала, увидев интересного мужчину. Худой, с загорелым костлявым лицом, он был совсем непохож на Ноэля. Он казался ниже ростом и более хрупким, чем тот. Он был и вполовину не так красив, как Ноэль, но у него был такой вид, что, посмотрев на него снова, она перестала размышлять о Ноэле. Возможно, дело было в том, что этот человек не еврей, а он явно им не был.

В Ноэле всегда было что-то экзотическое. Курчавые тонкие светлые волосы, большие синие глаза, высокий рост и энергичная жестикуляция придавали ему экстравагантный вид. Этот человек выглядел суховатым, скромным, очень веселым. Он не мог оставаться незамеченным в толпе. Контраст между седыми волосами и молодым лицом, шрам и странная жесткость в лице выделяли его.

Он взглянул на нее снова, улыбнулся, поймав ее взгляд, и произнес:

— Мы, видимо, здесь самые храбрые. Вам не холодно?

— Здесь все для меня в новинку. Не хочу спускаться вниз и потерять хоть минуту.

— Ваше первое путешествие?

— Да.

— Погода должна улучшиться. Город выглядит величественней в солнечном свете. А так это довольно печальное плавание.

Он прошел вдоль борта и встал рядом с ней. Шрам притягивал ее взгляд: бледно-голубой, со следами швов, косо сбегавший из-под волос к левому глазу. Почему-то он казался не уродством, но приметой, особенностью, принадлежавшей его лицу. Она сказала:

— Да, это так. Я не чувствую особой радости. Я никогда не говорила столько раз «до свидания». Это угнетает.

Он с удивлением смотрел на книгу у нее в руках. Она захватила ее с собой, думая, что сможет посидеть на палубе и немного почитать.

— Вы учительница английского языка?

— Нет, я не учительница. С чего бы?

— Трудно представить себе, что вы читали бы «Тома Джонса» для развлечения.

— Я пробежала его глазами. Совсем неплохо. Во всяком случае, он длинный. Я думаю, у меня довольно времени для чтения.

Он улыбнулся, посмотрев вниз на палубу второго класса, на которой, болтая и смеясь, толпилась молодежь, радуясь первым моментам знакомства.

— Боюсь, что да. В первом классе.

— О? Мне нужно было ехать вторым?

— Конечно, нет. Первый класс выглядит снизу таким заманчивым и недостижимым. Лучше с первого раза узнать, как тут на самом деле, чтобы потом никогда не чувствовать себя обделенным.

— Звучит не слишком многообещающе.

— О нет! Я говорю так, потому что этот день такой серый. Я уверен, вам понравится путешествие.

С нижней палубы донесся взрыв смеха. Смеялась группа девушек, окруженных молодыми людьми. Один из них, в форме американской армии, произнес что-то насмешливым баритоном, и девушки вновь прыснули.

— Я не могу присоединиться, — сказала Марджори, — я что-то недослышала.

— Шутка могла вас и не рассмешить. Они похожи на школьниц.

— Иногда приятно посмеяться за компанию, — улыбнулась Марджори, — не важно, смешно или нет.

— Я думаю, вам лучше отправиться в каюту с Филдингом.

— Он давно умер, — сказала Марджори. — Вы не учитель, не так ли?

— Нет, я просто бизнесмен. Химикаты — моя специализация… Я ошибаюсь или вы неприятно удивлены?

— Почему, совсем нет. Почему это должно быть так?

— Потому, что бизнесмены глупы.

— Необязательно.

— Ну, нет, может быть, обязательно, потому что делать деньги — это глупое занятие. Это причина, почему пассажиры первого класса имеют обыкновение быть глупыми. — Он докурил сигару и бросил ее через перила.

— Это против правил. Удостоверьтесь, что ветер дует вам в спину, когда вы это делаете; иначе или окурок полетит в иллюминатор, или вам в лицо, а это может быть очень неприятно.

— Я постараюсь запомнить.

Минуту спустя, положив свои локти на перила, он сказал:

— Меня зовут Майкл Иден.

— А меня Марджори Моргенштерн.

Она посмотрела, какой будет реакция на ее еврейскую фамилию, но реакции не последовало. Он кивнул, его глаза обратились к горизонту, где земля сокращалась до тонкой линии цвета свинца. Она сказала:

— Мне становится холодно, особенно ногам. Это леденящий ветер, но так чудесно пахнет, так чисто и свежо.

— У вас будет целых пять дней. Вы можете пойти вниз и согреться, как все другие чувствительные люди. Я люблю наблюдать за землей, пока она не исчезнет.

— Вы много путешествовали, я полагаю, — сказала Марджори.

— Да, а вы нет?

— Я не была нигде западнее Гудзона и восточнее Джонз-Бич. Очевидно, наблюдать, как исчезает земля, — занятие для таких новичков, как я.

— Совсем нет. Для меня это второй прекрасный момент в путешествии. Лучший момент для меня наступает тогда, когда я вижу что-то опять, например, добрую старую Америку, на том же самом месте, сующую свой большой нос за горизонт.

Он улыбнулся ей. Это была особенная слабая, холодная улыбка.

— Видите ли, я сейчас как мальчик из клуба «Киванис». Проще всего было бы держать меня на ферме. Я видел Парэ, и вы можете этим воспользоваться.

— Мальчики из клуба «Киванис» обычно не знают, что они таковыми являются, — сказала Марджори.

На миг проницательный одобрительный взгляд мелькнул в его глазах.

— Ну, время от времени я читаю. Невозможно все время играть в карты. Хотя я, конечно, пытаюсь.

Кутаясь в пальто, она сказала:

— Попрощайтесь за меня с доброй старой Америкой, хорошо? Я сдаюсь.

Она обнаружила, что стюард, любезный белоголовый мужчина с очаровательным британским акцентом, привел комнату в идеальный порядок. Он предложил ей попить чаю. Она согласилась, ожидая, что он принесет заварной чайник и немного печенья, но он принес ей множество бутербродов и изысканные пирожные.

Ее большой двухместный спальный номер находился на палубе «А». В нем были настоящие кровати, стены, обшитые панелями, модные строгие портьеры и мебель. Все — в богатых оттенках коричневого и серого. Был не сезон, поэтому Марджори путешествовала в фантастической уединенности и роскоши. Она сняла костюм, надела новый шелковый пеньюар и легла на кровать с «Томом Джонсом». Кровать медленно покачивалась; это создавало легкость и было самым приятным ощущением в мире. Ей казалось, что со времен ее девичества, до того, как она мельком увидела Ноэля в «Южном ветре», никогда она не чувствовала себя так спокойно, расслабленно и хорошо. Находясь на корабле, она ощутила удивительную свободу.

Она пыталась читать, но не могла; ее глаза останавливались неподвижно на странице, а мозг продолжал беседовать с мужчиной со шлюпочной палубы. Сколько ему лет? Едва ли сорок, несмотря на седые волосы; ему, должно быть, не больше тридцати пяти.

— Майк Иден, — сказала она громко, без всякой причины. Звук собственного голоса испугал ее; она удобно устроилась в подушках и заставила себя сосредоточиться на «Томе Джонсе».

«Влюбиться в любовь — это заставить поверить. Влюбиться в любовь — это дурачить…»

В первую же ночь, когда их пути пересеклись, Марджори стало ясно, что эта песня будет долго напоминать ей о Майкле Идене. Это была любимая песня корабельных музыкантов. Их группа из четырех человек играла квартеты Бетховена в полдень в одном из небольших салонов, мелодии Виктора Герберта за обедом и умеренно взволнованную джазовую музыку после десяти вечера в корабельном ночном клубе: очаровательной маленькой овальной комнате под названием «Веранда-гриль» на верхней палубе. Большие окна ночного клуба смотрели на темный океан и нежно покачивающуюся луну и звезды.

Музыканты играли «Влюбиться в любовь», когда она вошла в ночной клуб с Иденом в первый раз, незадолго до полуночи. Они сыграли эту песню еще дважды в тот вечер и исполняли ее по нескольку раз во все последующие вечера. Иногда они играли ее за обедом и в концертах во время чая. Руководитель ансамбля написал для себя цветистый пассаж в середине вальса. Он выступал вперед, исполняя свое соло, и артистично покачивался, закрывая глаза от удовольствия. Заканчивая соло, он с петушиной гордостью щурился и ухмылялся женщинам.

В первый вечер Марджори и Майкл были в ночном клубе. Майкл уставился на скрипача такими широко открытыми глазами, что Марджори спросила его, что случилось. Иден посмотрел вокруг нее, затем посмотрел через окно на море, на низкую желтую луну, и снова — на музыканта.

— Разве он не очаровывает тебя?

— Почему? Он всего лишь самонадеянный музыкант. Я видела таких сотни. Он даже не очень хороший.

— Это так. Вот он стоит в полном разгаре исполнения — посреди черного моря черной ночью, поигрывая песенкой, которая составляет его гордость и радость, — и так доволен собой, что мог бы лопнуть. Разве он не обыватель?

Марджори с любопытством посмотрела на Майкла, в то время как он закурил еще одну длинную тонкую сигару. Он курил их почти постоянно; они были странного шоколадно-коричневого цвета, без ободка, и их аромат был чрезвычайно насыщенный и приятный. Она видела, как Майкл после обеда часами играл в карты в одном из салонов с тремя пожилыми англичанами, и он редко был без сигары.

— Много ли говорят об обывателях в вашем клубе «Киванис»? — спросила она.

Быстро взглянув, он ответил:

— У нас лекции о них каждый понедельник и четверг. Вы бы хотели потанцевать?

Сначала Иден танцевал старомодно, чопорно и казался довольно утомленным. Но затем он заинтересовался этим, и Марджори обнаружила, что получает удовольствие от того, как он танцует. Она также получала удовольствие от бесед с ним. Пока они потягивали свои напитки, он задал несколько точных вопросов о «Томе Джонсе», зная, казалось, книгу наизусть. Он сказал, что единственные писатели, которые пишут подобно Филдингу в наши дни, — это авторы детективных романов.

— Ну, благодарение Богу, кто-то еще отзывается добрым словом об авторах детективных романов, — сказала она. — Мой… парень, с которым я дружу, годами пилил меня за то, что я читала детективы.

— Он сноб, — сказал Иден. — Если нет тайны, я не буду читать. Я думаю, что вслед за докторами, главными благодетелями человечества, идут авторы детективных рассказов.

— Он сноб, — подтвердила Марджори, — он наихудший интеллектуальный сноб, которого я когда-либо встречала. Но по крайней мере он признает это.

— Где он сейчас?

— В Париже. Я собираюсь туда, чтобы вернуть его на землю и заставить на мне жениться. Если я сумею.

Иден обычно сдерживал и тщательно подавлял в себе улыбку, его глаза оставались мрачными, но теперь абсолютно другой взгляд озарил его лицо, прелестный отблеск теплого понимания и удовольствия. Подобно солнечному просвету в облаках в серый день его улыбка появлялась и исчезала.

— И вы действительно поэтому собираетесь в Европу?

— Да.

— Ну, держу пари, вы преуспеете.

— Я тоже надеюсь. Я гоняюсь за ним четыре года.

Марджори наклонила голову по направлению к столу на другой стороне танцплощадки.

— Та блондинка, вон там, продолжает смотреть на вас. На случай, если вы заинтересуетесь.

— Неужели! — Иден мельком взглянул в сторону блондинки, которая сидела с коренастым мужчиной, тоже блондином.

На этом расстоянии она выглядела необыкновенно очаровательной. Марджори не замечала ее раньше на корабле. Она улыбнулась Идену, взмахнув пальцами в коротком жесте приветствия. Он сделал маленький поклон, затем отвернулся, наморщив лоб; шрам стал еще глубже. Когда лицо разгладилось, Марджори едва его заметила.

— Вы знаете ее? — спросила она.

— Слегка. Я встречал ее на Шамплейн несколько месяцев тому назад, по пути домой.

— Она сногсшибательна.

— Она манекенщица — немка.

— Вы часто ездите в Германию?

— Главный мой бизнес там.

— Тогда вы не еврей.

С холодной улыбкой он покачал головой.

— Я полагаю, мне было бы не очень приятно, если бы я им был.

— Как сейчас в Германии? — спросила Марджори, помолчав.

— Неважно.

— Вы когда-нибудь видели… ну, что-нибудь из того, о чем читали?

— Я никогда не был в концентрационном лагере, если вы это имеете в виду. Я видел, как штурмовики крушат ресторан. Они похожи на футболистов, грубо развлекающихся после игры. В самом деле, если понаблюдать, в этом есть что-то комичное. Они смеются и шутят. Когда видишь, как полицейский проходит мимо, глядя при этом в другую сторону, то тебя слегка бросает в дрожь, только и всего, начинаешь думать, будто это сон.

— Вы думаете, будет война?

Иден закурил, недолго помолчал и посмотрел ей в лицо.

— Ну, я скажу вам, Марджори. Они построили длинные шестиполосные шоссе повсюду в Германии, эти широкие белые реки бетона, тянущиеся за горизонт, абсолютно пустые, нет ни одной машины на них. Дороги не идут в какое-нибудь место, не идут вокруг городов, они идут прямо к границам, как широтные параллели, и останавливаются. Для чего такие дороги?

Марджори было очень жаль, что она затронула эту тему. Ей было весьма неловко под прямым взглядом Идена.

На протяжении последних лет она боялась даже подумать о Германии. Иногда, во время беспокойных ночей, ее мучили кошмары, будто ее преследуют через весь Берлин штурмовики. Часто она не могла поверить в реальность того, что где-нибудь на зеленом лике земли люди будут делать с другими людьми то, что, как рассказывали газеты, нацисты делали с евреями. Она надеялась, что в конце концов эти зверства окажутся главным образом газетной болтовней, подобно рассказам времен мировой войны о том, как немцы ели бельгийских детей. Ее мучила совесть из-за того, что она должна отдавать часть своих сбережений организациям беженцев. Более того, ее мозг не воспринимал нацистов.

Она выговорила с тревогой:

— Вы знаете, я стыжусь самой себя. Вы вселяете в меня ужас, и все, что я хочу сделать, — это сменить тему разговора.

— Так делают все, Марджори.

— Я еврейка. Меня это беспокоит чуть больше.

— Евреи — всего лишь люди.

Выждав момент, чтобы рассмотреть его спокойное лицо, она сказала:

— Это самый лучший комплимент, который нам можно сделать, во всяком случае, произнесенный таким тоном.

— Я не настолько уверен. Сейчас я не очень-то в восторге от людей. Я считаю, предоставьте мне выбор — и я буду лучше кошкой или медведем.

— Своими суждениями вы мне во многом напоминаете человека, которого я знаю.

— В самом деле? Хорошего или плохого?

— Ну, некоторые считают, что он монстр. Он — тот самый, из-за кого я пересекаю океан.

— Возможно, было бы лучше, если б вы не нашли его?

— О, разве ваша жена совершенно несчастная женщина?

— Я не женат. Я был женатым. — Он закурил сигару. — Моя жена умерла.

— Извините меня.

— Это случилось несколько лет тому назад. Автомобильная катастрофа. Это тогда я получил свой шрам. Я вылетел через ветровое стекло. А жена погибла. — Он говорил быстро и сухо, чтобы не допустить дальнейшего обсуждения; он осушил бокал и подал знак, чтобы принесли еще выпивки.

— Между прочим, вам не нужно поспевать за мной, у меня необычайная выносливость к выпивке… Это не Джеки Мэй танцует?

Марджори посмотрела на танцплощадку.

— Так и есть, черт возьми. Честное слово, знаменитость после всего.

Джеки Мэй был любимым радиокомиком нации, когда Марджори было еще пятнадцать лет, и он оставался до сих пор популярным. Это был коротенький и толстый мужчина, абсолютно лысый, с подвижными бровями и повисшими руками. Он танцевал с очаровательной молодой брюнеткой приблизительно одного возраста с Марджори; она была на полголовы выше его.

— Я полагаю, это его новая жена, — сказал Иден. — Это их медовый месяц или что-то в этом роде, кажется, я вспоминаю, что читал об этом в «Винчел».

— Как?! Он выглядит на все шестьдесят, — удивилась Марджори. — Он в самом деле женился на этой девочке? Возмутительно.

— Существует несколько теорий относительно того, почему пожилые мужчины женятся на молодых очаровательных девушках, — сказал Иден. — Регрессивные тенденции или послеюношеская эмоциональная фиксация, что-то в этом роде. Девушка — это суррогат, символ, а не реальное лицо для мужчины, так говорят все книги. Хотя у меня своя собственная теория на этот счет. Если бы у меня были время и талант, я бы написал книгу. Уверен, что я прав.

— А какая у вас теория?

— Ну, я бы сказал, что пожилые мужчины женятся на очаровательных девушках, чтобы спать с ними.

Он сказал это с беспристрастным строгим лицом, глядя прямо на танцплощадку.

Марджори проговорила немного погодя:

— Вы слушаете лекции каждый понедельник и четверг в клубе «Киванис» на тему регрессий и фиксаций?

— Я преподавал психологию, — сказал Иден, с таким же открытым лицом.

— Понимаю. А теперь вы заняты химическим бизнесом?

— Верно.

— И если по правде, не находите ли вы какое-то странное удовольствие в том, что рассказываете мне эти истории?

— Это верно. Я бросил преподавание после катастрофы. У меня это не очень хорошо получалось впоследствии.

Марджори заговорила не таким ироническим тоном.

— Мне вы кажетесь очень странным. Я не особенно тупая, не так ли?

— Вы совсем не тупая, Марджори, но полагаю, что тупой я, мне очень жаль. — Он отпил виски. — Я нахожу какое-то детское удовольствие в том, что ввожу вас в заблуждение. Не могу сказать почему. Может быть, выпивка, хотя я так не думаю. У меня сегодня было что-то вроде шока, ничего серьезного, но мои нервы последнее время не в очень хорошем состоянии. Все, что я сказал вам, — правда, мне все равно, но это правда более или менее. Вы когда-нибудь говорили абсолютную правду в своей жизни? Это чрезвычайно трудная вещь. Любая энциклопедия заполнена ложью.

Он посмотрел на нее, и в его глазах, казалось, возник слабый оттенок призыва, искусно сконцентрированный на сухом тоне и насмешливых словах.

— Я испугал вас или вы бы хотели потанцевать еще?

— Конечно, я потанцую, если вы хотите, — ответила Марджори. — Но думаю, что вам, возможно, утомительно поддерживать беседу со мной. Я бы совсем не была против, если бы вы пошли к себе в каюту и почитали или поспали.

— Боже праведный, нет, — сказал Иден.

— Давайте потанцуем во что бы то ни стало. Давайте танцевать до тех пор, пока скрипка обывателя не выпадет у него из рук. Я чудесно провожу время. Надеюсь, вы тоже.

18. Игра в пинг-понг

Когда Марджори на следующее утро открыла глаза, белый солнечный свет струился косым снопом через иллюминатор. Секунда или две ушли у нее на то, чтобы вспомнить, где она находится. Корабль качало намного сильнее, чем вчера; через иллюминатор она увидела ясное голубое небо, затем несущуюся мимо бурлящую фиолетовую воду, потом снова голубое небо. Луч солнца на стене переползал то вверх, то вниз. Она лежала на подушке, щурясь от яркого света и думая о Майкле Идене. Она праздно провела несколько минут, вспоминая некоторые странные вещи, которые он говорил; потом ей показалось удивительным, что она думает о нем, а не о Ноэле. Мысли о Ноэле Эрмане во время пробуждения были ее хроническим недугом, наподобие болей в горле по утрам у некоторых людей. Было приятно освободиться от этого даже на день.

Она позвонила, чтобы принесли кофе. Стюард принес его с номером корабельной газеты и сказал ей, что часы показывают около часа дня; значит, скоро ленч. Можно было еще часок предаваться лени. Она свалила в кучу подушки и села пить кофе и читать газету. Зевая, она читала новости — Гитлер оккупировал Чехословакию, не оказавшую сопротивления. Марджори обратилась к календарю корабельных событий. Днем должен состояться турнир по настольному теннису, вечером кинофильм «Братья Маркс» и танцы в главном зале. В тот вечер она решила надеть свое лучшее вечернее платье из очаровательной черной тафты от Бергдорфа, а не беречь его к обеду в каюте капитана.

Немного спустя она почувствовала легкое головокружение и неудобство от корабельной качки. Марджори искупалась, держась мыльной рукой за перила над ванной и похихикивая в густом пару. Она поспешно оделась, напевая про себя «Влюбиться в любовь», и вышла на палубу.

Яркий солнечный свет ударил в глаза, и Марджори надела темные очки. Изумляясь снова огромным размерам корабля, она совершила утреннюю прогулку по палубе, глотая сладкий прохладный воздух. Она обогнула дальние каюты левого борта и наткнулась на Идена у теннисного стола. Майкл небрежно щелкал шариком, скачущим взад и вперед, играя с полным решимости мальчиком.

— Привет, спортсмен, — сказала она.

Он помахал ей ракеткой.

— Привет. Ленч?

— С удовольствием.

Он казался очень воодушевленным; сказал, что находится здесь с восьми — гуляет по палубам. Они прошли к его столику в большой, богато украшенной столовой. Майк огорчил стюарда тем, что отложил в сторону длинное меню и заказал салат и сандвич с томатом. Когда Марджори попросила бекон с яичницей, Иден пошутил:

— Я больше еврей, чем вы. Вы из тех, кто ест бекон.

Она засмеялась и рассказала ему, сколько времени у нее ушло на то, чтобы к этому привыкнуть. Он кивнул, его лицо было серьезным.

— Должно быть, это мощный механизм. Удивляешься, что у вас было плохо со здоровьем.

— Ну, это не слишком трудно, если однажды вы понимаете, что это всего лишь старомодный предрассудок.

— Но здесь вы не правы. Диета — это часть любой большой религии. Психологически она почти оправдана и чрезвычайно практична. Позвольте мне спросить вас, разве вы не чувствовали себя более… я не знаю… скажем, удобно, спокойно, тепло, безопасно, хорошо, когда вы следовали своим законам?

— Ну да, но меня на самом деле еще не бросало в холодный, жестокий мир, вот и все. Я вела достаточно обеспеченную жизнь.

— Религиозная дисциплина — это ничто иное, как постоянное физическое прикрытие. Вы остаетесь внутри него — и вы менее уязвимы, какие бы ужасы ни случались в вашей жизни.

— Но если вы не верите в это, как это может укрыть вас?

— Откуда вы знаете, во что верите? Девушки не думают об этом.

— Благодарю.

— Не стоит. Вот идут наши счастливые молодожены.

Джеки Мэй и его невеста сели за стол рядом с ними. У девушки было дурное настроение, а ее грим казался слишком толстым. Комик, бледный и улыбающийся, старался вовсю, чтобы позабавить ее. Иден закурил сигару и начал говорить о фрейдистской теории юмора. Он сказал, что это могло бы объяснить намеренно ребяческие ужимки комедиантов: притворно высокие голоса, похихикивания, глупые лица и тому подобное. Упоминание запретных тем комично и простительно детям, но одиозно у взрослых.

— Чистое ребячество очаровательно и забавно, — сказал Иден. — Взрослое — шокирует и оскорбляет. Комедиант символически становится ребенком, и так он обретает свободу шута.

Наблюдая за тем, как Джеки Мэй тщетно поводит бровями и отпускает шутки недовольной жене, Марджори была поражена.

— Я никогда не думала об этом, но это абсолютная правда, — сказала она.

Иден возразил:

— Ну, я не настолько уверен. Общая теория комедианта была бы намного сложнее. Фред Аллен, например, чересчур взрослый, если так, и он лучший из многих. Это похоже на остального Фрейда. Изумительные доводы проницательности, но когда вы пытаетесь сделать их всеобщей правдой, вы упираетесь в бесполезную догму.

— Не говорите мне, что вы еще один, кто попался на удочку. Это так банально в наши дни.

— Я не против Фрейда. Я не антифрейдист. Фрейд сам однажды сказал, что он не фрейдист, и наверняка, черт возьми, он таким не был. — Необычайный свет теплоты, который Марджори видела всего лишь раз или два, струился из его глаз.

— Я провел два года в институте в Вене. Я знал его.

— Вы знали Фрейда? — Она уставилась на Майкла.

— Ну, очень мало. Мне нужно было с ним познакомиться пятнадцать лет тому назад, когда я писал работу по философии; это было необходимо, если вы хотели написать что-нибудь в области анализа. Я видел его на двух семинарах… Что же в этом такого забавного? У вас такой вид, как будто вы не поверили ни одному слову.

— Я не знаю. Это похоже на то, как если бы вы сказали, что водили дружбу с Дарвином или Коперником.

Иден улыбнулся.

— Он был гений, верно. Но он не был Дарвином или Коперником, здесь вы не правы. Никто не может на самом деле полагаться на него. И это то, что делает ученого настоящей вехой. Наверняка у него есть последователи, так же, как у Сведенборга и Генри Джорджа. Секта энтузиастов. Фактически Фрейд был великим писателем, блестящим полемистом, скажем, как Ницше или Вольтер. Его труды будут жить и проливать свет вечно, подобно трудам других великих философов, но…

— Блондинка снова смотрит на вас, — сказала Марджори, наклонив голову. — Она заставляет меня стесняться.

— Я бы хотел, чтобы она свалилась за борт, — пробормотал Иден.

— Абсурд.

Иден с силой смял сигару в пепельнице.

— Вы видели сегодняшнюю газету? Чехословакия захвачена. Мне кажется, если бы я была немкой, мне бы доставило величайшее удовольствие перерезать себе горло… Очень жаль, что вы рассказали о Хильде. Я чувствую, как ее взгляд скользит по моей шее подобно пауку. Давайте, к черту, уйдем отсюда.

Они пошли назад к прогулочной палубе на теннисный турнир, в котором Майкл участвовал. Из мужчин было только шесть претендентов на кубок.

— Это закончится приблизительно через час, — сказал Иден. — Побудьте здесь и поболейте за меня.

Он легко победил своего первого противника, уверенно играя в обороне. Затем он встал рядом с Марджори и наблюдал следующий матч, который выиграл молодой немец по имени Тейлер, в зеленом клетчатом жакете; Марджори узнала в нем мужчину, который сидел в ночном клубе с молоденькой блондинкой Хильдой. В последний Момент немец повернулся к Майклу, отсалютовал своей ракеткой и поклонился.

— Господин Иден, к вашим услугам.

У него были длинные прямые светлые волосы и очень широкие плечи. Иден встал и снял пальто и галстук, немец усмехнулся.

— Необязательно, господин Иден. Вы одолеете меня без труда.

Иден проиграл первый гейм, нанося необдуманные удары и совершая ошибки, держась очень прямо и отклоняясь от мяча при сильных резких ударах. Немец, пользуясь его ошибками, холодно и методично накапливал очки. Пришла Хильда и присоединилась к перилам рядом с Марджори. Она аплодировала всем хорошим ударам Идена и, когда он проиграл, сказала Марджори:

— Он выиграл кубок на Шамплейне. Он скоро воодушевится.

Марджори не ответила.

Во втором гейме немец нанес Идену сильный удар слева, источник всех его грубых ошибок; но короткий плоский удар Идена слева попал в цель. Это был очень быстрый удар, и Тейлеру пришлось глупо усмехнуться пару раз, поскольку он проскочил мимо. Хильда крикнула:

— Это так же, как на Шамплейне, Майкл!

Марджори доставляло удовольствие рассматривать, какие короткие лодыжки были у немецкой девушки; прогулочные туфли, надетые на ней, уродовали их.

Хильда сказала Марджори:

— Он играет хорошо, да? Танцует, общается, играет в пинг-понг — как все американские мальчики, нет? Вы старые друзья?

Марджори слабо кивнула. Она почувствовала неловкость, скованность и была неспособна разговаривать с немецкой девушкой.

— Так он мне говорил. Хорошо встретиться со старым другом на корабле. Вам везет. Он приятный мужчина. Очень культурный. О, мы отлично провели время на Шамплейне!

Марджори почувствовала боль в виске — теннисный мячик отскочил от ее лица.

— Извините, Мардж! — воскликнул Иден. — Я не хотел сделать вас слепой.

Хильда засмеялась.

— Успокойся, Майк, ты проигрываешь кубок.

Быстрыми подачами Иден выиграл ряд очков. Зрители, которых было человек двадцать, столпились вокруг стола и аплодировали. Немец поднял вверх свою ракетку, улыбаясь Майклу.

— Вы воодушевляете меня.

Он снял свой ярко-зеленый жакет и развязал галстук. Зрители рассмеялись, а Иден холодно улыбнулся.

Блондинка сказала:

— О, он очарователен. Для меня, так он типичный англичанин. Я прожила в Лондоне три года, и если бы увидела его на Пиккадилли, я бы никогда не предположила, что он американец; евреев оставим в покое. Метко, Майк!

Ее замечание заставило Марджори сжаться. Она выдержала паузу и произнесла:

— Прошу прощения?

— Хм? — не поняла молоденькая блондинка.

— Вы хотели сказать, что Майк Иден — еврей?

Блондинка благосклонно улыбнулась.

— Вы его старая подруга? Вы наверняка знаете это. Пожалуйста, не думайте, будто меня это интересует, потому что я — немка. Мы не все такие, как вы себе представляете.

У Марджори возник странный непреодолимый импульс, и она сказала, тряхнув головой:

— Ну, мне интересно знать, как у вас возникло это впечатление. Мне известно, что он не еврей. Мы жили по соседству несколько лет назад. Я жила через улицу от церкви, в которую ходила его семья.

— В церковь? Его семья ходила в церковь, вы сказали?

Последовал взрыв аплодисментов, который обе девушки проигнорировали. Они смотрели друг другу прямо в лицо. Теннисный мячик щелкал и щелкал, глаза блондинки дрогнули.

— Вы не ошибаетесь?

Марджори тряхнула головой. Блондинка сверкнула глазами на Идена, а затем на Марджори.

— Я почувствовала себя смешной. Он никогда не говорил этого, я только предполагала — он страшно симпатичный. У моего отца были тяжелые времена при нацистах, и я ставлю себя иногда в глупое положение… А, посмотрите на этот удар!

Иден заманил Тейлера на одну сторону стола и ударил по мячу в другой угол. Все зааплодировали, и немец стукнул по столу ракеткой.

— Хорошо, хорошо.

Он улыбнулся Идену; его глаза покраснели, взгляд был полон решимости. Он выиграл второй гейм с близким счетом. Иден выиграл третий гейм.

Состязание продолжалось. Оба игрока вспотели, их рубашки покрылись темными пятнами. Лицо Идена стало мертвенно-серым, а его шрам — фиолетово-красным. Зрители больше не аплодировали и смотрели в молчании. Восьмым очком следующего гейма был сильный прием мяча на лету, продолжавшийся две минуты, и Иден выиграл его наконец сокрушительным боковым ударом. Немец после этого стал делать ошибки. Иден перешел к мягкому стилю игры, заманил немца на одну сторону, затем послал дразнящий крученый удар на противоположную сторону стола. Тейлер бросился туда, споткнулся о ножку стола и упал лицом вниз. Взрыв смеха со всех сторон не снизил напряжения. Тейлер встал на ноги, тоже смеясь, его лицо было темно-красным. Иден выиграл гейм, показав сумасшедшую силу.

Последний гейм был разгромным. Немец перестал стараться, стукал по мячу, отпускал шутки об отваге Идена. Иден с невозмутимым лицом забивал с треском мячи. При счете 17:3 немец сказал:

— Думаю, я уступлю господину Бейб Рут.

Иден покачал головой и отправил со свистом мяч мимо Тейлера, который сделал комическое движение ракеткой. Когда все было закончено, аплодисментов не последовало. Немец надел свое пальто, кивнул головой, улыбнулся Идену и вышел. Финальный поединок Иден вел с тринадцатилетним мальчиком, который встречался с ним утром. Мальчик был превосходным игроком и победил Майкла во всех геймах. Хильда ушла с середины матча, так же как и большинство зрителей.

Марджори взяла Идена под руку, когда они спускались на нижнюю палубу. Его рубашка намокла, и он дрожал.

— Вам бы хорошо принять душ.

Иден кивнул головой. Она прошла с ним в каюту. Он все время молчал. Когда они вошли, он бросил пальто в сторону и плюхнулся в кресло.

— Меня тошнит от самого себя. Фашистов победили, Америка ликует, цивилизация спасена! И это все на теннисном столе.

— Не надо так себя взвинчивать, ради Бога, Майк, — успокаивала его Марджори. — Вы извратили тему.

— Я совсем не извратил ее. Я схожу от нее с ума! — резко сказал Иден, рывком вынимая сигару из коробки и со стуком закрывая ее. Он закурил сигару дрожащими пальцами.

Марджори рассказала ему про беседу с блондинкой. Его лицо вытянулось, он уставился на нее, продолжая курить.

— Что бы ни владело вами, — сказал он, — зачем говорить такую смехотворную ложь?

— Я даже не могу себе представить, — ответила Марджори. — Я не знала, как поступить. Мне захотелось смутить ее, насколько это было возможно. Она, не стесняясь, выспрашивала у меня о вас.

— Ну, это ничего не значит, им это свойственно. Они спросят вас о чем угодно, включая состояние вашего кишечника.

— Мне очень жаль, если я сделала что-то не так. Это, конечно, была наиглупейшая ложь.

Он встал со стула и подошел к ней. Она не знала, что он собирается делать. Он наклонился и легонько поцеловал ее в рот. От него пахло потом.

— У вас все неплохо получилось. — Он подошел к полке, взял снизу бутылочку с белыми капсулами, налил воды из кувшинчика и проглотил две капсулы. — Химический бизнес — одна из привилегий бытия, — сказал он, ставя на место бутылочку. — Лекарства — это часть игры. Все они — таблетки счастья, которые вы используете. Дайте мне знать, если вы нервничаете или подавлены чем-то. Я — старый Доктор Счастье. — Он начал снимать рубашку. — Не беспокойтесь о Хильде. Выкиньте ее из головы.

— О чем это вы, Майк?

— Что? Ни о чем. Она всего лишь назойливая тевтонка, и таких восемь миллионов, мне печально говорить об этом. Ступайте. Я собираюсь принять душ и вздремнуть. Прошлой ночью я мало спал. Увидимся за обедом.

Первое подозрение, что корабль попадет в шторм, появилось у Марджори за обедом, когда с охающим скрипом огромный ресторан наклонился набок. Зазвенела и задребезжала посуда, раздались крик и смех испуганных пассажиров. Весь суп аккуратно вылился из тарелки, оставляя на скатерти широкое коричневое пятно, и Марджори вцепилась в подлокотник сиденья, чувствуя, что почти падает.

— Боже, что это такое?

— Будет еще хуже, — сказал Иден. — Прогноз погоды неважный. Позвольте узнать, что вас беспокоит. У меня есть таблетки.

— Я чудесно себя чувствую, — ответила Марджори. — Голодна, как волк, на самом деле. Мне кажется, я прирожденный моряк. Сейчас закажу блюда, которые не прольются. — И она съела полный обед, в то время как салон качало, бросало и кренило с низкими длинными стонами, а многие пассажиры в спешке ушли.

После этого Марджори и Майкл пошли в кино. Фильм «Братья Маркс» позабавил Марджори, несмотря на то что сиденье под ней странно подпрыгивало. Вскоре она начала чувствовать, что ей не надо было так много есть. Она ощущала тяжесть в желудке, и у нее кружилась голова, когда она смотрела на экран. Сиденье как будто вращалось. С неохотой, после попытки побороть слабость, она положила ладонь на руку Идена и прошептала:

— Мне кажется, я попробую ваши таблетки.

Они пошли, пошатываясь и смеясь, по проходу.

— А вас не беспокоит? — спросила она.

— Я принял таблетку. Я всемирный чемпион по глотанию пилюль. Я верю в них. Человек должен верить в собственную продукцию.

Он взял одну из бутылочек с пилюлями, которые дребезжали на полке в его комнате, и вытряхнул красную капсулу в ладонь.

— Вот. Возьмите воды.

— Как вы принимаете их все? Это, должно быть, наркотик. — Она проглотила капсулу и уставилась на него. — Сколько надо ждать?

— Дайте возможность желатину раствориться. Это самый быстродействующий препарат. Немецкий, признаюсь. У нас нет ничего подобного.

— Что мне делать до того, как он станет действовать, Майкл? Я несчастная девушка.

— Ну, вы готовы пойти на палубу? Мы побудем где-нибудь в укрытии. Нет ничего лучше, чем холодный воздух. — Она поспешила в каюту и надела пальто из верблюжьей шерсти поверх вечернего платья. Они поднялись по чрезвычайно неустойчивым ступенькам и вышли в сырую морозную ночь, полную ужасного шума.

Странно, в том месте, где они остановились, было достаточно спокойно, хотя вокруг и над ними ветер свистел и завывал, бросая густой черный дым, напоминающий поток чернил, вниз из труб в серо-черное море. Волны разбивались, грохотали, бросая огромные сверкающие гребешки на палубу, на которой они стояли; и еще выше, когда корабль накренялся. Черные потоки дождя, брызгая и шипя, перекатывались по палубе на расстоянии фута или двух от их укрытия, но только несколько капель попало им в лицо.

— Восхитительно, не так ли? — Он прижал ее к себе, обхватив одной рукой за плечи, другой вися на металлической скобе в дверном проеме.

— Восхитительно! Это ураган?

— Глупости. Это шторм, и ничего больше. Это большое корыто даже не знает, что у нас плохая погода.

— Зато я знаю. Боже, Майк, посмотри, как мы вертимся! Можно поклясться, что мы идем ко дну.

— Здесь даже не отменят танцы по этому случаю.

— Ну, я не собираюсь танцевать, это наверняка. Я едва могу стоять. — Они несколько минут покачивались, слушая завывания ветра и безумный грохот моря.

— Боже праведный, как жутко, Майк, не так ли? Ты выходишь из ресторана «Уолдорф», и вдруг весь мир становится черным, беспорядочно мечется и летит к черту перед тобой. Интересно, как было, когда «Титаник» пошел ко дну? — Она говорила высоким напряженным голосом, перекрывавшим шторм.

— «Уолдорф» только обманывает тебя, потому что тротуар вокруг него не прогибается, — ответил Иден. — Хотя он так же плохо скроен, как и «Титаник».

— Хорошо, замолчи, — сказала она. — Мне и так страшно. Пойдем отсюда.

— Тебе получше?

— Да, все прошло. Пойдем.

Держась за поручни, они отправились в ее каюту по уходящим из-под ног ступеням и качающимся коридорам.

В каюте Марджори предложила Майклу бренди, а сама закурила. Она чувствовала себя значительно лучше, очевидно, лекарство уже подействовало.

Марджори захотелось рассказать Идену о Ноэле. Почему бы нет, подумала она. Немного поколебавшись, она предложила ему прочесть письмо на двадцати страницах, чтобы как-то забыть о шторме. Майк удивился, но взял потертые на сгибах листки, сел в кресло и стал внимательно читать. Марджори пошла в ванную, привела в порядок волосы и, вернувшись, поудобнее уселась на кровати. Вдруг Майкл, прочитав всего три-четыре страницы, поднял голову и удивленно посмотрел на нее.

— Твоего знакомого зовут Ноэль Эрман?

— Да.

— Он высокий худощавый блондин? — Она кивнула. — Я знаком с ним. Это к нему ты плывешь через океан?

— К нему. Где же ты с ним познакомился?

— В прошлом году во Флоренции.

— Невероятно! Вы стали друзьями?

— Настолько, что он занял у меня сотню долларов. — Марджори смущенно потупила взгляд. — Мы хорошо проводили время в Итальянских Альпах… Где же он сейчас?

— Точно не знаю.

— Ну, это более невероятно, чем мое знакомство с ним. Я попробую помочь тебе разыскать его, если хочешь.

— Спасибо, это очень мило с твоей стороны.

Когда Иден дочитал письмо, Марджори спросила его, что он думает о Ноэле.

— Это письмо напоминает диагноз психоаналитика. Эрман очень похож на моих друзей психологов. Но я расстался и с психологией, и с этими людьми.

— Почему?

— Тебе это интересно? Ну что ж, пожалуйста. В двадцать три года, когда я только начинал преподавать психологию, я встретил необыкновенно красивую девушку и через две недели женился на ней. Эмили оказалась насквозь фальшивой, от нее нельзя было услышать ни слова правды. Фальшивая и бездушная кукла. Я понял, что совершил ошибку, но мне не удалось развестись с женой: дважды Эмили уходила и дважды возвращалась, умоляя меня не прогонять ее. В последний раз она уехала в Рено, чтобы оформить наш развод без лишних хлопот, но, вернувшись через три месяца и истратив все до последнего цента, она заявила, что мы все еще женаты. Она не отпустила меня, даже когда я полюбил очень хорошую девушку, свою студентку. Та потом вышла замуж.

Однажды после очередного семейного скандала мы ехали по автостраде, и я заснул за рулем. Машина врезалась в железнодорожную эстакаду. Жена погибла на месте катастрофы, я с травмой черепа попал в больницу. Когда я начал поправляться, меня стала преследовать мысль: я убил свою жену, она давно мне мешала, я заснул не случайно. Депрессия была тяжелой. Мои друзья психоаналитики успокаивали меня тем, что причина моего психоза кроется не в случившейся трагедии, а в моем детстве: меня якобы рано оторвали от груди, или что-то в этом роде. Все по Фрейду. Пятнадцать лет Фрейд был моей страстью, а тут я ощутил вакуум. Фрейдисты только оценивают поведение человека, но не делают конкретных выводов, которые могли бы как-то помочь в трудной ситуации. Я сам в течение семи лет учил других этой красивой, стройной, но неприменимой на практике теории. Теперь я бизнесмен и вполне доволен своим делом. Не могу проповедовать то, во что не верю сам.

— Ты знаешь, Ноэль одно время хотел быть раввином, — сказала Марджори.

— Вероятно, он мог бы стать им. Он обладает явными ораторскими и психоаналитическими способностями. Кстати, это видно из его письма, да и почерк это подтверждает, — заметил Майкл.

— Ты умеешь исследовать почерк?

— Немного. Но все же хорошо, что Ноэль не стал раввином. Особенно для мужей тех хорошеньких женщин, которые оказались бы в его приходе.

Майкл улыбнулся, подошел к кровати и остановился возле Марджори.

— Послушай, мне тридцать девять лет, а сколько тебе?

— Двадцать три… двадцать четыре будет в ноя-б-ре, — проговорила она, смущенно поднимая на него глаза. — А что?

— Я закончил колледж, когда тебе было пять лет.

— Наверное, это так, — сказала Марджори. — Я не думала об этом.

— Разумеется, не думала. Я ошеломил тебя. — Он взял ее за руку. — Но, возможно, я кое-что перед тобой открыл, что может пригодиться со временем. Ноэль Эрман — не единственный в мире, кто может ораторствовать. На деле-то, Мардж, все это ничего не стоит. — Он перегнул ее тело назад и поцеловал в губы по-настоящему.

Удивленная, она оказалась в его руках, без сопротивления. Пожалуй, скорее податливая, чем нет.

Слабым голосом она произнесла:

— Вот как? Что это значит?

Взгляд Майкла Идена был нежный, внимательный и выразительно меланхоличный.

— Думаю, яснее ясного. Я всегда любил голубоглазых шатенок, да еще таких стройных, как ты. Спокойной ночи, Мардж.

И он вышел, оставив ее ошеломленной.

19. Предчувствие

— Дай мне сигарету, дорогой. — Марджори сказала это непроизвольно, но ласковое слово — она спохватилась — странным образом прозвучало в ее ушах. Закутанные в одеяла, они читали в шезлонгах на утреннем солнышке.

Шел четвертый день плавания.

Он передал ей с колена сигареты и спички, не поднимая глаз от книги «Личные записки Генри Райкрофта». Марджори взглянула на книгу и решила, что она должна быть весьма скучной, но Майкл был поглощен ею. Он мог впадать в настоящий транс при виде печатных строк. Читал он быстро, и вкус у него был странный: в первый же день он проглотил толстый том «Теории денег и кредита», затем пробежал глазами парочку детективов, дешевое издание длинного романа на французском и книжечку Уодхауза, над которой он смеялся, как идиот.

Она взглянула на его лицо. Казалось, его брови, линии рта, даже шрам сошлись к середине лба. Такая сосредоточенность буквально восхитила ее.

Она разглядывала его, куря сигарету и удивляясь, как это слово «дорогой» сорвалось с ее языка. В последние дни Марджори много думала о Майкле Идене. Она была уверена, что никакой любви между ними нет. Его случайные поцелуи были приятны; ей нравилось танцевать с ним, чувствовать его руку на талии. Зато милое легкое смущение, которое она испытывала, танцуя с ним, сюда не вписывалось. Правда, однажды, придя в дансинг, она увидела его в танце с другой, и острое чувство ревности охватило ее. В его присутствии она ощущала комфорт, который, пожалуй, теряла без него. Сейчас, уединившись с ним и отдыхая на шезлонгах, она ощущала покой и превосходное самочувствие, что случалось с ней довольно редко в последние годы. Она, конечно, понимала, что все это никак не сочеталось с безумной любовью, которую она должна была бы испытывать к Ноэлю Эрману, пересекая Атлантику ради него. Ей ведь приходилось довольно много и читать, и слышать о романах на борту судов, чтобы воспринимать происходящее с большой долей недоверия. Относительно ее нынешней умиротворенности существовала весьма смутная мысль о каких-то фантастических «пилюлях счастья», даваемых ей Иденом, и она сильно подозревала, что, как только ее нога ступит на твердую почву, снова старая боль по Ноэлю поразит все ее существо, а Иден — Иден померкнет в море забвения.

Тем не менее безоблачный мир морского путешествия, хотя и нереальный, был ей приятен, и она искренне ему радовалась.

— Вот идет гестапо, — прошептала она. Он взглянул на Хильду, прогуливающуюся под руку с мужчиной в зеленом пиджаке. Двое немцев не замечали Идена и Марджори последние пару дней. Марджори произнесла: — Думаю, было неизбежно — то, что они спелись друг с другом.

— Голос крови, — произнес Иден с гримасой, возвращаясь к своей книге.

— У нее довольно некрасивые лодыжки.

— М-м, — промычал Иден.

— Мои не такие.

Иден неохотно оторвал глаза от книги и воззрился на аккуратные формы Марджори, закутанные в одеяло.

— Ты очаровательна — пальчики оближешь. Не могу передать, как я завидую Ноэлю Эрману. Особенно потому, что он за тысячу миль отсюда и может спокойно читать, сколько захочет. — Он вынул сигару из коробки в кармане.

— На самом деле ты ему не завидуешь. Ты просто думаешь, что он ничтожный червяк и я зря трачу на него время. — Аромат сигарного дыма достиг ее носа. — Знаешь, мне будет жаль, когда путешествие закончится.

— Почему же? Ты ведь через несколько часов после высадки на берег попадешь в руки Ноэля, и сразу же жизнь ярко заблестит.

— Не умничай. Я хорошо понимаю, что Ноэль будет стараться, как он это делает всегда, или даже лучше. Но здесь я чувствую себя удивительно свободной от всех забот, даже от Ноэля. Такой передышки у меня не было уже несколько лет. На мои нервы она действует очень хорошо. Мне бы хотелось прокатиться раза три-четыре туда и обратно на «Куин Мэри», прежде чем связываться с Ноэлем.

— Не думаю, что это тебе нужно. — Он снова уткнулся в книгу, безмятежно посасывая сигару.

Марджори уже надоело одно из самых запутанных мест в «Томе Джонсе». У нее было мало охоты продолжать чтение, зато ей очень хотелось поговорить. Она схватила листок бумаги из пачки и набросала на нем свое имя.

— Что ты скажешь про мой почерк?

Зевнув, он положил книгу рядом с собой, заложив страницу полой куртки.

— Давать почерк на анализ графологу так же плохо, как и выходить замуж. Ты уверена, что хочешь, чтобы в твою душу заглянули? Напиши несколько строчек. Подпись мало что дает.

Она написала одно высказывание из «Пигмалиона».

— Довольно невыразительный почерк, — сказала она. — Теперь я это вижу.

Он внимательно посмотрел на листок, надув щеки:

— Он довольно сильно изменен.

— Откуда ты это знаешь? — вспыхнула она. — Что, Ноэль показывал тебе мои письма?

— Нет. Просто это как раз тот почерк, который подвергся изменениям.

— Боже, сверхъестественно!

В действительности, в последние год-два ее почерк потерял многое из той элегантности, которой он обладал когда-то: греческое написание «е», длинные и полновесные вертикальные линии, выразительные начальные буквы.

С десяток минут он молчал, уставясь на листок, временами кивая головой. Она почувствовала себя смущенной:

— Ну, скажи же что-нибудь.

Смяв листок, он швырнул его на палубу, и ветер унес его в море.

— Извините, я ничего не понял. Можете получить ваши деньги обратно в кассе.

— Ты дрейфишь, ты бы этим не ограничился.

Он взглянул на нее с необычной теплотой, слабая улыбка проскользнула в уголках его губ.

— Я назову тебе две вещи, которые я заметил. Затем отправлюсь заказать кофе. Боюсь, Ноэль довольно-таки подлый сукин сын, в конце концов. Вторая вещь — твой почерк почти полностью сходен с почерком Анитры.

— Анитры?

— Да, девушки, на которой я так и не женился.

Он скудно пообедал овощным салатом и заел его мороженым, и она полюбопытствовала:

— Ты что, вегетарианец или, может, еще кто-нибудь? Я что-то не помню, чтобы видела, как ты ел мясо на пароходе.

— Во мне семьдесят два килограмма. До этого года я никогда не весил больше шестидесяти четырех. Я попытаюсь в среднем возрасте не раздуваться в шар.

— Смотри-ка, уж кто-кто, а ты, должно быть, тщеславен.

— Ты абсолютно права, — ответил он добро-душ-но, — с такой щекастой физией, как у меня, это выглядит глупо, но я всегда не любил жирных людей.

— Дорогой (она опять так назвала его), я не это имела в виду. Просто ты так незаземленно подходишь ко всему, и я не думала, что это тебя так заботит.

— Человек, Марджори, живущий одиноко, постоянно занят собой. Ему же не о чем больше волноваться.

— Ты предполагаешь снова жениться?

— Нет.

— Точно и определенно!

— Пожалуй, именно так стоит пережить свой закат.

— Уж точно, закат! В тридцать-то девять…

— Я пережил Китса, Моцарта, Марлоу, Александра Македонского, Иисуса Христа. Я удовлетворен.

Он говорил так и раньше. И больше всего беспокоило Марджори буквально прекрасное настроение его при этом. Иногда он говорил с видом неизлечимо больного человека, одержимого идеей. Она смотрела на Идена, пока он ел мороженое. Это был здоровый, сильный мужчина с карими глазами и с молодой загорелой кожей. Только напряженность в движениях, грубоватая манера держаться, привычка постукивать пальцами выглядели несколько необычными, выдавая присутствие в нем слегка повышенной возбудимости. Седые волосы также отнюдь не подчеркивали его бодрость. Она спросила:

— Почему ты так говоришь? Ты считаешь свой образ действий смешным или остроумным? Я не считаю. Все это очень расстраивает. И расстраивало бы еще сильнее, если бы я знала тебя больше времени. Откровенно говоря, это приводит меня в дрожь.

— Сожалею. Когда я так говорю, я не задумываюсь, это для меня естественно. Возможно, картина при этом получается малопривлекательной, но надеюсь, что это не так. Впрочем, я не озабочен выставлением себя на рынке симпатий.

— Но как же ты тогда ощущаешь себя на закате жизни? Не думаешь ли ты, что в твоем возрасте это выглядит весьма странно?

— Довольно трудно описать то, что я чувствую. Думаю, это слегка похоже на то, когда приближаешься к концу большой книги. Фабула ее сильно усложнена, все характеры перемешаны, но ты видишь, что осталось не более пятидесяти страниц, и тебе известно — финиш не за горами. Теоретически могло бы быть еще страниц пятьсот, но ты знаешь, что их не будет. Ну, разумеется, у меня не было в руках всей книги в целом, либо я мог прочитать лишь совсем небольшую часть. Я прямо-таки все это ощущаю. Вообще-то, понимаешь, это не такая уж необычная штука — ощущение неизбежного конца. Налицо классический симптом неврастении. Определенно, я излишне обеспокоен; назовем это симптомом и выбросим из головы мысли о нем. С такими симптомами люди доживают до девяноста лет.

— Ну, в таком случае ты должен был смеяться над собой.

— К сожалению, Марджори, мне кажется, выражения типа «невротическое беспокойство» — лишь выдумки ученых. Кто на самом деле знает, что такое несчастье, откуда оно приходит, что означает? Это — как рак. Его можно описать и лечить опытным путем, как Бог на душу положит. И все. Кто-то это преодолевает. Кто-то с этим живет, как говорится, до зрелого мнительного возраста. Кто-то умирает молодым, как и подозревал ранее. Я не имею в виду самоубийства. Пролистывают пятьдесят страниц, и книга кончается. Каким-то образом они это знают.

— Это типичный мистицизм.

— Ну, я и есть более или менее мистик.

Она засмеялась, но он хранил серьезность.

— Надо же, я никогда не встречала мистиков и не думаю, что ты один из них. Где твоя накидка, сандалии и длинные волосы? Ты слишком чувствительный.

— В литературе, — ответил он, — есть много о предчувствиях. Я допускаю, что, когда вы вовлечены в опасное или глупое дело и не хотите этого замечать, подсознание цепляется за любой мрачный факт, такой, как разбитое зеркало, или зловещая обмолвка, или черная кошка на дороге, или попытка в страхе спасти себя. Это объясняет часть случаев. Но дело в том, что мы ничего не знаем о природе времени и чертовски мало о разуме. Мне кажется, некоторые предчувствия реальны. Не могу объяснить, почему. Собственно говоря, не могу объяснить, почему у эмбриона вырастают пять пальцев.

— Как можно сравнивать эти две вещи? То, как у эмбриона вырастают пальцы, является научным фактом. Это контролируется хромосомами.

Его мрачное лицо зажглось улыбкой.

— Какой же я глупый! Забыл о хромосомах. Ну, положим, мое предчувствие — часть невротического беспокойства, не так ли? Я не спешу в могилу, нет. Я нахожу чертовски интересным то, чем занимаюсь.

— Химией?

— Не говори с таким презрением. Это романтическое занятие. — Он взглянул на часы. — Время для бриджа. Надеюсь, ты не передумаешь и пойдешь со мной?

— Того раза было достаточно. Я не буду играть с такой акулой, как ты, я кажусь просто идиоткой. К тому же я никогда особо не любила карты. Иди сам и развлекайся.

Никогда еще «Том Джонс» не казался таким скучным, как в тот день. Она снова и снова перечитывала несколько страниц, сидя в шезлонге, который протестующе колыхался. Небо заволокло тучами, а затем его не стало видно, когда корабль вошел в плывущий серый туман. Море, неразличимое в нескольких футах от леера, билось о корабль с угрожающим рокотом. Марджори не помешали бы сейчас таблетки от морской болезни, но она не хотела отрывать Идена от карт. Когда он играл, то становился совсем другим человеком: неприветливым, резким, отрешенным. Она закрыла книгу, откинулась назад и задремала.

— Чаю?

Над ней склонился Иден, в полупальто и сером шарфе. Рядом с ним стоял стюард с тележкой, на которой был чай. По стеклам ползли дождевые капли, и было почти темно, хотя часы над головой показывали только без четверти пять. Она протерла глаза и села.

— Ну конечно, я буду чай.

Когда стюард ушел, Иден спросил:

— Хочешь одну?

Она с благодарностью взяла из его руки красную капсулу и запила ее чаем.

— Погода опять портится, — сказала она.

Он кивнул. Прошло около минуты.

— Прости, Марджори.

— Простить за что?

— Я должен был давно бросить эту затею с почерками. У меня всегда получается что-нибудь глупое. И мне не следовало называть Ноэля сукиным сыном.

Она снисходительно улыбнулась ему.

— Ну, он такой и есть. Плохо то, что мне всегда в нем это нравилось, так же как и все остальное. И если ты теперь напряжешь свои грандиозные мозги и напишешь книгу, объясняющую, почему девушек тянет к сукиным сынам, ты сослужишь хорошую службу гуманности. Ты станешь еще одним Фрейдом.

Он засмеялся, однако наморщил лоб, собрав морщины к центру.

— Хороший вопрос. К примеру, герои в романтических книгах все оказываются сукиными детьми, не правда ли? От Хитклифа и до Ретта Батлера… Конечно, мои друзья-аналитики скажут, что все женщины в сердце мазохистки или ищут в причиняющем боль мужчине отца, и все такое. Но отставим в сторону подобные заклинания… Одно очевидно. У сукиного сына, как у типа, есть жизненность. Он легкомыслен, неотразим, мобилен. В сукином сыне есть что-то обещающее. Когда вы собираетесь купить щенка, вы ведь не выберете того пупсика, что лижет вашу руку. Вы выберете самого неугомонного негодника из помета, того, который рычит, портит мебель, гадит на середине ковра и задает трепку остальным щенкам. Из него получится лучшая собака. Женщина, ищущая мужа, как будто выбирает домашнее животное, и поэтому… — Марджори разразилась хохотом. Иден произнес: — Я вполне серьезен. Она тоскует по мужчине, который уже приручен. Инстинкт подсказывает ей, что сукин сын превратится в стоящего человека, муженька с небольшим огоньком и необходимой энергией, чтобы нести свой груз на длинном пути. И она не ошибется. Но ей надо быть уверенной, что она не покупает врожденного и неизменного сукиного сына. Вот большой знак вопроса. То ли этот щенок демонстрирует юношеский задор, то ли он всегда кусается и гадит?

— Интересно, будешь ли ты в свое время сукиным сыном? — сказала Марджори. — Я склонна думать, что будешь.

— В мое время? Я врожденный сукин сын.

— Нет, ты не такой.

— Пусть тебя не обманывает мое поведение в обществе, Марджори. Конечно, это не моя «вина», как мы говорим в Психологии I. Я начинал с довольно плохими нервами, а сейчас они еще хуже. Однако, учитывая «пилюли счастья», общий успокоительный эффект корабля и твое целебное влияние, думаю, что я до сих пор был не так уж плох. Если повезет, я останусь таким, пока мы не сойдем с корабля, и тогда ты всегда будешь вспоминать обо мне с теплотой. А для этого стоит потрудиться.

— Почему?

Она заглядывала ему в лицо, но полумрак с трудом позволял разглядеть его черты.

— Ну, мне бы хотелось верить, — сказал он, — что есть кто-то, кто думает обо мне хорошо.

Вот и все. В этот момент наверху блеснула линия желтых огней и прорезала темноту. Они были одни на холодной застекленной палубе, не считая седой леди, заснувшей в шезлонге. Профиль Идена казался странно знакомым Марджори, как будто она видела его в детстве в Бронксе.

Поколебавшись несколько секунд, она спросила:

— Майк, ты еврей, не так ли?

Он медленно повернул голову, и ее испугало мрачное каменное выражение его лица. Затем, как по мановению руки, лицо вновь засияло светом и теплом.

— Когда ты пришла к такому выводу?

— Не знаю. Может быть, во время пинг-понга. Я скорее чувствовала это, чем поняла, в течение нескольких дней.

— Что ж, не возражаю, чтобы ты так думала. Только не рассказывай об этом вокруг, пожалуйста. Это может оказаться для меня чертовски утомительным.

— Не буду. А ты действительно занят в химии?

— Марджори, знакомства на корабле всегда предполагают чуть-чуть скрывать правду по той или иной причине. А теперь давай начнем вечер с того, что перепробуем большое количество мартини, ладно? — Он отбросил одеяло и резко встал со своего шезлонга, протягивая ей руку.

В этот вечер он играл в карты, а Марджори смотрела кино. Затем она танцевала с застенчивым юношей лет двадцати, путешествующим с матерью, который всю дорогу взирал на нее с обожанием, но не осмеливался приблизиться. Ей подумалось, что в возрасте этого паренька Джордж Дробес казался ей ужасно взрослым. А сейчас мужчина в двадцать лет был для нее неуклюжим подростком.

В полночь Иден увел ее, и они пошли на гриль-веранду. Он был в отличном настроении: они танцевали, затем гуляли по палубам и разговаривали до трех часов. На следующее утро он разбудил ее в восемь, позвонив в ее каюту по телефону.

— Сегодня наш последний день вместе. Не хочешь провести его с толком и красиво? Вытряхни свои кости из сена.

— Боже мой, — зевнула она, заметив, что снова была хорошая погода и корабль шел очень ровно, — не говори мне, будто ты настроен романтично и легкомысленно, когда мы уже практически в Европе. Ты должен был влюбиться в меня раньше. Ты мне надоел. Я хочу спать.

— Вылезай из постели.

— И не подумаю. Кофе в постель на корабле — самая замечательная в мире вещь. Увидимся примерно через час. Свинство с твоей стороны мешать мне спать только потому, что у тебя бессонница.

Повесив трубку, она позвонила стюарду и пошла умыться и причесаться, напевая «Влюбившись в любовь». Открыв дверь при выходе из ванной, она услышала голос Идена: «В комнате мужчина». Она была одета в самый облегающий пеньюар из шелка и шифона цвета ржавчины. Взглянув в зеркало и задержав дыхание, она выплыла из ванной, приглаживая волосы и говоря с возмущением:

— Ты чересчур общительный, понятно? Убирайся отсюда, пока я не вызвала стюарда.

На бюро стоял кофейный прибор на двоих с фруктами, булочками и живописно выглядящими пирожными. Майк сидел в кресле в лучах солнечного света, спокойно попивая кофе и жуя плюшку с черникой. Глаза его выглядели усталыми. На нем был костюм, который она никогда не видела до этого: хорошо скроенный, темно-синий в полоску, а на коленях лежала новая книга. Он опять выглядит, как дипломат, подумала она, или она влюбилась и видит его в розовом свете. В этом уродливом лице со шрамом была особенность, сильно ее привлекающая. Эта особенность называлась — какое глупое слово — доброта.

— Ты действительно хочешь меня выгнать? Это выльется в чертовский скандал, — заметил он. — Понадобятся два стюарда, и я буду лягаться и вопить. Этот кофе отличный, гораздо лучше того, что нам дают в столовой. Попробуй.

— Ну, кажется, на корабле всякое может происходить, — прорычала она. — Я никогда не завтракала с мужчиной, не надев халата. Но когда-то надо начинать. — Она залезла в постель. — А тебе придется меня обслуживать. Откуда это все? Я заказала только кофе.

— Стюард — человек понимающий. Он также и мой стюард. Держи. — Он подал ей кофе и пирожное.

Они молча ели, и она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы этот момент продолжался неделю или больше. Поборовшись с предостерегающим побуждением, она сказала ему об этом. Он кивнул.

— Что говорить — я и сам так хочу. Не потому, что ты очень хорошенькая — хотя это тоже играет роль, конечно. Каким-то образом ты заставляешь меня чувствовать себя уютно. Ты стоишь множества бутылочек с «пилюлями счастья».

— Странно, что ты говоришь об уюте, — сказала она. — Это же слово приходило на ум и мне. И все же, кроме тебя, я не знала человека, который бы постоянно заставлял меня чувствовать себя так неуютно.

Он нахмурился.

— Ну, по правде говоря, я явился сюда без приглашения, чтобы поговорить с тобой, что я всегда откладывал. Но к черту все это. Я слишком не в настроении. В другой раз. Лучше я прочитаю тебе что-нибудь из Терберга; я наткнулся на это прошлой ночью, очень уморительно.

Он читал очень хорошо, и вещь была действительно необыкновенно уморительной. Они оба хохотали до изнеможения. Она произнесла:

— Боже, как прекрасно вот так, смеясь, начинать день, не правда ли? Это лучше холодного душа. Пойдем на палубу. Мне надо одеться. Увидимся через несколько минут.

— Ладно.

Он встал с кресла, а она выпрыгнула из постели; они задели друг друга, и прикосновение было им приятно. «Что такое с тобой происходит, детка?» — спросила она у своего отражения в зеркале, которое смеялось и сияло ей в ответ.

Весь этот день, их последний день на «Куин Мэри», был окрашен золотой краской. Море было темно-синим, солнце делало тени на палубах более четкими, дул юго-западный ветер, пахнущий цветами, и птицы с суши кричали и кружились вокруг корабля. Широкий длинный след от «Куин Мэри» простирался назад к горизонту, он был, как гладкая голубая полоса на неровной голубизне волн, как видимая лента уходящего времени. Весь день вокруг корабля кувыркались дельфины, блестя мокрыми спинами. Все, что Мардж и Майк делали в этот день, было веселым и приятным: палубный теннис, беседы с капитаном (потрепанный плохой погодой бог, одетый в золотое и синее, спустился с мостика и болтал с ними десять минут на солнечной палубе, говоря красиво, как Джордж Арлисс, и от души смеясь шуткам Майка), ленч-пикник в лучах солнца на шлюпочной палубе, купание в прекрасном закрытом бассейне, выложенном кафелем, слушание Моцарта в исполнении квартета, играющего в салоне во время чая. Этот день казался бесконечным — яркий, чистый и неторопливый. Во время коктейля, когда бар начал заполняться, они устроились за столиком с Джеки Мэем и его женой. Комедиант, под влиянием хорошенького лица Марджори, отпускал неимоверное количество шуток, по-настоящему смешных, и они с Майком через полчаса совсем обессилили от смеха. В этот день все казались Марджори приятными; она даже улыбнулась Хильде и получила в ответ удивленную любезную улыбку. Когда наконец солнце погрузилось в багровые тучи, окрасив красным золотом морской горизонт, Марджори, стоя у леера рядом с Иденом, почувствовала близость слез — не потому, что день заканчивался, но потому, что последние минуты были такими же прекрасными, как и все предыдущие. Она оглядела большой корабль, громоздкие красные и черные трубы, ряд спасательных шлюпок, тонущий в пурпурной тени, и казалось, что глаза ее надолго запечатлели эту сцену в мозгу. После того как они в течение четверти часа молчали, а красное небо потускнело до фиолетового, она спросила Идена:

— Почему так не может быть всегда? Для каждого?

Он обнял ее за плечи.

— Хороший закат, но не поддавайся настроению. Весь мир не может постоянно плавать на «Куин Мэри».

Спустя мгновение она сказала:

— Возможно, это всего-навсего корабельное знакомство, но мне кажется, ты будешь по мне скучать какое-то время. Не может все быть так односторонне.

— Марджори, — ответил он, — ты понятия не имеешь, как нелепо и непривлекательно могут выглядеть корабельные знакомые после возвращения на землю. Это невероятно. Одежда кажется на них не по размеру. Они выглядят толще, а манеры их становятся фальшивыми и претенциозными. Раздражает их смех. Если ты демократ, они республиканцы, и наоборот. Может, ты и знала об этом на корабле, но тогда это не имело значения. На земле это имеет значение. Им нравятся не те фильмы. Они настаивают на том, чтобы сводить тебя в прекрасный ресторан, а еда оказывается мерзкой, официант — грубым, вино — чистым уксусом, а хлеб — черствым. Ты никак не можешь придумать тему для разговора, вечер кажется самым долгим и ужасным из всех, и это конец.

Марджори спросила, сочувственно улыбаясь:

— И так всегда? Кажется невероятным.

— Именно так. Такова природа.

— Ну что ж, — проговорила Марджори, — тогда я тебе скажу, что, если это и произойдет, ты был очень славной иллюзией на «Куин Мэри».

— Мне следовало говорить тебе приятные вещи, — ответил Иден, — чтобы наконец заставить тебя сделать то же самое.

— Не беспокойся, — произнесла Марджори. — Хотя, видит Бог, ты мне кажешься волком, и казался им с первой минуты — серым волком, самым ужасным. Если все это было лишь игрой, надеюсь, ты делал записи. Следующие двадцать лет ты сможешь губить девушек таким же способом. Становится зябко, правда?

— Я буду очень скучать по тебе, — ответил Иден. — Мы больше никогда не увидимся, так что это я могу тебе сказать. Я бы не захотел встретиться с тобой на берегу и за миллион долларов. Не знаю, что в тебе такого — ты не такая, как Анитра. Она — ученый. А ты…

— Никто, — сказала Марджори.

Иден улыбнулся и убрал руку с ее плеча.

— Ты права. Чертовски зябко. Все хорошее кончается, особенно закаты. Пора ужинать.

За капитанским ужином всем предложили праздничное меню, написанное золотыми буквами, а на столах были свежие цветы. Иден заказал овощной салат, хотя стюард пытался соблазнить его чем-нибудь более существенным. Это был невысокий приветливый кокни[8], который обращался с Марджори и Майком с пониманием и теплотой, предполагая, что у них роман.

— Пожалуйста, повлияйте на него, мисс Моргенштерн, — попросил он. — Пусть он попробует хоть кусочек ростбифа, ладно? Только кусочек.

— Я буду ростбиф, — сказала Марджори. — А он безнадежен. — Когда стюард ушел, она добавила: — Думаю, ты унесешь в своей душе с корабля еще один секрет. Ты, наверное, тайный последователь Ганди.

— Ну и пусть, — ответил Иден. — Мы, вегетарианцы, унаследуем землю. Как мы можем проиграть, будучи между Гитлером и Ганди? Мы завоюем гуманизм.

Пока он ковырялся с салатом, она съела солидный обед.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя кровожадной, — заявила она. — Я бы хотела, чтобы ты сдался и съел что-нибудь существенное — яйцо или еще что-то. — Он лишь рассмеялся.

Позднее в баре она сказала:

— Что ж, думаю, ты восполнишь это выпивкой. — Он приканчивал четвертую порцию двойного бренди, и, как всегда, это на нем не отражалось, за исключением того, что он говорил чуть более тепло. — Я не встречала большего пьяницы, чем ты. Ноэль в лучшие свои дни, то есть в худшие, никогда не достигал твоего уровня, даже в моменты кризиса. Бернард Шоу не пил, правда? Где-то в его книгах я читала, что он считал алкоголь ядом. Ты непоследователен.

— Ну, разумеется, — ответил Иден. — А кто говорит, что надо быть последовательным? Среди лучших творений Бога — алкоголь. Он гордится этим. В Библии полно деликатных намеков на выпивку.

Она выпила довольно прилично, и танцы не отразились в ее воспоминаниях, но осталось ощущение, что это было божественно. Около часа ночи они оказались на шлюпочной палубе под голубовато-белой луной, которая медленно двигалась от одной стороны колоссальных труб к другой. Цветочный запах холодного бриза усилился. Там и тут были видны тени парочек, откровенно обнимающихся.

— Посмотри на тех лизунчиков, — сказала Марджори. — Мы с тобой — пара старых консерваторов.

— Не знаю. Думаю, что в этих парочках есть что-то ужасно комичное, — возразил Иден. — Пустозвон за пустозвоном. Каждая парочка пустозвонов уверена, что все эти движения в темноте — умная ночная работа, что они делают то, что действительно хотят делать. Тогда как это химические элементы их тел толкают их к бездумным механическим процессам, как спарившихся лягушек. Ты не считаешь, что это смешно?

— Ничуть, — ответила Марджори. — На самом деле, ты сейчас говоришь, как второкурсник на вечеринке, оставшийся без пары.

Иден разразился таким хохотом, что некоторые из парочек разъединились и выпрямились.

— Если бы я был на десять лет моложе и в своем уме, — сказал он, — я бы заставил Ноэля Эрмана поволноваться. Давай останемся до рассвета и будем красноглазые, бледные и пьяные, а?

— Разумеется, — ответила Марджори. — А разве все бары не закрылись?

— Иди за мной.

Когда спустились, они увидели блондинку Хильду и Тейлера, поднимающихся на шлюпочную палубу. Иден отступил в сторону, и двое немцев прошли мимо в молчании. Это был неудобный момент. У дверей своей каюты Иден поколебался, роясь в кармане в поисках ключа, и задумался.

— У меня внезапно появилась уверенность, что я не запирал эту дверь. — Он повернул ручку, и дверь открылась. Взгляд, брошенный на нее, был острым и встревоженным. — Я всегда был убийственно рассеянным. Без сомнения, все драгоценности из короны украдены. Что ж, входи.

Он беспокойно оглядел комнату, но все было в порядке: кровать приготовлена, рядом с ней зажжен розовый ночник.

— Как насчет бренди с водой из-под крана?

— Мой любимый напиток.

Он включил свой портативный коротковолновый радиоприемник. После минутного бормотания приемник разразился пронзительным истерическим криком по-немецки. Майкл убавил звук. Лающий и визжащий голос прерывался пугающим ревом толпы. Марджори спросила:

— Что это?

— А ты как думаешь?

— Гитлер?

— Гитлер.

— В два часа ночи?

— Это запись.

Марджори слушала голос, глядя на радио круглыми глазами. Она не могла поверить тому, что слышала.

— Выключи.

— С радостью.

Смешивая напитки, он продолжал оглядывать комнату. Он подошел к книжной полке над столом и уставился на нее; по одному открыл ящики стола и переворошил бумаги и папки. Линии его лица стали резче и глубже.

— Марджори, в конце концов, я очень устал. Все-таки сейчас ночь, не так ли?

— Выгоняешь меня? Можно хоть допить бренди?

— Забери с собой. Возьми всю бутылку.

— Представь меня разгуливающую по кораблю с бутылкой бренди! Нет, спасибо…

Он так резко захлопнул ящик стола, что со стола на пол свалилась стопка книг, рассыпая изнутри маленькие бумажки. Они покатились по полу, завиваясь, как стружки. Непристойная брань сорвалась с его губ, и он, упав на колени, принялся обеими руками рыться в книгах и бумажках. Марджори поставила свой стакан и стояла, глядя на него, шокированная и испуганная. Через несколько минут он снова сел на стул, держа на коленях груду книг и бумаг, и посмотрел ей в глаза. Его лицо приняло зеленый оттенок, глаза были обведены белыми кругами, а шрам выглядел, как свежая багровая рана. Она нерешительно приблизилась к нему и коснулась лица.

— Майк, что случилось?

Он встал и одну за одной запустил книги через комнату к двери. Затем бросился на кровать лицом вниз и зарылся в подушки. Марджори с изумлением услышала, что он глухо стонет. Ноги его дергались, а тело извивалось. Она с трудом подавила импульс рассмеяться; зрелище было одновременно нелепым и ужасным. Она подумала о том, чтобы удрать, но не смогла. Волосы у нее встали дыбом, во рту пересохло, она содрогнулась, но осталась стоять на месте. «Майк!» Он не отвечал, но через минуту затих. Потом перевернулся и сел, глаза его были, как стеклянные. Он поплелся к ванной, и она увидела, что он достал из черной коробки иглу для подкожных впрыскиваний, потом рывком закрыл дверь.

Она вылила бренди с водой в пустой кувшин, налила чистого бренди и залпом выпила. Упав в кресло, она закурила сигарету и стала ждать, время от времени содрогаясь.

Прошло довольно много времени, прежде чем он вышел, хотя сигарету она выкурила лишь наполовину. Он выглядел лучше, но был еще очень бледен. Майкл был без пиджака, галстука и твердого воротничка, так что казался полураздетым. Он кивнул ей и жалко улыбнулся. Потом взял с полки с лекарствами возле кровати бутылочку с темно-коричневыми капсулами. Держа бутылочку в дрожащей руке, он несколько секунд вглядывался в лицо Марджори.

— Что ж, я все собирался с тобой поговорить. — Он принял две капсулы, влез в темно-бордовый халат, лежавший на кровати, закурил сигару, налил себе бренди и устроился в кресле напротив нее. За это короткое время он поразительно быстро пришел в себя. Лицо вновь приобрело прежний цвет, рука твердо держала сигару, а пальцы другой руки мирно покоились на подлокотнике, не барабаня, и совсем не дрожали. Он произнес: — Я, должно быть, испугал тебя на целый год вперед, — и тон его был дружелюбным и ровным.

— Я немного беспокоюсь о тебе, — ответила Марджори. — Боюсь, что ничего не смогу с собой поделать…

— Я не наркоман, Марджори. Я просто привык жить с очень нестабильной нервной системой. — Он взглянул на нее и рассмеялся. — Ты скептик. Я тебя не виню. Мы, американцы, всегда неодобрительно относимся к любому, что облегчает жизнь, — от обезболивания при родах до выпивки. Мы переняли это у пуритан. Не могу понять, как мы могли примириться с сигаретами. Думаю, помогла реклама. Мы не курим табак, мы курим хорошеньких девушек с рекламы. Знаешь, чувственный китаец выкуривает двадцать трубок опиума в день, и мы считаем его восточным дегенератом, но, поверь мне, он проживет дольше и будет счастливее, чем житель Штатов, выкуривающий две пачки в день.

Иден зевнул, улыбнулся в извинение и принялся рассуждать о традиционных наркотических травах и их свойствах, а также о синтетических наркотиках, получаемых из холодной смолы. Его знания были обширными, и на время это заинтересовало Марджори. Конечно, она ждала объяснения его ужасному приступу паники, думая, что этот разговор — только отсрочка, пока он не соберется с духом.

Но он продолжал разговор в том же духе, спокойно и многословно, и ей слегка захотелось спать. Он достал с прикроватного столика объемистый том «Анатомии и меланхолии» и стал читать вслух длинный отрывок на староанглийском языке о наркотических растениях. Что было дальше, она и сама не знала. Открыв глаза, Марджори увидела, что сквозь иллюминатор шел голубовато-серый свет, а она лежала на кровати, все еще в вечернем платье, прикрытая своим пальто из верблюжьей шерсти и легким одеялом. Иден сидел в кресле рядом с ней и читал при свете лампы; он был свежевыбрит и одет в серый твидовый костюм, в котором был в первый день путешествия. Воскликнув: «Боже мой!» — она села. Иден рассказал ей, что она поплелась к кровати на середине чтения «Анатомии», бормоча, что ей удобнее будет лечь, и заснула через тридцать секунд.

— У меня не хватило духа разбудить тебя, все равно до рассвета оставалось только два часа. Сейчас мы должны увидеть землю. Как насчет того, чтобы подняться наверх?

Моргая и зевая, она угрюмо ответила:

— Не знаю, что больше загублено — мое платье или моя репутация. Как ты мог оставить меня здесь? Ты скотина, вот ты кто.

Но она приняла от него новую зубную щетку, умылась и привела себя в порядок. Они поднялись на шлюпочную палубу, и она с облегчением заметила, что тут и там по кораблю бродили усталые парочки все еще в вечерних нарядах.

— Еще нет и шести, — сказал Иден. — Прошлой ночью много чего случилось. Не выгляди виноватой, вот и все. Мы, возможно, самая невинная пара на корабле.

Марджори была усталой и сонной, но появление туманного зеленоватого полукруга на горизонте наполнило ее восторгом и удивлением. Она схватила Идена за руки.

— Это он?

— Да, — ответил Майкл, — Старый Свет. Перед тобой Франция. Там, за горизонтом, Париж, Эйфелева башня и, конечно, Ноэль Эрман.

20. В поисках Ноэля

Спустя два дня, все еще обескураженная неожиданными изменениями ее планов, ясным чистым днем Марджори летела самолетом компании «Эр-Франс» из Парижа в Цюрих вместе с Иденом. С помощью Майкла она узнала, что Ноэль отдыхает в Швейцарии, и она надеялась найти его там.

Строгая прелесть ландшафта, медленно открывающегося ее взору под крылом, почти повергла ее в транс приятного возбуждения. Она не могла понять, почему в книгах по достоинству не оценена красота природы в Европе. Континент казался ей одним зеленым парком удовольствий, расцвеченным городами, как на картинках, приглаженных и ухоженных в течение веков людьми, жившими и умиравшими тут, до состояния полотен великих мастеров. То, что в этих прекрасных местах, согласно историческим книгам, происходила резня, и то, что в настоящее время там обосновались нацисты, ускользало от ее понимания. Зубчатые цепи Альп, пламенеющие и белеющие на фоне лазурного неба, зажгли в ней восторг.

Шасси самолета заскользили по посадочной полосе; после этого была суматоха на таможне, многолюдный жужжащий аэропорт, объявления на четырех языках и люди вокруг, болтающие на семидесяти; затем она и Майкл взяли такси и поехали в лиловых сумерках по залитому огнями городу, напоминающему отчасти средневековый гобелен, отчасти футуристский фильм. Все это время она оставалась в состоянии ошеломления.

Потом Марджори увидела свастику.

Она бросилась ей в глаза — огромная, позолоченная, — когда такси замедлило ход, подъезжая к отелю. Она тронула Идена за руку.

— Что это за здание?

— А ты как думаешь? Немецкое консульство. — Он был раздражен и угрюм; в это время суток он всегда был таким, даже без утомительного путешествия.

Посыльный внес их чемоданы в отель. Она не двинулась с тротуара.

— Майк…

— Да?

— Это очень глупо с моей стороны? Я хочу пойти посмотреть это консульство.

— Пойдем зарегистрируемся и умоемся, в конце концов. Потом можешь весь вечер наслаждаться видами. На меня это не действует. Я уже видел свастику.

— Ну только на минутку.

На его изможденном лице медленно появилась усталая улыбка.

— Птица и змея. Разумеется, иди, услаждай свой взор.

Они прошли по тротуару к немецкому консульству. Она уставилась на позолоченного орла и свастику на огромном медальоне над дверьми. Через некоторое время она сказала:

— Они реальные, правда? Они действительно существуют.

— О да! — ответил Иден. — Они существуют.

В ту ночь она легла спать, но мурашки бегали по спине, несмотря на снотворное, позаимствованное у Майкла Идена. За ужином не упоминали о нацистах. Он говорил о Франции, Италии, об уме и обаянии Ноэля Эрмана. Но она знала, что он заметил ее шокированное состояние, в которое ее привела позолоченная свастика. Марджори и раньше видела свастики в кинохронике и журналах; но это была первая, которую она увидела в реальной жизни.

Долгое время снотворное не действовало. Оно расслабило и согрело ее члены и успокоило нервы, но разум оставался напряженным и обостренным в темноте; в конце концов она села, зажгла ночник и закурила, перебирая в уме поразительные явления двух последних дней. И поразительнее всего было не то, что Майкл Иден как ни в чем не бывало пригласил ее лететь с ним в Цюрих, а то, что она с готовностью приняла это приглашение. Но с того момента, как она впервые увидела этого странного беспокойного человека на мостике «Куин Мэри», — по крайней мере с того момента, как она впервые заговорила с ним возле поручней, когда корабль шел вниз по Малым Морям, — Марджори стало казаться, что она навсегда распрощалась со всем знакомым и прочным в своей жизни, включая свои взгляды на приличия.

Когда-то ей казалось, что Ноэль Эрман открыл для нее новый мир — мир, в котором поведение и ценности соответствовали написанному в романах; но сейчас его развязные манеры и шокирующая речь стали казаться ей негативным отпечатком ее собственного мира. Ноэль придумал называть все черное на Вест-Энд-авеню белым, и наоборот. За пределами этого ограниченного мирка, этого постоянного перетягивания каната с Ноэлем, за пределами ее девичьей мечты стать Марджори Морнингстар находился и был там всегда шумный большой мир, где сновали мужчины типа Майкла Идена; и совсем случайно, преследуя Ноэля, она вошла в этот большой мир, и он пугал и волновал ее.

Как только была протянута телефонная линия из дока на корабль, Иден позвонил из Шербура в Париж, и в кратчайший срок — он не сказал, как этого добился, — принес ей адрес Ноэля.

Ноэль отсутствовал, он катался в Альпах, добавил он, и его не ждали раньше, чем через десять дней. Затем он предложил сопровождать ее в Париж и помочь устроиться в разумно дешевом отеле, прежде чем он продолжит путь в Германию; и он оказался очень ловок и проворен в прохождении через таможню, добывании французских денег, общении с носильщиками и переправлении багажа с корабля на парижский поезд. Когда они ближе к вечеру прибыли в Париж, шел дождь, и она побывала только в одном тихом ресторанчике, где прекрасно пообедала (в то время как Иден удовольствовался миской салата и целой буханкой хлеба), и в безвкусно обставленном «Моцарт-отеле», куда он ее поместил.

Перед тем как попрощаться с ней на ночь, стоя в фойе в ожидании скрипучего лифта, Иден сказал отрывисто:

— В твоем распоряжении десять дней. К чему в одиночку слоняться по Парижу? Это время года здесь самое ужасное. Мне придется провести около недели в Цюрихе, прежде чем ехать в Германию. Поехали вместе. Я довезу тебя до Альп. Возможно, мы нападем на след Ноэля. Там не так уж много мест, где он может быть. Вероятно, это твой единственный шанс увидеть Альпы. На них стоит посмотреть.

Лучшее, что она смогла придумать в ответ, стараясь перевести дыхание, было:

— Не думаю, что это приличное предложение.

— Ну конечно, приличное, — возразил Иден без улыбки, — и ты в этом ничуть не сомневаешься.

— Мне казалось, корабельные знакомства на земле неизменно превращаются в скуку.

— Полагаю, все правила имеют исключения. Ты держишься отлично. По-моему, Альпы тебе понравятся. Ну как, поедешь?

За секунду до ответа Марджори подумала о многих вещах: о напряженном одиночестве десятидневного пребывания в чужом большом городе в ожидании Ноэля, о коротком, но сильном припадке Идена на корабле и его поразительно быстром выздоровлении, о ее растущем подозрении, что он вовлечен в тайные или нелегальные дела в Германии, о том, что скажет ее мать, узнав, что она путешествует по Европе с мужчиной, таким, как Иден, если она когда-либо это узнает. Поколебавшись, она посмотрела ему в лицо, спокойное и приветливое, хотя и не изменившее своей отчужденности. Она вовсе не была влюблена в него. Когда она увидела его со шприцем в руке, подобные мысли, находившиеся в самом дальнем углу ее сознания, быстро исчезли, возможно, к лучшему; но она ощущала привязанность, жалость и участие к нему. Несмотря на свои эксцентричные черты, он был прекрасным спутником (в хорошем настроении), и если кого-то можно назвать порядочным, он был именно таким.

Она спросила:

— Интересно, как ты будешь шокирован, если я скажу «да»?

— Шокирован? — Его улыбка была приятной и легкой. — Я буду очень рад. Мне хорошо, когда ты рядом, вот и все.

— Ну, — сказала она, — у меня больше не осталось достоинства, это точно. Раз уж я последовала за Ноэлем так далеко, я могу преследовать его и в Альпах, распевая йодли, правда? — Она довольно уныло рассмеялась. — Думаю, что я согласна, Майк. Спасибо за приглашение. Похоже, будет весело.

— Отлично! Это действительно будет весело, обещаю тебе.

— Если бы моя мама узнала, что я собираюсь делать, она бы убила меня. Но двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не думаю, будто хоть одна живая душа поверит, что у нас не роман. Мне наплевать.

— А теперь представь, — произнес Иден и довольно кисло усмехнулся, — я не могу не упомянуть об этом — представь, что мы все же найдем Ноэля, путешествуя вместе? Все может быть.

— А, Ноэль… Представляю, как это поднимет мой престиж в его глазах. Возможно, именно такая встряска ему и нужна.

Сидя на кровати в Цюрихе, докуривая сигарету, Марджори улыбнулась и зевнула. Хотя она полностью зависела от Майкла, она чувствовала острое наслаждение от своей дерзости, от того, что она была в Швейцарии с Иденом. Что бы ни случилось в последующие десять дней, скучными они не будут. По крайней мере, завтра в это же время она, может быть, будет ужинать с Ноэлем или с ним и с Иденом вместе — стимулирующая перспектива.

Снотворное начало действовать. Она заснула и проспала двенадцать часов без сновидений.

Утром под ее дверью оказался запечатанный конверт с почерком Идена, внутри него были швейцарские деньги и записка:

«Прости, вынужден был рано уехать по делу. Обзвонил несколько лыжных баз. Пока Ноэля нигде нет. Вернусь к коктейлю и ужину, позвоню тебе в номер примерно в пять. По этому городу ты можешь передвигаться, используя английский и школьный французский. Не покупай слишком много часов с кукушкой. Ты мне должна 50 долларов, я давал сдачу за тебя.

Майкл».

Она уже разбиралась в почерках и стала изучать почерк Идена. Он был вертикальный, четкий, разочаровывающе простой; от человека, изучающего почерки, она ожидала утонченной элегантности. Она припомнила, что у Ноэля почерк был гораздо более выразительный — буквы изящно изогнуты, «t» перечеркнуты с сильным наклоном вверх, заглавные буквы красиво выделяются. Марджори ничего не могла сказать о почерке Идена, кроме того, что его очень легко было прочесть.

Она вышла и стала бродить по Цюриху, чувствуя себя одиноко и неловко. Это был аккуратный, респектабельно выглядевший город, но он перестал волновать ее, как только она привыкла к многоязычным вывескам, к иному виду машин и полисменов, к свежему чистому воздуху, который в ее сознании не увязывался с улицами города. Чтобы занять утро, она купила наручные часы для Сета и перекусила в придорожном ресторане, где подавали прекрасный кофе с шоколадным печеньем.

В половине четвертого она вернулась в отель и вздремнула; проснувшись после пяти, она позвонила Идену в номер. Ответа не было. Она приняла ванну и оделась, затем в половине шестого снова позвонила — и опять без ответа. Одетая к ужину вплоть до шляпы, голодная, она уселась читать «Тома Джонса» и нервно курила до половины восьмого. Она перечитала записку Идена, чтобы убедиться в том, что она правильно поняла ее; снова позвонила ему, затем, борясь с беспокойством, позвонила администратору и спросила, не выписался ли мистер Иден из гостиницы. Нет, последовал вежливый ответ, он все еще был зарегистрирован; нет, он не оставлял для нее весточки.

В восемь она пошла в бар, быстро выпила коктейль и вернулась в комнату. В половине десятого она заказала себе ужин в номер и без удовольствия съела его. В полночь он все еще не звонил. Она сидела до половины второго и перечитывала «Нью-Йорк таймс» недельной давности, купленную в фойе. Она прочитала объявления о требуемых услугах, корабельные новости, финансовый раздел, чувствуя нарастающую ностальгию по Нью-Йорку, по мере того как ее беспокойство об Идене усиливалось. Наконец она выключила свет и дремала до семи, пока не взошло солнце, и затем спала пару часов. Проснувшись, она первым делом потянулась к телефону. Номер Идена не отвечал.

Она потратила утро на осмотр достопримечательностей, а днем в кино посмотрела два очень старых американских фильма. С полдюжины раз она заходила в телефонную будку женского туалета в кинотеатре и вызывала отель, но для нее не было никаких новостей. Марджори разрывалась между страхом за безопасность Идена и здравомыслящим удивлением над своим мелодраматическим беспокойством. Один из фильмов оказался историей про шпионов, и все эти атрибуты — загадочные блондинки, бумаги, спрятанные в тюбиках с пастой, внезапные исчезновения, такие знакомые и преувеличенные на экране, заставляли ее чувствовать себя невероятно глупой каждый раз, когда она возвращалась к сухой реальности и шла звонить в отель. В то, что Иден был похищен нацистами, — а именно это она и подозревала, если ее смутные страхи вообще имели какое-то основание, — было слишком сложно поверить. Более вероятно, что он был именно тем, за кого себя выдавал, — бизнесменом в области наркотиков и химии; и его скрытность и нервозность, вероятно, имели отношение к валютным махинациям или нюансам закона о торговле наркотиками, то есть это были обычные уловки и хитрости бизнесмена, плутующего ради денег. За год, проведенный в отцовской конторе по импорту, она много узнала об этом привычном аспекте международной коммерции. Все занимались этим в большей или меньшей степени.

Она также знала, что Иден был поразительно рассеян и вполне мог забыть об ужине и о ней на пару дней. На корабле несколько раз он не встретил ее в назначенном месте и в назначенное время, будучи поглощен картами; а однажды он целый день совсем не обращал на нее внимания, увлеченный покером, который продолжался с предыдущей ночи. Она была уверена, что он и сейчас где-то занят картами, но разум рисовал ей зловещие картины цепей и пыток.

С такими размышлениями она отказалась от прогулки в этот день. Это было унизительно, но после ужина Марджори решила подробно поговорить с администратором. Он был спокоен, приветлив и снисходителен; он сказал, что мистер Иден часто останавливался у них и исчезал на пару дней без выписки из номера; мисс Моргенштерн не стоит беспокоиться, он непременно вернется через день-два. С пылающим лицом она вернулась в свой номер и провела еще одну беспокойную ночь.

Следующий день проходил в беспокойстве, бесцельном шатании и ненужных покупках. К ее величайшему облегчению, Иден позвонил-таки ей из своего номера вскоре после того, как она вернулась в отель после полудня. Он был очень возбужден и настаивал на немедленной встрече с ней, хотя она возражала, поскольку устала и ей необходимо было помыться. Они встретились в баре. Он выглядел усталым и бледным, но настроение у него было прекрасным, как никогда. Он сообщил, что уже нанял машину и они могут начать недельную поездку по Альпам прямо утром. Он говорил очень быстро, глаза, обведенные темными кругами, искрились весельем.

— Откровенно говоря, Мардж, я могу вести нечестную игру и сделать все, чтобы мы не встретили Ноэля. Какого черта, он будет с тобой до конца своей жизни, не так ли?

Он даже не объяснил свое отсутствие в течение трех дней; он спокойно разговаривал, как будто не произошло ничего необычного, что следовало объяснить или хотя бы признать. Марджори нашла это увертливое молчание на редкость нелепым. Она хотела задать вопрос, но, очевидно, это не имело смысла. В энергичном обсуждении Иденом путешествия не было ничего случайного, как и в том, что он притворялся, будто события прошедших трех дней не были достойны упоминания. Он дал ей понять, что, вторгнувшись в эту область, она наткнется на холодную резкость и, возможно, их разговор тут же закончится. Волей-неволей она приняла его игривый тон и держалась так весь вечер.

На следующий день они отправились в горы на малолитражном французском автомобиле, нанятом им заранее; в течение недели они кочевали от одного альпийского курорта к другому, останавливаясь в отелях на день, а иногда и на два. Администраторы слегка подмигивали, когда Иден просил два отдельных номера, но были услужливы. Конечно, он тогда пошутил насчет того, чтобы не встретиться с Ноэлем. Он сделал множество запросов. Однажды им показалось, что они его настигли, но по прибытии в отель обнаружилось, что там был человек по фамилии Эрдман.

Марджори была разочарована, но продолжала получать удовольствие. Путешествие было незабываемым, от первого дня до последнего. Легкий автомобильчик взбирался почти на вертикальные склоны, петляя с усилием взад и вперед среди крутых поворотов, лавируя среди коз, собак, крестьян и редких огромных лимузинов. После полудня первого дня Марджори поймала себя на том, что смотрит на ущелье глубиной в тысячи футов, а на противоположной стороне его, на скалистом зеленом откосе, отражающем от снежных подушек слепящие солнечные лучи, девочка пасет коз. Марджори могла слышать блеяние коз, различать все цвета на красочном костюме девочки; и все же она подсчитала, что меньше времени потребуется, чтобы вернуться в Париж, чем добраться до этой девочки к ее пастбищу на вершине горы. И все впечатления были в том же духе. Они проезжали деревни из маленьких бревенчатых коттеджей, сгрудившихся вдоль заснеженных булыжных мостовых, и это напоминало скорее оперную бутафорию, нежели человеческие жилища. В отелях было мало туристов и почти не было американцев. Она стала привыкать к тому, что ела за одним столом с итальянцами, французами, немцами. Однажды вечером в маленьком отеле группа веселых подвыпивших немцев втянула их в хоровое пение, уверяя, что Германия и Америка всегда будут друзьями и что Гитлер не так уж плох, как пишут газеты. В другом отеле они попали в компанию пожилых французских пар, которые уговорили их отправиться на пикник, где мужчины изобразили на заснеженной траве танец, имитируя Муссолини и Гитлера, к неописуемому восторгу своих жен. Куда бы они ни направлялись, все принимали их за молодоженов — все, кроме изумленных клерков, знающих об их приготовлениях ко сну.

В течение дня они путешествовали из мягкой весны в свистящую белую зиму, из садов с лилиями на дороги со снежными заносами, из теплых солнечных городов с большими универмагами и позвякивающими вагончиками трамваев к черным голым утесам в вихрях падающего снега. Они ели бутерброды и пили вино рядом с разрушенными белыми крепостными решетками, а вокруг были ледяные Альпы, простирающиеся небольшими фиолетовыми хребтами, насколько видел глаз. Марджори никогда не приходилось так остро ощущать пространство и покой.

Однажды она сказала Идену:

— Я вынуждена постоянно напоминать себе, что мы находимся на той же планете, где расположен Бронкс. Кажется, будто мы на Венере или Луне.

Иден был необычайно остроумен в течение всего путешествия, несмотря на тенденцию к нервному раздражению, особенно при виде медлительных официантов и носильщиков. Позднее днем он обычно впадал в черную депрессию, но еда с большим количеством вина обычно помогала ему выйти из этого состояния.

Хотя их отношения были почти комически целомудренными и это служило поводом для большинства шуток Идена, Марджори ощущала под ними басовые ноты секса. Она и Майкл очень много веселились, и легкий поцелуй в конце вечера (редко больше одного) был весьма приятен. Она часто задумывалась, что бы стала делать, если бы Майкл начал проявлять к ней внимание.

Если бы в начале путешествия по Европе кто-нибудь сказал ей, что скоро она начнет болтаться по Швейцарии с сорокалетним вдовцом, она бы оскорбилась. Сорок лет — для нее этот возраст всегда означал, что мужчина начинает стареть и ему пора собираться на пенсию. И все же Иден обращался с ней, как с ровесницей. Она начинала понимать, что девушка старше двадцати четырех лет — не больше и не меньше, чем стареющая женщина. Это была довольно неожиданная мысль. Первые седые волосы, которые она выдергивала у висков, казались ей чересчур преждевременными; танцы в Колумбии присутствовали в ее мозгу, как события, случившиеся лишь вчера.

Они прибыли в Люцерну, город зеленых холмов, покрытых цветами, и прелестных средневековых домов на берегу озера в оправе гигантских гор. Позднее днем, когда город окутали тени, а солнце зарозовело на снежных пиках, Майкл нанял быстроходный катер, и они помчались по неподвижной глади голубого озера. Он казался погруженным в свои мрачные мысли; он не разговаривал и даже не смотрел на нее. Марджори сама очень устала, и путешествие начинало действовать ей на нервы. Езда на катере ей не нравилась; она бы с удовольствием вздремнула. Она подумала, что уже устала от этой странной поездки с этим очень странным человеком, и не могла удержаться от любопытства, насколько он действительно хочет найти Ноэля.

Майкл включил мотор, и красный продолговатый катер тихо закачался на воде. Иден закурил сигару.

— Ну, вот. Конец пути. Солнце зашло для всесильного Пилата, и мы прощаемся с Майком и Марджори, нашими веселыми туристами, и с живописной Швейцарией, страной озер, гор и вечных снегов.

— Мне казалось, у нас еще есть время до пятницы, — сказала Марджори.

— Видишь ли, недавно я сделал один телефонный звонок. Утром мне придется ехать в Цюрих.

— А дальше?

— А дальше? Живописная Германия, страна гостеприимства, кожаных фартуков, пива, песен и веселого смеха.

Прохладный ветерок всколыхнул воду, и о борт заплескалась волны. На озере было очень пустынно и тихо. В Люцерне уже замерцали вереницы уличных огней.

Некоторое время они молча курили и смотрели на красный закат, изогнувшийся на куполе неба, а затем Иден произнес:

— Ноэль вернулся в Париж.

— Вот как?

— Я звонил каждый день. Он появился лишь сегодня днем. Кажется, он изменил планы и был в Венеции. Не могу сказать, что я ему не признателен. Непредсказуемый парень.

Стыдясь своих подозрений, Марджори сказала:

— Спасибо, Майк. Ты говорил с ним?

— С Ноэлем? Нет… он выходил в то время. Я говорил с его квартирной хозяйкой. Женщина с сильным немецким акцентом. Ее трудно понять по телефону.

Он вновь замолчал. Он казался угрюмым и то и дело кидал на Марджори мрачные взгляды. Закат быстро угасал, и с каждой минутой становилось холоднее. Наконец, когда Марджори уже собиралась предложить вернуться, он произнес:

— Прости за те три дня в Цюрихе. Надеюсь, ты не испугалась и не взволновалась.

Напуганная резким переходом к запретной теме, Марджори осторожно сказала:

— Ну да, я беспокоилась. Чертовски беспокоилась, особенно в последний день.

— Могу себе представить. Прости, я не мог позвонить.

— Что ж, ты в порядке, какая теперь разница?

— Марджори, как я тебе говорил на корабле, я собираюсь в Германию по делу, но я также занимаюсь нелегальной спасательной работой. Мне не следует это тебе говорить, но я хочу. Надеюсь, ты не будешь слишком волноваться и не впадешь в истерику. — Казалось слова льются из него бурным потоком. Она уставилась на него. После долгой паузы он продолжал более медленно. — Ну, вот. Я знаю, я могу рассчитывать на то, что ты не будешь об этом вспоминать, обсуждать или еще что-либо, а просто забудешь, когда мы вернемся на берег. Здесь замешаны человеческие жизни.

— Ну… разумеется. А это… это очень опасно? — Она не знала, что сказать. Ее больше удивила не сама информация, а то, что он ей все рассказал.

— Нет, не очень. Я хочу сказать, все относительно. Это не так безопасно, как изучать семитские языки в Оксфорде, скажем так.

Хотя Марджори была в смятении, она улыбнулась. Иден тоже улыбнулся и горячо произнес, сверкая глазами:

— Вот что я скажу тебе, Мардж, — в спасательной работе чертовски много веселья, хотя это и не вполне подходящее слово. Я занимаюсь этим около двух лет. Находиться вне закона — это стимулирует. Это обостряет чувства, упрощает повседневную работу. К тому же это делает каждый час, когда тебя не поймали, весьма приятным. А что до депрессии и беспокойства, они просто исчезают. Дело в том, как я это вижу, что, когда я возвращаюсь в США, я возвращаюсь в черно-белое кино. Как только я пересекаю германскую границу, я снова в цветном фильме. Конечно, такое ощущение неестественно, и я не говорю о том, что там я постоянно испытываю страх, но тем не менее это все так. — Он заглянул ей в лицо и рассмеялся. — Я тебя шокирую?

— Что бы ты ни сказал, не сможет меня шокировать. Ты марсианин. Когда ты возвращаешься в Германию?

— Завтра вечерним поездом в Штутгарт.

— Разве в поездах не проверяют всех и вся?

— В том-то и фокус. Я все делаю легально и очевидно, как любой американский бизнесмен.

— Тебе не страшно?

— Мне всегда страшно. В этот раз, пожалуй, чуть больше, чем обычно. Они проверили Хильду. В конце концов, я, кажется, не вел себя с ней, как истеричная старуха.

Марджори выпрямилась, глядя на его мрачное лицо.

— Что? При чем тут она?

Она увидела, как он сглотнул.

— Ничего, что повлияло бы на планы. Можно сказать, никто не видел ее поедающей еврейского младенца на завтрак, но по крайней мере никто не скажет, что я продолжаю искать взломщиков под кроватью. Странно, но это приносит мне удовлетворение. Сначала они просто вынудили меня закатываться от хохота.

Марджори содрогнулась. Катер закачался в волне от другого катера, идущего на повышенной скорости. На кубрике весело махали руками парень и девушка. Промчавшись мимо, они крикнули что-то по-немецки. Приглушенное эхо с полминуты звучало над темной водой и наконец затихло. Марджори спросила:

— Майк, кто это «они»? Или ты не можешь об этом говорить?

Он поколебался.

— Черт возьми, а почему бы и нет? Я уверен, ты читала об этом в газетах. Это не секрет. Я работаю в группе, в организации… Помнишь нелегальную дорогу во время американской Гражданской войны? Это что-то похожее. Вместо рабов политические беженцы и евреи. Здесь понемногу людей из этих фракций, и…

— Ты работаешь с коммунистами?

Иден поморщился.

— Что? Что заставляет тебя думать, что я работаю с ними? Глупые ублюдки! Хотели всучить марксистскую смесь «пилюль счастья» немцам, а те прельстились Гитлером и его суперменскими идеями истребления евреев. Нет, люди этой организации безобидны. Куча болванов-идеалистов, думающих, что однажды Германия станет маленькой Америкой. Они считают, что борются с Гитлером. Какой смех! В сущности, это просто сверхманьяки чистой воды, только правильные. Их дело безнадежно. Они хотят сдержать прибой с помощью чайной ложки. Но для моей работы они полезны.

Последние красные отблески исчезли с заснеженных вершин, и сгустились сумерки. Ближайшие горы казались почти черными. Несмотря на новый синий замшевый жакет, Марджори почувствовала озноб; она обхватила себя руками и скорчилась на кожаном сиденье дрейфующего катера.

— Ты говоришь, они стараются удержать океан с помощью чайной ложки. А что, по-твоему, делаешь ты? Может, ты еще больший болван.

— Нет, я вовсе не болван. У меня небольшая, вполне достижимая цель, и более того, кажется, я уже достиг ее или чертовски близок к этому…

— Майк, что они выяснили о Хильде? Как ты можешь возвращаться, если…

— Не старайся всесторонне представить себе это дело. Они сказали, все в порядке. Материал на Хильду еще неопределенный, запомни. Но они никогда еще не давали мне ошибочных наводок… Но, Боже мой, Мардж, не пугайся так. Можешь себе представить, как беспорядочно налажена наша связь? Если мы прекратим действовать, мы ничего не достигнем. Будем говорить прямо: такие, как я, в Германии нежелательны, и я не обольщаюсь на этот счет. Но я езжу туда-сюда уже три года. Я проворачиваю много легальных дел. Администраторы дюжины гостиниц знают меня в лицо. Я даже знаю многих кондукторов в поездах. Трудно описать, что это такое, но могу лишь сказать тебе, это — как катание на лыжах, или служба на подлодке, или вроде того. Приходится быть бдительным и постоянно чувствовать опасность, но, с другой стороны, существует множество стандартных приспособлений и процедур, и тысячи, буквально тысячи людей занимаются этим. Многие из них ненамного умнее меня, и ничего, выживают. Более того, у меня есть дополнительная подстраховка. Мои коммерческие связи, мой американский паспорт… Боже всемогущий, почему я должен перед тобой оправдываться? — Он выбросил вперед руку и включил зажигание, но мотор не заработал.

Она наклонилась и накрыла его руку своей, мешая ему снова включить мотор.

— Ты сказал, у тебя есть маленькая цель. Ты говорил, что уже достиг ее…

— Думаю, что да. Не могу сказать уверенно. В любом случае… — Он наклонился вперед и посмотрел на нее. В угасающем свете прозрачного неба, где бледно мерцало несколько звезд, его шрам был почти невидим, и лицо выглядело молодым. Марджори представила его двадцатипятилетним, и ей показалось, что она могла влюбиться в этого уродливого молодого человека. Он произнес: — Ну, ты, несомненно, принимаешь меня за сумасшедшего. Какая разница? Прежде всего пойми, что я не имею ничего общего с этой группой, я не разделяю их политические и иные взгляды. Это всего лишь практическая сделка. Я сошелся с ними случайно. Когда в тридцать пятом году я впервые попал в Германию, путешествуя по делам химической фирмы, я все еще страдал от суицидальной депрессии[9]. В Берлине жил психоаналитик, которого я знал раньше в Вене, доктор Блюм, считавшийся одним из лучших специалистов в мире, и я пошел к нему на прием. Как выяснилось, не он помог мне, а я ему. Он пытался выбраться из Германии. В те дни это было легко. Проблема была в том, чтобы вывезти также свои деньги. Теперь проблема в том, чтобы выбраться целым и невредимым. Во внутреннем кармане пальто я вывез пять тысяч американских долларов для доктора Блюма. Это был пустяк, нацисты не обыскивали американцев, особенно ублюдка с такой нордической внешностью, как у герра Идена, с его гейдельбергским шрамом.

Не могу передать тебе, Мардж, как этот маленький заговор изменил мое существование. Начать с того, что он спас мне жизнь. В тот момент мне было все равно, выживу я или нет. Я бы даже предпочел умереть — вот почему я пошел на прием к Блюму. И заметь, я не особо заботился о том, чтобы вывезти Блюма — эгоистичный козел, он рисковал жизнью своей семьи ради вшивых пяти тысяч долларов, — но у Блюма было трое прелестных внуков, беленький мальчик пяти лет и девочки-близняшки, настоящие ангелочки. Когда я встретил Блюма и его семью в поезде в Париж и благополучно проводил этих троих детей на французскую землю, ко мне вернулась жизнь и то, что было мертво со дня аварии… Тебе холодно? Может, вернемся? Мы можем поговорить об этом где-нибудь в теплом ресторане.

Марджори взглянула на мерцающие огни Люцерны.

— Ты не будешь рассказывать в людном месте. Я не замерзла, Майк.

— Итак, у Блюма были друзья в таком же положении, и мне пришлось пару раз повторить свои действия. Теперь я понимаю, как глупо это выглядело: турист, пусть даже и бизнесмен, скачущий туда-сюда через границу. Еще несколько поездок, и меня бы задержали. Но одна из этих пташек знала кого-то из группы, и меня с ними познакомили.

Понимаешь, эта группа не очень заинтересована в вывозе евреев из Германии, равно как и своих людей, хотя они иногда этим и занимаются. У них безумные, грандиозные планы восстания против Гитлера. Они суетятся и шныряют вокруг, тщательно продумывают планы, строят арсеналы, по ночам работают на минеографах, пересылают деньги за границу, и все это — патетическая чепуха, на мой взгляд. Но их аппарат функционирует, и у них есть влиятельные друзья в Англии и Америке. Я выполняю для них небольшие поручения, которые маленький бизнесмен может выполнять с минимальным риском, а в ответ, в качестве компенсации, они помогают провезти моих глупых евреев, потому что я больше ни в чем не заинтересован. — Марджори накрыла его руку своей. Он замолчал, подозрительно взглянув на нее. — В чем дело?

— Говоришь, маленькие поручения?

— Именно так.

— А если тебя на них застукают — что тогда?

— Тогда меня тут же выдворят из Германии навсегда.

— И только?

Он убрал руку и раздраженно бросил.

— К чему ты клонишь? Что будучи учителем психологии я бы меньше рисковал? Я знаю, но, если бы я оставался учителем психологии, меня могло бы уже не быть в живых. Вряд ли гестапо будет со мной жестоко. В душе они мясники, конечно, но при виде американского паспорта расцветают улыбками и обливаются потом. Послушай, Марджори, я достаточно напуган, и нет нужды напоминать мне, что это не игра в теннис в Центральном парке. Я и так это знаю.

— Я только говорю, может быть, тебе стоит подождать, прежде чем возвращаться?

— Мне надоест ждать.

— Это неразумный ответ.

— А кто говорит, что я разумный человек? — Он холодно рассмеялся. — Ты догадалась, что я еврей. Я даже не знаю, права ты или нет. Мой прадед был немецким евреем. Когда он приехал в Америку, то переменил фамилию на Иден и порвал все связи с евреями. Наша фамилия — клянусь, я не шучу — была Эйнштейн. Не родственная тому Эйнштейну, но это забавно, не так ли? Единственная фамилия, достойная выжить в следующие двадцать столетий, оказалась неподходящей для моей семьи.

Но думаю, что моя еврейская кровь, или что там еще, выжила. Потому что я нашел причину жить, удовлетворение, которое не могу описать, в том, что вывожу евреев из Германии. Я еду за теми, кого не смогли или не захотели спасти большие организации. Их огромное количество, Марджори, десятки тысяч евреев, сидящих в этой огненной печи и ждущих, пока она остынет. Это их дом, и они не уходят. Они не могут сами уйти из дома. Они не могут оставить могилы. Они по-детски цепляются за соломинку оптимизма. Я говорю с ними, дергаю их, достаю для них драгоценности и деньги — все, что может сдвинуть их с места. Они обычно раздражаются и не испытывают чувства благодарности, но мне удается их вытащить. У большинства из тех, за которыми я еду, есть маленькие дети. Я очень рад, когда мне удается вывезти ребенка. Кто знает, из кого из этих детей вырастет Гейне, или Дизраэли, или Эйнштейн, или Фрейд? Или кто-то более великий, чем все они вместе? — Иден сидел очень прямо и молчал, искоса поглядывая на Марджори. Когда он снова заговорил, в его голосе появилась натянутость. — Если тебя гложут сомнения, то позволь спросить: не будет ли Мессия евреем? Даже христиане ждут второго пришествия Спасителя. В первый раз Он пришел к ним как еврей. Почему же Ему не быть таким и во второй раз? Думаю, Он не будет стесняться еврейского имени, как мой прадед. Не правда ли, времена полны знамений о наступающей новой эре?

Иден закурил новую сигару, и желтое пламя спички проложило тени на его лице. В напряженной тишине Марджори глядела на него с чувством, близким к ужасу, и ей пришла в голову мысль, что он на самом деле более чем слегка сумасшедший.

Она вздрогнула, когда он сказал:

— Нет, я вполне в своем уме, и если хочешь доказательств, я скажу тебе еще кое-что. В течение трех лет у меня было твердое убеждение, будто мое предназначение в жизни — спасти одного ребенка или его предка, я не уверен, кого именно, от истребления Гитлером. Смерть Эмили и все, что случилось со мной, было частью процесса, необходимого, чтобы выковать странный инструмент для этой странной работы. Не надо мне говорить, что это систематические фантазии, я сам могу прекрасно написать свою историю. Однако жил-был один арабский грузчик, у которого была систематическая фантазия, будто он должен создать великую религию, и сейчас солидная часть человечества верит в Мухаммеда. Временами такие систематические фантазии превращаются в дела и меняют представления о реальном и нереальном.

Но посмотри на дело с наихудшей стороны. Представь, что я безумен, как мартовский заяц, что предназначение — это примитивная иллюзия, что существует лишь шанс. Все равно, не кажется ли тебе, будто у меня кое-что получается, пусть и по-сумасшедшему? Гитлер в течение года занимается производством скелетов. Еврейских. Его никто не остановит. Но я пытаюсь по крайней мере сократить количество скелетов, особенно детских. С маленькими мягкими косточками. И чисто случайно ведь может оказаться, что я спасу какого-нибудь великого благодетеля человечества? У еврейских детей есть подобные гены, не правда ли? А если я не вытащу их оттуда вместе с оцепеневшими родителями, им останется только удобрить немецкую землю.

Он близко наклонился к Марджори. Сигара вспыхнула ярко-красным светом. Девушка видела блеск его глаз и сморщенный рубец шрама.

— А теперь я скажу тебе еще что-то. У меня ощущение, будто я уже сделал это, спас его. Это самая странная часть дела. Это чувство становилось все сильнее последние шесть месяцев. Оно приходит, уходит и опять приходит с новой силой. Я чувствую, что уже вывез этого человека. Я не знаю, кто он, не знаю, когда я это сделал, но у меня твердое ощущение выполненной миссии. Я не могу обращать на это внимание, потому что боюсь, что этот поганый бизнес превратится в инструмент, который освободит меня от необходимости возвращаться в Германию. Это как истерическое безрассудство у солдата. Все равно, именно это я имел в виду, когда на борту «Куин Мэри» говорил тебе, что подхожу к концу романа.

Я никогда никому этого не говорил, Марджори, и не знаю, почему рассказал тебе. Если бы я рассказал это тем людям, с которыми работаю, они бы давно прекратили меня использовать. Ты, надеюсь, сейчас думаешь, как бы потихоньку засадить меня в сумасшедший дом? Ну? Что скажешь? Хочешь выпрыгнуть и поплыть к берегу? Не надо, я вполне безобиден.

Марджори молча смотрела на Идена, грудь ее вздымалась, в мозгу было смятение. Ей так много хотелось сказать, но слова не складывались. Она чувствовала себя беспомощной, тривиальной, взволнованной и в то же время ужасно напуганной.

Она взяла себя в руки. Быстрым движением она придвинулась к нему, обвила руками и поцеловала. Этим она пыталась сказать Майклу, что ему не нужно ехать в Штутгарт на следующий день и что, если она сможет его удержать, она это сделает.

В поцелуе Идена был намек на ответ, затем он усилился, потом совсем исчез. Нежно обнимая ее, прижимаясь щекой к ее щеке, он тихо произнес:

— Полно, Марджори, полно.

— Майк… Майк, ты нездоров, разве сам не видишь? Ты должен это понять. Не уезжай. Только не завтра. Подожди немного, пусть тебе полегчает. Я останусь с тобой в Цюрихе, если это что-то для тебя значит.

Он выпрямился, взял ее руку и прижал к лицу. Затем отодвинулся от нее и облокотился на спинку сиденья.

— Кое-что я должен сделать немедленно. Это неопасно, но сделать это должен только я. Снова нужен свободный и непринужденный американец. Запомни, мои нервы в порядке, как никогда. Это правда, Мардж. Ты видела меня таким, каким я был много лет, и вовсе не в худшем виде. Я такой, каким был на корабле, вот и все. Знаешь, многие меня не терпят, я пьющий, паникующий, надменный сукин сын с мерзким характером. И все же я тебе нравлюсь. Я знаю об этом, и это повышает количество моих красных кровяных телец. Но не пытайся приблизиться ко мне, дорогая Марджори, я уже совсем конченый человек, годный для моей работы и не годный для всего остального…

— Майк, послушай…

— Именно так. Я делаю свое дело не потому, что я герой, и не старайся его из меня сделать. Для этого дела приходится быть бродячим невротиком, блуждающим призраком без корней в реальном мире.

— Миллионы невротиков не делают ничего подобного, Майк.

— Я знаю. Но для меня лечение должно иметь форму очень напряженной деятельности, это уже проверено, и это делает меня полезным. Если я найду достаточно таких диких нелепых дел, как это, я могу прожить до девяноста семи лет, и надеюсь, к этому времени мы будем дряхлыми добрыми друзьями, но если я действительно подхожу к концу романа, Мардж, то ничего, что я или ты могли бы сделать, не добавит к нему и страницы. Завтра в Цюрихе меня может переехать трамвай, если же что-нибудь еще…

— Ради Бога, не говори так больше, Майк, я заплачу! Эти предчувствия — такая чертовски ужасная чепуха.

— Пожалуй. Не плачь, дорогая Марджори, что бы то ни было. — Он взял ее руку, быстро прижал к своей щеке и отпустил. — С Ноэлем все в порядке. Я уверен, ты его скоро найдешь. Я правда уверен.

— Хорошо.

— Я разыщу тебя, когда в следующий раз приеду в Штаты. Надеюсь, мне придется купить тебе свадебный подарок.

— Спасибо, Майк. — Она с трудом смогла это произнести, потому что у нее стоял комок в горле.

Иден легко положил руки ей на плечи и взглянул прямо в лицо.

— Из всех печальных слов, произнесенных или написанных, самые печальные вот эти: «Могло бы быть…» До сих пор я не замечал силы этой старой заезженной фразы. Ты маленькая прелесть, Мод Мюллер, просто прелесть. Я никогда не видел более красивых голубых глаз или более мягких каштановых волос. Твоя улыбка, если Ноэль этого тебе не говорил, источает тепло. Просто у меня назначена встреча завтра в Штутгарте, вот и все. Тебе придется извинить меня, Марджори… Можешь еще раз поцеловать меня на счастье, а затем нам надо идти, чтобы доставить тебя к Ноэлю.

Спустя одну или две минуты катер набрал полную скорость и понесся по темному озеру к залитому огнями берегу.

21. Ноэль найден

Прибыв в Париж, Марджори подумала, а светит ли когда-нибудь солнце в этом превозносимом городе. Был холодный день, моросил дождь, и Париж казался промозглым дождливым местом, бесконечным и серым, полным промокших статуй. Марджори не почувствовала никакого трепета, проезжая в такси мимо Триумфальной арки и Эйфелевой башни, окутанных голубым туманом, но такси повергло ее в трепет. Водитель, грузный старик лет восьмидесяти семи, с обвислыми желтыми усами, четырьмя или пятью желтыми зубами и слезящимися желтыми глазами, одетый в грязное черное пальто и еще более грязную черную шапку, вез ее через плотный поток гудящих машин с лихостью подвыпившего герцога. У него была нервирующая привычка, когда такси неминуемо приближалось к аварии, сползать на пол и резко поворачивать руль, а затем выглядывать и смотреть, где он и что он делает. Таким манером он несколько раз заезжал на тротуар. Марджори с радостью бы вылезла из такси, но, парализованная ужасом, она совсем забыла французский, в том числе и слово «стоп». Она прибыла в «Моцарт-отель» вся в поту, ненавидя Париж. Администратор, толстяк с заплывшими глазами, поздравил ее с возвращением и угодливо спросил по-английски, нужна ли ей двуспальная кровать. Было очевидно, что он принимал ее за путешествующую американскую шлюху и прикидывал, хватит ли ему денег на то, чтобы провести с ней ночь. В предоставленном ей номере была потрескавшаяся желтая ванная, в которой горячая вода текла лишь тонкой струйкой, но мебель, особенно кровать на медном основании, выглядела настолько средневековой, что ванная по контрасту казалась последним писком моды.

Марджори с трудом вымылась, долго набирая лужицу коричневатой горячей воды. Было приятно выбирать новые наряды из своего пароходного кофра; ей очень надоели вещи, которые она носила в Швейцарии. Но необходимо было погладить черный шерстяной костюм, специально купленный в "Хэтти Карнеги" за сто десять драгоценных долларов для ее первой встречи с Ноэлем. Поколебавшись, она позвонила горничной и была поражена скоростью, с которой появилась улыбающаяся девушка в сером халате. Обрадованная тем, что девушка быстро поняла проблему, схватив костюм и изобразив процесс глажения на пальцах, очарованная тем, что через полчаса горничная появилась с полностью выглаженным костюмом да еще принесла по своему почину чашку горячего шоколада с маленькими слоеными булочками и маслом, Марджори начала лучше относиться к Парижу. Пару раз она пыталась дозвониться Ноэлю, но только разозлилась на болванов-телефонистов. Она тщательно оделась в черный костюм и серовато-розовую блузку, белые перчатки, черную соломенную шляпу с розовой розой и черной вуалеткой. После хладнокровного изучения себя в зеркале Марджори осталась довольной и отправилась искать Ноэля.

Вскоре она отыскала Рю де Сент-Пер, кривую узкую улочку в неряшливом квартале по соседству, которая петляла между нависающими домами. Мардж ходила от двери к двери, разыскивая номер, данный ей Майклом, когда увидела Ноэля.

Без шляпы, одетый в свое старое коричневое пальто, неся в каждой руке по увесистому пакету из коричневой бумаги, он шел по тротуару, склонив голову набок по своей привычке и насвистывая. Он шел прямо на нее; из одного пакета высовывались черешки сельдерея и цыплячьи ножки, связанные веревкой, из другого торчало горлышко винной бутылки. Пройдя мимо нее несколько шагов, он остановился и обернулся, с изумлением вглядываясь. Повинуясь озорству, она подняла вуаль.

— Привет, Ноэль!

— Боже мой, неужели это ты?

— Разве я так изменилась? Да, это я.

Он шагнул к ней.

— Господи, и у меня заняты руки! Что ж, тогда тебе придется меня обнять и поцеловать самой, выхода нет. Давай, обними крепче. — Он наклонился, и она обняла его за шею и поцеловала в щеку. — Ну, для улицы этого вполне достаточно. Но, Боже мой, дай мне на тебя посмотреть. Ты знаешь, это судьба. Пусть из этой сточной трубы вылезет дьявол и утащит меня в ад, если я не думал о тебе в ту минуту, когда тебя увидел. Надо же, ты стала в два раза красивее, чем была, ты это знаешь? Ты — женщина, вот что. Кстати, а что, черт возьми, ты делаешь в Париже, прямо рядом с моим домом? Клянусь, в этом есть что-то нереальное. А ты сама реальна? Может, ты просто масса очаровательной эктоплазмы?

Марджори рассмеялась.

— Разве я действительно рядом с твоим домом? В Париже так нумеруют дома, что я удивляюсь, как люди находят друг друга.

— Как, черт возьми, ты узнала, где я живу? Я всячески скрывал это от тебя. Все равно, спасибо, что нашла. Марджори, моя дорогая, ты не можешь, не можешь представить, как я рад тебя видеть. Я никогда до этой минуты не понимал, как буду рад, но… Но, черт возьми, давай не будем трепаться на улице, пойдем наверх, заколем тельца, откроем бочку меда. — Говоря это, он подвел ее к следующему дому и спиной открыл дверь. — Заходи. Два этажа вверх. Лифта нет, ты в Париже.

Марджори стояла в дверях, разглядывая фотографии в застекленной витрине, выходящей на улицу.

— Это не Андре Жид?

— Да, моя хозяйка — фотограф. У нее студия на первом этаже. Она сфотографировала всех интеллигентов города, ты в любое время сможешь посмотреть этот полицейский архив преступников. — Он поставил один из пакетов на пол, выудил из кармана ключ и открыл внутреннюю дверь. Она с радостью отметила, что у него все же остались волосы. Они сильно поредели, но они были. Иногда в ночных кошмарах он являлся ей лысым, как яйцо. Он сказал:

— Следуй за мной, это проще всего. Не сверни шею на этой лестнице. Этот сумрак типично парижский. Приходится развивать совиное зрение, чтобы ориентироваться во французских коридорах. А также ноги и легкие, как у альпиниста. Ты когда-нибудь видела такие крутые ступени? Если бы здесь было двое перил, а не одни, это можно было бы назвать винтовой лестницей.

На первой площадке Марджори остановилась, чтобы перевести дыхание. Весь лестничный пролет был облезлым, в воздухе стоял запах пыли, старых ковров и чесночной приправы, а стены были закопченными. На облезлой двери серебряными буквами имя "Герда Оберман" изгибалось над модерновым рисунком фотоаппарата красного цвета. Ноэль крикнул ей йодлем вниз в лестничный пролет:

— Ты что, провалилась в трещину? Может, послать сенбернара?

— Иду, — ответила Марджори.

Дверь на следующем этаже открывалась прямо в гостиную, очень большую и почти квадратную, на темном лакированном полу были разбросаны дешевые коврики, а возле окна стоял блестящий черный рояль, выглядевший несоизмеримо новым и дорогим среди обшарпанной мебели. Из окон шел голубовато-серый свет. Когда Марджори вошла, Ноэль щелкнул выключателем и зажег люстру, висящую посреди потолка: этакое ужасное нагромождение оранжевого и синего стекла.

— Ну вот. Присядь на минуту, я освобожусь от этого добра, и мы выпьем. О'кей? Ты стерпишь скотч с водой без льда? Моя хозяйка не доверяет морозильникам. У нас есть старый добрый кусок льда. Я могу наколоть немного.

— Скотч с водой прекрасно подойдет. Я, кажется, потеряла вкус ко льду.

— Располагайся.

Ноэль помешкал возле створчатой двери, ведущей в столовую. Он сделал комический жест двумя коричневыми пакетами.

— Не могу передать, как ты потрясающе выглядишь. И как я рад тебя видеть. Просто жаль, что ты не приехала неделей позже, ведь ты так долго ждала.

— Почему? Почему неделей позже?

— Ну, поговорим через минуту.

На рояле стояла обрамленная фотография блондинки; Ноэль вошел через минуту и увидел, как Марджори изучала эту фотографию. На нем все еще было пальто, и он нес два коричневых напитка.

— Ну вот. Что ты думаешь о моей хозяйке?

— Это Герда Оберман?

— Да. Герти, как я ее зову, когда хочу подразнить. Типичный бош, не правда ли?

— Думаю, она вполне красива.

— Да, пожалуй. Раньше она была манекенщицей. Это умелый снимок, он уменьшает ее неандертальскую челюсть. Я присоединюсь к тебе через три минуты. Пей, здесь полно скотча. Он свернул направо, в темную прихожую.

— О'кей, — сказал он, возвратившись через несколько минут. На нем были другие пиджак, рубашка и галстук, а волосы он успел причесать. — Прежде всего, проясним кое-какие тайны. Где ты взяла мой адрес? В Штатах его не знает никто, кроме Ферди Платта, и я уверен, что он не мог дать его тебе.

Марджори играла своим стаканом, сидя в углу бугристого черного кожаного дивана.

— Какая разница? Я была полна решимости найти тебя, и я нашла. Вот и все.

— Что ж, ты неплохой сыщик. Наверняка служишь в ФБР. Налить еще?

— Пока не надо. Ты знаешь человека по имени Майкл Иден?

Ноэль сидел, ссутулившись в кресле, но внезапно выпрямился.

— Майк? Разумеется, я знаю Майка. А почему ты о нем спрашиваешь?

— Я встретилась с ним на борту «Куин Мэри», он плыл через океан. Он и дал мне твой адрес.

— Что? Да я не виделся с Майком с прошлого лета! И с тех пор четыре раза переезжал.

— И тем не менее он-то и дал мне твой адрес.

— Будь я проклят!

Она взглянули друг на друга, Марджори мягко улыбалась, Ноэль выглядел слегка озадаченным и настороженным. Теперь она могла разглядеть, что сделала с ним болезнь. Его волосы спереди поредели; может быть, именно поэтому он стал носить очень длинную прическу. Слева, ниже линии волос, был заметен розоватый шрам. Их золотой цвет тоже пропал, сменившись сероватым. Странным образом, все эти изменения только молодили его. Он выглядел теперь, как совсем юный студент-вольнодумец какого-нибудь колледжа. Его одежда — старый коричневый твидовый пиджак и серые фланелевые брюки, белая сорочка с воротником и серый вязаный галстук — довершала его студенческий облик. Ноэль похудел; пиджак и брюки складками болтались на его руках и ногах. Лицо покрывал недавний красно-коричневый загар, кожа туго обтягивала выступающие скулы.

Но больше всего Марджори удивило его неизменившееся тяготение к ней. Она почувствовала это буквально после первого же его взгляда, брошенного на нее на улице, и теперь это ощущение занозой сидело в ней.

— Ноэль, ты не выглядишь так хорошо, как должен бы выглядеть.

— Как я должен бы выглядеть? Дорогая, но на твой взгляд я, вероятно, страшен, как смерть. Хотя я рад, что ты этого зрелища не видела, я не перенес бы твоего взгляда. Ты знаешь, я был на грани смерти.

— Уолли как-то говорил, что ты заболел в Африке…

— Заболел? Да я чуть не сдирал кожу с себя своими же ногтями. Я подхватил какое-то ужасное воспаление в Касабланке. Врачи сказали, что это от укусов каких-то насекомых, но вещь неимоверно противная — чешешься непрерывно. Мне пришлось проваляться две недели в палате католической больницы, по горло в теплой ванне с крахмалом, трясясь от лихорадки…

— Как это ужасно, Ноэль…

— Ладно, не буду тебе этим надоедать, все это уже в прошлом. Теперь я чувствую себя великолепно, особенно прошедшие две недели. Последние месяцы я только и делал, что катался на лыжах, плавал, бродил пешком, чтобы прийти как следует в себя. Теперь силы вернулись ко мне, я сам это с радостью наблюдаю. Единственное, что мне нужно, — нарастить на костях еще фунтов двадцать мяса. Но я справлюсь и с этим. Я даже отрастил большую часть потерянных волос. Мой врач говорит, мне удастся вернуть их все. Боже мой, сколько же я массировал голову и извел лосьонов! Но только так и можно все это восстановить. Мардж, а ты совершенно расцвела. Ты просто картинка. Этот костюм ты купила здесь, в Париже?

— Да я прибыла только несколько часов назад, Ноэль.

— Да, правда, ты несешь на себе печать Нью-Йорка. На парижанку ты совершенно непохожа. У нью-йоркских девушек совсем другой шарм. От них веет свежестью. У меня такое ощущение, что ты только что приняла душ.

Марджори рассмеялась, отстегивая заколку шляпы.

— Я искупалась. Всего в двух дюймах ржавой, чуть тепленькой воды. Я остановилась в отеле «Моцарт».

— Ну да, это просто сундук с клопами. Хотя по его ценам — один из самых лучших. Как ты в нем очутилась? Туристы обычно про него не знают.

— Майк Иден.

Он кивнул, и снова на его лице появилось настороженное выражение.

— Ага. И ты только что появилась здесь, так? Тебе не пришлось очень долго искать меня, я бы сказал.

— Я же за этим сюда и приехала, ты это знаешь.

Ей не хотелось рассказывать о своих поисках в Швейцарии.

— Прежняя добрая Марджори. Прямо сюда. Мне это нравится. И еще больше нравишься ты. — Он привстал в кресле. — Можно поцеловать тебя?

— Разумеется.

Это был вполне дружеский поцелуй. Его тонкие руки слегка обняли ее, напомнив былое.

— М-м… Чудесно!

Он еще раз поцеловал ее, на этот раз чуть более страстно. Зазвонил телефон, его звук резко раздался в комнате. Он стоял на маленьком столике неподалеку от них. Звонки не прекращались. Ноэль сказал:

— Ладно. Напомни мне об этом разговоре, когда мы уйдем отсюда, ладно?

Он пересел в кресло у столика с телефоном.

— Алло. Отлично, где ты сейчас? Как? А что ты собираешься делать потом? Тогда, может быть, пообедаем?

Он еще больше ссутулился в кресле, зажал трубку между щекой и плечом, закурил сигарету и комически закатил глаза, глядя на Марджори. Из трубки послышался быстрый поток французских слов. Он в нетерпении перебил его, заговорив так же быстро. Голос в трубке, высокий и властный, принадлежал женщине. Ноэль взмахивал рукой, пожимал плечами и строил в трубку гримасы, совсем как француз. Голос в трубке стал еще более высоким и что-то приказывал, в ответ Ноэль бросил трубку на рычаг. Он взглянул на Марджори, его раздражение сменилось печальной улыбкой.

— Не обращай на меня внимания. Я старею и становлюсь склочным. Выпьешь еще?

— Попозже. Ты угостил меня чем-то довольно крепким.

— Тогда допивай. Если ты гуляла с Майком Иденом, то должна бы привыкнуть к крепким винам. Он любит хорошую выпивку. Давай переберемся на кухню. Мне там нужно заняться едой.

Ощипанный цыпленок лежал на доске рядом с маленькой чугунной раковиной. Кухня была очень тесной и выглядела убогой. Исцарапанный красный деревянный стол, два красных стула, газовая плита с двумя конфорками, облупившийся деревянный ящик ледника и скрипучий шкафчик для посуды, выкрашенный в неприятный розовый цвет, занимали почти все ее пространство. Деревянный пол не был ничем покрыт. Ноэль добавил содовой в два стакана с виски и произнес:

— Нам надо принять ответственное решение. — Он протянул ей стакан с виски и указал на цыпленка длинным костлявым пальцем. — Похоже, что мне удалось купить неплохую курочку. Мы можем поесть здесь, и тогда я обещаю тебе отличное жаркое, но, с другой стороны, мне кажется, тебе будет очень скучно сидеть здесь и смотреть, как я вожусь с готовкой. Во всяком случае, я уверен, так не полагается принимать гостью, которая только что пересекла океан.

— Послушай, но ты совершенно зря все это затеваешь. Давай просто сходим куда-нибудь пообедать.

— О, здесь есть серьезное препятствие. Я редко бываю на мели, но сейчас именно тот случай. — Он сделал большой глоток из стакана. — Черт возьми, Мардж, ну почему ты не приехала неделей позже?

Марджори произнесла:

— Но у меня куча денег. Так что это не проблема.

Он криво усмехнулся.

— С любой другой женщиной я бы не согласился на такой вариант. Но с тобой… Или ты стала шире смотреть на вещи? Может, это и так, но… Черт бы побрал Герти, я готов задушить ее. Строго говоря, я должен был бы задушить ее еще несколько месяцев назад. — Он снова показал пальцем на цыпленка. — Это в самом деле неплохая птичка. Слушай, Мардж, какого черта, тебе ведь приходилось видеть меня за готовкой и раньше; ты же не будешь против того, чтобы посидеть здесь и поболтать со мной, пока я буду возиться с обедом? Я быстро управлюсь.

Он снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку, а ее — на наружную сторону двери, ведущей в кухню, и снял с крюка серый, покрытый пятнами передник.

— Я надеюсь, это не разрушит мой светлый образ в твоей душе, если от него там хоть что-то осталось. Мне куда больше нравится моя собственная стряпня, чем все эти зажаренные подошвы в окрестных забегаловках. А я надеюсь, что ты не захочешь тратиться на такси и ублажать меня в каком-нибудь изысканном ресторане. Это совершенно лишнее…

— Подожди минутку, — спросила Марджори, — но какова ситуация? Мы будем здесь ужинать только вдвоем? А как насчет твоей… твоей домовладелицы? Весь этот дом ее, или чей?

— Моя домовладелица? Да черт с ней, — сказал Ноэль, яростно разрезая луковицу надвое. — Не беспокойся о моей домовладелице. Я просто спущу ее с лестницы, если она попробует нам помешать. Я так и так уже давно собирался это проделать.

Марджори подошла к нему и взяла у него из рук нож и луковицу, которую он резал.

— Послушай, если нам хоть в малейшей степени могут помешать, то нет абсолютно никакого смысла оставаться здесь. Нет ничего проще — мы куда-нибудь пойдем.

— Не беспокойся, дорогая. Я вовсе не собираюсь давать парижским сплетницам повод для пересудов. Все нормально, она ужинает в другом месте. Это звонила именно она. — Он допил виски и взял у Марджори из рук нож и луковицу. — Я не могу допустить, чтобы эти белые руки, которые я так люблю, пропитались запахом лука. Я просто пришел в ярость оттого, что она сперва хотела привести с собой на ужин гостя, новеллиста, маленького типа из Марселя, который только что выиграл какую-то там премию. Я из-за этого потратил два часа, таскаясь по магазинам, а теперь она хладнокровно заявляет мне, что ужинает с ним вне дома. Она вывела меня из себя не тем, что дала мне отставку, ты же понимаешь. Я просто обижен отношением: она преподнесла такой сюрприз в последний момент. И особенно она! Она никакая не хозяйка — даже не может сделать себе бутерброд. И она прекрасно знала, что я готовлю ужин на троих. Это слишком обидно.

Он проворно разделывал цыпленка, придерживая его своей скрюченной рукой и ловко работая ножом. Марджори произнесла, помолчав:

— Она не только твоя квартирная хозяйка, как я догадываюсь.

Он взглянул на нее и усмехнулся одним уголком рта.

— Я никогда не врал тебе, не правда ли? Именно поэтому я так хотел бы, чтобы ты появилась здесь неделей позже. Я сыт по горло Гердой Оберман, и, если это имеет какое-то значение для тебя, не дотрагивался до нее уже недель шесть или семь. Меня совершенно не трогает, что Герти говорит, думает или делает. Пусть хоть занимается любовью с прокаженным китайцем посреди площади Согласия, я буду только стоять рядом и аплодировать. Через неделю тут и духу моего не было бы. Ей-богу, я и сам подумывал о том, чтобы переехать в отель. Как ты считаешь, дорогая, это будет удобно? Черт возьми, да не смотри ты так осуждающе. Герда просто-напросто помогла мне перекантоваться. Все ведь началось с того, что она сдала мне комнату. Наши отношения были чисто платоническими. Я снял для себя гостиную и спальню. Платил за них, причем довольно приличную сумму. Но она, когда предложила мне снять комнату, имела в виду с самого начала только мое прекрасное белое тело, и вскоре это стало совершенно ясно. А что еще остается делать, если ты инвалид, живешь только на пенсию, а твоя домохозяйка тебя обхаживает? Но поверь мне, Мардж, поначалу я старался не давать ей повода, был совершенно сух, отстранен и холоден, ты не можешь себе представить, как я был холоден. Именно поэтому я занялся готовкой. С моей точки зрения, этим я вносил свою равную долю в ведение хозяйства и мог быть независим от нее. Какая разница, мужчина ли владеет квартирой, а женщина ведет хозяйство, или наоборот? Обо всем можно договориться. Случилось так, что я очень хороший кулинар и люблю этим заниматься, и я считаю — здесь я совершенно независим. С моей готовкой Герти набрала (!) фунтов двадцать. Не могу сказать, будто это ей так уж нужно, она и без этого была «Большой Бертой», но это просто иллюстрация к тому, что она получает вполне честную компенсацию за свои две комнаты, полные крыс. Вряд ли она когда-нибудь в жизни так хорошо питалась. Давай выпьем еще.

— Я не хочу больше, спасибо тебе, — сказала Марджори. — Она немка?

— Герти? Разве это непонятно по моему рассказу?

— И ты не чувствуешь никакого неудобства?

— Из-за чего?

— Что ты живешь с немкой.

Он укладывал куски курицы на сковороду. При этих словах он задумался, теребя в руке куриную ножку, потом взглянул на Марджори.

— А почему я должен чувствовать неловкость?

— Ну, я имею в виду нынешние времена — все эти нацисты и прочее…

— Но Герда совершенно не нацистка. Она просто проворная деловая женщина и даже, насколько я посвящен, уже раздобыла французское гражданство или занимается этим. Она знает, что я еврей. Она не имеет ничего против меня, это совершенно ясно.

— Я только подумала, что ты можешь иметь что-нибудь против нее.

Он испытующе посмотрел на нее.

— Это звучит несколько в духе Майка Идена.

— В самом деле?

— Да, в самом деле. С каких это пор, детка, ты стала так широко мыслить в международном плане? Я в своей личной жизни не решаю проблем цивилизации… Герда просто личность, так же как и я, так что… Ладно, не делай каменного лица. Майку бы ты сейчас понравилась. Видит Бог, дорогая, разве ты не поняла, что Майк Иден совершенно помешан на этой теме? Он просто вывернутый наизнанку доктор Геббельс, ни больше ни меньше. Я совершенно не могу понять этого в нем, он ведь даже не еврей. Я посоветовал ему показаться психиатру. Мне еще не приходилось сталкиваться с такой патологической ненавистью. В нем есть что-то ненатуральное. Он и воспитан, и всегда в форме, но внутри какой-то замороженный, что-то в нем мертвое, не правда ли? Как это тебя угораздило познакомиться с ним?

— Да просто дорожное знакомство на борту корабля.

— А где он теперь? Куда он собирался податься?

— Не знаю. Думаю, в Германии.

— Что ж, я мог бы много тебе порассказать о Майке Идене. С этим парнем я поколесил по всей Европе. Человека узнаешь именно таким образом, а не в роскошных салонах «Куин Мэри». Как бы то ни было… — Он на мгновение прекратил посыпать куски курицы молотыми травами. — Видишь? Это розмарин. Некоторые считают, что готовить курицу с розмарином — совершенное сумасшествие, но у меня свой метод. Секрет Эрмана. Розмарин, как ты знаешь, символ постоянства. Я думаю, он очень подойдет к ужину в честь нашей встречи, как ты считаешь? Не ради меня, а ради тебя. Впрочем, я и так уже наговорил куда больше, чем следовало. Иногда мне хочется, чтобы ты тоже забылась… Я только… А, ладно, к черту. — Он снова стал посыпать готовящееся блюдо приправами: черными, красными, коричневыми. — Похоже, я болтаю об одном и том же, как старый фонограф, а ведь на самом деле мне так хочется услышать все о тебе. За этой болтовней я просто скрываю свое смущение, без сомнения. Я на самом деле так страшно выгляжу, Мардж? Лысый высохший кожаный мешок с костями?

— Ерунда. Ты выглядишь вполне нормально, Ноэль, только… что ж, ясно — ты просто перенес болезнь. Но что тебя занесло в Касабланку?

— О, это длинная история, и довольно скучная притом. Черт с ней. Надо лишь сказать, что мои компаньоны бросили меня умирать, как собаку, как только увидели мою болезнь, иначе она не зашла бы так далеко. Я по горло сыт этими беззаботными типами, очаровательными романтиками а-ля Хемингуэй, колесящими по Европе. Если разобраться, все они просто себялюбивые эгоисты. Вечные дети, для них жизнь — одно лишь наслаждение и вечный праздник, но чуть только сходятся тучи, когда приходится отвечать за что-то, они тут же бесследно исчезают. Куда к черту запропастилась эта медная сковорода? — Он начал рыться в шкафчике для посуды, гремя кастрюлями и сковородками. — Думаю, в свое время и я был таким же, но, поверь мне, это прошло безвозвратно, и слава Богу, что это так. Я изменился, Мардж, ты скоро поймешь, как сильно изменился. В последнее время я чертовски много про тебя думал. То сволочное письмо, которое я написал, когда сбежал, — совершенно ужасное, — но я должен был его написать, моя дорогая. Я не был бы самим собой, если бы поступил по-другому. Я должен был решиться на последний мятеж, должен был сбежать в Париж и наесться здесь до отвала. Теперь я это сделал, все так. Я на самом деле сделал это.

— Это хорошо.

— Я сейчас более чем серьезен, Мардж. Весь этот год был целительным для меня, это совершенно определенно. И я даже не сожалею, по-честному, о моей болезни в Касабланке, хотя, когда в первый раз встал с постели и посмотрел в зеркало, я хотел перерезать себе горло. Но и это было мне необходимо. Поверь, у меня было много времени для раздумий в той ванне с крахмалом между приступами лихорадки — в основном о тебе, Марджори, — и эти раздумья останутся навсегда при мне. — Куски курицы на сковороде покрывались коричневой корочкой. Он переворачивал их с боку на бок. — Пахнет заманчиво, а?

— Просто чудесно.

— Это еще что! Но погоди… Дело в том, что я поселился в этой квартире с наилучшими намерениями. Я хотел переделать кучу вещей. В самом деле хотел. И я на самом деле жалею о том, что Герда Оберман порушила мне все эти планы, да еще таким специфическим образом. Если бы у меня было больше силы воли, я бы немедленно съехал от нее, я уверен, но формирование моральных принципов — процесс медленный, Марджори. Во всяком случае, Герда есть и была так безразлична мне как женщина, что ее едва ли стоит принимать во внимание. И, к несчастью, моральные принципы плохо сочетаются с полным безденежьем, так что…

— А чем ты раньше занимался, Ноэль?

— Нет, нет, мадам. Я больше не скажу ни слова о себе, пока не узнаю как можно более подробно про твои дела. Боже, да ты можешь подумать, что я стал законченным эгоистом, хотя на самом деле все обстоит как раз наоборот… А теперь… — Он снял с огня шипящую сковороду и аккуратно залил куски курицы красным вином. — Теперь вроде бы все в самый раз. Пусть еще немного потушится. Давай пока расположимся в комнате, а то эта чертова телефонная будка меня раздражает. Пожалуйста, выпей еще.

— Хорошо, но только не разбавляй пополам водой. Ты же знаешь, тебе вовсе не надо меня подпаивать.

Он запрокинул голову и захохотал.

— Просто алкоголь великолепно маскирует уродливый внешний вид, только и всего…

— Ноэль, если ты думаешь, будто я ошеломлена или ужасаюсь, то ты серьезно ошибаешься. Для этого я слишком хорошо тебя знаю. И к тому же я сама начинаю стареть…

— Не наговаривай на себя, милая. Ты выглядишь не больше чем на семнадцать лет.

— Да ну? И тем не менее я уже начала выдергивать у себя седые волосы.

— Замолчи! Что ты со мной делаешь? Я готов выпрыгнуть тут же из окна. Давай лучше свой стакан. Но что ты делала весь этот год, кроме того, что выдергивала у себя преждевременно поседевшие волосы? И что случилось с пьесой Гая Фламма? — Он снял фартук и развязал галстук. — Уфф… Ну и жара. Я снова переоденусь к ужину, ладно? Пойдем в гостиную.

Там она рассказала обо всем случившемся за год, искренно поведала обо всех своих горестях, но особо на них не задерживалась. Его позабавило фиаско Фламма, огорчил ее рассказ об ее болезнях и ее долгом отчаянии. Сидя в зеленом кресле, он все больше и больше сутулился. В одном месте ее рассказа он произнес:

— Ты заставляешь меня чувствовать себя отъявленным негодяем. Если тебя это утешит, позволь заверить тебя, что я был жестоко наказан. Очень просто наказан. Никогда в моей жизни не было периода, когда бы я чувствовал себя более мерзким, это был мой Гефсиманский сад[10].

— Дорогой, я вовсе не стараюсь пристыдить тебя. Ты просил меня рассказать тебе всю правду.

— Это так. Продолжай. Я хочу знать абсолютно все, мне очень важно это.

Когда она замолчала, он какое-то время сидел, ничего не говоря, опустив плечи. В своей рубашке с короткими рукавами Ноэль выглядел еще более худым и хрупким, чем раньше. Потом он вздохнул, поднялся из кресла, подошел к пианино и взял несколько нот.

— Да, мы изрядно потрепали нервы друг другу, не правда ли, Марджори?

— В самом деле, Ноэль.

— И все равно это было отличное время.

— Ты прав.

Он наиграл мелодию, которую ей не приходилось до этого слышать, нежный звенящий мотив.

— Тебе нравится?

— Что-то новое? Приятная вещь.

— Ферди Платт сходит от нее с ума. Я написал это в одну из ночей, думая о тебе, если сказать по правде. Он считает, что она может стать очень известной. Но ему не нравятся мои слова к ней. Сейчас он пишет новые.

— Он здесь?

— Нет, в Голливуде. Я послал ему письмо со всем написанным около месяца назад.

— Именно этим ты здесь и занимался? Я имею в виду, сочинял музыку?

Он удивленно взглянул на нее.

— Вовсе нет. Я таким образом только коротаю время.

Он подошел к Марджори и, опустившись рядом на софу, взял ее руку в свою.

— Ты весь год работала и отказывала себе во всем, экономила, и все это только для того, чтобы разыскать меня и дать мне возможность снова сделать тебя честной женщиной?

— Да, что-то в этом роде.

Он еще помолчал. Потом задумчиво покачал головой.

— Ты просто чудо. Ты — как дуновение свежего ветерка из Соединенных Штатов. И ты снова разбудила во мне тоску по родине.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Ладно, не будем говорить о таких серьезных вещах перед ужином. Какие у тебя планы? И как долго ты думаешь здесь пробыть?

— Еще не знаю.

— Ты когда-нибудь была в Венеции?

— Никогда.

— Не упусти случая побывать. А хочешь, подадимся туда вместе?

— Но разве ты только что не вернулся оттуда?

— Какая разница? Я ее люблю и никогда не устаю от нее. Так ты хочешь?

— Как же ты поедешь в Венецию, если ты на мели, Ноэль?

— Ах, да…

Он подошел к коробке с сигаретами, закурил и снова опустился в зеленое кресло под канделябром.

— Ты должна узнать об этом. Ферди так понравилась эта песня и еще парочка других, что он выслал мне денег, чтобы я вернулся домой. Мы с ним собирались встретиться в Нью-Йорке и поработать недель шесть, а потом я предполагал вернуться в Париж. Такова была задумка, и я уже настроился на это… Но… ничего толком не вышло, и все потому, что две недели тому назад я страшно поругался с Герти, полный разрыв, и все из-за этих проклятых денег, она ведь страшная скряга, ругается с мясником из-за каждого счета и всего прочего… а тут как раз пришли деньги от Ферди, да еще приехали из Флоренции Боб и Элен, это те самые, которые бросили меня в Касабланке, да еще Милдред Уиллс. Я писал тебе о Милдред. Она из Кливленда, разведена, у нее куча денег… Короче, если у меня и есть слабость, то она в том, что я, идиот, все прощаю. Они требовали все позабыть и поехать с ними на несколько дней в Венецию, снова как четверо мушкетеров, и только из-за моей ссоры с Гердой и расшатанных нервов я попался к ним на крючок, как будто я не знаю эту психованную троицу. Это была ошибка, но моя последняя ошибка, уверяю тебя. Она должна стать последней ошибкой. Мы устроили пикник в парке, и Боб застукал Элен в кустах с одним аргентинцем, распакованную, и он врезал тому по голове гипсовым бюстом, а ее избил в кровь, но она тоже не промах и съездила ему по роже туфлей…

— Боже мой! — непроизвольно всплеснула руками Марджори.

— Это еще не все. Да, эти люди — соль земли. Милдред Уиллс собралась и ушла в самом разгаре всего этого, а меня оставила расхлебывать. У Элен и Боба в довершение всего не оказалось ни копейки денег. Похоже, что за них платила Милдред. Так что мне пришлось расплачиваться за весь разгром и платить доктору, прежде чем мы убрались оттуда. Чудесно, не правда ли? Мне это обошлось в двести долларов. Но я, по крайней мере, горжусь тем, что это ничуть не нарушило моих планов, я много работал по вечерам. Тебе все это отвратительно? Надеюсь, что так. Мне тоже. И я рад, когда чувствую твое отвращение ко всему этому.

— Но, Ноэль, ты же знаешь, как я всегда относилась к этим людям… обыкновенным мещанам…

— Да, но надо знать и это, дорогая. Я отнюдь не утверждаю даже сейчас, что единственно достойный образ жизни — это отдых добропорядочных граждан в Центральном парке. Но и эти загулы мне не по душе. Ты совершенно права насчет этих людей и всегда была по-своему права… — Он взглянул на часы. — Проголодалась? Для Парижа еще чертовски рано ужинать, но так как ты с дороги…

— Да я хочу есть с того момента, как ты начал жарить у меня под носом эту курицу.

Он засмеялся и встал.

— Это было час тому назад. Почему ты мне ничего не сказала? Я бы поторопился. Можно попросить тебя приготовить классический салат? А я в это время накрою на стол.

Марджори несколько раз ужинала в квартире Ноэля в Гринвич-Виллидж. В те времена он был довольно небрежным кулинаром, но прилично готовил спагетти и жареных цыплят по старинным рецептам. Однако с тех пор все изменилось. Они ужинали при свечах, в ведерке с колотым льдом охлаждалось вино, горячие блюда стояли на декоративном очаге с электроподогревом; он даже разыскал в спальне Герды цветы и уложил их розеткой в центре стола. Быстро и без тени смущения он подавал и убирал блюда. Но все это производило на Марджори прямо противоположный эффект, она становилась все скованнее и не могла расслабиться, потому что Ноэль являл собой довольно курьезное зрелище, сначала возясь на кухне и подавая еду, а потом разваливаясь в своем кресле с видом пресыщенного жизнью сибарита, ужинающего при свечах. Сначала он подал креветок в густом горчичном соусе, которого ей до этого никогда не приходилось пробовать. Он сказал, что соус приготовлен по его собственному рецепту. Затем последовали горячие рогалики и густой острый суп. Цыпленок в вине оказался великолепным — изысканно вкусным, тающим по рту, мясо и хрустящая корочка отделялись от костей при одном прикосновении вилки, вкус птицы ненавязчиво доминировал над кисловатой терпкостью бургундского — за все свои путешествия ей не приходилось есть ничего более вкусного. К этому моменту Марджори выпила уже довольно много вина и ей приходилось себя сдерживать. Она сказала:

— Не знаю даже, что это на тебя нашло, Ноэль. Могу только сказать — какой-нибудь девице повезет с таким мужем.

Он усмехнулся, его глаза заблестели от удовольствия.

— Нет, в самом деле, удался цыпленок? Выпей еще немного монтраше.

— Благодарю, все изумительно, абсолютно все блюда. Не могу понять, почему ты решил блеснуть, но это мастерское представление. Я никогда не решусь больше что-нибудь приготовить для тебя.

— Что ж, я рад, что тебе понравилось. Должен сказать, кулинария может быть настоящим искусством созидания. Я более или менее серьезно занялся ею лишь в последнее время. После Касабланки. Не могу даже сказать, почему… Ты когда-нибудь читала «Дженнифер Лорн»? Там есть довольно трогательный рассказ о юном принце, который был кулинаром от Бога, и в трудные для него времена он пытается заработать себе на жизнь этим искусством. Я так далеко не захожу, для меня это никогда не было более чем хобби, но, должен сказать, я извлекаю из него огромное удовольствие. Что из того, что твои творения уничтожаются и исчезают в считанные минуты после своего появления на свет? Разве это умаляет их достоинства? Я готов поспорить с любым поэтом, что по-настоящему талантливый кулинар приносит людям куда больше радости, чем вся поэзия.

— Надеюсь, это не относится к твоему творчеству, не так ли, Ноэль?

Он подался вперед, закурил сигарету от огня свечи и откинулся назад, улыбаясь.

— Надеюсь, что нет. Кстати сказать, это американский варварский обычай, от которого я не хочу отвыкать, — курение до окончания ужина. Но, несмотря на все мои прегрешения, я еще и сделал куда больше того, о чем написал тебе в письме, Мардж. Я с головой ушел в философию. И мне кажется, что я смог отыскать жемчужину. Если ты помнишь, я как-то говорил тебе, будто собираюсь заняться экономикой, чтобы поспорить с коммунистами на их собственной почве, — так вот, я это сделал. И пришел к любопытным результатам. Я прочитал всего Маркса и Энгельса, и, конечно, их изучение ни к чему не приводит, а если взять все английские труды Маркса, то ясно только то, что он пытается всех опровергнуть вплоть до старого доброго Адама Смита, но потом приходится прочитать новейших экономистов вплоть до Кейнеса, и даже основные философские работы, потому что экономика не более чем кусочек общей проблемы поведения человека в материальном мире… Тебе неинтересно слушать все это, не так ли?

— Напротив, нет ничего интереснее.

— Ладно, сейчас я подам кофе и коньяк — и кусочек сыру, не правда ли? Острого? Или мягкого?

— Какой у тебя есть.

Сыр оказался мягкой зеленоватой массой, почти жидкой, с резким запахом. Марджори ужаснулась ему. Но Ноэль так страшно им гордился, — очевидно, это был редкий и дорогой французский шедевр, — что она намазала немного этой массы на кусочек бисквита и проглотила его. Коньяк, наоборот, имел странный светлый цвет, слегка маслянистый вид и великолепный вкус. Пока он говорил, она выпила несколько маленьких рюмок. Кофе, приготовленный Ноэлем, оказался чудесен, кофе всегда ему удавался. Он похвастался, что знает несколько мест в Париже, где можно отведать настоящего кофе по-американски.

— Это еще один варваризм, большая чашка, на вид не очень крепкий, но от небольшого глотка этого напитка лягушатники бегают по стенкам… я люблю кофе по-американски и всегда буду любить… Так о чем это я? Относительно дискуссий с коммунистами, получилось так, что это вообще перестало быть проблемой. Маркс довольно убедительно критикует капитализм девятнадцатого века, особенно в его английском варианте. Но уже после, скажем, мировой войны это столь же далекое прошлое, как и времена Птолемея. На самом деле вся теория стоимости стала просто абстракцией, инструментом, кстати, очень специализированным инструментом, работающей абстракцией вроде квадратного корня из минус единицы. Что же до теперешней линии партии, то это просто клубок догматической болтовни, который имеет столько же общего с Марксом, сколько и с Марком Твеном. Это банальный итог всякой теории, которая едва ли стоит беспокойства о ней. Но открытие, которое сделал я, — а я на самом деле думаю, что это только мое открытие, хотя во всей литературе рассыпаны намеки на это, — это нечто другое. Ты знаешь, Маркс заявил, что он поставил Гегеля с ног на голову. Я считаю, что нашел способ поставить на голову Маркса. И если я еще не утомил тебя — я же знаю, что такими вещами ты не интересуешься…

— Нет, я тебя слушаю. И наслаждаюсь этим коньяком, Ноэль.

Марджори пришло в голову, что он становится все более и более привлекательным. Она начала замечать самые незначительные перемены в нем. Она еще решила, не без скрытого удовольствия, что он начинает проявлять тот же мальчишеский энтузиазм, который ей приходилось и раньше в нем наблюдать. Когда он говорил, его глаза сверкали, как и раньше; было приятно узнавать знакомые ей нервные жесты, то, как он запрокидывает голову, как время от времени проводит костяшками пальцев по чисто выбритой верхней губе; все это оживляло старые воспоминания, порой болезненные, порой приятные, но всегда чертовски яркие.

— Как и положено всем основополагающим идеям, — продолжал между тем Ноэль, — эта была явлена миру в восьми толстых томах, но ее суть можно изложить в одной строке. Главной заслугой Маркса и его вкладом в критицизм является то, что он выводит мораль, религию и философию как функции экономических отношений в обществе. Это истина, великолепное наблюдение, в этом нет никакого сомнения. Эффект этого открытия был сокрушительным. Мое же открытие состоит в том, что, если погрузиться в эту теорию достаточно глубоко, то вся картина меняется. Она выворачивается наизнанку — это мой взгляд на ее сущность, И я должен посвятить остаток жизни доказательству этого; но — я в этом уверен — получается, что все экономические отношения в обществе на самом деле определяются религиозными верованиями того же общества — и что вся экономика, все глобальные понятия — деньги, доход, труд, абсолютно все — являются частью прикладной теологии. Вот что я понимаю под словами «поставить Маркса на голову». — Он замолчал и посмотрел на нее, положив обе руки на край стола. — Думаю, что все это для тебя не более чем скучная заумь…

Этот монолог так живо напомнил ей его былые теории, что она, едва удерживаясь от улыбки, произнесла:

— Нет, мне интересно, Ноэль, но, дорогой, ты взял на себя колоссальную задачу.

— Колоссальную? Да это же потрясение основ, — сказал Ноэль, и пламя свечей двумя желтыми точками отразилось в его глазах. — Ну а как тебе коньяк? Великолепен, не правда ли? Выпей еще, ты едва к нему притронулась.

— Что? Да я и так уже хороша, Ноэль… Нет, не так много, пожалуйста, половину рюмки…

— Давай, такого тебе больше не придется пробовать. Лягушатники выходят из себя, если американец покупает бутылку такого коньяка, для них это все равно что продать картину из Лувра. На ней никаких завлекательных этикеток, никакой паутины, ничего, это настоящая конспирация против иностранцев — человек, который мне ее продавал, был бледен и трясся всем телом. Он, должно быть, схлопотал за это лет десять тюрьмы. Бедный парень, я так и вижу его, голыми руками роющего себе подземный ход… — Он изобразил сошедшего с ума заключенного.

Марджори расхохоталась.

— Боже, какой ты фантазер! Это отличный коньяк, но не более того… Ноэль, неужели ты в самом деле все это прочитал? Мне кажется, на это должны уйти годы.

— Это правда. Я всего лишь поскреб верхний слой. На самом деле я, наполовину прочтя «Капитал», едва понял основную мысль. И это так меня заинтересовало, что я пролистал его до конца и пробежался по основным трудам Энгельса… Кстати, он гораздо лучший стилист и куда четче мыслит. Исторический парадокс и даже несправедливость заключаются в том, что все это учение стало известно как марксизм. Я очень верю в театральный эффект исторических событий, как ты знаешь. В это верил и Наполеон, еще один отличный мыслитель… и я убежден, что если бы у Энгельса была такая же длинная и густая борода, как и у Маркса, то учение стало бы известно как энгельсизм… но это всего лишь побочный вывод… что же до…

Марджори зашлась от смеха. Ноэль спросил:

— Что такое? Что с тобой случилось?

— Э… Энгельсизм… Это так смешно звучит! Честное слово, Ноэль. Энгельсизм. Ха-ха-ха!

Ноэль усмехнулся, потом его лицо стало серьезным, это была его обычная реакция, когда его шутка достигала цели.

— Отлично. Ты всегда была моим лучшим слушателем. Но здесь я шучу лишь наполовину. Во всяком случае, здесь можно прийти к серьезным выводам, так что не хихикай. На самом деле я просмотрел целую кучу конспектов, энциклопедий, компиляций и тому подобного, вполне достаточно, чтобы убедить самого себя, что идея в основных чертах абсолютно верна и совершенно оригинальна. Но такой вопрос нельзя разрабатывать поверхностно. Я готов года на четыре зарыться в книги, а потом еще года четыре писать. Считая все задержки, тупики, неудачи и прочие препятствия, все предприятие, по моим прикидкам, займет лет десять. Но это будет работа в охотку. Единственная проблема в том, чем я буду жить все эти десять лет. Заказы на песни выпадают слишком редко, и, если уж говорить совершенно честно, я вкладываю в них слишком много души. Может быть, мой талант измельчал, или изменился я сам… мне ведь все-таки тридцать три… так что я должен решить, как мне прожить от тридцати трех до сорока трех лет. Ну что ж, я решу и это… Если ты больше не будешь, то я выпью еще коньяку. И давай перейдем в гостиную. На этих стульях невозможно долго сидеть.

— Но, может быть, сначала уберем со стола и вымоем посуду?

— Не строй из себя идеальную домохозяйку. Я же говорю с тобой о серьезных вещах.

— Да это минутное дело, а потом — вдруг она появится? Давай рассказывай, и будем убираться.

— Когда я мою посуду, то могу только проклинать тот день, когда я появился на свет, а что до Герти…

Но Марджори уже встала и начала убирать со стола, чувствуя, что коньяк ударил ей одновременно и в ноги, и в голову.

— Помолчи, Ноэль, давай все-таки уберем со стола. Иначе я просто не смогу здесь сидеть…

Бурча себе под нос, он согласился. Но когда посуда была собрана в мойку, он отказался ее мыть.

— Будь я проклят, если и дальше позволю тебе помыкать мною в моем собственном доме. Потерпи до тех пор, когда мы поженимся. А теперь замолчи и пошли отсюда. — Он за руку вытащил ее из кухни. — Давай сюда. Хорошо, что ты захватила коньяк. Я сейчас принесу свечи. Ты не хочешь еще рюмку?

— Ни единой капли, если ты хочешь, чтобы я тебя слушала.

Огоньки двух свечей, внесенных им в гостиную, были маленькими и голубыми. Но, поставленные на пианино, они разгорелись и стали большими и светло-желтыми. Приятный мягкий свет разлился по большой комнате. Ноэль, сев на рояльный вертящийся стул, рассеянно перебирал клавиши, а Марджори склонилась и оперлась на пианино рядом с ним. Огоньки свечей ярко и ровно отражались в черной полированной крышке пианино. Ноэль поднял взгляд на Марджори, его левая рука наиграла несколько тактов вальса «Южного ветра».

— Вспоминаешь былое, а? Ты, я и пианино…

— Да, правда…

— Ладно, не будем становиться сентиментальными. Нам нужно серьезно поговорить. Ты пересекла океан вовсе не для того, чтобы предаваться ностальгии. Я тоже не вижу в этом смысла. К черту былое! — И он с глухим стуком захлопнул крышку клавиатуры. — Ящик Пандоры закрыт.

— Отлично.

— А теперь слушай внимательно, потому что многое будет зависеть от того, как ты это воспримешь.

Он облокотился на крышку пианино, не отрывая от Марджори серьезного взгляда. При свете свечей он куда больше напомнил ей того богоподобного мужчину, которого она впервые увидела в «Южном ветре» так давно.

— Я уже говорил, что много думал о тебе в последнее время. Думаю, я стал лучше понимать тебя. Так помоги мне, потому что после возвращения из Биарритца я почти не могу думать ни о чем другом. В определенном смысле то, что произошло с Бобом и Элен, стало для меня концом всего — концом Парижа, Герды, Европы, бродяжничества, да и даже моего пренебрежения мещанством. Дорогая, на каждое письмо, которое я отправлял тебе, приходится девять написанных и разорванных из-за того, что они вышли сумбурными и глупыми. Думаю, даже сейчас одно такое незаконченное письмо лежит в моей спальне. Но, милая, вот так разговаривать с тобой куда проще и лучше. Я так благодарен тебе за то, что ты нашла меня. Я готов покончить со своей прошлой жизнью, Марджори. Это должно тебя обрадовать. Единственное, чего я теперь хочу, — стать тупым обывателем. Я ясно и четко осознал одно — что бы человек ни делал, он не может оставаться всю жизнь двадцатидвухлетним. И еще мне стало ясно, что двадцать два года, вообще говоря, — довольно утомительный возраст. Быть все время на ногах, спать урывками, постоянно поддавать, постоянно сходить с ума — все это чертовски, чертовски, чертовски надоедает! — Он хлопнул ладонью по пианино. — Даже быть служащим в транспортной конторе, по большому счету, не так надоедает, хотя бы потому, что ты все-таки что-то делаешь. Будучи вечным двадцатидвухлетним — и я честно сознаюсь, что был им чересчур долго, — я не делал абсолютно ничего, только бегал по кругу, как бегает наевшаяся отравы мышь, пока не упадет замертво. Мои планы очень просты. Я хочу уехать домой. Хочу найти какую-нибудь тупую надежную работу в каком-нибудь тупом рекламном агентстве, ходить на нее с девяти до пяти, пять дней в неделю, пятьдесят недель в год, а на две недели августа брать отпуск и постепенно расти по службе до заместителя заместителя вице-президента. Я уже готов принять все это однообразие и скуку. В этой жизни не будет никаких падений, никаких нервных срывов, потому что у меня будут реальные стимулы к жизни, а не просто желание порисоваться, показать миру, чего я стою.

— И какие же это будут стимулы, Ноэль? — мягко и страстно спросила Марджори. Коньяк приятным янтарным туманом заволакивал ей мозг.

— Их два. Прежде всего, это ты. А второе — мое творчество. Я должен написать эту книгу, и я знаю, что никогда не смогу этого сделать, если не уйду в рутину обывательского существования, а ты будешь рядом со мной. Ты единственный человек, который вписывается в эту картину. Вот вкратце и вся история. И я так много думал о тебе, потому что… что ж, потому что я люблю тебя, и еще потому, что ты единственная из всех знакомых мне людей, которая может понять и одобрить это. Если рассказать обо всем этом Герде, или Бобу, или даже Ферди, это будет безнадежно, я знаю.

— Разумеется, — согласилась Марджори.

— Итак, ты одобряешь?

Не зная толком, что ответить на это, и чувствуя, что не вполне сохраняет ясность мысли, Марджори произнесла:

— Я всегда говорила — ты можешь делать все, что считаешь нужным, Ноэль. Если все это так серьезно, почему…

— Я никогда не был более серьезен.

Он взял ее за руку, легко покоившуюся на крышке пианино.

— А ты? Какие планы у тебя?

— Сейчас я еще толком не знаю.

— Если я правильно помню, ты хотела, чтобы из тебя сделали честную женщину. Правильно?

— Что ж, именно это я имела в виду, когда ехала сюда.

— А теперь?

— Друг мой, нынешним вечером я выпила слишком много коньяку, тебе не кажется?

Он усмехнулся.

— Я задам тебе только один вопрос. Ты все еще любишь меня, Марджори? Пережила ли твоя любовь весь тот ад, в который я вверг тебя? От этого зависит все.

— По-моему, здесь есть еще один нюанс, не так ли? Знаешь что, Ноэль? Я хочу, чтобы ты сыграл мне. Думаю, мне надо еще погрузиться в волны ностальгии, как раз сейчас.

Он взглянул ей в лицо. Потом открыл крышку пианино. Одна из свечей притухла и задымила, но потом снова ярко разгорелась. Он сказал:

— Можно мне задать тебе бестактный вопрос?

— Конечно.

— Мне почему-то кажется, что ты влюблена в Майка Идена.

Волна тревоги, чем-то даже приятная, пронеслась в душе Марджори.

— Что заставляет тебя так думать?

— Весь вечер я чувствую в тебе нечто такое… не забывай, дорогая, что я Чародей в Маске. Иногда девушка произносит как-то по-особому имя или особенно выглядит, когда говорит об этом. — Марджори ничего не ответила. Он не отводил он нее взгляда, его пальцы по-прежнему покоились на клавишах. — Но это же совершенно невероятно. Человек, который даже не еврей… — Она по-прежнему молчала, и после паузы Ноэль продолжил. — Дорогая, я могу понять и принять все, и я искренне надеюсь — все, что я скажу тебе, ты примешь без обиды. Если ты не знаешь самое себя, то я знаю тебя и поэтому могу сказать тебе: если ты что-то задумала насчет Майка Идена, то это не более чем пустая мечта, и чем скорее ты откажешься от нее, тем лучше будет. Если ты хочешь забыть меня — прекрасно, это именно то, о чем я все эти годы просил, по правде говоря. Но Майк — это отрезанный ломоть, не говоря уже о том, что он не еврей, это же просто кусок льда, клинический невротик, обуреваемый своими комплексами…

Марджори прервала его:

— Это становится несколько утомительным, ты не находишь? Да и кто тебе сказал, что я влюблена в Майка Идена? Я вовсе не влюблена в него и не хуже тебя знаю, что быть в него влюбленной невозможно. Но это вовсе не значит, что он меня не привлекает. На самом деле я нахожу его очень привлекательным, и если это задевает твое тщеславие, то я ничего не могу с этим поделать, дорогой.

Озабоченное выражение на лице Ноэля сменилось прежней улыбкой, сардонической и довольной. Когда эта улыбка расцвела на его лице, Марджори почувствовала, что ничего не изменилось.

Он медленно провел костяшками пальцев по верхней губе.

— Черт возьми, хорошо сказано! Мне остается только встать и поклониться. Марджори, ты прошла долгий путь. Ты духовно выросла, это совершенно очевидно, а мне предстоят из-за этого большие хлопоты. Но все равно это чудесно. Именно такого вызова я ждал уже долгое время. Позволь только спросить и не бей за такой вопрос канделябром: что, ради всего святого, ты нашла в Майке? Я знаю, он далеко не дурак, но его всегдашняя презрительная усмешка, надменный вид, постоянная озабоченность — и ты, самая добрая и воздушная из всех людей, кого я знавал… Но теперь он даже начинает мне нравиться — потому что он читает книги и всегда может с тобой спорить, пока ты не потеряешь сознание… и в то же время я совершенно уверен, что он никогда не переспорит меня, но…

— Ладно, он для меня только приятный собеседник. И еще мне нравится его чувство юмора.

— Чувство юмора? Милая, да об одном ли человеке мы говорим? За те три недели, что мы провели вместе, Майк не сказал ничего смешного — всегда нервный, злой, как собака… Более того, я никогда не видел, чтобы он обратил внимание на девушку. Уверен, что у него по этой части не все в порядке.

— Ну, здесь ты совершенно не прав.

— Очевидно. — Он посмотрел на нее. — Ты знаешь, чем он занимается, не правда ли?

— Чем-то торгует, полагаю.

— Нет, он покупает. Покупает наркотики. Он живет только на то, что зарабатывает, торгуя с немцами, а теперь этот идиот еще умудрился разозлить их.

— Ноэль, если ты ничего не имеешь против, давай перестанем говорить о Майке Идене.

— Конечно. Хотя каждая девушка, которой он нравится, должна знать о нем много таких вещей… не очень приятных вещей, должен сказать… но, поскольку ты…

— Если ты хочешь сказать, что он употребляет наркотики, то я это знаю.

После долгого молчания Ноэль произнес:

— Ты изменилась, Мардж. И очень здорово.

— Пожалуй, да. Хотя я сама этого и не чувствую. Мне кажется, я двигаюсь к пониманию этого, Ноэль. Сыграй, дорогой, сыграй какую-нибудь из твоих старых песен.

Он заиграл.

22. Вальс "Южный ветер": реприза

Лето прошло.

Настала наша последняя ночь,

Слышишь? Это вальс «Южного ветра».

Перед тем, как расстаться,

Наши влюбленные сердца

Соединятся в вальсе «Южного ветра».

Время властно изменить нас, разлучить нас…

Включенная внезапно люстра залила комнату светом, подобно беззвучному взрыву. К этому моменту Ноэль уже играл минут пятнадцать или больше. Марджори, расслабившаяся и довольная, подпевала ему. Никто из них не слышал, как открылась дверь. На мгновение они застыли, плечо к плечу, сидя рядом на рояльном стульчике, в свете сразу же поблекших свечей. Но уже в следующее мгновение они вскочили, ослепленные и ошеломленные неимоверно ярким светом люстры.

У двери стояла Герда Оберман, все еще держа одну руку на выключателе. Рядом с ней стоял полный низенький человек в мятом сером костюме, больше похожий на подростка, но с одутловатым, оплывшим бледным лицом.

— Послушай, Ноэль, это что за явление?

Она подошла к свечам, погасила их одним уверенным движением смоченных слюной пальцев, потом взглянула на крышку пианино и сердито поскребла маленькую каплю застывшего парафина, бросив Ноэлю что-то по-французски. За ее спиной он подмигнул Марджори. Когда Герда на мгновение замолчала, чтобы набрать в грудь воздуха для нового залпа, он коснулся ее плеча, что-то сказав. Она взглянула на него, и он на английском представил ее Марджори.

— Здравствуйте, — сказала Герда.

Внезапно сменив гнев на милость, она пожала руку Марджори, на ее полном лице просияла любезная улыбка. Волосы, заплетенные в косы, венцом лежали на ее голове, на лице выделялись мощные квадратные челюсти. Из-под черного подбитого мехом пальто виднелось сбившееся светло-зеленое шелковое платье.

— Может быть, вы говорите по-французски? А то я говорю по-английски ужасно.

Она представила полного молодого человека, который при этом не произнес ни слова и только криво улыбнулся каждому из них, держа руки за спиной. Она снова обменялась несколькими французскими фразами с Ноэлем, но на этот раз ее тон был более дружествен и даже слегка игрив. Она улыбнулась и кивнула Марджори, а потом увела за собой молодого человека.

Когда Марджори услышала звук захлопнувшейся за ними двери, она сказала:

— Но она вовсе не такой уж дракон.

— Ну, послушай, я же все-таки воспитывал ее несколько месяцев. И она может быть очень любезной, у нее есть отличные немецкие добродетели, а кроме того, как ты могла сама видеть, она вовсе не ревнива… — Он снова опустился на рояльный стульчик. — Но все равно, был довольно неприятный момент, когда она внезапно включила свет. Это так типично для нее — вести себя как слон в посудной лавке: бум, бах, привет, ребята, я здесь…

— Эта люстра, — проговорила Марджори. — Почему у вас в ней такие яркие лампы? Они, наверное, ватт по двести каждая.

— Забавно, правда? — сказал Ноэль. — Видишь ли, она еще и отличный фотограф, в ее фотоработах нежнейшие световые эффекты, но здесь я ничего не могу с ней поделать — она любит ярчайший свет, как в больнице. А эта древняя мебель? Притом у нее куча денег, но она любит ее. Так что… — Он пожал плечами. — Людей надо принимать такими, какие они есть.

Он пробежался пальцами по клавиатуре.

— Итак, на чем мы остановились?

Он наиграл лирическую мелодию из «Принцессы Джонс» и улыбнулся Марджори.

— Помнишь?

Она кивнула.

— Я всегда говорила, что это прекрасная мелодия.

— И я того же мнения. Но ты знаешь, я не могу много играть этой музыки. Хотя теперь это не имеет никакого значения. Но все же на душе остались шрамы.

Он сыграл еще несколько мелодий. Мимо них в кухню прошла Герда Оберман и несколько минут спустя прошествовала обратно, оба раза на ходу улыбнувшись Марджори. Ноэль сбился с ритма и захлопнул крышку пианино.

— Ничего не могу играть, когда Герда здесь шастает… Это все равно что разговаривать, когда в соседней комнате лежит труп. Деньги… черт возьми, если бы только у меня была пара сотен франков… У меня достаточно давно не было настроения таскаться по монмартрским кабакам, но сегодня я определенно этого хочу… Слушай, Марджори, мы же старые друзья, и ты можешь позволить себе выбросить на ветер две сотни франков, не правда ли? Я могу вытянуть из туристов своей игрой в десять раз больше, а ты должна когда-нибудь посмотреть Монмартр. Давай смоемся из этой мышеловки, а?

— Как ты хочешь, Ноэль.

Глядя в зеркало, висящее около двери, она надевала шляпку, когда услышала в спальне перебранку на французском языке. Оттуда появился Ноэль, в своем пальто из верблюжьей шерсти, в сопровождении Герды, они оба разговаривали на повышенных тонах и жестикулировали. Маленький новеллист бочком пробрался в переднюю и встал, привалясь к стене и глупо ухмыляясь. Марджори заметила, как он что-то записал в своем потрепанном блокноте.

Ноэль, бросив напоследок какую-то фразу по-французски, подошел к двери и открыл ее.

— Пойдем, Марджори, она уже не понимает слов.

Герда Оберман возвысила тон, грозя пальцем Ноэлю. Это остудило его, он ответил ей более сдержанно. Она снова почти закричала на него. Он устало пожал плечами, взял Марджори под руку и вышел, захлопнув дверь прямо перед лицом что-то сердито кричавшей ему вслед Герды.

— Что случилось? — спросила Марджори, спускаясь рядом с ним по неосвещенной лестнице.

— А, эта сумасшедшая корова хотела, чтобы я вымыл посуду, прежде чем уйду. Что касается всяких гадостей, Герда просто обожает их делать.

— Но мы должны были бы это сделать. В конце концов, это пара минут…

— Ради Бога, прекрати, Марджори. И ты тоже? — Он махнул рукой, подзывая такси, сказал водителю адрес и забился в угол сиденья, закуривая.

Меньше чем через пять минут они уже были у гостиницы «Моцарт». Марджори поднялась в свой номер, открыла шкатулку, достала стопку французских банкнот и поспешила вниз, к ожидавшему ее такси. Там она протянула Ноэлю пятьсот франков купюрами разного достоинства. Он с готовностью взял их, лукаво усмехнувшись при этом:

— Что ж, дорогая, ты вступила в клуб «Ж.Н.». Поздравляю тебя.

— Ж.Н.?

— Жертв Ноэля. Но это не очень опасно для тебя, я собираюсь отдать тебе долг уже в понедельник. К этому времени мне должен прийти чек от Аскапа.

— Можешь не спешить. Это ведь всего лишь долларов пятнадцать или около того, не правда ли? Не смеши меня. Но хватит ли этого?

— Должно хватить. Если нет, я вытяну из тебя еще, не беспокойся.

Ощутив в своем кармане деньги, он ожил. Поникшая фигура распрямилась, глаза заблестели, на щеках даже появился румянец. Ноэль весело болтал о магазинах и ресторанах, мимо которых они проезжали, отпускал язвительные шуточки по поводу Герды и маленького новеллиста. Но Марджори, впавшую в меланхолию после того, как выветрились пары коньяка, было нелегко развеселить.

— Не беспокойся за нее, Герда не пропадет. Этого малыша она обработает за неделю, и когда его издателю понадобится его портрет для следующей книги, эту фотографию сделает уже Герда. Боже мой, ты только полюбуйся на этот туман! Больше похоже на Лондон, а не на Париж. Мы уже подъезжаем.

Такси медленно пробиралось вверх по склону холма по мощенной камнем темной улочке, на которой двум машинам было уже не разъехаться. В первых этажах домов стали появляться слабо освещенные входы в ночные клубы. Двери большинства из них были открыты, и Марджори могла видеть посетителей (во всех заведениях их было немного), — пьющих, поющих и танцующих.

— В определенном смысле — это лучшая погода для Монмартра, — сказал Ноэль. — Говорят, именно такую любил Тулуз-Лотрек.

«Le Chat Grist», первый кабачок, в который они зашли, представлял собой тесную жаркую комнату с влажными бетонными стенами, заставленную длинными деревянными столами и лавками, на которых сидели давно не стриженные французы в потертой одежде и их аляповато накрашенные подружки. Они пили пиво и громко подпевали певцу с концертино в руках, одетому в рубашку с короткими рукавами и берет. В воздухе стоял запах пива. Накурено в зале было так, что у Марджори защипало в глазах. Несколько посетителей что-то крикнули Ноэлю, приветствуя его, он ответил им, улыбаясь, и помахал рукой.

— Это самое интересное заведение, с него стоит начать, оно недорогое, здесь всегда весело и создается настрой.

Он знал слова всех песен и весело присоединился к поющим. В «Le Chat Gris» они провели около часа.

Потом они побывали еще в нескольких подобных заведениях, в шести или девяти — Марджори под конец сбилась со счета. В каждом из них они задерживались не более чем на полчаса, а в самых унылых — так вообще минут на десять.

— Впечатления от этих заведений накапливаются, так что надо посмотреть их побольше, — просвещал ее Ноэль. — Давай заглянем еще в «Le Diable Boiteux», там временами срываются с цепи все дьяволы ада.

Но в этот вечер дьяволы ада не желали срываться с цепи ни в одном из кабачков Монмартра. В сумрачном свете этих заведений некоторые посетители выглядели и в самом деле вроде бы зловеще — гориллоподобного вида парни с исполосованными шрамами лицами, в кепках и свитерах, наштукатуренные блондинки — явные проститутки, какие-то карлики, горбуны и калеки с изможденными желтыми лицами; но больше всего здесь было неизбежных семейных американских пар, выглядевших вполне безобидно; присутствовали тут и люди искусства, художники и писатели, все как один с нечесаными бородами, в обществе своих нечесаных подружек; все же остальные посетители были явными туристами — толстые лысые мужчины в очках, их жены с судорожно зажатыми в руках сумочками, взирающие на «горилл». На окружающих эти заведения скользких от грязи мощеных улочках прогуливались в основном американцы; в том числе и группки шумливых морячков, предпочитавших, однако, только пялиться на двери кабачков, вместо того чтобы заходить внутрь. Как вскоре обнаружила Марджори, знакомство с Монмартром требовало долгого хождения пешком, причем в основном вверх по склону холма. Она очень устала. Она пыталась найти что-нибудь интересное в малопривлекательном интерьере кабачков, в извилистых темных улочках, в опасных посетителях, в смешанном запахе алкоголя, парафина, косметики, человеческих тел и дождя. Она продолжала внушать себе, что это был мир, воспетый Скоттом Фитцджеральдом и Эрнестом Хемингуэем. Но ей никак не удавалось забыть, что от усталости у нее болят ноги, что дымная атмосфера кабачков вызывает у нее кашель, который только усиливается в пропитанном туманом воздухе ночных улиц. Ее туфли промокли. Поля шляпы набухли влагой и обвисли, завивка волос распустилась.

Свечи, черные коты, танцующие коровы, арлекины, пираты, пальмы, обнаженные белые, черные, коричневые тела, кокосовые орехи, красные фонари, зеленые фонари, синие фонари… все сливалось в одну карусель из питья, курения и пения…

Ноэль становился все оживленнее. Похоже, эффект воздействия на него от хождения по кабачкам на самом деле постепенно возрастал, как бы накапливаясь. Он пил все больше и больше, становился все веселее и веселее; заходя в очередное заведение, он обнимал его владельца, иногда подсаживался к пианино и играл, обнимал официанток, которые называли его только по имени, целовался с певичками и пел с ними дуэтом. Он знал, какой выпивкой славилось каждое заведение. Кивок и перешептывание с официантом — и тут же появлялась особая бутылка с особым напитком: особенно старым вином, невиданным лиловым турецким коньяком или редчайшим ликером из лесной земляники — почему-то с легким грибным ароматом, каким-то неизвестным широкой публике болгарским напитком темно-коричневого цвета, с плававшей внутри бутылки травинкой. Ноэль оказался знатоком из знатоков. Чем ярче разгорались его глаза, чем шире становилась улыбка, чем громче он смеялся — тем сильнее увеличивалась пропасть, незаметно появившаяся между ним и Марджори, хотя он и не осознавал этого.

— Думаю, ты начинаешь понимать, за что я люблю этот скверный древний город. Рассмотри его: это вершина всего того, что может быть в мире, в его обычном гедонистическом оформлении. Даже если нам придется в один несчастный день попрощаться с ним, мы запомним его таким, не правда ли, Мардж?

Шел уже третий час ночи, когда они добрались, наконец, до самого сердца Монмартра — мощенной булыжниками площади, окруженной неуклюжими древними домами; казалось, в каждом из них на первом этаже располагался кабачок. Площадь была забита автомобилями, а на тротуарах было полно прохожих, смеющихся и поющих. Моросящий дождь почти совсем прекратился. Месяц тускло светил сквозь проносящиеся по небу тучи, бросая синие пятна лунного света неправильной формы на булыжники площади. Ноэль стоял, уперев руки в поясницу, и обводил взором площадь. Его волосы растрепались, глаза блестели. Марджори в кабачках едва прикасалась ко всем этим чудесным напиткам, но он выпил довольно много.

— Ну что ж, все теперь зависит от того, сколько сил у тебя еще осталось, — сказал он. — Это может продолжаться всю ночь, да и еще прихватить день. Но я же знаю, что ты неофит, поэтому…

— Здесь можно где-нибудь как следует поесть? — спросила Марджори. — Тогда бы я снова ожила. Я не очень-то привыкла к такой жизни.

— Здесь по крайней мере четыре таких места, одно лучше другого. — Он пристально посмотрел на свою спутницу, усмехнулся и обнял ее рукой за плечи. — Все ясно. Я замучил тебя. Тогда идем в «Les Amants Rieurs» и на этом закончим, а потом домой, в уютную кроватку. Согласна? Сейчас еще нет и трех часов. Для Монмартра самый разгар.

— «Les Amants Rieurs», — повторила Марджори. — «Смеющиеся любовники», да? Звучит хорошо.

— И совершенно во французском духе. «Смеющиеся любовники». Это место для нас, не правда ли?

Он взял ее за руку, и они пошли через площадь. На одном из мокрых камней мостовой Марджори подвернула ногу и едва не упала; он подхватил ее обеими руками, захохотав.

— Эге! Дорогая, неужели ты так набралась? Я даже не мог себе представить.

— Не смейся, это чертовски больно, — сказала Марджори, прихрамывая. — Это та самая нога, которую я здорово ушибла много лет тому назад, упав с лошади. С тех пор она до конца не зажила. Черт возьми, ну и боль!

Он второй рукой подхватил ее под колени и поднял в воздух, сделав с ней на руках несколько шагов.

— Если моя королева хочет, я понесу ее на руках.

— Отпусти меня, идиот! Ты слишком много выпил, чтобы изображать из себя рыцаря… вот так-то лучше…

Задохнувшись, он опустил ее на землю.

— Ты поправилась?

— Да… Но где же «Les Amants Rieurs»?

Она задержалась у двери под резной деревянной вывеской, изображающей два смеющихся лица, девушки и юноши в беретах.

— Слушай, здесь как-то чертовски странно, — сказала она, заглядывая внутрь. — Здесь никого нет.

— Надеюсь, что никого, — произнес Ноэль. — Ни музыки, ни апашей, никаких приманок для непосвященных. Только лучшее вино и жаркое, какое только может быть в мире. Практически никто не знает этого заведения. Если здесь кто-то и сидит в темном уголке, то это вполне может быть Гертруда Стайн, или Марлен Дитрих, или герцог и герцогиня Виндзорские. Хозяин заведения платит за то, чтобы о нем не упоминали в путеводителях. Он великолепный парень. Заходи.

Это было самое скудно освещенное заведение, в котором до сих пришлось побывать Марджори; она едва видела, куда ступает. На черных стенах, укрепленные на уровне глаз, горели с полдюжины свечей, других источников света в помещении не было. По нему тянуло холодным сквозняком, поэтому пламя свечей постоянно колебалось, сами свечи оплыли с одного края. Из темноты возник официант в белом переднике, он был необычайно высок и болезненно худ, с обвисшими седыми усами. — Да это же месье Эрман, — произнес он с грустной улыбкой. — Давненько вы к нам не заглядывали, месье. Месье Бертье будет рад видеть вас, сэр, да.

Он провел их к столику у середины дальней стены и зажег на столе две свечи в закопченных ламповых стеклах.

— Я позову месье Бертье, сэр?

— Хорошо, Марсель, а пока принесите нам немного коньяку, чтобы согреться.

— Одну минуту, месье.

Когда глаза Марджори несколько привыкли к темноте, она оглядела расставленные вокруг в беспорядке столы и стулья. По углам сидели, склонившись над свечами, несколько посетителей, она насчитала еще три пары. Ноэль обратил ее внимание на стену, у которой она сидела.

— Ты видишь роспись на ней? Это работа Брийака. Он покончил с собой в девятнадцать лет. Говорят, по таланту он превосходил Пикассо. Но перебрал абсента и покончил с собой после свидания с какой-то потаскухой-официанткой.

В тусклом свете свечей на стенах Марджори едва смогла разглядеть изображенных в кубистической манере двух смеющихся любовников с выпученными зелено-желтыми глазами и зубастыми лиловыми ртами, что-то шепчущих на ухо друг другу.

— Не очень-то впечатляет.

— Совсем не впечатляет. Одним словом, сплошное извращение, — ответил Ноэль. — Разумеется, это нарочито. Талантливейший маленький негодяй, он должен был…

На его плечо опустилась рука.

— Мой друг. Мой дорогой друг.

Ноэль накрыл руку, легшую ему на плечо, своей ладонью и взглянул вверх.

— Бертье! Марджори, это месье Бертье.

Владелец заведения выглядел как обычный француз средних лет, пухлый, проницательный, ироничный, с густыми усами.

— Мадемуазель Марджори, здравствуйте, добро пожаловать. Но где же ваши друзья — мадемуазель Элен? А месье Боб? И мадам Милдред?

Пока официант ходил за коньяком, Ноэль и месье Бертье говорили между собой по-французски. Они оба вздыхали, пожимали плечами и качали головами.

— Отлично, — произнес месье Бертье, когда они выпили коньяк, оказавшийся очень хорошим. — Мадемуазель, как мне сказали, немного проголодалась? В таком случае, бифштекс, месье Ноэль?

— Два бифштекса, не правда ли, Бертье? И порцию салата для мадам, — сказал Ноэль. — И шампанского. Осталась еще хотя бы бутылка «Периньона» одиннадцатого года? Мне кажется, уже нет…

— Не осталось, месье, — ответил Бертье. Его глаза смеялись. — Но для вас, может быть, и найдем. Возможно, какая-нибудь бутылочка закатилась в угол, а мы ее и не заметили, а? — Он снова положил руку на плечо Ноэля и сказал Марджори: — Он один из настоящих людей. Теперь таких осталось не так много.

Вздыхая, он удалился.

Ноэль рассказал ей все о месье Бертье. Во время мировой войны он был летчиком. А еще он был поэтом. В то или иное время его любовницами были несколько великих французских актрис. Он был на короткой ноге с членами кабинета министров и с ведущими современными художниками.

Потом Ноэль перестал говорить и просто смотрел на нее. Смотрел прямо ей в глаза, слегка улыбаясь. Играл ее пальцами. Раскурил от свечи две сигареты и дал одну ей, даже не спросив, хочет ли она курить. И снова продолжал смотреть на нее, как будто хотел убедить себя в том, что напротив него сидит именно она. С его лица не сходила легкая улыбка.

Марджори, озадаченная этим взглядом, почувствовала легкую панику. Она почти не сомневалась в том, что должно было произойти, и не была уверена в самой себе. Спустя пять лет, пройдя долгий-долгий путь, она по-прежнему до конца не понимала Ноэля Эрмана! Напряженная от значительности момента, она почти проснулась; но ее не оставляло чувство, будто она в западне, как это было много лет назад в «Вилла Марлен» с Джорджем Дробесом, в то самое мгновение, когда он достал из кармана два кольца.

Вот и теперь рука Ноэля скользнула в карман! Ужаснувшись, она почему-то ожидала, что ей и на этот раз предстоит увидеть кольцо; но вместо него он достал конверт и протянул ей.

— Думаю, ты должна прочитать это письмо — если только сможешь сделать это при таком освещении.

На конверте был типографски набран обратный адрес компании Уолтера Томсона. Она вынула письмо, поднесла его поближе к падавшему сверху свету и, сощурившись, прочитала его. Письмо оказалось от бывшего начальника Ноэля в рекламном агентстве.

«Дорогой Ноэль.

Если вы на самом деле собираетесь вернуться, то это прекрасная новость. Мы все понимали, что вам было необходимо провести год в Париже перед тем, как надеть ярмо на шею. Если бы не наши жены и дети, то добрая половина из нас проделала бы то же, так что мы вам искренно завидуем.

Дайте мне знать, когда вы вернетесь в Штаты. Разумеется, я не могу говорить от лица фирмы. Но я думаю, что вы вполне можете вернуться к вашей прежней работе в тот самый момент, когда вы будете готовы это сделать. Мы все считаем, что, когда вы работали у нас, вы были на своем месте и отлично справлялись с работой. И если, как вы пишете, стабильное надежное будущее есть именно то, чего вы ищете, то вам здесь найдется место, да и вы просто обязаны сделать это. У вас врожденный дар рекламщика, как я всегда говорил вам, да и важные «шишки» довольны вами, что никогда не вредит. Поэтому я уверен, что мы вскоре будем иметь удовольствие вас видеть».

Она снова положила письмо в конверт и отдала его Ноэлю. Он спросил:

— И что ты обо всем этом думаешь?

— На этот раз все серьезно, не так ли?

— На этот раз серьезно. Определенно так.

Официант принес шампанское и подал его с сумрачной церемонностью. Когда он ушел, Ноэль поднял свой бокал к свету канделябра и легким круговым движением взболтнул вино.

— Что ж, это лучшее шампанское, еще оставшееся в нашей распавшейся цивилизации. Одно-единственное, как мне кажется, достойное того тоста, который я собираюсь произнести. — Он поднял бокал. — Время пришло, дорогая, оно воистину пришло. За мистера и миссис Эрман. Пусть живут долго и счастливо.

Он поднес бокал к губам. Марджори колебалась. Держа свой бокал в руке и нервно улыбаясь, она спросила:

— И кто эта счастливица, Ноэль?

Его улыбка была доверчивой и веселой. Он поставил бокал на стол, протянул руку и коснулся ее руки.

— Сказано прямо. Отлично, ты дала мне урок, что я до сих пор не могу рассчитывать на тебя, будто это само собой разумеющееся дело. Я еще не сделал предложение, не так ли? Что ж, Марджори, женщина, о которой идет речь, — именно та, в компании которой я сейчас нахожусь, единственная девушка, которую я когда-либо любил, единственная, которую я желал, единственная, которая интересна мне — ныне, присно и во веки веков. Марджори, ты выйдешь за меня замуж?

Пять лет она хотела услышать эти слова именно от этого человека. Она мечтала о них, грезила о них, молилась, чтобы услышать их, отчаивалась услышать их. Теперь, наконец, они были произнесены в темном парижском бистро, при свете двух чадящих свечей, со всей искренностью и серьезностью, на которые Ноэль Эрман был способен. Картина была полной. И теперь, ни секундой раньше, к Марджори пришла совершенная уверенность в том, каким будет ответ.

Она немного трусила. Но она мягко убрала свою руку, а необходимые слова ясно и четко пришли к ней.

— Я надеюсь на то, что ты мне поверишь, Ноэль, — я отнюдь не разыгрываю скромность. Даю тебе честное слово, я хотела услышать от тебя эти слова, это истинная правда. Но ответить тебе я могу только отрицательно, Ноэль. Я не хочу выходить за тебя замуж. Это невозможно. Прости меня…

Они возвращались к ее гостинице в такси в полном молчании. Он в расстегнутом пальто забился в угол сиденья, вытянув вперед ноги. Только один раз, с улыбкой, бывшей бледной тенью его обычной насмешливости, Ноэль выпрямился и произнес:

— У меня в голове постоянно крутится одна старая английская поговорка, может, ты ее знаешь?

Он не делал, когда мог,

Когда же сделал, то не смог.

Не зная, что ответить на это, Марджори промолчала.

Из такси он вышел первым, потом помог выбраться ей. Он держал ее за руку, глядя ей в лицо при тусклом свете лампочки над входом в гостиницу.

— Тебе надо было бы приехать неделей позже, Марджори.

— Честное слово, Ноэль, это ничего бы не изменило.

— Что ты собираешься делать завтра?

— Уезжать из Парижа.

— Как? Самолетом, поездом?

— Не знаю.

— И куда?

— Пока не решила.

— Я провожу тебя.

— Нет. Благодарю тебя, не надо.

— Я не сдаюсь, ты же знаешь меня, Марджори. Дома я снова приду к тебе.

— Не надо, Ноэль, не надо. Это все, что я могу сказать. Не надо. Спокойной ночи.

Он склонился, намереваясь поцеловать ее в губы. Она было хотела подставить ему щеку, но тут же передумала и ответила ему поцелуем. Он в упор посмотрел на нее, на его лице была написана злость. Она ответила ему столь же прямым взглядом. Правая рука его поднялась и обхватила искалеченный локоть. Злость на лице пропала. Он печально улыбнулся и кивнул головой.

— Спокойной ночи, Марджори Моргенштерн.

Потом он повернулся и сел в такси. Спокойным, но отнюдь не развязным тоном он назвал шоферу адрес.

Толстый портье дремал в кресле холла под настольной лампой. Марджори поднялась по лестнице в скрипучую клетку своего номера, разделась, забралась в высокую старомодную кровать с латунной отделкой и уснула сном ребенка.

23. Человек, который стал ее мужем

Когда Марджори наконец собралась замуж, то это произошло быстро.

И в то время она вовсе не ждала этого, не мечтала об этом. Более того, она тогда переживала новую полосу отчаяния, куда более сильную, чем все, что случалось ей переживать прежде.

И все же она никогда не жалела о том, что отказала Ноэлю. Болевший зуб был удален, и рана быстро зарастала. После своего возвращения из Европы он написал ей много красноречивых писем. Иные из них она прочитала, другие порвала, не читая. Ни на одно письмо она не ответила, и через месяц их поток иссяк.

Во время ее обратного путешествия и долгое время спустя все ее мысли были заполнены только Майклом Иденом. Она лелеяла надежду, что в один прекрасный день он вернется. Она даже пошла работать добровольцем в организацию помощи еврейским беженцам; частично из-за того, о чем Майкл ей рассказал, частично из-за тщетной надежды услышать там какие-нибудь вести о нем. Шли месяцы. Надежда таяла, но Марджори продолжала работать уже по инерции. Она большей частью выполняла просто секретарские обязанности. Порой ей удавалось найти для какой-нибудь семьи жилье или работу для одинокой девушки. И хотя эта деятельность не приносила ей удовлетворения, но, занимаясь ею, она в какой-то мере заполняла пустоту в своем сердце; да и спала она спокойно, чего не случалось долгое время из-за чувства полной бесполезности, когда она металась по Бродвею и сражалась с Ноэлем.

Однажды Марджори купила несколько фармакологических журналов и написала в несколько фирм, опубликовавших там свою рекламу, прося сообщить ей что-нибудь про Майкла Идена. В свое время он был достаточно осторожен и не назвал ей наименование компании, в которой тогда работал. Ответов она не получила и оставила подобные попытки: таких фирм были сотни. Прошло четыре или пять месяцев, Гитлер напал на Польшу, сводки с фронтов заполнили все думы и разговоры, объем работы невероятно увеличился из-за потока беженцев, и ее интерес к Майклу стал бледнеть. Она по-прежнему вспоминала его и беспокоилась о том, жив он или мертв. Но его образ стал для нее скорее образом человека, о котором она слышала или читала, а не знавала лично.

Как-то в ноябре, ранним вечером в пятницу Сет пришел домой из школы в синей с золотом флотской форме учебного корпуса офицеров запаса. И словно этого было мало, чтобы повергнуть в ужас его сестру и родителей, за ужином он еще объявил о своей предполагаемой помолвке с Натали Файн, с которой уже год постоянно встречался. Сету не хватало нескольких недель до девятнадцати лет. Польша уже была разгромлена, в Европе шла какая-то «странная» война, у людей все еще оставалась надежда, что настоящая война так и не разразится. Но несмотря на эту надежду, Марджори было жутко глядеть на своего младшего брата в военной форме, на его пухлое щенячье лицо, выскобленное бритвой, под белой фуражкой с золотой кокардой. Если начнется драка, этому ребенку придется сражаться! Что до его будущей помолвки, то все они только посмеялись бы над ним, а миссис Моргенштерн посоветовала бы ему вначале утереть нос — если бы не его форма. Она придавала ему мужественности; отрицать это было невозможно.

Семейный ужин в пятницу вечером вокруг освещенного огоньками свечей стола отличался от тех трапез накануне праздника Шаббат, за которыми эта маленькая семья встречалась многие годы. Фаршированная рыба была такой же вкусной, куриный бульон с клецками столь же надоедлив, тушеное мясо и картофельный пудинг так же жирны и питательны, как и раньше. Но время уже стучалось в дверь дома Моргенштернов. Отец, с чьего круглого лица после возвращения Марджори из Европы исчезли несколько морщин, смотрел на сына, и горестные морщины снова появлялись у него на лице. Миссис Моргенштерн хранила молчание, слыша бравые шуточки насчет морской болезни и детских браков, весь ужин она называла Сета адмиралом, но ее лицо выражало все чувства, кроме радости. Что до Марджори, то она почти не произнесла за ужином ни слова. Она едва могла есть. Перед ее мысленным взором стояла одна и та же картина: вот тетя Марджори, с поблекшим лицом без капли косметики, с собранными назад в пучок седеющими волосами суетится, укладывая ребенка спать, а Сет и Натали, в вечерних туалетах, отправляются в оперу; вот та же тетя Марджори, ставшая ворчливой толстой старой девой в круглых очках со стальной оправой, читает «Трех поросят» целому выводку пухлых ребятишек в желтых пижамах.

На следующее утро она позвонила Уолли Ронкену. Ей показалось, что он был очень рад поговорить с ней, и он сразу же согласился встретиться с ней на следующий день в половине первого в фойе гостиницы «Сент-Мориц», где он теперь жил, и пообедать вместе в ресторане Рампелмайера.

Марджори пришла за пять минут до назначенного срока, одетая в то же самое платье, в котором она была во время встречи с Ноэлем в Париже. Она немного боялась чего-то и была раздражена этим обстоятельством; но черный с розовым костюм был ее самым эффектным одеянием, а предстать перед Уолли она хотела в лучшем виде. Она сидела в фойе в кресле и курила сигарету, положив ногу на ногу; неспокойная, почти смущенная, более чем стыдящаяся самой себя. Восхищенные взгляды сидящих рядом с ней или проходящих мимо мужчин не доставляли ей удовлетворения. Она уже знала, что достаточно симпатична, а привлечь взоры мужчин не так уж сложно — красиво скрещенных ног в хороших чулках вполне достаточно.

Она чувствовала себя неуверенно потому, что Уолли был чересчур любезен, чересчур мягок, чересчур рад слышать ее голос, чересчур быстро согласился пообедать с ней. Больше всего она боялась услышать в его тоне снисходительные нотки. Разумеется, у него имелись все основания быть снисходительным. Этот молодой человек уже успел вкусить успех, пьеса по его сценарию была поставлена на Бродвее; правда, успех не был шумным фурором и ничто не предвещало литературную карьеру, просто его комедия уже четвертый месяц делала сборы. Уолли прислал ей в свое время два билета на дневной спектакль; она побывала на нем вместе с Сетом. В зале были пустые места, пьеса ей не особенно понравилась, но зрители смеялись и от души аплодировали. Это был фарс о работе на радио, как ей показалось, полный повторов из всех успешных фарсов за последние десять лет. Ее неприятие творчества Уолли осталось тем же самым, что и было в «Южном ветре». Это творчество было неприкрыто ориентировано на коммерческий успех, механистично; для настоящего успеха в нем не было глубины. Но по крайней мере претензии Уолли не превышали степень его дарования. Он поставил себе целью пробиться на Бродвей как автор сценариев и достиг этого, в то время как ее собственные мечты о превращении в Марджори Морнингстар развеялись, как туман. После спектакля она написала ему письмо, в котором тепло его поздравила. Он тоже письмом поблагодарил ее, и на этом их отношения кончились, пока она не проявила инициативу и не позвонила ему.

Стрелка на гостиничных часах перевалила за половину первого. Неуверенность Марджори все усиливалась. Она уже жалела, что поддалась мгновенному порыву и позволила себе позвонить ему; она жалела об этом еще с того самого момента, как повесила трубку, без каких-либо оснований заподозрив его в снисходительности к ней. Да и что на самом деле она сейчас делает? Не пытается ли она на этом свидании изменить отношения, которые сложились между ними, и заполучить его себе в мужья именно теперь, когда он достиг успеха? Но нет, это отнюдь не было так определенно или тупо. Она вовсе не была уверена в том, как поведет себя, увидев его. Куда больше, чем что-либо другое, она хотела убедиться в том, что она еще привлекательна, а Уолли всегда был для нее спасителем в этом отношении в течение мучительных лет, проведенных с Ноэлем.

Ее осознанным намерением было рассказать ему про Сета и поделиться своими собственными страхами насчет попадания в разряд старых дев. Она хотела вместе с ним посмеяться над приснившимся ей кошмаром — она в качестве няньки при детях Сета — и прийти таким образом в хорошее настроение. Но Марджори проделала довольно долгий путь в познании самой себя. И она не могла закрывать глаза на тот факт, что ожидала нечто большего от этого ленча, если и не с Уолли, то с кем-нибудь другим, более удачливым и интересным, с кем-то, кого она могла встретить, бывая на свиданиях с Уолли. Не очень-то приятно было осознавать, что именно этот подсознательный интерес был причиной ее беспокойства, заставляя ее стыд и униженность усиливаться с каждой минутой, отсчитываемой часами после двенадцати тридцати.

Минуты растягивались. Она закурила следующую сигарету, дав себе зарок уйти, когда докурит ее. Бессвязные мрачные мысли одолевали ее. Как перед глазами тонущего человека проходит его жизнь, так и перед ее мысленным взором прошли годы ее жизни. Она видела себя в вестибюлях других отелей, в барах, в гриль-барах, в автомобилях, в ресторанах, в ночных клубах, с мужчинами — Джорджем Дробесом, Сэнди Голдстоуном, Уолли Ронкеном, Ноэлем Эрманом, Моррисом Шапиро, десятками других, которые появлялись и исчезали еще более случайно, чем те. Было что-то достаточно странное в людских обычаях, которые предписывали девушке переживать самые важные события в ее жизни не дома, а в общественных местах, как правило, с коктейлем в руке, будучи немного или очень напряженной.

Пока сигарета с ужасающей скоростью превращалась в серый столбик пепла, Марджори пришла в голову мысль, что ее намерение завоевать Уолли не только глупо, но еще и совершенно безнравственно. Она была любовницей Ноэля. Она знала также, что Уолли, пусть даже привыкший к нравам Бродвея, почему-то убедил самого себя, что это отнюдь не так. По тем вещам, которые он говорил, было совершенно ясно, что он не допускает даже такой мысли в отношении нее. Сначала она не видела смысла опровергать его слова, потом стала ему подыгрывать, лгала якобы случайными оговорками либо умолчанием. Несомненно, он находил нужным или приятным идеализировать ее; она же отнюдь не чувствовала себя обязанной лишать его этих иллюзий своим неуклюжим признанием.

Но как может она выйти за него замуж или даже согласиться встретиться с ним еще, не рассказав ему правды? Какой бы лгуньей она была тогда! И как могла она после всего, что связывало ее с Уолли Ронкеном, рассказать ему о своих истинных отношениях с Ноэлем Эрманом? Как могла бы она пережить мгновение, когда в его душе разлетится вдребезги ее образ — единственной приличной девушки в мире потаскушек? И даже то обстоятельство, что он сам общался с потаскушками, — было совершенно ясно, что общался, — не имело ничего общего с крушением этого идеального образа. Он отнюдь не должен был хранить чистоту, она должна была это делать. Возможно, смысла в таком положении не было никакого, но именно так обстояли дела.

Окурок сигареты в ее пальцах уже давно теплел, теперь же он просто обжигал кожу. Она затушила его в пепельнице и встала, стряхивая пепел со своей черной юбки. Часы показывали без восемнадцати минут час. Она подошла к гостиничному телефону и набрала номер его комнаты. Гудки вызова шли, но трубку никто не брал. Неистовая буря страстей отразилась на ее лице. Ей стало ясно, то он просто был вежлив с ней в телефонном разговоре, а потом начисто забыл про свидание. Он был бродвейским сценаристом, а она перезревшей девицей из его прошлого, пытающейся ухватить кусочек его успеха. Она значила для него не больше, чем какая-нибудь собирательница автографов. Она положила телефонную трубку, вышла из гостиницы и села в такси.

Такси как раз заворачивало за угол, когда Уолли Ронкен, торжественно одетый, с букетом гардений в руке, вошел сквозь вращающиеся двери, оглядывая вестибюль. Он обошел весь холл, обошел заведение Рампельмайера, расспрашивая официантов и посыльных. Потом поднялся в свой номер и позвонил Марджори домой, но ее не было и дома. Он проглотил ленч один, в своей гостиной, выходившей окнами на Центральный парк, деревья которого были расцвечены яркими красками осени.

Он позвонил ей на следующий день, чтобы извиниться, но ее не было дома. Он звонил ей несколько раз на следующей неделе. Когда он наконец застал ее дома, было уже слишком поздно, — если только когда-либо могло быть не слишком поздно. Она разговаривала с ним любезно, но отстраненно. Она уже встретила другого мужчину.

Только через пятнадцать лет Марджори узнала, что задержало его в тот день.

Возможно, была какая-то усмешка судьбы в том, что свела ее с этим человеком Маша Михельсон; та самая Маша, которая временами была ее ближайшей подругой, а временами становилась заклятым врагом; Маша, которая сделала все, чтобы она оказалась в постели Ноэля. Марджори встретилась с ним на ужине в доме Маши в Нью-Рошелл вечером того самого дня, когда она не встретилась с Уолли. Спустя какое-то время она узнала, что Маша пригласила их на этот ужин именно с целью познакомить друг с другом. Он был младшим партнером Михельсона по адвокатской конторе, приятный круглолицый человек, тот самый, который прекратил вой терменвокса во время бракосочетания, вытащив вилку из розетки в стене. Марджи смутно помнила, что он уже почти уговорил ее встретиться с ним накануне той ночи, когда Ноэль вдохновил ее уехать с ним. Усаженные за столом рядом друг с другом, они быстро разговорились, потому что уже встречались раньше; к концу ужина их разговор становился все более доверительным, они уже не замечали никого из других гостей. Она надеялась, что он пригласит ее на свидание. Он пригласил. Он хотел встретиться с ней уже на следующий день. Она понимала, что, согласно общепринятым правилам, должна оттянуть следующую встречу на неделю, но вместо этого она согласилась с прямотой, которая даже заставила ее немного покраснеть.

После второго свидания она уже знала, что хочет выйти за него замуж. Такие стремительные перемены в ее чувствах ужасали ее, но она ничего не могла с собой поделать. Это отнюдь не было слепым желанием просто наконец выйти замуж. После возвращения из Европы она встречалась со множеством достойных людей и вполне могла иметь столько поклонников, сколько сочла бы нужным; но ни один из них не затронул ее чувств. В обществе же этого человека ее сердце мгновенно воспламенилось. Все это было несколько недостойно, несколько по-детски, как подсказывало ее сознание, — то, что она так быстро и так сильно влюбилась в появившегося на горизонте новичка, но, в конце концов, времена Джорджа Дробеса миновали, не так ли? И ее собственные скептицизм и неодобрительное отношение к своему поведению ничего не могли поделать с ее чувствами. Ничто не имело никакого значения по сравнению с тем фактом, что она влюбилась.

Он был далеко не лучшим вариантом. Немного ниже среднего роста, хотя и атлетически сложен, и всего лишь на полголовы выше ее. Он говорил медленно, слегка холодновато и по делу, хотя все же в его речи проскальзывали нотки юмора. Такая манера представляла собой полный контраст как быстрому нервному остроумию и фантастической словоохотливости Ноэля, так и острой проницательности и язвительному красноречию Майкла Идена. Марджори считала, что судьба приготовит ей в мужья какого-нибудь из подобных говорунов, потому что люди такого типа оказались ее слабостью, но и размеренная, тщательно продуманная речь Милтона вполне устраивала ее. Его отношение к политике и религии было довольно старомодным; говоря о таком же человеке, но менее надежном и определенном, она назвала бы их банальными. Так, например, оказалось, что он хотел бы завести традиционно-религиозные порядки у себя в доме, и он был явно рад узнать про историю семьи Марджори. Ее даже забавляло, как мало все это трогало ее самое. Лишь одно она не могла понять и чертовски жалела об этом: почему она не обратила на него внимания, когда впервые встретилась с ним во время свадьбы Маши?

После третьего свидания Марджори не находила себе места, так как была уверена, что она и выглядела недостаточно эффектно, и не могла умно разговаривать, и вообще его интерес к ней из-за этого явно ослабевает. После четвертого (а все свидания состоялись на одной и той же неделе, в понедельник, среду, четверг и субботу) она знала, что он влюбился в нее так же крепко и быстро, как и она в него, и что он намерен сделать ей предложение.

Формального предложения он так никогда и не сделал. Они встретились рано утром в воскресенье после того критического свидания в субботу вечером и провели вместе весь день и весь вечер, отправившись на его новом «бьюике» в Нью-Джерси, по официальной версии — любоваться листопадом. Они колесили по великолепным аллеям, стоящим в пламени и желтизне осенних листьев, но совершенно не замечали их. Позавтракали и пообедали в придорожной таверне, остановились вечером на несколько часов при лунном свете. К тому времени, когда он привез ее домой, а это случилось в половине пятого утра, они уже обсудили дату свадьбы, и где они будут жить, и как они сообщат эту новость своим родителям. И только оставшись одна в спальне и взглянув на свое лицо в зеркале — самое знакомое в мире лицо, со стершейся косметикой, с растрепанными волосами, с окруженными тенью, но сияющими глазами, — лишь тогда она поняла, какой переворот произошел в ее жизни.

Внешне на переворот это не было похоже. Замужество с ним выглядело совершенно естественным и неизбежным, частью обычного хода вещей, подобно тому, как после окончания старшего класса приходит выпускной вечер. Еще в начале недели она пыталась бороться с этим чувством, пыталась найти какие-нибудь причины, по которым она не может выйти замуж за этого незнакомого ей человека, пыталась изображать скромность и сдержанность, которыми она должна была бы обладать. Но в его присутствии все ее благие намерения рассыпались. Еще до того, как неделя закончилась, она чувствовала себя его женой. Это оказалось побочным эффектом желания не ощущать себя таковой. Ее ошеломило признание Милта, когда, ведя машину в Нью-Джерси, он попросил ее не считать его глупцом или наглецом за то, что он не может не думать о ней как о своей жене. Вскоре после этого она сама призналась в чем-то подобном, они остановили машину на усыпанной листьями лужайке и стали с упоением целоваться и говорить о своей свадьбе как о решенном деле.

Они быстро миновали этап обоюдного восторга от того, что каждый из них любим Другим, и обсуждали теперь, сколько детей им хотелось бы иметь, каких религиозных принципов они придерживаются, какими суммами они могут располагать для ведения хозяйства; все это гораздо больше напоминало разговоры супругов со стажем, а не жениха и невесты, которым бы полагалось захлебываться от любовного восторга. С ошеломившей ее быстротой Марджори осознала, что; хотя она и должна испытывать смущение и стыд от его чувственных ласк, но этого не было и в помине. Его прикосновения, его поцелуи, его руки, его голос — все это было знакомо ей, приятно и восхитительно. Он просто был частью ее самой в отличие от Ноэля Эрмана, который, несмотря на его обворожительное очарование, никогда таким не был. Не очень она удивилась и тому, что такой непохожий на Ноэля человек смог расшевелить и усладить ее. История с Майклом Иденом принесла ей лишь капельку знания — чем женщина отличается от девушки. Таких людей, как Майкл, в ее жизни могло быть и два, и три — принципиально это ничего не добавляло к уже познанному; но лишь по Божескому соизволению ей удалось встретить человека, с которым она могла быть счастливой.

Когда под утро она засыпала, мечтая о бриллиантовых кольцах и подвенечных одеждах, небо за окном ее комнаты стало светлеть.

Через пару часов она проснулась, терзаемая внезапно пришедшей в голову мыслью: когда и как она должна рассказать ему о Ноэле?

Она до сих пор не сделала этого. Ничто в мире не могло побудить ее сказать ему об этом, пока она не была уверена в том, что он ее любит и хочет на ней жениться. С ее стороны это выглядело расчетливым и не вполне честным поступком — позволить Милту увлечься ею, не открыв ему всю правду. Ей даже казалось, что такое ее поведение можно было бы назвать бесчестным. Но это ее не волновало. На карту была поставлена ее жизнь. Она знала, что теперь должна все рассказать; и хотя одна только мысль об этом вызывала у нее страх, она была готова сделать это.

Она не знала только, как лучше поступить — сообщить о своем замужестве родителям прямо сейчас, за завтраком, который должен был поспеть минут через десять, или подождать до тех пор, когда Милтону станет известно о Ноэле. Вполне возможно, что после такого признания он даже не захочет знать ее. Он явно считал ее девственницей; ему совершенно не приходило в голову что-то другое. Подобно Уолли Ронкену он делал ту же самую ошибку, принимая ее за богиню и не понимая, что она вполне земная девушка, пытающаяся как можно лучше устроиться в окружающей ее трудной жизни. Предположим, она сейчас сообщит все своим родителям, а через двое суток ей придется сказать им же, что все расстроилось. Как сможет она это перенести?

Марджори подумала и поступила совершенно для себя естественно, хотя, может быть, и трусливо; сделать по-другому она не могла. Она рассказала все родителям до завтрака. Поступить именно так она договорилась с Милтом. Он собирался сообщить своим родителям, а потом вместе с ними прийти вечером в гости к Моргенштернам. Она хотела притормозить эту лавину событий, позвонить ему и попросить его чуть повременить, так как ей сначала надо обсудить с ним одну серьезную проблему. Вполне естественно, что у нее не хватило силы воли сделать это. Поэтому она бросилась вперед, очертя голову и надеясь на лучшее. Окруженная восторженными родителями, — они знали Милтона, про себя благословляли ее выбор и с затаенным дыханием ждали, чем же завершится эта сумасшедшая неделя, — в центре этого тайфуна она тихо сидела, укрывшись в раковине самого черного страха.

Милт пришел вечером, излучая гордость, любовь и мужскую привлекательность, — истинный жених в свой звездный час. Его родители были… просто родителями: полная маленькая седая женщина, худощавый высокий седой мужчина, оба с прекрасным произношением, хорошо одетые, и поначалу напряженные и сдержанные, особенно мать. Моргенштерны, в свою очередь, были очень осторожны, ожидая подвоха, и в то же время откровенно рады за дочь. Хотя сама Марджори тоже была напряжена и испугана, она забавлялась про себя видом двух этих пар, по-собачьи присматривавшихся друг к другу с вздыбившейся на загривках шерстью. Его мать постоянно вставляла в разговор замечания, не соответствовавшие его теме: что Милтон единственный сын, что он обладатель собственного нового «бьюика» с убирающейся крышей, что она не знает ни одного молодого юриста, который бы достиг таких же успехов. Эти замечания, порой звучавшие совершенно не к месту, чуть было не остановили разговор вообще. Напряжение несколько спало, когда миссис Моргенштерн подала чай и великолепный яблочный штрудель, который она в спешке испекла утром. Потом оказалось, что его отец возглавлял свой сионистский кагал, а ее отец — свой, это здорово помогло разговору. Но первая настоящая оттепель наступила тогда, когда выяснилось, что их матери эмигрировали в Америку из соседних провинций Венгрии. Когда же обнаружилось, что оба отца в восторге от президента Рузвельта, а обе матери не выносят жену главы манхэттенского кагала, лед был окончательно растоплен. Было отмечено и признано весьма примечательным, что Марджори похожа на свою мать, а жених — на свою. Его отец после второй порции штруделя оказался большим остроумцем и искусным пускателем табачных колец. Так обе пары родителей постепенно приоткрывались друг другу, напоминая игроков в покер, постепенно показывающих партнерам карты, после чего стало ясно, что они — выходцы из одного и того же социального слоя. Более того, его отец оказался уроженцем США, а не иммигрантом. Его произношение ясно и четко звучало в ушах Марджори. С другой стороны, Марджори скоро поняла, что отец Милта не преуспел в бизнесе. Он свободно рассуждал о фондовом рынке и ценных бумагах, понимающе кивнул, когда мистер Моргенштерн упомянул собственную компанию по импорту, но не выразил желания продолжить тему. Улучив минутку на кухне, миссис Моргенштерн шепнула на ухо Марджори, что сын, она уверена, содержит родителей (как обычно, Марджори рассердило это замечание, в конце концов оказавшееся совершенно справедливым). Еще мать заметила, что их жилье на углу 96-й улицы и 103-го бульвара — не Бог весть что против Вест-Энд-авеню. Тем не менее, быстро прибавила миссис Моргенштерн, увидев опасный блеск в глазах Марджори, они очень милые люди, и она не могла даже рассчитывать на такой вариант.

Весьма вовремя миссис Моргенштерн достала из своих запасов шерри-бренди и виски, и тут беседа пошла куда оживленнее. Родители стали обсуждать вопрос, должна ли эта их встреча завершиться религиозным обрядом, известным под названием «Тнаим». Марджори ни разу до того не слышала о таком обряде. Ее родители были явно настроены на это и единодушно считали, что их сегодняшнее знакомство вполне достойно такого обряда. Его мать возражала, говоря, что сейчас еще чересчур рано для «Тнаим» и что есть много вещей, которые надо проделать до этого, хотя какие именно, она толком назвать не могла. Его отец в дискуссии не участвовал, он лишь выкурил семь сигарет одну за другой да несколько раз пытался как-то пошутить по этому поводу. В конце концов спор решила миссис Моргенштерн свойственным ей образом: она просто пошла в кухню и вернулась оттуда с большой глубокой тарелкой из своего лучшего фарфорового сервиза. Она позвала его родителей и своего супруга в центр комнаты, велела им взять в руки эту тарелку и разбить ее о стол. Так они и сделали, хотя при этом удивленно посмотрели друг на друга. Осколки тарелки разлетелись по всему полу, родители обнялись, поздравили друг друга и прослезились. Это, очевидно, и был «Тнаим».

Радостные родители оживленно обсуждали свадьбу, медовый месяц и счастливое будущее их детей, когда будущий муж заявил, что он увозит Марджори кататься. Это вызвало целый поток соленых шуточек обоих отцов, успевших основательно набраться виски. Шуточки еще продолжались, когда молодые люди направились к выходу. В самый последний момент — жених уже открывал перед Марджори дверь — ее будущая свекровь бросилась к ней, повисла у нее на шее, поцеловала, сказала, что очень ее любит, и расплакалась от избытка чувств. Миссис Моргенштерн твердо оттянула ее от Марджори, и молодые наконец были предоставлены самим себе.

Они снова направились в Нью-Джерси. Он заявил, что то придорожное кафе, где они обедали накануне вечером, обладает лучшей кухне в мире, согласна ли она с ним? Она была согласна. По дороге она почти ничего не говорила. Говорил только он. Он забавно передразнивал обоих ее родителей, но больше всего доставалось матери.

— Она еще доставит мне хлопот, — сказал он, — но в этом вся она.

Он много рассказывал ей о своих родителях, весьма настойчиво просил ее назвать день свадьбы, но она всячески уклонялась от этого. Милт предлагал ей возможные места, куда они поедут на медовый месяц, несмотря на войну: Скалистые горы, Южную Америку, Гаваи, Мехико. Он почему-то считал, что им может быть интересно на Аляске; мечтал забраться как можно дальше от дома; сказал ей, что хотел бы оказаться только с ней где-нибудь на краю земли. И все это время, пока он говорил, она глубже и глубже погружалась в пучину страха и отчаяния, хотя и продолжала улыбаться. Ей представлялось невозможным разрушить его восторг упоминанием о Ноэле. И все же она знала, что должна сделать это сегодня вечером. В час необыкновенно живописного заката они ехали по мосту Джорджа Вашингтона. Он затих и молча правил, лишь иногда касаясь ее лица пальцами. У него был вид человека, находящегося на вершине блаженства.

Во время этой поездки, скрывая свое состояние за улыбкой, она внутренне взбунтовалась. В конце концов, на дворе двадцатое столетие, уверяла она саму себя. А Милтон окончил Гарвард с почетным дипломом, должен же он знать, что такое жизнь! Совершенно ясно, что в тридцать один год он отнюдь не был девственником. Весьма вероятно, он не был им и в ее годы, когда ему было двадцать четыре. И сама она никогда не говорила, будто она девственница. Она внутренне возмущалась чудовищной несправедливости, что о ней судят по меркам давно прошедшей викторианской эпохи. Девственность есть лишь незначительная физиологическая деталь, не имеющая ничего общего с истинной любовью двух людей; об этом знают все, так написано во всех книжках! Ее грех любовного увлечения — просто детские страхи. В наши дни увлечения бывают у всех, мир изменился…

Но при всех этих рассуждениях, тем не менее, Марджори не могла найти для себя хотя бы чуточку надежды. Истина состояла в том, что она была порядочной еврейской девушкой. Двадцатое ли столетие или какое иное стояло на дворе, порядочная еврейская девушка должна была выходить замуж девственницей. Это был именно тот угол, в который она была загнана. Строго говоря, порядочный христианской девушке тоже полагалось быть девственницей в этом случае; именно поэтому невесты одеваются в белое. Она даже не могла винить свое еврейское происхождение за эту ловушку.

Они зашли в кафе. Выпили по одной, затем повторили. Он почти не говорил, только держал ее за руку и смотрел на нее преданным взором, иногда нежно бормоча что-то неразборчивое. У нее была полная возможность начать разговор, но она не могла.

Затем, в самый неподходящий момент, когда перед ними поставили заказанные блюда, она выпалила все залпом, захлебываясь и обжигаясь своими словами.

На этом их вечер закончился. Он остался любезным с ней, но был уничтожен. Ей никогда не приходилось видеть такой перемены на лице человека; за несколько минут выражение счастья сменилось глубокой меланхолией. Ни один из них не мог есть. О ее увлечении Ноэлем он не проронил ни слова. Как будто она ему ничего не рассказывала. Когда тарелки унесли, он корректно и вежливо спросил, не хочет ли она кофе, или коньяку, или чего-нибудь еще. Потом он отвез ее домой, не проронив по дороге ни слова. Это возвращение домой она помнила долгие годы как самые тяжелые минуты в своей жизни. Ей казалось, что ее, истекающую кровью, везут в больницу.

Проведя ужасную ночь, она позвонила ему на следующий день рано утром. Ответила его мать, озабоченная и возбужденная. Его не было ни дома, ни на работе. Он уехал, оставив краткую записку, что очень устал и хочет отдохнуть с неделю где-нибудь в горах. Но он не оставил ни названия отеля, ни даже города, куда уехал. Ради всего святого, спрашивала его мать, что случилось? Они поссорились? Задавая этот вопрос, ее мать не смогла скрыть нотки радости в своем голосе. Марджори ничего толком не ответила и положила трубку.

Прошло три дня. Его мать звонила каждое утро и каждый вечер и спрашивала, не знает ли Марджори что-нибудь о нем. Все это вкупе с траурными лицами ее родителей, с их беспокойством и невысказанными вопросами становилось невыносимым. Однажды Марджори встала рано утром, оставила своим родителям очень похожую записку и уехала в Лэйквуд, курорт в Нью-Джерси, в двух часах езды от города. Для Лэйквуда время было выбрано явно неудачно. В гостинице не было ни одного постояльца; город тоже опустел. Заняться было нечем, как только ходить в кино, читать да бродить по берегу озера. Марджори перечитала все журналы, газеты и книги, которые она смогла найти, не понимая ни единого слова. Она как в бреду провела в гостинице шесть дней. Какое-то время спустя она не могла вспомнить ни малейшей подробности, чем она занималась эти шесть дней, они пропали из ее памяти, словно при амнезии. Марджори приехала домой совершенно простывшая, с высокой температурой. Она почти ничего не ела и потеряла в весе двенадцать фунтов. Марджори вернулась оттого, что ей позвонила ее мать (она оставила свои координаты).

— Он приехал и звонил тебе сегодня утром. Тебе лучше вернуться домой.

— Как он говорил?

— Я не знаю. Возвращайся домой. — Миссис Моргенштерн все это было явно не по нутру.

Когда Марджори приехала домой, она не послушалась мать, настаивавшую, чтобы дочь немедленно легла в постель, а позвонила Милту на работу. Было около четырех часов, стоял сырой снежный день, начинало темнеть. Милтон отрывисто и холодно произнес, что хотел бы встретиться с ней ненадолго и как можно скорее.

Не переодеваясь с дороги, с высокой температурой, она пошла к центру города и встретилась с ним в полутемном баре недалеко от его работы. Естественно, это снова был бар; всегда все самое важное происходило у нее в барах. Он уже сидел за столиком, в дальнем темном углу.

Они поздоровались, заказали коктейли, потом последовало долгое молчание. Она выглядела плохо, он еще хуже. За считанные дни он состарился. Лицо его было бледным, покрылось морщинами, имело какое-то жалкое выражение. Он молча смотрел ей в лицо, а она чувствовала себя, как на эшафоте. Когда он наконец заговорил, то произнес с горечью и угрюмо:

— Я люблю тебя.

Он раскрыл коробочку и поставил ее перед ней. Она ошеломленно смотрела на, как ей показалось, самый большой в мире бриллиант.

Ей повезло, что они сидели в темном углу, потому что она склонилась головой к столу и горько зарыдала. Она плакала долго, изливая со слезами страдания и позор, пока он смущенно не вытер рукой слезы с ее лица.

Никогда после этого он не произнес имени Ноэля, ни разу до конца жизни. Но с этих пор она ни разу не видела на его лице выражения того ничем не омраченного счастья, которое было на нем во время заката на мосту Джорджа Вашингтона. Он любил ее. Он принял ее такой, какая она есть, порочную, закрыв глаза на этот порок. И он, и она были воспитаны так, что в их глазах это был порок; порок, которому уже невозможно помочь; что-то вроде неизлечимой болезни, вроде искалеченной и неразгибающейся руки.

Цели своей возвышенной

Я достигну со временем…

Эта песенка звучала в мозгу Марджори, когда ее мать застегивала на ней подвенечное платье в «Золотой комнате» гостиницы «Пьер», менее чем за час до свадебной церемонии. Она так нервничала, что эта песенка, однажды придя на память, теперь постоянно крутилась у нее в голове. Марджори держала фату высоко, приподняв ее обеими руками, чтобы она не мешала матери застегивать на спине платье; и, стоя так, с поднятыми руками, она стала мурлыкать эту песенку, а потом напевать ее, не отдавая себе отчета в том, что именно она напевает.

Цели своей возвышенной

Я достигну со временем…

Спустя несколько мгновений она услышала саму себя и тихонько рассмеялась. Именно так она держала руки на сцене в Хантер-колледже, пережив свой первый сценический успех в роли Микадо. Нервное напряжение в те уже полузабытые мгновения накрепко связало эти слова и мотив с высоко поднятыми вверх руками. Спустя шесть лет — как теперь казалось Марджори, это были лучшие годы ее жизни — та давняя связка все еще была в ее памяти. Но как же теперь все изменилось!

— Что ты смеешься? Я щекочу тебя? — спросила мать.

— Нет, ничего, мама, просто пришла на память старая шутка… Поспеши, ради Бога, уже давно должен был прийти фотограф.

— Успокойся, дорогая. Времени хватит.

И во время фотографирования, и во время последних напоминаний распорядительницы этой священной церемонии о том, как себя вести и что говорить, во время напутственных объятий ее взволнованной матери и ее улыбающегося отца, удивительным образом помолодевших и похорошевших в своих новых парадных одеждах, ее брата, побледневшего и напряженного в его первом цилиндре, в белом галстуке-бабочке и во фраке, ее всхлипывающей свекрови и непрерывно шутящего и курящего свекра — все это время слова песни звучали в ее памяти… «Цели своей возвышенной я достигну со временем…» Они разом прекратились, когда свадебное шествие тронулось и она услышала орган, далеко внизу, в зале, игравший свадебный марш.

Конечно, во время ее свадьбы играл орган. И было два кантора, красивый юноша и представительный седобородый мужчина, оба в черных шелковых одеяниях и черных шапочках с черными помпонами. Был здесь и хор певчих из пяти сладкоголосых подростков в белых одеждах и в белых шапочках с белыми помпонами. И был широкий ковер из белых лилий, закрывавший помост, декорированный зеленью и белыми розами. Все это было залито морем огней, здесь крутились кинохроникеры и просто фотографы. На помост вела украшенная розами лесенка, по которой Марджори должна была подняться; у входа с лесенки на помост вздымалась совершенно бессмысленная, но вполне импозантная арка, вся украшенная розовыми розами, под которой она должна была пройти на помост. Перед помостом стояли ряды позолоченных кресел, на них сидели пять сотен почетных гостей, а за ними теснились просто любопытные, прочитавшие объявление в «Таймс» и знававшие жениха и невесту. После церемонии их всех ожидало шампанское, кто столько мог выпить, и горячие закуски без ограничений. Затем намечался ужин из десяти блюд, начинающийся с импортной лососины, продолженный редкостной величины и нежности ростбифом и заканчивавшийся мороженым в пылающем шерри-бренди. Не были забыты и оркестр из семи инструментов, море шампанского, поздний ужин в полночь и танцы до утра.

Это была свадьба по первому разряду, организованная компанией Лоуенштайна, лучшая свадьба, которую только можно было организовать. Все это обошлось в шесть с половиной тысяч долларов, включая чаевые. Марджори и ее жених обсуждали накануне вопрос о свадебном подарке от ее отца: он предложил им сделать его деньгами, которые откладывал для этой цели более двадцати лет. Они приняли это предложение, и все четверо родителей остались довольны. Очевидно, именно этого решения от них все ждали.

Марджори стояла перед закрытым пока, украшенным розами выходом к началу лесенки, рядом с ней стояла вспотевшая распорядительница. Марджори слушала музыку, под которую свадебная процессия заполняла зал. Она не могла ничего видеть сквозь источающий густой аромат покров из роз, но она знала, что сейчас происходит. В свадьбе по высшему разряду компании Лоуенштайна — а только в такой свадьбе был предусмотрен украшенный розами вход — сперва все гости заходили и занимали свои места; затем появлялась невеста и в величественном одиночестве спускалась по украшенной цветами лестнице, а ее отец ожидал у подножия. Затем он должен был взять ее под руку и возвести на помост. Марджори несколько раз наблюдала это пышное зрелище на бракосочетаниях других девушек. Накануне, во время репетиции, ее забавляла любительская театральность всего этого. И одновременно втайне ей нравилась идея такого пышного выхода. Она только боялась, что может запутаться в шлейфе свадебного платья и свалиться головой вниз с лестницы. Но распорядительница заверила ее, что каждая из невест боялась того же самого и ни одна из них не запуталась.

Музыка замолчала. Значит, все были на своих местах: четверо родителей, раввин, Сет в качестве шафера и Натали Файн в качестве подружки невесты. До Марджори доносился сдержанный шум разговоров гостей. Она вздохнула, крепко сжала небольшой букет из белых орхидей и лилий и взглянула на распорядительницу.

Невысокая раскрасневшаяся от волнения женщина осмотрела ее с ног до головы, поправила шлейф платья, велела держать букет точно по центру талии, поцеловала ее и кивнула позевывающему служителю. Тот потянул веревку. Половинки выхода раскрылись, и собравшимся предстала Марджори, стоявшая под аркой из светло-розовых роз в ярком круге света.

Из уст гостей вырвался единодушный вздох восхищения. Орган заиграл «Вот грядет невеста». Медленно и размеренно, в темпе музыки Марджори двинулась к подножию лестницы.

Возможно, причиной слез у нее на глазах был луч яркого света, сопровождавший ее в пути, но не исключено, что они появились и от волнения. Она сморгнула их, радуясь тому, что под вуалью они не так видны. Сквозь слезы она смутно видела сидящих в зале перед помостом гостей. Их лица были обращены к ней. Во взгляде каждого было только одно выражение: остолбенелое восхищение.

Марджори была необычайно красивой невестой. Говорят, что невеста всегда красива, и правда, девушка редко выглядит лучше, чем в этот момент своей славы и перехода в новую ипостась, в фате и в белых одеждах; но и даже среди побывавших в этом зале невест Марджори выделялась своей красотой. Многие годы спустя распорядительница церемоний в фирме Лоуенштайна говорила, что самая красивая из всех невест, которых ей приходилось видеть, была Марджори Моргенштерн.

В зале среди гостей она узнала Голдстоунов, сидящих в предпоследнем ряду кресел; и Машу и Лау Михельсонов, и Зеленко, и тетю Двошу, и дядю Шмулку, и Джеффри Куилла, и Морриса Шапиро, и Уолли Ронкена — знакомые лица и множество других, не все из которых она могла различить, заполняли зал. Сделав еще два или три шага, она увидела в одном из последних рядов стоящих мужчин в темных костюмах и празднично одетых женщин высокого блондина в коричневом твидовом пиджаке и серых широких брюках. Он держал переброшенным через руку старое пальто из верблюжьей шерсти. Марджори даже не знала, что Ноэль Эрман был сейчас в Соединенных Штатах; но он приехал, чтобы присутствовать на ее бракосочетании. Она не могла различить выражение его лица, но у нее не было никакого сомнения в том, что это именно Ноэль.

Она не споткнулась и не сбилась с ритма; она продолжала свое размеренное шествие. Но тотчас же после этого, как если бы перед каждым светильником в зале поставили зеленый светофильтр, она увидела все происходящее другим взглядом. Она увидела безвкусную имитацию священных понятий, мещанскую пышность обстановки, сдобренную вульгарной еврейской сентиментальностью. Украшенная розами арка у нее за спиной была смешна, засыпанный цветами помост впереди — абсурдным, жужжание кинокамеры раздражало, а суетящиеся и щелкающие своими аппаратами фотографы казались цирковыми клоунами. Громадный бриллиант на правой руке кричал всем и каждому о своей вульгарности; она ощутила это всем существом и постаралась прикрыть его пальцем. Ожидающий ее у помоста жених был не преуспевающим врачом, но преуспевающим юристом; как и напророчил Ноэль, у него были усики; с дьявольской проницательностью Ноэль даже угадал начальные буквы его имени и фамилии. А что до нее — она была Ширли, принимающая судьбу Ширли и идущая сейчас в ореоле безвкусной дорогостоящей славы.

Все это пронеслось в ее сознании за время, необходимое, чтобы сделать два шага. Потом ее взор упал на порозовевшее от счастливого волнения лицо отца, смотрящего на нее от подножия помоста. Зеленый оттенок исчез, и она снова увидела свое бракосочетание в свете огней этого зала. Если все это, с точки зрения Ноэля, просто смешно, подумала она, то он может сколько угодно насмехаться над этим. Она же есть то, что она есть, Марджори Моргенштерн с Вест-Энд-авеню, и сейчас она выходит замуж за человека, за которого она хочет выйти замуж, и так, как она хочет это сделать. Это была прекрасная свадьба, и Мардж знала, что она очень красивая невеста.

Она подошла к подножию лестницы. Ее отец встал рядом с ней. Беря его под руку, она повернулась немного и взглянула в зал, ожидая увидеть там усмешку Ноэля, которого отделяло от нее не более десяти футов. Но, к ее удивлению, он не улыбался. Он выглядел куда лучше, чем в Париже: не таким худым, не таким бледным, похоже было, что к нему вернулась и вся его шевелюра. На его лице было почти отсутствующее, слегка озадаченное выражение. Его рот был приоткрыт, на глазах поблескивали слезы.

Орган загремел во всю свою божественную мощь. Марджори так же ровно прошествовала навстречу своей судьбе и стала миссис Милтон Шварц.

24. Дневник Уолли Ронкена

5 июля 1954 года

Сел за стол в 9.40. Был в прекрасном самочувствии и надеялся переделать кучу дел. Но нечасто случается, что в твою жизнь вторгаются призраки прошлого, и об этом следует сказать, прежде чем я перейду к сути дела.

Вчера я встретил Марджори Моргенштерн — собственно говоря, она теперь миссис Марджори Шварц — в первый раз спустя пятнадцать лет. Она живет в Мамаронеке, в большом старом белом доме на берегу залива, окруженном лужайками и большими старыми деревьями, с видом на море, примерно в часе езды от города.

Я узнал об этом совершенно случайно. Мне пришлось как-то побывать в Нью-Рошелл для беседы с одним из спонсоров нашего обозрения, торговцем недвижимостью по имени Михельсон, желавшим уточнить несколько деталей в связи с моим вознаграждением, предусмотренным нашим контрактом. Это человек былых времен, ему уже за семьдесят, я бы сказал, он более чем преуспевает и балуется на досуге театральными делами. Он сразу же понял все налоговые аспекты моего контракта и дал пару советов, которые я вполне могу использовать. Вся деловая часть визита прошла успешно.

Он оказался женат на Маше Зеленко, той самой девушке, которая целую вечность тому назад привела Марджори в общий зал «Южного ветра». Маша, которую я помнил как полную медлительную девушку, сохранив свой слегка сонный вид, превратилась в крупную женщину, яркую крашеную блондинку, одетую совершенно ужасно для загородного дома: ее дорогие наряды смотрятся абсолютно не к месту среди травы и деревьев, ее громкий трескучий голос напоминает мне пародии на манхэттенские разговоры на бегу. А венчают все это вытянутое изможденное темное лицо и большой растянутый в улыбке рот, полный зубов, которые постоянно у вас перед глазами. «Выпейте этого виски, у него двадцать четыре года выдержки. Вы пишете от руки или на машинке?» И множество вопросов о личной жизни звезд Голливуда, знакомых мне. Такие вот дела. Бездетная. Вместе с ними живут ее родители и прислуга.

Она едва могла дождаться момента, чтобы выложить мне, что Марджори живет в Мамаронеке, только в пяти милях от их дома. Когда я изобразил слабый интерес, она буквально приволокла меня к телефону, зажав борцовским захватом, накрутила номер, протянула мне трубку и ушла, закрыв за собой дверь в библиотеку под колоссальной аркой и оделив на прощание каннибальски-зубастой улыбкой.

Трубку взял мальчик. Судя по голосу, ему было лет десять.

— Да. Алло?

Я попросил его позвать к телефону его мать. Он положил трубку и пробурчал:

— Ma, какой-то мужчина просит тебя.

Теперь трубку взяла она.

— Алло?

— Марджори?

— Да. А кто говорит?

Ее голос звучал совершенно как прежде: мягко и слегка хрипловато. Я немного забыл этот низкий тембр. По телефону голос Марджори отдавал в контральто, хотя, разговаривая «вживую», это не замечалось. И еще в ее голосе было легкое сомнение — кто же с ней на самом деле говорит? Эта слегка старомодная манера разговаривать была для меня олицетворением женственности, и она ее сохранила.

Когда я назвал ей свое имя и место, откуда я звоню, пауза слегка затянулась. Затем я услышал:

— Привет, Уолли. Как чудесно услышать тебя.

Никакого взрыва восторга, ни даже некоторого удивления, теплый и мягкий ответ. Разумеется, сказала она, я должен приехать к ней как можно скорее, она ждет меня с нетерпением. Ее дочь тоже будет в восторге от сценариста, поскольку обожает театр.

Меня отвезла к ней Маша в желтом «кадиллаке» длиной с целый дом. Мы свернули с шоссе на дорожку к красивому старому белому дому с табличкой у ограды, на ней стеклянными буками было набрано: Шварц. На террасе в кресле сидела седоволосая женщина — я решил было, что это пришла с воскресным визитом одна из бабушек. Мы вышли из машины и подошли к террасе, и я едва пришел в себя от удивления и даже шока, когда эта седая леди оказалась Марджори. Сказать по правде, она куда больше была похожа на миссис Шварц, чем на Марджори Моргенштерн, которую я в последний раз видел на шикарной свадьбе полтора десятка лет назад.

Несмотря на седину (явно преждевременную, ей нет и сорока лет), она все еще привлекательна, стройна, с приятным лицом и мягкой манерой поведения, и в ней остается нечто неуловимое от Марджори прошлых лет. У нее есть дочь четырнадцати лет Дебора. Она куда больше похожа на девушку, которую я знал, чем сама миссис Шварц. Этого и следовало ожидать, я думаю. Все равно несколько не по себе, когда твоя первая любовь оказывается седоволосой матерью четырех детей. У меня не выходила из головы мысль, насколько Марджори была мудра, когда отказала мне в те давние дни. Мужчина тридцати девяти лет не слишком хорошо подходит сорокалетней женщине. Пройдя несколько романов и разводов, я все еще чувствовал себя относительно молодым человеком, лишь собирающимся остепениться. Она пошутила насчет своих седых волос, но в этой шутке не было горечи, а лишь легкая умиротворенная печаль сожаления, если это имеет какой-либо смысл.

Она совершенно явно была умиротворенной. Я не мог иначе понять ее взгляд, которым она оделила своего мужа, вернувшегося с двумя сыновьями: в старом тренировочном костюме он гонял с ними мяч; Мардж поцеловала его, потного и грязного, и даже не поцеловала, а просто коснулась лицом его плеча. Он — добродушный мужчина под пятьдесят, широкоплечий, немного располневший, с зачесанными на макушку седеющими волосами. Он повел себя очень тактично в этой ситуации, если можно назвать ситуацией то, что он обнаружил свою жену в компании Маши и меня. Он был любезен, даже обаятелен; ни намека на оскорбленное самолюбие, никаких язвительных вопросов; наоборот, искренняя приветливость, приглашение заходить на коктейль, перемежающиеся комплиментами моим пьесам. Я пребывал в его обществе не слишком долго, поскольку он ушел мыться, переодеваться, а потом ребята утащили его с собой на берег моря смотреть на фейерверк. Ребята выглядели совершенно обычными детьми лет одиннадцати и девяти, если я не ошибаюсь. Пока они не ушли на берег, Марджори суетилась вокруг них, как это делает каждая мать. Ей пришлось остаться дома, поскольку их прислуга ушла, а у нее дочь-подросток. Так получилось, что у меня оказалась возможность поговорить с ней. Несколько раз я порывался уйти (миссис Михельсон уехала несколько раньше, к моему облегчению, потому что к ней должны были прийти гости на коктейль), но Марджори настояла, чтобы я остался. Позднее мне стало ясно, что заставило ее это сделать. А тогда я мог только догадываться. Но я трясся от волнения, как последний идиот, и я остался.

Мы с ней выпили несколько коктейлей. Возможно, иначе она не могла бы говорить. Поначалу она чувствовала себя в моем присутствии неловко, даже немного боялась, хотя и была любезна. Все это становилось довольно любопытным. Она немного повоевала с дочерью, настаивая, чтобы та перед фейерверком сначала позанималась на пианино, и выиграла этот бой. Девочка что-то пробурчала про себя и ушла в дом. Я тут же вспомнил, как мать Марджори в былые времена умела настоять на своем; сама Марджори унаследовала от нее такую же сдобренную юмором твердость.

Мы расположились на поляне перед домом в креслах, попивая коктейли и глядя на закат. Она расспрашивала меня о Бродвее и Голливуде. Но я должен сказать, ее вопросы отличались от почти религиозного отношения к таким вещам миссис Михельсон. Я чувствовал, что ей интересно все обо мне, и откровенно отвечал на ее вопросы. Ее ответные реплики звучали разумно и по существу, какими они были всегда. Она по достоинству оценивала мои пьесы, особенно порадовало меня то, что больше всего ей понравилась «Мягкая лужайка». Мне кажется, автор всегда испытывает слабость к своим провалившимся вещам, но совершенно верно и то, как заметила она, что в этой пьесе я в первый раз вышел за рамки чисто механического фарса и чего-то достиг.

Чтобы уйти от этой темы, я рассказал о своей случайной встрече в Голливуде с Ноэлем Эрманом. Она заинтересовалась этим, но как-то отстраненно, ничто не шевельнулось в ней. Ее позабавило, и только, когда я упомянул, что он был женат на толстой немке-фотохудожнице, которая прибилась к какой-то из съемочных групп. Она сказала, что встречалась с миссис Эрман в Париже. На мои слова о том, что Ноэль закончил карьеру как третьеразрядный автор сереньких телевизионных пьес, живущий в основном на деньги своей жены, она кивнула головой.

— Ноэль никогда не был настоящим писателем, и ты это знаешь, — сказала она. — Я думаю, ему следовало стать учителем или юристом. У него ясный ум и живое воображение. Но, я думаю, для академической карьеры у него чересчур неровный характер.

Я не смог заставить себя не произнести — и, сознаюсь, это была моя слабость — пришедшие мне в голову слова:

— Было время, когда ты считала Ноэля выдающимся писателем, Мардж.

К моему удивлению, она стала отрицать это. Она сказала, будто с самого начала, с «Южного ветра», ей было совершенно ясно, что во мне есть задатки профессионала, а Ноэль не более чем дилетант. По ее словам выходило так, будто именно она подвигла меня стать писателем, чуть ли не открыла меня миру. Когда я попытался мягко возразить, она даже пришла в волнение. Не было никакого сомнения в том, что она верит каждому произнесенному ею слову. В своем воображении она переписала все прошлое, и теперь получалось так, словно она была единственным человеком, который знал, какой талант скрывается в Уолтере Ронкене. Стоило ли мне говорить о том, что меня всегда выводили из себя ее советы тщательно изучать великолепные творения Ноэля, чтобы улучшить мой собственный писательский дар? Даже сейчас, двадцать лет спустя, воспоминание об этом кольнуло меня. Но для нее этого уже не существовало, как не существовало и ни для кого больше в этом Божьем мире, кроме меня — и только для меня, поскольку на мне висит проклятие писательской памяти.

Я рассказал ей о своем браке и разводе. Она читала или слышала о нашем разрыве с Джулией и мягко мне посочувствовала. Может, это так подействовали на меня коктейли или закат, окрасивший облака во все оттенки золотого и красного цветов, но я впал в меланхолию и философию и стал рассуждать, как трудно быть женатым на актрисе. Говоря об этом, я произнес такие слова:

— Ты можешь быть более чем уверена в том, что ты намного счастливее, чем могла бы стать Марджори Морнингстар.

Она повернулась ко мне и пристально поглядела на меня, и тут мы с ней снова начали по-прежнему понимать друг друга. И тотчас же в голубых глазах миссис Шварц появилась прежняя Мардж. И эта Мардж произнесла:

— Боже мой, неужели ты помнишь это еще? Ты можешь. У нас с тобой великолепная память. А я теперь не могу даже представить, что я грезила об этом имени с десяток лет… Марджори… Морнингстар…

Было что-то очень щемящее в том, как она произносила звуки этого имени, улыбаясь. Это была ее прежняя теплая улыбка. Она нисколько не изменилась.

Она продолжала наполнять наши бокалы. Ее устойчивость к алкоголю поразила меня; было похоже на то, что он не действует на нее вообще, разве только ее речь становилась все свободнее. Мне пришлось отказаться от пары порций, поскольку голова у меня начинала уже кружиться. Ее дочь в доме заиграла, не очень уверенно, романс «Любите любовь». И тут она единственный раз повела себя странно — встала из кресла с бокалом в руках и начала вальсировать. Было что-то причудливое в этой седоголовой женщине в развевающемся платье, вальсирующей сама с собой на фоне заката, в ее долгой тени, скользящей за ней по лужайке. Она сказала, что этот романс напомнил ей одного человека, которого она повстречала в Европе и который занимался какими-то деликатными делами вроде спасения евреев от нацистов. Что-то произошло с ней, когда она заговорила о нем. Ее голос стал куда более похож на тот голос, который я помнил (темнело, и, быть может, повлияло еще и это). Из него пропала ровность, эти авторитарные родительские нотки. Вскоре из дома появилась ее дочь, попросила и получила разрешение пойти смотреть фейерверк, и Мардж, похоже, обрадовалась ее уходу. Она еще какое-то время говорила про этого человека. Я подумал, что он много значил для нее, хотя бы просто как память. Это само по себе было любопытно. Мне всегда казалось, что именно Ноэль был самой большой любовью ее жизни, и я был уверен, что знал все о Марджори Моргенштерн вплоть до дня ее замужества (за исключением того, было ли у нее на самом деле что-нибудь с Ноэлем — в это я просто не мог поверить, хотя и полагал, что что-то было). Но этот человек на пароходе явно был важным отсутствующим звеном, возможно, даже ключевым.

Потом она рассказала мне о своем брате Сете, погибшем при Окинаве, где он служил пилотом палубной авиации; о своем втором ребенке, умершем прямо в колыбельке двух месяцев от роду от удушья (доктора не могли понять, почему). О своем отце, обанкротившемся и получившем в результате этого инфаркт, и как ее муж, заплатив колоссальные деньги лучшим докторам, вернул его к жизни; о том, как ее свекровь, четыре года прикованная к постели, медленно умирала в своем доме от болезни крови. Она говорила об этом вполне отстраненно, хотя по ее тону нельзя было сказать, что она не жалеет самое себя, даже когда она сказала:

— Именно тогда я и поседела, честное слово.

Мне кажется, все это было несколько мелодраматично и немного отдавало мыльной оперой. Теперь я понимаю, почему эти программы так популярны. Бездетные люди, люди без семьи вроде меня, ничего не знают обо всех этих вещах, но средняя домохозяйка видит представленной на экране свою собственную жизнь. Я начал стыдиться самого себя за то, что с первого взгляда счел нынешнюю Марджори скучной и неинтересной. Хотя она и на самом деле скучна так, как только может быть скучен человек, с любой точки зрения. Ее нельзя было бы изобразить в пьесе, потому что такая пьеса не выдержала бы на сцене и недели, а книга, в которой она была бы героиней, не разошлась бы и в тысяче экземпляров. В ней не было изюминки.

Закончив говорить о ее бедах, мы каким-то образом перешли к ее отношению к религии. Она регулярно ходит в синагогу и активно участвует в деятельности еврейской общины города; все это занимает большую часть ее времени. Ее муж тоже активист общины. Похоже было, что они строго соблюдают предписания иудаизма; у Марджори на кухне я увидел раздельную посуду для молочных и мясных блюд, и все прочее. Я попытался выяснить, во что она верит на самом деле (к этому времени мы уже выпили вполне достаточно для того, чтобы подобный вопрос не выглядел нескромным). Она всячески уклонялась от ответа на него. Она сказала, будто исследователи религии напоминают ей любопытных детей с часами. Они могут разобрать религию на части, чтобы посмотреть, что же там внутри тикает, но не способны собрать все части вместе. Я мягко предположил, что, возможно, прошло то время, когда религия значила что-нибудь даже для любого образованного человека. Это несколько вывело ее из себя, и она сказала, что до сих пор религия очень много значит для большого числа людей; и что ее родители вряд ли смогли бы перенести смерть Сета, если бы не их опора на религию; и что она не уверена, смогли бы они с Милтоном сохранить семью, если бы не их религия. В этот момент я постарался, может быть, чересчур жестко, прояснить все моменты. Я сказал:

— Ну что ж, Мардж, может, это лишь доказывает силу мечты.

Вспыхнув, она ответила — и голос ее звучал, как в былые дни, живо и трепещуще:

— Но кто из нас не мечтает, Уолли? Может, ты?

В это время на берегу начался фейерверк, над заливом стали вспыхивать зеленые, золотые и красные огни. Мы на какое-то время замолчали и только смотрели на это зрелище. А зрелище было великолепное, вечер стоял ясный, с луной на небе, а для празднования Дня независимости, было похоже, не скупились на расходы. В небо взлетали ракеты, «римские свечи», «бураки»; они взрывались там, окрашивая мир во все цвета радуги и оглушая своими разрывами каждую секунду, а на прощание последняя ракета залила небеса ослепительно белым и превратила ночь в день. Потом снова вернулась темнота, в которой я стоял рядом со своей первой любовью, а ее семья возвращалась домой. Поэтому я вошел в дом и вызвал по телефону такси.

Когда мы сидели на террасе, поджидая такси, я, поняв, что другого момента больше не будет, спросил:

— Ладно, думаю, вместе с седыми волосами к тебе пришла и терпимость. Пятнадцать лет назад ты ушла со свидания только потому, что я опоздал на двенадцать минут. Я думаю, ты должна объяснить мне это и извиниться. Как ты знаешь, я еще не получил ни того, ни другого.

Как я и ожидал, она непонимающе посмотрела на меня. Я напомнил ей, что она позвонила мне тогда по телефону и предложила встретиться в холле гостиницы «Сент-Мориц», чтобы потом пообедать у Рампельмайера.

Ее лицо прояснилось, она вспомнила и с кокетливой усмешкой, довольно курьезно смотрящейся в обрамлении седых волос, но до сих пор не лишенной притягательности, сказала:

— Боже мой, ну и память у тебя, Уолли. Это же случилось целое столетие назад. Насколько помню, я подумала, что ты просто забыл про наше свидание, вот и все. Кажется, я просто пошла и пообедала в одиночку.

Я рассказал ей, как ждал этого свидания, как, готовясь к этому свиданию из всех свиданий, четыре раза менял галстук и в конце концов выскочил на минутку в магазин, чтобы купить новый, так как все старые мне не нравились. Ее глаза расширились и округлились, а на устах появилась какая-то очень странная улыбка.

— Боже мой, так вот почему ты тогда опоздал? Потому что покупал новый галстук?

— Чтобы произвести впечатление на мою прекрасную леди, — сказал я, — я вышел купить новый галстук, Марджори. Но почему ты позвонила мне? Почему ты хотела пообедать со мной?

Она как-то странно засмеялась, медленно обвела взглядом дом, деревья, поляну, залив, как будто выходя из транса.

— Кто знает, Уолли? Это же было пятнадцать лет назад! Возможно, я хотела попросить у тебя контрамарку для моих родных или что-то еще.

Я закурил и оперся на перила. Она поднялась из кресла, подошла ко мне и бесстрастно поцеловала в губы.

— Это за то, что ты пошел покупать новый галстук, просто чтобы понравиться мне. Извини, что я тебя не дождалась тогда. Не помню уже почему, но думаю, это было очень глупо с моей стороны.

Голос ее был голосом прежней Марджори Моргенштерн, а ее поцелуй почему-то даже испугал меня, но не взволновал.

Вот так и закончилась наша историческая встреча. Через пару секунд с шоссе послышался гудок такси. И только теперь она перешла к тому, ради чего так долго занимала меня, потчуя коктейлями. Она оказалась председательницей женской секции при местном муниципалитете. Так вот, не могу ли я прийти и выступить на их ежегодном торжественном ужине? Ее девочки уже сколько времени теребят ее, чтобы она написала мне и пригласила, но она никак не могла набраться смелости сделать это. А теперь она выпила уже вполне достаточно, чтобы решиться просить меня. Итак, что я скажу на это? Разумеется, я согласился. Честно говоря, я и на самом деле был не против. Через месяц или около того должен был открыться театральный сезон, и было бы очень неплохо, если бы ее девицы начали судачить обо мне в таком престижном пригороде Нью-Йорка, как Мамаронек. Такого рода публика раскупает большую часть билетов на дневные представления. Хотя я и прикинулся, что соглашаюсь только ради Марджори, имело это смысл или нет. Такие вот дела. Круг замкнулся. Хотя замкнулся ли он на самом деле? Загадка разрешена. Но существовала ли эта загадка? Когда я пишу эти строки, я чувствую себя несколько не по себе. Я думал, что мне хватит страницы, чтобы рассказать всю эту историю.

И я совершенно недоволен собой. Мне не удалось выразить все, что я хотел, и даже не удалось показать, что значила для меня эта встреча.

А дело вот в чем. Тот триумф, который я обещал самому себе пятнадцать лет назад, все-таки состоялся. Я так явственно вспоминаю, как грезил наяву о том, что представлюсь Марджори в качестве удачливого драматурга, а она будет тогда просто одной из многих зажиточных домохозяек в богатом пригороде. Так оно и случилось, и это отнюдь не оказалось триумфом. Именно это я и пытался объяснить. Женщина, над которой я хотел восторжествовать, исчезла, вот в чем загвоздка. Я не могу перенести мой успех на пятнадцать лет назад и швырнуть его в лицо Марджори Моргенштерн, красивой и ускользавшей от меня девушки, по которой я так сходил с ума. И какое удовлетворение от превосходства над добродушной и безмятежно спокойной седой матроной, в которую она превратилась? Да и то сказать, такой успех чересчур мелок даже для того бедного начинающего писателя с претензиями, кто двадцать лет назад был маленьким Уолли в кабаре «Южный ветер». Все слишком поздно. Он уже тоже не существует.

Но почему я должен заботиться обо всем этом? Это довольно странно. Ведь все прошло и быльем поросло. Марджори не преследовала меня, я тоже не слишком часто вспоминал о ней, а если все же и вспоминал за эти двенадцать лет, то случайно и без всяких эмоций. Повидав ее теперь, я могу лишь сказать спасибо, что она не откликнулась на мой страстный щенячий призыв. В миссис Шварц примечательно только то, что она когда-то мечтала быть примечательной, мечтала быть Марджори Морнингстар. Но ей не дано быть чем-либо большим, чем заурядной женой и матерью.

Полагаю, на самом деле меня тревожит только то яркое видение, которое теперь поблекло. Для меня она всегда была Марджори Морнингстар. Я не знаю, была ли она талантлива. Мне нет дела до этого.

Она всегда была для меня олицетворением всего самого доброго, лучистого, чистого и прекрасного, что только есть в мире. Теперь я знаю, что она была вполне заурядной девушкой, что тот ее образ существовал только в моем собственном воображении, что исходящий от нее свет был только порождением моего юношеского обожания, отраженного ею. И до сих пор я вижу тот образ и люблю его. Марджори Моргенштерн… Какой мелодией звучало для меня это имя! Сейчас, когда я пишу это имя, я все еще слышу его нежное эхо, нежное, как дальний голос флейты, играющей мелодию Моцарта. Мир полон девятнадцатилетних юнцов, для которых имена вроде Бетти Джонс, Хазель Кляйн или Сью Вильсон звучат той же божественной мелодией. Однако я ее больше не слышу.

Но пусть она не была нежным ангелом, как я считал, пусть она была просто очаровательной девушкой; так где же теперь эта девушка? Даже она не помнит себя такой, какой была. Я единственный человек в этом Божьем мире, который хранит ее образ в самом дальнем уголке своей памяти. И когда я умру, то наступит конец и для Марджори Морнингстар, на веки вечные.

Но как же хороша она была! Когда я пишу, она встает передо мной — в голубом платье, в черном плаще, с мокрым от дождя лицом, в моих объятиях, и все равно до сумасшествия недоступная, моя прекрасная юношеская любовь, однажды в дождь поцеловавшая меня под кустом сирени. В этой жизни я познал довольно много из тех приятных вещей, на которые мог претендовать. Я не так уж известен или благополучен, но я никогда и не рассчитывал на это; уже достаточно давно мне стали ясны размеры моего дарования. Я добился того успеха, который наметил для себя. Я буду работать дальше и уверен, что добьюсь еще какой-то толики успеха. Меня любили красивые женщины. Если мне немного повезет, то в один из дней у меня будет то, что уже есть у миссис Милтон Шварц и в чем пока отказано мне: любовь, дети и счастливый теплый дом. И совершенно точно я знаю еще одно — у меня никогда не будет триумфа, которого я хотел больше всего в жизни, о котором мечтал несчастным подростком и который проскользнул у меня меж пальцев вчера, раз и навсегда. И никогда больше Марджори не поцелует меня под кустом сирени.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Скарлет Пимпернель — известный супергерой книг и кинофильмов, выполняющий трудные секретные миссии.

2

Хагада — часть талмуда.

3

Сантаяна Джордж (1863–1952) — американский философ-идеалист, скептик.

4

Hit — по-английски — удача, большой успех.

5

MGM — Metro Goldwyn Mayer Picture Corporation — американская кинокомпания.

6

Персонаж романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

7

Еврейская ассоциация молодых людей.

8

Лондонец из низов.

9

Суицид — самоубийство.

10

Место предательства Иуды и ареста Иисуса Христа.

Content

Герман Воук
Марджори в поисках пути

Часть первая РАЗРЫВ

1. Мюриель

2. Сэм Ротмор

3. Седер

4. Имоджин

5. Недолгая карьера проповедника

6. Теория Ноэля

7. Доктор Шапиро

8. Обед в "Уолдорфе"

9. Ставится "Принцесса Джонс"

10. Прощальная речь Маши

11. Разбитые стекла

12. Еще одно стекло разбивается

Часть вторая К ЦЕЛИ МОЕЙ ВОЗВЫШЕННОЙ

13. Кошмар

14. Как изящно бросить любовницу

15. Плохой год

16. Билет первого класса в Европу

17. Человек на палубе

18. Игра в пинг-понг

19. Предчувствие

20. В поисках Ноэля

21. Ноэль найден

22. Вальс "Южный ветер": реприза

23. Человек, который стал ее мужем

24. Дневник Уолли Ронкена

1