Костюкович Таня

Две

Таня Костюкович

Две

Обед в Сегама

Мы разговорились, пока нам несли первое блюдо. Собралось много новых и не знакомых между собой людей, а он подошёл ко мне, так как по глазам, наверное, понял, что у него есть история, которую я хочу услышать. Родился на Кубе, теперь живёт в Испании, уже восемнадцать лет. Он поэт. По молодости много путешествовал по Латинской Америке — эта история случилась с ним в Мексике.

В посёлке, где он остановился во время путешествия, ему рассказали о древнем  местном божестве, тотем которому стоит на одной из гор неподалёку. Божество, как и полагается, исполняет желания. Всё, что требовалось, это подняться на гору к тотему в полночь, обойти каменную статую по кругу двенадцать раз, думая о своём желании. Всё просто, как в детской сказке: очередная история для наивных туристов. Даже пошло как-то не интересно. Но ведь он поэт, помните? Ему непременно надо было попробовать.

Ровно в полночь он сделал двенадцать кругов вокруг того истукана. Загадал… «И сбылось?» — спросила я. Утвердительно качает головой, глаза горят! «А можешь сказать, что ты загадал?» — «Чтобы снег пошёл». — «Подожди, а когда это было?» — «В мае. Снег пошёл на следующий день. До этого его не было несколько лет и после того дня тоже». — «Почему ты загадал снег, а не что-нибудь другое?» — «Мне ничего не надо было, я хотел увидеть снег».

Принесли первое, и он вернулся за столик к жене и своим друзьям. Через полминуты вернулся и прочитал мне на ухо какое-то стихотворение. «Это Рубен Дарио?» — мне так показалось. «Это я», — улыбнулся он.

Нам приготовили традиционное мармитако[1] с макрелью (был как раз сезон), на столах стояло вино и бутылки с сидром, готовые взлететь вверх на расстояние вытянутой руки, чтобы напиток, выгибаясь дугой, наполнил стакан в другой руке, специально опущенной вниз: от этого сидр пенился и шипел, как яблочная газировка. Потом принесли огромные стеклянные миски с мясом и грибами. На десерт подавали мороженое и слоёные крендели в шоколаде. Многие пили пачаран[2] и орухо[3].

«Ты мне не напишешь что-нибудь?» — все снова разбрелись для разговоров. «Что, например?» — берёт мною протянутую салфетку и ручку. — «Своё?» — «Да, пожалуйста! Если можно. Может, то, что ты прочитал мне». — «Хорошо».

Потом написал ещё одно. Салфетка большая такая.

Вечером мой друг, который собирал сливы, стоя на террасе бара на втором этаже, смеялся, когда я рассказала историю про снег. «Детка, ты веришь всему, что тебе рассказывают?» — «Да». А ещё сказал: «Это надо же было ехать на обед в Сегаму[4], чтобы встретить там кубинского поэта!».

[1]Мармитако — баскское и кантабрийское рыбное блюдо, приготовляемое из тунца, картофеля, репчатого лука, сладкого перца (паприки) и помидоров.

[2]Пачарáн (исп. Pacharán, баск. Patxaran) — алкогольный напиток, традиционный для ряда областей севера Испании. Представляет собой спиртовую настойку ягод тёрна с различными ароматическими добавками. Содержание алкоголя обычно 20—30 %. Подаётся, как правило, в качестве дижестива.

[3]Орýхо (исп. Orujo, астур. Oruxu) — алкогольный напиток, традиционный для областей северо-запада Испании. Представляет собой продукт перегонки сброженных остатков винограда после их отжимки в процессе изготовления вина. Содержание алкоголя варьируется от 30 до 60 %.

[4]Сегама (исп. Cegama, баск. Zegama) — муниципалитет в Испании, входит в провинцию Гипускоа в составе автономного сообщества Страна Басков. Муниципалитет находится в составе района Гойерри.

От начала и до конца

Маленький нос, маленькие раковинки ушей, смешные чёрные кудряшки, мужские ботинки и жемчужное ожерелье на шее, прямо торчащей в открытом вороте цветной рубашки, браслеты на руках. У неё в ушах были разнополые серёжки-гвоздики.

Первый раз она влюбилась в двенадцать, поцеловалась — в тринадцать, по-настоящему напилась — в четырнадцать. В пятнадцать начала курить, в шестнадцать встретила друга на всю жизнь. В семнадцать снова влюбилась, крайне сильно, совершенно безответно, потому что тайно, на целых пять лет.

Жила одна. Когда хотела, ложилась спать, ела, что хотела, когда не хотела ночевать дома — шла к друзьям. Иногда готовила, иногда намеренно голодала. Бывало, пошлёт всех к чертям и останется со своими книгами вокруг не застеленного матраса, или заползёт под белую простыню, свернётся внутри неё, как птенец в скорлупке, и спит под бормотание какого-нибудь фильма-лауреата. Потом вдруг могла подскочить, раскидать всё вокруг, схватить краски, мелки, карандаши и рисовать, рыдая навзрыд от пришедшего вдохновения. Чаще всего оно приходило с набором инструментов для пыток. Заливало ей в горло жидкий металл — а она рисовала ночное крымское небо и чёрное Чёрное море. Затягивало сильнее гарроту[1] — а на листе у неё появлялись горные пейзажи далёкой  страны.

Честно говоря, готовить, пить и влюбляться — это всё, что она умела делать. Наверное, поэтому и работала поваром в одной тихой, просторной и светлой бутербродной, где можно было просто и вкусно пообедать овощным кремовым супом и свежим сэндвичем любого размера, состава и стоимости.

А теперь о нём. Он играл музыку. Играл на нескольких музыкальных инструментах, лучше всего на гитаре, с нею же писал свои тёмно-синие усталые песни. Лицо немного грубое, все черты крупные, по-настоящему мужские. С таким лицом можно было бы прослыть суровым малым, да вот только глаза выдавали его добродушие и простоту. Девушки легко и быстро в него влюблялись, ребята уважали, и на работе к нему прислушивались и ценили. Вообще-то, он — тренер по плаванию.

Дождь умывал поздние цветы на клумбах, возвращая им запылившиеся в период отпусков краски. В Англии очень здорово придумали называть эту пору «индийским летом». Ветви деревьев, тем временем, постепенно немели: листья на них наливались кровью, желтели и отсыхали. Сахарный диабет, гангрена. Может, корешковый синдром. У деревьев это лечится — им повезло.

Сразу же после концерта большая шумная компания переместилась за столики на веранде. Со временем собираться было всё сложнее. Редко удавалось всем вместе одновременно вот так выбираться в город на концерты: тяжело вырваться из липкой паутины рабочего графика. Всем, кроме него, потому как он только и делал, что гулял вечерами напролёт, ведь работал только до обеда.

Это их первое знакомство, и их даже не представили друг другу — имена всплыли сами собой в потоке общения: «Лида, я ТАК рада, что ты сегодня выходная!! У-хуууууу!», «Слушай, Мить, а за сколько ты гитару свою брал?»

За составленными вместе столами они сидели ровно по диагонали друг от друга, отгороженные столбиками пивных бокалов, башенками бутылок кетчупа, островами пиццы, белыми айсбергами в мороженицах, дымящимися вулканами чашек кофе. Их взгляды легко брали все эти препятствия и встречались то на его, то на её половине плоского мира-стола.

— Лида, хочешь, Митя и тебе сделает бесплатный абонемент в бассейн?

— О, нет! Я плавать не умею.

— А он тебя научит! Правда, Мить?

Впереди у них два года дружбы, год молчания, полгода флирта, ухаживаний и переживаний, шесть альбомов музыки, персональные выставки, аборт и путешествия туда, где цветёт северное сияние, а потом ещё Перу, четыре съёмные квартиры, одна сломанная стиральная машина, аппендицит, две аквариумные рыбки и «Ну, хорошо, раз ты так сильно хочешь…» собака, 41 604 чашки кофе, 96 905 её сигарет, четыре месяца криков и страданий, пять лет в Америке, церемонии награждения, ни одной автомобильной аварии, сахарный диабет и утопление. За всем этим не успел научить.

[1]Гаррóта (исп. garrote)—обруч, стягиваемый винтом, орудие варварской пытки, смертной казни путем удушения, применявшееся в средние века в Испании и Португалии.

В губы

Заканчивало вечереть — отовсюду на стены и дороги сползала ночь. Ещё один день, как случайный прохожий, не показал лица, обогнал, почти незаметно зацепив плечом. А некоторые и того не ощутили — остались в стороне, закрывшись на замок. Так называемый «санитарный день», что бывает в любом приличном продуктовом магазине. А чем душа не продуктовый магазин? Что-то на витрине, что-то под прилавком, не говоря уже о складах и подсобных помещениях. В них всегда можно втихаря ото всех курить, даже от собственной совести, не смущая здоровье. И сейчас можно было курить, потому что ночь, в силу своих характеристик, превращает всё окружение в сплошное тёмное подсобное помещение, независимо от того, где бы ты ни находился. «Болит? Кýрите? Не курѝте». Пока не болит, курить не страшно. И все думают, что не заболит. Покончим с этим, так же, как и с вечером.

Заканчивало вечереть — отовсюду на стены и дороги сползала ночь. Ещё один день, как случайный прохожий, не показал лица, обогнал, почти незаметно зацепив плечом. А некоторые и того не ощутили — остались в стороне, закрывшись на замок. Так называемый «санитарный день», что бывает в любом приличном продуктовом магазине. А чем душа не продуктовый магазин? Что-то на витрине, что-то под прилавком, не говоря уже о складах и подсобных помещениях. В них всегда можно втихаря ото всех курить, даже от собственной совести, не смущая здоровье. И сейчас можно было курить, потому что ночь, в силу своих характеристик, превращает всё окружение в сплошное тёмное подсобное помещение, независимо от того, где бы ты ни находился. «Болит? Кýрите? Не курѝте». Пока не болит, курить не страшно. И все думают, что не заболит. Покончим с этим, так же, как и с вечером.

Итак, пришла, настала, наступила, нависла, накрыла ночь. На небе задёрнули занавески. К густому отчаянию и липкой бесполезности добавилась совершенно лишняя и ядовитая в данном случае темнота. Для сравнения: вчерашний день был более перевариваемым, из-за включённой в его состав надежды. Душа нараспашку, ногти в ошмётках, искромсаны все заусенцы, в сосудах не осталось крови — сплошной адреналин. Исчезла еда, вокруг пропали все предметы — слепая и глухая. Сам знаешь, что слово «отчаяние», появляющееся к вечеру следующего дня, никак не говорит о триумфе. «Санитарный день» как раз для реставрации после подобного рода разрушений. Что обычно происходит? Безразличие — в лежании под одеялом, безучастность — в пропущенных звонках, в выключенных средствах массовой информации, инертность — в походах в туалет, разочарование — в отсутствии желания продолжать борьбу, пустота — в статичном взгляде. И так до самой темноты, когда всё либо притупится, либо максимально обострится. Здесь помогло осознание поры года: осень. Случилось так, что лучшего обезболивающего придумать было просто невозможно. Очень кстати случилось. Осень всегда кстати случается. В молчаливой компании сигарет проводили ночь. Последняя сигарета растаяла вместе с ночной чернотой, поглотившей все «безра-» и «разо-». Жидкий свет сочился через мутные от сезонных слёз стёкла. Хотелось дышать тем, от чего они отделяли. И как только я вышла на улицу, ты подошёл и поцеловал меня в губы.

Две

Два полотенца для лица — синее и белое — висели в ванной комнате. Две пары домашних тапок стояли возле входной двери. Два разных тюбика пасты и разные крема на двух разных полках (одна из хозяек имела аллергию на красители). Два одинаковых матраса вдоль двух параллельных стен одной комнаты. Две подруги в однокомнатной квартире.

В большом городе сложно снимать жильё в одиночку, а они как раз такими и были — одиночками.

Одна училась в промежутках, когда не пропадала в модных клубах большого города. Вечно спорила с отцом о том, как жить, и с матерью по поводу парней. У неё было много хороших знакомых, много связей во всех возможных структурах и заведениях. Но день рождения она отмечала каждый раз в новой компании, на Новый год подрабатывала танцами на чужих вечеринках, ночевала дома редко и всегда одна на своём матрасе.

Вторая училась в университете и дома. Одногруппники часто звали её пить. Но она не пила. Не ела, не спала, не курила, не занималась спортом, не пользовалась косметикой. С волосами, собранными в лишь бы какой пучок на макушке, ждала, уткнувшись в книгу, начала лекций под какой-нибудь батареей в университете, или кипятила по нескольку раз воду дома, чтобы заварить чай (никогда не слышала щелчка чайника с первого раза, и вода в нём безнадёжно остывала).

Но как-то получилось, что жили они в одной квартире, друг другу не мешая, без ссор и бытовых скандалов о грязной посуде в раковине. За три года они стали хорошими подругами, разговаривали и слушали друг друга по утрам в выходные в кухне. Ни одна из них не желала бы себе жизни, как у другой, однако дружили они совершенно искренне, совсем как в детстве.

Со временем тихоня всё-таки обросла тремя друзьями из университета, которые стали её кругом по интересам. Они составляли какие-то литературные сборники, обсуждали современных писателей, что-то печатали и иногда собирались у неё. Все они были удивительно похожи между собой: все четверо лохматые и задумчивые.

Подруга всегда где-то пропадала и знала о существовании этой компании лишь из рассказов своей соседки. Замаливание грехов после пар в университете и густая ночная жизнь — вот и всё, что было известно о ней друзьям. Они никогда не пересекались и не виделись, Лиза считала подругу достаточно странной для того, чтобы не верить в существование этих людей. А они, в свою очередь, очень чётко представляли себе соседку Леры как ярко-сладкий модный коктейль в бокале на тонкой ножке.

Однажды ни одна из двух подруг не появилась в своём университете. На филфаке друзья перепугались, не дозвонились и не достучались в квартиру.

Простодушная и болтливая секретарша замдекана рассказала,

«Только, чур, никому-никому!»

что девочку положили в психиатрическую больницу

«Говорят, что-то о раздвоении личности, представляете?»

Вера

***

В темноте сразу и не рассмотришь, кто где. Руки далеко-далеко вытянешь и пытаешься поскорее кого-нибудь из этой черноты выловить, чтобы открыли дверь, и зашёл свет. Знаешь точно, где какой тазик и где какие трубы. Тишина: никто не хочет быть первым. Дверь нараспашку:

— А ну, брысь отсюда! Устроили себе здесь, понимаешь! Мне стирать надо — марш на улицу!

С визгом все выныривают из-под ванночек и раковин, бегут по широкому зелёному коридору.

— Давайте в «Слепого кота»!!

Не вышло с прятками.

***

Вера, зачем ты куришь, скажи? Ты ведь такая умница и пирог рыбный испекла. Только есть его некому, оттого, видимо, и портишь свои лёгкие. Ты не плачешь, не бьёшься в истерике — просто куришь над ароматным противнем; пепел на него сыплется.

Глупо-глупо тянешь время. И не только сейчас, но и вообще, говоря о твоей жизни. Всё откладываешь на последний момент.

Все вещи в твоей комнате — никому не нужный хлам. Потому что эта комната и есть твоя память, которую ты никогда не чистишь и не подметаешь. Устроила музей имени всех своих бывших: надежд, встреч, событий, друзей и парней, путешествий и домашних животных. Только две рыбки в аквариуме на обувной коробке олицетворяют твоё более-менее живое настоящее.

Рыбки в воде — рыбки в тесте на противне.

Не убрано, пыль даже под аквариумом — какая же ты после этого уборщица? Ну конечно, дома нужно чувствовать себя как дома, считаешь ты. Всем рассказываешь, что в таком месте нужно читать, спать, заваривать кофе и печь к нему пироги.

Вера, не надоело тебе перечитывать одни и те же книжки в одно и то же время года? Высушенные листочки-лепесточки внутри них скоро превратятся в пыльцу, в порошок. И потом, эти бесконечные архивы газет…

Новые книги Вера покупает ночью. Рецепты пирогов у неё сплошь все старые, новых ей не надо.

***

В школе носила красные бархатные ласины с по-китайски криво отпечатанными рисунками уток-понок, безразмерную жёлтую байку и два хвоста. В то время она считала себя эталоном привлекательности. Самое странное, что некоторые тоже так считали.

***

Не плачь, Вера, не ругайся так сильно, что разлила варенье, а потом ещё и сметану на этот свой журнал. Будет теперь тебе десертный журнал, это ведь не научная диссертация, единственная и от руки написанная растекающимися чернилами.

Расскажи лучше, как умудрилась колени так ободрать? На коленях пол мыла? Вряд ли. Где была? Пирог-то чей? Уже не важно, уже весь отравлен. Себя травишь дымом, а еду — пеплом. Безотходное производство и потребление.

Всё и так понятно: ты ползала перед ним на коленях, отрезала себе волосы и слала их в конверте на адрес того дома, где ты и он (заметь, не общее «вы»!) полгода вели здоровый образ жизни, находясь в далеко не здоровых отношениях.

***

Перешла в старшие классы и нашла себе новую жертву. Теперь она выглядела, как обычная отличница, стремящаяся быть неформальной. Это по-прежнему выглядело ужасно, но некоторые по-прежнему считали её красивой, однако сама она уже начала сомневаться. В диких приступах романтизма, последовавших после просмотра первого в своей жизни французского художественного фильма, она заморочила своему возлюбленному голову загадками, знаками и символами. Ничего не вышло.

***

Или шла ночью пьяная, ноги, злые на тебя за эти твои выходки, отказывались идти ровно и поднимать повыше колени. Потому ты упала, и колготки разинули рты на разбитых коленках. Что молчишь? Что, не так было?

Может быть, пирог пекла из чувства стыда, как наказание, как очищение, замаливание грехов? Всё ведь у тебя в порядке: работа есть, дом нашёлся, сама здоровая, и все близкие здоровы. Что же ты сегодня, что же куришь? Мобильник из рук не выпускаешь, кто тебе не звонит?

От этого твоего бесконечного чёрного-чёрного кофе слишком тошно. Ладно бы по утрам, может быть, на полдник ещё чашечку, но пить из чашки с облупившейся эмалью черноту по ночам — уже перебор. Сумасшедшая, хватит!

Куришь постоянно в тайне ото всех. Книги читаешь — куришь, пол моешь —  куришь, куришь в ванной (прикуриваешь там от ароматических свечей, которые закупаешь коробками; думаешь, никто не знает зачем?), куришь, когда насыпаешь корм своим рыбкам, и пепел падает в их открытые рты.

Ты влюблена? Разочарована? Устала? Тебе скучно? Ты ждёшь гостей? Собралась поужинать? Вера, отомри! Не стой, как истукан!

***

Встретила того самого, единственного, на одном балконе, где он читал сказки, а она читала телефонные справочники и газеты с объявлениями о работе. Они курили одну марку сигарет, сидели напротив друг друга: он в чёрной майке, а она в белой с надписью о принцессах. Навсегда запомнила кофейные глаза.

***

Не хочешь говорить, и не надо. Тебе же хуже. Догадалась-таки: наконец спать пошла. Что за манера: не чистить зубы по вечерам? Вер, давай, прекращай уже. Не дури. Не кури. Бог с ними, с твоими коленками, с твоим пепельно-рыбным пирогом, с больным ларингитом мобильником, с треснутой эмалью чашки и шершавыми руками с кровавым маникюром. Ложись, давай.

***

Ночью два сердца внутри неё остановились. Одно потому что разлюбило, а второе — потому что осталось без материнского.

Больничка

Хирургия

В первую октябрьскую ночь, под прикрытием её, под её руководством и злым началом, летели стулья. Не видно, но слышно, как ноги стучали твёрдо и бешено по полу, и что-то громко падало, перебивая этот стук. Слой бетонного потолка резал острый, как скальпель, крик.

А несколько лет назад там мягко и весело топала ножками маленькая девочка, стонали пружинки дивана, и скрипели суставы двух влюблённых, отыгрывали концерты трио: дрель, молоток и пила. Иногда спускались за табуретками. Все четыре этажа снизу говорили «Будь здоров!» в ответ на взрывное чихание. Долго играл у них первый «Земфира» Земфиры, и ещё дольше переливался «Показать допустимый ход», слышный в левом углу холла, где пригрелся компьютер. Громкие боевики по ночам. Со временем присоединилось пыхтение стиральной машины. Слышалось: всё хорошо, и тихо, и уютно.

Затем мелкий топот превратился в поздний ночной грохот каблуков по кафельному полу и бетонным ступеням лестницы подъезда, детский смех — в истеричные вопли подросткового эгоизма и треск рвущихся родительских нервов, диван потерял голос, а может, и вовсе умер. Теперь больше спускались не за табуретками, а с просьбой о денежных билетах в алкоголеубежище. Через балкон летели кости бездомным собакам — остатки со стола, за которым ели тухлую семью с просроченным сроком годности. Накануне кого-то рвало в туалете.

И наконец, этой ночью прошла операция: безанестезийная ампутация чего-то (боюсь, это было сердце). Без подписанного заранее соглашения о последствиях хирургического вмешательства. Не врач, а мясник какой-то. Острый крик поцарапал несколько случайных и ни в чём не повинных — тех, до кого смог дотянуться. Последнее слово было за входной дверью, а потом шаги на лестничной площадке уже разговаривали сами с собой, ни к кому не обращаясь.

Утро, и ветер переставляет фигуры облаков на голубой доске. Пытается сдвинуть дома, навалился на окна и давит. Только его и слышно...

Кардиология

Она рвёт ему сердце медленно, мучительно. «Чик-чик» ножничками и «щип-щип» плоскогубцами. Потом аккуратненько ножичком вырезает из него ремешки и лямки, хлястики. Он корчится от невыносимости и продолжает её ласкать. От этих ласк её сердце сжимается-разжимается, а каждый поцелуй проходит прямо насквозь железными спицами.

Неврология

Как-то летом она приехала погостить к маме. Наверное, это был август, потому что именно в этом месяце в хорошую погоду по вечерам солнце имеет какой-то особый оттенок и структуру, и, проникая внутрь квартиры на четвёртом этаже сквозь избавленные от лишних занавесок южные окна, невозможно ярко меняет пространство комнат. В спальне кажется, будто ты в вечернем летнем лесу: вокруг тёплые позолоченные стволы деревьев. В другой комнате чувствуешь солнце только на ковре, отчего возникает мысль о расписном паркетном полу в бальном зале какого-нибудь замка. В кухне — ты внутри аквариума, плаваешь в мягкой жёлтой воде.

Так вот, она лежала на полу в замковой комнате и занималась обычными бесполезными делами, как вдруг — всё пространство, вся сказочная атмосфера взорвались электрическим рёвом. Тут же закричали от боли разрываемые дрелью цементные стены в квартире сверху. Как они мучились! Как стонали от точечных ран, которыми их усеивал этот робот-палач! Живодёр.

Она чувствовала всё это на себе: это её тело буравили. То голову, то грудь, то живот, то горло. И она не могла выйти из дома! Вот ужас-то! Не могла.

***

Со временем кошмар забылся, соседские ремонты закончились, сама она окончила университет, и началась новая жизнь в новой квартире. В угловой комнате было два окна: в одно из них утром заглядывало солнце, не давая проспать работу, а другое переходило в балкон, справа от которого поначалу можно было наблюдать раскрасневшееся за рабочий день солнце, уходившее спать, но после там построили многоэтажный скворечник, перекрывший прежний вид.

После двух лет настоящей взрослой жизни она пребывала в состоянии безработицы. На мягком ковре своей комнаты, забрызганной мелкими морскими рисунками, она занималась всё теми же бесполезными делами. А дальше, не сложно догадаться —  железный монстр нашёл её снова. Два дня проходили пытки и расстрелы стен. Звук разъедал органы изнутри, пока что-то в ней на самом деле не выдержало и порвалось.

Пару дней она не могла говорить и думать. Ей снились кошмары, в которых она видела мясо и части человеческого тела.

К счастью, разрыв кое-как затянулся и позже почти не беспокоил. Иногда лишь, в февральское полнолуние, когда спать совсем невозможно, и она лежала, уставившись в потолок, разорванное ранее место ныло неприятным воспоминанием, выбрасывая в кровь тревогу. А что потом? Он найдёт её непременно, куда бы ни бежала, потому что рана до конца не заживёт никогда. Тайком, незаметно подкрадётся и завершит начатое: порвёт на ленты все нежные сосуды. Не бойся, девочка, бывает и хуже.

Гематология

В закрытую комнату пролилась на пол луна, совсем не такая, как всегда: было светло, и луна краснела ярко, краснее крови на том же полу. Всё это смешивалось, как краски на палитре. Все молчали: ни словечка, ни шороха. Распускался вечер, за окном выла кошка. Пропитанный криками воздух весь провонял гормонами и страхом. Ни клочка кислорода. Я на шкафу сидела, всё смотрела и растворялась, точнее — сливалась, или даже разлагалась, в этой кроваво-лунной вонючей ванне. На ресницах — кровь, в носу — кровь, на подушечках пальцев, в печени и сосудах, слава Богу, тоже. Я не дышу. Мне так кажется, потому что я вся состою из крика, крови, возбуждения — в меня больше ничего, включая воздух, не влезает. Придёт мама с работы, что же я ей скажу?

Процедуры

В операционной на столе стоит женщина на четвереньках в нижнем белье. Во рту у неё пластиковая трубка, которая книзу переходит в огромный прозрачный сосуд. Я знаю, что ей должны вытащить лёгкие — это какая-то лечебная процедура. Вдруг понимаю, что я и есть эта женщина, и трубка в моём рту. В тот самый момент, когда я это осознаю, внутри здоровенной колбы на другом конце трубки появляются лёгкие. Мои. Мгновенно пустеет моя грудная клетка, клапан сердца прорывает тут же, и полую ёмкость в секунду заполняет воскресающий гормон. Захлебнувшись этим адреналином, я проснулась.

Content

Костюкович Таня Две