Михаил Елисеев

Русь меж двух огней — против Батыя и «псов-рыцарей»

Посвящается моему отцу.

Предисловие

Народ, у которого нет национального самосознания, есть навоз, на котором произрастают другие народы.

П. А. Столыпин

А. С. Пушкин писал: «Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха Возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное Крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера… России определено было высокое предназначение… Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…» Потом свою мысль поэт дополнил: «А не Польшею, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна». Как в воду глядел Александр Сергеевич, когда помянул Польшу, — сказки о том, как этот народ спас просвещенную Европу от монгольской сабли, и по сей день тешат умы на Западе.

А ведь можно только представить, что бы произошло, если б вдруг Батыева орда прошла южнее русских земель и двинулась прямо на Западную Европу во всей своей силе и мощи — точно бы дошли «до города Парижу», причем с большим успехом! Вряд ли в то время нашелся на Западе второй Флавий Аэций, который сумел бы поднять народы Европы на борьбу с варварским нашествием, — раздробленная на десятки больших и малых государственных образований, она была обречена пасть жертвой монгольской дикости и жестокости. Но, к сожалению, Батый сразу на Запад не пошел, а повернул в земли Северо-Восточной Руси — и это стало величайшей трагедией русского народа. А могли ведь наши предки сразу поклониться в ножки завоевателю, униженно попросить его о милости — глядишь, и сжалился бы злодей, наложил бы дань, взял русские воинские контингенты да двинул бы на Запад, ценностями европейскими обогащаться. Но нет, были наши пращуры люди гордые и мужественные, в военном деле искусные, а главное, знали свою силу и не чувствовали страха перед врагом. И была страшная борьба не на жизнь, а на смерть, и хоть потерпели русские войска поражение, а сама земля была выжжена и вытоптана монгольскими конями, но зато вся Русь от Рязани до Торжка и от Ярославля до Киева была усеяна костями ханских нукеров и багатуров. Не лучшие свои войска вел на Запад Батый, лучшие остались на валах Владимира и Козельска, под стенами Чернигова и Москвы, в поле под Коломной и на пустынных берегах Сити. Гигантская приливная волна нашествия лишь самым краем зацепила Европу и схлынула, оставив после себя лишь черные пепелища сожженных городов и деревень. Но только ушли монголы, как с Запада на Русь двинулись крестоносцы — черное воронье закружилось над разгромленной и выжженной страной, решив воспользоваться сложившийся ситуацией и урвать себе за чужой счет кусок пожирнее. Вряд ли такое бы произошло, не будь Батыевой рати и ослабления военного потенциала Руси, а потому подлость и коварство правителей западных стран налицо. Впрочем, их далекие потомки, которые в наши дни ворочают всеми делами в Европе, оказались хуже предков — те с мечами в руках сами шли на врага, а эти воевать не умеют, лишь пакостят исподтишка…

А теперь о том, как напророчил Александр Сергеевич о Польше, которая грудью своей заслонила Европу, приняв на себя основной удар монгольской орды. Давным-давно, в начале 90-х, попалась мне в руки кассета с фильмом «Монголы», а поскольку никаких опознавательных знаков, кроме названия фильма, на ней не было, то решил я ее прикупить, поскольку этой темой всегда интересовался. Но когда начал просмотр, то буквально сразу же обнаружил ряд довольно забавных вещей, которые четко дали понять, что собственно ждать от фильма, но обо всем по порядку. Для начала скажу, что фильм был производства Италии — Франции и снимался режиссерами, которые зарекомендовали себя как создатели вестернов и ужасов, — уже насторожило. А дальше — просто сказка, узнал для себя массу таких интересных вещей, о которых даже не подозревал. Оказывается, город Суздаль находится в Польше, аккуратный такой городок с ратушей, костелом и бюргерскими домиками, мужчины носят в нем русские имена и узкие трико, а вот женщины, почему-то имена итальянские, да и одежда у них тоже не русская. Монгольский хан Чагатай (Батый в фильме не присутствует) стоит на границе Польши и замышляет туда вторжение, но великий борец за мир Чингисхан (жив, оказывается, курилка, а не умер в 1227 г.!) запрещает ему это делать, поскольку боится мужественных польских воинов, способных дать отпор любому агрессору. А чтобы удержать не в меру воинственного сынка от необдуманных действий, старик садится в носилки, и четверо носильщиков (без свиты и охраны!) в течение нескольких дней доставляют его из Монголии под Суздаль (тот, который в Польше). Там он рассказывает Чагатаю о том, как хорошо жить со всеми в мире, но злобный сын слушать отца не хочет, да и жена наследника — высоченная блондинка, которая постоянно расхаживает в корсете и с плеткой, — жаждет продолжения войны, поскольку это связано с ее любовными похождениями. В итоге злобная женщина убивает добряка Чингисхана в окрестностях польского Суздаля, мир, заключенный с ляхами, разорван, и монгольская орда идет в атаку на храбрых польских рыцарей. Итог предсказуем — зло наказано, монголы, которых ведет в атаку свирепая блондинка в корсете, вместе со своей предводительницей дружно тонут всей ордой в болоте, а Чагатай, понимая, что его отец оказался прав и что лучше с непобедимыми ляхами было не связываться, скачет в Суздаль (польский). Там перед ратушей сложен огромный костер, на котором возлежит Чингисхан (естественно, к столбам у костра привязаны девицы, коих по замыслу создателей фильма должны были принести в жертву на похоронах великого вождя), и там от отчаяния закалывает себя мечом — не помню только, успел перед смертью он поджечь костер или нет. Тем не менее в конце фильма всех спасают, затем следуют объятия, поцелуи и т. д., и т. п. — Европа спасена, враг повержен, Польша торжествует — и весь этот бред снят на фоне невнятных любовных похождений главных героев. Подводя итоги краткому обзору данного шедевра, отмечу, что у этой галиматьи есть только одно положительное качество — снято красиво, а остальное, сами понимаете, без комментариев.

Ну и чего с них после этого взять, с «просвещенных» европейцев? Ладно бы Голливуд снял подобную ахинею, было бы не удивительно, но ведь европейское кино всегда отличалось от американского в лучшую сторону, а здесь! Хоть бы брошюрку популярную о монголах прочли создатели фильма перед съемкой, не так бы позорились, но нет, наверное, увлечение творческим процессом было так велико, что хотелось просто снимать, снимать и снимать… А с другой стороны, что европейский обыватель того времени о монгольском нашествии знал вообще (дело было в 1961 г.) — да ничего, только то, что почерпнул из данного фильма, а потому этот прокол прошел без последствий для его создателей. Но это художественное кино, а как насчет документального? А там тоже перекос наблюдается, все внимание уделяется тому, как Чингисхан пришел к власти да воевал с Китаем, даже такой ключевой момент, как война с государством хорезмшахов, практически не затрагивается, не говоря уже о походах на Русь и в Европу. А в заключение хотелось бы отметить, что большинство фильмов, которые снимают на Западе про нашу страну, постоянно несут в себе определенный набор шаблонов, идеологических штампов и откровенных ляпов. Медведи, водка и балалайки с гармошкой — это само собой, а в целом из этой огромной массы несуразиц запомнилось, как в «Евгении Онегине» Татьяна наигрывает «Подмосковные вечера», а Бонапарт в «Войне и мире» смотрит на Москву и видит храм Христа Спасителя, построенный в честь победы над Наполеоном.

* * *

Что касается популярных научных работ западных авторов, освещающих монгольские завоевания, то те, которые посвящены Чингисхану, написаны довольно неплохо, по крайней мере если судить по тем, что изданы в нашей стране. Из них хотелось бы отметить работу Джона Мэна «Чингисхан», потому что автор действительно знал то, о чем писал, он исколесил Монголию вдоль и поперек, побывав во всех местах, связанных с именем грозного Потрясателя Вселенной, и сумел это изложить в очень интересной форме. Однако целью данной работы не является скрупулезный обзор всего, что написано по этому поводу на Западе, поэтому остановлюсь на самом известном у нас труде по данной теме — книге английского историка Джона Феннела, крупнейшего специалиста по средневековой истории нашей страны, — «Кризис средневековой Руси 1200–1304». Автор действительно очень хорошо знает нашу историю и культуру, написав ряд монографий по ее истории — «Иван Великий Московский» (1961), «Возвышение Москвы» (1969), и именно он занимался издательством стихов Пушкина в Англии, а главное, Феннел далек от того, чтобы навешивать на русских устоявшиеся стереотипы и штампы. Наверное, в этом немалую роль сыграло и то, что сам профессор был православным человеком, а женат был на русской эмигрантке Марии Николаевне Лопухиной.

Однако в своей работе английский ученый явно старается преуменьшить тот урон, которое монгольское нашествие нанесло Руси, а также всячески сгладить его последствия. Но самым главным недостатком в его книге является то, что он резко отвергает все летописные известия, которые достаточно подробно освещают тот погром, который устроили монголы в русских землях, а также не привлекает археологические данные, подтверждающие эти сведения. «Как это часто бывало в ранней русской истории, письменные источники содержат поразительно мало сведений, позволяющих сделать какое-либо обоснованное заключение о реальном ущербе, политическом, культурном или экономическом, нанесенном татарами» (Д. Феннел). О самих летописных текстах, которые описывают те зверства, которые творили монголы в захваченных городах, автор пишет, что это «общие места, используемые в летописи для описания катастроф, ввергавших время от времени русские города в руки захватчиков». В желании подтвердить свой тезис Феннел иногда передергивает факты или просто-напросто игнорирует моменты, которые его теорию не подтверждают — например, рассказывая о разорении Рязани Батыем, автор утверждает, что «Каковы были потери и какой ущерб был нанесен городу, оценить невозможно». Странное заявление, если учесть, что есть очень много археологических и летописных данных, которые утверждают обратное, но, как говорилось выше, в авторскую концепцию они не вписываются и потому просто игнорируются. Когда в «Повести о разорении Рязани Батыем» идет описание тех зверств, которые творили степные варвары в захваченном городе, английский историк спокойно утверждает, что «эти клише используются для усиления чувства неотвратимости бедствий, чувства, которое пронизывает все произведение».

Не менее странно звучат рассуждения англичанина по поводу некоторых знаковых моментов вторжения — обороны Москвы и битвы на реке Сить. «Москва, в то время не более чем маленький городок или укрепленная застава, почти не оказала сопротивления: местный военачальник был убит, а другой сын Юрия, Владимир, взят в плен или убит». Вот так — укрепленная застава и почти не оказала сопротивления! А про пять дней непрерывного штурма ни слова, и про то, что взять «укрепленную заставу» сумели только объединенными силами всех Чингизидов, тоже ни слова. Наивысшего полета фантазия историка достигает тогда, когда он рассказывает о битве на реке Сить и о судьбе, которая постигла Владимиро-Суздальского князя Георгия (Юрия). «Большая часть войска бежала, убив, возможно, великого князя, пытавшегося их остановить: на гибель Юрия от рук своих людей указывает не только сообщение об отрубленной голове, но также и новгородский летописец, который в своем рассказе о событиях 1237–1238 годов относится к Юрию непочтительно, бросая тень сомнения на обстоятельства его смерти». Почему Великому князю отрубить голову могли только свои воины и больше никто, для меня остается загадкой, да и само заявление об убийстве Георгия Всеволодовича своими ратниками, представляется по меньшей мере диким. Ну а насчет оскорбительного отзыва летописца цитирую дословно — «Бог же весть како скончася: много бо глоголють о нем инии». Что здесь обидного для князя усмотрел Д. Феннел, непонятно, на мой взгляд, автор летописи просто честно указал, что не ведает, при каких обстоятельствах погиб князь Георгий, а передавать многочисленные слухи и сплетни не имеет желания — ведь сказать можно все что угодно. И делать на основании подобных цитат из летописи далекоидущие и ничем не подкрепленные выводы, по-моему, не вполне уместно. А само нашествие и погром, который устроили монголы на Руси, автор скромно называет разграблением — дескать, пограбить пограбили, но ничего не порушили.

Другой тезис английского историка о последствиях нашествия прямо вытекает из изложенного выше, однако опять-таки грешит против истины. «Но Русь вовсе не была такой сокрушенной, разоренной и деморализованной, какой ее пытаются изобразить многие историки нашего времени». И тут хочется задаться вопросом — а какой же она была в таком случае? Десятки сожженных городов и деревень, тысячи убитых и уведенных в полон людей явно не самым лучшим образом влияли на ситуацию в стране и не способствовали ее развитию, а уж о моральном аспекте проблемы и говорить не приходиться. Жители мощнейшего государства, каким была Владимиро-Суздальская Русь и которая не только не уступала, но по многим параметрам превосходила политические образования Европы, своими глазами видели, как под ударами степняков пало могущество их страны. Полностью было разгромлено Рязанское княжество, столица которого, один из самых значительных городов на Руси, так никогда и не достигла прежнего величия, а захирела, была оставлена жителями и сгинула в безвестности. А про Южную Русь и говорить страшно — через небольшой промежуток времени Черниговское княжество распалось на мелкие уделы и перестало быть единым государственным образованием, Переяславское княжение вообще исчезло с политической карты, а древний Киев, который монголы практически смели с лица земли, превратился в небольшой захолустный городок. Но у Феннела и этому есть объяснение — «Действительно, мало что слышно о южных землях: Киеве, Чернигове и Переяславле второй половины XIII века, но это не обязательно свидетельствует о физическом разрушении или экономическом застое, а скорее о прекращении потока информации, перерыве или исчезновении киевского летописания и разрыве политических и культурных связей между Суздальской землей и югом Руси». Вот так все просто — страдая от недостатка информации, не знали летописцы в Залесской Руси, что в южных землях все хорошо и замечательно, а потому освещали события неверно. И в итоге следует глобальный вывод — «В замечательно короткое время все вернулось в свою (или почти в свою) колею». Массовое переселение жителей из постоянно подвергавшейся набегам Южной Руси в земли Руси Северо-Восточной Феннел тоже старается не замечать, как будто такого явления не существовало.

Ну а в том, что касается причин, по которым нашествие имело успех, а сопротивление на Руси было обречено на неудачу, то ученый называет таких четыре. Это численное превосходство армии вторжения, более совершенная тактика и стратегия степняков, с которой князья были совершенно незнакомы, отсутствие центра единого руководства у русских и истощение княжеских сил предшествующими междоусобицами. И если два первых положения вопросов не вызывают, то по поводу последних двух возражения имеются. Дело в том, что в Северо-Восточной Руси такой центр был, и сначала он находился во Владимире-Суздальском, стольном городе княжества, а после его взятия монголами он переместился на реку Сить вместе с князем Георгием и русским воинством. Владимирская земля была достаточно централизованной и самой сильной в регионе, а потому вполне естественно, что именно ее правитель решал вопросы обороны от нашествия не только своего княжества, но и соседнего Рязанского, князья которого обратились к нему за помощью. С другой стороны, если автор имел в виду совместные действия дружин Северо-Восточной и Южной Руси, то такое объединение было просто нереальным, поскольку на тот момент это были отдельные государственные образования. Везде правили местные династии, интересы которых лежали в абсолютно разных плоскостях, наиболее сильные княжества (Владимиро-Суздальское, Черниговское, Галицко-Волынское) вели самостоятельную внешнюю политику, и, по большому счету, в эту эпоху их практически ничего друг с другом не связывало. Ну а что касается истощения от усобиц, то это касалось только Южной Руси, где они практически не затихали, а вот в Залесских землях все было наоборот. После битвы на Липице в 1216 г. прошло 20 лет, выросло новое поколение, которое не знало, что такое княжеская междоусобица, а Суздальская земля наслаждалась миром. Походы на Волжскую Булгарию и мордву только увеличили мощь страны, и об истощении не могло быть речи — наоборот, строились новые города, развивалась торговля, и Северо-Восточная Русь находилась на подъеме.

Ну а дальше главное внимание автор уделяет фигуре Александра Невского — вот уж кому досталось от английского историка! Здесь его утверждения тоже достаточно голословны, хотя понять ученого можно — ведь именно Александр Ярославич являлся самым ярким символом той борьбы, которую Русь вела против Запада. «Претензию Александра представить себя могучим защитником русских против немецкой и особенно папской агрессии с Запада нельзя рассматривать с той серьезностью, с какой это пытаются делать многие советские историки». Но это отношение к русскому князю по крайней мере понятно — ведь когда читаешь «Кризис средневековой Руси. 1200–1304», то иногда возникает ощущение, что герой Невской битвы чем-то обидел английского историка, который эту самую обиду ему простить не может. Только обидел Ярославич не профессора Феннела конкретно, а весь Запад, который, пользуясь сложившейся ситуацией, пытался в XIII в. распространить влияние на Русские земли и поживиться за их счет. «Ваш папа — волк, а не пастырь» — эти слова принадлежат другому, не менее известному персонажу отечественной истории, но их явно мог бы произнести и князь Александр папским легатам. Сомнения терзают Джона Феннела и по поводу другого события — битвы на льду Чудского озера: «Но была ли эта победа столь великой? Явилась ли она поворотным моментом в русской истории? Или это просто митрополит Кирилл или кто-то другой, написавший «Житие», раздул значение победы Александра, чтобы скрасить в глазах своих современников последовавшее раболепствование Александра перед татарами». Все познается в сравнении — пусть Невский герой голову перед Ордой и склонил, зато натиск с Запада, который пришелся на один из самых страшных периодов отечественной истории, отразил. А сумев устоять в этот труднейший отрезок времени, в дальнейшем русские уже не дали западным агрессорам никаких шансов, а Раковорская битва знаменовала уже новый этап противостояния, который закончился уничтожением Ливонского ордена при Иване Грозном.

Но в то же время нельзя не отметить, что в книге Феннела есть много и положительных моментов, например, он очень четко указал на то, что Ипатьевская летопись сознательно искажает деятельность князей Северо-Восточной Руси по отражению монгольского нашествия. Поскольку отношения между Южной Русью и Русью Залесской по большей части были откровенно враждебными, то и летописец не мог питать к политическим врагам своего княжества добрых чувств, а потому выставлял их в негативном свете. То же самое касается и момента, когда наступила зависимость Руси от монголов: «Так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев». По поводу предательства Невского замечу лишь, что именно его братья, Андрей и Ярослав, выступили зачинщиками смуты, когда Андрей вопреки всем обычаям в обход дяди Святослава и старшего брата занял Владимирский стол и начал проводить по отношению к монголам провокационную политику, что в итоге и явилось началом великого кровопролития. Ну а в остальном сам тезис верен — после того, как нашествие закончилось, ни о каком подчинении Северо-Восточной Руси монголам и речи не шло, страна была разгромлена, но не покорена, и вопрос этот встал лишь через добрый десяток лет. В целом же, подводя итоги, можно сказать, что, невзирая на существенные недостатки, книга у англичанина получилась интересной и более-менее объективной, чего при всем желании не скажешь о многочисленных работах на эту тему некоторых наших соотечественников.

* * *

Монгольское нашествие — это, пожалуй, наряду с Великой Отечественной войной одна из самых страшных и кровавых страниц в нашей истории — именно в эти моменты речь шла о самом существовании народа, о том, быть или не быть стране. И если в XX веке ценой неимоверных потерь вражеское вторжение удалось не только остановить, но и переломить ему хребет, то в XIII в. это сделать не удалось. Причин, почему так вышло, несколько, причем не о какой монгольской «гениальности» и их военном превосходстве над русскими речи нет — все было гораздо проще и страшнее. Это очень точно подметил Н. М. Карамзин: «Сила Батыева несравненно превосходила нашу и была единственною причиною его успехов. Напрасно новые историки говорят о превосходстве Моголов в ратном деле: древние Россияне, в течение многих веков воюя или с иноплеменниками или с единоземцами, не уступали как в мужестве, так и в искусстве истреблять людей ни одному из тогдашних европейских народов». В многочисленных летописных свидетельствах очень четко прослеживается сравнение монголов с саранчой, которую на древнерусском называли «прузы» — «и тогда преидоша множество кровопивцев христианских, без числа, ако прузы» (Лаврентьевская летопись). Современников буквально шокировало то колоссальное количество степных войск, которое вторглось в их земли, подобного они раньше не видели никогда. И опять-таки Н. М. Карамзин четко указал причину того, почему монголы подавляли противника числом: «Батый предводительствовал целым вооруженным народом». Полностью согласен здесь с историком, именно в этом и кроется главная причина монгольских успехов — плюс еще несколько важных факторов. Очень удачным можно считать выбор времени для вторжения на Северо-Восточную Русь — начало зимы, когда весь урожай лежит в закромах, а нашествие ждут летом, поскольку боевые действия со степняками традиционно приходились на это время года. Громадному численному превосходству врага не только на Руси, но и в землях Волжской Булгарии правители ничего не смогли противопоставить — орда буквально сметала те воинские контингенты, которые вставали у нее на пути. Зато победа над половцами была достигнута монголами благодаря железной дисциплине, тактическому превосходству и единому руководству, которого у кипчаков не было. Совокупность всех этих факторов и предопределила победу монголов, хотя были и варианты, при которых вражеское вторжение могло потерпеть неудачу — не все было так безнадежно.

Итог был в какой-то мере закономерен — мощнейшая держава, которой в то время являлась Северо-Восточная Русь, чья культура вознеслась на невиданную высоту, а дружины могли «Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать», рухнула в течение каких-то трех месяцев под копыта коней диких монгольских орд. Не только для простых людей того времени, но и для элиты, как духовной, так и светской, подобное крушение основ, которые казались незыблемыми, требовало переосмысления и понимания — привычный мир рухнул, и рухнул навсегда. Это воспринималось как конец света, как гнев Божий на Русскую землю за многочисленные грехи как князей, так и всего народа. Жизнь русских людей четко разделилась на «ДО» и «ПОСЛЕ» нашествия, и надо заметить, что подобные катастрофы имели место не только в нашей истории — для сербов это стала битва на Косовом поле, и любое упоминание о Видовдане (дне святого Витта, в который произошло сражение) вызывает у них неподдельную скорбь. Для старой доброй Англии этим рубежом стал холм Сенлак, где в битве с нормандцами Вильгельма Ублюдка полегла армия храброго короля Гарольда, а для нас, русских, — поросшие непроходимыми лесами и заваленные снегом пустынные берега небольшой речушки Сить, где в сече с ордой сошлись суздальские дружины князя Георгия. Битва на Ситцких болотах подвела черту под сопротивлением Владимиро-Суздальской Руси завоевателям, но с другой стороны, явилась причиной того, что Батый так и не рискнул идти на Новгород, поскольку монголы понесли в этом сражении колоссальные потери. В сражениях под Рязанью и Коломной при штурме укрепленных русских городов войско захватчиков таяло, как снежный ком на солнце, и в итоге Батый был вынужден убраться с Русской земли в половецкие степи и там начать подготовку к новому вторжению. Возвращение монголов было страшным — победив русских в тяжелейшей битве за Чернигов, хан открыл себе путь в Южную и Юго-Западную Русь. Древний Киев, брошенный на произвол судьбы князьями, был не в силах остановить волну нашествия и пал после продолжительной и неравной борьбы, открыв завоевателям путь на Запад.

Но вот на что хотелось бы обратить внимание — дело в том, что и в Сербии, и в Англии никому и в голову не придет упрекать князя Лазаря и короля Гарольда в трусости и глупости на основании лишь того, что они потерпели поражение в битвах. У нас все через другое место! С легкой руки Льва Николаевича Гумилева в чем только не обвиняли Великого князя Георгия и весь русский народ в совокупности, зато моральные и физические качества завоевателей превозносились до небес. Мало того, наплевав на весь героизм предков, которые ценой собственных жизней остановили страшный вал нашествия, многие исследователи «старины глубокой», или, как их назвал академик В. В. Каргалов, «новооткрыватели», стали объявлять Батыев погром благом для русского народа, а некоторые договорились до того, что и нашествия-то самого не было! Это равносильно тому, что лет этак примерно через 500 какой-нибудь умник начнет отрицать героизм и воинское мастерство доблестных защитников Брестской крепости — а что такого, ведь крепость-то немцы все равно заняли! Или какой-либо эстетствующий интеллигент, поборник заморских ценностей, в очередном припадке самолюбования вдруг возьмет, да и заявит — а не было вообще никакой обороны Бреста, а все это грандиозная провокация неких тайных сил или вражеских спецслужб! И плевать такому поборнику исторической справедливости на сотни сожженных городов и деревень, на миллионы человеческих жизней, которые погубило вражеское вторжение, — он глаза соотечественникам раскрывает, подлинную историю Отечества восстанавливает. Вот то же происходит и сейчас, только применительно к другой теме — монгольскому нашествию, где все кому не лень стараются подзаработать на этой теме, и чем абсурдней выводы, тем на взгляд «новооткрывателей» лучше. Но истина всегда останется истиной, и как бы ни хотелось этим деятелям от науки ее исказить и переписать в угоду своим сиюминутным потребностям, это им не удастся. Слава Богу, есть и летописные свидетельства, и археологические данные, и народные предания, а у досужих творцов новой истории, кроме их буйной фантазии, ничего нет, да и вряд ли будет. Мы имеем право гордиться своими предками, их воинской доблестью и ратным умением, а вот очернять их деяния могут только те, кому наплевать на прошлое и настоящее своей страны. Ну а чтобы не быть голословным, приведу пару примеров из творчества тех, кто решил разоблачить лживые по их понятиям мифы и открыть народу глаза на его подлинную историю.

* * *

Главный лозунг, под которым идут в бой «новооткрыватели», звучит примерно так: «Мы развенчаем миф о трехсотлетнем татаро-монгольском иге». Но и здесь у них все шиворот-навыворот — в сказку о трехсотлетнем угнетении в наши дни уже не верят, поскольку триста лет Русь никто и никогда не угнетал. И если считать установлением политической зависимости от монголов 1243 год, когда князь Ярослав Всеволодович прибыл к Батыю и был назван «стареи всем князем в Русском языце» (Лаврентьевская летопись), а годом свержения 1480-й, то и тогда получается 237 лет, а не 300! Но тем не менее продолжают развенчивать. Опять же, возникает закономерный вопрос — а что вообще подразумевать под понятием «иго»? Если позорную политическую зависимость и разорительную выплату дани, то оно, вне всякого сомнения, было, а если оккупацию Руси, отстранение от власти правящей династии Рюриковичей, а также наличие гарнизонов интервентов в городах, то такого не было. Поэтому к термину «иго» надо относиться с осторожностью и не забывать, что придумано оно было на Западе польским хронистом Яном Длугошом в 1479 году, а до этого на Руси и слыхом не слыхивали ни о каком иге. То, что принято называть «игом», на самом деле было длительной и упорной борьбой за политическую независимость страны, за право не платить унизительную дань, борьбой, которую вела Русь против хищного и паразитирующего соседнего государства.

По монгольскому нашествию написано столько трудов «новооткрывателей», что прямо глаза разбегаются, и не знаешь, какие выбрать, а теории, которые развивают их авторы, мягко говоря, одна другой удивительней. Но во всех трудах «новооткрывателей» есть одно слабое место — выдвинув какую-либо идею, они любыми путями стараются ее доказать, т. е. изначально под ответ подгоняют решение. Например, желая доказать, что численность орды, которая вторглась в Северо-Восточную Русь было минимальной, от 20 000 до 30 000 воинов плюс по три лошадки на каждого, они неустанно подчеркивают, что если бы их было больше, то вся армия вторжения померла бы с голоду. Для начала о набившем оскомину утверждении о трех лошадках на одного монгола — дело в том, что это должно было быть в идеале, а жизнь, как известно, далеко не всегда этим идеалам соответствует. Для примера достаточно вспомнить июнь 1941 года, когда по штатному расписанию в советских дивизиях числилось до 10 858 бойцов, а в реальности личным составом они были укомплектованы лишь на 70–80 %. Так это личным составом, а что уж говорить о вооружении? Некоторые танковые части в идеале были на бумаге укомплектованы полностью, только вот их личный состав ни одного танка так и не увидел до начала боевых действий. То же самое можно сказать и про монгольское воинство. К рязанским границам орда подошла после ожесточенных боев в Волжской Булгарии и с половцами, причем последние оказывали захватчикам отчаянное сопротивление. В кавалерийских сражениях, которые развернулись в степях, войска Батыя несли потери в конском составе, которые постепенно становились невосполнимыми. Многие половецкие ханы, не в силах сдержать натиск монголов, стали уводить своих людей за Днепр, угоняя и многотысячные табуны лошадей, чем создавали для завоевателей серьезную проблему. Поэтому, на мой взгляд, ни о каком идеальном соотношении один монгол — три коня перед вторжением в Северо-Восточную Русь и речи быть не может. Идем дальше.

Теперь о продовольственной проблеме, которая не дает покоя «новооткрывателям» — для этого они готовы высчитать даже длину саней из монгольского обоза, лишь бы доказать, что такого количества припасов с собой орда таскать не могла. А мудрить вовсе незачем, достаточно просто посмотреть на дату, когда началось вторжение, и все встанет на свои места, декабрь 1237 года. В это время года и крестьянские амбары, и боярские закрома, и княжеские житницы битком набиты зерном и урожаем, а поскольку монголы, как метлой, вычищают всю территорию, то, соответственно, и в припасах у них нужды возникнуть не может, эта проблема появится лишь весной 1238 года. Правда, и количество едоков у Батыя к этому времени резко сократится. Но «новооткрывателям» есть смысл подойти к этому вопросу с другой стороны — а куда девалось то, что съели храбрые нукеры и их прожорливые лошадки? Пусть посчитают, сколько продуктов переварилось в их желудках и куда все это потом пропало. Я думаю, полученная цифра их ужаснет, и они с новыми силами будут утверждать, что если бы численность орды превышала 30 000 всадников и энное количество лошадок, то вся Северо-Восточная Русь просто захлебнулась бы в дерме.

Или такой момент — если летописные свидетельства не соответствуют их теориям, то «новооткрыватели» тут же объявляют их сфальсифицированными, при этом непременно поминая первых московских князей, Ивана Грозного и, конечно же, Петра I. Все они, изверги, виноваты, скрыли от народа его истинную историю и вычеркнули из нее имя благодетеля земли Русской хана Батыя. И встает перед глазами картина — потрудился император Петр Алексеевич за токарным станком, махнул водки, похрустел смачно огурцом соленым и грузно опустился на стулец, вытянув длинные ноги в изношенных ботфортах. Поковырялся в зубах пальцем, закурил, а затем, попыхивая трубкой, стал думать — а может, зуб кому дернуть или опять какую-либо пакость народу православному сотворить и что-то в России изменить? Долго думал государь, всю комнату задымил, и тут осенило его — так ведь летописи переписать надо! А то в них крамола страшная содержится о дружбе братской между народами русским и монгольским, о добрых делах Великого просветителя Русской земли хана Батыа, который, жизни своей не щадя, спасал непонятливый народ от происков с Запада. И помчались в скором времени гонцы во все стороны, неся подданным волю государя-императора, дабы страницы неугодные из рукописаний извлечь, а вставить новые, составленные в духе времени. Вот тут и забыл народ о добрых делах хана, а стал незаслуженно называть благодетеля убийцей и грабителем, очерняя тем самым его светлое имя. Только вот дело все в том, что незачем и некогда было Петру I подобной ерундой заниматься, к тому же, надо думать, он и так знал прекрасно, кто такой Батый и чем для Родины обернулось нашествие степного варвара.

Но есть еще один забавный момент в деятельности просветителей народа — если письменные источники они бодро объявляют сфальсифицированными, то об археологических раскопках такого не скажешь, а потому на эту тему у них наложено табу. Как будто нет такого явления в природе, и потому обходят его «новооткрыватели» дружным молчанием. Ну а уж о таких вещах, как народные предания и легенды, а также розыски местных краеведов, «новооткрыватели» либо вообще не имеют понятия, либо считают ниже своего достоинства обращать на них внимание. А между тем именно благодаря им, краеведам, мы можем получить ценнейшую информацию о происходивших в те далекие и страшные дни событиях, информацию, которая дополнит и работы археологов, и письменные свидетельства. А теперь о некоторых авторах, которые несут в массы новый взгляд на историю.

Наиболее известным из этой славной когорты является автор хороших остросюжетных романов Александр Бушков, в котором неожиданно проснулся дар историка-просветителя, и после этого он понес свои, мягко говоря, своеобразные теории в массы. Навязчивые идеи этого писателя о том, что князь Ярослав Всеволодович и Батый — это одно и то же лицо, а монгольского нашествия не было и в помине, а была борьба за власть между русскими князьями, не подкрепляются ровным счетом ничем, кроме его довольно странных умозаключений. Все его теории я разбирать не собираюсь, по поводу его околоисторических «открытий» можно написать целую книгу, и насколько я знаю, над подобным проектом сейчас ведется работа. Я возьму просто один маленький эпизод из безбрежного моря фантазий этого писателя и на его примере покажу, как сей вдохновенный муж работает на ниве просвещения отечественной истории. Итак, А. Бушков утверждает, что «практически все русские старые миниатюры изображают «татар», которых по внешнему виду и вооружению прямо-таки нельзя отличить от русских дружинников…». Для начала отмечу, что многие миниатюры были созданы в XV–XVI веках, а потому Бушкову можно было бы и задаться вопросом — а где их автор мог увидеть живого монгола и иметь представление о том, как он выглядит? Понятно, что нигде, но пытливый ум просветителя этот вопрос не заметил или попросту проигнорировал. Теперь о более древних изображениях, примером которых могут служить миниатюры из Радзивилловской летописи, поскольку существует мнение, что иллюстрации XV века являются копией более ранних, созданных в XI–XIII веках. Так вот, если бы Александр Александрович имел историческое образование, о котором он столь пренебрежительно отзывается, то он бы знал одну очень простую вещь — подобные изображения рисовались строго по канону, причем по канону византийскому. Такие книги с миниатюрами создавались в монастырях, где отступление от этого канона явно не приветствовалось, а потому художник и рисовал, как положено, а не как ему хочется. Раз Батый царь, значит, ему и корону на голову, и никаких других толкований быть не может, а как в реальности выглядели завоеватели, то это дело десятое. У каждого народа в живописи свои традиции и каноны, а потому если на китайских изображениях хан выглядит как житель Поднебесной, то ничего в этом удивительного нет, и не надо ошарашивать мир новым «открытием». То же самое можно сказать и о европейских картинках, ярким примером которых являются те, которые изображают битву при Легнице. Там монголы показаны в европейской одежде и выглядят как европейцы, но это вовсе не значит, что кто-то из польских князей скрывался под именем Батыя или Байдара. Или что когда монголы пошли на Русь, то они переоделись и вооружились как русские, а когда вторглись в Европу, то переоделись и вооружились по-европейски. На одном изображении монголов вообще можно отличить от европейцев лишь потому, что у них на копьях висят головы казненных, а в остальном — вполне добропорядочные жители Старого Света. И лишь на рисунке, который изображает саму битву, художник попытался выделить несколько особенностей монголов — во-первых, они практически все вооружены луками, а во-вторых, в европейской армии изображены воины в тяжелом вооружении. А в остальном — жители Европы сводят между собой счеты. Поэтому еще раз отмечу — художники каждой страны, по которой прокатилось кровавое нашествие, рисовали завоевателей в соответствии со своими традициями и канонами, монгол, которого нарисовали в Иране, будет отличаться от монгола, нарисованного в Европе или на Руси. Потому и нет ничего удивительного, что и на русских миниатюрах монголы изображены схематично и ничем не отличаются от русских. Если бы неистовый проповедник отрицания монгольского нашествия не увлекался глобальными открытиями, а присмотрелся к мелочам, то он бы заметил, что на некоторых миниатюрах воины как с монгольской, так и с русской стороны вообще изображены в византийских доспехах (Житие Евфросинии Суздальской). Но это не значит, что византийцы вторгались в русские земли и один из их императоров скрывался под именем монгольского хана или что их отряды служили как в армии Батыя, так и русским князьям. Вот так Александр Александрович делает «открытия», пример пусть и маленький, но достаточно показательный.

Не удержусь, процитирую еще один перл из труда борца за историческую правду, где он рассуждает о том, почему большие города пали в считаные дни, а маленькие продержались довольно длительный срок. «Между тем не только маленький Козельск держался семь недель, но и столь же небольшой Торжок пал только на третью неделю… Ответ прост: Торжок и Козельск не пострадали в результате внутренних междоусобиц, сохранили и укрепления, и большое количество людей, годных для ратной службы. А вот стольные города ко времени «татарского вторжения» были как раз в самом плачевном состоянии…» (Россия, которой не было). А теперь вопрос к неистовому исследователю старины глубокой — кто и когда разорял Владимир-Суздальский до монгольского нашествия? Или Владимир-Волынский? Или Чернигов и Переславль-Южный, города-крепости, которые, как щитом, прикрывали Русь от половецких набегов? Ведь вплоть до 1239 года их ни разу не удалось захватить ни штурмом, ни осадой! Хотя, может, кто-то там жег и грабил Суздаль, Переславль-Залесский, Ростов? Нет, отмечались только рост и процветание этих городов, но никоим образом не их плачевное состояние. Даже Рязань, которую в 1208 г. сжег Всеволод Большое Гнездо, полностью оправилась от погрома и насчитывала более 8000 жителей. Правда, остается Киев, который громили и Андрей Боголюбский, и Рюрик Ростиславич с половцами, но о нем будет рассказано в отдельной главе, а потому повторяться не буду. И в итоге мы видим, что картина, которую нарисовал А. Бушков, вообще не соответствует действительности и никакого «плачевного состояния стольных городов» не наблюдается — вроде бы мелочь, но вся наша жизнь состоит из мелочей, и из них и складывается общее представление. Конечно, читать работы по археологии занятие не настолько увлекательное, как читать труды А. Бушкова, но вот ему-то их как раз и не мешало бы почитать повнимательней, да и с письменными источниками поучиться работать не грех — впрочем, не я один уже обратил на это внимание.

«До «вторжения татар» Ярослав Всеволодович пребывает в унижении и безвестности. Княжит в городке Переславле-Залесском, который тогда был глухой дырой и входил в состав Владимиро-Суздальского княжества, которым правил брат Ярослава Юрий. Как я ни копался в трудах историков и сборниках летописей, не мог найти сведений о каких бы то ни было свершениях Ярослава до 1238 г., кроме участия в нескольких междоусобицах. Совершенно бесцветная жизнь третьестепенного князька, осатаневшего от скуки в богом забытой провинции…» Вот такое заявление, но из него как раз и следует, что автор не только не «копался в трудах историков и сборниках летописей», но, по-моему, и в глаза их не видел и не знает, с какой стороны к ним подойти. Мой друг, который работает над биографией Ярослава Всеволодовича, высказался по этому поводу примерно так: «Я написал уже три четверти книги про князя Ярослава, и это все про тот период, когда он, по словам Бушкова, пребывает «в унижении и безвестности». Могу посоветовать Александру Александровичу копаться в источниках более добросовестно». Мне лично добавить к этому нечего, а тот, кому интересно, когда выйдет биография Ярослава Всеволодовича, сможет сравнить информацию, содержащуюся в ней, с изречениями правдоискателя Бушкова.

* * *

Очень оригинальную теорию Батыева нашествия выдвинул К. А. Пензев, которую и развил творчески в своих книгах «Русский царь Батый» и «Великая Татария» — вот о них и поговорим. Но поскольку самых разных мыслей там выше леса стоячего, ниже облака ходячего, и если их все разбирать, то придется еще одну книгу писать, то приведу самые значительные, те, на которых зиждется вся концепция автора. Придется привести много цитат, но оно того стоит, чтение очень увлекательное и занятное. И так… «На Руси XIII века, так же как и в нынешней России, существовали две политические партии. Вовсе не коммунисты и либералы или, упаси Господь, октябристы и кадеты, а «западники» и все остальное население. «Западники» готовы лизать ботинки любому немцу или англичанину. Все остальные граждане ботинки лизать не хотят, а некоторые хотели бы вытряхнуть этого немца из ботинок, а сами ботинки забрать. Есть, есть такие люди. Что же получается? А получается то, что великий князь сильнейшего на Руси княжества переметнулся к папистам. Честные люди из «русской партии» через короткое время узнают о нехорошем поведении главнейшего начальства» (Великая Татария). Вот это мощь, вот это размах! Только вот хотелось бы задать автору вопрос — где и когда в Северо-Восточной Руси в XIII веке «остальные граждане» видели живого англичанина? А если видели, то как поняли, что это не немец и француз, а именно гость с туманного Альбиона? И кто их заставлял этому англичанину сначала ботинки лизать, а потом их же и отнимать, благо ботинки русскому мужику явно ни к чему, ему в лаптях привычнее по родным полям и лесам ходить. Далее, вопрос другой — а откуда писатель узнал про политические партии в Северо-Восточной Руси, он что, нашел программную речь князя Георгия (Юрия), которую тот произносил на съезде, а старательный писец записал все на бересте? Раз есть партия, значит, и съезды должны проводиться регулярно, на которых программа политическая обсуждаться должна, а раз партия «прозападная», то во время дискуссий на видном месте в палатах должен стоять бюст Папы Римского. Наверное, дотошный исследователь обнаружил все эти артефакты, а потому и вынес столь суровый приговор относительно правящей элиты суздальской земли.

Дальше — больше, из письма венгерского монаха Юлиана, ездившего на Восток, Константин Александрович делает новый потрясающий вывод. «Суть дела состоит в том, и это явно следует из слов Юлиана, что православный князь Юрий, мягко говоря, запродался папистам и всех сдал католическому агенту Юлиану, чтобы тот передал куда следует о татарских планах по ущемлению папистских поползновений». Те, кого «сдал» князь Георгий, это, конечно же, монголы, которые в это время вели боевые действия против половцев, а также Волжской Булгарии и явно не скрывали своих намерений идти на Запад. С другой стороны, а почему бы и не предупредить венгерского короля о том, что относительно него у завоевателей есть какие-либо планы, ведь чем больше будет врагов у Батыя, тем Руси будет лучше! «Итак, из слов Юлиана однозначно следует, что князь Юрий — предатель православия и предатель Руси, состоит в той же прозападной партии князей, что и Даниил Галицкий, Михаил Черниговский и примкнувший к ним хан Котян. Вся эта братия непосредственно замыкалась на венгерского короля Белу IV, а уже далее на Папу Римского». Особое удивление вызывает присутствие в этой троице хана Котяна — если человек, спасаясь от монголов, отступил за Днепр, а затем увел своих людей в Венгрию, где договорился с королем о предоставлении им убежища, то это еще не повод делать его членом партии и вручать партийный билет. И вообще, читая эти откровения, меня не покидала мысль, что на следующей странице я узнаю о том, как князя Георгия привезли из Германии в опломбированном возке на территорию Северо-Восточной Руси. А во Владимире-Суздальском, при огромном стечении народа на Соборной площади, он сразу же взобрался на телегу и, зажав в руке княжескую шапку, объявил ошалевшим горожанам, что жили они раньше неправильно и теперь пойдут другим путем. Смех смехом, но Константин Александрович действительно искренне верит в то, что пишет…

«Татарам не удалось Венгрию захватить врасплох, поскольку князь Юрий все татарские планы раскрыл и оповестил о них кого следует. Разъяренный царь Батый узнал об аресте своих послов, понял, что планы получили известность, и решил покарать доносчика». Отметим для себя — хан «решил покарать доносчика». Идем дальше. «Что делать? Есть два выхода. Первый выход состоит в том, чтобы тихим образом великого князя Юрия устранить из политической жизни, а на его место поставить патриотически настроенного человека. Это наиболее предпочтительный метод. Минимум насилия, минимум средств, минимум смуты. Но есть одно «но»… Юрий не дурак и искушен во всяческих интригах и междоусобной борьбе. Вокруг него все время находятся верные люди, вооруженные силы также в его руках, посему подсыпать отраву или поднять небольшой мятеж не удастся. Второй выход, при невозможности пойти по первому пути, состоит в том, чтобы использовать внешнюю силу, которой будет содействовать изнутри «русская партия». Кто больше всех обеспокоен политическим курсом Юрия? Гадать не надо. Больше всех обеспокоена разворотом Руси в сторону Запада Русская Православная церковь. Средства у церкви есть. Имеются и кое-какие другие возможности… Итак, «русская партия» обращается к Великому хану всея Монголии с деловым предложением прислать кавалерийский корпус злых монголов в обмен на всякого рода блага. Хан высылает подкрепление Батыю». А вот здесь неувязка — так это Батый сам решил покарать князя, который на него «настучал» венграм, или же его все-таки призвали? Во втором случае картина вырисовывается очень нехорошая и напоминает действия «пятой колонны» в стране во время войны. А призвание на территорию своего государства иностранных интервентов, которые вооруженным путем будут свергать законную власть, называется измена Родине, и в Уголовном Кодексе за это есть соответствующая статья. Так что под пером К. Пензева «патриотическая партия» выглядит очень нехорошо, и, кроме чувства омерзения, ее представители ничего иного вызвать не могут. Но писателя не смущает то, что своими откровениями он просто очерняет людей, которых приписал к «партии патриотов», в погоне за сенсацией он идет еще дальше и делает новое потрясающее «открытие».

«Батый собирал рекрутов для похода на Запад. Рязанский князь отказался участвовать в этом богоугодном предприятии, поскольку, и это очевидно, состоял в «западной партии». Почему князья не мобилизовали ополченцев? По одной немудреной причине. Простой народ прекрасно понимал, в чем суть дела, и «западную партию» поддерживать не хотел, и толку от такого войска, которое побежало бы при первом боевом татарском вопле, совершенно не было». Вот это да, вот это завернул! Даже до затерянной за лесами Рязани дотянулись цепкие руки агентов Ватикана и завербовали князя Юрия Ингваревича и всю его родню! Только вот неувязочка опять выходит, в письменных источниках пишут, что князь Юрий и храмы строил не католические, и святыни православные в княжество при нем привозили из-за моря, да и сын его был женат на родственнице Никейского императора, который был ярым врагом католиков. Ну а что касается того, что князья не мобилизовали ополчение, то хотелось бы узнать — а откуда автор это вообще взял? Он что, нашел в рязанской земле остатки призывного пункта XIII века, где на бересте было нацарапано, что не хочет народ в ополчение идти, от службы уклоняется и по лесам прячется? Я так не думаю, скорее всего, это сам писатель и выдумал для подтверждения своих теорий. Ну а что касается простого народа, который очень хорошо разбирался в партийной борьбе того времени, то здесь заслуга патриотической партии очевидна — отличную работу провели, товарищи! Десятки переписчиков-монахов, склонившись над листами пергамента, при свете лучин выводили берущие за душу простого человека слова, где в доступной форме говорилось о деградации верховной власти в стране. А затем шустрые мальчишки — забытые юные герои того тревожного времени — бегали и расклеивали их на домах, заборах и вообще где придется. Пошел мужик в лес дров нарубить — бац, а на дереве листовка: «Смерть папистским наймитам!» Другой в конюшню сунулся, коня запрячь хотел, а там на воротах пергамент висит, и боярин с ликом суровым, перстом с него грозит: «Ты записался в партию патриотов?» И так по всему городу Рязани, селам и погостам… И прямо умиляет то, как писатель называет монголов — «батыевцами»! Параллели с легендарной Первой конной и буденовцами налицо, но тогда автору надо сделать еще один шаг вперед и написать, что «батыевцы» носили остроконечный головной убор, который в честь любимого командующего называли «батыевкой»…

Но не остановить Константина Александровича, гремит его голос, как набат над всей Россией-матушкой: «Причина разгрома 14 городов из 300 имеющихся во Владимиро-Суздальском княжестве проста. Они сохранили верность Юрию Всеволодовичу». Здесь можно сказать так — если писатель назовет хотя бы 50 городов, которые входили в состав Владимиро-Суздальской земли, то перед ним можно будет снять шапку, поэтому без комментариев.

Битва при Лигнице. Европейцы от монголов отличаются только наличием в их рядах закованных в доспехи рыцарей и отсутствием оружия дальнего боя. Так художник представлял это сражение

Ну а уж без князя Ярослава Всеволодовича никуда, правда, в отличие от А. Бушкова здесь его Батыем никто не делает, и на том спасибо. Но деятельность князя по-прежнему очень подозрительна. «Лично я более чем уверен, что, кроме опытных русских бояр, в татарском войске присутствовало достаточно сильное пешее подразделение русских войск, заблаговременно переданное Ярославом Батыю». Это как прикажете понимать — набрал князь Ярослав в Переславле-Залесском воинство, лесными тропами отправил его к Батыю, а эти воины потом вернулись под командованием хана и сожгли этот самый Переславль дотла? Рашид ад Дин сообщает, что этот город сражался пять дней, и вот тут возникает закономерный вопрос — получается, что бойцы Ярослава бились со своими друзьями и родственниками, с теми, кто остался дома, всех их убили, а город сожгли? Нет ответа на этот вопрос…

Зато возникает вопрос другой, и касается он опять-таки князя Ярослава Всеволодовича, который под пером фантазера превращается в руководителя партии, призвавшей на Русь орду, и в итоге, если следовать трактовке Константина Александровича, выглядит законченным негодяем и подлецом. Потому что если это действительно так, как вещает поборник исторической справедливости, то получается, что Ярослав является убийцей своего брата, его жены, снох и внуков, а также на его совести смерть четырех племянников. Не много ли для одного человека, или он все эти злодеяния со своим сыном Александром Невским разделил, и тот, как овец, резал своих двоюродных братьев? И не много ли взял на себя К. А. Пензев, обвиняя людей, которые возрождали страну из руин и отражали страшную агрессию с Запада, в преступлениях против своих ближайших родственников?

Ну а потом Константин Александрович всей мощью своих знаний и теорий обрушивается на роман-эссе В. А. Чивилихина «Память», в котором собраны очень интересные наблюдения и факты из истории монгольского нашествия, но которые явно не вписываются в концепцию писателя-интернационалиста. «Примером подобной, очень оригинальной разновидности фантомных ощущений является роман-эссе Чивилихина «Память». Т. е. при полном отсутствии какого-либо халха-монгольского завоевания уважаемому автору кажется, что оно все-таки было, и было ужасным. Роман-эссе произвел, да и до сих пор производит на некоторых граждан совершенно неизгладимое впечатление, да такое, что они посчитали его научным трудом и практически историческим первоисточником». Не спорю, труд Чивилихина действительно оставляет очень сильное впечатление, не чета некоторым произведениям, хотя есть в нем некоторые нестыковки и откровенные натяжки. Но главная его ценность заключается в том, что автор лично прошел по многим местам, связанным с нашествием, общался с археологами и краеведами, а потом все это изложил на страницах своей книги. На мой взгляд, чтобы лучше понять то, о чем пишешь, просто необходимо побывать в тех местах, где происходили описываемые события, посмотреть на то, что осталось от той героической и страшной эпохи, поговорить с людьми, которые расскажут тебе местные легенды и предания. Невозможно быть во Владимире и не зайти в Успенский собор, где 7 февраля 1238 года в огне и дыму погибла семья великого князя Георгия — жена, снохи, внуки… Все они там и похоронены, как и епископ Владимирский Митрофан, который до последнего оставался со своей паствой, ободряя и утешая ее, хотя, по версии Константина Александровича, должен был в это время распивать с Батыем меды, поскольку был представителем той самой церкви, которая позвала этого варвара на Русь. Владимир Алексеевич Чивилихин проделал колоссальный объем работы, посетив Козельск и досконально исследовав то, что осталось от некогда грозной крепости, пройдя Селигерским путем, которым шла орда, а также собрав массу интересной и полезной информации о некоторых других аспектах вторжения. Ну а что касается того, что некоторые посчитали его первоисточником, как об этом говорит К. А. Пензев, то это в большей степени относится к «новооткрывателям», которые ссылаются на Л. А. Гумилева как на исторический источник, не задаваясь вопросом — а откуда он сам эту информацию взял? Только вот не приводит Лев Николаевич таких данных, а потому приходится думать, что взял он их из своей головы, а сама концепция «евразийства», которую он проповедовал, не имеет ничего общего с историей Руси. «О евразийстве говорят как о «третьем пути» между капитализмом и социализмом. Евразийцы считают колыбелью, из которой выросла Российская империя, а следовательно, и СССР, не Киевскую Русь, а империю Чингисхана. «Монголы формировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее политического строя». Увлечение монголами незаметно перерастает в преклонение перед ними, и евразийцы начинают говорить о том, что с помощью монголов Россия сохранила православие, а монгольское иго сыграло положительную и решающую роль в развитии русской государственности. Завоевание Руси было якобы прогрессивным явлением, поскольку монголы дали Руси хорошее законодательство, внесли большой вклад в развитие русского военного искусства. Как-то забывается грабительский характер походов монголов и, напротив, доказывается, что именно тюрки и монголы, а не западноевропейцы были искренними друзьями и союзниками русских, а сами русские оказываются близким монголам «туранским народом»…

…как-то не хочется считать Л. Н. Гумилева ни серьезным ученым, ни патриотом. Перед нами чистейшей воды фальсификация, написанная с позиций какого угодно народа, только не русского. Вряд ли можно назвать евразийство серьезной идеологической базой для восстановления России и воссоздания СССР. Нельзя восхищаться геноцидом собственного народа и искать в нем основу для его возрождения» (А. Королев).

И наконец, выходим на финишную прямую — автор нам откроет тайну, кто же такой Батый, поскольку в отличие от А. Бушкова у него хан и князь Ярослав абсолютно разные люди. «Кто такой Батый в русской истории? Батый — это наемный иностранный военный специалист высокого уровня, с большим опытом, призванный на Русь для организации регулярной русской армии. Ставка Батыя, согласно выделенному ему наследству, находилась по нижнему течению реки Волги. Контакт и контракт с Батыем осуществлялись через агентов Русской Православной церкви, которую Орда впоследствии всячески поддерживала» (Русский царь Батый). Для начала — русскую регулярную армию создал Петр I, а не какой-то варвар из далеких степей, и хоть это автор должен был бы знать. Наверное, пытливый искатель и этот самый контракт обнаружил, раз вещает об этом с такой уверенностью и даже знает, через каких агентов велись дела. «Поход Батыя на Русь — это, в первую очередь, мобилизация рекрутов для организации армии, затем организация налогообложения на содержание армии». О том, с каким удовольствием русские служили под ханскими знаменами и что при этом испытывали, написано в «Житии Александра Невского»: «Было в те времена насилие великое от иноверных, гнали они христиан, заставляя их воевать на своей стороне. Князь же великий Александр пошел к царю, чтобы отмолить людей своих от этой беды». Про это также есть сведения и в летописях, но просто удивительно, что автор с ними не знаком, выставляя Александра Невского одним из инициаторов создания подобной «армии», он вступает в противоречие с письменными источниками. Мы видим, что князь прилагал все усилия, чтобы русские люди не сражались за чуждые им интересы вдали от Родины, за мусульманина хана Берке, против неизвестно во что и кого верующего хана Хулагу.

Просто удивляет, до чего же некоторые любят охаивать прошлое своей страны и преклоняться перед всем чужеземным, делать из злейших врагов едва ли не благодетелей и при этом говорить о восстановлении исторической справедливости. Унижать предков легко, они не ответят, но это может иметь очень печальные последствия для народа в целом. Потому что, сомневаясь в героизме тех, кто стеной встал на пути степной конницы в XIII веке, можно будет усомниться и в героизме тех, кто встал на пути врага в веке XX. Вдруг какой-нибудь умник возьмет, да и выведет, что Гитлер — это не палач и убийца, у которого руки в крови по локоть, а иностранный военный специалист, наемник высокого профессионального уровня, с огромным опытом, призванный в СССР патриотическими силами для реорганизации Красной Армии и свержения диктатуры Сталина. Вторжение 22 июня — это мобилизация новобранцев для этой самой армии и последующей войны с Британией, а грабежи населения являются налогообложением на содержание этой же армии. Вот так оно может получиться в будущем, если вовремя не остановиться. Я же большой разницы между Батыем и фюрером не вижу, оба заливали кровью страны, по которым проходили их орды, и хоть и действовали они в разных исторических условиях, но методы были одинаковые. Массовые казни жителей Владимира-Волынского, чьи пробитые большими железными гвоздями черепа археологи нашли около разрушенных монголами церквей, ясно показывают, что несло русским людям нашествие степных варваров. Героизм русских воинов, сражавшихся с врагом на заснеженных полях под Рязанью и Коломной, на берегах Сити и Калки, не уступал героизму тех, кто встретил вражеское нашествие в 1941-м, а доблесть защитников Торжка и Козельска, Чернигова и Киева не уступала доблести защитникам Бреста и Севастополя. «Мертвые сраму не имут!» — так говорил великий русский воин князь Святослав, и нет ничего зазорного в том, чтобы последовать его завету и перестать порочить память людей, павших в страшные годы монгольского нашествия.

* * *

Как это ни покажется парадоксальным после всего изложенного, но в главном Константин Александрович прав — для нас всегда самым главным врагом был, есть и останется Запад, поскольку за слащавой улыбочкой «наших европейских партнеров» скрывается звериный оскал тевтонов. Вот уж кому сильная Россия стоит поперек горла, и они спят и видят, как бы страну развалить, а все ее богатства «взять и поделить», как говаривал Шариков. В XIII веке им выпал уникальный шанс осуществить свои намерения, но благодаря двум русским князьям, Александру Невскому и Даниилу Галицкому, эта попытка закончилась полным крахом. Не случайно пик западной агрессии пришелся именно на это время — Русь только что пережила страшный удар монголов, ее лучшие полки были разгромлены на полях сражений, и поэтому создавалось впечатление, что «Натиск на Восток» остановить будет невозможно. Поэтому необычайную антирусскую активность на Западе в сороковые годы XIII века невозможно рассматривать без влияния монгольского фактора — слухи о небывалом тотальном разгроме русских княжеств сильно будоражили Запад, и потому Русь представлялась для немцев, шведов и венгров легкой добычей. Но не задалось — Александр Ярославич разбил врага на северо-западе, а князь Даниил на юго-западе Руси, и единственный шанс для агрессоров был упущен. Не сумев отразить страшный удар с Востока, Русь сумела отбить подлый удар, направленный в спину с Запада, и устоять в этой критической ситуации. Этим судьбоносным событиям и посвящена данная работа.

* * *

Я сознательно не стал разбирать тему, связанную с военным делом монголов, — фраза о том, что если бежит один человек, то казнят весь десяток, а бежит десяток, то казнят сотню, стала чем-то вроде заклинания, и практически каждый, кто разбирает нашествие, считает своим долгом ее привести. Повторяться просто не хочется, а чего-либо нового по этой теме уже не скажешь. На мой взгляд, организация армии завоевателей, их тактические приемы и стратегическая доктрина лучше всего освещены в книге Р. Храпчевского «Военная держава Чингисхана», и тем, кому интересно, есть смысл ее прочитать.

Дальнее зарево

Грозное лето 6731

Тревога в Русской земле

Апрель 1223 г.

В лето 6731 г. по грехам нашим пришли народы незнаемые при Мстиславе князе Романовиче в десятое лето княжения его в Киеве. Пришла неслыханная рать, безбожные моавитяне, называемые татары, их же никто ясно не знает, кто они и откуда пришли, и каков язык их, и какого племени они, и что за вера их.

Повесть о битве на Калке

Год 1222 от Рождества Христова был на Руси на удивление мирным и тихим, что и было зафиксировано летописцем — «В лето 6730. Не бысть ничтоже» (Ипатьевская летопись). Зато знамения были страшные — на страну пала великая засуха, горели леса и болота, едкий дым окутывал Русь, да столь плотно, что солнца, луны и звезд на небе не было видно, а птицы мертвые падали на землю. А потом грянула новая напасть — встала комета над Русской землей, суля войны и напасти, беды и кровь. «Того же лета явися звезда, глаголемая копие, простираема от востока до запада копейным образом и пребысть за седмьнадесять дний» (Никоновская летопись). И тогда великий страх обуял людей, предсказывали мор, глад, брань, пришествие иноплеменных и погибель Русской земли. Однако, невзирая на знамения, начало 1223 года выдалось спокойным — князья не воевали между собой, половецких набегов тоже не ожидалось, и казалось, что простые люди наконец-то смогут вздохнуть с облегчением. Однако наиболее существенным являлось то, что самый главный смутьян и возмутитель спокойствия на Руси, князь Мстислав Мстиславич Удатный (Удачливый), наконец-то уселся на престол в древнем Галиче и как будто угомонился. Боевая биография князя впечатляла, и пожалуй, не было на Руси в то время военачальника, который бы обладал большим военным опытом — в 1193 и 1203 годах Удатный участвовал в походе на половцев, в 1212 и 1214 гг. удачно воевал против чуди и ордена Меченосцев, в 1214 году победил князя Всеволода Чермного и изгнал его из Киева, а в 1216 году в битве на Липице разгромил объединенные войска Владимиро-Суздальского княжества. Весной 1221 года он нанес поражение венгерской армии и освободил русский город Галич, где при поддержке местного боярства занял престол и на какое-то время затих. Храбр был князь и удачлив в военных предприятиях, только одно дело мчаться в атаку впереди гридней и махать боевым топором и совсем другое дело мыслить стратегически и четко просчитывать каждый вражеский ход. А вот этого как раз за князем Мстиславом и не водилось, и будучи прекрасным командиром дружины и отличным бойцом, на роль предусмотрительного и дальновидного полководца он явно не тянул.

Был Мстислав Мстиславич человеком неусидчивым, характером обладал скверным, и, главное, ему всегда всего было мало, и в итоге от его бурной деятельности Русь изрядно нахлебалась за последние годы! Объявив себя поборником «правды» в русских землях, князь Мстислав стал везде эту самую «правду» насаждать, причем трактовал ее исключительно в собственных интересах. Хорошо зная ратное дело, Удатный был в каждой бочке затычка, и как только на Руси раздавалось бряцание оружия, то он сразу же появлялся в районе конфликта в блестящих доспехах и на белом коне — естественно, для того, чтобы бороться за справедливость. Лучше всего негативные качества этого деятеля проявились во время усобицы в Суздальской земле, когда в борьбе за власть столкнулись интересы сыновей великого князя Всеволода Большое Гнездо — Константина и Георгия (Юрия). Приняв сторону Константина, князь Мстислав всячески раздувал конфликт и, провоцируя его участников, довел дело до Липецкого побоища, где только войска князей Владимиро-Суздальской земли потеряли до 10 000 человек убитыми. Занятно, но до сих пор можно встретить мнение о том, что главные виновники этой трагедии Георгий Всеволодович и его брат Ярослав — а вот Удатный вроде не при делах. Но именно на этом авантюристе и искателе приключений лежит ответственность за русскую кровь, которая обильно оросила склоны Авдовой горы и берега речки Липицы. Это его гридни секли без жалости своих бегущих соотечественников, это его дружина, озверев от пролитой крови, преследовала и убивала не половцев и не немцев — а бегущих русских мужиков. А ведь мог поборник «правды» эту бойню и остановить, отозвать назад своих не в меру разошедшихся вояк и тем самым спасти тысячи человеческих жизней. Но не остановил, купался в лучах славы, и то, что на нем кровь русских людей, не очень Удатного и печалило, хотя по количеству убитых побоища, равного Липецкому, до той поры на Руси не было.

Русские княжества в XII–XII вв.

И вот теперь, отвоевав себе у венгров Галич, этот беспокойный персонаж оказался на какое-то время не у дел — никто на Руси никого не обижал, правду не попирал, а потому оставалось Мстиславу только ездить на охоту да ловы и пиры с дружиной пировать. Вполне вероятно, что мелькали у князя залетные мыслишки наведаться в Северо-Восточную Русь, раздуть там смуту очередную, но сам же себя он и одергивал. Великий князь Георгий правил грозно, свою многочисленную родню держал в железном кулаке и спуску не давал, а потому понимал Мстислав — сунься он в Залесскую землю еще раз, так могут бока намять, что мало не покажется. И потому маялся князь от безделья, ибо неуемная энергия выхода требовала, а выход-то как раз и не находился. А бояре галицкие рады-радешеньки, Мстислав Мстиславич в дела их не лезет, ибо негоже великому воителю заниматься всякой ерундой и вникать во внутреннее устройство только что завоеванной земли. А потому и ублажали всячески своего князя, поддакивая ему во всем, но линию свою гнули твердо, и прирастали в итоге боярские вотчины добром и богатством. И трудно сказать, долго ли мучился бы так Удатный и чем бы его маета закончилась, но тут пришли грозные вести из половецкого поля.

На взмыленном коне примчался в Галич гонец и сообщил, что в пределах княжества появилась большая половецкая орда, которую ведет тесть князя хан Котян, который хочет встретиться со своим зятем. Мстислав очень удивился, потому что явился Котян без приглашения и предупреждения, но, тем не менее, позвал своего родственника в Галич, надеясь от него узнать о причинах, которые побудили хана совершить столь далекое путешествие. Новости, которые сообщил хан своему родственнику, были тревожные и грозные — от Кавказских гор явилась в половецкие степи рать неведомая, называемая монголами. Половецкие ханы вместе с племенами союзных аланов вступили с захватчиками в бой, но длительное сражение не дало преимущества никому из противников. И тогда к половцам явились монгольские послы и уговорили их вождей оставить аланов, поскольку воюют монголы не с половцами, а аланами. Ханы послушались и увели своих людей, а монголы, разгромив алан, кинулись в погоню за половецкой ордой, разбили ее вдребезги и после этого пошли по степям широкой облавой, все уничтожая на своем пути. Многие ханы погибли в боях, но самому Котяну удалось отбиться и увести своих людей за Днепр, откуда он и прибыл во владения своего зятя.

О том, что в Диком поле происходит что-то неладное, на Руси знали — «Начали приходить слухи, что эти безбожные татары пленили многие страны: Ясов, Обезов, Касогов, избили множество безбожных половцев и пришли в Половецкую землю. Половцы же, не в силах сопротивляться, бежали, и татары многих избили, а других преследовали вдоль Дона до залива, и там они убиты были гневом божиим и его пречистой матери… Ведь эти таурмены прошли всю землю Куманскую и преследовали половцев до реки Днепра около Руси» (Тверская летопись). Однако все это тогда казалось очень далеким и русских княжеств как будто не касалось — но оказалось, что нет, и беда уже стоит у порога. Долго разговаривал Мстислав со своим родственником, тот же слезно умолял галицкого князя о помощи — «Если вы нам не поможете, то сегодня мы были побиты, а вы завтра побиты будете» (Ипатьевская летопись). Невзирая на свой склочный характер, Удатный был толковым военачальником и прекрасно понимал, что врага лучше встретить на чужой земле, чем на своей. К тому же, объединившись с Котяном, он имел возможность поставить под свои знамена прекрасную половецкую конницу, что многократно увеличивало шансы на успех. Но из рассказов тестя Мстислав сделал и другой вывод — одним галицким полкам, пусть даже и в союзе с половцами, остановить монгольский натиск будет не под силу, для этого требовались объединенные усилия всех князей Южной и Юго-Западной Руси. Не откладывая дело в долгий ящик, Удатный разослал гонцов во все края Русской земли, созывая их на съезд в Киеве, чтобы всем вместе решить, что делать перед лицом надвигающейся опасности.

Самым первым, кто откликнулся на зов князя Мстислава, был Даниил Романович Волынский, чьи земли с севера граничили с Галицким княжеством. Его отношения с Удатным были довольно своеобразные: с одной стороны, Даниил был женат на дочери этого воителя и являлся ему ближайшим родственником, с другой — прав на Галич волынский князь имел куда больше, чем пришелец Мстислав. Дело в том, что отец Даниила, князь Роман Галицкий, в 1200 г. объединил под своей рукой Волынь и Галич, но после его смерти и благодаря тому, что сын его тогда был еще очень мал — всего 4 года, это государственное объединение распалось. Вот и получалось, что Удатный занимал вотчину отца Даниила, но чтобы избежать недоразумений, хитрый князь выдал за Романовича свою дочь. Зная беспокойный нрав своего тестя и его привычку соваться в бой без оглядки, волынский князь имел все основания рассчитывать на то, что всякое может случиться и в любой момент место в Галиче может оказаться вакантным. Ну а что же касается самого Даниила Романовича, то от летописцев он удостоился самых наилучших отзывов: «был он отважен и храбр, от головы до ног не было в нем порока» (Ипатьевская летопись). Дождавшись приезда зятя и распорядившись начать собирать полки, Мстислав Удатный вместе Даниилом и ханом Котяном отправился в Киев, куда уже начала собираться остальная княжеская братия.

* * *

«Ведь много было князей храбрых, и надменных, и похваляющихся своей храбростью. И была у них многочисленная и храбрая дружина, и они хвалились ею» (Тверская летопись). Весь цвет князей Южной и Юго-Западной Руси собрался в Киеве той весной, многие откликнулись на призыв Мстислава Удатного. В самом Киеве сидел в то время двоюродный брат галицкого князя Мстислав Романович, по прозвищу Старый, и правил уже довольно длительный срок — целых 10 лет! Для Киевского княжества, где правители сменялись с калейдоскопической быстротой, это было тем более редко, но, по большому счету, посадил Мстислава Романовича на златой киевский стол не кто иной, как поборник «правды» на Руси Мстислав Удатный. С одной стороны, это было хорошо, поскольку Галич всегда мог рассчитывать на поддержку Киева, с другой — киевского князя постоянно угнетало то, что всем, что он имеет, он обязан своему воинственному кузену. Но, тем не менее, к просьбе родственника он прислушался и дал добро на проведение в Киеве княжеского съезда, куда одним из первых прибыл его зять Андрей Иванович Туровский. Следом стали подтягиваться князья из черниговских и северских земель — Мстислав Святославич Черниговский, сын его Василий Мстиславич Козельский и племянник Михаил Всеволодович; Изяслав Владимирович Путивльский, Мстислав Святославич Рыльский, Олег Святославич Курский, Святослав Всеволодович Трубчевский. Прибыли князья из земель смоленских, западных и южных — Александр Глебович Дубровицкий, Изяслав Ингваревич Дорогобужский, Святослав Ингваревич Шумский, Святослав Ярославич Каневский, Святослав Ярославич Яновицкий, Юрий Ярополкович Несвижский, Ярослав Юрьевич Неговорский, Мстислав Ярославич Немой, Владимир Рюрикович Овручский. И вся эта толпа явилась со своей свитой и гриднями, которых требовалось накормить, напоить и спать уложить, а потому забот у киевского князя стало невпроворот. А потому, надо думать, спешил Мстислав Романович поскорее закончить это высокое собрание, поскольку каждый день пребывания в Киеве всех этих близких и дальних родственников обходился ему недешево.

Но тут на сцену выступил хан Котян и стал одного за другим обходить русских князей, задаривая их дорогими подарками: «И принес он многие дары — коней, и верблюдов, и буйволов, и невольниц, и, кланяясь, одарил всех русских князей, говоря: «Сегодня нашу землю татары отняли, а вашу завтра придут и возьмут, и поэтому помогите нам» (Тверская летопись). Больше всего Котян давил на своего зятя, а тот соответственно на остальных князей, убеждая их объединиться с половцами и выступить против монголов. Был у Удатного при этом и личный интерес, поскольку и по воинской славе, и по ратному мастерству никто с ним из присутствующих на съезде Рюриковичей сравниться не мог, а потому надеялся воинственный князь встать во главе объединенной русской рати и повести ее супротив поганых. Что-что, а языком молоть Мстислав Мстиславич умел, мог и слова нужные, до сердца доходчивые подобрать и пылом своим воинственным окружающих заразить. Молодые князья, для которых он при жизни легендой стал, так те вообще в рот великому воителю смотрели и каждое слово его ловили — еще бы, САМ говорит!

«Поможем половцам; если мы им не поможем, то они перейдут на сторону татар, и у тех будет больше силы, и нам хуже будет от них» (Тверская летопись), — так вещал Мстислав Галицкий собравшимся князьям. Но дело все было в том, что за столетия вооруженного противостояния Руси и половцев к последним у русских людей было крайне негативное отношение, и князья не являлись здесь исключением. А потому многие считали, что кара, которая их постигла, была заслуженной и Бог, сжалившись над Русской землей, покарал это нечестивое племя. «И так погибли половцы, убиваемые гневом бога и пречистой его матери. Ведь эти окаянные половцы сотворили много зла Русской земле. Поэтому всемилостивый бог хотел погубить и наказать безбожных сыновей Измаила, куманов, чтобы отомстить за христианскую кровь; что и случилось с ними, беззаконными» (Лаврентьевская летопись). Эти настроения переломить было очень трудно, а потому и надрывался на съезде Мстислав Удатный, а хан Котян суетился изо всех сил, раздавая направо и налево породистых коней, сундуки с добром и степных красавиц. Трудно сказать почему, вполне возможно, что именно усилия Котяна и Удатного тому виной, но неожиданно взыграла удаль в киевском князе. «Пока я нахожусь в Киеве — по эту сторону Яика, и Понтийского моря, и реки Дуная татарской сабле не махать» (Тверская летопись), — заявил Мстислав Романович, чем поверг высокое собрание в немалое удивление, ибо в чем, в чем, а в воинственности его заподозрить было трудно. И действительно, вся прошедшая жизнь Мстислава Киевского к подобным словам не располагала, ибо большинство его военных мероприятий заканчивались полной неудачей. В 1177 г. вместе со своим дядей Рюриком Ростиславичем и старшим братом Ярополком он был разгромлен половцами, а в 1195 г. был разбит черниговцами и попал к ним в плен. А тут…

Споры разгорелись нешуточные, но то, что князья Галицкий и Киевский уже высказались за поход, постепенно склоняло чашу весов в их пользу, да и половцы превзошли сами себя. «Тогда князь великий половецкий крестися Бастый» (Пискаревский летописец) — вот даже до чего дошло! И в итоге было решено — объединиться с половецкими ханами, идти в степь и там дать сражение монголам. Но проблема была в том, что об этом противнике было практически ничего не известно, а рассказы половцев были довольно путаны и сумбурны. Наглядным примером того, в каком неведении пребывали русские люди относительно нового страшного врага, появившегося у границ, является свидетельство Лаврентьевской летописи. «В тот же год пришли народы, о которых никто точно не знает, кто они, и откуда появились, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татары, а иные говорят — таурмены, а другие — печенеги. Некоторые говорят, что это те народы, о которых Мефодий, епископ Патарский, сообщает, что они вышли из пустыни Етриевской, находящейся между востоком и севером. Ибо Мефодий говорит так: «К скончанию времен появятся те, которых загнал Гедеон, и пленят всю землю от востока до Евфрата, и от Тигра до Понтийского моря, кроме Эфиопии». Один Бог знает, кто они и откуда пришли, о них хорошо известно премудрым людям, которые разбираются в книгах. Мы же не знаем, кто они такие, а написали здесь о них на память о русских князьях и о бедах, которые были от этих народов». Зато было известно, где остановилась вражеская рать, сообщение об этом мы находим в той же Лаврентьевской и других русских летописях: «и подошли близко к Руси на место, которое называется Половецкий вал». На мой взгляд, речь идет о Змиевых валах — древних оборонительных сооружениях, которые находились на левобережье Днепра, к югу от Киева. Поэтому, обсуждая предстоящие боевые действия, сошлись на том, что местом сбора объединенной русской рати будет город-крепость Заруб на правом берегу Днепра, около которого находились остров Варяжский и Зарубинский брод. А дальше — полетели во все стороны гонцы, разъехались по своим уделам князья, и Русь всколыхнулась, готовясь к битве с неведомым племенем.

* * *

Ну а теперь есть смысл разобрать вопрос, который, мягко говоря, давно стал притчей во языцех, когда речь заходит о монгольском нашествии и битве на Калке, в частности. А заключается он в том, что очень многие исследователи обрушиваются с необъективной критикой на Владимиро-Суздальского князя Георгия (Юрия) Всеволодовича, за то, что он не привел свои полки в Киев и не принял участие в битве на Калке. Вроде как просили помочь, а он отказал, а не откажи, глядишь, и по-другому бы все сложилось — вот и получается, что стал владимирский князь предателем общерусского дела. Но так ли это? Для начала отметим, что во многих летописях четко прописано, что просили именно о помощи, а о том, чтобы князь Георгий лично явился во главе полков, и речи не было — «И послали князья во Владимир к великому князю Юрию, сыну Всеволода, прося у него помощи» (Лаврентьевская летопись). И действительно, упрекать князя Георгия в том, что он не бросил свою землю и не пошел в Дикое поле против неведомого племени, по меньшей мере глупо — он властелин огромного государства, и гоняться по степям за монголами ему явно не пристало, поскольку его владениям угрозы не было никакой. Он — не Ричард Львиное Сердце, которому наплевать на все государственные дела, а лишь бы боевым топором перед сарацинами помахать, у великого князя обязанности несколько другие и князь Георгий относился к ним очень серьезно. А во-вторых, помощь он послал, и опять-таки большинство летописей это подтверждает — «И он послал к ним племянника своего благочестивого князя Василька Константиновича, с ростовцами, но Василек не успел прийти к ним на Русь». Под словом «Русь» здесь явно подразумевается Русь Южная, это же имел в виду и автор «Повести о битве на реке Калке», когда писал, что князья «собрав всю землю Русскую против татар, пошли на них». В. Татищев даже называет численность ростовской дружины князя Василька — 800 человек, и это, надо сказать, цифра довольно солидная для того времени. Это не воины-ополченцы и не ратники от сохи — это прекрасно подготовленные бойцы-профессионалы, полностью снаряженные и готовые к бою. А если учесть, что ростовская дружина была одним из самых боеспособных воинских соединений в Северо-Восточной Руси, то все обвинения в неоказании помощи южным князьям отпадают сами собой. А утверждение В. Татищева о том, что князь Георгий «брата же и сына ни одного не послал, поскольку оных татар презирал», тоже довольно сомнительно, и дело тут вовсе не в монголах, о которых Георгий Всеволодович имел довольно смутное представление. А дело все было в Мстиславе Удатном, которого братья Всеволодовичи ненавидели люто, и бойню на Липице прощать ему не собирались. Четыре брата — Георгий, Ярослав, Святослав и Иван — плечом к плечу стояли на Авдовой горе против полков Мстислава, а потому никакая сила не могла их заставить идти вместе с ним в одном строю. Вот князь Георгий и послал своего племянника Василька, у кого и дружина крепкая, и чей отец Константин сражался на Липице под одним стягом с Мстиславом Удатным. Все понятно, все объяснимо, и никакого предательства общерусских интересов нет и в помине.

Но был и еще один момент, о котором почему-то забывают те, кто делает князя Георгия ответственным за все, что связано с монгольским нашествием, — дело в том, что в этот момент резко обострилась ситуация в Прибалтике. А для Северо-Восточной Руси события в этом регионе имели гораздо более важное значение, чем те, что происходили в половецких степях, а потому внимание великого князя и было приковано к северо-западным границам Руси. В 1222 году в Эстонии вспыхнуло грандиозное восстание против немецких и датских феодалов, повстанцы жгли и разрушали до основания рыцарские замки, резали незваных пришельцев и, что самое главное, обратились за помощью к русским соседям. Первоначально на их стороне сражались немногочисленные отряды наемников и добровольцев из Новгорода и Пскова, но постепенно их количество увеличивалось, а когда орден меченосцев при поддержке епископа Риги перешел в наступление, то ситуация стала критической. На Русь сразу же прибыли эстонские старейшины с просьбами о подмоге, да и новгородцы запросили у князя Георгия помощи. И в итоге они ее получили: «Приде князь Ярослав от брата, и иде с всею областию к Колываню, и повоева всю землю Чюдьскую, а полона приведе бещисла, но города не взяша, злата много взяшя, и придоша вси сдрави» (Новгородская I летопись). Мало того, об этом же сообщает хроника Генриха Латвийского, который подчеркивает всю масштабность мероприятий, которые проводил Георгий Всеволодович в Прибалтике. «Между тем старейшины из Саккалы посланы были в Руссию с деньгами и многими дарами попытаться, не удастся ли призвать королей русских на помощь против тевтонов и всех латинян. И послал король суздальский своего брата, а с ним много войска в помощь новгородцам; и шли с ним новгородцы и король псковский со своими горожанами, а было всего в войске около двадцати тысяч человек». И пусть это грандиозное предприятие князя Ярослава в итоге закончилось неудачей — после трех недель осады Ревель так взять и не удалось, но, тем не менее, этот поход спутал все карты ордену меченосцев и на год задержал их наступление на Эстонию. А потому возникает вопрос — есть ли вина владимиро-суздальского властелина в том, что и сам на Калку не пришел, и все свои полки туда не послал? А ответ однозначный — нет в этом его вины, а все остальное просто досужие байки и домыслы либо просто некомпетентных, либо сознательно искажающих отечественную историю людей.

И еще об одном персонаже, чье имя оказалось неразрывно связано с битвой на Калке, — русском богатыре Александре Поповиче. Дело в том, что богатырь-то он богатырь, только вся его слава по большей части была им заслужена в сражениях против своих, русских людей. Достаточно прочитать летописи, и мы увидим, что все его подвиги были совершены во время жестоких братоубийственных войн, а не в чистом поле против злых кочевников. Служа под стягом Константина Ростовского, он принимал участие во всех сражениях, которые этот князь вел против своих братьев, а особенно отличился в битве на Липице. Одним словом, русской кровушки на руках богатыря было предостаточно, и потому когда его покровитель Константин Всеволодович умер, а великим князем стал Георгий, то лихой воин задумался о дальнейшей своей судьбе. «Когда Александр увидел, что его князь умер, а на престол взошел Юрий, он стал бояться за свою жизнь, как бы великий князь не отомстил ему за Юряту, и Ратибора, и многих других из его дружины, которых перебил Александр» (Тверская летопись). Запомним эту фразу, потому что именно в ней скрывается смысл дальнейших событий. Удалившись в свое поместье, Попович стал рассылать письма другим известным воинам, «которые были в то время поблизости», приглашая всех к себе. Судя по всему, речь шла о таких же, как и он, ростовских дружинниках, которые очень сильно были скомпрометированы во время усобиц между братьями Всеволодовичами и теперь опасались расправы. «Собравшись здесь, богатыри решили, что если они будут служить князьям в разных княжествах, то они поневоле перебьют друг друга, поскольку между князьями на Руси постоянные раздоры и частые сражения. И приняли они решение служить одному великому князю в матери всех городов Киеве» (Тверская летопись). Что ж, вполне правильное и патриотическое решение, только вот есть одно «но». Озаботились судьбами Руси богатыри только тогда, когда дело коснулось лично их персон, и возникла реальная угроза того, что им придется держать ответ за свои прошлые «подвиги». И кинулись они не куда-то, а в Киев, где сидел Мстислав Романович, двоюродный брат Мстислава Удатного, с которым они вместе рубили на Липице бегущих суздальских мужиков. Выбор Киева в качестве места будущей службы тоже был не случаен — сам Мстислав Мстиславич был в это время князем новгородским, а место это, как известно, хлопотное и беспокойное, могут, невзирая на заслуги, и вон попросить. И потому для воинов типа Александра Поповича служба при таком кочующем князе хлебной и выгодной не представлялась, другое дело если бы Удатный к этому времени осел в Галиче. Зато столица Южной Руси давала массу возможностей проявить себя наконец не в сражениях с русскими людьми, а степняками, да и Мстислав Романович крепко сидел на киевском столе, и можно было твердо рассчитывать на его милости. Что в итоге и произошло — «Били челом все эти богатыри великому князю Мстиславу Романовичу, и князь великий очень гордился и хвалился ими» (Тверская летопись). В итоге, как мы видим, не было никакого буйного взрыва патриотизма и пламенных призывов, а был обыкновенный треп, которым хотели прикрыть банальную вещь — страх за собственную шкуру.

Поход в половецкую степь

Май 1223 г.

Пока я нахожусь в Киеве — по эту сторону Яика, и Понтийского моря, и реки Дуная татарской сабле не махать.

Мстислав Романович Киевский

Огромная, объединенная русско-половецкая рать начала скапливаться у Зарубинского брода. Место было выгоднейшее — вздумай монголы начать переправу, и всех бы их так и положили на Днепровских берегах. С каждым днем русская рать прирастала численно — пешие отряды спускались по Днепру на ладьях, а конные дружины шли вдоль берега. О том, как проходил сбор войск, очень любопытная информация есть у В. Татищева: «И отпустили пехоту смоленскую, черниговскую и киевскую по Днепру вниз до порогов. Галицкая же и волынская пехота плыли водою по Днестру, оттуда вверх Днепром до порогов, которых было с 2000 ладей». Судя по всему, Мстислав Удатный и Даниил Романович решили максимально ускорить переброску войск из своих земель и сознательно пошли на то, чтобы разделить свои полки, отправив пехоту отдельно от конницы, — но в данном случае риск себя оправдал.

Тысячи шатров раскинулись на правобережье, и монгольские лазутчики, прячась на левом берегу, пытались отследить все, что происходило в русском лагере. Вряд ли командующие монгольским корпусом Субудай и Джебе-нойон имели достаточное представление о том, с каким врагом в лице русских дружин им придется столкнуться. Что-то могли узнать от половцев, что-то шатающихся по степи бродников, но все это была лишь обрывочная информация от третьих лиц, и не более того. А между тем дружины русских князей были очень грозной силой, способной переломить хребет любому завоевателю, а не только экспедиционному корпусу монголов, который насчитывал 20 000 воинов. К слову сказать, Мстиславу Удатному удалось в общем-то невозможное — он поднял на борьбу с монголами практически всю Южную и Юго-Западную Русь, задействовав все элементы военной организации Руси того времени.

«Первой и основной частью вооруженной организации по-прежнему была княжеская дружина, но она не составляла «вольных слуг», а превратилась в княжеский «двор», в отряд вооруженных слуг. Такие дружины слуг, а не «воинников», являлись опорой в осуществлении князьями сепаратистской политики, в закреплении политической и военной децентрализации.

Вторую часть феодального войска составляли полки и рати бояр-землевладельцев. Бояре-вотчинники приводили подчиненных им людей, которых они вооружали и снабжали. Это была ненадежная часть войска, так как бояре пользовались правом «отъезда», т. е. со своими людьми могли в любое время уйти к другому князю.

Городские полки были третьей частью военной феодальной организации. Обычно они собирались по решению веча на определенный срок. Если вече не давало согласия на поход, князь мог вербовать добровольцев» (Е. А. Разин). Как видим, структура вооруженных сил того времени была достаточно пестрой и неоднородной, со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями. «Все эти части войска фактически были автономными. Отсутствовало единство организации и вооружения. Не было единого командования. Все вопросы стратегии и тактики решались на совете князей и воевод городовых полков. Принятые решения не были обязательными для всех, многие князья действовали по своему усмотрению. Как правило, отсутствовало единство действий» (Е. А. Разин).

Пехоту на Руси использовали в основном для защиты городов, проведения транспортных и инженерных работ и для прикрытия тылов конницы на полях сражений. Времена князя Святослава, когда именно пешая рать была главной ударной силой русских войск, а знаменитая «стена щитов» могла отразить любую атаку конных и пеших войск, давно канули в Лету. Роль пехоты стала по отношению к кавалерии вспомогательной, что также очень наглядно проявилось и в Западной Европе. Вооружение у пеших ратников (пешцев) было самым разнообразным — метательным, колющим, рубящим и ударным. Меч, секира, окованная железом дубина, кистень, тяжелое копье или рогатина — все это было на вооружении пешего русского воинства. Также ратники имели для метания несколько коротких копий — сулиц, а некоторые были вооружены луками и самострелами, которые впервые упоминаются под 1159 г. в Радзивилловской летописи. Значительно уступая луку по скорострельности (лучник выпускал в минуту 10 стрел, арбалетчик 1–2), самострел превосходит его по силе удара стрелы и кучности боя. Короткая и тяжелая стрела — «болт» могла пробить доспехи на значительном расстоянии, и особенно часто самострелы применяли при обороне городов. Доспехи на пехотинцах в лучшем случае были кольчужные, в основном же использовали холщовые покрытия, на которые нашивали металлические пластины, а вместо шлемов использовали шапки, усиленные железными полосками. Щиты использовали деревянные, окованные по краям железом, как небольшие круглые, так и миндалевидные, в рост человека. Их снаряжение и вооружение были гораздо более простыми и дешевыми, чем у княжеских гридней, поскольку формировались пехотные подразделения в основном из простонародья — смердов и ремесленников. Однако в распоряжении князей существовали и небольшие отряды пеших профессиональных воинов, которые выполняли вполне определенные функции — несли охрану городских стен и отдаленных княжеских усадеб, совершали карательные походы, сопровождали представителей княжеской администрации. Именно они назначались сотниками и десятниками в пешее ополчение, именно эти воины занимались обучением ратному делу вчерашних крестьян и мастеровых.

Главной же ударной силой русского воинства в XII–XIII веках становится конница, основной задачей которой было успешно противостоять натиску кочевых народов на границы Русской земли. Конная рать состояла из тяжеловооруженных всадников-копейщиков и легкой кавалерии лучников, без которых успешная борьба с половецкими наездниками была просто невозможна. В состав конных лучников в основном входила «молодь» — младшие по положению члены дружины, их функции заключались в том, чтобы вести «разведку боем», заманивать противника, вести боевые действия на дальней дистанции, нести службу охраны. Главным оружием у этих воинов были лук и стрелы, которые дополнялись саблей, топором кистенем или булавой. Из защиты конный лучник имел шлем, металлические доспехи и небольшой круглый щит, что позволяло ему в случае крайней необходимости вступать в рукопашную схватку.

Конные копейщики являлись элитой вооруженных сил Древней Руси и по своим боевым качествам и вооружению не только не уступали западноевропейскому рыцарству, но превосходили его, поскольку жили и сражались на стыке двух абсолютно разных военных систем — западной и восточной. Заимствуя от обеих все самое лучшее, русские выработали свой уникальный стиль ведения боевых действий и до поры до времени успешно противостояли натиску как с Востока, так и с Запада. К моменту появления монголов в половецких степях на Руси использовались мечи всех видов, известных тогда в Западной Европе, причем в XIII веке удлиняется лезвие меча и усиливается его рукоять, что повышает ударную силу этого страшного оружия. В ближнем бою дружинники также предпочитали использовать ударное оружие — булавы, палицы и шестоперы, а в качестве рубящего — «топорки», т. е. боевые топоры на короткой рукояти. Тот же Мстислав Удатный в битве на Липице сражался боевым топором, и этот факт летописцы дружно зафиксировали. Копья всадников имели длину от двух метров, и их наконечники были специально изготовлены для пробивания брони — в основном они были вытянутыми, узкими и массивными, обычно четырехгранными. Таранное действие «копейного» удара при столкновении с врагом нередко определяло исход всей битвы, а потому этому элементу боя уделялось особое внимание.

Защитное вооружение было самым разнообразным, в основном использовались кольчуги, а также чешуйчатые доспехи, где чешуя нашивалась на тканевую основу. Особой популярностью пользовались пластинчатые панцири — состоящая из выпуклых металлических пластин броня, где пластины надвигались одна на другую и усиливали защитные свойства доспеха. В XIII веке появляются такие дополнительные детали, как наручи, наколенники, поножи, нагрудные металлические бляхи на кольчуге. А. Кирпичников отмечал, что «хорошо защищенный панцирем всадник мог даже не иметь в руках рубящего оружия. Для конника весьма существенным оружием стали булава и кистень, которые давали возможность быстро наносить оглушающие удары и стремительно продолжать сражение в другом месте». Шлемы по преимуществу были куполовидные, с наносником или полумаской, которые спускались со лба к носу, а шею дружинника защищала кольчужная сетка — бармица. В начале XIII века на Руси появляются шлемы с маской-личиной, т. е. забралом, которое защищало лицо бойца целиком как от стрел, так и от рубящих и колющих ударов. Что же касается щита, то на смену круглому с конца XII века в тяжелой кавалерии появляется миндалевидный, защищающий всадника от подбородка до колен, а в XIII веке появляются треугольные двускатные щиты. Прекрасно обученные и вооруженные княжеские дружины громили как находников с Запада, так и пришельцев с Востока, а потому вряд ли встреча с «народом незнаемым» пугала русских гридней, бояр и воевод. Боевой дух в этих отборных подразделениях был необычайно высок, другое дело, что они были не так многочисленны, например, одна из лучших дружин Владимиро-Суздальского княжества — ростовская, насчитывала около 1000 бойцов.

* * *

Судя по летописным известиям, численность русских войск над монголами была подавляющей, только одна рать Мстислава Романовича Киевского насчитывала 10 000 воинов. Понятно, что не одну только дружину вел за собой киевский князь, то же можно сказать и про двух других Мстиславов: «Тогда был Мстислав в Киеве, а Мстислав Козельский в Чернигове, а Мстислав Торопецкий в Галиче. То были старшие князья в Русской земле» (Повесть о битве на реке Калке). И опять под понятием «Русская земля» здесь имеется в виду Южная и Юго-Западная Русь, где эта троица всеми делами и заправляла. Что же касается численности русской рати, то устоявшаяся цифра в 80 000 воинов вызывает определенные сомнения. В. Татищев приводит не менее легендарные данные: «Князь великий исчислил все войска, которые с ним были: киевских, переяславских, городенских, черных клобуков и поросян 42 500, со Владимиром Рюриковичем, смоленчан и туровцев 13 тысяч 800, с князем Мстиславом черниговских и северских 21 300, да вятичей 2000, с князем Мстиславом галичан, владимирцев, лучан и подунайцев 23 400 и прочие младшие князи с ними, всего сто три тысячи (по-моему, 89 950), какого русского войска давно вместе не бывало». Чтобы увидеть, насколько цифры, которые приводит Василий Никитич, не соответствуют действительности, достаточно просто сопоставить его данные о вооруженных силах, которые пришли из Смоленской земли, с летописными свидетельствами. Историк пишет: «со Владимиром Рюриковичем, смоленчан и туровцев 13 тысяч 800», а I Софийская летопись сообщает — «а из Смоленьска наруб 400 муж и инем странам». Не доверять летописному свидетельству у нас оснований нет, к тому же очень слабо верится, что такой город, как Туров, был способен выставить несколько тысяч человек — дай бог пару сотен наскрести! И Ипатьевская летопись отмечает: «А куряне и трубчане и путивлици, и киждо со своими князьми придоша коньми». Т. е. летописец подчеркивает — эти князья привели только свои конные дружины, пешей рати с ними не было, а как мы знаем, эти элитные подразделения были немногочисленны. Тот же Татищев, рассказывая о сборе войск, сообщает: многие князья «обещали по крайней возможности больше войск собрать и немедля прийти, но многие, не желая пашен оставить, с малыми войсками шли». Что же касается галицкого и волынского князей, то и они при всем желании не смогли привести к Днепру все те войска, которые могли бы набрать в своих владениях. Над их землями постоянно нависала угроза с Запада, где венгры и ляхи только ждали момента, чтобы протянуть свои загребущие руки в сторону Руси. Потому и приходилось и Мстиславу Мстиславичу, и князю Даниилу оставлять в своих городах значительные силы, которые во время их отсутствия могли бы отразить вражеское вторжение. Да и половцы, разгромленные монголами в нескольких сражениях, вряд ли могли выставить большое войско — многие их воины пали в боях, другие просто разбежались и откочевали за Днепр или в Крым. На мой взгляд, численность всех русских полков вряд ли превышала 40 000 воинов, а половецкие ханы могли выставить отряд конницы не более 10 000 сабель. В любом случае этих сил при разумном руководстве было более чем достаточно, чтобы несколько раз подряд разгромить этот злосчастный монгольский корпус, который был измотан непрерывными боями и длительными походами, поскольку опыт войны в степях у русских князей, воевод и простых гридней был колоссальный. Но это хорошо понимали и их враги, а потому в один прекрасный день в русском лагере появилось монгольское посольство.

* * *

Ситуация повторялась один в один — как в свое время монголы сумели разъединить половцев и алан, а потом разгромить их поодиночке, так и теперь они стремились спровоцировать конфликт между русскими князьями и половецкими ханами. Все летописи, которые описывают это посольство, однозначно отмечают его провокационный смысл и подчеркивают стремление послов внести разлад между союзниками. «Слышали мы, что идете вы против нас, послушав половцев. Но мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел, на вас не приходили, но пришли, посланные богом, на холопов своих и на конюхов, на поганых половцев. Возьмите с нами мир, а с нами войны нет. Если бегут к вам половцы, то вы бейте их и добро их берите себе. Слышали мы, что и вам они много зла сотворили. Потому мы их и бьем отсюда» (Повесть о битве на реке Калке). Однозначно, что в составе посольства были и лазутчики, которые должны были все тщательно разведать, а потом донести своим командирам — Субудаю и Джебе-нойону. Рогожский летописец называет конкретную цифру численности посольства, которое прибыло в лагерь: «прислаша 10 муж с поклоном», что вполне достаточно, чтобы одни вели переговоры, а другие бы все высматривали. Только вот у половцев уже был печальный опыт общения с монгольскими послами, и, судя по всему, они им поделились со своими русскими союзниками. Надо думать, что, услышав от врагов знакомые речи, хан Котян со всех ног бросился к своему зятю и употребил все свое красноречие, убеждая не совершать ошибку, которую когда-то совершили половецкие ханы. Но Мстислава ни в чем убеждать было не надо, он для себя давно уже все решил в Галиче, и не для того он собрал пол-Руси, чтобы в итоге послушаться неведомых пришельцев и перебить союзников. Скорее всего, именно он и выступил инициатором расправы над монгольскими послами, настояв, чтобы их выдали его родственнику Котяну — вот тут-то половцы и отвели душу, отыгравшись на послах за все, что претерпели от их соотечественников. После этого громадная русская рать снялась с лагеря и двинулась по правому берегу Днепра на юг, в сторону расположенной в низовьях реки крепости Олешье. Однако пока полки были на марше, прибыло еще одно монгольское посольство, на этот раз оно передало короткое послание своих полководцев князьям, а по сути — объявление войны. «Если вы послушались половцев, послов наших перебили и идете против нас, то идите. А мы вас не трогали, и пусть рассудит нас Бог» (Тверская летопись). Теперь все стало ясно окончательно, и пути назад уже не было ни у кого — война началась.

* * *

Второе посольство убивать не стали, а просто отпустили, поскольку многие из князей были недовольны тем, что Удатный пошел на поводу у своего родственника и велел расправиться с послами — не в русских традициях было убивать тех, кто пришел к тебе с миром, пусть даже и козни плетет. Случай в истории Руси беспрецедентный и оправдания не имеющий, но Мстислава Мстиславича это не волновало, он даже и не подозревал, что в дальнейшем это его самоуправство выйдет боком совершенно другим людям. Русские полки продолжали движение на юг и вскоре подошли к острову Св. Георгия (Хортица), где и соединились с галицкой и волынской пехотой, которая несколько раньше подошла на ладьях от низовьев Днепра. Путь, который проделали эти полки, был не близок — по Днестру до моря, затем вдоль побережья до устья Днепра, а потом против течения на север. Летописи сохранили имена двух воевод, которые успешно осуществили столь трудный переход — Юрий Домамерич и Держикрай Володиславич. Вот теперь все русские полки, участвовавшие в походе, собрались вместе, и настало время решить, как действовать дальше, поскольку на противоположном берегу появились первые монгольские разъезды. Весть об этом достигла русского стана, и Даниил Волынский с группой гридней и воевод отправился посмотреть, что же это за «народ незнаемый». Следом увязались другие молодые князья, и монголы быстренько ретировались, не желая, очевидно, связываться с этой огромной, сверкающей сталью и золотом толпой. Мнение, которое сложилось о них у русских князей, было довольно оригинальным: «Это простые люди, хуже половцев», и только опытный воевода Юрий Домамерич высказал самое объективное мнение: «Это ратники и хорошие воины». Затем вся кавалькада вернулась в лагерь, где воевода и доложил обо всем увиденном Мстиславу Удатному. Что же касается Даниила Волынского, то, очевидно, он долго общался с теми из князей, которые являлись его ровесниками, и заразил их своей воинственностью. Затем вся эта молодежь отправилась к Мстиславу Киевскому и Мстиславу Черниговскому, где и стали их убеждать перейти Днепр и атаковать врага: «Молодые князья сказали: «Мстислав и другой Мстислав, не стойте! Пойдем против них!» (Ипатьевская летопись). Судя по всему, воинственный пыл молодежи не произвел должного впечатления на старших — они решили сначала все тщательно обсудить, а уж затем принимать решение. Но пока они судили да рядили, события начали развиваться стремительно, и помимо своей воли киевский и черниговский князья оказались в них вовлеченными.

Между тем Мстислав Галицкий выслушал Юрия Домамерича очень внимательно и сделал из услышанного собственные выводы — во-первых, то, что среди «народа неведомого» очень много конных стрелков, еще больше усиливает роль половецкой конницы, чьи лучники монгольским ни в чем не уступают. Во-вторых, раз на левом берегу Днепра наблюдается усиленное передвижение монгольских разъездов, значит, и главные силы врага где-то рядом. Ну а третий вывод вытекал из предыдущего — переправляться через Днепр на виду у вражеских войск просто глупо, для этого необходима тщательно подготовленная и внезапно проведенная операция. Не откладывая дела в долгий ящик, Мстислав Удатный и занялся подготовкой этой самой операции, но, что характерно, кроме своего зятя Даниила и половецких ханов, в известность об этом никого больше не поставил. И если в этот раз подобная самонадеянность сойдет Удатному с рук, то в дальнейшем это обернется трагедией для всего русского войска.

Князь Мстислав готовил переправу очень тщательно — из галицкой и волынской дружины, а также половецких воинов была отобрана 1000 бойцов — лучших из лучших, обладающих немалым боевым опытом. Понимая всю сложность и важность предстоящей операции, отборный отряд возглавил лично Удатный, а во главе объединенных половецких войск был также поставлен его человек — воевода Ярун. Ночью половецкие разведчики переправились на левый берег Днепра, сняли монгольских дозорных и дали знать об этом Мстиславу. Князь неслышно переправил свой отряд, развернул его в боевые порядки и с ходу атаковал монгольский авангард под командованием тысячника Гемябека. Враг был разгромлен наголову, а его жалкие остатки бросились с поля боя, увозя с собой тяжелораненого Гемябека. Но истекающий кровью тысячник не мог держаться в седле, а потому нукеры просто закопали его в землю и прикрыли травой, надеясь уберечь, таким образом своего начальника от плена. Однако половцы нашли его достаточно быстро и после короткого допроса расправились с пленным — лавина русских всадников покатилась на восток преследовать убегающих врагов.

* * *

Слух о крупной победе Мстислава Удатного прокатился по русской рати и словно подстегнул двух других Мстиславов — они стали грузить свои полки на ладьи и перевозить через Днепр. Русское воинство сплошным потоком переправлялось на другой берег, строилось в походные колонны и выдвигалось в степь — десятки тысяч пеших и конных ратников, поднимая тучи пыли, шли на восток, исчезая в знойном мареве, висевшем над степью. Князья гнали вперед свои дружины, надеясь нагнать победоносные части Мстислава Удатного и урвать свою долю добычи, опасаясь, как бы галицкий князь со своей родней один не воспользовался плодами победы. А Удатный продолжал двигаться в авангарде русских войск, впереди шли половцы воеводы Яруна и конные лучники воеводы Ивана Дмитриевича, которые часто вступали в бои с монгольскими разъездами. Через несколько дней произошло еще одно сражение между русскими и монгольскими передовыми частями, и снова победа была за воинами Удатного, и снова враг покатился на восток. Судя по всему, в этом сражении приняли участие только половецкие и русские стрелки, что и было отражено в различных летописях: «Русские стрелки победили их, и гнали далеко в степь, избивая, и захватили их скот, и со стадами ушли, так что все воины обогатились скотом» (Ипатьевская летопись). Умело используя степную конницу своих родственников и мобильные отряды дружинников, Мстислав Мстиславич прочно овладел наступательной инициативой и не собирался ее выпускать из рук. Конечно, такого опытного воина не могла не посещать мысль о том, не заманивает ли его противник в ловушку, но, во-первых, Удатный был очень уверен в себе и своих войсках, а во-вторых, двигающаяся следом громадная русская рать невольно придавала идущим впереди еще больше смелости.

Восемь дней длилось преследование уходящих все дальше и дальше на восток монголов, восемь дней, изнывая от жажды и жары, шли русские конные и пешие полки за избегающим прямого столкновения врагом. Когда впереди появилась речка Калка, произошла еще одна стычка русских передовых отрядов с монгольскими дозорными — погиб воевода Иван Дмитриевич и еще двое воинов, а вражеские разъезды прогнали за реку. Здесь Удатный остановил стремительное движение своих отрядов — надо было дождаться отставшую пехоту и просто дать отдохнуть воинам, вымотанным беспрерывным восьмидневным преследованием. Галицкие, волынские, луцкие и курские полки располагались станами около брода через Калку, рядом встала и половецкая орда. Затем стали подтягиваться и остальные русские рати, причем Мстислав Киевский поступил довольно неожиданно — заняв со своими войсками высокий и каменистый холм над Калкой, он велел окружить его повозками и в наиболее уязвимых местах укрепить кольями. Эта явно оборонительная тактика и осторожность родственника показались Мстиславу Галицкому настолько странными, что в голове у него моментально созрел план дальнейших действий — никому из князей-конкурентов ничего не говорить, а просто на рассвете со всеми своими силами перейти Калку и одному разгромить противника. Большой военный опыт подсказывал князю, что до сего момента неуловимый враг находится за рекой и что завтра, вполне возможно, произойдет решающий бой. Славой и добычей Удатный делиться ни с кем не хотел, а исходя из опыта предыдущих столкновений с монголами, считал, что собственных сил ему будет вполне достаточно. Вскоре на громадной территории, которую занимали русские войска, наступила тишина — люди отдыхали после многодневного похода, не ведая о том, что принесет завтрашний день. Каждый князь расположился отдельным станом, каждый князь сам планировал свои действия на завтрашний день, и лишь Мстиславу Удатному удалось договориться с несколькими дружески настроенными по отношению к нему князьями о совместных действиях.

* * *

Рано утром, когда солнце только начало подниматься над линией горизонта, Мстислав Удатный, строжайше запретив поднимать какой-либо шум, начал переводить свою рать через Калку. Первыми ушли на противоположный берег половцы воеводы Яруна, за ними полк Даниила Волынского и дружины Мстислава Луцкого и Олега Курского. Затем Мстислав Мстиславич повел своих гридней, а последними, кто перешел через реку, были пешие галицкие полки — Удатный настолько искусно провел этот маневр, что в других русских станах никто даже и не заметил, что треть русских войск ушла за реку. Князь Мстислав свой выбор сделал, и Калка стала его Рубиконом: жизнь этого воителя теперь разделится на две половины — до и после 31 мая 1223 года.

Три Мстислава против Субудая и Джебе

31 мая–3 июня 1223 г.

И была сеча лютая и злая из-за наших грехов.

Повесть о битве на Калке

И были побеждены русские князья, и не бывало такого от начала Русской земли.

Тверская летопись

Быстро переправившись через Калку, половецкая конница начала движение в сторону врага, постепенно смещаясь влево и освобождая место для волынских полков, а также луцкой и курской дружин. Легкая конница степных лучников вырвалась вперед, устремившись туда, где вдалеке маячили монгольские дозоры. Постепенно вражеские ряды стали густеть, неприятельских воинов становилось все больше и больше, и в итоге крупные конные массы двинулись навстречу половцам. Бывшие хозяева степей натянули луки, и дождь из стрел пролился на монгольские ряды — в ответ вскинули луки нукеры, и тысячи стрел полетели в половецких воинов. С обеих сторон падали на землю убитые и раненые всадники, валились подстреленные кони, но накал битвы не ослабевал — наоборот, она с каждой минутой становилась все яростней. Степь содрогнулась от грохота тысяч копыт, когда в атаку пошла тяжелая половецкая конница, закованные в доспехи степные аристократы стальной лавиной устремились на монгольский строй. Навстречу этой орде — клин клином вышибать — вымахали тяжеловооруженные монгольские тысячи, и два конных потока с грохотом сшиблись посреди степи. Сотни воинов, выбитых из седел, были мгновенно затоптаны копытами, остальные рванули из ножен сабли и кривые мечи и яростно начали сечь друг друга.

Следом за половцами воеводы Яруна в бой вступил Даниил Волынский, которого поддержали курская и луцкая дружины, — подняв меч, молодой князь летел впереди своих гридней и первым врубился в ряды монголов. Слаженный напор русских тяжелых копейщиков разнес передние ряды нукеров и отбросил назад остальные, которые стали прогибаться под этим страшным таранным ударом. Даниил продолжал наращивать натиск, в бой вступил пеший полк, и монголы дрогнули, а затем начали поспешно отступать. Князья повели свои дружины вперед, но новые вражеские отряды преградили им путь, движение застопорилось, а потом остановилось вовсе, поскольку русское воинство увязло в страшной рукопашной схватке. Между тем в сражение вступали полки Мстислава Удатного, и перевес вновь начал клониться в сторону русских — под дружным напором галицкой дружины и пеших воинов монголы вновь попятились. Князь Мстислав лично вел гридней в атаку, он яростно рубился с монголами под черным с золотом знаменем, и ему казалось, что стоит сделать последнее усилие, и враг будет сломлен окончательно. Удатный отчаянно бросался вперед, ведя за собой дружину, немало нукеров полегло от его страшного боевого топора, но противник по-прежнему сражался крепко и не желал уступать. Тысячи всадников носились по степи, вступая в отчаянные схватки, и яростно рубили друг друга мечами и саблями, монгольские нукеры волной накатывались на строй пешей рати, стараясь его развалить на несколько частей, но пешцы мужественно отбивались топорами и рогатинами. Битва явно затягивалась, и у князя появилось нехорошее предчувствие, что его собственных сил может для разгрома неприятеля и не хватить. Но пока Удатный решал, как ему поступить в этом сложном положении, ситуация на поле битвы внезапно изменилась.

* * *

Когда Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский узнали о поступке Мстислава Удатного, то возмущение, которое их охватило, было одинаковым, а вот действия — полностью противоположные. Если черниговский князь велел своим войскам снаряжаться для битвы и спешно переходить Калку, то киевский князь поступил наоборот — велев киевлянам готовиться к сражению, он одновременно распорядился еще больше укрепить холм, на котором стоял лагерем, и сделать как можно больше запасов воды. Мстислава Романовича терзали нехорошие предчувствия, он считал, что перед тем, как идти на другой берег и вступать в бой, надо послать дозорных, чтобы разведали обстановку, а не соваться вперед как слепые котята. Киевский князь догадывался, что утренняя авантюра Удатного добром не кончится, и старался просчитать возможные варианты дальнейшего развития событий. Глядя с вершины холма на собирающихся переходить Калку черниговцев и прислушиваясь к далекому гулу сражения, он все больше убеждался в том, что единственным правильным решением будет оставаться на своих укрепленных позициях — а там как бог даст!

* * *

Субудай и Джебе-нойон применили тактику, которая была стара как мир, — измотав длительным и яростным боем русско-половецкую рать, они заманили ее подальше от Калки, а затем обошли свежими тысячами фланги и одновременно ударили справа и слева. Используя численное преимущество на направлении главного удара, они тем самым сразу же решили исход великой битвы в степи. Половцы, атакованные во фланг и с фронта, не выдержали этого одновременного удара и сразу же обратились в беспорядочное бегство, все круша и сминая на своем пути. Пешая волынская рать была опрокинута и рассеяна этим неудержимым натиском обезумевших людей и коней, а конные княжеские дружины приведены в расстройство. Отчаянно сражающиеся гридни не только отражали монгольский натиск, но и уклонялись от лавины убегающих половцев, которые мчались не разбирая дороги. В самом начале сражения князь Даниил был тяжело ранен — вражеское копье пробило панцирь и вонзилось в грудь, но в азарте боя он этого даже не заметил. Теперь, после жестокой сечи, князь изнемогал под натиском наседающих на него врагов, и трудно сказать, чем бы все это закончилось, если бы ему на помощь не пришел луцкий князь Мстислав Немой. Прорубившись с гриднями к раненому родственнику, Немой буквально вырвал его из вражеского кольца и стал уходить в сторону Калки, одновременно стараясь не попасть под копыта убегающей половецкой конницы. Достигнув реки, истомленный жаждой Даниил захотел пить, и только тут ему стало совсем худо — телохранители подхватили своего князя и, окружив со всех сторон, помчались прочь от Калки, по направлению к Днепру.

А Мстислав Удатный так и не понял, откуда у него на флангах взялись свежие монгольские тысячи, которые обошли его рать и ударили с трех сторон. Часть опытных дружинников вовремя заметила новую опасность и успела повернуться к врагу лицом, но не привыкшие к подобным маневрам пешие ратники дрогнули и, бросая щиты и стяги, начали быстро пятиться назад, в сторону Калки. Князь Мстислав в окружении телохранителей метался вдоль строя, пытаясь удержать своих людей от беспорядочного бегства, раз за разом он врубался в плотные монгольские ряды, надеясь остановить страшный вражеский напор, но все было тщетно — враг давил, и галицкие полки медленно отступали назад. А когда неистовый воитель увидел, как у него в тылу промчалась обезумевшая от страха лавина половецких всадников, а затем уходящего с поля боя истекающего кровью Даниила, то он понял, что битва проиграна и надо уводить своих людей. Уцелевшие галицкие воины двинулись к Калке и тут попали под сокрушительный удар тяжелой монгольской конницы, которая преследовала половцев и остатки волынской, курской и луцкой дружин. Пешая рать была опрокинута, а строй дружины разбит, бешеный натиск раскидал гридней в разные стороны, и Мстислав Удатный понял — настало время спасать свою жизнь.

* * *

Мстислав Черниговский стоял под стягом и наблюдал за тем, как его полки и дружина переходят через речку — часть войск уже переправилась, часть переходила Калку вброд, а часть еще толпилась на противоположном берегу. Внезапно до его слуха донесся грохот тысяч копыт и дикий рев обезумевших от страха людей — обернувшись, Мстислав Святославич с ужасом увидел лавину половецких всадников, которая мчалась прямо на него. Половцы на полном скаку вломились в черниговские ряды, и вся эта масса людей и коней опрокинулась в Калку. В эту кашу с разгона влетела монгольская конница, и воды реки сразу же окрасились кровью — нукеры рубили направо и налево, стремясь как можно скорее выбраться на другой берег, где спешно снаряжались для боя остальные русские дружины. Стоявшие на противоположном берегу черниговцы видели, как были уничтожены их полки и затоптаны копытами князья, — побросав стяги, копья и щиты, они обратились в бегство. Монгольские всадники уже выскочили на берег и ринулись рубить беглецов, а основные силы Субудая и Джебе прямо по телам зарубленных, задавленных и растоптанных врагов, как по мосту, уже переходили текущую кровью Калку. Мстислав Киевский с ужасом смотрел на то, что творилось внизу, но поделать ничего не мог — стоило спуститься с холма, и вся эта лавина просто-напросто смела бы его войско. А потому и оставалось, что только стоять и наблюдать, как монголы безжалостно секли беглецов и как мощным и слаженным натиском одну за другой опрокидывали вступающие с ними в бой поодиночке дружины. У подножия холма, где засели киевляне, монголы разделились на две части — одна из них бросилась к Днепру преследовать отступающих, чтобы не дать им перевести дух и снова собраться с силами, а другая сплошной лентой стала обтекать укрепленный холм. И Мстислав Романович понял, что теперь пробил и его час.

* * *

Монголы преследовали русских долго и настойчиво, выстилая их телами всю дорогу до Днепра. Пленных не брали — к чему они в этой далекой стране, далеко-далеко от своей земли? Половцы просто рассеялись по степи — ищи их свищи, а вот русские бежали к Днепру, туда, где стояли ладьи, на которых можно было спастись. Но к несчастью для всех, одним из первых, кто туда прискакал, был Мстислав Удатный, который моментально разобрался, что к чему. Велев положить в одну из ладей раненого Даниила, а в другую садиться окружающим его гридням, остальные он велел порубить, пожечь или просто оттолкнуть от берега. Галицкий князь прекрасно слышал те проклятия, которые ему вдогонку посылали все прибывающие и прибывающие на берег беглецы, которых он лишил последней возможности на спасение. Ладья быстро разрезала днепровские воды, а сидевший на скамье князь Мстслав Удатный ни разу не оглянулся назад, на тот берег, где он потерял все — славу, честь и совесть.

* * *

Окружив киевский стан плотным кольцом, два монгольских военачальника — Чегирхан и Тешухан, которым была поручена его блокада, — решили попробовать овладеть им с ходу. Спрыгнув с коней, нукеры начали карабкаться на каменистый холм, посылая стрелы в укрывающихся наверху защитников. Но не успели они подняться на середину склона, как сверху в них полетели камни и сулицы, а дружный залп из луков и самострелов выкосил передние ряды. Монголы откатились вниз, перестроились и снова пошли в атаку, но град метательных снарядов снова опрокинул их боевые порядки. Теряя людей, нукеры отхлынули от холма, и пока одни из камыша и тростника стали сооружать большие щиты, другие вступили в яростную перестрелку с киевлянами. Тысячи зажженных стрел летели в сторону киевского укрепления, вонзались в частокол и телеги, но русские гасили их шкурами либо просто забрасывали землей. Между тем, часть монгольских сил, пройдя по степи облавой и разгромив вступающие с ними в бой поодиночке русские дружины, вернулась к холму, и Джебе и Субудай взялись за дело всерьез. Нукеры со всех сторон ринулись на киевлян, и теперь никакая сила не могла остановить их атаку — отложив луки и самострелы, русские воины схватились за мечи и топоры. Княжеские дружинники спешились и встали в первые ряды ратников, готовые принять на себя первый и самый страшный удар врага. Монголы налетели, как ураган, они пытались вырвать из земли колья, растащить повозки, нукеры запрыгивали на телеги и старались прорваться внутрь.

Но этот бешеный натиск был остановлен — ударами мечей, копий и топоров русские воины погасили атакующий монгольский пыл и отбросили нукеров вниз по склону. Озверевшие багатуры, размахивая кривыми мечами, отчаянно продолжали карабкаться наверх, но русские рубили и секли их изо всех сил, и сотни мертвых тел степняков катились вниз по склону с разбитыми черепами. Весь день гремело над Калкой яростное сражение, и лишь когда солнце покатилось за линию горизонта, монгольские тысячи отхлынули от покрытого мертвыми телами неприступного холма. Многие русские воины буквально повалились от усталости на землю, другие перевязывали раны, правили затупившиеся за день мечи, чинили поврежденный частокол. Мертвых ратников складывали в середине укрепления, а убитых лошадей свежевали на мясо — сколько продлится осада, никто сказать не мог. А наутро вновь загремели монгольские барабаны, и тысячи степняков пошли на приступ укрепления. Стрелы густо полетели с обеих сторон, вновь отчаянно бились на телегах с нукерами ратники, и снова монгольская ярость не могла одолеть русскую доблесть. Словно приливная волна, накатывали на холм тысячи Джебе и Субудая, и, словно волна, откатывались назад, вновь устилая своими телами крутые склоны. Солнце палило нещадно, едкий пот заливал сражающимся воинам глаза, все нестерпимей становилась жажда, но киевляне устояли снова, и когда вечерние сумерки опустились на землю, монголы вновь отступили от оказавшейся недосягаемой укрепленной горы. Всю ночь в русском стане жгли костры, опасаясь ночной атаки, а князья и воеводы обсуждали сложившееся положение. А оно было плачевным — в яростных двухдневных боях киевляне потеряли очень много убитыми, а количество раненых превышало все мыслимые пределы. Заканчивались стрелы и метательные снаряды, но самая главная проблема была в том, что подходили к концу запасы воды. И если проблему с продовольствием можно было решить, забив всех лошадей, то проблему с водой можно было разрешить только одним способом — сделать вылазку, а это означало новые тяжелые потери, и главное, пришлось бы покинуть столь надежное укрепление. Калка — вот она, рядом, прямо под горой, но до нее еще надо дойти сквозь монгольские ряды, а потому к этой мере решили прибегнуть только в крайнем случае. Пока же решили продолжать бой, поскольку понимали, что и монголы тоже не могут сидеть под горой как привязанные, у них свои цели и задачи, а затяжная битва с киевской ратью в их планы явно не входила. В попытках овладеть укреплением Субудай и Джебе запросто могли положить все свои войска, и тогда им пришлось бы по всей строгости держать ответ перед своим повелителем. Третий день ничем не отличался от предыдущих дней — с первыми лучами солнца штурм возобновился и непрерывно продолжался до середины дня, а потом нукеры отступили, и русские воины увидели карабкавшегося вверх по склону одинокого человека. Многие из дружинников, ходившие до этого походами в степь, знали его, это был старшина бродников по имени Плоскиня.

Бродниками русские летописи называли смешанное местное население, которое проживало в нижнем течении Дона и Днестра, а также вдоль побережья Азовского моря в XII–XIII веках. В. Татищев считал, что так назывались русские люди, которые исповедовали христианство и были поселены на Дону для показания бродов и переходов. А С. Соловьев называл их просто бродячими шайками, напоминающими казаков, примерно такого же мнения придерживался и Н. Карамзин, считая бродников разбойниками, которые иногда нанимались на службу за плату. И вот воевода этих самых бродников и предстал перед Мстиславом Романовичем и двумя другими князьями, которые находились в укреплении, — Андреем Туровским, зятем киевского князя и Андреем Дубровицким. Плоскиня сообщил, что монгольские полководцы, Джебе-нойон и Субудай, не желая больше проливать кровь своих воинов, согласны за выкуп отпустить князей и всю русскую рать. Пусть князья выведут свое воинство, сложат оружие и идут куда хотят — им препятствовать никто не будет, монголы свое слово держат крепко. В подтверждение своей искренности Плоскиня целовал крест на глазах у тысяч воинов и клялся, что все так и будет, как он только что рассказал.

Трудно сказать, почему Мстислав Романович решил поверить мерзавцу, — скорее всего он просто не знал, что делать дальше, и думал, что надолго сил у киевлян не хватит. С другой стороны, этот самый Плоскиня явно не внушал доверия и не был тем человеком, которому можно верить на слово, поскольку бродники пользовались дурной славой. Вполне возможно, киевскому князю очень хотелось самому поверить в то, что он услышал, и потому он стал склоняться к тому, чтобы предложение принять. Но все дело в том, что если бы князь единолично объявил о желании сложить оружие, а войско почуяло подвох и единодушно выступило против этого, то тут уж и Мстислав Романович просто не смог бы ничего сделать. Значит, дело было не только в киевском князе, а в том, что многим ратникам и дружинникам действительно очень хотелось верить в то, что говорил им воевода бродников. Понимали ли киевляне, что если они выйдут из укрепления и сложат оружие, то они окажутся целиком во власти безжалостного врага, разъяренного упорным трехдневным сопротивлением и у которого ко всему прочему при попустительстве их князя убили послов? Не могли не понимать, и тем не менее…

Дружинники растащили повозки, и в образовавшийся проход сначала прошли князья вместе с Плоскиней, а затем длинной вереницей потянулись вниз по склону русские воины. У подножия холма они кидали в одну общую кучу мечи, боевые топоры, щиты, а сами стремительно бежали к Калке, чтобы скорее напиться, а затем отправиться к Днепру. Князей тут же окружили люди Плоскини, так они и стояли в их кольце, наблюдая за тем, как последние русские ратники спускаются с холма. Ровными рядами застыли внизу конные монгольские тысячи, никто из степняков не рвался вперед и не кричал ничего обидного, они просто стояли и равнодушно смотрели на происходящее. И лишь когда последний дружинник бросил в кучу свое оружие, послышались гортанные команды, стена нукеров дрогнула, а затем рванулась вперед и принялась яростно рубить безоружное русское воинство. Князья и опомниться не успели, как их сбили с ног и принялись жестоко избивать, а потом, скрутив веревками, поволокли и бросили под копыта коней монгольских полководцев. Мстислав Романович видел, как довольно скалился Плоскиня и что-то весело говорил монгольским военачальникам, слышал дикий вой погибающей киевской рати и хотел лишь одного — чтобы все быстрее закончилось. И лишь когда последний изрубленный русский воин упал на иссушенную солнцем землю, настала очередь князей, которым припомнили все — и убийство послов, и смерть Гемябека, и отчаянную оборону, которую монголы смогли преодолеть лишь коварством и подлостью. Мстислава Киевского, Андрея Туровского и Александра Дубровицкого бросили на землю, а сверху рядами положили доски, на которые накинули ковер. На этом помосте и пировали монгольские военачальники, отмечая победу, разражаясь громким хохотом всякий раз, когда слышали, как трещат и ломаются кости у медленно умирающих русских князей.

«О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями…»

Но все это случилось не из-за татар, а из-за гордости и высокомерия русских князей допустил Бог такое… И были плач и вопль во всех городах и селах.

Тверская летопись

На вопрос о том, кто засеял костями русских ратников берега Калки, кажется, ответ ясен — монголы, а то кто же еще! Но все не так просто и однозначно — дело в том, что все шансы на победу изначально были у русских, а шансы монголов на победу были минимальные. Численно войска союзников значительно превосходили монголов, а в том, что касается вооружения, то преимущество русских дружин было несомненным. Опять же, говорить о том, что князья и воеводы не имели опыта ведения боевых действий в степи, тоже не приходится, Русь со Степью воевала столетиями, и опыт был накоплен колоссальный. К тому же присутствие половцев, повелителей степных просторов, вообще сводило это минимальное монгольское преимущество к нулю, и опять получается, что шансов у Джебе и Субудая практически не было. Сами монгольские военачальники не продемонстрировали ничего нового или гениального, все примененные ими тактические способы борьбы были известны еще со времен седой древности. Заманивание противника в степь, изматывание его длительными переходами — типичная скифская тактика, так что ни о каком новаторстве здесь речи быть не может. Атаки конных лучников, а потом сокрушительный удар тяжелой кавалерии по ослабленному противнику тоже придумали не монголы, это также идет от скифских времен. Самым ярким примером подобных действий является битва при Каррах в 53 г. до н. э., где парфянская кавалерия наголову разгромила римлян, в равной степени используя как конных стрелков, так и панцирную конницу. А затем кто только не пользовался таким приемом — и гунны, и авары, и печенеги, и сельджуки, те же половцы против русских дружин… Список можно продолжать долго, а потому в каком-то новаторстве полководцев Чингисхана заподозрить трудно, все это хорошо было известно и до них. Общеизвестно, что монголы были прекрасными стрелками из лука, но я не думаю, что половцы уступали им в этом элементе, а тяжелая конница половецкой знати по своим боевым качествам вряд ли уступала монгольской. Да, у монголов была железная дисциплина, но на одной дисциплине далеко не уедешь, особенно при столь очевидном вражеском превосходстве. Как видим, у союзников преимущество было подавляющее, и тем не менее они потерпели такой сокрушительный разгром. Так почему же это произошло?

Очень четко на этот вопрос ответил автор Тверской летописи: «Но все это случилось не из-за татар, а из-за гордости и высокомерия русских князей». Т. е. ученый-книжник ясно увидел главную причину поражения своих соотечественников не в монголах, а именно в тех, кто возглавил борьбу с этими пришельцами. И самая главная вина за это позорное поражение лежит, вне всякого сомнения, на Мстиславе Удатном, чьи действия в итоге и привели к катастрофе. Но парадокс заключается в том, что до определенного момента Удатный действовал очень грамотно, и лишь потом, когда амбиции возобладали над остальными чувствами, он стал допускать ошибки. И самая главная из них заключалась в том, что Калку Удатный перешел, не сказав об этом ни Мстиславу Киевскому, ни Мстиславу Черниговскому, вычеркнув, таким образом, из грядущей битвы две трети русского войска. Причем летописец конкретно указал мотив, почему так поступил Мстислав Мстиславич:«А оба Мстислава оставались в стане, не зная об этом: Мстислав Галицкий не сказал им ничего из зависти, ибо между ними была великая распря» (Тверская летопись). Все древнерусские летописи, которые повествуют об этом событии, включая «Повесть о битве на реке Калке», отмечают, что именно это чувство подвигло Мстислава на действия в одиночестве. Именно зависть одного человека в итоге и обернулась для всей союзной рати страшной катастрофой, за амбиции Удатного расплатилось все русско-половецкое войско. И ладно бы, что пошел воевать один, но он даже не сообщил соратником о том, что открывает боевые действия, и когда остальные русские князья узнали о том, что происходит, они и полки-то толком не успели изготовить — «А князья не успели вооружиться против них» (Тверская летопись).

Иногда при чтении письменных источников возникает ощущение, что Калку Мстислав Удатный перешел сразу, как только подвел к ней свои войска. Но это явно не так, поскольку в летописях опять-таки четко указано, что князья находились в это время в своих лагерях, а киевский князь даже умудрился свой укрепить, что явно не произошло бы, если бы Удатный атаковал монголов с ходу. «Мстислав Романович и другой Мстислав сидели в стане и ничего не знали» (Ипатьевская летопись). Мстислав Киевский вообще расположился на горе над Калкой, и от него вряд ли укрылись все передвижения галицкого тезки, поскольку обзор оттуда был прекрасный. А вот если Мстислав Удатный переходил речку до рассвета или с первыми лучами солнца, то все становится понятным и объяснимым. Но галицкий князь допустил еще одну ошибку, которая в миниатюре повторила первую, — он и свои силы вводил в бой по частям, сначала половцев, потом войска Даниила, затем курскую и луцкую дружины, и лишь после вступил в битву сам. Вместо крепкого удара кулаком получился удар растопыренными пальцами, что для такого опытного военачальника было просто непростительно. Да и тщательную разведку, которая бы выявила места сосредоточения сил противника, князь явно не провел, а то, что он съездил в дозор и увидел монгольские разъезды, явно не отвечало потребностям момента. Поэтому русские полки действовали вслепую, практически наугад — а печальный итог этих действий нам известен.

Попытка Н. Костомарова оправдать действия Мстислава выглядит довольно неуклюжей: «перейдя через Калку, он встретил татарские полчища неожиданно, ему пришлось сразиться с неприятелем так внезапно, и его отряд был так малочислен, что, прежде чем давать знать князьям, нужно было думать о собственном спасении». Странная какая-то вещь получается — галицкий князь вступает в бой с врагом и долгое время ведет сражение, но вот пару минут на то, чтобы послать гонца за помощью и чтобы предупредить соотечественников, почему-то не находит. Да и о каком малочисленном отряде может идти речь, когда за Удатным пошла добрая треть союзного войска. Так что лукавил Н. Костомаров, когда хотел переложить вину Мстислава Мстиславича на других.

А поведение Мстислава Галицкого во время бегства вообще было из ряда вон — судя по всему, князь перепугался до смерти и, озаботившись спасением собственной персоны, велел уничтожить все средства переправы через Днепр. Но самое интересное, что историки решили оправдать такое поведение князя, выдвигая какие угодно причины для этого, но только не трусость. «Мстислав Удалой избежал погони и, достигши Днепра, истребил огнем и пустил по реке стоявшие у берега ладьи, чтобы не дать возможности татарам переправиться через реку, а сам с остатками разбитых вернулся в Галич» (Н. Костомаров). Идея того, что отсутствие судов могло остановить монгольскую переправу через Днепр, неверна сама по себе — если надо было, то переправились бы и без них, в 1240 году они так и поступят. Форсировать реки степняки умели, и вряд ли бы их это при желании остановило бы. Зато если признать, что Мстислав банально струсил, то никакие заумные теории предлагать не надо — «бояся по себе погони от татар, а сам едва убежа в Галич» (I Софийская летопись). В «Повести о битве на Калке» этот сюжет звучит прямо противоположно тому, что предлагает Н. Костомаров: «И тогда же князь Мстислав Мстиславич Галицкий прибежал к Днепру и велел ладьи сжечь, а другие рассечь и оттолкнуть от берега, боясь по себе погони татар» — разница, как видим, налицо. Судя по всему, это понимал и сам Мстислав Удатный, поскольку, удалившись в Галич, он там затосковал и впал в глубокую депрессию. В итоге он накрепко разругался со своим зятем Даниилом Волынским, и дело даже дошло до боевых действий, а затем совершил и вовсе не поддающийся логике поступок, который стал причиной длительной войны в Юго-Западной Руси. Удатный неожиданно отказался от Галицкого княжества и передал его венгерскому королевичу Андрею, а сам удалился в Торческ, где в 1228 году и окончил свой жизненный путь. Вряд ли к нему применимо высказывание Н. Костомарова о том, что «это был лучший человек своего времени», поскольку его деяния говорят как раз об обратном.

* * *

Потери русских войск были страшные, кроме Мстислава Романовича, Андрея Туровского и Александра Дубровицкого, было убито еще 6 князей и великое множество бояр, воевод и простых ратников. «А других князей, которых татары преследовали до Днепра, было убито шесть: князь Святослав Каневский, Изяслав Ингваревич, Святослав Шумский, Мстислав Черниговский с сыном, Юрий Несвижский, а из воинов только десятый вернулся домой» (Тверская летопись). Очень интересную информацию приводит Лаврентьевская летопись: «Говорят, что только одних киевлян в этой битве погибло десять тысяч». Но вот на что еще следовало бы обратить внимание — из текста источников следует, что Мстислав Киевский и бывшие с ним князья сдались не монголам — они сдались бродникам, которые и обещали им неприкосновенность. «Были тут с ним и бродники старые, и воевода их Плоскиня. Эти окаянные целовали крест князю Мстиславу и двум другим князьям, что не убьют их и отпустят за выкуп. И солгали, окаянные, предали их, связали и отдали татарам» (Повесть о битве на реке Калке). «Были вместе с татарами и бродники, а воеводой у них Плоскиня. Этот окаянный воевода целовал крест великому князю Мстиславу, и двум другим князьям, и всем, кто был с ними, что татары не убьют их, а возьмут за них выкуп, но солгал, окаянный: передал их, связав, татарам» (Тверская летопись). Практически дословно этот текст воспроизводится во всех русских летописях, которые повествуют об этом событии, и красной нитью сквозь них проходит мысль — обманули русских не монголы, а бродники во главе с негодяем Плоскиней, которые и передали князей в руки монгольских полководцев. Другое дело, что воевода бродников явно городил не отсебятину, а выполнял четкие инструкции своих монгольских хозяев, которые рассчитывали на то, что русские князья скорее поверят единоверцам, чем им.

Сложил свою голову на Калке и Александр Попович, тот самый, который ушел в Киев, спасаясь от мести князя Георгия. «И Александр Попович тут был убит вместе с другими семьюдесятью богатырями» (Тверская летопись). Вполне вероятно, что погиб он во время разгрома монголами киевской дружины, поскольку по долгу своей службы был вынужден находиться возле Мстислава Романовича. А вот ростовскому князю Василько Константиновичу, который шел со своей дружиной из Северо-Восточной Руси, повезло — в момент битвы он дошел только до Чернигова. Вряд ли присутствие ростовских гридней на Калке изменило бы стратегическую ситуацию в пользу русских, а так и князь остался жив, и дружину сохранил. Что и было зафиксировано в Лаврентьевской летописи: «Услышав о том, что случилось на Руси, Василько повернул назад от Чернигова, сохраненный Богом, и силой креста честного, и молитвой отца своего Константина, и дяди своего Георгия. И вернулся он в город Ростов, славя Бога и Святую Богородицу». Бога было за что славить, князь вернулся домой жив и здоров, уберегся от кривых монгольских сабель, но, как говорят, от судьбы не уйдешь. В страшном 1238 году Василько Ростовский встретится с монгольской ордой лицом к лицу в битве на реке Сити, и эта встреча окажется для ростовского князя роковой.

Ну а что касается тех последствий для Руси, которые могли бы произойти после битвы на Калке, учитывая масштабы трагедии, то можно сказать, что их не было — монголы в Русскую землю не пошли! Они гнались за уходившими русскими ратниками до Новгорода-Святополча, где население, напуганное страшными слухами о неведомых пришельцах, вышло им навстречу с крестами и иконами. А зря — степняки порубили всех, а город подожгли. После этого монголы повернули на восток и пошли в земли волжских болгар, где их ожидало сокрушительное поражение. Что же касается поведения недавних союзников и товарищей по несчастью половцев, то они занялись грабежом тех, кто пришел к ним на помощь в трудный момент и вышел с ними навстречу врагу — «а у некоторых половцы отняли коня, а у других одежду» (Тверская летопись).

Главная же беда для Русской земли оказалась в другом — после гибели такого количества князей началась дележка столов, к власти пришли другие люди, возникли новые союзы и коалиции, а сам период относительной стабильности и спокойствия закончился. И Южная и Юго-Западная Русь начали медленно погружаться в пучину смут и братоубийственных войн, которые будут продолжаться вплоть до нашествия Батыя.

* * *

В наши дни, в 1998 году, на месте битвы был установлен поклонный крест. А в те времена русскими людьми все происшедшее воспринялось как страшное и кровавое наваждение, поскольку «незнаемый народ» как внезапно пришел, так внезапно и ушел, и никто так и не знал, откуда же пала эта напасть на землю Русскую. «И были плач и вопль во всех городах и селах. Татары же повернули назад от реки Днепра, и мы не знаем, откуда они пришли и куда исчезли» (Тверская летопись).

Drang nach Osten

(Натиск на Восток)

Князь Вячко против крестоносцев

Лето 1224 г.

Того же лета убиша князя Вячка Немьци в Гюргеве, а город взяша.

Новгородская I летопись

Жил да был на Руси в начале XIII века князь Вячеслав Борисович, или как его еще называли — Вячко. Происходил он из полоцких Рюриковичей, а княжил в городе-крепости Кукейнос, что находилась на правом берегу Западной Двины, там, где в нее впадает речка Кокна. Жил Вячко так, как и положено было князю, — собирал дани и оброки с подвластных земель, творил суд и расправу над подданными, а когда случался набег, рубился в порубежных схватках с литовцами. Будучи человеком православным, ходил по праздникам и воскресеньям в церковь, где творил молитвы и грехи замаливал, а когда наступало время отдохнуть от дел государственных, то проводил время на охоте или на веселом пиру с дружиной верной. Словом, жил так, как и десятки таких же мелких князей того времени, ничем из их массы не выделялся и даже не подозревал о том, что скоро этой спокойной и размеренной жизни придет конец, а его имя навсегда войдет в историю.

* * *

А началось все в 1201 году, когда в устье Западной Двины высадились немецкие крестоносцы во главе с епископом Альбертом Буксгевденом и основали город Ригу, которая стала их плацдармом для завоевания Прибалтики. В 1202 году, для увеличения боевого потенциала немецких переселенцев и колонистов, при покровительстве Альберта Теодорихом Торейдским был основан орден «Братьев Христова рыцарства», или как их еще называли — меченосцы, которые подчинялись непосредственно епископу Рижскому. Название «меченосцы» произошло от эмблемы ордена, на которой был изображен под красным крестом вертикально стоящий меч — ее рыцари носили на белых плащах, и она же красовалась на их щитах. Орден получил от Папы Римского устав тамплиеров, а первым магистром меченосцев стал Винно фон Рорбах. В 1207 году была достигнута договоренность между епископом Рижским и руководством ордена о том, что из захваченных земель 1/3 остается под властью братьев-рыцарей, а остальные отходят епископам Рижскому, Дерптскому и Эзельскому. Уже само это положение подразумевало, что без дела меченосцы сидеть не будут, а понесут слово Божие как можно дальше, туда, куда только смогут дотянуться загребущие германские руки.

Боевая организация нового ордена тоже ничем существенным не отличалась от той, которая была принята в других военно-монашеских братствах — тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев. Главной ударной силой меченосцев была тяжелая конница, костяк которой составляли братья-рыцари. Защитное снаряжение рыцаря было традиционным — длинная кольчужная рубаха с капюшоном, кольчужные чулки с металлическими наколенниками и горшковидный шлем, украшенный фигурами представителей животного мира. Вооружение, как того требовал Устав, было без украшений, прочным и удобным, а состояло из пики, длинного меча, кинжала, булавы или боевого топора. Поверх доспехов надевалась белая мантия с эмблемой ордена, а завершал снаряжение рыцаря треугольный щит. В его распоряжении было также три лошади, одна для боя, а остальные для перевозки поклажи, и двое оруженосцев.

Помимо собственно братьев-рыцарей под знаменем ордена сражались и служащие братья — выходцы из незнатных слоев населения, которые в силу своего происхождения не могли занимать высокие командные должности. Они также принимали монашеские обеты и имели те же права, что и рыцари. Вооружение и доспехи служащих братьев ничем не отличались от рыцарского, хотя одежда и была более скромной — коричневого или серого цвета, с пришитой к ней эмблемой ордена. Сражаться они могли как в пешем строю, так и в конном, используя те же тактические приемы, что и их благородные собратья, поскольку выучка была практически одинакова. И еще один немаловажный момент — в качестве служащих братьев в ордене служило немало арбалетчиков и лучников, роль которых особенно возрастала во время обороны и штурма городов и замков. Мастерство стрелков ценилось необычайно высоко, поскольку требовало длительной подготовки и обучения, и не случайно командованию ордена иногда приходилось нанимать их за плату.

В отрядах пехоты служили также представители племен, живших на землях, покоренных меченосцами, и выходцы из городских низов и деревенской бедноты германских земель, которые откликались на призыв борьбы с язычниками и в поисках лучшей доли по морю и по суше отправлялись в Ливонию. Вооружение их было достаточно пестрым и разнообразным, а в орден они, соответственно, не вступали и монашества не принимали.

Начиная с 1201 года, епископ Альберт развил очень бурную деятельность по обращению ливонских племен в католическую веру, а заодно и расширению собственных территорий, что в конечном итоге привело к тому, чтов 1205 году его владения стали граничить с землями князя Вячко. Сам князь противостоять этой напасти не мог, не мог он и помешать росту немецкого влияния в регионе, который раньше находился в сфере влияния Полоцкого княжества. Ресурсы Кукейноса были ничтожно малы, а полоцкие князья, у которых был шанс изначально вмешаться в развитие событий и остановить немецкую экспансию, проявили удивительную близорукость и беспечность. Чем епископ Алберт и воспользовался на все сто процентов. Понимая, что он предоставлен сам себе и на помощь сюзеренов из Полоцка рассчитывать не приходится, Вячко решил действовать самостоятельно. «Когда король Вячко из Кукенойса услышал, что пришли таким большим отрядом латинские пилигримы и поселились по соседству всего в трех милях от него, он, добыв через гонца пропуск от епископа, отправился к нему на корабле вниз по реке. После рукопожатий и взаимных приветствий он тут же заключил с тевтонами прочный мир, который, впрочем, недолго продолжался. По заключении мира, простившись со всеми, он радостно возвратился к себе» (Хроника Генриха Латвийского). Радость князя понять было можно — присутствие столь напористого и агрессивного соседа, как орден меченосцев, вселяло в него тревогу, поскольку в случае большого конфликта с немцами он вряд ли надеялся на чью-либо помощь. А так аппетиты рыцарей сдерживались договором с Альбертом, и это пока Вячко устраивало — мало того, он начал внимательно присматриваться к тому, а что же, собственно, происходит на землях соседа. И скорее всего то, что он увидел, произвело на князя впечатление.

Дело в том, что крестоносцы на своих землях старались не допускать нападений на подвластные им племена ливов и постоянно выступали на их защиту. Набеги литовцев и эстов на земли крестоносцев пресекались самым жесточайшим образом, карательные походы в ответ на эти нападения не заставляли себя долго ждать, а потому местное население в итоге стало смотреть на немцев как на своих защитников. Было о чем подумать князю Кукейноса — натиск литовцев на границы становился с каждым годом все сильнее, от сюзерена помощи не дождешься, а самое главное, что позиции Полоцка в регионе слабеют день ото дня. И если так пойдет дальше, то недалек тот день, когда Кукейнос со всех сторон будет окружен врагами и без могущественного союзника будет просто раздавлен. И в итоге взор Вячко обратился в сторону Риги, поскольку сам ход событий подсказывал ему это решение. Дело оставалось за малым — дождаться Альберта, который отбыл в Германию набирать новых крестоносцев, а затем при личной встрече прозондировать почву. И когда в июне 1207 года рижский епископ наконец объявился, русский князь отправился в его столицу.

«Когда король Кукенойса Вячко услышал о прибытии епископа и пилигримов, он вместе со своими людьми вышел им навстречу и по прибытии в Ригу был принят всеми с почетом. Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король срадостью вернулся домой» (Хроника Генриха Латвийского). Вполне возможно, что особой радости Вячко и не испытывал, поскольку все его действия были продиктованы насущной необходимостью, и в любом другом случае он на это никогда бы не пошел. Хотя, надо заметить, он был не единственный такой умник из русских князей, кто вступил в тесные отношения с рижским епископом, — дочь псковского князя Владимира, брата Мстислава Удатного, в 1212 году выйдет замуж за Дитриха, брата Альберта. То же касается и его сына, Ярослава Владимировича, который вторым браком был женат на немке из Ливонии — правда, этого отщепенца любовь к западным ценностям до добра не довела. Правитель соседнего с Кукейносом Герсикского княжества, Всеволод, тоже сначала находился в вассальной зависимости от Полоцка, но в 1209 году ситуация изменилась — и вот он уже вассал рижского епископа. Так что ничего необычного в поступке Вячко в тот момент не было, другое дело, к каким последствиям он привел.

* * *

Как и во многих других серьезных делах, все началось, мягко говоря, с бытовухи — ссоры между двумя соседями, которая постепенно переросла в вооруженный конфликт. А разразился он весной 1208 года между князем Вячко и его соседом — рыцарем Даниилом из Леневардена, причем о причинах, которые его породили, сведения отсутствуют. Хроника Генриха Латвийского довольно туманно намекает, что «этот король (Вячко) причинял много неприятностей людям Даниила и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить». Что это были за неприятности и какое беспокойство князь доставлял рыцарю, сказать трудно, на мой взгляд, это могли быть обычные пограничные конфликты на тему, кто и где охотился и кто где рыбу ловил. Возможно, что и скот уводили друг у друга втихаря и еще как-то пакостили по мелочам, но Вячко, уверенный в союзе с епископом Альбертом, никакого подвоха с этой стороны не ожидал. За что в итоге и поплатился. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли. Позвали господина своего Даниила, бывшего поблизости» (Хроника Генриха Латвийского). Прежде всего отметим невероятное разгильдяйство княжеских гридней — даже ливонский хронист счел достойным внимания его упомянуть! Всякие излишества нехорошие явно дружинников до добра не довели, а потому и упали на них немцы как снег на голову, и пока гарнизон протирал глаза да тряс лохматыми головами с похмелья, все было кончено. Да и доверчивость князя тоже вышла ему боком — свято уверовав в свою неприкосновенность со стороны немцев и не приняв никаких мер предосторожности, он оказался застигнут врасплох. И если в этот раз все более или менее обошлось, то в дальнейшем подобная вера в порядочность других обернется трагедией не только для князя, но и для многих тысяч людей. Но таков был князь Вячко — человек слова и чести, он и от других ожидал того же. А в итоге связанного по рукам и ногам князя бросили в телегу и увезли в Леневарден, где заковали в цепи и посадили в подвал, а сам Кукейнос разграбили.

Вполне вероятно, что рыцарь Даниил горел желанием прикончить русского князя прямо на месте, но он просто не знал, как посмотрит на это самоуправство епископ — а вызывать его неудовольствие крестоносцу очень не хотелось. В итоге обо всем доложили в Ригу, и оттуда последовал грозный окрик — явить Вячко пред ясные очи Альберта. «Епископ вместе со всеми своими был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды; во время праздника Пасхи самым ласковым образом угощал его и всех его людей и, усыпив всякую вражду между ним и Даниилом, с радостью отпустил его домой» (Хроника Генриха Латвийского). Теперь уже приходилось радоваться епископу, поскольку глупый, чванливый и недалекий рыцарь Даниил мог испортить всю его хитроумную комбинацию. Ведь используя Вячко в качестве вассала и союзника, Альберт мог начать проповедовать католичество в русских землях, постепенно увеличивая число своих миссионеров на территории Полоцкого княжества. А так…

И тем не менее епископ поспешил выполнить свое давнее обещание и отправил вместе с князем 20 человек — рыцарей и воинов, умеющих обращаться с метательными машинами, для усиления гарнизона, а также каменщиков, которые должны были начать перестраивать укрепления Кукейноса. Мало того, он оплатил все связанные с этим расходы, а также снабдил своих людей продовольствием и всем необходимым. И после этого засобирался в Германию, поскольку у многих крестоносцев уже закончился их обет, и они собирались вернуться по домам, а епископу, соответственно, требовалось пополнять Христово воинство новыми пилигримами.

Альберт думал, что уладил дело с князем Кукейноса, но он глубоко заблуждался. Дело в том, что из подземелья замка Леневарден мир видится несколько по-другому, чем из окна терема в Кукейносе, и пока Вячко сидел в цепях в каменном мешке у рыцаря Даниила, времени подумать у него было предостаточно. И князь ясно увидел то, что раньше упорно отказывался замечать, — если рыцари Христовы куда-либо приходили, то они приходили навсегда, и никакими силами было не выгнать это германское племя. И совсем в другом свете предстал перед Вячко и его договор с рижским епископом, и то, зачем в Кукейносе появятся крестоносцы, а также он ясно осознал все последствия своего неразумного шага. Но был и еще один момент, который сыграл ключевую роль, — Даниил, который, по княжескому разумению был не более чем пес на поводке у епископа, смертельно оскорбил природного русского князя, Рюриковича, и не понес за это никакой кары. По мнению Вячко, Альберт должен был или жестоко покарать наглеца сам, либо выдать его головой князю, а не заниматься ерундой в виде попыток примирения двух врагов. Такие оскорбления смываются кровью, да и епископ показал свое двуличие, а этого князь Кукейноса прощать не собирался. План, который созрел в его голове, был вполне осуществим, и Вячко решил его воплотить в жизнь сразу по возвращении домой.

Будучи твердо уверен, что Альберт отбыл в Германию и в Риге нет достаточного количества войск, поскольку одни пилигримы уже отплыли домой, а другие еще не прибыли, Вячко бросил вызов крестоносцам. Дождавшись, когда часть из них была занята строительными работами, а часть просто маялась от безделья за стенами крепости, княжеские гридни с обнаженными мечами выскользнули из городских ворот и набросилась на немцев. Те, которые долбили во рву камень для постройки замка, даже не успели схватиться за мечи, которые были свалены на краю рва, и моментально были изрублены дружинниками. Другие успели вооружиться, но не успели облачиться в доспехи, а потому не смогли устоять против закованных в броню гридней, зато дали время удрать троим своим товарищам. Трупы убитых немцев пустили по течению реки, а в Полоцк помчался гонец с вестью от Вячко, который звал полоцкого князя в поход на Ригу, поскольку там нет ни епископа, ни войск. Полоцкий князь Владимир это предложение оценил и велел объявить о сборе полков по всему княжеству, а сам стал спешно готовить дружину. И тут как гром среди ясного неба пришла весть о том, что Альберт никуда не уплыл, поскольку его задержали ветра, а когда узнал о том, что произошло в Кукейносе, то сразу же собрал значительные силы крестоносцев и выступил в поход. Первым делом он обратился к тем пилигримам, которые хотели отплыть в Германию, и 300 бойцов сразу откликнулись на его призыв. Все рыцари и их отряды, которые были рассеяны по Ливонии, спешно вернулись в Ригу, а епископ раскошелился и сумел навербовать наемников. Когда же к этой армии присоединились отряды ливов со своими старейшинами, то Альберт счел, что этих сил будет вполне достаточно, чтобы покарать Вячко, и выступил в поход.

Узнав о том, какие силы выступили против него, князь Кукейноса понял, что проиграл. Из Полоцка помощь не успевала подойти, да к тому же Вячко не был уверен в том, что, получив сведения о случившемся, князь Владимир поспешит ему на помощь. Не имея ни малейшего шанса устоять против мощи крестоносцев, Вячко распорядился сжечь Кукейнос и увел свою дружину на Русь. Пламя, которое взвилось над городом, было грозным предупреждением всем русским князьям о том, что у границ Русской земли появился новый страшный враг, враг напористый, дерзкий, отчаянно храбрый и умелый в ратном деле. Но мало кто тогда обратил на это внимание, и люди вскоре забыли о судьбе Кукейноса — на его пепелище по приказанию рижского епископа был выстроен замок Кокенгузен. А что касается местного населения, которое всячески поддерживало Вячко, то Альберт обрушил на них свою карающую длань. «Узнав о сожжении замка Кукейнос и бегстве русских, послали кое-кого преследовать их. Среди них Мейнард и некоторые другие из слуг епископа догнали беглецов, немало их нашли по лесам и болотам, а именно лэтигаллов и селов, данников короля, единомышленников и сотрудников его в измене и убийстве тевтонов, захватили и некоторых русских, взяли добычу и имущество их, а также отняли назад и кое-какое тевтонское оружие. Всех, кого нашли из числа виновных в единомыслии измене, предали по заслугам жестокой смерти и истребили изменников в той области» (Хроника Генриха Латвийского). Ну а что касается Вячко, то он на целых 15 лет исчезает со страниц как русских летописей, так и европейских хроник.

* * *

Эти 15 лет стали началом противостояния Руси и Запада — медленно, но верно хищник подбирался к русским границам, и его намерения стали проявляться все отчетливей. Однако уже и русские князья почувствовали надвигающуюся с заката опасность и стали совершать походы на дружески настроенные к ордену племена, но пока эти рейды и удары носили лишь точечный характер. В 1210 и 1212 годах Мстислав Удатный и его брат Владимир водили новгородские и псковские полки на земли эстов, но какого-либо глобального эффекта это не произвело. В «Хронике Генриха Латвийского» есть очень интересный рассказ о походе Мстислава Удатного в 1210 году в Эстонию, который как нельзя лучше характеризует те методы, которыми русские действовали в Прибалтике, и в какой-то степени объясняет, почему в итоге они потерпели там поражение. «В то же время великий король Новгорода, а также король Пскова со всеми своими русскими пришли большим войском в Унгавнию, осадили замок Оденпэ и бились там восемь дней. Так как в замке не хватало воды и съестных припасов, осажденные просили мира у русских. Те согласились на мир, крестили некоторых из них своим крещением, получили четыреста марок ногат, отступили оттуда и возвратились в свою землю, обещавши послать к ним своих священников для совершения возрождающего к новой жизни таинства крещения; этого, однако, они впоследствии не сделали, ибо жители Унгавнии позднее приняли священников от рижан, были ими крещены и причислены к рижской церкви». А теперь сравним — русские пришли, победили, забрали дань, кто подвернулся под руку, тех крестили, пообещали прислать священников и довести начатое дело до конца и в итоге ничего не сделали! Можно ли представить, чтобы так себя вели немцы? Никогда! Тут же бы стали всех крестить поголовно, поставили бы в замке гарнизон и стали укреплять его всеми возможными способами, а в приобретенные территории вцепились бы мертвой хваткой! Как видим, подход к проблеме абсолютно разный, соответственно разные и результаты. Примерно та же самая картина наблюдается и в 1212 году — пришли, повоевали, забрали дань и, довольные собой, убрались восвояси.

В 1217 году псковский князь Владимир Мстиславич вновь вторгся в Эстонию, причем его удар был направлен конкретно по крестоносцам, а потому он и получил поддержку окрестных племен. Объединенное русско-эстонское войско насчитывало, по сообщению Генриха Латвийского, до 20 000 воинов, а объектом похода был выбран все тот же замок Оденпе (Медвежья голова). Но, как известно, именно осаждать города с применением новейших достижений военной техники русские не умели, предпочитая действовать по старинке — «обложением», т. е. тесной осадой, пока противник с голоду ворот не откроет, либо «изгоном», т. е. внезапным нападением. История войн в Прибалтике выявила этот изъян в военном деле Древней Руси со всей очевидностью — немцы всегда очень удачно действовали против русских в обороне, и тем абсолютно нечем было похвастаться, поскольку и достижений не было никаких. Сколько бы войск русские князья с собой ни приводили и как ни был мал вражеский гарнизон, результатов все равно не было. То же самое происходило и в этот раз под Оденпе, где, не имея возможности долго стоять под крепостью, русские скатились на откровенный навал — «но всякий раз, как они, по своему обычаю, пытались взобраться всей массой на укрепления горы, тевтоны и эсты храбро отбивали их нападение. Поэтому там они имели большие потери убитыми» (Хроника Генриха Латвийского). Трудно сказать, чем бы все это закончилось, но какая-то светлая голова в ордене предложила прорвать блокаду и выручить осажденных — причем 3000 бойцов повел в бой лично магистр меченосцев Волквин. Все закончилось страшным разгромом крестоносцев, что и зафиксировала Новгородская I летопись: «и побегоша немци к городу, и убиша новгородци два воеводе, а третии руками яша, а конев отъяша 700, и придоша сдрави вси». Через три дня в Оденпе начался голод, и стороны вступили в переговоры, главным условием которых было, чтобы рыцари покинули замок и вернулись в Ливонию, но русские опять не закрепились на захваченной территории, и блестящая победа князя Владимира потеряла смысл. И подобных походов в период с 1210 по 1223 год было немало, но перечислять их смысла нет, поскольку никакого решающего стратегического влияния на ситуацию в регионе они не оказали — русские просто переливали из пустого в порожнее и топтались на месте. Но ситуация резко изменилась, когда в 1223–1224 годах в Эстонии разразилось восстание против пришельцев с Запада, а ситуацией в Прибалтике заинтересовался Ярослав Всеволодович — первый русский князь, который понял, что с натиском германцев надо бороться не точечными ударами, а системно.

* * *

Восстание против захватчиков вспыхнуло в Эстонии в январе 1223 года и стремительно охватило большую часть страны: «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей. Русских же и из Новгорода и из Пскова эсты призвали себе на помощь, закрепили мир с ними и разместили — некоторых в Дорпате, некоторых в Вилиендэ, а других в других замках, чтобы сражаться против тевтонов, латинян и вообще христиан; разделили с ними коней, деньги, все имущество братьев-рыцарей и купцов и все, что захватили, а замки свои весьма сильно укрепили» (Хроника Генриха Латвийского). Как видно из данного сообщения, многие русские выступают как наемники, приглашенные на военную службу, они становятся военными специалистами в эстонских отрядах, поскольку только им было под силу выстоять против обученных и хорошо вооруженных рыцарей. Сами Новгород и Псков пока в открытую конфронтацию не вступают, а ждут, как будут развиваться события. И дождались — разгромив эстонские войска, крестоносцы начали наступление на восставших и осадили замок Вилиендэ, который вместе с эстонцами защищали и русские воины.

Осада длилась 15 дней, крестоносцы соорудили баллисты и начали бомбардировать крепостные стены, но неожиданно и сами угодили под сильнейший обстрел, поскольку эсты воспользовались метательными машинами, которые рыцари в свое время завезли в замок. Яростный бой гремел по всему периметру городских стен, рыцарям удалось поджечь укрепления, но осажденный гарнизон сражался отчаянно. Перелом наступил лишь тогда, когда из-за большой скученности людей и страшной жары, на которой быстро разлагались трупы, в Вилиендэ начался мор. Ослабевшие защитники были вынуждены сдаться, и крестоносцы ворвались в замок — а дальше все пошло по наработанной схеме. Эстонцев крестили, в замок ввели гарнизон и начали строить укрепления, а вот с русскими обошлись жестоко, поскольку видели в них своих главных врагов. «Что касается русских, бывших в замкс, пришедших на помощь вероотступникам, то их после взятия замка всех повесили перед замком на страх другим русским» (Хроника Генриха Латвийского). С другой стороны, создается впечатление, что эсты договорились с немцами за спиной своих союзников и бросили тех на произвол судьбы — иначе какой смысл был русским сдаваться, лучше уж умереть с мечом в руке! Все это так и понял князь Ярослав Всеволодович, когда его полки в августе вступили в Эстонию и начали наступление на крестоносцев, — если бы защитники Вилиендэ об этом знали, вряд ли они бы открыли ворота орденским псам!

* * *

Я уже упоминал об этом походе князя Ярослава в контексте битвы на Калке и политики князя Георгия и потому здесь отмечу лишь, что сам план был действительно грандиозен — главный удар планировался в самое сердце врага — на Ригу. Поход был поистине общерусский — шли новгородцы и псковичи, суздальские полки и рать из Переславля-Залесского, а если учесть, что Ярослав рассчитывал и на поддержку эстонцев, то сила получалась воистину грозная. Жители Юрьева, которые повязали бывших у них меченосцев и германцев, прислали к Ярославу посольство с богатыми дарами и выдали всех пленных немцев. Главной их целью было получить помощь от могущественного русского властелина для дальнейшей борьбы с орденом, и они ее получили — в городе были оставлены 200 русских дружинников, а наместником Ярослава стал не кто иной, как князь Вячко. Вот как прокомментировал это событие Генрих Латвийский. «И поставил король в замке своих людей, чтобы иметь господство в Унгавнии и во всей Эстонии… После того новгородцы послали короля Вячко, некогда перебившего людей епископа Рижского в Кукенойсе, дали ему денег и двести человек с собой, поручив господство в Дорпате (Юрьеве) и других областях, какие он сумеет подчинить себе. И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей. Против тех, кто не платил податей, он посылал свое войско, опустошил все непокорные ему области от Вайги до Виронии и от Виронии вплоть до Гервена и Саккалы, делая христианам зло, какое мог». И действительно, Вячко на этот ответственный пост подходил идеально — как в силу особенностей характера, так и в силу особенностей своей биографии. Потому что вряд ли из русских князей в этот момент нашелся бы такой, который бы ненавидел немцев больше, чем бывший князь Кукейноса. Благодаря этим пришельцам с Запада, он потерял все, что имел, и скорее всего, после того как сжег свой город, вел жизнь обычного князя-изгоя, нанимаясь на службу к тем, кто хорошо заплатит. Поэтому, получив от Ярослава в удел Юрьев, Вячко собирался драться за город до самого конца, одновременно при этом отстаивая интересы своего сюзерена в Прибалтике. Будучи великолепным бойцом и опытным военачальником, он оказывался на передовой великого противостояния Запада и Руси, и здесь очень многое зависело именно от этих его качеств. Но был во всем этом и еще один момент — хоть князь и был человеком православным, но по большому счету ему было глубоко наплевать, в кого веруют его эстонские подданные — лишь бы дань платили исправно да с немцами сражались хорошо. А в итоге это назначение устроило всех — Ярослав получал в Прибалтике непосредственно ему подконтрольные земли с лично преданным человеком во главе и мог их в дальнейшем использовать как плацдарм для наступления на Запад. Новгородцы и псковичи получали буфер между своими землями и воинственным орденом и теперь могли спать спокойно. Ну, а эстонцы получали могущественного союзника, на поддержку которого могли рассчитывать в борьбе с западной агрессией. Что же касается Вячко, то он наконец после долгих лет скитаний получал удел, правда, беспокойный и порубежный, но все же удел. Довольны были все — кроме крестоносцев.

* * *

Князь Ярослав Всеволодович, правитель большого государственного ума, отличный вояка и просто бесстрашный человек, который в этой жизни не боялся никого и ничего, оказался тем, кому предстояло возглавить борьбу против натиска немцев на Восток. Образовав подвластное ему княжество в Юрьеве, он создал отличный задел на будущее, но, с другой стороны, этот план имел одно уязвимое место — здесь Ярослав очень сильно зависел от Новгорода, поскольку Переславль-Залесский находился далеко, и в случае опасности полки оттуда будут топать очень долго. А Новгород, вот он, рукой подать, но вот как поведут себя в этом случае новгородские смутьяны, на которых, по большому счету, трудно было в чем-либо положиться, предсказать не мог никто. И потому, желая сильнее укрепить свое положение в регионе, князь Ярослав пошел на Ригу, решив разорить это змеиное гнездо, но тут в дело вмешались эстонские старейшины. Они вполне логично указали князю на то, что у себя в тылу он оставляет мощнейшую датскую крепость — замок Линданизэ (Ревель), который русские называли Колыванью. С его захватом под властью Ярослава окажется практически вся Эстония, и, имея такой надежный тыл, он сможет запросто свернуть шею Рижскому епископу. Ярослав подумал и согласился, поскольку здесь его интересы совпадали с новгородскими интересами — в случае успеха те получали прекрасную перевалочную базу на торговом пути Новгород — Ладога — Нева — Ревель — Балтика. «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые, однако, спаслись бегством в леса» (Хроника Генриха Латвийского). Понятно, что князь Ярослав не просто так обрушился на жителей замка Вилиендэ и его окрестностей с репрессиями, он, очевидно, прекрасно был осведомлен о том, кто же предал русский гарнизон, сговорившись с немцами. И лишь после этого, присоединив к себе отряды эстонских союзников, он подошел к датскому замку Линданизэ и приступил к осаде. И здесь снова сказалось неумение русских брать крепости штурмом: «четыре недели бился с датчанами, но не мог ни одолеть их, ни взять их замок, потому что в замке было много балистариев, убивавших немало русских и эстов. Поэтому в конце концов король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию. А было то большое, сильное войско, и пыталось оно взять датский замок тевтонским способом, но не хватило сил. Разорив и разграбив всю область кругом, они вернулись в свою землю» (Хроника Генриха Латвийского). Вполне возможно, что, не сумев взять замок приступом, Ярослав стал бы действовать по старинке, «обложением», и в итоге добился бы своего, но новая напасть подкралась совершенно с другой стороны — князь вдрызг разругался с новгородцами. Почему эта ссора произошла и что послужило причиной, неизвестно, но продолжение она имела, когда Ярослав вернулся в Великий Новгород из этого похода, по меркам новгородцев удачного — «а полона приведе бещисла… злата много взяшя, и придоша вси сдрави», а по его понятию — нет — «но города не взяша». Сразу по прибытии на берега Волхова князь забрал семью и с полками ушел в Переславль-Залесский. «Поиде князь Ярослав с княгынею и с детми Переяслалю; новгородци же кланяхутся ему: «не ходи, княже»; он же поиде по своеи воли» (Новгородская I летопись). И пусть князь ушел от новгородцев по своей воле, легче от этого никому не стало, потому что вскоре орден начал новое наступление.

* * *

Для решающего похода на Юрьев, который теперь олицетворял собой сопротивление завоевателям в Эстонии и, как магнит, притягивал к себе все антигерманские силы в регионе, епископ Альберт поднял всю Ливонию. Две попытки по захвату города, которые до этого предпринимали братья-рыцари, закончились полным провалом, и епископ вполне отдавал себе отчет, к каким последствиям может привести третья неудача. Но сначала решили попробовать решить дело миром и отправили к Вячко посольство, где ему предлагали оставить Юрьев и эстонцев на произвол судьбы, а самому удалиться на Русь. Генрих Латвийский очень точно передал смысл переговоров. «И отправили епископы послов к королю в Дорпат, прося отступиться от тех мятежников, что были в замке, так как они оскорбили таинство крещения; бросив веру Христову, вернулись к язычеству; братьев-рыцарей, собратьев и господ своих одних перебили, других взяли в плен и таким образом вовсе извели в своих пределах, а все соседние области, перешедшие в веру Христову, ежедневно грабили и опустошали. И не захотел король отступиться от них, так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов». В себе и своих людях Вячко был уверен, имел крепкую надежду на помощь из русских земель, а потому ответил немцам отказом и бросил клич по стране, чтобы все, кто хочет сражаться против ненавистного врага, шли в Юрьев. «И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской» — так, на взгляд Генриха Латвийского, выглядели защитники города. А в реальности это были гордые и храбрые люди, готовые умереть за свободу и не желавшие видеть германский сапог на шее эстонского народа. И когда громадное войско крестоносцев выступило в поход на Юрьев, в городе все было готово к решающей битве с врагом. «Да и на самом деле замок этот был крепче всех замков Эстонии… Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и патерэллы, по примеру эзельцев, и прочие военные орудия» (Хроника Генриха Латвийского).

Но и епископ Альберт двинул в поход огромные силы — в полном составе выступил орден меченосцев, прибыли отряды крестоносцев из Германии, в Риге и ее окрестностях было собрано большое ополчение из немецких колонистов, а также к войску присоединились отряды подвластных племен ливов. Вся эта громада выступила в поход, огнем и мечом прошла по эстонским землям и 15 августа 1224 года подошла к стенам непокорного города — легендарная осада Юрьева началась.

* * *

Князь Вячко стоял на стене и смотрел на громадный лагерь немцев, который раскинулся вокруг городских стен, — все поля, окружающие город, были покрыты шатрами, тысячи людей суетились между ними, и все это скопище напоминало князю большой муравейник. Столпившиеся на башнях и боевых площадках защитники Юрьева с высоты городских укреплений видели, как немцы тащат бревна и доски, затем сколачивают из них навесы и громадные щиты, чтобы укрываться от стрел, сооружают тараны и метательные машины. Все понимали, что вскоре последует приступ, что будет он яростным и кровавым, потому что враг силен и искусен в ратном деле, отлично вооружен и полон лютой злобы. Но и у немцев вызывали тревогу многочисленные дымы, поднимавшиеся над валами осажденного города, а мощнейшие укрепления Юрьева вгоняли в трепет даже ветеранов-крестоносцев. Поэтому готовились так тщательно и основательно, как никогда до этого, старались предусмотреть буквально все и лишь после этого начинать штурм — и когда этот день настал, крестоносцы без страха пошли на приступ.

Рев боевых рогов меченосцев разорвал предутреннюю тишину, и спящий город моментально ожил — тысячи людей поспешно вооружались и спешили на городские стены, с лязгом и грохотом мчались на закованных в доспехи боевых конях к городским воротам княжеские дружинники, а женщины и дети накрепко запирались в своих домах. С высокой башни князь Вячко видел, как на город наползает армия крестоносцев — тысячи воинов тащили лестницы, другие катили перед собой большие щиты, третьи тащили хворост и бревна заваливать ров. А над Юрьевым гремел набат, ярко горели на стенах костры, где кипятили смолу и воду, лучники и арбалетчики разбирали стрелы, а ратники складывали у бойниц кучи камней. У баллист замерли готовые к бою воины, ожидая лишь команды, чтобы начать обстреливать приближающиеся вражеские ряды. С башни, где стоял Вячко, пропела боевая труба, и град метательных снарядов обрушился на наступающих немцев, которые как снопы повалились на землю. Защитники били атакующих из баллист, лучники и арбалетчики расстреливали бегущих на штурм крестоносцев, а стоящие на стенах ратники швыряли во врагов дротики и сулицы. Немцы добежали до подножия стен, и десятки лестниц взметнулись вверх — рыцари и их оруженосцы стремительно полезли на стены. С боевых площадок их жгли смолой и шпарили кипятком, сбивали камнями и бревнами, а лестницы отталкивали длинными рогатками. Германцы десятками валились со стен обожженными и искалеченными, но новые воины Христовы в отчаянном порыве становились на место павших и с остервенением продолжали карабкаться наверх. Там, где им удалось достигнуть гребня стены, они вступали в схватку с защитниками — эсты рубили врагов топорами, гвоздили тяжелыми дубинами, кололи копьями и пиками. От страшных ударов эстонских палиц плющились железные рыцарские шлемы, трещали и раскалывались белые щиты с намалеванными на них красными крестами и мечами, а многие из противников, обхватив друг друга руками, бросались вниз со стен.

К воротам крестоносцы подтащили таран, а затем, прикрываясь навесом и большими щитами, начали ломать дубовые створы. Сверху бросали камни и бревна, лили смолу, швыряли факелы, пытаясь поджечь навес, но, покрытый мокрыми шкурами, он не желал загораться, а удары тарана становились все сильнее и сильнее. У ворот появился князь Вячко, здесь его уже ждала дружина и суздальские гридни князя Ярослава — воины сошли с коней и теперь разминались перед предстоящей схваткой. Князь спешился, опустил личину шлема и, вытащив из ножен тяжелый меч, велел открывать ворота — дружинники за его спиной строились в глубокую колонну. Немцы не ожидали беды, когда тяжелые створы распахнулись и из них потоком хлынули русские воины. Всех крестоносцев, что были у ворот, быстро порубили и посекли, навес и таран спалили, а сами дружинники ринулись вдоль стены, опрокидывая лестницы и рубя врагов направо и налево — германцы не выдержали атаки и бросились прочь от стен, к лагерю. Дружинники их не преследовали, поскольку опасались конных братьев-рыцарей, бой повсюду постепенно затихал, и штурмующие, оставив под стенами сотни мертвых и искалеченных тел, отступили. Победа в этот день осталась за Вячко, но он понимал, что это только начало и самые страшные испытания впереди.

* * *

Не сумев взять Юрьев быстро, крестоносцы перешли к планомерной блокаде — теперь их осадные машины гремели день и ночь, швыряя в город камни и зажигательные снаряды. Защитники отвечали им не менее меткими выстрелами, от их точных попаданий разлеталась на куски немецкая осадная техника, а от зажигательных снарядов яркими кострами пылали осадные сооружения крестоносцев. Артиллерийская дуэль не затихала ни на час, грохот стенобитных машин заглушал человеческий голос, а боевые площадки содрогались от многочисленных залпов. Эсты прекрасно управлялись с немецкими баллистами, поскольку не раз видели, как из них стреляли баллистиарии крестоносцев, и теперь германцы пожинали плоды приобщения своих бывших подданных к военному искусству Западной Европы. Длинные черные шлейфы, которые чертили в ясном небе зажигательные снаряды противоборствующих сторон, и густые клубы дыма от мест их попадания были видны издалека и словно говорили всем — Юрьев не побежден, Юрьев сражается! Мало того, как только рыцари начинали подкатывать свои метательные машины ближе к городским стенам, то распахивались городские ворота, и конные гридни во главе с князем Вячко бросались на врага. На полном скаку они налетали на крестоносцев, секли их мечами, поджигали баллисты и мчались обратно в крепость. Несколько раз навстречу русским кидались братья-рыцари, и тогда под стенами Юрьева разыгрывались настоящие кавалерийские бои, где перевес склонялся то на одну, а то на другую сторону. Но пока происходили эти артиллерийские и кавалерийские сражения, немцы капитально взялись за подготовку к решающему штурму, они, как кроты, вгрызались в землю, ведя подкоп в сторону городского вала, а также сооружали громадную осадную башню. По ночам крестоносцы собирались в лагере и начинали колотить мечами о щиты, оглашая окрестности боевым кличем, громко пели рога братьев-рыцарей, а в ответ с городских стен ревели боевые трубы русских и гремели барабаны эстов.

Но пока все это продолжалось и бесконечно тянулось, немцы не оставляли попыток овладеть Юрьевом мирным путем, и к князю Вячко вновь заявилось посольство, в состав которого входили священники, ливонские дворяне и рыцари-меченосцы. Понимая, что именно русский князь со своей дружиной является тем стержнем, на котором держится оборона, крестоносцы предложили ему свободно покинуть город и при этом вывести всех своих людей, коней, а так-же казну и прочее добро. Но Вячко, который помнил пламя над Кукейносом и свое бегство из него, ответил немцам отказом, поскольку Юрьев — его город, и он отсюда никуда не уйдет, будет биться против немцев, сколько сил хватит, а там как Бог даст. Князь был твердо уверен в том, что помощь из Новгорода к нему придет, и не собирался снова становиться изгоем по милости латинян.

А между тем крестоносцы очень боялись именно такого развития событий, и потому, когда по их лагерю разнеслась весть о том, что русская рать подходит к Юрьеву, половина войска покинула лагерь и выступила в сторону предполагаемого противника. Но у страха глаза велики, и слухи оказались ложными, зато они в полной мере продемонстрировали всю уязвимость позиций крестоносцев. Это было ясно и командованию ордена, и рижскому епископу, и прочим высшим командирам Христова воинства — а потому было решено ускорить подготовку к генеральному штурму.

Между тем осадная башня, которую строили из высоких и крепких деревьев, достигла высоты стен, и немцы стали постепенно подтаскивать ее к валу, предварительно завалив на этом участке ров. Ускорили и работы в подкопе — часть воинов отчаянно копала землю, а другая часть быстро вытаскивала ее в корзинах наружу. В итоге та часть вала, под которую подкопались немцы, обрушилась, и появилась возможность подтащить башню прямо к городской стене и по мосткам перебраться на боевые площадки. Приступ назначили на утро, и всю ночь воины Христа готовились к битве — епископы служили торжественную мессу, крестоносцы молились и произносили обеты, а наутро боевой дух воинов Запада стал высок, как никогда. Получив благословение на битву с еретиками и язычниками от своих духовных наставников, крестоносное воинство на рассвете пошло на приступ.

Под градом метательных снарядов, которые дождем сыпались со стен, германцы приблизились к валу и стали карабкаться наверх по лестницам, а другие в это время покатили башню к стене. Но как только она опасно приблизилась, через отверстие, которое было заранее проделано в городской стене, выбежали эсты с факелами в руках и стали выкатывать большие деревянные колеса. Поджигая эти сооружения, они стали сталкивать их вниз, и огненный вал покатился по склону прямо на осадную башню крестоносцев, которая занялась огнем. Те, кто катил башню, бросились врассыпную, а сверху продолжали бросать дрова, факелы и зажженные вязанки хвороста, стремясь поскорее сжечь этого деревянного монстра. Некоторые из братьев-рыцарей бросились наверх по склону вала и, невзирая на градом падавшие на них стрелы и камни, попытались остановить катившиеся одно за другим огненные колеса, другие воины кинулись тушить башню, которая окуталась клубами черного дыма. А битва уже кипела по всему периметру стен, но Бог отвернулся в этот день от латинских воинов, и, терпя повсюду большой урон, они начали отходить. Башню в итоге от огня удалось отстоять, только толку от нее теперь было немного — почерневшая и покосившаяся, она одиноко стояла между городом и лагерем. Но главное теперь заключалось в другом — крестоносцы снова потерпели поражение и понесли большие потери, их боевой дух упал, и, что было наиболее существенным, в любой момент могла появиться новгородская рать. Но там, где бессильна грубая сила, на помощь приходит коварство, а потому очередное посольство от епископа Рижского снова отправилось в Юрьев.

* * *

На этот раз они встречались не только с Вячко, но также с эстонскими старейшинами и представителями города, предложив обсудить вопрос о заключении перемирия. Дело в том, что через своих агентов в Юрьеве немцам удалось убедить некоторых представителей городской верхушки в необходимости заключения перемирия, и теперь они надеялись, что те, в свою очередь, повлияют на решение Вячко. Но князь тоже не собирался единолично решать такой ответственный вопрос, а потому долго советовался со своими боярами и воеводами. Положение в городе было тяжелое, но не критическое, оборону можно было пусть и с трудом, но держать и дальше, запас продовольствия тоже еще был, но, с другой стороны, люди смертельно устали, поскольку были вымотаны непрерывными боями. Вячко понимал, что у немцев ситуация тоже не самая лучшая, к тому же над ними как дамоклов меч висит угроза подхода новгородцев, но тем не менее на перемирие согласился. Условия его выглядели так — крестоносцы уходят от города и не подступают к нему в течение 14 дней, а если за это время помощь осажденным не придет, то они сдают город, а сами уходят, куда хотят, со всем своим добром. Почему князь на это пошел? Да потому, что Вячко знал то, о чем не знали немецкие агенты, — после долгих препирательств между собой на помощь ему выступили новгородцы, и скоро их рать будет под Юрьевом. Заключая перемирие сроком на две недели, он мог спокойно дождаться помощи, а затем, соединившись с полками из Новгорода, ударить по немцам.

В итоге армия рижского епископа отползла от города, а защитники, пользуясь временным затишьем, устроили себе небольшой отдых и расслабились. И, как оказалось, зря. Немецкие шпионы тщательно отслеживали ситуацию и, заметив, что бдительность гарнизона Юрьева ослабла, подали весть своим. Уже на третий день после того, как было заключено перемирие, войска крестоносцев снова подступили к городу и, пользуясь темнотой, стали выдвигаться на рубежи для атаки. Ночь стояла темная, со стен не было ничего видно, и редкие факелы, которые швыряли вниз немногочисленные стражники, лишь бесполезно прорезали ночную тьму и гасли под бешеными порывами ветра. Да и в голову никому из защитников не могло прийти, что коварный враг нарушил перемирие и уже подкрадывается к городским валам, готовясь атаковать ничего не подозревающий Юрьев. И когда в городе внезапно вспыхнуло несколько домов, а ветер стал разгонять огонь, никто и не подумал, что с этого момента начался отсчет последних часов героической обороны.

Пока воины гарнизона и жители тушили пожар, который раздували сильные порывы ветра, а стража на стенах еще больше ослабила внимание, крестоносцы пошли на приступ. Атаковали сразу по всему периметру городских стен и, смяв немногочисленную стражу, перевалили через вал и ворвались в город. Сражения не было, а была зверская резня безоружных людей, совершенно не готовых к отражению вражеской атаки. Вячко, собрав вокруг себя верных гридней, прорубился к городским воротам, надеясь вырваться из города, но крестоносцы, не желая никого выпускать из обреченного Юрьева, подожгли мост через ров и отрезали русским путь к отступлению. Между тем вслед за братьями-рыцарями и пилигримами в поверженную крепость вошли воины из племен ливов, и бойня вспыхнула с новой силой. Завоеватели рубили всех подряд, улицы Юрьева были залиты кровью, а сам город охвачен громадным пожаром. Весь гарнизон был перебит, а в живых оставлен один лишь суздальский дружинник, которому дали коня, еду и отправили на Русь, дабы рассказал он там о мощи германского оружия. К утру на всех башнях Юрьева развевались знамена ордена — красный крест и меч на белом поле.

* * *

О событиях, которые произошли в Юрьеве в конце лета — начале осени 1224 года, нам известно из сообщений Генриха Латвийского и Василия Татищева. В дошедших до нас русских летописях этому судьбоносному моменту посвящена всего одна фраза: «Того же лета убиша князя Вячка немьци в Гюргеве, а город взяша» (Новгородская I летопись). Известия же двух названных авторов прекрасно дополняют друг друга, но, на мой взгляд, более связным и логичным выглядит повествование Татищева, и постараюсь объяснить почему. Дело в том, что немецкому хронисту помимо изложения событий надо было еще описывать и подвиги своих единоверцев и соотечественников, которые должны были потрясать воображение современников. Но той подлостью, при помощи которой был захвачен Юрьев, особенно гордиться нечего, а потому Генрих о перемирии не упоминает вообще, сводя все к одному удачному штурму. И вот при описании этого штурма у него и возникает масса всяческих нестыковок, к примеру, вначале автор говорит о том, что в этот день крестоносцы потерпели серьезную неудачу и приступ провалился, а потом вдруг неизвестно почему оказывается, что рыцари прорвались в город. Или эпизод с мостом: «Между тем другие (крестоносцы) нанесли дров и подожгли мост, а русские все сбежались к воротам для отпора». Возникает закономерный вопрос — зачем тем, кто штурмует город, поджигать мост, который ведет к воротам? Обычно, наоборот, такой стараются построить! И вопрос второй — зачем русским гридням собираться у ворот для их защиты, если единственный мост, который к ним ведет, объят пламенем? Логики в действиях тех и других никакой, но если все это рассматривать в контексте событий, изложенных у Татищева, то все встает на свои места. Также из сообщения Василия Никитича мы узнаем и о судьбе князя Вячко: «А немцы, вооружась, учинили приступ и, скоро войдя во град, взяли князя Вячка и бояр, которые слезно их просили, чтоб как пленных не губили. Но они, несмотря ни на что, словно беззаконные рабы диавола, а не Божии, князя и бояр побили». Из текста однозначно следует, что русский князь попал в плен и был убит позднее, а вот Генрих Латвийский просто скромно упоминает, что «перебили всего вместе с королем около двухсот человек». Как помним, эти 200 человек — личная дружина князя и суздальские гридни, а потому нет ничего удивительного, что немцы их не пощадили, забыв все рыцарские обычаи. А между тем судьба осажденных была решена задолго до падения Юрьева, и в «Хронике» на этот счет есть конкретное указание, когда автор приводит рассуждения братьев-рыцарей по этому поводу. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться. Так теперь мы всякого, кто из наших первый взберется на вал и вступит в замок, превознесем великими почестями, дадим ему лучших коней и лучшего пленника из взятых в замке, за исключением короля, которого вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве». Как видим, и участь Вячко тоже давно была решена, а потому та кровавая баня, которую устроили крестоносцы в поверженном городе, удивления не вызывает.

«Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город» (Хроника Генриха Латвийского). Как видим из этого сообщения, помощь была близка, но лишь Татищев дает четкое указание на то, почему она задержалась «Но поскольку у новгородцев с князем было несогласие и между собою распри великие, не могли о помощи Юрьеву согласиться и оказать, как того требовалось». Вот и все, как говорится, ничего не добавить, ничего не прибавить.

А между тем падение Юрьева имело самые трагические последствия для дальнейшей судьбы северо-западных русских земель. Исчез буфер между Русью и орденом, и теперь немецкая агрессия могла обрушиться уже непосредственно на Русь. Рухнул грандиозный план князя Ярослава по созданию плацдарма для похода на Ригу, и теперь ему приходилось все начинать сначала. Но главное, меченосцы почувствовали вкус победы над русскими, и теперь их алчные взоры устремились на Восток. Все это прекрасно осознали на Руси и особенно в Новгороде, чья правящая верхушка допустила подобный кризис. «Когда же пришло сие известие в Новгород, учинило всенародную печаль, и было споров множество, один другого обвинял» (В. Татищев). Взятие Юрьева подвело черту под завоеванием крестоносцами Восточной Прибалтики, эта страница была уже перевернута, и борьба вступала в новую фазу, где теперь главными противниками будут Русь, Литва и орден.

* * *

Удивительно интересно сложится судьба у дочери князя Вячко — Софии. Она выйдет замуж за Дитриха фон Кокенгаузена, германского рыцаря, который будет владеть замком, построенным на месте Кукейноса, и ей достанется половина бывшего княжества ее отца. Ну, а что касается Юрьева, то немцы переименуют его в Дерпт, заселят новыми людьми и образуют Дерптское епископство, которое станет источником головной боли для многих русских правителей. Промедление и нерасторопность новгородцев, которые своевременно не оказали помощь осажденному Юрьеву, дорого обойдутся всей Руси.

Князь Ярослав против меченосцев

1234 г.

В лето 6742 иде князь Ярослав с новгородци и с всею областью и с полкы своими на немьци под Гюргев.

Новгородская I летопись

Падение Юрьева коренным образом поменяло всю стратегическую ситуацию на северо-западе Руси — на ее границе появился очаг напряжения, где рыцари могли спокойно концентрировать крупные силы и затем атаковать новгородские и псковские границы. И если это в какой-то степени не понимали новгородцы и псковичи, которые вообще вели себя довольно пассивно в то время, когда орден укреплялся в Прибалтике, то князь Ярослав Всеволодович отдавал себе отчет в том, чем такое положение дел грозит. Поэтому вернуть назад Юрьев, который он в какой-то мере считал своим владением, стало для него делом принципа, только отмечу еще раз, что в своих начинаниях на северо-западе он в очень большой степени зависел от Новгорода и Пскова. Новгородская непоследовательность и откровенная дурость очень часто негативно сказывались на обороноспособности Руси, и потому очень многие полезные начинания князей, правивших в этом городе, не увенчались успехом. Князь Ярослав исключением не был, и самым ярким примером такого подхода к делу новгородцев может служить поход 1228 года.

Цель перед собой Ярослав Всеволодович поставил глобальную — идти на Ригу и нанести удар в самое сердце врага. Трудно сказать, входил ли в его план в этот раз захват Дерпта или нет, но силы для этого предприятия князь привлек значительные. Помимо собственно полков из Переславля-Залесского, по его замыслу, к войску должны были присоединиться рати из Новгорода и Пскова, но вот тут-то и случилось непредвиденное — псковичи заключили мир с орденом и напрочь отказались участвовать в походе. Князь послал в Псков своего доверенного человека, но и ему не удалось убедить жителей Пскова принять участие в грядущей войне на стороне Ярослава, те твердо держались своих договоренностей с немцами. Мало того, по Новгороду поползли слухи о том, что вместо Риги князь поведет полки на Псков, и теперь уже заволновались новгородцы. «Новгородьци же князю рекоша: «Мы бе своея братья бес пльсковиць не имаемся на Ригу; а тобе ся, княже, кланяем» (Новгородская I летопись). Ярославу ясно дали понять, что без псковичей новгородцы никуда не пойдут, а если у князя есть идеи по поводу наказания строптивого Пскова, то здесь ему Господин Великий не помощник. Подобный демарш грозил крахом всему мероприятию, Ярослав Всеволодович рвал и метал, пытаясь доказать новгородцам всю пагубность их действий, но тщетно! Как с грустью записал автор Новгородской I летописи: «Много же князь нудив и не яшася по путь. Тгда же князь Ярослав плкы своя домовь посла». Грандиозно задуманный поход, который мог обернуться большими успехами русских, закончился, так и не начавшись по вине новгородских смутьянов. Но не тот человек был князь Ярослав, чтобы бросить начатое дело, и 1234 году он решил повторить попытку — только теперь цель была гораздо ближе и вполне досягаема. Решено было нанести главный удар по Дерпту и снова вернуть его под русское влияние.

* * *

В год 1234 «иде князь Ярослав с новгородци и с всею областью и с полкы своими на немьци подъ Гюргев» (Новгородская I летопись). Как видим, и в этот раз Ярослав Всеволодович задействовал очень крупные силы, с которыми было вполне реально решить поставленную задачу, но обращает внимание на себя то, как он подошел к ее решению. «И ста князь, не дошед града, с полкы, и пусти люди своя в зажитие воевать» (Новгородская I летопись). Получается, что брать город в осаду князь не стал, а пустил часть своих ратников жечь и грабить орденские земли, отдав сознательно инициативу во вражеские руки. Для чего? На мой взгляд, Ярослав просто опасался того, что могло произойти то же самое, что и под Ревелем, когда громадное русско-эстонское войско в течение четырех недель ничего не смогло поделать с небольшим датским замком. А Дерпт — это не Ревель, там укрепления гораздо мощнее, и гарнизон гораздо больше, да и помощи есть откуда прийти. Вот и вызывал Ярослав на бой врага, надеясь разгромить его в открытом бою и на плечах побежденных ворваться в город — или же просто пойти на штурм после того, как гарнизон будет уничтожен.

Но как бы там ни было, а княжеская задумка увенчалась успехом — орденские братья и воины епископа не стали дожидаться врага за крепкими стенами Дерпта, а вышли из города и атаковали русских. Итогом их действий стала битва на реке Омвоже (Эмбахе), которая могла бы стать переломным моментом в отношениях между Русью и Западом, но, к сожалению, не стала. О самой битве в иностранных источниках никаких известий не сохранилось, а в русских летописях ей уделено буквально несколько строк, но кое-какие выводы все же сделать можно. Новгородская I летопись сообщает: «Немци же из града высушася, а инии из Медвеже головы на сторожи и бишася с ними и до полку. И поможе бог князю Ярославу с новгородьци и биша я и до рекы, и ту паде лучьших Немьць неколико; и яко быша на рече на Омовыжи немьци, и ту обломишася истопе их много, а ини язвьни вбегоша в Гюргев, а друзии в Медвежю голову; и много попустошиша земле их и обилие потратиша». Исходя из этого сообщения, мы видим, что в сражении приняли участие не только братья-рыцари из Дерпта, но также из Оденпе (Медвежьей головы), и если следовать В. Н. Татищеву, то под знаменами ордена собрались также воины из племен чуди. Судя по всему, Ярослав сознательно пошел на то, чтобы дать им объединиться, поскольку намеревался прихлопнуть немцев одним ударом. И позицию русские полки явно заняли сугубо оборонительную, предоставив инициативу немцам — приходи, атакуй, никто тебе мешать не будет! Судя по всему, командование ордена повелось на эту уловку, меченосцы дали бой Ярославу — и проиграли! Отразив атаку рыцарей, русские отбросили их на лед Омвожи, который треснул от столь большого количества закованных в доспехи воинов и лошадей. В огромных полыньях утонуло немало крестоносцев, а те, кто уцелел, скрылись за стенами Дерпта и Оденпе, причем «много же немцев и чуди побито и пленено», отмечал В. Н. Татищев. Успех был полный, но атаки на Дерпт не последовало, вполне вероятно, что всех рыцарей уничтожить в бою не удалось. И потому русские продолжали жечь и грабить земли ордена. Бездействие князя можно было бы объяснить большими потерями, но летописи свидетельствуют о том, что потери были минимальные и пришлись в основном на переславские полки. Тогда в чем же дело?

Скорее всего дело было опять в новгородцах, поскольку в летописях четко прописано, что они потерь не понесли «и взвратишася новгородци сдрави вси, а низовьчь неколико паде» (Новгородская I летопись). Зачем лезть на неприступные крепостные стены и подставляться под удары рыцарских мечей, когда можно продолжать безнаказанно заниматься грабежом и разбоем, набивая добычей обоз? А с одними своими полками князь Ярослав, помня о Ревеле, вряд ли рискнул бы идти на приступ — и потому продолжал в прежнем духе. «Немцы, видя такую над собою беду беспомощную, прислали знатных людей просить о мире. И Ярослав, рассудив, учинил с ними перемирье на три года и, взяв дары многие, возвратился» (В. Н. Татищев). Все закончилось, как обычно, в лучших традициях новгородцев — пришли, все пожгли да пограбили, а обогатившись, подписали мир и уползли на восток. Не изменилось ровным счетом ничего — разве только та дань, которую Ярослав наложил на Дерпт (Юрьев) и которую немцы будут выплачивать периодически, послужит поводом к Ливонской войне, когда Иван Грозный посчитает, что орден пора уничтожить.

* * *

Но дело в том, что судьба дала русским еще один, поистине уникальный шанс не только восстановить свои утраченные позиции в Прибалтике, но и уничтожить смертельного врага. Девятого февраля 1236 года Папа Римский Григорий IX объявил Крестовый поход против литовских язычников — мероприятие грандиозное, поскольку к тем силам, которые уже находились в Прибалтике, прибыли массы пилигримов из Германии. Но главной ударной силой крестоносцев были братья-рыцари из ордена меченосцев, ветераны многочисленных боев с язычниками. Удивительно, но в рядах Христова воинства оказались 200 ратников из Пскова, но скорее всего они шли не просвещать литовцев словом Божьим, а банально пограбить. К тому же это наверняка были добровольцы, а не отряд, поход которого санкционировало псковское правительство, — зная негативное отношение к меченосцам Ярослава Всеволодовича, оно вряд ли бы рискнуло на эту авантюру.

Однако сначала крестоносцы действовали успешно, и ничего не предвещало катастрофы, правда, на этот раз немцы действовали в лучших новгородских традициях — пожгли, пограбили и потянулись назад. А вот на обратном пути их встретили объединенные литовские дружины — разгром крестоносного воинства в битве при Сауле был полный, а меченосцы дали последний бой и полегли практически в полном составе во главе с магистром Волквином фон Винтерштаттеном. День 22 сентября 1236 года стал черным днем для немцев в Прибалтике, и вся их власть повисла на волоске, поскольку главная ударная сила крестоносцев — орден меченосцев был уничтожен, и чудом уцелевшие рыцари скрылись за стенами своих замков. Вот тут и прийти бы русским полкам да ударить по немцу так, чтобы и духу тевтонского не осталась ни в Дерпте, ни в Оденпе, а то и в самой Риге. Но не тут-то было! Князь Ярослав Всеволодович в это время вступил в борьбу за великокняжеский стол в Киеве и все свои силы задействовал в этом направлении. Воинственному князю было явно не до Прибалтики, его взор был устремлен на юг, и потому на северо-западных рубежах он так и не появился. Ну а что касается новгородцев и псковичей, то все было как всегда — даже поход на Дерпт не соизволили организовать, хотя шанс на победу им выпал уникальный. Покряхтели, почесались, посмотрели на Запад и махнули рукой — да ну его!

Зато немцы действовали быстро, понимая всю важность момента: 12 мая 1237 года Папа Римский Григорий IX и гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальца решили вопрос о слиянии остатков ордена Меченосцев с Тевтонским орденом. В Прибалтику в срочном порядке было отправлено подкрепление, и территория бывших меченосцев стала называться Ливонским ландмейстерством Тевтонского ордена. Первым ландмейстером стал Герман фон Балк, и, таким образом, русские получили на своих границах еще более грозного и сильного противника, который обладал куда большими ресурсами, чем меченосцы. Ну а что касается князя Ярослава, то Киев он займет, и в итоге получится, что в самый канун монгольского нашествия братья Всеволодовичи объединят под своей властью две трети Руси. Правда, история отпустит им слишком мало времени, чтобы они смогли закрепить свое положение и воспользоваться им перед лицом новой угрозы с Востока.

Князь Даниил против тамплиеров

Март 1237 г.

Данилови рекешу: «Не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь Тепличемь, рекомымь Соломоничемь». И поидоста на не в силе тяжьце. Приаста град месяца марта, старейшину их Бруна яша, и вои изоимаша и возвратися Володимер..

Ипатьевская летопись

Но сражения с крестоносцами гремели не только на северо-западных русских границах — весной 1237 года произошло вооруженное столкновение Даниила Романовича Волынского и его младшего брата Василька с (как это ни парадоксально прозвучит) тамплиерами! Вот уж воистину были у ордена руки длинные и загребущие, дотянулись даже до Русской земли, только вот князь Даниил настучал им по этим рукам, и после этого о тамплиерах на Руси и не вспоминал никто. О самом же столкновении нам известно из Галицко-Волынской летописи, но оно очень краткое и содержит гораздо больше вопросов, чем ответов. «С наступлением весны решили пойти на ятвягов, и пришли к Берестью, но реки наводнились, и они не смогли пойти на ятвягов. Даниил сказал: «Нехорошо, что нашу отчизну держат крестоносцы тамплиеры, по прозванию Соломоничи». И пошли на них с большим войском. Захватили город в марте месяце, и магистра их Бруна взяли в плен, и воинов забрали, и возвратились во Владимир». Вот, исходя из этого сообщения, и попробуем разобраться в том, что же произошло на Волынской земле весной 1237 года и с кем действительно сражался князь Даниил.

Прежде всего отметим тот факт, что после смерти своего тестя Мстислава Удатного основной целью Даниила Романовича стала борьба за присоединение к своим землям Галицкого княжества и восстановление в полном объеме державы своего отца, Романа Мстиславича. Однако его устремления натолкнулись на ожесточенное сопротивление галицкого боярства и черниговского князя Михаила Всеволодовича, который имел свои виды на Галич. Борьба шла с переменным успехом и требовала от волынского князя огромных затрат, поскольку происходила на фоне вторжений венгерских и польских интервентов, которые были не прочь погреть руки на русских смутах. Ситуация осложнялась тем, что северные границы княжества постоянно тревожили своими набегами племена ятвягов, населявших междуречье Нарева и Немана. В итоге Волынское княжество оказалось в кольце врагов, и лишь бешеные усилия Даниила Романовича и его младшего брата Василька не давали разразиться катастрофе. И вот тут-то и вышли на сцену Бедные Рыцари Христа и Храма Соломона.

В том, что тамплиеры оказались в Восточной Европе, нет ничего удивительного — латинские королевства на Востоке переживали далеко не лучшие времена, а потому воинственные монахи по примеру своих германских коллег-тевтонцев могли подыскивать себе другое поле деятельности. Факт присутствия тамплиеров в странах Восточной Европы документально зафиксирован письмом магистра ордена тамплиеров во Франции Понса д’Альбона к королю этой страны Людовику IX. Написанное в 1242 году, оно сохранилось в «Анонимной хронике королей Франции» и рассказывает о вторжении монгольской орды на территорию Польши и Венгрии. Освещая битву при Легнице, он приводит потери тамплиеров в этом сражении. «Доводим до сведения вашего Величества, что татары разорили и опустошили землю, принадлежавшую Генриху, герцогу Полонии, а его самого, вместе со многими баронами, и шестерых из наших братьев, трех рыцарей, двух служителей и пятьсот наших людей умертвили; а трое из наших братьев, которых мы хорошо знаем, спаслись». По средневековым европейским меркам — это довольно значительный отряд, и явно, что появился он не из воздуха, а был набран в землях, принадлежащих ордену. Поэтому в факте появления тамплиеров при дворе мазовецкого князя Конрада ничего удивительного нет, благо Восточная Европа — это не Америка, куда некоторые исследователи отправляют храмовников.

Существует мнение, что когда князь Даниил говорил «крестоносцы тамплиеры, по прозванию Соломоничи», то он имел в виду либо Тевтонский орден, либо орден меченосцев, в основу устава которых был положен устав ордена Храма Соломона. Но, на мой взгляд, не надо делать из русского князя XIII века ходячую энциклопедию, которая разбирается в тонкостях уставов рыцарских орденов Европы, — ему и более важных дел хватало, чем забивать себе голову всякой ерундой. Даниил Романович точно знал то, о чем говорил, и именно эту его фразу и зафиксировал летописец, который, надо думать, тоже мог отличить тевтонца от меченосца, а этих двоих от экзотического для русского человека тамплиера. Но был в этом деле и другой подтекст — помимо ордена тамплиеров здесь оказался замешан еще один рыцарский орден — Добринских братьев. Он был создан в 1228 г. князем Конрадом Мазовецким при поддержке польских прелатов как противовес набирающего все большую мощь Тевтонского ордена. Устав Добринских рыцарей, по существу, копировал все тот же устав тамплиеров, который заимствовали тевтонцы и меченосцы, да и эмблема напоминала эмблему последних — стоящий вертикально красный меч над шестиконечной красной звездой на белом поле. Помимо польских шляхтичей в состав ордена входили и германские рыцари, резиденция же их находилась в небольшом городе Добрыне, откуда и произошло название братства. Но боевой потенциал нового ордена оказался невелик, и постоянно возникал вопрос о том, кто же выступит в роли его покровителя. В высших церковных кругах бытовало мнение о слиянии Добринского ордена с Тевтонским орденом, но не все добринские братья собирались подчиняться такому решению. Часть их хотела сохранять относительную самостоятельность, и в этом случае на роль покровителей идеально подходили тамплиеры. Ведь Тевтонский орден находился буквально под боком, и в случае поглощения им добринцев они напрямую становились под его контроль без права каких-либо самостоятельных действий. А вот орден тамплиеров — дело другое, его владения раскиданы по всей Европе, причем сам Великий магистр и вся верхушка пребывают в Святой земле, а их заместители — в Париже. Становясь филиалом тамплиеров на Востоке, добринские рыцари практические ничего не теряли, зато в случае нужды могли располагать всеми колоссальными ресурсами тамплиеров. Скорее всего переговоры Добринского ордена с орденом Храма на эту тему действительно давно велись, а князь Конрад Мазовецкий об этом прекрасно знал и, вполне возможно, даже принимал в них участие. В итоге дарственной грамотой от марта 1237 г. он отдал добринским рыцарям земли у Западного Буга и город Дрогичин, принадлежащий Даниилу Волынскому. Причем, когда вручалась эта самая грамота, отряд рыцарей и вспомогательных войск был готов к выступлению на Волынь.

Все было сделано в лучших традициях рыцарских орденов Европы — отдать чужие земли, которые следовало либо удержать, либо завоевать, как в свое время произошло с тевтонцами и меченосцами. Но здесь дело осложнялось тем, что у одного Добринского ордена явно бы не хватило сил эти приобретения не только захватить, но и удержать, а вот если в дело вступали храмовники, то шансы у рыцарей возрастали многократно. Только вот князь Даниил пресек эти начинания на самом корню и не позволил развиться инициативам крестоносцев.

* * *

О том, когда и как действовал Даниил Волынский против рыцарей, тоже существуют различные мнения — В. Пашуто утверждал, что его поход состоялся в 1237 г., а Н. Котляр указывал на март 1238 года. При этом он исходил из того, что князь целый год готовился к этой войне, затем в целях введения противника в заблуждение объявил поход на ятвягов, а вместо этого атаковал Дрогичин и овладел городом. На мой взгляд, все было несколько иначе, и можно согласиться с той датой, которую предлагает В. Пашуто. Братья Романовичи действительно пошли на ятвягов весной, и разлив рек остановил движение их полков. И вот тут Даниил и мог получить известие о том, что Дрогичин занят рыцарями — те тоже не собирались медлить, и как только получили грамоту от Мазовецкого князя, так сразу же перешли к действиям. Основания для спешки у них были, поскольку о дарственной грамоте мог узнать и Даниил, а после этого принять соответствующие меры предосторожности, после чего овладеть Дрогичином было бы не так просто. Скорее всего в городе не ждали нападения, и он был захвачен внезапным ударом, после чего там расположились и добринские братья, и тамплиеры. Последних было явно не много, скорее всего это были просто представители Верховного капитула ордена Храма с личной охраной, но именно они и играли главную роль в развернувшихся событиях. Добринский магистр Бруно должен был закрепиться в захваченном городе и дождаться помощи от храмовников, которую, если судить по событиям весны 1241 года, им было не сложно организовать. И вот тогда волынский князь столкнулся бы с большими трудностями — еще раз отмечу, что если крестоносцы куда-либо и приходили, то или очень надолго, или навсегда. Можно только предполагать, как развернулись бы события, если бы рыцарям Храма удалось окопаться в Дрогичине и создать там плацдарм для дальнейшего наступления на Русь. Ярким примером подобного развития событий служит Юрьев, переименованный немцами в Дерпт и который, невзирая на все попытки, русские так и не сумели вернуть назад. Это произойдет лишь 18 июля 1558 года, года войска Ивана Грозного хлынут в Прибалтику и после длительной бомбардировки овладеют городом. Но источником скольких бед он будет для Русской земли до этого момента! А вот в Дрогичине подобного не произошло, и в первую очередь благодарить за это надо князя Даниила, который моментально сориентировался в обстановке. Получив весть о том, что его город захвачен, волынский князь моментально развернул полки и быстро двинулся к Дрогичину — он прекрасно понимал, что есть только один шанс быстро овладеть им.

На долгую осаду «измором», которую очень любили практиковать русские, времени просто не было — к рыцарям в любой момент могла подойти подмога, а брать приступом крепость, в которой засели вооруженные до зубов крестоносцы, было смерти подобно. И потому Даниил действовал так же, как и сами рыцари перед этим, — незаметно подойдя к городу, он напал на гарнизон врасплох и «изгоном» овладел Дрогичином. О том, что нападение было все же внезапным, косвенно свидетельствует тот факт, что было захвачено очень много пленных, в том числе и магистр Добринского ордена Бруно. Вполне возможно, что взяли живым кого-то из тамплиеров, который и мог рассказать об истинной подоплеке событий и той роли, которую сыграл в них орден Храма Соломона, что потом и было засвидетельствовано летописцем. Еще раз отмечу, что это не более чем моя версия тех событий, но, на мой взгляд, она выглядит более реальной, чем глобальные пассажи «новооткрывателей» относительно монгольского нашествия.

Но как бы там ни было, одним молниеносным ударом князь Даниил навсегда отбил у крестоносцев охоту соваться в его земли и нести его подданным слово Божие. Тамплиеров в этих краях тоже больше никто никогда не видел, а Добринский орден Папа Римский Григорий IX в итоге все же объединил с Тевтонским орденом своей буллой от 19 апреля 1239 г.

Ну а что касается князя Конрада, то он вскоре понес заслуженное наказание за свое вероломство: «В том же году Даниил привел на Кондрата литовцев Миндовга и Изяслава Новгородского» — так сообщает об этом Галицко-Волынская летопись. А перед этим был нанесен сильнейший удар по союзнику мазовецкого князя — Михаилу Черниговскому, у которого братья Романовичи забрали Перемышль. Так начинался 1237 год, черный год в истории Руси.

Батыев погром

Властелины Северо-Восточной Руси

Князья залесских земель

В год 6745 (1237) августа 3-го около полудня начало солнце темнеть от запада, а на востоке осталось его, как луна пяти дней, и была тьма: потом с запада показался свет, а к югу потемнилось все. И после долгого часа просветилось все. От сего был страх и трепет видевшим и слышавшим людям по всей Русской земле.

В. Татищев

В год 6745 (1237). В двенадцатый год по перенесении чудотворного образа из Корсуня пришел на Русскую землю безбожный царь Батый со множеством воинов татарских и стал на реке на Воронеже близ земли Рязанской.

Повесть о разорении Рязани Батыем

«За лесами на полночь» — так говорили о далекой Северо-Восточной Руси, где лежали обширные земли Рязанского и Владимиро-Суздальского княжества, жители Руси Южной. Правда, в отличие от своего северного соседа рязанские земли являлись порубежными со степью, и это соседство сказалось и на характере жителей княжества — воинственные и бесстрашные, опытные в ратном деле, «удальцы, и резвецы, узорочье рязанское», как любовно именует их «Повесть о разорении Рязани Батыем». Да и дружины у рязанских князей были боевые, испытанные, всегда готовые к бою, поскольку именно на них лежала охрана рубежей своей земли от степной напасти. Жители княжества знали, как бороться против степной угрозы, знали, что и как надо делать во время половецких набегов, и постоянное напряжение, в котором, по идее, они должны были бы пребывать, практически не сказывалось на их жизни — эти люди были ко всему привычные.

Отделившись от территории Черниговского княжества в ХII в., к началу ХIII в. рязанские властители окончательно от него обособились и находились в большей зависимости от Суздальской земли, чем от родственных им черниговских князей. Территория Рязанского княжества была довольно значительна — на западе оно граничило с Черниговским княжеством, на севере с Владимиро-Суздальским, на востоке с мордовскими землями, а вот на юге — со Степью. Однако, несмотря на это, на рубеже ХII — ХIII вв. рязанское население начинает осваивать незаселенные пограничные пространства бассейна верхнего Дона, куда как раз и явится страшной зимой 1237 г. монгольская орда. Наиболее крупными городами Рязанской земли являлись Рязань, Переславль-Рязанский, Пронск, Коломна, помимо них на Оке и по всей территории княжества были рассыпаны городки и крепости гораздо меньшие по размерам — Белгород, Ростиславль, Ижеславец, Дубок, Перевитск, Зарайск, Ожск, Ольгов, Борисов-Глебов…

Первоначально столицей княжества был город Муром, а Рязань входила в его состав как удел — примерно в конце 1150-х гг. центр политической жизни княжества перемещается из Мурома в Рязань, а само Муромское княжество становится зависимым от Рязанского только номинально. Еще после смерти первого правителя Муромо-Рязанского княжества Ярослава Святославовича в 1129 г. в Муроме утверждаются потомки его сына Святослава, а в Рязани другого сына — Ростислава, и такая ситуация сохранялась вплоть до монгольского нашествия. Однако вскоре и эти два княжества стали дробиться на более мелкие уделы, особенно этот процесс усилился в последней четверти XII в.

Первым уделом, который выделился из Рязанского княжества, был Пронский, поскольку о его князьях Никоновская летопись упоминает под 1131 г., а около 1180 г. выделяется и Коломенский. Вероятно, на рубеже ХII — ХIII вв. в Рязанском княжестве выделился и Переяславльский удел со столицей в Переславле-Рязанском (современная Рязань). Княжество продолжало дробиться, но в 1217 г. произошло неожиданное — число претендентов на волости и уделы резко сократилось. 20 июля 1217 г. князь Глеб Владимирович и его брат Константин пригласили своего брата Изяслава и пятерых двоюродных братьев на совет в село Исады, которое находилось недалеко от Рязани. Как повествует «Рассказ о преступлении Рязанских князей», только гости вошли в приготовленные шатры и начался пир, так Глеб и Константин Владимировичи рванули из ножен мечи и с помощью наемных половцев всех перебили. Были убиты не только их родственники, но и множество бояр, слуг и дружинников — однако злодеяние не пошло впрок лиходеям, жаждущие мести родственники убитых нанесли им ряд поражений, и в итоге князь Глеб бежал к половцам, где и сошел с ума. «Рассказ о преступлении Рязанских князей» точно называет имена погибших князей, а также тех, кого тоже хотели убить, но не смогли: «Изяслав, Кир Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман; Ингварь же не смог приехать к ним: не пришел еще час его». Однако Ипатьевская летопись одного из убитых князей объявляет вдруг живым и здоровым, делая активным участником происходящих во время нашествия Батыя событий. Этот кто-то — Кир Михаил, которого летописец называет Кир Михайлович, путая крестильное имя с отчеством. Только все дело в том, что как раз в тех вопросах, которые касаются Северо-Восточной Руси, к сведениям, которые сообщают юго-западные летописи, надо относиться очень осторожно. Их сведения путаны, противоречивы и идут вразрез с общеизвестными фактами, которые подтверждаются другими летописями. Имя Кир на Руси довольно редкое, и если бы под ним появился еще кто-то, то это явление было бы отмечено — но отмечено не было, поскольку Рязанская земля это не держава Ахеменидов, где подобное имя не редкость, а потому Кир II в Рязани так и не объявился. И сообщение о том, что «Кир Михайлович убежал со своими людьми в Суздаль и рассказал великому князю Юрию о приходе и нашествии безбожных агарян», явно не соответствует действительности. Кто рассказал князю Георгию о нашествии монголов, мы увидим в дальнейшем, отметим лишь, что человек, которого убили в Исадах в 1217 г., этого явно сделать не мог. С нелепостями, которые сообщают южные летописи, мы еще столкнемся, а пока продолжим рассказ о Рязанском княжестве и его отношениях с северным соседом.

Как уже отмечалось, после этой резни случайно уцелевший Ингварь Ингваревич становится рязанским князем, но что самое удивительное, массовое убийство родственников пошло ему на пользу, поскольку власть у нового князя теперь никто не оспаривал. Сократилось количество мелких уделов, поскольку все остальные рязанские князья были либо убиты, либо бежали и умерли в изгнании. После смерти князя Ингваря в 1235 г. власть без всяких усобиц перешла к его младшему брату Юрию, при котором ситуация в княжестве оставалась стабильной, — воистину не было бы счастья, да несчастье помогло. То, что мы знаем об этом князе, позволяет характеризовать его с самой положительной стороны — Юрий Ингваревич был человек умный и проницательный, пользовавшийся большим влиянием и уважением среди родственников, обладающий талантом военачальника и огромным личным мужеством. Он очень любил свою семью, был глубоко верующим человеком и уделял много внимания религии — строил храмы, привлекал в свои земли святые реликвии и т. д.

Хотя до того времени, как он встал во главе Рязанской земли, его жизнь нельзя было назвать легкой — с 1207 по 1213 год он сидел в заключении с остальными рязанскими князьями, куда их посадил грозный князь Владимиро-Суздальский земли Всеволод Большое Гнездо. Дело в том, Всеволод Юрьевич в 1207 г. разгромил Рязанское княжество, сжег его стольный град, а шестерых князей бросил в тюрьму и выпускать их оттуда явно не собирался. Но когда в 1212 г. после смерти отца великим князем стал Георгий Всеволодович, одним из первых его деяний стало то, что он отпустил на волю всех рязанских князей, которые томились в суздальских темницах. Поэтому вряд ли рязанцы могли испытывать к князю Георгию какое-либо другое чувство, кроме благодарности, не он их в тюрьму сажал и не он их там морил, зато освободил именно он. И как это ни парадоксально прозвучит, учитывая его тюремное заключение в Суздальской земле, у Юрия Ингваревича были хорошие отношения с великим князем Георгием, который его из этого самого заключения и выпустил. Князь Юрий был ему за это признателен и никаких интриг против своего соседа плести не собирался, а, молчаливо признавая его главенство, предпочитал опираться на военную мощь Владимиро-Суздальской земли.

Ко времени монгольского нашествия в Пронске сидел князем Всеволод Михайлович, очевидно, сын Кира Михаил, а в Коломне правил Роман Ингваревич, брат Юрия Ингваревича — человек редкой храбрости, прекрасно разбирающийся в ратном деле. А вот муромский князь Юрий Давыдович был давним союзником владимиро-Суздальских князей, продолжая тем самым политику своего отца — Давыда Юрьевича, который не раз воевал под знаменами своего северного соседа, а в знаменитой битве на Липице его дружина рубилась под стягом Георгия Всеволодовича. В 1228 и 1232 гг. Юрий Давыдович ходил с владимирскими полками на мордву, продолжая политические традиции своего отца, и вряд ли у него могли быть какие-либо разногласия с властелином Суздальской земли. И в итоге картина вырисовывается такая: никаких причин у рязанских князей быть недовольными Великим князем Владимирским не было — скорее, наоборот, отношения были довольно неплохие, и мало того — рязанцы всегда могли рассчитывать на его поддержку.

* * *

Великий князь Владимиро-Суздальской земли Георгий Всеволодович не был тем напыщенным индюком и недалеким человеком, который, осознавая свое могущество, пренебрежительно смотрит на весь белый свет. Подобная оценка деятельности князя утвердилась еще со времен Н. М. Карамзина — складывается впечатление, что отечественные историки решили повесить на него всех собак и назначить ответственным за все беды Руси во время монгольского нашествия. Например, если Мстислав Удатный, главный виновник страшного разгрома на Калке, по мнению Н. Костомарова, «лучший человек своего времени», то князь Георгий, «надменный своим могуществом», естественно, таким не является, поскольку «Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум» (Н. Карамзин). Вот и получается, что во главе самого могущественного княжества Руси стоял человек с помутившимся разумом, ну и все его действия соответственно по оказанию сопротивления нашествию были обречены на неудачу. Все попытки Георгия Всеволодовича организовать отпор врагу Костомаров охарактеризовал одной уничижительной фразой — «но защита эта была бестолковая и потому совсем безуспешная». В советское время тенденция продолжилась — князь Георгий был объявлен главным поджигателем междоусобиц на Руси и единственным виновником кровопролития на Липице, а вот фигура основного смутьяна и крамольника эпохи Мстислава Удатного как-то выпала из поля зрения историков. И в итоге оказалось, что суздальский властелин несет персональную ответственность за монгольское нашествие, поскольку, исходя из реалий советской эпохи, должен был служить для всех наглядным примером того, как алчность и эгоистичность князей, не думающих о благе простого народа, а заботящихся о собственных своекорыстных интересах, привели Русь к катастрофе. Ну а потом явились «новооткрыватели», и князю досталось еще больше — под их лихими перьями Георгий Всеволодович превратился в простодушного дурачка, которого мудрые монголы легко обводят вокруг пальца и вертят им как хотят. И в итоге на протяжении столетий создался очень негативный образ алчного, себялюбивого, недалекого и трусливого человека, для которого собственные амбиции выше интересов Русской земли. Но все это иначе как грязной клеветой не назовешь, потому что и жизнь, и дела князя Георгия свидетельствуют как раз об обратном.

* * *

Прежде всего отметим, что в усобице, которая началась в суздальской земле после смерти Всеволода Большое Гнездо, виноваты совершенно другие люди, а не князь Георгий. Всего виновны три человека — князь Всеволод III, его старший сын ростовский князь Константин и, конечно, неугомонный Мстислав Удатный, возмутитель спокойствия и поджигатель княжеских усобиц в Русской земле. Георгий Всеволодович получил великое княжение в обход старшего брата Константина по воле отца своего, и Константин знал, на что шел, когда противился воле Всеволода и раздувал с ним конфликт. После смерти отца Константин решил стать великим князем, но и Георгий, который получил власть абсолютно законным путем, не видел оснований с ней расставаться. Конфликт вспыхнул с новой силой, когда в него вмешался Мстислав Удатный, и завершился побоищем на Липице, где воины Мстислава и Константина перебили около 10 000 человек, хотя князья могли и остановить эту резню. Но не остановили, только вот непонятно, почему ответственность за это должен нести князь Георгий — не его воины секли безжалостно бегущих русских мужиков, не его дружинники свирепо расправлялись с попавшими в плен. После поражения Георгий Всеволодович оказался в ссылке — два года он прожил в захолустном Городце, но Константин, чувствуя, что его земной путь подходит к концу, вскоре вызвал брата, дал ему Суздаль и назначил своим наследником. Князь Константин прекрасно понимал, что как только он отойдет в мир иной, то его малолетние сыновья верховной власти не удержат, и поступил очень мудро: назначив своим преемником Георгия, он сумел сохранить за своим потомством Ростовский удел. После смерти старшего брата Георгий Всеволодович стал великим князем и, судя по всему, заботился о племянниках — недаром в страшную годину нашествия Батыя князья Константиновичи все как один встали под его стяги. Единственный конфликт между ним и племянниками произошел в 1229 г., и то главным подстрекателем в этом деле оказался никто иной, как брат князя Георгия — Ярослав, известный на всю Русь своим неуживчивым характером. Георгию Всеволодовичу удалось задушить смуту в самом зародыше — Константиновичи покаялись, да и Ярослав прижал хвост, опасаясь открытого противостояния. В годы своего правления князь Георгий держал родню крепко, и даже его неугомонный брат Ярослав предпочитал давать выход своей неуемной энергии в других княжествах. В отношении соседей Георгий Всеволодович с одинаковым успехом использовал как мирные средства, так и грубую силу, и при нем Владимиро-Суздальская земля достигла наивысшего расцвета. После страшной битвы на Липице в апреле 1216 г. и до самого монгольского нашествия Владимиро-Суздальская земля оставалась самым спокойным регионом Руси, где выросло целое поколение, которое понятия не имело о том, что такое княжеские усобицы. В то время когда в Южной и Юго-Западной Руси полыхали княжеские распри, горели города и села, потоками лилась кровь, на северо-востоке стояла тишина. Торговля процветала, были основаны новые города на Волге — Юрьевец и Нижний Новгород, причем основание последнего явилось воистину судьбоносным, и уже за одно это деяние потомки должны быть благодарны князю Георгию. Люди забыли о войнах, и лишь иногда княжеские дружины ходили войной на Волжскую Булгарию, мордву и Прибалтику, причем всегда им сопутствовали успех и победа. И все это не могло идти само по себе, а напрямую было связано с именем того, кто стоял во главе государства, — великого князя Георгия Всеволодовича. Вот что сказано о нем в Лаврентьевской летописи: «Был Юрий милостив безмерно, помня слово Господа: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Поэтому он не дорожил своим имуществом, раздавая его нуждающимся; он строил церкви, украшая их иконами бесценными и книгами, и много городов основал, прежде всего Новгород второй на Волге в устье Оки, и многие церкви воздвиг и монастырь Святой Богородицы в Новгороде. Особенно же почитал он иноков и священников, наделяя их всем необходимым. Поэтому и бог выполнял его просьбы, и было мудро правление его». Самое главное, что возразить против этого абсолютно нечего — двадцатипятилетние правление князя Георгия действительно было временем расцвета и подъема Владимиро-Суздальского княжества.

* * *

В походы суздальские дружины водили два человека, которые пользовались исключительным доверием великого князя, — его младший брат Святослав и племянник Василько Константинович. Помимо того что оба они были хорошими воинами, было у них и еще кое-что общее оба они, как могли, украшали главные города своих земель — Святослав Юрьев-Польский, а Василько Ростов. В 1230–1234 гг. князь Святослав построил в столице своего княжества белокаменный Георгиевский собор, ставший последним каменным строением на Руси перед монгольским нашествием. Что же касается Ростовского княжества, то при князе Василько Константиновиче там было закончено строительство белокаменного Успенского собора, которое продолжалось целых 17 лет. Автор Лаврентьевской летописи очень ярко нарисовал образ этого легендарного князя: «Был же Василек лицом красив, очами светел и грозен, храбр безмерно на охоте, сердцем легок, с боярами ласков. Кто из бояр ему служил, и хлеб его ел, и пил из его чаши, и дары получал, тот из-за преданности Васильку никакому другому князю уже не мог служить. Крепко любил Василек слуг своих, мужество и ум в нем жили, правда и истина с ним ходили. Был он сведущ во всем и искусен, и княжил он мудро на отцовском и дедовском столе». Не менее лестный отзыв дает и В. Татищев: «Сей князь Василько был телом велик, лицом красив, очи светлые, храбр в воинстве и силен, весьма знающим был многие писания, рукоделия и хитрости, милостив ко всем и незлопамятен, виновных, наказуя словами, прощал». Что и говорить, характеристики очень достойные, и далеко не каждый князь подобных удостоился, к тому же в Ростове Василька действительно очень любили, и это особенно проявилось после его трагической гибели, когда скорбел весь город. Ростовская дружина была одной из лучших в Северо-Восточной Руси, недаром в ней служили такие прославленные воины, как Александр Попович.

* * *

О том, что монголы готовят вторжение на Русь, Георгий Всеволодович знал прекрасно — первоначально вопрос стоял лишь в том, куда они повернут своих коней. По логике вещей, главный их удар должен был быть направлен по Южной Руси — для этого не требовалось залезать в лесные дебри Руси Северо-Восточной, так бы и дошли по степям, а во-вторых, именно с южными князьями рубились на Калке тумены Джебе и Субудая. Но завоевание Волжской Булгарии меняло картину в корне, и теперь орда выходила прямо к границам Суздальских и Рязанских земель, на что местные князья обратили самое пристальное внимание. Еще в 1232 г. по сообщению В. Татищева, волжские булгары пытались заключить военный союз с Владимиро-Суздальской землей. «Болгары же прислали к великому князю Юрию объявить, что пришел народ неведомый и язык, коего прежде не слыхали, весьма сильный, и просили, чтоб послал к ним помощь, обещая все его убытки заплатить. Князь великий, собрав братьев и племянников, советовался. И слыша, что татар сила велика, а болгар обессилеть полезным полагая, отказали им в помощи». Таким образом, князь Георгий это решение принимал не один, и было оно взвешенным и обдуманным: одно дело — посылать войска на помощь своим соплеменникам, а другое дело — народу, с которым до недавнего времени ты находился в состоянии войны. Пример такого неудачного сотрудничества был у всех перед глазами — Калка, где половцы, призвавшие русских к себе на помощь, внесли свою лепту в их разгром. С другой стороны, посылать полки в чужие земли и оставлять в такое тревожное время без защиты свои тоже было опасно, и потому в итоге решили это сомнительное предложение не принимать.

Однако в 1236 г., когда Волжская Булгария была разгромлена монголами, и толпы беженцев хлынули в земли Владимиро-Суздальского княжества, князь Георгий беглецов принял, развел по городам, и при этом ему было абсолютно наплевать, будет Батый недоволен или нет. Властелин Северо-Восточной Руси чувствовал свою силу, и мнение очередного находника из Степи его абсолютно не интересовало. А дальше, под 1236 г.: у Татищева следует довольно интересное сообщение: «Тогда многие советовали ему, чтоб города крепить и со всеми князьями в согласие войти к сопротивлению на тот случай, ежели оные нечестивые татары придут на земли его, но он, надеясь на силу свою, как и прежде, оное презрел. О, зависть безумная, по Златоусту, ибо искал, когда татары других победят, великую власть получить, но за то от Бога сам наказан, ибо возгордившийся, по пророку, смирится». Трудно сказать, что имел в виду Василий Никитич, когда говорил, что князь отказался города крепить — каждый русский город того времени и так являлся крепостью, а усиливать незначительные города дополнительными укреплениями не имело смысла, и вряд ли бы это помогло. Гораздо примечательнее замечание историка о том, что надо было Георгию Всеволодовичу «со всеми князями в согласие войти к сопротивлению», но тут возникает вопрос — а с какими князьями? Если речь идет о князьях Владимиро-Суздальской земли, то он и так их держал на коротком поводке, и разногласий по поводу борьбы с общим врагом не предвиделось. В борьбе с Батыем он получил поголовную поддержку от всех своих родственников, которые в данный момент находились на территории княжества, — случай сам по себе довольно редкий для Руси. А вот если речь идет о создании коалиции с князьями Руси Южной и Юго-Западной, то в то время это было просто нереально — и расстояния были слишком велики, да и политические интересы этих регионов лежали в абсолютно разных плоскостях. Хотя, по большому счету, коалиция из рязанских и суздальских князей при определенном раскладе имела бы шансы остановить нашествие и без помощи каких-либо союзников.

* * *

В конце осени 1237 г. в Суздале князь Георгий встретился с венгерским монахом-доминиканцем Юлианом, который ходил на Восток в поисках прародины венгров. И именно у него мы находим известия о той тревоге, в которой жили русские земли накануне вторжения. «Многие передают за верное, и князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Поэтому он (Батый) отправил послов к королю венгерскому. Проезжая через землю суздальскую, они были захвачены князем суздальским, а письмо он у них взял; самих послов даже я видел со спутниками, мне данными». Из текста видно, что Венгрия обозначена четко в качестве одного из приоритетов похода — но в этом случае путь монголов опять-таки лежит через Южную Русь, но никак не через Северо-Восточную. Это вносило еще большую нервозность и смуту в состояние умов, поскольку хотелось надеяться на лучшее, но факты свидетельствовали об обратном. «Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением зимы замерзли, после чего всему множеству монголов легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских». Но вот тут-то и начинаются у русских князей и воевод сомнения, главным источником которых стал многовековой опыт борьбы Руси со степной угрозой. Знание того, что степняки не воюют зимой, накрепко засело в их головах и мешало здраво оценить обстановку. Конечно, можно было бросить клич и собрать все дружины и полки Суздальской земли в один кулак, но вот только если вторжения не последует, то что делать со всей этой огромной массой вооруженных людей, оторванных от своих домов? Содержание такой рати удовольствие очень дорогое, тут на одних поставках продовольствия разоришься, не говоря уже о том, где всех размещать и в какую сторону отправлять — направление главного удара монголов пока определено не было. Тот же Юлиан об этом свидетельствует: «Ныне же находясь на границах Руссии, мы близко узнали действительную правду о том, что все войско, идущее в страны Запада, разделено на четыре части. Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дон, близ замка Воронеж, также княжества русских». Вроде все понятно и логично, только вот о том, где находится четвертая часть монгольского войска, ученый-монах почему-то не упоминает. Но через несколько абзацев Юлиан вновь возвращается к этой теме, и это еще больше запутывает ситуацию: «Другое же многочисленное войско послал он к морю на всех куманов, которые и бежали в венгерские края. Третье войско, как я сказал, осаждает всю Русь». Однако дело в том, что здесь автор описывает не действия и расположение орды Батыя, а действия Великого хана Угедея, который посылал войска не только на Запад. На мой взгляд, из всего изложенного выше можно сделать такой вывод — под третьим войском, которое «осаждает всю Русь», следует подразумевать только те воинские контингенты Батыя, которые Юлиан описал до этого. А вот «другое же многочисленное войско» это и есть та самая четвертая часть, о которой доминиканец не упомянул, и которая хоть и подчинялась Батыю, но во вторжении в Северо-Восточную Русь не участвовала. Цели у этих туменов были другие — вести войну с половцами, а заодно и приглядывать за Южной Русью, где находился князь Ярослав Всеволодович, брат князя Георгия. Если исходить из того, что в походе на север участвовало семь туменов — 70 000 воинов, то соответственно 50 000 должны были оставаться в половецких степях. Но можно высказать еще одно предположение — когда Юлиан писал, что «одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю», то он, очевидно, имел в виду отряд, который нападет на владения князя Георгия с востока. Только все дело в том, что с той стороны на Русь никто не нападал, наоборот, великий князь смело снимал войска с того направления и посылал их на южное, что вряд ли бы он делал, если бы видел там угрозу. Скорее всего отряд, который должен был ударить по Суздалю с востока, Батый просто убрал оттуда и перебросил на рязанское направление. Концентрация всех сил на направлении главного удара — вот основной принцип стратегии с древних времен, а говорить о том, что монголы его не знали, не представляется возможным. Распылять свои силы перед вторжением монгольские военачальники не стали, и именно их численный перевес в итоге стал тем решающим фактором, который обеспечил им победу.

* * *

Река Калка находится далеко от Рязани — по прямой будет километров 800, в битве с монголами, которая там произошла, рязанские полки не участвовали, а потому вряд ли рязанцы имели представление о том «народе незнаемом», который изрубил дружины южнорусских князей. Но что интересно, те же черниговские князья это запомнили, и хотя данных о том, что рязанцев звали принять участие в походе против монголов в 1223 г., нет, Михаил Черниговский ставил это своим восточным соседям в вину — «резанские с ними на Калк не пошли». Ведь если посмотреть на ситуацию непредвзятым взглядом, то участие рязанской рати в битве на Калке было просто невозможным — во-первых, расстояние, как уже отмечалось, было немалое, а ведь нужно еще время, чтобы собрать полки, снарядить их и снабдить всем необходимым для похода. И во-вторых, Рязанское княжество — земля пограничная, угроза набегов и вторжений со стороны Степи там присутствует постоянно, и если рать уйдет на юг воевать неведомо с кем, то кто же будет эти самые границы защищать? Ну и в-третьих, русских войск собралось для этого злосчастного похода столько, что если ими правильно распорядиться, то они бы могли этих самых монголов разбить несколько раз подряд. И потому упрекать рязанцев в том, что они «на Калк не пошли», не только безосновательно, но и глупо, с таким же успехом этот упрек можно адресовать и новгородцам. Другое дело, что когда тумены Субудая и Джебе шли в земли волжских булгар, они проходили вдоль рязанского рубежа, и вот тут полки местных князей должны были быть готовы к возможному столкновению. И кто знает, если бы ушли рязанские полки на Калку и полегли бы там вместе с остальными, то, вполне возможно, монголы бы и завернули в земли княжества. А так завоеватели прошли мимо и атаковали Волжскую Булгарию, где и потерпели сокрушительное поражение — лучники булгарского царя расстреливали монголов из засад, а закованная в броню булгарская знать изрубила мечами и растоптала конями доселе непобедимых монгольских нукеров — жаль, что старому лису Субудаю удалось ускользнуть живым!

И вот теперь, спустя 14 лет, монголы вернулись и встали станами на границе рязанских земель, на реке Воронеже. Как уже отмечалось, то, что монголы готовятся напасть на Русь, тайной ни для кого не было, другое дело, что их не ждали именно в это время года. Весь многовековой опыт борьбы Руси против кочевников говорил об одном — зимой степняки не воюют! Это знали абсолютно все — и князья, и воеводы, и дружинники, и простые люди, а особенно хорошо об этом было известно в Рязанском княжестве, которое граничило со Степью. Откуда русским людям было знать, что для монголов боевые действия зимой не являются чем-то из ряда вон, что мороз в Монголии доходит до –30, и русская зима, пугало всех завоевателей, им нипочем! Но что самое главное, сосредоточение туменов для атаки на Северо-Восточную Русь происходило скрытно, и монгольские военачальники старались держать это в глубокой тайне — в летописях об этом написано четко и ясно. «Окаянные татары зимовали около Черного леса и отсюда пришли тайком лесами на Рязанскую землю во главе с царем их Батыем» (Тверская летопись), «пришли из восточных стран на Рязанскую землю лесом безбожные татары» (Лаврентьевская), «приидоша от восточныя страны на Резанскую землю лесом» (I Софийская летопись). Этот момент подчеркивал и Василий Татищев — «пришли с восточной стороны чрез леса на область Рязанскую» — перед нами классическое скрытное выдвижение и сосредоточение войск перед атакой на ничего не подозревающего противника. Монголы далеко не первые и не последние, кто перед вторжением старается скрыть свои истинные намерения, не только древняя история, но и новейшая знают тому массу примеров. И действительно, с чего бы им тайно тащиться всей ордой через леса, раз они идут с сугубо мирными намерениями? А когда тайное стало явным, то, желая еще выгадать время и подготовиться окончательно, а заодно и задурить головы противникам, к рязанским князьям было отправлено посольство — «послы безделны», как метко охарактеризовал их автор «Повести о разорении Рязани Батыем». Безымянный автор недаром подчеркнул особенность этих послов — «безделны», тем самым сразу указав на то, что толку от этого посольства не предвиделось изначально, поскольку нападение на Рязанскую землю было уже давно спланировано. А вот попытаться внести смуту и разлад в ряды русских князей, лишить их возможности выступить против орды единым фронтом — такая цель очень даже подходила данному посольству. И что бы потом ни утверждали поборники монгольских доблестей и евразийских ценностей, говоря о мирных намерениях добродушных пришельцев с Востока, все данные говорят о другом — вторжение было тщательно подготовлено и спланировано, и остановить его не могло ничто. Даже сам тот факт, что первоначальный удар планировался по Северо-Восточной Руси, а не по Руси Южной, куда, по логике вещей, и должны были бы двинуться тумены, говорит о многом. В отличие от Южных и Юго-Западных земель, которые раздирали княжеские междоусобицы, Северо-Восточная Русь выглядела довольно стабильным и мощным государственным организмом, обладавшим огромным военным и экономическим потенциалом. Именно страх заставил Батыя первый удар нанести на север — зная, что в Киеве сидит брат великого князя Ярослава, он не сомневался, что, как только его орда двинется на Южную Русь, Георгий Всеволодович придет на помощь родственнику. И потому было принято решение сначала атаковать Северо-Восточную Русь.

Требования, которыми монгольское посольство осчастливило рязанских князей, не иначе как наглыми не назовешь, это только «новооткрыватели» считают их мягкими и умеренными. Вот что сообщает о них Тверская летопись: «И оттуда (из Нузы) послали своих послов, женщину-чародейку и двух татар с ней, к князьям рязанским в Рязань, требуя у них десятой части: каждого десятого из князей, десятого из людей и из коней: десятого из белых коней, десятого из вороных, десятого из бурых, десятого из пегих, и десятой части от всего». Обращает на себя внимание и странный состав посольства — «женщина-чародейка», а с ней неизвестно кто, их даже знатными людьми не называют, а летописи такие факты всегда отмечали — воистину «безделны» послы! Это просто лишний раз подчеркивает то, что всерьез никто с монгольской стороны мирные инициативы не рассматривал, а все было подчинено только одной цели — самим как следует подготовиться, а заодно попробовать внести разброд в ряды союзников. Князь Юрий «женщину-чародейку и двух татар с ней» принял и, сообщив им, что сам он не волен решить подобный вопрос, поскольку все в руках великого князя Георгия Всеволодовича, спровадил их с глаз долой во Владимир-Суздальский.

* * *

И опять-таки летописи дают четкую привязку к месту, где расположилась монгольская орда накануне вторжения: «пришел на Русскую землю безбожный царь Батый со множеством воинов татарских и стал на реке на Воронеже близ земли Рязанской». Тверская летопись уточняет: «И сначала пришли и остановились у Нузы, и взяли ее, и стали здесь станом». Таким образом, мы видим три ориентира, которые могли бы определить точное расположение монгольских войск перед вторжением — но все не так просто. Известно, что река Воронеж — это приток Дона в южной, прилегающей к Половецкой степи окраине Рязанской земли, а в том, что касается Нузы или Нузлы, то это, скорее всего, был небольшой городок или замок. Вот что отметил по этому поводу А. Н. Насонов: «И действительно: два сохранившихся известия о «Воронеже» домонгольской эпохи говорят оба о том, что какие-то места по Воронежу входили в состав Рязанской земли. Из летописной повести о нашествии Батыя видно, что под «Воронежем» могли разуметься только места, лежавшие в верховьях Воронежа, так как татары пришли «лесом»… Татары перед нападением на Рязанскую землю могли пройти к западу от «Воронежа», в сторону р. Сосны, для того, чтобы отрезать путь «полем» из Рязанской «области» в киевское Поднепровье, согласно правилам своей стратегии. К сожалению, местоположение Нузлы неизвестно, и вопрос о том, где татары первоначально остановились, приходится оставить открытым». Другой вопрос — это о численности орды Батыя, и вот тут, мнения исследователей расходятся радикально — от 30 000 воинов до 500 000. Цифры приводятся либо легендарные, либо откровенно высосанные из пальца «новооткрывателями», которые в своих мудреных потугах переписывания истории городят откровенную чушь. То, что Аттила вел огромные орды на Запад ни у кого сомнений не вызывает, а вопрос, чем же он своих воинов и лошадок поил — кормил, тоже не будоражит общественное сознание. Однако, если дело касается Чингиса и его внука, то тут «исследователей старины глубокой» начинают терзать смутные сомнения, и они проводят кропотливые изыскания на тему сокращения численности монгольских туменов. Но вот тут и возникает вопрос — а если бы Аттила прошелся по Средней Русской полосе, где жили наши предки, и, не дай бог, подчинил их своей власти? Что, «новооткрыватели» тоже стали бы резко сокращать численность орды гуннов и всячески принижать ратное мастерство наших пращуров, убеждая всех, что они просто не поняли просветительской миссии грязного варвара? Последнее время в серьезной литературе, которая освещает вторжение Батыя на Северо-Восточную Русь, ведущей является цифра в 120 000 воинов (В. Каргалов, Р. Храпчевский, Д. Хрусталев, В. Филиппов), причем отмечается, что в самом набеге участвовало от 90 000 до 60 000 бойцов, остальные же располагались в степной зоне. На мой взгляд, оптимальная численность войска, которое вторглось в Рязанское княжество, насчитывало семь туменов — 70 000 человек. И судя по всему, Юрий Ингваревич понимал, что численно враг превосходит все силы его земли и в одиночку Рязани не выстоять, — этим и были продиктованы дальнейшие его действия.

* * *

Рязанский князь срочно собирает совет — скорее всего это произошло сразу, как только к нему явились «послы безделны» и предъявили свои наглые требования. «Повесть о разорении Рязани Батыем» приводит список присутствующих на этом совещании лиц, явно не соответствующий действительности: например, Давыд Ингваревич Муромский скончался в 1228 г., а существование Глеба Коломенского вообще больше не подтверждается никакими источниками. Но, с другой стороны, не упомянут человек, который в последующих событиях сыграл одну из ключевых ролей, — князь Роман Ингваревич Коломенский, которого называет Тверская летопись, а потому можно предположить, что автор «Повести» просто напутал и вместо князя Романа вписал Глеба. А в реальности состав участников этого судьбоносного совета выглядел так — Юрий Ингваревич Рязанский, Юрий Давыдович Муромский, Роман Ингваревич Коломенский, Олег Ингваревич Красный, Всеволод Михайлович Пронский, а также брат рязанского князя Ингварь Ингваревич и его наследник князь Федор Юрьевич. Вопрос на повестке дня был один — что делать? Как противостоять той угрозе, которая внезапно появилась на границе, и как предотвратить вторжение. И здесь мнения резко разделились, поскольку большинство князей выступило за вооруженную борьбу с монголами, а вот Юрий Муромский рассудил иначе: «И ныне не стыдно нам помириться и дань, сколько упросит, можем им дать, не отречемся, а потом, как они куда отойдут, узрим, что нам далее делать. И так не разоримся вконец, как болгары, обезы, хвалисы, половцы и прочие, не рассудив о силе, воспротивились и погибли» (В. Татищев). Правда, Василий Никитич относит эти слова князя к тому моменту, когда рязанские полки приготовились атаковать монгольские тумены, но это явно не так. Потому что, во-первых говорить это надо было не на поле боя, а в княжеской думе, а во-вторых, отвечает князю Юрию Давыдовичу Ингварь Ингваревич, который явно на поле боя присутствовать не мог, поскольку в это время находился в Чернигове. Но для нас важнее другое — единой позиции по монголам не было.

И все же возобладало мнение большинства — было решено сражаться с Батыем, но, понимая все неравенство сил, послать за помощью в Чернигов и Владимир-Суздальский. В Чернигов должен был ехать Ингварь Ингваревич, а к князю Георгию — Роман Коломенский, поскольку именно он являлся его соседом. Одновременно, пока идут переговоры с Михаилом Черниговским и великим князем, собирать войска со всей Рязанской земли — и княжеские дружины, и ополчение. Рать стягивать к Рязани, а там дожидаться суздальских и черниговских полков, чтобы совместными усилиями остановить ворогов. Вариантов дальнейших действий рязанских князей было несколько — либо отправлять гражданское население на север княжества, Коломну и Ростиславль, либо оставлять в столице княжества мощный гарнизон, а самим отступить с остальными полками в ту же Коломну, где соединиться с дружиной князя Романа и суздальской ратью. Коломна — идеальное место для сбора объединенных войск Северо-Восточной Руси и черниговских дружин, поскольку она находится на стыке всех трех княжеств, но помимо этого она имела и важнейшее стратегическое значение, являясь ключом в земли Владимиро-Суздальского княжества. «Прямых путей от старой Рязани, от Оки к Клязьме, во Владимир-Залесский через леса Мещерской стороны не существовало. От старой Рязани попадали во Владимир или через Коломну, или через Муром» (А. Н. Насонов). Но на Муром во время нашествия 1237–1238 гг. монголы не пошли, все их усилия были сосредоточены на центральном направлении Рязань — Коломна, которой предстояло стать местом решающих столкновений. Объединенных сил князя Георгия и его родственников, а также рязанских и муромских князей вполне могло хватить для того, чтобы остановить нашествие, но для этого требовалось только одно — время. И чтобы его выиграть, было принято другое решение, которое имело далекоидущие и в целом роковые последствия.

* * *

Было решено, что в ставку Батыя поедет князь Федор Юрьевич, любимый сын и наследник Юрия Ингваревича, и постарается путем переговоров потянуть время, а заодно все подробно разузнать о неведомом противнике. Риск был страшный, но князь Юрий, очевидно, исходил из того, что, увидев столь представительный состав посольства, монгольский хан уверится в искреннем намерении рязанских властителей решить дело миром, вступит с переговорщиками в прения, и в итоге время удастся выиграть. Только вот не ведал рязанский князь, что Батый все давно уже решил и что, посылая своего сына на реку Воронеж, он совершает самую страшную ошибку в своей жизни.

Враг у ворот! Декабрь 1237 г.

Toe же зимы поиде Всеволод, сын Юрьев, внук Всеволож, и князь Роман Ингварович сь своими вой из Володимера противу татаром.

Пискаревский летописец

Удивительное дело, насколько оказываются живучи штампы и стереотипы, которые, не имея ничего общего с реальными событиями, продолжают жить в сознании людей. И при этом не просто живут, а обрастают новыми подробностями, кочуют из одной книги в другую и претендуют на истину в последней инстанции. Это я о набившей оскомину теории о том, что именно княжеские междоусобицы явились той причиной, благодаря которой монголы сумели завоевать Северо-Восточную Русь. И тут же был найден виновник подобного безобразия — Великий князь Владимиро-Суздальской земли Георгий Всеволодович, который, по словам Новгородской летописи, «не поиде, ни послуша князии рязаньских мольбы, но сам хотел особь брань створити». Ту же самую фразу практически слово в слово передает и I Софийская летопись, что и неудивительно, ибо родиной этих двух летописных сводов был Великий Новгород. И понеслось! Цитата была объявлена канонической и стала кочевать из одного научного труда в другой на протяжении столетий, поскольку историки приняли ее на веру полностью и безоговорочно, даже не удосужившись проверить — а что же за ней стоит? И вот тут начинается самое интересное.

Наглядным примером того, как эта цитата бездумно переписывалась, является Тверская летопись, где автор довольно четко указал: «Но великий князь Юрий не внял мольбе рязанских князей, сам не пошел и не прислал помощи; хотел он сам по себе биться с татарами». Вроде все ясно и понятно, одолели амбиции владимирского князя, но буквально через абзац летописец опровергает сам себя: «Великий князь Юрий Всеволодович Владимирский послал передовое войско с воеводой Еремеем, и оно соединилось с Романом Ингваревичем». Как мы помним, Роман Ингваревич — это коломенский князь, а Коломна входила в состав Рязанского княжества, и, посылая войско ему на помощь, князь Георгий однозначно помогал рязанцам. Причем войско было явно послано в спешке, о чем говорит тот факт, что сначала подошел передовой полк с воеводой, а затем, из той же летописи, мы видим, что позже в Коломну прибыл и старший сын князя Георгия Всеволод. И прибыл явно не один, а с дружиной и ополчением. Но летописец не удосужился проанализировать ситуацию и хоть чуть-чуть в ней разобраться, а потому дурацкая фраза «сам не пошел и не прислал помощи; хотел он сам по себе биться с татарами» осталась доминирующей. Вот и попробуем разобраться в ситуации, чтобы определить, кто в ней прав, а кто действительно виноват.

* * *

Удивительно, но английский ученый Джон Феннел разобрался в ситуации гораздо лучше многих отечественных историков-классиков, тех же Татищева и Карамзина, отметив предвзятость Новгородской летописи по отношению к суздальским князьям. «В целом версия Новгородской Первой летописи по содержанию, стилю и идеологической направленности резко отличается от описания в Лаврентьевской летописи: многие факты противоречат приводимым в Лаврентьевской летописи; политические оценки, в частности, критика Великого князя владимирского за то, что он не послал военную помощь сражавшейся Рязани, не имеют ничего общего с позицией летописца Юрия». Новгородцам действительно любить владимирских князей было не за что, история взаимоотношений Владимиро-Суздальской Руси и Господина Великого Новгорода — это сплошная череда конфликтов, доходивших до открытых вооруженных противостояний. С предвзятостью новгородских летописцев в дальнейшем будем сталкиваться неоднократно, а пока отметим, что именно с их легкой руки байка о нежелании князя Георгия помогать своим соседям пошла гулять по Руси. Хотя вся прошлая жизнь владимирского князя и его отношения с рязанскими князьями к этому не располагали, наоборот, именно князь Георгий имел все основания для помощи своим южным соседям. Как уже отмечалось выше, Георгий Всеволодович выпустил рязанских князей на свободу — этим поступком суздальский князь приобрел себе союзников, а не врагов, и потому говорить о том, что он испытывал вражду к рязанским коллегам, по меньшей мере не умно. И князья Рязанской земли в свою очередь не имели оснований для недовольства могущественным северным соседом, летописи больше ни словом не обмолвятся о каких-либо раздорах между двумя княжествами. Наоборот, отношения были очень хорошие, а помогая друг другу в военном отношении, князья Северо-Восточной Руси являлись достаточно грозной силой, способной противостоять любой внешней угрозе. Поэтому повода отказать в помощи своим союзникам у князя Георгия не было, наоборот, все факты говорят о том, что эту помощь он рязанцам оказал.

Властелин Владимиро-Суздальской земли прекрасно понимал, какой опасный и страшный враг подошел к границам Рязани, — другое дело, что в это время года монголов не ждали! Князь Георгий отдавал себе отчет в том, что остановить нашествие можно только объединенными силами всей Северо-Восточной Руси и, что особенно важно отметить, он явно не желал допускать монголов на территорию своего княжества — а вот фраза «сам хотел особь брань створити» как раз это и подразумевает. А теперь давайте посмотрим — какой правитель того времени, да и не только того, будучи в здравом уме, захочет допустить на свою землю орду диких кочевников, которые выжгут и разграбят все его владения? Если есть шанс, объединившись с соседями, чьи земли лежат на пути врага, дать отпор этим самым степнякам и не допустить их вовсе на свою территорию? Конечно, если допустить, что Георгий Всеволодович был ненормальным, то фраза, которую ему приписывает новгородский летописец, могла быть произнесена, но все дело в том, что князь Георгий был одним из самых лучших политиков своего времени, устроителем земли и потому мог видеть всю пагубность подобного образа действий. Поэтому в дальнейшем я буду исходить из того, что владимирский князь был человеком нормальным, отдававшим отчет в своих поступках, а не брызжущим спесью идиотом, каким его пытаются представить новгородцы и их последователи.

* * *

Действительно, зимой 1237 г. монголов явно не ждали, поскольку знали, что степняки в это время года в походы не ходят, о чем опять-таки свидетельствовал опыт длительного противостояния между Русью и Степью. Во Владимиро-Суздальской земле царят спокойствие и тишина, растут города и украшаются храмы. «В год 6745 (1237). При благоверном великом князе Георгии благоверный епископ Митрофан поставил над трапезной в святом соборном храме Богородицы киот и украсил его золотом и серебром. В тот же год был расписан придел церкви святой Богородицы» (Лаврентьевская летопись). Идиллия закончилась, когда в столицу князя Георгия город Владимир-Суздальский прискакал коломенский князь Роман и сообщил о вторжении монголов, а также попросил помощи против степняков. Срочно был созван совет, на котором присутствовали княжеские сыновья, ближние бояре и главные воеводы. Вопрос на повестке стоял один — что делать, как отразить вражеское нашествие, готовое вот-вот обрушиться на земли Северо-Восточной Руси? Главная проблема заключалась в том, что в данный момент под рукой князя Георгия не было сколько-нибудь значительных воинских контингентов, стояла зима, и дружинники разъехались по своим усадьбам да деревням. Кто-то бока грел на печи, кто-то с луком и рогатиной бродил по окрестным лесам, а кто-то пил меды да девок тискал — поди собери их всех, да еще быстро! На все было нужно время, а вот его-то как раз катастрофически не хватало.

А потому приняли план, который на первый взгляд казался довольно неплохим: князь Георгий начинает спешно собирать войска в регионах, которые находятся в непосредственной близости от столицы и граничат с Рязанским княжеством. На борьбу с врагом поднимают все Ополье — княжеская и суздальская дружины, владимирский полк, а также если успеет, то и дружина из Юрьева-Польского должны собраться в стольном Владимире. Одновременно необходимо собирать ополчение, поскольку одних дружин будет явно недостаточно, спешно его вооружить, а когда эта рать будет собрана, то и послать ее на помощь Рязани. Поведет это войско старший сын князя Георгия — Всеволод, а поскольку нет у него большого опыта в делах ратных, хоть и ходил он в 1233 г. на мордву, то с ним пойдет воевода Еремей Глебович. Князь же Роман, не мешкая, отъедет к себе в Коломну, где будет собирать рать, готовить припасы и укреплять город. Если же в итоге великокняжеские войска соединятся с рязанскими, пронскими и муромскими полками, то сила получится грозная, способная остановить Батыя.

Младший сын Георгия Всеволодовича Владимир и воевода Филипп Нянька, взяв обоз с оружием и продовольствием, спешно выступят на Москву, где будут собирать и готовить к бою местное ополчение, которое присоединится к войскам Всеволода и Еремея Глебовича. Также князь с воеводой станут готовить к возможной осаде сам город, поскольку одному Богу известно, как все дальше повернется — причем этот факт был отмечен даже Новгородской III летописью: «А на Москве в то время воевода бысть». Во Владимире-Суздальском останется средний сын князя Георгия — Мстислав, а с ним воевода Петр Ослядюкович, будут они на всякий случай крепить столицу, заготавливать оружие и снаряжение, а также свозить припасы в княжеские закрома. А сам Великий князь выступит в Ростов, где и будет собирать рать с северных городов — племянники Константиновичи да брат Иван Стародубский приведут дружины, а воеводы пусть собирают ополченцев под суздальские знамена. О том, чтобы ехать на реку Сить, речь пока даже не шла, поскольку Ростов подходил идеально для сбора войск из северных районов княжества — до Углича и Ярославля рукой подать, до Костромы тоже недалеко, а в самом городе собирает своих гридней князь Василько. А как только полки будут готовы, то князь Георгий поведет их в рязанские земли, на подмогу старшему сыну и остальным князьям, которые будут сдерживать натиск орды. Но у этого плана было два существенных недостатка — во-первых, приходилось вводить в бой суздальскую рать по частям, а во-вторых, многое здесь зависело уже не от Георгия Всеволодовича, а от Юрия Ингваревича и от того, на сколько ему удастся отсрочить вторжение. С другой стороны, если ждать сбора войск со всей владимирской земли, то времени уйдет уйма, и не факт, что к этому времени рязанские полки не потерпят поражение. В итоге на том и порешили — князь Роман после совещания отбыл в Коломну, через пару дней князь Владимир и воевода Филипп выступили на Москву, а сам Великий князь задержался пока в столице, чтобы отдать последние распоряжения и подготовиться к походу. Гонцы сновали по всему суздальскому ополью, поднимали народ, и первые отряды уже начали сходиться во Владимир. Судя по всему, накануне отъезда и явились к Великому князю монгольские послы, о которых предупреждал князь Роман.

* * *

Ну а что мог Великий князь сказать послам Батыя? Судя по всему, Георгий Всеволодович прекрасно понял, что цель монгольского посольства — это вбить клин в отношения между Рязанью и Суздальской Русью, оставить порубежных князей без помощи могущественного соседа. На это прямо и недвусмысленно указывает Лаврентьевская летопись: «Ведь сначала злые эти кровопийцы прислали к нему послов своих, призывая: «Мирись с нами». Он же не хотел этого, как говорит пророк: Славная война лучше постыдного мира». Ведь эти безбожники, лживый мир предлагая, великое зло землям творят, и нам они сотворили много зла». Указание летописца на «лживый мир» прямо свидетельствует о том, что во Владимире-Суздальском знали, что монголы и не собирались отказываться от войны, а посольство было отправлено с целью внести разлад в отношения между князьями — точно так же, как и в Рязани, где прекрасно поняли цель «послов безделных». А из слов князя Георгия о войне прямо вытекали его действия — в это время во Владимирском княжестве активно собирались войска для помощи рязанцам. Ну а что касается самих послов, то князь их одарил, да и отпустил — все равно пока доедут до ханской ставки, времени, которое сейчас работает на монголов, пройдет достаточно много. Татищев отмечал, что князь Георгий покинул свою столицу 2 февраля, на мой взгляд, это известие неверно, поскольку уже на следующий день Владимир-Суздальский был окружен монгольской ордой. Самый реальный срок — это 1 или 2 января, когда еще не было известно о битве под Коломной и гибели Рязани. Если бы Георгий Всеволодович уехал в начале февраля, то он бы просто физически не смог бы собрать на Сити большое войско, поскольку времени у него на это уже не оставалось — в любом другом же случае это было вполне возможно.

Рать под командованием Всеволода выступила на помощь Рязани в конце декабря, даже автор Ипатьевской летописи, весьма негативно настроенный по отношению к владимиро-суздальским князьям, отметил: «Великий князь Юрья посла сына своего Всеволода со всими людьми», т. е. открытым тестом написал — послал в бой всех, кого было можно. Очень интересное наблюдение по поводу этого летописного свода Южной Руси сделал Джон Феннел: «С идеологической точки зрения эта летопись представляет интерес лишь постольку, поскольку явно пытается очернить князей Суздальской земли, по отношению к которым летописец-южанин вряд ли мог питать какие-либо добрые чувства».

Лаврентьевская летопись тоже отметила — «В ту же зиму выступил Всеволод, сын Юрия, внук Всеволода, против татар». «В ту же зиму» — это в декабре 1237 г., и, таким образом, мы видим, что князь Владимиро-Суздальской земли сделал все от него зависящее, чтобы помочь своим соседям. Остальное теперь в этот момент зависело не от него.

Рзязанское порубежье, река Воронеж

Декабрь 1237 г.

В год 6745. Убит был благоверный князь Федор Юрьевич Рязанский безбожным царем Батыем на реке на Воронеже.

Повесть о Николе Заразском

Отправляясь в ставку Батыя на реке Воронеж, князь Федор понимал всю ответственность возложенного на него поручения — молодому князю предстояло не только постараться как можно дольше задержать монгольское вторжение, но и узнать побольше сведений о новом противнике. В «Повести о разорении Рязани Батыем» об этом сказано так: «И послал сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и мольбами великими, чтобы не ходил войной на Рязанскую землю». Как видим, и дары, и мольбы были великие, т. е. князю Федору предлагалось любой ценой выиграть драгоценное время, которое было просто необходимо его отцу, чтобы собрать полки и главное — дождаться подхода суздальцев, которые помощь обещали и тоже начали собирать войска. И вот тут мы наблюдаем один интересный момент — в составе посольства автор «Повести» упоминает «других князей и воинов лучших». Трудно сказать, что это были за князья, их имена даже не называются, а потому можно исходить из того, что в составе посольства был только один князь — Федор Юрьевич, а в помощь ему были даны отцовские бояре. А вот насчет «воинов лучших» уже интересно — вполне вероятно, что именно им было велено охранять молодого князя, с другой стороны, не дай Бог что случится, то что они смогут сделать против всей монгольской рати? А вот если исходить из того, что одной из целей поездки князя Федора к Батыю был сбор информации о неведомом рязанцам противнике, то все становится на свои места. Ибо кто, кроме этих «воинов лучших», мог оценить выучку и вооружение монгольских воинов, прикинуть их численность, разобраться в расположении войск, подметить сильные и слабые стороны военной организации. Подразумевалось, что пока князь с боярами будут заниматься дипломатическими переговорами, «воины лучшие» займутся совсем другими делами. Казалось, все продумал Юрий Ингваревич, все точно рассчитал, но только не рязанскому князю состязаться в коварстве с восточным владыкой. Батый действовал в типичной азиатской манере, а потому полностью переиграл своего русского оппонента.

Едва только хан узнал, что к нему едет посольство и кто его возглавляет, как он тут же решил, что князь Федор должен умереть — и дело не в том, что завоеватель испытывал к нему особую неприязнь. Просто Батый отдавал себе отчет в том, что рязанский князь наверняка собирает войска, что послал к соседям за помощью, и когда эта помощь придет, то справиться с объединенным русским войском будет очень непросто. А если он поведет на Русь свои тумены сейчас, то что помешает объединенному войску всей Рязанской земли засесть в стольном городе, выслать оттуда все не мужское население, а самим, опираясь на мощнейшие укрепления, держать оборону до подхода суздальской рати? Поэтому главной проблемой для хана перед походом на Северо-Восточную Русь было сделать так, чтобы русские рати вступали с ним в бой поодиночке. А Юрий Ингваревич, посылая сына в монгольскую ставку, хану этот шанс предоставил, потому что пошли он одних рязанских бояр, и возможно, все пошло бы по-другому. А так князь допустил ошибку, и Батый ею воспользовался, поскольку хан прекрасно понимал, что если князь Федор будет убит, то его отец это без последствий не оставит — значит будет шанс выманить рязанское войско из-за стен и дать им бой в чистом поле. А победив объединенную рязанскую рать, можно будет спокойно забирать все города княжества, поскольку защищать их будет некому, а затем дойдет очередь и до суздальцев, которые останутся в одиночестве перед всей ордой.

Скорее всего, именно так мог рассуждать Батый, когда рязанское посольство подъезжало к его ставке, только вот князь Федор еще не знал, что он уже не жилец на этом свете и все его усилия ничего не могут изменить. Но князь очень серьезно отнесся к выполнению своей ответственной миссии, а потому, представ перед ханом, стал задаривать его подарками и улещивать речами, не подозревая, что все уже решено. «Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю, но только похвалялся и грозился повоевать всю Русскую землю». Автор «Повести» конкретно указывает на лживость монгольского хана, который принял дары и даже обещал не воевать Рязань, хотя для себя уже все давно решил и просто забавлялся с молодым князем, как кот с мышкой. И не случайно дальнейшие переговоры стали откровенным издевательством Батыя над русским посольством: «И стал у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе просить». А это уже было открытой провокацией и глумлением, поскольку хан наверняка знал, как относятся к супружеству русские православные князья и что большего оскорбления, чем он нанес князю Федору, придумать было трудно. Но не успокоился Батый на этом и продолжил зубоскальство, на этот раз уже конкретно против Федора: «царь Батый лукав был и немилостив, в неверии своем распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу: «Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей».

Что же касается князя Федора, то он уже давно себя еле сдерживал, чтобы не оскорбить ответным словом зарвавшегося хана, поскольку понимал, что за ним сейчас стоит целое княжество, за судьбу которого он несет полную ответственность. Но когда дело коснулось его любимой жены, терпение рязанского князя лопнуло — чего, собственно, и добивался Батый. Федор Юрьевич был человеком смелым и сильным, с рогатиной хаживал в одиночку на медведя, а потому не было в его сердце страха перед наглым монголом, которого он при других обстоятельствах просто бы зашиб насмерть одним ударом кулака. Но ханский шатер был битком набит вооруженной до зубов стражей, и князь горько пожалел о том, что нет с ним меча, который бы он с удовольствием воткнул в толстый живот монгольского владыки, поскольку такие оскорбления смываются только кровью. И не имея возможности ответить делом на слова одуревшего от своей безнаказанности Батыя, посмотрел князь Федор в плоское монгольское лицо хана и сказал, как плюнул: «Негоже нам, русским князьям, вести к тебе, поганому, своих жен на блуд. Когда нас одолеешь, забирай себе все!» — и, развернувшись спиной к опешившему от неслыханной наглости Завоевателю, пошел прочь из шатра. Вся монгольская знать, что была там, ахнула от невиданной дерзости, дернулась было стража, чтобы догнать и прикончить наглеца, но взмахом руки хан их остановил: не здесь! Батый сидел красный, как свекла, мучительно переживая унижение, которому перед всей монгольской верхушкой его подверг рязанский князь, а потом подозвал начальника личной охраны и отдал приказ, чтобы дерзкий посол был наказан смертью. Князя Федора убили недалеко от шатра, а вместе с ним погибло и все русское посольство — лишь княжеский пестун Апоница сумел скрыться в суматохе, которая произошла, когда ханские тургауды с копьями и мечами кинулись на безоружных рязанцев. «Апоница укрылся и горько плакал, смотря на славное тело честного своего господина. И увидев, что никто его не охраняет, взял возлюбленного своего государя и тайно схоронил его». Судя по всему, это произошло, когда орда снялась с места и двинулась на север, в сторону Рязани, а с другой стороны, монголы могли и сознательно не заметить побега княжеского пестуна — Батыю было надо, чтобы весть о случившемся дошла до князя Юрия как можно быстрее и подвигла того на необдуманные действия.

* * *

В «Повести о разорении Рязани Батыем» ясно сказано, что донес хану о красоте жены княжеской «некто из вельмож рязанских», он же упомянул и о том, что княгиня Евпраксия — родственница византийского императора. О самой Евпраксии и ее судьбе будет рассказано дальше, а здесь хотелось бы отметить, что свои люди у монгольского хана были везде — вполне возможно, что именно этот вельможа и донес Батыю, с какой целью едет в монгольскую ставку рязанское посольство…

«Только дым, земля и пепел…»

На ближних подступах к Рязани

Декабрь 1237 г.

И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских, и напали на него, и стали биться с ним крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна.

Повесть о разорении Рязани Батыем

Убивая в своей ставке князя Федора Юрьевича, Батый знал, что делал, — он был практически уверен в том, что князь Юрий впадет в ярость, потеряет осторожность и выступит с войском к нему навстречу. От Рязани до реки Воронеж достаточно далеко, и пока князь Федор ехал в ставку хана, а потом Апоница добирался обратно, прошел немалый срок, и все это время рязанский князь не сидел сложа руки, а собирал войска. Пришли дружины из Мурома, Пронска, отряды из Переяславля-Рязанского, Белгорода, Ростиславля, Ижеславца, Перевитска, по деревням и весям собиралось ополчение. Ратные люди со всей Рязанской земли сходились к столице княжества, Юрий Ингваревич вооружал всех, кого мог, но был в этом и серьезный изъян — собирая все силы в один кулак, он оставлял без защиты другие города княжества. Но тут вот и подоспела скорбная весть: «И плакал город весь много времени. И едва отдохнул князь от великого того плача и рыдания, стал собирать воинство свое и расставлять полки». С человеческой точки зрения князя Юрия понять можно, но как государственного деятеля — нельзя. И дело даже не в том, плох или хорош был план его нападения на монголов, а в том, что, решив под влиянием эмоций выступить против Батыя только с рязанскими полками, он прямо нарушал договоренность с князем Георгием. Ведь в случае его поражения суздальская рать оставалась на территории Рязанского княжества один на один с монгольской ордой, а поскольку дружина князя Романа Коломенского не была достаточно велика, то появлялась реальная угроза того, что и великокняжеская рать обрекается на поражение. И что хуже всего, создавалась возможность того, что владимиро-суздальские дружины будут вступать в бой с монголами по частям — часть у Коломны под командованием Всеволода Георгиевича и воеводы Еремея Глебовича, а часть под командованием Великого князя, только где и когда, пока было неизвестно. Одним удачным ходом — убийством рязанского князя — Батый вынуждал русские войска вступать в бой поодиночке и в невыгодных условиях. Монгольский хан сделал все от него зависящее, чтобы облегчить жизнь своим полководцам, и теперь все дело было за ними — от того, как темники и нойоны распорядятся его подарком, зависел весь успех похода на Северо-Восточную Русь.

Ну а что касается князя Юрия, то он, очевидно, считал, что шансы на успех у него есть, но все зависит от того, как быстро он сможет напасть на врага. Вполне возможно, что именно Апоница рассказал князю о том, что монгольские тумены стоят отдельно друг от друга, и у Юрия Ингваревича возникла мысль разбить их поодиночке. Правда, вряд ли пестун Федора Юрьевича мог сообщить какие-либо сведения о точной численности монгольских войск, сам князь, который должен был постараться все это подробно выяснить, был убит, а потому Юрий Рязанский в какой-то степени действовал вслепую. Город плакал по князю Федору много времени, а вот его отец, одержимый жаждой мести, — нет, некогда ему было слезы долго лить, он даже не стал посылать за князем Романом в Коломну, поскольку хотел как можно быстрее ударить по монгольским станам. Но самое удивительное, что и Батый, который хоть и ожидал этого удара рязанских полков, оказался застигнут врасплох — настолько быстро и неожиданно все произошло. Трудно сказать, кто из князей поддержал это решение Юрия Ингваревича, а кто нет, известно нам одно — объединенные дружины Рязанской земли выступили против степняков. Нападать на монголов было решено в одном переходе от Рязани, используя условия местности и фактор внезапности, — трудно сказать, как поступил бы князь Юрий, если бы орда не встала на отдых на равнинной местности, к которой вплотную подходили леса. Но все складывалось так, как князь хотел, а потому первое столкновение между русскими полками и монголами зимой 1237 г. стало лишь вопросом времени.

* * *

Рязанская рать выступила из города под вечер — в последних отблесках вечерней зари из темного прохода в надвратной башне сплошным потоком изливались конные дружины и медленно двигались на юго-запад. Гордо реяли рязанские стяги, лес копий покачивался над растянувшейся колонной, ярким блеском вспыхивали в предзакатных лучах солнца панцири и шлемы дружинников. Следом за всадниками топала пешая рать — впереди, забросив за спину большие червленые щиты, шли закованные в кольчуги княжеские пешцы, а за ними двигалось ополчение, набранное по городам и весям Рязанской земли. В овчинных полушубках, вооруженные тяжелыми секирами, рогатинами и луками, мужики нестройно топали по дороге, и редко в их рядах мелькали шлем или кольчуга. Весь город высыпал на городские валы провожать воинство, и долго еще горожане всматривались вдаль, даже когда ночь окутала землю, они продолжали стоять на стенах, разгоняя ночной мрак светом сотен факелов.

А князь Юрий вел свои полки с таким расчетом, чтобы прибыть к татарским становищам до рассвета и дать своим людям передохнуть перед боем, поскольку сражение обещало быть долгим и жестоким. Далеко вперед ушли рязанские дозоры, которые состояли из местных охотников и знали окрестности как свои пять пальцев, — их задачей было убрать вражеские караулы и позволить русской рати без помех выйти на рубежи для атаки. Монгольские сторожевые посты резали быстро и сноровисто, без лишнего шума и криков, а мертвые тела оттаскивали в кусты и забрасывали снегом. Получив известие о том, что путь впереди чист, Юрий Ингваревич повел свою рать несколькими дорогами через лес, распорядившись, что если какой из отрядов первый выйдет на лесную окраину, то в поле не выходить, а ждать, когда подойдут остальные. Князь видел, что времени у него еще достаточно, и когда рязанские дружины подошли к кромке леса, он велел всадникам спешиться и немного отдохнуть перед началом атаки. Выехав в поле, князь Юрий увидел вдалеке монгольский стан — тысячи костров озаряли темное ночное небо, приглушенный гул растекался по равнине. Но рязанский князь знал от разведчиков, что за этим станом находится еще один, а за ним другой, и сколько их всего, одному богу известно, поскольку рязанское войско столь стремительно выступило навстречу врагу, что Юрий Ингваревич так толком и не знал, сколько же всего степняков пришло в его землю. Понимая, что скоро наступит рассвет, князь распорядился выходить из леса и наступать на врага.

Стараясь не шуметь, из-за деревьев медленно выезжали конные гридни, выравнивали ряды, за ними, уминая ногами снег, выходили пешие ратники, которых, приглушенно ругаясь, десятники и сотники выстраивали в густые шеренги. Закончив построение, рязанское войско медленно двинулось через поле туда, где, ничего не подозревая, дремали в своих юртах монголы. В небе ярко сверкнул месяц — это внезапно налетевший ветер разогнал облака, а затем его резкий порыв развернул княжеские стяги и знамена. И тут рязанцев заметили — ночь взорвалась от грохота монгольских барабанов, степняки выбегали из юрт и шатров, хватали оружие, прыгали на коней и мчались к своим сотням и десяткам. Князь Юрий поднял копье и указал им на темнеющий в глубине поля монгольский стан — рязанская рать, ускоряя движение, двинулась вперед. Первыми, постепенно набирая разбег, шли княжеские дружины, за ними, щетинясь копьями и рогатинами, двигались ряды пеших воинов. Взревел княжеский боевой рог, и гридни, пришпорив коней, пошли в атаку — снег полетел в разные стороны из-под копыт лошадей, а стальная волна всадников покатилась навстречу такой же монгольской волне, идущей от лагеря. Бешено неслись по полю кони русских дружинников, вновь звучали рязанские боевые трубы, и гридни опустили копья, целясь в приближающихся степняков и выбирая себе соперника. С лязгом и грохотом две конные лавины столкнулись на заснеженном поле, сотни монгольских всадников вылетели из седел, не выдержав прямого копейного удара рязанских воев, не меньшее число повалилось на землю вместе с конями, не устояв против таранного натиска дружинников. Большую часть оказавшихся на земле нукеров просто затоптали копытами, а тех, кто уцелел, добивали пешие ратники, закалывая супостатов рогатинами и засапожными ножами. Боевые порядки монголов рассыпались, а те, кто уцелел, стали разворачивать коней и обращаться в повальное бегство — преследуя врага, рязанцы ворвались в их становище. Князь Юрий, однако, запретил своим воинам в нем задерживаться и, понимая, что залог успеха заключается в быстроте действий и стремительности натиска, повел своих воев дальше. Кто-то подпалил несколько юрт и шатров, и яркое пламя ударило в темное небо, постепенно разбегаясь по всему монгольскому лагерю.

Выведя свои войска из вражеского стана, рязанский князь вновь развернул дружины и повел их по направлению к следующему лагерю — навстречу ему под грохот барабанов начала движение построенная в боевые порядки монгольская конница, которую тысячники сумели вывести в поле. Рязанские гридни сразу же пустили своих коней в галоп, надеясь достичь монгольских рядов прежде, чем кочевники натянут луки. Прибегнуть к своей любимой тактике — выпустить стрелы и обратиться в бегство — степняки не могли, поскольку за их спиной находились юрты, шатры и телеги с добром. Натянув луки, нукеры выпустили стрелы, и десятки дружинников вылетели из седел, кони же их продолжали мчаться вперед, волоча за собой зацепившиеся ногой за стремена тела всадников. Второй выстрел кочевники сделать не успели, а потому, рванув из ножен сабли и кривые мечи, помчались навстречу рязанцам, надеясь остановить их яростный натиск. Столкнувшись со стальным строем гридней, монгольские ряды разлетелись, словно глиняный горшок от удара о стену, а сами нукеры словно горох рассыпались в разные стороны. Рязанские дружины втоптали в снег передовые шеренги монгольских багатуров и, преследуя убегающих, ворвались в очередное становище. Сметая все на своем пути, рязанцы прошли его насквозь и вновь оказались в поле, где резко осадили коней, — прямо на них шла туча готовых к бою степняков, ханские темники оправились от неожиданности и теперь уверенно руководили боем. Ночь подошла к концу, наступило хмурое декабрьское утро, и монгольские полководцы теперь могли увидеть, насколько они превосходят врага в численности.

Но и князья рязанские поняли, что если они останутся стоять на месте, то их просто задавят массой, а потому князь Юрий поднял над головой боевой топор и повел своих всадников в новую атаку. Кони дружинников уже устали и шли значительно медленней, копья гридней были изломаны в предыдущих схватках, и потому шанс с ходу опрокинуть монголов был невелик, но иного выхода у рязанцев не было. Два войска схлестнулись в рукопашной схватке — русские воины рубили степняков мечами, били палицами и шестоперами, а монголы отчаянно секли гридней саблями, кололи копьями и расстреливали из луков. Какое-то время бой шел на равных, но к степнякам подходили все новые и новые отряды, и русский строй дрогнул, а затем подался назад — исколотый копьями повалился с коня Всеволод Пронский, а его гридни начали разворачивать коней. Но тут накатил вал пешей рязанской рати и накрыл монголов — храбрых багатуров поднимали на рогатины, били окованными железом дубинами, ударами тяжелых двуручных топоров разрубали шлемы и доспехи нукеров. С засапожными ножами в руках ратники кидались под монгольских лошадей, вспарывали им брюхо и подсекали ноги, а самих всадников стаскивали с седел и добивали на земле. Не выдержав яростной атаки, кочевники развернули коней и бросились наутек — так яростен и страшен был натиск пеших рязанских воев, — а князь Юрий почувствовал вкус победы.

Но до победы было еще далеко — справа и слева, не вступая в бой, рязанские полки обходили свежие монгольские тумены, в глубине равнины темнели густые ряды приближающейся конницы, и Юрий Ингваревич начал осознавать, что все может кончиться очень плохо. Его план разбить монгольскую орду по частям явно не удался — рязанцам просто не хватило на это сил, а потому надо было думать уже о том, как бы спасти русскую рать от приближающего разгрома. Серое зимнее небо затянуло тучами, повалил густой, крупный снег, и Юрий Ингваревич решил, что в этой непогоде ему удастся отвести войска к лесу, где монголы не смогут их достать. Рязанская рать стягивалась в кулак, князья и воеводы пересаживались на запасных коней, чтобы вновь вести свои дружины в бой, только на этот раз речь шла уже не о победе, а о собственном спасении. Тело Всеволода Михайловича положили поперек седла и крепко привязали веревками, надеясь отвезти в Пронск и достойно захоронить. Многие гридни, потерявшие лошадей, встали в ряды ополченцев, укрепляя передние шеренги, и рязанская рать двинулась через залитое кровью поле, заваленное телами тысяч павших воинов.

Однако старый Субудай, который руководил сражением с монгольской стороны, не собирался выпускать рязанского князя из той ловушки, в которую тот сам себя завел, — тысячи конных лучников, вынырнув из-за снежной пелены, обрушили на русское войско настоящий ливень стрел. Люди падали десятками на окровавленный снег, потери начали расти с катастрофической быстротой, а до спасительного леса было не близко. Дружинники прикрывались большими миндалевидными и круглыми щитами, стрелы отскакивали от их шлемов и панцирей, а вот ополченцам приходилось нелегко — без кольчуг и доспехов, с самодельными щитами они были обречены. Длинные монгольские стрелы прошивали овчинные полушубки, насквозь пробивали меховые шапки, раскалывали деревянные, обтянутые шкурами щиты — но рязанцы упорно продолжали идти к лесу, устилая свой путь телами павших. Видя, что наскоками конных лучников противника не сломить, Субудай меняет тактику — монгольские всадники скрылись за снежной завесой, и земля загудела от топота идущей в атаку тяжелой кавалерии. Рязанские ратники теснее сомкнули ряды, и их строй мгновенно ощетинился рогатинами и копьями — монголы ударили разом и со всех сторон. В страшной рукопашной схватке русские отбросили монгольских багатуров, но на смену потрепанным тысячам шла новая волна степняков, а за ней готовились вступить в бой новые сотни свежих бойцов. Сеча не затихала ни на минуту, гридни и ополченцы навалили перед строем целый вал из убитых людей и лошадей, но русских воев становилось все меньше и меньше, а те, кто еще сражался, валились с ног от усталости. Под ударами стрел и копий свалился из седла на истоптанный снег Юрий Муромский, Олега Красного, который изнемогал от многочисленных ран, выдернули арканом из седла и утащили в полон, а князь Юрий, лишившись коня, стоял в первом ряду и рубился мечом, как простой ратник. Возможно, в эти последние минуты своей жизни он осознал, какую страшную ошибку допустил, решившись сразиться с Батыем в чистом поле один, без суздальских полков. Что этим поступком он обрек на погибель не только себя, князей-родственников и рязанскую рать, а всю свою землю, свой любимый город и всю Северо-Восточную Русь, поскольку владимирские дружины будут биться с ордой в одиночку. И когда монголам, наконец удалось развалить рязанский строй и разбить битву на десятки отдельных схваток и столкновений, для Юрия Игоревича все было кончено. Под ударами кривых мечей нукеров рязанский князь пал на поле брани, а княжеский стяг рухнул на снег и был затоптан копытами коней торжествующих победителей. Битва закончилась, монголы преследовали и рубили немногих пытавшихся спастись в лесу, а по полю сражения уже ездили многочисленные всадники, высматривая раненых рязанских воинов и добивая их ударами копий. После этого побоища Рязань была обречена.

* * *

При описании боевых действий на подступах к Рязани основным источником мне служила «Повесть о разорении Рязани Батыем», и вот почему. Дело в том, что летописные известия о событиях, которые предшествовали взятию города, довольно скупы и противоречивы. Лаврентьевская летопись о битве молчит, и, исходя из ее текста, получается, что князь Юрий погиб во время штурма города вместе со всей своей семьей, а полевого сражения с монголами как будто и не было. Еще более путаны и невнятны сообщения Ипатьевского летописного свода, но это как раз вполне объяснимо, поскольку интересующие нас события были описаны в Галицко-Волынской летописи, которая являлась одним из разделов этого свода. Галицкий летописец явно не обладал всей полнотой информации о рязанской трагедии, да и к князьям Северо-Восточной Руси был настроен негативно. Опять же, очень непонятным является следующее его сообщение о монгольском вторжении в рязанские пределы: «Первое их нашествие было на Рязанскую землю, и взяли они приступом город Рязань, выманили обманом князя Юрия и привели к Пронску, ведь княгиня его была в то время в Пронске. Обманом выманили и княгиню, и убили князя Юрия и его княгиню». И здесь возникает логичный вопрос — а откуда в таком случае монголы выманили князя Юрия, если к этому времени взяли Рязань приступом? Он что, ушел в леса и скрылся там, как партизан? И что делала в это страшное время княгиня в Пронске, ведь Рязань была столицей, да и укрепления ее были куда мощнее! К тому же в Лаврентьевской летописи указано четко, что сначала был взят Пронск, а затем Рязань: «начали завоевывать Рязанскую землю, и пленили ее до Пронска, и взяли все Рязанское княжество». Но ключевым, на мой взгляд, является сообщение Тверской летописи: «Князь же Юрий Рязанский заперся в городе с жителями, а князь Роман отступил к Коломне со своими людьми. И взяли татары приступом город двадцать первого декабря, на память святой мученицы Ульяны, убили князя Юрия Ингваревича и его княгиню…» Здесь особо интересен тот момент, где автор заостряет внимание на том, с кем именно рязанский князь заперся в городе — с жителями, а не с войском, а также то, что коломенская дружина в обороне столицы княжества не участвовала. А это могло произойти только в одном случае — если рязанское войско было уничтожено монголами, а полк князя Романа в этом бою участия не принимал, поскольку именно он вскоре вместе с суздальскими полками вступит в битву с захватчиками под Коломной. Вряд ли полководцы Батыя дали бы уйти с поля боя Роману Ингваревичу, а тем более увести с собой боеспособные войска, ведь до Коломны идти очень далеко, а используя численное преимущество и превосходство в маневренности, степняки могли бы уничтожить этот отряд на марше. Это же подтверждается и Новгородской летописью, где четко сказано, что Рязань сражалась сама по себе, а «князь же Роман Ингваревич стал биться против них (монголов) со своими людьми».

Что характерно, в «Повести о разорении Рязани Батыем» подобных нестыковок не наблюдается, и каждое действие поддается логическому объяснению — монгольский хан убийством сына спровоцировал рязанского князя на бой в невыгодных условиях, а уничтожив рязанское войско в чистом поле, заодно уничтожил и намечавшийся военный союз между Рязанью и Владимиром-Суздальским. Князь Роман Ингваревич в числе участников битвы не назван, а что касается Глеба Коломенского, упомянутого автором «Повести», как отметил академик Д. С. Лихачев, «последний упоминается не во всех списках и по летописи не известен». К слову сказать, именно в княжеских именах автор и создает путаницу — вместо муромского князя Юрия, он называет его отца Давида, умершего в 1228 г., а князя Олега Красного, не брата, как в «Повести», а племянника князя Юрия попавшего в плен к Батыю, объявляет казненным по приказу хана. В действительности Олег находился в плену до 1252 г., вернулся в свое княжество и умер в марте 1258 г., будучи рязанским князем. Тщательно анализируя повесть, Д. С. Лихачев сделал очень интересное наблюдение: «Автор имел в своем распоряжении Рязанскую летопись, современную событиям, весьма вероятно, краткую, без упоминания имен защитников Рязани. Отрывки именно этой летописи дошли до нас в составе Новгородской первой летописи. Вот почему между рассказом Новгородской первой летописи о событиях нашествия Батыя и «Повестью о разорении Рязани» имеются буквальные совпадения. Впоследствии эта летопись была утрачена в самой Рязани». А поскольку имена князей в летописи не указывались, а автор точными сведениями о них не располагал, то и возникла та самая путаница.

Но все дело в том, что другим источником, которым пользовался безымянный автор при написании своего произведения, были народные сказания и местные предания. Академик Лихачев считал, что сама «Повесть» была составлена в первой половине XIV века, когда все легенды, касающиеся монгольского нашествия, были на слуху. «Именно они-то не только дали автору «Повести» основные сведения, но и определили художественную форму «Повести», сообщив ей и местный колорит, и глубину настроения, отобрав и художественные средства выражения». Поэтому, на мой взгляд, именно сочетание народных преданий вместе со сведениями официального летописания и делают «Повесть о разорении Рязани Батыем» самым важным источником по изучению той катастрофы, которая произошла зимой 1237 г. на рязанской земле.

Теперь что касается самого сражения — в том, что именно рязанские полки атаковали монголов, сомневаться не приходится, в «Повести» о действиях князя Юрия прописано четко: «И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских, и напали на него». На мой взгляд, нет смысла трактовать «границы рязанские» так, как будто сражение произошло на реке Воронеже, куда его стараются иногда поместить. Да, ставка Батыя была на реке Воронеже, но не более того, вести в такую даль свои полки у князя Юрия нужды не было никакой, в открытой степи монголы просто раздавили бы рязанцев и не заметили. Скорее всего, определенную путаницу вносит сообщение Тверской летописи — «Князья же рязанские, Юрий Ингваревич, и братья его Олег и Роман Ингваревичи, и муромские князья, и пронские решили сражаться с ними, не пуская их в свою землю. Вышли они против татар на Воронеж и так ответили послам Батыя: «Когда нас всех не будет в живых, то все это ваше будет». Здесь автор все свалил в кучу — посольство на реку Воронеж князя Федора и его ответ Батыю, совещание рязанских князей и сбор объединенной рати, поход навстречу монголам и… А вот о самом главном — о сражении — ни слова, как будто его и не было! Исходя из текста, получается, что, собрав полки со всей Рязанской земли, ее князья привели их на реку Воронеж, еще раз оскорбили монгольского хана, а потом разошлись по своим уделам. И после этого послали гонцов к князю Георгию с просьбой о помощи! Просто нелепица какая-то. Если же следовать «Повести», то все становится на свои места, во всех действиях видна логика и смысл — границы рязанские можно понять и так, что бой происходил недалеко от города. А раз Юрий Ингваревич сам атаковал врага, да еще нанес ему большие потери: «Много сильных полков Батыевых пало», то, скорее всего, ему удалось застать противника врасплох. А это было возможно только в одном случае — если князь Юрий сумел скрытно подвести и развернуть свои войска, что в степи было сделать практически невозможно. И раз так, то само действие должно было разворачиваться там, где есть леса, а такое место действительно было — большие лесные массивы находились к югу от Рязани, в 16–19 км от города, где они находятся и сейчас, только в XIII веке их площадь должна была быть значительно больше.

Очевидно, князь Юрий сумел скрытно подвести войска и построить их в боевые порядки, а враг этого не заметил, из чего можно сделать вывод, что дело происходило, скорее всего, либо ночью, либо в предрассветные часы, поскольку днем подобная авантюра вряд ли бы удалась. Монголы не находились все в одном громадном лагере, их тумены должны были стоять по отдельности, каждый сам по себе, чем рязанский князь и хотел воспользоваться. И действительно, сначала рязанцам повезло, но потом сказался численный перевес врага, и уже князьям пришлось прорываться из вражеского кольца, выводя свои потрепанные дружины из окружения. «И пересели с коня на конь и начали биться упорно; через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно биясь, так что всем полкам татарским подивиться крепости и мужеству рязанского воинства». Как мы знаем, попытка прорыва к лесу успехом не увенчалось, и практически все рязанское войско полегло на поле боя — спаслись единицы. Что же касается смерти рязанского князя, то из двух версий, которые дают летописи и «Повесть о разорении Рязани Батыем», я выберу ту, которая описана в «Повести», где Юрий Ингваревич гибнет на поле боя. Ведь там отмечается факт гибели не только князя, но и всей рязанской рати: «Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые». А дальнейшие события как раз и свидетельствуют о том, что оборона Рязани легла на плечи простых горожан и крестьян, которые надеялись найти спасение за ее стенами. Мало того, погибли все, кто должен был руководить обороной княжества, и она рухнула — организованного сопротивления степняки уже не встречали, а потому безбоязненно жгли и грабили беззащитную землю. Бытует мнение, что Пронск, Ижеславль, Белгород монголы захватили до сражения с рязанскими полками, но я думаю, что это не так, — вряд ли перед решающим столкновением Батый стал распылять свои силы, когда в случае победы ему бы эти города и так достались. Подводя же итоги, можно сказать, что авантюра рязанского князя закончилась так, как и должна была закончиться, — сокрушительным поражением, которое полностью изменило соотношение сил не только в рязанских землях, но и во всей Северо-Восточной Руси.

«Мертвые сраму не имут!». Декабрь 1237 г.

И стал воевать царь Батый окаянный Рязанскую землю и пошел ко граду Рязани. И осадил град, и бились пять дней неотступно.

Повесть о разорении Рязани Батыем

Хан Батый до битвы с князем Юрием держал в кулаке все свои тумены, но как только разгром рязанских войск стал свершившимся фактом, распустил их по всему княжеству. Он прекрасно понимал, что нет сейчас силы, которая могла бы ему противостоять на рязанской земле, а потому ничем не рисковал, разделяя войска. Тысячи людей из сельской местности бежали в укрепленные города, надеясь переждать опасность и отсидеться за крепостными стенами, не подозревая, что эти самые казавшиеся столь надежными места станут для них смертельной ловушкой. Рязанское княжество — земля пограничная, стычки и сражения с половцами происходили регулярно, а потому местное население неоднократно укрывалось от вражеских набегов за городскими валами. Ну а поскольку половцы штурмовать города действительно не умели, то такой образ действий жителей Рязанской земли считался довольно надежным, поскольку был проверен временем. Однако, как это ни странно прозвучит, подобный опыт сыграл с порубежниками злую шутку — не обладая информацией относительно монголов во всех подробностях, среди них появилось мнение, что незваные пришельцы такие же вояки, как и половцы, а потому многие из жителей княжества стали действовать по шаблону. Стоя на крепостных стенах своих городов и наблюдая за разъезжающими внизу кочевниками, многие из ратников думали, что незваные гости покрутятся вокруг, разграбят окрестности и схлынут обратно в степи — так бывало, и не раз. Но никто не знал, что это пустые надежды.

По приказу хана половина орды выступила на Рязань, а остальная рассыпалась по всему княжеству: «И стал воевать Рязанскую землю, веля убивать, рубить и жечь без милости. И град Пронск, и град Бел, и Ижеславец разорил до основания и всех людей побил без милосердия. И текла кровь христианская, как река сильная, грех ради наших» («Повесть о разорении Рязани Батыем»). Белгород с Ижеславлем были стерты с лица земли и больше никогда не возродились, Пронск взят в осаду, а Переславль-Рязанский сожжен. Отряды степняков подошли к Зарайску и появились в окрестностях Ростиславля, десятки сел и погостов были опустошены степной саранчой, и те, кому удалось укрыться в холодных и заваленных снегом лесах, должны были считать это великим счастьем. Но самой главной бедой оказалось то, что возглавить оборону Рязанской земли в этот момент было некому — все князья погибли в битве с ордой, Олег Красный томился в плену, а Ингварь Ингваревич отсиживался в далеком Чернигове. Каждый житель княжества оказался предоставлен своей судьбе, и у большинства она оказалось страшной, поскольку выбор был невелик — либо погибнуть от кривой монгольской сабли, либо попасть в плен. В результате стремительных рейдов и облав было захвачено большое количество пленных, которых сгоняли под стены Рязани и Пронска. А вот до Мурома в этот раз Батыевы руки не дотянулись, поскольку он лежал несколько в стороне от главного маршрута вторжения, но хан прекрасно помнил, что такой город есть, и со временем планировал заняться им всерьез. Но это будет потом, а сейчас перед ханом стояли две задачи, которые требовали немедленного решения, — Рязань и Пронск. В отличие от стольного града княжества Пронск, хоть и считался городом-крепостью, не был так сильно укреплен, его оборонительные сооружения не были столь мощными, как в Рязани, да и количество жителей было гораздо меньше. И потому он вряд ли мог продержаться больше двух дней, особенно учитывая тот факт, что князя в городе не было, а соответственно, не было и дружины. После взятия и разгрома этого города монголы двинулись под Рязань, на соединение с главной ордой.

* * *

Стольный город земли рязанской был осажден 16 декабря 1237 г., в день памяти пророка святого Аггея. Дружинников, которых оставил князь Юрий для охраны своей семьи, было немного, зато очень велико было число беженцев из окрестных сел, которые надеялись укрыться за рязанскими стенами. Руководивший обороной воевода вооружил всех, способных держать в руках оружие, включая стариков и подростков, жителей делили на десятки и сотни, во главе которых ставили имевших боевой опыт гридней, и за каждым отрядом закрепили свой участок стены. Княжеские оружейные были очищены, на площади перед собором с возов раздавали мечи, копья, секиры и прочее воинское снаряжение. Сотни жителей города, стоя на городских валах и стенах, поливали их водой, превращая в неприступные ледяные горы, где монгольская пехота поломает свои ноги. Орду ждали, и потому, когда примчавшийся разведчик сообщил, что степняки уже на подходе к городу, паники не было — спешно закрыв городские ворота, их стали закладывать камнем, опасаясь вражеских таранов. Сразу же ударили в набат, извещая о том, что беда, которую ждали, пришла, и густой, протяжный голос колокола поплыл над древней Рязанью, окрестными селами и засыпанными снегом лесами. Горожане и крестьяне, хватая оружие, бежали на городские валы, занимали места на башнях и городницах, под чанами со смолой и кипятком разводили костры, поднимали наверх связки стрел и сулиц. Груды камней и бревен высились на боевых площадках, вдоль частокола, который шел по гребню стены, встали сотни лучников, а личная дружина воеводы расположилась на площади у Спасского собора как резерв.

На что они надеялись? Прежде всего на мощнейшие укрепления Рязани, которые были очень внушительны, а также на то, что, возможно, придут на помощь князь Роман Коломенский и суздальцы. Город Рязань был расположен очень удобно — на обрывистом берегу Оки, что делало штурм с этой стороны практически невозможным, поскольку летом река представляла серьезную преграду, а зимой крутые прибрежные откосы не давали возможности организовать штурм. А вот со стороны поля город был защищен глубоким рвом и могучими земляными валами, от 8 до 10 м в высоту, на которых стояли мощные дубовые стены и башни. Сами стены представляли рубленые клети, наполненные плотно утрамбованной землей и камнями, а сами башни (вежи) были немного выдвинуты за линию стен с целью обстрела штурмующих с фланга и покрыты четырехскатной кровлей. Был в Рязани и свой небольшой Детинец, возвышавшийся над остальным городом, где находились княжеские хоромы, а также терема бояр и воевод. Общий периметр главной линии обороны достигал 3,5 км, что ввиду немногочисленности профессиональных воинов делало защиту укреплений затруднительной, но тут на помощь пришли зима и погодные условия. Залив на морозе городские укрепления водой, рязанцы сделали их практически недоступными для вражеской пехоты, и покрытые ледяной коркой валы и стены ярко блестели в лучах зимнего солнца. Очевидно, этот блеск и ввел в смущение монгольского хана, который никогда не видел чего-либо подобного — что ж, рязанцы его удивили, теперь его очередь их удивить.

Очевидно, хан по своему обычаю предложил защитникам сдаться на его милость, но о том, что такое милость Батыева, люди были наслышаны, а потому получил степной владыка решительный отказ, после чего развил весьма бурную деятельность. По его приказу тысячи пленников стали окружать осажденную Рязань частоколом, лишая защитников любой возможности побега и спасения из города — лишь со стороны Оки никто ничего не огораживал, но там постоянно находились монгольские разъезды. Одновременно разбирались на бревна для осадных машин дома в ближайших деревнях и селах, из лесов потащили поваленные стволы деревьев, вязали и сколачивали сотни лестниц, а тем временем конные лучники подъезжали на расстояние выстрела к валам и посылали стрелы в толпившихся на стенах защитников. Но хан не хотел терять ни минуты драгоценного времени — он прекрасно понимал, что настоящих войск в городе нет, а на укреплениях стоят с оружием в руках лишь крестьяне да вчерашние ремесленники, торговцы, мастеровые и прочий не военный люд. И потому распорядился, что как только будут изготовлены осадные лестницы, сразу же идти на приступ, который не прекращать ни на час — пусть тумены атакуют по очереди. Очевидно, что именно исходя из соображений того, что ему противостоит всего лишь городское ополчение, Батый отказался от массированного применения камнеметов и других метательных орудий, резонно рассудив, что на заснеженных просторах Руси ему негде будет пополнить запасы каменных ядер и глыб, а также зажигательной смеси. Все это он решил держать про запас и использовать в крайнем случае, а пока положиться лишь на огромный численный перевес да воинское мастерство своих нукеров.

* * *

Приступ начался под вечер 16 декабря и с тех пор не прекращался ни на минуту в течение пяти дней. Сначала монгольские всадники волна за волной подъезжали к городским укреплениям и пытались, засыпав горожан стрелами, прогнать их со стен. В ответ их самих стали поражать из луков и самострелов, а сами защитники укрывались за идущим по краю городниц деревянным частоколом из дубовых стояков. Тысячи спешившихся нукеров посылали зажженные стрелы в город, пытаясь вызвать пожары, но женщинам и детям пока удавалось справляться с этой напастью — их либо заливали водой, либо забрасывали снегом. А потом загрохотали монгольские барабаны, и орда ринулась штурмовать стены, наступая со всех сторон, кроме реки. Быстро завалив ров громадными вязанками хвороста, ханские воины полезли на вал — одни ударами топоров вырубали в ледяной корке ступени, другие, бросив на крутые склоны лестницы, быстро карабкались наверх, таща за собой другие, чтобы по ним уже подняться на стены. На столпившихся у подножия стен и башен монголов, а также на тех, кто карабкался на вал, сверху полились смола и кипяток, полетели камни, бревна и глыбы льда, русские ратники сбивали степняков стрелами и сулицами. Лестницы, на которых гроздьями висели ханские нукеры, длинными рогатками отталкивали от стен или кидали на них тяжелые бревна, после чего они с треском ломались, и кочевники кувырком летели с вала в ров, где их топтали ноги соотечественников, идущих на штурм. Тех же багатуров, которым удалось добраться до верха частокола, кололи рогатинами, рубили мечами и топорами, резали засапожными ножами. Рязанцы отразили страшный монгольский натиск, и штурмующие отхлынули, но защитники даже порадоваться не успели — на приступ шли свежие тумены, и даже на отдых у русских уже не было времени.

Ночь прошла в грохоте сражения, которое шло по всему периметру стен, которые ограждали город со стороны равнины — под утро монголы закончили сооружение стенобитных орудий и покатили их к городским воротам. От тысяч зажженных стрел, выпущенных в город, занялись пожары, которые уже не успевали тушить, — мало того, ханским лучникам удалось поджечь кровлю одной из башен, и теперь она пылала костром. Но Рязань сражалась — ров и склоны валов были завалены монгольскими телами, стоя на стенах, под дождем стрел, защитники продолжали рубить взбиравшихся сплошным потоком визжащих степняков, а новые воины заменяли раненых и павших. Но защитников становилось все меньше и меньше, а монгольский натиск не ослабевал ни на минуту — к воротам подползли тараны и со страшным грохотом ударили в окованные створы. Нукеры, раскачивающие бревна, от стрел, камней и копий были защищены навесами, но сверху лили смолу, кидали факелы и горящие головни, сыпали угли, и в итоге один из таранов полыхнул костром. Снова наступила ночь, но битва продолжала греметь, и кровь ручьями стекала по крутым откосам валов, а монголы все лезли и лезли на стены непокорного города. Но по-прежнему крепко стояли русские ратники, сдерживая на валах Рязани степную нечисть, и все усилия атакующих никак не могли увенчаться успехом.

И снова был день, а потом снова наступила ночь, но монголы продолжали карабкаться по валам, стараясь залезть на городницы и закрепиться на стенах. Ярко пылали в ночи подожженные частокол и башни, рушились обгоревшие укрепления, огнем был охвачен весь город, потому что тушить было уже некому — все рязанцы, включая и женщин, отражали натиск степняков. А он по-прежнему не ослабевал, и по-прежнему упорно карабкались наверх багатуры, только сил у русских ратников уже практически не оставалось, потому что многодневное сражение их страшно вымотало. Удары таранов разбили городские ворота, но монгольская атака захлебнулась, так и не начавшись, — проездные проходы в башнях были завалены камнями и кирпичом, а потому проникнуть в город никакой возможности для кочевников здесь не было. Держалась Рязань, пусть из последних сил, но держалась!

Однако всему на свете есть предел. Непрерывный пятидневный бой вымотал защитников до такой степени, что они буквально валились с ног от усталости и с трудом держали в руках оружие. Раненых и убитых уже некому было заменять, даже дети стояли на рязанских валах, помогая взрослым отражать монгольские приступы, но ничто уже не могло спасти гибнущий город. Полностью выгорели и превратились в пепел несколько башен, прогорев, рухнул участок стены, и именно туда монгольские полководцы решили нанести главный удар. Атаковать решили сразу по всему периметру укреплений — даже со стороны Оки один из отрядов решил попытать удачу и преодолеть ледяные откосы. Настал последний день Рязани.

«А в шестой день спозаранку пошли поганые на город — одни с огнями, другие со стенобитными орудиями, а третьи с бесчисленными лестницами — и взяли град Рязань месяца декабря в 21 день» («Повесть о разорении Рязани Батыем»). Очевидно, немногочисленные защитники просто физически не сумели остановить лавину монгольских воинов, нахлынувших со всех сторон, и были буквально сметены ею. О том, что после этого происходило на улицах Рязани и как глумились озверелые степняки над павшим городом, сохранились красноречивые летописные свидетельства. «И взяли татары приступом город двадцать первого декабря, на память святой мученицы Ульяны…. а людей умертвили, — одних огнем, а других мечом, мужчин, и женщин, и детей, и монахов, и монахинь, и священников; и было бесчестие монахиням, и попадьям, и добрым женам, и девицам перед матерями и сестрами. И, перебив людей, а иных забрав в плен, татары зажгли город. И кто, братья, из оставшихся в живых не оплачет это, — какая горькая и мучительная смерть их постигла» (Тверская летопись). О том же свидетельствует и Лаврентьевский летописный свод: «А пленников одних распинали, других — расстреливали стрелами, а иным связывали сзади руки. Много святых церквей предали они огню, и монастыри сожгли, и села, и взяли отовсюду немалую добычу»; «…и всех жителей его земли перебили, не пощадили и детей, даже грудных» — это уже Ипатьевский свод, Галицкая летопись.

И пусть эти летописные своды составлялись в разных русских землях, но везде видна одна мысль — то, что сотворилось в Рязани, было делом на Руси неслыханным, погром, который там устроили монголы, показал, какой страшный и безжалостный враг пришел на Русскую землю. «И пришли в церковь соборную Пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами, и прочими княгинями посекли мечами, а епископа и священников огню предали — во святой церкви пожгли, а иные многие от оружия пали. И во граде многих людей, и жен, и детей мечами посекли, а других в реке потопили, а священников и иноков без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское, и сродников рязанских князей — князей киевских и черниговских — захватили. А храмы божии разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые» («Повесть о разорении Рязани Батыем»). Но дело даже не в том, что Рязань подверглась страшному разгрому, а население было безжалостно вырезано, — степные варвары не просто жгли и грабили, они осквернили само место, где стоял большой и богатый русский город, бывший столицей удельного княжества. После погрома в декабре 1237 г. Рязань еще какое-то время будет влачить жалкое существование, которое даже сравнить будет невозможно с той красотой и величием, которые отличали этот древний и славный город. А люди просто перестанут селиться в этом скорбном месте, оскверненном дикими завоевателями и напоминавшем большую братскую могилу. Жизнь в бывшем стольном городе затухнет, а столица княжества будет перенесена в Переславль-Рязанский, который в 1778 году по указу Екатерины II в память о богатом историческом прошлом древней столицы переименуют в Рязань.

Я уже отмечал, что в отличие от представителей средневековой Европы русский народ всегда отличался чистоплотностью и был в этом, да и во многом другом гораздо культурнее этих самых европейцев. А теперь представьте, что творилось на улицах русских городов, когда на них врывались озверелые монголы, которых до этого и мыли-то один раз в жизни, при рождении, потому что считалось — если ты умываешься водой, то смываешь с себя счастье. Дикая вонь и смрад, которые исходили от провонявших и пропотевших завоевателей, опускались на русские города и деревни, и хуже всего было тем женщинам, которые попадали в грязные руки разъяренных нукеров. То, что вытворяли с пленницами воины дикой орды, не укладывалось в голове русского человека того времени, а потому многие из женщин предпочитали смерть плену. И теперь, я думаю, самое время рассказать о том, что произошло с женой князя Федора Юрьевича Евпраксией после гибели мужа в ставке Батыя.

* * *

Об этом подробно рассказывает «Повесть о Николе Заразском», которая, как и «Повесть о разорении Рязани Батыем», основана на официальных летописных сведениях и на народных преданиях. А начинается эта «Повесть» тем, что в ней рассказывается о том, как в 1225 г. из Херсонеса Таврического в земли Рязанского княжества прибыл чудотворный образ Николы Корсунского. Чудотворная икона осталась в пределах владений князя Федора, там, где теперь находится город Зарайск, а князь Юрий Ингваревич построил в тех местах храм Святого Николая Корсунского. А вот дальше сообщается, что князь Федор «сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксию. И вскоре и сына родил именем Ивана Постника». Трудно сказать, какого царского рода была Евпраксия, но на Руси в те времена знали только одного царя — византийского императора. Однако Византийская империя в те времена как таковая не существовала в природе, поскольку IV Крестовый поход стер ее с политической карты, зато правившая Никейской империей династия Ласкарисов считала себя преемницей императоров древнего Константинополя. Вполне возможно, что Евпраксия приходилась родственницей правившего в Никее Иоанна III Дуки Ватаца, и в том, что ее выдали замуж за наследника рязанских земель, нет ничего удивительного — положение империи было далеко не блестящим, и подобный брак выглядел очень престижным как для одной стороны, так и для другой. Времена, когда русские князья брали с боем византийских принцесс, давно канули в Лету, и в том, что родственница никейского императора, которые сами происходили из довольно незнатного рода, оказалась на Северо-Восточной Руси, нет ничего удивительного. И жили князь Федор с женой счастливо до тех пор, пока в лютую зиму 1237 г. к рязанским рубежам не подошла монгольская орда.

Нам уже известно, как и почему погиб князь Федор в ставке Батыя, но не менее трагической была судьба его жены и малолетнего сына — страшная беда, которая пришла на Рязанскую землю, уравняла всех — и князя, и простого смерда.

А дальше можно предположить две версии развития событий — по одной из них все происходит так, как описано в «Повести», — узнав о смерти мужа, княгиня выбросилась из своего высокого терема в Рязани. По другой версии, можно предположить следующее — понимая, что война с монголами будет очень трудной и как развернутся события, невозможно предсказать, князь Федор отправляет свою семью подальше от возможного театра боевых действий, на северо-запад, в район Зарайска, где находится его вотчина. Но монголы добрались и туда, а потому, не желая попасть к ним в руки и отдавая себе отчет в том, что ждет ее в плену, Евпраксия вместе с сыном на руках бросается на землю с «превысокого своего храма» — возможно, того самого храма Николая Корсунского, который заложил Юрий Ингваревич. На это косвенно указывает и сообщение из «Повести»: «И зовется с тех пор великий чудотворец Николой Заразским по той причине, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном князем Иваном сама себя «заразила» (расшиблась до смерти)». А вот что написал по этому поводу академик Д. С. Лихачев: «От этого якобы и место, где «заразилась» Евпраксия, стало называться Заразским. Перед нами, следовательно, типичное для средневековой литературы объяснение названия города. На самом деле название Заразска (ныне Зарайска) вряд ли может быть так объясняемо и скорее должно производиться от находящихся близ него «зараз» — оврагов». Возможно, так оно и есть, но мне лично легенда про Евпраксию нравится больше, потому что в ней сплелось все — и великая любовь, и великая ненависть к врагу, и желание княгини даже в последние минуты жизни остаться достойной своих великих родичей — императоров. Когда же схлынет мутная волна нашествия, то тело князя Федора привезут к храму Николая Корсунского и похоронят вместе с женой и сыном, поставив над их могилами каменные кресты — пусть и после смерти, но они снова будут вместе.

Закончить же рассказ о страшной и героической судьбе Рязанской земли мне хотелось бы словами из «Повести о разорении Рязани Батыем»: «Был город Рязань, и земля была Рязанская, и исчезло богатство ее, и отошла слава ее, и нельзя было увидеть в ней никаких благ ее — только дым, земля и пепел».

Воевода. Декабрь 1237 г. — январь 1238 г.

И сказал Батый, глядя на тело евпатьево: «О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, — держал бы его у самого сердца своего».

«Повесть о разорении Рязани Батыем»

Как мы помним, сразу же после княжеского совета Ингварь Ингваревич отправился в Чернигов к князю Михаилу Всеволодовичу, надеясь уговорить того прийти на помощь Рязани. Но в отличие от Романа Коломенского, который отправился во Владимир-Суздальский, его миссия успехом не увенчалась, поскольку осторожный князь Михаил в помощи отказал. Причину, которую трусоватый князь высосал из пальца, лишь бы не связываться с монголами, указал В. Татищев: «Также северские и черниговские не пошли, извинялись, что как рязанские с ними на Калку не пошли, когда их просили, то и они помогать им и снова в страх вдаваться не хотят». Повод, который придумал Михаил Всеволодович, был, мягко говоря, дурацкий, поскольку мы уже рассмотрели вопрос о том, почему рязанские полки не могли оказаться на Калке. С другой стороны, сведений о том, что их кто-то туда звал, как уже отмечалось выше, тоже нет. Примечательна другая фраза, отлично характеризующая князей северских земель о том, что они «снова в страх вдаваться не хотят», т. е. открытым текстом было заявлено о своей трусости и боязни монголов. И все это можно было бы счесть просто клеветой в адрес Михаила Черниговского, если бы не события октября 1239 г., которые наглядно показали, кто есть кто в черниговских землях.

И вот тут князь Ингварь оказался в странном положении — с одной стороны, ему пора в Рязань, поскольку все дела в Чернигове были закончены, а его дружина необходима на родине, с другой стороны, ему очень не хотелось возвращаться без черниговского войска, на которое рязанские князья возлагали большие надежды. И тогда Ингварь Ингваревич начал тянуть волынку — перспектива отсидеться в безопасном Чернигове прельщала его гораздо больше, чем битва с неведомым племенем. Судя по всему, и князь Михаил уловил скрытое желание своего рязанского коллеги, а потому не стал чинить ему препятствий, когда тот изъявил желание погостить подольше, благо зимой князьям есть чем заняться — и попировать, и на медведя сходить, на зайцев да волков поохотиться. Словом, князь Ингварь в рязанскую землю не спешил, пережидая монгольскую грозу в далеком Чернигове.

Хотя не он один из власть имущих решил спастись от беды, есть подозрение, что и рязанский епископ повел себя в данной ситуации не лучшим образом, о чем сообщает Тверская летопись: «Только епископа сохранил бог, он уехал в то время, когда татары окружили город». Но в отличие от князя Ингваря со служителем церкви все не так просто — «Повесть о разорении Рязани Батыем» сообщает полностью противоположную информацию: «а епископа и священников огню предали — во святой церкви пожгли». Поэтому есть смысл посмотреть, а что пишут об этом деянии главы рязанской церкви в других источниках — «а епископа уберег бог: отъехал прочь в тот год, когда рать обступила град» — это Новгородская летопись. Такую же информацию можно вычитать и в I Софийской летописи, а в итоге картина вырисовывается довольно неприглядная — бросив паству на произвол судьбы, епископ убрался подальше от ужасов нашествия. Ну а как быть с сообщением «Повести» о том, что главу рязанской церкви сожгли в соборном храме? Дело в том, что от огня в Успенском соборе Владимира-Суздальского погиб владимирский епископ Митрофан, который разделил участь своей паствы, а не ударился в бега, как его рязанский коллега. Героическая гибель главы церкви соседнего княжества, а также то мужество и сознание своего гражданского долга, которое продемонстрировали епископы Чернигова и Переяславля-Южного, делало поступок главы рязанской церкви чем-то из ряда вон. А потому, по прошествии времени, и после того, как рязанский епископ ушел в мир иной, было решено несколько подправить официальный летописный свод этого княжества. Сделали это для того, чтобы их пастырь не выглядел белой вороной на фоне героизма остальных служителей церкви, а судя по всему, автор «Повести» этим самым исправленным сводом и пользовался. Отсюда и разночтения.

Герб Рязани. Многие считают, что воин на гербе-легендарный воевода Евпатий Коловрат

Но Бог с ним, с епископом, он лицо гражданское, человек не военный, и, по большому счету, если исходить из свойств его характера, толку от него при обороне было бы немного. А вот князь Ингварь — дело другое, а потому и спрос с него другой. Трусливо отсиживаясь в Чернигове, в то время когда его земля стонала под копытами дикой орды, а тысячи земляков гибли от монгольских сабель, он давал богатую пищу для размышлений своему окружению. И одним из тех людей, которые входили в ближний круг Ингваря Ингваревича, был боярин и воевода княжеской дружины Евпатий Коловрат, сопровождавший своего князя в этой дальней поездке. В «Повести» об этом четко прописано: «И некий из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем». Судя по всему, он смотрел косо на поведение своего князя, а когда воевода понял, что тот так и намерен гостить у Михаила Всеволодовича, его терпение лопнуло. То, что произошло дальше, прямо вытекало из трусости Ингваря Ингваревича и его нежелания вести своих воинов на сечу с татарами — раз князь этого делать не хочет, то это сделает Евпатий! Воевода напрямую обратился к княжеским гридням, призывая их бросить протирать штаны в Чернигове и идти на помощь своей земле, где великая сейчас нужда в опытных ратниках. А дружина поддержала своего воеводу — у них в Рязани остались семьи, родные и близкие, и в этот страшный час воины хотели быть с ними вместе, защитить и уберечь от надвигающейся беды. Пусть князь в Чернигове продолжает распивать меды да девок дворовых тискать, вместо того чтобы вести свою дружину супротив поганых, — они пойдут за боярином Евпатием! Случай довольно необычный в русской истории, чтобы гридни бросили князя и дружно пошли за воеводой, хотя кто-то из дружины наверняка остался в Чернигове. Можно представить себе состояние рязанского князя, когда он об этом узнал и понял, что никакие уговоры и угрозы Коловрата с воинами не остановят, — это было страшное унижение в глазах не только Михаила Всеволодовича, но и всей Черниговской земли. Однако мстительный Ингварь Ингваревич это запомнит и постарается по-своему отомстить Коловрату — приведу свою версию этого события. Дело в том, что о подвиге рязанского воеводы мы узнаем только из «Повести о разорении Рязани Батыем», поскольку в летописях его имя не упоминается. Даже когда читаешь саму «Повесть», то создается впечатление, что первая половина, повествующая о гибели Рязани, написана на основе летописных свидетельств, зато вторая, о боярине Коловрате, по своему стилю очень напоминает былинный эпос и народные легенды. Вернувшись после нашествия в Рязань, князь Ингварь мог просто-напросто запретить составителям летописного свода упоминать о легендарном воеводе и его подвиге, считая, что своим поступком по отношению к нему тот оскорбил всех рязанских князей. Возможно, так же считали и наследники князя Ингваря, и потому имя героя в рязанские летописи не попало, а из них, соответственно, не попало и в другие летописные своды. Ничего в этом удивительного нет, ведь постарались же рязанские летописцы сделать героя из своего трусливого епископа, а здесь и делать-то ничего не надо — просто не упомянули. Зато народная память сохранила имя своего защитника, а легенды и предания о бесстрашном воеводе дошли до автора «Повести», который их переработал и включил в свое прекрасное произведение. Но оговорюсь еще раз, это просто моя версия развития событий, и не более того, каждый волен соглашаться или нет.

И вот еще что хотелось бы отметить перед тем, как начать разбирать знаменитый рейд боярина Евпатия по монгольским тылам, — дело в том, что его прозвище дает определенную пищу для размышлений, поскольку у язычников Коловрат — это знак Солнца. На основании этого возникает соблазн говорить о его приверженности старой религии и делать из него ярого язычника, но я думаю, что все было не так однозначно. Дело в том, что как ни поверни, а христианство — это государственная религия в стране, и вся правящая элита ее исповедует. Не надо делать из рязанских князей XIII в. поборников старых языческих традиций и поклонников древних богов — принцип христианской религии «Всякая власть от бога!» их очень даже устраивал, и они старательно внедряли его в сознание своих подданных. Причем внедряли не только огнем и мечом, но и возводили храмы, привлекали священников из Византии, да и чудотворные иконы тоже были не прочь заполучить в свои земли, о чем свидетельствует «Повесть о Николае Заразском». Соответственно, что и никейский император вряд ли выдал бы свою родственницу Евпраксию за княжича Федора, если бы знал о том, что рязанские князья не тверды в вере, — а узнать это было довольно несложно. И в свете изложенного я думаю, что если Евпатий и поклонялся древним богам, то свое увлечение старой верой старался особо не афишировать, да и крестик на груди носил, поскольку закоренелого язычника никогда бы не поставили во главе княжеской дружины — времена были уже не те.

Ну а что касается князя Ингваря, то он благополучно пересидел погром в Чернигове, и когда схлынула волна нашествия, то вернулся в рязанские земли прибирать власть к своим рукам. Его горестный плач на развалинах Рязани оставляет сильнейшее впечатление, подчеркивая весь масштаб катастрофы, обрушившийся на этот русский город, но настораживает одно — не князю Ингварю лить тут слезы, в том, что произошло, есть и его доля вины. Возможно, автор «Повести» просто вложил в уста князя свои мысли о той страшной трагедии, поскольку другого подходящего для этого персонажа не нашел. И здесь возникает еще один интересный момент — в последнее время среди «новооткрывателей» постоянно проводится в жизнь мысль о том, что монголы явились не сами по себе, а кто-то их навел. Причем сделал это кто-то из своих, русских, кому это было выгодно, и чаще всего называют при этом либо православную церковь, которая таким образом боролась с язычеством, либо Ярослава Всеволодовича, который таким образом боролся за власть. И очень странно, что от их пристального взора ускользнула фигура Ингваря Ингваревича — вот кто действительно получил немалую выгоду от вторжения для себя лично! Мало того что он оказался во главе Рязанского княжества — все его конкуренты пали под монгольскими саблями, а единственный оставшийся в живых оказался в плену у хана, где и пробыл 14 долгих лет. Ну и пусть, что земля разорена, города пожжены, а народ либо порублен, либо уведен в полон, — зато у князя Ингваря теперь в руках единоличная власть, а это дорогого стоит. А уж если представить, что и Ярослав, и рязанский князь, и православная церковь действовали заодно, то получается самая настоящая преступная группа, занимающаяся грабежами и убийствами в личных интересах. Так что если кому нравится, пусть эту «теорию» развивают и продвигают в жизнь, мне не жалко, могу и поделиться «открытием».

* * *

Воевода Коловрат стремительными переходами вел свою дружину к Рязани — двигались со всей возможной поспешностью, делая лишь небольшие остановки, чтобы немного отдохнуть и покормить лошадей. Когда вступили в земли княжества и стали попадаться черные пепелища на месте сел и погостов, тревога сжала сердце боярина. Чем ближе к Рязани, тем больше следов монгольского разгула видели ратники, лишь одна выжженная и разграбленная земля была перед ними. И везде, в какое бы селение они ни заехали, везде стояла зловещая тишина, а вдоль дорог присыпанные снегом лежали десятки и сотни мертвых тел, над которыми кружились стаи черного воронья. Отряд ехал по мертвому краю, где высились остовы обгорелых церквей и в руинах лежали монастыри, где колодцы были забиты замерзшими телами, а на деревьях раскачивались истыканные стрелами мертвецы. Надежд, что Рязани удалось устоять, становилось все меньше и меньше, и когда до города осталось совсем немного, воевода не вытерпел — погнал коня и, взлетев на речной обрыв, посмотрел туда, где должен быть город. Рязани не было! Огромное черное пепелище было там, где совсем недавно стоял и процветал его любимый город, где люди, которых он знал, работали и торговали, справляли свадьбы и веселились на праздниках, — словом, жили, своей особенной и неповторимой жизнью. И теперь всего этого не было, все превратилось в дым и пепел. Подъехала дружина, и гридни тоже замерли, пораженные увиденным, а затем, как по команде, все хлестнули коней и помчались туда, где лежал их родной город — разграбленный и оскверненный, растоптанный и уничтоженный — и взывающий к отмщению.

«И помчался во град Рязань и увидел город разорен, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены. И воскричал Евпатий в горести души своей, распаляяся в сердце своем». Рухнул привычный и устоявшийся мир рязанского воеводы, от прошлой жизни его не осталось ничего, лишь высились вокруг Коловрата темные развалины теремов да закопченные громады некогда белоснежных храмов. И везде — тысячи мертвых тел и стаи бродячих собак, обитающих на пепелище. Ходили дружинники среди руин и звали близких своих, но лишь тишина была им ответом, да ветер свистел, нагоняя снежную метель, — ничего и никого не осталось у Евпатия и его гридней, все выжег страшный огонь нашествия. И тогда обратился воевода к своим людям, и был он краток — кровь невинных требует отмщения, а степных извергов надо покарать, и покарать так, чтобы помнили до конца своих дней. И дружина согласилась с Коловратом. Из-под груды мертвых тел извлекли вои рязанский стяг, залитый кровью последних защитников, и подняли его над черным пепелищем Рязани — пока хоть один из них жив, жива и рязанская земля!

* * *

После уничтожения города Рязани и разгрома княжества монгольская орда двинулась на северо-запад к Коломне, что подтверждается и Лаврентьевской летописью: «потом татары пошли к Коломне». Черные пепелища сожженных городов и сел указывали дружине Коловрата путь, которым двигалась степная саранча, а между тем, увидев всадников под рязанским стягом, из лесов стали выходить беженцы. Чудом уцелевшие от монгольских облав, они не верили своим глазам, видя закованных в доспехи гридней с большими червлеными щитами, которые двигались по следу Батыевых туменов. И удивительное дело — отряд рязанского боярина стал расти, как снежный ком, поскольку в лесах схоронились не только женщины да старики, но и очень много мужчин, которым удалось уцелеть при штурме городов или убежать из плена. Вооруженные рогатинами и топорами, а то и просто дубинами, они присоединялись к дружине и вместе с ней шли по направлению к Коломне. А между тем стремительно двигающийся рязанский отряд все ближе и ближе подходил к идущей на север монгольской орде, и вероятность встречи с врагом возрастала многократно. В тылу орды двигалось множество мелких отрядов, которые прочесывали местности в поисках пленных и добычи, поскольку жители после прохода главных монгольских сил часто возвращались в свои дома, думая, что главная опасность миновала. Но они жестоко ошибались.

Когда сведения о том, что монголы совсем утратили чувство осторожности (а кого им бояться, Рязанскую землю полностью разгромили и выжгли!), стали поступать к Евпатию регулярно, воевода понял — его час настал! Рязанская дружина благодаря помощи местных жителей стала выслеживать врага и нападать на небольшие монгольские подразделения, которые во множестве рассыпались по деревням и селам. Разведчики, большинство из которых являлись охотниками и лесными жителями, тщательно отслеживали движение обреченного отряда, а затем доносили сведения до Коловрата, который и решал, где и как атаковать супостатов. На монголов нападали везде — в деревнях, где они останавливались на постой, на лесных дорогах, где они разъезжали в поисках беглецов, на льду рек, по которым предпочитали передвигаться степняки. Нападали внезапно, когда враг меньше всего этого ожидал, секли и рубили поганую степную нечисть без жалости и в плен не брали, а если кто и попадался живым, то либо сами медленно пластали на куски ханских нукеров, либо отдавали освобожденным пленникам на расправу. Один за другим стали исчезать монгольские разъезды, действовавшие в тылу, и когда наконец в ханской ставке обратили на это внимание, то потери, которые понесли завоеватели в, казалось бы, побежденной и разоренной стране, вызвали немалый переполох.

Судя по всему, рязанский воевода начал нападать на врага еще до битвы под Коломной, а когда орда после битвы пошла на Москву, рязанская дружина двинулась за ней следом. Сражение под Коломной произошло 1 января 1238 г., а к Москве монголы подошли 15 января, и город пал 20-го числа. Все это время рязанцы висели на хвосте Батыева воинства, нанося короткие жалящие удары, а потом скрываясь в заснеженных лесах. К этому моменту численность воинства Коловрата насчитывала уже 1700 человек, и большую его часть составляли те, кто присоединился к дружине во время рейда по монгольским тылам, в «Повести» так об этом и сказано: «И собрал небольшую дружину — тысячу семьсот человек, которых Бог соблюл вне города». Конечно, когда боевые действия пошли уже на территории Владимиро-Суздальского княжества, в рядах рати Евпатия появились и суздальцы, но все равно подавляющее большинство в ней составляли именно рязанцы. Но был еще один момент, который хотелось бы отметить, — вполне возможно, что действия отряда рязанского боярина спровоцировали население разоряемых монголами территорий и подняли местных жителей на борьбу с захватчиками. И если это действительно было так, то партизанская война, которая развернулась в районе между Коломной и Москвой, должна была серьезно осложнить жизнь степнякам, не привыкшим к русским лесным просторам. Страх перед дремучими лесами Северо-Восточной Руси очень мешал степным всадником эффективно действовать против небольших партизанских отрядов, которые в этих чащобах чувствовали себя, как дома. Ну а что же касается дружины Евпатия, то можно предположить, что пешая ее часть могла передвигаться на санях, и в этом не будет ничего неправдоподобного — это вполне объясняет ту маневренность и мобильность его воинства, с которой оно передвигалось по заснеженным лесам и полям, успешно уходя от превосходящих сил преследователей. Но воеводе уже было мало того, что он привел в полное расстройство монгольские тылы, его полностью захватила новая задумка, которую он тщательно обдумывал и взвешивал, — рязанский боярин собрался ни много ни мало убить Батыя!

* * *

Очевидно, на эту мысль Евпатия натолкнул один из немногих выживших участников битвы рязанских полков с ордой, когда Юрий Ингваревич атаковал монгольские тумены и пытался разбить их поодиночке. Но Коловрат пошел в своих рассуждениях дальше рязанского князя и пришел к выводу, что если бы удар наносился по главной монгольской ставке, то шансов на успех у князя Юрия было бы гораздо больше. И тщательно все обдумав и взвесив, воевода пришел к выводу, что замысел его вполне осуществим, только в случае неудачи шансов на спасение не будет ни у кого — ни у него самого, ни у конных гридней, ни у пеших ратников. Но зато и ставки были велики, как никогда, с одной стороны, жизни 1700 человек, с другой стороны, одна жизнь, но зато какая! Ведь в случае гибели Батыя весь монгольский поход в Суздальские земли оказывался под угрозой — и если бы даже захватчики не повернули сразу назад в степи, то в их стане вспыхнула бы такая борьба за власть, что мало бы не показалось никому! Вряд ли, конечно, воевода был осведомлен обо всех тонкостях взаимоотношений между царевичами Чингисидами, из которых каждый примерял на себя роль руководителя Западного похода, зато он четко знал одно — последствия смерти Батыя будут непредсказуемы и необратимы. И потому рязанский боярин решил рискнуть.

* * *

Судя по всему, русским воинам, ходившим в разведку, удалось выследить расположение главной монгольской ставки — а возможно, что взяли «языков» и сумели им эти самые языки развязать. И не обязательно было брать в плен именно монгола, в орде было столько самого разного народу, что вполне могли попасться те, из кого можно было выудить информацию на вполне доступном наречии. И как только обстановка прояснилась, то Коловрат стал сразу действовать, и его дружина начала выдвигаться на рубеж атаки. Ратники прекрасно понимали, на что идут, знали, что в этот раз могут и не вернуться с поля боя, но терять им было уже нечего — простое человеческое счастье для большинства из них было смыто кровавой волной нашествия. И убить того, кто разрушил их жизнь, лишив самого дорогого на земле, стало для них главной задачей, которую они могли поставить сами перед собой. Именно с таким настроением и подкрадывались рязанские бойцы через засыпанный снегом ельник к монгольскому стану, а дружинники тихо вели коней в поводу, чтобы, не дай бог, не выдать раньше времени своего присутствия. Лунный свет серебрил покрытое снегом широкое поле, в глубине которого на холме был виден громадный ханский шатер, обитатель которого и являлся заветной целью рязанцев. Воевода лихо запрыгнул в седло и опустил стальную личину на лицо, приготовившись к бою, — следом за ним села на коней вся его дружина. Раздвигая копьями засыпанные снегом ветки, конные вои выехали из леса и, выровняв ряды, сразу взяли разбег, двинувшись в сторону монгольского стана. Следом за ними, убыстряя шаг, пошли в атаку пешие ратники, торопясь как можно скорее достигнуть вражеского лагеря и поддержать своих конников.

Дико кричали монгольские дозорные, гремели барабаны, собирая под бунчуки нукеров и багатуров, сотники и десятники, отчаянно ругаясь, строили в боевые порядки своих всадников. Боярин Евпатий пришпорил коня и перехватил поудобнее копье, а за ним, припав к гривам своих коней и прикрывшись большими червлеными щитами, стрелой летели рязанские гридни, на ходу перестраиваясь в ударный клин. Навстречу им рванулись монгольские ряды, но дружина, ведомая своим воеводой, прошла сквозь них, как нож сквозь масло, и, оставив после себя сотни пронзенных и растоптанных степняков, ринулась дальше, держа направление на ханский шатер. Все громче и яростнее грохотали монгольские барабаны, все новые сотни и тысячи нукеров и багатуров переваливали через холм, чтобы остановить бешеный натиск гридней, но порыв русских воинов был неудержим — сметая все и всех на своем пути, они прорубали дорогу к шатру Батыя. Следом за конной дружиной, прикрывая ее с тыла, стеной шла пешая рать, под страшными ударами рогатин и топоров вместе с конями валились на истоптанный снег ханские тургауды, будучи не в силах остановить этот яростный напор. А гридни, изломав свои копья, схватились за мечи да шестоперы и продолжали ломиться к шатру монгольского владыки, который, облачившись в боевые доспехи, соизволил выйти к темникам с нойонами и воссесть на коня. Вид хана, наблюдающего за битвой, по мысли Батыя, должен был вдохновить его воинов на великие подвиги, но натиск русских сметал лучших ханских бойцов, и стальной клин гридней все ближе и ближе пробивался к заветному шатру. Дружина прорубила себе кровавую дорогу к холму, на котором стоял хан, и пошла в атаку вверх по склону, но тут ее темп продвижения немного замедлился, поскольку приходилось наступать снизу вверх. Однако тут подоспели пешие ратники, и напор русских снова усилился — ударами мечей, боевых топоров и кистеней они положили ханскую охрану в окровавленный снег, и вал рукопашной схватки покатился прямо к шатру, у которого на коне сидел хан. И тут сердце Батыя дрогнуло — мало того что сражение стремительно неслось в его сторону, он наконец сумел разглядеть вражеское знамя — стяг сожженной и уничтоженной его ордой Рязани! Страх холодной рукой сжал сердце степного владыки, который никого и ничего не боялся в этой жизни, — ему показалось, что восстали из мертвых рязанские вои и пришли мстить ему за свой оскверненный и погубленный город. А еще Батый внезапно понял, что если сейчас он развернет коня и, хлестнув его плетью, помчится прочь, то за ним помчатся все его нукеры и багатуры, потому что они думают так же, как и он сам. А потому хан стиснул зубы и остался там, где стоял, ожидая, как монгольские боги распорядятся его судьбой.

И боги пришли ему на помощь, послав спасение в лице шурина Хостоврула, командира личной охраны Батыя, непобедимого багатура и лучшего поединщика монгольской орды. Пообещав привести хану живым грозного русского нойона, Хостоврул рванул из ножен кривой меч и помчался вниз по склону, увлекая за собой воинов отборной тысячи, — разбросав и порубив вставших на его пути гридней, царский шурин прорвался к Евпатию. Но и боярин увидел монгольского багатура, а потому развернул коня и съехался с ним один на один. Могучим ударом Хостоврул разнес на куски щит Коловрата и ранил его в руку, но воевода встал на стременах и, перехватив двумя руками меч, рубанул сплеча — тяжелый клинок расколол щит, разрубил пластины панциря и, пройдя сквозь тело лучшего поединщика орды, уперся в седло. Коловрат рванул меч, и туловище царского шурина, разрубленное пополам, свалилось с коня на землю по разные стороны. И в ужасе замерли монголы, страх поразил их души, а воевода, видя замешательство врага, пришпорил коня и погнал его вверх по склону холма, прямо на Батыя. За малым не добрался Евпатий до хана, пронзенный стрелами пал его конь, но боярин быстро встал на ноги и, схватив в левую руку кривой монгольский меч, бросился на завоевателя. Однако перед ним стеной встали отборные тургауды, они своими телами закрывали Батыя, и воевода так и не смог до него добраться, мало того, он сам оказался в кольце врагов, оторвавшись от своих ратников. Дорого продал боярин свою жизнь, рубил и колол он монголов мечом до тех пор, пока они, боясь подступиться, не засыпали богатыря дождем стрел. Но не дали степнякам утащить тело Коловрата и бросить под ноги хану, прорубились гридни сквозь монгольские ряды и, вытащив из боя погибшего воеводу, стали прорываться к лесу.

А Батый все не мог отойти от пережитого страха и наблюдал за тем, как немногочисленные оставшиеся в живых после бешеной атаки русские стараются уйти в лесные чащобы. Но шансов спастись у них не было — подходившие на помощь своему владыке тумены обтекали с разных сторон русское воинство, и остатки дружины Евпатия в итоге закрепились на небольшой возвышенности, поросшей редкими деревьями. Сдвинув большие красные щиты и ощетинившись со всех сторон сталью, русские вои отражали атаку за атакой, в которые отчаянно кидались отборные нукеры. Тщетно пытались монголы развалить русский строй, тщетно пытались сбить гридней и ратников натиском бешено мчавшихся коней, напрасно старались засыпать их стрелами — рязанцы стояли твердо! Тогда по приказу Субудая прикатили осадные машины, собранные во время осады Москвы, и тяжелые камни и ядра, которые подвезли на санях, полетели в плотный русский строй. Град метательных снарядов и тяжелых глыб сметал русских воев, от страшных ударов камней раскалывались щиты, на разрушенный боевой порядок смертельным дождем падали тысячи стрел. Десятками валились на окровавленный снег последние защитники рязанского стяга, наконец рухнул и сам стяг, накрыв собой погибших дружинников. Битва закончилась, и толпы нукеров хлынули на заваленный телами пригорок, выполняя строжайший приказ Батыя — найти живых и представить перед ним.

* * *

Я уже отмечал, что все, что нам известно о доблестном рязанском воеводе, известно из «Повести о разорении Рязани Батыем». Но что замечательно, именно из этого текста можно с достаточной точностью восстановить все подробности последнего боя Евпатия и его беспримерной атаки на ставку Батыя. Автор «Повести» дает четкую привязку к месту действия: «И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской». Суздальская земля начиналась сразу за Коломной, а потому нападение могло произойти либо до осады Москвы, либо после ее падения. А теперь попробуем разобраться, когда же произошла последняя битва легендарного воеводы. Коломенское сражение произошло 1 января 1238 г., а осада Москвы началась 15-го числа этого же месяца. Но это не значит, что орда сразу же после битвы ринулась на пограничную крепость Суздальской земли — у монголов была масса причин для задержки. И первая, самая главная — это достойно похоронить хана Кюлькана, сына Чингисхана, дядю Батыя, павшего в битве с русскими дружинами. Понятно, что такое мероприятие одним днем ограничиться не могло, но была и еще одна причина для задержки — монголы понесли в этом сражении тяжелые потери, наверняка было много раненых, которым требовалось немедленная помощь, а потрепанные в битве войска требовалась переформировать и дать им отдохнуть. Если сюда добавить и разорение Коломны, то получится, что монголы могли проторчать у этого города около недели — и пограбить надо было, и вождя достойно похоронить, а сами войска привести в боеспособное состояние. Да и раны на монголах заживают так же, как и на остальных представителях рода человеческого, а не в два или три раза быстрее, как хотелось бы поклонникам монгольских доблестей.

Если от Коломны до Москвы добираться поездом, то расстояние составит 114 км, а если на машине, то только 91 км — разница невелика, но округлим до 100 км и увидим, что это расстояние Батыево воинство прошло за неделю. С одной стороны, шли долго, с другой — нет, если учесть, что с собой тащили громадный обоз, набитый награбленным рязанским добром, а также весь осадный парк, хотя и в разобранном виде. Опять же и каменные ядра, и огромное количество других метательных снарядов, которые везли в том же обозе, явно не прибавляли орде скорости. Это только у некоторых исследователей монголам ничего не надо, кроме лошадки, — прыг с одной на другую, барахло награбленное на третью навьючил и поскакал по русским просторам — а в итоге и получается, что носится орда, как заведенная. Все было гораздо сложнее, и, на мой взгляд, обоз с собой орде приходилось таскать, а ведь помимо этого самого обоза были у Батыя и пехотные части, да и пленных было немало, которых гнали вместе с ордой. В том, что отдельные тумены ходили в самостоятельные рейды налегке, сомнений быть не может, но сейчас ситуация была другой, и о разделении монгольского войска на отдельно действующие друга от друга части речи быть не могло. Батый и его полководцы не могли знать, что предпримет князь Георгий, а потому и старались двигаться всей ордой, держа тумены на близком расстоянии друг от друга. Косвенное подтверждение этому можно найти у Рашид ад Дина, который пишет, что Москву монголы взяли «сообща в пять дней». Поэтому нападать на Батыеву ставку во время движения орды на Москву Коловрат вряд ли бы стал — враг был начеку, и само построение движения войска не способствовало такому мероприятию. А вот после взятия этого города монголами — дело другое, и поскольку все владимиро-суздальские войска в этом районе были уничтожены, то соответственно необходимость в сверхбдительности у врага отпала, и все пошло своим чередом. Скорее всего, после тяжелой пятидневной битвы за Москву монгольские полководцы снова занялись своими войсками, решая те же насущные проблемы, что и после Коломенского сражения, благо хоть никто из царевичей больше не погиб. И еще одно наблюдение, которое может косвенно подтвердить мою теорию: дело в том, что монголы в этом бою применили метательные машины, которые, судя по всему, были уже собраны и находились в полной готовности. А это могло произойти только в том случае, когда штурм Москвы, где их применяли, закончился, а вот разобрать и отправить в обоз камнеметы монголы не успели. В любых других обстоятельствах, это бы означало, что надо бежать за ними в тот же самый обоз, возвращаться назад, а потом собирать на поле сражения и лишь после этого пускать в дело — на это потребовалась бы масса времени. Поэтому, я думаю, что атака отряда Коловрата на Батыеву ставку произошла в ближайшие дни после московского сражения, но опять отмечу, что это просто мое личное мнение.

О том, что напали внезапно, смели все монгольские боевые построения и вызвали страшную панику, тоже четко прописано в «Повести»: «и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные». Фраза о пьяных и безумных очень точно передает ту жуткую панику, которая охватила всю монгольскую ставку, начиная от хана и заканчивая простым нукером. А это, в свою очередь, свидетельствует о том, что удар был настолько внезапным и неожиданным, что дозоры и караулы его проглядели, и скорее всего атака произошла либо в конце ночи, либо на рассвете, когда часовых сильнее всего клонит в сон. Следующая фраза «Повести» — «Почудилось татарам, что мертвые восстали» — тоже может быть легко объяснима, поскольку дружина Коловрата могла сражаться под рязанским стягом. Поэтому можно понять и Батыя, и его воинов, когда над вражеской ратью они увидели стяг Рязани, от которой они оставили «дым и пепел», а население либо пленили, либо вырезали. А знаменитый поединок рязанского боярина с Хостоврулом прямо указывает на то, что в бой вступила личная гвардия хана: «И послал шурича своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, стремясь его взять живым». Именно акцент на том, что полки эти были «сильные», и позволяет предположить, что гвардейцы вступили в бой, когда ситуация стала критической и все повисло на волоске — да и царский шурин бахвалился не просто так, а явно чувствуя за собой силу. Сам бой между Коловратом и монгольским багатуром описан так, как будто автор «Повести» расспрашивал очевидца — вполне возможно, что немногие ратники, выжившие в этой бойне, впоследствии рассказывали об этом, и эти рассказы, затем передававшиеся из поколения в поколение, записал рязанский книжник. «И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула на-полы до седла». Именно этот богатырский удар русского воеводы и поверг орду в состояние ступора — смерть махнула своей косой над головой монгольского хана.

А следующий текст прямо указывает на то, во имя чего вся эта атака затеялась: «Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился». Вот оно, главное! Фраза «насквозь проезжая» может свидетельствовать только об одном — воевода прорывался к хану через строй монгольских отрядов, которые старались преградить ему дорогу, но успеха в этом не имели. А то, что храбро и мужественно «ездил средь полков татарских… и сам царь устрашился», прямо указывает на то, что Коловрат едва не прорвался к Батыю, чем насмерть перепугал самого хана. Батый был настолько потрясен и удивлен происшедшим, что после боя повел себя в несвойственной манере — проявил милосердие к пленным! Никогда до этого монгольский хан подобной сентиментальностью не грешил, а тут… Даже не предложил перейти к нему на службу, как обычно всегда делал, потому что понимал — эти люди ему служить не будут никогда, им лучше умереть, чем склониться перед ханом. Глядя на тело мертвого воеводы, завоеватель произнес слова, которые заставили призадуматься его темников, нойонов и тысячников: «Если бы такой вот служил у меня, держал бы его у самого сердца своего». Монгольский властелин отдал должное мужеству русского героя, по достоинству оценил его ратное умение и воинскую доблесть: «И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых похватали на побоище. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им».

* * *

А вот как выглядит исторический герб современной Рязани: «В золотом поле стоящий князь, держащий в правой руке меч, а в левой ножны. На нем епанча червленая, а платье и шапка зеленая, обложенная соболями». Только многие считают, что никакой это не князь, а защитник Русской земли, легендарный рязанский воевода Евпатий Коловрат, русский воин, который с залитого кровью поля в Суздальской земле шагнул в бессмертие.

Сыновья князя Георгия

Всеволод. Коломна

Декабрь — январь 1238 г.

В ту же зиму выступил Всеволод, сын Юрия, внук Всеволода, против татар. И встретились они у Коломны, и была битва великая. И убили воеводу Всеволодова Еремея Глебовича, и многих других мужей Всеволода убили, а Всеволод прибежал во Владимир с малой дружиной. А татары пошли к Москве.

Лаврентьевская летопись

Первым под Коломну подошел передовой полк воеводы Еремея Глебовича, затем московское ополчение и через день суздальская рать во главе с Всеволодом Георгиевичем. Скорее всего, именно здесь молодой князь и узнал о разгроме полков Юрия Ингваревича, а также гибели Рязани и о том, что монгольская орда идет на Коломну. Князьям и воеводам было над чем подумать: с одной стороны, резко изменились цели похода — не к кому было идти на помощь, с другой — само место для встречи с Батыем было лучше не придумаешь. Во-первых, Коломна накрепко запирала удобный путь по Москве-реке в земли Владимиро-Суздальского княжества, а во-вторых, князь Роман отлично подготовил город к обороне — были починены стены и башни, заготовлены запасы продовольствия, а жители города и окрестных деревень собраны в ополчение. Опираясь на городские укрепления Коломны, князья и воеводы могли попытаться остановить нашествие на землях Рязанского княжества и не дать проникнуть монголам дальше. Расположение города, у которого должна была решиться судьба Северо-Восточной Руси, было очень выгодным — он стоял там, где в Москву-реку впадает Коломенка, и был окружен густыми лесами. Сам город был неплохо укреплен, поскольку помимо крепостных стен и вала обладал прикрытием из деревянных надолб, затруднявших движение вражеской конницы. Сами же надолбы представляли вкопанные в землю толстые деревянные сваи в один или несколько рядов, между которыми были оставлены проходы.

Герб Владимирского княжества. Он был на щитах русских дружин в 1238 г.

Однако орду решили встречать не за городскими укреплениями, а дать бой в поле, в случае же неудачи отступить за надолбы и уже там продолжать сражение. Сама местность не позволяла монголам применять излюбленные фланговые охваты, провоцируя их на атаку по центру, а вот русским спрятать в лесу полк и незаметно подвести его к монгольским флангам было проще простого. В итоге так и решили поступить — пешие ратники воеводы Еремея и дружина князя Романа перегородили поле, а князь Всеволод с владимирскими и суздальскими гриднями встал в лесу, чтобы в условленный момент ударить по орде. Примчавшиеся дозорные доложили о том, что по Оке идут монгольские разъезды, а за ними двигаются передовые части, и скоро они будут напротив Коломны. Время разговоров закончилось, пришла пора браться за мечи — князья и воеводы разъехались по своим полкам, и русская рать замерла в ожидании вражеской атаки.

* * *

Передовой монгольский тумен вел младший сын Великого Чингиса — молодой и храбрый хан Кюлькан, приходившийся Батыю дядей. Кюлькан был толковым военачальником — недаром именно ему племянник доверил командование передовыми монгольскими подразделениями, но помимо этого он был еще и смел до безумия, ибо любил в нарушение всех монгольских традиций лично участвовать в бою. Поэтому когда ему доложили, что у Коломны стоит готовая к бою русская рать, то Кюлькан сразу понял, что удача сама идет к нему в руки и у него есть шанс навеки прославиться в монгольских сказаниях. Выслав вперед разъезды, которые веером рассыпались по окрестностям, молодой хан велел войскам готовиться к бою и стал сосредотачивать свой тумен на берегу Оки. Кюлькан не спешил, он прекрасно понимал, что у него есть время до подхода других царевичей-соперников, а потому готовил атаку на русские полки особенно тщательно. Он считал подарком судьбы, что русские решили сразиться с монголами в поле, поскольку не сомневался в том, что его нукеры сумеют опрокинуть их ряды. Однако сведения, которые привезли разведчики, вселили в хана тревогу — дело в том, что густые леса мешали развернуться монгольской коннице и охватить русские войска с флангов — а атаковать в лоб Кюлькану очень не хотелось. В итоге молодой военачальник принял компромиссное решение — послал гонцов к остальным чингисидам с вестью о том, что русские вышли в поле для битвы, а сам повел свой тумен навстречу врагу. Хан хотел расстроить русские ряды атаками конных лучников, а потом, когда подойдут остальные тумены, нанести по ним сокрушительный удар и разбить наголову. Загремели монгольские барабаны, и тысячи всадников пошли в атаку на русский строй — с диким визгом помчались вперед нукеры, на ходу натягивая луки.

Но у русских воинов было чем встретить степняков, вперед выдвинулись лучники и воины с самострелами — воткнув в снег большие, в рост человека, щиты, они прицелились и дали залп — железный смерч хлестнул по монгольским рядам, и десятки всадников вместе с лошадьми покатились по снегу. Укрываясь от вражеских стрел за щитами, стрелки посылали в степняков сотни стрел, выбивая меткими выстрелами людей и коней. Вновь загремели барабаны сотников, и монголы, развернув коней, начали стремительно уходить в сторону Оки, где хан Кюлькан строил свои тысячи для новой атаки. Гонцы уже донесли ему, что по реке подходят тумены остальных царевичей, и потому молодой дядя Батыя решил схитрить и ударить по русским полкам первым. Ведь если что-то пойдет не так, то можно будет попросить помощи у родственников — все равно слава победителя русских будет принадлежать ему, ведь он первый вступил с ними в бой! Поставив в первые ряды тяжелую кавалерию, Кюлькан скомандовал наступление, и когда тысячи всадников пошли в атаку, то он в окружении телохранителей не спеша поехал за ними. Видя приближающуюся конную монгольскую лавину, русские стрелки дали по ней последний залп и, подхватив щиты, стали уходить за строй пеших ратников, которые теснее смыкали ряды и уплотняли боевые порядки. Строй русских полков мгновенно ощетинился копьями, рогатинами и кольями — вся масса монгольских всадников ударилась об него, заколебалась, а потом откатилась назад, оставляя сотни исколотых и изрубленных мертвых тел.

Хан Кюлькан не поверил своим глазам, когда увидел, что его воины не сумели прорвать русские ряды и отступили, но сотники остановили отход, перестроили своих всадников и вновь повели нукеров в атаку. Вновь монгольская волна ударила в русский строй, и снова ратники приняли багатуров на топоры и рогатины — воины отчаянно кололи, рубили, резали наседавших ворогов, и снова вал степной конницы покатился назад, устилая истоптанное поле телами павших товарищей. Кюлькан впал в ярость и хотел лично броситься во главе своих телохранителей в бой, но вовремя одумался и стал ждать, когда тысячники соберут свои потрепанные войска. Однако хан осознал и то, что с одними своими нукерами он не прогонит русских в город, и потому, когда увидел, что от Оки идет еще один тумен, решил собрать все силы в кулак и сломить сопротивление суздальских и коломенских полков. Монгольские тысячи снова навалились на русский строй, и сеча закипела по всему полю — степняки стремились разорвать ряды русских ратников, но те, упорно отбиваясь, смыкали шеренги, продолжая сдерживать их натиск. По-прежнему реяли над полками суздальские и рязанские стяги, ратники не щадили себя в бою, сходясь в яростных схватках с ханскими багатурами, — и вновь монголы откатились. Степняки просто не выдерживали длительного и яростного рукопашного боя, в котором преимущество было не на их стороне, их боевой порыв исчезал, сменяясь неуверенностью и страхом. Но третий подошедший тумен вновь придал Кюлькану уверенности, и когда орда снова ударила по русской рати, строй полков затрещал и стал распадаться на части. Клубы черного дыма, которые стали подниматься в тылу великокняжеского войска, дали знать князю Всеволоду, что его время пришло.

Удар владимирских и суздальских конных дружин был стремителен и страшен — смяв и разметав оказавшиеся на их пути монгольские сотни, гридни клином пошли сквозь боевые порядки степняков, круша и сминая все на своем пути. А когда с фронта навалились на ворогов пешие полки, ряды кочевников смешались, и они стали разворачивать коней, а затем и вовсе обратились в паническое бегство. Вот этого позора Кюлькан уже не смог вынести — выхватив из ножен саблю, он поскакал наперерез бегущим, пытаясь остановить охваченную паникой толпу, в которую превратилось непобедимое монгольское войско. Хан оказался в самой гуще бегущих нукеров, где на него никто не обращал внимания, и тщетно размахивал бунчуком его тургауд, пытаясь прекратить это бегство. Кюлькан так и не понял, как он оказался перед несущимися вперед суздальскими гриднями, хан развернул коня, но было уже поздно — страшный удар шестопера обрушился на голову младшего сына Потрясателя Вселенной и поверг его под копыта бешено мчавшихся лошадей.

* * *

Когда Батыю доложили о разгроме тумена хана Кюлькана, то он сначала в это не поверил, а когда же до завоевателя все же дошел смысл происходящего, то он действовал быстро и решительно. Темники и тысячники лично останавливали бегущих монголов и отводили их в сторону, а свежие тумены ударили по владимиро-суздальской дружине. В азарте погони воины Всеволода оторвались от главного строя, и теперь наступила расплата — их зажали превосходящие силы врага и старались взять в кольцо, обходя с флангов и тыла. Оставшиеся тумены навалились на пешую рать, и под этим страшным натиском русские войска начали пятиться к Коломне. Тщетно Всеволод пытался пробиться к пешим полкам — монголы наседали со всех сторон, и князь решил прорубаться к лесу, где глубокие снега должны были задержать преследующих монголов. Отступавшие воины князя Романа и Еремея Глебовича могли видеть, как владимирский стяг реял над полем боя, а затем резко двинулся к лесу, заколебался и упал — русское воинство охватило отчаяние, поскольку шансов на победу оставалось все меньше. А смертельная петля вокруг полков уже затягивалась — оправившиеся от столкновения с суздальскими дружинами монгольские тысячи прямо по льду Москвы-реки двинулись к Коломне, обходя с фланга поле боя. Князь Роман и воевода Еремей решили увести войска за надолбы и там, используя городские укрепления, продолжить сражение — но когда они к ним подошли, то воевода был сражен монгольской стрелой, а в его полку возникла неразбериха. Организованного отхода не получилось — русская рать оказалась прижата к надолбам, часть воинов продолжила бой, а часть стала пытаться уйти за укрепления. Единый строй распался, пали суздальские стяги, и теперь каждый сражался, как мог, пытаясь спасти свою жизнь, лишь московское ополчение сохранило строй и сумело не только пройти за надолбы, но и организованно отступить с поля боя, перейдя по льду речку Коломенку, а затем выйдя через лес на московскую дорогу. Отступали быстро, отражая налеты монгольских всадников, которые никак не могли окружить москвичей — засыпанные снегом леса вдоль дороги не позволяли степнякам проделать этот маневр. Да и сумятица, возникшая в монгольском войске, когда обнаружилось, что хан Кюлькан убит, благоприятствовала отступлению и бегству с поля боя как одиноких воинов, так и целых отрядов. Вся эта масса вооруженных людей бросилась либо в окрестные леса, либо на московскую дорогу — вместе с московскими ратниками уходили и те, кто сумел к ним присоединиться, а многие отряды, сокрушая пытавшихся остановить их монголов, двигались следом за ними. Тех же из воинов, которые продолжали сражаться у надолбов, постигла печальная судьба — нукеры расстреливали их из луков, а затем атаковали в конном строю, рубя своими кривыми мечами. Для князя Романа тоже было все кончено — со своими гриднями он прорвался было к Коломне, но тут увидел идущие от Москвы-реки монгольские тысячи и понял, что ему уже не спастись. Собрав вокруг иссеченного и пробитого стрелами рязанского стяга немногих уцелевших гридней, князь поднял двумя руками свой тяжелый меч и погнал коня в самую гущу нукеров.

* * *

Битва под Коломной является одним из ключевых моментов нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь, это была попытка объединенной великокняжеской и рязанской рати остановить нашествие на рубеже рязанских и суздальских земель. Попытка не удалась, но, как мы помним, изначальный смысл похода суздальских полков в рязанские земли был несколько иным — объединиться со всеми силами местных князей и лишь затем вступить в бой с ордой. По не зависящим от суздальцев причинам этого не произошло, и в итоге Коломенское сражение явилось следствием тех решений, которые принимали прямо на месте, исходя из сложившейся обстановки. Поход рязанского князя Юрия Ингваревича против монголов был спонтанным и стремительным, а потому коломенская рать князя Романа в нем не участвовала, она, как и было задумано изначально, оставалась у Коломны, дожидаясь подхода великокняжеских полков. Еще раз отмечу, что первоначальная задумка, возможно, заключалась в том, чтобы вся рязанская рать обороняла столицу своей земли, дожидаясь помощи от князя Георгия. Понимая, что Великий князь не успеет собрать все войска за столь короткий срок, а пошлет только их часть из районов, которые находятся близко к рязанским землям, было решено, что коломенский полк присоединится к суздальцам, поскольку считали, что для обороны мощных рязанских укреплений остальных сил будет вполне достаточно. Но произошло то, что произошло, и когда князь Всеволод пришел с полками в Коломну, ситуация изменилась кардинально — Рязань и рязанские полки перестали существовать, оставалась лишь рать князя Романа.

Для самого коломенского князя ситуация складывалась трагически — ему просто некуда было отступать, поскольку все Рязанское княжество было разгромлено, а бежать в суздальские земли и становиться князем-изгоем ему не хотелось. Поэтому приход суздальских полков он мог рассматривать как подарок судьбы — появлялся шанс, что он сможет отстоять свои земли. Но и у князя Всеволода с воеводой Еремеем тоже не было богатого выбора — видя, какое сложилось положение дел, они в принципе могли отступить к Москве, только в тактическом смысле им это ничего не давало. Укрепления Москвы были не мощнее укреплений Коломны, а стратегическое положение последней было куда как выгодней — да и шанс притащить за собой на хвосте в великокняжеские земли монгольскую орду суздальских военачальников явно не прельщал. А здесь и город готов к обороне, и рать коломенская в бой рвется, да и местность князь Роман знает досконально, благо все земли в округе ему принадлежат. Очевидно, совокупность всех этих факторов и подвигла Всеволода Георгиевича и Еремея Глебовича, соединившись с Романом Коломенским, дать бой Батыевой орде.

Теперь о самом сражении — все летописи без исключения отмечают масштабы и ожесточенность развернувшихся боевых действий. «И встретились они у Коломны, и была битва великая» (Лаврентьевская), «А татары, захватив Рязань, пошли к Коломне, и здесь вышел против них сын великого князя Юрия Всеволодовича Владимирского и Роман Ингваревич со своими людьми. Окружили их татары, и произошло сражение, и бились ожесточенно» (Тверская), «Батый устремился на землю Суздальскую, и встретил его Всеволод на Колодне, и они бились, и пали многие из них с обеих сторон» (Галицко-Волынская), «и оступиша их Татарове у Коломны, и бишася крепко» (Новгородская), «и оступиша их татарове у Коломны и бишася крепко и бысть сеча велика» (I Софийская). Можно привести еще цитат, но сути картины они не изменят — именно это сражение и по масштабам, и по количеству сражающихся, и по своей ожесточенности, как считают летописцы, явилось ключевым событием нашествия на Северо-Восточную Русь. Но самым важным аргументом в пользу того, что сражение приняло действительно грандиозный разах, является смерть хана Кюлькана, единственного Чингисида, погибшего во время Западного похода — ни до, не после подобного не происходило. Согласно традиции, все монгольское командование находилась позади боевых порядков, и потому хан мог погибнуть только в таком сражении, где были возможны обходные маневры и прорывы боевых построений. Скорее всего, именно его смерть и вызвала ту неразбериху и сумятицу, которая позволила части русских войск покинуть поле боя и уйти на Москву.

Сам ход битвы свидетельствует о том, что в обороне русские отсиживаться не собирались — об этом те же летописи пишут, хотя в исторической литературе и бытует мнение о том, что русские перед боем соорудили надолбы и хотели из-за них отражать атаки монгольской конницы. Но это явно не так, поскольку в летописях об их сооружении ничего не написано, сама битва происходила за линией укреплений, а вот отступили русские полки именно к этим надолбам, где и понесли самые большие потери: «и прогонаша их к надолобам». Об этом сообщает и Новгородская летопись, и I Софийская и Тверская, а вот у Татищева есть существенное дополнение: «но от великого и несравненного множества сбиты к надолбам градским» — т. е. историк подчеркивает, что надолбы входили именно в систему городских укреплений, а не были сооружены непосредственно перед битвой. Что же касается направления монгольской атаки, на мой взгляд, она происходила с юга, со стороны Рязани, откуда двигалась орда. О том, что во время боя русская рать была рассечена атаками конницы на несколько частей, свидетельствует тот факт, что князь Всеволод ушел с остатками дружин на Владимир-Суздальский, а московское ополчение и большая часть беглецов — на Москву. В противном случае Всеволод Георгиевич оказался бы в кампании со своим младшим братом и оборонял бы Москву, а не Владимир, а так князь ушел по льду рек на столицу. А вот сама фраза «и оступиша их татарове» свидетельствует о том, что в пылу сражения русские полки были окружены, и скорее всего у этих самых надолб, которые в итоге помешали князьям и воеводам перестроить войско.

И теперь несколько слов о московском ополчении, известия о нем есть в Тверской и Новгородской летописях: «а москвичи обратились в бегство, ничего не видя кругом», и «Москвичи же ничегоже не видевше». Трактовать это можно по-разному, но, на мой взгляд, если бегство было таким уж безоглядным, как его рисует летописец, то вряд ли кто из ополченцев добрался бы до Москвы и впоследствии оборонял ее в течение пяти суток. А ведь только тем, что в этом небольшом городке оказалась большая часть войск, спасшихся из-под Коломны, и можно объяснить столь длительную и ожесточенную оборону этой приграничной крепости Суздальской земли. Другого объяснения просто не может быть, поскольку московские укрепления по своей мощи уступали и рязанским, и владимирским, а срок обороны был примерно тот же.

Ну а теперь о том, что битва под Коломной оказалась отражена в капитальном труде персидского историка Рашид ад Дина, посвященном монгольским завоеваниям. «После того они овладели также городом Ике, где Кулкану была нанесена там рана, и он умер. Один из русских эмиров по имени Урман выступил с ратью, но его разбили и умертвили». Скорее всего, под словом Ике автор подразумевал Оку, а поскольку хан Кулькан действительно там погиб, то все сомнения относительно Коломны отпадают, а имя правителя — Урман явно является тождественным Роману. И действительно, князь Роман оказался одним из немногих русских князей, кто удостоился быть упомянутым персидским историком на страницах его труда — и явно не просто так. Судя по всему, воинская доблесть коломенского князя произвела должное впечатление на его противников, которые и запомнили его имя.

Ну, а что касается итогов сражения, то для русских они были плачевны — Коломна захвачена, объединенная рать разбита, большая часть воинов погибла, а путь во Владимиро-Суздальскую Русь был открыт. Мало того, в корне поменялась вся стратегическая ситуация, и когда князь Георгий узнал о Коломенской катастрофе, то понял, что собственных сил для борьбы с нашествием у него уже не хватит. Случилось страшная вещь — суздальские полки вводились в сражения с монголами по частям, и как только одна часть была разбита, шансы второй на победу стали равны нулю. Для успешного отражения нашествия требовалось значительно больше сил, чем в данный момент располагал Великий князь, и, что самое главное, взять их он мог только на севере своих владений. И вот тут на передний план выступал Новгород — если владимиро-суздальскому князю удастся убедить новгородскую верхушку оказать ему помощь, шансы на победу возрастут многократно. И потому великокняжеские полки покинули Ростов и двинулись на север, на реку Сить — к Новгороду значительно ближе, да и настала пора поднимать северные земли на борьбу с врагом. Что же касается монголов, то им победа далась очень тяжело — хан Кюлькан был убит, а его тумен полностью разгромлен, понесли потери и другие подразделения. Вполне вероятно, что Батый потерял в этом сражении больше 10 000 человек, да и раненых должно было быть очень много. Все это вынуждало монгольских военачальников сделать остановку у Коломны и лишь затем продолжить движение на Москву, но они даже и предположить не могли, что их там ждет.

Владимир. Москва. 15–20 января 1238 г.

А татары пошли и захватили Москву, а князя Владимира, сына великого князя Юрия, взяли в плен. И пошли в несметной силе, проливая кровь христианскую, к Владимиру.

Тверская летопись

Сражение за Москву — это логическое продолжение Коломенской битвы, которые, на мой взгляд, необходимо рассматривать в едином контексте, поскольку большая часть разбитых рязанских и великокняжеских полков отступила именно в эту пограничную крепость Владимиро-Суздальской земли. Судя по всему, московское ополчение и остальные войска отступали через лесные дороги, пользуясь суматохой и неразберихой, которые творились у монголов из-за гибели Кюлькана, а вот князь Всеволод уходил другим путем. По льду Москвы-реки он шел до ее слияния с Нерской, потом по льду Нерской до ее истоков, а затем по речке Сеньге до Клязьмы, на которой стоит Владимир-Суздальский. В любом другом случае Всеволод Георгиевич оказался бы в Москве вместе со своим младшим братом и воеводой Филиппом Нянькой, где и встретился бы снова с ордой, — но он ушел на Владимир, и его повторная встреча с монголами отложилась на более длительный срок.

Когда в Москве узнали о том, что остатки русской рати приближаются к городу, то князь с воеводой, понимая, что теперь осада неизбежна, начали действовать быстро и энергично. Московский Кремник — укрепленная часть города — был невелик, и потому часть небоеспособного населения просто спровадили из города во Владимир-Суздальский, чтобы было где разместить прибывающие войска. По приказу воеводы Филиппа подожгли посад, лишая тем самым монголов возможности разбирать дома и использовать их в своих целях, — клубы черного дыма поднялись над засыпанными снегом лесами, где затерялся маленький городок — последняя преграда на пути орды к великокняжеской столице. Стены и склоны Боровицкого холма поливали водой, стараясь как можно больше затруднить степнякам подходы к городским укреплениям — Москва была окружена рубленой стеной из сосновых бревен, боевые площадки которой были покрыты двухскатной кровлей. Над стеной возвышались бревенчатые башни, а единственный вход в Кремник вел через мощную надвратную вежу, выступавшую за линию городских стен. Укрепления города были починены, запасов оружия и продовольствия было вдоволь — времени, чтобы подготовиться к приходу монголов, у князя Владимира и воеводы Филиппа было предостаточно. К тому же теперь, с приходом ратников из-под Коломны, шансы на то, что удастся выдержать осаду, возрастали многократно, надо было лишь правильно выбрать тактику борьбы с врагом.

А вот для Батыя отступление русских войск в Москву создало настоящую проблему — вместо того чтобы идти по следам Всеволода прямо на Владимир, хан был вынужден повернуть тумены на городок, о котором он и слыхом не слыхивал. Рассчитывать на богатую добычу в такой глухомани тоже не приходилось, а потому решение о походе на эту порубежную крепость Владимиро-Суздальской земли принималось сугубо из стратегических соображений — оставлять в тылу боеспособные русские войска было очень опасно. О том, почему орда появилась у стен будущей столицы Руси не раньше 15 января, говорилось выше, здесь отмечу лишь тот факт, что к ее приходу и москвичи, и прочие русские ратники были полностью готовы к предстоящим боям.

Когда отступившие из-под Коломны воины стали появляться в городе, воевода Филипп сразу же начал расписывать их по десяткам и сотням, отводя каждому отряду определенный участок стены и назначая старших из своих личных дружинников. После того как Владимир Георгиевич и воевода опросили многих участников битвы под Коломной, то вывод был сделан один, и в принципе верный — за городские стены ни шагу, с врагом сражаться, только опираясь на городские укрепления. Когда князь Георгий полки соберет, один Бог знает, а вот то, что за Москвой сейчас открывается прямая дорога на столицу Суздальской земли, где войск никаких нет, это в Кремнике знали все, от князя до простого ратника. А потому стоять надо было до последнего, ведь чем дольше орда будет прикована к стенам крепости, тем больше шансов на то, что князь Георгий успеет собрать рать в северных городах. А потому, когда 14 января в вечерних сумерках дозорные заметили немногочисленные монгольские разъезды, то об этом было немедленно доложено князю и воеводе — гул набата разбудил дремавшие под снегом леса, возвещая ратным людям, что враг, которого ждали, наконец-то пришел. Битва за Москву началась.

* * *

Защитники Кремника не спали всю ночь, при свете факелов вглядываясь во тьму и прислушиваясь к шуму и гулу, с какими подходила под городок орда. Когда же рассвело, то русские увидели, что крепость окружена плотным вражеским кольцом — ни войти, ни выйти. Вопреки правилу монголы не стали окружать Москву частоколом — очевидно, Батый не предполагал, что столь незначительный населенный пункт окажет ему серьезное сопротивление, даже невзирая на наличие в городе крупных воинских сил. С другой стороны, хан мог и не знать, сколько в крепости воинов, и исходить из того, что разбитые полки могли уйти дальше на Владимир-Суздальский. Как и в случае с Рязанью, завоеватель не хотел вводить в бой осадную технику, рассчитывая захватить город одновременной атакой со всех сторон. Но и у руководителей обороны был свой план, как отразить врага, и главным его пунктом было — за крепостные стены ни ногой! Сражение под Коломной показало, как опасно вступать в битву с врагом на открытом пространстве, а потому Филипп Нянька и князь Владимир решили вести боевые действия лишь под защитой крепостных стен.

А монголы все утро занимались тем, что сколачивали лестницы, а как только они были готовы, загремели барабаны, и орда пошла на приступ — казалось, что темная волна нападавших вот-вот захлестнет Кремник. Но этого не произошло. Ливень стрел хлестнул со стен по наступающим степнякам, и целые ряды атакующих повалились на землю — прикрываясь щитами и навесами, нукеры упорно карабкались по склонам Боровицкого холма, надеясь достичь Кремника и оказаться вне зоны действия лучников. Добежав до бревенчатой стены, монголы приставили десятки лестниц и остервенело начали карабкаться наверх — на толпившихся внизу нукеров полетели камни и бревна, полилась кипящая смола и кипяток, а длинные лестницы, на которых гроздьями висели монгольские батыры, защитники Москвы отталкивали длинными шестами и рогатками. Там, где монголам удалось добраться до бойниц, русские ратники откладывали в сторону луки и брались за мечи и топоры — один за другим посыпались вниз с разрубленными черепами и рассеченными телами степные воины. Со всех сторон окружило Кремник лязгом железа и стали кольцо яростной битвы, лютая сеча гремела по всему периметру стен. Монгольские темники сменяли уставшие отряды, посылая в атаку свежие войска, но и русский воевода, используя то, что территория, которую защищают москвичи, невелика, а войск для того, чтобы ее удержать, у него достаточно, тоже посылал ратников на смену уставшим бойцам. На землю спустилась ночь, но сражение не затихало ни на минуту — при свете факелов разъяренные монголы продолжали с воем карабкаться на стены Москвы, тысячи тел валялись вокруг стен и башен, однако русские продолжали ожесточенно биться на боевых площадках, по-прежнему не пропуская врага в город. Наступило утро, но сражение продолжалось с прежней яростью, и пока успехи монголов выглядели более чем сомнительными — по приказу Батыя его воины натащили к угловой башне Кремника гору хвороста и дров, а затем попытались поджечь, но защитники забросали ее снегом и залили водой. Тогда под градом русских стрел степняки потащили к воротам таран, надеясь выбить их и через надвратную башню ворваться в город, — попытки защитников поджечь его зажженными стрелами успехом не увенчались, и к полудню он достиг ворот. Тяжелый удар в створы сотряс проездную башню до самого основания — сверху лили смолу, кидали зажженные факелы и пылающие головни, бросали бревна и камни, но окованное железом бревно продолжало наносить равномерные удары.

Под вечер второго дня створы ворот не выдержали и с треском развалились, открывая степнякам путь в город — ханская конница хлынула в темный зев надвратной башни, но с разбегу налетела на ощетинившийся копьями и рогатинами строй москвичей. Ратники без устали кололи и секли коней и всадников, завалив узкий проход телами людей и животных, — пробираясь через этот завал, пешие нукеры пытались вступить в схватку с защитниками ворот, но княжеские гридни их просто порубили топорами на длинных рукоятках. Прорваться в город снова не удалось, и монгольские полководцы поняли, что необходимо менять тактику — без осадной техники не обойтись. Штурм продолжился, а во вражеских станах всю ночь стучали топоры и визжали пилы — китайские инженеры приступили к сооружению метательных машин. А между тем и положение защитников было достаточно тяжелым, но не критическим — они по-прежнему удерживали весь периметр укреплений, хотя среди них и было очень много раненных от вражеских стрел. Небольшая площадь Кремника и достаточное количество войск пока позволяли воеводе Филиппу и князю Владимиру успешно отражать вражеский штурм, но как долго это будет продолжаться, пока никто не мог сказать. За ночь москвичам удалось починить ворота, и теперь все надежды хана были на китайских инженеров и камнеметы.

К середине третьего дня метательные машины монголов были собраны, и тяжелые камни полетели в сторону Москвы — пока это не наносило осажденным никакого урона, поскольку требовалось время для пристрелки. Но все резко изменилось, когда монголы пристрелялись, и на город обрушился град каменных ядер и горшков с нефтью. Каменные глыбы ломали крыши боевых площадок и десятками сносили как защитников, так и штурмующих, от страшных ударов сотрясались стены и башни, а в самом городе заполыхали пожары, которые часть ратников бросилась тушить. И князь, и воевода понимали, что теперь, когда половина города объята огнем, а стены вот-вот рухнут, они долго не продержатся, и есть только один шанс изменить положение — сделать вылазку и попробовать уничтожить камнеметы. Риск был очень велик — и Владимир, и Филипп Нянька знали, что потери будут страшные и невосполнимые, а вот монголы запросто смогут соорудить новые осадные орудия — благо лесов в округе избыток. Но и сидеть за стенами сложа руки тоже не имело смысла, поскольку в этом случае все становилось предельно ясно — как только рухнут стены, монголы войдут в город и просто задавят защитников числом. Тактика, которая была выбрана и предусматривала не вступать с ордой в полевое сражение, перестала быть действенной, и потому требовалось новое решение. И в итоге оно было принято.

Ночью распахнулись городские ворота, и воевода во главе личной дружины, княжеских гридней и отборных воинов атаковал монгольские тысячи в направлении осадных орудий. Построившись клином, стальная лавина закованных в доспехи всадников скатилась с Боровицкого холма и ударила по ничего не подозревавшим степнякам. Половина русских воинов мчалась в бой с факелами, чтобы сразу же, не теряя времени понапрасну, поджечь осадную технику. Боевой клич дружинников гремел над полем боя, их мечи десятками секли пеших монголов, которые пытались преградить путь бешено мчавшейся коннице. И степняки не устояли — не желая погибать под копытами лошадей, они бросились бежать, оставив на произвол судьбы метательные машины. Часть русских воев осталась ломать и поджигать камнеметы, другие же кинулись преследовать убегающих врагов — произошло то, чего и опасался воевода. Филипп Нянька кинулся вслед за увлеченными погоней гриднями, пытаясь их завернуть назад, но в азарте бешеной скачки его никто не слушал — и лишь когда впереди показались ряды отборных тургаудов хана, дружинники опомнились, но было уже поздно. Те, которые жгли и разрушали метательные орудия, уже уходили в крепость, остальные же вместе с воеводой были отсечены от Кремника и гибли в яростных схватках с монголами. Озверевшие гридни бились отчаянно, понимая, что живыми им не уйти, и потому стремились забрать с собой как можно больше врагов. Сражение закончилось лишь тогда, когда последний дружинник рухнул на залитый кровью снег, а израненного воеводу Филиппа на аркане притащили к Батыю. Ярость переполняла хана — осадные машины ярко полыхали в ночи, множество лучших тургаудов было порублено, но больше всего он гневался на бежавших с поля боя нукеров, которые опозорили честь монгольского воина. А потому расправа над главным виновником этого позора была страшной, и на глазах Батыя палачи стали медленно рубить руки и ноги бесстрашному воеводе, но бешенство буквально клокотало в завоевателе, и по его приказу нукеры раскидали окровавленные обрубки тела по всему полю. Вновь в монгольских станах стучали топоры и визжали пилы, снова китайские инженеры занимались сборкой новых машин, а тумены продолжали штурмовать ставшие неприступными стены Москвы.

Снова наступило утро, и снова орда не сумела прорваться в Кремник, и по-прежнему кипела на стенах отчаянная рукопашная схватка. В полумраке, под деревянной кровлей, прикрывающей от стрел боевые площадки, русские ратники лупили нукеров кистенями и шестоперами, рубили мечами и топорами, резали засапожными ножами. Мертвые тела ханских воинов скидывали вниз, ручейки крови стекали по деревянным лестницам, ведущим на городские стены. Сотни раненых и покалеченных степняков медленно тянулись в свои станы, но новые тысячи монголов неудержимой лавиной продолжали надвигаться на Боровицкий холм. Несколько камнеметов китайцам удалось соорудить довольно быстро, и снова каменный град обрушился на городские стены, а монголы продолжали собирать новые машины и вводить их в бой по мере готовности. Князь Владимир и уцелевшие начальные люди все это видели, но помешать уже не могли — слишком много воинов полегло во время предыдущей вылазки, и теперь у русских просто не хватало сил. А потому решили сражаться в городской черте столько, на сколько хватит сил и воинского умения. Всю ночь вражеские метательные машины крушили и ломали стены, зарево пожарищ озаряло окрестные леса, но Москва по-прежнему сражалась, сдерживая страшный натиск монгольской орды. Потери защитников росли с катастрофической быстротой, ибо противопоставить осадной технике врага они ничего не могли, а покинуть стены и укрыться от вражеских метательных снарядов тоже не представлялось возможным — оставленный без прикрытия участок тут же захватили бы ханские тургауды. А потому защитники города сражались и умирали там, где их поставили князь и воевода.

На пятый день к полудню с грохотом рухнула разбитая каменными ядрами стена, и тысячи степняков устремились к пролому — навстречу им со своей личной дружиной бросился князь Владимир. Перегородив пролом большими, в рост человека, красными щитами, гридни посекли первую волну нападавших и отбросили их назад, но за первой волной накатила вторая, и сеча возобновилась. На помощь князю спешили ратники с других участков обороны, но монголы воспользовались этим, и в некоторых местах им удалось закрепиться на стене, и они стали спускаться внутрь города. Накренившись, начала заваливаться и наконец рухнула одна из угловых башен — сразу в образовавшуюся брешь хлынули свежие сотни ханских воинов.

Полем боя стала пылающая Москва — рубились на стенах и в проломе, на узких улицах и во дворах усадеб, страшная рукопашная схватка разливалась по всему городу. Ударив с тыла по отряду ратников, которые защищали надвратную башню, нукеры вырезали всех, и монгольская лавина, хлынув в ворота неудержимым потоком, затопила Кремник. Владимир Георгиевич и немногие уцелевшие гридни с трудом сумели прорваться к княжескому терему и едва успели захлопнуть за собой ворота — на улице появились монгольские всадники. А на городской стене продолжало греметь сражение, и хоть монголы атаковали ее теперь с двух сторон, русские продолжали отчаянно отбиваться от навалившегося на них врага. Под тесовой кровлей боевых площадок бойцы беспощадно резали друг друга, лужи крови хлюпали под ногами сражающихся, а мертвые тела одно за другим скатывались вниз по деревянным лестницам. Но княжеских воинов становилось все меньше и меньше, а степняки продолжали непрерывным потоком карабкаться на городские укрепления, и вскоре битва на крепостной стене затихла — пали все защитники. Из ратников, которые сражались у пролома, не уцелел никто — окруженные со всех сторон, они там и полегли под тысячами вражеских стрел.

Выбив бревном ворота княжеского терема, монголы ринулись во двор — на крыльце в окружении десятка гридней стоял князь Владимир, вытащив из ножен мечи, они готовились дорого продать свои жизни. Степняки ринулись вверх по ступенькам, князь и дружинники рубили мечами без устали, и нукеры один за другим валились с крыльца на окровавленный снег. Несколько лучников, сидя на конях, меткими выстрелами выбивали телохранителей князя, но и оставшись один, Владимир продолжал отчаянно рубиться, пока враги не навалились на него со всех сторон. Скрутив князя сыромятными ремнями, его вытащили во двор, сотник набросил пленнику на плечи аркан и погнал коня по улицам Москвы, стремясь как можно скорее доставить Батыю почетную добычу. Некоторое время Владимир бежал за ним, потом за городом споткнулся и упал, а монгол продолжал гнать коня к ханской ставке, волоча по снегу на аркане пленного русского князя.

* * *

«В ту же зиму взяли татары Москву, и воеводу убили Филиппа Няньку за правоверную христианскую веру, а князя Владимира, сына Юрия, взяли в плен. А людей избили от старца до грудного младенца, а город и церкви святые огню предали и все монастыри и села сожгли, и, захватив много добра, ушли» (Лаврентьевская летопись). Как видно из этого известия, монголы, разъяренные отчаянным сопротивлением, устроили в крепости страшную бойню, перебив все оставшееся население. За время осады были сожжены все окрестные села и деревни, а потом была выжжена дотла и сама Москва. Факт яростной обороны незначительной пограничной крепости, которая неожиданно для всех задержала продвижение орды на столь длительный срок, зафиксировал даже Рашид ад Дин. Он указал, что царевичи — Чингисиды — «сообща в пять дней взяли также город Макар и убили князя этого города по имени Улайтимур». Многие отечественные исследователи отождествляют «город Макар» с Москвой, а князя Улайтимура с Владимиром Георгиевичем — на мой взгляд, это так и есть, если исходить из того, что перед этим персидский историк описал битву под Коломной, а после штурм Владимира-Суздальского. В то же время Рашид ад Дин недаром отметил, что взять Москву монголы смогли только совместными усилиями — настолько велик там был накал борьбы. И в первую очередь подобное длительное противостояние могло быть обусловлено только тем, что в маленькой крепости было достаточное количество войск, а также верно выбранной тактикой обороны. Победа была достигнута монголами главным образом благодаря своему техническому превосходству — метательным машинам осаждавших защитники ничего не могли противопоставить. С другой стороны, вводить в дело весь свой осадный парк у монгольских полководцев не было нужды — размеры Кремника были невелики, и небольшого количества метательных орудий было вполне достаточно. Пока городские укрепления были целы, русские ратники успешно отражали все вражеские атаки, но как только в стенах появились проломы, то руководителям обороны пришлось менять тактику борьбы с врагом, и вот тогда численное превосходство монголов сыграло свою роль.

Но дело в том, что история обороны Москвы от монгольской орды — это не просто сидение за стенами, а именно активная оборона, когда защитники делали вылазки против неприятеля. В «Скифской истории» А. Лызлова об этом сказано достаточно ясно: «Сущие же во граде христиане много противишася им, биющеся изходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца». Там же указывается на размах и ярость пятидневной битвы за будущую столицу Руси: «Окаянный же Батый прииде со многим воинством под Москву, и облеже ю: начат крепко ратовати». Еще раз отмечу — столь ожесточенное сопротивление могло быть только при условии, что в распоряжении руководителей обороны были достаточные силы, а взяться они могли только в одном случае — после отступления в Москву русских полков из-под Коломны. Но есть еще одно письменное свидетельство, и, на мой взгляд, достаточно серьезное, которое подтверждает версию о том, что защитники Москвы не отсиживались в обороне. Речь идет о листах, которые были позднее вклеены в текст Никаноровской летописи, на которых, как отметил академик А. А. Шахматов, «имеются выписки, сделанные по-русски, частью по-латыни, из других летописных сводов рукою едва ли не одного из академиков XVIII в.».

Шахматов охарактеризовал эти записи как выписки из летописей, которые сделал Иоганн-Вернер Паус, немецкий ученый и магистр философии Иенского университета, который приехал в Россию в 1701 г. при Петре I. Вполне возможно, что ученому немцу удалось разыскать старинную русскую летопись, выписки из которой он и вставил в текст Никаноровской, в которой ничего не сообщалось о нашествии Батыя. У Татищева эти сведения отсутствуют, скорее всего, по причине того, что сама летопись к этому времени могла быть утрачена, но подозревать Пауса в фальсификации у нас нет оснований. По меткому замечанию профессора А. Д. Горского: «Допустить же, что Паус, которому было не чуждо свойственное части немецких ученых, находившихся на службе в Петербургской академии, пренебрежительное отношение к русским, «сочинил» известие, столь ярко показывающее героизм защитников Москвы, невозможно». Ну а теперь сам текст: «Татарове приидоша оттуды под град Москву и нача в него бити непрестанно. Воевода же Филипъ Нянскинъ всяде на конь свои и все воинство его с нимъ, и тако прекрепи лице свое знаменьем крестным, оттвориша у града Москвы врата и воскрича вси единогласно на Татаръ. Татарове же, мняще велику силу, убояшася, нача бежати и много у них побито. Царь же Батый паче того с великою силою наступи на воеводу и жива его взяша, разсече его по частемъ и расбросаша по полю, град же Москву созже и весь до конца разорил, людей же всехъ и до младенецъ посекоша». Все понятно и логично — желая уничтожить вражеские метательные машины, которые крушили стены, воевода делает вылазку и погибает. В том, что именно Филипп Нянька возглавил атаку, нет ничего удивительного — не молодому же князю вести в бой войска на решающее столкновение с монголами, от которого зависит дальнейшая судьба города! И именно поражение этого отряда и гибель воеводы привели к тому, что город пал в этот же день, поскольку потери оказались невосполнимы. Ну а в том, что хан зверски расправился с попавшим в плен командиром гарнизона, сомнений быть не может, поскольку эта была давняя монгольская традиция — достаточно вспомнить судьбу Иналчик Каир-хана, который руководил обороной Отрара в 1219–1220 гг. от полчищ Чингисхана. Доблестного кипчака по личному приказу Чингиса схватили живым и доставили к монгольскому владыке, а потом казнили зверским способом — залили в горло расплавленный свинец. И еще одно подтверждение того, что москвичи встали насмерть перед ордой, мы находим у персидского историка Джувейни, когда он рассказывает о штурме города М. к. с., который историки считают Москвой. Из этого сообщения мы видим, что осада действительно затянулась и в итоге монголы были вынуждены применить метательные машины: «Царевичи сообща окружили город с разных сторон… а потом, против стен его выставили метательные орудия. Через несколько дней они оставили от этого города только имя его».

Битва под Коломной и сражение за Москву — ключевые моменты похода Батыя на Северо-Восточную Русь, и поражение русских войск в этих боях в значительной степени предопределило дальнейшее развитие событий. Героизм русских воинов, защищавших свою столицу на стенах Москвы, сомнений не вызывает — лишь с их гибелью путь врагу на стольный город Владимиро-Суздальской земли был открыт.

Мстислав. Владимир-Суздальский

1–7 февраля 1238 г.

А татарове в то время приидоша к Володимерю месяца февраля в 3 день, во вторник преже мясопускныя недели, на память святаго Симеона богоприимца; володимерци же со князи своими и с воеводою-Петром Ослядюковичем затворишася во граде.

Никоновская летопись

Когда князь Георгий покидал свою столицу, то вместо себя он оставил среднего сына Мстислава, а поскольку тот был еще молод и не очень искушен в ратном деле, то приглядывать за ним должен был опытный воевода Петр Ослядюкович. Именно на воеводу и легли основные заботы по подготовке стольного города к возможной обороне, хотя когда Великий князь уехал в Ростов собирать полки, то Владимиру-Суздальскому еще ничего не угрожало. Мстислав понимал, что воевода Петр худого не присоветует, а потому одобрял все его распоряжения, на которые тот почтительно спрашивал у князя разрешения — ведь именно средний сын князя Георгия олицетворял теперь высшую власть в столице. Но князь Мстислав тоже не сидел сложа руки, попивая меды да вина заморские, а занимался делами, которых было невпроворот и которые требовали немедленного решения, — воевода тоже был не вездесущ и не мог поспевать всюду. День и ночь стучали топоры на земляных валах города Владимира — плотники подновляли стены и башни, в кузницах, где ковалось оружие, гремели молоты о наковальни, а в городские ворота тянулись санные обозы с припасами на случай осады. С одной стороны, город жил своей повседневной жизнью, а с другой, настроения в нем были тревожные, поскольку всех горожан, способных носить оружие, переписали и распределили по десяткам и сотням, за которыми закрепили определенные участки стены. Ремесленников отрывали от повседневных дел и заставляли под руководством княжеских гридней постигать азы военного дела, но в целом обстановка пока была достаточно спокойной.

Все рухнуло, когда из-под Коломны примчался с остатками своей дружины Всеволод и сообщил о неудачном сражении с монголами и гибели большей части суздальской рати. А затем в город потянулись толпы беженцев из приграничных земель княжества, а вскоре, узнав о поражении, и крестьяне из окрестных сел и деревень. Мстислав и воевода Петр сразу же приняли все необходимые меры — были отправлены конные дозоры как в сторону Москвы, так и по льду реки Клязьмы к тому месту, где в нее впадает река Сеньга, от которой до истоков речки Нерской, впадающей в Москву-реку, по которой идет монгольская орда, рукой подать. Были посланы гонцы в Ростов к князю Георгию, на стенах выставили удвоенные караулы, а обозы с беженцами стали заворачивать на Суздаль и Юрьев-Польский, в город Владимир пуская лишь тех, кто мог держать в руках оружие. И воевода Петр, и князь Мстислав не хотели в столице скопления бесполезных для обороны людей, а потому действовали жестко. Удастся ли остановить Батыя под Москвой, а если удастся, то на какой срок, сказать никто не мог, а потому стали готовиться к худшему — появлению монгольской орды под стенами столицы. И дождались: «В ту же зиму пришли татары к Владимиру, месяца февраля в третий день, на память святого Симеона, во вторник, за неделю до мясопуста». Примчавшиеся дозорные донесли о том, что со стороны Москвы замечены передовые монгольские разъезды — княжеские гридни были подняты по тревоге, над городом гремел набат, призывая жителей к оружию, тысячи вооруженных людей, спешивших к городским валам, заполнили улицы.

Монгольские отряды подходили к городу с запада, через огромное Раменское поле, постепенно заполняя все его пространство, а толпившимся на стенах и башнях горожанам казалось, что им не будет конца. Монголы шли весь день, обтекая Владимир-Суздальский с севера и юга, — с колокольни Успенского собора были видны темнеющие на белом снегу длинные вереницы всадников, которые передвигались за Клязьмой. Беда, которая, как все надеялись, их минует, пришла, и теперь вся надежда была на городские стены и валы, на мужество русских ратников да на скорую подмогу от князя Георгия. Осада Владимира-Суздальского началась.

* * *

Стольный Владимир был самым крупным и в то же время неприступным городом Северо-Восточной Руси — с юга, востока и севера его защищали обрывистые и крутые берега рек Клязьмы и Лыбеди, а с запада, где находилось Раменское поле, мощнейшая крепостная стена. От Клязьмы до Лыбеди был прокопан глубокий ров и насыпан огромный земляной вал, на гребне которого стояли рубленые дубовые городницы, бревенчатые клети которых были набиты землей и камнями, а боевые площадки сверху были покрыты двускатной тесовой кровлей, защищающей защитников от вражеских стрел. Сама столица была разделена на несколько укрепленных секторов — на западе это был Новый город, построенный Андреем Боголюбским, где находились главные въездные ворота — Золотые, дорога из которых вела прямо на Москву. Построенные из белого камня, эти ворота были первоклассным оборонительным сооружением, символизирующим мощь Суздальской земли, а над огороженной зубцами боевой площадкой возвышалась надвратная церковь Положения Риз Богородицы. Помимо Золотых в Новый город можно было попасть через Иринины ворота, из которых дорога вела на северо — запад, в Юрьев-Польский, а также через Медные, выходившие на север, к берегу Лыбеди. Волжские ворота выходили прямо к Клязьме, где был деревянный мост и пристани, а также начиналась дорога на Муром.

Восточная часть Владимира-Суздальского называлась Ветчаный город, и через каменную башню Серебряных ворот можно было проехать на Боголюбово и Суздаль или Нижний Новгород. Общая протяженность главной оборонительной линии достигала 4,5 км, но даже в случае ее прорыва столица могла продолжать выдерживать осаду — центральная, наиболее древняя часть Владимира, город Мономаха или Печерний город, также была защищена деревянными стенами. Из города Мономаха в Новый город можно было попасть через Торговые ворота, а в Ветчаный через Ивановские. Однако сердцем города являлся Детинец, окруженный каменной стеной, под защитой которой находились княжеские терема, епископский двор, Дмитровский и Успенский соборы. Попасть в Детинец можно было через проездную башню с надвратной церковью Иоакима и Анны — другого способа проникнуть в княжескую цитадель просто не было. Таким образом, мы видим, что столица князя Георгия была очень хорошо укреплена и способна выдержать длительную осаду, вопрос был в другом — хватит ли людей, чтобы эти укрепления защитить?

* * *

Когда монгольская орда подошла к городу и стала его окружать, на городских валах, стенах и башнях, крышах близлежащих домов находились тысячи вооруженных людей, готовых в любую минуту вступить в бой с врагом. Но монголы пока на приступ не шли, они ездили вокруг столицы и внимательно изучали ее укрепления, отыскивая слабые места в обороне и намечая места для атаки. По своему обыкновению, Батый послал к владимирцам посольство с предложением сдаться, но получил решительный отказ — город был готов сражаться с врагом до последнего, а чтобы обозначить серьезность своих намерений, «владимирцы пустили в татар по стреле, и татары также пустили по стреле на Золотые ворота» (Лаврентьевская летопись). Но вот интересный момент — летописи утверждают, что первый вопрос, который задали монголы, касался непосредственно князя Георгия: «И начали спрашивать татары, есть ли в городе великий князь Юрий» (Лаврентьевская летопись). О том же написано и в Софийской I летописи, и в некоторых других, а вывод напрашивается один — монголы не знали, где в этот момент находится владимирский князь и что он собирается делать. И вообще, на мой взгляд, байки о всемогуществе монгольской разведки являются явным преувеличением, потому что были у ней и явные проколы. Атаку рязанских полков на монгольские станы разведка проспала, про рейд боярина Коловрата, когда толстая ханская шея едва не спозналась с мечом русского воеводы, и говорить не надо — все и так видно. И теперь новый прокол — есть ли в городе князь Георгий, а если нет, то куда подевался?

В итоге посольство уехало ни с чем, но из глубины поля появилась новая группа всадников, за которыми бежал на аркане по снегу раздетый и разутый пленник. Когда отряд приблизился к городу, то находившиеся на боевой площадке Золотых ворот Мстислав и Всеволод с трудом узнали в этом зверски избитом человеке своего младшего брата Владимира, оборонявшего Москву. Судя по всему, монголы вновь начали торг, предлагая князьям в обмен на жизнь Владимира Георгиевича открыть ворота: «Братья его, воевода Ослядюкович и все люди проливали обильные слезы, видя горькие мучения князя» (Тверская летопись). А вот что рассказывает об этом трагическом моменте осады Лаврентьевская летопись: «И подъехали татары близко к воротам и начали спрашивать: «Узнаете ли княжича вашего Владимира?» И был Владимир печален лицом. Всеволод же и Мстислав стояли на Золотых воротах и узнали брата своего Владимира. О горестное и достойное слез зрелище! Всеволод и Мстислав с дружиной своей и все горожане плакали, глядя на Владимира». Но князья и воеводы сдаваться без боя снова отказались, и тогда монголы, выполняя приказ своего хана, вытащили из ножен сабли и изрубили московского князя у главных ворот столицы.

Но и в этом действии Батыя был хитрый расчет — убийством Владимира он хотел спровоцировать его братьев, заставить их выйти из города с дружинами, а потом легко уничтожить отборных владимирских воинов в чистом поле. Словом, хотел сделать то, что недавно проделал над Юрием Рязанским. Но в этот раз не вышло, хотя все к этому шло, и князья действительно решились на вылазку: «Братья, лучше нам умереть перед Золотыми воротами за Святую Богородицу и за правоверную веру христианскую» — с такими словами обратились они к своим гридням. Но нашелся человек, который это безумие пресек на корню, который, презрев всю субординацию и почтение к княжескому роду, грудью встал на защиту интересов своего родного города. Бравый воевода Петр Ослядюкович так рявкнул на молодых князей, что мигом привел их в чувство, заставив посмотреть на происходящее трезвыми глазами. В Тверской летописи так и написано: «Всеволод и Мстислав Юрьевичи хотели выйти из города против татар, но Петр-воевода запретил им сражаться, сказав: «Нет мужества, и разума, и силы против божьего наказания за наши грехи». Человек, который может запретить сражаться своим князьям, должен обладать несгибаемой волей и огромным личным мужеством, а судя по всему, у бывалого ратоборца Петра эти качества были в избытке! Не ошибся князь Георгий в своем выборе, знал, кому можно доверить судьбу столицы и своих детей. А вот около Юрия Рязанского такого человека не оказалось, а то, глядишь, и судьба нашествия сложилась бы по-другому. Батый, видя, что все его хитроумные планы потерпели крах, решил действовать силой и распорядился готовиться к общему штурму — судьба столицы должна была решиться на ее валах и стенах.

* * *

Пока главные силы орды во главе с Батыем находились под стенами Владимира и готовились к приступу, от них отделился крупный отряд и двинулся в набег на один из крупнейших духовных и торговых центров княжества — большой и богатый город Суздаль. В этом городе находилась княжеская резиденция, и вполне вероятно, что монголы, не обладая информацией о местонахождении Георгия Всеволодовича, могли решить, что великий князь находится там. Город обладал довольно мощными укреплениями — кольцо земляных валов высотой до 8 м с деревянными стенами и башнями опоясывало Кремль по всему периметру. Само положение Суздальского кремля было очень выгодным, поскольку он находился в излучине реки Каменки и с трех сторон был окружен водой, но зимой это преимущество сходило на нет, потому что вода в реке замерзала, и город становился доступен для атаки со всех сторон. Однако главная беда суздальцев в эту страшную зиму 1238 г. была не в этом — город просто некому было защищать, поскольку вся суздальская дружина ушла под Коломну с воинством Всеволода Георгиевича. Вполне вероятно, что остатки этой дружины сражались с монголами на стенах Москвы, а некоторые сумели прорваться из-под Коломны во Владимир и теперь стояли на городских валах плечом к плечу с защитниками города. Однако помимо летописных известий о взятии Суздаля монголами существует масса устных местных преданий об этом событии. Например, в этих преданиях четко указано имя предводителя монгольского отряда — Бастырь, чего нет ни в одной летописи. Другая легенда утверждает, что в районе сел Спасское городище и Барское городище суздальская дружина встретила монгольский отряд и вся полегла на подступах к городу. В книге Н. Иониной «Суздаль» также рассказывается несколько местных легенд, связанных с падением этого древнего русского города: «Когда хан Батый стоял под стенами Владимира, готовясь к решительному приступу, часть многочисленной рати его под предводительством Бастыря подступила к Суздалю, а там никаких русских полков не стояло. Близ города и столетия спустя были видны следы траншей и окопов, за которыми засели суздальцы. А в семнадцати верстах от Владимира находится так называемый Батыев курган, о котором в памяти народной сохранилось два предания. Согласно одному из них, хан Батый, готовя городу участь Владимира, отправил туда часть войска, и холм (ныне он называется курганом) был насыпан в подножии его богатой ставки с золотой маковкой наверху.

Второе предание повествует о том, будто на поле, посреди которого находится курган, произошло сражение монголо-татар с суздальцами, которые шли на помощь разоренному уже Владимиру. Слух о жестокости вражеского войска придавал им силы и мужество, но силы были неравными, и суздальцы потерпели поражение. В том сражении пало также много завоевателей, над ними и был насыпан этот курган-памятник». Конечно, все это не более чем преданья старины глубокой, но как часто бывает, в подобных местных легендах всегда есть зерно истины, до которого очень нелегко докопаться. В летописях же наиболее подробный рассказ об этом событии есть в Лаврентьевской летописи и I Софийской: «Татары станы свои разбили у города Владимира, а сами пошли и взяли Суздаль и разграбили церковь Святой Богородицы, и двор княжеский огнем сожгли, и монастырь Святого Дмитрия сожгли, а другие разграбили. Старых монахов, и монахинь, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и всех людей убили, а юных монахов, и монахинь, и попов, и попадей, и дьяконов, и жен их, и дочерей, и сыновей — всех увели в станы свои, а сами пошли к Владимиру». Скупа летописная строка, но за ней — тысячи погубленных жизней и исковерканных судеб, по которым страшным колесом прошлось кровавое нашествие. I Софийская летопись делает очень важное дополнение к сообщению Лаврентьевской летописи — монголы «иссекли» всех священников и монахов, а не только старых, хромых и горбатых. Судьба остальных жителей бывшей столицы княжества тоже была трагической — «прочие люди, жены и дети, босы и беспокровныи, издыхающии от мороза» во множестве были отведены в монгольские станы. Я не знаю, чем можно объяснить ту ярость, с которой именно в Суздале степные дикари обрушились на священнослужителей — возможно, что безнаказанность и полная беззащитность древнего города спровоцировала их звериную жестокость. С другой стороны, если судить по количеству пленных, то в городе было достаточно населения, чтобы попробовать организовать оборону, а поскольку жители Суздаль не покинули, значит, у них были определенные надежды переждать нашествие за городскими стенами. Вполне возможно, что сопротивление завоевателям было оказано, и именно оно и послужило причиной монгольских зверств по отношению к священникам, поскольку их могли посчитать вдохновителями обороны. Захватив громадный полон, монголы погнали его к Владимиру, где могли использовать пленников в подготовке и проведении штурма, а город Суздаль был сожжен ими дотла — посреди Кремля осталась лишь почерневшая от гари громада разграбленного и оскверненного Рождественского собора.

И здесь мы сталкиваемся с еще одним местным преданием, которое касается Ефросиньи Суздальской (1212–1258 гг.), в миру Феодулии, дочери черниговского князя Михаила Всеволодовича. Будучи сосватана за князя Федора Ярославича, старшего брата Александра Невского, она после смерти жениха удалилась в суздальский Ризоположенский монастырь, где приняла постриг и прославилась исцелениями, пророчествами и подвижничеством. В страшную годину Батыева нашествия, когда монголы жгли и грабили Суздаль, лишь Ризоположенский монастырь избежал страшного погрома. По молитвам Ефросиньи «наступил мрак, на монастырь спустилось облако, и татары, поискавши монастырь, не нашли его». А те из монахинь, которые усомнились в ее предсказании и во время монгольского разгула пытались искать спасения вне монастырских стен, погибли. По другой версии, Ефросинья вышла с крестом к самому Батыю и приказала не трогать обитель, и завоеватель согласился. Но все это легенды и предания, а реальность была такова, что Суздаль монгольская орда стерла с лица земли, и лишь огромное пепелище да кружившее над ним воронье отмечали то место, где стоял один из самых славных и древних городов Северо-Восточной Руси.

* * *

Пока отряд Бастыря жег и громил Суздаль, монгольская орда под Владимиром продолжала усиленную подготовку к штурму — осаждавшие сколачивали вокруг окруженной столицы деревянный частокол, лишая владимирцев не только возможности совершить вылазку, но просто покинуть город. Одновременно собиралась вся осадная техника, которая была в наличии, камнеметы, машины для метания зажигательной смеси, тараны, лестницы. Окрестные леса вырубались, и, сгибаясь под тяжестью вязанок хвороста и тяжелых бревен, тысячи пленников волокли их на монгольские позиции, чтобы было чем завалить перед штурмом ров.

К отражению вражеской атаки готовились и во Владимире-Суздальском, сотни черных дымов поднимались над крепостными валами там, где в больших котлах кипятили смолу, а городские улицы перекапывали канавами, чтобы затруднить продвижение монгольской конницы в случае прорыва. На стенах были сложены груды камней, чтобы сбивать карабкающихся на вал степняков, а сами откосы и городницы были политы водой, создавая дополнительное препятствие атакующим. Несколько дней кипела активная подготовка как в стане осаждавших, так и в осажденном городе, князь Мстислав и воевода Петр днями и ночами не слезали с коней, объезжая городские укрепления, проверяя готовность ратников, подгоняя нерадивых и распекая бестолковых. И здесь может возникнуть закономерный вопрос — а кто же из двух сыновей князя Георгия, Всеволод или Мстислав, стоял во главе обороны? Ведь принцип единоначалия всегда был основным во время боевых действий, поскольку коллективное творчество на поле боя обычно добром не заканчивалось. С одной стороны, вроде Всеволод старший сын и наследник, с другой — князь Георгий, уезжая, поручил столицу конкретно Мстиславу, именно он отвечал перед отцом за все, что в ней происходит и именно он готовил город Владимир к обороне. Найдя общий язык с воеводой Петром, молодой князь сделал все от него зависящее, чтобы порученный ему город был готов к тем тяжелейшим испытаниям, которые должны были обрушиться на него в ближайшее время. Да и роль Петра Ослядюковича в происходящих событиях трудно переоценить, по большому счету именно он и являлся душой обороны, в то время как Мстислав являлся ее знаменем. Ну а что же князь Всеволод, он-то чем занимался по прибытии в город после сечи под Коломной?

Судя по всему, старший сын князя Георгия испытал сильнейшее душевное потрясение после того, как объединенная суздальско-рязанская рать была разгромлена в Коломенской битве. Ему требовалось время, чтобы прийти в себя и осознать случившееся, и лишь в дальнейшем он примет самое деятельное участие в обороне столицы. К этому времени все приготовления у монголов будут уже закончены, и 6 февраля 1238 г. хан Батый пошлет свои войска на штурм столицы Северо-Восточной Руси.

* * *

На рассвете, когда в светлеющем небе начали гаснуть звезды, предрассветную тишину, царившую на покрытых снегом улицах города Владимира, взорвал громовой рев боевой трубы у Золотых ворот. Ей отозвались трубы у Медных и Ирининых, затем у Волжских, а потом и у самых дальних восточных ворот — Серебряных. И сразу весь город пришел в движение, толпы вооруженных людей заполнили городские улицы, спеша занять отведенные им участки на крепостной стене, а те, кто не мог держать в руках оружие, накрепко запирались в своих домах. Толпившиеся на стенах горожане могли наблюдать, как монголы выкатывают свои невиданные машины для метания камней, и вскоре первые глыбы и ядра полетели в сторону города. Толпы оборванных пленных, подгоняемые нукерами, тащили громадные вязанки хвороста и дров, чтобы заваливать ров, монгольские лучники посылали в защитников десятки тысяч стрел, не давая им высунуться из бойниц. Когда русский полон, которому предстояло завалить ров, оказался в зоне полета стрелы, то перед защитниками Владимира не стоял вопрос, стрелять по своим или нет — за их спинами находились жены и дети, отцы и матери, а если ров будет завален, то шансы монголов прорваться в город возрастут многократно. Стрелы, которые летели с башен и городниц, выкашивали целые ряды, не давая приблизиться ко рву, но страх перед монголами был сильнее страха погибнуть от стрелы или копья, а потому многие из пленников достигали подножия вала и сваливали вниз свой груз. Тяжелые камни, выпущенные из камнеметов, с грохотом ударялись о дубовые стены, проламывали кровлю над боевыми площадками и насмерть поражали защитников, залетая за стены, рушили дома и постройки. Монголы пристрелялись и вскоре в город полетели первые зажигательные снаряды и горшки с нефтью, от чего здесь и там стали заниматься пожары, которые горожане заливали водой и забрасывали снегом. Городские стены содрогались и трещали под ударами камнеметов, обстрел велся непрерывно, а ров, невзирая на страшные потери, был завален уже во многих местах. Монгольские тысячи начали движение к городу, нукеры тащили лестницы и веревки с крюками, по которым они будут карабкаться наверх, — казалось, черная волна надвигается на столицу. Смятение стало закрадываться в души защитников, ведь многие из тех, кто сейчас стоял на валах и городницах Владимира-Суздальского, оружие держали первый раз в жизни, а потому все, что творилось вокруг их пугало и устрашало. А потому, когда под тяжкими ударами монгольских метательных машин, методично долбивших городские укрепления, стены стали рушиться, и в них появились бреши и проломы, часть защитников не выдержала и, покинув свои места, побежала в город.

Золотые ворота и земляные валы Владимира-Суздальского. XII в. Фото автора

Но свернув на улицу, ведущую к Торговым воротам, они остановились — прямо на них шла колонна закованных в доспехи гридней, отблески пожара играли на остроконечных шлемах и пластинчатых панцирях дружины, на больших красных щитах с золотым владимирским львом. Впереди, положив на плечо тяжелый двуручный меч, шагал князь Мстислав, порывы ветра развевали алый плащ за его плечами. Увидев охваченных паникой ратников, князь махнул гридням рукой и побежал по направлению к валу — гремя оружием и доспехами, за ним последовали дружинники. Они успели вовремя — невзирая на стрелы и камни, летевшие сверху, на потоки смолы и кипятка, монголы уже вскарабкались на вал и собирались войти в пролом. Князь Мстислав шагнул вперед и страшным ударом меча распластал пополам первого попавшегося степняка — а затем князь рубил врагов уже не переставая, и посеченные нукеры один за другим скатывались вниз. Яростная сеча кипела на валах стольного города, тысячи монголов по лестницам карабкались на вал, а затем по арканам и веревкам пытались забраться на башни и городницы. Многие русские ратники забирались на двухскатную кровлю стен и оттуда метали во врагов копья и сулицы, расстреливали их из луков, длинными рогатками отталкивали лестницы. Но на место убитых степняков спешили новые, а вот владимирцев заменять было практически некому — все, кто мог, участвовали в этом сражении. Весь день кипело яростное побоище, орда пыталась прорваться на улицы столицы, но защитники стояли насмерть и не пустили монголов в город. Жестокие схватки происходили в проломах и на валах, на башнях и стенах, но Владимир-Суздальский устоял, и когда на землю опустилась ночь, монголы отхлынули прочь от городских укреплений. И вновь ревели боевые трубы русских воинов, на этот раз празднуя победу, но многие понимали и то, какой страшной ценой эта победа далась.

* * *

Пусть и сверхчеловеческим напряжением сил, но владимирцы сумели отстоять свой город, невзирая на техническое и численное превосходство монголов: «Ночью же весь град огородили тыном, поутру в субботу стали пороками бить и выбили стены немалую часть, где люди, бившись в течение долгого времени, стали изнемогать, однако ж бились до ночи и во град их не пустили» (В. Татищев). Яростные бои 6 февраля не принесли монголам успеха, и хотя владимирцы одержали в этот день победу, на общий исход осады она уже не могла повлиять. Дело в том, что если для орды потеря нескольких тысяч воинов была ударом тяжелым, но не катастрофическим, то для защитников города это было смерти подобно. Собравшись на военный совет, князья и воеводы подвели итоги, и они оказались безрадостные — почти половина ратников полегла на городских валах, отражая монгольский штурм. Царившие среди владимирской военной и политической верхушки настроения очень хорошо передает Тверская летопись: «Утром увидели князья Всеволод и Мстислав и епископ Митрофан, что город будет взят, и, не надеясь ни на чью помощь, вошли они все в церковь Святой Богородицы и начали каяться в своих грехах». В том, что князья пришли перед последней битвой на исповедь, нет ничего удивительного, так поступали многие и до них, и после. А вот сведения о том, что они приняли схиму, вряд ли соответствуют действительности — и хотя это сообщение приводят Тверская и Новгородская летописи, а I Софийская прямо указывает, что постриг принял только князь Всеволод. Очевидно, один из летописцев просто напутал, когда рассказывал о пострижении княжеской семьи, поскольку князья в дальнейшем участвуют в обороне и нигде не упоминаются в числе погибших в Успенском соборе постриженных схимников. Ведь в Лаврентьевской летописи, которая наиболее полно рассказывает об этой осаде, о пострижении сыновей князя Георгия нет ни слова! Гораздо более правдоподобно и логичнее рассказ об этих же событиях выглядит у В. Татищева: «Князи и воеводы, видя, что большего города удержать невозможно и оный может вскоре взят быть, а выйти из града было уже невозможно, поскольку всюду татары крепко стерегли, и собрались все к церкви в замок. Вошедши же в церковь Святой Богородицы, начали петь молебен с великим плачем. Тогда княгиня великая с детьми, снохами и многие люди постриглись в монашеский чин и все причастились святых таинств». Все понятно, все логично и все достаточно правдоподобно — поэтому в дальнейшем и будем исходить из сообщения Василия Никитича. В данный момент для нас гораздо важнее другое — невзирая на всю безнадежность ситуации, сдаваться никто не собирался, и обреченная столица была готова сражаться до конца!

* * *

…Долгая зимняя ночь еще не закончилась, а Успенский собор был уже переполнен. Тысячи людей — женщин, детей, стариков — тянулись с разных концов города на Соборную площадь, толпились под яркими зимними звездами вокруг главного храма столицы. Тихое пение доносилось из собора, желтый неяркий свет, пробиваясь сквозь узкие окна, ненадолго рассеивал ночной мрак. Внутри собора, ближе к алтарю, собралась великокняжеская семья — княгиня, снохи, внуки. Рядом, сверкая доспехами, стояла группа воинов с непокрытыми головами, они опирались на тяжелые, в сафьяновых ножнах, мечи. Епископ Митрофан, облаченный в златотканые ризы, благословлял князей и воевод на битву с неверными, колыхались огни сотен свечей, рослый дьякон, размахивая кадилом, окуривал ладаном готовую к бою владимирскую знать. Подходили под благословение, тревожно вслушиваясь в приглушенный шум — даже сюда, сквозь толстые стены каменного исполина, проникал далекий гул осады. Князья, воеводы и старшие дружинники, выходя из собора, собрались на паперти и, наскоро переговорив, спустились к своим боевым коням, которых гридни держали в поводу. Первым сел в седло князь Мстислав, за ним — все остальные, а ближний дружинник развернул большой княжеский стяг. В тусклом свете луны было видно, как за Клязьмой полыхают багряные сполохи — это горели тысячи монгольских костров, и их свет смешивался с заревом горящих окрестных сел. Слыша грозный гул, доносившийся из вражеского стана, сотни горожан на площади осеняли себя крестным знамением, толкаясь, пытались протиснуться в переполненный собор, служба в котором не прекращалась ни на минуту. Мстислав Георгиевич взмахнул рукой, и отряд, раздвигая толпу конями, двинулся через площадь — большая часть во главе с князьями и главным воеводой направились в сторону Золотых ворот, остальные поскакали через Ветчаный город к Серебряным воротам. Всадники ехали по пустынным заснеженным улицам столицы — большинство горожан, не способных носить оружие, попрятались по домам и не высовывались из дворов. У Золотых ворот горели костры, толпились ратники, попы из близлежащих церквей исповедовали воинов, идущих на битву с неведомым племенем, посланным за грехи людские на землю Суздальскую. На стены поднимали камни, связки стрел и сулиц, суетились ратники, которых десятники и сотники расставляли у бойниц. По крутой каменной лестнице воевода Петр, Мстислав и Всеволод поднялись на боевую площадку Золотых ворот — с нее как на ладони открывался вид на огромное Раменское поле, где в ночной мгле двигались десятки тысяч огоньков — монголы готовили приступ. Наступало утро 7 февраля 1238 года.

* * *

Хан Батый сидел на коне и смотрел на осажденный Владимир-Суздальский. Десятки тысяч людей перемещались вокруг окруженной столицы, тумены, тысячи и сотни занимали места, с которых пойдут на штурм главного города Северо-Восточной Руси. Выкатывали на боевые позиции камнеметы, густые цепи лучников ждали команды, чтобы поджечь свои стрелы и выпустить их в сторону городских стен, — словно гигантский осиный рой окружала орда стольный город князя Георгия. Батый посмотрел на Субудая и кивнул головой — загремели боевые барабаны монголов, взметнулись хвостатые бунчуки, и орда пришла в движение — штурм начался. Гром барабанов сгонял нукеров под стены, грохот камнеметов заглушал команды сотников, тысячи зажженных стрел падали на город смертельным дождем. Словно огненные хвостатые кометы, чертили черное предрассветное небо над осажденной столицей зажигательные снаряды, здесь и там вспыхивали пожары, которые некому было тушить, — все боеспособное население находилось на главной городской стене. Запылали боярские усадьбы, купеческие амбары, дома ремесленников — огонь охватывал улицы Нового и Ветчаного города, а затем неотвратимо двинулся в сторону Торговых и Ивановских ворот. Постепенно Владимир-Суздальский превращался в огромный полыхающий костер, и на много верст окрест было видно гигантское зарево, поднявшееся над обреченной столицей.

Но сама атака еще не началась — монгольские темники ожидали, когда упадут под ударами камнеметов расшатанные башни и городницы. Тяжелые камни и ядра, выпущенные из метательных машин, разбивали бревенчатые стены, пробивали кровлю на башнях, убивали и калечили десятки людей. Деревянные стены оседали, трещали и ломались дубовые бревна, возникали новые проломы и бреши, у которых торопливо собирались русские воины. Массированный обстрел не прекращался ни на минуту, и стены не выдержали — рухнули! С грохотом обрушилась, а затем осыпалась в ров городская стена напротив церкви Спаса, к югу от Золотых ворот, похоронив под своими обломками многих защитников. В сплошной линии обороны образовалась гигантская брешь — со всех сторон к пролому сбегались ратники и ополченцы, сюда же в окружении телохранителей и дружины поспешил князь Мстислав. И вновь гремели монгольские барабаны — орда пошла на приступ, отборные ханские нукеры кинулись на штурм столицы. Стремительно преодолев заваленный бревнами, камнями и обломками стены ров, степняки с воем начали карабкаться на городской вал. Сверху на монголов полетели камни, копья, атакующих сбивали стрелами и били железными болтами из самострелов — но дикую орду невозможно было остановить! И тогда с вершины вала навстречу кочевникам бросились защитники — вооруженный тяжелым двуручным мечом князь Мстислав вел в последний бой свою личную дружину. Ударами боевых топоров, рогатин и шестоперов русские ратники остановили первую волну нападавших и опрокинули ее в ров. Но за первой волной последовала вторая, за второй третья… Гридни и ополченцы в проломе без устали били, секли и кололи наседавших нукеров, сбрасывали их вниз ударами тяжелых щитов, сталкивали длинными шестами. Князь Мстислав рубился в первом ряду — в сверкающих доспехах он стоял под черным с золотом стягом с изображением Спаса Нерукотворного, личным примером вдохновляя владимирцев. От ударов княжеского меча ханские тургауды валились как трава под косой, но на место убитых тут же вставали новые, а свежие монгольские сотни сплошным потоком подъезжали ко рву, спешивались и с остервенением карабкались наверх. Словно гигантская приливная волна захлестывала орда осажденный город Владимир, лютая сеча кипела по всему периметру оборонительного вала.

Лестница, ведущая на боевую площадку Золотых ворот Владимира-Суздальского. XII век. Фото А. Карева

Через многочисленные проломы в разбитых стенах монголы пытались прорваться на улицы столицы, но защитникам пока удавалось сдерживать их натиск. Каменные Золотые ворота были неприступны — с боевых площадок владимирцы поражали кочевников стрелами и камнями, поливали кипящей смолой и кипятком — у самих ворот ярким костром пылал разбитый таран, вокруг которого на снегу валялись утыканные стрелами тела степняков. Всеволод Георгиевич с отрядом гридней появлялся там, где враг начинал одолевать, — сжимая в одной руке меч, а в другой боевой топор, князь врубался в монгольские ряды, оставляя за собой кровавую просеку. Как подкошенные падали вокруг него узкоглазые дикари — с разбитыми головами, отсеченными конечностями, переломанными костями… Отразив ордынский натиск в одном месте, Всеволод с дружиной садился на коней и мчался туда, где супостаты начинали сильно теснить владимирцев. Воевода Петр Ослядюкович сначала находился на боевой площадке Золотых ворот, а затем перебрался в город Мономаха, откуда было удобнее руководить всей обороной, — туда же спешили многочисленные гонцы с разных концов города.

А побоище на валах было яростным, и князь Всеволод уже не везде поспевал! Особенно жестокий бой произошел в главном проломе — у церкви Спаса, где в яростной сече сошлись немногочисленные гридни Мстислава, которых поддерживали вооруженные горожане, и лучшие монгольские багатуры — судьба города решалась здесь! Укрываясь за большими красными щитами, дружинники рубили взбиравшихся на вал визжащих кочевников, горожане сверху, с полуразрушенных стен, швыряли в толпу наступающих монголов огромные бревна, которые давили и сбрасывали в ров по несколько десятков человек. Один за другим скатывались с вала тургауды, заваливая ров своими окровавленными и изувеченными телами, по которым наверх шли новые волны атакующих монголов. Гигантским костром полыхала за спинами защитников их столица, но они продолжали сражаться с наседавшей ордой, удерживая за собой городской вал. Все меньше и меньше оставалось в живых дружинников, их заменяли плохо обученные горожане и ополченцы — не им противостоять закаленным в боях ханским нукерам! А натиск орды не ослабевал, он только усиливался, и новые свежие тысячи монголов спешили к пролому, с воем карабкаясь наверх. Израненный саблями князь Мстислав с трудом ворочал тяжелым мечом, длинные монгольские стрелы поражали не защищенных доспехами горожан, а немногие уцелевшие гридни, истомленные непрерывным боем, с трудом сдерживали на валу взбиравшихся непрерывным потоком кочевников. А когда пали последние защитники пролома и княжеское знамя рухнуло на окровавленный снег, тысячи озверелых степняков перевалили через городской вал. Главная линия обороны пала, и, обтекая так и оставшиеся неприступными Золотые ворота, орда потоком хлынула в город. С севера тысячи монголов прорвались от реки Лыбедь через Иринины и Медные ворота, а со стороны Клязьмы подступили к Волжским воротам и после кровопролитного боя овладели ими.

Ну а что же Мстислав? Чудом уцелевший князь успел укрыться в каменной башне Золотых ворот, которую удерживали гридни из владимирской дружины. Понимая, что отсидеться за толстыми стенами им все равно не удастся и что рано или поздно монголы их атакуют, было решено попробовать вырваться из обреченного города, а если не удастся, то с честью погибнуть в бою. С боевой площадки было видно, как орда обходит ворота справа и слева, вливаясь через проломы в столицу, и была мизерная надежда, что, спеша как можно скорее проникнуть в город и заняться грабежом, монголы не станут обращать внимание на то, что происходит у ворот. Сжимая в руках мечи, князь и дружинники спустились вниз по каменной лестнице, открыли дверь и быстро перебежали под высокую воротную арку. Распахнув в дубовых створах калитку, русские воины выбежали из башни и бросились в сторону Клязьмы, но были сразу же окружены толпой визжащих степняков, которые бежали в сторону городского вала. Понимая, что все кончено, князь Мстислав повел два десятка гридней в последний бой, имея только одно желание — как можно дороже продать свою жизнь. Подняв двумя руками меч, князь врубился в толпу монголов, которые сразу бросились на него со всех сторон, надеясь взять в плен сильного и знатного воина. Но князь не собирался даваться кочевникам живым — он сек двуручным мечом низкорослых нукеров как траву, разбивая шлемы и раскалывая щиты, а дружинники прикрывали его со спины. Видя гибель товарищей, монголы впали в ярость и навалились всем скопом — изрубленные гридни падали один за другим, выпущенные в упор стрелы пробили княжескую кольчугу, Мстислав зашатался, выронил меч и повалился на окровавленный снег, иссеченный монгольскими саблями. Добив последних дружинников, монголы подхватили мертвого князя и потащили к ханскому шатру, надеясь получить похвалу и награду от Батыя.

* * *

Узнав, что враг все же прорвался, воевода Петр вскочил на коня и помчался в Новый город, чтобы там возглавить оборону. Тщетно! Организованное сопротивление рухнуло, каждый теперь сражался сам по себе. На одной из улиц, что вела от Золотых ворот к городу Мономаха, отряд воеводы столкнулся с конными монголами. Скрестились прямые мечи дружинников и кривые сабли нукеров, отборные гридни разметали первые монгольские ряды, но дальше продвинуться не смогли — враг наседал со всех сторон. Люто бился Петр Ослядюкович — крушил шестопером подбиравшихся к нему супостатов, топтал конем сбитых на землю ворогов, под страшными ударами бывалого рубаки трещали доспехи и ломались крепкие монгольские кости. Но степняки навалились разом, погибли последние гридни, и повалился воевода с коня, изрубленный кривыми монгольскими мечами… Полем битвы стали улицы пылающей столицы — отряды защитников бросались навстречу монгольским сотням, рубились среди горящих домов и усадеб, на папертях церквей, где-то еще шли бои на стенах. Улицы были перегорожены телегами и завалами — укрываясь за ними, уцелевшие горожане и ратники пытались задержать орду. Мчавшихся по улицам монгольских коней били в лоб боевыми топорами, косами подсекали им ноги, засапожными ножами вспарывали брюхо. Монгол без коня — плохой воин! Русские мужики, привыкшие один на один ходить на медведя, поднимали на рогатины визжащих от боли монгольских багатуров, сбрасывали их вилами с коней, гвоздили спешенных кочевников кистенями и шестоперами. На перекопанных узкими канавами улицах множество ордынских лошадей поломало ноги, задерживая продвижение монгольских отрядов вперед. Сотни коней без всадников с пылающими гривами носились по охваченному огненным смерчем городу, топча своих и чужих. От едкого дыма, окутавшего город Владимир, задыхались и русские ратники, и степняки, нестерпимый жар растопил забрызганный кровью снег, и по улицам потекли кровавые ручейки. Но защитников становилось все меньше и меньше, а новые монгольские тысячи проникали через проломы в город и скоро как саранча заполонили все вокруг.

Великое множество людей, узнав, что монголы прорвались через вал, бежали к городу Мономаха через охваченные огнем улицы, а в это время орда мутным, неудержимым потоком вливалась в поверженную столицу. В некоторых местах их удавалось задержать, но монголы сминали на своем пути все — сквозь дым и огонь, сквозь рукопашные схватки дикари прорывались ко второй линии обороны — городу Мономаха. Они мчались по улицам стольного Владимира, убивая на своем пути всех — воинов, женщин, детей, стариков, врезавшись в толпу беглецов, они топтали их конями, били палицами, секли саблями, расчищая себе дорогу к Торговым воротам, где образовалась смертельная давка. В ужасе перед неизбежной гибелью горожане пытались прорваться через ворота в Мономахов город, еще не захваченный монголами, но единственные ворота не могли пропустить сразу всех! В страшной давке у ворот и внутри трещали кости, людей буквально впечатывали в стены, тех, кто упал, затаптывали насмерть. Жуткий вой стоял над толпой, горожане задыхались в дыму и тесноте, а сверху, с близлежащих горящих домов, на обезумевшее от страха человеческое скопище снопами сыпались искры и падали пылающие головешки. Сотни людей погибли в огне, куда их швыряли озверелые победители, или просто не сумев от него укрыться. Многие бежали к Волжским воротам, выходившим к Клязьме, — главный удар наносился не оттуда, и был шанс, что удастся уйти в леса. Жители прыгали со стен, скатывались с валов на засыпанный снегом речной берег, а монгольские разъезды, патрулировавшие вдоль реки, расстреливали убегавших из луков и вылавливали уцелевших арканами. Взошедшее солнце скрылось в дыму и огне которые окутали гибнущую столицу, а на стенах и улицах Нового города монголы добивали последних защитников и уже прорвались к укреплениям города Мономаха.

Выйдя к стенам, степняки забрасывали на них веревки с крюками, арканы, карабкались наверх по приставным лестницам. С боевых площадок на них не летели стрелы, не падали камни, не лился кипяток — мощные укрепления некому было защищать, потому что почти все воины пали на главном городском валу и улицах столицы. У распахнутых Торговых ворот в лужах крови лежали кучи тел — иссеченные, раздавленные, обожженные, те, кто не смог убежать в Детинец. Степные дикари перебили всех! Тысяча за тысячей въезжали нукеры через Торговые ворота в Мономахов город, на захваченных башнях и стенах развевались ханские бунчуки, сотники и десятники собирали воинов, рассеявшихся по улицам Владимира-Суздальского. Толпы кочевников спускались с захваченных ими стен и, не встречая сопротивления, двигались в сторону княжеского Детинца — туда, где сквозь густые клубы дыма виднелась каменная громада Успенского собора…

В ставке Батыя напротив Золотых ворот поняли, что город уже взят — многочисленная свита, толпившаяся у огромного ханского шатра, принялась восхвалять воинское искусство своего повелителя и мужество монгольских багатуров. Но сам хан въехать в поверженный город не спешил, от гонцов он знал, что уцелевшие защитники укрылись в Детинце и готовы биться до конца. Да и на улицах еще могли быть живые русские ратники и запросто можно получить стрелу в горло — встреча в чертогах бога Сульде со своим доблестным дядей Кульканом Великого завоевателя не прельщала. И потому вновь мчались гонцы через пылающий город к тысячникам и темникам, неся грозную ханскую волю: «Взять Детинец!» И лишь тогда Бату-хан вступит в завоеванную столицу…

* * *

Ветчаный город русские воины оставляли с боем — князь Всеволод знал, что враг прорвался в районе Золотых ворот, знал он и то, что на стенах города Мономаха защитников нет, и степняков никто не задержат. И тогда, если они ударят с тыла, защитники восточной части Владимира обречены — все лягут под копыта монгольских коней! И потому князь старался спасти тех, кто еще был жив и мог сражаться. Отбивая наскоки наседавших кочевников, воины и горожане стремительно отступали к Ивановским воротам, с надвратной башни которых и близлежащих стен в монголов метали стрелы, копья, бросали камни. Тяжелые ворота, пропустив последних защитников, захлопнулись прямо перед монгольскими нукерами — пусть ненадолго, но врагов это задержит. Ратники сбегали с надвратной башни, стен и бегом устремлялись к Детинцу — последнему оплоту владимирцев. Там у ворот в окружении гридней князь Всеволод ждал, когда подойдут те воины, кому удалось оторваться от преследующих их монгольских сотен. Когда цепочка последних ратников исчезла в каменной арке проездной башни, князь въехал в Детинец, и дубовые ворота закрылись — тяжелый поперечный брус накрепко запечатал вход. Уцелевшие начальные люди — сотники и десятники, торопливо расставляли по стенам людей, пересчитывали тех, кто мог держать оружие в руках. В Успенском соборе накрепко заперлись — ни войти, ни выйти. Вокруг соборного храма тысячи горожан ожидали своей участи, вся их надежда была на каменные стены Детинца, да тех немногочисленных усталых воинов, которые поднимались на эти стены. Всеволод вышел на боевую площадку каменной надвратной башни — с нее как на ладони был виден весь гибнущий город. Огненное море разлилось по западной и восточной частям Владимира, пламя проникло и в город Мономаха. Кострами вспыхивали деревянные строения, дым и огонь мешали увидеть, что же происходит на улицах. Внезапно на площади перед крепостью появились первые монголы — они выезжали из боковых улиц, выходящих на площадь, и скапливались по ее периметру, не приближаясь к каменным стенам, их пешие воины тащили лестницы и мотки веревок, готовясь идти на штурм последней владимирской твердыни. Всеволод Георгиевич понимал, что шансов на то, что уцелевшие русские ратники отразят этот приступ, нет — соответственно все, кто находился в Детинце, включая и великокняжескую семью, обречены, и что-либо изменить он бессилен.

* * *

О том, что с молодым князем произошло дальше, мы можем только догадываться — летописные свидетельства крайне противоречивы. Вот что сообщает Галицкая летопись Ипатьевского свода: «Увидел князь Всеволод, что предстоит еще более жестокая битва, испугался, он был очень молод, и сам вышел из города с частью дружины, неся с собой богатые дары, надеясь получить от Батыя жизнь. Но тот, как свирепый зверь, не пощадил его юности, велел перед собою зарезать и весь город перебил». Тверская летопись освещает события по-другому: «Утром увидели князья Всеволод и Мстислав и епископ Митрофан, что город будет взят, и, не надеясь ни на чью помощь, вошли они все в церковь Святой Богородицы и начали каяться в своих грехах. А тех из них, кто хотел принять схиму, епископ Митрофан постриг всех: князей, и княгиню, Юрия, и дочь его, и сноху, и благочестивых мужчин и женщин… Увидели князья, и епископ, и княгини, что зажжен город и люди умирают в огне, а других рубят мечами, и бежали князья в Средний город. А епископ, и княгиня со снохами, и с дочерью, княжной Феодорой, и с внучатами, другие княгини, и боярыни, и многие люди вбежали в церковь святой Богородицы и заперлись на хорах». Лаврентьевская летопись говорит, будто «Всеволод и Мстислав и все люди бежали в Печерний город», а I Софийская, что «а старейшая сыны твоя Всеволод с братом в Новегороде убиена быста». А теперь попробуем разобраться в этом калейдоскопе мнений и постараемся определить, а что же действительно произошло.

Как видим, Галицкая летопись выставляет князя в очень неприглядном виде, прямо указывая на то, что Всеволод вышел из ворот «надеясь получить от Батыя жизнь», но именно Ипатьевский летописный свод, как я уже отмечал, относится к князьям Владимиро-Суздальской земли довольно предвзято. Поэтому, не отрицая сам факт визита молодого князя в монгольскую ставку, можно предположить, что цели у него были несколько иные. Да и если сопоставить сообщение Галицкой летописи с другими письменными источниками, то можно заметить одну интересную вещь — встреча Всеволода с Батыем могла произойти только после того, как монголы прорвали главную линию обороны и ворвались в город Мономаха, который никто не оборонял, поскольку сил на это явно уже не было. А вот княжеский Детинец — дело другое, он и по площади-то был невелик, окружая лишь княжеские терема, двор епископа, Успенский и Дмитровский соборы, и потому была надежда, что в нем удастся закрепиться. А главное, стены Детинца были каменные, что исключало возможность поджога, сам же вход в него был защищен мощной, сложенной из белого камня башней с надвратной церковью Иоакима и Анны. Да, там можно было организовать оборону, можно было даже отбить несколько вражеских атак, но, по большому счету, никаких перспектив у защитников не было, и падение последней цитадели Владимира-Суздальского было лишь вопросом времени. Все это Всеволод прекрасно понимал, знал он и то, что случилось с семьей рязанского князя во время штурма города, а потому нет ничего невероятного в том, что молодой князь решил попытаться договориться с Батыем в тот момент, когда все шансы на благополучный исход осады исчезли. Только вот двигал Всеволодом Георгиевичем не страх за собственную шкуру, как указал враждебный суздальскому княжескому дому летописец, а желание спасти свою семью, а также семьи погибших братьев — к этому моменту князя Мстислава источники не упоминают, и можно сделать вывод о том, что он погиб. «И пробив стену у Златых, Ирининых и Медных врат и во многих местах учинив переметы чрез ров, вошли во град со всех сторон и взяли новый град до обеда. Тут убили князей Всеволода и Мстислава Юриевичей, а другие князи и войско ушли в средний град» (В. Татищев). Кто такие эти «другие князи», совершенно непонятно, ведь, кроме сыновей князя Георгия, других князей во Владимире-Суздальском просто не было — вполне возможно, что историк имел в виду, что один из братьев погиб, а другой ушел в город Мономаха. И этот оставшийся в живых князь и был Всеволод Георгиевич, на что и указывает Галицкая летопись. Косвенным подтверждением этого, а также того, что и Мстислав погиб при попытке вырваться из обреченного города, является свидетельство Лаврентьевской летописи. Оно относится ко времени стояния на Сити, и звучит в контексте рассказа очевидца о гибели великокняжеской семьи: «а старшие твои сыновья, Всеволод с братом, вне города убиты». Это напрямую перекликается с рассказом галицкого летописца, с той лишь разницей, что в нем не упоминается Мстислав. Вполне возможно, что средний сын князя Георгия пытался прорваться из гибнущего города и погиб в бою с монголами за пределами городских стен.

Проездная арка Золотых ворот Владимира-Суздальского. XII век. Фото А. Карев

Был ли уверен старший сын великого князя в том, что его переговоры с ханом закончатся благополучно? Конечно, не был уверен, знал он и о том, как монголы относятся к послам — трагедия на реке Воронеже еще была свежа в памяти русских князей. Да и кровь хана Кюлькана была на его руках, и князь понимал, что Батый за нее с него спросит, и спросит люто — но это был шанс, пусть и минимальный, но шанс спасти своих близких, и Всеволод не мог не попытаться его использовать. Он надеялся, что монгольский хан не захочет терять под каменными стенами крепости своих воинов, ряды которых ему на Руси пополнять негде, да и встретившись лицом к лицу с тем, по чьей вине погиб его дядя, не будет расправляться с женщинами и детьми, укрывшимися в Успенском соборе. Очевидно, все эти соображения и подвигли Всеволода Георгиевича вступить с Батыем в переговоры, а тот ответил согласием, велев ему явиться к нему в ставку.

Фраза о том, что князь «вышел из города с частью дружины, неся с собой богатые дары», явно вставлена летописцем для красного словца и нагнетания ситуации — зачем Всеволоду рисковать остатками дружины и брать преданных ему гридней с собой? Если что и случится с ним, все равно они не сумеют защитить его от всей Батыевой орды, а вот в Детинце от этих воинов пользы будет больше. Ну а что касается даров, то я думаю, что времени у него просто не было их собирать, поскольку счет шел на минуты, а орда уже изготовилась к штурму Детинца, и сколько еще времени соизволит ждать князя монгольский хан, было неизвестно. И потому отправился Всеволод Георгиевич в ставку Батыя один, а когда предстал перед ханом, то тот сразу же распорядился убить старшего сына князя Георгия — тургауды зарезали молодого князя и бросили его безжизненное тело к ногам своего повелителя.

* * *

А затем грянул штурм — и был он яростен и скоротечен. Приставив к стенам лестницы, монголы ринулись наверх, нукеры карабкались по веревкам и арканам, в створки ворот ударили тяжелым бревном. Рубились на стене и в каменных галереях, в башнях и на скользких от крови лестницах, под аркой надвратной башни и у зубчатых бойниц. Прорвавшись к воротам, ханские тургауды перебили защищавших их гридней, сбили засовы и распахнули дубовые створы — монголы потоком хлынули в поверженный Детинец. Часть русских ратников отступила в княжеские терема и там продолжила сражаться, другие же приняли последний бой на паперти Успенского собора, где и полегли под ударами монгольских копий и стрел. После этого наступил последний акт трагедии.

Тысячи людей, которые набились в Детинец, надеясь спастись за его каменными стенами от огня и страшных степняков, были либо изрублены, либо взяты в полон озверелыми от яростного побоища монголами. Добив последних защитников, нукеры связывали пленников десятками и гнали их прочь, желая к прибытию хана полностью очистить от них княжескую крепость и прорваться в Успенский собор, где находилась семья Георгия Всеволодовича. Ударами бревен им удалось выбить главные врата, и толпа кочевников хлынула внутрь собора, за толстыми стенами которого укрылись сотни знатных людей столицы Северо-Восточной Руси. В узком проходе их атаковали последние дружинники, ударами мечей, шестоперов и боевых топоров они навалили на каменном полу целую кучу мертвых монгольских тел, но нукеры разбили боковые двери и хлынули в собор с разных сторон. Русские воины ринулись на хоры, где находилась княжеская семья, а монголы набросились на тех, кто в поисках спасения укрывался в соборном храме города Владимира. Тех, кто уцелел в этой жуткой резне, выгоняли на улицу, а монголы начали карабкаться наверх по лестнице, надеясь забраться на хоры и захватить там княгиню Агафью со снохами и внуками. Но далеко они продвинуться не смогли — на узкой лестнице степняков встретили гридни из личной охраны княжеской семьи, они яростно рубили и кололи нападавших, ударами щитов скидывали с крутых ступенек и в итоге обратили в бегство. Несколько следующих попыток тоже не увенчались успехом, тела монгольских воинов валялись на забрызганной кровью лестнице, а продвижения наверх по-прежнему не было. Тех нукеров, которые пытались взобраться на хоры по приставным лестницам, гридни секли мечами, а великокняжескую семью прикрывали большими красными щитами от летящих снизу стрел.

И тогда по приказу прибывшего в Детинец хана тургауды стали ломать близлежащие дома и заборы, а бревна и доски сносить в Успенский собор и сваливать в огромную кучу внутри. Все, кто в этот момент находились на хорах, понимали, что произойдет дальше, но на предложение хана сдаться на его милость ответили отказом, чем очень сильно разозлили Батыя, ведь не сумев захватить в плен великокняжескую семью, он лишался очень важного козыря в борьбе с князем Георгием. И княгиня Агафья и епископ Митрофан в эти последние минуты своей жизни даже мысли не допускали, чтобы пойти на поклон к степному варвару, они предпочитали сражаться до конца и с честью погибнуть за свою землю и своего князя. Глядя сверху на метавшихся по собору озверелых дикарей, те, кто укрылся на хорах, прекрасно понимали, что жить им осталось совсем немного и шансов на спасение нет. Еще вчера они повелевали тысячами людей, а сегодня все свободное пространство, на котором они укрылись, исчислялось лишь несколькими саженями. И владимирский епископ, и княгиня Агафья со всей семьей видели, как монголы натащили внутрь древнего храма огромные кучи досок и бревен, видели, как нукеры поджигают их и выбегают из собора прочь, но по-прежнему остались тверды в своем решении — лучше смерть, чем плен. Гигантское пламя, полыхнувшее внутри Успенского собора, ознаменовало падение столицы Северо-Восточной Руси, стольного города Владимира-Суздальского. От едкого, удушающего дыма на хорах погибли все близкие и родные Великого князя — жена, младшая дочь Феодора, снохи и внуки, а также разделивший судьбу своей паствы епископ Митрофан. Сам собор был выжжен изнутри и разграблен монголами так же, как и весь остальной город, от которого, как и от Рязани, остались «дым и пепел».

* * *

Поражение русских дружин при обороне столицы Владимиро-Суздальской земли было прежде всего обусловлено их небольшой численностью по сравнению с монгольской ордой. Оборонительный периметр главной линии обороны был слишком велик, чтобы на его защиту хватило отлично обученных и подготовленных княжеских гридней, а потому главная тяжесть битвы легла на плечи простых горожан, а также многочисленных крестьян, которые надеялись укрыться за крепостными валами стольного города. Руководство обороной в лице воеводы Петра Ослядюковича и князей Мстислава и Всеволода Георгиевичей сделало все возможное для защиты города Владимира от монгольских войск, но оборонительный потенциал, которым они располагали, изначально был невелик. Да, действительно Владимир-Суздальский располагал самыми мощнейшими укреплениями в Северо-Восточной Руси, да и голод вряд ли грозил защитникам, поскольку к обороне готовились давно и припасы были свезены в город в достаточном количестве. Другое дело, что эти грозные валы защищать было практически некому — личные дружины Мстислава и воеводы были невелики, да и со Всеволодом из-под Коломны вернулась лишь незначительная часть его гридней. Но тем не менее первый приступ орды владимирцы отразили, нанеся врагу большие потери, что явилось очень неприятным сюрпризом для Батыя и его полководцев: «поутру в субботу стали пороками бить и выбили стены немалую часть, где люди, бившись в течение долгого времени, стали изнемогать, однако ж бились до ночи и во град их не пустили» (В. Татищев).

О том, насколько серьезное значение придавал монгольский хан взятию стольного города, говорит тот факт, что при его штурме была задействована вся осадная артиллерия, что было впервые за все время похода на Северо-Восточную Русь. Яркое описание того, что творилось в городе во время обстрела, есть в Никоновской летописи: «и начаша бити пороки по граду и внутри града, и сыпашася камение велие издалеча божиим попущением, яко дождь внутрь града, и множество бе людей мертвых во граде, и бысть страх и трепет велий на всех». Там красочно показаны последствия ужасающего обстрела: «и выбиша стену у Златых врат, такоже и от Лыбеди у Орининых врат, и у Медяных, такоже и от Клязмы у Воложьских врат, и прочее весь град разбита, и внутрь камениш насыпаша, и тако вънидоша по примету во град от Златых врат, такоже, и от Лыбеди и во Оринины врата и в Медяныя, такоже и от Клязмы в Воложскиа, и прочее отовсюду весь град разбивше внидоша в онь яко демони». Причем метательные машины монголов не только рушили стены и башни — именно с их помощью город был подожжен и превратился в огромный костер. В зажигательных снарядах степняки недостатка не испытывали, и дело даже не в том, что изрядное количество нефти и зажигательных смесей они таскали за собой в обозе. Практические навыки степняков помогли решить проблему очень просто: «…они обычно берут иногда жир людей, которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома, и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо» (Плано Карпини). Вот она, цивилизаторская миссия степных варваров, о которой, захлебываясь от восхищения, с надрывом вещают «новооткрыватели» — последователи и толкователи учения Л. Н. Гумилева! Только вот вопрос — если бы эти поборники монгольских ценностей и добродетелей неожиданно оказались в роли тех, кому предстояло стать исходным материалом для монгольских зажигательных снарядов, что бы они запели? С радостью предложили свои бренные тела на военные нужды Батыя или же резко пересмотрели свои взгляды и постарались избежать этой страшной участи? Мне кажется, скорее всего последнее, поскольку очень легко умничать, не вникая в смысл происходящего, хотя просто достаточно задать себе вопрос — а что бы ты делал в конкретной ситуации?

Так вот, именно осадная артиллерия и сыграла ключевую роль в том, что 7 февраля 1238 г. Владимир-Суздальский был взят, когда метательные машины сделали в городских укреплениях многочисленные проломы и бреши, а затем обрушили городскую стену на значительном участке обороны у церкви Спаса. Это конкретное указание летописца позволяет с достаточной точностью установить место большого пролома, через который монголы прорвались на улицы города. Если в наши дни встать на земляной вал между Золотыми воротами и водонапорной башней, то церковь Спаса как раз и окажется за спиной, прямо посередине между этими двумя достопримечательностями. Сам древний белокаменный храм был возведен в 1164 г. Андреем Боголюбским на территории княжеского двора, от него уцелели лишь фундаменты и частично нижние ряды кладки стен. Существующая в наши дни Спасская церковь была построена в конце XVIII в. на месте и фундаменте храма XVII в., причем, хотя строители и стремились сохранить прежний облик сооружения, в его архитектуре явно присутствуют черты барокко XVIII века. Да и остальные места яростных боев и тех мест, где монголы прорвали оборону, можно идентифицировать достаточно точно: «Взяли татары город до обеда от Золотых ворот; у церкви Святого Спаса они перешли по примету через стену, а с севера от Лыбеди подошли к Ирининым воротам и к Медным, а от Клязьмы подступили к Волжским воротам и так вскоре взяли Новый город» (Лаврентьевская летопись). «А татары начали готовить пороки, и подступили к городу, и проломили городскую стену, заполнили ров свежим хворостом, и так по примету вошли в город; так от Лыбеди вошли они в Иринины ворота, а от Клязьмы в Медные и Волжские ворота, и так взяли город и подожгли его» (Тверская летопись). Из этих сведений мы видим, что главный удар наносился по Новому городу, на остальных же направлениях, например в районе Серебряных ворот, атаки монголов носили отвлекающий и вспомогательный характер. Те же самые летописные известия помогают точно восстановить хронологическую и временную картину событий, например сообщение о том, что «Взяли татары город до обеда», четко указывает на то, когда рухнула главная линия обороны и после яростных уличных боев монголы овладели Новым городом и подошли к городу Мономаха.

Все летописцы уделили внимание и заключительному аккорду владимирской трагедии — борьбе за главный соборный храм Суздальской земли, Успенский собор. «И уведав, что они в церкви заперлись, придя, немедленно двери выломили и, которые противились, тех побили. И войдя в оную, видя княгинь на полатях церковных, говорили им, чтоб сошли все, но они не послушались и стали камни бросать. Тогда татары, озлобясь, нанесли дров множество и зажгли в церкви» (В. Татищев). Ключевым моментом здесь, на мой взгляд, является то, что монголы, ворвавшись в собор, сначала вступили в переговоры с членами княжеской семьи, но получили отказ. И здесь снова ценную информацию дает Никоновская летопись: «Татарове же выбиша двери церковныа, и, елици беша в церкви и противишася, избиша их. И начаша пытати их о князех и о княгинях, и уведеша, яко на полатех суть, и начаша лстивно глаголати к ним, да снидут вси с полат; они же не послушаша их. Татарове же много древня наволочиша в церковь и около церкви зажгоша».

Дмитровский собор во Владимире-Суздальском. 1194–1197 гг. Был придворным храмом великих князей. Фото автора

Версия о том, что монголы не могли попасть в собор потому, что в узком коридоре их не пропустили княжеские дружинники, явно не состоятельна, хотя бы по причине того, что в сам храм ведут несколько дверей — при атаке с разных сторон у владимирских гридней не было шансов сдержать вражеский натиск. А вот то, что ханские нукеры не смогли прорваться на хоры, вполне реально, поскольку лестница туда вела одна, и защищать ее было гораздо проще. Судя по всему, там и произошел последний яростный бой, и не имея возможность проникнуть на хоры, монголы, решили удушить всех, кто там находился, дымом. Сам Успенский собор подвергся жесточайшему разграблению: «Церковь Святой Богородицы татары разграбили, сорвали оклад с чудотворной иконы, украшенный золотом, и серебром, и камнями драгоценными, разграбили все монастыри и иконы ободрали, а другие разрубили, а некоторые взяли себе вместе с честными крестами и сосудами священными, и книги ободрали, и разграбили одежды блаженных первых князей, которые те повесили в святых церквах на память о себе» (Лаврентьевская летопись). Очень странно, что некоторые апологеты монгольских доблестей после всех их церковных погромов и зверств по отношению к священникам и монахам продолжают носиться с идеей об их доброжелательном отношении к Православной Церкви, а ведь достаточно просто почитать летописи, чтобы увидеть, что эта теория просто притянута за уши. «Убит был Пахомий, архимандрит монастыря Рождества святой богородицы, и игумен Успенский, Феодосий Спасский, и другие игумены, и монахи, и монахини, и попы, и дьяконы, начиная с юных и кончая старцами и грудными младенцами. Расправились татары со всеми, убивая одних, а других уводя босых и раздетых, умирающих от холода, в станы свои» (Лаврентьевская летопись). Вот так, и никаких заигрываний со служителями чуждой им религии: огонь, меч и петля аркана — вот что несли дикие завоеватели из далеких степей для православия. Ну а что касается семьи князя Георгия и епископа Митрофана, то они и были похоронены там, где и приняли смерть, — под сводами Успенского собора. Гробница Владимирского епископа крайняя к западу в южной стене Всеволодовой пристройки, под сенью комары надпись: «Мощи епископа Митрофана Владимiрскаго, преставися лѣта 6745 (1238) мѣсяца февраля 7 дни». А память священномученика Митрофана, епископа Владимирского и Суздальского, отмечается в соборе Владимирских святых 23 июня (6 июля). У противоположной стены захоронена княгиня Агафья и ее родные — «а лежит она на левой стране, а подле ея — великая кнежна Феодора да снохи ея: княгиня Марья, да княгиня Кристина, да княгиня Феодора». Жена князя Георгия была канонизирована как благоверная княгиня мученица Агафия Владимирская и почитается как местная святая — день ее памяти отмечается 7 (20) февраля. Единственной, кто выжил из большой семьи Великого князя Владимирского, оказалась его дочь Добрава (1215–1265), в крещении Елена — в 1226 г. ее выдали замуж за волынского князя Василько Романовича, брата Даниила Галицкого.

Взятием Владимира-Суздальского закончился первый этап нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь, которая понесла в этой борьбе страшные потери, но побеждена еще не была — просто с этого момента меняются цели войны, а также сама стратегия и тактика завоевателей.

* * *

После того, когда монгольская орда ушла от сожженной и разграбленной столицы Северо-Восточной Руси, те из жителей, кто уцелел, вернулись на пепелище. Город был практически уничтожен, лишь каменные соборы и церкви, покрытые черной копотью, одиноко возвышались там, где когда-то жил и шумел великий город. Именно эти чудом спасшиеся люди и подобрали за городской чертой тела погибших там сыновей Великого князя — Всеволода и Владимира Георгиевичей. Вместе с братом Мстиславом их всех похоронили в Успенском соборе, куда позднее привезли и тело их отца. В дальнейшем, когда собор подвергся серьезной перестройке, их тела были погребены в приделе Св. Георгия, который соединял храм и новую колокольню.

Но самое интересное свидетельство той страшной поры, связанное с именем самого младшего из братьев — Владимира, можно найти в Золотых воротах. Если подниматься наверх по лестнице, ведущей на бывшую боевую площадку, то справа, в косяке арочного проема, можно будет увидеть выцарапанную уставом на белом камне древнюю надпись — «Гюргич» (Георгиевич). Н. Н. Воронин предположил, что это связано непосредственно с князем Владимиром и его трагической гибелью недалеко от Золотых ворот, и датировал ее 2 февраля 1238 г. — днем смерти князя. В 1882 г. во время реставрационных работ в Успенском соборе захоронения братьев были освидетельствованы, а в гробнице Владимира помимо его останков была найдена масса сложенных в беспорядке костей. Братья князья почитались как местные святые, а в середине XVI в. в грамоте Ивана Грозного к клиру Успенского собора отмечалось: «Великого князя Георгия Всеволодича по детех по Владимире, по Всеволоде, по Мстиславле в год по всех одна панахида на их память февраля в 7-й день». Молодые суздальские князья с честью выполнили свой долг перед отцом и землей — они сражались до последнего против страшного врага, и все трое пали в этой неравной борьбе. Их не в чем упрекнуть потомкам.

Судьба князя Георгия

Разгром Суздальской земли

Февраль — март 1238 г.

Часть татар пошла к Ростову, а другая часть к Ярославлю, а иные пошли на Волгу на Городец, и пленили они все земли по Волге до самого Галича Мерьского; а другие татары пошли на Переяславль и взяли его, а оттуда пленили все окрестные земли и многие города вплоть до Торжка. И нет ни одного места, и мало таких деревень и сел, где бы ни воевали они на Суздальской земле. Взяли они, в один месяц февраль, четырнадцать городов, не считая слобод и погостов, к концу сорок пятого года.

Лаврентьевская летопись

После падения стольного Владимира вся громадная территория княжества оказалась без какой-либо защиты — одни воины пали в яростных сечах с монголами, другие вместе с князем Георгием ушли на Сить. Для Суздальской земли настали черные дни, поскольку дикий монгольский разгул остановить стало просто некому — начался беспощадный разгром городов, сел и деревень. Один небольшой монгольский отряд сразу после падения столицы князя Георгия двинулся по Клязьме в сторону Стародуба, бывшего столицей удельного Стародубского княжества и где правил самый младший из братьев Всеволодовичей — Иван. Однако этот князь еще до падения Владимира быстро сообразил, чем все может обернуться лично для него и его многочисленных родственников, а потому развил очень бурную деятельность. По сообщению В. Татищева, «Иван Стародубский княгиню с детьми, со всем имением, а также из Юрьева, что было оставшееся Святославово, вывез за Городец за Волгу в леса, а в городах оставил только войска с воеводами и сам лесами хотел к Юрию с малым войском пройти». Иван проявил себя молодцом — судя по всему, он не только эвакуировал мирных жителей из городов, оставив там только воинские контингенты, но и умудрился вывезти из неблизкого Юрьева-Польского казну и имущество своего старшего брата Святослава. Конечно, было бы намного лучше, если бы Иван Всеволодович не распылял своих воинов по городам, а, собрав их в кулак, повел на соединение с князем Георгием. Но отмечу еще раз — в ту страшную зиму князья и воеводы действовали, исходя из устоявшихся представлений о степной угрозе, а с этой точки зрения действия Ивана были абсолютно правильными. Вероятно, что и жители Городца Радилова подчинились приказу Стародубского князя покинуть свои дома и подались в леса — в городе остался лишь вооруженный отряд. Ратники из Костромы ушли на Ярославль, чтобы оттуда идти на Ростов и соединиться с князем Василько, которому Кострома и принадлежала, а поэтому мирное население тоже должно было податься в бега, не надеясь на милость Батыеву. В итоге для монгольского отряда, который двинулся в самостоятельный рейд по Клязьме и Волге, все сложилось неоднозначно — если Стародуб и Городец Радилов ему пришлось брать с боем, то в Костроме монголы вряд ли встретили сопротивление.

Между прочим, этот рейд служит лишним подтверждением того, что на Суздальские земли с востока никто нападать не собирался — иначе незачем было бы посылать в этот регион войска с запада. Но это был всего лишь один отряд, отправленный в поход отдельно от главных сил, а остальные тумены Батый продолжал держать в кулаке, поскольку перед ним возникла еще одна проблема, и называлась она Переславль-Залесский, стольный град Ярослава Всеволодовича. Взяв по пути Юрьев-Польский и спалив его дотла, монгольская орда подошла к городу и осадила его. Более чем вероятно, что, уходя в Киев, князь Ярослав отрядил в распоряжение переславского наместника и часть своей дружины, поскольку время было тревожное, а оставить вотчину без достаточной защиты было бы непростительной глупостью. Судя по всему, этот самый наместник оказался толковым воякой, да и сил под его рукой оказалось достаточно, поскольку ничем иным не объяснить сообщение Рашид ад Дина, что «Город Переяславль, коренную область Везислава, они (ханы) взяли сообща в пять дней». Картина получилась в принципе та же, что и во время сражения за Москву, осада была яростной и продолжительной, с той лишь разницей, что такого решающего стратегического значения она не имела. На мой взгляд, было бы гораздо лучше, если бы переславский полк ушел на Сить, но наместник без приказа Ярослава не имел права заниматься подобной самодеятельностью, а потому принял все меры к защите вверенного ему города. Кроме этого сообщения персидского историка об обороне Переславля-Залесского ничего больше не известно, но кое-какие предположения сделать можно.

Сам город находился в низине, и болотистая равнина затрудняла подход вражеских войск к городским укреплениям, но сейчас стояла зима, и это преимущество было сведено на нет. Протяженность оборонительных валов Переяславля, высота которых в некоторых местах достигала 10 м, составляла два с половиной километра, у подножия их протекали река Трубеж и небольшая речушка Мурмаж — там, где они укрепления не защищали, был выкопан глубокий ров. В 1194 г. на валах были возведены новые деревянные крепостные стены, что делало город мощной крепостью, способной выдержать длительную осаду. На главной городской площади возвышался белокаменный Спасо-Преображенский собор, около которого находился деревянный княжеский терем. Своего расцвета Переяславль достиг в конце XII — начале XIII века, когда в нем велось свое летописание и была создана одна из редакций «Слова Даниила Заточника». Все это, конечно, очень хорошо, но в данный момент дело было в том, что совсем рядом с городом находился еще один укрепленный пункт — городок Клещин (современное село Городищи), откуда в свое время Юрий Долгорукий и перенес город в низину. Этот городок располагался на северо-восточном берегу Плещеева озера, подступы к нему прикрывали многочисленные овраги, а естественные укрепления прекрасно дополняли крутые земляные валы, которые сохранились до нашего времени.

Вполне возможно, что наместник мог часть своих сил отправить в Клещин и оттуда делать вылазки на монгольские позиции — одновременно могли происходить вылазки и из самого Переславля-Залесского. Местность русские знали прекрасно, что позволяло им скрытно подбираться к монгольским станам, а ворогам приходилось постоянно пребывать в напряжении и гадать, откуда последует удар, из Клещина или Переяславля. Но, тем не менее, после пяти дней осады город пал — и именно после этого тумены Батыя веером разошлись по Суздальской земле, и началась «Великая облава».

* * *

Лаврентьевская летопись несколько по-иному освещает ход событий, там монголы расходятся по землям великого князя сразу же после штурма Владимира-Суздальского, но я думаю, что это было так. Не стал бы персидский историк специально заострять внимание на незнакомом ему городе, если бы там действительно не произошли знаменательные события, хорошо известные самим монголам. Да и в Лаврентьевской летописи есть косвенное указание на то, что именно взятие Переяславля явилось ключевым моментом для дальнейшего развития событий. «Часть татар пошла к Ростову, а другая часть к Ярославлю, а иные пошли на Волгу на Городец, и пленили они все земли по Волге до самого Галича Мерьского; а другие татары пошли на Переяславль, и взяли его, а оттуда пленили все окрестные земли и многие города вплоть до Торжка. И нет ни одного места, и мало таких деревень и сел, где бы ни воевали они на Суздальской земле. Взяли они, в один месяц февраль, четырнадцать городов, не считая слобод и погостов». В сторону Ростова и Ярославля могли двинуться небольшие разведывательные отряды с целью выяснения местонахождения князя Георгия с полками — пока он был жив, ни о каком успехе похода на Русь и речи быть не могло! Тот же Рашид ад Дин четко указывает на то, что ханы решили после взятия Переяславля: «После того они ушли оттуда, порешив на совете идти туменами облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся на пути, брать и разрушать».

Список городов, захваченных монголами, впечатляет — Владимир, Суздаль, Ростов, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Ярославль, Кострома, Галич, Стародуб, Дмитров, Тверь, Волок-Ламский, Городец Радилов, Галич Мерский. Не все они были захвачены после ожесточенных боев, многие из них, особенно поволжские и северные, защищать было некому — князья увели на Сить практически всех боеспособных мужчин. Однако совершенно неясно, на основе чего делаются выводы о том, что некоторые города заключили якобы некие соглашения с ордой и не пострадали в результате нашествия. Чаще всего упоминается в этой связи Ростов, но почему — непонятно, никаких данных ни в летописях, ни в других источниках об этом нет. Ярославль, например, был сожжен, а чем он собственно, хуже Ростова? Также разграбили и спалили Стародуб, Тверь, Юрьев-Польский… Сведений, которые бы подтвердили, что такие соглашения с Батыем были, отсутствуют, зато работы археологов проливают свет на обстоятельства «Батыева погрома».

Ярким примером того, как в результате археологических работ была восстановлена картина гибели города во время монгольского нашествия зимой 1238 г., является Ярославль, где в 2005–2006 гг. шли раскопки Института археологии РАН. Кандидат исторических наук Е. В. Спиридонова, доцент Ярославского государственного университета, в своей статье «Ярославский край в 1238 году: История изучения» очень подробно осветила эту тему. «На Стрелке на месте строительства Успенского собора в Ярославле были найдены три массовых захоронения людей, два в заглубленных подклетах, одно в хозяйственной яме. В самом крупном из них было обнаружено 97 человек, из них 44 женщины, 22 мужчины и 31 ребенок. В погребениях практически отсутствуют мужчины наиболее активного возраста — от 15–18 лет до 30–35 лет. На большинстве скелетов были выявлены следы одной или нескольких смертельных ран, нанесенных саблей, пикой, булавой, стрелой и т. д. Анализ представленных травм свидетельствует, что удары наносились чаще всего сверху и сзади, часто уже по упавшим людям. Некоторые костяки имеют следы обгорания.

В 2007 г. раскопки на Стрелке были продолжены, в раскопе (Волжская набережная, 1, было найдено еще два массовых захоронения, одно из них, насчитывающее 18 человек (12 мужчин, 5 женщин и 1 ребенок), располагалось в хозяйственной яме, второе, более многочисленное (94 человека — 19 женщин, 43 мужчины, 15 детей и 17 половозрелых индивидов, пол которых определить затруднительно), — в колодце. То есть здесь мужчины, причем вполне боеспособного возраста (30–33 года), явно преобладали. Более того, среди них около четверти было профессиональными конными воинами — помимо высокого мышечного развития эти мужчины довольно рослые, 170–175 см, что на 5–7 см превышает средний рост древнерусского населения. Интересно, что помимо травм, нанесенных разными видами оружия, зафиксированы неоднократные случаи воздействия огня в области лица и головы. Вероятно, в момент получения ранений вокруг были пожары (не исключено, что причиной их были выпущенные стрелы нападавших).

Успенский собор Владимира-Суздальского. XII в. Здесь 7 февраля 1238 г. погибла семья великого князя Георгия. Фото автора

Причиной таких различий в половозрастном составе погребенных было, видимо, место гибели и, соответственно, погребения людей — в первом случае это территория Рубленного города, где пыталось спастись мирное население, во втором — территория рядом с валом и проездной башней, где находились воины, защищавшие город.

Впоследствии было найдено еще несколько массовых захоронений, на сегодняшний день их насчитывается 9, общее число погребенных приближается к 500. Учитывая, что раскопами охвачено не более 5 % территории Стрелки, сложно назвать общее число погибших в ходе взятия города». На фоне изложенного очень странно выглядит фраза Л. Н. Гумилева о том, что «богатые приволжские города, находившиеся в составе Владимирского княжества, — Ярославль, Ростов, Углич, Тверь и другие — вступили в переговоры с монголами и избежали разгрома». Хотелось бы узнать — а на основании чего поборник монгольских ценностей и доблестей делает такой вывод? Он что, в летописях об этом вычитал или раскопки на месте проводил и нечто такое нашел, что его теории подтверждает? Нет ответа!

Однако в перечне сожженных и разграбленных монголами городов особняком действительно стоит Углич, который не сильно пострадал во время нашествия, но о том, почему ему улыбнулась удача, будет рассказано в следующей главе. Пока же отметим, что если города, не имея возможности к сопротивлению, и открывали монголам ворота, то это не означало, что степняки оставят их в покое и не подвергнут грабежам и разорению. О том, что такое монгольское честное слово, русские люди знали не понаслышке!

После взятия Переславля-Залесского орда действительно разделилась — одна ее часть под командованием самого Батыя пошла на Дмитров, Волок Ламский, Тверь и Торжок; другая, под командованием темника Бурундая, на Ростов и Ярославль — судя по всему, ему подчинялся и тот отряд, который шел по Волге через Кострому на Галич Мерский. Скорее всего в ставке Батыя предполагали, что князь Георгий с войсками расположился лагерем в этом регионе — поэтому в распоряжение Бурундая было выделено три тумена, чтобы в случае столкновения все было решено раз и навсегда. Цель темника была вполне конкретной — найти и уничтожить войско великого князя, и для этого ему были выделены лучшие силы. Сам хан с одним туменом двинулся на север, надеясь захватить Торжок, где были собраны большие запасы зерна. По его данным, здесь монголам ничего угрожать не могло, поскольку сведений о каких-либо попытках новгородцев организовать сопротивление в источниках нет, а войско князя Георгия должен ликвидировать Бурундай, для того он туда и был послан, а потому появление владимирской рати под Торжком тоже не рассматривалось. Поэтому одного тумена было более чем достаточно, чтобы пройтись огнем и мечом по беззащитному региону и захватить небольшой городок на границе Новгородской земли. В этот страшный февраль 1238 г. спасение от орды было только в лесах, куда степняки боялись соваться — ни городские стены, ни дальность расстояний не могли от них защитить. «И все города захватили в Ростовской и Суздальской земле за один февраль месяц, и нет места вплоть до Торжка, где бы они не были» (Тверская летопись). Возможно, бои произошли лишь в Твери, о чем косвенно свидетельствует все та же Тверская летопись: «пошли, и взяли Тверь, и убили в ней сына Ярослава». Кто этот сын Ярослава, сказать трудно, летопись пишет об этом так, как будто все это знали, а поэтому можно предположить, что раз князь был в городе, то он его и оборонял. После того, как город был взят, перед Батыем открылась прямая дорога на Торжок, после взятия которого появлялись перспективы похода на Новгород. Но все это было чисто теоретически, потому что до тех пор, пока князь Георгий и его полки не разгромлены Бурундаем, ни о какой победе не могло быть и речи, а все успехи монголов являлись чисто временным явлением. Судьба Руси должна была решиться на глухих берегах никому до этого не известной речки, название которой и спустя столетия будет отзываться болью в русских сердцах — Сить.

Княжеский стан на реке Сить

Февраль — март 1238 г.

И поехал он на Волгу с племянниками своими, с Васильком, и со Всеволодом, и с Владимиром, и расположился на реке Сити лагерем, поджидая братьев своих…

Лаврентьевская летопись

После того, как князь Георгий получил весть о разгроме объединенной суздальско — рязанской рати под Коломной, он был вынужден признать, что тех сил, которыми он в данный момент располагал для борьбы с нашествием, катастрофически не хватит. Вооруженные силы Владимиро-Суздальской земли вводились в бой по частям, и теперь князь в полной мере пожинал плоды такого решения. Стояние в Ростове теряло всякий смысл, и по большому счету у Георгия Всеволодовича было только два пути — либо со всеми наличными силами идти на стольный Владимир и садиться в осаду, либо отступить еще дальше на север и там дожидаться помощи из Новгорода. В первом варианте князь заранее обрекал себя на бездеятельность, и в случае падения столицы и гибели главы государства со всеми собранными полками на обороне Суздальской земли можно было ставить крест. Во втором случае князь Георгий сохранял свободу маневра, мог наращивать свои силы и в случае подхода новгородской рати вступить в бой с захватчиками тогда, когда это будет выгодно ему. И великий князь, и его родственники прекрасно понимали, что в данный момент они являются той силой, не справившись с которой монголы не могут чувствовать себя победителями. И потому на военном совете было принято решение идти на реку Сить, встать там станом и продолжать собирать воинство для отпора степнякам. Решение это далось князю Георгию трудно — во Владимире-Суздальском оставалась вся его семья, но, с другой стороны, Москва еще взята не была, а сама столица обладала мощнейшими укреплениями, которые неприятелю еще ни разу не удалось преодолеть. Твердое убеждение в том, что степняки не умеют брать городов, довлело и над князьями и воеводами, которые становились невольными заложниками стереотипов, которые сформировались за века противостояния Руси и Степи. Все надеялись на благополучный исход, и русские полки с многочисленными обозами покинули Ростов и отправились на Ярославль — там их ждал князь Всеволод Константинович с ополчением и дружиной. Вместе с князем Георгием покидал свой город и Василько Константинович с ростовским полком — всех, кого только было можно, князь-воин забрал с собой.

Выбор реки Сить местом для сбора войск был не случаен, и здесь, скорее всего, не обошлось без совета угличского князя Владимира Константиновича, в чьих землях она протекала и который был здесь полновластным хозяином. Во-первых, вся река протекала по территории Владимиро-Суздальского княжества и князья могли получать там продовольствие и другие припасы, необходимые для содержания войска. Во-вторых, в верхнем течении она соприкасалась с землями Великого Новгорода, откуда великий князь рассчитывал получить помощь. И в-третьих, в случае нападения монголов русские получали неоспоримые тактические преимущества, поскольку среди лесов и болот монгольской коннице просто негде было развернуться. Все это говорило о том, что выбор князя Георгия был не просто правильным, а очень правильным и в принципе единственно возможным в данной ситуации. Силы, которые пришли на Сить, были очень значительные — полки ростовский, ярославский, костромской, угличский. Ожидались с дружинами два брата Георгия Всеволодовича — Святослав из Юрьева-Польского и Иван Стародубский, но помимо них на Сить двигалось также большое количество мелких и крупных отрядов, набранных по деревням и весям великокняжеских земель. Многие шли в одиночку, поскольку призыв великого князя поднял все северные города и волости Владимиро-Суздальского княжества на борьбу с монгольской нечистью. Ситуацию очень хорошо обрисовала Лаврентьевская летопись: «В ту же зиму выехал Юрий из Владимира с небольшой дружиной, оставив своих сыновей, Всеволода и Мстислава, вместо себя. И поехал он на Волгу с племянниками своими, с Васильком, и со Всеволодом, и с Владимиром, и расположился на реке Сити лагерем, поджидая братьев своих Ярослава с полками и Святослава с дружиной. И начал князь великий Юрий собирать воинов против татар, а Жирослава Михайловича назначил воеводой в своей дружине». И здесь мы видим очень интересную оговорку летописца — Ярослава Георгий Всеволодович ждет с полками, а Святослава с дружиной, а это в принципе не одно и то же. Но дело в том, что летописи Троицкая и I Софийская изображают ситуацию несколько по-другому: «Ждучи к себе брата своего Ярослава и Святослава с полкы». На мой взгляд, пеший полк князь Святослав все-таки привел — именно сборами ратников со всего княжества, можно объяснить то, что его воины не оказались под Коломной, а также долгое отсутствие в стане на Сити, куда он явился одним из последних. Но если с князем Святославом все более или менее понятно, то есть смысл разобраться в другом вопросе — какие же полки мог привести на Сить Ярослав Всеволодович, который, если исходить из сообщений летописей, должен был находиться в это время в далеком Киеве.

* * *

В 1236 г. князь Ярослав во главе новгородской рати, куда входил и отряд из Торжка, пошел походом на Киев и утвердился там князем: «И, пришед, седе в Кыеве на столе; и держав новгородцев и новоторжцев одину неделю и одарив я, отпусти проче; и придоша здрави вси». Таким образом, мы видим, что ровно через неделю после победы Ярослав отпустил северные полки домой, а сам остался со своей дружиной, и при этом надо учитывать, что часть княжеских гридней находилась в его вотчине, Переславле-Залесском. Получается, что силы, которые Ярослав мог привести из Киева на Сить, были невелики, да и расстояние между двумя точками было просто огромно, и князь явно не успевал. Но у В. Татищева есть очень интересная информация: «Тогда Юрий, князь великий, послал в Новгород к брату Ярославу, прося его, чтоб со всеми войсками новгородскими как мог к нему поспешил». Как видим, из текста следует, что брат великого князя в это время находился в Новгороде — соответственно и Киев он покинул давно. А это могло произойти только в одном случае — если Ярослав был сразу извещен о монгольском нашествии и поспешил на север, поскольку именно там находились силы, на которые он мог опереться. В Киеве он был человек пришлый и крепких связей не имел, крупными силами после ухода новгородцев не располагал, а поскольку в половецких степях действовал корпус из пяти туменов, то случиться могло всякое. Но главное, скорее всего, заключалось в том, что, будучи извещен братом о той страшной угрозе, которая нависла над всей Суздальской землей, в состав которой входило и его княжество, Ярослав поспешил туда, где мог найти силы для борьбы с этой напастью, — в Новгород. Судя по всему, князь Георгий, уже находясь на Сити, знал о том, что его брат в Новгороде, а потому и слал туда гонцов с просьбой о помощи. Но оговорюсь сразу, это не более чем предположение, поскольку в новгородских письменных источниках сведений о присутствии Ярослава в Новгороде в это судьбоносное время нет.

И вот здесь хотелось бы сделать небольшое отступление, которое касается Ипатьевского летописного свода и Галицко-Волынской летописи в частности, по поводу того, как они отображали события в Северо-Восточной Руси и насколько им можно доверять. Привожу сообщение дословно, оно того стоит: «Князь Юрий, оставив сына своего и княгиню во Владимире, вышел из города и стал собирать вокруг себя войско; но у него не было сторожевых отрядов, и он был захвачен беззаконным Бурундаем, который напал на город внезапно, и самого князя Юрия убили. Батый стоял у города, город упорно сопротивлялся, и сказал он горожанам насмешливо: «Где князья рязанские, где ваш город, где ваш великий князь Юрий? Не наша ли рука, схватив, предала его смерти?» Я не случайно выделил этот текст, просто, если исходить из него, то получается, что князь Георгий был разбит и погиб еще до взятия Владимира-Суздальского монголами. Мало того что в событиях принимает активное участие давно умерший Кир Михайлович, а князь Всеволод лично рассказывает отцу о разгроме под Коломной: «Когда Всеволод был побежден, рассказал он отцу своему о происшедшей битве с напавшими на его землю и города», — там есть и более серьезные ляпы. Если следовать сообщению летописи буквально, то оказывается, что князь Георгий и рать-то собирал не на Сити, а в некоем «городе», на который Бурундай напал внезапно. Можно с уверенностью утверждать, что никаких городов на пустынных берегах Сити никогда не было, как нет их и по сей день, и что имел в виду автор, сказать затруднительно. Скорее всего, о событиях в Северо-Восточной Руси им было рассказано по принципу — слышу звон, а не знаю, где он, и та каша, которая была у летописца в голове по поводу событий в далеких от него землях, в итоге выплеснулась на страницы летописи. Поэтому к этим известиям надо относиться очень осторожно, хотя надо отметить, что, когда дело касается южных и юго-западных земель, автор демонстрирует отличное знание темы и прекрасно владеет материалом.

* * *

Ключевое значение для понимания дальнейшего хода событий заключается в том, чтобы правильно понять расположение русских войск на берегах реки Сити. Никаких сведений об этом в летописях нет, и поэтому единственное, из чего мы можем сделать хоть какие-то выводы, это являются розыски местных краеведов и народные предания. В наши дни Сить впадает в Рыбинское водохранилище на территории Ярославской области, а в XIII в. впадала в реку Мологу, которая являлась притоком Волги. Длина реки составляет 159 км, а исток Сити находится на северо-востоке Тверской области, в районе села Сабурово, ее же среднее и нижнее течение — в Ярославском регионе. Протекает река по равнинной, малонаселенной местности — места там глухие, заросшие густыми дремучими лесами, ни вправо, ни влево с дороги не свернуть, поскольку сразу же увязнешь в трясинах и болотах, которых вокруг видимо-невидимо. Историки и краеведы до сих пор спорят о точном месте побоища, некоторые высказывают версию о том, что кровопролитные бои шли на всем протяжении реки. Чаще всего упоминается деревня Божонка на границе Тверской и Ярославской областей, а также деревни Станилово, Юрьевское, Лопатино и Игнатово Некоузского района, села Сить-Покровское и Семеновское Брейтовского района Ярославской области. Из этого следует, что места, где происходили сражения полков Георгия Всеволодовича с туменами Бурундая, были разбросаны на добрую сотню километров вдоль реки, поскольку войска великого князя располагались по различным селам и деревням и, скорее всего, сражались порознь.

Суздальский Кремль. Рождественский собор построен в 1222 г. князем Георгием Всеволодовичем. Фото автора

И вот что в итоге получается — одна группа краеведов и ученых считает, что главная битва произошла в среднем течении Сити, в районе деревень Станилово, Игнатово, Рубцово, Юрьевское и Лопатино — некоторые из этих населенных пунктов уже заброшены. Археологи и местные жители часто находили там, в земле, свидетельства яростных боев — черепа и кости павших воинов, на которых остались следы страшных ранений, ржавые фрагменты панцирей, кольчуг и шлемов, поломанные клинки, наконечники копий и стрел. Да и сами названия сел свидетельствуют о той грозной поре, когда над Русью взлетел монгольский аркан, сохраняя в своих названиях дела давно минувших и страшных дней. Станилово — это где находился главный стан Великого князя, Красное — потому что лед на реке в этом месте после битвы был красный от крови, Рубцово — где рубились русские с монголами, а там, где Юрьевское, погиб князь Георгий (Юрий). Место гибели Великого князя жители окрестных деревень укажут довольно точно — на левом берегу Сити, где сейчас стоит деревянная часовня и где раньше находилась древняя каменная надгробная плита Георгия Всеволодовича. А рядом, там, где теперь на берегах Сити высятся сосны, по местным преданиям и легендам, раньше находились курганы воинов великого князя, погибших здесь в страшной сече в начале марта 1238 года. Недалеко от деревни Лопатино стоит белокаменная стела с металлическим барельефом, высотой в 12 метров, которую открыли в 1980 г. когда праздновали 600-летний юбилей Куликовской битвы. На барельефе изображен князь Георгий, ведущий в бой свои дружины, а также выбита надпись из Лаврентьевского летописного свода, повествующая о трагедии, которая разыгралась на этих берегах. Вот какое описание этого места сделал А. А. Бобров: «Памятная стела возле села Лопатино — бетонная плита, поставленная на крутом живописном берегу. А еще сквозь зияющие проемы разрушавшегося тогда храма можно было увидеть рядом со сгоревшим иконостасом остатки стенной росписи с изображениями Юрия Всеволодовича и Василько Ростовского. Оба они выписаны с оружием, что выглядит несколько непривычно, но нельзя забывать, что храм был построен в честь битвы на месте гибели Великого князя. Здесь испокон веков существовал его культ. Юрьев день справлялся особенно широко. Все пожилые мужчины, местные уроженцы, родившиеся зимой, носили имя Георгий, Юрий, Егор. Окрестные ручьи, урочища и просеки сохраняли древние названия со словом «князь» — Князь-Ивановская, например. Народная память о далеких событиях жила». Казалось, все ясно, все сходится, и битва произошла в среднем течении, но не тут-то было!

* * *

Не менее богатым на легенды и предания, связанные с судьбоносной битвой, оказались и истоки реки Сить, и часть исследователей считает, что возникли они не на пустом месте. И здесь чаще всего упоминается деревня Божонка и ее окрестности, потому что еще в конце XIX — начале XX века тут существовали деревни Станово, Сторожево, Боронишино, Юрьево, которые, как и в среднем течении Сити, привязывали к разыгравшемуся здесь побоищу. Но этим список не ограничивается, его можно и продолжить: Шестихино — там полегли шесть ханов, Раменье, а раньше Раненье — здесь был ранен князь, Добрыни — здесь полегли русские дружины, Кой — стойбище пришельцев, Задорье — где будто бы началась битва (задорились войска), а Могилицы — это место, где пало много русских воинов и над ними были насыпаны курганы. Да и название деревни — Божонка, тоже обросло преданиями — по одному из них здесь Батый «побожился» «больше на Сить не ходить» — и не важно, что монгольский хан в этих местах никогда не бывал. По другой версии, название произошло от слова «божница», поскольку во время сражения здесь стоял великокняжеский стан Георгия Всеволодовича с его походной церковью, где была установлена икона — «боженка». Очень характерно название деревни Шелдомеж — шел до межи, — которая стояла прямо на границе Новгородской и Суздальской земель и где, по легендам, войска князя Георгия пытались устроить засаду монголам. Да и других преданий здесь предостаточно — недалеко от Божонки у Сидоровского ручья, который впадает в Сить, по легенде, спрятаны латы Великого князя владимирского Георгия Всеволодовича, который был здесь же и убит, покажут вам и место гибели Великого князя — небольшой островок в болоте все у того же ручья. В самой Боженке высится громадный искусственный курган, насыпанный, по народному преданию, на месте погребения русских ратников, павших в битве с татарами, а в окрестностях попадались дубы, которые у местных жителей назывались «Батыевы деревья».

Когда в середине XIX в. здесь начал проводить раскопки Д. А. Воронцов, то он отмечал: «Весь берег реки Сить изобилует человеческими костями, и есть предание, что здесь происходили битвы татар с русскими под начальством Великого князя Георгия Владимиро-Суздальского». В 1889 г. Нижегородская ученая Архивная комиссия во главе с А. С. Гацисским после обследования местности пришла к заключению, что битва суздальских дружин с монголами произошла именно у Божонок. По свидетельству ученых, проводивших здесь исследования, «земля в окрестностях Божонки усеяна буграми, как хлебами», что подразумевает массовые захоронения павших ратников. В 1930 году Василий Григорьевич Ян (Янчевецкий), автор блистательной трилогии о монгольском нашествии, провел на Сити три месяца, где собирал материал для своего романа «Батый». Писатель также считал, что битва произошла у деревни Божонка, о чем и рассказал ярко и увлекательно на страницах своего произведения.

А вот какие наблюдения сделала Г. В. Шутова, краевед из поселка Сонково Тверской области: «До сих пор местные жители находят на высоком правом берегу реки Сить черепа и кости. Также они встречаются и в низких пойменных участках, размытых рекой. Старожилы рассказывают, что раньше в окрестностях села Божонка часто, особенно при распашке полей, встречалось оружие — мечи и сабли. Предприимчивые крестьяне сразу же находили им применение: местные кузнецы изготавливали из них серпы, ножи, ухваты и другие предметы крестьянского быта. В ходе историко-этнографической экспедиции, совершенной краеведческим центром «Истоки» по реке Сить, удалось выяснить, что у некоторых жителей деревень Молоди, Литвиново, Задорье еще до начала 1990-х годов хранились старинные сабли, найденные в этих местах… В селе Божонка находится церковь Покрова Богородицы, построенная в 1858 году. Левая часть придела церкви посвящена Святому Благоверному князю Георгию (Юрию). Очень своеобразная живопись храма: она выполнена в технике гризайль с преобладанием холодно-голубого тона, в росписи четко выражена военная тематика. Самые интересные фрески расположены рядом с иконостасом: на них изображены князья Юрий Всеволодович и Василько Ростовский — оба без головных уборов, с оружием».

Ну а что касается памятников, то и они в Божонке имеются — 23 сентября 1972 года по инициативе краеведа В. Д. Попкова там была открыта мемориальная стела. На ней написано: «Здесь 4 марта 1238 года на берегах реки Сити произошла битва русских с войсками монгольского завоевателя хана Батыя». Рядом полуразрушенная церковь с приделом в честь князя Георгия, а на кургане, где, по преданию, похоронены павшие русские ратники, возвышается большой деревянный крест, поставленный уже в наше время. Но монумент, посвященный битве, есть не только в Божонках — примерно в 12 км к югу от нее, в деревне Добрыни, стоит другой памятник — фигура воина со щитом и мечом, а рядом разбитый на две половины набатный колокол. И вот тут появляется серьезное противоречие — с одной стороны среднее течение Сити и деревни Станилово и Юрьевское, с другой стороны — верхнее течение и деревня Божонка. Расстояние между ними не маленькое, километров 50 будет, и предположить, что битва так растянулась по реке, просто невозможно. И возникает вопрос — а как все это совместить?

* * *

Но рассматривая оба варианта, где могла произойти битва, мы совершенно упустили из виду третий вариант — район сел Сить-Покровское и Семеновское, которые находятся примерно в 9–10 км к северу от деревень Лопатино, Рубцово, Станилово и Юрьевское, где погиб князь Георгий. Местные предания также привязывают битву к окрестностям Покровского и Семеновского, мало того, начиная с 2003 года, здесь ежегодно отмечают 17 февраля — день именин святого благоверного князя Георгия Всеволодовича. В самом Сить-Покровском в честь знаменитой битвы и павших в ней воинов в 1808 г. был построен храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы, а до этого там стояла деревянная церковь, которую местные умельцы соорудили в XVIII веке. Церковь к сегодняшнему времени утратила главу и шпиль от колокольни, а рядом с селом находится городище с захоронениями — курганами и могильниками. Семеновское городище считается центральным лагерем русских войск во время стояния на Сити, и, по местным преданиям, самый лютый бой произошел именно здесь. Кроме древнего городища, чьи земляные валы прекрасно сохранились, на территории района расположены 2 селища и 9 курганных групп, где в 1972 г. работала Верхневолжская археологическая экспедиция. Раскопав большинство курганов, экспедиция пришла к выводу, что там похоронены не воины, а мирное славянское население края, которое проживало здесь в IX–X веках. Зато с селищами, которые расположены у сел Михалево и Турбаново, совсем другая картина. По большой примеси золы и угля в земле можно говорить о том, что эти селища погибли во время сильного пожара, а некоторые находки археологов позволяют утверждать, что произошло это в XIII веке. И что самое удивительное, называется количество павших в этих местах дружинников князя Георгия — 800 человек, хотя откуда взялась эта цифра, сказать не берусь.

Но есть еще одно обстоятельство, которое прямо подтверждает предположение о том, что в районе Сить-Покровского и Семеновского происходили яростные бои. Когда в 1987 году у села Байловского проводились земельные работы, то было обнаружено небольшое воинское захоронение, в котором были найдены остатки воинских доспехов и снаряжения — железной брони, обрывков кольчуг и наконечников стрел. Находке значения не придали, посчитав, что ничего ценного не обнаружили, захоронение засыпали, а работы были продолжены. Однако есть предположение, что в этом районе существует до семи массовых захоронений и сосредоточены они как раз в районе между селами Байловское, Большое Иваньково, Тургенево.

Конечно же, местные легенды рассказывают о том, что князь Георгий пал под ударами монгольских сабель в районе села Семеновское, но для нас важнее другое — именно этот район связан с именем еще одного героя битвы — ростовского князя Василько. В тех же местах протекает Прощеный ручей, о возникновении которого существует несколько преданий. Источник расположен на так называемом в народе Княгинином холме, и, по одной из легенд, сюда приходила ростовская княгиня Мария прощаться (отсюда и название — Прощеный) со своим мужем, князем Василько Константиновичем. А затем на этом же месте, она оплакивала князя, погибшего от рук монголов — от ее слез здесь и забил ключ с чистой и целебной водой. Есть и другое предание, которое от первого отличается лишь некоторыми деталями: княгиня Мария приехала сюда после битвы искать тело своего убитого мужа, а когда нашла и поняла, какую мученическую смерть он принял, заплакала — слезы княгини прожгли снег и стылую землю, а на холме забил ключ. Будучи православной, княгиня Мария Ростовская простила врагов, а источник после этого назвали Прощеным ручьем. Но есть и еще одна легенда, которая прямо говорит о том, что возле Прощеного ручья у села Сить-Покровского монголы пленили раненого князя Василька Ростовского. И если смерть князя Георгия привязана на Сити к трем разным местам, то с именем ростовского князя связано лишь одно место, и в дальнейшем мы именно из этого и будем исходить.

И завершая рассказ об этом районе, приведу еще одно предание, которое напрямую связано с битвой на Сити, — в этих краях ходит легенда о золотом коньке. Что был такой талисман у темника Бурундая, и когда после битвы он узнал об огромных потерях среди своих войск, то сорвал и бросил в подтаявший от пролитой крови снег этот талисман. Вроде обычное местное предание, но заставляет задуматься на тему, так почему же Батый не пошел на Новгород — пресловутая распутица или же страшные потери в войсках?

* * *

Ну а теперь о том, как могли развиваться события в январе 1238 г., когда Георгий Всеволодович выступил из Ростова и повел свои полки на Сить. Во всех летописях прописано, что князь выступил на Волгу, причем в некоторых уточняется, что пошел именно на Ярославль: «а сам пошел к Ярославлю и оттуда за Волгу» (Тверская летопись). Соединившись в Ярославле с войсками племянника Всеволода Константиновича, князь Георгий по льду Волги дошел до места, где в нее впадает река Молога, а затем по Мологе дошел до Сити. Двигаясь с полками вдоль ее берегов, князья и воеводы подыскивали удобное место, где можно было бы раскинуть боевой стан. Решение напрашивалось само собой — по обе стороны реки стояло достаточно деревень, в которых можно было бы разместить ратников, поскольку зимой содержать в одном месте такую массу людей было просто проблематично. В районе сел Сить-Покровское и Семеновское расположился ростовский полк князя Василька, и это явно не случайно — дело в том, что это была наиболее боеспособная часть русской рати. Князья и воеводы могли рассуждать примерно так: ближайшие к Сити города — это Углич и Ярославль, но от Углича монголам идти на Сить смысла нет, поскольку места там довольно глухие, заросшие густыми лесами и трудно проходимые для конницы. Да и где будет расположение русской рати, Батый не знает, а потому предпочтет действовать наверняка и пойдет по следам великокняжеских полков. В случае движения орды на Ярославль перед монголами открывался прекрасный зимний путь по скованной льдом Волге, а там по руслу Мологи прямо на Сить. Повторив путь рати князя Георгия, монголы неминуемо выходили прямо на нее, а потому северное направление русские военачальники считали приоритетным и именно здесь сосредоточили лучшие силы. Василько Константинович был воин от бога, ратное дело знал досконально, и потому кого, как не его, было ставить на самое опасное направление. Ростовский князь сразу оценил все преимущества данной местности — используя земляные валы древнего городища, здесь можно было создать надежную линию обороны, а потому по его приказу местные мужики взялись за топоры и стали валить деревья, делая непроходимые засеки и завалы на пути монгольской конницы. Понимая всю серьезность положения, Василько выслал дозоры не только к устью Сити, но и дальше по Мологе, до места ее впадения в Волгу, хотя конные разъезды могли уходить и значительно дальше по волжскому льду. Другого пути с севера, кроме как по рекам, у монголов в этот район не было, поскольку, по рассказам старожилов, раньше в этих местах были дремучие и непроходимые леса.

Земляные валы Юрьева-Польского. XII в. Фото автора

Между тем великокняжеская рать продолжала движение вдоль реки к югу — ратники расходились по деревням и теплым избам, сам Георгий Всеволодович с пешими полками остановился в районе Станилово — Рубцово — Игнатово, а ярославский полк князя Всеволода прошел еще пару километров вверх по реке и встал в районе деревни Роково (Раково). Позднее, когда на Сить приведет свою дружину из Юрьева-Польского князь Святослав, она расположится в районе Лопатино — Красное, в 4 километрах к северу от Станилово. Таким образом, мы видим, что протяженность расположения русских полков в среднем течении Сити была примерно 15–16 км, что в принципе не так уж и много, если считать, что их численность в этом районе достигала от 11 000 до 14 000 ратников. Но тут может возникнуть закономерный вопрос — а куда пропал со своим полком угличский князь Владимир, племянник князя Георгия? Теперь, на мой взгляд, пришло время рассказать и о нем.

* * *

Скорее всего, еще тогда, когда князь Георгий находился в Ростове, к нему прибыл Владимир Константинович — благо от Ростова до Углича хоть и не близко, но и не так далеко — 94 км. Верховья Сити угличский князь знал хорошо, а потому предложил дяде свой план — выдвинуться со своим полком к истокам реки и встать в деревне Божонка, накрепко запечатав все верхнее течение. Поскольку собирались дождаться помощи из Новгорода, то именно эта деревенька становилась тем местом, откуда с Сити до Господина Великого ближе всего, и в случае движения новгородских полков на помощь великому князю им это место было никак не миновать. Божонка приобретала стратегическое значение, а потому было решено, что там встанет угличский полк во главе с князем Владимиром. На это указывал и диакон Н. Тележкин в своей статье «Что спасло Великий Новгород»: «В районе же с. Божонка были разбиты войска князя Владимира Угличского, пришедшие на Сить из Углича». И вот тут все становится на свои места — Владимиру Константиновичу не было нужды тащиться со всей основной ратью на Ярославль, а потом через всю Сить к ее истокам. Как Иван Стародубский, князь Владимир прежде всего озаботился безопасностью собственной семьи — отправил ее вместе с казной и добром в Новгород и лишь потом занялся ратными делами. Подняв дружину и собрав по всей волости ополчение, князь выступил на Сить по маршруту Углич — Ордино — Кой, откуда свернул в район села Воскресенского, а затем по льду реки к Божонке. Кой — это старинное русское село, расположенное на реке Корожечне, в 23 километрах к юго-востоку от села Божонка, и именно оно упоминается в летописях в контексте битвы на реке Сить. Для того чтобы оценить все стратегические преимущества этой небольшой деревеньки, нужно просто внимательно изучить карту, и тогда многое станет понятным. Если идти от Коя на Божонку или Станилово, то зимой это можно сделать только по скованному льдом руслу Сити, поскольку вокруг, кроме лесов, раскинулись и непроходимые болота — к югу от села Воскресенского Солодихинское, а к северу Максиха-Зыбинское, откуда вытекает речка с характерным названием Болотея. Впрочем, часто этим словом обозначается весь этот болотистый регион со всеми его топями, лесами и мелкими речушками, где абсолютно невозможно развернуться монгольской коннице для правильного сражения. Мало того, с юга и запада Божонка прикрыта Моховым болотом, и подступиться к ней можно только с севера, но там путь преграждают многочисленные речки и ручьи — правда, сейчас стояла зима, и это делало возможной атаку врага именно с той стороны. А потому вполне вероятно, что, когда до князя Владимира дошли слухи о взятии Твери и осаде Торжка монголами, он мог распорядиться строить там засеки и лесные завалы, чтобы заранее укрепить позиции на случай вражеской атаки. На это также указал краевед города Углича В. Бородулин: «Для противодействия коннице, а также для обороны нужно было выбрать местность с резко пересеченным рельефом и поросшую лесом, чтобы конники татар вынуждены были вести бой в пешем строю, а это уже давало большое преимущество русским ратям. Таким местом на Сити было ее нижнее течение. Здесь легко было построить и разного рода оборонительные сооружения». Опасаясь появления орды именно со стороны Твери и Торжка, в деревне Шелдомеж была выставлена застава, откуда велось наблюдение за всей прилегающей местностью — как я уже отмечал, об этом рассказывают местные легенды. Таким образом, расположение русских войск на реке Сить прослеживается довольно четко — в деревне Божонка, в верхнем течении, стоял полк Владимира Угличского, и максимум, сколько в нем могло быть ратников, с учетом того, что князь поднял на ноги всю свою волость, так это около 1000 человек. В среднем течении реки, у деревни Роково (Раково), стоял ярославский полк Всеволода Константиновича, а за ним в районе Станилово — Игнатово — Рубцово пешая рать Георгия Всеволодовича. Великий князь мог привести на Сить лишь сотни две своих личных гридней, поскольку и владимирская, и суздальская дружина полегли под Коломной, а потому главную силу его полка составляло пешее ополчение, набранное в северных волостях княжества. Дальше вниз по течению у Лопатино — Красное, расположился князь Святослав с дружиной, и севернее всех, в районе Сить — Покровского и Семеновского, стоял ростовский полк князя Василька. Сразу оговорюсь, это не более чем версия, но, на мой взгляд, она более или менее позволяет увязать между собой все различные аспекты этой битвы.

* * *

Ну а теперь о том, сколько же войск мог собрать князь Георгий на реке Сить и на какие силы он еще мог рассчитывать к началу марта. Максимум того, что могли в этот момент выставить северные города и волости княжества, было 12 000–15 000 ратников и ополченцев, но значительное число небольших отрядов так и не успело подойти на Сить до рокового дня 4 марта. Также спешил с дружиной Иван Стародубский, но и он не успел, поскольку велик был риск натолкнуться на монгольскую облаву, а это было очень опасно. Потому и пробирались все лесами по нехоженым тропам, что соответственно сказывалось на сроках прибытия в боевой стан. Но главной надеждой князя Георгия оставался Новгород и брат Ярослав, однако сведений, которые хоть немного бы осветили то, что происходило в этот момент в самом Господине Великом, в письменных источниках нет. И лишь в Никоновской летописи мы встречаем сообщение, которое немного приоткрывает завесу тайны: «И жда брата своего Ярослава, и не бе его, и повеле воеводе своему и окрепляти люди и готовитися на брань». Ясно сказано — ждал, а раз ждал, значит, знал чего. О том же свидетельствует и В. Татищев: «Он же, ожидая брата Ярослава или помощи от него, но видя, что ни известия нет, более опечалился». Но Ярослав почему-то задерживался, и тогда князь принимает решение, которое можно истолковать так, что он решился на битву с монголами без помощи из Новгорода: «и повеле воеводе своему и окрепляти люди и готовитися на брань». Другого толкования у фразы просто не может быть, особенно если исходить из того, в каком контексте она дается. Да и воевода этот — Жирослав Михайлович, главный военачальник великого князя (который «воеводьство приказа Жирославу Михайловичю»), получает четкий и конкретный приказ, из которого следует, что назревают некие события. И потому, исходя из имеющихся в нашем распоряжении данных, мы можем осторожно предположить, что же планировали великий князь, его родственники и воеводы.

* * *

Дело в том, что на этот момент командиры русской рати располагали полной информацией о том, где находится в этот момент Батый и где развернулись боевые действия. Разгромив Тверь и осадив Торжок, орда опасно приблизилась к стану на Сити с запада, и русские военачальники не могли не считаться с этой угрозой. От Торжка до Бежецка, ближайшего городка, к расположению великокняжеских войск в наши дни по трассе 191 км, но дело в том, что дорога эта проходит через Тверь, которая на этот момент была уже захвачена монголами, и на Сити об этом хорошо знали. От Твери до Бежецка — 130 км, а от Бежецка до Божонки, где стоит полк Владимира Константиновича, будет километров 40, а это не так уж и много. И князья, и воеводы чувствовали ту опасность, которая подползала к ним с юго-запада, и просто были обязаны принять соответствующие меры. И они их приняли.

Очевидно, было решено все полки выдвинуть в верхнее течение Сити и именно там ждать встречи с монгольской ордой — место, как мы уже убедились, было выгоднейшее, да и князь Владимир, судя по всему, подготовил позиции для боя. Опять же, если вдруг объявится Ярослав, то идти ему будет гораздо ближе до Божонок, чем до района Игнатово — Станилово, и в этом случае появлялась вероятность либо ударить по монголам с двух сторон, либо объединить войска. Но был еще один момент, и он мог стать одним из важнейших — дело в том, что наступила весна со всеми вытекающими последствиями. Пока погода стояла холодная, и лед на реках был крепок, но именно что пока. Если весна вступит неожиданно в свои права и снег начнет таять, то это могло бы привести к необратимым последствиям для всей русской рати. Дело в том, что по весне и сегодня в тех местах передвигаться достаточно сложно, даже на внедорожнике это довольно проблематично, ну а что уж говорить про XIII век! Оставаясь в среднем течении Сити, русские полки реально могли там увязнуть в трясинах и чащобах на неопределенный срок без возможностей получать продовольствие и пополнения. Конечно, утопающая в грязи русская рать сразу же стала бы недоступной для монголов, но собирали ее не для того, чтобы отсиживаться по лесам и прятаться от врага! И если бы Ярослав все же выступил из Новгорода на помощь брату, то он запросто рисковал попасть под удар монголов, не имея ни малейшего шанса на помощь со стороны князя Георгия, который со своей ратью барахтался бы в ситских болотах. И потому решили начать выдвигать войска к Божонке, а самым первым должен был выступить пеший трехтысячный полк под командованием воеводы Дорожа (Дорофея Семеновича). Скорее всего, первоочередной задачей воеводы было укрепить немногочисленную рать угличского князя и крепко удерживать позиции для подхода главных сил. В главном же расположении войск стали готовиться к предстоящему выступлению — собирали продовольствие и свозили корм для лошадей, поскольку стояла весна и закрома крестьян в окрестностях Божонки уже были опустошены.

Что же касается воеводы Дорожа, то совершенно непонятно, почему ему приписывают командование трехтысячным конным полком, поскольку никаких указаний на этот счет в источниках нет. Вряд ли таким количеством всадников располагали князья и воеводы в районе Станилово — Игнатово, поскольку, как уже отмечалось, сам князь Георгий привел на Сить очень мало владимирских гридней. Это однозначно зафиксировано в летописях: «В ту же зиму выехал Юрий из Владимира с небольшой дружиной» (Лаврентьевская летопись). Опять же, все эти всадники могли быть только княжескими гриднями, а свои дружины князья водили сами, зачем им доверять над ними командование воеводе, пусть даже и толковому! Князей собралось на Сити достаточно, и любой из них мог бы возглавить этот отборный отряд, так что версия о 3000 лихих наездниках полностью отпадает.

О том, что полк Дорожа шел в сторону Божонки, свидетельствует тот факт, что он столкнулся с монголами, которые шли от Коя — с юга. О цели похода летописи свидетельствуют так: «и после мужа храбра Дорофея Семеновичя и с ним три тысящи мужей пытати татар» (Никоновская), «Князь же Юрьи посла Дорожа въ просокы въ 3-хъ 1000-хъ» (Новгородская), «Князь же Юрьи посла Дорожа в просокы в 3000 — х муж» (Троицкая). А вот как это звучит в изложении В. Татищева: «Вперед же от войска послал в разъезд мужа храброго Дорофея Семеновича с 3000, проведать о татарах». С одной стороны, информация Василия Никитича вроде бы перекликается с информацией Никоновской летописи, но если посмотреть с другой, то зачем посылать такое огромное количество людей в разъезд «проведать о татарах»? Но скорее всего, именно с легкой руки историка и пошла гулять по научным трудам байка о 3000 всадниках, поскольку в разъезд ходят на лошадях. Опять же, сама фраза «въ просокы» вызывала недоумение, вплоть до того, что шел этот отряд по лесным просекам либо сам эти просеки прорубал. На мой взгляд, совершенно прав краевед П. Голосов, директор Ординской школы Мышкинского р-на, который вполне логично разъяснил ситуацию: «Объяснение этого слова как «просека в лесу» тоже не подходит, так как просеки прорубались для обозначения границ лесных владений. Эта работа требовала больших усилий и в XIII веке в глухих лесных местах была просто не нужна. Поэтому слово «просоки», скорее всего, имеет то же значение, что и «засеки», т. е. лесные завалы на путях движения противника, предназначенные для обороны определенного рубежа». И вот здесь все сходится, поскольку именно в Божонках как раз могли быть те самые засеки и укрепления, о которых говорили местные краеведы.

Переславль-Залесский — родина Александра Невского. Фото автора

Но в самый канун решающих событий Георгий Всеволодович получил страшную весть о гибели всей своей семьи. «На исходе февраля месяца пришла весть к великому князю Юрию, находящемуся на реке Сити: «Владимир взят и все, что там было, захвачено, перебиты все люди, и епископ, и княгиня твоя, и сыновья, и снохи, а Батый идет к тебе». И был князь Юрий в великом горе, думая не о себе, но о разорении церкви и гибели христиан» (Тверская летопись). «Пришла весть к великому князю Юрию: «Владимир взят, и церковь соборная, а епископ, и княгини с детьми, и со снохами, и с внучатами скончались в огне, а старшие твои сыновья, Всеволод с братом, вне города убиты, люди перебиты, а теперь татары идут на тебя» (Лаврентьевская летопись). Источники единодушны в том, что свое горе великий князь переживал страшно, но именно на нем в этот кризисный момент лежала ответственность за всю Суздальскую землю и именно от него зависело дальнейшее развитие событий. Он не имел права устраняться от дел, он был последней надеждой разграбленной и униженной страны, и от этого Георгию Всеволодовичу было еще тяжелее. Ведь он лишился не только всей своей большой семьи, он практически лишился и своего княжества, столица которого теперь лежала в руинах. Именно это и имел, скорее всего, в виду летописец, когда записал, что «Князь же, услышав это, в слезах закричал громким голосом, оплакивая правоверную христианскую веру, и особенно сокрушаясь о гибели церкви, епископа и всех людей (ведь он был милостив), нежели о себе, о жене и о детях» (Лаврентьевская летопись). И Тверская, и I Софийская летописи тоже об этом свидетельствуют, и скорее всего, именно в эти черные дни князь Георгий осознал весь масштаб катастрофы, которая постигла его землю и которую он не смог предотвратить. Погибло все, чему он посвятил свою жизнь, и от этого на душе было еще горше — но не только ему. Весть о падении Владимира-Суздальского и разгроме всего княжества произвела самое негативное впечатление на воинство: и явно не прибавила ратникам боевого духа, что и отметил Татищев: «Князь великий Юрий с племянниками, уведав, что Владимир и другие грады взяты, великая княгиня и князи все побиты и пожжены и татары на него идут, плакали о том горько, и были печаль и страх великий во всем войске его». Но на скорбь времени уже не оставалось, поскольку события вступили в решающую фазу и развивались стремительно.

* * *

Последнее время, когда речь заходит о битве на реке Сить 4 марта 1238 г., то многие исследователи в своих умозаключениях ссылаются на работу С. Ершова «Тайна битвы на реке Сить». Хотя, на мой взгляд, никакой тайны в этом нет, все очень ясно и понятно, просто иногда люди зачем-то усложняют то, что и так видно невооруженным глазом. Конечно, на карте все охваты и обходные маневры на сотню километров выглядят красиво, но с реальностью они, как обычно, не имеют ничего общего. Вот как выглядит подход туменов Бурундая на исходные позиции перед атакой в изложении С. Ершова: «Таким образом, первый оперативный отряд Бурундая скрытно сосредоточился вблизи села Воскресенского, а ярославский отряд в лесу на левом берегу Мологи выше села Ветрина, в районе потом построенной деревни Пенье (теперь в зоне затопления). Второй оперативный отряд, отделившийся от отряда Бурундая в Угличе и направляющийся через Мышкин — Некоуз — частью к Станилову, а в основном к Семеновским обозам, также подошел скрытно. Этому отряду путь был ближе: до Станилова — 71 километр, а через Лацкое до Семеновского — 113 километров». Действия этого второго отряда можно начисто отмести как мифические, и не я один так думаю, вот какое наблюдение по этому поводу сделал П. Голосов: «Вторым считают путь от Углича по левому берегу Волги, через Мышкин и Некоуз, с ударом в центр. Однако вот это-то направление вызывает некоторые сомнения. Скорее всего, здесь двигался отряд, имеющий вспомогательное значение, так как от Углича и Мышкина и далее к Сити и сейчас раскинулись значительные лесные массивы, а в XIII веке здесь были сплошные еловые леса, которые очень затруднили бы движение больших конных войск, да еще в самом конце зимы. От Углича до Станилова — основного места Ситской битвы — этим путем около 90 километров. Учитывая сложность движения в конце зимы по глубоким снегам, это два дневных конных перехода». Таким образом, мы видим, что посылать крупные силы этим маршрутом Бурундай не мог, а посылать малые не было никакого смысла — зачем просто так ослаблять свое войско?

Теперь об отряде, который назван ярославским и якобы был сосредоточен на левом берегу Мологи для атаки на Семеновское, — чтобы увидеть всю нелепость ситуации, достаточно поставить себя на место Бурундая. Темник прекрасно понимает, что русские князья и воеводы ждут атаки как с запада, со стороны Бежецка и Твери, так и с севера, той стороны, откуда сами пришли, поскольку по льду Волги и Мологи лежит идеальная дорога на Сить. Монголы никогда не страдали недооценкой противника, и во многом благодаря этому они и достигли таких успехов, а Бурундай исключением не был, он тоже реально оценивал ситуацию. Темник должен был понимать, что с этой стороны подойти незамеченным вряд ли удастся, а потому и должен был отказаться от этого рискованного плана. Далее, С. Ершов отмечает, что «все отряды Бурундая подошли без спешки, скрытно и действия их были заранее согласованы» — и вот здесь и возникают вопросы. Во-первых, действия войск, раскиданных на расстоянии в 100 км, необходимо как-то координировать, а без современных средств связи такое невозможно, тем более если учесть регион, где военные операции происходят. Дремучие леса и болота не позволят даже гонцами сноситься, а потому монгольскому полководцу пришлось бы действовать вслепую, полагаясь на авось, — а вдруг все получится и пойдет, как задумано! Можно сколько угодно согласовывать заранее действия отрядов, но нельзя быть твердо уверенным, что они окажутся в нужное время и в нужном месте при разбросе в сотню километров. На войне может произойти всякое — вовремя не подошли, сбились с пути, наконец, были обнаружены и атакованы врагом! Это сотни мелочей, и все не предусмотришь, а в итоге если один из монгольских отрядов не выйдет на рубеж атаки, то это будет грозить разгромом остальному войску, поскольку оно пойдет в бой ослабленным, не зная о том, что их чудесный план дал сбой. Все это Бурундай должен был знать, и, судя по всему, он это прекрасно знал, а потому можно признать, что атака со стороны Мологи не более чем красивая фантазия, не имеющая никакого отношения к реальности. Смотрим дальше. Абсолютно непонятно, на основании чего автор утверждает, что один из отрядов Бурундай «направил в устье реки Верексы, в 5–8 километрах от Воскресенского, затем вверх по ней до Ковалевского ручья и далее на север до соединения с северным третьим отрядом окружения с целью замыкания кольца окружения». Достаточно просто посмотреть на карту, как сразу станет видно, что эта маленькая речушка петляет среди болот и чащоб и передвижение по ней больших кавалерийских масс практически невозможно. Так это сейчас, а что там было в XIII веке! Истоки Верексы расположены в сильно заболоченной местности, и куда бы по ней пришли монгольские тысячи, сказать трудно. Поэтому вряд ли Бурундай стал бы распылять все свои силы на столь огромном пространстве и наносить удар по растянутым вдоль реки русским полкам растопыренными пальцами, вместо того чтобы ударить кулаком, — это можно было сделать гораздо проще, эффективнее и не столь мудрено.

В. Филиппов пошел по другому пути и тоже пришел к выводу, что действий монголов как со стороны Волги, так и со стороны Некоуза быть не могло. Направление атаки Бурундая он также определяет со стороны Коя, хотя в дальнейшем тоже не удержался от соблазна приписать темнику хитроумный маневр среди дремучих лесов и болотных трясин. По его версии, разделив войска у деревень Роково и Бабья Гора, Бурундай часть своих сил отправил в обход по лесам, чтобы они вышли в тыл русских войск в районе Назарово — Красное. На мой взгляд, этого не могло быть, и вот почему — во-первых, от Бабьей Горы до Игнатова меньше двух километров, и у Бурундая не было никаких гарантий, что противник это разделение не заметит и не примет соответствующие меры. Во-вторых, если посмотреть на карту, то мы увидим, что на пути войск, которые пошли бы в обход, сплошные преграды — сразу за Назарьево, которое лежало на пути этого отряда, раскинулся заболоченный лесной массив, совершенно непроходимый для конницы. Но В. Филиппов прав в другом — в Божонках тоже было сражение, и сражался там не полк воеводы Дорожа из 3000 всадников. Автор обратил внимание на фразу, которую все кому не лень толкуют вкривь и вкось: «Ростов же и Суждаль разидеся розно». Д. Хрусталев, например, считает, что речь вообще идет о разделении Ростово-Суздальской волости, поскольку «Ростов умудрился уберечься и заключить некое соглашение с интервентами». Что это за соглашение и где находится его текст или хотя бы упоминание о нем, одному Богу известно, фантазировать можно сколько угодно, но все дело в том, что фраза про Ростов и Суздаль четко дается именно в контексте битвы на Сити. Исходя из нее, В. Филиппов сделал вывод о том, что ростовская и суздальская дружины сражались на Сити в разных местах. В принципе вывод правильный, только под суздальским войском должен подразумеваться полк князя Георгия и дружины его брата Святослава и Всеволода Константиновича, а также многочисленное ополчение, а не конкретно суздальские гридни, которых на Сити быть не могло. По мысли автора, ростовская и ярославская дружина сражались в районе Божонка — Могилицы, причем, указывая на присутствие там ярославцев, В. Филиппов исходит из того, что тело Всеволода Константиновича так и не было найдено в районе Станилово — Игнатово. Хотя ярославский князь мог погибнуть в лесу или утонуть в реке, а потому его и не нашли.

Вот в принципе две основные версии того, что произошло 4 марта 1238 года на берегах реки Сить — одна из них ближе к истине, другая нет, у меня же своя версия развития событий. План Бурундая действительно блестяще удался, и наиболее боеспособная часть русской рати — ростовский полк — вступила в битву тогда, когда основные силы были уже разгромлены.

* * *

Принцип концентрации всех сил на направлении главного удара придумал фиванский стратег Эпаминонд, и с тех пор он был взят на вооружение лучшими полководцами в мировой истории. Бурундай про Эпаминонда никогда не слышал, но этот принцип знал, а потому мог действовать примерно так — понимая, что и со стороны Бежецка, и со стороны Волги русские могут ждать атаки, он решает нанести удар с юга — от Углича на Кой, а затем выйти в район Воскресенского. Таким образом, он невольно повторял путь Владимира Угличского, но этим сразу убивал двух зайцев — отрезал угличский полк от главных сил, а к этим самым главным силам подходил с той стороны, откуда его не ждали. Отряда из 3000 нукеров было вполне достаточно для удара по Божонке, благо силы русских там были не велики, а вот основные войска должны были выдвинуться в район Станилово — Игнатово и атаковать русские полки, растянувшиеся вдоль реки, по отдельности. Собрав все тумены в один кулак, Бурундай намеревался внезапной атакой внести панику и сумятицу в ряды русского воинства, а затем нанести ему поражение до того, как князья и воеводы сумеют свести полки вместе и организовать отпор. Скорее всего, темник хотел повторить ситуацию на Калке, только в несколько других условиях. Для достижения успеха ему были необходимы два условия — внезапность и концентрация всех сил на направлении главного удара, причем оба эти условия Бурундаю удалось выполнить. И здесь мы подходим к ключевому моменту всей битвы — каким образом темнику удалось скрытно прийти на Сить и почему русские князья и воеводы это просмотрели?

* * *

Совершенно прав С. Ершов, когда утверждал, что для достижения успеха «Бурундай, в отличие от шумных погромов, поджогов и грабежа главными силами Бату-хана применил тактику скрытных переходов по ночам с созданием режима абсолютного непроникновения беженцев, вестников и разведчиков на Сить, а также мелких отрядов, шедших к князю Юрию. А погромы всех селений этих районов, с полным уничтожением селений, вырезанием людей и уводом случайно оставшихся в плен, были после битвы». Все это так, но был и еще один, главный момент во всей этой истории, и назывался он — Углич. Решающим действием было то, что Бурундай город жечь не стал, а предпочел его оставить в целости и сохранности, что в итоге и окупилось сторицей. Я уже отмечал, что именно розыски краеведов имеют решающее значение для реконструкции этих событий, и вот что написал по этому поводу В. Бородулин в статье «Битва на реке Сить»: «До начала отрогов холмистого Бежецкого Верха, откуда и ждали татар, всего-то конного хода пара-тройка часов, зато видеть можно далеко… Проверяя свои догадки на местности, я прикинул, что невооруженным глазом (а никакой оптики в то время не было) с холмов в сторону юго-запада в хорошую погоду видно на 18–25 километров! Это днем, ну а ночью зарево от пожаров может быть видно до 40–50 километров! Вот в этом и кроется разгадка, почему татары обманули Юрия. Каждое утро ему докладывали, что зарево все ярче и ярче, значит, татары все ближе и ближе, и идут они от Твери, и он был в этом уверен до конца! И поэтому же татары не тронули Углич и не были намерены разорять его! Случись вдруг, что город запылал, — Юрий Всеволодович сразу понял бы, что к нему заходят в тыл, а этого татары допустить никак не могли. Представьте себе, какое огромное должно быть зарево от пожара такого крупного и полностью деревянного города, как Углич, его минимум километров за 70 будет видно, в то время как по прямой от него до крайнего левого фланга войск Юрия на Сити менее 60». Ждали русские воины орду, только ждали ее от Бежецка, а не от Коя, и напрасно люди князя Владимира отслеживали пути в сторону Твери и Торжка, никому и в голову не пришло, что монголы уже просочились в русский тыл. Что 3000 нукеров уже скачут по льду Сити к Божонке, а полк Дорожа вот-вот столкнется с монгольским войском и вступит с ним в неравный бой. Что время уже начало свой безжалостный отсчет последних минут и что сейчас разразится битва, которая на многие десятилетия вперед определит судьбу Руси. Было раннее утро 4 марта 1238 года.

Битва на Ситцких болотах

4 марта 1238 г.

И пришли безбожные татары на Сить против великого князя Юрия.

Лаврентьевская летопись

И нача князь полки ставити около себе, и се внезапу татарове приспеша; князь же не успев ничтоже.

Новгородская летопись

В Божонках монголов со стороны Коя не ждали — приближение вражеских конных сотен заметили случайно, и потому тревога, которую дозорные подняли на рассвете, была для угличан совершенной неожиданностью. Воины хватали попавшееся под руку оружие и выбегали на улицы, по которым уже носились вражеские всадники, расстреливая из луков и рубя саблями метавшихся в панике людей. Несколько подожженных степняками изб ярко пылало на окраине, и при свете огня можно было разглядеть весь масштаб нежданной беды. Князь Владимир, вынырнув из сна, выскочил на крыльцо избы в красной рубахе и полушубке, с мечом в руках — то, что он увидел, потрясло его. Понимая, что времени уже ни на что нет, князь прыгнул в седло и бросился в бой, стараясь сплотить своих людей, — за ним кинулись его гридни, тоже без доспехов, с одними мечами в руках. Рубились на улицах и заваленных снегом огородах, в избах и за околицей, на льду реки и у самого леса. Застигнутые врасплох угличане делали все возможное, чтобы склонить исход боя в свою пользу, но силы были слишком неравны, а потому сеча у Божонок была яростной, но короткой. Напрасно князь Владимир и его воеводы метались среди горящих изб, собирая воев и пытаясь организовать отпор врагу, — каждый из угличан бился сам по себе, а монголы сражались плечом к плечу. Вскоре из княжеской дружины в живых практически никого не осталось, и судьба битвы была решена. Огонь постепенно охватывал всю деревню, рушились в пламени избы и строения, а немногочисленные уцелевшие ратники пробивались к лесу, надеясь укрыться там от монгольской конницы. Князь Владимир, с горсткой гридней, израненные и истомленные боем, сумели вырваться из этого смертельного кольца и уйти в чащобы, но так повезло далеко не всем. Большая часть угличского полка полегла на полях у Божонки, а монголы, все разграбив и спалив, развернулись и пошли за своими главными силами на соединение с Бурундаем. На месте деревни осталось лишь черное пепелище, где виднелись остовы сгоревших изб, а внезапно закружившая поземка припорошила кровь и пепел вместе с телами павших ратников.

Внутренний вид Спасо-Перображенского собора в Переславле-Залесском. XII век. Фото автора

* * *

Пеший трехтысячный полк воеводы Дорожа шел на Божонку, вытянувшись змеей по замерзшему руслу реки, — вышли затемно, шли не таясь, поскольку не чувствовали никакой опасности среди глухих ситских лесов. Однако велико было удивление воеводы, когда он увидел нескольких своих дружинников, которые были посланы впереди полка, а теперь, бешено нахлестывая коней, мчались назад, что-то громко крича. Однако, прежде чем Дорож понял, что происходит, один из гридней вылетел из седла, сбитый стрелой, а многочисленные монгольские всадники внезапно появились на излучине реки. Судя по всему, они тоже не ожидали здесь встречи с русским воинством, но их командиры сориентировались быстро — конные сотни ринулись вперед и с разгону врезались в ряды ратников, не успевших построиться в боевые порядки. Сверкнули сотни сабель, и первая, но не последняя в этот день кровь брызнула на снег, а русские ратники вступили в бой, даже не имея возможности как следует к нему подготовиться. Воевода сразу понял, что шансов на победу нет никаких, что новые монгольские тысячи, которые вступили в сражение и затопили все пространство вокруг, просто сметут его полк и ринутся дальше, туда, где, ничего не подозревая, жил размеренной жизнью боевой стан великого князя. Решение пришло быстро, и было оно трудным для бывалого воина — оставить своих ратников умирать под монгольскими саблями, а самому мчаться назад и предупредить русское воинство о смертельной опасности. Но иного выхода не было, а потому Дорож и трое дружинников развернули коней и помчались назад в расположение великокняжеских полков. Один из гридней отстал и свернул на Роково, другой стрелой полетел в Лопатино, а сам воевода прискакал в главный стан, спрыгнул с коня у княжеской избы и, громыхая сапогами, взбежал по крыльцу. Переполошив слуг, он ввалился в горницу, где молился Георгий Всеволодович, и гаркнул от двери: «А уже, княже, да обошли нас татарове… Мы ждали их от Бежецка, а они пришли с Коя!»

* * *

В серых сумерках, когда засыпанные снегом леса мирно дремали вдоль берегов Сити, предрассветную тишину внезапно взорвал рев боевых труб русских полков, для тысяч людей это означало одно — враг, которого так долго ждали, пришел, и пришел внезапно. Мгновенно ожили пустынные берега, тысячи ратников, пробудившись от сна, спешно облачались в доспехи и, хватая оружие, выбегали из изб и шатров. А трубы продолжали реветь вдоль реки, их голоса уже слышались в стане князя Святослава, смещаясь все дальше к северу, туда, где стоял ростовский полк. Знаменщики выносили и устанавливали стяги, вокруг которых тут же начинали собираться вои и ополченцы, сотники и десятники метались среди своих людей, пытаясь, навести подобие порядка. Боевой стан напоминал огромный растревоженный муравейник, в котором застигнутые врасплох люди сновали туда-сюда, стараясь разобраться в происходящем. А между тем появились монголы, их тысячи шли вдоль берегов и по руслу реки, неотвратимо приближаясь к строящимся в боевые порядки великокняжеским полкам. Однако со стороны Рокова наперерез орде двинулась ярославская дружина Всеволода Константиновича — закованные в доспехи гридни спустились на конях к реке и ведомые своим князем ринулись по руслу Сити навстречу степнякам. Ярославцы врубились в монгольские ряды и, держась плечом к плечу, задержали продвижение сотен Бурундая, стремившихся как можно быстрей достигнуть расположения великокняжеской рати. На помощь гридням уже спешили пешие ратники, часть которых сбегала на лед и вступала в бой с монгольской конницей, а другая часть встретила врагов на улицах деревни и завязала с ними яростное сражение среди домов, плетней и прочих построек. Сеча на льду была яростной, уступать не хотел никто, но княжеских гридней становилось все меньше и меньше, а натиск монголов не ослабевал. Не выдержав тяжести сражающихся, стал ломаться лед и в зияющие промоины начали валиться и монголы, и русские, продолжающие биться даже в воде. Ярославцы сражались отчаянно, на пределе человеческих сил — кололи степняков рогатинами, рубили топорами, секли мечами, старались, как могли, задержать тумены. Всеволод Константинович храбро рубился впереди своих воинов до тех пор, пока под его конем не треснул лед, и он не провалился в полынью — темные воды Сити сомкнулись над головой ярославского князя. Пали все его гридни, пешая рать была разбита, и немногие уцелевшие старались пробиться к лесу, отражая бешеные монгольские атаки. Подожженная степняками, ярко пылала деревня, пламя разгоняло предутренний сумрак, а нукеры быстро сновали по улицам и у околицы, отыскивая русских раненых, а затем добивая их на месте. Не сдерживаемые больше никем монгольские тысячи хлынули на Большой полк князя Георгия, надеясь закрепить свой первоначальный успех.

* * *

Великий князь в окружении воевод сидел на коне под черным знаменем с золотым ликом Спаса и смотрел на приближающуюся монгольскую лавину. Его полк не успел построиться до конца, а ратники едва успели перегородить берега и русло реки, как на них обрушился удар вражеской конницы. Стоявшие в переднем ряду воины, облаченные в шлемы и кольчуги, сдвинули большие красные щиты и опустили копья, надеясь остановить несущуюся на них кавалерийскую лавину. Монголы со страшной силой врезались в русский строй, проломили стену из щитов и начали рубить направо и налево воев, насмерть вставших перед ними. Вчерашние крестьяне, умеющие обращаться с секирой и привыкшие валить вековые деревья в лесу, приняли в топоры багатуров Бурундая и, нарубив перед строем завалы из конских и человеческих тел, отбросили монголов назад. Степняки отхлынули, а затем, повинуясь окрикам сотников и десятников, развернули коней и снова атаковали русскую рать, навалившись на нее по всему фронту. Удары монгольских тысяч следовали один за другим, вражеские полководцы искали уязвимое место в рядах великокняжеского полка, чтобы развить там успех и прорвать строй. Боевые порядки русской рати гнулись и трещали под мощнейшим напором, но не ломались, и чтобы спрямить строй и не дать ему разорваться, воеводы медленно отводили полк к Лопатино. Но Бурундай чувствовал, что враг держится на пределе сил, а потому бросал в бой все новые и новые войска, надеясь численным преимуществом решить исход великой битвы. Георгий Всеволодович, стоя под великокняжеским стягом, рубился в первых рядах как простой воин, личным примером ободряя ратников — почти все княжеские гридни пали в сражении, защищая своего князя. Изнемогая под страшным вражеским напором, ряды русских дрогнули и стали быстро пятиться, а Бурундай уже почувствовал запах победы. Но до победы было еще далеко!

Снова пели русские боевые трубы, и князь Святослав вел построенную в клин свою дружину, а за ней бежали с оружием в руках пешие воины. Страшный встречный удар отбросил монголов назад, разбил их строй и смешал ряды — вертелись на месте и падали раненые кони, под ударами прямых мечей и длинных копий нукеры валились из седел на снег, где их затаптывали копытами, а многие уже стали разворачивать коней, готовые вот-вот обратиться в бегство. Пешие воины великокняжеского полка воспрянули духом и яростно обрушились на монголов, тесня их назад и поражая изо всех сил. Тогда Бурундай спешно вывел из боя свои потрепанные тысячи и ввел в сражение последний свежий тумен — вновь монголы навалились на русских с чудовищной силой! Волна рукопашной схватки покатилась к Лопатино, а монголы стремительно врубались в ряды воев, пытаясь найти в них брешь и разрушить боевой порядок. У деревни, которую впоследствии назовут Красное, русские воины встали насмерть, и сеча здесь достигла невиданного накала — лед покраснел от крови, многие бойцы пали с той и другой стороны, когда наконец монголам удалось разбить строй полка. Битва разделилась на ряд отдельных схваток и сражений, русские отчаянно сопротивлялись, пытаясь вновь сомкнуть боевой порядок, но враг уже начинал решительно одолевать.

Увидев развал полка и понимая, что теперь он и его воины обречены, Георгий Всеволодович решил собрать вокруг себя находившихся поблизости ратников. Он хотел пробиваться в Семеновское, туда, где стояла ростовская рать, но было уже слишком поздно, князя давно заприметили, и теперь яростная сеча кипела уже вокруг него самого. Привлеченные блеском княжеских доспехов монголы яростно кидались Георгия Всеволодовича в надежде отличиться, но он и окружавшие его немногие гридни так жестоко рубили всех мечами, что приблизиться к князю было совершенно невозможно. Стали пробиваться к лесу и практически прорубились, но тут, пораженный стрелами, упал дружинник, державший знамя, и русские воины увидели, как стал медленно заваливаться, а потом упал на лед княжеский стяг. Это было воспринято как поражение, и многие бросились по руслу реки к Семеновскому, другие же побежали к лесу, но монголы пошли за ними и наперехват. Среди глубоких снегов вспыхивали яростные схватки и отразив вражескую атаку, русские старались укрыться в глухой чащобе, куда степняки предусмотрительно не совались. А для князя Георгия все было кончено — израненный, с трудом поднимая меч, он вместе с уцелевшими гриднями сражался до тех пор, пока изрубленный монгольскими саблями не повалился с коня на окровавленный снег. Один из нукеров тут же кубарем скатился с седла и точным ударом сабли отсек голову Великого князя — отвезя ее темнику Бурундаю, он рассчитывал получить большую награду. Схватив за длинные волосы свой страшный трофей, воин вскочил на коня и помчался в ставку, но далеко не ушел — брошенное кем-то копье выбило наездника из седла, и монгол рухнул на снег, а княжеская голова вылетела из его руки и откатилась в сугроб. Большой полк русской рати перестал существовать, а монголы, подавив последнее сопротивление, всей ордой повалили на Семеновское.

* * *

Когда Василько Константинович узнал о монгольской атаке, то перед ним стал выбор — либо взять тех, кто у него под рукой, и спешить к месту сечи, либо собрать весь полк, вооружить, изготовить к бою и лишь после этого выступить на врага. Князь выбрал второе, не желая вводить в бой свою рать по частям, и лишь тогда, когда все воинство собрались и вооружились, он повел его на помощь Георгию Всеволодовичу и остальным своим родственникам. Ветер развевал ростовские стяги, лес копий колыхался над пешей ратью, которая быстро шла вдоль Сити, а князь ехал во главе конной дружины. Но вскоре появились первые беглецы, и от них Василько узнал о поражении основной массы русских войск и гибели Великого князя. Надо было срочно уводить ростовский полк, но тут появилась вражеская конница, которая двигалась по льду реки и вдоль берегов, — увидев приближающихся монголов, князь Василько надвинул поглубже шлем и снял с луки седла висевшую там тяжелую палицу.

* * *

Ростовский полк вступил в сражение как положено — построенный в боевой порядок, полностью вооруженный и готовый к бою. Но и Бурундай не мелочился, а послал против него сразу все свои тумены, решив сбить русских натиском многочисленной конницы. Но вот тут-то и пришлось узнать темнику, насколько силен и неодолим русский ратник во встречном бою, он своими глазами увидел, как ростовцы страшными ударами валили людей и коней, нанося монголам жестокие потери, — степняки брызнули в разные стороны от несокрушимого строя полка. Но конные тысячи обходили русское воинство справа и слева, и тогда князь Василько решил пробиваться к лесу, где монгольские тумены не могли бы развернуться. Это была жестокая битва — ростовский князь разбил свою палицу о головы и щиты врагов, и теперь под ударами его длинного, тяжелого меча нукеры снопами валились на окровавленный, истоптанный копытами снег. Русские воины прорубались сквозь вражеские толпы с трудом, каждый шаг стоил большой крови, но пока ростовцы держали строй, они были непобедимы. Однако понимал это и Бурундай, а потому прилагал все усилия, чтобы этот строй разорвать и разбить русскую рать по частям. Тысячи стрел падали сверху на воинов, бешено мчавшиеся кони врезались в их ряды, сбивая людей с ног, но по-прежнему реял над полком ростовский стяг, и князь Василько громким голосом ободрял истомленных долгой сечей воев. Но до бесконечности так продолжаться не могло, и у любой силы есть предел — израненные, обессилившие от многочасового боя ростовцы не смогли сдержать одну из бесчисленных монгольских атак, и их строй сначала дрогнул, а потом и рухнул. Это стало началом конца — битва рассыпалась на множество отдельных схваток и поединков, группы ратников, стоя спиной к спине, продолжали отбивать вражеские атаки, хотя надежды на победу и спасение уже не было. Один за другим гибли под монгольскими саблями русские воины, все меньше и меньше оставалось тех, кто продолжал биться с врагом. Князь Василько сражался до конца — иссеченная кольчуга повисла на нем лохмотьями, щит был изрублен от великого множества ударов, кровь текла из многочисленных ран, но князь-воин по-прежнему сражался люто, пластуя мечом наседавших со всех сторон степняков. Боясь приближаться к нему, монголы всадили десяток стрел в княжеского коня, и тот рухнул, придавив ногу своему хозяину. И прежде чем Василько успел вылезти из-под него, около десятка нукеров спрыгнули на землю и навалились на ростовского князя. Тот отбивался как зверь, рукояткой меча кроша вражеские черепа, а когда оружие вывернули из руки, то закованным в кольчугу кулаком князь разбивал монгольские лица и ломал носы нукерам до тех пор, пока его не ударили по шлему булавой. Зверски избитого Василька скрутили арканом и бросили поперек коня, чтобы явить перед очами Бурундая, который явно не поскупится на награду за поимку великого вражеского багатура. Кровавый день подходил к концу, багровое солнце медленно скрывалась за черным окоемом леса, постепенно затих и шум великой битвы. Берега Сити на многие версты были завалены тысячами мертвых тел, над которыми уже с карканьем кружилось воронье, а монголы не спеша бродили среди павших, собирая добычу и добивая раненых врагов. Бурундай и остальные военачальники собрались на пригорке и выслушивали донесения о предполагаемых потерях — возможно, именно в этот момент темник в ярости и швырнул в сугроб своего золотого конька.

* * *

Битва на реке Сить закончилась сокрушительным разгромом русских войск — пали великий князь Георгий Всеволодович, ярославский князь Всеволод Константинович, попал в плен ростовский князь Василько, сумели уцелеть лишь Святослав Всеволодович и Владимир Угличский. Пали практически все бояре и воеводы, в яростной сече полегли тысячи дружинников и простых ополченцев. «И ту убиен бысть князь велики Юрьи Всеволодичь Владвмерский, и многие воеводы его и боаре, и воиньство его избиено бысть» (Никоновская летопись). Но и монголам победа далась не даром, и именно те потери, которые они понесли на Сити, не позволят им двинуться на Новгород — «татары велику язву понесоша, паде бо и их немалое множество» (В. Татищев).

А теперь совсем немного от тех моментах битвы, которые вызывают наибольшие споры, — в частности, о точной дате сражения. Общепринятой датой считается 4 марта, но некоторые считают, что произошла она 2-го числа (С. Ершов) или даже 1 марта (В. Чивилихин). Вот что об этом говорит С. Ершов: «Сама официальная дата Ситской битвы, 4 марта 1238 года, вызывает сомнение. Дата 4 марта 1238 года является точной датой смерти ростовского князя Василько Константиновича, замученного в Ширенском лесу вместе с полоном». С одной стороны, исследователь вроде прав — Тверская летопись утверждает, что ростовский князь был убит 4 марта, о том же сообщают Троицкая, Ермолинская, Типографская и I Софийская летописи: «Си злоба сключися месяца марта в 4, в четверг 4-й недели поста». Но вот Лаврентьевская летопись по Суздальскому списку сообщает совсем другое: «И тут убит был князь Юрий, а Василька взяли в плен безбожные и повели в станы свои. А случилось этонесчастье месяца марта в четвертый день, на память святых мучеников Павла и Ульяны. Так был убит великий князь Юрий на реке Сити, и многие из его дружины погибли здесь». Черным по белому — 4 марта князь Георгий убит, а Василько Ростовский взят в плен. Можно, конечно, в лучших традициях «новооткрывателей» объявить летописца фальсификатором, только для этого надо будет придумать убедительную теорию на тему — а зачем ему это было надо? Казалось, ответить на вопрос довольно просто, достаточно только рассчитать, какое расстояние от Сити до Шеренского леса — только вот где этот самый лес находится, с точностью сказать невозможно. По одной из версий, он находился в окрестностях села Курбы Ярославского района, где в 10 км от села был Шеренский лес с пустошью Васили. По другой — в 23 км к юго-западу от Кашина, при впадении речки Ширинки в Медведицу (в настоящее время зона затопления Угличского водохранилища). А вот что писал по этому поводу М. К. Любавский в «Исторической географии России»: «К северо-востоку от р. Дубны значительные леса существуют до сих пор на северо-западном берегу Переяславского озера. Прямо к северу отсюда, в середине полуострова, образуемого крутым изгибом Волги и р. Которослью, находился хорошо известный летописям XII и XVIII вв. Ширенский лес, где в 1238 г. после Ситского побоища погиб князь Василько Ростовский. Под тем же названием этот лес существует и поныне». Как видим, версий много, но все это не более чем предположения, а поэтому я буду исходить из той даты, которая является официальной, — 4 марта 1238 года.

Ростов Великий. Церковь Спаса на Песках построена княгиней Марией в память о погибшем муже — ростовском князе Василько. Фото автора

О том, что Бурундаю удалось застать врасплох русское воинство, свидетельствует фраза воеводы Дорожа, которую он произнес, когда примчался в княжеский стан: «и прибежа Дорож, и рече: а уже, княже, да обошли нас татарове… Мы ждали их от Бежецка, а они пришли с Коя» (Троицкая летопись). Казалось бы — всего несколько слов, но именно они являются ключом к пониманию того, что произошло на берегах Сити. Остальные летописи тоже подтверждают факт обхода, правда, не уточняя, откуда он произошел: «Господине княже! уже обошлись нас татарове» (Никоновская), «А уже княже обошли суть нас около татары» (I Софийская). Та же летопись подчеркивает, что нападение застало русских врасплох: «И нача князь полкы ставити около себя, и се внезапну приспеша татарове на Сить противу князю Юрью». Примечательно замечание автора Лаврентьевской летописи, который прямо указывает, чем был занят князь, когда к нему примчался Дорож: «И когда он так молился со слезами, внезапно подошли татары». И здесь тоже подчеркивается факт неожиданного появления монголов. Зато Новгородская летопись прямо указывает на внезапность нападения и последовавшую за ней неразбериху: «И нача князь полк ставити около себе, и се внезапу татарове приспеша; князь же не успев ничтоже, побеже». Оставим «побеже» на совести новгородского летописца — нелюбовь северных смутьянов к низовским князьям общеизвестна, и при каждом удобном случае они стремились полить их грязью. Больше ни в одной летописи о бегстве князя Юрия не упоминается, наоборот, везде подчеркиваются размах и ярость сражения. «И съступишася обои полцы, и бысть брань велика и сеча зла, и лиашеся кровь аки вода» (Никоновская), «Бысть бой великому князю и всем князем на Сити» (Типографская), «И бысть сеча велика» (Симеоновская), «И бысть сеча зла и велика» (I Софийская), а в целом продолжать можно очень долго. И потому, исходя из вышеизложенного, можно констатировать, что и по количеству участников, и по масштабам, а тем более по своим последствиям битва на реке Сить явилась ключевым событием похода Батыя на Северо-Восточную Русь. И если после битвы под Коломной еще существовали вполне реальные надежды на то, что нашествие удастся отразить, то после Ситской трагедии они развеялись, как дым.

А что касается князя Георгия, то и здесь больших разночтений нет: «Кирилл же, епископ Ростовский, в то время был на Белоозере, и когда он шел оттуда, то пришел на Сить, где погиб великий князь Юрий, а как он погиб, знает лишь бог, — различно рассказывают об этом. Епископ Кирилл нашел тело князя, а головы его не нашел среди множества трупов» (Тверская летопись). О том, что обстоятельства смерти Георгия Всеволодовича обросли самыми разными слухами и домыслами, сообщает и Новгородская летопись: «Бог же весть, како скончася: много бо глаголють о немь инии». И вот тут уже начинает бурлить фантазия «новооткрывателей» — исходя из того, что у князя была отрублена голова, они начинают строить самые фантастические предположения, вплоть до того, что он был убит собственным дружинником. В книге С. Козлова и А. Анкудиновой «Очерки истории Ярославского края» читаем замечательные откровения: «Не ясны и обстоятельства смерти князя Юрия. Известно, что он, хотя и обладал немалым военным опытом, явно не отличался крепостью духа и в трудной ситуации легко впадал в панику. Ростовский епископ Кирилл, пришедший на место битвы вскоре после ухода татар, нашел среди завалов трупов и обезглавленное тело Юрия (голову нашли лишь впоследствии и положили в гроб). Исследователь М. Л. Приселков полагал, что князь был предан своими же людьми, поскольку в сражениях на Руси в этот период очень редко отрубали головы. Вполне вероятно, что Юрий пытался остановить бегущее, деморализованное войско и пал от рук русских воинов». Наверное, самый дотошный исследователь военного дела Древней Руси затруднится ответить, насколько редко в XIII веке отрубали в боях человеческие головы и кто вел подобную статистику. Но, наверное, кто-то вел, и судя по всему документы сохранились, раз «М. Л. Приселков полагал» — не на пустом же месте он сделал подобный вывод!

А между тем в том, что у князя была отрублена голова, ничего необычного нет, поскольку в монгольской традиции было подносить голову вражеского военачальника своему полководцу. А поскольку Бурундаю она доставлена не была, значит, по какой-то причине ее не довезли, иначе темник не упустил бы возможности предъявить ее Батыю и заслужить похвалу хана — такими трофеями просто так не разбрасываются! Спустя совсем немного времени голова была найдена: «Тогда же принесоша главу великаго князя Юрья и вложиша ю в гроб к его телу» — так сообщает об этом I Софийская летопись, а за ней Тверская, Симеоновская и ряд других. И рады бы «новооткрыватели» задвинуть какую-либо теорию по этому поводу, только не получается — великого князя многие знали лично, и подлог был бы тут же разоблачен.

А теперь о плане Бурундая по разгрому русских войск и почему он ему удался. Успех темнику принесли внезапность, концентрация всех сил на направлении главного удара, а также сама стремительность операции. На мой взгляд, в этой битве Бурундай отказался от традиционных монгольских наскоков кавалерии и изматывания противника атаками конных лучников, а весь свой расчет построил именно на лобовой атаке. Дело в том, что леса, болота и снега просто не давали монголам места для маневра, а с другой стороны, пока их лучники вели стрельбу, стараясь нанести противнику урон в живой силе перед атакой тяжелой кавалерии, что мешало русским полкам соединиться для отпора? Шанс на победу давала Бурундаю только быстрота натиска и разгром русских полков поодиночке — что темник блестяще и осуществил. Конечно, на руку монголу сыграло и то, что главные силы русских были растянуты вдоль среднего течения Сити на 20 километров, а также выдвижение полка воеводы Дорожа в Божонку. Можно предположить, что Бурундай буквально на несколько дней опередил русских князей и воевод, которые собирались начать выдвигать рать в верхнее течение Сити. А главной бедой для русского воинства стало не то, что полки оказались рассредоточены вдоль реки, а то, что командование проглядело важнейшее стратегическое направление с юга от Коя и не приняло никаких мер для организации там не только дальней разведки, но и элементарного сторожевого охранения. Ожидая врага сначала со стороны Волги, а затем от Бежецка, они проглядели выдвижение туменов от Углича и в итоге жестоко поплатились за это.

После побоища

Шумят леса густые,

От горя наклонясь…

Стоит перед Батыем

Плененный русский князь.

Д. Кедров. «Князь

Василько Ростовский»

Битва на Сити явилась страшной национальной трагедией, на несколько поколений определившей судьбу целого народа — суздальская рать, которая полегла на безмолвных берегах до того никому не известной реки, была последней надеждой Северо-Восточной Руси. В этом несчастливом сражении пала почти вся правящая и военная элита Владимиро-Суздальской земли, и военный разгром этого княжества стал свершившимся фактом. Причем эта битва обернулась трагедией не только для Руси Залесской, но, как это ни парадоксально прозвучит, и для Руси Южной. Дело в том, что если исходить из того, что вторжение на Север Батый рассматривал как обеспечение фланга для движения на запад, то в том случае, если бы монгольские тумены были разбиты на Сити, вполне вероятно, что в ближайшие годы такой поход не состоялся бы вообще. Гибель князя Георгия перевернула страницу сопротивления Суздальской земли захватчикам, победа врага была полной и безоговорочной.

Верещагин В. П. Епископ Кирилл находит обезглавленное тело великого князя Юрия на поле сражения на реке Сить

Трагически сложилась судьба еще одного участника битвы, ростовского князя Василько, который попал в плен к монголам. «Князя Василка Констянтиновичя Ростовского руками яша и ведоша его с собою до Шероньского леса, и с таша станы ту» — так сообщает об этом печальном событии Никоновская летопись. В том, что дальше случилось с ростовским князем, все летописи единодушны, и их описания практически совпадают, так же четко указывается и место, где развернулись трагические события, — Шеренский лес. Уже отмечалось, что с точностью установить, где он находился, не представляется возможным, можно только предполагать, что где-то на западе от Сити. И не просто так туда вели князя, а потому что в тех местах находился Батый, поскольку только он мог решить судьбу такого знатного пленника. Судя по всему, те, кто вел пленного Василька, знали, чего от него захочет хан, а потому начали вести с ним соответствующую работу еще в пути. «И вели его до Шерньского леса, принуждая его жить по их обычаю и воевать на их стороне. Но он не покорился им и не принимал пищи из рук их» (Тверская летопись). Князь не просто так отказывался от еды, очевидно, он знал восточный обычай — с кем разделил трапезу, значит, тот тебе и друг. Скорее всего, столкнувшись со столь явным нежеланием князя к сотрудничеству, его решили принудить к этому силой, о чем и говорится в I Софийской летописи: «И ведоша в станы своя с великою нуждею». Недаром, когда князь предстал перед Батыем, «И бе бо лице его уныло от многаго томления». Разговор с ханом, который в окружении нойонов и темников восседал в шатре, не задался сразу, поскольку Василько «много укорял их царя и всех их». Как когда-то рязанский князь Федор не склонил головы перед монгольским ханом, так и теперь ростовский князь Василько отказался ему служить и, плюнув в упитанное ханское лицо, публично оскорбил Батыя. Дмитрий Кедрин в поэме «Князь Василько Ростовский» блестяще нарисовал образ русского князя — героя, даже в плену не покорившегося врагам.

«Служить тебе не буду,

С тобой не буду есть.

Одно звучит повсюду

Святое слово: месть!

……………………………

Забудь я Русь хоть мало,

Меня бы прокляла

Жена, что целовала,

И мать, что родила…»

Батый, привычный к лести,

Нахмурился: «Добро!

Возьмите и повесьте

Упрямца за ребро!»

Д. Б. Кедрин «КнязьВасилько Ростовский»

Не имея возможности добраться до врагов руками, князь открыто издевался над ними, чем привел своих мучителей в состояние бешенства: «Татары же заскрежетали на него зубами, желая насытиться его кровью» (Лаврентьевская летопись). О том, что смерть ростовского князя не была легкой, сообщает Тверская летопись: «Они же, жестоко мучив его, умертвили четвертого марта, в середину Великого поста, и бросили его тело в лесу». Однако практически сразу тело князя было найдено местными жителями, завернуто в саван и спрятано, а о страшной находке было доложено епископу Кириллу, который распорядился доставить его в Ростов. «И когда понесли его в город, навстречу ему вышло множество людей, проливая слезы жалостные, горюя, что остались без такого утешителя. Многие правоверные люди рыдали, глядя на погребение отца и кормителя сиротам, великого утешителя печальным, закатившуюся светоносную звезду во мраке пребывающим» (Лаврентьевская летопись). Князя Василько похоронили в Успенском соборе, в княжеской усыпальнице под сводами алтаря Ростовского соборного храма, в средине ее, под самым престолом. В этом же соборе уже покоился Георгий Всеволодович, что и было отмечено автором Лаврентьевской летописи: «И удивительно было, что даже после смерти бог соединил тела их; принесли тело Василька и положили его в церкви Святой Богородицы в Ростове, где и мать его похоронена. Тогда же принесли голову великого князя Георгия и положили ее в гробницу, где уже лежало тело его». Ростовский герой был канонизирован, и праздник его был установлен 4 марта в день мученической гибели, 23 мая в Собор Ростово-Ярославских святых и 23 июня в Собор Владимирских святых. Вдова Василька, княгиня Мария, в память о своем погибшем муже основала Спасо-Песоцкий (как его еще называли в народе Княгинин) монастырь с храмом Спаса на Песках. Этот соборный храм первоначально был деревянным, и в конце XIV века его разобрали, а затем соорудили новый, тоже из дерева. После этого собор неоднократно перестраивался, а современное каменное пятиглавое здание было построено в 1711 году. Храм Спаса на Песках — это единственная постройка, которая уцелела от всего комплекса Княгинина монастыря, отреставрированная, она и сегодня стоит на окраине города, напоминая о подвиге молодого ростовского князя, положившего голову «за други своя».

* * *

По одному из преданий, останки князя Георгия были сначала похоронены на Сити, но мы уже убедились, что это было не так — он был захоронен в Ростове. Через два года после его гибели тело князя по приказу его брата Ярослава было перенесено в Успенский собор Владимира-Суздальского. «В год 6747 (1239). Великий князь Ярослав послал за телом брата своего Георгия в Ростов, и привезли его к Владимиру, и остановились, не доехав. Навстречу телу вышли из города епископ Кирилл и Дионисий архимандрит; понесли его в город с епископом, и игуменами, и попами, и монахами. И не слышно было пения из-за великого плача и вопля, ибо весь город Владимир оплакивал князя» (Лаврентьевская летопись). Этот день 4 февраля, когда Георгий Всеволодович упокоился в соборном храме столицы, впоследствии стал днем памяти благоверного князя, канонизированного в 1645 году. И вот здесь начались чудеса — при перезахоронении князя в Успенском соборе отрубленная голова непостижимым образом приросла к туловищу, о чем сохранилась запись в Степенной книге. «Глава святая прильнула к святому телу, так что и следа не было отсечения на его шее; правая рука поднята была как бы у живого, показывая на подвиг» (Степенная книга 1, 137). Казалось бы, вот она, очередная партия опиума для народа, но помощь в установлении истины пришла с совершенно неожиданной стороны. Дело в том, что когда большевики занялись вскрытием мощей русских святых, то они заинтересовались и князем Георгием, и было решено вскрыть его раку. Вскрытие происходило 13 и 15 февраля 1919 года, и в составленном по этому поводу акте сказано: «У влк. кн. Георгия, убитого в бою с татарами… в котором ему была прочь отсечена голова, последняя оказалась приросшей к телу, но так, что можно было заметить, что она раньше была отсечена, так что и шейные позвонки были смещены и срослись неправильно». Большевиков трудно заподозрить в том, что они сфальсифицировали всю эту историю и даже документально ее зафиксировали, — не те это были люди, чтобы раздувать ажиотаж по поводу религиозных ценностей. К тому же Георгий Всеволодович в их глазах являлся феодалом и угнетателем простого народа, а также главным виновником поражения Руси во время монгольского нашествия. Ко всему прочему, мощи его после вскрытия были изъяты из собора и возвращены Церкви лишь в 50-е годы XX в., а роскошная рака была отправлена в переплавку в октябре 1941 года. В наши дни князь Георгий покоится под сенью Успенского собора, рядом с мощами своего знаменитого племянника — Александра Невского. Рака святого прикрыта стеклом, и мы можем его увидеть — в кафтане, сапогах, лицо прикрыто расшитым платом, а рука сжимает тяжелый меч. Подобных почестей удостаивается далеко не каждый правитель, а это само по себе говорит о многом.

В Лаврентьевской летописи о князе Георгии автор оставил проникновенные строки: «Этот дивный князь Юрий старался божественные заповеди соблюдать и всегда имел страх божий в сердце, Георгий, воплощенное мужество, — кровью омылись страданья твои! Если не будет испытания, не будет и венца, если нет мук, нет и воздаяния. Всякий, кто привержен добродетели, не может прожить без многих врагов». Князя стали изображать на иконах, фресках, причем именно как князя-воина, а не просто правителя. Стремление подчеркнуть воинское достоинство князя, а также уподобление его патрональному святому — Георгию Победоносцу, привело к тому, что особенностью ранней иконографии Георгия Всеволодовича является изображение доспехов, которое отличает его от других русских князей, как правило, представленных в плащах или шубах. А в народе появилась легенда о том, что князю Юрию удалось укрыться в городе Китеже на берегу озера Светлояр, но Батый настиг его там и предал смерти. В тот же час Китеж погрузился в воды озера, но для нас важно совсем другое — про недостойных людей легенды не слагают!

* * *

О дальнейших событиях Тверская летопись сообщает так: «А Ярослав после того нашествия пришел и сел на престол во Владимире, очистил церковь от трупов и похоронил останки умерших, а оставшихся в живых собрал и утешил; и отдал брату Святославу Суздаль, а Ивану — Стародуб». Сообщение многозначительное и явно указывающее на то, что до этого момента бывший киевский князь находился если и не где-то поблизости, то уж явно не в Киеве. Скорее всего, он действительно был в Новгороде, где и занимался организацией отпора на случай монгольского похода на город. Как уже отмечалось, в источниках есть лишь косвенные указания на то, князь Ярослав собирался оказать помощь своему старшему брату и привезти войска на Сить — но даже эти сведения нельзя игнорировать. Его задержку в Новгороде может объяснить чем угодно, вплоть до трудностей со сбором войск или трений с правящей верхушкой, которая преследовала свои интересы и не желала оказывать помощь князьям Залесской Руси. Хотя достаточно вспомнить, как долго новгородцы собирались в поход на помощь князю Вячко в 1224 году, а ведь и тогда ситуация была критическая!

Но фантазия «новооткрывателей» бурлит, как лава в жерле вулкана, и человек, который начал поднимать из руин Владимиро-Суздальское княжество, под их въедливым взором оказывается одним из творцов нашествия. Вот что вещает С. Пивоваров в своей статье «Батыев погром» — нашествие или объединение?»: «Кто больше всего приобрел от нашествия? Ярослав Всеволодович. Младший брат Юрия и отец Александра с Андреем. В результате нашествия он получил сначала Владимирский, а потом еще и Киевский столы. На руку ему пошла и странная выборочность татар при истреблении князей вСуздальской земле. Подчистую вырезана семья Юрия. Погибли все его сыновья и внуки. Кроме того, погиб Василька Константинович Ростовский. И на этом список погибших князей практически исчерпан. И заметьте, все погибшие стоят в лествице выше сыновей Ярослава — татары буквально расчистили дорогу к власти его потомкам». Для начала отметим такой факт — многие свои теории автор строит на свидетельствах Ипатьевской и Новгородской летописей, которые явно враждебны к владимиро-суздальским князьям. При этом он отвергает свидетельства летописей настроенных к ним более лояльно, авторы которых владеют материалом куда лучше, чем летописцы южных княжеств, что, впрочем, я уже отмечал. Утверждение автора, что «Везислав, владевший Переяславлем — это, конечно же, Всеволод (Георгиевич)», выглядит притянутым за уши, поскольку имя Везислав гораздо ближе к имени Ярослав, да и не в одном письменном источнике не упоминается, что старший сын Георгия Всеволодовича был князем в Переславле-Залесском. Да и под Коломну он, по утверждению «новооткрывателя», приводит не владимирские полки, а переславскую дружину, большая часть которой в это время однозначно находилась в Киеве с Ярославом. Все домыслы, домыслы… При описании битвы на Сити С. Пивоваров вновь отдает предпочтение Ипатьевской и Новгородской летописям, стараясь на их основе выстроить иную версию событий и втиснуть ее в Прокрустово ложе своих теорий. И наконец, по поводу «странной выборочности татар при истреблении князей в Суздальской земле» — все совершеннолетние князья, которые в тот момент находились на территории княжества, вступили в бой с монголами, и потому многие из них погибли. В отличие от своих южнорусских и юго-западных коллег князья Северо-Восточной Руси не бегали в страны Запада, спасаясь от нашествия, не пережидали грозу за толстыми стенами замков своих иноземных друзей. Они шли в бой за свою землю и свой народ, возглавляли сопротивление страшному врагу, бились в первых рядах своих воинов. Не вина Ивана Стародубского, что он не успел на Сить, сначала, как мы помним, он занимался эвакуацией Стародуба и Юрьев-Польского — а дружину на помощь старшему брату князь вел, и это подтверждено летописями. Ярослава на территории княжества в этот момент просто не было, так же как и его старших сыновей, а очернять человека, исходя только из этого факта, по меньшей мере, не правильно. Потуги этих деятелей от истории очень хорошо разобрал В. Филиппов в своей книге «Батыево нашествие», и им же дан очень грамотный критический анализ романа из альтернативной истории под названием «Булгарские летописи» про похождения крутого парня Гази Бараджа. Сей персонаж уж очень напоминает героя подобных творений, которые, владея определенными навыками, попадают в прошлое и переписывают историю по своему усмотрению.

Но вот что примечательно — своему брату Святославу, который рубился с монголами на Сити, Ярослав в придачу к Юрьеву — Польскому отдал Суздаль, а брату Ивану, который в битве участия не принимал, просто вернул его вотчину — Стародуб, ничего к ней не прибавив. Факт сам по себе незначительный, но весьма показательный. А между тем потери, которые понесла правящая элита Суздальской земли, были страшные — на поле боя пали с оружием в руках великий князь Георгий и ярославский князь Всеволод. Защищая столицу, сложил свою голову Мстислав Георгиевич, а два его брата, Всеволод и Владимир, были убиты по приказу Батыя у стен стольного города. Ростовский князь Василько был взят в плен и замучен, а сын князя Ярослава убит при обороне Твери. Итого пало семь князей!

Из сыновей Константина Ростовского уцелел только Владимир Угличский, у его брата Василька остались два малолетних сына — Борис и Глеб, остался сын и у Всеволода Ярославского — Василий. После смерти князя Георгия и его семьи главная роль в княжестве переходит к князю Ярославу и его сыновьям, а Святослав и Иван Всеволодовичи отходят в тень. Как мутная волна, нашествие пришло и схлынуло, оставив после себя разоренную, выжженную и оскверненную землю, но монголы ушли, и некоторым казалось, что все это было просто кошмарным сном. «И была радость великая среди христиан, которых бог избавил рукой своей крепкой от безбожных татар» (Лаврентьевская летопись). Степняки не оставили ни гарнизонов, ни каких-либо отрядов, чтобы удержать за собой разгромленную и обессиленную Русь, они просто пришли и ушли, и многим казалось, что это был обычный набег из Степи, только более страшный и кровавый, чем все прежние набеги. Из окрестных лесов возвращались на родные пепелища чудом уцелевшие старики, женщины и дети, а молодое и зрелое поколение мужчин было просто выбито на полях сражений и при обороне городов или же погибло в монгольском плену. Но с возвращением князя Ярослава и установлением твердой власти народ связывал большие надежды, и летописец, сидя в тесной келье монастыря в возрождающемся из пепла Владимире-Суздальском, при свете лучины записал: «В тот же год было мирно».

* * *

Орда пришла и ушла, а как там дальше сложится, не знал никто, зато новый великий князь четко знал одно — на Западе тоже притаился враг, который дано уже пытается проникнуть в Русские земли и теперь, пользуясь страшным разгромом и ослаблением страны, удвоит свои усилия. И именно князь Ярослав и его сыновья вступят в борьбу с этим врагом и остановят его натиск на Русь.

От Торжка до Козельска

Оттоле придоша окояннии измалтяне, оступиша град Торжек на збор по Федорове недели. И изнемогоша людие во граде, а из Новагорода несть им помощи.

Пискаревский летописец

Бои за Торжок

Выделяя в распоряжение Бурундая три тумена и оставляя себе один, Батый практически ничем не рисковал — единственную серьезную опасность в Суздальской земле для него представляли полки князя Георгия, а вот против них как раз и должен был действовать темник. Остальные силы русских были настолько незначительны, что монголы их бы просто раздавили и не заметили, а потому хан чувствовал себя достаточно уверенно. После разгрома и сожжения Твери завоеватель вступил во владения Великого Новгорода и пошел на город Торжок. Сам по себе этот город занимал выгодное стратегическое положение, запирая кратчайший путь из Суздальской земли к Новгороду по реке Тверце, являясь крепостью Господина Великого на его южном рубеже. Земляные валы высотой до 13 м опоясывали город неприступным кольцом, с трех сторон защищала город река Тверца, а с четвертой был выкопан глубокий ров. Правда, сейчас стояла зима, лед сковал реки, а потому Торжок был открыт для штурма со всех сторон, чем и собирались воспользоваться монголы. С одной стороны, его укрепления ни шли ни в какое сравнение с оборонительными сооружениями Владимира-Суздальского или Рязани, с другой — и монголы были уже не те, что в начале вторжения, сказывались усталость и многочисленные потери. Опять же надо было помнить о том, что наступает весна, скоро начнется таяние снегов, и у монгольской конницы есть все шансы увязнуть на севере. К тому же в крестьянских закромах, которые кочевники вычищали с завидной регулярностью, в это время года особо уже поживиться было нечем, что не могло не сказаться на снабжении войска. Отряды, которые подходили к городу, были уже ослаблены боями под Переславлем-Залесским и Тверью, а также участвовали во взятии Юрьев-Польского, Дмитрова, Кснятина. Расстояние от Переславля-Залесского, где разделилось единое монгольское войско, до Торжка около З20 км, а от Владимира-Суздальского до Переславля 138 км, и весь этот путь степняки прошли примерно за две недели, при этом штурмуя города и устраивая облавы на мирное население. Монголы не железные, есть предел и их силам, а потому наступательный порыв степняков медленно, но верно иссякал. И все-таки… Орда лавиной катилась на север, оставляя позади себя разгромленные города, сожженные села и разграбленные погосты, лишь черные пепелища отмечали ее путь. Захват Торжка имел значение еще и потому, что в нем могли быть сосредоточены значительные запасы продовольствия, которые были нужны изнуренному монгольскому воинству, как воздух. И вот здесь встает еще один принципиальный вопрос — а планировал ли Батый поход на Новгород? Если да, то захват Торжка просто стратегическая необходимость, и город желательно брать как можно быстрее и закрепиться в нем, а если нет, то спешка и большие потери ни к чему, можно и подождать. О том, что в Новгороде собирали полки для помощи городу, в летописях нет сведений, но это не значит, что к отражению нашествия там не готовились. Вполне возможно, именно в эти дни там появился Ярослав Всеволодович, который начал убеждать боярскую и купеческую верхушку выступить на помощь князю Георгию. Но самое интересное — это то, что судьба Новгорода решалась не под Торжком и не в ставке Батыя, от которого в данных обстоятельствах практически уже ничего не зависело, — судьба Господина Великого решалась на берегах Сити!

Довольно примечательно, что ни Батый, ни старый волк Субудай не возглавили тумены, которым предстояло вступить в бой с великокняжеской ратью. Можно, конечно, говорить о том, что они стремились как можно скорее захватить Торжок и этим убить сразу двух зайцев — во-первых, помешать соединению новгородской рати с полками князя Георгия и, во-вторых, подготовить плацдарм для похода на Новгород. Но, как уже отмечалось, никаких сведений о том, что новгородцы собирались на Сить, в летописях нет, поэтому остается вариант, по которому Батый хотел овладеть Торжком и превратить его в базу для наступления на Новгород. Но брать Торжок и терять своих воинов абсолютно не имело смысла, пока не станет известен итог битвы Бурундая с князем Георгием, ведь если темник потерпит поражение, то надо будет думать не о походе на север, а о том, как бы унести ноги. Вот в этом, на мой взгляд, и заключается причина двухнедельной осады города, когда Батый отказался от обычно применяемой им на Руси практики генерального штурма, а перешел к планомерной и затяжной осаде. Однако это ни в малейшей степени не умаляет героизма жителей Торжка, которые в течение столь длительного времени, преданные новгородцами, стойко бились на городских валах и стенах, сдерживая натиск ханских войск. С другой стороны, в случае неудачи на Сити крайним оставался Бурундай, а не Батый и его многомудрый воспитатель, хотя и с них было бы спрошено по всей строгости в соответствующем месте. В этот период все было настолько зыбко и находилось в столь подвешенном состоянии, что любая мелочь могла склонить чашу весов в сторону одного из участников грандиозного противостояния.

* * *

Первые монгольские разъезды появились у Торжка днем 21 февраля 1238 года, и грозный гул набата возвестил горожанам, что враг у ворот. Если бы кому-то из жителей города год назад кто-нибудь сказал, что под стенами Торжка будет стоять степная орда, то такого пророка просто подняли бы на смех. А теперь случилось то, чего в принципе не могло быть, — степняки разъезжали под городскими стенами и высматривали там слабые места. Но и монголы видели толпившихся на стенах вооруженных горожан, видели черные дымы, которые поднимались над котлами с кипящей смолой, и понимали, что взять город будет нелегко. Высоко вздымались валы с ледяными накатами, грозно высились на них деревянные стены и башни, на которые защитники тоже наморозили толстый слой льда. И все-таки Батый не устоял перед искушением захватить город сразу, стремительным штурмом и мощным натиском, и едва занялось утро следующего дня, монгольские тысячи пошли на приступ. Атаковали одновременно со всех сторон, тысячи воинов бежали к городским стенам по льду Тверцы, а остальные шли со стороны рва, таща вязанки хвороста и длинные лестницы. Град стрел обрушился на защитников, они сотнями втыкались в стены и башни, в двускатную кровлю, прикрывавшую боевые площадки, залетали в бойницы, сражая насмерть русских ратников. Но едва монголы достигли подножия вала, как ситуация изменилась — теперь их расстреливали со стен, забрасывали сулицами и копьями, сбивали камнями и глыбами льда. Нукеры отчаянно рубили лед топорами и по этим ступенькам и приставным лестницам старались как можно быстрее вскарабкаться наверх, но защитники сбивали всякого, кому удавалось хоть немного подняться по откосу. И все-таки в некоторых местах нукерам удалось забраться на гребень валов, приставить лестницы и начать карабкаться наверх — но и здесь они не преуспели. Лестницы отталкивали длинными рогатками, а тех, кто добирался до бойниц, кололи копьями и рубили топорами. Монголы десятками валились со стен и скатывались вниз по ледяным накатам, и Батый, видя, что успех нигде не наметился, а войска несут потери, велел скомандовать отступление. Словно собака, побитая плеткой, отползала орда от Торжка, нукеры медленно отходили к своим станам, изредка оборачиваясь и посылая стрелу в сторону городских стен. А над городом вновь плыл звон колокола, и слышен он был на многие версты в округе — только на этот раз он был величаво-торжественен и вселял надежду в сердца защитников, отразивших приступ Батыевой орды.

* * *

Получив от жителей Торжка щелчок по своему ханскому носу, Батый изменил тактику. По его приказу сотни пленников валили лес и сооружали вокруг города частокол, чтобы предотвратить вылазки и заодно помешать бегству защитников, а китайские инженеры начали собирать метательные машины и тараны. Монголы взяли Торжок в смертельное кольцо, и уже на следующий день первые камни и ядра полетели в город. Началась долга, изнурительная двухнедельная осада. С утра до вечера грохотали камнеметы, разбивая городские стены, а в ворота упорно били тараны — горожане как могли старались этому помешать, заложив створы кирпичом и каждую ночь заделывая в стенах бреши и проломы. Это был тяжкий, изнурительный и опасный труд, поскольку монгольские лучники старались подстрелить работающих на починке укреплений защитников. Тщетно смотрели русские ратники в сторону Новгорода, тщетно ожидали, что вот-вот появится новгородская рать и вызволит их от осады. Помощь не приходила, а монгольские камнеметы упорно продолжали свою работу по разрушению городских укреплений. В городе не было ни князя, ни дружины, и вся тяжесть борьбы легла на плечи простых жителей, а руководили обороной знатные и уважаемые люди города. История сохранила для нас их имена: «Иванко, посадник новоторжский, Аким Влункович, Глеб Борисович, Михаил Моисеевич». В страшный для Торжка час они возглавили защитников, организовали оборону и приняли на себя всю ответственность за судьбы тысяч людей, укрывшихся за городскими стенами. Хуже всего было то, что люди, ожидавшие помощи со дня на день и не получившие ее, были страшно этим разочарованы и почувствовали, как в души стало закрадываться отчаяние. Страх стал расползаться по городу, поскольку все прекрасно понимали, что без помощи из Новгорода им не выстоять, а от этого стало появляться среди горожан и чувство обреченности. И судя по всему, когда летописец Господина Великого описывал эти события, он чувствовал стыд за своих земляков, бросивших истекающий кровью Торжок на произвол судьбы. «И бишася ту оканнии порокы по две недели, и изнемогошася людье въ град, а из Новагорода им не бы помочи, но уже кто же собе стал бе в недоумении и страсе». С часу на час ждали защитники Торжка штурма, рушились под ударами камнеметов городские стены, ярко пылали дома и строения, подожженные монгольскими зажигательными снарядами, и все, от посадника до простого ратника, прекрасно понимали, что спасения нет.

Все было кончено 5 марта, когда орда пошла на решительный штурм и прорвалась за городской вал. Археологам удалось восстановить трагическую картину гибели города, при раскопках был обнаружен мощнейший слой пожара, от 30 до 50 см толщиной, который бушевал в Торжке в марте 1238 года. В нем были обнаружены человеческие кости, оружие защитников и нападавших — наконечники монгольских стрел, кистень, булава, топоры и даже сабля, а также обугленные остатки икон. Город был разгромлен так основательно, что размеров начала XIII века он достиг лишь примерно к середине века XIV. Деревянные городские укрепления были полностью уничтожены во время нашествия, и новые были сооружены лишь спустя 10 лет после погрома, и то это были не городницы, а обыкновенный частокол. Свидетельством крайнего упадка и запустения города является то, что деревянные мостовые, которые до Батыева разорения заменялись каждые 15 лет, вновь появились в Торжке лишь спустя целое столетие. А тогда, в марте 1238 г., Торжок был буквально залит кровью — пали все руководители обороны, пощады не давалось никому, ни старому, ни малому. «И тако погании взяша град, и исекоша вся от мужьска полу и до женьска, иереискыи чин всь и черноризьскыи, а все изъобнажено и поругано, горкою и бедною смертью предаша душа своя господеви, месяца марта в 5, на память святого мученика Никона, в среду средохрестьную» (Новгородская летопись). Итог этого героического противостояния подвел академик В. Л. Янин: «Распятый и поруганный, так и не дождавшийся новгородской помощи, он сражался насмерть, заслонив Великий Новгород. Героической обороной Торжка был спасен от военного разорения Новгород, а вместе с ним и русская государственность». Только хотелось бы добавить — был спасен также и теми, кто сражался и умирал на Ситских болотах. В пламени гибнущего города нукеры пытались спасти запасы продовольствия, вытаскивали из огня зерно и хлеб, старались затушить горевшие склады и амбары. Падение Торжка открывало прямой путь на Новгород, но хан пока не спешил — он ждал вестей от Бурундая.

* * *

Битва на Сити состоялась 4 марта, а Торжок пал 5-го, и скорее всего Батый получил весть о победе через день после взятия города. Понимая, что бояться теперь нечего и главная опасность ликвидирована, хан распустил свои тысячи облавой в северном направлении. «А за прочими людьми гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст» (Тверская летопись). После падения Торжка массы людей с окрестных сел, деревень и погостов снялись с мест и бросились в Новгород, ища спасения от приближающейся монгольской конницы — но, судя по всему, далеко не ушли. Вот этих беженцев и секли монголы «как траву», преследуя все дальше и дальше, пока не дошли до Игнач креста. О том, где находится этот Игнач крест, спорит не одно поколение историков, хотя существует мнение, что это место на реке Полометь, близ современных Яжелбиц — но, на мой взгляд, это частность, а главное заключается в другом. Распуская свое войско в облаву, хан по-прежнему до поры до времени не держал в уме поход конкретно на Новгород, а вот разграбить его волость себе в удовольствии не отказал. Его нукеры грабили и разоряли новгородские села и погосты, выгребали подчистую крестьянские амбары и свозили продовольствие в ханскую ставку, поскольку в пылающем Торжке поживиться удалось немногим. Без сил Бурундая Батый на Новгород не пошел, он на это был просто не способен, да и безумцем хан не был, а в случае чего старый Субудай одернул бы зарвавшегося воспитанника. И тем не менее монголы приближались к городу, идя «Селигерским путем» — вдоль берегов рек Осуги, Таложенки, Цны, Жилинки, Тихвинки и Селижаровки, а затем могли передвигаться и по льду озера. Об этом свидетельствует и В. Н. Татищев, отмечая, что «за ушедшими гнались Селигерскою дорогою». Почему именно этой дорогой? Да потому, что «Селигерский путь» позволял Батыю избежать хоть и более короткого, зато более трудного зимнего перехода через Валдайскую возвышенность по глухим и лесистым местам, где затруднительно было пополнять запасы продовольствия и фуража. Вероятно, потому и сохранились в тех местах селения с характерными названиями — Большие Татары, Малые Татары, Пустынка.

И здесь, по мнению современников, произошло чудо — монголы повернули назад! Каких только мнений не высказывалось по этому поводу, начиная от пресловутой распутицы и вплоть до того, что в Новгороде сидел союзник Батыя Ярослав, и потому грозный хан не стал громить его земли. В. Филиппов высказал точку зрения, что в это время в город прибыл из Киева Ярослав Всеволодович с дружиной, и новгородцы в едином порыве выступили навстречу захватчикам. На мой взгляд, все было гораздо банальнее — Батый наконец получил достоверную информацию о том, во что обошлась Бурундаю победа на Сити, и понял, что шансов на победу над Новгородом — ноль. Недаром отмечено, что на Сити «татары велику язву понесоша, паде бо и их немалое множество»! И пусть летописи ни словом не говорят о том, как готовились новгородцы отразить нашествие, это, конечно, не означает, что, появись под городом монгольская конница, ей бы не оказали сопротивления. Вот поэтому и распорядился завоеватель повернуть коней! Самое интересное, как объяснили это новгородцы: «Новгород же сохранил Бог и святая и великая соборная и апостольская церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и молитвы святых правоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных монахов иерейского собора» (Тверская летопись). Эта фраза практически дословно приведена и в Новгородской летописи, и в I Софийской, и везде упоминаются молитвы «благоверных князей». Т. е. создается впечатление, что в Новгороде находилось несколько князей, которые вместо того, чтобы заниматься ратными делами, ударились в религию, надеясь только на молитвы. Что это за князья, и так понятно, это Ярослав Всеволодович и его сын Александр, больше там быть просто некому. И здесь возникает закономерный вопрос — а почему летописец упоминает об их молитвах, а не о военной деятельности, явно ведь перед лицом смертельной опасности князья не сидели сложа руки! А ответ прост — фраза о молитвах пошла гулять по Руси из Новгородской летописи, а остальные летописцы ее подхватили и вписали в свои труды. Ведь если бы новгородский летописец указал, что собрали новгородцы полки, а князья вывели дружины, то у современников бы возник резонный вопрос — а какого хрена, господа новгородцы, вы не пошли на Сить или хотя бы на помощь осажденному Торжку? И как бы после этого ни пытались летописцы Господина Великого выкрутиться, у них бы это вряд ли получилось. Потому и валили все авторы Новгородской летописи на князя Георгия, обвиняя его и в трусости, и недомыслии, — благо у самих было рыльце в пушку! Оно так легче, когда свои грехи не выставляешь напоказ и приписываешь другому, когда молчишь про то, что свои шкурные интересы предпочел интересам всей Руси. А так и спросу никакого — молились князья, и все тут, не подкопаешься!

А что касается Батыя, то хан стал разворачивать свои тысячи на юг, вновь распуская их облавой, так же поступил по его приказанию и Бурундай. Начиналось отступление.

Отступление

Ибо тогда злочестивый царь Батый пленил Русскую землю, невинную кровь проливая, как воду, обильно и христиан истязая. И, придя с великою ратью под богоспасаемый город Смоленск, стал тот царь от города в тридцати поприщах, и многие святые церкви пожег, и христиан убил, и решил непременно захватить город этот.

Повесть о Меркурии Смоленском

Ключом к пониманию событий, которые произошли после битвы на Сити и взятия Торжка, является фраза о совете у Батыя, на котором присутствовали царевичи — Чингисиды и некоторые полководцы. «Порешив на совете идти туменами облавой и всякий город, область и крепости, которые им встретятся, брать и разрушать» (Рашид ад Дин). С севера на юг орда хлынула несколькими потоками, и ужас обуял те земли, которые лежали у нее на пути. Один из туменов, под командованием самого Батыя, из района Торжка двинулся на юго-запад, в центре, южнее ханского войска, двигался корпус Бурундая, а прикрывал его фланг тот самый отряд, который совершал рейд по Волге и громил Городец Радилов, Ярославль, Галич Мерский. Но и эти отряды разделились на более мелкие подразделения и опутали земли, по которым шли, сетью «Великой облавы» — например, от тумена Батыя отделился отряд и, забрав еще западнее, едва не уперся в Смоленск. Словно гигантским бреднем прочесывали степняки русскую землю, и не было теперь силы, которая могла бы их остановить. Пылали села и погосты, черный дым закрывал небо, а стаи воронья с карканьем носились над черными пепелищами. Тысячи пленников месили ногами талый снег, монгольские обозы ломились от захваченного добра, но чувство безнаказанности и вседозволенности еще больше распаляло алчность степняков. Монгольские войска катились от Волги на юг, словно гребенкой прочесывали разгромленную и поверженную страну, где в результате обезлюдели целые области. Ярчайшую картину того, что принесло с собой нашествие, рисует «Повесть о Меркурии Смоленском». «Настало такое оскудение земли, что и великие князья стали нищими. Города и села стали пустошами. В них поселились дикие звери. Всем же православным христианам тяжкое ярмо поганское опустилось на шеи. Разрушались храмы, и священники в них принимали смерть. Монастыри разорялись без всякой пощады. Честные иноки и инокини посекались без жалости. Но не только взрослых, но и младенцев отрывали от груди матерей и ударяли о землю, иных же оружием прокалывали. Нечестивцы растлевали юных дев, жен разлучали с мужьями и честнейших невест Христовых инокинь оскверняли блудом. Многие тогда от православных сами себя резали, другие в водах топились и смерть принимали, чтоб не оскверниться от поганых. В те годы тысячи христиан были угнаны в плен. Связанные веревками они стадами, как животные, шли на заклан и в рабство. Но более того, что сказано, страшно и вспоминать».

Пока монголы шли через Владимиро-Суздальские земли, все для них складывалось удачно, однако прямо на их пути лежали владения черниговского князя Михаила, еще не тронутые войной, и было неизвестно, какие шаги он предпримет. А на западе стоял Смоленск, тоже не затронутый нашествием, но который, по большому счету, можно было просто проигнорировать и пройти мимо. Однако жадность, как известно, застилает разум, а головокружение от успехов действует на людей не самым лучшим образом. И ярким примером этой переоценки собственных сил стала попытка монголов захватить Смоленск — вот здесь во всей красе и обнаружили себя те негативные явления, которые все чаще проявлялись у степняков к концу похода.

* * *

Попытать счастья решил самый западный из отрядов, который несколько отклонился от общего маршрута к югу и подошел к селу Долгомостье, что в 30 км от Смоленска, где и остановился из-за длинной череды болот. На мой взгляд, общая численность отряда не превышала пары тысячи человек, но тем не менее для города это представляло смертельную угрозу, поскольку оказалось, что, как и в Торжке, здесь отсутствует князь с дружиной. Но если в Торжке нашлись люди, которые смогли сами организовать оборону и поднять народ на борьбу, то в Смоленске ситуация складывалась хуже некуда — невольно напрашивается вывод, что из города удрал и архиепископ. Эту версию можно сделать на основании сведений «Повести о Меркурии Смоленском», поскольку этот пастырь душ человеческих появляется лишь в самом конце, когда опасность для города исчезла. В событиях, которые предшествовали битве под Долгомостьем, согласно «Повести», принимает участие пономарь — не самый высокий ранг в церковной иерархии, а вот об архиепископе — ни слова. Наверное, просто всем было очень хорошо известно, как вел себя этот человек в страшный час испытания, а потому даже впоследствии сочли неуместным приписывать ему несуществующие деяния. А так явился в концовке с крестным ходом, помолился, и ладно, вроде как и не обошли вниманием главного церковного иерарха города.

Но больше всего вызывает вопросов фигура главного действующего лица «Повести» — самого Меркурия. До наших дней дошло два вида «Повести о Меркурии Смоленском», которые в принципе между собой не связаны, но восходят к одной легенде и освещают одно и то же событие. И если в первом варианте больше внимания уделяется религиозному аспекту проблемы, то из второго мы гораздо больше узнаем и о самом персонаже, и о боевых действиях под его началом. Вкратце сюжет повести в первом варианте таков — жил-был в Смоленске молодой человек по имени Меркурий, и был он «смирен душой и печален», и вел благочестивый образ жизни. А в это время на Русь пришел хан Батый и подошел к Смоленску — вот тут к пономарю Печерского монастыря и явилась Богородица, велела разыскать Меркурия, а затем привести его в Печерскую церковь. Пономарь выполняет повеление, а Меркурий получает благословение на великий подвиг от самой Богородицы. Она велит ему вооружиться, напасть на стан хана и рубить врагов без милости, а когда побьет Меркурий силу Батыеву, то явится перед ним прекрасный воин, которому молодой человек должен отдать свой меч. Воин этим мечом обезглавит Меркурия, а он, держа свою голову в руке, вернется в Смоленск и будет здесь с почетом погребен в церкви Пресвятой Богородицы. В итоге все так и свершилось.

А вот во втором виде «Повести» присутствуют серьезные изменения и дополнения, хотя сам сюжет повторяется. Здесь четко указывается, что «Был этот Меркурий родом из Рима, греческой веры и происходил из знатного рода. Еще в молодом возрасте он приехал в Смоленск служить князю этого города». Голову Меркурию отсекает не прекрасный воин, а сын вражеского «исполина», которого сразил Меркурий, а главное, прямо указывается, что напал будущий святой на лагерь Батыя на рассвете. Согласно этому виду «Повести», Меркурий после погребения является пономарю и говорит, чтобы его оружие повесили над его гробницей — оно будет охранять Смоленск от врагов. Существенное дополнение мы встречаем в житии святого, где говорится, что «Святой мученик Меркурий Смоленский был славянин, родом, вероятно, из Моравии, потомок княжеского рода». Можно очень много фантазировать на тему, кто же он такой и откуда взялся, выдвигая при этом самые фантастические версии, но, на мой взгляд, это дело абсолютно неблагодарное — хотя имя Меркурий было действительно редкое не только на Руси, но и на Западе. Интересное предположение на эту тему высказал академик В. Л. Янин, который отметил, что первым смоленским князем был сын Ярослава Мудрого — Вячеслав Меркурий. Академик заметил, что «Повесть о Меркурии Смоленском» была создана не в XV веке, а «имеет глубокие корни, возможно, связанные с патронатом первого смоленского князя».

Мы же будем просто исходить из того, что Меркурий не был уроженцем Смоленска, занимая, однако, видное положение в военной иерархии города, и очень хорошо знал ратное дело. Мало того, он, очевидно, пользовался большим уважением у горожан, раз именно ему было доверено возглавить оборону — хотя подобные примеры есть в истории Руси, например, литовский князь Остей оборонял Москву в 1382 году от войск хана Тохтамыша. По местным легендам, несколько небольших отрядов монголов сумели преодолеть болота и появились у Мологинских ворот, но, опираясь на городские укрепления, смоляне, под предводительством Меркурия, разгромили их вдребезги. Очевидно, само это сражение не было масштабным, но его итоги заключались в другом, не менее главном моменте — оно необычайно подняло боевой дух горожан, а во-вторых, привело Меркурия к мысли самому атаковать вражеский стан у Долгомостья. И по количеству воинов, и по качеству вооружения монгольский отряд превосходил смоленских ополченцев, но Меркурий решил использовать свой главный козырь — отличное знание местности. И даже если он сам знал ее недостаточно хорошо, хотя это вряд ли для человека, занимающего важную должность в военной администрации города, тем не менее в Смоленске были люди, которые знали окрестности города как свои пять пальцев. Именно благодаря им у смолян была возможность незаметно подойти к татарскому стану и внезапно атаковать врага. Все, кто мог сражаться, выступили в этот поход, проводники сумели так скрытно подвести смоленскую рать к монгольскому стану, что степнякам и в голову не пришло, что враг рядом. Атака началась ночью, смоляне внезапно ворвались в лагерь кочевников и учинили там страшную резню — многие нукеры так и были перебиты сонные и безоружные. Факт ночной атаки зафиксирован в «Повести о Меркурии Смоленском», где прямо указано: «И обнажив свой меч, среди ночи вошел в лагерь злочестивых варваров». В ночном бою монголы понесли страшные потери, был убит предводитель отряда, что опять-таки нашло отражение в «Повести»: «И, найдя среди воинов крепкого того исполина, убил его, словно испугом и слабостью охваченного. И иных многое множество от полка поганых посек». Разгром был полный, но на рассвете ситуация изменилась: «С утренней зарею восстали остальные полки злых ратников и поганых воинов». Скорее всего, под этим полками автор «Повести» подразумевал те монгольские отряды, которые разъехались по окрестностям с целью грабежа и наутро возвратились в стан, — и вот тут-то и разгорелся самый страшный бой. Сеча завершилась полной победой смолян и разгромом монголов: «В великом дерзновении святой принял бой с множеством наступающих ратников. Меркурий побил их великое число. Другие же оставшиеся в живых в страхе бежали» (Повесть о Меркурии Смоленском). О том же сообщает и Мазуринский летописец: «…Пришел Меркурий, перекрестившись, взял меч и убил исполина и многих посек…» Судя по всему, монгольский военачальник действительно был личностью знаменательной, раз это подчеркивается не только в «Повести» и «Житии», но и в летописном сказании.

Однако победа досталось дорогой ценой, поскольку сам Меркурий погиб — обстоятельства его гибели настолько туманны и так расцвечены поздними религиозными и книжными наслоениями, что нет никакого смысла их разбирать. Но все сходятся в одном — у него была отрублена голова (как мимо этого факта прошли «новооткрыватели», непонятно, они же подсчитали, что голова князя Георгия не укладывается в статистику отрубленных голов в войнах Древней Руси!). И тем не менее воинский подвиг воеводы Меркурия и жителей Смоленска сыграл решающую роль в том, что Батый на этот город не пошел. Монголы так крепко получили по зубам, что хан решил оставить без последствий гибель своего отряда и военачальника, а решил продолжить путь дальше на юг. Завоеватель прекрасно понимал, что древний Смоленск — это не маленький Торжок, около которого он бесславно топтался две недели, и что последствия осады, которую он рискнет предпринять, могут иметь катастрофические последствия и для него лично, и для всей орды. Решимость жителей сражаться до конца он увидел и выводы из этого сделал правильные — монголы покатились дальше на юг, обходя город стороной.

Что же касается самого Меркурия, то после этих событий он был канонизирован и причислен к лику святых — с той легендарной поры воевода стал небесным покровителем города. Вот слова Святого, которые приводит автор «Повести»: «Пусть принесут мое оружие — щит и копье ко гробу. И если когда будет какая-то беда городу, пусть вынесут его, прославляюще Христа Бога и Того родившую Богоматерь, крепкую заступницу города сего. И меня, смиренного раба Божия Меркурия, пусть поминают. Да подаст им Господь победу от оружия сего». А у Мологинских ворот вплоть до XVII в. стоял памятный знак, который напоминал жителям Смоленска о том страшном и грозном времени, когда только их мужество перед лицом доселе непобедимого врага спасло их древний и славный город.

* * *

Орда двигалась на юг, а весна постепенно вступала в свои права, лед на реках начинал таять, и дороги стали постепенно превращаться в месиво из снега и грязи. Между тем произошло знаковое событие: покинув территории Смоленского и Владимиро-Суздальского княжеств, монголы вступили в земли, принадлежавшие князю Михаилу Черниговскому. Этого деятеля можно было упрекнуть в чем угодно, только не в пренебрежении собственными интересами, и потому все то, о чем будет написано дальше, является не более чем версией, но именно она, на мой взгляд, является более-менее логичной. В свое время, отказав рязанцам в помощи, князь Михаил не мог оставить без внимания тот факт, что у восточных границ его владений появился страшный враг. От Коломны до Козельска не так уж и далеко, а потому черниговский князь просто обязан был учитывать вариант, что монголы могут повернуть на запад и войти в земли его княжества. Самым разумным в этой ситуации было начать собирать полки, что, скорее всего, черниговский князь и начал делать, благо в отличие от князя Георгия у него время на это было. Но помимо этого Михаил Всеволодович должен был укрепить и свои пограничные города и крепости, что подразумевало отправку туда дополнительных воинских контингентов. Соответственно, эти отряды должны были усилить гарнизоны Козельска, Брянска, Вщижа и Карачева, городов, которые лежали бы на пути орды к Чернигову. Но монголы пошли в Суздальскую землю, и черниговский князь получил еще больше времени для подготовки к отражению возможного нашествия. Вероятнее всего, основная рать была собрана у Чернигова для защиты столицы, а дальше князь занял выжидательную позицию, чтобы действовать в соответствии с тем, как будет складываться обстановка. И дождался — орда Батыя пришла в его земли, монголы двигались по ним широкой облавой, все сжигая и разоряя на своем пути. В итоге один из отрядов степняков, который двигался по территории Смоленского княжества, обошел его столицу и, спустившись южнее, подошел к городу Вщиж.

К этому моменту Вщиж переживал свой расцвет, являясь главным центром удельного княжества, входившего в состав Черниговской земли, и одновременно мощной крепостью. Стратегическое положение города было очень выгодным — с одной стороны он контролировал путь из Чернигова в землю вятичей, с другой — прикрывал столицу княжества с севера. «Решительное расширение городской территории произошло в середине XII в., когда Вщиж сделался столицей княжества. Территория Детинца была расширена, а посад окружен оборонительными сооружениями. Вокруг Детинца появилась новая стена, составленная из больших городен в 3 х 5 м и усиленная деревянной же башней. К этому времени относится построение каменной церкви на посаде» (М. Н. Тихомиров). Укрепления Детинца (Кремника) были для того времени мощнейшие, и немалую роль в этом играло его выгодное местоположение — он был расположен на высоком мысу, который омывался водами реки Десны, а подступы к стенам были защищены глубоким оврагом. Широкий ров до 18 м в ширину прикрывал подход к земляному валу, на котором высились могучие дубовые стены и высокие башни. Благодаря археологическим раскопкам была установлена планировка Детинца — вдоль его стен располагались дома княжеской и боярской челяди, а также дома дружинников и княжеский двухэтажный терем. В центре Кремника стояла высокая башня — вежа, служившая последним убежищем защитников, — вокруг нее располагались коновязи, а рядом находилась площадь для сбора войск, а сторожевая шестиугольная башня располагалась на дальней оконечности мыса. Удивительно, но веяния западной военной мысли дошли и до этого города, затерянного в землях вятичей, на вооружении гарнизона были тяжелые арбалеты, способные поражать врагов на значительном расстоянии. И что интересно, во время раскопок, которые проводил здесь академик Б. А. Рыбаков, им была обнаружена железная «личина» — кованая маска, защищающая лицо дружинника и повторяющая человеческие черты. Все это говорит только об одном — город обладал не только прекрасными укреплениями, но также мощным и хорошо вооруженным гарнизоном, состоящим из воинов, — профессионалов.

У подножия Детинца раскинулся посад, окруженный частоколом, на территории которого и были обнаружены остатки каменного храма. «Среди самого селения Вщижа при раскопках найдены остатки старинной церкви с сохранившимися внутри церковными вещами. Близ алтаря найден склеп и в нем громадный человеческий остов. Стены церкви уцелели и теперь еще возвышаются на 2 аршина; толщина стен 1 3/4 аршина. Снаружи церкви находилось 12 колонн. Кирпич, из которого она выстроена, по своей форме и по замечательной крепости указывает на чрезвычайную древность постройки: длина кирпичей 6 вершков, ширина 4 1/2 и толщина 1 вершок. Вокруг церкви можно проследить еще остатки галереи» (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона). По мнению археологов, это был одноглавый храм, окруженный наружной галереей, построенный в лучших традициях черниговской архитектуры — стиля, который возник на Руси в конце XII века. Не каждый небольшой удельный город того времени мог позволить себе подобную роскошь, как каменный храм, а потому сам этот факт уже говорит о многом — как и о достатке жителей города, так и о процветании самого княжества. Как отмечал М. Н. Тихомиров «Кратковременный расцвет Вщижа говорит об очень многом, в первую очередь о том, что страна вятичей сделалась многолюдной, что в ней стали возникать значительные города, феодальные центры». Вщиж рос и богател и, вполне возможно, стал бы большим городом, процветающим и поныне, но судьба его сложилась иначе.

Благодаря своим мощным укреплениям в 1160 г. город выдержал пятинедельную осаду войск мощнейшей коалиции князей — черниговского, киевского, галицкого, полоцкого и смоленского. Оборонявший Вщиж князь Святослав Владимирович сумел продержаться до подхода полков Андрея Боголюбского, и в итоге осада была снята. Поэтому, когда в конце марта 1238 г. под городом появились первые монгольские разъезды, это никого не напугало. Мы не знаем точно, находился ли в то время в городе князь, но по одной из версий их было аж целых четыре — Борис, Давыд, Андрей и Святослав, младшие сыновья вщижского князя Владимира Святославича (княжил в 1181–1201 гг.). Если исходить из этой версии, то каждый из князей должен был быть со своими гриднями, а если к ним добавить и отряд, который прислал Михаил Черниговский, то это получается очень серьезная сила. И тем не менее этого оказалось недостаточно. Если исходить из того, что сам Батый в это время застрял под Козельском, а остальные монгольские силы продолжали двигаться облавой на юг и находились к северо-востоку от будущего «Злого города», то, как уже отмечалось выше, это мог быть только отряд, который шел из смоленских земель. По численности он мог быть приблизительно как и тот, который был разгромлен под Смоленском, — 2000–3000 воинов. Скорее всего, и осадной техники при нем не было, а потому были все шансы на то, что Вщиж устоит, однако этому не суждено было случиться. Я думаю, это могло произойти только в одном случае — если монголы появились под ним внезапно и взяли город «изгоном». Косвенно в пользу этого говорит тот факт, что часть жителей посада вместо того, чтобы укрыться в Детинце, бросилась спасаться в каменной церкви, до которой им было гораздо ближе. Значит, степняки ворвались в город неожиданно, и горожанам просто не хватило времени добежать до Кремника под защиту мощных стен. Во время раскопок в церкви у входа было найдено много человеческих скелетов, а в самом здании были явно видны следы большого пожара. Вщиж горел сразу во многих местах, яростные схватки кипели на улицах и городских укреплениях, вполне вероятно, что князья с гриднями вышли из Детинца и пытались освободить окруженных в церкви людей, но потерпели неудачу. Мы не знаем, сколько времени продолжались отчаянные бои, но закончились они трагически для русских воинов — Вщиж был взят и сожжен дотла, о чем свидетельствует мощный слой пепла на том месте, где когда-то стоял город. Больше он никогда не возродился, а с середины XIII века территория бывшего Вщижского княжества вошла в состав княжества Брянского. «Вместе с тем быстрое запустение Вщижа после его разорения, вероятно, в 1237 г. и одновременно подъем соседнего Брянска, или Дебрянска, показывают, что существование двух значительных городов в близком соседстве не могло иметь места в этом районе Черниговской земли. Вщиж захирел, и значение его перешло к Брянску, заметно выросшему в XIII в.» (М. Н. Тихомиров). В настоящее время Вщиж — это село в Жуковском районе Брянской области, где проживает примерно два десятка человек. О былом величии напоминают хорошо сохранившиеся земляные валы, остатки рва да поставленный в наши дни на том месте, где стоял храм, каменный крест.

Но, судя по всему, сражение за город дорого обошлось и монголам — на Брянск, где находилась часть княжеской дружины, они идти не рискнули и, вполне вероятно, были вынуждены пробираться в сторону Козельска на соединение с Батыем. Один Бог знает, добрались они до хана или нет (будем, конечно, надеяться, что не добрались и сгинули где-то в лесах), но в любом случае гибель защитников Вщижа не была напрасной. Встав на пути орды, они не дали монголам пройти к Брянску и, нанеся большие потери, не пустили их во внутренние земли Черниговского княжества. Ну а что касается самого Батыя, то ему еще только предстояло в полной мере нахлебаться позора у стен русского города Козельска, который станет для него воистину «Злым».

Злая судьба «Злого города»

Был в Козельске князь юный по имени Василий. Жители Козельска, посоветовавшись между собой, решили сами не сдаваться поганым, но сложить головы свои за христианскую веру.

Тверская летопись

Пока на западном фланге монгольской облавы шли бои в районе Смоленска, а затем за Вщиж, Батый вел свои тысячи к югу, стараясь успеть выйти в степи до начала весенней распутицы. Но именно в этот момент перед ним встала очень серьезная проблема, с которой и в начале, и в самый разгар нашествия хан не сталкивался, — проблемы с фуражом и продовольствием. Вот-вот должны были вскрыться ото льда реки, и тогда половодье намертво бы отрезало орде дорогу в степь — и опять-таки монголы оставались без фуража и припасов. И потому можно представить радость Батыя, когда он узнал, что лежащий на его пути небольшой городок Серенск буквально набит зерном — удача вновь повернулась лицом к монголам! Но радоваться завоевателю было рано, поскольку этот город еще надо было взять, причем взять так, чтобы запасы зерна не пострадали — грандиозный пожар Торжка был еще свеж в ханской памяти.

А между тем с Серенском все было не так просто — он был расположен на правом, очень высоком берегу реки Серены, там, где в нее впадает ручей, причем с севера город был защищен рекой, а с востока и запада глубокими оврагами. Как и большинство древнерусских городов, Серенск состоял из сильно укрепленного Детинца, отделенного от остальной части города валом и глубоким рвом, и посада, а укрепления последнего по своей мощи не уступали оборонительным сооружениям Детинца. И вот здесь мы встречаем одну интересную особенность — при раскопках в Серенске был обнаружен кирпичный фундамент одной из башен, где и были обнаружены 10 арбалетных болтов. Примерно такую же картину мы наблюдали и во Вщиже — те же башни вежи и крепостные самострелы, что свидетельствует о том, что черниговские князья очень внимательно относились к защите своих порубежных городов. Население города насчитывало до 1000 человек, но помимо своего значения как крепости он был крупнейшим ремесленным центром Черниговского княжества. Во время раскопок одних только находок археологами было найдено около 15 000, причем большая часть из них ювелирные украшения, но помимо них было найдено довольно много предметов вооружения. Это прежде всего бронзовая булава, железные кистени, мечи, сабля, 6 наконечников копий, 59 пластин от брони, 8 обрывков кольчуг и 123 каленых наконечника стрел. И снова, как и во Вщиже, была найдена железная «личина», закрывающая лицо воина. Таким образом, если исходить из того, что черниговский князь укрепил гарнизон Серенска, то задача, которая стояла перед монголами, была не так уж и проста. Дело осложнялось еще и тем, что вряд ли нукеры волокли с собой осадную технику, пусть даже и в разобранном виде, — условия изменились, а потому приходилось рассчитывать либо на внезапный удар, либо на массированный штурм.

С. В. Александров считает, что «…У Серенска монголы могли оказаться примерно 1 апреля, скорее всего, лед на Серене еще стоял, и завоеватели по нему прошли к городу и по нему же пошли дальше». Мы не знаем, как долго город сопротивлялся монголам, поскольку летописи об этом не упоминают, но, судя по археологическим данным, борьба была, и была она жестокой. Вот что об этом написала в своей книге Т. Н. Никольская, которая проводила раскопки в Серенске: «Ниже лежит черный рыхлый слой с включениями угля, золы, мелких камней, комочков обожженной глины, извести. Внутри него выделяется прослойка, наиболее интенсивно окрашенная в черный цвет, насыщенная обгоревшим зерном, углем, остатками сгоревших плах и бревен и связанная с пожаром, разразившимся в городе в середине XIII века, очевидно, в период нашествия Батыя…Среди всего многообразия предметов вооружения, найденных на городище, один тип наконечников стрел — срезни в виде узкой лопаточки, представленные множеством экземпляров, — не являются продукцией древнерусских кузнецов и принадлежат кочевникам. Обычно их находят на поселениях, разрушенных в середине XIII в. монголо-татарами. По-видимому, эта участь постигла и Серенск. В разных частях Детинца, в жилищах, хозяйственных постройках обнаружены многочисленные скелеты людей, погибших во время погрома и пожара в городе».

Скорее всего, монголы пошли на приступ с ходу — нукеры забрасывали на стены арканы, карабкались по шестам, тащили к валам лестницы, которые успели взять в соседних селениях. Сражались на валах и городских улицах, на стенах и во дворах усадеб — об этом свидетельствует то, что тела погибших в Серенске воинов и простых горожан археологи находили на территории Детинца и посада, в подвалах, погребах, домах и мастерских. Мы не знаем, почему так случилось, что пламя охватило город, и он весь выгорел, В. Чивилихин предполагал, что горожане подожгли его сами, чтобы лишить монголов запасов зерна: «Может, жители этого средневекового рабочего городка защищались до последней возможности и, поняв, что гибель неизбежна, сожгли себя вместе с зерном?» В итоге Серенск был взят, и, судя по всему, из жителей не осталось в живых никого, поскольку хоронить павших было просто некому, и они так и остались лежать там, где приняли смерть, а сам город долго лежал в запустении. Но и Батый своих целей не достиг, поскольку большие запасы зерна сгорели вместе с городом, а потому орда не стала задерживаться на пепелище, а стремительно двинулась дальше на юг, где лежал второй по величине город Черниговского княжества — Козельск. Между прочим, представление о Козельске как о маленьком и незначительном городке явно не соответствует действительности, вот что сказано об этом в Хлебниковском списке Ипатьевской летописи: «Тогда бо бе Мстислав Романович в Кыеве, а Мстислав Козелскыи в Чернигове, а Мстислав Мстиславич в Галичи. Тии бо бяху стариишины в Роускои земли». Как видим, несколько иной взгляд на ситуацию, а потому будем исходить из нее, а не из того, что это был маленький неизвестный городок.

* * *

О том, когда монголы появились под Козельском, существует две точки зрения — по одной 25 марта (В. Чивилихин), а по другой 4 апреля. С. В. Александров в своей статье отметил, что «От Серенска до Козельска по Серене и Жиздре около 50 километров, которые монголы могли преодолеть за 2 дня. Значит, у Козельска Батый мог появиться 4 апреля». Вполне вероятно, что 25 марта могли появиться лишь первые разъезды, а главные силы собрались у города и начали осаду как раз в начале апреля. Именно к Козельску должен был подтянуться и тумен Бурундая, который двигался облавой от Сити на юго-восток, туда же должен был подойти и отряд, который действовал на Волге. Еще один отряд, который ранее действовал в составе корпуса Бурундая и сражался на Сити, теперь двигался отдельно от его главных сил, и при нем находились царевичи Бури и Кадан со своими тысячами. Мы не знаем, принимали ли эти Чингисиды участие в битве на Сити, летописи и другие письменные источники об этом молчат, но скорее всего да, поскольку именно этим можно объяснить их изначальное отсутствие в ставке Батыя. Отделившись с туменом от войск Бурундая, царевичи двинулись в самостоятельный рейд и настолько увлеклись грабежами и разбоями, что не сумели вовремя подойти к Козельску и из-за распутицы завязли в пути, пережидая, когда хоть немного стают снега, спадет половодье и подсохнет земля. Надежда хана была на Бурундая, чей тумен шел облавой по порубежным землям Черниговского и Суздальского княжеств, как раз тем местам, которые еще не были разорены нашествием, и скорее всего именно темник и должен был доставить столь необходимые запасы фуража и продовольствия. Но этого все равно было недостаточно, а потому и приобретал Козельск ключевое значение — хотя все могло быть и по-другому, это просто моя версия событий и не более того.

А в целом ситуация выглядела примерно так — перед Козельском появилась монгольская орда, причем явно не на пике своей боеспособности, и люди, и кони были утомлены непрерывными походами и боевыми действиями, к тому же очень остро сказывался недостаток продовольствия и фуража. По мнению Батыя, все это можно было получить в Козельске, в противном случае ситуация серьезно осложнялась. Но хану очень не хотелось гнать на штурм свои утомленные войска, и поэтому он решил разыграть свою любимую карту — вступить в переговоры и таким путем получить желаемое. Ведь в случае штурма существовала вероятность, что повторится история с Торжком и Серенском, а потому все понесенные жертвы могут оказаться напрасными. Примерно так мог рассуждать завоеватель, когда посылал посольство в Козельск, но — увы! — его хитроумным замыслам не суждено было осуществиться.

* * *

Город Козельск был расположен на левом крутом и обрывистом берегу реки Жиздры, там, где в нее впадает река Другусна — соответственно, они окружают центральную, возвышенную часть Козельска с северной, западной и восточной сторон. Периметр оборонительных укреплений Детинца составлял примерно 900 м, а севернее от него, до берега реки Другусны, располагался посад. Город стоял на возвышенности, которая имела очень крутые и отвесные склоны В. Чивилихин пишет, что «от вершины горы до уровня воды по вертикали около тридцати метров», но, кроме этого, Козельск был еще окружен мощнейшими земляными валами, остатки которых можно видеть и в наши дни. Вот что отмечала Т. Н. Никольская по поводу укреплений Козельска: «Можно предположить, что планировка древнерусского Козельска XII–XIII вв. в общих чертах напоминала планировку города-крепости, каким он был в XVI в., судя по описанию: «Город в Козельске был деревянный, рубленый, с двумя проезжими и шестью глухими башнями; вал тянулся на 450 саженей (т. е. немногим более 900 м). Был и второй вал, который шел от «острога» по берегу реки Другусны и, перейдя ее, охватывал южную, более других открытую часть города». Как мы видим, в городе было две линии валов, но, на мой взгляд, второй вал был не просто вал, а на нем были укрепления, правда, трудно сказать какие — либо городницы, либо частокол. Ситуация для осаждавших усугублялась тем, что наступила весна, начинался разлив Жиздры и Другусны, и половодье могло превратить Козельск в остров. Но, с другой стороны, захват города был жизненно необходим Батыю, а потому хан хотел всеми правдами и неправдами им овладеть — потому и отправил посольство, надеясь взять хитростью то, чем не мог овладеть с помощью силы.

Правил в то время в Козельске малолетний князь Василий по прозвищу Козля, но поскольку был еще мал, то вопрос о том, быть или не быть миру с Батыем, решал городской совет. «А Василий, учинив совет, положил обороняться за веру и отечество до последнего излияния крови. Люди же сами, бывшие во граде, согласились, хотя князь их млад, но им всем вместе жизни своей не жалеть, и лучше себе поставляли помереть, нежели веру поругать. И с тем присланного отпустили» (В. Татищев). Трудно сказать, насколько соответствуют истине рассказы о том, что малец показал послам фигу, в летописях об этом ничего нет, зато всю сцену красочно описал В. Чивилихин в своем романе-эссе. Отказ жителей Козельска подчиниться привел Батыя в бешенство, поскольку теперь приходилось заниматься тем, чем завоеватель очень не любил заниматься, — сражаться с противником в неравных для себя условиях. Хан и так не был великим полководцем, свалив все военные дела на Субудая с Бурундаем или своих более толковых в военном деле родственников, предпочитая заниматься делами политическими, но тут получалось так, что именно он будет нести ответственность за поражение. Потому что — вот он, Козельск, а вот — Батый с ордой и полководцами, и от того, что решит хан, зависит судьба всего войска, поскольку решение о штурме или отступлении мог принять только лично завоеватель. Потому вполне понятна его реакция, когда «Нечестивые узнали, что люди в городе крепкодушны, что словами хитрыми нельзя захватить город» (Ипатьевская летопись). И хан решился на приступ — пока разлив рек не отрезал окончательно подступы к городу и не сделал штурм невозможным.

* * *

Подготовка к приступу была очень быстрой, потому что время поджимало — в монгольском лагере колотили лестницы, прикрепляли к арканам железные крючья, готовили навесы от стрел и мостки, чтобы перекинуть их через ров. Собирать осадные машины времени не было, монгольские военачальники планировали овладеть город стремительным броском, а если не получится, то организовать затяжной штурм и сломить упорство осажденных. Через день подготовка была закончена, и как только забрезжил рассвет, грохот монгольских боевых барабанов погнал орду на приступ. Увязая в мокром снегу, нукеры двинулись вперед, гоня впереди себя полон, который должен был заваливать ров и перекинуть через него перемет. Вот как описал это осадное орудие В. Чивилихин: «Перемет — несколько десятисаженных бревен, перекинутых с помощью треног и арканов к городским воротам, образовывали мост и опору для стенобитного устройства». Главный удар монголы наносили со стороны южной стены, где только ров отделял их от городских укреплений, а вот штурмовать со стороны рек не рискнули — слишком велика была опасность провалиться под хрупкий и тонкий лед. В утренних сумерках плыл над Козельском звон набатного колокола, дружинники и горожане вооружились и спешили на городские стены, откуда были видны все передвижения монголов. Степняки месили ногами снежную кашу, продвигаясь к крепостному рву, но едва они оказались в зоне поражения, как со стен по ним открыли стрельбу из арбалетов — тяжелые стрелы пробивали насквозь легкие щиты и доспехи монголов. Орда понесла первые потери, но это не замедлило ее движения, и, прикрываясь от стрел, которые теперь густо летели со стены, наспех сколоченными большими деревянными щитами, ханские лучники вступили в перестрелку с защитниками. Пленные, невзирая на то, что их расстреливали сверху, сваливали в ров громадные вязанки хвороста, бревна и тела своих же погибших соотечественников, постепенно заполняя все пространство. Затем через ров бросили переметы, и под прикрытием лучников орда хлынула к валам и стенам. Словно муравьи, карабкались наверх ханские нукеры, приставляли лестницы, закидывали крюки и арканы, стараясь как можно быстрее достигнуть гребня стен и вступить в рукопашную с русскими ратниками. Степняков щедро поливали смолой и кипятком, сбивали камнями и глыбами льда, мечами и топорами рубили арканы, шестами отталкивали лестницы. Тех, кому удавалось достигнуть бойниц, принимали в топоры, а затем их изрубленные тела сбрасывали вниз, на головы наступающих. Раз за разом с остервенением кидались монголы на стены крепости, новые свежие сотни сменяли уставших и истомленных долгим боем нукеров, но все их усилия были тщетны, и Козельск стоял крепко. Южные валы были усыпаны мертвыми телами монголов, но Батый озверел и упорно гнал своих воинов на смерть. В городские ворота было ударили бревном, но с башни плеснули кипятком, и ошпаренные нукеры с диким визгом покатились по снегу. Линия фронта наступления была для монгольских войск слишком узка, а потому они не могли в полной мере использовать свое численное преимущество, продолжая просто атаковать в одном и том же месте. И лишь когда солнце медленно покатилось за линию горизонта, орда отхлынула от города и медленно начала отступать в свой стан, утаскивая тела раненых товарищей. Козельск устоял, и это обернулась для Батыя очень большими неприятностями.

* * *

Скорее всего, именно эта задержка в несколько дней и помешала Батыю уйти от города, поскольку во всю мощь грянула весна, и дороги развезло окончательно, а реки вскрылись ото льда. Это очень точно подметил Владимир Чивилихин, когда сделал вывод о том, что весенний подтаявший лед сделал непроходимыми долины Жиздры и Другусны, и, таким образом, Батыево войско оказалось запертым в углу, образованном слиянием рек. А вершиной этого угла оказался Козельск со всеми вытекающими последствиями. Численность орды, которая застряла под этим городом, не могла превышать 20 000 воинов, ну а об идеальном соотношении, которое навязло на зубах — «один воин — три коня», даже и говорить не хочется. Хорошо если после стольких боев и походов один остался, так это степняк за счастье для себя считать должен — как говорится, не до жиру, быть бы живу! О том, что численность монголов, которые осаждали Козельск, была не высокой, говорил и В. Чивилихин: «Экономическое развитие глухих пограничных мест Новгородской, Смоленской, Черниговской и Владимирской земель не было тогда настолько высоким, чтобы после долгой зимы в них могли досыта кормиться в течение почти трех месяцев десятки тысяч лошадей и всадников, занявших всю эту водораздельную местность между истоками Волги, Днепра, Десны, Болвы, Москвы-реки, Угры и Жиздры». Оказавшись запертым перед городом, Батый был вынужден расположиться здесь надолго, ожидая, когда спадет вода и просохнут дороги. Но самое главное, теперь он был бессилен что-либо предпринять против Козельска, поскольку воды Другусны хлынули в ров, и крепость оказалась на острове. Очень интересны наблюдения по этому поводу С. В. Александрова, хранителя фондов Рославльского историко-художественного музея: «…половодье на Жиздре продолжается примерно около месяца. Именно столько монголы должны были дожидаться схода воды под Козельском. Но и после конца половодья Субудай и Батый вряд ли могли начать штурм. После половодья пойма Жиздры превращается в болото, по которому подойти к крепости довольно трудно, тем более идти на штурм. Это еще затягивало осаду примерно на неделю, а то и больше».

Достаточно полное исследование обороны Козельска сделал В. Чивилихин, о котором и написал в своем романе-эссе «Память». Владимир Алексеевич в буквальном смысле слова облазил то, что осталось от древнего городища. Конечно, не все выводы автора бесспорны, да и он сам говорил, что это не более чем гипотезы, но сам объем проделанной им очень добросовестной работы заслуживает уважения. Так вот, он отмечал, что в окрестностях Козельска очень многие места связаны с теми страшными и кровавыми событиями, которые произошли весной 1238 года. «Есть под Козельском и Батыево поле… Ставка же Бату, согласно преданиям, полтора месяца находилась в уцелевшем от огня пригородном селе у Козельска. Оно до сего дня именуется Дешевками, а речка, впадающая здесь в Жиздру, Орденкой» (В. Чивилихин). Но что забавно, об этом же самом пишет и человек, которого Владимир Алексеевич безжалостно критикует, — Лев Николаевич Гумилев. Вот что он сообщает: «Мой покойный друг профессор Н. В. Тимофеев-Ресовский рассказал мне по детским воспоминаниям, что около Козельска есть село Поганкино, жители которого снабжали провиантом монголов, осаждавших «злой город». Память об этом была в XX в. настолько жива, что козляне не сватали поганкинских девиц и своих не отдавали замуж в Поганкино». Однако помимо собственно народного предания мы узнаем довольно интересный факт — монголы находили способы снабжать себя продовольствием и в этих сложных условиях. Возможно, пользуясь тем, что и горожане отделены от монгольского стана водой, Батый распустил свое воинство по окрестным селам, погостам и деревням. Очевидно, завоеватель позволил себе расслабиться, поскольку та самая вода, которая делала невозможным как штурм города, так и движение орды на юг, делала нереальным и поход черниговского войска на помощь Козельску, вздумай князь Михаил эту помощь оказать.

Но помимо добычи провианта и фуража была у хана и другая забота — подготовка к штурму непокорного города. Причем самая главная проблема заключалась не в том, как соорудить осадные машины, а в том, чем из них стрелять. Конечно, можно было бы предположить, что монголы подожгли стены и дождались, когда они рухнули, но в летописях написано четко: «и, выбив стену, взошли на вал» (Тверская), «разбили городскую стену» (Ипатьевская). Да и на миниатюрах XVI века изображены летящие в город ядра, а не что-то другое, хотя делать какие-то выводы на основе этих изображений, как мы убедились, дело неблагодарное. Вероятно, какое-то количество, пусть и небольшое, этих самых ядер могло сохраниться в монгольском обозе, с другой стороны, хан мог распорядиться тащить на Батыево поле, где устанавливались метательные машины, все, что могло разрушать стены. Нукеры могли рыскать по округе в поисках больших камней, а также разрушать постройки, где эти самые камни использовались. Само Батыево поле располагается между правым берегом Другусны и Жиздрой, а чуть южнее, около Дешевок, находится Татарское поле, гораздо больших размеров, чем Батыево, где и стояли главные силы орды. Время шло, осажденные и осаждавшие друг против друга никаких действий не предпринимали, но все четко знали одно — так вечно продолжаться не может, а как только спадет вода и подсохнет земля, грянет штурм, и для многих он будет последним. Неспокойно было и на душе Батыя — бездарно провалив первый приступ, он отдавал себе отчет в том, что в случае повторного поражения ему, как руководителю Великого похода на Закатные страны, головы не сносить, и в далеком Каракоруме с него спросят за все. А в том, что его многочисленные родственники в этом посодействуют, он ни минуты не сомневался. Поэтому особого выбора не было ни у кого — ни у хана, ни у защитников Козельска.

* * *

К началу мая земля подсохла, половодье схлынуло, зазеленела трава, а монгольские кони постепенно отъелись и отдохнули, радуя глаз своих хозяев. Батый все свои силы стянул в кулак и начал готовить штурм, понимая, что теперь его большая вода не защищает, и если черниговский князь вздумает атаковать монголов, то ему ничто не помешает. И тут воинское счастье улыбнулось завоевателю — прибыли со своими отрядами Кадан и Бури, родственники пригнали много пленных, а главное, в их обозе находились столь необходимые метательные снаряды. На мой взгляд, версия о том, что именно они доставили в лагерь Батыя осадные машины, несостоятельна, и сейчас постараюсь объяснить почему. Во-первых, осадную технику могли собрать и в ханском стане, благо времени для этого было предостаточно, практически два месяца. Во-вторых, если Батый не таскал с собой метательные машины по раскисшим дорогам, то с какой стати это было делать Кадану и Бури? Об этом же писал и С. В. Александров: «Чтобы взять Козельск, который возвышался над всей округой на тридцать метров, были необходимы камнеметательные орудия, которые монголы вряд ли тащили по водоразделам от Селигера. Они должны были строить их на месте, да еще подвезти к ним запасы камней, которые не так уж легко найти в лесу». И потому каменные ядра и прочий припас для ведения дальнего боя они должны были беречь, чем в принципе и занимались всю кампанию, используя его только в крайних случаях (штурм Москвы, Владимира-Суздальского и Торжка). Монгольские военачальники прекрасно понимали, что лесов на Руси много, и осадные машины для штурма городов они запросто соберут — другое дело, что в эти города полетит! И не случайно Рашид ад Дин отметил, что именно с приходом ханских родственников Козельск был взят в три дня — значит, у них было то, чего не было у Батыя, а если и было, то в ограниченном количестве. «На этом переходе Бату подошел к городу Козельску и, осаждая его в течение двух месяцев, не смог овладеть им. Потом прибыли Кадан и Бури и взяли его в три дня». Но пред тем, как монголы пошли на приступ, был страшный обстрел города из метательных орудий, которые должны были разбить южную стену и создать для нукеров проход в Козельск.

* * *

Едва начинался рассвет, как с деревянным стуком начинали грохотать осадные машины, круша городские стены и башни, ломая толстые бревна и проламывая кровлю городских укреплений. Тучи стрел осыпали город, ратники оставляли на стенах дозорных и спускались вниз, чтобы не нести ненужные потери. Ров давно был завален, и тяжелый таран бил в ворота, сотрясая до основания всю надвратную башню, за которой стояла княжеская и черниговская дружина, готовые принять на себя первый и самый страшный удар прорвавшегося в город врага. От страшного грохота ударяющихся о стену ядер закладывало уши, во все стороны летели щепки и осколки камней, которые наносили ранения тем, кто не успел укрыться. К полудню южная стена не выдержала и начала разрушаться, а вскоре с грохотом посыпалась вниз — поднимая тучу пыли, катились по склону вала бревна, медленно заваливались и оседали срубы, с громким треском, совершенно разбитая, накренилась одна из башен. Торжествующий вой орды, кинувшейся в образовавшийся пролом, был слышен на многие версты — нукеры быстро добежали до города, перешли заваленный ров и стремительно стали карабкаться на вал. Сжимая в руках рогатины, топоры, мечи и кистени, навстречу им кинулись русские ратники и сверху ударили по монголам — началась страшная рукопашная. Занимая более выгодную позицию, защитники посекли первые ряды степняков и сбросили их с вала, но подоспели новые монгольские тысячи, и бой возобновился. Ханские полководцы быстро сменяли утомившиеся отряды и посылали новые, но и жители Козельска, пользуясь тем, что фронт атаки был не велик, тоже могли себе это позволить. И по-прежнему грохотали камнеметы, продолжая свою разрушительную работу, они упорно долбили городские стены в других местах. А сеча в проломе не затихала ни на минуту, и даже наступившая ночь ее не остановила — сражались при свете охваченной огнем башни, многие нападавшие шли на штурм вала с факелами в руках. Багровые сполохи плясали в ночном небе над Козельском, грохот битвы раскатывался по округе, заставляя сжиматься сердца жителей из лежащих рядом с городом сел и деревень. К рассвету монгольские атаки не ослабели, а наоборот, усилились, и нукерам удалось оттеснить русских ратников на самую вершину вала. Создалась угроза прорыва в город, и в боя вступила княжеская дружина — видя, что в тесноте пролома не развернуться, гридни вытащили из-за голенищ засапожные ножи и атаковали степняков. Засапожниками дружинники владели превосходно, они вспарывали нукерам животы, резали глотки, кололи в лицо. Монгольская кровь хлынула потоком, заливая вал, и сердца ханских воинов дрогнули. Такого страшного боя даже испытанные в боях багатуры не видели — развернувшись, они бросились прочь, скатывались по склону вала и бежали в сторону ханской ставки, внося панику и сумятицу в ряды подходивших войск. Видя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, Субудай распорядился штурм прекратить, а войска отвести — после страшной бойни на валу нукерам просто необходимо было отдохнуть и успокоиться. К тому же старый степной волк надеялся, что камнеметы проломят еще одну брешь в крепостной стене, на которую у защитников просто не хватит сил.

А в Козельске русские понимали, что одержали победу, но, с другой стороны, им было ясно, что если стена рухнет еще в одном месте, то город не устоит. Решение напрашивалось только одно — сделать вылазку и уничтожить метательные машины, и пусть враг со временем сможет сделать новые, но как знать, возможно, что за это время подойдет помощь из Чернигова. В атаке должны были участвовать самые лучшие силы осажденных — княжеские гридни и дружинники из Чернигова, всего около 300 человек. Как только закатилось солнце, из города выскользнули лазутчики и затаились во рву среди сотен мертвых тел, дожидаясь своего часа — после полуночи монгольское охранение было тихо снято, а разведчики подползли к самим вражеским позициям. К середине ночи раскрылись городские ворота, и русские воины, с мечами и факелами в руках, обрушились на врага — части охранения были изрублены, смяты и обращены в бегство. Гридни бегом бросились в сторону поля, где стояли камнеметы и раскинулся ничего не подозревающий монгольский лагерь, — лазутчики уже вырезали ничего не подозревающих караульных. Лавина русских воинов накрыла монгольский стан и начала сечь степную нечисть десятками — захваченные врасплох нукеры бестолково метались по лагерю, только мешая друг другу. Пока часть гридней рубила монголов направо и налево, остальные начали разрушать и поджигать метательные машины, а когда монгольская осадная техника занялась веселыми кострами, бросились на подмогу своим товарищам и тоже начали без милости сечь степняков.

Вой, который поднялся на Батыевом поле, где сотнями гибли монголы, достиг ханской ставки и переполошил всех — от самого завоевателя до последнего нукера. В сторону побоища мчались конные сотни, бежали пешие нукеры, забыв про все правила и обычаи, Бурундай лично повел в бой свою тысячу. Русские воины слишком увлеклись резней и упустили момент, когда можно было еще вернуться в город, а когда спохватились, то стало уже поздно. Окруженные со всех сторон превосходящими силами врага, они сражались до конца, вступая с нукерами в яростные рукопашные схватки — идя на вылазку, гридни не взяли с собой щиты, которые им бы просто мешали, и теперь умирали под градом вражеских стрел. Но Субудай не стал ждать, когда падет последний дружинник, а велел сразу начинать приступ и атаковать Козельск, поскольку был уверен — этот штурм будет последним. Монголы лавиной кинулись на город, вскарабкались на вал и вступили в бой с русскими ратниками — сеча в проломе длилась весь день, и лишь когда пал последний защитник, степняки ворвались в город и овладели вторым валом — Козельск пал.

* * *

Ну а теперь рассмотрим подробнее некоторые моменты последних дней героической обороны. В. Чивилихин считал, что главный штурм начался 9 мая и продолжался 3 дня, а С. В. Александров считает, что с учетом того, что монголы подошли к городу 4–6 апреля, то первый штурм должен был состояться лишь после 10 мая. При описании того, что произошло дальше, все летописи единодушны: «Татары же пришли и осадили Козельск, как и другие города, и начали бить из пороков, и, выбив стену, взошли на вал. И произошло здесь жестокое сражение, так что горожане резались с татарами на ножах; а другие вышли из ворот и напали на татарские полки, так что перебили четыре тысячи татар» (Тверская летопись). Ей вторит Ипатьевская: «Татары упорно бились, хотели взять город, разбили городскую стену и вошли на вал. Козляне на ножах резались с ними. Они решили выйти на татарские полки, и, выйдя из города, разбили пороки их и, напав на полки татарские, перебили четыре тысячи татар, но и сами были перебиты». Практически дословно передают события I Софийская летопись, Никоновская и ряд других — те же сведения находим у В. Татищева. «Выбили стены немало и хотели идти во град, но здесь козельцы учинили прежестокий бой и, долго бившись, принудили татар оставить оное. И видя татар многих побитых, ободрились и той ночью, выйдя из града, так храбро на татар напали, что все оные великие войска в смятении бежать принудили, где их более 4000 побили, а в плен никого не брали. Но татары, осмотревшись и увидев, что оных мало, обступив их, отошедших от града, всех порубили и в тот же день город, уже без обороны бывший, взяли». Как видим, все источники сходятся в одном — сеча была страшная, русские монголов в город не пустили, а обратили в бегство, затем сделали вылазку, ворвались на позиции, где стояли метательные машины, уничтожили их и перебили 4000 нукеров. Здесь летописцы проявляют редкое единодушие, причем, что особенно поражает, известия летописи Южной Руси практически полностью совпадают с летописным сводом Руси Северо-Восточной, что само по себе удивительно. Скорее всего, беспримерный героизм защитников Козельска произвел сильнейшее впечатление на современников и потому был увековечен на страницах летописей практически без изменений, поскольку некоторые подробности осады были хорошо известны и стали всеобщим достоянием.

Однозначно, что вылазка защитников не была спонтанной, а была тщательно подготовлена, и в ней участвовали лучшие воины Козельска — вне всякого сомнения, это были гридни княжеской дружины и воины, присланные Михаилом Черниговским. И именно их ночной удар по монгольским позициям привел к таким катастрофическим потерям, поскольку ханские военачальники ждали чего угодно, но только не этого. То, что вылазка была осуществлена ночью, засвидетельствовано у Татищева: «И видя татар многих побитых, ободрились и той ночью, выйдя из града, так храбро на татар напали». Косвенно об этом свидетельствует и Ипатьевская летопись: «Они решили выйти на татарские полки», значит, было проведено какое-то совещание, на котором и было принято это решение. Несомненно, что именно потому, что нападение было произведено ночью, когда враг не ждал и был совершенно к нему не готов, оно привело к таким огромным потерям у степняков. Не исключено, что на Батыевом поле располагались те монгольские отряды, которые вышли из боя и находились на отдыхе, нукеры сняли оружие, и многие из них просто спали. От городских ворот до этого поля было чуть больше 400 м, и отлично подготовленные дружинники могли очень быстро преодолеть это расстояние с учетом того, что основная масса монголов, которая стояла напротив южной стены, могла побежать в сторону Дешавок и Татарского поля. Ведь Батый и остальные монгольские царевичи и полководцы поняли, что непрерывный двухдневный штурм успеха не принес, а потому отвели свои войска и решили дать им отдохнуть и перегруппировать перед следующий атакой. Чем, собственно, осажденные и воспользовались.

А защитники поняли, что главную опасность для них представляют метательные машины, поскольку, разбив стену в одном месте, они смогут это сделать и в другом. И главное, вылазка удалась, поскольку русские воины «разбили пороки их», но атакующие слишком увлеклись избиением врагов и попали в окружение. Последний бой дружинников произошел на Батыевом поле, и тому есть веское подтверждение. Вот что сообщает об этом В. Чивилихин: «Когда в конце XIX века тянули через Козельск железную дорогу на Тулу, то при земляных работах посреди Батыева поля тронули груду человеческих черепов. Очевидно, задолго до Тамерлана, увенчивавшего свои победы пирамидами из голов побежденных, такая пирамида была сооружена близ стен Козельской крепости в мае 1238 года. Рабочие, десятники, инженеры тщательно собрали все трагические свидетельства события и с честью перезахоронили». Всего было обнаружено 267 черепов, что в принципе соответствует тому количеству воинов, которые приняли участие в вылазке и погибли за городскими стенами. И это стало поворотной точкой в осаде — потеряв лучших воинов, защитники оказались сильно ослабленными и не смогли выдержать вражеского непрекращающегося натиска: «и в тот же день город, уже без обороны бывший, взяли» (В. Татищев). Великий русский историк сообщает, что завоеватель лично въехал в Козельск, и косвенным подтверждением этого служит сообщение Рашид ад Дина: «Тогда они (Ччингисиды) расположились в домах и отдохнули». А это свидетельствует только о том, что во время штурма Козельск сожжен не был, и расправа над ним произошла немного позже.

Что же касается потерь, то и с той, и с другой стороны они были страшные — практически все жители были перебиты, что дружно и засвидетельствовали все летописцы: «Батый же, взяв город, перебил всех, не пощадил и детей, даже грудных младенцев» (Ипатьевская летопись). «Батый, въехав во град, так рассвирепел, что велел во оном всех, не щадя жени детей, порубить и повелел его не Козельском, но Злым градом называть (калмыцкое Мау Балгасун), поскольку в течение семи седмиц доставая оный, потеряли трех знатных начальников от детей княжеских, и много войска их было побито» (В. Татищев). Эти самые «три сына темников» скорее всего погибли во время ночной вылазки, когда везде царили паника и суматоха, вполне возможно, они и доспехов-то надеть не успели, по которым их могли бы опознать: «здесь погибло три сына темников, и не нашли их среди множества мертвых» (Тверская летопись). Что же касается князя Василия, то его смерть выглядит поистине легендарной — «О князе Василии ничего не известно; некоторые говорят, что он утонул в крови, так молод был» (Ипатьевская летопись). О том же говорят практически все летописи, причем в Никифоровской и Супральской четко указан возраст князя — 12 лет. «А о князи Васильи неведомо есть; иныи глаголаху яко во крови утопль есть, понеиже маль бе, 12 лет» (Супральская летопись). Я даже не знаю, как такое заявление о подобной смерти можно объяснить, и можно было бы его просто отвергнуть как нелепое, но опять-таки летописи в этом вопросе единодушны. Конечно, в эти дни Козельск был залит кровью, но не до такой степени, чтобы мальчик в ней утонул — единственное, что приходит на ум, так это то, что маленький князь был захвачен живым и Батый придумал ему такую изуверскую казнь — утопить в чане с кровью, благо вокруг ее было много. Сам город был разграблен и сожжен дотла, а орда двинулась дальше на юг — «Оттуда пошел Батый в Поле, в Половецкую землю» (Тверская летопись). Но гибель Козельска и героизм его защитников не были напрасны — С. В. Александров считает, что именно благодаря длительной обороне многие города избежали разорения и гибели, поскольку хан очень спешил в степь, где уже бушевала война с половцами. «Батый и Субудай уходили от Козельска по восточной окраине Черниговского княжества. Этот район Черниговской земли был довольно хорошо заселен. На пути монголов стояли города: Кром, Спать, Мценск, Домагощ, Девягорск, Дедославль, Курск. Все они не пострадали. По всей вероятности, Батый спешил в степь, у него уже не было времени штурмовать крепости. Осада Козельска должна была нанести урон монгольским лошадям, которые страдали от бескормицы. Их нужно было как можно скорее вывести в степь, на свежую траву, В то же время Батый спешил в степь, чтобы до осени разгромить половцев. Это объясняет тот факт, что, все вышеперечисленные города не были уничтожены монголами» (С. В. Александров).

* * *

Гигантская волна нашествия прокатилась по русской земле и схлынула в степь, и лишь черные пепелища отмечали путь орды — монголы ушли, как будто их и не было. На разоренных вторжением землях они не оставили своих войск, они не направили к уцелевшим русским князьям послов с какими-либо требованиями, и многим тогда казалось, что униженная и поверженная Русь степняков больше не интересует. Но для народа, который пережил невиданный в своей истории погром, открытым оставался самый важный вопрос — вернутся ли монголы снова?

Между двух огней

Второе пришествие

Падение Переяславля-Южного

3 марта 1239 г.

Взять град Переяславль копьемь, изби всь, и церковь архангела Михаила скруши, и сосуды церьковьныя бещисленыя, златыа и драгаго каменья взятъ, и епископа преподобнаго Семеона убиша.

Ипатьевская летопись

Батыев погром 1237–1238 гг. явился для Северо-Восточной Руси настоящей катастрофой, поскольку цвет нации — молодые мужчины и женщины был просто-напросто выбит, тысячи людей погибли на полях сражений либо были уведены в полон, где и сгинули. Десятки разрушенных городов, сотни выжженных сел, погостов и деревень — все это являлось страшным следствием нашествия степной саранчи. Торговля едва теплилась, каменное строительство замерло на несколько десятков лет, мастеровые и ремесленники, в совершенстве владеющие своим ремеслом, продавались на невольничьих рынках, исчезли такие сложные ремесла, как производство стеклянных украшений, перегородчатой эмали, черни, зерни, полихромной поливной керамики. Бояре, воеводы, дружинники пали в боях, и невольно возникал вопрос — а если придет новый враг, то кто защитит Русь? Однако главным было то, что теперь в сердцах людей поселился страх перед угрозой из степи, и даже князья, верша государственные дела, теперь брали в расчет новую силу, раньше неведомую, которая теперь во многом будет определять их политику. Сражаясь на Западе, русские теперь были вынуждены постоянно оглядываться на Восток — а не последует ли новый удар в спину? Особенно страшному разгрому подверглось Рязанское княжество, оно было практически стерто с лица земли, большинство городов, включая столицу, лежали в развалинах. Правда, на северо-востоке уцелел Муром, но в одиночку он был не в состоянии противостоять новому вторжению монголов.

Пострадало и Черниговское княжество, но его потери не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось на Рязанской и Суздальской земле, — нашествие прошлось только по восточному краю владений Михаила Черниговского. Козельск, Вщиж, Серенск были сожжены, однако в Северские земли монголы не пошли, а двинулись в степь. Черниговское княжество наряду с Владимиро-Суздальским и Галицко-Волынским было сильнейшим на Руси, и его князьям было вполне по силам организовать оборону своих земель от монгольской угрозы. И главное, в распоряжении Михаила Всеволодовича была уйма времени, которого не было у князя Георгия, — другое дело, как он этим временем распорядился. А распорядился им черниговский князь далеко не лучшим образом.

Как мы помним, во время нашествия Батыя в 1237–1238 гг. киевским князем был Ярослав Всеволодович, брат владимиро-суздальского князя Георгия. Откликаясь на призыв брата о помощи, Ярослав был вынужден покинуть Киев и двинуться в Новгород, единственное место, где он мог собрать войска для помощи родственнику. Но стоило только дружине Ярослава выйти из Киева, как туда коршуном устремился Михаил Черниговский и уселся на еще теплое место. С одной стороны, оно вроде и неплохо получается — перед лицом угрозы с Востока князь Михаил объединил под своей властью два княжества — Киевское и Черниговское. Теперь он мог располагать объединенными ресурсами этих земель, как военными, так и экономическими, и направить на дело нужное и полезное — подготовку Южной Руси к возможному вторжению Батыя. А если учесть, что Галицким княжеством в это время владел сын Михаила Всеволодовича Ростислав, человек храбрый и воинственный, то вырисовывался очень мощный альянс княжеств Южной Руси. Но увы! Деятельность князя Михаила на этом этапе положительной никак назвать нельзя, с учетом монгольской угрозы она была очень даже вредной. «Михаил взял у него (Ярослава) Киев, а Ростислава, сына своего, оставил в Галиче. И отняли у Даниила Перемышль. И были между ними то мир, то война». Замечательно! Князь сильнейшего на Руси государственного образования, зная о той тревожной обстановке, которая сложилась у русских границ, занялся тем, что вновь разжег братоубийственную войну! Судьба Русской земли оказалась на лезвии бритвы — княжества Рязанское и Владимиро-Суздальское повержены, они истекают кровью, а в степях бушует ожесточенная война, там половецкая орда насмерть бьется с монгольской. И только Михаилу Всеволодовичу все нипочем! Пользуясь подходящим случаем, он отхватил у своего родственника город, который сам недавно ему и отдал, а теперь думает, что это сойдет ему с рук. И как тут не вспомнить «Слово о полку Игореве», автор которого словно прозрел и смог увидеть будущее Руси — страшное и кровавое:

От усобиц княжьих — гибель Руси!

Братья спорят: то мое и это!

Зол раздор из малых слов заводят,

На себя куют крамолу сами,

А на Русь с победою приходят

Отовсюду вороги лихие!

Но вот что следует отметить — эти слова можно применить только к Южной и Юго-Западной Руси, поскольку там усобицы не прекращаясь бушевали добрый десяток лет, истощая силы противоборствующих сторон. А вот в Суздальской земле подобного не наблюдалось, там после битвы на Липице в 1216 г. об этом явлении забыли надолго. Зато на Юге резались беспощадно, брат шел на брата, бояре на князей, и вся эта кровавая чехарда ослабляла как военный, так и экономический потенциал Южной и Юго-Западной Руси.

Ну а что касается авантюры Михаила Всеволодовича с Перемышлем, то для него лично она завершилась плачевно — город занял Даниил Романович Волынский, а сын был выбит из Галича. Князь Ростислав Михайлович, долго не думая, удрал в Венгрию, где и стал клянчить помощи против своего удачливого соседа. Мало того, в ход событий вмешался владимиро-суздальский князь Ярослав, выступивший на стороне Даниила и захвативший в городе Каменец жену новоявленного князя Киевского. Трудно сказать, какие действия предпринял бы князь Михаил дальше, но в это время на рубежах Руси снова сгустились тучи, и грянул гром!

* * *

В лесостепной части левобережья Днепра, в междуречье Ворсклы, Сейма, Десны и Северного Донца, было расположено Переяславское княжество. На севере оно граничило с Черниговской землей, на западе с Киевским княжеством, а с юга и востока — со Степью. Эта граница устойчивой не была — она то отступала назад, то выдвигалась в степь, Переяславль был щитом Южной Руси, и именно этим объяснялась его специфика. Переяславским князьям приходилось создавать целую сеть пограничных укреплений, их дружины постоянно находились в боевой готовности, и именно на их плечи ложилась вся основная тяжесть борьбы со степной напастью. Иногда некоторые степные племена князьям удавалось переманить к себе на службу, и тогда они переходили к оседлой жизни и становились надежными стражами порубежья. Сам город-крепость Переяславль был очень хорошо укреплен — с трех сторон его окружали высокие берега рек Трубеж и Альты, а также крутые валы и крепкие стены.

Вот как описал укрепления этого города М. Н. Тихомиров: «Крепость, или Переяславский детинец, стояла при впадении реки Альты в Трубеж и занимала сравнительно небольшое пространство, площадью всего в 400 кв. м. Валы Детинца, как показали раскопки, имели сложную конструкцию. Это были деревянные срубы, заполненные землей и с наружной стороны обложенные кирпичом-сырцом. Сверху возвышались деревянные «заборола»… К Детинцу примыкал относительно обширный окольный город, окруженный валами длиною в 3200 м, значительная часть которых сохранилась до нашего времени. Окольный город, или «острог», был в то же время городским посадом. Глубокий ров ограждал Переяславль с северной стороны». Ничего не напоминает? Правильно, принцип тот же, что и в Козельске, — город стоит при слиянии двух рек! Но самое необычное было в том, что в Переяславле было достаточно много каменных зданий, что в принципе было довольно необычно не только для пограничного города, но для многих других крупных городов Руси. Связано это строительство было с именем митрополита Ефрема Переяславского (1075–1098 гг.), и известия об этой стороне его деятельности сохранились в «Повести временных лет». «Этот Ефрем, был скопец, высокий ростом, многие тогда здания воздвиг, докончил церковь Святого Михаила, заложил церковь на городских воротах во имя святого мученика Феодора, и затем Святого Андрея у церкви у ворот и строение банное каменное, чего не было раньше на Руси. И город заложил каменный от церкви святого мученика Феодора, и украсил город Переяславский зданиями церковными и прочими зданиями». Если исходить из этого сообщения, то получается, что Переяславль обладал мощнейшими укреплениями в Южной Руси — что и отметил М. Н. Тихомиров. «В этом известии особенно интересно указание на строительство каменного города и каменных городских ворот с надвратной церковью («церковь на воротех городных»). Вероятно, речь идет о создании особого владычного замка в Переяславле, в том числе и каменной стены с башнями вокруг замка, а не о постройке каменных стен вокруг всего города».

Украшением Переяславля-Южного был построенный в 1090 г. в северной части Детинца Михайловский собор, в котором хоронили местных князей. Это был один из крупнейших древнерусских храмов, его величину можно представить по законсервированным остаткам фундамента вокруг Михайловской церкви, которую возвели в 1646–1666 гг. на развалинах собора. В 1949 г. при раскопках в Переяславском детинце была открыта северная часть Михайловского собора, который был богато украшен фресками и мозаикой, и теперь остатки фундамента можно посмотреть в музее архитектуры Переяславля периода Киевской Руси. Когда Ярослав Мудрый разделил Русь между своими тремя сыновьями, то Переяславль достался младшему — Всеволоду I. Он и его сын Владимир Мономах стали самыми известными князьями в Переяславле — на годы их правления пришелся расцвет княжества. В дальнейшем непрерывные степные набеги и княжеские усобицы постепенно лишали город его прежнего значения, но он всё ещё стоял на страже границ Руси, защищая ее от вражеских вторжений. Потомками первых переяславских князей были владимиро-суздальские властелины, и южное княжество оставалось за ними как их родовое владение. Во время усобиц город не раз переходил из рук в руки, но в итоге все время оставался за суздальцами, так было и к началу нашествия Батыя. Последним переяславским князем был Святослав Всеволодович, младший брат князя Георгия: «Тое же зимы. Князь Гюрги посла брата своего Святослава в Переяславль Рускыи на стол» (Лаврентьевская летопись). Но в 1229 г. он вернулся в Залесье, получив в удел Юрьев-Польский, и больше на юг уже не возвращался. Трудно сказать, как дальше происходило управление городом, скорее всего там был назначен посадник, или же, как считал В. Ляскоронский, он «управлялся, как это обнаружилось потом, при помощи духовного лица, епископа Симеона».

Однако, невзирая на столь бурную и порой опасную историю, Переяславль Южный ни разу не был взят штурмом или осадой, и как только степняки не усердствовали, но город так и оставался неприступен. Все изменилось 3 марта 1239 года.

* * *

«В тот же год татары взяли Переяславль Русский и епископа убили, и людей перебили, а город сожгли огнем и, захватив много пленников и добычи, отступили» — так начинает Лаврентьевская летопись повествование о втором пришествии монголов на Русскую землю. Более подробен рассказ Ипатьевской летописи, и из него мы узнаем о том, что лично Батый в этот раз тумены не водил, а находясь в ставке, посылал войска на различные стратегические направления. Правда, один из походов он все же возглавит сам, но это будет потом, а пока хан просто координировал действия своих отрядов. «Взяв Козельск, Батый пошел в Половецкую землю. Оттуда стал посылать на русские города, и взял приступом город Переяславль, и разрушил весь, и церковь архангела Михаила разрушил, и взял бесценные золотые церковные сосуды, украшенные драгоценными камнями, и преподобного епископа Семиона убил». О том же свидетельствует и В. Татищев, его информация прямо перекликается с Ипатьевским летописным сводом. «В тот же год Батый начал посылать рать на грады русские и взяли град Переславль Русский, который близ Днепра, и церковь архангела Михаила сокрушили, и епископа Симеона убили, и сосуды церковные золотые и серебряные и драгоценных камней забрали, людей иссекли, а иных в плен повели, и град сожгли». Таким образом, мы наблюдаем, что, невзирая на войну с половцами, хан нашел войска для того, чтобы сделать первый набег на Южную Русь. Скорее всего, это был небольшой отряд, который внезапно — «изгоном» атаковал город и неожиданно им овладел. Все было как всегда — знали, что могут прийти степняки, может быть, и готовились к этому, но, как обычно, беда, которую ждали, пришла неожиданно. Да и с епископа-то что взять, человек он не военный, а другие представители власти в летописях не упоминаются. Но с другой стороны, епископ Симеон продемонстрировал большое гражданское мужество и в эти страшные дни, когда город пребывал на краю гибели, а жители, брошенные на произвол судьбы князьями, не знали, какая судьба их ожидает, он до самого конца оставался со своей паствой. Как и Владимирский владыка Митрофан, он предпочел пройти свой крестный путь до конца и не покинуть тех, кто был уже обречен. Печальную запись сделает тверской летописец о тех далеких и страшных событиях: «В год 6747. В тот же год Батый послал татар, и они взяли город Переяславль Русский, а епископа Симеона убили. Этот Симеон был девятым и последним епископом в Переяславле; а первым епископом в Переяславле был Петр, вторым Ефрем, третьим Лазарь, четвертым Сильвестр, пятым Иоанн, шестым Маркел, седьмым Евфимнй, восьмым Павел, девятым Симеон, который и был последним; с тех пор до нынешнего времени без пяти лет триста в Переяславле не было епископа, да и людей нет в городе».

Но что характерно, относительно Переяславля Южного Псковская I летопись приводит точную дату взятия города: «Переяславль Русский взят бысть, в средокрестныя недели в четверг, месяца марта в 3». Ту же самую дату называет и Летопись Авраамки, что не может быть простой случайностью, — очевидно, составители этих летописных сводов пользовались каким-то не дошедшим до нас источником, автор которого очень хорошо был знаком с событиями, происходящими в Южной Руси во время монгольского нашествия. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен при разборе похода Батыя на Киев в 1240 году, поскольку именно с Псковской I летописью и Летописью Авраамки связана одна из ключевых загадок нашествия — дата падения древней столицы Руси.

Разгром, который монголы произвели в столице княжества, был такой, что город очень быстро утратил свое значение и был заброшен, а Переяславское княжество просто исчезло. И здесь невольно напрашивается версия о том, что разрушение Переяславля было делом сознательным и произведено по личному приказу хана, поскольку нигде до этого монголы каменных церквей не рушили. Дело, возможно, в том, что в этих местах город-крепость, смыслом существования которого была борьба со Степью, был Батыю абсолютно не нужен. Здесь должна была быть его земля и пастись монгольские табуны, здесь должен был быть плацдарм для дальнейшего похода на Запад. «Овладев Приднепровьем, татары основали на Переяславльской земле сильный военный стан, откуда наблюдали за всей Южной Русью. Татарский воевода Куремса стоял с войсками в Переяславле… Со времени разрушения татарами Киева Переяславльская земля, лишившись своей политической организации, поддерживаемой князьями, подпадает власти татар, надолго оставивших здесь тяжелую печать своего хищного владычества» (В. Ляскоронский). Незначительными силами Батый решил задачу, над которой половцы бились несколько столетий, — он сокрушил щит, который прикрывал Южную Русь, и теперь всем стало предельно ясно — новый большой поход монголов не за горами.

Битва за Чернигов

18 октября 1239 г.

Слыша же Мстислав Глебович нападение иноплеменных на град и приде на ня с своим воем, бившеся им крепко, лют бо бе бой у Чернигова.

Пискаревский летописец

В этой главе будет рассказано о событии, которое, на мой взгляд, явилось центральным моментом похода Батыя в Южную Русь и которое до сих пор не получило должной оценки. Речь идет о сражении за Чернигов, после которого судьба южных княжеств была решена, и практически ничто уже не могло спасти ситуацию. Долгое время основной упор при освещении событий нашествия на Юг историками делался на оборону Киева, но дело в том, что если бы удалось в 1239 г. отстоять Чернигов, то героической обороны Киева в 1240 г. могло не быть вовсе. Ведь именно Черниговское княжество после разгрома Владимиро-Суздальской земли оставалось самым мощным на Руси, и как уже отмечалось, его князь Михаил Всеволодович подмял под себя и Киев. Невзирая на то что Южная Русь была истощена многолетними усобицами, ему было достаточно замириться с волынскими князьями Романовичами и таким образом развязать себе руки для организации отпора монголам. Но как мы помним, князь Михаил этого не сделал, а наоборот, еще больше раздул пламя братоубийственной войны. Мало того, своего двоюродного брата Мстислава Глебовича, который занял после его ухода в Киев черниговский стол, он изгнал из города, но, к счастью, несмотря на это, конфликт между родственниками не разгорелся. Было время у князя Михаила подготовиться к приходу монголов, мог он собрать всех подручных князей и бросить клич по земле — но ничего этого сделано не было. В битве за Чернигов одни явили редкую трусость, зато другие показали высочайшую доблесть, недостойное поведение князей прямо противоположно единому героическому порыву, который охватил всех без исключения жителей города — епископа, бояр, воевод, дружинников, ремесленников и простых смердов. По своему значению и последствиям сражение за Чернигов можно сравнить с битвой под Коломной в январе 1238 года, которая также явилась одним из главных событий нашествия на Русь. К сожалению, сведения об этой героической странице борьбы с вражеским нашествием необычайно скудны и обрывочны, но, как мы успели убедиться, там, где летописи молчат, на помощь придут народные предания, работы краеведов и археологические раскопки. Поэтому постараемся хотя бы приблизительно восстановить события, которые произошли в Черниговской земле кровавой осенью 1239 года.

* * *

За всю свою долгую и славную историю до прихода орды Батыя Чернигов ни разу не был взят приступом, хотя многие пытались это сделать — как степняки, так и свои русские. В 1234 году город был осажден войсками волынского князя Даниила Романовича, и как ни бился за него Даниил, Чернигов тогда захватить не удалось. Были примеры успешной борьбы черниговцев и с угрозой из степей — 1 ноября 1068 г. князь Святослав Ярославич в битве под Сновском, имея в своем распоряжении всего 3000 ратников, наголову разгромил и уничтожил половецкую орду, в которой насчитывалось 12 000 воинов. Так что ратного мастерства и воинской доблести было черниговцам не занимать, а потому трепетного страха перед Батыевой ордой они не испытывали — вся Русь уже знала о героической обороне Козельска! Черниговские князья всячески заботились об укреплении своей столицы, понимая, что именно она является сердцем княжества. М. Н. Тихомиров отмечал, что «Чернигов был единственным подлинно большим городом Черниговской земли… Ни один из других черниговских городов по своему значению даже отдаленно не напоминал Чернигова, только немногие из них заслуживают внимания не как крепости, а как центры ремесла и торговли». И действительно, второй по величине город княжества — Козельск — значительно уступал и по размерам, и в экономическом отношении своей столице.

Укрепления города по понятиям русских людей того времени считались неприступными — три ряда стен окружали его! Черниговский Детинец, расположенный на высоком холме при впадении реки Стрижень в Десну, был окружен «окольным градом», за которым тянулся трехкилометровый вал с острогом — оградой из бревен, прикрывавший «предгородье». Относительно же самого Детинца М. Н. Тихомиров высказал очень интересное предположение: «Черниговский детинец, возможно, был сложен из камня, однако никаких определенных доказательств в пользу такого мнения привести нельзя». Как мы помним, и во Владимире-Суздальском был каменный Детинец, поэтому вполне вероятно, что так же обстояло дело и в Чернигове — каменное строительство велось в городе очень интенсивно, причем строили в основном в Детинце и монастырях. Возводятся Успенский и Борисоглебский соборы, Ильинская, Благовещенская и Михайловская церкви, княжеские терема, в «окольном» городе строится Пятницкая церковь. Основной пик строительства пришелся на окончание XII и начало XIII веков, что сделало Чернигов красивейшим городом Южной Руси.

Ну а теперь настало время познакомиться с главными действующими лицами грядущей трагедии — удивительно, но, учитывая всю судьбоносность события, их оказалось всего двое! Первый из них — черниговский епископ Порфирий II, который сменил на этом посту предшественника с аналогичным именем. О нем упомянуто в летописях всего дважды, но в связи с какими событиями! Впервые Порфирий упоминается 1230 году, когда между князем Переславля-Залесского Ярославом Всеволодовичем и черниговским князем Михаилом возник конфликт из-за Новгорода: «брань бысть велика… и хотяше меж их кровь пролиатися» (Никоновская летопись). Что один князь и что другой нрава были сурового и грозного, перечить себе не позволяли, а волю свою ставили превыше всего. И вот двух таких неукротимых людей отправился мирить киевский митрополит Кирилл, а с собой прихватил епископа Порфирия, и, надо думать, неспроста. Потому что помимо того, что на князя своего имел епископ влияние, был сей муж нрава крутого и большой отваги, поскольку сумел и на Ярослава Всеволодовича управу найти. «И смири князя Михаила Черниговского со князем Ярославом Переяславским и едва же веде их в мире с епископом Перфирием Черниговским». Судя по всему, ярились князья и руки к мечам тянули, но сумели их окоротить церковные иерархи, да так, что пришлось гордецам смириться.

Ну а второй эпизод связан непосредственно с осадой Чернигова, и опять здесь главную роль играет епископ — судя по всему, именно он возглавил оборону города, что и немудрено при таком характере. И вот тут возникает закономерный вопрос — а что же остальные князья, где они, птенцы «храброго Олегова гнезда», как назвал их автор слова о полку Игореве? В это трудно поверить, но в час смертельной опасности во всем княжестве ни нашлось никого, кто бы встал во главе полков, обороняющих столицу, — князья собрали барахлишко и рванули в Венгрию, прятаться от монголов. «…князи их, въıехаша в Оугръı» — так напишет об этом безвестный летописец. Вещь в общем-то на Руси неслыханная — покинуть свою землю, когда ей грозит вражеское нашествие, когда монгольские барабаны уже гремят у границ княжества, а земля гудит от копыт степной конницы — такого еще не бывало! Князь Олег, наверное, в гробнице своей перевернулся от недостойного поведения своих потомков, потому что сам всю свою жизнь ни от кого не бегал, а всегда смело шел навстречу опасности, как бы велика она ни была. А здесь! И если с Михаилом Всеволодовичем все ясно — собрав вокруг себя свою дружину, он намертво вцепился в Киевский стол и решил ради этого пожертвовать своим родовым княжеством, то поведение остальных необъяснимо. Конечно, можно обвинить составителей Лаврентьевского летописного свода в том, что они наводят клевету на князей Южной Руси, но дело в том, что и в Ипатьевской летописи нет ни слова о том, что какой-то князь возглавил оборону Чернигова. Епископ там был — и все! Особенно резонансно это должно было выглядеть на фоне действий князей Суздальской и Рязанской земель, которые практически поголовно вышли на смертный бой с захватчиками и многие из которых сложили свои головы в боях с ордой.

Но свой герой у черниговцев появился, и был он действительно, как и положено герою, сильным, умным и храбрым до безумия — звали его Мстислав Глебович, двоюродный брат князя Михаила.

* * *

О Мстиславе Глебовиче известно очень мало, можно сказать, даже меньше, чем о епископе Порфирии, поскольку мы четко знаем, что епископом он был в Чернигове, а вот где княжил Мстислав, остается загадкой. По одной из версий, он княжил в Гомеле, по другой — в Новгороде-Северском. Последней точки зрения придерживается и Л. Войтович, который считает, что после последнего княжеского съезда Ольговичей, который в 1206 году собрал в Чернигове Всеволод Чермный, потомки черниговской ветви (Святослава Всеволодовича, деда Мстислава Глебовича) получили право занимать новгород-северский престол, и соответственно Мстислав был новгород-северским князем в период с 1215 по 1239 год. На мой взгляд, прав Л. Войтович, а почему я так думаю, будет рассмотрено ниже, когда будем разбирать поход князя Мстислава на помощь осажденному Чернигову. Пока же отмечу, что князь принимал активное участие в смутах на Руси и в 1234 г. вместе с Даниилом Волынским и Владимиром Рюриковичем действовал против Михаила Черниговского, а потом переметнулся на сторону родственника. «Даниил пришел к князю Владимиру, и пошли они к Чернигову. Пошел с ними и Мстислав Глебович. Оттуда они пошли, завоевывая землю, захватили многие города по Десне и взяли Хоробор, и Сосницу, и Сновск, и многие другие города, и опять пошли к Чернигову. Мстислав и черниговцы заключили мир с Владимиром и Даниилом» (Ипатьевская летопись). Именно такой вывод следует из летописного текста, и ничего удивительного в этом нет — княжеские альянсы в Южной Руси всегда были делом очень ненадежным. Впоследствии, как мы помним, когда Михаил Всеволодович ушел в Киев, князь Мстислав сунулся было в Чернигов, но родственник его оттуда турнул — ни себе, ни людям, и как впоследствии оказалось, что зря. Так и сидел Мстислав Глебович в своем Новгород-Северском, пока не достигла его ушей страшная весть — Батый ведет орду на Чернигов!

* * *

В большинстве летописей не указано, кто именно привел орду под стольный город Черниговского княжества, но в Супральской летописи есть конкретное указание: «И Батые победи». Я считаю, что этой информации стоит верить, поскольку хан должен был понимать все значение похода, а если и не дошел своим умом, то в его окружении были люди, которые могли это подсказать. Потому что в случае неудачи весь поход на Запад оказывался под угрозой — даже идти на Киев не имело смысла, если с фланга нависал непобежденный Чернигов. Тонкость момента заключалась в том, что завоеватель не мог бросить на это княжество всех своих сил — еще бушевала война с половцами, и готовился повторный рейд на Северо-Восточную Русь. А потому пришлось Батыю вновь сесть на коня и лично повести свои тумены в поход — на мой взгляд, не более 20 000 воинов. Присутствие хана должно было вдохновлять нукеров на великие подвиги, да и полководцы не могли себе позволить расслабиться — слишком многое зависело от успеха предприятия. В середине осени 1239 года Батый выступил против Черниговского княжества.

* * *

О том, что орда вот-вот выступит в поход, в городе знали и готовились к предстоящим боям с напряжением всех сил. День и ночь тысячи горожан работали на городских укреплениях — углубляли рвы, подсыпали валы, обновляли стены и башни, укрепляли ворота. С утра до вечера стучали топоры на посаде — плотники у валов ладили боевые площадки для метательных машин, с помощью которых черниговцы надеялись отразить орду. Трудно сказать, откуда взялся в Чернигове человек, который знал толк в осадной технике, — но, вне всякого сомнения, он был пришлым, либо из греков, либо из закатных стран. И в этом не было ничего удивительного, поскольку служил же смоленскому князю выходец с Запада Меркурий, причем служил не за страх, а за совесть. Как мы в дальнейшем увидим, и черниговский военный специалист хорошо разбирался в осадной технике, а самое главное, появление у русских метательных машин стало для монголов очень неприятной неожиданностью и сильно затруднило ведение осады. Масса самых разных, прежде не знакомых ему дел обрушилась на черниговского епископа — именно он оказался самой высокой властью в городе, брошенным на произвол судьбы своими князьями. Конечно, не был Порфирий знатоком военного дела и вряд ли что смыслил в делах ратных, но для того имелись в городе бояре и воеводы, которые имели за плечами не один поход. Сам же служитель церкви стал подлинной душой обороны, именно он объединял защитников вокруг своей властной фигуры, и его слово было на городском совете решающим. Он не бросил свою паству подобно рязанскому епископу, не ударился в бега, как князья Ольговичи, а остался в Чернигове, чтобы честно исполнить свой долг перед народом и землей. Возможно, когда епископ принимал это решение, то он и не подозревал, сколько забот на него свалиться но, оставшись, он принял ответственность за судьбу Чернигова на свои плечи и до конца нес эту тяжкую ношу.

А между тем вести, которые приносили дозорные, были все более тревожные — сжигая и разрушая все на своем пути, с юга приближалась к городу монгольская орда, и горожане напрягали все свои силы, чтобы закончить поскорее приготовления к осаде. Последние обозы с зерном вошли в город, и ворота наглухо захлопнулись — их изнутри подпирали тяжелыми бревнами и закладывали кирпичом, чтобы тараны не могли разбить створы. В середине октября под Черниговом появились первые монгольские разъезды, а вскоре подошла и орда во главе с Батыем — в окружении темников и нойонов хан стоял на берегу Десны и внимательно изучал раскинувшийся на противоположном берегу город. Оставив на этой стороне сильный отряд, чтобы Чернигов был полностью блокирован со всех сторон, хан подал сигнал, и орда начала переправу. Тысячи воинов переправлялись через реку, держась за гривы коней, на надувных бурдюках и найденных лодках, а вдоль берега изготовляли плоты, чтобы перевезти через Десну осадную технику. Выбравшись на берег, монголы собирались в отряды и двигались вдоль городских валов, сплошным потоком обтекая город и замыкая кольцо окружения. К исходу дня переправился со своей свитой Батый, а осадные орудия перевозили всю ночь, чтобы успеть на рассвете закончить их сборку и начать пристрелку по городским укреплениям. В глубине поля установили громадный ханский шатер, где и расположился завоеватель — он даже не догадывался о том, что здесь его ждет. Осада Чернигова началась.

* * *

На рассвете жители Чернигова, толпившиеся на стенах, видели сильную суету в монгольском стане, слышали стук топоров и понимали, что атака на город не за горами. А когда увидели, как на позиции степняки выкатывают осадную технику, поняли, что их час пробил — рев боевых труб на стенах разогнал ратников по своим местам, заскрипели блоки метательных машин, и, сгибаясь под тяжестью камней, воины начали заряжать камнеметы. Монголы глазам своим не поверили, когда с городских валов в их сторону полетели метательные снаряды и начали крушить осадную технику, превращая в кучу дров навесы, тараны и камнеметы. Мы не знаем, обладал Батый информацией о наличии в Чернигове метательных машин или нет, вполне возможно, что ему об этом донесли, но все равно хан был разъярен не на шутку. Расстреливая укрепления Москвы и Владимира-Суздальского, Торжка и Козельска, он был уверен в своей безнаказанности — не было у русских там, чем ответить. Но под Черниговом все сложилось иначе, вот от того и ярился завоеватель, поскольку очень уж любили монголы воевать так, чтобы самим потерь не нести. Глядя, как становятся трухой его осадные приспособления и падают раздавленные тяжелыми камнями нукеры, Батый ярился пуще прежнего, но поделать ничего не мог — в начале осады черниговцы его переиграли начисто! Но и монголы знали свое дело хорошо, и как только установили камнеметы, тяжелые камни полетели в сторону города — начался страшный бой на дальней дистанции. Сущий ад творился на валах Чернигова — от грохота осадных машин и стука вражеских ядер о стены нельзя было ничего расслышать, боевые площадки сотрясались от мощных ударов камней, едкий дым от горевшего дерева выедал глаза. Монгольские лучники, прикрываясь наскоро сколоченными большими деревянными щитами, стреляли по городской стене, надеясь выбить тех ратников, которые обслуживали камнеметы, и немало русских пало от их метких стрел. С городниц по степнякам вели стрельбу из арбалетов и самострелов, чьи тяжелые стрелы прошибали насквозь монгольские доспехи и щиты, а на боевых площадках стояло много лесных охотников, привыкших бить из лука белку в глаз, и в итоге потери орды начали стремительно расти. Весь день, не умолкая гремело сражение, и лишь под вечер все стало стихать — первый день грандиозной битвы за Чернигов закончился, монголы медленно покинули поле боя и ушли в свои станы. Батый не добился ни малейшего успеха, и теперь ему и его военачальникам предстояло крепко подумать — что сделать, чтобы сломить упорное сопротивление русских. Но хан даже предположить не мог, какой сюрприз ему вскоре преподнесет жизнь и что судьба всего великого похода на Запад повисла на волоске!

* * *

Скорее всего, Мстислав Глебович не пришел изначально в Чернигов потому, что был уверен в том, что туда явится Михаил Всеволодович и встанет во главе обороны своего родового княжества — другие варианты у Мстислава просто не укладывались в голове. Когда же он узнал, что не только его двоюродный брат, а никто вообще из князей не пришел в столицу, то идти туда самому было уже поздно — город был обложен ордой Батыя. Но и сидеть сложа руки князь Мстислав не собирался, а решил идти на выручку Чернигову и попробовать прорваться в город с новгород-северским полком. Как когда-то другой легендарный князь из этого же города, Мстислав не убоялся степняков, а решил с ними сразиться, благо рать собрал, как только узнал о походе орды. Но князь был не только отчаянным рубакой, он был еще и неплохим военачальником, а потому сообразил, что если пойдет прямо на Чернигов по дороге от Новгород-Северского, то монголы смогут перехватить его небольшое войско в пути, — а потому принял довольно хитрое решение. Погрузив на суда пешую рать, он отправил ее по Десне, а сам с конной дружиной пошел берегом, надеясь подойти к Чернигову с южной стороны. Конечно, он не надеялся, что там совсем не будет монгольских войск, но тут у него появлялся уже другой шанс — бить врага по частям. Как бы судьба ни распорядилась, князь Мстислав был готов ко всему, поскольку, как и епископ Порфирий, он свой выбор сделал, да княжеская честь не была для него звуком пустым, и он хорошо помнил слова своего великого предка Святослава — «мертвые сраму не имут!».

И потому, двигаясь по направлению к столице, удалой Глебович думал не о том, сколько впереди врагов, а о том, как бы ему дать весть осажденным о своем прибытии и согласовать совместные действия. В итоге отправил гонца на челне, а сам с войском продолжил движение, стараясь идти очень осторожно и рассылая далеко вперед дозоры. И вскоре узнал — главные силы поганых стоят за Десной, обложив город, а перед ним, перекрывая путь к Чернигову с юга, стоит один из отрядов, насчитывающий пару тысяч всадников. Князь долго не раздумывал, все и так было предельно ясно — разить монголов на этом берегу, переправиться в город и там уже разобраться на месте что к чему. Мысль уничтожить отдельный отряд в несколько тысяч монгольских воинов пришлась князю очень по нраву, поскольку он не сомневался в успехе и был уверен как в себе самом, так и в своих гриднях и пеших ратниках. По княжескому приказу суда причаливали к берегу, воины разбирали щиты и копья, становились в строй и равняли ряды. Далеко за рекой был виден черный дым, который густыми клубами поднимался к хмурому осеннему небу, и слышался грозный гул — это гремело сражение за Чернигов. Прикрыв фланги пешей рати всадниками, князь Мстислав повел свой полк в сторону монгольского стана, с минуты на минуту ожидая, что их увидят, — и дождался. Из монгольского лагеря быстро выезжали вражеские воины и строились в боевые порядки, гремели барабаны, ветер развевал бунчуки, и вскоре первые вражеские конники пошли в атаку, на скаку натягивая луки. Русская пешая рать двигалась быстрым шагом, но резко остановилась по знаку князя — вперед выбежали воины с луками и самострелами и встретили степняков густыми залпами стрел. Отбив атаку конных лучников, князь повел свой полк так, чтобы за спиной у монголов оказалась Десна, к которой он намеревался их прижать и всех перебить. Но это поняли и монгольские тысячники, а потому перестроили свои войска, выдвинули вперед тяжелую конницу и пошли в атаку на русскую рать. Пешцы теснее сдвинули ряды и прикрылись большими красными щитами, а дружина Мстислава перестроилась в ударный клин, на острие которого с мечом в руке застыл князь.

Пешая рать приняла монгольский удар, выдержала его и двинулась вперед — боевой княжеский рог протрубил над полем битвы, и в атаку пошли конные гридни, которых вел в бой лично Мстислав. Стальной клин тяжелой конницы вломился в монгольские ряды и двинулся дальше, оставляя за собой кровавый след — русские навалились и стали оттеснять врага к берегу Десны. Батый и его полководцы еще не успели сообразить что к чему, как распахнулись городские ворота, и из города повалили черниговские вои, ударившие прямо в самый центр монгольских позиций. Нукеры дрогнули и подались назад, а Батый едва не взвыл от ярости и негодования, видя, как попятились его нукеры. Но монгольские полководцы действовали быстро и уверенно — припадая к гривам коней, мчались в бой свежие монгольские тысячи из ханского резерва, въезжали в холодную осеннюю воду и быстро переправлялись на противоположный берег. Другие зашли наступающим черниговцам с флангов и буквально засыпали их ливнем стрел, остановив продвижение вперед, а потом и вовсе вынудив отступать. Те монголы, которые переправились через Десну, выстроились в боевые порядки и двинулись в обход русского строя. Увидев это, князь Мстислав поднял над головой меч и повел своих гридней в новую атаку — две конные лавины схлестнулись в поле, и прямые русские мечи скрестились с кривыми монгольскими саблями. Сотни поверженных людей и коней покатились по стылой земле, а накал сечи не ослабевал ни на минуту, гридни князя Мстислава люто рубили монголов, начиная их медленно оттеснять назад к реке.

Но новые тысячи переправлялись через Десну, загнав черниговцев обратно в город, Батый бросил на новгород-северский полк все свои резервы, понимая, что судьба осады решается именно здесь. И как ни старались князь Мстислав и его воеводы переломить исход сражения в свою пользу, у них ничего не вышло. Один за другим падали на истоптанную копытами и залитую кровью землю княжеские гридни, из последних сил, отражая атаки вражеской конницы со всех сторон, сражалась пешая рать, и князь понял, что сражение проиграно и надо уводить людей. Собрав вокруг себя уцелевших дружинников, Мстислав бросался вместе с ними на монгольские ряды, прикрывая отходившую пехоту до тех пор, пока жестоко израненный не повалился на землю. Телохранители выдернули иссеченного саблями князя Мстислава из рукопашной и, посадив на коня, помчались к стоявшим на Десне судам, придерживая раненого с двух сторон. Единый строй пешей рати не выдержал монгольских наскоков и распался, сражаясь группами и в одиночку, воины пытались прорваться к ладьям, чтобы поскорее отплыть от берега, но удалось это далеко не всем. Сражение медленно затихало, монголы объезжали поле боя, собирали добычу и добивали вражеских раненых, а в ханской ставке царило ликование — важность победы трудно было переоценить. Судьба Чернигова была решена.

* * *

Толпившиеся на городской стене, выходившей к реке, горожане могли видеть поражение новгород-северского полка, но это нисколько не убавило их решимости стоять до последнего и не склоняться перед Батыем. Возможно, надеялись, что князь Михаил все-таки придет, может, думали, что явятся другие князья с дружинами и снимут осаду, а потому бои за город не прекращались, а приобрели еще более ожесточенный характер. Сражения на городских валах кипели день и ночь, от множества зажигательных снарядов в Чернигове полыхали пожары, но защитники продолжали борьбу. Монголы ни на минуту не ослабляли натиска, под ударами камнеметов рушились стены и башни, а в проломах шли отчаянные рукопашные схватки. Но Чернигов продолжал сражаться. По-прежнему летели с боевых площадок и давили ханских воинов тяжелые камни, со стен на нукеров сбрасывали бревна, шпарили кипятком и смолой, сбивали стрелами и копьями. Но все имеет свой предел — 18 октября 1239 года монголы прорвались за главный городской вал и начали пробиваться к Детинцу, куда отступили защитники вместе с епископом. Стоя на крепостной стене этого последнего убежища осажденных, Порфирий наблюдал за агонией великого города, видел, как пламя бушует на территории посада, пожирая все новые и новые постройки. Все, кто собрался в Детинце, прекрасно понимали, что спасения нет, но никто даже и не заикнулся о сдаче на милость победителя, воины и горожане решили биться до конца. Брошенный своими князьями, оставленный ими на произвол судьбы Чернигов сражался и погибал героически, и оборона его была воистину народной. Последние защитники города погибли, сражаясь у княжеских теремов и соборных папертей, после чего монголы смогли ворваться в храмы и учинить там зверскую бойню. Чернигов пал.

Местная легенда рассказывает, что когда город уже был взят, то последние воины, а также женщины, дети и монахи закрылись в каменной Пятницкой церкви и упорно отбивались от наседавших со всех сторон врагов. И как монголы ни старались, прорваться внутрь храма им не удалось, а потому, оставив отряд для блокады, орда ушла из разграбленного и выжженного Чернигова. Когда же у защитников церкви закончились еда и вода, и они обессилели настолько, что не могли уже оказывать сопротивление врагу, то поднялись на верх храма, где шла галерея с окнами, и выбросились из них на копья степняков. Отмечу, что это не более чем легенда, но вполне возможно, что за нею стоит реальный исторический факт.

* * *

Битва за столицу черниговской земли явилась переломным моментом похода Батыя на Южную Русь — не сумев организовать ее оборону, местные князья распахнули ворота орде дальше на Запад. В том, что следующей целью монголов будет Киев, теперь не сомневался никто, весь вопрос заключался в другом — когда? А сейчас рассмотрим некоторые моменты сражения за Чернигов — на фоне обороны остальных древнерусских городов черниговская эпопея является уникальной. Это прежде всего связано с использованием осажденными метательных машин и походом князя Мстислава на помощь столице. Начнем по порядку.

О том, что при осаде Чернигова очень активно использовались камнеметы, единодушно говорят многие летописные свидетельства, где более-менее подробно описывается осада. Но если в некоторых довольно невнятно указано, кто же использовал такие большие камнеметы, то в Никоновской летописи прописано конкретно: «и со града метаху на татар камение со стен на полтора перестрела, а камение якоже можаху четыре человеки силнии подъяти, и сице възимающе метааху на них». О том же сообщает и Тверская летопись: «Из города на татар метали пороками камни на полтора выстрела, а камни могли поднять только два человека». Заслуживают внимания и свидетельство и В. Татищева: «а от града метали на татар камни со стен за полтора перестрела, а камни такие, что могли четыре человека сильные поднять». Явление для Руси в принципе довольно необычное, поскольку при обороне городов русские такую военную технику не использовали, применяя ее лишь во время наступательных действий. Во время Батыева погрома опять-таки никаких упоминаний о том, что во Владимире-Суздальском или Рязани было что-то подобное, в летописях нет, поэтому и отметили действия черниговцев летописцы, поскольку они явно выделялись на общем фоне. У нас нет никаких оснований отвергать эти известия, и мы по праву можем гордиться своими предками, которые в полной мере продемонстрировали свое знание военного дела и ратное умение.

Теперь о другом ключевом моменте осады — походе Мстислава Глебовича на помощь осажденному Чернигову. Битва, решившая судьбу города, по местным преданиям, состоялась недалеко от села Анисов, которое находится на противоположном берегу Десны, около урочища, именуемого Татарская горка. Татарская горка находится недалеко от Чернигова — на левом берегу реки Десны, за широкой поймой, на расстоянии около 7 км от города. И вот здесь, по-моему, и надо искать ответ на вопрос, где же княжил удалой князь Мстислав — в Гомеле или Новгород-Северском? Если посмотреть на карту, то мы увидим, что если двигаться от Гомеля, то шансов у князя попасть туда, где теперь находится Анисов, практически не было. Ведь он бы тогда двигался прямо в расположение главных монгольских сил, которые постарались бы перехватить его полк на дальних подступах к городу и уничтожить. А если он хотел бы этого столкновения избежать, то ему бы пришлось делать громадный крюк на восток и лишь затем сворачивать к югу, форсируя при этом многочисленные водные преграды, в том числе и Десну. Подобный поход занял бы уйму времени, и не факт, что, не узнав о нем, Батый бы не принял ответных мер по уничтожению княжеской рати, да и неизвестно было, продержится ли Чернигов столь длительный срок. А вот если допустить, что поход начинался из Новгорода-Северского, то все становится понятным и легко объяснимым — и движение пешей рати по Десне на ладьях, а конницы по берегу, и то, почему сражение произошло именно в районе села Анисов.

Все летописи отмечают небывалый накал боев между ратью князя Мстислава и монгольскими тысячами — «лют бо паки бои бысть оу Чернигова» (Новгородская VI летопись), «и бысть брань велиа и сечя зла» (Никоновская летопись), и «бившемся им крепко, лют бо бе бой у Чернигова» (Пискаревский летописец), «и бысть брань люта» (Тверская летопись) — перечислять можно долго. Расчет Мстислава Глебовича в целом можно назвать верным, и поражение он, скорее всего, потерпел потому, что черниговцам не удалось надолго связать боем орду на противоположном берегу Десны. В итоге все как всегда решил численный перевес, а не выдающиеся качества монгольских нукеров и стратегический гений их начальников. Сам же отчаянный князь Мстислав с тех пор исчезает со страниц летописей, и скорее всего, покинув поле боя, он через некоторое время скончался от ран, полученных в бою, — однако его воинская доблесть и героизм простых ратников и гридней сомнений не вызывают.

Более счастливой оказалась судьба епископа Порфирия, к которому Батый проявил снисхождение — вполне вероятно, из-за проявленного служителем церкви личного мужества. «Епископа оставили в живых и увели в Глухов» (Ипатьевская летопись), «а епископа Порфирия отпустили в Глухове» (Лаврентьевская летопись). Дальнейшая судьба этого честного и храброго человека тоже неизвестна, как и князь Новгорода-Северского, он исчезает из поля зрения летописцев.

Что же касается самого Чернигова, то он был сожжен дотла — «градъ взяша и запалиша огньмь», причем перед этим подвергся жесточайшему разгрому и грабежу. Во многих местах древнего города археологами были обнаружены следы мощнейшего пожара, который бушевал во время монгольского погрома Чернигова, а сама столица княжества стала хиреть и в итоге лишилась этого статуса. Резко сократилась площадь проживания жителей, во многих районах города жизнь затухла и больше не возобновлялась. Б. А. Рыбаков отмечал, что в прежних границах, в которых он существовал до взятия его монголами, город восстановился лишь в XVIII веке. После разгрома столицы княжества Батый повел свою орду на восток, что можно проследить по летописным свидетельствам, ведь епископ был отпущен в Глухове: «Епископа оставиша жива и ведоша во Глухов». Очевидно, орда двигалась по Десне, а затем по Сейму, распустив облавой некоторые из своих отрядов, которые все грабили и сжигали на своем пути. Были взяты и разрушены Глухов, Рыльск, Путивль и Вырь, и в этом прослеживается четкая политика завоевателя — сильное княжество у собственных границ ему было не нужно, вполне вероятно, что именно тогда у него и возникла мысль совсем его ликвидировать. Затем, полностью разграбив и опустошив сельские местности, орда двинулась в верховья северного Донца, где хан и объявил об окончании похода. Так же как и в случае с Переяславлем-Южным, I Псковская летопись указывает день, когда город был взят: «Того же лета и Чернигов взят бысть, на осень месяца октября 18, в вторник».

Разгром Черниговского и Переяславского княжеств, уничтожение их столиц и массовое разорение земель привело к тому, что земли по левобережью Днепра стали терять свое оседлое население. Уцелевшие жители потянулись на лесной северо-восток, оседая в междуречье истоков Волги и Оки, где были более бедные почвы и холодный климат, но существовала вероятность того, что второй раз орда уже в эти земли не придет. К тому же торговые пути на юге теперь полностью находились под контролем монголов, а сама торговля в этих регионах была подорвана. От этого страшного удара Переяславское и Черниговское княжества уже никогда не оправились и вскоре исчезли с политической карты Руси.

Мера подлости

Январь 1240 г.

Послал царь Батый воеводу своего Менгука посмотреть град Киев. Он же, придя, стал на той стороне реки Днепра у городка Песочна, и видев град Киев, удивился красоте его и величеству.

В. Татищев

Нетрудно себе представить то состояние, в котором оказался Михаил Всеволодович, когда узнал о гибели своего родового гнезда — Чернигова. Помимо удара по престижу он потерял все ресурсы, которыми располагало Черниговское княжество, и теперь под его рукой была только Киевская земля. Князь чувствовал себя словно на раскаленной сковородке, поскольку отдавал себе отчет в том, что следующий целью Батыя будет Киев, и если падение Чернигова он благополучно пересидел в Киевской земле, то куда ему бежать, если монголы перейдут Днепр? Михаил Всеволодович Батыя боялся, но и терять Киевский стол ему очень не хотелось, а потому князь пустил все на самотек — в городе остался, но к обороне его не готовил, а просто наблюдал, как дальше развернутся события. И дождался — в начале 1240 года хан Менгу со своими войсками появился на левом берегу Днепра и раскинул свой стан у Песочного городка. Стояла зима, река была покрыта льдом, и, по большому счету, двоюродному брату Батыя ничто не мешало подойти прямо к городу. Но не пошел, а продолжал стоять и издали любоваться красотами древней столицы, что и было отмечено в летописях: «увидев Киев, был поражен его красотой и величиной» (Тверская летопись). И действительно, перед ханским родственником лежал не только богатейший и крупнейший город на Руси, но и в Европе, окруженный кольцом монастырей и укреплений, он производил неизгладимое впечатление. До нас дошли слова этого монгольскогополководца, которые он произнес, когда вдоволь налюбовался великим городом: «Воистину дивно есть место се, и красота града сего и величество; а еще бы ведали люди си силу и дерзновение царя Батыя, покорилися бы ему, и не бы разорен был град сей и место сие» (Никоновская летопись). Менгу очень хорошо представлял, что будет с Киевом, если начнется его осада и нукеры ворвутся на улицы города, и вполне возможно, что у него появилась мысль постараться сохранить эту красоту. Но без боя это было сделать нереально, а сил для лобовой атаки у хана не было. И вот здесь мы подходим вплотную к вопросу — а зачем родственник Батыя вообще появился под Киевом?

Скорее всего, Батый посылал Менгу с вполне конкретной целью — разведать остановку, осмотреть городские укрепления и прикинуть, сколько и чего потребуется для успешного проведения операции по захвату древней русской столицы. «Посла царь Батый воеводу своего Менгукана соглядати града Киева» (Никоновская летопись) — как видим, речь идет о рекогносцировке и предварительном ознакомлении с условиями местности, о сборе максимальной информации о противнике. Но дело в том, что с ханом прибыло войско, и было оно не маленьким, хотя и недостаточным для прямого штурма громадного города. Тогда для чего потащил с собой Менгу всю эту орду вооруженных людей, если изначально штурм не планировался, и обойтись можно было гораздо меньшим количеством участников мероприятия? Я думаю, дело вот в чем: ханский родственник взял с собой такое количество войск, мягко говоря, «на всякий случай» — он прекрасно помнил, как неожиданным налетом был захвачен Переславль-Южный. Могло произойти всякое, и вот тут у Менгу под рукой и оказались бы лично преданные ему войска, не имея возможности штурмовать город, хан мог попробовать овладеть им с помощью хитрости. А отсюда и его следующий шаг — к Михаилу Всеволодовичу явилось монгольское посольство, чьи предложения, впрочем, были довольно предсказуемы. У Менгу-хана все сплелось в один клубок — и желание захватить столицу Южной Руси лично, пусть и с помощью хитрости, навязчивое стремление овладеть городом без разрушений, ну а если это не получится, то собрать как можно больше информации о противнике. Основная ставка была сделана на посольство, которое должно было склонить князя Михаила к сдаче, а если не выйдет, то как можно больше разузнать о возможностях и планах русских.

* * *

Михаил Всеволодович послов принял и внимательно выслушал все их предложения — ведь вопрос стоял о его дальнейшей судьбе! В Никоновской летописи очень подробно описаны все переговоры между ханом Менгу и князем, но обращает на себя внимание тот факт, о котором в остальных источниках не сообщается, — посольств было два. Только в «Истории Российской» В. Татищева есть такой же подробный рассказ об этих событиях, и его известия практически дословно совпадают с известиями Никоновской летописи. Очевидно, цель первого посольства была вполне конкретной — склонить князя Михаила к сдаче города и признанию верховенства Батыя: «Если хочешь град сей сохранить цел, иди повиноваться и поклониться царю нашему Батыю. Я тебе как друг любезный советую» (В. Татищев). Но все дело в том, что характер у Михаила Всеволодовича был не сахар, по большому счету, ему и Батый был не указ, поскольку князь всю свою жизнь только тем и занимался, что творил все, что хотел. Поэтому нетрудно представить, как он взъярился, когда услышал подобное требование, и даже не чувствуя за собой силы, но будучи преисполнен княжеской спеси, наговорил послам достаточно для того, чтобы дальнейшие мирные инициативы были свернуты. На мой взгляд, все те речи, которые он произносил перед монголами и которые отражены в источниках, были приписаны ему позднее, уже после того как он был канонизирован. Они практически слово в слово повторяют те слова из его жития, которые он произносил перед смертью, и отражают только один подтекст — религиозный. Ведь о чем еще может рассуждать святой князь с нечестивцами — конечно, только о религии! Но как мы видим, при жизни Михаил Всеволодович святым не был, и многие его поступки свидетельствовали о чем угодно, но только не о святости. Вот и теперь, обругав послов и отправив их восвояси, князь задумался — а что же дальше? Но долго ему размышлять не пришлось, потому что явилось новое посольство, которое предъявило князю очередное требование — явиться перед светлыми очами хана Менгу: «Имею тебе нечто сказать, иди ко мне сам» (В. Татищев). Вполне возможно, что родственник Батыя и не стал бы дальше связываться с вздорным киевским князем, но как всегда нашлись советники, которые предложили продолжить попытки завладеть городом с помощью хитрости. «Неудобно тебе о сем в ярость приходить, но пошли к нему еще с лестию, и перелукавствовав его, как хочешь, и казнишь» (В. Татищев). Менгу подумал, да и согласился, а почему бы и не попробовать еще, хан просто забыл, а может, и не знал, что Михаил Всеволодович участвовал в битве на Калке и прекрасно помнил, что случилось с князьями, которые поверили врагам.

И вот тут князь Михаил перепугался по-настоящему, поскольку ему стало казаться, что вовсе не Киев нужен монгольскому полководцу, а его драгоценная княжеская персона. Он запаниковал и в итоге сделал то, чего не должен был делать ни в коем случае, — по его приказу послы были перебиты. А ведь князь знал, что бывает с теми, кто убивает монгольских послов, судьба плененных на Калке русских князей тому была подтверждением. Наломав со страху дров и запятнав свои руки убийством, Михаил Всеволодович еще больше усугубил ситуацию, но дело осложнялось еще и тем, что теперь наряду с князем ответственность за это злодеяние ложилась и на весь Киев. Это бессмысленное убийство можно было бы объяснить лишь в одном случае — если бы потом явился князь Михаил перед киевским народом на коне и в доспехах, да призвал бы его на борьбу с лютым врагом, а сам, как положено князю, эту борьбу и возглавил. Но бывший черниговский князь поступил иначе: «Он же послы его вся изби, а сам бежа из града Киева по сыну своему перед татары во Угры, гнашая бо ся за ним татарове, и не постигоша его» (Никоновская летопись). В «Сказании об убиении в оде князя Михаила Черниговского» очень ярко описаны события, которые последовали за убийством: «Тогда одни затворились в городах своих, другие убежали в дальние земли, а иные спрятались в пещерах и расселинах земных. Михаил же бежал в Венгрию». Благо дорога в эту страну была накатана, как мы помним, туда удрали князья из Черниговских земель накануне похода на столицу их княжества, да и сейчас там околачивался сын Михаила — Ростислав. Поэтому, быстро собрав свое добро и прихватив для охраны гридней, Михаил Всеволодович рванул к венгерскому королю Беле IV просить политического убежища.

Только вот большинству жителей Киева бежать было абсолютно некуда, они так и остались в своем городе, преданные князем, который должен был их защищать. Убивая монгольских послов, князь Михаил не думал о простых горожанах, о десятках тысяч жителей древней столицы, которые не имели ровным счетом никакого отношения ко всем его страхам и тревогам. Совершив преступление, киевский князь испугался неминуемого возмездия и, бросив на произвол судьбы город, который сам же и обрек на гибель, трусливо скрылся в чужой стране. Бежал Михаил Всеволодович так резво, что даже монгольские всадники, которых Менгу послал в погоню, не сумели его догнать, «ибо гнались за ним татары и не настигли его. И много пленив, Менгук пошел со многим пленом ко царю Батыю» (В. Татищев). Хан Менгу пожег и разграбил киевскую землю, похватал пленников и ушел к главной ставке, чтобы доложить царственному родственнику о том, что произошло на берегах Днепра. Что же касается Киева — «Матери городов русских», то после всего случившегося он был обречен, и теперь ничто не могло его спасти от занесенной монгольской сабли.

Новый набег

Зима 1239–1240 гг.

Тогда было смятение большое по всей земле, и сами люди не знали, кто куда бежит.

Лаврентьевская летопись

Пока в Южной Руси гремели яростные сражения и земля содрогалась от топота монгольской конницы, в Северо-Восточной Руси было на удивление тихо: «В тот же год освящена была великим освящением церковь Бориса и Глеба в Кидекше в праздник Бориса и Глеба священным епископом Кириллом» (Лаврентьевская летопись). Само по себе это сообщение знаковое, — храм в Кидекше очень сильно пострадал во время Батыева погрома и теперь, судя по всему, был восстановлен и заново освящен. Владимиро-Суздальское княжество медленно восставало из пепла, отстраивалось, залечивало раны, тысячи людей возвращались в родные места, и по всей земле разносился стук топоров — на месте сожженных и разграбленных сел и деревень возводились новые, поднимались из руин разгромленные монголами города. Летописцы отметили, что сын великого князя Ярослава Всеволодовича, новгородский князь Александр, в этот же 1239 год женился на дочери полоцкого князя Брячеслава, а вернувшись в Новгород, основал Городец на Шелони. Казалось, жизнь входит в прежнюю колею и все пойдет по-старому, но так только казалось — монгольская сабля нависала над Русской землей, и с этим приходилось считаться.

Суздальская земля после нашествия Батыя. На миниатюре изображено возвращение князя Ярослава Всеволодовича во Владимир весной 1238 г.

Но, очевидно, неугомонный князь Ярослав об этом не думал, поскольку вновь начал проводить активную внешнюю политику, совершая походы против Литвы и вмешиваясь в княжеские междоусобицы на юге. Летописные сообщения достаточно подробно освещают бурную деятельность князя в этот период, и, читая их, невольно возникает мысль — неужели Ярослав забыл об угрозе с Востока? Вот краткий обзор летописных известий того периода княжеской деятельности: «В тот же год великий князь Ярослав ходил в поход на литву, обороняя смольнян; и посадил там на престоле своего шурина Всеволода Мстиславича, внука Романа Мстиславича» (Тверская летопись). «В тот же год Ярослав выступил в поход из Смоленска против литвы, и победил литву, а князя их взял в плен, уладив дела со смольнянами, он посадил у них князем Всеволода, а сам с большой добычей и с великой славой вернулся в свои земли» (Лаврентьевская летопись). «Того же лета Ярослав иде к Каменцу, и град взя, а княгиню Михаилову со множеством полона приведе во свояси» (Никоновская летопись). И если поход на Литву был прямо вызван необходимостью укоротить это алчное и воинственное племя, то междоусобная война с Михаилом Черниговским явно не вписывалась в сложившуюся опасную ситуацию. Своей очень бурной деятельностью Ярослав привлек внимание Батыя, и ответная реакция не заставила себя долго ждать: «В тот же год зимой захватили татары Мордовскую землю, и Муром сожгли, и воевали по берегу Клязьмы, и город Святой Богородицы Гороховец сожгли, а затем вернулись в станы свои. Тогда было смятение большое по всей земле, и сами люди не знали, кто куда бежит» (Лаврентьевская летопись).

Действия монголов на этом направлении вполне объяснимы — недавно покоренные мордовские племена восстали, и потому требовалось немедленно привести их к покорности. Поход на Муром тоже был вполне логичен — он оставался единственным городом, который монголы не разорили во время похода на рязанские земли в декабре 1237 года. Наличие на границе достаточно сильного и стабильного Муромского княжества не соответствовало планам Батыя, а потому поход против него был предрешен. Вопрос об уничтожении княжества, как это произошло в Переславле-Южном и Чернигове, не стоял, оно было достаточно удалено от непосредственных границ монгольских кочевий, но продемонстрировать свою силу хан посчитал необходимым. Город разграбили и сожгли, а орда пошла дальше на север. Мы не знаем, брали ли монголы Муром с боем или же население бросило город и убежало в леса, — летописи об этом молчат, но восстановлен он был достаточно быстро.

А вот рейд ордынских отрядов по Клязьме преследовал уже совершенно другую цель, поскольку проходил по территории Владимиро-Суздальской земли. После сожжения Мурома монголы двинулись на север и взяли штурмом Ярополч-Залесский, Гороховец, Стародуб, а затем второй раз подряд был захвачен и сожжен Городец Радилов. Очень показательной является судьба Ярополча-Залесского, именно на его примере очень хорошо видно, что несло нашему народу монгольское нашествие. Этот древний русский город был основан в 1130-х годах на правом берегу Клязьмы и был значительным ремесленным и торговым центром. Ярополч входил в систему пограничных городов Владимиро-Суздальской земли в низовьях Клязьмы, куда, кроме него, входили также Стародуб, Гороховец и Бережечь. Здесь проходила южная граница княжества с Рязанскими и Муромскими землями, здесь же проходил и важный торговый путь в Волжскую Булгарию по Оке и Волге. Ярополч, Стародуб и Гороховец были построены на правом высоком берегу Клязьмы и по расположению на местности, системе укреплений и городской планировке были очень похожи друг на друга. Да и расстояние между ними было невелико, от Ярополча до Гороховца около 20 км, а от Стародуба до Ярополча чуть более 30. Это была единая цепь городов-крепостей, которая надежно прикрывала пути к столице с востока и мощные гарнизоны которых были в состоянии не только отразить врага, но и сами вести активные действия против неприятеля. Археологические находки в Ярополче свидетельствуют о том, что в нем процветало ювелирное, гончарное, косторезное и оружейное ремесла, что город быстро рос и развивался. С точки зрения обороны местоположение города было очень выгодным — он занимал мыс между двумя оврагами, а с севера был защищен от нападений крутым и обрывистым берегом Клязьмы. Детинец был по всему периметру окружен глубоким рвом и пятиметровым валом, въезд в него был прорезан прямо в валу, а за укреплениями Детинца раскинулся торговый и ремесленный посад. Казалось, у города есть все шансы для того, чтобы продолжать расти и со временем занять ведущее положение в регионе, но судьба его сложилась трагически.

Зимой в конце страшного и кровавого 1239 г. к нему подошли монгольские войска и потребовали открыть ворота — горожане ответили отказом, и начался штурм. Город горел, а жители отчаянно сражались на городских валах и улицах, пытаясь остановить неудержимый вал степной конницы, — спустя столетия археологам удалось найти кладбище горожан, погибших во время осады Ярополча. Город был разорен и выжжен, а практически все население перебит. Когда те, кому чудом удалось спастись, вернулись на пепелище, то поселились они не в Детинце, а за его пределами — в итоге город Ярополч-Залесский перестал существовать. В наши дни остатки Ярополча можно увидеть в 5 км от города Вязники, в районе села Пировы-Городищи Владимирской области. Судьба клязьминских городов после этого вторжения сложилась по-разному — Стародуб смог вернуть себе прежнее положение и полностью восстановился от погрома, но во время Смуты в 1609 г. был полностью сожжен и больше как город не возродился. У Гороховца все было наоборот — вплоть до XVII в. он влачил жалкое существование, но потом стал расти и в 1778 году стал уездным городом Владимирской губернии.

Паника, которая волной покатилась по землям Северо-Восточной Руси, была страшной, люди толпами снимались с мест и бежали куда глаза глядят, лишь бы подальше от степной напасти. «И было большое смятение по всей земле, и сами люди не знали, кто куда бежит» (Тверская летопись). Потоки беженцев, которые забили все дороги княжества, ясно показали Ярославу Всеволодовичу, кто теперь главный и на кого ему следует оглядываться при проведении своих внешнеполитических мероприятий. Тогда, в 1239 г., князь Ярослав понял намек ордынского хана — дым, поднявшийся над порубежными городами Владимиро-Суздальской земли, ясно показал великому князю, что Батый за ним внимательно наблюдает и ни одно его действие не пройдет незамеченным мимо бдительного ока грозного завоевателя. А потому Ярослав бурную внешнеполитическую деятельность прекратил и занялся тем, что действительно требовало его первоочередного внимания, — восстановлением своей земли из руин.

* * *

«Того же лета приходиша Батыеви татарове на Рязань и поплениша ю всю» (Никоновская летопись). Одновременно с ударом по восточным окраинам Владимиро-Суздальского княжества по приказу хана был нанесен новый удар и по Рязанской земле. Я думаю, что это летописное известие надо понимать так, что монголы ходили не конкретно на Рязань, поскольку там им делать было практически нечего — все уничтожили и разграбили во время первого погрома, — а именно как разгром собственно Рязанских земель. В 1239 году Батый нанес по русским землям ряд точечных ударов, обеспечив себе решающее стратегическое преимущество перед грандиозным походом на Запад. Теперь на его пути лежал Киев, все дороги к которому были открыты, и помощи древней столице Руси ждать было практически неоткуда, чему в немалой степени поспособствовала политика его князя Михаила Всеволодовича. Кровавое монгольское нашествие длилось уже третий год, и сильнейшие княжества Руси — Владимиро-Суздальское и Черниговское — были разгромлены, и их военный потенциал был очень низок. Но опасность шла на Русскую землю не только с Востока — притаившийся на Западе хищник внимательно наблюдал, как страна истекает кровью в борьбе с монголами, а потому, решив, что настал удобный момент добить своего врага, оскалил клыки и приготовился к прыжку.

Вторжение с Заката

Нашествие. Лето 1240 г.

В лето 6748. Придоша Свеи в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и Емь в кораблих множьство много зело; Свеи с княземь и с пискупы своими; и сташа в Неве устье Ижеры, хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новгород и всю область Новгородьскую.

I Новгородская летопись

Начиная с 1240 года, усиливается натиск католиков на северо-западные границы Руси — и первыми, кто начал вторжение, были подданные шведского короля Эрика Картавого. Ситуация для агрессии с Запада складывалась идеальная — Северо-Восточная Русь была разгромлена монголами, и ее военный потенциал был невелик, к тому же князьям теперь приходилось держать в уме третью силу — монголов и считаться с ними. Уже были разгромлены Чернигов и Переславль-Южный, орда вот-вот была готова двинуться на Киев, и потому была реальная угроза того, что наступление с Запада совпадет с наступлением с Востока. В принципе так и произошло, и единственной преградой на пути западных агрессоров стали Великий Новгород и Псков. Но был еще один враг, который усиливался с каждым днем и со временем грозил стать опаснее всех остальных, — Литва, которая усилила натиск на Полоцкое княжество и практически прибрала этот древний русский город к рукам. На Западе прекрасно видели, в каком критическом положении находятся русские княжества, о чем прямо свидетельствуют записки Плано Карпини — посланца Папы Римского к монгольскому императору. «Тем не менее все же мы ехали постоянно в смертельной опасности из-за литовцев, которые часто и тайно, насколько могли, делали набеги на землю Руссии и особенно в тех местах, через которые мы должны были проезжать; и так как большая часть людей Руссии была перебита татарами или отведена в плен, то они поэтому отнюдь не могли оказать им сильное сопротивление». Вторая часть цитаты очень примечательна и наглядно показывает, что западные правители прекрасно знают о том, в каком плачевном состоянии находилась Русь. Но, как мы помним, происки католиков против Русской земли начались достаточно давно, а монгольское нашествие их только активизировало. Еще в 1238 году, 7 июня, на острове Зеландия, который принадлежал Дании, в Стенсби был заключен договор между магистром Тевтонского ордена Германом фон Балком и королем Дании Вальдемаром II, который подразумевал территориальное разделение земель эстов. Третья часть земель эстов отходила ордену, а остальные доставались датчанам, которые тоже станут активными участниками грядущих событий. В этом чувствовалась рука Папы Римского Григория IX, который еще в 1232 году писал своему легату в Прибалтике Балдуину Альнскому: «Тебе как брату вверенной нам властью вменяем, чтобы все христиане, в пределах границ твоего посольства живущие, не помышляли заключать мир или перемирие ни с язычниками этих земель, ни с рутенами». Понятно, что под рутенами подразумевались русские, в отношении которых у Римской курии были далекоидущие планы. Трудно сказать, обсуждались ли на этом совещании планы объединения усилий для похода на Русь тевтонских, датских и шведских рыцарей, скорее всего нет, хоть и гремел Григорий IX на весь западный мир, призывая благочестивых воинов на войну с русскими схизматиками, которых он называл не иначе как неверными или врагами. Но в итоге он своей цели достиг, а первыми, кто откликнулся на призыв понтифика, были шведы, которые решили совместить свои материальные интересы с духовными интересами Папы Римского. И действительно, в случае, если бы скандинавам удалось закрепиться в новгородских землях путем захвата крепости Ладоги или сооружением нескольких замков, это стало бы прекрасным плацдармом для дальнейшего наступления на земли Господина Великого. Мало того, в этом случае Новгород начисто отсекался от выхода к морю со всеми вытекающими отсюда последствиями для его торговли и дальнейшего развития.

История показывала, что если агрессоры с Запада куда-либо приходили, то выбить их оттуда было практически невозможно, и именно в этом была существенная разница между ними и монголами. Шведы или немцы не делали стремительных конных рейдов, как орда, они не старались быстро промчаться по стране и превратить ее в руины, нет, они действовали иначе. Наступление с Запада велось неспешно и планомерно, рыцари буквально вгрызались в чужие земли, застраивая их каменными замками и крепостями, опираясь на которые развивали наступление дальше. Монголы пришли и ушли, а эти уходить никуда не собирались, они продолжали давить всей своей мощью, неотвратимо прорубая себе кровавый путь на Восток. Как покажет время, хану Батыю не было абсолютно никакого дела до того, во что верят и по каким обычаям живут покоренные им народы, — лишь бы дань платили исправно да подарки возили щедрые. А от тех, которые шли с Запада, данью не откупишься, они не только у побежденных все карманы вывернут, они еще и в душу залезут, каленым железом выжгут память о предках и обогатят своими ценностями. Наиболее ярким примером того, что делали западные варвары с коренным славянским населением, служит судьба вендов, которых в наши дни называют сербами — лужичами. Древним славянским городам давались немецкие названия, и примеров тому можно привести массу — Лейпциг (Липск), Дрезден (Дрежджаны), Бранденбург (Бранибор), Плауэн (Плавно), Пирна (Перна), Гера (Гора), Цоссен (Сосны). Германцы целенаправленно уничтожали историческую память народа, а неистовый проповедник борьбы с папством Мартин Лютер называл лужицких сербов «худшим народом из всех» и авторитетно заявлял, что «…через сто лет о лужицком языке не будет и помину». Не менее радикально высказался и другой известный немец, тоже такой же баламут и смутьян, как Лютер, — Фриц Энгельс. Великий Бородач заявил по поводу бывших славянских земель в Германии, что «эти славянские области полностью германизированы, дело это уже сделано и не может быть исправлено, разве только панслависты разыщут исчезнувшие сорбский, вендский и ободритский языки и навяжут их жителям Лейпцига, Берлина и Штеттина». Утверждение о том, что Германия — это огромное славянское кладбище, не является каким-либо вымыслом, это так и есть в действительности. В течение столетий германцы старательно уничтожали все, что было связано с лужицкими сербами, вытравливали их историческую память и вообще пытались стереть этот народ с лица земли. Сербам было запрещено праздновать их старинные праздники, и в итоге дошло до того, что под запретом оказался сам лужицкий язык — хочешь поговорить, болтай на немецком, а не на родном! Судьба полабских славян — лужичан, лютичей и бодричей, а также родственных им поморян является наглядным примером того, что ожидало бы Русь в случае успеха «Натиска на Восток». Еще одним показателем того, что несло наступление с Запада коренным народам, является судьба пруссов — народа, жившего по берегам Балтийского моря. Попытки христианизации этого народа Римской курией начались еще с 1000 г., когда туда прибыл пражский епископ Адальберт, — пруссы не захотели обогащаться чужими ценностями и расправились с «просветителем», но это было еще только начало. Однако пример оказался заразителен, и новые проповедники отправились в земли не желающего склоняться перед Римом народа, а когда их тщетные потуги потерпели крах, за дело взялись рыцари Тевтонского ордена. Еще в 1218 году Папа Римский издал буллу, в который Крестовые походы в Пруссию приравнял к походам крестоносцев в Святую землю, и после этого судьба пруссов была решена. С 1230 по 1283 год длилась борьба пруссов против захватчиков, покоренный силой оружия народ вновь и вновь поднимался на борьбу, и тогда пламя восстаний охватывало весь регион. Одновременно шло заселение земель некогда свободного народа колонистами из Германии, которые селились около рыцарских замков или в основанных городах. Вот отсюда и начался процесс германизации коренного населения, под который сначала попала племенная знать, а затем дело дошло и до простых людей. А итог этой германизации известен всем — нет сейчас под солнцем такого народа, как пруссы. И именно этим был враг с Запада страшнее врага с Востока, и слава богу, что среди тех, от кого зависели судьбы Русских земель, нашлись те, кто эту опасность сумел разглядеть.

* * *

А. Шишов указывал на то, что поход шведов 1240 года носил общегосударственный характер, для чего и был объявлен ледунг. Ледунг — это сбор по всей стране иррегулярных частей армии и флота либо для защиты королевства, либо для заморского похода, и силы, которые можно было в этом случае собрать, были довольно значительны. А. Шишов отмечал, что иногда количество боевых кораблей доходило до 300, на которых находилось от 25 000–35 000 бойцов. Но, на мой взгляд, в этот раз ледунг никто не объявлял, и само предприятие выглядело больше частной инициативой, нежели общегосударственным мероприятием. Дело в том, что король Эрик очень хорошо знал о том, что раньше походы на Русь шведскому оружию удачи не приносили, а потому остерегался полномасштабной войны. Будучи человеком не воинственным, он исходил из того, что напрягать все силы государства для завоевания северо-западных русских земель не стоит, даже при условии того, что они не получат помощи от других русских княжеств, разоренных монголами. А вот если инициатива похода будет исходить от человека, который пользуется влиянием в стране, да если он сам организует и возглавит эту экспедицию, то тут его величество возражать не будет. Наоборот, король даже поучаствует в этом богоугодном деле, выделив некоторые средства из казны, а вот если поход будет успешным, то вот тут-то и можно будет привести в движение все ресурсы государства, объявить ледунг и начать полномасштабное завоевание земель своего соседа. Оставалось найти подходящую кандидатуру на роль предводителя похода, и такой человек был найден практически сразу — муж дочери короля, крупнейший землевладелец в стране, опытный воин и отчаянно храбрый боец Биргер Магнуссон. Королевскому зятю было 24 года, он жаждал воинской славы на поприще крестоносца, а также богатой добычи и новых земель, а потому сразу же ухватился за идею совершить поход в земли русских схизматиков.

О том, что именно Биргер был во главе шведского экспедиционного корпуса, указывает «Рукописание Магнуша» — публицистический документ, созданный скорее всего в Новгороде в конце XIV века, в котором содержится предостережение шведам и норвежцам от нападения на Русь. В нем перечисляются столкновения русских с северными соседями, а потому есть и абзац, посвященный Невской битве. «Первие сего подьялся местерь Бельгерь и шел в Неву, и срете его князь великий Александр Ярославич на Ижере-реце, и самого прогна, а рать его поби». Некоторые исследователи отвергают это сообщение как не достоверное, но, на мой взгляд, автор упомянул Биргера неспроста, мог бы просто не указывать имени шведского предводителя, все равно спросу с него никакого, однако, тем не менее, все же указал. Поэтому в дальнейшем я и буду исходить из того, что шведским командующим был именно Биргер, а не кто-то другой. А. Карпов так же отмечал, что «фигура Биргера (пусть еще не ярла) во главе похода не кажется невероятной».

О том, что сам поход был делом скорее не общегосударственным, косвенно указывает состав экспедиционного корпуса, о чем говорит Новгородская I летопись: «Придоша Свеи в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и Емь в корабли множьство много зело». Биргер мог взять с собой личную дружину, вооружить людей в своих землях, но этих сил было явно недостаточно, для тех целей, которые он перед собой ставил. А потому и появились в рядах его войска норвежские наемники, а также воины племен Сумь (финны) и Емь (тавасты). В Норвегии в это время бушевала гражданская война, по стране бродили банды наемников, а потому навербовать несколько отрядов этих профессиональных воинов не составляло труда. Чтобы увеличить ряды своих воинов, Биргер мог набрать воинские контингенты среди подчиненных финских племен и тем самым довести свою армию до необходимой, на его взгляд, численности. Теперь же о целях этого военного предприятия — а о них недвусмысленно говорит Новгородская I летопись — «хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новгород и всю область Новгородьскую». Все ясно и понятно — каменная крепость Ладоги является ключом к Новгороду, и кто ею владеет, тот держит за горло Господин Великий. Ну а в случае успешного захвата этой крепости можно было бы или продолжить наступление и атаковать сам Новгород, либо укрепиться и ждать помощи от короля, который, будучи извещен о такой крупной победе, поднял бы на борьбу с русскими еретиками всю страну. Вот тогда и понастроили бы шведы замков и крепостей на русских землях, и тогда их пришлось бы выбивать оттуда очень большой кровью. Ну а что касается численности шведского войска, скорее всего оно было около 5000 человек с учетом всех наемных и финских контингентов — вполне достаточно, чтобы овладеть Ладогой. Однако это был все военный аспект проблемы, но помимо него существовал и еще один — религиозный. Вместе с армадой Биргера отправилось два епископа из тех шести, что находились в Швеции, а это уже свидетельствует об очень серьезных намерениях. Судя по всему, крестить собирались не столько новгородцев, сколько ижорские племена, которые жили вдоль течения Невы, а что же касается русских, то ими решено было заняться после того, как Новгород упадет к ногам Биргера. Вполне возможно, что будущий ярл планировал осуществить поход в два этапа — сначала занять Ладогу, закрепиться там намертво, попутно обращая в истинную веру местные племена, и лишь накопив достаточно сил и получив поддержку от короля, выступить на Новгород. В любом случае планы строили грандиозные, и дело стояло лишь за малым — их необходимо было воплотить в реальность. Крестовый поход Запада против Руси начался!

* * *

В грозное лето 1240 года в Новгороде княжил старший сын великого князя Ярослава Всеволодовича Александр. Правил он там с 1236 г., там же находился и во время монгольского нашествия на Северо-Восточную Русь, ну а поскольку было ему в то время всего 15 лет, то и никакого влияния на ход событий он оказать не мог. После того как его отец князь Ярослав весной 1238 года прибыл из Киева в Новгород, а затем отправился во Владимир-Суздальский, Александр продолжал оставаться князем на своем прежнем месте. Но сын великого князя не просто проводил время на охотах да протирал штаны на пирах, он серьезно занялся укреплением рубежей новгородской земли: «Того же лета князь Александр с новгородци сруби городци по Шелоне». Но самым главным делом князя стала организация дальней разведки, и именно этот факт в дальнейшем приобретет решающее значение. «Житие Александра Невского» сохранило для нас имя человека, на плечи которого легла эта нелегкая обязанность: «И был один муж, старейшина земли Ижорской, именем Пелугий, ему поручена была ночная стража на море». Этот старейшина, судя по всему, был крещен недавно, но новую веру принял искренне, недаром именно с ним автор «Жития» связывает явление князей Бориса и Глеба, обещающих небесную помощь Александру Ярославичу. Именно люди Пелугия и увидели 7 июля 1240 г. шведские корабли, когда те входили в устье Невы, — старейшина, быстро сориентировавшись в ситуации, отправил гонца в Новгород, а сам продолжил отслеживать передвижения врага.

Между тем Биргер распорядился продолжать движение вверх по реке, и шведская армада втягивалась в устье Невы, медленно выгребая против течения. Шведского командующего не пугали ни безлюдные берега, заросшие лесом, ни отсутствие каких-либо признаков русских воинов, поскольку королевский зять был твердо уверен в том, что быстро собрать войско, способное противостоять его армии, новгородский князь не сможет просто физически. В итоге эта уверенность переросла в самоуверенность, что и имело для скандинавов самые негативные последствия. Но был один момент, который не мог не волновать шведского полководца, — его люди были измучены многодневным морским походом, а вверх по течению Невы находились пороги, и переход через них требовал значительных усилий. И потому молодой военачальник распорядился искать место, где могли бы причалить корабли, а войско расположиться лагерем и несколько дней отдохнуть от трудов прошедших и приготовиться к трудам предстоящим. Такое место было найдено там, где река Ижора впадает в Неву, многочисленные шнеки начали причаливать к левому невскому берегу, и вскоре сотни рыцарей, оруженосцев, наемников и простых бойцов ступили на вражескую землю. Закипела работа по устройству лагеря, в центре которого был поставлен огромный златоверхий шатер Биргера, куда командующий и отправился отдохнуть от длительного морского перехода. Караулы были выставлены, а вот дальняя разведка не велась по причине того, что зять короля свято уверовал в неспособность князя Александра быстро собрать полки. Очевидно, неповоротливость новгородцев была известна далеко за пределами Руси, а Биргер наверняка знал, как вяло они сражались раньше за Восточную Прибалтику, и на основании этого сделал далекоидущие выводы. О том же, что их присутствие смогут обнаружить, Магнуссон не беспокоился — отдых шведам в преддверии продолжения похода по реке и предстоящих боев был просто необходим. А потому было решено задержаться здесь на пару дней, и Биргер был уверен, что если их до сих пор не заметили, то вскоре обнаружат обязательно и донесут куда следует. В итоге, как только были установлены шатры, скандинавы как убитые повалились на землю, и громадный лагерь затих — были слышны лишь голоса дозорных, которые перекликались в темноте.

* * *

Иногда у историков вызывает сомнение тот факт, что Биргер послал гонца к Александру с приглашением на бой: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою». При этом указывают на то, что раз главной целью шведов была Ладога, то они должны были постараться держать свой приход в тайне. Но тут упускаются из виду два момента — во-первых, шведский военачальник справедливо полагал, что движение его флота по реке не могли не заметить и, соответственно, уже доложили об этом новгородскому князю. А во-вторых, он был рыцарем, а традиции рыцарства всегда подразумевали передать противнику формальный вызов на бой, вот в соответствии с этими обычаями шведский военачальник и поступил. Ну а как на все случившееся отреагировал новгородский князь?

Александр Ярославич действовал молниеносно — молодой князь прекрасно понимал, что если дать шведам закрепиться на новгородских землях и война затянется, то ее исход будет непредсказуем. Помощи ждать из Суздальской земли смысла нет — Ярослав Всеволодович еще только начал восстанавливать военную мощь княжества. Да и времени на это уйдет много — пока гонец доскачет, пока полки отец соберет, пока они прибудут… А шведы — противник очень опасный, любой промах в противостоянии с ними может оказаться смертельным, и потому действовать надо наверняка, без права на ошибку. Можно было объявить о сборе новгородского ополчения, но опять-таки на это уходило драгоценное время, которое в данный момент работало на шведов. К тому же князь не понаслышке знал про то, как тяжелы новгородцы на подъем — видел, как собирали войско на помощь князю Георгию. Да и отец, наверное, не раз рассказывал о том, как долго они шли на помощь осажденному Юрьеву и что в итоге из всего этого вышло.

И Александр Ярославич принял рискованное на первый взгляд решение — атаковать врага теми силами, которые были в наличии. А это княжеская дружина, примерно пара сотен гридней и те новгородцы, которые к этому моменту успели собраться. Понятно, что князь начал готовиться к отражению шведского вторжения, как только получил известие от Пелугия, но если его дружина собралась быстро, то этого не скажешь о новгородцах — сборы войск в Господине Великом всегда были процессом долгим и нудным. А потому решил князь Александр не дожидаться, когда соберется вся новгородская рать, а сказав: «Не в силе Бог, но в правде», выступил в поход. «Сказав это, пошел на врагов с малою дружиною, не дожидаясь своего большого войска» (Житие Александра Невского). Новгородская I летопись отмечает, что князь пошел на врага «не умедли ни мало», решив брать скандинавов тепленькими, пока они еще не пришли в себя от длительного морского путешествия. Разведка у русских работала отлично, князь знал все о каждом шаге врага и, исходя из этого, строил свои планы. Пешая рать погрузилась на ладьи и поплыла к Ладоге, а сам Александр с конной дружиной отправился по суше, торопясь как можно скорее прибыть в крепость и соединиться с местным ополчением. Шведы мирно дремали в своих шатрах, отдыхая после трудного похода, а новгородцы разными путями стремительно двигались к Ладоге, и шансы зятя короля на успешный захват этой твердыни таяли с каждой минутой.

В крепости соединились и княжеская дружина, и судовая рать, и готовое к бою ополчение ладожан, после чего Александр повел свое малое войско прямо на шведский лагерь. Численность русских врядли превышала 1000 человек, и весь расчет Ярославича строился на внезапности атаки, которую враг будет не в состоянии отразить. Лазутчики докладывали, что противник по-прежнему остается на месте, ни о чем не подозревает, да и охранную службу несет из рук вон плохо. Все это учел Александр Ярославич, и когда новгородское войско скрытно подошло к шведскому лагерю, князь уже знал, как будет атаковать врага и где нанесет ему решающий удар.

За землю Русскую! 15 июля 1240 г.

И бысть сеча велика над римляны, и изби множество много римлян, а самому королю печать возложи на лице своим острым копией.

Пискаревский летописец

В 10 часов утра 15 июля 1240 года рать князя Александра медленно выдвинулась на позиции, с которых должно было произойти нападение на шведский лагерь. Сжимая в руках мечи и топоры, сквозь лесные заросли неслышно двигались пешие новгородские ратники, ведя в поводу коней, шли княжеские гридни, выходя на рубеж для атаки. А в неприятельском стане было все спокойно, сотни дымов поднимались над кострами, где готовилась еда, многие шведы занимались своими повседневными делами — кто подгонял доспехи, кто правил оружие, а некоторые рыцари мирно дремали в своих шатрах. Момент для нападения был идеальный, и князь решил его не упускать — один отряд, состоявший из пеших новгородцев, должен был ударить вдоль Невы и отсечь свеев (шведов), которые находились на кораблях, от тех, которые находились в лагере. Другой отряд, состоявший из конных новгородцев и ладожан, должен был атаковать вдоль берега Ижоры и двигаться к устью на соединение с первым отрядом. Новгородский князь рассчитывал, что шведы бросятся атаковать русские войска, которые будут сражаться на флангах, и при этом обязательно ослабят центр своих позиций, куда он и нанесет главный удар со своей дружиной, прямо в направлении златоверхого шатра. Гридни уже сидели на конях, готовые к бою, и ждали лишь команды — Александр махнул рукой, и русская рать пошла в атаку.

Не пели трубы, и никто не оглашал окрестности боевым кличем — бежали молча, стремясь как можно скорее достигнуть вражеского лагеря и начать рубить заморских пришельцев. А потому и шведы не сразу заметили ту лавину вооруженных людей, которая катилась на их лагерь от леса, — а когда заметили и поняли, что происходит, то тишина сразу взорвалась отчаянными криками тысяч людей и хриплым ревом боевых рогов скандинавов. Часть королевских воинов, похватав мечи и щиты, как была без доспехов, так и ринулась навстречу русским — другие бросились в шатры, где торопливо начали снаряжаться для боя, а третьи, поддавшись панике, устремились на корабли. Русские ударили слаженно и дружно — плечом к плечу, не разбивая строй, они двигались вдоль берегов Невы и Ижоры, сметая все на своем пути, пешие новгородцы сбрасывали в воду корабельные сходни, разделяя шведское войско на две части. Скандинавы оценили размер опасности и ринулись наперерез новгородцам, надеясь остановить их страшный натиск. Тщетно! Русские посекли не защищенных доспехами шведов, загнали на корабли пытавшихся оказать гибнущим землякам помощь гребцов и моряков, а сами ринулись дальше по берегу Невы. Атакующие вдоль Ижоры всадники мощным натиском боевых коней сбивали пытавшихся сформировать боевую линию свеев, топтали конями бездоспешное королевское воинство, крушили его палицами и кистенями. Бегущие следом за конниками пешие ратники из Ладоги добивали тех, кто уцелел после мощной кавалерийской атаки, а затем плотным строем, о который разбивались все наскоки рыцарей, пошли прямо по шведскому лагерю. Но в этот момент из огромного златоверхого шатра вышел закованный в блестящие доспехи Биргер и, моментально оценив обстановку, взял на себя управление боем. Военачальник сразу же начал отдавать распоряжения и приказы, во все стороны поскакали гонцы, сопротивление шведов стало жестче, более организованным, беспорядочно сражающиеся группы воинов и рыцарей начали вставать в строй, и тогда князь Александр понял, что наступил решающий момент битвы.

Протрубил княжеский рог, и построенная клином дружина пошла в атаку — словно нож сквозь масло, она прошла через разрозненные шведские отряды и врубилась в линию скандинавов, которые встали на пути к златоверхому шатру. Стоя в окружении гридней из личной охраны, несколько в стороне от сражения, новгородский князь внимательно следил за его ходом и видел, как шведский военачальник сел на коня, взял в руки копье и приготовился вести в бой своих рыцарей, которые успели вооружиться, сесть на коней и собраться у шатра. Снова трубил, перекрывая шум битвы, княжеский рог, и изготовившийся к бою Биргер увидел Александра — решив, что удача сама идет к нему в руки, посылая шанс сразить вражеского полководца и одним ударом решить исход битвы, шведский герой развернул коня и помчался туда, где стоял князь. Видя, что Биргер пошел в атаку, Александр Ярославич опустил личину шлема, прикрылся большим красным щитом и, перехватив поудобнее копье, погнал коня навстречу Магнуссону. Русские и шведы, которые сражались друг с другом и оказались на пути своих полководцев, бросились в разные стороны, не желая попасть под копыта их коней, и два военачальника сшиблись с чудовищной силой. Князь щитом отразил мощный удар шведского копья, которое разлетелось на куски, а сам ударил столь метко и сильно, что пробил кованный свейскими кузнецами шлем и ранил противника в лицо. Тысячи шведских воинов видели, как их полководец грохнулся на землю вместе с конем и запутался в стременах — его телохранители дружно ринулись спасать королевского зятя. Одни закрывали его телами и щитами от новгородского князя, другие вытащили истекающего кровью Биргера из-под коня и на руках понесли на корабль. Победный клич прокатился над русскими рядами, когда ратники увидели падение вражеского полководца, и воодушевленные личным примером своего князя новгородцы ринулись в последнюю атаку. Боярин Гаврила Олексич, видя, как оруженосцы уносят на корабль Биргера, пришпорил коня и ринулся за ними — прямо по сходням он въехал на шведское судно и принялся рубить мечом опешивших королевских воинов. Опомнившись, скандинавы щитами столкнули храбреца в воду вместе с конем и, обрубив канаты отчалили, а боярин, выбравшись на берег, натолкнулся прямо на епископа, которого прислужники вели на шнек. Растоптав конем и разогнав окружавших епископа людей, Гаврила Олексич зарубил служителя церкви и помчался туда, где в окружении телохранителей пытался организовать отпор врагу шведский воевода Спиридон. Потомок викингов трусом не был, а потому, увидев мчавшегося на него знатного русского воина, вызов принял, рванул из ножен меч и помчался ему навстречу. Ударом меча Олексич срубил храброго шведа, после чего попытки организованного сопротивления прекратились — теперь каждый из скандинавов сражался как умел и сам по себе. В это время дружинник Савва страшными ударами боевого топора раскидал вставших на его пути рыцарей и, ворвавшись в шатер Биргера, подсек шатерный столб, после чего все огромное сооружение рухнуло.

Юрьев-Польский. Георгиевский собор — последнее белокаменное строение в Северо-Восточной Руси накануне монгольского нашествия. 1230–1234 г. Фото автора

Падение златоверхого шатра было воспринято как русскими, так и шведами однозначно — как падение королевского знамени, после которого потомки непобедимых викингов прекратили сопротивление и бросились спасаться бегством на корабли. Их преследовали — всадники рубили беглецов направо и налево, а многие новгородцы бросались в реку и топорами рубили борта и днища шведских шнеков. С судов их кололи копьями, старались достать мечами, но порыв русских был неудержим — три корабля с проломленными бортами и днищами затонули в реке. Остальные, обрубив якорные канаты, выгребали на середину реки, сталкивались и мешали друг другу, вдогонку им с берега летели стрелы. Видя бегство врага с поля боя, Александр велел трубить отход — русские воины, подобрав своих павших, скрылись в лесу так же неожиданно, как и появились. Битва закончилась, и лишь сотни мертвых тел, покрывшие берега Невы и Ижоры, напоминали о яростном побоище, и тучи воронья уже начинали кружиться над телами заморских пришельцев. Ближе к вечеру скандинавы вновь подошли к берегу, с кораблей вылезли рыцари в полном вооружении, арбалетчики, пехотинцы с топорами и мечами в руках ожидали нападения, но его не последовало. Разведка донесла, что новгородцев поблизости не видно, но шведы понимали, что атака все равно может последовать в любой момент, а потому были начеку. Собрав тела павших рыцарей и знатных воинов, они положили их на два корабля и пустили по течению к морю — тела же обыкновенных ратников, союзников и наемников просто свалили в яму и засыпали землей. После этого скандинавы снова погрузились на корабли и отплыли вниз по течению Невы. Вдоль берега за караваном судов шли новгородские лазутчики, которые должны были предупредить князя в том случае, если свеи, не дай бог, надумают вернуться. Но шведы не вернулись — их корабли, постепенно набирая ход, уходили все дальше и дальше на закат, туда, откуда пришли.

* * *

Невская битва явилась ключевым моментом во взаимоотношениях Руси и Швеции на ближайшие несколько десятилетий — ситуация стабилизировалась, и между двумя государствами установились довольно сносные отношения. Недаром во время Неврюевой рати в 1252 году брат Александра Невского Великий князь Владимирский Андрей Ярославич бежал именно в Швецию, и укрыл его там не кто иной, как ярл Биргер. А вот для Римской курии отказ шведов от дальнейших походов на Русь был тяжелейшим ударом — Папа Римский лишился многих тысяч прекрасных воинов, которые при ином раскладе могли сыграть решающую роль в подчинении Западу новгородских земель. Одним молниеносным ударом князь Александр выбил из игры ведущего игрока, поскольку боевой потенциал скандинавов был гораздо выше, чем у того же Ливонского ордена. Да и ресурсами Шведское королевство располагало куда большими, чем орден, и в случае, если бы военные действия затянулись, их исход трудно было бы предсказать. Особенно если учесть, что бывшие меченосцы вот-вот должны были начать наступление на северо-западные границы Руси и постарались бы скоординировать свои действия со шведами. Вот тогда мало бы новгородцам не показалась! А потому значение победы Александра Ярославича переоценить трудно — но самое интересное, что в нашей стране находятся деятели от науки, которые начисто отрицают сам факт этой битвы. Им плевать на то, что написано в русских летописях — видите ли, в западных источниках об этом никакой информации нет! Очень оригинальный подход к трактовке отечественной истории — если о каком-либо событии в Русской земле у буржуев ничего не написано, значит, этого события на Руси и не было! Ну хлебом не корми «новооткрывателей», дай только ратную доблесть предков принизить!

Теперь о самой битве — спланирована и проведена операция по разгрому шведов была просто блестяще, что и является подтверждением полководческого таланта князя Александра. «Невская битва является поучительным примером ликвидации крупного морского десанта противника», — так писал об этом сражении Е. А. Разин. Располагая значительно меньшим войском, Александр Ярославич учел все факторы, которые могли принести ему победу, и, сделав ставку на стремительное и внезапное нападение, добился решительного успеха. Огромную роль в достижении победы сыграло и то, что была правильно организована дальняя разведка, и новгородский князь принял необходимые меры еще до того, как к нему заявился посланец Биргера. Понимая, что его единственный шанс на победу заключается в быстроте, Александр действовал без промедления, и его поведение здесь очень напоминает то, как действовал в свое время против крестоносцев под Дрогичином Даниил Галицкий. Оба князя пошли на врага сразу, как только получили о нем первые сведения, и именно стремительность и внезапность атаки принесли им столь крупный успех. В Невской битве численный перевес был на стороне шведов, но реализовать его они не сумели: «Войско Биргера было захвачено врасплох, не могло выстроиться для боя и было лишено возможности оказать организованное сопротивление» (Е. Разин). И не последнюю роль в исходе сражения сыграло шведское разгильдяйство — трудно понять, почему такой толковый военачальник, как Биргер, не смог решить проблему охраны лагеря, не выставил дальних дозоров и усиленных караулов. Скорее всего, дело в том, что он просто не ожидал такого быстрого нападения малыми силами, резонно полагая, что Александру потребуется значительное время, чтобы собрать достаточно войск, способных противостоять армии вторжения. А потому и расслабился со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Невская битва интересна еще и тем, что очень подробно освещена в письменных источниках, вплоть до упоминания имен некоторых ее участников и точного количества потерь одной из сторон. В «Житии Александра Невского» есть примечательная фраза автора: «Все это слышал я от господина своего великого князя Александра и от иных, участвовавших в то время в этой битве». Таким образом, имена отличившихся русских воинов создатель «Жития» действительно мог слышать и от князя, и других непосредственных участников сражения. Автор не просто перечисляет особенно отличившихся воинов, он сообщает о них еще ряд сведений, которые действительно мог узнать только от людей, их близко знавших. «Проявили себя здесь шесть храбрых, как он, мужей из полка Александра. Первый — по имени Гаврило Олексич. Он напал на шнек и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням, по которым бежали с королевичем преследуемые им. Тогда схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конем. Но по божьей милости он вышел из воды невредим, и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска. Второй, по имени Сбыслав Якунович, новгородец. Этот много раз нападал на войско их и бился одним топором, не имея страха в душе своей; и пали многие от руки его, и дивились силе и храбрости его. Третий — Яков, родом полочанин, был ловчим у князя. Этот напал на полк с мечом, и похвалил его князь. Четвертый — новгородец, по имени Меша. Этот пеший с дружиною своею напал на корабли и потопил три корабля. Пятый — из младшей дружины по имени Сава. Этот ворвался в большой королевский златоверхий шатер и подсек столб шатерный. Полки Александровы, видевши падение шатра, возрадовались. Шестой — из слуг Александра, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и обступили его враги многие. Он же от многих ран пал и так скончался» (Житие Александра Невского). Ну а что касается поединка новгородского князя со шведским полководцем, то когда в 2002 г. вскрыли могилу Биргера и исследовали его останки, у правой глазницы обнаружили следы от тяжелой раны. Вот и не верь после этого летописям!

Что же касается цифры потерь русских войск, то о них сказано в Новгородской I летописи: «Новгородець же ту паде: Костянтин Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Намест, Дрочило Нездылов, сын кожевника, а всех 20 мужь с ладожаны». Та же летопись повествует и о шведских потерях, а также указывает на то, что после яростной атаки Александр отвел свои войска, а шведы вернулись, похоронили своих убитых и снова ушли. «И накладше корабля два вятших мужь, преже себе пустиша и к морю; а прок их, ископавше яму, вметаша в ню бещисла; а инии мнози язвьни быша; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлени отъидоша». Рыцарей и знатных людей хоронили как когда-то викингов, выпустив корабли с павшими в битве в открытое море — разве только не подожгли. Новгородский же князь не мешал скандинавам, он прекрасно понимал, что от такого удара враг уже не оправится и продолжения похода на Новгород не будет.

Ну а теперь можно попробовать представить, что было бы, если Александр Ярославич промедлил с атакой, стал собирать большое войско и лишь затем дал бы бой шведам. За это время армия Биргера могла построить крепость и укрепиться на новгородской земле или осадить и взять штурмом Ладогу — а вот тогда выбить захватчиков за море было бы очень непросто, и война приобрела бы затяжной характер. Ну а там началось бы и наступление ордена, вот тогда русским бы мало не показалось, особенно если учитывать постоянную монгольскую угрозу. Да и как бы решилось дело в правильном сражении со шведами, тоже сказать трудно, поскольку потомки викингов были бойцами свирепыми и умелыми, а Биргер ратное дело знал хорошо. В любом случае все это грозило очень большими потерями, и честь и хвала князю Александру Ярославичу за то, что он малой кровью добыл великую победу.

Осада Киева

Зарево над Днепром

Царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа черных шапок.

Рашид ад Дин

Блестящая победа, одержанная князем Александром на берегах Невы и на короткое время стабилизировавшая обстановку на северо-западе, никаким образом не повлияла на расстановку сил на юге. В конце лета Батый начал свой великий поход на Запад, и первым, кто должен был принять на себя удар грозного врага, был Киев. После бегства Михаила Всеволодовича в городе произошло несколько знаковых событий, которые оказали на его судьбу самое непосредственное влияние. Как известно, свято место пусто не бывает, и едва князь Михаил покинул Киевскую землю, как в самом Киеве объявился Ростислав Мстиславич Смоленский, который и уселся на златой престол. Но Ростислав даже осмотреться не успел на новом месте, как в древнюю столицу явился тот, кого он меньше всего желал видеть, — могущественный князь Юго-Западной Руси Даниил Романович Галицкий. Со времени битвы на Калке, где он сражался как герой, князь Даниил достиг колоссальных успехов — он полностью подчинил себе Волынь, а после смерти тестя Мстислава Удатного в упорной десятилетней борьбе вернул себе Галич и полностью восстановил державу своего отца. Во главе своей дружины князь громил венгров, ляхов, полки мятежных бояр, а Михаил Всеволодович и его сын Ростислав тоже неоднократно были биты галицким властелином. И вот теперь князь появился в Киеве, захватил князя Ростислава и стал думать — а что же теперь делать в канун вражеского нашествия? На первый взгляд кажется, что, объединив под своей рукой Юго-Западную Русь и киевское княжество, у Даниила была возможность организовать серьезный отпор вторжению монголов, но в действительности все было гораздо сложнее. Дело в том, что галицкие и волынские земли были истощены десятилетиями непрерывных усобиц и иноземными вторжениями, а потому ресурсы, которыми располагал Даниил, были довольно незначительны. Князю было необходимо хотя бы несколько мирных лет, чтобы обустроить свои владения и навести в них относительный порядок, но Батый этого времени ему давать не собирался. Трагедия галицкого князя в том и заключалась, что, оказавшись в канун монгольского вторжения во главе крупнейшего государственного образования на Руси, он не имел возможности свои владения защитить. Но и сидеть сложа руки Даниил не собирался, поскольку у него была надежда получить поддержку от своих западных соседей — венгров и поляков. Князь прекрасно помнил, как весной 1223 года злейшие враги Руси половцы просили помощи у русских князей против монголов и получили ее. Невзирая на все противоречия, которых за столетия вооруженного противостояния накопилось столько, что и не сосчитать, стратегические интересы возобладали над эмоциями, и князья приняли правильное и взвешенное решение — встретить общего врага на чужой земле. Спасти свою землю от разорения вражескими полчищами и остановить монголов на чужой территории — вот чем, по мнению Даниила, должны были руководствоваться западные правители. И если русские и половцы сумели преодолеть взаимные разногласия и выступить против угрозы из степи единым фронтом, то что мешало сделать то же самое Даниилу и его коллегам на Западе?

Именно этим и были продиктованы дальнейшие действия Галицкого князя: «он поручил Дмитру Киев — оборонять его от иноплеменных язычников, безбожных татар» (Ипатьевская летопись). Сам князь в Киеве остаться не мог — вряд ли польские князья и венгерский король стали кого-то выслушивать, кроме него самого. Но и воеводу Дмитра он оставлял в Киеве не одного, а выделил часть свой дружины — сотни две или три, поскольку остальных планировал оставить для обороны Галича и на Волыни. Возможно, Даниил рассчитывал и на то, что Батый надолго застрянет под Киевом, а за это время он как раз и успеет договориться с венграми и ляхами. В итоге князь отбыл сначала в свои земли и лишь потом на запад, а столица Руси начала готовиться к обороне.

* * *

Летом 1240 г. орда выступила в поход — к этому моменту для него были созданы наиболее благоприятные условия, поскольку русские города, которые могли воспрепятствовать его движению — Переславль-Южный и Чернигов, — лежали в руинах. Набег на окраины Владимиро-Суздальской земли предостерег князя Ярослава от необдуманных действий, а затяжная война с половецкими ханами закончилась полной победой завоевателя. Еще осенью 1238 года, по сообщению Рашид ад Дина, один из братьев Батыя вел боевые действия против половцев: «Берке отправился в поход на кыпчаков». Это была тотальная война, и Батый вел ее на уничтожение целого народа, расчищая степное пространство для себя и своей орды. Когда посланец Папы Римского францисканский монах Плано Карпини проезжал через половецкие земли, он оставил красноречивые свидетельства того, что принесло половцам, которых францисканец называет команами, монгольское нашествие: «В Комании мы нашли многочисленные головы и кости мертвых людей, лежащие на земле подобно навозу; через эту землю мы ехали, начиная с восьмого дня после Пасхи и почти до Вознесения Господа Нашего. Эти люди были язычники, и как Команы, так и Кангиты не обрабатывали земли, а питались только скотом; они не строили также домов, а помещались в шатрах. Их также истребили Татары и живут в их земле, а те, кто остался, обращены ими в рабов». О том же свидетельствовал и Гильом де Рубрук, фламандский монах-францисканец, который в 1253–1255 годах проезжал по этим местам и не видел ничего, «кроме огромного количества могил команов». Повезло тем половцам, которых ханы сумели увести на запад — например, орда хана Котяна ушла в Венгрию, где король Бела выделил им земли для поселения. Остальные, разгромленные и рассеянные, одно время скитались по степи, а затем были вынуждены сдаться на милость победителей. «Этих Команов перебили Татары. Некоторые даже убежали от их лица, а другие обращены ими в рабство; однако весьма многие из бежавших возвращаются к ним» (Плано Карпини). Таким образом, между монголами и Киевской землей не осталось никаких сил, способных противостоять нашествию, — лишь Днепр разделял врагов. Хан не стал ждать, когда настанет зима и эта водная преграда покроется льдом, он сразу двинул орду вперед. Но и здесь Батый поступил нестандартно, так же как и тогда, пошел в поход на Северо-Восточную Русь зимой. Он не стал переправлять орду у Киева, а двинулся южнее и перешел Днепр ниже по течению, где уперся в Поросскую оборонительную линию.

* * *

Поросская оборонительная линия была создана в эпоху расцвета Киевской Руси для защиты от набегов кочевников и представляла цепь городов — крепостей и замков, расположенных вдоль течения реки Рось. Василев, Канев, Михайлов, Заруб, Треполь, Юрьев, Витичев, Белгород и ряд других надежно прикрывали подступы к Киеву с юга, а главным городом региона считался Торческ. В Торческе находился княжеский стол и был мощный русский гарнизон, и именно туда удалился из Галича Мстислав Удатный в последние годы жизни. Начиная с XI века, киевские князья начинают селить вдоль оборонительной черты зависимые кочевые племена, получивших общее название «Черные клобуки», в состав которых входили печенеги, торки, ковуи и берендеи. Область поселения этих племен была очень богата пастбищами для скота, и в результате такой дальновидной политики киевские князья получили отличную кавалерию, способную на равных бороться с половецкими всадниками. Таким образом, Поросскую оборонительную линию защищали как русские гарнизоны, так и отряды «черных клобуков», и монголам здесь предстояли ожесточенные бои. Персидский историк Рашид ад Дин этот факт особо выделил: «Царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа черных шапок». И вот здесь возникает вопрос — а почему монголы сначала ударили по Пороссью, вместо того чтобы сразу выйти к Киеву?

Скорее всего, и Батый, и его полководцы исходили из того, что в случае прямого удара на столицу и ее осады в тылу у них окажутся многочисленные гарнизоны оборонительной линии, в составе которых имеется превосходная конница «черных клобуков». Опираясь на крепости и замки, русские воеводы могли создать для захватчиков массу проблем, и судя по всему, они именно это и собирались сделать. Но монголы изменили направление атаки и города — крепости первыми приняли на себя страшный удар орды, на который в принципе не рассчитывали.

Никаких письменных источников о тех жестоких боях, что велись на дальних подступах к столице Руси, не сохранилось, зато археологические раскопки дали четкую и ясную картину событий, происходивших в конце лета 1240 года. В 1890–1892 годах археолог Н. Ф. Беляшевский вел раскопки на Княжьей горе, где им было раскопано древнее городище, погибшее во время похода Батыя на Южную Русь. Человеческие останки, многочисленные остатки оружия, мощный слой пожарища и 12 найденных кладов, которые явно зарыли в спешке, прямо указывали на гибель крепости во время штурма. Многие находки были точно датированы XIII веком, что и позволило утверждать, что поселение погибло под натиском монголов в 1240 году. Аналогичную картину археологи обнаружили во время раскопок на Девич-горе, стоявший там замок также был разрушен волной нашествия, и жизнь на этом месте больше не возобновилась. Как и на Княжьей горе, были обнаружены останки защитников, сломанное оружие, среди которого было значительное количество наконечников стрел, спрятанные клады и значительный слой пожарища.

Яростные бои закипели в нижнем течении Роси, монгольские тумены штурмовали города и замки, стараясь прорываться к Киеву, но отчаянное сопротивление гарнизонов задержало их продвижение. Этим воспользовались жители крепостей на Средней Роси — они спешно покидали свои дома, грузились на телеги и уходили на запад, как можно дальше от безжалостного врага. Из городов и крепостей срочно выводились гарнизоны и направлялись в Киев, поскольку их нахождение на оборонительной черте потеряло всякий смысл — монголы их просто перебили бы по одному. И пока на Нижней Роси гремело яростное сражение, пылали замки и крепости, а воины гарнизонов насмерть бились с ханскими багатурами, большинство жителей поселений, расположенных выше по течению, благополучно покинули опасную территорию. Громадное зарево, полыхающее на юге, прибывающие оттуда тысячи беженцев и воинов со всей отчетливостью показали киевлянам весь размах надвигающейся беды. Но о том, чтобы сдаться, открыть Батыю ворота, даже речи не было — подобно жителям Рязани и Владимира-Суздальского, Москвы и Торжка, Козельска и Чернигова, жители Киева были готовы стоять насмерть. Сражение за «Мать городов русских» по накалу борьбы, количеству сражающихся и по продолжительности боевых действий занимает особое место в истории монгольского нашествия на Русь.

Последние дни Киева

5 сентября — 19 ноября 1240 г.

В лето 6748. Приде Батый Кыеву в силе тяжьце, многомь множьствомь силы своей, и окружи град, и остолпи сила татарьская, и бысть град в обьдержаньи велице. И бе Батый у города и отроци его обьседяху град. И не бе слышати от гласа скрипания телег его, множества ревения вельблуд его, и рьжания от гласа стад конь его, и бе исполнена земля Руская ратных.

Ипатьевская летопись

Оборона Киева осенью 1240 года — явление исключительное, поскольку именно здесь Батый натолкнулся на самое длительное сопротивление за всю свою военную деятельность. Вот что сообщает об этом Летопись Авраамки: «приидоша Татарове к Киеву, Септября 5, и стояша 10 недель и 4 дни, и едва взяша его, Ноября 19, в понеделник». Эту же дату называет и I Псковская летопись: «Того же лета Киев взят бысть, ноября 19, в неделю». Но дальше начинается разноголосица: «и прият бысть град безбожными декабря 6, на Николин день» (Воскресенская), «и взяша татарове град Киев, месяца декабря в 6 день, на память святаго чюдотворца Николы» (Никоновская), «И прият бысть град безбожными на Николин день» (Пискаревский летописец), «Взяша град декабря 6» (Ермолинская). О том же сообщают Тверская, Лаврентьевская, I Софийская, Типографская летописи и ряд других, в результате чего возникают разночтения. Проще всего можно было бы отмахнуться от сообщений Летописи Авраамки и I Псковской, но дело в том, что именно из них мы узнаем точные даты взятия Переяславля-Южного и Чернигова: «Переславль-Русский взят бысть, в средокрестныя недели в четверг, месяца марта в 3» и «Того же лета и Чернигов взят бысть, на осень месяца октября 18, в вторник». Однако существует еще один момент, который заставляет принять версию о длительной обороне Киева: в Летописи Авраамки есть четкая привязка к дню недели — «едва взяша его, Ноября 19, в понеделник». По расчетам исследователей, 19 ноября 1240 года приходится именно на этот день, и потому все сомнения отпадают — автор этого летописного свидетельства очень хорошо знал то, о чем писал.

И тут возникает другой вопрос — а как быть с датой 6 декабря, она ведь тоже взялась не из воздуха и тоже имеет конкретное обозначение в календаре — Николин день. Ответ на данный вопрос дает В. И. Ставиский в своей статье «О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям». Это очень интересная работа, и в ней исследователь на примере осады Киева наглядно показывает, как происходило заимствование материала «не только общерусского, но и местного характера между тремя независимыми ветвями русского летописания XIII в. — галицко-волынским, ростовско-владимирским и новгородским» (В. Ставиский). Вывод автора о том, почему в итоге мы имеем две даты падения столицы Южной Руси, на мой взгляд, является правильным и обоснованным, поскольку другие толкования явно не могут дать вразумительного и исчерпывающего ответа на вопрос. «Таким образом, известие о дате падения Киева из летописи Авраамки, Супральской, и I Псковской летописи восходящих к общему протографу — псковскому своду середины XV в., является истинным и наиболее древним. Оно восходит к Повести о нашествии Батыя на русские земли в 1237–1241 гг., присоединенной к киевской летописи 1239 г. Список этого митрополичьего летописца попал в Новгород, очевидно, весной 1251 г., когда сюда приехал митрополит. Здесь он и вошел в состав новгородского свода, который может быть охарактеризован как Hовгородский I особой редакции. В середине XV в. он был использован вместе с Новгородской IV летописью и Ростовской владычной летописью при составлении Псковского свода.

Все варианты даты падения Киева в остальных летописях являются результатом трансформации первоначальной даты из митрополичьего летописца 1250 г. под пером ростовских летописцев, с 60-х гг. ведших митрополичье летописание. Различные этапы эволюции исследуемой даты представлены последовательно в Суздальской летописи по Московскому Академическому списку, Лаврентьевской летописи, Владимирского летописца».

Утверждение В. Чивилихина о том, что 19 ноября была прорвана главная линия обороны, а 6 декабря после уличных боев взята Десятинная церковь, на мой взгляд, лишено основания — 18 дней непрерывных сражений в городе, где строения по преимуществу были деревянные и легко могли быть уничтожены огнем, явно невозможны. А теперь о сообщении Рашид ад Дина, где говорится о том, что Киев был взят за короткий срок: «Царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа черных шапок и в девять дней взяли большой город русских, которому имя Манкер-кан». На мой взгляд, здесь речь идет о непрерывном девятидневном штурме столичной цитадели — «городе Владимира», взятием которой и завершилась киевская эпопея — борьба же за укрепления «города Ярослава» длилась значительно дольше. Мудрецу восточному противоречит мудрец западный, который четко указывает, что монголы «осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его» (Плано Карпини). Вот такой разный взгляд на одну и ту же проблему у двух ученых мужей!

Муром. Спасо-Преображенский монастырь — один из древнейших на этой земле. Первое упоминание о нем относится к 1096 г. Фото автора

Теперь о другом моменте, который тоже вызывает очень большие споры, — о том, в каком состоянии находился Киев и его укрепления к моменту начала осады. Последнее время получает распространение мнение о том, что город был едва ли не наполовину разрушен, а его укрепления находились в крайне плачевном состоянии. При этом постоянно указывают на две даты — 1169 год, когда он был взят на щит войсками Андрея Боголюбского, и 1203, когда князь Рюрик Ростиславич и союзные ему половцы учинили в Киеве страшный погром. Но все дело в том, что со времени последнего разорения города в 1202 году прошло целых 38 лет, из которых 10 лет сидел на Киевском столе Мстислав Романович, человек явно не воинственный. Ему ничего не мешало приводить столицу в порядок, а о том, чтобы линия городских укреплений пребывала в заброшенном состоянии, и речи быть не могло — Степь была рядом! От того, в какой готовности находится система оборонительных линий Киева, зависели жизни десятков тысяч людей, и самих князей в частности, а потому надо было быть полным сумасшедшим, чтобы доводить их до критического состояния. Да и хан Менгу, стоя на левом берегу Днепра, вряд ли бы любовался великим городом, если бы он был в столь безобразном состоянии, как пытаются представить «новооткрыватели»: «видев град Киев, удивился красоте его и величеству» (В. Татищев). А с другой стороны — что мешало Менгу атаковать Киев, если его укрепления практически разрушены? Но как всегда — монголы не при делах, это не они сровняли столицу Южной Руси с землей, они добрые и пушистые, а во всем виноваты злобные русские, которые так свою столицу разгромили, что когда пришел Батый, то там и разрушать-то нечего было. Правда, один исследователь заявил, что незадолго до подхода к городу орды на него грохнулся метеорит и произвел все те разрушения, которые потом приписали завоевателям, — здесь без комментариев.

Ну а теперь о том, что же действительно представляли укрепления столицы, причем будем опираться исключительно на мнение ученых, которые серьезно занимались этим вопросом. Академик П. П. Толочко, проводивший раскопки в Киеве, отмечал в своей работе, что «такой мощи не знают фортификационные сооружения любого другого города Киевской Руси». И действительно, две оборонительные линии столицы — «город Ярослава» и «город Владимира», поражали своей неприступностью, о чем и свидетельствуют археологические данные. Главная линия обороны проходила по валу «города Ярослава», и ее протяженность насчитывала 3,5 км. Укрепления были поистине гигантских размеров, поскольку высота вала достигала 14 м, а ширина более 25 м, на гребне этих гор стояли дубовые городницы, и внизу проходил глубокий ров. А вот мнение Михаила Константиновича Каргера, автора капитального труда «Древний Киев»: «валы Ярославова города по своей мощи не имели равных в истории древнерусской фортификации». В город можно было попасть через трое ворот — Золотые, Жидовские (Львовские) и Лядские, одни из которых были парадным въездом в столицу, другие выводили в еврейский квартал, а третьи — в сторону леса. Это были мощные башни, сложенные из камня, но, к сожалению, до наших дней сохранились только Золотые ворота с надвратной Благовещенской церковью, а о том, как выглядели остальные, можно только догадываться. Главные ворота Киева были двухъярусные, и высота нижнего яруса с аркой была более 25 м в высоту, заканчиваясь боевой площадкой, а что касается проездной арки, то ее ширина достигала 7,5 м.

Что же касается Лядских ворот, то, судя по всему, они были менее укреплены и географически располагались ниже Золотых, которые находились на холмах. Именно со стороны Лядских ворот к Киеву подступали густые леса, о чем свидетельствует и название ворот (ляда — это расчищенная часть леса). Укрепления «города Ярослава» непосредственно примыкали к укреплениям «города Владимира», создавая, таким образом, единую систему обороны, куда входила и Михайловская гора (город Святополка), укрепленная мощными валами, рвом и деревянными стенами. Мало того, многочисленные каменные храмы города, включая и громадный Софийский собор, могли стать надежными узлами обороны и остановить продвижение захватчиков. Таким образом, мы видим, что оборонительная система древней столицы создавалась на протяжении многих лет и постоянно совершенствовалась, а в итоге Киев превратился в неприступную крепость.

Но даже в случае же прорыва укрепленной линии «города Ярослава» для защитников еще ничего не было потеряно, поскольку они могли укрыться в цитадели — «городе Владимира» и уже там оказывать врагу длительное сопротивление. Площадь этих укреплений равнялась 10 га. Они также были окружены рвами и валами, на которых стояли деревянные стены, а каменные башни ворот вели в сторону Печерской лавры, Подола и храма Софии. Предположительно от Софийских ворот в город можно было попасть по подъемному мосту, хотя точно это не доказано, поскольку такие мосты на Руси использовались очень редко. Вроде бы все ясно и понятно, но неожиданно пришлось столкнуться с довольно оригинальным мнением, оно стоит того, чтобы быть процитированным. Вот что было написано В. Вортман и Д. Вортман в статье «Взятие Киева монголами»: «Судя по результатам раскопок 1980-х годов, вал, который первоначально отделял детинец от окольного города, в XII веке был снесен. Но ров, проходивший вдоль этого вала, оставалсянезасыпанным». Получается, что жители города, в один прекрасный момент взяли, да и срыли валы «города Владимира», но рвы при этом засыпать не стали. И вот тут получается странно — если горожанам нужна была площадь под какую-либо застройку, то тогда и рвы должны были засыпать — кидай землю с валов вниз, и все! Но валы срыли, а рвы оставили — зачем? Для чего? А главное — смысла абсолютно никакого, тем более что само предприятие по срытию валов являлось грандиозным мероприятием и нашло бы отражение в летописях. И потом — зачем лишать город дополнительной защиты, а тысячи людей в случае беды единственной возможности спасти свою жизнь, поскольку в случае прорыва главной линии обороны всегда был шанс укрыться за валами Детинца! Обычно города, наоборот, укрепляли, стремились возвести новые линии оборонительных сооружений, а здесь… При Советской власти такое бы действие назвали вредительством со всеми вытекающими последствиями. Но в действительности все было не так плохо, как стараются показать авторы данной работы, и здесь снова приходит на помощь археология. «Вал города Владимира подвергался раскопкам дважды и на двух различных участках. В 1907–1908 гг. в северной части усадьбы исторического музея В. В. Хвойка исследовал участок вала. По его данным, вал был насыпан из желтой глины. Высота сохранившегося участка равнялась 6 м, ширина достигала 9 м. В 1934 г. изучали вал в восточном участке города Владимира — на территории усадьбы № 12 по Десятинной улице. Ширина его равнялась 13 м высота — 2 м. Во время строительных работ древний вал был снесен на протяжении 29 м вплоть до станции фуникулера» (П. Толочко). Как видим, крепостной вал действительно сносили, но только в наши дни, и потому говорить о том, что киевляне внезапно свихнулись и срыли свою цитадель, не приходится. И в итоге будем исходить из того, что невзирая на отсутствие князя Киев к осаде был готов, и Батыю предстояла борьба не на жизнь, а на смерть, чтобы сломить упорное сопротивление его жителей и многочисленного гарнизона.

* * *

5 сентября 1240 года монгольская орда подошла к столице Южной Руси и плотным кольцом обложила город — долгая и кровопролитная осада Киева началась. Огромная орда окружала город со всех сторон, десятки тысяч монгольских воинов брали Киев в плотное кольцо, пленные волокли осадные орудия, а от рева тысяч верблюдов и ржания тысяч лошадей не было слышно человеческого голоса. Хан Батый въехал на коне на холм напротив Лядских ворот и оттуда обозревал огромный город, прикидывая, как удобнее расположить войска для атаки. Монгольские полководцы не случайно выбрали именно это место для нанесения главного удара — штурмовать со стороны Золотых ворот было безумием, поскольку именно там находились самые мощные укрепления русской столицы. Ведь там помимо рвов и валов Киев защищали крутые склоны и обрывы, а вот со стороны Лядских ворот местность была более ровная и пологая. К тому же в этих местах очень близко к укреплениям подступали заросшие лесом овраги, что позволяло незаметно накапливать войска для штурма городских валов в непосредственной близости от них. Все это учли ханские военачальники и именно сюда стягивали свои лучшие войска. Со своего места хан мог обозревать не только выдвигающуюся на позиции орду, но и сам город, который предстал перед завоевателем во всей красе — в лучах заходящего солнца пылали ярким огнем позолоченные купола многочисленных каменных соборов и церквей. Но видел Батый и другое — на городских стенах и валах толпились тысячи вооруженных людей, и в том, что биться они будут отчаянно, хан не сомневался. Всю ночь прибывали тумены, смертельной удавкой охватывая осажденный город, горожане не сомкнули глаз, стоя на стенах и башнях, жгли факелы и с тревогой вглядывались в темноту, которая взрывалась тысячами человеческих голосов, ревом животных, лязгом железа и грохотом устанавливаемых осадных орудий. Воевода Дмитр обходил городские укрепления, ободряя оробевших и стараясь поднять боевой дух ратников и ополченцев, а когда взошло солнце, то киевляне увидели, что их город отрезан от внешнего мира.

А в монгольском стане закипела работа — изготавливались новые метательные машины, мастерились тараны, пленные сколачивали большие щиты для защиты от стрел. В лесах, расположенных недалеко от Лядских ворот, монголы валили деревья, вязали громадные вязанки хвороста, чтобы делать примет и заваливать ров, обтесывали длинные жерди, из которых изготавливали лестницы. Отряды степных всадников рассыпались по окрестностям, и густые клубы черного дыма, поднявшиеся к небу, сообщили горожанам о судьбе ближних сел и погостов. Несколько дней во вражеских станах кипела работа, ханские полководцы готовились к осаде и приступу очень серьезно, поскольку именно Киев оказался первым серьезным препятствием на пути великого похода в закатные страны, а потому осечки быть не должно. А горожане, видя сильную суету в монгольских станах, со дня на день ждали штурма и продолжали укреплять свой город. Иногда к городским воротам подлетал отряд всадников на низкорослых лошадках и, пуская стрелы в защитников, дразнил их, стараясь выманить за ворота. Несколько раз это удавалось — распахивались тяжелые створки, и конные галицкие гридни, сжимая в руках мечи, палицы и топоры, атаковали ханских нукеров. В прямом столкновении дружинники опрокидывали монгольские ряды, рубя степняков направо и налево, гвоздили их кистенями и шестоперами, сбивали натиском боевых коней, но когда те обращались в бегство, надеясь заманить русских и подвести их под удар тяжелой кавалерии, дружинники, помня строжайший наказ воеводы, осаживали коней и возвращались в город. Яростные конные схватки происходили каждый день, и во время одной из них русским воинам удалось захватить важного пленника — монгола по имени Товрул. От него защитники узнали как о составе и численности орды, так и о тех, кто ее возглавлял, — весь цвет монгольской аристократии и самые лучшие полководцы привели свои войска на берега Днепра, чтобы участвовать в захвате столицы Руси. Урдюй, Байдар, Бичур, Кайдан, Бучак, Менгу, Гуюк — эти царевичи Чингисиды, родственники Батыя, двинулись волей Великого хана в поход на Запад, и теперь все собрались под стенами осажденного Киева. Старый степной волк Субудай, победитель в битве на Калке, стремительный Бурундай, разгромивший на реке Сить полки великого князя Георгия, жестокий Бастырь, сжегший дотла древний Суздаль, — все они со своими туменами встали под бунчук хана Батыя, и не было в мире такой силы, чтобы им противостоять. Вот что узнали киевляне от пленного монгола, но это нисколько не поколебало их уверенности стоять до конца.

* * *

А затем загрохотали монгольские осадные машины, и штурм Киева начался — огромные глыбы и каменные ядра полетели в город, с грохотом ударялись о городские стены и скатывались по склону вала в ров. Целыми днями работали вражеские камнеметы, расшатывая городские укрепления, от их страшных ударов сотрясались башни и городницы укрываясь за большими деревянными щитами, нукеры засыпали стены градом стрел, а тысячи пленных таскали огромные вязанки хвороста и бревна, заваливая ров. Защитники столицы встречали атакующих залпами из луков и самострелов, а конные гридни делали из ворот стремительные вылазки и, нарубив груду вражеских тел, стремительно уходили за городские укрепления. По ночам на городских валах Киева ярко пылали костры и слышался стук топоров — горожане чинили поврежденные стены и башни. Но дни шли за днями, а монголы так и не могли достигнуть каких-либо успехов, поскольку укрепления русской столицы по-прежнему оставались целыми и были неприступны. Конечно, Батый не раз испытывал желание послать на приступ свои тумены, но без тщательной подготовки этого делать не хотел — он помнил, как прошел хорошо подготовленный штурм Владимира-Суздальского и каким позором монгольского оружия закончились бои за Козельск, где все приходилось все делать с ходу. И потому хан себя сдерживал, ожидая, когда камнеметы разобьют городские укрепления и сделают проломы в стенах, через которые нукеры хлынут в город. По его приказу большую часть камнеметов перетащили к Лядским воротам, после чего мощь обстрела значительно увеличилась. Теперь в город летели не только каменные глыбы, но и зажигательные снаряды, горшки с нефтью, и вскоре на улицах Киева стали заниматься пожары. Пламя тушили те, кто не стоял на валах, а также женщины и дети, потому огонь пока удавалось сдерживать, выгорали лишь отдельные строения. Воевода Дмитр прекрасно видел, где Батый собирается нанести главный удар, а потому принимал ответные меры — улицы в районе Лядских ворот перекапывали канавами, перегораживали телегами, чтобы остановить движение монгольской конницы, наклонно вбивали колья. Трудно сказать, верил ли воевода в то, что князь Даниил приведет помощь из Венгрии, но сражаться он собирался до последнего, и потому, пока была возможность, по его приказу продолжали укреплять город. Уже больше месяца героически бились киевляне, сдерживая натиск орды, не получая никакой помощи от русских князей и иноземных королей, ценой своих жизней остановив и задержав нашествие на Запад. Героический Киев дарил чужеземным правителям драгоценное время для организации отпора страшному врагу, то самое время, которого так не хватило князьям Северо-Восточной Руси. Но это прекрасно понимал и Батый, а потому, видя, как затягивается осада, направил киевлянам предложение о сдаче — если откроют ворота, то ожидает их ханская милость, а если нет, то гнев завоевателя падет на головы непокорных. Только не поверили русские люди хану, знали о том, как монголы слово держат, помнили и Калку, судьбу рязанского князя Федора, а также не забывали и о том, как по приказу князя Михаила были убиты послы хана Менгу. Пощады не ждали в любом случае, а потому получил Батый от ворот поворот, да не просто ему отказали, а высмеяли и прокляли врага всей Руси, чем привели хана в неописуемую ярость.

А монгольские камнеметы продолжали долбить городские стены день и ночь, массированный обстрел не прекращался ни на час, и защитники уже не успевали чинить стены и башни, расшатанные страшными ударами. Здесь и там в укреплениях стали появляться многочисленные бреши, рассыпались городницы, под градом камней оседали и кренились бревенчатые башни. И горожане, и штурмующие прекрасно понимали, что как только рухнут стены, которые явно долго не простоят, то начнется штурм города, в котором решится судьба не только Южной, но и Юго-Западной Руси. Грохот рушившейся стены у Лядских ворот ознаменовал отсчет последних дней легендарной столицы Древней Руси, а битва за Киев достигла своего апогея — началось сражение за «город Ярослава».

* * *

Видя, как под ударами камнеметов обрушилась городская стена, Батый немедленно распорядился о начале штурма — надо было не дать времени противнику опомниться и как можно скорее атаковать и закрепиться на валу. Но и русский воевода предвидел подобный поворот событий, а потому не стал дожидаться, когда упадет расшатанная стена, а просто убрал с нее людей, чтобы избежать напрасных жертв. И теперь русские воины толпились на близлежащих улицах и, сжимая оружие в руках, ожидали приказа идти в атаку и отбросить врага. Под грохот барабанов, с яростным боевым кличем монголы бросились на приступ и, преодолев заваленный ров, по лестницам начали карабкаться на крепостной вал. В ту же минуту заревели боевые трубы киевлян, и тысячи русских ратников бросились на вал с другой стороны, чтобы остановить вражескую лавину. Два людских потока столкнулись на гребне вала, и грохот от этого столкновения был слышен на много верст в округе — друг о друга ударялись и раскалывались щиты, с треском ломались копья, с лязгом скрещивались кривые сабли и прямые мечи. В первых рядах русского воинства бились галицкие гридни князя Даниила, страшными ударами больших красных щитов они скидывали с вала монгольских нукеров, били степняков палицами и шестоперами, а сзади напирали ратники ополчения, которые кололи врагов копьями и рогатинами. В лютой сече киевляне посекли первые ряды монголов, загромоздив их телами ров, но Батый только махнул рукой, и новые свежие тысячи устремились на штурм. Но русский воевода тоже внимательно следил за ходом развернувшейся битвы, стоя на каменной башне Лядских ворот, и по его приказу с разных концов города двигались к пролому колонны вооруженных ратников, которые сразу же вступали в бой, заменяя раненых и уставших. Нукеры подтащили к воротам таран, и огромное бревно грохнуло в окованные железом створки — по приказу Дмитра их завалили битым кирпичом и бревнами, поскольку осажденным теперь стало не до вылазок.

День и ночь бились на валах киевляне, сдерживая яростный натиск орды, штурм не прекращался ни на минуту, и через несколько дней стало ясно, что монголы одолевают — защитников становилось все меньше и меньше, они все реже могли сменять друг друга, а Батый постоянно вводил в бой свежие войска. Яростный натиск нукеров сбросил русских воинов с вала, но те отступили на улицы «города Ярослава» и там стали ждать атаку степняков. Ханские воины разобрали завал и распахнули створы — через Лядские ворота монгольская конница хлынула в город и начала растекаться по улицам Киева, но там ее встретили ратники и ополченцы. Бешено мчавшиеся кони напарывались на вбитые в землю колья, с перегородивших улицы телег киевляне поражали захватчиков топорами и копьями, а сидевшие на крышах домов лучники сбивали всадников стрелами. Смертельный бой разливался на улицах «города Ярослава», монголы рвались к «городу Владимира», но защитники бились столь отчаянно, что на несколько дней задержали продвижение врага. Сражались на улицах и папертях церквей, во дворах купеческих теремов и боярских хором, в домах простых ремесленников, на площадях и огородах — везде, где только могли пройти монголы. Под их яростным натиском часть отчаянно сражающихся горожан и дружинников отступила в громадный Софийский собор и накрепко там заперлась, поражая врагов из узких окон и с храмовой крыши. Бревном нукеры высадили двери в собор, но галицкие гридни перегородили узкий проход щитами в рост человека, а мужики ударами топоров нарубили в проходе целую кучу вражеских тел. Несколько раз бросались багатуры на штурм каменной твердыни и всякий раз откатывались, устилая каменные плиты пола своими телами.

Воевода Дмитр устало поднялся на каменную башню Софийских ворот «города Владимира» и оттуда смотрел на гибнущий город. Он понимал, что «город Ярослава» не удержать, что те, кто там сейчас бьется с монголами, обречены, потому что он скоро будет вынужден отдать приказ, чтобы закрыли ворота. Под их каменной аркой сейчас проходили израненные и истомленные боем воины, они несли и вели своих раненых товарищей, а вместе с ними бежали сотни горожан, стремясь укрыться в цитадели от беспощадных захватчиков. Но «город Ярослава» еще сражался, еще гремела битва за Софийский собор, на некоторых улицах ратники продолжали сдерживать монгольский натиск, давая шанс на спасение в Детинце тысячам людей. В некоторых районах занялись пожары, но монголы не дали им распространиться — им предстояло штурмовать «город Владимира», а делать это среди дыма и пламени очень не хотелось. Воевода, увидев, что вражеские войска опасно приблизились к цитадели, распорядился закрывать ворота, а сам отправился расставлять по местам бойцов.

* * *

Монголы сразу же кинулись на штурм киевского Детинца, намереваясь взять его с ходу, но были отброшены с большими для них потерями — защитники стояли насмерть и отразили вражеский штурм. Прибывший на место атаки Субудай остановил бесполезную бойню и отвел войска от валов цитадели, велев тысячникам расположить войска на новых позициях, отдыхать и готовиться к дальнейшим боям. А все монгольские полководцы, темники и принцы Чингисиды собрались в шатре Батыя, чтобы решить, что же делать дальше. Сразу гнать орду на приступ не хотел никто, понимали, что это приведет к неоправданным потерям, а ведь поход на Запад еще только начался, — и потому решили подтянуть к Детинцу осадную технику, проломить стены и лишь потом штурмовать. Пусть потеряем время, зато сохраним воинов — так решили на совете. К тому же в «городе Ярослава» еще продолжались бои, по-прежнему гордо возвышался над площадью непокорный Софийский собор, и требовались серьезные усилия, чтобы выбить из него русских.

А на следующий день закипела подготовка к штурму «города Владимира» — по улицам «города Ярослава» к киевской цитадели тянули осадную технику, несколько камнеметов установили напротив западной стены Софийского собора и после жестокого обстрела полностью ее разрушили. Монголы хлынули внутрь, и вскоре все было кончено — все, кто укрылся в храме, были перебиты, а сам собор разграблен. А потом заработали монгольские камнеметы, круша и разбивая укрепления Детинца, тысячи стрел обрушились на защитников, от зажигательных снарядов стали распространяться пожары. Все, кто укрылся в цитадели, понимали, что шансов на победу уже нет, но продолжали отчаянно сражаться, не желая сдаваться на милость степных варваров — знали, что пощады все равно не будет. Яростный бой разгорелся у Софийских ворот, где нукеры завалили ров и пытались тараном разбить тяжелые створы, — сверху бросали тяжелые камни, бревна, лили кипяток и смолу, нанося врагу тяжелые потери. Вскоре начали рушиться деревянные стены Детинца, и положение осажденных стало отчаянным — но борьба продолжалась! Первой была разбита и обрушена стена у Софийских ворот, а затем стены стали рушиться по всему периметру обороны. И тогда Батый объявил приступ — нукеры ринулись на валы, где их встретили отряды защитников, и по всему фронту началась рукопашная схватка — она продолжалась весь день, киевляне бились отчаянно, но численный перевес был на стороне монголов, и в итоге они выбили русских воинов с укреплений. Израненного воеводу Дмитра унесли в Десятинную церковь, а сами горожане теперь готовились дать бой монголам на улицах «города Владимира» — всю ночь нукеры слышали стук топоров, который доносился из центра цитадели. Монгольские воины, так же как и защитники города, истомленные многодневными боями, просто падали с ног от усталости, к тому же сражаться ночью в незнакомом городе, среди улиц и переулков было опасно, а потому ханские полководцы просто оставили войска на захваченных укреплениях. Ждали утра, а когда оно наступило, то прибывший на позиции Субудай был поражен, когда увидел, что все улицы, ведущие к главной площади, заполнены вооруженными людьми. Тесными рядами русские ратники стояли среди теремов, домов и заборов, многие вскарабкались на крыши, чтобы оттуда поражать врагов. Старый степной волк понял, что именно сейчас произойдет самый лютый бой, поскольку киевлянам уже некуда отступать, что потери в его войсках будут страшные, но выбора не было, и Субудай подал сигнал к атаке. Последний час Киева пробил.

* * *

Бой на улицах «города Владимира» был страшным, киевляне бились до последнего, и монголы, не имея возможности прорваться сквозь их боевые порядки, начали поджигать дома. Наступающая волна огня заставила русских воинов отступать, но и монголы из-за этого же не могли их быстро преследовать, а потому отступали горожане в полном порядке. Воевода Дмитр, хоть и был тяжко изранен накануне, вновь появился среди своих бойцов, отводя их в сторону Десятинной церкви и «Ярославова двора». Когда же монголы все же прорвались на главную площадь цитадели, то наткнулись на новую линию укреплений — за ночь вокруг храма киевляне поставили крепкий частокол и теперь с него отражали вражеские атаки. Часть горожан закрылась в укрепленном «дворе Ярослава», и теперь княжеский дворец стал полем сражения — нукеры бревном высадили ворота, и бой теперь кипел по всей его территории. Еще более яростное сражение гремело у Десятинной церкви, где монголы по приставным лестницам карабкались на частокол и откуда их сбивали русские воины. Когда степняки сумели разрушить ограду и прорваться внутрь, то сражение закипело прямо на площади перед церковью, бились на паперти и у самых каменных стен храма. Истекающего кровью воеводу Дмитра взяли арканом и бросили под ноги коня Субудая, однако старый воин не решился решать судьбу столь важного пленника, а отправил его в ханскую ставку к Батыю. Бой на площади еще продолжался, когда нукеры стали ломиться в церковные двери — крики ужаса и отчаяния донеслись из-за толстых каменных стен. А затем старый монгольский полководец увидел, как десятки охваченных страхом людей полезли на крышу Десятинной церкви, таща с собой свое добро. С каждой минутой их становилось все больше и больше, вскоре уже ими была покрыта вся кровля древнего храма, а они продолжали лезть из церкви наверх. Отчаянные крики ужаса летели к самому небу, заглушая треск пожара и грохот сражения, некоторые из киевлян от страшной давки на крыше срывались и падали вниз, разбиваясь о каменные плиты двора. А затем раздался страшный грохот, и Субудай не поверил своим глазам — огромный храм начал рушиться, по его стенам поползли трещины, он стал медленно оседать, а купола стали проваливаться внутрь, рассыпаясь на глазах. В церкви поднялся такой жуткий вой, что старому полководцу стало не по себе, а затем вся каменная громада, поднимая тучи пыли, со страшным грохотом рухнула вниз. А затем наступила жуткая тишина, прерываемая лишь громкими криками и стонами раздавленных людей, которые доносились из-под груды развалин, в которую превратился некогда прекрасный храм. Все было кончено, Киев пал. Было 19 ноября 1240 года.

* * *

А теперь буквально несколько слов о наиболее важных событиях легендарной обороны. То, что штурм велся со стороны Лядских ворот, зафиксировано всеми источниками, и сомнений в этом быть не может, так же как и в том, что это было самое удобное место для приступа. То, что киевляне во время осады совершали вылазки, косвенно подтверждается тем, что им удалось захватить знатного пленника — Товрула, от которого они и получили сведения о монгольских войсках. О том, что Батый, раздосадованный длительной обороной города и большими потерями орды, послал послов к защитникам с предложением открыть ворота, сообщает Никоновская летопись, об этом же свидельствует и В. Татищев. «И послал Батый в Киев ко горожанам, говоря такое: «Если покоритесь мне, будет вам милость; если же противитесь, много пострадав, зло погибнете». Горожане же никак не послушали его, но злословили и проклинали его. Батый же, разгневавшись весьма, повелел с великою яростью приступать ко граду». Из этих сообщений мы видим, что именно после этого ответа киевлян и начались яростные бои на участке стены у Лядских ворот, именно здесь и был нанесен главный удар после длительной подготовки. Страшный накал боев в Киеве также единодушно отмечают все летописи, это же подтверждают и археологические раскопки: «И тако многими пороки выбиша градныя стены, и внидоша во град, и гражане противу их устремишася; и ту бе видети и слышати страшно лом копейный, и скепание щитов, и сътрелы омрачиша свет, яко не бе видети неба в стрелах, но бысть тма от множества стрел татарских, и всюду лежаша мертвии, и всюду течяше кровь аки вода» (Никоновская летопись).

В летописях нет четкого перехода от обороны «города Ярослава» к обороне «города Владимира», создается такое впечатление, что после боя на главной городской стене киевляне ушли в цитадель, где и закрепились на главной площади, возведя деревянные укрепления. Но в тот момент им это было делать совсем не обязательно, поскольку можно было организовать оборону на стенах и валах Детинца. А вот когда монголы овладели и этими укреплениями, то тогда и можно было организовывать оборону перед Десятинной церковью. Оговорюсь сразу, это просто мое личное мнение, и не более. А что же касается руководителя обороны воеводы Дмитра, то даже такой зверь, как Батый, не мог не восхититься его воинской доблестью и, не предлагая перейти на службу, даровал русскому воеводе жизнь. «Дмитра же воеводу приведоша к Батыю язвена, и не повеле его Батый убити мужества его ради» (Никоновская летопись). Сам же огромный город был так разгромлен озверевшими степными варварами, что впал в совершенный упадок. Но об этом в следующей главе.

Что осталось…

Татаре не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили eй ни алгебры, ни Аристотеля.

А. С. Пушкин

Грандиозная катастрофа, превратившая крупнейший и богатейший город Европы в руины, произвела колоссальное впечатление на современников. Древний Киев, столица Южной Руси, население которого насчитывало 50 000 человек, был в буквальном смысле слова стерт с лица земли, а жизнь после монгольского погрома в нем едва теплилась. Около 2000 уцелевших жителей влачили на руинах своей столицы жалкое существование, князя в городе не было, и о том, чтобы Киев восстановился по примеру Владимира-Суздальского, не шло даже речи. А потому снова вернемся к вопросу о том, в какой степени Киев был разрушен — только уже не русскими, а монголами. О позиции «новооткрывателей» смысла говорить нет, она и так ясна, а потому просто познакомимся с некоторыми письменными свидетельствами эпохи и данными археологических раскопок. Вот свидетельство Лаврентьевской летописи: «В тот же год взяли татары Киев и храм Святой Софии разграбили и монастыри все. А иконы, и честные кресты, и все церковные украшения забрали и избили мечом всех людей от мала до велика». Конечно, сведения русской летописи можно объявить сфальсифицированными и при этом приплести либо Ивана Грозного, либо Петра I, которые этой самой фальсификацией занимались, но как быть со свидетельством иностранца? «Они пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие на поле; ибо этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти на ничто: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве» (Плано Карпини). Но пытливый ум «новооткрывателей» покоя не знает, и в итоге свидетельства францисканского монаха объявляются «сильно преувеличенными, основанными на недоразумении». А потому еще одно свидетельство иностранца, на этот раз польского историка и географа Матвея Меховского (1457–1523), служившего при польском короле Сигизмунде. Свой труд «Трактат о двух Сарматиях» он написал на основе рассказов людей, побывавших в восточной части Европы, как русских, так и иностранцев, и той информации, которые поляк сообщает о Киеве, нет оснований не доверять. «В год господень тысяча двести сорок первый татары пришли в Руссию и до основания разрушили обширнейший город Киев, великолепную столицу русских.

Киев. А. ван Вестерфельд. Руины Золотых ворот в Киеве

Киев. А. ван Вестерфельд. Руины неизвестного храма. ХI в. Восточный фасад

Этот город имел крепкие ворота и башни, а на некоторых воротах блестящие позолоченные крыши. Был там и до сих пор есть митрополит русского или греческого обряда, глава многих владык и епископов, начиная от Дуная — по Молдавии, Валахии, Руссии и Московии, но в Киеве, после разрушения, он больше не живет.

В городе было более трехсот богатейших церквей. Некоторые из них стоят еще и до сего дня в поле среди терна и кустарника в запустении, как прибежище зверям. Две церкви — Св. Марии и Св. Михаила, доныне сохранили кое-какие полоски позолоты на крышах: татары, приходящие за добычей, глядя на них, называют Алтым бассина, то есть златоглавые, так как часть крыши у них позолочена».

Ну а напоследок цитата из книги П. П. Толочко «Древний Киев»: «О том, в каком состоянии находился, например, Успенский собор Печерского монастыря, свидетельствует надгробие Киевского князя Симеона Олельковича (ум. в 1471 г.): «Посетитель! Каким образом ты видишь это великое здание? Каким образом ты осматриваешь это художественно воздвигнутое сооружение? Двести тридцать три года тому назад здесь были одни только обломки камней, именно в то время, когда церкви через Батыя лишены были своей красоты. Оно воздвигнуто было иждивением князя Симеона в честь Бога и Пречистой Его Матери». Я думаю, всех этих свидетельств вполне достаточно для того, чтобы понять картину того жуткого погрома, которую учинила монгольская орда в поверженной столице. А теперь обратимся к археологии.

* * *

Археологические раскопки в Киеве открыли потрясающую картину борьбы русских людей против захватчиков, и на фоне этих находок все умствования «новооткрывателей» выглядят крайне нелепыми. Яростные бои происходили у Золотых ворот, о чем свидетельствуют результаты археологических раскопок — под самими воротами, особенно во рву перед ними, было обнаружено большое скопление костей и скелетов, а также метательных ядер. Самыми яркими свидетельствами героической борьбы киевлян против захватчиков являются братские могилы, расположенные на территории, которую занимал древний Киев. С конца XIX века их было обнаружено несколько — одна из них находилась на Подоле и вмещала около 2000 скелетов жителей города, убитых монголами во время штурма города в ноябре 1240 года. «В 1892 г. во время земляных работ в усадьбе № 1 по ул. Большой Житомирской строители наткнулись на еще одну братскую могилу. Наблюдавший за этими работами И. А. Хойновский отмечал, что человеческие скелеты лежали сплошным полуметровым пластом на протяжении 14 м. Продолжение этой могилы было выявлено Д. В. Милеевым на углу улиц Владимирской и Трехсвятительской (теперь Десятинной). Согласно И. А. Хойновскому, огромное количество скелетов, заполнявших ров, оказалось здесь потому, «что монголы, избив киевлян в последний час борьбы, снесли их тела в этот ров и присыпали землей».

Киев. А. ван Вестерфельд. Руины неизвестного здания

Третью братскую могилу раскопал В. В. Хвойка к востоку от развалин Десятинной церкви, рядом с остатками княжеского дворца над Андреевским спуском. В ней, по словам исследователя, было обнаружено огромное количество человеческих скелетов обеих полов и разных возрастов, начиная с младенческого. Некоторые черепа были рассечены и разломаны. Над этой грудой скелетов на небольшом расстоянии от поверхности земли лежал скелет татарина, череп которого был рассечен боевым топором» (П. Толочко).

Однако наиболее страшные находки были сделаны археологами во время раскопок на территории «города Владимира», Михайловского монастыря и Старокиевской горы. Недалеко от Софийских ворот, которые впоследствии назовут Батыевыми, археологами были раскопаны два жилища, где были обнаружены останки жертв той бойни, которую озверелые степняки устроили, когда ворвались в цитадель. В одном из домов в печке были обнаружены скелеты двух маленьких девочек, которые, очевидно, скрываясь от разъяренных дикарей, там спрятались. Но очевидно, монголы, никого не найдя в доме, его подожгли, и пожар охватил его раньше, чем дети поняли, что происходит. Дома в Киеве огонь охватывал моментально, о чем свидетельствуют раскопки в мастерской ремесленника — она сгорела так быстро, что кот даже не успел из нее выбраться и его обгорелый скелет был найден на полу. А вот в другом доме около Батыевых ворот погибла целая семья — на полу было обнаружено десять мужских, женских и детских скелетов, причем полученные ими травмы на черепах и других костях прямо свидетельствовали, что они погибли насильственной смертью. Археологические находки, найденные в этом доме под слоем пепла, прямо указывали на то, что трагедия произошла поздней осенью 1240 года, во время штурма города монгольской ордой. Причем три скелета лежали так, что по расположению их останков было видно, как мать пыталась одного ребенка закрыть своим телом, а другой погиб, обхватив ее ноги руками. И вот из таких небольших фрагментов перед нами встает поистине эпическая трагедия Киева, картина героической обороны и гибели величайшего города Руси.

Киев. А. ван Вестерфельд. Руины неизвестного храма. ХII в.

И в заключение о Десятинной церкви, последнем оплоте защитников «города Владимира». Дело в том, что здесь устоялось мнение о том, что когда горожане в ней укрылись, то монголы, не имея возможности прорваться внутрь, были вынуждены применить здесь стенобитные орудия. Но в летописях об этом нет ни слова, наоборот, все они единогласно утверждают, что церковные своды рухнули под тяжестью вскарабкавшихся на них людей, причем те, кто там спасались, тащили с собой и свое добро. «Народ спасался на церковных сводах со своим добром, и от тяжести стены обрушились» — так сообщает об этом заключительном акте киевской трагедии Тверская летопись. Посмотрим, что пишут остальные: «Людем же узбегшим и на церковь и на комар церковныя и с товары своими; от тягости повалишася с ними стены церковныя» (Ипатьевская летопись). А самое главное, что список летописей, которые именно так освещают последний аккорд борьбы киевлян с захватчиками, можно продолжать очень долго, но единодушие будет редкое — своды церкви рухнули от тяжести. На мой взгляд, если бы монголы действительно применили осадную технику, кто-нибудь из летописцев об этом обязательно бы упомянул, но таких сведений нет. К тому же была еще одна причина, по которой церковные своды могли обрушиться и без применения осадной техники. Вот что под 1230 годом сообщает Лаврентьевская летопись: «Потряслася земля Ростовская, Владимирская, Суздальская в самую обедню, так же, как и в Киеве и в Переславле, и в Новгороде, и по всей русской земле, и церкви каменные распались на части». О землетрясении сообщают и некоторые другие летописи, к примеру, I Софийская: «Трясеся земля, а солнце померче». А ведь Десятинная церковь была древнейшей каменной постройкой на Руси, заложенной князем Владимиром в 989 году. В том, что в результате землетрясения могло произойти повреждение конструкции сводов, нет ничего удивительного, но до поры до времени это было незаметно. А вот когда на них легла дополнительная нагрузка, поскольку на своды забралась масса народу, да еще с «товаром», то они не выдержали и рухнули.

В самой Десятинной церкви был обнаружен тайник, в котором нашли четыре человеческих скелета, железные заступы, веревки и два деревянных ведра — с их помощью, после того как рухнули своды, погребенные заживо люди пытались прорыть ход в сторону Днепра. За все время археологических раскопок на территории церкви было обнаружено 17 кладов — нагрудные украшения, браслеты, серьги, кулоны — вещи, которые принадлежали очень знатным и богатым людям, которые искали спасения от озверелых победителей за каменными стенами твердыни. Всего же, как отмечает академик П. Толочко, из более чем 40 монументальных сооружений Киева уцелело (да и то в сильно поврежденном виде) только 5–6, из более чем 8000 дворов — 200 (и те, видимо, были отстроены между 1240–1246 гг.), а из 50-тысячного населения осталось не более 2000. В ряде районов Киева, в частности в центральном, жизнь возродится только спустя несколько веков, ведь недаром, когда Михаил Черниговский набегался по Европе и после ухода монголов вернулся в разгромленный город, то поселился не в нем, а на острове — «живяше под Киевом во острове» (Ипатьевская летопись).

Подводя же итог всему изложенному, можно смело утверждать, что разгром Киева степными варварами отбросил его в развитии на несколько веков назад, низведя до положения обыкновенного захолустья. Отрар, Ургенч, Балх, Мерв — вот скорбный список величайших городов, по которым катком прокатилась монгольская орда, сровняв их с землей, и теперь к ним добавился стольный Киев.

* * *

Великий Завоеватель Александр Македонский, совершив поход на Восток, оставил после себя целый мир — наступила блестящая и великолепная эпоха эллинизма. А как же монголы, что осталось после их вторжения и чем Батый осчастливил человечество? А ничем не осчастливил побежденные народы этот варвар и убийца, а там, где прошла его орда, остались «только дым, земля и пепел», или другими словами — НИЧЕГО.

Ураган идет на Запад

Страхи князя Михаила

1240–1241 гг.

Михаил бежа по сыну своемь перед татары в Угры.

Ипатьевская летопись

В Галицкой летописи указано, что Даниил Романович уехал в Венгрию за помощью еще до осады Киева монголами: «В то время Даниил уехал в Угорскую землю к королю и еще не слышал о приходе поганых татар на Киев». Но перед этим в его жизни неожиданно объявился не кто иной, как беглый киевский князь Михаил Всеволодович, заклятый враг галицкого князя. Как мы помним, этот деятель, замарав себя кровью монгольских послов и подставив этим под удар весь Киев, быстренько собрал барахлишко и рванул в Венгрию, где в это время околачивался его непутевый сын Ростислав. Князь так стремился обнять своего отпрыска, что даже забыл захватить с собой свою жену, которая осталась в городе Каменце. Расплата последовала быстро — в Каменце объявился владимиро-суздальский князь Ярослав, который захватил в плен и княгиню, и Михаиловых бояр, и сам город Каменец взял. Этим воспользовался Даниил Галицкий, у которого были хорошие отношения с Ярославом, а поскольку жена Михаила Всеволодовича приходилась ему сестрой, то он на правах брата и попросил суздальского властелина отпустить родственницу к нему. Ярослав Всеволодович любезно согласился и откликнулся на эту просьбу, а галицкий князь получил возможность держать своего строптивого родственника из Чернигова на коротком поводке.

А тот скоро дал сам о себе знать, да в какой форме! Зачинщик большинства смут в Южной и Юго-Западной Руси, попортивший немало крови Даниилу и его брату Васильку, униженно молил о прощении, все свои происки против братьев Романовичей объявлял дурным влиянием на него галицких бояр, а сам просил ни много ни мало как политического убежища. Дело в том, что когда Михаил Всеволодович объявился в Венгрии, то его сын Ростислав в это время занимался сватовством к дочери венгерского короля. Трудно сказать, чем бы закончилось это сватовство, не появись в самый неподходящий момент отец жениха. Вот уж такой родственник королю Беле был точно не нужен — мало того что потерял на Руси все свои земли, так за ним еще хвост из монгольской орды тащится! И потому автор Галицкой летописи не без ехидства отметил: «Король не дал свою дочь замуж за Ростислава и прогнал его прочь». Тогда Михаил и Ростислав отправились к мазовецкому князю Конраду, потерлись при его дворе и, видя, что особого толку не предвидится, стали слать послов к Даниилу и Васильку.

Но что самое удивительное, князь Даниил откликнулся на мольбы своего поверженного врага и проявил по отношению к нему благородство, которое было трудно ожидать в этот страшный и кровавый век. Он не только возвратил ему свою сестру, но и дал в кормление Ростиславу Луцк с правом сбора дани, а Михаилу Всеволодовичу братья Романовичи пообещали ни много ни мало как возвращение в Киев. Судя по всему, ситуация складывалась такая, что Даниилу стало выгодно отправить своего незадачливого родственника в Южную Русь, причем не просто так, а дав ему воинские контингенты и снабдив всем необходимым вплоть до запасов продовольствия. Расчет князя, скорее всего, строился на том, что если Михаил Всеволодович с дружиной и подкреплениями окажется в Киеве, то Батый может очень надолго увязнуть под этим городом, а то и вовсе его не взять. В этом случае его поход на Юго-Западную Русь будет под большим вопросом, а за это время Даниил Романович надеялся поднять на борьбу с монголами венгерского короля.

Киев. А. ван Вестерфельд. Руины неизвестного храма. ХI в. Западный фасад

И все бы оно было хорошо, если бы не панический страх Михаила Всеволодовича перед монголами, которых он боялся как огня. Было бы гораздо лучше, если бы во главе подобного предприятия князь Даниил поставил его сына Ростислава — тот хоть и был известным смутьяном, любителем схватить то, что плохо лежит, но зато и воин был бесстрашный, умелый, не раз смотревший смерти в лицо. А так князь Михаил тянул время, дождался, пока Батый осадит Киев, а поскольку до князя Мстислава Глебовича, который в свое время выступил на выручку Чернигову, ему было очень далеко, то и на помощь осажденной столице Южной Руси он не спешил. А когда пришла весть о том, что Киев пал, Михаил Всеволодович вновь ударился в панику и бросился назад в Польшу к князю Конраду. Ростислав отправился вслед за отцом, но страх бывшего киевского князя перед монголами был так велик, что он ударился в бега еще дальше на запад. Трудно сказать, как далеко собирался бежать князь Михаил, но у города Середа в Силезии его громадный обоз был атакован немцами — княжеская дружина была разбита, а все добро разграблено, и при этом погибла внучка князя. Теперь Михаил Всеволодович снова пустился в бега, только на этот раз в обратную сторону — опять под крыло к Конраду Мазовецкому. Душевное состояние князя было прескверным, ибо пожаром уже начали заниматься окраины Восточной Европы, а шансов вернуться на Русь у него пока не было никаких. Потому и остался он на некоторое время при мазовецком дворе, решив отсидеться от опасности, ожидая, когда же схлынет волна нашествия. А что касается братьев Романовичей, то их попытка привлечь князя Михаила к союзу против монголов закончилась полной неудачей, и потому Даниил отправился в Венгрию, надеясь убедить короля Белу выступить против Батыя. Но пока князь околачивался при венгерском дворе и тщетно расточал перед королем свое красноречие, на его землю обрушился страшный удар монголов.

Поход на Волынь. 1241 г.

И приде к Володимеру, и взя и копьемь, и изби и не щадя. Тако же и град Галичь, иныи грады многы, имже несть числа.

Ипатьевская летопись

Что сделал первым делом Батый после взятия Киева, так это допросил воеводу Дмитра: «и начя Батый пытати о князе Даниле, и поведаша ему яко бежал есть воУгры. Батый же посади в граде Киеве воеводу своего; а сам иде к Володимерю в Волынь» (Никоновская летопись). Судя по всему, именно результатами этой встречи и были продиктованы дальнейшие стратегические действия хана — в отличие от похода в Северо-Восточную Русь на Русь Юго-Западную монгольская орда вторглась облавой, что прямо свидетельствовало о том, что на организованное сопротивление завоеватель не рассчитывает. Раз князя в стране нет, то и серьезного отпора не будет, некому им руководить, княжество — это не город, и воеводу во главе его не поставишь. Отсюда — и решение идти облавой, разделив войска на несколько частей, что никогда бы не произошло, если бы князь Даниил был в своих землях. Рашид ад Дин четко указал, что монголы «проходили облавой тумен за туменом все города Владимирские и завоевывали крепости и области которые были на их пути». Батый лично повел часть войск на Владимир-Волынский, а остальные распустил по стране, решив как гребенкой прочесать южнорусские земли. И еще один интересный факт мы узнаем — в Киеве хан оставил своего военачальника, чего никогда не делал в городах Владимиро-Суздальского и Рязанского княжеств, — судя по всему, земли Руси Южной он теперь считал принадлежащими непосредственно монголам. С другой стороны, двигаясь на запад, завоеватель должен был быть твердо уверен в том, что в тылу у него все спокойно, — отсюда и монгольский военачальник в Киеве. Но перед тем, как вторгнуться в земли Галицко-Волынского княжества, орде пришлось столкнуться с сопротивлением ряда городов Киевской земли, которые располагались на укрепленных линиях по берегам рек Горынь, Тетерев и Случь. Ситуация практически один в один напоминала ту, которая сложилась во время прорыва монголами Поросской линии обороны в конце лета 1240 г., — замки и крепости, которые находились в среднем течении реки Тетерев, население спешно покинуло, а вот в верхнем течении разразились ожесточенные бои. Изяславль, Каменец, Колодяжин — все эти города-крепости завоевателям приходилось брать с боем, а их гарнизоны оказывали монголам поистине бешеное сопротивление. Наиболее показательной является оборона «Райковецкого городища», которая стала известна благодаря археологическим раскопкам, полностью восстанавливающим картину страшных событий зимы 1240 года. Само городище занимало очень выгодное местоположение, поскольку стояло на слиянии двух рек — Рублянки и Гнилопяти, возвышаясь над поймой на 25 м, и при этом земляные валы, окружающие крепость доходили до 7 м в высоту, а глубина рвов достигала 6 метров. Строя в крепость в этом месте, киевские князья преследовали вполне конкретную цель — она входила в систему укреплений, которые защищали Киев с юго-запада. О том, что поселение было военным, свидетельствуют многочисленные находки предметов вооружения — шлемов, кольчуг, мечей, булав, боевых топоров и т. д. Жители городка активно занимались земледелием, особенно же было очень развито кузнечное ремесло, поскольку было найдено множество кузнечных инструментов и большие запасы кричного железа. Вполне возможно, что городок продолжал бы расти и богатеть и со временем превратился бы в крупный центр, но ему была уготовлена другая судьба.

Киев. А. ван Вестерфельд. Собор св. Софии. Западные галереи, вид с севера

* * *

Над крепостью гремел сполошный колокол, и сотни людей, бросив свои дела, спешно вооружались и бежали на городские стены, где уже толпились закованные в доспехи дружинники. Единственные ведущие в городок ворота были открыты, и десятки людей, кто пешком, а кто на коне, спешили укрыться за крепостными валами. Но еще больше народу было в полях, и шансов добежать до спасительных укреплений у людей не было — мчавшиеся по заснеженной земле на низкорослых конях степняки секли саблями всех, кто не успел достигнуть крепости. Видя, что монголы уже приблизились к воротам, стоявший на стене воевода распорядился закрыть створы, прекрасно понимая, что этим он обрекает на смерть всех тех, кто спешил к крепости, и спасает тех, кто уже укрылся за валами. Захлопнув ворота, гридни подперли их бревнами изнутри и поспешили на стены, где уже собралось практически все население городка. Горожане видели, как степняки расправились со всеми, кого настигли за городскими воротами, а затем стали разъезжать вокруг крепости, высматривая удобные места для штурма. Прибывали все новые и новые отряды кочевников, и вскоре городок был окружен со всех сторон — даже по льду реки сновали монгольские разъезды. Воевода, наблюдая, как основная масса монголов концентрируется напротив воротной башни, понимал, что главный удар будет нанесен здесь, и распорядился гридням дополнительно укрепить их створы. Осаждавшие подтаскивали десятки лестниц, бревна, большие вязанки хвороста, чтобы заваливать ров, и когда все было готово, вперед выдвинулись лучники, и тысячи стрел полетели в толпившихся на стенах ратников.

Киев. А. ван Вестерфельд. Собор Св. Софии. Западные галереи, взгляд с юга

В ответ ударили стрелами с городских валов, и вражеские лучники один за одним стали валиться на окровавленный снег — однако дождь монгольских стрел не прекратился, наоборот, он все больше усиливался, поскольку все новые и новые нукеры вступали в бой. А затем загремели барабаны, и орда пошла на приступ — тысячи монголов, невзирая на потери, быстро завалили ров, бросили на вал лестницы и начали карабкаться наверх. Со стен степняков расстреливали из луков и самострелов, забрасывали копьями и сулицами, сбивали камнями и бревнами. Но ничто не могло остановить вражескую лавину — достигнув гребня вала, степняки приставили лестницы, забросили арканы и начали быстро лезть на частокол, где их приняли в топоры русские ратники. В створы ворот багатуры ударили тяжелым бревном, а сверху их поливали кипящей смолой и сбрасывали вниз каменные жернова, которые давили сразу по несколько человек. Яростный бой гремел по всему периметру укреплений, горожане и гридни бились отчаянно, на места павших ратников спешили женщины и серпами секли карабкающихся на стены супостатов. Проломив ворота, монголы ринулись в город, но в проезде надвратной башни их встретил воевода со своей дружиной — загородившись большими щитами, гридни мечами и копьями остановили вал вражеской конницы и поворотили степняков назад. Но отбитые в одном месте монголы прорвались в крепость в десяти других и, перевалив через стены, ворвались на улицы городка, сметая все на своем пути. Воевода и его гридни, атакованные с двух сторон, полегли у ворот в рукопашной сече, и теперь степная нечисть хлынула в город, полностью затопив его. Уцелевших защитников добивали на улицах, озверелые от оказанного сопротивления дикари не щадили никого — ни женщин, ни детей. После того как кочевники посекли всех жителей и полностью разграбили городок, он был подожжен с нескольких концов. Орда двинулась дальше, а за спиной у монголов, озаряя ночное небо, ярко пылала уничтоженная русская крепость, которая предпочла погибнуть в бою, но не покориться врагу.

* * *

Во время раскопок на «Райковецком городище» были найдены сотни скелетов горожан и монголов — они так и лежали с оружием в руках и в доспехах там, где застала их смерть. Очевидно, бушующий пожар охватил весь городок, и монгольские военачальники просто физически не смогли убрать тела своих павших воинов, которые так и сгорели в громадном погребальном костре, в который превратилась крепость. Множество останков погибших русских ратников было обнаружено у ворот, другие были найдены прямо на городских валах с застрявшими в костях монгольскими стрелами и разрубленными черепами. Во рву лежало большое количество камней, которые защитники скидывали на врагов, особенно много их, включая и обломки жерновов, находилось у ворот. Там слой каменного завала был около 1 м, а под ним были обнаружены останки монгольских нукеров, пытавшихся через ворота прорваться в крепость. Городские валы были усеяны наконечниками стрел, обломками оружия и доспехов, а в домах были найдены предметы быта — миски, ведра, горшки и т. д. Из жителей городка не уцелел никто, все мужчины погибли в сражении, а женщины и дети либо заживо сгорели в своих домах, либо были изрублены на улицах. Жизнь там больше никогда не возродилась, а само место было заброшено и забыто.

Такая же судьба постигла и другие города-крепости региона — Изяславль, Каменец и Колодяжин, которые после отчаянного сопротивления были сожжены дотла и также навсегда исчезли с лица земли. Особенно примечательна оборона Колодяжина — здесь монголы ровным счетом ничего не смогли сделать, даже несмотря на то, что применили осадную технику. «И приде к городу Колодяжну, и постави пороков 12, и не може разбити стен градных» — так сообщает об этом Пискаревский летописец. Само местоположение этого города-замка было исключительно выгодным — он возвышался над поймой реки Случь практически на 40 м, а с двух сторон его окружали глубокие, непроходимые овраги. Со стороны поля Колодяжин был окружен двумя линиями валов и рвов, которые сохранились до наших дней (высота вала 3,5 м). Можно понять то чувство досады, которое охватило Батыя, перед ним только что пал древний Киев, который защищал многотысячный гарнизон, а здесь какой-то замок задерживает движение орды! Призрак Козельска замаячил перед завоевателем, и тогда хан вспомнил заветы предков — где не помогает сила, там на помощь приходит коварство. Хан затеял переговоры с горожанами, предлагая открыть ворота и сдаться на его милость: «Они же послушавше злаго совета его и предашася, и сами избиени быша» (Пискаревский летописец). Очевидно, Калка не только князей ничему не научила, но народ в целом! Запоздалая борьба внутри крепости ни к чему не привела, и ожесточенное сопротивление защитников было жестоко подавлено — во время раскопок их скелеты были найдены под толстым слоем пепла. Батый зверски расправился с Колодяжином — все население поголовно было перебито, а сам город выжжен полностью. Как и на «Райковецком городище», жизнь здесь больше не возобновилась, а монгольская орда, прорвав оборонительные линии по Случи и Тетереву, вторглась в пределы Галицко-Волынского княжества.

Киев. А. ван Вестерфельд. Собор Св. Софии. Южная часть западного фасада

* * *

О борьбе городов Юго-Западной Руси против монгольского нашествия известно до обидного очень мало и главным образом из Ипатьевского летописного свода, в который входит Галицко-Волынская летопись. Вот что рассказывает летописец о том погроме, который был учинен Батыем в землях князя Даниила. «Видел он, что не сможет взять города Кременец и Данилов, и отошел от них. И пришел к Владимиру, и взял его приступом, и перебил всех, не щадя. И так же Галич и многие другие города, которым и числа нет». И все! Так это летопись местная, а чего уж тогда требовать от других! Трудно сказать, почему летописец не стал вдаваться в подробности о событиях, связанных с вторжением монголов на Галицко-Волынское княжество, но кое-что предположить можно. Ведь те же летописные своды Северо-Восточной Руси очень подробно освещают нашествие, вплоть до того, что дословно приводят речи князей и воевод. А кого цитировать галицкому летописцу, если все князья отъехали на Запад? Как ему объяснять, что те поехали за помощью, предоставив города собственной участи, а фактически бросив на произвол судьбы земли, за которые были в ответе? Описывать героические деяния бояр и воевод, которые сражались с монголами, тоже было бы нехорошо, поскольку это опять-таки выставляло в негативном свете правителей Юго-Западной Руси. И поэтому, на мой взгляд, решил летописец в подробности не вдаваться, а ограничиться простой констатацией фактов, зато рассказ о деятельности князя Даниила в этот период поместить отдельно от описываемых событий. И в итоге вся борьба с нашествием Батыя на Галицко-Волынскую Русь уместилась в одной короткой фразе.

В принципе эта самая фраза практически дословно воспроизводится в других летописях, к примеру, в I Софийской, Воскресенской и Пискаревском летописце, что в свою очередь свидетельствует о том, что и остальные составители летописных сводов не располагали какой-либо достоверной информацией о событиях 1241 г. в Юго-Западной Руси. Правда, несколько иначе звучит сообщение Никоновской летописи о том, как Батый воевал земли князя Даниила: «И иде ко граду Кременцу Данилову, и не може взять его крепости ради, и отиде от него. И приде к Володимерю и взять его, и изби вся, не пощаде ни единого же. И оттуда иде к Галичу и бив пороки и взять его. И оттуда иде к Червенцу и бив пороки, взять его. И что много исчитати? Един по единому многое множество безчисленно Русских градов взять, и всех поработи, и воеводы своих посажа». Обращает на себя внимание последняя строка, из которой следует, что именно отсутствие организованного сопротивления и привело к таким успехам хана — города брались по одному, и некому было собрать силы в стране в единый кулак. Что же касается «воевод», которых хан оставил в городах, то когда вернулся князь Даниил, никаких монгольских наместников в его землях не было. Скорее всего, речь шла о военачальниках, которые после ухода основной орды какое-то время оставались на местах, разоряя и опустошая захваченные территории, а потом отправлялись вслед за главными силами.

Киев. А. ван Вестерфельд. Собор Св. Софии. Фасад южной внешней галереи

Но даже и в таких благоприятных условиях Батый умудрился потерпеть ряд неудач, которые, правда, на общий ход событий не оказали никакого влияния. Отразили вражеские атаки хорошо укрепленные города Кременец и Данилов, и потому хан, чтобы не терять темп наступления, не стал их осаждать, а двинулся дальше. Устоял также любимый город князя Даниила Холм, который оказался не по зубам степным варварам, зато судьба остальных городов Галицко-Волынской земли была печальной. Главный удар хан стремился нанести по родовому гнезду князя Даниила — Владимиру-Волынскому, городу, который был оплотом его могущества. Рашид ад Дин указывает конкретные сроки сопротивления, которое оказывали Батыю жители, «Потом они осадили город Учогул Уладмур и в три дня взяли его». А между тем этот город являлся сильнейшей крепостью того времени, и Галицко-Волынская летопись сохранила восторженный отзыв о нем венгерского короля Андрея, когда он со своей армией подошел к его валам: «он изумился и сказал: «Такого города я не встречал даже в немецких странах». «О больших размерах укреплений во Владимире узнаем из другого свидетельства, относящегося уже к 1261 г. Татарский полководец Бурундай требовал уничтожения городских стен Владимира, как, впрочем, и ряда других городов. Василько Романович вынужден был на это согласиться, и «так как невозможно было вскоре разбросать город из-за его размеров («величества»), повелел зажечь его». Из этого известия видно, что стены Владимира сделаны были из дерева; их можно было разбросать и зажечь» (М. Н. Тихомиров). Помимо самих мощнейших фортификационных укреплений защитой Владимиру-Волынскому служили обширные болота, которые окружали его с трех сторон.

Из летописи мы узнаем лишь то, что столица княжества была взята, а монголы учинили в ней страшную резню, перебив практически все население. Когда в город вернулся Даниил Романович, то он не нашел там ни одного живого человека, а все церкви Владимира-Волынского, включая и главный храм Богородицы были буквально забиты мертвыми телами людей, которые тщетно пытались укрыться там от свирепости завоевателей. Подтверждением массового и целенаправленного истребления населения служит тот факт, что во время археологических раскопок под слоем пепла бушевавшего тогда пожара было обнаружено множество человеческих останков, чьи черепа были пробиты железными гвоздями. Как и в Киеве, на территории Владимира-Волынского нашли места массовых убийств жителей, которых монголы казнили по приказу Батыя, желающего стереть с лица земли стольный город князя Даниила.

А затем орда разделилась — один отряд во главе с ханом Байдаром двинулся на север и взял Берестье (Брест), где учинил такой погром, что когда Даниил с братом при возвращении из Польши появились в городе, то «не смогли выйти в поле из-за смрада от множества убитых» (Галицко-Волынская летопись). Затем три тумена Байдара двинулись в поход на Польшу, имея в перспективе и Чехию, и вот тут-то Восточная Европа содрогнулась — копыта монгольских коней застучали по землям католических королевств Запада! Сам же Батый вместе с Субудаем двинулся юг, чтобы штурмом взять второй по значению город Юго-Западной Руси — Галич и тем самым окончательно сломить могущество князя Даниила. Монголы так разгромили этот древний русский город, что от этого погрома он не оправился никогда, жизнь в нем постепенно затухала, а после того, как его захватили поляки, Галич был вообще перенесен на другое место, и здесь осталось только сельское поселение. В наши дни село Крылос, на месте которого когда-то стояла блестящая столица княжества, находится в 5 км от современного Галича, там до сих пор можно увидеть мощные земляные валы, остатки 10 белокаменных храмов XII–XIII веков, а также довольно неплохо сохранившуюся церковь Пантелеймона (XII в.), правда, частично перестроенную в XVII веке. От великого города, где когда-то решались судьбы Руси, не осталось практически ничего, и это опять к вопросу — что же принесло нашему народу нашествие Батыя, благо или зло?

Падение Галича ознаменовало военный разгром Галицко-Волынской земли и открывало перед монголами дорогу туда, куда они стремились изначально, — в Венгрию. Именно с этим походом и связано очередное упоминание о воеводе Дмитре, который руководил обороной Киева. Судя по всему, боярин залечил свои раны и после этого обретался в ставке Батыя, поскольку хан таскал мужественного воина за собой. Очевидно, службу у себя ему завоеватель не предлагал, поскольку понимал, что воевода откажется, а убивать его хан явно не хотел. И в итоге Дмитр высказал Батыю свое мнение по поводу венгерского похода, преследуя при этом двоякую цель: с одной стороны, убрать быстрее монгольские тумены с Русской земли, а с другой — столкнуть скорее лбами венгерского короля и монгольского хана. Очевидно, что боярин и на того, и на другого смотрел как на врага своей страны и исходил из того, что при любом исходе этого столкновения Русской земле будет только польза. Побьет король Бела Батыя — замечательно, Руси от этого будет облегчение великое, да и сам король будет сильно ослаблен, ибо монголы просто так победу не отдадут. Побьет Батый Бэлу — тоже неплохо, сколько раз венгры на Русь нападали, теперь им не до набегов будет, самим бы уцелеть, а сам хан, Бог даст, дальше на закат пойдет, и кто знает, как там у него повернется. «Дмитр, киевский тысяцкий Даниила, сказал Батыю: «Не медли так долго на этой земле, пора тебе идти на угров. Если замедлишь, земля та укрепится! Соберутся против тебя и не пустят тебя в свою землю». Он так сказал потому, что видел, как гибнет Русская земля от нечестивого. Батый послушал совета Дмитра и пошел на угров» (Галицко-Волынская летопись). Понятно, что хитрый хан прекрасно понимал намерения русского воеводы, но, с другой стороны, понимал и то, что медлить на Руси ему больше нельзя, что, вполне вероятно, венгерский король собирает силы и, возможно, постарается встретить монголов на перевалах в Карпатах. Время теперь было против Батыя, и ему надо было спешить, чтобы опередить Белу и вывести свою орду на стратегический простор. В конце зимы — начале весны тумены Батыя и Субудая покинули Юго-Западную Русь и начали вторжение в Венгрию. Скорее всего, разгром Юго-Западной Руси не был столь тотальным, как разгром Руси Северо-Восточной, — завоевателя поджимало время, поскольку он прекрасно понимал, сколько его потратил на осаду Киева. Король Бела собирал армию, и хан хотел как можно быстрее встретиться с ним на поле боя — потому и ушел быстро из владений Даниила, махнув рукой нате земли, которые не успел разорить. В итоге Галицко-Волынское княжество оправилось от погрома гораздо быстрее, чем Владимиро-Суздальское и Рязанское, а военный потенциал братьев Романовичей через несколько лет оказался довольно высок.

* * *

Но был здесь еще один довольно интересный момент, и связан он был с Болоховскими землями — территорией, которая находилась между реками Тетерев и Южный Буг. Эти земли граничили с Киевским и Галицко-Волынским княжеством, а проживающее там население было славянского происхождения и занималось преимущественно земледелием. Из ее городов нам известны Бакота, Губин, Кобуд, Кудин, Божский, Дядьков и Деревич, но главное заключалось в том, что князья этих земель, которые, по мнению большинства ученых, не принадлежали к династии Рюрика, постоянно отстаивали свою независимость от русских соседей. А итогом этого противостояния стало то, что, когда появилась монгольская орда, болоховские князья поспешили признать свою зависимость от Батыя и перейти на его сторону. Косвенное подтверждение этому можно найти в Галицко-Волынской летописи, где, рассказывая о походе Даниила Галицкого в эти земли, автор указал причины, по которым князь это сделал. «После того Даниил, захватив всю землю Болоховскую, пожег ее, ибо те земли не тронули татары, чтобы там для них сеяли пшеницу и просо. Даниил же большую вражду к ним имел, потому что они на татар возлагали надежды». Для Даниила Романовича все было предельно просто — кто монголам друг, тот ему враг, а кто монголам враг — тот ему друг. Отсюда и разгром Болоховских земель и поездка в Венгрию за помощью, поскольку князь прекрасно понимал, что рано или поздно, но в войну с Батыем король Бела вступит. И потому уж очень хотелось галицкому князю как можно скорее привести с собой венгерские войска и преградить путь вражескому вторжению.

Хождения князя Даниила

1240–1241 гг.

Преже того ехаль бе Данило князь ко королеви Угры, хотя имети с ним любовь сватьства, и не бы любови межи има.

Ипатьевская летопись

Одной из причин, почему князь Даниил обратился к королю Бэле IV, было то, что он его неплохо знал лично, поскольку в детские годы довольно долго жил при венгерском дворе, и будущий наследник королевского трона был его товарищем по детским играм. Человек большого государственного ума, Даниил Романович был отличным военачальником, не чета Мстиславу Удатному, а потому он надеялся, что ему удастся убедить венгерского короля объединить войска и совместными усилиями остановить нашествие. Ну а скрепить военный союз, по замыслу князя, должен был брак его старшего сына Льва и дочери короля Белы Констанции. Но все планы рухнули, поскольку Бела на союз не пошел, а вскоре пришла весть о падении Киева и походе монголов на Владимир-Волынский. Трудно сказать, почему король не пошел на союз, скорее всего Даниил с этим предложением просто опоздал, поскольку вторжение в Южную Русь уже началось, а каких-либо мер по обороне своих земель князья Романовичи не приняли. Вполне возможно, что часть своей дружины галицкий князь оставил в волынских городах, чтобы они держались до тех пор, пока он не приведет венгров, но это не решало проблемы. Одно дело, если бы князь Даниил прибыл с готовыми к бою полками, а другое, что он явился лишь с малой дружиной, от которой король не видел большой пользы. К тому же, чтобы собрать войско, Бэле требовалось время, а оно сейчас работало против него, поскольку города Юго-Западной Руси хоть и сражались отчаянно, но надолго не могли задержать завоевателей. Однако и сам Батый считал, что у него времени нет, а потому очень торопился поскорее прорваться в Венгрию через Карпаты и выйти на оперативный простор. А что касается сватовства сына Даниила, то Бэла поступил с ним так же, как и с князем Ростиславом, — дал от ворот поворот. Бесполезный союзник ему был не нужен, а размениваться на мелочи король не хотел, и потому Даниил, видя, что в Венгрии он ничего не добьется, принял решение вернуться в свои земли. «Ездил Даниил-князь к королю в Угорскую землю, хотел породниться с ним, и не было между ними согласия» — так с горечью запишет галицкий летописец. А князь уже мчался на Русь, надеясь успеть и попытаться спасти то, что еще было возможно, но было уже поздно. У Синеволодского монастыря, который находился в Карпатах, при впадении реки Опора в реку Стрый, Даниил увидел потоки беженцев, которые шли на запад, спасаясь от монголов. Для галицкого князя это был страшный удар — он понял, что все кончено и шансов, чтобы оказать сопротивление монголам, нет никаких. Летописец очень точно обрисовал сложившуюся ситуацию: «Он вернулся от короля и приехал в Синеволодский монастырь Святой Богородицы. Наутро он встал и увидел множество бегущих от безбожных татар и воротился назад в Угорскую землю. Он не мог пройти в Русскую землю, потому что с ним было мало дружины». Последняя фраза прямо указывает на то, что большую часть своих гридней Даниил Романович оставил в городах на Волыни, полагая, что они сумеют там продержаться до его возвращения с венгерским войском. Но не получилось, и теперь все пошло прахом. Это был сильнейший удар для князя, дело всей его жизни — объединение Галицкой и Волынской земли — рушилось на глазах, поскольку сейчас никто не мог предсказать, чем же и где закончится поход Батыя. Ко всему этому добавилась личная драма — Даниил ровным счетом ничего не знал о том, что случилось с его семьей. Идти в недавно покоренный Галич, где были сильны его недруги, и попытаться организовать там отпор монголам князь не рискнул, а потому и Льва он решил оставить в Венгрии. «Он оставил сына своего в Угорской земле, чтобы не отдавать его во власть галичан; зная их коварство, он не взял его с собой» (Галицко-Волынская летопись).

Единственным местом, куда мог направиться Даниил Романович, была Польша, там можно было попытаться узнать о своей семье, и невзирая на то, что монголы уже топтали копытами своих коней земли польских князей, он прибыл в Сандомир. Здесь он и узнал о жене и детях — накануне вторжения монголов на Волынь им удалось уйти в Польшу, а потому князь немедленно бросился на их поиски. В итоге они увенчались успехом, и Даниил, не желая больше подвергать близких опасности, явился к своему союзнику, мазовецкому князю Болеславу, который выделил ему в кормление Вышгород. Там галицкий князь и переждал благополучно нашествие, а когда орда двинулась на закатные страны, он вместе с братом Васильком решает вернуться на Русь.

* * *

Возвращение было страшным — князю казалось, что он вернулся на огромное пепелище, чтобы править мертвыми. Мало того, посчитав, что он предал свой народ, города отказывались открывать перед ним ворота и признавать своим властелином. «Вернулся Даниил в свою землю и пришел к городу Дорогичину, и захотел войти в город, но ему заявили: «Не войдешь ты в город». Тогда он сказал: «Это был наш город и отцов наших, а вы не позволяете мне войти в него». И ушел он, думая так» (Галицко-Волынская летопись). Чтобы сразу покарать непокорных, у князя не было сил, а потому он занялся тем, что в первую очередь требовало его внимания, — восстановлением страны. Похоронить павших, вернуть тех, кто разбежался по лесам, спасаясь от нашествия, начать поднимать из руин города, восстанавливать сожженные села и погосты — вот чем занялся в первую очередь князь Даниил. Столицу княжества, поскольку Владимир и Галич монголы практически сровняли с землей, он перенес в Холм, который устоял перед Батыем, а вскоре из Венгрии вернулся и его сын Лев.

Потихоньку на Русь возвращались и другие князья — в частности, Михаил Всеволодович и его сын Ростислав, который пришел в Чернигов и увидел, что город практически не существует. Что касается его отца, то князь Михаил вновь объявил себя князем Киевским и вернулся в город, но то, что он там застал, повергло его в шок. Восстановлением бывшей столицы Руси он не занимался, жил на острове под Киевом и выжидал, как дальше развернутся события. Южная Русь лежала в руинах, а Юго-Западная начинала медленно подниматься из пепла — но Даниилу Галицкому приходилось постоянно оглядываться на Запад, ожидая от своих соседей удара в спину. Он давно уже знал о том, что, пользуясь военным разгромом Руси монголами, на северо-западе перешли в наступление крестоносцы, и судьба страны повисла на волоске.

Лицом к лицу

Орден наступает

Осень 1240 г. — зима 1241 г.

А на волость Новгородьскую наидоша Литва, Немци, Чудь, и поимаща по Луге вси кони и скот, и нелзе бяше орати по селом и нечимь.

Новгородская I летопись

В самом начале осени 1240 года войска Ливонского ордена начали наступление на северо-западные границы Руси и после яростного штурма захватили крепость Изборск. Момент, который выбрало немецкое командование для похода на русские земли, казалось, подходил им идеально — Северо-Восточная Русь только-только начала оправляться от Батыева погрома, состояние ее вооруженных сил оставляло желать лучшего, и самое главное, что в Новгороде не было князя. Дело в том, что вскоре после битвы на Неве Александр крепко разругался с правящей верхушкой Господина Великого и, устав от их смут и козней, плюнул на все и уехал к себе в Переславль-Залесский. Там и отдыхал князь от трудов ратных и дел государственных, а в это время на новгородской западной границе начал заниматься страшный пожар.

Войны новгородцев со шведами и немцами

Настроения, которые царили на Западе по поводу походов на Восток, были явно шапкозакидательские, что через несколько лет и зафиксировал Рурбук. «За Руссией, к северу, находится Пруссия, которую недавно покорили всю братья Тевтонского ордена, и, разумеется, они легко покорили бы Руссию, если бы принялись за это». Судя по всему, автор подобного замечания даже не удосужился напрячь свою память, чтобы вспомнить все неудачи, которые преследовали его единоверцев во время этого мероприятия, а вот общий настрой, царивший в определенных кругах, передал верно. Немецкие источники прямо указывают, что инициатором похода был епископ Дерпта, бывшего Юрьева, Герман — вряд ли такое мероприятие вообще могло состояться, если бы этот город по-прежнему оставался под русским контролем. Мало того, вместе с немцами шел Ярослав Владимирович, бывший псковский князь, которого жители города в 1233 году выдворили вон за прозападные настроения. Этот баламут, сын псковского князя Владимира Мстиславича, приходился племянником Мстиславу Удатному, а яблоко от яблони, как известно, падает недалеко. Таким образом, советник у рыцарей был превосходный, который не только разбирался в географии родного края, но и был в курсе всех политических веяний в регионе. Скорее всего, и во взятии Изборска этот персонаж сыграл немалую роль, поскольку, с одной стороны, получалось, что немцы просто восстанавливают справедливость, возвращая псковский престол несправедливо обиженному. В «Ливонской рифмованной хронике» князь Ярослав назван Герпольтом, и судя по всему, именно с ним руководство ордена связывало определенные надежды.

Итак, рыцари захватили Изборск, Ярослав Владимирович в нем утвердился, а вот для простых жителей это имело самые трагические последствия, о чем та же «Ливонская рифмованная хроника» и сообщила.

Пошли на них русских приступом,

захватили у них замок.

Этот замок назывался Изборск.

Ни одному русскому не дали

уйти невредимым.

Кто защищался,

тот был взят в плен или убит.

Слышны были крики и причитания

в той земле повсюду,

начался великий плач

Картина налицо — не успела еще остыть на улицах кровь защитников крепости, а господа с Запада уже начали устанавливать свой знаменитый немецкий порядок, полностью уничтожая то, что не вписывалось в его рамки. Ну а дальше — накрепко окопаться в Изборске, так, чтобы выбить их оттуда было уже невозможно, и лишь после этого уже развивать дальнейшее наступление на Псков. И вот тут роль князя Ярослава Владимировича возрастала необычайно, поскольку в этом древнем городе у него оставались довольно обширные связи. Но пока рыцари укреплялись в Изборске, в Пскове тоже быстро сообразили, что к чему, и, понимая, что потом выбить немца будет гораздо труднее, быстро собрали ополчение и выступили в поход. Решение в принципе было правильным, только вот то, как оно было организовано, оставляло желать лучшего, поскольку действия псковских воевод даже отдаленно не напоминали действия князя Александра на Неве или Даниила Галицкого под Дрогичином. В I Новгородской летописи недаром указывается, что «выидоша пльсковичи вси» — рать явно собралась немалая, да и вооружена была добротно, о чем свидетельствует «Ливонская рифмованная хроника»: «многие были в блестящей броне; их шлемы сияли, как стекло. С ними было много стрелков». Вероятно, псковская рать просто не выдержала лобового столкновения с рыцарями и была разбита на части, а затем разгромлена. Потери русских были страшные — согласно «Ливонской рифмованной хронике», пало 800 бойцов, а I Псковская летопись называет цифру в 600 воинов вместе с командующим. С грустью напишет об этих кровавых событиях летописец: «Ту же убиша Гаврила Горислалича воеводу; а пльсковичь гоняче, много побиша, а инех руками изъимаша» (Новгородская I летопись). Птица счастья сама летела германцам в руки, и не воспользоваться этой удачей было бы с их стороны преступлением, а потому братья-рыцари выхватили из ножен мечи и двинулись на Псков, пока там не успели оправиться от сокрушительного поражения.

Жители Пскова едва успели захлопнуть ворота, как явились крестоносцы и взяли его в тесное кольцо осады — попытка захвата города с ходу не удалась, и потому ливонцы расползлись по окрестностям, сжигая церкви и грабя села и погосты. Псковский посад был выжжен дотла, и немцы целую неделю стояли под стенами крепости, продолжая опустошать окрестности, и в итоге дождались — с ними вступили в переговоры. За то, что войска ордена снимут осаду, рыцари получали заложников от знатных псковских семей и отступали от города — о мире пока речи не шло, но вполне возможно, именно мирные переговоры и были следующим этапом противостояния. Вот тут-то и пригодились старые связи князя Ярослава Владимировича.

* * *

Виновник того, по чьей вине Псков оказался в руках рыцарей, во всех русских письменных источниках назван одинаково — некий «Твердило Иванковичь с инеми». Судя по всему, эти иные и были теми людьми, которые составляли прозападную партию в городе и поддерживали своего бывшего князя. Они открыли ворота и впустили в Псков немецкий гарнизон, а Ярослав Владимирович тут же отблагодарил своих немецких покровителей.

Мир был заключен тогда

с русскими на таких условиях,

что Герпольт, который был их князем,

по своей доброй воле оставил

замки и хорошие земли

в руках братьев-тевтонцев,

чтобы ими управлял магистр.

Ливонская рифмованная хроника

Как видим, рыцари и здесь остались верны себе — быстренько завладев всеми укрепленными пунктами, они намертво вцепились в захваченную территорию. В летописях указано, что Твердило «сам поча владети Пльсковомь с Немци», а это говорит о том, что какая-то часть псковской правящей верхушки удержалась у власти. Ну а все те, кто был не согласен с новым режимом, покидали оккупированный город и спешно бежали вместе с семьями в Новгород.

Захват Пскова, города, который в течение столетий стоял неприступной крепостью на рубеже Русской земли, явился крупнейшим стратегическим успехом Ливонского ордена. Опираясь на него, они могли теперь беспрепятственно атаковать земли, которые непосредственно принадлежали Новгороду, и при первом удобном случае организовать против Господина Великого поход, благо теперь путь был открыт. И вот тут руководство ордена допустило ошибку, которая явилась следствием головокружения от успехов, — вместо того чтобы продолжать укрепляться в Изборске и Пскове и превратить этот район в неприступную крепость со всеми вытекающими отсюда последствиями, крестоносцы распылили свои силы и нанесли по новгородским землям удар с севера — Водской пятине. И тут же в лучших немецких традициях стали возводить крепость, правда, пока деревянную, в Копорском погосте, откуда и начали новое наступление на Новгород. Территория, которую отхватили при этом ливонцы, была громадной — войска ордена захватили Тесово и прошлись вдоль реки Луга вплоть до Сабельского погоста. Отряды рыцарей в белых плащах с черными крестами разъезжали в 30 верстах от Новгорода, и вскоре дошло до того, что крестоносцы занялись грабежом купеческих обозов, разрушая тем самым всю городскую торговлю. «Тесов взяша, и за 30 верст до Новагорода ганяшася, гость биюче; а семо Лугу и до Сабля» (Новгородская I летопись).

А это было уже не просто опасно, это было смертельно опасно, поскольку время теперь работало на братьев-рыцарей, которые с каждым днем все сильнее укреплялись на захваченных позициях. Стало страшной реальностью то, что, подкопив силы, они нанесут удар и по Новгороду, который запросто сможет повторить судьбу Пскова. Господин Великий нес колоссальные убытки, торговля рушилась на глазах, немцы жгли и грабили деревни и села, угоняли коней и скот, а население уводили в плен. Очень интересным является сообщение В. Татищева о том, что ливонцы «и много зла сотворили, и со многим полоном возвратились восвояси, а на иных градах и дань возложили». Как видим, братья-рыцари обнаглели сверх всякой меры — стали брать дань непосредственно на новгородских землях, нанося удар непосредственно по финансовой системе города. А потому встал перед правящей верхушкой города закономерный вопрос — что делать дальше? У власть имущих не было ни сил, ни умения, чтобы организовать отпор врагу, и это видели буквально все жители — а ведь вопрос стоял уже о том, быть или не быть Новгороду независимым. И потому вполне естественным шагом новгородцев было то, что во Владимир-Суздальский отправилось посольство к Ярославу Всеволодовичу — просить на княжение его сына Александра.

Ответный удар. 1241 г.

В лето 6749. Приде Олександр князь в Новгород, и ради быша новгородци.

Новгородская I летопись

Князь Ярослав принял новгородское посольство доброжелательно и обещал просьбу их удовлетворить и сына на княжение дать — но, с другой стороны, великий князь прекрасно знал, что собой представляют новгородцы, в свое время они и ему крови немало попортили. А потому Ярослав Всеволодович решил проучить строптивцев и, посмеиваясь в душе, взял да и отправил в Новгород на княжение младшего брата Александра — Андрея. А что я могу — разводил руками Ярослав Всеволодович, — не хочет к вам идти старший сын, обидели его в Новгороде крепко, за воротник мне его к вам тащить прикажете? Так и вернулись послы в Новгород с Андреем Ярославичем, а тут, как на грех, немцы снова активизировали свои действия и совершили набег на Новгородскую волость. Вместе с рыцарями шли воины из подчиненных им племен ливов и чуди, и тот разгром, который они учинили на этот раз, превзошел все предыдущие — «и поимаща по Луге вси кони и скот, и нелзе бяше орати по селом и нечимь». Проще говоря, после таких действий противника Господину Великому грозил голод — пахать не на ком, крестьяне разбегаются, а зарево от пылающих сел и погостов видно в Новгороде. Ситуация для новгородцев складывалась критическая, у них земля горела под ногами, и в феврале 1241 г. было решено направить новое посольство к Ярославу Всеволодовичу. «Тогда же сдумавше новгородци, послаша владыку с мужи опять по Олександра» (Новгородская I летопись) — как видим, на этот раз во главе предприятия встал не кто иной, как сам владыка Спиридон, что лишний раз показывает, какое значение придавали новгородцы возвращению Александра Ярославича.

На этот раз миссия увенчалась успехом, правда, мы не знаем, выдвигал ли Александр вместе с отцом какие-либо требования к новгородцам и пошли ли те на уступки. В любом случае выбора у них не было, ведь дальнейшая судьба Господина Великого Новгорода напрямую зависела от того, когда в нем появится князь Александр с ратью. Помимо собственной дружины, которую повел Александр, следом должен был подойти его брат Андрей со своими гриднями, а также, как указывают летописи, несколько суздальских (низовских) полков, которые ему дал отец.

* * *

Главной чертой Александра Невского, что определяла его почерк как полководца, была стремительность действий, молниеносная война, принципы которой в дальнейшем сформировал А. В. Суворов — «глазомер, быстрота, натиск». В Невской битве новгородский князь блестяще продемонстрировал эти свои качества, не собирался он отступать от них и теперь. Князь еще находился в пути, а в Новгород и подвластные ему волости уже мчались гонцы с приказом собирать войска, свозить припасы и готовиться к походу. Рать собиралась со всей Новгородской земли — кроме самих новгородцев, под знамена Александра Ярославича встали ладожане, карелы, пришли воины с берегов Ижоры. Прибыв в Новгород, князь там долго не задержался, а со всеми наличными силами сразу же выступил на Копорье, стремясь нанести удар по врагу как можно скорее. Вряд ли гарнизон небольшого деревянного замка смог оказать длительное сопротивление русским полкам: одно дело разъезжать по окрестностям и грабить беззащитных крестьян, и совсем другое — рубиться с ветеранами из дружины Александра. Крепость была взята приступом, часть гарнизона перебита, часть взята в плен и отведена в Новгород, а вот местных жителей, которые сражались на стороне немцев и были схвачены с оружием в руках, князь велел повесить. Простых солдат Александр Ярославич отпустил на все четыре стороны, а крепость велел сровнять с землей, после чего с триумфом вернулся в Новгород.

Боевой порядок ливонских рыцарей

Одним ударом была освобождена и избавлена от набегов большая территория и ликвидирован главный очаг, откуда немецкая зараза растекалась по новгородским волостям, — Копорье. Что-то предпринять в ответ орден не смог — его войска в этот момент оказались распущенными, поскольку боевые действия против новгородцев велись лишь малыми отрядами, и немцы больше занимались грабежом и разбоем, чем сражались с противником. В Новгороде князь занялся рутинными делами — готовил войска, поджидал подходившее из Владимиро-Суздальской земли подкрепление и одновременно через лазутчиков тщательно отслеживал ситуацию в Пскове, выжидая удобного момента для атаки. И когда в марте 1242 года такой момент наступил, Александр не медлил.

Военное руководство ордена само сыграло на руку новгородскому князю, распылив свои войска по большим территориям, рыцари упустили из виду Псков и Изборск, где остались довольно незначительные силы. «Там оставили двух братьев-рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев. Это обернулось позже им во вред: их господство длилось недолго» (Ливонская рифмованная хроника). А вот это Александру только и надо было — еще его одной чертой, которая характеризовала его как военачальника, было то, что он никогда не спускал врагам их ошибок. Так было на Неве, так было в Копорье, так же случилось и с Псковом — по сути, неприступной крепостью, и скорее всего именно этим, и можно объяснить самонадеянность крестоносцев, которые оставили там лишь небольшой гарнизон. Сама операция была спланирована настолько тщательно и проведена так блестяще, что Псков упал в руки новгородского князя, как перезрелый плод. «Поиде князь Олександр с новгородци и с братомь Андреемь и с низовци на Чюдьскую землю на Немци и зая вси пути и до Пльскова; и изгони князь Пльсковъ» (Новгородская I летопись). И Воскресенская, и I Софийская летописи, а также ряд других четко и однозначно утверждают — перед походом на захваченный немцами город по приказу Александра были перекрыты все ведущие к Пскову дороги. Атака была внезапной, и город захватили с налета, причем большую помощь в этом оказали горожане, которым немецкое господство было как кость в горле. Победа была полной и безоговорочной, белое с черным крестом знамя ордена сбросили с башни, а закованные в кандалы ливонцы побрели в Новгород. Очевидно, что русские дружинники, внезапно ворвавшиеся в Псков, устроили среди гарнизона бойню, что и нашло отражение в I Псковской летописи: «Александр князь изби немцев в Плескове и град Плесков избави от безбожных иноплеменник».

Примечательно, но автор Ливонской рифмованной хроники прекрасно видел причину, по которой братья-рыцари потерпели поражение: «Кто покорил хорошие земли и их плохо занял военной силой, тот заплачет, когда он будет иметь убыток, когда он, очень вероятно, потерпит неудачу». Ошибка со стороны военного руководства Ливонского ордена налицо — не закрепившись как следует в Пскове, они начали развивать наступление на других направлениях, и Александр их на этом поймал. А между тем именно захват Пскова мог стать ключевым моментом в противостоянии Руси и Запада, но рыцари не сумели этим воспользоваться, зато Александр Ярославич все их ошибки обратил против них. А между тем планы у орденских братьев, да и папской курии относительно Руси были грандиозные, о чем и свидетельствует один любопытный документ. Правда, написан он практически через 20 лет после Ледового побоища, но вряд ли цели и задачи, которые ставили по отношению к Русской земле на Западе, сильно изменились за это время. Это послание Папы Римского Александра IV магистру и братьям Тевтонского ордена, датированное 25 января 1260 г., и из приведенного отрывка сразу станет ясно, кто и чего хотел.

«Как явствует из дел ваших, вы неустанно печетесь о том, чтобы распространить католический обряд как на востоке, так и в Пруссии и Ливонии и в сопредельных с ними землях во славу Божию, и престолу апостольскому угодно воздать вам, чтобы вы осуществляли это со все большим рвением. Посему мы, внимая вашим просьбам, все земли, замки, деревни и города и прочие места в Русции, которые будут пожалованы их владельцами или отойдут по закону, или занятые безбожными татарами, если сможете отнять у них, впрочем, с согласия тех, к кому, как известно, они относятся, отныне по праву признаем собственностью святого Петра и после того, как они примут обряд христианский, объявляем под особой протекцией и защитой апостольского престола во веки веков и жалуем их вам и дому вашему со всеми правами и доходами и десятинами навеки в свободное владение, причем эти земли, замки, деревни или города и местности ни вы и никто иной никогда не должен передавать во власть другого. Но мы желаем, чтобы епископ и прочие служители церкви или клирики вышеупомянутой Русции, навсегда вернувшись к единству веры и повиновению святой римской Церкви, уже не принадлежали бы к греческим схизматикам и не служили бы постыдно их обряду и распустили всех их духовных лиц». Все как всегда — земли отнять и поделить, православных священников разогнать, а народ окрестить в католичество и постепенно приобщить к германским ценностям. Но сначала разгром рыцарей на Чудском озере, а затем поражение ордена в Раковорской битве 18 февраля 1268 года не дали этим планам реализоваться, они так и остались просто планами. Хотя и сегодня Запад не прочь похожие планы относительно России реализовать, правда, вместо католичества готов щедро оделить всех «демократическими ценностями», что, наверное, гораздо хуже.

* * *

Заняв Псков, Александр Ярославич довольно жестко обошелся с теми, кто призвал немцев и способствовал установлению их правления. Судя по всему, в городе подверглись гонениям прозападные элементы, недаром свою речь к горожанам князь начал такими словами: «О невежественные псковичи!» (Житие Александра Невского). Однако тут перед князем встал вопрос — а что делать дальше, как вести кампанию против ордена и какие цели поставить перед собой? Понятно, что ближайшей целью было освобождение Изборска, но вряд ли там орденских войск было больше, чем в Пскове, да и гарнизон там явно был деморализован неожиданным падением псковской твердыни. Поэтому в успехе князь не сомневался, а потому на повестке дня вставал вопрос о вторжении в земли Ливонии, чтобы пройтись по ней огнем и мечом, дабы рыцари сто раз подумали перед тем, если вдруг снова решат перейти границу Русской земли. Глобальную цель вроде захвата Дерпта Александр перед собой не ставил, поскольку это могло привести к длительной войне с орденом, которая в этот момент была не нужна ни Новгороду, ни Владимиро-Суздальской земле. Монголы — вот кого надо было постоянно опасаться, а потому уводить «низовские» полки на северо-западные границы и оставлять без прикрытия южное направление было очень опасно. Но был и еще один момент, о котором вроде как бы и не принято говорить, но тем не менее он существовал и касался напрямую боеспособности русских войск.

Дело в том, что те вооруженные силы, которыми располагал великий князь Ярослав Всеволодович, не шли ни в какое сравнение с теми, которыми располагал его брат Георгий накануне нашествия. Лучшие воины-профессионалы, прекрасно обученные и готовые дать отпор любому врагу, пали на полях сражений и при обороне городов, уцелели лишь немногие, и то это по большей части относилось к дружине князя Ярослава. Но и та полностью не сохранилась, поскольку немалая ее часть полегла на валах Переславля-Залесского в феврале 1238 года. Можно только приблизительно прикинуть боевые потери русских дружин во время нашествия Батыя на Владимиро-Суздальскую землю. Под Коломной полегли владимирский полк и суздальская дружина, а также большая часть гридней князя Георгия, включая боярские отряды со всего Суздальского ополья. Потери были чудовищные, недаром Пискаревский летописец указал, что «Всеволод в мале дружине отъиде в Володимер» — а те, кто уцелел и ушел на Москву, так там навеки и остались. Ушедшие вместе с Всеволодом Георгиевичем во Владимир-Суздальский погибли там вместе с дружиной князя Мстислава и теми гриднями, которых для обороны столицы оставил князь Георгий, и вряд ли кто там выжил. А потом была Сить, где монголы добили владимирскую дружину, а также уничтожили ростовскую, ярославскую, угличскую и из Юрьева-Польского. По большому счету, это была военная катастрофа Суздальской земли, поскольку для того, чтобы в те времена подготовить воина-профессионала, требовались не год и не два. Равноценной замены павшим гридням просто не было, и князь Ярослав, призывая в дружину молодежь или тех, кто хотя бы имел представление об азах ратного дела, прекрасно знал боевые качества этого воинства. Конечно, его немногочисленные ветераны могли их всему обучить, но для этого требовалось время, а его-то сейчас и не было, а потому, когда речь идет о том, что у русских было численное преимущество, не надо думать, что оно было и качественным. Вооружить своих воинов великий князь мог по последнему слову русской оружейной мысли, но вот такие вещи, как искусство обращения с оружием и боевой опыт, не купишь ни за какие деньги. Правда, и у Александра была дружина, избежавшая встречи с монголами и которая действительно состояла из опытных бойцов, но она была не слишком многочисленной — скорее всего 200–300 гридней. И потому, отправляя помощь старшему сыну, князь Ярослав не мог не испытывать тревоги — а как там оно все повернется? Ведь то войско, состоявшее из 20 000 бойцов, которое сам Ярослав водил в Прибалтику в 1223 году, теперь, после того как монголы катком прошлись по Суздальской земле, собрать было просто нереально. В лучшем случае, под командованием Александра со всеми посланными на помощь войсками могло быть 5000–6000 воинов, не более. Вот все это и должен был учитывать новгородский князь, когда планировал предстоящий поход в Ливонию, и именно этими соображениями и были продиктованы его дальнейшие действия.

* * *

Князь действовал вполне в духе момента — захватив Изборск, он вторгся на вражескую территорию и распустил полки в «зажития», т. е., просто говоря, разрешил им грабить и обогащаться. И запылали ливонские деревни и села, теперь уже на землях ордена бушевало пламя войны, и сотни беженцев укрывались за каменными стенами рыцарских замков и Дерпта. «И поиде на землю Немецьскую, хотя мьстити кровь крестияньскую» — так сообщает об этом I Софийская летопись. Война пришла туда, откуда и началась, теперь огонь и меч обрушились на земли ордена, и то зло, что творили рыцари на русских землях, вернулось назад и обернулось против них самих. «А землю их повоева и пожже, и полона много взя, а иных иссече» — так свидетельствует об этом рейде Пискаревский летописец. Но Александр Ярославич не бездумно позволил своим воинам заниматься грабежом — вперед были высланы сторожевые отряды, которые должны были оповестить о приближении противника. Часть рыцарей из близлежащих замков попыталась дать врагам отпор: «Тогда братья-рыцари, быстро вооружившись, оказали им сопротивление; но их рыцарей было немного». И в итоге немцы, видя, что творится вокруг, стали спешно стягивать силы к Дерпту и готовиться к отражению русского вторжения — вполне возможно, что этим занялся сам епископ Герман. Из замков собирались рыцари со своими оруженосцами и ратниками, под знамена с черным крестом призвали племена чуди, а вскоре прибыл и отряд тевтонцев. Настроение у немцев было приподнятое, они так и рвались в бой, желая как можно скорее встретиться со своими врагами лицом к лицу: «Они же, гордии, совокупишася и реша: «Пойдем, победим великого князя Александра и имем его рукама». В итоге, посчитав, что сил для отражения агрессии русских у него достаточно, Герман вывел свои войска из города и повел на соприкосновение с противником. И здесь есть смысл посмотреть — а сколько же бойцов смогли выставить немцы и что собой представляла их армия?

* * *

По своему составу войска ордена, которым предстояло принять участие в Ледовом побоище, являли довольно пестрое зрелище — непосредственно орденские части, ополчение горожан Дерпта и немецких колонистов, а также отряды местных племен, в данном случае чуди. С того момента, как они влились в Тевтонский орден, форма бывших меченосцев изменилась — теперь на левой стороне белого плаща они носили черный крест, и такой же крест нашивался на белый кафтан спереди. Вооружение у братьев-рыцарей было примерно одинаковым, без всяких украшений — пика, меч, боевой топор или массивная, утыканная шипами булава. Из защитного снаряжения использовались кольчуги с длинными рукавами и кольчужные поножи (доспех — хауберт), горшкообразный шлем, а также деревянный, обтянутый кожей и окованный по краям железом щит с черным крестом на белом поле. Преимуществом тевтонских рыцарей было то, что они с одинаковым успехом могли сражаться как в пешем, так и в конном строю и при этом соблюдали железную дисциплину в отличие от своих светских коллег. За каждым рыцарем следовали оруженосцы, один из которых должен был везти за своим господином щит и копье, а другой вести боевого коня — их снаряжение было еще более легким, чем у сержантов. Легкий открытый шлем с полями, короткая кольчуга или стеганый матерчатый доспех, набитый хлопком, меч, копье и небольшой круглый щит с эмблемой ордена.

Но не только рыцари входили в состав ударных частей Тевтонского ордена, к ним, как и в ордене меченосцев, причислялись также «полубратья» и сержанты, которые тоже могли сражаться как в пешем, так и в конном строю. «Полубратья» хотя и были в своей массе выходцами из незнатных семей, но являлись такими же профессионалами военного дела, как и рыцари, и приносили те же орденские обеты целомудрия, послушания и нестяжания. Их вооружение и снаряжение было более разнообразным, чем то, которое было у братьев-рыцарей, поскольку вооружались они в орденских арсеналах, где попадалось даже трофейное оружие. В форме одежды тоже были существенные различия — их одежда была серого цвета, а черный крест на ней и на щитах был в форме буквы Т (так называемый крест Святого Антония). «Полубратья» в бою могли командовать отрядами ополченцев, а также исполнять обязанности младших командиров, поскольку их боевая подготовка была очень высокой. Что же касается сержантов, то это были наемные воины-профессионалы простого звания, чье вооружение и снаряжение было гораздо легче, чем у служащих братьев и рыцарей. Кольчужная рубаха с короткими рукавами, шлем без забрала, небольшой треугольный щит, меч, кинжал и копье — все это делало их более подвижными в бою, способными к более быстрым перемещениям по полю сражения. Как и у «полубратьев», одежда у сержантов была серого цвета с черным крестом, имеющим трехлучевые концы.

В орденской пехоте сражались как «полубратья», так и сержанты, но основную ее массу составляли немецкие колонисты, вооруженные и снаряженные кто во что горазд. Очень большую известность и заслуженную славу приобрели отряды орденских арбалетчиков, которые прекрасно зарекомендовали себя как при обороне замков и крепостей, так и в полевых сражениях. Вес арбалетной стрелы достигал 150 г., и она легко пробивала кольчугу, да меткость стрельбы из арбалета была гораздо выше, чем из лука. Ну а что касается вспомогательных войск, то они были представлены местными племенами, которые были вооружены согласно своим племенным традициям — в данный момент речь идет о чуди, вооруженных луками, дротиками, короткими мечами и топорами.

Что же касается численности войск, которые смогли выставить и орден, и епископ Герман, то, на мой взгляд, она не могла превышать 3000 бойцов, включая и отряды чуди, которые могли составлять от четверти личного состава армии. Скорее всего, в сражении с русскими принимали участие и датские рыцари, интересы которых в этот момент полностью совпали с их ливонскими коллегами. Главной же ударной силой орденских войск в грядущем сражении являлись не сами братья-рыцари, которые были довольно немногочисленны, а именно «полубратья» и сержанты. Основная тяжесть боя ложилась на их плечи, и именно им предстояло взламывать плотный строй русских полков.

* * *

Первый бой действительно ознаменовался успехом войск ордена, которые подкараулили у селения Моосте один из разведывательных отрядов Александра под командованием брата новгородского посадника Домаша Твердиславича и воеводы Кербета. Разгром русских был полным, а судя по тому, что пленных рыцари захватили очень много, нападение было внезапным: «и инехъ с нимь избиша, а инехъ руками изъимаша, а инии к князю прибегоша в полк» (Новгородская I летопись). Зато и князь узнал о том, где находится орденское войско, и теперь действовал исходя из этих сведений. Спешно собрав рассыпавшиеся по вражеской земле полки, он повел их на восток прямо по льду Чудского озера, желая как можно скорее достигнуть русского берега. Скорее всего, именно во время этого перехода у него и возникла мысль дать бой врагу, поскольку окрыленный успехом епископ Герман вряд ли этого от него ожидает. Сразиться с ливонцами Александр планировал на восточном берегу, причем его не оставляла уверенность, что немцы придут туда, что в итоге и произошло. Достигнув русского берега и уже обладая информацией о том, что враг движется за ним, новгородский князь велел остановить полки и готовиться к бою — по его предположению, враг должен был появиться на рассвете — «поставиша полк на Чюдьскомь озере, на Узмени, у Воронея камен». Казалось бы, совершенно точное определение места битвы, а сколько из-за этого ученые мужи сломали копий в поединках друг с другом! Дело в том, что, невзирая на многочисленные изыскания и экспедиции, с точностью место битвы нельзя указать до сих пор, можно лишь только утверждать, что произошло оно между Псковским и Чудским озерами, в районе озера Теплого.

Судя по всему, князь Александр применил классическое построение русских — впереди лучники, за ними пеший новгородский полк, а на флангах, на некотором расстоянии от пехоты, стояли конные дружины Александра и Андрея Ярославичей. Князь, который помнил, как его отец действовал на Омвоже, и лично видел, как бьются рыцари, использовал эти знания для достижения победы. Понимая, что самое главное будет зависеть от того, выдержит ли пехота удар клина крестоносцев, он хотел дождаться, когда немецкий строй увязнет в русских боевых порядках, и лишь тогда ударить врагу по флангам и в тыл. Полки были расставлены, ратники к бою готовы, и осталось лишь одно — дождаться появления врага.

Звездный час Александра Невского

5 апреля 1242 г.

Была же тогда суббота, и когда взошло солнце, сошлись противники. И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью.

Житие Александра Невского

На рассвете 5 апреля 1242 года, в субботу, к новгородскому князю примчались дозорные и доложили о движении немецкого войска по льду озера на восток. Александр Ярославич долго не раздумывал и сразу изготовил полки к бою, а поскольку план предстоящего сражения он уже обдумал заранее, то оставалось только одно — ждать, когда враг подойдет. Немцы приближались не спеша, впереди боевых порядков двигался клин тяжелой кавалерии, острие которого составляли закованные в доспехи тевтонские рыцари. За ними плотным конным строем двигались «полубратья», сержанты, оруженосцы и датские рыцари, а вдали чернели большие массы пехоты. Очевидно, немецкие командиры решили сначала разбить строй русских полков тяжелой кавалерией, а затем, пустив в дело пехоту, довершить разгром — план этот был вполне осуществим. Постепенно, по мере того как они приближались к русским позициям, тяжелая кавалерия крестоносцев начинала ускорять ход, за ней перешла на бег пехота, и вся эта грохочущая железом лавина покатилась на княжеские полки. Рыцари пришпорили лошадей, и кони помчались галопом, стараясь как можно скорее преодолеть расстояние, которое отделяло их от вражеского строя, — они видели, что князь Александр выдвинул вперед воинов с луками и самострелами. Ветер развевал орденские знамена и штандарты, ревели боевые рога тевтонцев, а от сотен черных крестов рябило в глазах. Стоявшие перед строем тяжелой пехоты русские стрелки вскинули самострелы и луки — град стрел обрушился на немцев, громко щелкали тетивы, свистели стрелы, и подстреленные кони забились на льду, нарушая движение клина. Крестоносцы уже разогнали коней для атаки, и те летели вперед, словно ветер, а когда до строя русских оставалось совсем немного, рыцари дружно опустили пики. Застрельщики бросились назад, они бежали через шеренги большого полка, которые тут же смыкались за ними, а новгородцы ровняли строй и теснее сжимали ряды, ожидая страшного удара немецкого клина — «свиньи», как прозывали его остряки. Ощетинившись лесом копий, русские воины ожидали страшного удара и прекрасно понимали, что после него многие так и останутся лежать на залитом кровью снегу.

Ледовое побоище 5 апреля 1242 г.

Атака крестоносцев была сокрушительной — с разгона они вломились в новгородский строй и проломили его, сбивали ратников напором коней, прокалывали пиками насквозь, рубили мечами и боевыми топорами, крушили тяжелыми палицами. Лед мгновенно покрылся кровью, русские пятились, пытались укрыться от града сыпавшихся на них ударов, но спасения не было — «свинья» перла вперед, все сминая на своем пути. Под страшными ударами тевтонцев трещали и раскалывались щиты, разлетались на куски русские шлемы, а кольчуги не могли защитить от длинных и тяжелых рыцарских пик. Затем подошла орденская пехота и с ходу вступила в сражение — большой полк дрогнул, попятился и, теряя людей, начал медленно отступать. Крестоносцы отбросили русских со льда озера, и сражение теперь кипело на суше, новгородцы сражались отчаянно, отбивая в центре атаки тяжелой кавалерии, а на флангах сдерживая натиск пехоты. Ударами боевых топоров они остановили закованных в доспехи всадников и совершенно расстроили их ряды, а самые ловкие подныривали под немецких лошадей и засапожными ножами вспарывали им брюхо. Кони с грохотом падали на землю, увлекая за собой закованных в доспехи всадников, которых тут же и добивали моментально окружавшие поверженных рыцарей русские ратники. И все-таки войска ордена одолевали, и разгром новгородцев становился лишь вопросом времени. Но крестоносцы слишком увлеклись битвой и совершенно забыли о своих флангах — и, как оказалось, зря.

Без звуков труб справа и слева обходили место сражения суздальская и переяславская дружины, всадники заходили немцам в тыл и там разворачивались для атаки, а пехотинцы выдвигались на фланги. И когда по приказу князя протрубил боевой рог и конные дружины пошли в атаку, для немцев это было подобно удару грома в ясный день. Увидев надвигающиеся на них две конные лавины, воины, набранные орденом из подвластных племен, развернулись и обратились в бегство, бросая оружие, знамена и щиты. Далеко не ушли, часть из них попала под копыта бешено мчавшихся коней княжеских гридней и была просто растоптана, за другими погнались младшие дружинники, на всем скаку рубя беглецов мечами и саблями. Немецкая пехота не успела перестроиться и отразить атаку с тыла, а попытка датчан задержать дружины потерпела крах — длинными копьями гридни на полном скаку вышибали из седел западных рыцарей, которые вместе с конями валились на весенний лед. Князь Александр во главе переславской дружины врубился в плотные ряды крестоносцев и стал прорубаться к центру сражения, а суздальские гридни Андрея разбили вставших на их пути сержантов и «полубратьев», а потом начали сечь орденскую пехоту. Затем на крестоносцев навалились пешие суздальцы, строй немецкой «свиньи» дрогнул и распался — братья-рыцари, которые бились на острие клина, ничем помочь своим товарищам по оружию не могли, поскольку сами увязли в пеших порядках новгородцев. Русские клещи сомкнулись вокруг боевого строя орденских войск, и начался их разгром — немецкие колонисты, составлявшие костяк пехоты крестоносцев, побросав снаряжение, побежали прочь, надеясь выбраться из этой западни. Но рыцари, «полубратья» и сержанты сдаваться не собирались, они пошли навстречу русским дружинам и лицом к лицу сошлись с ними в отчаянной рукопашной схватке.

Однако зажатые на узком пространстве ливонцы не могли развернуться, один за другим падали белые знамена с черным крестом на залитый кровью лед, и русские ратники шли вперед, круша немецкую силу. Навалившись всей плотной массой, немцы прорвали кольцо окружения и бросились прочь, устилая лед телами павших товарищей. Следом за ними пошла в погоню русская конница, они гнали разбитых крестоносцев по озеру, не давая тем ни минуты отдыха. И лишь когда передовые русские всадники достигли противоположного берега озера, князь Александр остановил погоню — победа и так была полной, а идти в глубь вражеской территории было бы неосмотрительно.

* * *

Битва на Чудском озере нанесла сокрушительный удар по планам ордена по покорению земель на Северо-Западе Руси, натиск с Запада, который стал возможен лишь потому, что Русь была обескровлена монгольским вторжением, был остановлен. Потери, которые понесли и орден, и войска епископа Германа, были очень серьезными, и стоны «новооткрывателей» по этому поводу, которые стараются принизить и значение победы, и количество убитых и взятых в плен крестоносцев, явно не засуживают внимания. Итак, сначала о потерях.

Ливонская рифмованная хроника их указывает четко: «Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть было взято в плен». Как видим, речь идет конкретно о рыцарях, а не о сержантах, «полубратьях», оруженосцах или о пехоте колонистов и воинах подвластных племен. Потери крестоносцев приводят и русские письменные источники, в Новгородской I летописи об этом сказано так: «и паде Чюди бещисла, а Немець 400, а 50 руками яша и приведоша в Новгород». Все ясно и понятно — летописец просто обозначил количество убитых немцев и датчан, не вдаваясь в подробности, кто они — рыцари, «полубратья», сержанты или оруженосцы. То, что среди пленных оказалось шесть тевтонцев, тоже соответствует действительности, остальные опять-таки могли быть «полубратьями». Об этом косвенно свидетельствует и «Житие Александра Невского»: «и было много пленных в войске его, и вели босыми подле коней тех, кто называет себя «божьими рыцарями». Практически все летописи, которые рассказывают о Ледовом побоище, приводят похожие цифры, правда, количество павших немцев иногда указывают в 500 бойцов. «И паде Немець 500, а чюди бесчислено множество. А руками яша немець 50 нарочитых воевод, и приведоша я в Новгород, а иных вода потопи, а иние, зле язвени, отбегоша» (I Софийская летопись). Поэтому оснований не верить цифрам, которые сообщают русские источники, нет никаких, а потому, несмотря на стенания «новооткрывателей», их можно принять.

Теперь о самом сражении. О боевом построении крестоносцев мы узнаем из русских источников: «и наехаша на полкъ Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полк» (Новгородская I летопись), а о том, что войска ордена попали в окружение, из Ливонской рифмованной хроники: «Те, которые находились в войске братьев-рыцарей, были окружены». Поэтому сам ход сражения можно реконструировать довольно точно, никаких загадок он не представляет. Сам бой был яростным и упорным: «Была же тогда суббота, и когда взошло солнце, сошлись противники. И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью» (Житие Александра Невского). На мой взгляд, одной из главных причин, по которой крестоносцы потерпели поражение, явилось то, что пеший новгородский полк сумел устоять под натиском войск ордена. Выдержать атаку рыцарского клина и тем самым дать возможность княжеским дружинам замкнуть кольцо окружения было задачей не из простых, но новгородцы с ней справились. Бегство чудских ополченцев и пехоты предрешило разгром главных сил братьев-рыцарей, и большой удачей можно считать, что им удалось прорвать кольцо окружения. Летописцев впечатлило расстояние, на которое организовал преследование разбитого врага Александр Невский, и они это дружно зафиксировали: «и, гоняче, биша их на 7-ми верст по леду до Суболичьскаго берега» (Новгородская I летопись). А теперь несколько слов об еще одном герое Ледового побоища, который, на мой взгляд, незаслуженно оказался в тени.

Речь идет о младшем брате Александра Невского — Андрее Ярославиче, который сыграл в сражении одну из ключевых ролей, но в силу ряда причин об этом старались не упоминать. С одной стороны, князь Александр национальный герой, победитель в Ледовой битве, и рядом с ним никого быть не должно. С другой стороны, Андрей Ярославич в дальнейшем резко разойдется со своим старшим братом во взглядах на путь последующего развития страны, и это закончится грандиозным кровопролитием — Неврюевой ратью. Раз Александр Невский был прав в своей политике соглашения с Батыем, то князь Андрей, естественно, оказывался не прав полностью, со всеми вытекающими из этого последствиями. Соответственно, все это и нашло отражение как в письменных источниках, так и в позднейших исследованиях. А между тем князь Андрей был очень храбрым человеком, патриотом, который горячо любил свою страну и не желал видеть ее в подчинении у степных варваров. В течение недолгого времени, которое он занимал Владимирский стол, вся его деятельность была посвящена тому, чтобы избавить свою Родину от позорной монгольской зависимости — другое дело, что исторических условий для этого еще не появилось.

Еще об одном моменте, который, как и разговор о потерях, вызывает наибольшие споры, — тонули рыцари на озере или не тонули. В немецких письменных источниках сведений об этом нет, а вот в русских летописях они присутствуют: «а инии на озере истопша, бе бо уже весна» (Никоновская летопись), «и мнози их истопши на озере» (Тверская летопись), «а иных вода потопи» (I Софийская летопись). Продолжать можно долго, но суть от этого не изменится. Конечно, не надо думать, что потопление крестоносцев было столь массовым и впечатляющим, как в фильме «Александр Невский», да и тяжелые доспехи рыцарей тут были ни при чем — по большому счету, снаряжение княжеского дружинника весило не меньше, а вполне возможно, что и больше рыцарского. К примеру, пластинчатую броню немцы не использовали, а весила она гораздо тяжелее кольчуги, а потому шансов провалиться с ней под лед было гораздо больше. На льду Чудского озера с русской стороны сражались не мужики-ополченцы, оторванные от сохи, а воины-профессионалы княжеских дружин и новгородская рать, которая по своему вооружению и снаряжению не уступала «низовским полкам». Легендарная фраза из легендарного фильма «Не враг дал, сам ковал. Коротка кольчужка» имеет мало общего с вооружением новгородского ратника XIII века. Поэтому не стоит безоговорочно отвергать тот факт, что некоторые крестоносцы могли утонуть во время бегства, оказавшись на подтаявшем льду или угодив в полынью, — ничего удивительного в этом нет. И еще один момент — исходя из того, что преследование длилось семь верст, можно предположить, что остатки разбитого войска побежали на северо-запад по льду, поскольку если бы они сразу рванули на противоположный берег, то расстояние было бы значительно короче. Скорее всего, им просто не дали туда пройти, вот они и бросились туда, где путь был свободен и была пусть и минимальная, но надежда на спасение.

А итогом сражения стало то, что вскоре к князю Александру явились немецкие послы с предложением заключить мир в тех границах, которые существовали в 1240 году, перед началом западной агрессии. «Того же лета Немци прислаша с поклономь: «без князя что есмы зашли. Водь, Лугу, Пльсков, Лотыголу мечемь, того ся всего отступаемъ; а что есмы изъимали мужии ваших, а теми ся розменим: мы ваши пустим, а вы наши пустите»; и таль пльсковьскую пустиша и умиришася» (Новгородская I летопись). Крестоносцы отказывались от претензий на захваченные земли, а также производили размен пленных, и мир возвращал враждующие стороны в положение status quo. Учитывая, что с южных рубежей теперь постоянно нависала монгольская угроза, а в большой войне с орденом никто не был заинтересован, князь Александр условия немцев принял. Ни о каких территориальных приобретениях в Прибалтике в данной ситуации думать не приходилось, а вот отразив агрессию с Запада и остановив на какое-то время натиск на Восток, Александр Ярославич сделал великое дело для всей Русской земли. Сергей Эйзенштейн был гениальным режиссером, и в фильме «Александр Невский» он суть политики новгородского князя по отношению к Западу выразил одной короткой и точной фразой: «Не пущу псов на Русскую землю!» Что в итоге князь Александр и сделал.

Эпилог

Великая битва Даниила Галицкого

17 августа 1245 г.

Сердца же их были тверды в битве и устремлены на битву (Галицко-Волынская летопись) И снова Даниил вскорости пришел на Филю и разгромил полк его и хоругвь его разодрал пополам.

Жизнеописание Даниила Галицкого

Год 1245 оказался решающим в судьбе не только князя Даниила Галицкого, но и всей Юго-Западной Руси — огромное, объединенное польско-венгерское войско короля Бэлы IV перевалило через Карпатские горы и осадило город Ярослав. Командовал этим разноплеменным воинством старый противник князя Даниила венгерский бан Фильней, а идейным вдохновителем предприятия был сын Михаила Черниговского Ростислав. Мечта о Галиче не давала покоя этому смутьяну, а потому, убедив венгерского короля в необходимости похода, но в то же время считая, что и этих сил будет недостаточно, он ринулся в Польшу за помощью. И баламут ее получил от польского князя Болеслава Стыдливого, чья мать Гремислава была русской княжной и сочувствовала Ростиславу. Оставив свою семью при ее дворе, Ростислав вернулся в Венгрию, ведя за собой полки польского воеводы Флориана. Мало того, он получил поддержку от галицких бояр-перебежчиков, которые со своими дружинами присоединились к нему, как только армия завоевателей пересекла границу Руси. В итоге Ростислав оказался во главе сколоченной им же самим коалиции против Даниила, только вот теперь получалось, что направлена она была не против галицкого князя лично, а против всей Русской земли. Однако был во всем этом еще один нюанс, и заключался он в том, что вряд ли король Бэла отправил такую громаду войск только для того, чтобы поддержать Ростислава. Венгерский правитель имел свои виды на русские земли, и когда неугомонный черниговец сделал бы свое дело, он бы просто отправил его в расход за ненадобностью, а сам наложил свою лапу на Юго-Западную Русь. И потому это вторжение представляло смертельную опасность.

Галицко-Волынская Русь еще только-только начала залечивать раны от Батыева погрома, люди отстраивали города, возрождали сожженные деревни и села, а тут новое вражеское нашествие, на этот раз с Запада! Но и князь Даниил и его брат Василько понимали — промедление подобно смерти, а потому их действия были очень грамотные, быстрые и непредсказуемые для врага. Коалиции Ростислава братья противопоставили собственную коалицию — на помощь им шли войска литовского князя Миндовга и мазовецкого князя Конрада. Да-да, того самого Конрада, который когда-то подарил Дрогичин тамплиерам, а потом был несколько раз нещадно бит Даниилом — после этого мазовецкий князь переосмыслил свою политику и заключил с братьями союз. И теперь, выполняя свой долг союзника, он отправил полки на помощь соседям. «Но еще не подоспели они, как уже Бог явил свою помощь, ибо не от человеческой помощи бывает победа, а от Бога», — такое философское замечание сделал автор Галицко-Волынской летописи, рассказывая о дальнейших событиях.

Даниил действует молниеносно, собрав всех ратников, каких только было можно, и соединив их с воинством Василька, повел полки навстречу врагу, благо тот своей нерасторопностью сам сыграл на руку галицкому князю. Увидев, что в Ярославе находится достаточно войск, причем не только городское ополчение, но и дружины преданных Даниилу бояр, Ростислав не рискнул идти на приступ, а двинулся на Перемышль и захватил его. А после этого вновь пошел на Ярослав, снова взял город в осаду и начал готовить штурм. Однако подобные метания сыграли свою негативную роль, и Ростислав потерял одно из своих главных преимуществ, которое у него было в начале, — время. Но дальше события приняли и вовсе неожиданный поворот — пока его воины сооружали осадную технику и вели инженерные работы, ворота города распахнулись, и осажденные пошли на вылазку. Натиск был настолько внезапным и неожиданным, что Ростислав велел воинам все бросить и спешно отступить, опасаясь понести большие потери до еще решающего столкновения. Защитники уничтожили все вражеские сооружения и ушли за стены, а Ростиславу все как с гуся вода — вернув войска на позиции, он, вместо того чтобы продолжить боевые действия, организовал турнир. Польские и венгерские рыцари устроили яркое представление для горожан, которые толпились на стенах города, а когда на коня взгромоздился Ростислав и вступил в схватку с рыцарем Воршем, радостный крик прокатился по стенам Ярослава. Опрокинутый вместе с конем на землю Ростислав наглотался пыли, а его оружие и доспехи достались победителю. Князь с вывихнутым плечом оказался в шатре на койке, а его русские союзники истолковали это падение как дурное предзнаменование. Только дело было не в предзнаменованиях, а в том, кто и как готовится к решающему столкновению. Было 17 августа 1245 года.

Между тем полки Даниила стремительно приближались к реке Сан — шли налегке, доспехи и тяжелое снаряжение везли на телегах и вьючных лошадях, а впереди, тщательно проводя разведку на местности, двигались половецкие отряды и сторожевой полк воеводы Андрея. У брода через Сан Даниил остановил рать — войска стали вооружаться для битвы под прикрытием реки, потому что, как оно повернется на другом берегу, не знал никто. Брод был глубоким, сначала переправилась половецкая конница и сразу же устремилась вперед — там без охраны бродили многочисленные стада вражеского войска. Но степняков одернул гонец от галицкого князя — никаких грабежей, следить за местностью и прикрывать переправу главных сил. Русские полки вошли в реку и начали быстро переходить на другой берег, где сразу же строились в боевые порядки. Если бы Ростислав не занимался ерундой, то у него был прекрасный шанс здорово осложнить жизнь Даниилу во время его перехода через Сан, однако сын князя Михаила им не воспользовался, и с этого момента боевые действия протекали под диктовку Даниила Романовича. Развернув полки традиционным построением — большой полк, а также полки правой и левой руки, он начал наступление на врага. Сам князь вел левое крыло, усиленное дружиной, которое по его замыслу должно было стать ударным, а центром боевого построения командовал воевода Андрей, и ему предстояла труднейшая задача — связать боем главные силы Ростислава. Князь Василько с дружиной шел во главе полка правой руки, выходя прямо на польские отряды воеводы Флориана. Вместе с отцом шел на битву и сын Даниила Лев — для княжича это был первый бой, а потому к нему приставили самых лучших воинов, поскольку в бою галицкому князю будет не до сына.

Русская рать продолжала неумолимо надвигаться на вражескую армию, воины шли в бой не спеша, берегли силы перед решающим столкновением, а налетавшие порывы ветра развевали княжеские стяги и плащи дружинников. Ярко блестели на солнце шлемы и доспехи, в ожидании атаки воины прикрылись большими щитами, и теперь казалось, что по полю движется червленая стена. Но и Фильней с Ростиславом изготовили свои войска к бою — поляки двинулись против Василька, а Ростислав повел своих гридней и дружины галицких перебежчиков прямо на полк Даниила, надеясь сокрушить его одним мощным натиском. Главную ударную силу — полк венгерских рыцарей — бан Фильней оставил при себе, ожидая, что, когда русские полки увязнут в бою и выдохнутся, он введет его в бой. Между тем Ростислав уже шел в атаку на Даниила, но неожиданно сам оказался под ударом — его атаковал полк воеводы Андрея, и князю пришлось спешно менять направление атаки. Конная дружина воеводы схлестнулась с черниговскими гриднями и боярскими отрядами, от страшного встречного удара десятки всадников вылетели из седел, треск ломаемых копий и стук щитов прокатился по всему полю сражения. Вои Ростислава навалились на галичан и стали их теснить, но подоспели пешие ратники и плотными рядами ударили по врагу. Но Ростислав ввел в бой свежие войска и, встав впереди гридней, лично повел их в атаку — часть войск Андрея дрогнула и побежала назад к Сану. Остальных воеводе удалось остановить — носясь как очумелый вдоль строя, Андрей бил отступающих мечом плашмя по плечам и спинам и в итоге остановил отступление. Даниил, обходя с краю со своим полком сражение, тоже заметил, в каком трудном положении оказался его лучший воевода, и спешно послал ему на выручку 20 бояр с ратниками. В итоге натиск Ростислава был остановлен, и теперь уже галицкие ратники стали теснить его полки.

Несладко пришлось и Васильку — увидев несущуюся на его полк лавину закованных в железо поляков, он выдвинул вперед пешее воинство — прикрывшись щитами в рост человека, ратники опустили копья, и в эту стену с разгона врезались тысячи людей и лошадей. «Гони долгобородых!» — гремело над рядами польских рыцарей, когда они пытались проломить русский строй, — но не тут-то было! Рыцарство увязло в плотных рядах русской рати, и началась отчаянная рукопашная схватка — с боевым кличем «керелешь» ляхи ломили вперед, но падали под ударами копий и топоров. А Даниил тем временем обошел место сражения Ростислава с Андреем и вышел прямо на рыцарский полк бана Фильнея — княжеский рог протрубил сигнал, и галицкая дружина врубилась в венгерские ряды. Этого Фильней никак не ожидал, он в это время спокойно ездил среди рядов своего воинства, выжидая момента для удара, и рассуждал на тему, что «Русские стремительны в нападении: выдержим их натиск — они не могут выдержать долгого боя». Нападение русских было внезапным, но бан был боец опытный, а потому сразу же повел своих рыцарей в контратаку — княжеский воевода Шелв был ранен, а Даниил окружен венграми, которые стали стаскивать его с коня. Ударами боевого топора князь раскидал врагов и вырвался из полона, но, увидев, как на него несется венгерский рыцарь, убрал топор, выдернул из земли торчащее в ней копье и помчался навстречу врагу. Страшным ударом галицкий князь пронзил врага насквозь, и венгр рухнул на землю с обломком копья в груди, а Даниил помчался дальше, туда, где отчаянно бился бан Фильней. Но раньше его там очутился сын — Лев бросился на королевского полководца и разбил копье о его щит, но тут вихрем налетел Даниил с гриднями и ударом топора сбросил Фильнея на землю. Порубив стоявших на его пути венгров, князь прорвался к королевскому знамени, срубил знаменосца и встав на стременах, разорвал венгерский стяг пополам. Видевшие это рыцари дрогнули и обратились в бегство, а за ними следом побежали и воины Ростислава, а когда Василько опрокинул полки Флориана, бегство врагов стало всеобщим. За ними ринулись в погоню и гнали через поля и овраги — князь Даниил выехал на холм и, осмотрев местность, решил возглавить преследование, но брат Василько этому воспротивился, и погоня продолжалась без князя. Разбитое королевское воинство гнали до самой ночи, конница возвращалась из погони далеко за полночь, везя с собой много богатой добычи и гоня множество пленных. Воевода Андрей захватил в плен бана Фильнея, которому не удалось покинуть поле боя, и привел его к князю Даниилу, чтобы тот решил судьбу венгерского полководца. И вот тут галицкий князь продемонстрировал всю свою любовь к Западу, которую ему частенько пытаются приписать, — по его приказу Фильнея тут же прикончили, а вместе с ним перебили массу пленных рыцарей и дворян. Случай довольно редкий, но князь понимал, что врагам просто необходимо преподать кровавый урок, чтобы надолго запомнили. Даниил Романович искренне ненавидел западных захватчиков, и когда впоследствии искал союза с католическими державами против Батыя, то это вовсе не означает, что он преклонялся перед их ценностями — просто монголов он ненавидел сильнее. Но это будет потом, а в этот день, на поле битвы у города Ярослава, князь фактически возродил великую державу своего отца и на время положил конец агрессии католических держав на Юго-Западную Русь. Даниил выиграл главную битву в своей жизни, и эта победа положила предел внутренним смутам в Галицком княжестве, поскольку теперь никто не рисковал выступить против братьев Романовичей. Полный разгром нашествия с Запада поднял престиж Даниила на небывалую высоту, и через несколько лет венгерский король Бэла IV пожелает породниться с галицким властелином: «В тот же год прислал король угорский вестника, говоря: «Возьми мою дочь за сына своего Льва» (Галицко-Волынская летопись). Но главным своим врагом князь Даниил по-прежнему считал Батыя и теперь все свои силы направил на то, чтобы избавить Галицко-Волынскую землю от монгольской нечисти.

* * *

Грозная и прекрасная Великая домонгольская Русь уходила в прошлое вместе со своими князьями — 30 сентября 1246 года в далеком Каракоруме был отравлен Великий князь Ярослав Всеволодович. Скорее всего, князь погиб в результате противоречий между ставкой Батыя и имперской властью Монголии, поскольку рассматривался в Каракоруме как союзник владыки улуса Джучи. А вот судьба Михаила Черниговского сложилась иначе, хотя и не менее трагично — 20 сентября 1246 года он был убит в ставке Батыя. Но тем не менее его смерть порождает гораздо больше вопросов, чем гибель князя Ярослава. Во-первых, абсолютно непонятно, почему черниговский князь поехал в ставку монгольского хана, ведь он знал, что за убийство послов в Киеве с него там спросят, и спросят крепко. Во-вторых, возникает вопрос — а звал ли его Батый в свою ставку или же князь приехал без зова? В Никоновской летописи указано, что хан «повеле всем князем русским, оставшим в Руси, приити к себе и поклонитися ему». Возникает впечатление, что подобный приказ адресовался и князю Михаилу, который к этому времени покинул разоренный Киев и перебрался в не менее разоренный Чернигов. Но в «Сказании об убиении в орде князя Михаила Черниговского и его боярина Федора» мы встречаем совсем другую информацию: «блаженный князь Михаил решил ехать к Батыю. И, прибыв к отцу своему духовному, поведал он ему, так говоря: «Хочу ехать к Батыю». Об этом же говорит и Тверская летопись: «всхоте ехати к царю Батыеви». А вот ответ, зачем он туда собрался и почему решил рискнуть своей головой, мы находим в Ипатьевском летописном своде: «Оттуда еха Батыеви, прося волости своее от него». Обратим внимание, что князь Ярослав Всеволодович первым из русских князей ездил к хану в 1243 году и был утвержден Батыем как Великий князь Владимирский и Киевский — «стареи всем князем в Русском языце» (Лаврентьевская летопись). После этого многие русские князья ринулись в орду, желая закрепить за собой свои вотчины, а вот для черниговского князя ситуация складывалась критическая. Даже могущественный Даниил Галицкий в 1245–1246 годах был вынужден съездить на поклон к Батыю, но тем не менее свои владения за собой закрепил и авторитет свой на Руси и за рубежом не уронил.

А у князя Михаила все было гораздо сложнее — завоеватель его не звал и вообще игнорировал, как будто и нет такого князя на Руси. А не подтвердив у него свои права на Чернигов, для других русских князей Михаил Всеволодович становился пустым местом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он, человек, который долгие годы определял политику Южной и Юго-Западной Руси, оказался на задворках политической жизни того времени, что само по себе для этого гордого и тщеславного человека было невыносимо. Ставка в затеянной им игре была очень высока: с одной стороны, на кону его голова, с другой — Черниговское княжество, но выхода у Михаила не было, поскольку жизнь князя-изгоя была не для него. Он уже поскитался по дворам западных правителей и прекрасно понимал, что там он никому не нужен и место его здесь — на Русской земле. Потому и отправился князь к Батыю, желая сразу разрешить все вопросы — или пан, или пропал, поскольку иного пути для себя не видел.

Судя по всему, и Батый удивился, узнав о подобном поступке князя, и вполне возможно, что сошли бы Михаилу Всеволодовичу с рук его многочисленные прегрешения против хана, если бы не одно «но.» Дело в том, что хитрому монголу абсолютно не было нужно сильное и стабильное Черниговское княжество, находившееся прямо на границе со Степью. Уничтожив Переяславское княжество и превратив в пепелище Киевское, хан не собирался делать для Чернигова исключение, и оно, соответственно, тоже должно было прекратить свое существование. А поскольку олицетворением этой земли был князь Михаил, то и ему, соответственно, не было уже места под солнцем. Судьба князя была решена задолго до его поездки в орду, только он об этом еще ничего не знал. И судя по всему, это ему стало ясно сразу по приезде, потому что больше ничем иным тот демарш, который он учинил в ставке, объяснить нельзя. Князь все прекрасно понял, а потому, когда настал черед идти к Батыю и выполнять унизительные обряды, Михаил Всеволодович проявил чувство собственного достоинства и большое личное мужество, отказавшись их выполнять. Там, в шатре, находился человек, который сжег его родной город, лишил всего и сровнял с землей древний Киев. Не имея сил противостоять хану каким-либо другим способом, князь Михаил открыто высказал ему свое неповиновение и презрение к тому, что считалось у монголов святым. Как когда-то Федор Рязанский и Василько Ростовский, который приходился ему зятем, Михаил Черниговский отказался выполнять волю Батыя и был насмерть забит перед его шатром. Проведя свою жизнь в смутах и борьбе за власть, Михаил Всеволодович достойно встретил смерть, как и подобает русскому князю, не склонившись перед врагом. А Черниговское княжество прекратило существовать.

* * *

Последним из этой троицы великих князей домонгольской Руси был Даниил Галицкий, который умер своей смертью в 1264 году. После разгрома нашествия с Запада князь начал подготовку к борьбе с монголами и в итоге вступил с ними в вооруженное противостояние, которое на начальном этапе увенчалось крупными успехами. Но это было только начало, и князь это вскоре осознал, а потому и стал искать союзников на Западе. Многие обвиняют князя в том, что именно эта его политика и привела в итоге через несколько поколений к захвату Юго-Западной Руси польскими и литовскими феодалами, вспоминая при этом коронацию Даниила. Но это явно не так, поскольку корона была для Даниила Романовича не более чем красивой побрякушкой — принимая ее, он надеялся на то, что Папа Римский организует Крестовый поход против монголов. А когда князь увидел, что вся помощь Запада свелась к пустым обещаниям, то он просто утратил к нему интерес, занявшись другими, более насущными делами. На мой взгляд, трагедия Галицко-Волынской земли заключалась в том, что после того, как Полоцкое княжество было поглощено Литвой, Переяславское и Черниговское уничтожены монголами, а Киевское разгромлено так, что не представляло серьезной силы, оно оказалось в изоляции от остальной Руси. В отличие от Руси Северо-Восточной Русь Юго-Западная оказалась со всех сторон окружена врагами — с севера, юга, запада и востока, и в итоге не устояла под этим мощнейшим давлением. Ее падение было лишь вопросом времени, и вины князя Даниила в этом нет — оказавшись между молотом и наковальней, Галицко-Волынское княжество перестало существовать. Но это произойдет не скоро, а пока Русь сумела устоять и не погибнуть как под ударами с Востока, так и под планомерным натиском с Запада. Начиналась новая эпоха, где главной целью для многих русских князей будет свержение ненавистного владычества орды.

Список литературы

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ)

2. Воинские повести Древней Руси. Л., Лениздат. 1985.

3. Повести Древней Руси. Л., Лениздат. 1983.

4. Се повести временных лет (Лаврентьевская летопись). Арзамас, Педагогический институт. 1993.

5. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и Восточной Европе. Т. III. М. -Л., 1940.

6. Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. Изд-во Академии наук СССР, М. -Л., 1938.

7. Храбрые русичи: Слово о полку Игореве. Воинские повести. Былины. Исторические песни Древней Руси. М., Московский рабочий. 1986.

8. Татищев В. История российская. В 3 томах. М., Изд-во АСТ. 2003.

9. Карамзин Н. М. История государства Российского. В 3 томах. М., АСТ. Ермак. 2004.

10. Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до ига (30–40-е гг. XIII в.). СПб. Евразия 2008.

11. Хрусталев Д. Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII–XIII вв. СПб. Евразия. 2012.

12. Филиппов В. В. Батыево нашествие. Эксмо, Яуза. 2012.

13. Карпов А. Ю. Великий князь Александр Невский. М., Молодая гвардия. 2010.

14. Шишов А. В. Александр Невский. М., Вече. 2006.

15. Пашуто В. Т. Александр Невский. М., Молодая гвардия. 1974.

16. Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М., Госполитиздат. 1956.

17. Пашуто В. Т. Русь. Прибалтика. Папство. М., Русский фонд содействия образованию и науке. 2011.

18. Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., Изд-во Академии наук СССР. 1950.

19. Бегунов Ю. К. Александр Невский: Жизнь и деяния святого и благоверного великого князя. М., Молодая гвардия. 2003.

20. Каргалов В. В. Конец ордынского ига. М., Наука. 1984.

21. Каргалов В. В. Монголо-татарское нашествие на Русь: XIII век. Книжный дом ЛИБРОКОМ., 2012.

22. Каргалов В. В. Русь и кочевники. М., Вече. 2008.

23. Горский А. А. Русское Средневековье. М., Астрель. 2010.

24. Долгов В. Савинов М. Дружинники Древней Руси. М., Эксмо: Яуза. 2012.

25. Бредис М., Тянина Е. Крестовый поход на Русь. М., Алгоритм. 2007.

26. Толочко П. Древний Киев. Киев. Наукова думка. 1976.

27. Каргер М. К. Древний Киев. Очерки по истории материальной культуры древнерусского города. Том II. Памятники киевского зодчества X–XIII вв. М. -Л. АН СССР. 1961.

28. Тихомиров М. Древнерусские города. СПб., Наука. 2008.

29. Лимонов Ю. Владимиро-Суздальская Русь. Л. Наука. 1987.

30. Насонов А. Н. Русская земля и образование территории древнерусского государства. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. СПб.: Наука, 2006.

31. Воронин Н. Н. Владимир. Боголюбово. Суздаль. Юрьев-Польский. М., Искусство. 1983.

32. Воронин Н. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV вв. Т. 1. М., 1961. Т. 2. М., 1962.

33. Ляскоронский В. Г. История Переяславльской земли с древнейших времен до половины XIII столетия. Репринт с издания 1903 года. Книга по требованию. 2013.

34. Никольская Т. Н. Земля вятичей. К истории населения бассейна верхней и средней Оки в IX–XIII веках. М., Наука. 1981.

35. Рамм Б. Я. Папство и Русь в X–XV веках. М. -Л. Изд-во АН СССР, 1959.

36. Иловайский Д. История Рязанского княжества. — М.: Кучково поле, 2009.

37. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1993.

38. Матузова В. И., Назарова Е. А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. М., Индрик. 2002.

39. Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII–XV вв. М., Квадрига. 2009.

40. Андреев А. Р. Великий князь Ярослав Всеволодович Переяславльский. М., Русская панорама. 1998.

41. Разин Е. История военного искусства VI–XVI вв. СПб — М., Полигон. АСТ. 1999.

42. Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV веках. Ленинград наука. 1976.

43. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск первый. Мечи и сабли IX–XIII вв. М., — Л. Наука. 1966.

44. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск второй. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени. М. -Л. Наука. 1966.

45. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск третий. Доспех, комплекс боевых средств IX–XIII вв. Л. Наука. Ленинградское отделение. 1972.

46. Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX–XIII вв. Л. Наука. Ленинградское отделение. 1973.

47. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., Наука. 1982.

48. Лызлов А. Скифская история. М., Эксмо. 2012.

49. Любавский М. К. Историческая география России в связи с колонизацией. СПб., Лань, 2000.

50. Янин В. Л. Я послал тебе бересту… М., МГУ. 1975.

51. Янин В. Л. и др. «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., МГУ. 1987.

52. Янин В. Л. История и культура древнерусского города. Москва. МГУ. 1989.

53. Янин В. Л. Средневековый Новгород. Очерки археологии и истории. М., Наука. 2004.

54. Козлов С. А., Анкудинова А. М. Очерки истории Ярославского края с древнейших времен до конца XV века. Ярославль. 1997.

55. Измайлов И. Л. Защитники «Стены Искандера» Казань. Татарское книжное издательство. 2008.

56. Меморский А. М. Основатель Нижнего Новгорода — великий князь Георгий (Юрий) II Всеволодович. Нижегородская историко-этнологическая лаборатория 2010.

57. Вортман В., Вортман Д. Взятие Киева монголами. Воин. № 16, 2004.

58. Чивилихин В. Память. Роман-эссе. М., Современник, 1982.

59. Самойлов В. А. Козельск — город древний. Козельский районный Дом природы, 1996.

60. Ионина Н. А. Суздаль. История. Легенды. Предания. М., Вече. 2009.

61. Котляр Н. Ф. Даниил, князь Галицкий. СПб., Алетейя 2008.

62. Почекаев Р. Ю. Батый. Хан, который не был ханом. М. -СПб. Аст, Евразия. 2007.

63. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., Прогресс. 1989..

64. Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы. Серия: Досье. М. ОЛМА-ПРЕСС. 2002.

65. Пензев К. Русский царь Батый. М., АлгоритМ., 2012.

66. Пензев К. Великая Татария. История земли Русской. М., АлгоритМ., 2006.

67. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., Мысль. 1989.

68. Гумилев Л. М. От Руси к России. М., Экопрос. 1992.

69. Этногенез и биосфера Земли. — АСТ. Астрель. 2005.

Выражаю благодарность Дмитрию Леонидовичу Спирину и Павлу Никифорову за помощь в работе над книгой.

Content

Михаил Елисеев
Русь меж двух огней — против Батыя и «псов-рыцарей»

Предисловие

Дальнее зарево

Грозное лето 6731

Тревога в Русской земле Апрель 1223 г.

Поход в половецкую степь Май 1223 г.

Три Мстислава против Субудая и Джебе 31 мая–3 июня 1223 г.

«О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями…»

Drang nach Osten (Натиск на Восток)

Князь Вячко против крестоносцев Лето 1224 г.

Князь Ярослав против меченосцев 1234 г.

Князь Даниил против тамплиеров Март 1237 г.

Батыев погром

Властелины Северо-Восточной Руси

Князья залесских земель

Враг у ворот! Декабрь 1237 г.

Рзязанское порубежье, река Воронеж Декабрь 1237 г.

«Только дым, земля и пепел…»

На ближних подступах к Рязани Декабрь 1237 г.

«Мертвые сраму не имут!». Декабрь 1237 г.

Воевода. Декабрь 1237 г. — январь 1238 г.

Сыновья князя Георгия

Всеволод. Коломна Декабрь — январь 1238 г.

Владимир. Москва. 15–20 января 1238 г.

Мстислав. Владимир-Суздальский 1–7 февраля 1238 г.

Судьба князя Георгия

Разгром Суздальской земли Февраль — март 1238 г.

Княжеский стан на реке Сить Февраль — март 1238 г.

Битва на Ситцких болотах 4 марта 1238 г.

После побоища

От Торжка до Козельска

Бои за Торжок

Отступление

Злая судьба «Злого города»

Между двух огней

Второе пришествие

Падение Переяславля-Южного 3 марта 1239 г.

Битва за Чернигов 18 октября 1239 г.

Мера подлости Январь 1240 г.

Новый набег Зима 1239–1240 гг.

Вторжение с Заката

Нашествие. Лето 1240 г.

За землю Русскую! 15 июля 1240 г.

Осада Киева

Зарево над Днепром

Последние дни Киева 5 сентября — 19 ноября 1240 г.

Что осталось…

Ураган идет на Запад

Страхи князя Михаила 1240–1241 гг.

Поход на Волынь. 1241 г.

Хождения князя Даниила 1240–1241 гг.

Лицом к лицу

Орден наступает Осень 1240 г. — зима 1241 г.

Ответный удар. 1241 г.

Звездный час Александра Невского 5 апреля 1242 г.

Эпилог

Великая битва Даниила Галицкого 17 августа 1245 г.

Список литературы