Карпов Николай Дмитриевич

Крым — Галлиполи — Балканы

Н. КАРПОВ

КРЫМ — ГАЛЛИПОЛИ — БАЛКАНЫ

2002

ТЕМ, КОМУ НЕ БЫЛО МЕСТА НА РОДИНЕ

Из надписи на венке Дроздовского полка, возложенного к памятнику на кладбище в Галлиполи

К 80-ЛЕТИЮ ПРЕБЫВАНИЯ РУССКОЙ АРМИИ В ГАЛЛИПОЛИ

Автор приносит глубокую благодарность Н.С. Черушеву, С.В. Волкову, О.А. Коростелеву, Е.В. Туинову, сотрудникам документального фонда и Научной библиотеки Центрального музея Вооруженных сил, оказавшим помощь в создании книги.

ВСТУПЛЕНИЕ

Наши знания о завершающем этапе Гражданской войны на юге России до недавнего времени заканчивались в основном тем, что в ноябре 1920 г. был штурмом взят Перекоп, а затем пал удерживаемый белыми войсками Крым; остатки армии Врангеля были сброшены в Черное море и в панике бежали на английских и французских кораблях в Турцию. Однако еще и сегодня далеко не все знают, что уже за границей белому командованию потребовалось не так уж много времени, чтобы вернуть своим частям и подразделениям боеготовность. Какова же была дальнейшая судьба десятков тысяч соотечественников, составлявших некогда цвет Белого движения — Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую, Алексеевскую дивизии, целые корпуса и даже армии — не пожелавших сдаться и ушедших в изгнание?

В последнее время появился ряд исследований, в значительной степени отвечающих на этот вопрос. Предлагаемый материал на ту же тему. Он составлен в основном на материалах общества «Родина»[1], переданных Центральному музею Вооруженных сил в 1995—1996 гг. Дневниковые записи, а также публиковавшиеся в разное время за рубежом воспоминания непосредственных участников тех событий позволяют объективно представить дальнейшую судьбу остатков армии Врангеля, более года боровшихся за выживание в лагерях на Галлиполийском полуострове, на греческом острове Лемнос, в районе турецкой Чаталджи и в тунисском порту Бизерта.

Как во время этих «сидений», так и в последующие годы, когда они переехали в разные, в основном балканские страны, их не покидала надежда — быть востребованными по прямому назначению — для борьбы с большевиками в России.

I. ИСХОД

События весны 1920 г. заставляли генерала Врангеля уходить из Крыма. Тогда остатки белых войск, разгромленных на Кубани, были морем переправлены на Крымский полуостров, а несколько кораблей с войсками, не заходя в Крым, сразу направились к турецким берегам. Да и сам Врангель, уволенный Деникиным, к этому времени проживал в Константинополе и, будучи человеком острого аналитического ума, наверняка воспринимал эвакуацию из Новороссийска и Одессы как своеобразную репетицию того, что пришлось потом пережить при не менее драматичных обстоятельствах в портах Крыма.

18 марта 1920 г. он, как и другие видные генералы белых армий Юга России, получил телеграмму от генерала Деникина, предлагавшую им прибыть вечером 21 марта в Севастополь на заседание Военного совета для избрания преемника Главнокомандующего Вооруженными силами юга России{1}.

Получив телеграмму, а затем и предложение стать Главнокомандующим, генерал Врангель прекрасно понимал, что придется принимать армию, находящуюся в катастрофическом состоянии и шансов на успех практически нет. Об этом убедительно свидетельствует бывший главный священник Русской армии митрополит Вениамин. Во время перерыва в заседании Военного совета, состоявшегося 22 марта 1920 г., Врангель обратился к митрополиту за советом, принимать ли предложенный ему пост Верховного главнокомандующего разгромленной армией.

«По человеческим соображениям, — говорил он, — почти нет никаких надежд на дальнейший успех добровольческого движения. Армия разбита. Дух пал. Оружия почти нет. Конница погибла. Финансов никаких. Территория ничтожна. Союзники ненадежны. Большевики неизмеримо сильнее нас и человеческими резервами, и вооруженным снаряжением»{2}.

О неуверенности Врангеля в победе косвенно можно судить и по письму, которое он написал генералу А.С. Лукомскому еще 19 апреля, когда шла подготовка к наступлению. В нем он предлагает, как поступить с транспортным флотом в случае поражения.

«Я считаю, — говорится в письме, — что единственным приемлемым для спасения нашего транспортного флота Морского ведомства средством является фиктивная, по официальному договору, продажа его сербскому правительству с параллельным и единовременным при этом заключением секретного договора с тем же правительством, по которому: 1. Суда эти фактически остаются нашими. 2. За время пребывания их в Сербии сдаются сербским правительством в аренду образованному там обществу на выговоренных нами условиях, причем деньги за фрахт поступают по нашему указанию и 3. Передаются впоследствии на условиях, указываемых ниже, той организации или тому правительству, которое будет указано упоминаемыми ниже лицами….Что касается образования общества закрепления нашего валютного фонда, то вопрос этот обсуждается в настоящее время начальником Управления иностранных сношений П.Б. Струве, после чего мое решение по этому вопросу будет сообщено Вам немедленно»{3}.

Двумя днями раньше, 17 апреля 1920 г. начальник штаба Главнокомандующего генерал от кавалерии П.Н. Шатилов направляет на имя командующего флотом приказ № 002430, в котором предписывает: «…Соблюдая полную секретность, в кратчайший срок подготовить суда, тоннаж которых позволял бы перевезти в Константинополь 60 тысяч человек»{4}.

После этого было еще несколько распоряжений и телеграмм, в которых число подлежащих эвакуации людей менялось в пределах 60—70 тысяч человек. И наконец 8 ноября 1920 г. на флот поступило распоряжение № 0010446 об окончательном распределении войск для погрузки в конкретных портах. В том числе: в Керчи — 25 тысяч, в Феодосии — 13 тысяч, в Севастополе — 20 тысяч и в Евпатории — 4 тысячи человек. 10 ноября был издан приказ о сосредоточении судов, предназначенных в эти порты{5}.

Судя по всему, Врангель сделал выводы из того хаоса и неразберихи, которые были допущены при погрузке войск в Новороссийске, так как планировал вывезти не только войска, но и часть гражданского населения.

К полудню 10 ноября на фронте борьба практически закончилась, а 11 ноября в печати все могли уже прочитать правительственное сообщение, в котором говорилось: «Ввиду объявления эвакуации для желающих офицеров и их семейств, других служащих, Правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде в море. Кроме того, совершенно неизвестна судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи, как в пути, так и в дальнейшем. Все это заставляет Правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилий врага, остаться в Крыму»{6}.

11 ноября 1920 г. войскам последовал приказ: оставить небольшие заслоны, оторваться от противника и максимальными темпами двигаться в указанные порты.

О том, как проходил этот отрыв, написаны книги, сняты кинофильмы, есть и немало документальных свидетельств. Драма разворачивалась на сравнительно небольшой территории, длилась три-четыре дня, в течение которых было все — и мародерство алчных, и альтруизм простодушных, и безумие сломленных, и жертвенность тех, кто решил стоять до конца.

Руководство РККА не сомневалось в приближающейся победе и делало все для ее скорейшего достижения. 11 октября 1920 г. командующий Южным фронтом М.В. Фрунзе, стремясь избежать дальнейшего кровопролития, обратился по радио к Врангелю с предложением прекратить сопротивление и обещал амнистию тем, кто сложит оружие. Узнав об этом, В.И. Ленин на другой день в телеграмме Фрунзе писал: «Только что узнал о вашем предложении Врангелю. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна, если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»{7}.

Врангель ничего не ответил на предложение советского командования и, судя по всему, скрыл его от своих войск, он был уверен, что план их эвакуации будет выполнен.

Безусловно, вся тяжесть эвакуации людей, вооружения и имущества ложилась на Черноморский флот. Командующим флотом и начальником Морского управления 30 октября был назначен контр-адмирал М.А. Кедров, заменивший больного и через несколько дней скончавшегося вице-адмирала М.П. Саблина.

Вступив в должность, он тут же получил секретную инструкцию (0055/ОП), в которой говорилось: «…эвакуировать, согласно приказанию Главнокомандующего, надлежит только войсковые части с оружием в руках, с патронами, но без лошадей и тяжелых грузов. Семьи офицеров должны следовать на судах со своими главами семейств»{8}.

Этим же распоряжением предписывалось также «установить точное число гражданских лиц, которые подлежат эвакуации», но при этом оговаривалось, что «таковых не должно быть более одной тысячи человек». Указывалось, что первый этап эвакуации следует планировать на Константинополь{9}.

Однако, как отмечает в своем очерке капитан I ранга Н.П. Гутан, события развивались так стремительно, что при подготовке к эвакуации даже угля и воды не смогли загрузить сколько планировалось…»{10}. Тем не менее адмирал М.А. Кедров старался предусмотреть все, в том числе и резерв судов, если часть их будет выведена из строя подпольщиками. По его указанию все пароходы должны были так становиться к причалам, чтобы в любой момент сняться со швартов. Необходимо было учесть, что многие суда до последнего времени занимались коммерческими перевозками или выполняли задачи по снабжению армии и флота, и их трюмы не были свободными. К примеру, на «Рионе» находилось 5,5 тысячи тонн мануфактуры, кожи и обуви, «Инкерман» был полностью загружен железом, а «Херсон» снарядами. В трюмах других судов были бензин, зерно, сырье для промышленности. В последний момент для подготовки транспортов к приему войск и беженцев в Севастополе были сформированы команды из гардемаринов и артели из офицеров, но времени оставалось так мало, что эта мера решить проблему не смогла.

«12 ноября, — пишет капитан I ранга Н.П. Гутан, — командующий флотом послал срочную телеграмму № 0063 генералу Кутепову (командующий 1-й армией. — Н.К.), генералу Абрамову (командующий Донским корпусом. — Н.К.), комкору конного, начдиву Кубанского и комкору Донского: "Пароходы для войск расставлены в портах согласно директивам Главкома. Эвакуация может быть обеспечена только если: на Севастополь отступает первый и второй корпуса, на Ялту конный корпус, на Феодосию кубанцы, а на Керчь донцы. Если войска будут отступать иначе, то эвакуация будет сорвана"»{11}.

Штаб Врангеля, безусловно, предусмотрел и меры безопасности, так как красные части «сидели на хвосте» у отступающих белых. Поэтому командующий флотом в приказе № 0059 от 12 октября 1920 г. предупредил: «Если по судам, ведущим погрузку, красные батареи будут вести огонь, то судовой артиллерией поражать только те, которые находятся вне города, в противном случае, открывать огонь только по личному разрешению Главкома»{12}.

Чтобы не допустить утечки информации, связанной с проведением эвакуации, начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Н.Н. Машуков отдал приказ: «На всех судах, впредь до выхода в море, закрыть радиотелеграфные рубки и выставить к ним часовых»{13}. Он же сообщал, что момент отхода транспорта от пристани должен самостоятельно выбирать не командир части, которая эвакуируется, а старший морской начальник на данном судне.

Погрузка раненых, а также тыловых частей и учреждений во всех портах началась заблаговременно, по мере готовности судов, и уже тогда стало ясно, что эвакуируемых будет не 72 тысячи человек, как предполагалось, а как минимум в два раза больше. Решили задействовать наряду с транспортными и боевые корабли Черноморского флота, а по согласованию с союзным командованием использовать еще иностранные суда: американский пароход «Фараби», греческие «Сфинос» и «Кенкен», французский «Текла-Болен», итальянский «Глория», польский «Полония», а также семь английских, американских и французских миноносцев и французский крейсер «Вальдек Руссо».

Предвидя возможное нападение красных на иностранные суда, принимающие войска Врангеля и беженцев, французский адмирал Дюмениль направил советским властям и верховному командованию советских войск телеграмму следующего содержания: «По приказу Главнокомандующего все войска Русской армии на юге России и гражданское население, желающие уехать вместе с ним из Крыма, могут уезжать… Я дал указание всем судам, находящимся под моей властью, оказать помощь в эвакуации и предлагаю вам дать немедленный приказ вашим войскам, чтобы они не мешали вооруженной силой проведению погрузки на суда. Я сам не имею никакого намерения разрушать какое бы то ни было русское заведение, однако информирую вас, что если хотя бы один из моих кораблей подвергнется нападению, я оставляю за собой право использовать репрессивные меры и подвергнуть бомбардировке либо Севастополь, либо другой населенный пункт на Черном море»{14}.

Основная нагрузка пришлась на Севастополь. Сюда подходили главные силы: части Корниловской, Алексеевской, Марковской и Дроздовской дивизий, штаб армии Кутепова, штабы стрелковых корпусов. Здесь же эвакуировался штаб Главнокомандующего. Несмотря на протесты капитанов, суда вскоре были загружены сверх всякой меры. Транспорт «Херсон», например, принял части Дроздовской и Марковской дивизий, множество отдельных, в том числе бронепоездных, команд, часть Самурского полка, кавалерийские части. Всего свыше семи тысяч человек. Кроме того, он взял на буксир пароход «Тайфун» и баржу, тоже перегруженные. И все же свыше ста человек алексеевцев, когда в город уже входили красные части, девать было некуда. Врангель лично приказал поместить их на тоже перегруженный транспорт «Саратов», где находился со своим штабом Кутепов. Как вспоминает в своем дневнике Г. Орлов, Кутепов «…дал им 10 минут на погрузку, а все их личные вещи приказал выбросить за борт»{15}.

Далеко не всем покидавшим Россию это решение далось легко. Иногда на пристани возникали полные трагизма сцены. Тот же Орлов так описал одно событие. Когда уже отчалил последний пароход «Дооб», на пристань прибежала мать артиллериста-марковца подпоручика де Тиллота. Она умоляла сына не уезжать. Тот сначала не соглашался, но потом все же внял мольбам матери и вплавь вернулся на берег{16}. Как потом стало известно, он пять лет спустя эмигрировал из России при почти детективных обстоятельствах. В мае 1925 г. группа заговорщиков, в которую входил и де Тиллот, захватила идущий из Севастополя в Одессу пароход «Утриш» и ушла на нем в Болгарию.

Другую полную трагизма ситуацию описал С. Смоленский.

Во время погрузки в Севастополе, когда у пристани уже не оставалось кораблей, а к ней подходили все новые группы, собралась огромная толпа в тысячи человек. Смоленский приводит цитату из дневника капитана Стаценко, свидетеля этих событий: «…чего ждать? Вопрос казался всем неразрешимым. "Авось", кто-нибудь возьмет, "авось", что-нибудь подвернется. Но находились все же такие, которые не выдерживали "игры нервов": с проклятиями уходили от пристани. Были другие. Они окончательно расставались со всем — стрелялись. Был момент, когда отовсюду раздавались выстрелы один за другим. Нашел психоз. Только крики более стойких: "Господа! Что выделаете? Не стреляйтесь! Пароходы еще будут. Все сможем погрузиться и уехать!" — смогли остановить малодушных. На моих глазах офицер нашего полка застрелил сперва своего коня, а затем пустил себе пулю в лоб. Пор<учик> Дементьев, бывший со мною, стал просить меня дать ему мой револьвер. "Обожди еще. Стреляться рано, — ответил я ему. — Подожди прихода красных, тогда я и тебе, и себе пущу пулю в лоб"»{17}.

О большом смятении чувств уходящих в изгнание говорит хотя бы такой факт. Всем погрузившимся было предложено еще раз подумать над своим решением — пожелавшие еще могли вернуться на берег. После этого все суда, находившиеся на внешнем рейде, обошла самоходная баржа и, собрав раздумавших покидать Россию, вернула их на пристань. Тем не менее когда корабли шли к Босфору, неожиданно члены команды буксира «Язон» ночью перерубили буксирный канат, соединявший его с пароходом «Елпифидор», и вернулись в Россию.

О том, как вел себя в этой обстановке Врангель, все очевидцы едины во мнении — действовал он твердо, энергично и уверенно. В день ухода кораблей из Севастополя он приказал снять с охраны города юнкеров-сергиевцев, построил их на площади у Главного штаба, поблагодарил за службу и сказал: «Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга»{18}.

После этого он снял свою корниловскую фуражку, поклонился земле и отбыл на катере на крейсер «Корнилов». За ним погрузились на «Херсон» юнкера. Последним от берега отчалил начальник обороны Севастопольского района генерал П.Н. Стогов. Около 15 часов 14 ноября Врангель на катере обошел суда, стоявшие на рейде Севастополя, всех поблагодарил за службу и еще раз предупредил, что впереди новые лишения и неопределенность. Из города уже доносилась пулеметная и ружейная стрельба. Однако еще и в ночь на 15 ноября небольшая часть запоздавших частей была снята с берега у Стрелецкой бухты.

Значительно сложнее проходила эвакуация в Феодосии. По воспоминаниям капитана I ранга Н.П. Гутана, погрузка на корабли здесь началась 12 ноября. Накануне начальник военно-административного района генерал-майор Савищев проинформировал капитана I ранга С.И. Зеленого — командира транспорта «Дон», временно назначенного старшим морским начальником в этом порту, что необходимо рассчитывать на эвакуацию 20 тысяч человек. Однако последнему нужно было постоянно находиться на своем корабле, и необходимые подготовительные работы в масштабе порта он провести не успел. Бастовали грузчики, и взять необходимое количество продовольствия и угля не удалось. Сменивший его капитан I ранга И.К. Федяевский прибыл из Севастополя слишком поздно и не мог решить, кого погружать первым, так как большинство прибывающих для эвакуации тыловых частей успели обзавестись разрешениями на внеочередную погрузку. Порядок соблюдался плохо, и на молу у каждого транспорта образовались целые таборы{19}.

К вечеру 12 ноября в порт прибыл со своим штабом командир Кубанского казачьего корпуса генерал-лейтенант М.А. Фостиков. Он объявил, что вся полнота власти в районе погрузки переходит к нему, и приказал всем, кто уже занял места на кораблях, сойти на берег, иначе эвакуации вообще не будет. С большими сложностями началась выгрузка, но с пристани никто не уходил, еще больше загромождая подходы к кораблям. Нервозность усилил пожар на артиллерийском складе в трех верстах от порта, а не разобравшийся в обстановке командир американского крейсера приказал открыть по складу огонь из орудий{20}.

К этому времени проводная связь с Севастополем уже отсутствовала, и генерал М.А. Фостиков, получив полную самостоятельность, произвел перераспределение судов между войсками и беженцами. Для своего корпуса и других частей он выделил транспорты «Дон» и «Владимир», а для остальных предоставил два парохода — «Аскольд» и «Корнилов», но с условием, что они примут и те части, которые могут подойти неожиданно. Одиночные офицеры получали право на эвакуацию только вступив в специально формируемую отдельную часть. Но судов все равно не хватало. Толпа беженцев росла ежечасно. Попытки навести среди них порядок караулами не всегда удавались.

К утру 14 ноября вдруг вспыхнул пожар уже непосредственно в порту. Горели пакгаузы и вагоны, между которыми лежали штабеля ящиков со снарядами. Взрывов удалось избежать — срочно выделенные подразделения кубанцев сбросили ящики в море. Вскоре суда с беженцами больше не могли принимать никого. Перегруженные сверх всякой меры, они вышли в открытое море в то время, когда на пристани оставалось еще свыше пяти тысяч человек, в том числе из Донского и Кубанского корпусов{21}.

Некоторым частям в этом порту было предложено отправиться походным порядком в Керчь, где якобы стояли свободные суда. Но времени было мало, а пройти предстояло около ста километров. Пугала неясность обстановки. Неизвестно было, — продержится ли Керчь к этому времени и хватит ли судов в ее порту. Не-погрузившиеся части вернулись в город, подняли красные флаги и вошли в подчинение к местному большевистскому комитету. Были случаи, когда не пожелавшие сдаться красным стрелялись прямо на пристани.

Сложной была и обстановка при эвакуации в Керчи. Ее довольно полно охарактеризовал генерал Н.П. Калинин. За неудачные действия в районе Белозерки он был снят Врангелем с должности командира Донской казачьей дивизии, был не у дел и мог со стороны наблюдать происходящее в порту, а потом и непосредственно во время плавания к Босфору. «Казаков и беженцев в Керчи обнадежили сообщением о том, что уже на подходе суда, которые в это время в районе Геническа грузились зерном, и те корабли, которые поддерживали с моря действия своих войск. Но надежды эти не оправдались. Неожиданно резко ухудшилась погода. В залив стало нагонять большое количество льда из Азовского моря, и этот лед заставлял суда дрейфовать, часть из них вскоре села на мель»{22}.

Эвакуируемые, а их уже насчитывалось свыше 20 тысяч, могли рассчитывать теперь только на три транспорта: «Мечта», «Поти» и «Самара». Но на них почти отсутствовали запасы угля и воды. Правда, 10 ноября их доставили пароход «Феникс» и пароходная шхуна «Алкивиадис», но в ограниченном количестве. 13 ноября вся власть в районе погрузки переходит к прибывшему в Керчь командиру Донского казачьего корпуса генералу Ф.Ф. Абрамову. От военного ведомства погрузкой руководил капитан I ранга В.Н. Потемкин. Им все же удалось навести порядок в порту и к утру 15 ноября погрузить более 25 тысяч человек. Но войска продолжали прибывать, на пристани скопилось еще свыше пяти тысяч. Наконец в Керчь прибыли дополнительно направленные туда суда — ледокол «Гайдамак» и пароход «Россия» — и сняли с пристани остальных людей. Патрули и юнкера поднялись на корабли лишь 16 ноября. Брали всех, кто мог хоть как-то протиснуться в трюм или на палубу, в надежде, что в проливе им удастся пересесть на линейный корабль «Ростислав», бывший в Азовском море. Но, как оказалось, вывести его оттуда не удалось, он прочно сел на мель. С огромным перегрузом все крупные и мелкие суда вышли из Керчи 16 ноября, когда корабли из других портов были уже на подходе к Босфору{23}.

О том, как проходила эвакуация войск и беженцев из портов Евпатория и Ялта, говорится в исследованиях Института военной истории МО РФ «Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов». Из их материалов следует, что в Евпатории эвакуацией руководил адмирал А.М. Клыков. Его задача усложнялась тем, что в районе порта на море разыгралась непогода, и из-за этого, а также мелководья многие суда не могли подойти к пристани и стояли в открытом море. Было принято решение доставлять к ним людей катерами и фелюгами. Вскоре вспомогательный крейсер «Буг» сел на мель, с которой его так и не удалось снять. Крейсер пришлось бросить, предварительно сняв с него команду, радиотелеграф и орудийные замки.

Здесь тоже остро ощущалась нехватка судов, воды и угля. Не подошли обещанные пароходная баржа «Хриси», канонерская лодка № 412, а вскоре поступила команда отправлять в Севастополь и пароход «Полония». И все же эвакуация в Евпатории прошла сравнительно спокойно. Выручили подошедшие буксиры «Скиф» и «Язон». Они взяли на себя команды с брошенного «Буга» и затопленных блиндеров. В те дни Евпаторию покинуло около восьми тысяч человек{24}.

В эти же дни полным ходом шла и эвакуация в ялтинском порту. Здесь предполагалось разместить на судах около десяти тысяч человек, в основном части корпуса генерала И.Г. Барбовича. Старшим морским начальником на погрузке был комендант порта контр-адмирал П.П. Левицкий. 12 ноября погрузка интендантских грузов была прекращена, и корабли стали принимать раненых и население. Конный корпус генерала И.Г. Барбовича с фронта уходил последним, и потому его передовые части стали прибывать в Ялту только 13 ноября, когда большая часть судов была уже загружена, а на пристани еще оставалось около пяти тысяч человек: кадеты, конвой, гарнизонные части и учреждения. В резерве оставался всего один корабль. Докладывавший об этом командующий 2-й армией генерал Д.П. Драценко просил штаб флота и Врангеля перенацелить корпус Барбовича на погрузку в Севастополе. Ему дали ответ — общего плана эвакуации не менять — и пообещали прислать дополнительные суда. 14 ноября подошли ледокол «Ермак», американский пароход «Фараби», пароход «Русь» и другие, более мелкие суда. Когда погрузка уже заканчивалась, вдруг выяснилось, что еще не вернулись три заставы, высланные за город. Только после их возвращения был дан третий гудок, и корабли вышли в море{25}. Однако командующий флотом адмирал Кедров, опасаясь, что в Ялте на пристани могли остаться не успевшие эвакуироваться, обратился по радио к французскому адмиралу Дюменилю, находившемуся на крейсере «Вальдек Руссо», с просьбой зайти в Ялту и взять оставшихся там людей.] 5 ноября в 15.25 французский адмирал по радио сообщил командующему флотом, что снял с мола в Ялте одного матроса и двух солдат, больше там никого не было{26}. Всего из Ялты было эвакуировано около 14 тысяч человек.

По приказу Врангеля на всех кораблях, двигавшихся к Константинополю, были подняты французские флаги, а на корме — русские, андреевские. 13 ноября, до прибытия судов в Турцию, Врангель телеграммой на имя русского посла в Константинополе Нератова сообщил, что завершил эвакуацию своей армии и поручает корабли и следующих на них людей правительству Франции. В море 13 ноября Верховным комиссаром Франции Мартелем, адмиралом Дюменилем и генералом Врангелем была подписана конвенция. В соответствии с ней Врангель передавал «свою армию, флот и своих сторонников под покровительство Франции». В качестве платы французам были предложены доходы от продажи военного и гражданского флота{27}.

Ставка на Францию была, конечно, не случайной — только она могла в это время оказать врангелевскои армии существенную помощь. Еще в июле 1920 г. в обмен на обязательства Врангеля погасить внешний долг Российской империи, а также осуществить ряд преобразований на подвластной ему территории Франция признала Правительство Юга России. В отличие от Англии, к этому времени практически сложившей с себя союзнические обязательства, Франция продолжала до последнего времени поддерживать армию Врангеля{28}.

7 ноября, когда уже вовсю шла подготовка войск Врангеля к уходу из Крыма, министр иностранных дел Франции направил письмо своему военно-морскому министру с сообщением — какого характера помощь будет оказываться Врангелю. «Помощь, которую французский флот попытается оказать генералу Врангелю, должна соответствовать принципам, которыми руководствуется французское правительство в отношениях со всеми законными правительствами, установившимися де-факто, которые поддерживают борьбу против русского советского режима… В этом порядке идей мы поставляем генералу Врангелю оружие, боеприпасы и военное имущество. Равным образом французский флот может облегчить морские сообщения и даже в случае необходимости проводить боевые операции оборонительного характера»{29}.

II. К ТУРЕЦКИМ БЕРЕГАМ

Последние корабли из портов Крыма ушли 17 ноября 1920 г. До этого Врангель побывал во всех основных пунктах погрузки войск, непосредственно участвовал в организации их эвакуации, потом обходил на катере корабли, вышедшие на рейд, благодарил солдат и офицеров за службу, снова предупреждал о лишениях, которые их ожидают на чужбине. Но испытания для большинства из них начались еще раньше, в море.

С началом плавания к унынию и страху перед неизвестностью у тех, кто покинул родину, прибавились и физические страдания: голод, жажда, болезни, нашествие вшей, которые потом донимали их все время и в лагерях. И трудно сказать, что в этом перечне было ужаснее. Разместились все в страшной тесноте, попавшие в трюмы задыхались от духоты, а те, кому досталась палуба, мерзли от холода.

Из-за неравномерности загрузки некоторые суда шли с большим креном, грозя перевернуться в любой момент. Как пишет в своем дневнике Г. Орлов, на «Херсоне», где он находился, «периодически раздавались команды, по которым все должны были перебегать то на правый, то на левый борт, чтобы как-то выровнять судно. В этом переходе особенно тяжело пришлось женщинам, детям и пожилым людям. Несколько стариков и младенцев умерло»{30}.

Не хватало продуктов. На том же «Херсоне», например, в день на человека выдавалось по стакану жидкого супа и по нескольку галет. Буханку хлеба там, где он был, делили на 50 человек. Через четыре дня такого питания те, кто не имел с собой никаких съестных припасов, уже не могли подниматься на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Выручали мучные лепешки. В трюмах добывали муку, размачивали ее в воде и полученным тестом облепляли трубы, по которым шел пар{31}.

Однако, как отмечают пережившие этот переход, не все находились в одинаковых условиях. Некоторые успели перед погрузкой пограбить склады и неплохо обеспечить себя, а эвакуировавшиеся из Ялты запаслись вином и им пытались заглушить горечь поражения и страх перед будущим. Продовольствие расхищалось и непосредственно из тех небольших запасов, которые были на кораблях.

В кают-компаниях, где, как правило, размещались штабники, были и пьянство, и карточные игры, и даже танцы под фортепьяно. На транспорте «Саратов», например, для высших чинов корпуса подавались обеды из трех блюд, готовились бифштексы и торты. На броненосце «Алексеев» видели даму, выгуливавшую собачку{32}. Очень резко в адрес отдельных белогвардейцев высказался Г. Раковский: «Начальство устроилось с комфортом… Откуда только набралось столько всякого начальства. Разместились, конечно, в каютах. Был у них хлеб, были консервы, галеты… была и водка. Пьянствовали. В пьяном виде скандалили, заставляли играть оркестры в то время, как сидевшие в трюмах испражнялись под себя… Устраивали на кораблях военно-полевые суды и даже… приводили смертные приговоры в исполнение… В рядовой беженской массе можно было услышать такие слова: "В конце концов, как ни относиться к большевикам, а нужно прийти к заключению, что они оказали русскому народу огромную услугу: выбросили, выперли за границу весь этот сор, всю эту гниль…"»{33}

Пожалуй, тяжелее всех пришлось тем, кто эвакуировался из Керчи. Еще перед выходом в море капитан I ранга Потемкин докладывал командующему флотом: «Транспорты, шхуны и баржи загружены сверх всякой меры. Брать шхуны и баржи в море при свежей погоде с такой перегрузкой опасно. Ждать не позволяет нехватка угля, отсутствие воды. Нужны самые срочные меры к доставке тоннажа, иначе перетопим и переморим всех спасенных»{34}.

Эту картину дополняет уже упоминавшийся генерал Н.П. Калинин: «Условия путешествия были кошмарны. Керченская эскадра состояла из 30 вымпелов, включая и мелкие суда. Нам не повезло, как выехавшим раньше из других портов. Дул норд-ост, начались аварии. Пришлось разгрузиться в море и бросить 10 судов. Пересадку мы производили в 20 верстах от Феодосии, которая уже была занята красными. Продовольственные запасы, которые мы захватили с собой, кончились на третий день. Три дня затем казаки пили морскую воду и ели селедки. От этого начались массовые желудочные заболевания. У дверей уборных стояли бесконечные очереди. Все трюмы были загажены. А тут еще и мучения от морской болезни… До Константинополя мы ехали неделю и пришли туда позже всех, когда керченскую эскадру считали погибшей»{35}.

В этом переходе затонул эсминец «Живой». Он был неисправен и шел на буксире у «Херсона», на борту его находилось около 250 человек эвакуированных, главным образом офицеров Донского полка. Во время шторма буксирный канат лопнул, и корабли разметало так, что они друг друга потеряли из вида. Найти «Живого» не смогли и суда, прибывшие из Константинополя. Потерю эсминца «Живой» подтвердили и французы. В еженедельной секретной сводке разведывательного отдела штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры от 27 ноября 1920 г. говорится: «…эвакуация в Константинополь завершена, все отбывшие корабли вернулись, за исключением миноносца "Живой", который из-за нехватки топлива был взят на буксир, буксир лопнул, корабль уклонился от курса и до сих пор не найден»{36}.

Очень трудным оказался этот переход и для тех, кто эвакуировался на самоходной барже «Хриси». Эта очень старая плоскодонная посудина принадлежала какому-то греку, и вначале ее вообще не хотели давать на перевозку эвакуируемых. Но когда в ялтинском порту для Крымского кадетского корпуса не осталось судов, генерал Д.П. Драценко был вынужден отдать это утлое судно под эвакуацию. Неприятности начались уже в порту, где судовые механики, не желая работать на белых, заявили, что машина неисправна. Однако когда им пригрозили расстрелом, машину быстро «починили», и баржа вышла в море. Находившийся на борту «Хриси» директор корпуса генерал-лейтенант В.В. Римский-Корсаков, испытывая большое недоверие к команде судна, приказал двум своим кадетам, имевшим небольшой опыт службы на море, присмотреть за рулевым, чтобы тот не изменил курс. Вскоре действительно выяснилось, что «Хриси» идет не на Константинополь, а в Одессу. Видно, капитан баржи решил сдать судно и его пассажиров красным. Капитана и рулевого тут же арестовали, а у штурвала встал кадет Каратеев, восемь месяцев проплававший до поступления в кадетский корпус сигнальщиком на миноносце «Беспокойный». Вместе с кадетом Перекрестовым, бывшим комендором крейсера «Генерал Корнилов», они направили судно по новому, как им тогда казалось, правильному курсу.

Однако через некоторое время, сверив направление своего движения по звездам, они выяснили, что показания компаса не верны. Причина была в том, что рядом со штурвалом кто-то положил железные гимнастические снаряды, в том числе и несколько двухпудовых гирь. Они-то и притягивали намагниченную стрелку компаса. Для прокладки нового курса с учетом тех зигзагов, которые все это время выписывала баржа, ни знаний, ни опыта не хватало, и судно потом шло почти наугад. В довершение всего вскоре на нем начался пожар. На палубе загорелось хозяйственное имущество, сваленное в беспорядке. С большим трудом возгорание удалось ликвидировать, при этом несколько человек получили серьезные ожоги. Только на пятый день баржа приблизилась к какому-то берегу, и находившиеся на борту «Хриси» по некоторым признакам определили, что находятся у берегов Анатолии. Идя на запад параллельно берегу, судно в конечном итоге прибыло к Босфору{37}.

Пароходы с русскими изгнанниками подходили к Константинополю начиная с 15 ноября, и к 23 числу их основная масса сосредоточилась на внешнем рейде. На всех кораблях, кроме позывных, подняли сигналы: «Терпим голод» и «Терпим жажду». Это были не просто сигналы, это был крик десятков тысяч людей о помощи.

Моральный дух тех, кто прибыл к турецкому берегу, был, безусловно, сильно подорван, особенно у нижних чинов. Большинство из них в это время чувствовали себя скорее беженцами, чем бойцами кадровой армии. За редким исключением, никто из них в те дни больше воевать не собирался. Все устали, были потрясены последними днями, выпавшими на долю армии.

Всего, по данным штаба армии Врангеля, в бухте Мод сосредоточилось 126 судов. На них было вывезено 145 693 человека, не считая судовых команд. В том числе около 50 тысяч чинов армии, свыше шести тысяч раненых, остальные — служащие различных учреждений и гражданские лица, и среди них около 7 тысяч женщин и детей{38}.

Французская разведка вела свой подсчет прибывавших. Как следует из специальной секретной сводки разведывательного отдела штаба Восточно-Средиземноморской эскадры от 20 ноября 1920 г.: «Прибыло 111 500 — эвакуируемых, из которых 25 200 — гражданских лиц и 86 300 — военнослужащих, среди которых 5500 — раненых; ожидается только прибытие из Керчи кораблей, которые, как говорят, должны доставить еще 40 000 беженцев. Согласно заявлению самого Врангеля, это число эвакуируемых будет состоять только из 40 000 бойцов»{39}.

Конечно, каждого из прибывших волновал вопрос: что будет дальше? Поползли слухи. Говорили о том, что все генералы, штаб-офицеры, не получившие должностей непосредственно перед эвакуацией и на кораблях, могут быть причислены к беженцам и освобождены от дальнейшей службы, что из армии будут уволены все, кто не пожелает больше находиться в ее рядах, а остальные вольются во французскую армию отдельным корпусом. Назывались даже суммы будущего солдатского и офицерского денежного содержания{40}.

Неопределенность положения усугубляла задержка с высадкой, а тут еще к кораблям стали наведываться те, кто эвакуировался самостоятельно. Они подплывали на лодках к судам, разыскивали родственников, друзей и сослуживцев, распространяли разные слухи. Как правило, это были люди состоятельные, обеспечившие себе безбедную жизнь за границей. Их появление вызывало глухое раздражение оказавшихся на чужбине без всяких средств к существованию{41}.

Обстановку разрядил генерал Кутепов, предприняв жесткие меры. Он отдал приказ никого из посторонних к кораблям не подпускать, эвакуируемым к бортам судов не подходить. Допустившего послабления в дисциплине среди подчиненных командира корпуса генерала Писарева тут же снял с должности, а его начальника штаба арестовал. Нарядам на палубах было приказано по нарушителям открывать огонь{42}.

Вскоре с пароходов стали снимать раненых, тяжело больных и гражданских беженцев, а затем и некоторые казачьи части. В это же время поступила команда сдать оружие. Все знали, что на чужой земле придется разоружиться, так требовали международные правила. «К кораблям… — вспоминает полковник Марковского пехотного полка В.Е. Павлов, — подъезжали иностранные военные миссии с требованием сдачи оружия. Казалось — требование законное, но как не хотелось выполнять его. И не выполнили… Сняли сотни две испорченных винтовок, с других кораблей тоже понемногу. 1-я батарея просто отказалась выдать оружие зуавам, и те вернулись ни с чем»{43}.

В этих условиях решение проблемы опять взял на себя генерал Кутепов. Первый его приказ № 1 от 18 ноября 1920 г. гласил:

«§1. <…> в каждой дивизии распоряжением командиров корпусов всем чинам за исключением офицеров собрать в определенное место оружие, которое хранить под караулом.

§2. В каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов»{44}.

Этот приказ вселил уверенность, что с оружием или хотя бы частью его расставаться не придется.

Впоследствии по соглашению с французами воинским частям официально оставили одну двадцатую часть стрелкового оружия. В итоге французы все же изъяли 45 тысяч винтовок и 350 пулеметов, 12 миллионов ружейных патронов, 330 снарядов и 60 тысяч ручных гранат{45}. Неплохо они поживились и другими запасами. С кораблей сгрузили 300 тысяч пудов чая и более 50 тысяч пудов других продуктов. Кроме того, французы изъяли сотни тысяч единиц обмундирования, 592 тонны кожи, почти миллион метров мануфактуры. Общая цена всего этого составила около 70 миллионов франков. Если к этому прибавить артиллерийские грузы на 35 миллионов франков, уголь на 6,5 миллиона, то станет ясно, что французская помощь войскам Врангеля была далеко не бескорыстной. Всего около 110 миллионов франков составила их выручка за труды по спасению врангелевских войск{46}.

Безусловно, вопрос — что будет с армией дальше — волновал Врангеля в первую очередь. Первая задача — спасти остатки войск, вывезти тех, кто не мог рассчитывать на снисхождение большевиков, была решена. Но теперь нужно было идти дальше, попытаться сохранить вывезенные войска в надежде, что ситуация в будущем может измениться, и армия потребуется вновь. Врангель принял решение — освободиться от беженцев, определить в госпитали раненых и больных, а боеспособную часть офицеров и солдат перегруппировать, придав ей вид управляемых воинских частей, способных к решению боевых задач.

Однако такое решение сразу получило несогласие французского руководства. У французов уже был печальный опыт работы с русскими особыми пехотными бригадами, воевавшими против немцев в Первую мировую войну в составе французской армии. В сформированных тогда четырех бригадах насчитывалось 40 тысяч человек. По окончании войны французское правительство решило отправить их на укрепление войск Деникина, но это не совпало с планами русских солдат и некоторых офицеров. Когда один из первых эшелонов был направлен к белым в Новороссийск, среди солдат, уставших от четырехлетней войны, начались волнения, в результате чего 150 человек было арестовано. В первом же бою, заколов часть своих офицеров, они попытались перейти к красным, но были перехвачены казаками, и те вместе с офицерской ротой почти всех дезертировавших зарубили. С большим трудом французам все же удалось избавиться от русских бригад. К осени 1920 г. общее число возвратившихся на родину достигло 15 тысяч человек. Две трети из них прибыли в Советскую Россию, треть к Деникину, потом — к Врангелю. Многие же так и не захотели вернуться на родину и стали беженцами{47}.

И вот теперь новая обуза. Поначалу французское руководство планировало за счет войск Врангеля слегка пополнить свой иностранный легион, а остальным как можно быстрее предоставить статус беженцев. Первая часть этого плана была реализована без особых затруднений. Вербовщики из иностранного легиона приступили к записи желающих уже с первых дней по прибытии войск Врангеля. Из русских легионеров, а их набралось около трех тысяч, впоследствии было сформировано несколько частей, и главным образом кавалерийский полк, который потом сражался за интересы Франции в Тунисе, Марокко и других местах. Известный публицист и историк, бывший полковник армии Врангеля В.К. Абданскоссовский свидетельствует об этом: «Тысячи русских офицеров, солдат и казаков провели долгие годы военной страды под знаменами пяти полков легиона. На их долю выпала вся тяжесть борьбы с рифанцами, шлеухами, туарегами, друзами. В раскаленных песках Марокко и Сахары, на каменистых кряжах Сирии и Ливана, в душных ущельях Индокитая рассеяны кости безвестных русских легионеров, дравшихся за честь французских знамен»{48}. Что же касается перевода остальных войск на положение беженцев, то здесь французы сильно просчитались. Врангель твердо желал сохранить армию и добиться ее признания главными державами.

Вначале это казалось не такой уж неразрешимой задачей. В беженцах особо никто не нуждался, скорее наоборот. Митрополит Вениамин (И.А. Федченков) вспоминает в этой связи: «Совершенно отказали в приеме русских итальянцы и вообще католические страны. Они наоборот воспользовались случаем, принялись буквально вылавливать детей русских беженцев, устраивая их в приюты и окатоличивая их там. Мне Синод поручил провести переговоры с папским представителем в Константинополе (архиепископ Дольче), чтобы они прекратили эту практику. Не оказали гостеприимства и союзники-румыны, и бывшие враги — немцы, и даже единоверцы-греки»{49}.

Как только все корабли сосредоточились у берегов Турции, последовал приказ Врангеля: сняться с якорей и следовать к Галлиполийскому полуострову, завершить там перегруппировку и разместиться в лагерях.

Выбор мест лагерей, согласованный Врангелем к этому времени с союзными державами и Турцией, был не случайным. После сокрушительного поражения Турции на Кавказском фронте в 1915 г. по Мудросскому соглашению[2], а затем Севрскому договору[3] европейская часть Турции, включая и Стамбул, становилась сферой безраздельного господства Франции и Англии. Пролив Дарданеллы, отделяющий полуостров Галлиполи от азиатской части Турции, перешел под контроль специально созданной особой комиссии. Решающее влияние в ней опять же имели Франция и Англия. На комиссию возлагалась задача по контролю за демилитаризацией черноморских проливов. Босфор и Дарданеллы объявлялись открытыми для мореплавания всех торговых и военных кораблей всех стран. Вышеперечисленное обеспечивало безопасность и правовую основу для выбора мест размещения войск Врангеля. Зная об этом, Врангель перед выходом в море послал представителю Франции графу де Мартелю письмо, в котором просил «возбудить вопрос о представлении Русской армии и Флота в распоряжение Международной комиссии по охране проливов»{50}.

Было решено устроить основной лагерь на Галлиполийском полуострове в районе одноименного города. Здесь высаживались и после переформирования размещались все пехотные и артиллерийские части, конница, штаб корпуса, военно-учебные заведения и тыловые учреждения. Примерно в 200 километрах, если считать по прямой, вблизи населенного пункта Чаталджа, были отведены места для лагерей, где размещались донские казачьи части. Примерно на таком же расстоянии от Галлиполи, на греческом острове Лемнос уже существовал лагерь для кубанцев, и туда направлялась часть Кубанского казачьего корпуса. Греция во Второй мировой войне выступала в союзе с Англией и Францией, но в это время еще продолжала вести изнурительную войну против Турции и не возражала против размещения врангелевских войск на своей территории.

Корабли Черноморского флота после эвакуации войск и беженцев из Крыма сосредоточивались в тунисском порту Бизерта. Тунис до 1881 г. был колонией Турции, потом его захватила Франция, и решение разместить в Бизерте русский флот тоже ни у кого не вызывало возражений. Общее руководство всеми соединениями и частями оставалось за Врангелем. Свой штаб он разместил на яхте «Лукулл», бросившей якорь на рейде Константинополя.

Галлиполийский полуостров, на котором предстояло разместить основную часть вывезенных из Крыма войск, заслуживает того, чтобы о нем сказать особо. Он тянется узкой полосой с северо-востока на юго-запад на 85—90 километров вдоль Дарданелльского пролива. Его ширина юго-западнее г. Галлиполи составляет около 27 километров, а наиболее узкое место по перешейку, соединяющему его с материком у селения Булаир, — чуть более четырех километров. Северо-восточная часть полуострова более низменная, почти равнинная у перешейка, а юго-западная — гористая. Почвы, особенно в равнинной местности, достаточно богатые для растительности, однако местное население в то время, когда к нему присоединились русские, хозяйством почти не занималось. Причем обработка земли производилась самым примитивным способом.

Здесь выращивались очень плохого качества пшеница и ячмень, а также бахчевые и бобовые культуры. Огородничеством, к большому удивлению русских, почти никто не занимался, садоводством тоже. Единственным объяснением печальному состоянию земледелия могла быть только инертность населения, так как почвенные и климатические условия были вполне терпимыми.

Население полуострова составляли в основном турки и греки. На полуострове было довольно много сел и деревушек и единственный город Галлиполи. Излучина берега закрывала его рейд от восточной зыби из Мраморного моря и образовывала удобную якорную стоянку для крупных кораблей, а старинная маленькая гавань обеспечивала безопасность для мелких судов.

Ко времени прибытия русских в Галлиполи не было крупной торговли, имелись лишь только мелкие лавочки и кабачки для матросов. Население города было многообразней, нежели полуострова в целом. По данным греческой префектуры, на это время там проживало: греков — 3941, турок — 2537, евреев — 908, армян — 608.{51}

Само название города объяснялось по-разному. Греки считали, что на их языке это — «красивый город». Некоторые связывали его с именем галлов, отряд которых проживал здесь некоторое время в 278 г. до н. э., а потом переправился в Азию. В черте города и за его пределами было немало разрушенных фундаментов больших домов, культовых сооружений, дворцов, фонтанов. Все это говорило о том, что город знавал и другие, более счастливые времена.

Свой след здесь оставили и события более позднего времени. Во время Крымской войны, в 1854 г., французы устроили на полуострове промежуточную базу и возвели для этого сильные укрепления на Булаирском перешейке. Тогда же в Галлиполи пригнали крупную партию русских пленных, часть из которых после смерти погребли на участке, отведенном потом для кладбища 1-го армейского корпуса.

Во время Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. русские войска уже подходили к булаирским укреплениям, но были остановлены заключенным перемирием. В ночь с 23 на 24 июня 1912 г. на полуострове произошло сильное землетрясение, от которого в г. Галлиполи пострадали почти все строения, в округе погибло несколько тысяч жителей. На судьбе города отразилась и Балканская война 1912 г. Тогда на полуострове скопилось до 200 тысяч мусульман, бежавших от сербов и болгар, угрожавших Константинополю. Эти беженцы грабили местных христиан, уничтожали сады на топливо. В войну 1914—1918 гг. часть христиан была выселена с полуострова, их дома тоже грабились и разрушались. От корабельной артиллерии в эту войну город пострадал не сильно, но налеты и бомбардировки авиации уничтожили много крупных зданий. В такое место и прибыли корабли с русскими изгнанниками.

Взорам находившихся на палубах представилась удручающая картина. По правому борту показались унылые постройки казарменного типа, в которых по соседству с сенегальским батальоном французских колониальных войск предстояло разместить Сергиевское училище. Дальше был маяк, а за ним потянулись серые развалины небольшого городка с редкой чахлой зеленью, неказистыми домиками на набережной.

Первыми на рейде Галлиполи отдали якоря пароходы «Херсон» и «Саратов». Это случилось 22 ноября 1920 г. Именно с этой даты начался отсчет «галлиполийского сидения».

Сойдя на берег, генерал А.П. Кутепов встретился с командованием французского гарнизона, осмотрел полуразрушенный городок и понял, что даже треть корпуса в нем разместить не удастся. Он высказал свои опасения французскому офицеру, и тот сообщил, что неподалеку есть место, где можно разместить остальные соединения и части. «Верхом на лошадях, — пишет в своих воспоминаниях командир 4-го кавалерийского полка полковник С. Ряснянский, — Кутепов и сопровождавший его французский офицер отправились для осмотра лагеря. С возвышенного берега им открылась долина "роз и смерти", названная так потому, что вдоль протекающей в долине речонки было много кустов роз и водились змеи двух пород, из них одна ядовитая, а другая род маленького удава. Земля эта принадлежала какому-то турецкому полковнику. "Это все?" — невольно вырвалось у Кутепова. "Все", — ответил француз»{52}.

Это «все» было голое поле. Кстати, впоследствии название Галлиполи русские перевели на свой лад, как «голое поле». Естественно, такая интерпретация шла от душевного настроя и осталась в их памяти навсегда. Единственным преимуществом этого места было наличие небольшой горной речушки, скорее ручья, и за питьевую воду можно было особо не беспокоиться.

Решено было по левому берегу речки разместить пешие части и артиллерию, а по правому — кавалеристов. У устья реки, ближе к морю, было оставлено место для беженского батальона. Непосредственно в городе планировали разместить штаб корпуса, офицерское собрание, военные училища, сведенные в один полк технические части, артиллерийскую школу, комендатуру, гауптвахту, интендантские и другие учреждения. На самом берегу моря был выделен домик для генерала Кутепова{53}.

III. БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ

Мелководье не давало крупным транспортам подойти прямо к пристани, поэтому людей и грузы свозили на берег на лодках, фелюгах и других мелких судах. Небольшое расстояние до города и лагеря обессилевшие люди не могли преодолеть за один раз и делали по две-три остановки для отдыха. К тому же на себе нужно было переносить и различную поклажу. Правда, французское командование в помощь русским выделило 50 повозок и 100 мулов, и они потом стали основой корпусного обоза. Но это не решало полностью проблемы. Был конец ноября, дули резкие холодные ветры, шел дождь. Дорога, особенно к лагерю, превратилась в сплошную грязь, и это сильно затрудняло выгрузку и обустройство войск на новом месте. Поэтому уже с самого начала возникла идея построить узкоколейку.

Параллельно завершалось и формирование корпуса. Началось оно еще в море и закончилось вскоре по прибытии частей в Галлиполи. Командиром корпуса был назначен генерал от инфантерии А.П. Кутепов, начальником штаба корпуса — генерал-лейтенант Е.И. Доставалов. Под их началом оказалось свыше 25 тысяч человек{54}.

В ходе реорганизации все пешие дивизии и полки были сведены в 1-ю пехотную дивизию под командованием генерал-лейтенанта В.К. Витковского, а начальником штаба этого соединения был назначен полковник Ф.Э. Бредов. В дивизию на правах полков вошли Корниловская, Марковская, Дроздовская и Алексеевская дивизии, став соответственно 1-м ударным Корниловским, 2-м пехотным Марковским, 3-м стрелковым Дроздовским и 4-м партизанским Алексеевским полками. В последний, кроме того, батальонами вошли самурцы, 13-я и 14-я пехотные дивизии и гвардейские части. В каждом полку из офицеров дивизий и полков, не получивших в подчинение личный состав, были сформированы офицерские батальоны. Кавалерийские части были сведены в дивизию под командованием генерал-лейтенанта И.Г. Барбовича{55}.

Вся артиллерия сводилась в бригаду под командованием генерал-майора А.В. Фока. Инспектором артиллерии назначался генерал-лейтенант М.И. Репьев. В бригаду входило шесть дивизионов: 1-й Корниловский, 2-й Марковский, 3-й Дроздовский, 4-й Алексеевский, 5-й тяжелый и 6-й бронепоездной. Из казаков было сформировано два корпуса: Донской генерал-лейтенанта Ф.Ф. Абрамова и Кубанский генерал-лейтенанта М.А. Фостикова. Всего в галлиполийском полевом лагере разместилось около 16 тысяч человек и около 11 тысяч в городе{56}.

30 судов русского военного флота с личным составом в шесть тысяч человек, в том числе Морской кадетский корпус, по указанию правительства Франции ушли в Бизерту. Определились и с беженцами. 22 тысячи из них переправились в Королевство сербов, хорватов и словенцев, в том числе два кадетских корпуса, четыре тысячи приняла Болгария и по две — Румыния и Греция. Остальные переехали в другие страны или остались в Константинополе{57}.

Солдаты и офицеры, высадившиеся на берег, впервые после длительного голодания смогли наконец поесть немного консервов, которые разогревали на кострах. В первую ночь никто не спал. Дул пронзительный холодный ветер. В лагере, когда поступили палатки, началось их заселение. Офицеры и солдаты размещались отдельно{58}.

Устроиться в новом жилище было непросто, ложиться приходилось на голую землю, отчего болезни, особенно ревматизм, дали о себе знать уже с первых дней оседлого существования. К тому же площадки под палатки были с большим скатом к реке. Так начинался новый этап жизни тех, кого потом назвали галлиполийцами.

Своих запасов продовольствия у Врангеля практически не осталось, все надежды были на французов. Однако их немногочисленный гарнизон в Галлиполи не был готов обеспечить продуктами такое количество людей. И даже потом, когда из константинопольского интендантства французских колониальных войск продовольствие стало поступать более-менее регулярно, его было крайне мало. «Чтобы как-то утолить голод, — вспоминает полковник С. Ряснянский, — люди стали продавать все, до нательных крестов, а часто и казенное обмундирование»{59}.

Долгое время, находясь на довольствии у французов, врангелевцы не могли получить у коменданта ни перечня продуктов своего пайка, ни уточнить их количество, потому что французский комендант сам не имел таких данных.

Наконец 27 декабря 1920 г. стал известен дневной рацион. В нем значилось:

«1. Хлеб обыкновенный или бисквит — 500 гр. (слово "бисквит" осталось невыясненным)

Муки, каши или однородных продуктов — 150 гр.

2. Мясо свежее или мороженое — 300 гр. или мясо консервированное — 250 гр.

3. Сухие овощи или равнозначные продукты как то: картофель, свежие овощи и тесто (кубики) — 100 гр.

4. Соль — 20 гр.

5. Жиры — 20 гр.

6. Чай — 7 гр.

7. Сахар — 20 гр.»

Однако картофель весь был испорчен, и его пришлось выбрасывать, а консервы так протухли, что без отвращения есть их было невозможно{60}. Да и потом, когда с содержанием пайка определились, продукты выдавались без взвешивания, на глазок или по весу, указанному на мешках и ящиках. Но зачастую фактический вес продуктов был значительно ниже. К примеру, если сушеного картофеля числилось 40 килограммов, то на самом деле в ящике его было 25. Упаковка часто бывала поврежденной и неполной, а между тем французские сержанты, работавшие на складе, требовали, чтобы все принималось согласно тому, что написано на та ре, угрожая вообще прекратить выдачу продуктов.

Даже случайные обстоятельства отражались на величине рациона. Так, 13 января 1921 г. с французского склада было кем-то похищено 700 килограммов сахара. В связи с этим французы уменьшили его долю в пайке, чтобы компенсировать недостающее.

Несколько улучшенный паек удалось выхлопотать для лазаретов. Вместо консервов больным выдавалось свежее мясо, а чечевицу и фасоль заменили рисом и макаронами, сверх того выдавались в мизерном количестве кофе и консервированное молоко.

В этих тяжелых условиях весной и летом была сделана попытка наладить выращивание овощей. Но удалось это только в Дроздовском полку. Здесь сформировали команду в 45 человек и во главе с двумя офицерами-агрономами стали обрабатывать целину; вскоре получился огород. На нем удалось вырастить приличный урожай капусты, помидоров, картофеля, перца, огурцов, кабачков, моркови и различной зелени{61}. Большинство этих овощей ушло в полковой лазарет и тем, кто был особенно ослаблен длительным голоданием. Таковых в корпусе насчитывалось свыше 2,5 тысячи человек. У многих из них стали развиваться туберкулез, малокровие и другие серьезные заболевания.

Для таких галлиполийцев, а также для детей за счет Всероссийского земского союза открыли питательные пункты. Выручал также Красный Крест, американский и греческий. Женщинам иногда от них выдавалось небольшое количество сгущенного молока, сахара, макарон и шоколада. Чтобы прокормиться, в ротах и на батареях стали организовываться артели, в которых назначались ответственные за получение продуктов, заготовку дров для кухни. Кстати сказать, у поваров вначале вышел казус. Как пишет отец Вениамин: «Войскам выдали около 100 турецких кухонь, в которых котлы были с двойным дном. И сколько ни бились повара, сколько ни сжигали драгоценных дров, пища не закипала. Потом оказалось, что в пустоты между днищами нужно было заливать глицерин»{62}.

Жизнь заставила ввести и такое новшество, как общие кассы. Они составлялись из денег, вырученных от продажи биноклей, одежды, ценностей и т. д. Вся выручка шла на покупку жиров, муки, риса и других продуктов для общего стола. Командир Дроздовской дивизии генерал А. В. Туркул вспоминает, как это начиналось: «Когда мы пришли в Галлиполи, полковник Колтышев, чтобы что-нибудь поесть "загнал" свои часы — это был первый "загон" в изгнании»{63}.

О голоде, царившем в Галлиполи среди русских, так написал в своей книге И.Л. Лукаш: «В лагерях ходит голодная цинга. У русских детей и женщин босые ноги, часто обверченные у щиколоток марлевыми бинтами. На бронзовых спинах, на руках, по ногам пролегли сизые широкие полуязвы, точно пятна пролежней. Отчего? Говорят, от селитры. В консервах селитра, и от нее эти селитренные пятна. Мы селитрой питаемся, так говорят в Галлиполи»{64}.

Некоторые, чтобы не умереть с голоду, пытались заняться охотой на зайцев и куропаток, удить рыбу, но результаты были ничтожны.

Хотя жаждой галлиполийцы не мучились, потребление воды все же было ограничено. Галлиполийский водопровод, построенный еще римлянами в 220—240 гг., при турецком владычестве постепенно приходил в упадок. Ко времени размещения корпуса водопровод уже более 30 лет не ремонтировался. На смену керамическим трубам пришли чугунные и железные, и со временем они проржавели. Из-за большой утечки воды напор был очень слабым, и возвышенная часть города оставалась без воды. Всю пятнадцатикилометровую магистраль обслуживал один слесарь-турок. В результате из 45 водоразборных кранов в городе работало только 12. С помощью русских армейских инженеров была проведена очистка и замена труб и резервуаров, исправлены городские колонки, устранена утечка воды в системе. Кроме того, в порядок привели вспомогательную систему водоснабжения, отчего поступление воды в город увеличилось на 30%. Теперь в среднем на человека в сутки приходилось одно ведро воды.

В лагере, чтобы предотвратить пересыхание речушки, очистили ее русло, уничтожили пороги и укрепили берега. В окрестностях нашли еще девять небольших источников, которые использовали для заполнения специально оборудованных резервуаров. Было отрыто также свыше 50 колодцев. В результате даже в самое засушливое время в полевом лагере на каждого человека приходилось по три ведра воды{65}.

Постепенно галлиполийцы обустраивали свои жилища. В земле на четырех человек вырывались углубления, и чтобы стенки не обрушивались, их оплетали лозой. Пол такой ямы выстилали сухими листьями и травой, место для отдыха и сна представляло собой сооружение, сложенное из камней и заполненное внутри сначала землей, а сверху ветками и листьями. В шутку эти ямы называли «купе»{66}.

По центру палатки во всю ее длину прорывалась траншея, дно которой посыпалось мелкими камешками и утрамбовывалось. Передвижение по ним в дождливое время спасало от грязи, а летом — от пыли.

«Для отопления палаток, — пишет полковник С. Ряснянский, — делали примитивные очаги, топливом служил кустарник, росший вдоль реки и на склонах гор. Освещение почти отсутствовало, т. к. французы не давали керосина. Чтобы хоть немного осветить палатки, делали примитивные "каганцы" из консервных банок, наливая в них кокосовое масло, удержанное из продовольственного пайка»{67}.

После того как закончили оборудование палаток, подготовили места для общих построений, разбили дорожки, посыпав их мелкими камешками и обсадив кустарниками и деревцами.

Семейным палатки ставились отдельно. Каждую из них внутри делили брезентом на ячейки для каждой семьи. Но долго в таких условиях семьи находиться не могли и старались переселяться в сделанные собственными силами землянки. Это были просто ямы, укрытые сверху хворостом и грунтом, с единственным отверстием для входа и света. Потом появились и более благоустроенные землянки с крышами из черепицы, с застекленными окнами и настоящими дверями. Это требовало больших расходов, а подавляющее большинство солдат и офицеров терпели нужду. Как вспоминали потом жители «хуторов Барбовича» — так в шутку называли в обиходе расположение кавалерийской дивизии, — был один полковник, который вплоть до отъезда в Сербию прожил с семьей в яме, затянутой сверху лишь лоскутом брезента{68}.

Поняв, что в полевом лагере придется находиться долгое время, его обитатели постепенно совершенствовали свое жилье. Появились кровати, но их сперва получали неохотно, считалось, что циновки из лозы и подстилка из листьев лучше сохраняют тепло. В матрасы стали набивать высушенные морские водоросли. Некоторые сплели себе койки из лозы, а вместо ножек приспособили большие корни деревьев или крупные камни. Те, кому повезло, добыли ящики и приспособили их как столики.

Но главным неудобством в полевых условиях была всюду проникающая сырость. Во время дождей палатки протекали, влага была везде, сверху капало с крыши, а внизу вода сочилась из стенок «купе» и пола. Примитивные печи сильно дымили, и пользовались ими редко.

Тем не менее вскоре очередь дошла и до сооружения офицерских собраний. Как правило, это была большая палатка, а к ней пристраивали помещения поменьше — для буфета, читальни или сцены, как, например, в Дроздовском полку. В таком буфете можно было купить кружку чая или съесть котлету, сделанную из консервов. Однако вскоре месячную выплату двух лир, которые выдавались в виде денежного содержания, стали задерживать, и услугами таких буфетов пользоваться перестали{69}.

Прошло немногим более месяца после высадки, и полевой лагерь в основном был оборудован. На передних линейках даже появились сделанные из разноцветных камешков изображения русского герба, национальных и полковых эмблем. Для часовых, охранявших знамена, сделали навесы из тростника и соломы. В офицерских собраниях заработали различные кружки по интересам, стали появляться газеты{70}.

План расположения частей 1-го армейского корпуса в полевом лагере

Жизнь в городе, хотя и отличалась от лагерного быта, тоже налаживалась трудно. Здесь для жилья использовалось все, что могло служить пристанищем. Занимали даже развалины домов, где уцелели хотя бы две стены. На частные квартиры устроились очень немногие, платить по пять или десять лир за комнату мог далеко не каждый. К тому же турки, хотя и встретили русских довольно приветливо, из-за патриархального уклада своей жизни очень неохотно пускали на постой холостых мужчин. Цены на жилье с прибытием каждого очередного транспорта резко ползли вверх, достигая пятнадцати и более лир в месяц за какой-нибудь чулан, лишенный мебели и всяких удобств. Греческая и турецкая общины пытались помочь русским, но их возможности были весьма скудными.

При расквартировании войск в городе учитывался только их численный состав, а не состояние домов, которые им отводились. Корниловское военное училище получило огромную полуразрушенную мечеть, Сергиевское артучилище разместилось за городом, в сараях при казармах, где жили сенегальцы. Остальные училища: Николаевское кавалерийское, Николаевское-Алексеевское инженерное и другие нашли приют в подсобных помещениях, пакгаузах и развалинах городских жилых домов. Технический полк занял расположенный на базарной площади караван-сарай. Госпиталям и лазаретам отводились наиболее сохранившиеся здания и хорошие палатки.

Авторы сборника статей «Русские в Галлиполи», свидетели тех событий, проблему расселения в городе выделяют особо. «Мелкие воинские части, — подчеркивается в одном из воспоминаний, — ютились в случайно захваченных брошенных домах. Очень часто в одном доме помещалось несколько отдельных частей, ничем не связанных друг с другом и размещенных в порядке поселения в дом… Прибывшие ранее занимали лучшие углы, а последующие теснились в проходных коридорах, на лестничных площадках и даже на ступеньках. Например, в небольшом двухэтажном доме разместились: конвой генерала А.П. Кутепова, радиотелеграфное отделение, штаб какой-то артиллерийской бригады и командный состав технического полка»{71}.

План города Галлиполи

Для семей решено было создавать общежития. Их обитателей в разное время насчитывалось свыше 600 человек, в том числе 325 женщин и 80 детей. Типично в этом отношении описание общежития кавалерийского полка, данное в сборнике «Русские в Галлиполи». Его оборудовали в большом, некогда роскошном доме, о чем говорили остатки мраморной террасы в саду, красивые высокие потолки, большие проемы окон, следы бывших туалетов. Новые жильцы заложили кирпичом все щели и законопатили их водорослями, вместо дверей повесили одеяла. При отсутствии печей каждая семья устроила в своей комнате примитивный мангал, служивший и печью для отопления, и очагом. Дым в таких общежитиях не давал дышать, поэтому, как только позволяла погода, еду готовили во дворах на костре. В одну комнату селили по 2—4 семьи, то есть по 6—10 человек, поэтому ее еще делили простынями и одеялами на кабинки для каждой семьи. Как правило, спали не раздеваясь вповалку на полу{72}. «Несмотря на полные физических лишений условия, жизнь в общежитиях отягощалась еще одним, самым тяжелым в моральном отношении — вынужденным сожительством бок о бок с совершенно чужими и часто чуждыми по воззрениям и привычкам людей»{73}.

Обитатели общежитий покидали их при первой же возможности. Поиски своего угла приводили к тому, что семьи продавали свой последний скарб, чтобы уплатить за комнату или построить собственное жилье. Обычно это были две-три стены какого-нибудь уцелевшего частного дома. Сложнее всего было делать крышу, так как отсутствовали балки для перекрытий. Их часто заменяла сетка, сплетенная из колючей проволоки. Сверху на нее наваливали кустарник, валежник, тростник, морскую траву, а потом все это засыпали землей. Однако крыши часто протекали от дождя, а иногда обрушивались.

Несмотря на это, такие жилища получили большое распространение и скоро из них образовались целые улицы. Почему-то их стали называть дачами, а на некоторых появились даже дощечки с названиями: «Тоска по Родине», «Одинокая», «Надежда». Были и другие варианты жилищ, еще более экзотические. «Так, — читаем в сборнике "Русские в Галлиполи", — группа семейных офицеров-авиаторов поселилась в прибрежных пещерах, какой-то офицер с женой долгое время жил в выброшенной на Перег полусгнившей фелюге. На старом турецком кладбище заселили каменный резервуар испорченного водоема. Над ним долгое время развевался российский флаг и виднелась надпись "Дача Мечта"»{74}.

На учете в штабе корпуса было 1139 женщин. За первые полгода пребывания русских в Галлиполи было зарегистрировано 49 новых браков. В результате возникавших конфликтов, причиной которых были женщины, восемь из них были высланы из Галлиполи. «Для женщин, в частности ожидающих ребенка, — пишет полковник С. Ряснянский, — были устроены специальные палаты в госпиталях. Женщины скорее находили себе работу среди местного населения и тем помогали своим семьям»{75}.

Детей вместе с корпусом высадилось 244, а также 90 мальчишек-сирот 10—12 лет, которые были зачислены в воинские части. Впоследствии их из войск забрали и определили в интернат. Около сотни младенцев родилось в Галлиполи{76}. Все они, как и дети старших возрастов, разделили со своими родителями тяготы и лишения «сидения». Немногим из них удалось выжить, и не последнюю роль в этом сыграли эпидемии, которые стали преследовать изгнанников еще в море.

При подходе к турецким берегам на кораблях уже скопилось около 200 человек больных, в том числе заразных. Их потом собрали на одном пароходе и высадили в Константинополе, а в дальнейшем распределили в городские госпитали. Но заболеваний среди высадившихся в Галлиполи избежать не удалось, а лечить было нечем. «В совершенно целом и работоспособном виде, — отмечено в сборнике "Русские в Галлиполи", — прибыло только одно лечебное учреждение — 4-й госпиталь Красного Креста. Он, выгрузившись на берег 13 ноября, с 14 ноября уже начал прием больных всех категорий в отведенном ему помещении школы при французском католическом иезуитском монастыре…»{77}

Как следует из дальнейшего описания, небольшие помещения этого госпиталя тут же оказались заполненными, а больные все прибывали. Все они, и заразные и не заразные, лежали на полу без постелей, разделить их по заболеваниям не представлялось возможности. Больные, перенеся одно заболевание, тут же получали новое. Позже на 120 мест удалось развернуть 7-й передовой отряд Красного Креста, предназначив его только для заразных больных. Вскоре и здесь уже было 180 больных, и они тоже лежали на полу без постелей, в верхней одежде. Благодаря усилиям командования корпуса уже в декабре были открыты госпиталь Белого Креста и лазарет в пехотной дивизии, основная масса поступивших туда больных была заражена всеми видами тифа: брюшным, возвратным и сыпным. В день умирало по несколько человек.

И. Лукаш, переживший «галлиполийское сидение», писал о постигшей русских людей беде: «Ходит дизентерия в белых лагерях. Брюшной тиф поднялся от высохлой и глинистой лагерной речки и пошел шагать по палаткам российской гвардии. Москитная лихорадка, яростная галлиполийка, бросает мгновенно людей на койки. Люди горят, обсыхают потемнелые губы. В глазах темный дым жара. Люди не выживают от тифа. Люди, захваченные эпидемией, догорают мгновенно без сил, без борьбы. По лагерям бродит туберкулез…»{78}

Болезнь не щадила никого. 21 января умер генерал-майор A.M. Шифнер-Маркевич. Еще не оправившись от недавнего тяжелого ранения на Перекопе, он навещал в госпиталях больных офицеров и солдат своей дивизии, заразился там возвратным и сыпным тифом и сгорел буквально за три дня. В последний путь генерала провожал весь русский Галлиполи и даже пораженные грандиозностью траурного кортежа греки и турки{79}.

Тем не менее борьба с эпидемиями набирала темпы, вскоре греческий Красный Крест прислал свой госпиталь на 50 коек, с прибытием госпитального судна «Румянцев» наладили распределение больных по заболеваниям. Дали положительный результат и противоэпидемические мероприятия. В городе срочно оборудовали две бани, в одной из которых устроили дезинфекционную камеру. Теперь до 700 человек ежедневно могли мыться теплой водой и бороться с паразитами. Были взяты под санитарный контроль общежития, гауптвахты, наладили своевременную уборку мусора и туалетов в городе.

В лагере с эпидемиями тоже долго не могли справиться. Большая скученность людей в палатках, сон на земле, недоедание изнуряли людей. Борьбу с заболеваниями затрудняла большая нехватка дезинфекционных и лечебных средств. Но и здесь построили бани, дезинфекционные камеры. Теперь в своей бане в течение недели каждый имел возможность вымыться горячей водой, «прожарить» обмундирование и нижнее белье. Специально выделенные от частей команды регулярно убирали мусор, сжигали загаженные кусты. Усилился санитарный контроль за состоянием мест общего пользования, особенно за кухнями и источниками воды. С наступлением тепла количество выздоравливающих резко увеличилось, а к лету поступление заразных больных в госпитали сошло на нет.

Сильно подточило здоровье галлиполийцев и элементарное отсутствие необходимой одежды и обуви. Люди высадились не только голодные, но и полураздетые, в изорванной обуви, без белья. «При быстрой эвакуации, — вспоминает полковник С. Ряснянский, — войсковые части не могли запастись обмундированием, а армейские запасы сукна, кожи и пр., прибывшие на одном из больших пароходов, французы отобрали»{80}.

Некоторые пытались выходить из положения, делая из одеял теплые шаровары, но шинели заменить было нечем, и наиболее холодное время года большинство провело во френчах и одеялах. Лишь к началу февраля, когда люди обносились окончательно, поступила первая партия обмундирования, бельем обеспечили всех.

Не лучше было и с обувью. Из-за ее плачевного состояния переход из лагеря в город по непролазной грязи мог совершить далеко не каждый. Сапог на складах не было вообще, а когда выдали примерно каждому третьему ботинки, они тут же развалились.

Все это не давало командованию возможности придать частям и подразделениям должный воинский вид, поэтому было решено выходить из положения своими силами, не особенно надеясь на французов. Вначале командование потребовало, чтобы все имели погоны и кокарды, если их не было, знаки различия разрешалось рисовать чернильным карандашом.

Френчи тоже были далеко не у всех, и потому разрешили носить пижамы всех цветов, лишь бы на них были погоны и пояса. Носили также гимнастерки и куртки всех цветов: белые, серые, полосатые и даже розовые. Вид этой пестроты тоже не мог нравиться командованию, и для парадов были установлены однообразные белые рубашки. Их шили из пижам, больничных халатов, а также из бязи, вывезенной из Крыма. «Только корниловцы, — пишет тот же полковник С. Ряснянский, — по традиции белые рубахи перекрасили в черный цвет. Цветные фуражки шились из полотенец… приспособлялись и изобретали как только могли, лишь бы не терять воинского вида»{81}.

Перекрашивали вещи в греческой красильне. Ее услугами пользовались, когда кавалеристам надо было перекрашивать в синий цвет сшитые из одеял шаровары. Юнкерам некоторых училищ для ежедневных занятий выдавались гимнастерки, окрашенные в защитный цвет. Но больше всего красильня выручала, когда нужно было изготавливать цветные фуражки и пояса в соответствии с формой полков.

Таким образом постепенно удалось восстановить традиционную форму Добровольческой и Русской армий. Полки твердо придерживались своих цветов: Корниловский — черный с красным, Марковский — черный с белым, Дроздовский — малиновый, Алексеевский — красный. Военные училища тоже стремились восстановить форму прежних русских училищ, имена которых они теперь носили. Наиболее точно внешний вид своей формы, со своими бескозырками и двухцветными поясами, восстановило Николаевское кавалерийское училище. Чтобы обустроить войска и придать им воинский вид, потребовались различные мастерские. В городе был организован ремонт палаток, пошив военной формы, а потом приступили и к починке оружия. Артмастерской предстояло пропустить через себя почти все оружие галлиполийцев, а это были тысячи винтовок, револьверов всех систем, шашек, а также пулеметы. На состояние оружия пагубно повлияло пребывание на кораблях. Тогда его прятали от французов где попало, и оно в течение какого-то времени находилось в соленой морской воде, сильно заржавело, а часть его была просто неисправна.

Поначалу в мастерской не было даже напильников, ножовочных полотен, и их делали сами галлиполийцы из сломанных рессор от автомобилей. И все же работа продвигалась. Выручали смекалка и профессионализм армейских мастеров. «Однажды, — пишет в своих воспоминаниях генерал В.А. Карцов, — в руки мастеров-оружейников попал на короткое время французский альбом, в котором оказались чертежи пулеметного станка для самолетов. Немедленно с чертежей сняли копию, по ней вскоре изготовили такой же станок, только приспособленный для стрельбы из пулемета по пехоте»{82}.

Показателен и другой пример. Своими силами решили создать фотомастерскую. Из положения вышли, купив объектив на базаре в Константинополе. Остальным же исходным материалом для фотоаппарата послужили дощечки от ящиков, жесть консервных банок. Уже 20 февраля 1921 г. этим фотоаппаратом были сделаны первые снимки. В дальнейшем фотомастерская обзавелась настоящим аппаратом Эрнемана с объективом достаточно высокого качества, и даже сегодня есть возможность по фотографиям, сделанным тогда, представить жизнь галлиполийцев.

Чтобы армия выжила, нужен был транспорт, а он практически отсутствовал. Вместе с частями корпуса из Крыма было доставлено двадцать автомобилей, в том числе шесть легковых и четырнадцать грузовых. Из них одна машина была передана в кавалерийскую дивизию, три в первую пехотную, а остальные в технический полк, в его автороту. Эти машины обслуживали управление корпуса, а главным образом — лечебные учреждения. Однако из-за отсутствия запчастей, дефицита топлива, смазочных материалов и скверных дорог вскоре большинство из них вышло из строя.

Поэтому большим событием для галлиполийцев стало сооружение в конце 1920 г. узкоколейной железной дороги. Чтобы пустить ее, тем, кто руководил строительством, и тем, кто непосредственно ее строил, пришлось испытать немало трудностей. И не всегда они были связаны с непогодой, голодом, болезнями или нехваткой материалов. Свою негативную роль здесь сыграли некомпетентность и упрямство французского командования{83}.

Французы предложили подвозить грузы с кораблей в лагерь сначала на фелюгах до бухты, которая была на полпути к нему, а далее — по узкоколейной железной дороге, которую нужно было построить. Корпусной инженер был против такого плана, считая его нерациональным. Во-первых, фелюги не могли работать при волнении на море, а во-вторых, приходилось дважды перегружать строительные материалы. Но французы были непреклонны, и уже

28 ноября 1920 г. работы были начаты. В городе разобрали старую пристань, а ее составные части на руках перенесли на новое место. Когда же за две недели новую пристань почти построили, французы решили ее снова перенести — теперь уже в бухту Кисмет. Опять пришлось разбирать пристань и строить заново. Одновременно 17 декабря от этой бухты стали прокладывать железную дорогу. Маршрут ее тоже был составлен французскими инженерами и включал чрезвычайно тяжелые подъемы.

Однако, читаем в сборнике статей «Русские в Галлиполи», «…через месяц, 21 января, когда земляные работы подходили к концу, все работы были вновь прекращены, ввиду осознанной французским командованием невозможности наладить подвоз грузов морем на фелюгах; только после этого французское командование согласилось на постройку узкоколейки непосредственно от города, как на этом настаивало с самого начала русское командование и отказалось от своего руководства делом. Все выполненные к этому времени работы пошли прахом: за истекший месяц на одних только земляных работах брошенного направления обернулось 6037 рабочих»{84}.

К поиску нового маршрута узкоколейки теперь приступил железнодорожный батальон корпуса. С помощью лошадей или мулов вагонетки поднимались в обе стороны только до перевала, а оттуда спускались уже своим ходом.

Трудности, возникавшие во время строительства узкоколейки, порою казались просто непреодолимыми. Весь укладочный материал (рельсы, шпалы, их крепления и т. д.) французы насобирали в тех местах, где проходили их Дараднелльский и Салоникский фронты, и из того, что бросили немцы. Естественно, все это имущество было разукомплектовано, значительная его часть — вообще непригодна для повторного использования. Долго не могли научиться гнуть рельсы для укладки их на поворотах. Пришлось изобрести самодельный пресс. Своими силами пришлось переделывать вагонетки, не приспособленные для перевозки людей и негабаритных грузов. И все же в начале марта дорога стала функционировать. Между городом и лагерем открылось интенсивное движение.

Штабс-капитан Г.А. Орлов так передает свои впечатления от первой поездки: «Решил выехать в город на декавильке[4]. Удовольствие не из особенно приятных… до станции "Перевал" вытягивали нас мулы, причем вагонетки несколько раз сходили с рельс, откуда под уклон с незначительными подъемами, берущимися по инерции, достиг Галлиполи. Скорость подчас развивалась приличная. Крушений, особенно поначалу, было немало… За "производство" крушения вагоновожатому полагалось 30 суток ареста»{85}.

Так в неимоверно трудных условиях и в рекордно короткие сроки генерал Кутепов и его штаб сделали, казалось бы, невозможное — сохранили армию. Решив важнейшие задачи, напрямую связанные с выживанием, командование понимало, что этого все же недостаточно. Чтобы армия могла отвечать своему прямому назначению, необходимо было наладить нормальные отношения в подразделениях, с местным населением и городскими властями.

В том, что корпус выжил и в скором времени стал сплоченной воинской единицей, важнейшую роль сыграли меры по укреплению воинской дисциплины и порядка. Что может случиться, если упустить вопросы дисциплины, Кутепов и его штаб уже знали на примере Константинополя. Там тоже были общежития, куда французы назначили своих комендантов, которые со своими обязанностями не справлялись — среди русских процветали кражи, грабежи и насилия, шла торговля оружием, распространилась проституция.

Поэтому с первых же дней в городе и лагере была налажена гарнизонная служба. Описание принятых мер мы находим все в том же сборнике «Русские в Галлиполи». На первых порах к ней привлекались лишь военные училища, как наиболее сохранившие воинский вид. Передвижение по городу разрешалось только с семи утра до семи вечера. Принимались меры по охране города, сначала системой караулов, а потом дозоров от дежурных рот военных училищ. Каждый военнослужащий, прибывающий в город из палаточного лагеря, обязан был иметь увольнительную записку. Караулы и патрули поддерживали порядок не только среди военнослужащих, но, с согласия местных властей, и среди гражданского населения. Были созданы три гауптвахты: дисциплинарная, передаточный пункт задержанных комендатурой, а также для подследственных и отбывающих наказание по приговорам судов.

Выполнив комплекс первоочередных мер, затем пошли дальше. Ужесточились требования к форме одежды, отданию воинской чести. Была даже сделана попытка искоренить сквернословие.

Особое внимание уделили дисциплине офицеров. И на это были свои причины. Если во время Гражданской войны один офицер приходился на 15—17 солдат, то теперь солдат было наполовину больше, чем офицеров. В первую очередь нужно было урегулировать положение офицеров, не имевших подчиненных, находившихся в подразделениях на положении рядового состава. Среди них было немало пожилых, заслуженных людей, а между тем младшие командиры, поддавшись общему требованию «закрутить гайки», увлекались наказаниями, не учитывая, что имеют дело не с солдатами. Были случаи применения взысканий, не предусмотренных никакими уставами: строгий арест, лишение продовольственного пайка, назначение на уборку территории в городе и др. Из-за этого нередко возникали конфликты. Нужно было что-то предпринимать. В итоге появилось несколько приказов, которые устанавливали нормы взаимоотношений в частях. Так, в приказе генерала Врангеля от 27 апреля 1921 г. по результатам инспекторского осмотра корпуса генералом Э.В. Экком, который как раз и вскрыл случаи неуставных отношений, Врангель потребовал «раз и навсегда» покончить с этими перегибами. Теперь командиры взводов, отделений и фельдфебели имели право объявлять только словесные выговоры и замечания. Право налагать домашний арест получал только старший офицер роты и ротный командир. Арест и строгий арест становились прерогативой только вышестоящих командиров.

Огромное влияние на моральный облик армии оказала православная вера. Война притупила религиозные чувства белого воинства. По свидетельству самого митрополита Вениамина, «армия почти не веровала, очевидно было и несоответствие "белой идеи" внутреннему состоянию ее конкретных носителей». По его мнению, в этом смысле правильнее было бы вести речь не о «белой» армии, а о «серой»{86}.

Не последнюю роль в этом сыграло ослабление влияния церкви на Белое движение. Митрополит Вениамин объяснял это следующими причинами: «Не все представители епископата участвовали в Белом движении. Во-первых, святой Тихон (глава Русской православной церкви. — Н.К.) не благословил вождей Белого движения, да и само движение тоже. Он не допускал, чтобы церковь оказывала предпочтение какой-либо из враждующих сторон, так как белые, красные, зеленые и т. д. были православные. Во-вторых, священнослужители опасались жестокой расправы за всякое содействие белым, в-третьих, не было полного единения или даже взаимопонимания между православным духовенством, в целом придерживавшимся консервативных взглядов, и участниками Белого движения, многие из которых были прогрессивных взглядов»{87}.

Теперь же ситуация изменилась. Прибывшее со своими частями военное духовенство с разрешения местного греческого митрополита Константина совершало русскую службу в галлиполийском храме, каждая отдельная часть в районе своего расположения в одной из первых палаток сооружала храм. Если палаток не хватало, то делалось только укрытие для алтаря. Потом пошли еще дальше, делали звонницы из рельсов узкоколейки и снарядных гильз. Конечно, все это выглядело примитивно, но создавало иллюзию родного перезвона, оживляло воспоминания о родине.

«Всего в лагерях было устроено 7 церквей, — пишет полковник С. Ряснянский, — очень трудно было устроить внутреннее устройство церквей. Иконостасы делались из одеял, и на них вешались написанные на холсте иконы наших же художников. Престолы, жертвенники, аналои делали из ящичных дощечек. Из консервных банок и других жестянок делались необходимые для церкви предметы… Одна из церквей откуда-то достала небольшой колокол»{88}.

Параллельно со всеми делами и заботами налаживались взаимоотношения командования корпуса с французской администрацией города. Военным комендантом Галлиполи был майор Вейлер, он же командир батальона в 500 сенегальских стрелков при 28 пулеметах. Он придерживался официальной линии своего руководства, считая русских в подчиненном положении. Но первый же инцидент, случившийся после появления русских, показал, что он сильно ошибался.

Однажды, через несколько дней после высадки врангелевцев, сенегальский патруль задержал двух русских офицеров за громкое пение на базаре и привел их в свою комендатуру. При этом сенегальцы одного из них несколько раз ударили прикладом, и тот был с окровавленным лицом. Как записал в своем дневнике Г. Орлов: «Начальник штаба корпуса генерал-лейтенант Е.И. Доставалов, узнав об этом, лично отправился к майору Вейлеру и потребовал выдачи арестованных. Но французский комендант наотрез отказался сделать это. Тогда Доставалов вызвал две роты Константиновского училища и приказал им штурмовать комендатуру. Сенегальцы моментально разбежались, бросив винтовки и пулеметы. Арестованные были освобождены»{89}. После этого французы вообще перестали высылать свои патрули в город, наводненный русскими.

Подобного рода конфликтов больше не было. Лишь иногда случались инциденты на продовольственном складе, где французские сержанты пытались обвесить или обсчитать тех, кто получал продукты.

Безрезультатно окончились и попытки французов отдавать свои распоряжения русским частям, минуя штаб корпуса. Все командиры знали, что такие распоряжения не имеют силы. Это подтвердил такой случай. В январе 1921 г. майор Вейлер без санкции командира корпуса сообщил русскому коменданту, что намерен совершить объезд русских частей, и просил организовать там ему соответствующую встречу. Однако никаких почестей в войсках ему не оказали. Офицеры и солдаты везде занимались своими повседневными делами, а французскому коменданту внимания было столько же, как и любому проезжающему мимо. Чтобы спасти честь мундира, Вейлер потом послал письмо в корпус, где сообщал, что он «объехал русские части и приветствовал их знамена»{90}.

С местным населением у командования и личного состава корпуса очень быстро установились хорошие отношения. «Местное население, — отмечает в своих воспоминаниях полковник С. Ряснянский, — с ужасом встречало прибывших русских, т. к. ранее бывшие в Галлиполи воинские части турок, немцев, англичан и французов очень обижали жителей, грабили их и приставали к женщинам. Но очень скоро местные жители увидели, что плохо одетые, нуждающиеся во всем русские никого не обижают и никого не грабят. Однажды греческий префект был у генерала Кутепова и сказал: "Посмотрите, вот уже более полугода русские живут в наших домах на скудном пайке, а вокруг их домов безопасно бродят сотни кур и иной птицы. Уверяю вас, что всякая другая армия давно бы их съела!" Он подчеркнул также: "За все время пребывания русских в Галлиполи не было ни одного случая, чтобы русские были бы грубы или невежливы к местным женщинам"»{91}.

Конечно, были досадные исключения, но настолько редкие, что общей картины не меняли. Был, например, случай разбойного нападения солдата на местного зубного врача. Потерпевший вскоре умер от ран, но быстрый арест виновного, скорый суд и беспощадная казнь его дали понять, что местное население находится под надежной защитой.

Первым шагом к доверительным отношениям с греками на официальном уровне послужил случай, произошедший вскоре по прибытии корпуса в Галлиполи. В декабре 1920 г. группа из 23 человек одного из полков в отчаянии от казавшейся им безнадежности своего положения решила самостоятельно пробиться в славянские страны. С оружием они тайно покинули лагерь и, направившись на север, пришли в местечко Булаир, где натолкнулись на небольшой пограничный пост греческих жандармов. Понимая, что они не в силах противостоять русским, греки успели сообщить в Галлиполи своему префекту. Между тем русские, располагая небольшой суммой денег, обрадовались полученной свободе и загуляли в местных кабачках.

Получив это сообщение, префект мог поступить по-разному. Скажем, обратиться к французам или послать свою усиленную военно-полицейскую команду. В обоих случаях дело бы закончилось жестоким кровопролитием, что сильно подорвало бы авторитет русских в Галлиполи. Но префект избрал третий путь: он обратился к командиру русского корпуса. Тот немедленно отправил в Булаир патруль, и беглецы вскоре благополучно были возвращены в свою часть. Такой жест греков по достоинству был оценен русским командованием{92}.

Турецкая часть населения была вынуждена хорошо относиться и к русским, и к грекам. Во-первых, она проживала на подконтрольной грекам территории, в то время как их страна вела войну с Грецией. Во-вторых, Турция потерпела поражение от стран Антанты, участницей которой была Россия, и, наконец, всем были известны симпатии Кемаля к большевикам, что порождало у турок комплекс вины перед белым воинством.

Турецкая община с готовностью откликнулась на просьбу выделить помещения для корпуса и даже отдала несколько мечетей и школ и свой караван-сарай. Когда Корниловское военное училище, расположенное в мечети Те-Ке, устраивало там вечера, их охотно посещали приглашенные турки и говорили, что русские танцы не могут оскорбить мечеть и их религиозные чувства{93}. Представители турок всегда откликались на приглашения командования русских частей прийти на их праздники, восторгались «белыми аскерами», особенно на парадах.

С армянской частью населения отношения были сдержанными, но тоже благополучными. Нередко армяне приглашали русских на свадьбы и различные семейные торжества. Как единоверцы, они в торжественных случаях приглашали командование корпуса на богослужения в свою церковь.

С небольшой еврейской общиной, проживавшей в Галлиполи, отношения были нейтральными. У некоторых еврейских семей русские стояли на квартирах, но ни вражды, ни дружбы это не порождало. Это был спокойный народ, живший своей замкнутой, специфической жизнью.

Многочисленные контакты с местным населением завязывались в основном на почве торговли и обмена. На городском рынке вначале в ход пошли вывезенные из России деньги: николаевские, серебряные, «добровольческие» и «донские». В первые дни за миллион «добровольческих» давали одиннадцать турецких лир. На них можно было купить хлеб, рис, халву, инжир, рахат-лукум. Других продуктов на рынке почти не было. В обмен на продукты, керосин, дрова и теплые вещи шли также драгоценности, если они у кого-либо имелись. Ближе к новому году цены на рынке стали резко расти, и, чтобы их сбить, руководство корпуса приняло решение не препятствовать офицерам и беженцам, желающим открыть собственную торговлю. Вскоре в Галлиполи появились лавки, кафе и даже рестораны. Особой популярностью пользовался ресторан «Яр», открытый командиром дроздовской батареи полковником Абамеликом{94}.

IV. ВОССТАНОВЛЕНИЕ БОЕСПОСОБНОСТИ ВОЙСК

Почти в полной изоляции от внешнего мира, в отсутствие Главнокомандующего Кутепов и его штаб сделали все, чтобы спасти армию. Но прежде всего необходимо было убедить галлиполийцев в том, что они как армия не потеряны и их главная цель — борьба с большевизмом — осталась неизменной. Нужно было поднимать дух войск, а для этого был необходим приезд Врангеля.

Для того чтобы уяснить линию поведения Главнокомандующего в те дни, необходимо обратиться еще раз к событиям крымского периода.

Врангель принял в Крыму от Деникина тяжелое наследство. По мнению англичан, например, капитуляция белых была неизбежна, и они прямо предложили ему посредничество в переговорах с большевиками. Для этого в тайне от Деникина они подготовили соответствующую делегацию, и та прибыла из Константинополя в Севастополь практически одновременно с Врангелем. Он же свою главную задачу видел в том, чтобы спасти армию. Однажды Врангель уже пришел к такому выводу, когда в декабре 1919 г. Добровольческая армия терпела поражение за поражением в Донецком бассейне. Тогда в частном письме к Деникину он вышел с предложением «подготовить все, дабы в случае неудачи… сохранить кадры армии и часть технических средств, для чего ныне же войти в соглашение с союзниками о перевозке, в случае надобности, армии в иностранные пределы»{95}. Теперь, в марте 1920 г., он видел, что положение армии еще хуже, но в отличие от англичан планировал не ее капитуляцию, а эвакуацию. И в то же время не хотел так скоро сдавать свои позиции. Врангель решил готовить наступление. Видимо, он хотел показать иностранным союзникам, что Русскую армию нельзя списывать со счета, даже если она потерпит поражение и оставит свой последний бастион — Крым.

В ответ на стремление союзников подчинить его армию своей воле он апеллировал к национальной гордости войск. Придерживался узкой, почти шовинистической программы как в Крыму, так и потом в изгнании. Его постоянное пребывание на людях во время эвакуации войск было не популизмом, а стремлением все видеть, все контролировать. Многим импонировала его честность в оценках ситуации, он откровенно и смело предупреждал, что их ожидает на чужбине, хотел, чтобы как можно меньше случайных, деморализованных людей попало на корабли.

К сожалению, современному исследователю очень сложно проследить за деятельностью Врангеля и его штаба в первые дни после прибытия кораблей на рейд Константинополя и вплоть до его первого приезда в Галлиполи и на Лемнос. Но, безусловно, это был значительный этап его биографии. Нужно было войти в роль Главнокомандующего побежденной и ушедшей в изгнание армии. Поновому выстраивать свои отношения с французами и турками, с нуля начинать их с греками. Необходимо было как можно быстрее привлечь внимание мировой общественности, организаций Красного Креста к положению армии, решить вопрос передачи флота и запасов имущества, находившихся на кораблях. А в это время люди ожидали ответа на главный вопрос: они все еще армия или уже беженцы? Если бы не твердость и последовательность Кутепова в эти первые дни, трудно сказать, как развивались бы события дальше. Но авторитет и популярность Врангеля все еще были непоколебимы.

Только 7 декабря впервые в штабе корпуса появилось сообщение, осветившее план командования. Генерал от кавалерии П.Н. Шатилов, начальник штаба Врангеля, сообщал для сведения и ориентировки, что «Главнокомандующий твердо решил добиваться сохранения армии как силы для борьбы с большевиками и как ядра будущей русской армии». Штаб предупреждал, что «войска не должны соглашаться ни на какие предложения об участии в боевых действиях на стороне Антанты». Указывалось, что «главная цель армии не изменилась, это борьба с большевиками»{96}.

И вот наконец 18 декабря 1920 г. состоялась первая встреча Врангеля со своими войсками за рубежом. Он прибыл из Константинополя в Галлиполи на французском броненосном крейсере вместе с французским адмиралом де Боном. Его речь, как всегда, была твердой и убедительной и сняла возникшую напряженность. «Вы выполнили свой долг до конца, — сказал он, — и не ваша вина, что вы уступили превосходящему силой врагу. Виноват в этом мир, который не поддержал нас. Вам мой низкий поклон. Я не хотел к вам ехать до тех пор, пока не выяснится наше положение. Три дня тому назад я получил сообщение, что до тех пор, пока мы снова сможем вступить в борьбу, мы как армия сохраняем свой состав и всю организацию. Дайте же мне, вашему ходатаю перед иностранными державами и таковому же изгнаннику, как и вы, право говорить от вашего имени, чтобы я знал, что все это — выражение вашей воли…»{97}

Этих слов оказалось достаточно, чтобы люди поверили, что они признаны не как иностранные наемники или беженцы, а как национальная армия. На следующий день, посещая Дроздовский полк, Врангель еще раз подтвердил это стоящим в строю. «Однако, — пишет в своем дневнике штабс-капитан Г.А. Орлов, — после смотра главнокомандующий отдельно говорил в палатке с лицами командного состава: нас признали и не признали. Французское командование признало, а левая партия французского парламента нас по-прежнему считает беженцами»{98}.

Войска восторженно проводили Главнокомандующего и стали терпеливо ждать, что признание армии Врангеля главными державами вскоре улучшит условия их жизни. А между тем никакого признания армии в действительности не было, как перед приездом Врангеля, так и в последующем, до самого конца существования лагерей. Но вину за это войска возлагали на бывших союзников. В следующий приезд Врангеля в Галлиполи, 15 февраля 1921 г., когда он не смог подтвердить, что армия признана главными державами, его никто не осуждал. К тому времени он воспринимался офицерами и солдатами не только как их ходатай, но и как заложник во вражеском стане — заложник, который гордо отражает все удары во имя сохранения чести и достоинства армии.

Зимой 1921 г. наступили самые критические для галлиполийцев времена. Было особенно голодно и холодно. В день заболевало тридцать, а то и сорок человек и по два-три умирало. Люди, совсем недавно прошедшие огонь и воду, ходили в обносках, ели что попало. Надо учитывать, что это были не просто 35 тысяч военнослужащих, а отборные воины, прошедшие две войны, проявлявшие верх самоотверженности и способные драться с многократно превосходящим их противником. Теперь армия никому не принадлежала и слушалась только своего Главнокомандующего. Только он один мог дать ей приказ, куда повернуть штыки. Конечно, были силы, желавшие заполучить ее, — различные русские «центры» и «комитеты», но их в Европе, да и в мире в целом, всерьез уже никто не воспринимал.

Получалось так, что только один человек мог решить, как дальше быть с армией, но его планы никак не устраивали бывших союзников. Что же касается различных политических течений русской эмиграции, то Врангель был категорически против их влияния на армию и против любых политических игр, в которых принимали бы участие его войска в качестве разменной монеты.

Эта позиция четко отражена в приказе временно исполняющего дела начальника штаба Русской армии генерал-майора П.А. Кусонского войскам армии от 11 декабря 1921 г. В нем, в частности, говорится:

«Главнокомандующий приказал сообщить вам:

1) Каждый военнослужащий волен иметь свои личные политические убеждения и симпатии к той или иной из государственно мыслящих национальных партий.

2) Армия же в ее целом ни в коем случае не может быть партийной, она может и должна служить Родине, но никак не какой-либо партии.

3) Внесение какой бы то ни было политики в каком бы то ни было виде в ряды армии недопустимо, и против этого обязаны бороться начальники всех степеней…»{99}

Чтобы иметь противовес политическим течениям, рвавшимся к власти над армией, Врангель создает в Константинополе свой Русский Совет. Его открытие состоялось 5 апреля 1921 г.{100} В это же время французское правительство усилило нажим на Врангеля, вынуждая распустить армию. С одной стороны, на Францию давили англичане, требуя как можно скорее распустить русские военные лагеря в Галлиполи, на Лемносе и в районе Чаталджи. С другой, советское правительство направило серию запросов французскому руководству с просьбой разъяснить, по какой причине Франция содержит военную группировку, имеющую явно антисоветскую направленность. К этому времени новый кабинет министров во главе с Аристидом Брианом стал разрабатывать идею создания европейских союзов. Делать это, помогая одновременно Врангелю, было крайне неудобно. Если к этому добавить еще и позицию большинства депутатов французского парламента, требовавших снять с налогоплательщиков бремя расходов на войска Врангеля, то можно было с уверенностью прогнозировать, что для «сидельцев» русских лагерей наступают тяжелые времена.

17 апреля 1921 г. было опубликовано официальное сообщение французского правительства, где прямо говорилось о никчемности целей, которые Врангель поставил перед собой и войсками. Подчеркивалось, что бороться с большевизмом при помощи войск, находящихся вне России, — иллюзия. Дальше излагалась программа французского руководства. Во-первых, прервав связь Врангеля и его окружения с Галлиполи и Лемносом, избавить от влияния врангелевской армии на крымских беженцев. Во-вторых, создать условия, при которых солдаты, офицеры и их семьи оставили бы лагеря с возможностью вернуться на родину, эмигрировать в Бразилию (говорилось о том, что только штат Сан-Пауло берет 20 тысяч человек) или перейти на положение беженцев в самой Турции. Как весомый аргумент приводился пример с Польшей, где около миллиона русских уже избрали такой путь.

Над галлиполийцами нависла серьезная угроза. В этих условиях Врангель предпринял активные действия в поисках средств на содержание войск. Вскоре проблема частично была решена, и в декабре 1920 г. Врангель на совещании руководящего состава корпуса сообщил, что французы наконец-то согласились выплачивать денежное содержание офицерам и солдатам, приняв под залог оставшееся в России недвижимое имущество русских, проживавших в это время во Франции. Он также сообщил о решении выдать всему личному составу новое обмундирование из тех запасов, которые находились на транспортах «Рион» и «Бештау». Но правильнее было бы сказать — из того, что осталось. Как пишут в своих воспоминаниях В.Х. Даватц и И.Н. Львов: «Французы наложили руку на русское имущество, находившееся на пароходе "Рион", и тем самым отняли одежду и обувь у русских солдат, так нуждавшихся в том и другом»{101}.

Давление на Врангеля продолжалось. Так, была произведена замена коменданта в Галлиполи. Вместо ставшего к тому времени подполковником Вейлера прибыл подполковник Томассен. Вначале в штабе русского корпуса такую замену восприняли как обычную ротацию офицеров во французском экспедиционном корпусе. Но вскоре поняли, что его приезд был напрямую связан с ужесточением политики французского правительства по отношению к войскам Врангеля. «18 декабря, — вспоминает заменивший больного Кутепова генерал В.К. Витковский, — я получил официальное приглашение от французского коменданта пожаловать ему в Управление.

Вейлер был среднего роста, блондин, довольно полный и ничем особенно не отличался. Томассен же был более типичен. Маленький, сухощавый, пожилой, с моноклем в глазу; он носил форму колониальных войск, служба в которых оставила известный отпечаток на нем. Был весьма сух в обращении и, видимо, не только строг, но и жесток с подчиненными»{102}. Во время встречи Томассен изложил Витковскому новые требования командования французского экспедиционного корпуса к русским войскам в Галлиполи. Суть их заключалась в том, что эвакуированная из Крыма армия Врангеля больше таковой не является, а становится организацией беженцев. Сам Врангель больше не Главнокомандующий, а простой беженец. В связи с этим все в Галлиполи должны сдать имеющееся оружие и подчиняться только французскому военному коменданту.

Выслушав Томассена, генерал Витковский, ничуть не сомневаясь, что его действия будут одобрены и Врангелем, и Кутеповым, твердо ответил, что «Русская армия и после эвакуации осталась армией; генерал Врангель был и есть наш Главнокомандующий, в Галлиполи расположены не беженцы, а войска, составляющие корпус, во главе этого корпуса временно стою я, и только мои приказания будут исполняться войсками; на него же я смотрю как на офицера союзной армии и коменданта соседнего гарнизона, и, наконец, никакого оружия ему не сдам»{103}. По воспоминаниям Витковского, Томассена такой ответ явно вывел из равновесия: он пригрозил, что предпримет самые суровые меры к тому, чтобы требования французского военного руководства были выполнены, и добавил также, что генерал, не исполняющий эти требования, не может больше оставаться в Галлиполи и будет доставлен в Константинополь. Другими словами, комендант Томассен пригрозил Витковскому арестом. «Придя в штаб корпуса, — вспоминает дальше В.К. Витковский, — я немедленно отдал все нужные приказания на случай тревоги, а также касающиеся занятия французского и греческого телеграфа. Кроме других мер предосторожности, я отдал приказание командиру нашего броненосца "Георгий Победоносец", стоявшего на рейде недалеко от французской канонерки, протаранить и потопить ее, когда последует на то особый сигнал с берега, дабы уничтожить радиостанцию на ней и ослабить французские силы»{104}.

Отношения продолжали осложняться, французский батальон обнес свое расположение колючей проволокой. Всякие сношения с комендантом Томассеном Витковский прекратил. Оба о случившемся доложили в Константинополь: Витковский — Врангелю, а комендант — командующему своим оккупационным корпусом. В такой обстановке прожили до праздника Рождества Христова.

В Галлиполи, как известно, находился и действовал греческий собор, и русские солдаты и офицеры ходили туда на службу. В праздничный день Рождества Христова греческий митрополит Константин и русский священник совершали торжественное богослужение. Храм был полон молящихся, в первых рядах находилось руководство корпуса во главе с генералом Витковским. Во время молебна в церкви вдруг началось какое-то движение, громкий шепот, вызванные появлением Томассена с чинами из его штаба. Все они, одетые в парадную форму, при оружии и наградах, стали быстро продвигаться к генералу Витковскому. Подойдя к нему сзади, эта группа остановилась, но никаких действий не предпринимала. Наконец, выдержав паузу и дождавшись, когда Витковский после целования креста отошел в сторону, Томассен снова приблизился к нему и принес поздравление от себя и французского гарнизона по случаю великого православного праздника. Так своеобразно французы дали понять, что инцидент исчерпан.

Второй приезд Врангеля в Галлиполи пришелся на 15 февраля 1921 г. В это время в настроениях людей уже наметился поворот к лучшему. Сглаживалась острота переживаний из-за поражения в войне, повысились организованность и порядок в частях и подразделениях, появился интерес к жизни.

В день приезда Врангеля торжества по этому случаю начались уже с утра. В 8 часов 15 минут, — читаем в сборнике «Русские в Галлиполи», — катер Главкома, прибывшего в Галлиполи на своей штабной шхуне «Лукулл», причалил к молу галлиполийского порта. Его встретил рапортом командир корпуса генерал Кутепов, присутствовал и французский комендант. За ними выстроился почетный караул из сенегальских стрелков и юнкеров Константиновского военного училища. Под звуки Преображенского марша и при восторженных криках юнкеров и собравшегося на пристани множества офицеров и солдат генерал Врангель обошел фронт почетного караула, на левом фланге которого принял приветствие почетных ординарцев. После церемониального марша юнкеров Врангель и сопровождавший его Кутепов на автомобиле отправились в лагерь. За ними следовали автомобили с чинами штаба корпуса и свитой французских офицеров. Среди них было также несколько корреспондентов иностранных газет, прибывших с Врангелем на «Лукулле»{105}.

Прибыв в лагерь, Врангель остановился на его правом фланге, принял рапорт начальника почетного караула — командира роты Самурского полка, отдал честь старому боевому знамени этой части. В самом лагере он посетил лазарет и только потом отправился к выстроившимся частям. Такой порядок посещения не был случайным и имел большое воспитательное значение. В течение короткого промежутка времени на виду у своих войск главнокомандующий отдал почести самому старому знамени своих частей, оказал уважение заслуженным людям и не преминул уделить внимание больным, раненым. Только потом он обошел строй войск. На правом его фланге стояла пехота, в центре — артиллерия, а на левом — конница. Более получаса Врангель под звуки марша обходил войска. На его приветствие «здорово, орлы!» неслись дружные ответы и громкое «ура!», подхваченное тысячами собравшихся зрителей.

Выйдя после обхода войск на середину строя, Главнокомандующий торжественно возложил на вновь пожалованных в кавалеры знаки ордена Святого Николая Чудотворца. После этого Врангель обратился с речью к войскам. Призвал их «держаться крепко, не поддаваться никаким увещеваниям». Говорил о том, что «недалеко то время, когда нас снова позовет Родина, и мы должны быть готовы»{106}. Закончился парад церемониальным маршем частей и подразделений. Впечатление у всех от него было огромным. Даже те, кто прожил с корпусом все время после высадки в Галлиполи, не ожидали такой внушительной картины. По словам очевидцев, у иностранных журналистов сквозь их официальную сдержанность прорывались слова: «Нам говорили, здесь беженцы, а это настоящая армия»{107}.

На другой день, 16 февраля, при большом стечении народа парад состоялся и в городе. В нем приняли участие все военные училища и школы, технический полк и другие части, расположенные в Галлиполи. Этот праздник произвел сильное впечатление на местное население, едва ли видевшее когда-нибудь подобное зрелище. Но самое сильное впечатление эти парады произвели, пожалуй, на самих офицеров и солдат корпуса. Они впервые после длительного перерыва увидели себя в сборе и ощутили себя армией. Без преувеличения можно сказать, что дни 15 и 16 февраля 1921 г. имели решающее значение в возрождении духа войск 1-го армейского корпуса.

Однако с приближением весны попытки врангелевского и кутеповского штабов поднять боевой дух войск снова натолкнулись на ожесточенное противодействие французов. Прежде всего это проявлялось в Константинополе, где у французского руководства оккупационных войск имелись серьезные возможности. Когда в День конной гвардии Врангель разрешил устроить торжественный развод караулов на территории русского посольства и консульства, а потом еще юнкера прошли с оркестром по соседней улице, у французов случился настоящий переполох. Верховный комиссар Франции генерал Пелле приказал Врангелю разоружить свой конвой и даже ординарцев. Когда же это приказание не было выполнено, последовало новое — очистить здание русского посольства от всех военных учреждений, а самому Главнокомандующему покинуть Турцию. Но дальше своей штабной яхты «Лукулл» Врангель никуда не поехал, что стало причиной недовольства министра иностранных дел Франции А. Бриана. В телеграмме генералу Пелле он заметил: «…я плохо могу объяснить себе, почему Вы не приняли до сих пор мер, которые я просил от Вас еще с марта месяца, по удалению генерала Врангеля, о котором Вам известно, что его присутствие в Константинополе является главным препятствием для роспуска его армии»{108}.

Французы пользовались любым случаем, чтобы создать впечатление полной зависимости от них русского командования. Попасть из Галлиполи в Константинополь и обратно теперь стоило больших трудов. Был случай, когда офицер штаба Кутепова, вызванный лично командующим оккупационным корпусом, был задержан в его штабе на три недели. Самому Кутепову, возвращавшемуся из Константинополя в Галлиполи, визу не выдали и вручили ее только на пароходе. Врангелю вообще запретили посещать Галлиполи и Лемнос.

В то же время внешне корректное отношение к русским французы сохраняли. В переписке французский комендант, обращаясь к Кутепову, называл его по-прежнему командиром 1-го армейского корпуса Русской армии и к большим праздникам направлял ему теплые поздравительные телеграммы. «Французские офицеры, — пишет в своих воспоминаниях М. Критский, — присутствовали на всех русских парадах и приглашали представителей русского командования на свои празднества. Особой корректностью отличались французские моряки. Командир каждого очередного дежурного миноносца, прибывавшего в Галлиполи, всегда делал визит генералу Кутепову и представлялся ему»{109}.

Несмотря на все эти внешние знаки внимания, у русского командования были основания сомневаться в их искренности. Выдача денежного довольствия не возобновлялась, и когда генералу Кутепову в январе наступившего 1921 г. прислали 125 турецких лир, он ответил, что отказывается их получать и возвращает обратно в знак протеста против задержки выплаты денег его подчиненным.

Попытки Врангеля качественно изменить отношение французского руководства к Русской армии терпели неудачу за неудачей. Поэтому он стремится привлечь на свою сторону как можно больше видных представителей русской эмиграции, чтобы использовать их авторитет в укреплении отношений с Францией. 11 марта 1921 г. он выступает с воззванием к русским людям, где говорит: «Долг государственных деятелей, воинов, ученых, земских, городских, торгово-промышленных и финансовых организаций — объединить свои силы на пользу нашего дела»{110}.

Чуть раньше, 2 января 1921 г., он направляет циркулярное письмо своим военным агентам в странах Европы, где замечает: «…не подлежит сомнению, что борьба с большевиками не закончена и Русской армии снова придется играть крупную роль в деле освобождения своей Родины» и требует от военных агентов, чтобы «…связь Главнокомандующего с войсками не прерывалась, и в нужный момент можно было бы вновь собрать на борьбу все наиболее стойкое и крепкое»{111}.

Большие надежды он возлагал на Русский Совет как организацию им управляемую и в то же время тесно работавшую с общественными и партийными организациями русских эмигрантов. 5 апреля 1921 г. в речи на открытии заседания Русского Совета он подчеркивает, что «первый долг Совета — возвысить голос в защиту Русской армии, над которой нависла угроза насильственного роспуска»{112}.

После этих действий нажим на военно-политическое руководство Франции со стороны русской эмигрантской общественности действительно усилился. Это подтверждают слова Верховного комиссара Франции генерала Пелле, сказанные им на встрече с русскими общественными представителями: «…поверьте, для меня нет более тяжелой задачи, чем русская. Я совершенно растерян, когда получаю ваши обращения ко мне. Я не настолько лишен сердца, чтобы не понимать вас, и приложу все старания, чтобы найти выход из положения»{113}.

Безусловно, действия Врангеля далеко не у всех русских за рубежом находили безоговорочную поддержку. Так, в письме военного министра Франции Л. Барту своему Председателю Совета министров иностранных дел сообщается о взглядах А.Ф. Керенского: «Он не предусматривает создание никакой организационной военной силы вне России»{114}. Это небольшое замечание несет в себе значительную информацию: за Керенским стояли все русские партии, от кадетов до эсеров.

Нужно было поднимать дух войск. Решили начать с малого — со строевых смотров и парадов.

У тех, кто посещал Галлиполи в это время, могло сложиться впечатление, что руководство корпуса слишком увлеклось показной парадностью войск. Но если учесть, что в Галлиполи дислоцировалось до 50 отдельных частей, отмечавших свои полковые праздники, прибавить к этому смотры и парады по случаю чисто военных праздников и приезда высшего руководства, то окажется, что таких событий было относительно немного.

Первый парад войск корпуса был устроен 9 декабря 1920 г. по случаю кавалерского праздника ордена Святого Георгия Победоносца. Тогда удалось привлечь небольшую часть войск. Но парад все же сыграл положительную роль. Первый по-настоящему большой парад состоялся в лагере 25 января 1921 г. в ознаменование праздника Богоявления. Он должен был пройти раньше, непосредственно в день праздника, 19 января, но из-за ненастной погоды его пришлось перенести. «Торжественный церемониал, установленный для этого парада, — говорится в издании 1923 г. "Русские в Галлиполи", — и отличный вид войск дали почувствовать присутствовавшим на параде французам и другим иностранцам, что в русском галлиполийском лагере не беженцы, а нечто совсем другое»{115}. Самое яркое впечатление и на войска, и на присутствовавших гостей, как уже отмечалось, произвел февральский парад по случаю второго посещения Галлиполи генералом Врангелем.

Постепенно налаживалась учеба войск. Занятия в частях должны были начаться еще в ноябре 1920 г., но тогда люди отказывались принимать в них участие. Однако после нового года, когда состояние всеобщей депрессии пошло на убыль, в подразделениях ввели утренние подъемы, вечернюю проверку, построения на всеобщую молитву. Еще раньше, накануне парадов и строевых смотров, наладили обучение пешему строю.

Как и Врангель, Кутепов рассматривал прибывшие в Галлиполи войска как основу будущей Русской армии, которая будет востребована в случае падения советской власти. Выступая перед руководящим составом корпуса 20 сентября 1921 г., генерал Кутепов заметил: «Русская армия должна продолжать борьбу за освобождение России. Корпус — кадр будущих ее формирований»{116}. Однако наладить регулярную учебу было очень непросто. При эвакуации из Крыма вывезти, как известно, удалось только стрелковое и холодное оружие. Кавалерия оказалась без лошадей, артиллерия без орудий, а технические части без машин и инструментов. Тем не менее 21 января 1921 г. вышел приказ приступить к занятиям в пехотной дивизии, а к апрелю, когда жизнь в корпусе более или менее пошла на лад, занятия стали носить регулярный характер. Уставы изучались более глубоко, пехотные части от одиночной подготовки перешли к ротным и батальонным учениям. Труднее было кавалеристам — не было ни лошадей, ни нужного количества шашек. В кавалерийских частях ограничились занятиями по разведывательной подготовке и рубке. Тяжелее всего было артиллеристам. В условиях полного отсутствия орудий и артиллерийских приборов решили проводить занятия на сделанных самостоятельно деревянных макетах. Но в основном как в кавалерии, так и в артиллерии вынуждены были заниматься по программам пехотных частей.

Организовать обучение пытались и в технических подразделениях. В упоминаемом сборнике «Русские в Галлиполи» говорится о том, как мотористы «брошенный в море французский мотор разобрали, починили и вычистили его. Благодаря этому мотору и привезенным автомобилям некоторые чины автомобильной роты смогли выдержать экзамен по мотору»{117}.

Одновременно с обучением нижних чинов шла подготовка офицерского состава. Создавались учебные команды, курсы, школы, в том числе и при военных училищах. Учебные команды пехотных и кавалерийских полков предназначались для тщательной подготовки солдат на командные должности, и так как их было немного, то практически всех готовили как унтер-офицеров. Во всех учебных командах корпуса обучалось до трех тысяч человек. Бывший начальник штаба корпуса генерал Б.А. Штейфон в своих воспоминаниях перечислил 12 различных курсов и школ, в которых к лету 1921 г. обучались более двух тысяч солдат и офицеров. Среди них: штаб-офицерские курсы, офицерские курсы при Константиновском военном училище, военно-образовательные курсы, курсы для младших офицеров Марковского полка; офицерская инженерная и радиотелеграфная школы и т. д.{118}

Стремление кутеповского штаба подготовить войска к неизбежным, как тогда казалось, боевым действиям против Красной армии проявлялось и в особом внимании к полевой выучке. Уже 13 мая 1921 г. по корпусу издается приказ № 287, в котором отмечается, что в расписаниях мало тактической подготовки, почти нет занятий в поле с решением задач на местности, что в пехоте практически отсутствуют батальонные и полковые военные игры, а также односторонние и двухсторонние военные маневры. Это подстегнуло нерадивых командиров. Сначала прошли так называемые тактические летучки, потом дело дошло до учений и маневров. В первых числах июля была проведена военная игра, в которой участвовала вся пехотная дивизия{119}. Наладились и занятия в учебных командах. 21—22 июня был проведен их смотр в пехотной, а через неделю — в кавалерийской дивизии. В изданных потом приказах № 417 и № 434 отмечалось, что команды «представились хорошо» и что «к делу обучения и воспитания кадров отнеслись с полным вниманием и внесли в это дело много труда и знания»{120}.

Планируя будущее армии, генштаб особое место отводил военным училищам, а среди них — Константиновскому ввиду его особых заслуг перед Белым движением. Его юнкера до революции 1917 г. обучались в Киевском великого князя Константина Константиновича училище, и это было единственное из российских военных учебных заведений, которое после революционных событий не распалось, а почти в полном составе после участия в уличных боях ушло из Киева и к 13 ноября 1917 г. передислоцировалось в Екатеринодар. В его составе тогда насчитывалось 25 офицеров и 131 юнкер. Войдя в Кубанскую армию, оно было переименовано в Константиновское военное училище, участвовало в 1-м Кубанском походе, потом вошло в Добровольческую армию. Летом 1918 г. уцелевшие после боев юнкера были произведены в офицеры. Кадр училища в составе 11 офицеров и 14 юнкеров был сохранен, и после 2-го Кубанского похода при его активном участии в Екатеринодаре был осуществлен набор новых юнкеров, как из рядов Добровольческой армии, так и из местного населения. В августе того же года училище было переведено в Крым, в Феодосию. Однако этот выпуск на территории России сделать не удалось — уже в декабре юнкеров пришлось отправить на фронт, где они вступили в ожесточенные боевые действия в районе Джанкоя и Перекопа. В августе 1920 г. училище участвовало в двадцатидневном десанте на Кубани, где в непрерывных боях потеряло 65% своего состава. За оборону Крыма училище было награждено знаками отличия на головных уборах, а за бои на Кубани — серебряными трубами с лентами ордена Святого Николая Чудотворца. За непрерывную службу и сохранение своего оружия от Киева до Галлиполи Врангель подарил юнкерам этого училища право проходить церемониальным маршем на парадах, держа «ружья на руку»{121}.

В годы Гражданской войны на юге России были созданы еще три юнкерских училища. Два из них — имени генерала Алексеева и имени генерала Корнилова — как училища военного времени сформировались в сентябре 1921 г. из имевшихся тогда юнкерских школ. Несколько раньше, в ноябре 1919г., для пополнения армии офицерами-артиллеристами в Одессе было восстановлено основанное еще в 1912 г., но после революции 1917-го прекратившее свое существование Сергиевское артиллерийское военное училище. После эвакуации из Одессы его в конце января 1920 г. перевели в Севастополь, где оно оставалось до исхода из Крыма. Все три названных училища также принимали активное участие в Гражданской войне, имели награды и отличия от верховного командования белых войск. И наконец, два училища были созданы уже в самом Галлиполи. 25 февраля 1921 г. приступили к учебе Алексеевско-Николаевское инженерное и Николаевское кавалерийское училища. Таким образом, при 1-м армейском корпусе к весне 1921 г. функционировали шесть военных училищ, в которых насчитывалось около двух тысяч юнкеров и обслуживающего персонала.

Об условиях размещения училищ в Галлиполи уже говорилось, чтобы дополнить эту неприглядную картину, достаточно привести хотя бы такой пример. Два училища — кавалерийское Николаевское и пехотное Корниловское — для своего расположения получили мечеть дервишей, сильно пострадавшую от войн и времени. При этом Корниловское разместилось внизу, а над ним, на боковых деревянных хорах, некогда предназначавшихся для турчанок — Николаевское. Как следует из воспоминаний свидетелей этого случая: «В конце января 1921 г. во время чтения лекций на хорах они внезапно рухнули, и находившиеся на них юнкера, офицеры с начальником училища упали вниз с высоты в 5 сажень на корниловских юнкеров, причем пострадало 4 офицера и 52 юнкера, получивших ранения, ушибы и переломы конечностей. Два юнкера умерло от полученных увечий, а начальник кавалерийского училища и до 1/3 из получивших увечья юнкеров — тяжело пострадали»{122}.

Примечательно, что несмотря на все эти трудности — тяжелые условия жизни, бедность, катастрофическую нехватку пособий и учебной литературы, — тяга к знаниям, как отмечали сами преподаватели, была не ниже, а выше, чем в мирное время. Вскоре как в училищах, так и в войсках заработали платные кружки по изучению иностранных языков, так называемые «исторические комиссии», созданные для того, чтобы вести летопись всех событий Гражданской войны, в которых принимали участие Вооруженные силы Юга России, а потом Русская армия. Восстанавливались журналы боевых действий подразделений.

В это же время начали издаваться рукописные журналы и даже был проведен среди них конкурс. Призовое место занял журнал артиллеристов-дроздовцев «Веселые бомбы». Безусловно, все эти меры отвлекали людей от мрачных мыслей, вселяли надежду, что армия может быть востребована как военная сила.

В Галлиполи всегда остро ощущалась нехватка информации. Часть мизерного количества газет, поступавших «сидельцам», расклеивали на специальных щитах в городе и лагере, а другая часть передавалась в полковые информационные пункты, и оттуда уже кое-что распространялось по ротам и батареям. Этого было крайне недостаточно, и с апреля 1921 г. всех младших офицеров обязали устраивать групповые читки газет для младших чинов. Приходили в Галлиполи в основном такие, издания, как «Общее дело», «Новая русская жизнь» и некоторые газеты на французском языке. Конечно, этого было недостаточно — слухи, домыслы и просто сплетни победить таким образом было невозможно.

Выход все же был найден. Как отметил в своих воспоминаниях В.Х. Даватц: «По инициативе молодого энергичного журналиста подпоручика Шевлякова организовалась "Устная газета", где 2—3 раза в неделю в городе и лагере читались сводки газет всех направлений, собственные статьи, фельетоны, рефераты»{123}. Первый «сеанс» газеты состоялся 29 марта 1921 г. в помещении солдатской читальни. Командование сначала с недоверием отнеслось к инициативе Шевлякова. Опасались возврата к настроениям армии 1917 г., митингам, беспорядкам, агитации, направленной против командиров. Однако опасения не подтвердились, видно, армия уже переболела вирусом окопной демократии.

Вскоре посыпались заявки на проведение сеансов газеты от училищ, отдельных частей, поэтому решили расширить географию и тематику выступлений, организовать две редакции: одну в городе, другую в лагере. Впоследствии обе редакции объединились.

Всего было более 500 выступлений «устной газеты». Они собирали многочисленную аудиторию. На сохранившихся снимках того времени видны сотни людей, жадно вслушивающихся в слова выступающих. Некоторые сеансы носили элементы театрализации. Например, в связи с 60-летием со дня рождения А.П. Чехова местной драматической группой были тут же показаны спектакли «Хирургия», «Предложение» и «Медведь»{124}.

Беспокоило, конечно, большое число беженцев. Еще 12 января 1921 г. они были сведены в специально созданный батальон и размещались рядом с войсками. Это была очень разношерстная публика. Кроме бывших военнослужащих здесь оказалось немало людей, попавших в Крым в конце войны случайно и по разным причинам не покинувших корабли в Константинополе. Было еще около 1200 человек так называемых «иностранцев», считавших себя таковыми после поражения в Крыму. Как правило, это были люди, родившиеся и выросшие в России, служившие в ее армии, но по национальному признаку принадлежавшие к кавказским, прибалтийским и другим народам. Большинство из них составляли грузины, латыши, литовцы, поляки, румыны, закарпатские украинцы. Некоторых уже отправляли из Галлиполи в Константинополь, но французы их возвращали назад, требуя все новых документов.

Чтобы держать ситуацию в этом батальоне под контролем, он, как и в воинских частях, был разбит на подразделения, во главе которых стояли строевые командиры. Но беженцы, решившие порвать с армией, плохо подчинялись воинским порядкам. К лету 1921 г., когда наиболее активная часть беженцев схлынула, батальон представлял собой уже массу инертных, ничем не занятых людей, потерявших всякую перспективу в личной жизни.

Многие приезжали сюда, влекомые слухами о готовящихся отправках то в Бразилию, то в Советскую Россию, то в балканские страны. Некоторые беженцы самостоятельно покидали батальон и исчезали в неизвестном направлении.

Примечательно, что беженцев было значительно меньше из Корниловского, Марковского и Дроздовского полков, чем из Алексеевскою, сформированного из разрозненных частей — остатков непосредственно Алексеевскою и Самурскою полков, а также 13-й и 34-й дивизий. Заметно было, что в беженский батальон из пехоты уходило больше, чем из кавалерии, где до последних дней сохранялось ядро старых полков и где связь между людьми была значительно крепче.

Показательны и общие цифры беженства. Через этот батальон со дня его сформирования прошло 3650 человек. Кроме того, лагерь покинуло, помимо батальона, уйдя группами непосредственно из частей в Болгарию и Бразилию, 1796 человек. Другими словами, пятая часть корпуса оставила Галлиполи до его исхода в балканские страны. При этом солдат было больше. Из них на положение беженца перешел каждый четвертый, а из офицеров — каждый шестой. Возвратившихся в Советскую Россию оказалось немного — 3,67%, при этом офицеров — чуть более половины процента{125}.

Галлиполийцы, как и те, кто поселился в это время на Лемносе и в Чаталдже, живо интересовались событиями Гражданской войны, еще продолжавшейся в Сибири и на Дальнем Востоке. Говорили о своей скорой переброске туда. Разговоры о возможном участии врангелевцев, в основном казаков, в боевых действиях на Дальнем Востоке не были случайны. Так, Г. Раковский пишет, что упоминавшийся генерал П.Н. Калинин и его штаб «…начинают разрабатывать план переброски казаков на Дальний Восток, к атаману Семенову. Эти мысли инспирировались майором Такасахи, представителем покровительствовавшей авантюристу Семенову Японии при ставке Врангеля и представителем атамана Семенова, товарищем прокурора Покровским, братом известного на Юге России ген. Покровского»{126}.

О планах белых становится известно в Москве. В обзоре сведений русской военно-морской разведки в Лондоне сообщается:

«При посредстве майора японской службы Танашики (У Раковского упоминается фамилия Такасахи. — Н.К.) на состоявшемся свидании Врангеля с генералом японской армии Ушиди состоялось соглашение с атаманом Семеновым…»{127}

Советское руководство предусматривало такой вариант развития событий, но вскоре никаких особых мер принимать не пришлось. Получилось так, что поначалу планы Врангеля поддержал Верховный комиссар Франции генерал Пелле, испросив на это разрешение у своего руководства. Из Парижа последовал категорический ответ: «Что же касается, наконец, отправки русских беженцев на Дальний Восток, предусматриваемой в Вашем письме № 222, об этом не может быть и речи. Мы заявили британскому правительству, которое обеспокоила возможность подобного шага, что мы не помогали и не будем помогать подобной отправке»{128}.

Отчаянные головы все равно пробирались к атаману Семенову, как, например, полковник A.M. Назаров. В войсках он приобрел известность после дерзкого, но неудачного десанта на Дон летом 1920 г. Теперь же он самостоятельно пробрался в Сибирь, организовал там белогвардейский партизанский отряд, но вскоре вместе с ним погиб во время налета на приграничный населенный пункт.

Как вспоминает штабс-капитан Г.А. Орлов, в газетах в это же время появились сообщения о готовящемся формировании международного корпуса для борьбы с Советами, а в немецкой печати было опубликовано интервью генерала Гофмана, участника Брестских переговоров со стороны Германии. Посчитав создание этого корпуса вопросом уже решенным, генерал говорил об участии в нем немцев и даже излагал план будущих боевых действий{129}.

После такого сообщения в Галлиполи сразу же распространился слух о возможном формировании второго корпуса, в который войдут кроме галлиполийских все другие части Белой армии, вытесненные с территории России. На должность командира корпуса прочили генерала Юденича, а главнокомандующего обоими корпусами — барона Врангеля. Но постепенно ажиотаж стал стихать, а вскоре все заслонило известие о восстании в Кронштадте.

Первые сообщения о восстании поступили в Галлиполи в начале марта 1921 г. и вызвали настоящий восторг у «сидельцев». Ведь восстали не традиционные, как тогда считалось, противники советского строя — кулаки или казаки, — а красные матросы. Газеты из европейских стран и Константинополя обычно опаздывали на несколько дней и расхватывались тут же. Вскоре из них можно было узнать о том, что кронштадтцев поддержали уже двенадцать губерний и власть большевиков там якобы пала, что Петроград и Москва тоже вскоре будут захвачены восставшими. В печати появились призывы идти на помощь восставшим, сообщалось, что собираются пожертвования от крупных банков в Париже и что Торгово-промышленный союз активно участвует в снабжении кронштадтцев продовольствием. Кульминационным моментом этих дней стало воззвание, с которым мятежники обратились ко всему миру.

Многим тогда казалось, что обращение адресовано ему лично: «Мы, матросы, красноармейцы и рабочие восстали против коммунистов, которые в течение трех лет льют невинную кровь рабочих и крестьян. Мы решили умереть или победить. Но мы знаем, что вы этого не допустите. Мы знаем, что вы придете на помощь довольствием, медикаментами, а главным образом военной мощью. Главным образом мы обращаемся к русским людям, которые оказались на чужой земле, мы знаем, что они придут к нам на помощь». Текст этого воззвания получил потом известность и в Советской России, после того как его привел К.Е. Ворошилов в одном из своих выступлений в Екатеринославе{130}.

Обстановку этих дней в русских военных лагерях убедительно передал в своих воспоминаниях М. Критский. «Все, — пишет он, — высчитывали сроки, когда подойдут корабли, чтобы везти нас на помощь матросам. Поднял восстание Антонов, и все верили, что им взята Москва. Поджидали час от часу, что Буденный взбунтуется и вызовет Русскую армию — ведь вахмистр царского полка…»{131}

Под влиянием этих событий была даже сделана попытка захватить французский военный корабль, стоящий на рейде в Галлипо-ли, чтобы прийти на помощь восставшим. На такое совершенно безрассудное предприятие отважились два молодых генерала — А.В. Туркул и В.В. Манштейн, причем последний был без руки. Об этом случае упоминает в своей книге И. Лукаш: «…раз ночью бросились они в ледяную воду в атаку на французский миноносец. Сидели в кофейне у мола и внезапно решили взять атакой миноноску, маячившую у мола в тумане сторожевыми огнями. Выхватили наганы, оба прыгнули и поплыли. Их поднял на борт русский баркас, а они недовольно ворчали…»{132}

В это трудно поверить, если не знать характеристики генералов, одному из которых было 25, а другому 28 лет. Ее дал тот же И.Лукаш. «Генерал Туркул и генерал Манштейн, — пишет он, — самые страшные солдаты самой страшной Гражданской войны. Генералы Туркул и Манштейн — это дикое безумие дроздовских атак во весь рост без выстрела, это немое бешенство непобедимых дроздовских маршев. Генералы Туркул и Манштейн — это беспощадные массовые расстрелы, лохмотья кровавого мяса и подбородки, раскроенные вороненой рукоятью нагана, и гарь яростных пожаров, вихрь безумия, кладбищ, смерти и побед»{133}.

По-разному потом сложилась судьба друзей-генералов. Оба вместе со своим полком осенью 1921 г. переехали в Болгарию. В последующие годы Туркул проживал в разных городах Европы, был активным членом РОВСа, основал и возглавил Национальный союз участников Гражданской войны, в годы Второй мировой войны занимался формированием подразделений из бывших белогвардейцев для РОА (Русская освободительная армия) генерала Власова. Умер в 1957 г. в Мюнхене. Генерал Манштейн проживал в Софии, терпел большую нужду, в 1928 г. покончил жизнь самоубийством.

В середине марта в Галлиполи стало известно, что восстание разгромлено. Обстановку всеобщего уныния еще более усугубило сообщение о том, что Англия в 1921 г. де-факто подписала торговое соглашение с Советской Россией, одним из требований которого было распыление остатков армии Врангеля. Не прибавляли оптимизма галлиполийцам раздоры и разногласия, которые начались среди членов врангелевского Русского Совета, а также между верхушкой казачества и особенно среди генералитета. Показательны в этом отношении события, подтолкнувшие к возвращению в Советскую Россию генерала Я.А. Слащова и тех, кто его поддержал в этом решении. У генерала Слащова сложились очень непростые отношения с бароном Врангелем. Разногласия начались с противоположных взглядов на поражение в Крыму и к концу 1920 г. переросли в открытый конфликт. 14 декабря Слащов обратился к председателю Собрания русских общественных деятелей П.П. Юреневу с письмом, в котором беспощадно критиковал Главнокомандующего и его ближайшее окружение за ошибки, допущенные при обороне Крыма. Бесследно для Слащова это не прошло. «По приговору суда чести, — читаем в "Биографическом справочнике высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России", — генерал Слащов был уволен от службы без права ношения мундира. В ответ на решение суда Слащов выпустил в январе 1921 г. книгу "Требую суда общества и гласности. Оборона и сдача Крыма"»{134}.

Когда все это стало известно советской разведке, в Константинополь был направлен работник ВЧК и разведуправления РККА Я.П. Тененбаум (Ельский). В ходе переговоров со Слащовым он предложил ему возвратиться на родину. Не без колебаний генерал принял это предложение и в ноябре 1921 г. вместе с группой близких ему офицеров прибыл на итальянском пароходе «Жа-нен» в Севастополь. О важности этого события говорит тот факт, что в Севастополь встречать генерала Слащова прибыл лично Ф.Э. Дзержинский. Вместе с опальным генералом в Россию вернулись генерал-майор А.С. Мильковский, полковник Э.П. Гильбих, жена Слащова Н.Н. Нечволодова, ее брат капитан Трубецкой и брат одного из организаторов их возвращения — ответственного работника ВЧК Ф.И. Баткина — А.И. Баткин.

В ВЧК сразу по прибытии они дали очень ценные сведения о настроениях солдат и офицеров врангелевской армии, о планах союзников и самого Врангеля по использованию войск в борьбе с большевиками, о врангелевской разведке и т. д. Интерес представляют характеристики, которые дал Слащов Врангелю и другим руководителям Белой армии. По его словам, «Врангель честолюбив, властолюбив, хитер и в душе предатель, но самый умник из оставшихся там генералов… продажен и любит (очень умно) присвоить черную (так! — Н.К.) собственность себе на благо. Кутепов — отличный строевик-фельдфебель — годится на должность до командира батальона — всегда в поводу у своего начштаба, в военном смысле не стоит ничего. Шатилов (начштабглав) — военная бездарность и вор…» и т. д.

Заканчивает эту часть своего сообщения Слащов так: «…прошу иметь в виду, что я не изменник, не перебежчик, а я человек, открыто вышедший в отставку и имеющий право поступить на службу, я за свою верность ручаюсь своей честью»{135}.

Прибывшие с ним белые офицеры тоже дали ВЧК сведения. В совместном с капитаном Б.Н. Войнаховским докладе Слащов сообщил фамилии лиц из числа видных лидеров Белого движения, которых чекисты могли бы склонить на свою сторону. Среди них: его бывший адъютант Ю.М. Бутлеров, терский генерал В.К. Агоев, донской атаман А.П. Богаевский, пользующийся доверием горцев, особенно Чечни, генерал Султан Келег Гирей и др.{136}

Нужно сказать, что практически все перечисленные Слащовым лица не оправдали его характеристик, до конца оставаясь последовательными противниками советской власти. Однако Слащов и те, кто вместе с ним перешли на сторону большевиков, своим примером показали, что даже среди высших чинов Русской армии были люди, которые вынашивали план вернуться в Россию. Уже через три дня после своего возвращения они выступили с призывом к галлиполийцам последовать их примеру.

Это обращение имело громадный резонанс. По оценке французской разведки, «переход Слащова на сторону Красной армии нанес удар по моральному состоянию русских офицеров из Белой армии. Эта неожиданная перемена со стороны боевого генерала, авторитет которого имел большой престиж в рядах армии, внесла большое смятение в дух непримиримости, который до сих пор доминировал среди офицеров Белой армии»{137}.

В Советской России Слащов стал внештатным преподавателем тактики на курсах «Выстрел». 11 января 1929 г. он был убит в помещении курсов, якобы из личной мести, хотя по времени это убийство совпадает с волной репрессий, обрушившихся на бывших офицеров Белой армии. В Красную армию были зачислены Мильковский и Гильбих, а остальные избрали гражданскую службу.

V. СОХРАНИТЬ АРМИЮ

Врангель был уверен, что при поддержке союзников он сохранит свое правительство, а главное — армию, которую при первой же возможности использует для борьбы с большевиками. Но время шло, его армию никто не признавал, скорее наоборот — бывшие союзники стремились распустить ее.

Поэтому на совещании с представителями константинопольского парламентского комитета Врангель с горечью говорил: «Я ушел из Крыма с твердой надеждой, что мы не вынуждены будем протягивать руку за подаянием, а получим помощь от Франции как должное, за кровь, пролитую в войне, за нашу стойкость и верность общему делу спасения Европы. Правительство Франции приняло другое решение. Я не могу не считаться с этим и принимаю все меры, чтобы перевести наши войска в славянские земли, где они встретят братский прием»{138}.

Более всего для этих целей подходила Сербия (Королевство СХС). Здесь к власти пришел король Александр I Карагеоргиевич, бывший воспитанник русского кадетского корпуса. Он с благодарностью относился к российской армии за ту помощь, которую она оказала его стране в Первую мировую войну. Когда на юге России в 1918 г. начались боевые действия, он сразу предложил в помощь белому командованию две-три дивизии, но получил вежливый отказ. В годы Гражданской войны на территории Сербии нашли приют десятки тысяч русских беженцев. Став королем в 1921 г., Александр I настойчиво проводил политику единения южнославянских народов в союз или государство. Учитывая все это и хорошее отношение народа Сербии к русским, Врангель и его окружение решили связать свои надежды на спасение и сохранение армии с этой страной.

Для переговоров в Сербию выехал начальник штаба Главнокомандующего генерал от кавалерии П.Н. Шатилов. Переговоры шли успешно, но случилось непредвиденное. Во время своего пребывания в Белграде Шатилов опубликовал очень ядовитую статью об отношении французского руководства к армии Врангеля. У французского правительства к весне 1921 г. сложились неплохие отношения с сербским королем. Его внутреннюю и внешнюю политику полностью разделял тогдашний Премьер-министр Франции Л. Барту, который потом в 1934 г. и погиб вместе с Александром I от рук хорватский усташей. В ответ на статью официальный Париж, рассчитывая на поддержку сербского короля, потребовал от Шатилова же выступить в печати с опровержением — тот категорически отказался, заявив, что своих слов никогда назад не берет{139}. Тогда французы потребовали уже непосредственно от Врангеля замены Шатилова, и тому в интересах дела пришлось уступить. На место Шатилова был назначен новый начальник штаба — генерал-лейтенант П.А. Кусонский.

В итоге к марту 1921 г. Врангелю удалось достичь соглашения с Сербией, по которому она принимала две тысячи человек для привлечения к пограничной службе. Венгрия также склонялась к тому, чтобы принять до четырех тысяч человек. Рассматривался вариант передислокации некоторой части врангелевских войск на Кипр для участия в строительстве железной дороги.

Все это нужно было обговорить с французами, и Врангеля пригласили в Париж. Он дал согласие, выдвинув условие: в его отсутствие не предпринимать никаких шагов к расформированию армии и гарантировать ему возможность вернуться в свои войска. Переговоры затянулись, и никакого окончательного решения принято не было. Врангель в Париж не поехал, а стремление французского руководства как можно скорее избавиться от его армии нашло отражение в конкретных шагах.

14 марта генерал Пелле, Верховный комиссар Франции, сообщил Врангелю о полученном им предписании от своего правительства, где говорилось о необходимости в короткие сроки прекратить бесплатное снабжение пайком русских беженцев. «Последние, — говорится в предписании, — должны быть предупреждены, что они должны выбирать между тремя следующими решениями: 1) вернуться в Россию, 2) эмигрировать в Бразилию, 3) выбрать себе работу, которая могла бы содержать их»{140}.

Врангель очень остро отреагировал на это предупреждение: «Если французское правительство настаивает на уничтожении Русской армии в таком порядке, то единственный выход — перевести всю армию с оружием в руках на побережье Черного моря, чтобы она могла бы, по крайней мере, погибнуть с честью»{141}.

26 марта начальник французского гарнизона в Галлиполи полковник Томассен пригласил к себе генерала В.К. Витковского. Генерал Кутепов в это время отправился к Врангелю, чтобы получить дальнейшие инструкции. Томассен кратко изложил Витковскому содержание предписания своего руководства, добавив, что транспорт для отъезжающих уже заказан.

Предъявив, по сути, ультимативные требования, французы рассчитывали на то, что личный состав войск уже осознал всю бесперспективность «галлиполийского сидения» и армию можно будет распустить без особых хлопот, предложив каждому варианты выбора. Но ехать в Россию без каких-либо гарантий своей безопасности люди боялись. Записались буквально единицы. Два других варианта тоже не сулили ничего хорошего. Они больше интересовали тех, кто перешел на положение беженцев. В этой обстановке руководство корпуса было вынуждено продумать свои действия.

Прибывший от Врангеля Кутепов провел несколько доверительных бесед с генералом В.К. Витковским и ставшим к тому времени начальником штаба генералом Б.А. Штейфоном. Они приняли решение — готовить срочную передислокацию войск в балканские страны. Части не располагали нужным количеством наземного транспорта и морских судов, и было решено спланировать пеший переход. Однако ситуацию осложнило следующее обстоятельство: переговоры с Сербией и Болгарией, которая тоже высказала заинтересованность в судьбе русских войск, еще не были завершены. И тогда родился другой, более дерзкий план: двинуть корпус в направлении на север, якобы для перехода в Болгарию, а на самом деле, достигнув параллели Константинополя, резко повернуть на восток и с ходу захватить город. Такое решение Кутепов считал наиболее эффективным, а его осуществление явилось бы такой внушительной демонстрацией силы, которая бы сразу заставила весь мир обратить внимание на армию Врангеля и на ее бедственное положение.

Все эти события достаточно полно описал сам участник разработки плана генерал В.К. Витковский. Он, как и остальные руководители корпуса, считал, что в военном отношении их план имел много шансов на успех. В его основе лежали дерзкая смелость и внезапность, что уже само по себе немаловажно для победы. Учитывалась и благоприятная общеполитическая обстановка. Константинополь в это время стал центром столкновения интересов различных сил. В Турции шла гражданская война, Кемаль, став фактическим диктатором в стране, только и ожидал благоприятного момента, чтобы самому овладеть столицей. В свою очередь, султан Абдул Хамид II, находившийся в почетном плену у французов и англичан с 1918 г., мечтал любой ценой упрочить свое положение, рассчитаться и с Кемалем, и с Грецией, тоже не скрывавшей своих видов на Константинополь. Что же касается Англии и Франции, то в их взаимоотношениях давно уже не было ни доверия, ни согласованности в действиях. Французский же гарнизон в Константинополе состоял главным образом из колониальных частей, по своей численности и боевым качествам не мог оказать эффективного сопротивления закаленным в боях врангелевцам, к тому же доведенным до отчаяния. Надо учесть и тот факт, что Константинополь в это время был буквально наводнен русскими эмигрантами, немалую часть среди которых составляли военные, которые могли оказать содействие своим соотечественникам. Единственной серьезной силой, способной тогда противостоять русским, был мощный военный флот союзников, охранявший столицу Турции. Но Кутепов и разработчики плана учли, что использование корабельной артиллерии будет равносильно уничтожению города, и союзники на это не решатся, а морской пехоты у них было недостаточно{142}.

Тщательно взвесив все плюсы и минусы плана, Кутепов принял решение действовать. О дальнейших шагах в случае успеха операции четких представлений не было. Решили действовать в соответствии со складывающейся обстановкой{143}.

Замысел сохранялся в строжайшей тайне — было ясно, что успех будет обеспечен совершенной скрытностью и внезапностью действий. Детальная разработка плана была поручена начальнику штаба корпуса генералу Б.А. Штейфону. Он провел тщательную рекогносцировку маршрутов выдвижения, собрал необходимый статистический материал о районе предполагаемых боевых действий, выполнил расчет сил, средств и материально-технического обеспечения задачи. «Большим достижением генер<ала> Штейфона, — пишет В.К. Витковский, — явилось то обстоятельство, что путем секретных переговоров с греками ему удалось заручиться их поддержкой. Греки были юридические, а в глубине полуострова и фактические хозяева положения. Их сочувствие нашему плану имело громадное значение. Как результат этих секретных переговоров было достигнуто то, что греческая администрация и греческие военные власти по указанию из центра должны были оказать полное содействие русским войскам по их выходе из Галлиполи. Обещание греческой помощи было особенно ценно, так как оно сводилось главным образом к снабжению от местных жителей проводниками, перевязочными средствами и продовольствием на все время движения»{144}.

Чтобы подготовить войска к внезапному выступлению и при этом не вызвать каких-либо подозрений у французов, в программу обучения войск были введены ночные «тревоги». Первым по «тревоге» было поднято Алексеевское военное училище. Ни руководство училища, ни его юнкера не знали об истинных целях этого мероприятия. А между тем на его основе были уточнены показатели готовности войск, мобильности хозяйственных подразделений, выявлены недостатки. Корпусу объявили, что он должен быть готов в любой момент выступить походным порядком в балканские страны. Требование казалось вполне обоснованным и ни у кого подозрений не вызвало, так как в это же время велись официальные переговоры Врангеля с Сербией и Болгарией. Однако французы продолжали внимательно следить за всем, что происходило в войсках корпуса.

Нужно иметь в виду, что самостоятельный уход русских на Балканы, не выдержавших голода и невыносимых условий жизни, французов не устраивал — это могло бы вызвать международный скандал. Их цель по-прежнему была другой — распустить, или, как тогда говорили, распылить армию Врангеля.

Получив достоверные данные от своего коменданта в Галлиполи о серьезной подготовке русских к рейду в Болгарию, французское командование решило показать, что не допустит этого.

Как уже говорилось, Галлиполийский полуостров соединяется с материком Булаирским перешейком. Чтобы двинуться на Балканы, его неминуемо нужно было преодолеть. Дорога же, идущая через перешеек, так близко подходила к морю, что у штаба корпуса появилось серьезное опасение попасть под губительный огонь французской корабельной артиллерии — миноносца и канонерской лодки.

Параллельно с учениями русских войск французы стали проводить свои, чтобы на них показать, что ожидает армию Врангеля, если она все же решится на движение по Булаирскому перешейку. Кутепов и его штаб и без того знали о существовании такой опасности, но хотели убедиться, насколько она реальна. И тут французы сами помогли. Они пригласили на свои учения генерала Кутепова, а тот взял себе в переводчики опытного артиллериста генерал-лейтенанта Карцова. Последний без особого труда в ходе стрельбы французских кораблей по перешейку установил, что действенность этого огня близка к нулю. Благодаря особенностям топографии местности снаряды или перелетали дорогу, или попадали в гряду, прикрывающую ее со стороны моря. Так благодаря оплошности французов было преодолено последнее препятствие в разработке намеченного плана.

После всех разработок Кутепов отправил своего начальника штаба для секретного доклада лично Врангелю. Главнокомандующий внимательно изучил документ и одобрил как сам план, так и его подготовку. По словам генерала Витковского, суть плана заключалась в следующем: «Внезапным ночным налетом разоружался сенегальский батальон, расположенный за городом по соседству с Сергиевским артиллерийским училищем. Подобное задание не представляло никакой сложности для белых войск. Разоружение сенегальцев было возложено на авангард, дабы, имея в виду последующие действия, он мог бы вооружить себя сенегальским оружием. По выполнении своего первого задания авангард должен был, не задерживаясь, двигаться форсированным маршем, чтобы возможно скорее захватить чаталджинскую позицию, прикрывающую Константинополь»{145}.

«Не менее ответственная задача при выходе из города, — пишет Витковский, — возлагалась на арьергард. Он обязан был обезвредить французское командование в Галлиполи, прервать его связь с миноносцем и Константинополем, вывезти все артиллерийские, интендантские и иные потребные нам запасы, не допускать никаких аморальных эксцессов и в случае подхода из Константинополя морской или иной пехоты удерживать таковую, чтобы дать время и возможность остальным силам корпуса беспрепятственно выполнять свое назначение»{146}.

Вскоре Кутепов провел секретное совещание, где уточнил задачи и распределил силы по эшелонам.

Страсти в Галлиполи продолжали накаляться. В один из дней демонстрацию силы провели дроздовцы. С винтовками наперевес они прошли перед командованием корпуса, показав необычайную слаженность. В городе произошло несколько неприятных для французов инцидентов, поэтому гарнизон сенегальцев начал срочно укреплять свою оборону, а греки и турки, предчувствуя грозные события, закрыли свои дома и лавки. Авторитет Врангеля по-прежнему был высок. Среди солдат в те дни рассуждали так: «Как Главнокомандующий скажет, так и сделаем. Скажет примириться — замиримся, скажет завоевать свои права — завоюем»{147}.

На этом фоне и завершилась подготовка операции, которая в случае успеха могла круто изменить положение галлиполийцев. Но ей не суждено было сбыться. Французы в очередной раз пошли на уступки. Их требования звучали уже не так настойчиво, а в снабжении армии произошли некоторые изменения к лучшему.

Однако агитационная обработка «сидельцев» продолжалась. На видных местах в городе и в полевом лагере французы расклеивали листовки, в которых говорилось о том, что только человеколюбие, а не политические цели побудили Францию приютить бежавших из Крыма русских офицеров и солдат; что за время «Галлиполийского сидения» люди имели возможность отдохнуть и теперь могли бы браться за честный труд.

Устную пропаганду среди младших чинов французы вели в основном в отсутствие офицеров, используя достаточно весомые аргументы, внушая, что жизнь в лагерях лишена всякого смысла, что армия нужна лишь Врангелю и его окружению — только при ее наличии они могут рассчитывать на финансовую поддержку различных государств и фондов, чтобы жить безбедно. Солдат также отговаривали от перехода в балканские страны, где их станут использовать как дешевую рабочую силу, и они вынуждены будут своим трудом содержать офицеров, которых становится больше, чем рядовых. Не у всех такие аргументы вызывали протест. Некоторые галлиполийцы и сами приходили к подобным выводам. В своем дневнике 24 апреля 1921 г. Г. Орлов, например, записал: «…работать в Сербии на других наших же русских, не знающих ни меры, ни предела, никто не захочет. И чего в самом деле они будут трудиться в то время, когда другие будут пьянствовать. Гораздо проще тогда разойтись и начать самостоятельную жизнь, по крайней мере, что заработаешь, то и получишь сам, а то эта военная организация во время работы всем и каждому хорошо известна»{148}.

И все же в целом агитация французов не находила поддержки. Листовки постоянно срывались, после чего возле них выставили посты сенегальцев. «Полны комизма были фигуры русских, с вытянутыми шеями пытавшихся с большого расстояния прочесть мелко написанное объявление, к тому же заслоненное воинственной фигурой сенегальца. И вот однажды предприимчивый русский шутник ухитрился заменить французское очередное объявление плакатом с надписью: "Первый армейский корпус верен и верит своему Вождю генералу Врангелю и туда только пойдет, куда он поведет". И под дружный хохот зрителей недоумевающий часовой еще долгое время сторожил этот плакат, деятельно отгоняя назойливую толпу русских весельчаков»{149}.

Не все, конечно, выдержали выпавшие на их долю испытания. Среди солдат и офицеров ходили слухи о том, что спекулируют военным имуществом и продуктами, что проматываются и без того скудные средства, изредка выпадавшие на долю галлиполийцев, о воровстве золота и драгоценностей, вывезенных из банков Севастополя и Симферополя. Большой резонанс получили события, разыгравшиеся вокруг начальника штаба корпуса генерал-лейтенанта Е.И. Достовалова.

«Возмутительный номер отколол генерал-лейтенант Достовалов, бывший НШ (начальник штаба. — Н.К.) 1-й армии, а теперь наштакорп (начальник штаба корпуса. — Н.К.). Тут произошла темная история с драгоценностями из симферопольских сейфов. Эти драгоценности исчезли таинственно из парохода в Константинополе. Несколько раз против Достовалова поднималось дело… Наконец дело повернулось так, что Достовалову нужно было уйти. Его хотели назначить военным представителем в Сербии, но потом эта "чаша" миновала нашу армию. Это было бы прямым вызовом Русскому Совету в Константинополе, который, со своей стороны, собирался предать его суду… Достовалов вообще вел довольно веселый образ жизни. Из казенных денег он взаимообразно за два раза взял 1500 лир, кроме того Кутепов на дорогу дал ему 300 лир (из каких это денег, интересно, и на каком основании). Кроме того, Достовалов в компании с полковником Чертковым и еще двумя военными занимался спекуляцией, привозя из Константинополя какие-то вещи для продажи здесь. Захватив с собой общие спекулятивные деньги и золотой портсигар Черткова, Достовалов скрылся. 1500 лир он тоже оставил себе на память. Прилично со стороны высшего командного состава. Говорят, приказано его задержать и арестовать. Таких людей у нас много, и немудрено, что можно плюнуть на все и уйти подальше от таких благодетелей»{150}.

Потом Достовалов объявился в Салониках, откуда вскоре вернулся в Советскую Россию. В 1938 г. он был расстрелян{151}.

Нужно было как-то показать личному составу, что еще есть перспективы в продолжении службы. Вскоре по корпусу был издан приказ о зачете «галлиполийского сидения» во фронтовой стаж и о продолжении производства в очередные воинские звания. Не лишенные юмора «сидельцы» по-своему отреагировали на это. Кто-то нарисовал карикатуру, которая ходила по рукам, пока ее не изъяли. На ней был изображен строй галлиполийцев из одних только генералов. В отдалении единственный оставшийся полковник готовит на всех кашу. Врангель, с большой седой бородой, опираясь на палочку, вместе с престарелыми Витковским и Кутеповым проводит смотр построившимся генералам. Надпись внизу сообщала, что это происходит в 1951 году, и приводила слова обращения Врангеля: «Держитесь, орлы. Пройдет еще два месяца, и нас признают как армию»{152}.

К этому времени в беженских частях Галлиполи, Лемноса и Чаталджи уже скопилось достаточное количество желающих вернуться на родину. Это подтолкнуло французов к попытке — раз не удается распустить армию Врангеля — сократить ее. Немалую роль здесь сыграли сведения о перемене отношения советского руководства к участникам Белого движения, пожелавшим вернуться на родину.

Дело в том, что еще 29 января 1921 г. в газете «Правда» появилась статья председателя советского Центрального эвакуационного комитета по делам пленных и беженцев А.В. Эйдука. В ней он изложил свои впечатления от почти полугодовой зарубежной поездки по местам компактного проживания русских беженцев. Главный вывод, который делал Эйдук, состоял в том, что почти все они находятся в отчаянном положении и «…нет тех унижений и страданий, которые им не пришлось бы пережить». Он считал, что предоставление беженцам возможности «вернуться из-за границы составит акт не только гуманитарного характера, но явится полезным в государственных интересах», и предлагал ВЦИК рассмотреть этот вопрос, чтобы «решить его в положительном смысле»{153}.

Конечно, одной статьи, пусть даже и в центральном печатном органе большевиков, было еще недостаточно, чтобы русские беженцы, в том числе и белогвардейцы, потянулись на родину. И все же французы использовали даже такой незначительный шанс.

В результате они сформировали солидную группу из перешедших в беженцы, сосредоточили их в Константинополе и 16 февраля на пароходе «Рашид-паша» отправили в Новороссийск. Этот порт был выбран не случайно: из 3300 человек, находившихся на борту корабля, большинство составляли кубанские и донские казаки. Учитывая, что в России царит голод, французы каждому отъезжающему вручили паек на 15 суток, а также предупредили отъезжающих, что у них нет никаких гарантий обеспечения безопасности от советских властей. Охранять «Рашид-пашу» была назначена канонерская лодка «Дюшафо». 22 февраля 1921 г. транспорт с репатриантами прибыл в Новороссийск. Нетрудно представить удивление и озабоченность местного руководства в этом городе при появлении «Рашид-паши», ведь только 9 января 1921 г. французские корабли напали на советский корабль и потопили его у берегов Анапы. Однако репатриантов приняли{154}.

1 марта в газете «Красное Черноморье» сообщалось о прибытии из Константинополя около 3600 человек казаков, военнопленных (из захваченных в Крыму 300 красноармейцев корпуса Д.П. Жлобы и военнопленных Первой мировой войны, находившихся до сих пор во Франции), а также чиновников, офицеров и женщин. В газете сообщалось, что «военнопленные империалистической войны и женщины будут отправлены по домам, офицеры, чиновники и священники будут отправлены в центр; что касается казаков, то порядок их распределения зависит от штаба Кавфронта. Офицеры и чиновники в данное время находятся в местной тюрьме и на днях будут отправлены дальше… Есть сведения, что по рукам распространяются списки прибывших офицеров, которые будто бы предназначены к расстрелу. В связи с воскресной учебной стрельбой особого коммунистического отряда распускались слухи, что этот расстрел будут проводить на Косе коммунисты». Заканчивалась статья обращением: «Не верить ни одному слову неуловимых грязных белогвардейских трусов»{155}.

Прибытие этой группы врангелевцев советские власти постарались использовать максимально в своих целях. «5 марта, — говорилось все в том же "Красном Черноморье", — в Новороссийске состоялся многолюдный исключительный по своей оригинальности митинг, устроенный специально для прибывших из Константинополя военнопленных. В этом митинге участвовали в качестве ораторов коммунисты, врангелевские офицеры и представители врангелевского духовенства». По сообщению газеты, выступивший на митинге священник Попов поведал обо всех ужасах, которые творятся в Турции: «…среди начальства разгул, пьянство и разврат, в то же самое время как солдаты и казаки голодают; деньги же, жертвуемые благотворителями… беспощадно воруются начальством; условия жизни ужасные; медицинской помощи никакой». Попов говорил, что он «сам видел четыре трупа умерших казаков, внутренности которых пожирали собаки». В заключение своего выступления Попов сказал: «…хочется… расцеловать коммунистов, наших недавних врагов, за их братское к нам отношение….Пусть тюрьма, пусть голод, пусть какие угодно страдания, пусть даже смерть, но только на родной русской земле»{156}. В таком же примерно духе выступили и остальные — врангелевский офицер капитан Марченко и видный чиновник врангелевского судебного ведомства Борисов.

Были организованы также выступления в печати казака станицы Черткове кой Михаила Пкова (подпись неразборчива) и матроса А. Ситниченко. Они рассказали, каких трудов им стоило попасть на корабль, просили советские власти «…поправить нашу ошибку, в которой мы провинились»{157}.

Когда 14 марта «Рашид-паша» благополучно вернулся в Константинополь, французы решили продолжать отправку беженцев в Россию. Им удается отправить партию беженцев в Одессу. Об их прибытии 1 апреля 1921 г. работник Центрального управления ЧК г. Харькова Балицкий доложил телеграммой Ф.Э. Дзержинскому: «Сообщаю сведения, что из Константинополя в Одессу прибыла партия врангелевцев 3700 человек. Из них 500 офицеров. Приступлено к выгрузке и регистрации»{158}.

Такой поворот событий совсем не входил в планы Врангеля, и он делает все, чтобы остановить репатриацию своих войск. 2 апреля он пишет письма маршалам Франции, заслуженным и известным в своей стране людям: Фошу, Жоффрэ, Петену, Зиантею, Файлю и Франше д'Эспрэ. Он сообщает, какими неприглядными мерами идет распыление его армии, и просит маршалов поднять свой голос в защиту тех, кто совсем недавно вместе с французскими войсками воевал против общего врага.

Советское руководство, как и в свое время правительство Франции, оказалось не готово к приему такого количества беженцев. ВЧК стало известно, что разведка Врангеля с каждой их партией засылает своих людей, о чем председатель Всеукраинской чрезвычайной комиссии В.Н. Манцев проинформировал Ф.Э.Дзержинского. 13 апреля 1921г. он телеграфировал ему: «…на днях в Одессу прибыл пароход из Константинополя с врангелевцами в количестве 4000 человек, у них найдены шифры, явки и даже пироксилиновые шашки. Среди бывших врангелевцев обнаружено несколько агентов контрразведки{159}. Несколько раньше, 4 апреля 1921 г., М.В. Фрунзе — в то время командующий войсками Украины и Крыма — срочно направил в Реввоенсовет республики и Наркомат иностранных дел телеграмму, где сообщает об отсутствии в Одессе условий для приема турецкого корабля «Кизил-Ермак» с 2700 человек врангелевцев на борту. «Нет помещений и продовольствия. Кроме того, такое большое скопление неопределенного <в> политическом отношении невыгодно»{160}.

На следующий день телеграмма Ф.Э. Дзержинского была рассмотрена на заседании Политбюро ЦК РКП(б). В выписке из протокола № 9 от 5 апреля 1920 г. говорится: «Слушали: <…> 4) О возвращении в РСФСР врангелевцев (через Одессу). Постановили: <…> 4) Подтвердить постановление Политбюро о недопущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на т. Дзержинского»{161}.

В развитие этого постановления К.А. Авксеньтьевский (заместитель М.В. Фрунзе) шлет телеграмму заместителю председателя РВСР Э.М. Склянскому, в которой просит дать «распоряжения и извещение <по> радио всех сопредельных иноземных государств не присылать в наши порты Черноморья транспортов с беженцами бывших враждебных армий», что и было сделано{162}.

* * *

Работу советских органов власти по приему врангелевцев усложнял целый ряд обстоятельств. Во-первых, власти опасались присутствия в столь взрывоопасном районе каких-либо потенциально опасных больших групп; во-вторых, созданные в ходе Гражданской войны фильтрационные лагеря для военнопленных уже были свернуты; в-третьих, отсутствовали запасы продовольствия, медикаментов и жилья. Было еще одно важное препятствие возвращению белогвардейцев на родину — отсутствие решения об их амнистии. По этому поводу послы России неоднократно обращались к народному комиссару иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерину с просьбой поскорее решить эту проблему, так как они не могут оформлять визы решившим возвратиться участникам Белого движения. Только 3 ноября такая амнистия была объявлена.

Врангелю на некоторое время удалось приостановить отток своих военнослужащих в Советскую Россию. Но одновременно французы активно вели поиск и отправку желающих уехать в Бразилию. В городе и лагере на видных местах были расклеены объявления, где рассказывалось об условиях жизни, которые эта страна якобы готова предоставить русским беженцам. Позже выяснилось, что никакого соглашения о приеме русских беженцев Бразилией в то время не существовало. По словам В.Х. Даватца, их там ожидало настоящее «белое рабство»{163}.

Тем не менее французам удалось отправить в Бразилию около 2000 русских беженцев. «Многие, — пишет по этому поводу И. Критский, — бросили армию и потому, что устали от войны, от всего, что напоминало ее. Уезжали также из-за личных обид. Солдат тянуло сесть на землю»{164}. Со временем те мартовские дни 1921 г., связанные с отправкой желающих уехать в Бразилию, Галлиполийцы назвали «бразильянскими». В один из таких дней при посадке беженцев на пароход произошел серьезный инцидент между русскими и французами, опять осложнивший их и без того натянутые отношения. Именно в это время Кутепову и Врангелю сообщили, что с 1 апреля русские снимаются со всех видов довольствия.

В этот раз отъезжавшим солдатам и офицерам у трапа представитель американского Красного Креста выдавал по пакету, где были пижамы, полотенца, туалетные принадлежности и прочая мелочь. Нашлись ловкачи, которые решили получить такие подарки, но с корабля уйти. Однако французский караул проявил бдительность и задержал их. Возникла потасовка, о которой тут же стало известно Кутепову, и тот лично вместе с адъютантом поспешил в порт. О том, как дальше развивались события, рассказал один из очевидцев в журнале «Галлиполиец», подписавший свою статью: «Галлиполиец. Удостоверение № 69». Этот рассказ заслуживает того, чтобы привести его полностью.

«Увидев Кутепова, французский лейтенант вызвал свой караул, преградил им улицу и приказал взять "на изготовку". Адъютант командира корпуса крикнул ему по-французски: — Что вы делаете? Ведь это командир русского корпуса! А лейтенант, грубо размахивая руками, ответил: — Здесь нет ни корпусов, ни генералов! Я прикажу стрелять! — Генерал Кутепов спокойно и властно отчеканил: — Дежурную роту александровцев сюда бегом! Константиновцев в ружье!

Здание, занятое Александровским училищем, было всего в нескольких шагах. Там сами заметили происходящее, и юнкера, хватая винтовки, уже бежали к генералу!.. Кутепов их останавливал около себя. Неизвестно, что бы произошло дальше, но верхом прискакал подполковник Томассен, французское начальство в Галлиполи. Отдавая честь генералу, он уже приносил извинения, даже не разобрав, в чем дело, и приказывал "глупому лейтенанту" убрать его караул…

Между тем в 3—4 верстах оттуда начальник Константиновского училища, выслушав адъютанта, закричал: — Трубач! Тревогу! Юнкер-трубач выскочил на крыльцо, и по городку пронеслись режущие звуки "тревоги". Роты, бывшие на учебных занятиях, в несколько секунд разобрали винтовки и выстроились в своих подвалах (где жили и учились). Открылись ворота на внешний плац. И под звуки продолжавшей трубиться тревоги бегом, одна за другой, выбегали роты училища. Офицерский патруль для связи бегом исчез в сторону порта. Население сбегалось смотреть, что происходит; среди народа несколько солдат-негров и два французских офицера…

А картина продолжала разворачиваться. На высокое крыльцо юнкера-пулеметчики выкатили четыре пулемета и тащили ящики с пулеметными лентами. Появился врач училища при оружии и с повязкой Красного Креста. За ним ротные фельдшера-юнкера с такими же повязками и с санитарными сумками. Поспешно вышел офицер квартирмистр училища с ротными каптенармусами, тащившими мешки с патронами, которые тут же на глазах толпы, бегом раздавались по рядам каждому юнкеру.

Около часа простоял батальон "смирно", не шелохнувшись. Наконец появился опять адъютант Кутепова: — Французы принесли извинения. Училище может продолжать занятия»{165}.

Приведенная цитата дает понять, насколько высок был уровень боеготовности, слаженности и оперативности галлиполийских частей.

Французы продолжали линию на распыление армии Врангеля. В середине апреля в парижских газетах появилось сообщение под заголовком «Позиция генерала Врангеля». «Ввиду образа действия, принятого генералом Врангелем и его штабом, — говорилось в нем, — наши международные отношения заставляют нас вывести эвакуированных из Крыма людей из его подчинения, не одобряемого, впрочем, всеми серьезными и здравомыслящими людьми… Все русские, еще находящиеся в лагерях, должны знать, что армия Врангеля не существует, что их прежние командиры не могут более отдавать им приказаний, что решения их ни от кого не зависят и что их снабжение в лагерях более продолжаться не может»{166}.

Генерал Шарпи приказал своим комендантам расклеить это сообщение во всех лагерях. Совсем прекратить выдачу пайка не решился, но приказал еще больше сократить его. Выждав некоторое время, французское командование 23 мая 1921 г. решает направить в Галлиполи пароход за очередной партией беженцев для перевозки в Болгарию. Врангель и сам планировал отправку туда своих частей, но не как беженцев, а как армию во главе с командным составом и при оружии. Поэтому он запретил отправку кадрового состава под видом беженцев. Тем не менее свыше 1000 человек самостоятельно приняли такое решение. «Их отъезд, — пишет В.Х. Даватц, — пробил большую брешь в теле первого корпуса. Это было массовое нарушение дисциплины. Надо было принять решительные меры»{167}. На следующий день, 24 мая, генерал Кутепов издает приказ № 323.

«В полном сознании своей ответственности перед Родиной, — говорилось в нем, — я не могу допустить развала вверенного мне корпуса. Приказываю:

1) Всех, кто пожелает исполнить предложение французского командования и тем прикрывает свои личные шкурные интересы в тяжелые дни армии, — перевести на беженское положение и предоставить им свободу отъезда.

2) Всех слабых духом, вносящих в ряды войск рознь, сеющих нелепые слухи, — перевести на беженское положение…

3) Если после произведенной записи будут находиться желающие ехать самовольно, то таковых распоряжением начальников частей предавать военно-полевому суду, ибо они остались в рядах армии, не руководствуясь долгом и любовью к Родине, а в целях разложения войск…»{168}

Обстановку в войсках после того как им зачитали этот приказ, описывает в своих воспоминаниях бывший представитель Всероссийского земского союза при штабе Кутепова С. Резниченко.

«Люди, измученные семимесячным голоданием, два месяца уже не получавшие денежного довольствия (1 лира в месяц на солдата и 2 на офицера), распродавшие все, лишенные не только хлеба, но и табака и клочка бумаги, не осведомленные о возможных перспективах в будущем, метались, как горячеченые больные, принимая на веру без малейшей критики самые невероятные слухи»{169}.

Об этом же говорит и бывший начальник штаба корпуса генерал Б. Штейфон: «Три дня потом Галлиполи бурлило, как гигантский котел. Некоторые начальники прибегали в штаб и докладывали: "Все уйдут". Но этого не случилось, — заканчивает Штейфон. — С 27 мая 1921 года и дальше корпус уже оставался единым военным организмом». Ушло из войск в эти дни около двух тысяч солдат и офицеров{170}.

Кутепов информировал Врангеля обо всех этих событиях, однако тот хотел лично побывать в войсках и все увидеть своими глазами. Но французское командование, твердо следуя указаниям из Парижа, не пускало Врангеля никуда. Поэтому он решает послать в Галлиполи человека, которому он мог бы доверять как самому себе, с тем чтобы получить самые достоверные сведения о Галлиполийцах, а главное об их настроениях.

В итоге Врангель решает послать в Галлиполи свою жену. Она прибыла туда в конце июля и пробыла в армии почти неделю. В сопровождении Кутепова баронесса объехала на автомобиле все части, приняла участие в панихиде на галлиполийском кладбище. Может быть, ее поездка в какой-то мере помогла Врангелю разрешить его проблему, однако в среде галлиполийцев положительного результата не принесла. Все началось с того, что многих шокировал наряд высокой гостьи. Он никак не соответствовал ни духу времени, ни ситуации. Баронесса оделась в сильно обтягивающее фигуру ярко-желтое платье с короткой юбкой. Между расположенными рядом частями она передвигалась только на автомобиле, палатки обходила быстро, не вникая в положение дел. Зато особое внимание уделила гвардейцам, чем окончательно восстановила против себя окопников, среди которых гвардейцы прочно удерживали славу бездельников, пользовавшихся даже в лагере незаслуженными льготами при распределении нарядов, работ и т. д. Все это не прибавило авторитета баронессе, и такое посещение породило множество нелицеприятных высказываний в ее адрес{171}.

Средств для содержания армии по-прежнему не было, и Врангель предпринял очередную попытку добыть их. На этот раз он сделал ставку на солидные средства, которыми располагали российские посольства, оставшиеся за границей после революции. В свое время еще Деникин пытался завладеть ими для нужд Добровольческой армии. Да и сам Врангель с той же целью из Крыма посылал своего представителя Бернацкого в Европу. Но тогда ничего получить не удалось. Все бывшие послы и полномочные представители царской России, объединившись в дипломатический корпус под председательством Гирса, заявили, что средства будут возвращены только законному российскому правительству, если таковое когда-либо появится. Новая попытка Врангеля не принесла успеха. Лишь посол в Японии Миллер передал полтора миллиона франков в распоряжение армии.

Среди событий, которые происходили в это время в Галлиполи, пожалуй, наиболее значительным можно назвать открытие памятника на главном русском кладбище 16 июля 1921 г., в день празднования памяти святых Петра и Павла. Это был день тезоименитства Петра Николаевича Врангеля, но главным событием дня было открытие памятника на большом военном русском кладбище. Его с волнением ожидали все, так как буквально каждый галлиполиец внес в его подготовку свой вклад.

Организация захоронений в Галлиполи имеет свою непростую историю. Первоначально умерших от ран и болезней погребали на двух греческих кладбищах — большом и малом. На первом из них похоронили 18, на втором — 9 человек. Потом местные власти отвели небольшой участок земли за городом, у северо-восточного угла старого турецкого кладбища, и хоронить стали там. Число захоронений достигло 13, когда вдруг выяснилось, что отведенная земля является частной собственностью, и хозяин ее протестует против дальнейших погребений. Наконец при содействии армянской колонии место для кладбища нашли. Армянский патриарх пожертвовал старое национальное кладбище, к которому впоследствии прирезали еще участок земли. Это кладбище находилось на расстоянии немногим более километра к западу от города на обращенном к морю склоне холма. По преданию, здесь же были погребены русские, умершие в плену во время Крымской войны (1853-1856).

План Большого русского военного кладбища в Галлиполи

Еще два кладбища были расположены непосредственно в полевом лагере. Одно из них устроили в районе палаточного городка пехотной дивизии, неподалеку от ее штаба. На нем было погребено 24 человека и установлен каменный обелиск по проекту подпоручика Пандуло. На кавалерийском кладбище, в районе расположения этой дивизии, было похоронено 14 человек. Здесь установили большой металлический крест из рельсов узкоколейки. Кроме того, были еще два небольших захоронения. Одно — на мусульманском кладбище — могила рядового марковского полка Карана Сарбиева, башкира по национальности, и второе — близ правого фланга расположения Корниловского полка. Здесь похоронили умерших в первые дни после выгрузки с кораблей двух ударников этой части.

Сначала забота о могилах лежала на войсковых частях. Кресты из кипариса и сосны, зеленые холмики на могилах умерших устраивали их друзья и товарищи. Но были и безвестные могилы, сооруженные наспех еще в начале «галлиполийского сидения» руками санитаров. Обычно это были захоронения одиноких людей, умерших в лазаретах сразу после того, как их сняли больными с кораблей. Уже в феврале командованием принимаются меры по приведению в порядок основного и других кладбищ. Они были расчищены и огорожены, на могилах начали устанавливать железные однообразные кресты с табличками для надписей. Потом возникла мысль о памятнике. Наиболее подходящим был признан проект памятника в стиле римско-сирийских гробниц, представленный архитектором подпоручиком Н.Н. Акатьевым{172}. 20 апреля 1921 г. вышел приказ Кутепова (№ 234), в котором говорилось о необходимости воздвигнуть памятник на общем кладбище, «…для чего, — говорится в приказе, — воскресить обычай седой старины, когда каждый из оставшихся в живых воинов приносил в своем шлеме земли на братскую могилу. Пусть каждый из нас внесет посильный вклад в это дорогое нам святое дело и принесет к месту постройки хоть один камень, и пусть курган, созданный нами у берегов Дарданелл, на долгие годы сохранит перед лицом всего мира память о русских героях…»{173} Весь корпус и даже малыши детского сада, дети гимназии участвовали в общем деле.

Началось строительство памятника 9 мая, а 16 июля состоялось его открытие и освящение. Ярким солнечным утром почти весь корпус выстроился у кладбища. Строгим четырехугольником со знаменами и оркестрами войска окружили место, где была намечена церемония освящения. В ограде находилось духовенство, почетные гости, представители французских и греческих властей, местное население, женщины и дети.

Во время богослужения протоиерей отец Ф. Миляновский произнес взволнованную речь, закончив ее словами: «Путник, кто бы ты ни был, свой или чужой, единоверец или иноверец, благоговейно остановись на этом месте — оно свято: ибо здесь лежат русские воины, любившие родину, до конца защищавшие честь ее»{174}.

Когда было снято покрывало с памятника, на его сверкающем белизной мраморном фронтоне все увидели надпись на четырех языках: русском, французском, турецком и греческом. Она гласила: «Упокой, Господи, души усопших. 1-й корпус Русской армии своим братьям воинам, за честь родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920-21 гг. и в 1854-1855 гг., и памяти своих предков запорожцев, умерших в турецком плену».

В речи на открытии памятника греческий мэр Галлиполи обещал свою заботу и попечение о кладбище, а французский комендант говорил о гордости, которую он испытывает, отдавая воинскую честь доблестным павшим солдатам дружественной армии. Короткую речь произнес и мусульманский муфтий. Он подчеркнул, что для магометан всякая гробница священна, но гробница воина, сражавшегося за свое отечество, особо священна, какой бы веры ни был этот воин{175}.

Присутствовавшие на траурном митинге чины корпуса произносили трогательные речи, высказывали пожелание, чтобы после ухода русских из Галлиполи местные власти и жители относились к этому месту как к части русской земли, вспоминали, что на французском кладбище вблизи Севастополя покоится прах тех, кто погиб как захватчик в Крымскую войну, но тем не менее это место оберегалось русскими и там была надпись: «Здесь французская земля».

К подножию памятника было возложено 56 венков, из них 32 от частей, остальные от местных жителей. Характерно, что французы своего венка не возлагали, и это не осталось незамеченным. Надписи на венках были самые разные и вызывали сложные чувства у тех, кому навсегда пришлось оставить пределы своей страны, родных и близких. Символичной была надпись на ленте венка, который возложил Дроздовский полк. Она гласила: «Тем, кому не было места на родине»{176}.

В дальнейшем обустройство кладбища продолжалось. Разбили аллеи, поставили солнечные часы и скамейки у входа. Был построен и домик для сторожа — местного жителя турка Исхан-Тахчи, который высекал орла и надпись на фронтоне памятника. За охрану кладбища и уход за могилами ему была выделена определенная сумма денег и предоставлено право обрабатывать не занятую захоронениями землю для своих нужд. Исхан-Тахчи попросил, кроме того, командира корпуса выдать ему еще и документ, в котором были бы оговорены эти условия на все времена и для него, и для его детей.

Всего на этом кладбище было погребено, согласно разным источникам, до 255 человек, но на схеме, изготовленной в штабе корпуса, четко видны 263 могилы, а в сохранившемся списке значится 342 человека{177}.

VI. В КАЗАЧЬИХ ЛАГЕРЯХ

В лагерях, где размещались казаки, как отмечает в своих воспоминаниях В.Х. Даватц, «казачья группа была в других условиях. Громадное большинство среди них составляли подлинные казаки, оторванные от своих родных станиц, а казачий патриотизм тускнеет, когда казак-воин попадает в иные условия». Даватц указывает и на другую особенность казачьих частей: «В казачьих формированиях не могло быть такого количества квалифицированно-интеллигентных людей, не было такого процента офицерства, казачье офицерство в большей своей части вышло из среды тех же казаков-землеробов»{178}. Поэтому тяга к земледельческому труду была гораздо выше, чем в Галлиполи, и призывы осесть в Бразилии, чтобы заняться земледелием, или вернуться домой в этой среде достигали своей цели.

Это же подчеркнул и П.П. Перфильев, посетивший по заданию русских эмигрантских организаций в июне 1921 г. лагеря в Галлиполи и на Лемносе: «Из всего состава галлиполийской армии… 50% офицеров, остальные 50% в огромном большинстве — солдаты из русских интеллигентов. Студенты, учащиеся старших классов средних школ, ушедшие разновременно в эпоху Гражданской войны за идею великой России в ряды Добровольческой армии, адвокаты, инженеры, агрономы и т. д. Есть полки, где из солдатской массы более 70% людей с высшим образованием или средним»{179}. Кроме того, галлиполийцы были сосредоточены в одном месте, а лемносцы разрознены. 16 500 человек кубанцев поселили на острове Лемнос, а 14 630 донцов — в районе Константинополя. Причем последние тоже не размещались вместе{180}.

Донцов поначалу расквартировали в трех пунктах. Один из них был выбран в 85 километрах от Константинополя в районе деревушки Чилингир. На ее окраине в заброшенном имении было несколько пустовавших загаженных овчарен с разрушенными крышами. Часть казаков разместили там, а 35-й Донской запасный батальон вынужден был поселиться вместе с овцами и лошадьми. Но даже этих убогих жилищ не хватало, и казаки вынуждены были спешно рыть примитивные ямы, приспосабливая их под землянки. Большая скученность, недостаток питания, общая антисанитария были таковы, что уже 8 декабря в Чилингире появилась холера, и только энергичными мерами и строгим карантином она была ликвидирована к началу января.

Еще одна часть донских казаков была расположена в турецкой деревушке Санджак-Тепе, находившейся в полутора километрах от станции Хадем-Кей. Здесь условия жизни были чуть лучше благодаря нескольким деревянным баракам. Впрочем, их тоже не хватало, и только все те же землянки могли укрыть казаков. Жизнь в этом лагере во многом походила на ту, что вели галлиполийцы. Уже вскоре в Санджак-Тепе начали занятия по боевой подготовке, организовали читальню, устраивались лекции. Потом заработали общеобразовательные курсы, люди потянулись к обучению ремеслам. Но через некоторое время лагерь был ликвидирован, и казаков перевезли на остров Лемнос{181}.

Третья часть донцов, самая многочисленная, была расквартирована в лесистой местности в десяти километрах от полуразрушенного городка Чаталджа, в имении Кабакджа. Здесь было особенно трудно. Продовольствие практически отсутствовало, царил настоящий голод, и вскоре в этом лагере произошли драматические события. Вот как их описывает в своем дневнике штабс-капитан Г. Орлов: «Вернулся в батарею служивший раньше и потом откомандировавшийся казак-донец Горнов. Вместе с ним просились и были приняты еще человек 10 казаков. Они после скандала разбежались из лагеря в Чаталдже и пешком, совершенно изорванные, изголодавшиеся, добрались сюда, истратив на этот переход около месяца. В Чаталдже произошел такой номер. В начале января приезжал туда генерал Богаевский (А.П. Донской войсковой атаман. — Н.К.). Смотрел казаков. Говорил с ними. Между прочим сказал, что французы хотят перевести их на Лемнос (об этом ходили слухи). Причем говорили, что на Лемносе нет воды; воду туда будут доставлять на пароходах, и расход ее будет ограничен и т. п…

Начались митинги по этому поводу, которые принимали все более бурный характер, а на следующий день и большевистскую окраску. Начали подбивать публику убить начальника дивизии, которого охранял французский караул. Ночью началась перестрелка между донцами и караулом. По лагерю начали раздаваться крики: "Все выходи, наших бьют!" Перед этим казаки с каких-то складов усиленно раздобывали в свое время сдававшееся наше оружие, пулеметы… Потери были с обеих сторон. В ту же ночь около 1500 донцов ушли из лагеря. В следующую тоже до 1500 разбежались. Уходили группами, одиночками, сотнями; кто куда: в Болгарию, Сербию и пр. Через некоторое время очень многие из оставшихся записались для отправки в Россию. Остальные (уже по приказу самого генерала Врангеля. — Н.К.) были посажены на пароход и были отправлены на Лемнос»{182}.

Центром сосредоточения казаков, поначалу кубанских, терских и астраханских, а потом и присоединившихся к ним донских, стал греческий остров Лемнос. Это один из самых больших островов Эгейского моря, с территорией в 477 квадратных километров. Он вулканического происхождения, поэтому имеет неровную, гористую поверхность, с очень небольшими клочками плодородной земли. В южной части острова, где когда-то под воду ушел вулкан Мозихл, образовался большой залив, с глубиной, позволяющей заходить в него крупнотоннажным судам{183}. Поэтому во время Первой мировой войны союзники устроили на острове свою военно-морскую базу. В северо-восточной части острова расположено большое озеро, пригодное для добычи соли.

На острове было два небольших городка: Кастро (население — 20 тысяч человек) и Мудрое (две тысячи человек) и около трех десятков деревушек, населенных преимущественно греками и частично турками. Дорог на острове, кроме небольшого шоссе, соединяющего оба городка, не было, и местные жители ходили тропами, а основным средством передвижения были ишаки.

И вот этот остров волею судьбы стал основным пристанищем для казачьих частей армии Врангеля, эвакуировавшихся из Крыма. Туда же прибыли и два казачьих училища: Атаманское, бывшее Новочеркасское, имевшее уже 50-летнюю историю, и Кубанское имени генерала Алексеева, сформированное во время Гражданской войны.

К прибытию казаков французы приготовили небольшое количество палаток, а основную их часть развернули сами казаки в указанных им французской администрацией острова местах. Как и в Галлиполи, палатки были рваные, многократно использованные, плохо рассчитанные на местные климатические условия. Автор книги «259 дней Лемносского сидения» С. Рытченков пишет: «Условия жизни в палатках, которые промокали даже от небольшого дождя и буквально были заливаемы колоссальными здешними ливнями, страшная скученность в них (так как в них помещалось до 12 человек), отсутствие одеял, даже соломы для подстилки, насекомые, холод — все это вызывало страшно удрученное состояние духа»{184}. Казакам вновь пришлось разоружаться. В Константинополе французы разрешили оставить кое-что из стрелкового оружия и все холодное — кинжалы и шашки. «Теперь же, — пишет С. Рытченков, — небольшой остаток винтовок и все шашки и револьверы, все кинжалы были сданы по требованию прибывших на борт французов. Разрешено было сохранить оружие только гг. офицерам. Жаль было смотреть, как не хотелось терским казакам отдавать свое родное оружие, с которым каждый из них провел не один год вместе, которое не раз спасало его от грозившей ему смерти. Молча, угрюмо бросать теперь свое оружие в общую груду. Другие ломали клинки или бросали в море»{185}.

Карта острова Лемнос. Выполнена командиром эскадрона Атаманского училища войсковым старшиной С. Рытненковым

Как и в Галлиполи, на острове присутствовала французская администрация. Возглавлял ее генерал-губернатор Бруссо. Он сохранил неплохие отношения с Врангелем, так как у Деникина был представителем Франции при Русской армии. Непосредственно в районе лагерей была еще французская комендатура с сенегальскими подразделениями и марокканцами. Комендантом был майор Бренн. Сразу же по прибытии на остров французы организовали запись казаков в свой иностранный легион. Командование казаков вынуждено было развернуть разъяснительную работу среди тех, кто поддался на уговоры французов. Командир Атаманского училища генерал-майор А. Максимов, например, узнав, что его юнкера начали записываться в легион, высказался так: «Не посмеется ли над вами судьба после? Ручаетесь ли вы, что вам не прикажут когда-либо штыки повернуть в нашу сторону? Почему в тяжелые минуты Родины вы спешите к неграм, отказываясь от помощи здесь?.. Разве хоть кто-нибудь способен оставить свое полковое знамя и донского орла поменять на африканского страуса?»{186}

Из-за суровых условий жизни на острове его иначе как «проклятый» не называли. Однажды несколько казаков, захватив шлюпки, попытались бежать, но все погибли в море. Вскоре на Лемносе появились свои «зеленые». Это были казаки, самовольно оставившие свои части. Дезертиры скрывались в горах, начали грабить местное население, используя утаенное от французов оружие. Отбирали деньги, баранов и продукты питания. Однако продолжалось это недолго. Из казаков-разведчиков и юнкеров было сформировано два отряда, которые обнаружили место расположения банд и в коротком бою уничтожили их{187}. 4 декабря на остров Лемнос прибыл из Константинополя на французском броненосце генерал Врангель. Он провел строевой смотр казачьих частей, после чего выступил перед ними. Ничего утешительного для себя казаки от него не услышали. «Богу известно, сколько придется здесь быть, когда возвратиться и снова служить на пользу Родины, — сказал он. — Большевизма в России не будет. Красная нечисть рассеется… Когда это будет — неизвестно… Временно вы будете пребывать здесь, где сосредоточились храбрые, сохранившие свое лицо, которые приобрели уважение к себе всех честных людей… Появление здесь нас было неожиданным, и все, что было в силах человеческих, — для вас делается…»{188}. В это же время на Лемносе была проведена и реорганизация кубанских частей. Их свели в две дивизии. Еще раньше высшим представителем своей власти на острове Врангель назначил командира корпуса генерала М.А. Фостикова. Однако он не считался с местными представителями кубанских органов власти. Вскоре из-за этого члены кубанского правительства Скобцов, Попов, Спесивцев и Русанов подали в отставку. Более всего обострились отношения у генерала Фостикова с заместителем кубанского атамана Винниковым, который позже так охарактеризовал поведение командира корпуса: «Фостиков вел себя чрезвычайно легкомысленно, попустительствовал грабежам и насилиям. Произвол творился днем и ночью. В казачьей среде росло недовольство, шел глубокий ропот против этой разнузданности, были все признаки приближавшегося бунта. Я несколько раз обращал внимание генерала Фостикова на недопустимость его поведения. Фостиков вел против меня как заместителя кубанского атамана недостойную интригу. Меня то требовали к ответу перед особой комиссией, учрежденной при содействии генерала Фостикова, то держали под арестом»{189}. Воспользовавшись прибытием на Лемнос генерала Врангеля, Винников попытался доложить ему о деятельности генерала Фостикова. Однако Главнокомандующий принял сторону командира корпуса и даже пригрозил Винникову, что лично пристрелит его тут же на пристани, где происходил этот разговор.

Столь резкая реакция Врангеля легко объяснима, если учесть, как складывались отношения у него и его предшественников — М.В. Алексеева, А.И. Деникина, Л.Г. Корнилова — с казачьей верхушкой. Яблоком раздора между ними служила разница в лозунгах Белого движения. Вожди Добровольческой армии придерживались твердо лозунга «За единую и неделимую Россию», а донские и кубанские руководители во время Гражданской войны то требовали полной государственной независимости, то широчайшей автономии. Это приводило к тому, что донцы, например, заявляли о намерении защищать от красных только свои станицы и хутора, а кубанцы осенью 1919 г. вообще бросили фронт. Казачий сепаратизм никогда не давал добровольческому командованию полного права распоряжаться Донской и Кубанской армиями, хотя командование армиями и тяготело к добровольцам. Но мешали их войсковые атаманы, правительства и Кубанская рада.

«Последнее договорное соглашение между Главным командованием и атаманами Донского, Кубанского, Терского и Астраханского войск было заключено в 1920 г. во время крымского периода Гражданской войны, — читаем в военном справочнике "Армия и флот" (1929). — Главное командование в отношении к атаманам продолжало придерживаться оснований Крымского соглашения, т. е. продолжало признавать атаманов высшей властью казачьих войск и считалось с военно-административным подчинением атаманам всех входящих в состав Русской армии казачьих частей. Строевое же и оперативное подчинение их Главное командование сохранило за собой»{190}.

Это не очень устраивало Врангеля, и еще по прибытии кораблей в Константинополь из Крыма он принял решение расформировать и правительство, и раду кубанцев, а членов Донского войскового круга на транспорте «Елпифидор» сразу же направил подальше, в болгарский порт Бургас. Все они потом оказались изолированными от войск в «медвежьем углу» Болгарии, в Месеврине{191}.

И все же казачьи руководители не могли пойти на полный разрыв с Врангелем, главным образом потому, что «не было средств к самостоятельному существованию… Наиболее богатое донское правительство, — пишет Г. Раковский, — свои вывезенные запасы серебра сдало на итальянский крейсер, но теперь итальянцы заявили, что вернуть его не могут, т. к. не знают, кто же теперь истинный его хозяин: или те, кто считает себя правительством в изгнании, или правительство России»{192}.

Конфликт с представителями верховной кубанской власти привел к тому, что генерал Фостиков дал согласие на проведение выборов атамана кубанских войск. Втайне он надеялся, что изберут именно его. Вечером 17 декабря 1920 г. в двух палатках, соединенных в одну, состоялась сессия Лемносской рады. Присутствовавшие на ней ее члены и приглашенные командиры частей сразу же приняли решение — считать собравшихся Кубанской радой; затем был избран и войсковой атаман. Им стал генерал В.Г. Науменко, который еще при Деникине был походным атаманом Кубани. За него подали голоса 48 из 52 присутствовавших на сессии. Генерал В.Г. Науменко временно проживал и лечился после двух ранений в Сербии и вместе с генералом П.М. Кокунько многое сделал для того, чтобы сохранить вывезенные в эту страну символы славы Кубанского казачьего войска: знамена, штандарты, куренные значки запорожцев и другие реликвии{193}.

Срочной телеграммой генерал В.Г. Науменко был вызван на Лемнос, а вскоре его полномочия признали бывшие в это время в Константинополе войсковые атаманы Дона (М.П. Богаевский) и Терека (Г.А. Вдовенко). Не возражал против такого выбора и сам П.Н. Врангель. Прибыв на Лемнос, новый войсковой атаман первым же своим приказом от 11 января 1921 г. назначил председателем кубанского правительства Скобцова и снял с должности войскового атамана Иваниса. Последний во время новороссийской катастрофы, в апреле 1920 г., получил знаки атаманской власти от сдавшегося красным атамана Букретова и ничем впоследствии не отличился. Генерал Науменко объявил также, что будет считать себя атаманом до тех пор, пока казаки не вернутся на Кубань и не проведут там новые выборы. И потом еще 38 лет своей эмигрантской жизни он оставался бессменным руководителем кубанского казачества{194}.

Однако политические баталии и организационные мероприятия, произошедшие на Лемносе, практически никак не сказались на условиях жизни казаков. По-прежнему их мучил голод и болезни.

После Рождества 1921 г. на Лемнос, как и планировали французы, стали прибывать транспорты из Чаталджи с казаками Донского казачьего корпуса. Сразу же прибыло 3645 человек. Решением Врангеля на острове была организована лемносская группа войск Русской армии. Командовать ею было поручено командиру Донского казачьего корпуса генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову.

В душе, конечно, все казаки надеялись, что их пребывание на «проклятом» острове не будет продолжительным, а вскоре эти надежды укрепил прибывший на Лемнос донской войсковой атаман А.П. Богаевский. Он сообщил казакам, что события в мире развиваются стремительно и в течение ближайших двух-трех месяцев все они могут быть переброшены в Россию для борьбы с большевиками. Если же этого не произойдет, успокаивал он, унывать не стоит. Правительство Врангеля якобы уже арендовало участки земли в Сербии. Там можно будет обосноваться, а сельскохозяйственные машины выделит Америка. Естественно, сообщение, сделанное на таком высоком уровне, несколько подняло настроение казакам{195}. Однако щедрые посулы Богаевского оказались беспочвенными.

Островная жизнь изначально была сопряжена с полнейшей изоляцией войск от внешнего мира, отсутствием даже элементарной информации о событиях международной жизни. С прибытием на остров Донского корпуса стал издаваться «Информационный бюллетень», который представлял собой обыкновенный лист стандартного размера, а печатался он всего в нескольких экземплярах на пишущей машинке. Изредка на остров доставлялись газеты: парижское «Общее дело», берлинский «Руль» и константинопольская «Вечерняя пресса». Приходили они, как правило, только с очередной партией продовольствия, завозимого французами из своего константинопольского интендантства. Но эти крайне редкие вестники с Большой земли были в таком мизерном количестве, что подавляющее число лемносских «сидельцев» их даже не держали в руках. Зато слухов было предостаточно, нередко самых нелепых. Так, 4 февраля казаков вдруг облетела весть, что французский генерал-губернатор Бруссо, объезжая лагерь кубанцев, якобы доверительно сообщил, что корпус генерала Кутепова в Галлиполи и вся лемносская группа казачьих войск скоро получат оружие и будут направлены в Россию. В частях и училищах кричали по этому поводу «ура», обсуждали пути и сроки выдвижения. Но уже на следующий день всех отрезвило официальное сообщение французского штаба о начавшейся записи желающих уехать в Бразилию{196}.

В войсках зачитали телеграмму, полученную генералом Бруссо из Константинополя. В ней сообщалось, что два больших бразильских штата — Сосполь и Сан-Паулу — согласились принять по 10 тысяч русских беженцев, но исключительно тех, кто имеет опыт хозяйствования на земле, что Бразилия берет на себя издержки по перевозке русских и дает им свою территорию для колонизации. Запись была в самом разгаре, когда вдруг на остров 6 февраля во второй раз прибыл генерал Врангель. Он посетил оба лагеря и училища, встретился с руководством казачьих частей и юнкерами. Как и в Галлиполи, он привез с собой несколько иностранных и русских корреспондентов. Обращаясь к казакам, Врангель в присутствии французских офицеров и журналистов сказал: «Я приехал к вам, чтобы навестить вас и показать вас моим гостям, работникам печати. Говорят, что Русской армии нет. Так пусть же они сами посмотрят на вас и напишут, что они видели лично. Время идет быстро вперед, а с ним идет конец красной нечисти. Недолго им осталось жить на нашей родной земле. Пройдет два-три месяца, и красная нечисть зальет кровью другие державы, и хотя поздно, но поймут они, что такое большевики, и сгинут тогда красные.

Крепитесь и держитесь, мои родные! Скоро, поверьте, вы будете дома. Не верьте различным хитрым обещаниям и благам о записи в легионы, в Советскую Россию и Бразилию. Вас туда сманивают французы, чтобы было меньше ртов, чтобы скорее развязаться с вами»{197}.

Несмотря на суровые условия, казаки пытались наладить быт, не опуститься, остаться армией. На острове не прекращались работы по обустройству лагеря, и вскоре началось строительство храма. Инициатором этого дела выступил самый старый офицер Атаманского училища войсковой старшина С. Рытченков, командир сотни юнкеров. По его предложению был проведен сбор пожертвований, но средств было собрано так мало, что создать храм можно было только на энтузиазме верующих. Строительным материалом послужили разобранные ворота какого-то палисадника из г. Мудрос, но в основном это были ящики из-под продуктов. Из плотницких инструментов имелись только один плохонький рубанок и пила. На внутреннее убранство церкви пошли цветные перегородки английских палаток, иконы написал юнкер К. Попов, на телефонном проводе подвесили винные стаканчики, и они стали лампадами. Позаботились и о колоколах. Их роль выполняли буфер вагонетки, кусок рельса от узкоколейки и обломок машинного колеса от взорванного миноносца. Службу в этой церкви правил отец Иоанн Куколев, донской казак станицы Атамановской, который заменил протоиерея Дмитрия Смирнова, не захотевшего ехать на Лемнос{198}.

На острове, как и в Галлиполи, начались занятия по военной подготовке, 250 офицеров и 80 рядовых казаков записались на курсы подготовки командного состава при Атаманском училище, а 9 марта в этом училище уже был произведен выпуск офицеров. Но торжества по случаю столь знаменательного события были омрачены гибелью одного из выпускников, хорунжего Ширикова. Поздно ночью, после праздничного ужина, он сопровождал командира 5-го Донского полка в расположение его части и на обратном пути попал в заболоченный солончак. Это было всего в 200 шагах от лагеря, но его криков никто не услышал, так как со стороны училищного лагеря дул очень сильный холодный ветер. Наутро Ширикова нашли мертвым, он увяз по пояс и умер от разрыва сердца{199}.

На Лемносе, как и в Галлиполи, тоже бурно переживали весть о Кронштадтском восстании. К тому времени на острове наконец-то установилась теплая, ясная погода, и все с нетерпением ждали перемен в своей судьбе. Вскоре из Константинополя от генерала Шатилова на имя генерала Бруссо была получена телеграмма с известием о восстании, вспыхнувшем уже по всей России. Потом эту телеграмму зачитали казакам. В ней со ссылкой на данные, полученные из Парижа от Гучкова, говорилось, что восставшими в России уже освобождены от большевиков города Орел, Тамбов, Псков и Киев, что в Царицыне расстреляно 150 коммунистов-большевиков, а в центре и на юге страны царит анархия. В войсках чувствовалось праздничное настроение, играли оркестры, звучали песни и крики «ура». На следующий день, 16 марта, пришли еще более радостные вести: от большевиков очищены новые города, теперь на юге России, — Грязи, Лиски, Каменская, а также Таганрогский и Ростовский округа и даже сама донская казачья столица — Новочеркасск.

Кронштадтские события подняли дух казаков, но ненадолго. В эти же дни на остров доставили очередную партию выселенных из Чаталджи, а генерал Бруссо уведомил командование обоих корпусов: «Комиссар Франции сообщает, что Франция не признала генерала Врангеля и его Русскую армию. Паек будет даваться французами только до 1 апреля. Казакам предлагается теперь же записываться в Бразилию, Россию или переходить на собственное обеспечение»{200}.

26 марта 1921 г. на остров Лемнос прибыл транспорт «Дон» с казаками и генералом Ф.Ф. Абрамовым, старшим военным начальником над казачьими корпусами. От него ожидали разъяснений сложившейся ситуации, но генерал ничем утешить не мог. Он подтвердил, что «…Франция не признала ни армию, ни Врангеля… Изъявившие желание ехать в Советскую Россию будут отправлены на пароходе "Рашид-паша"…» Он сообщил также, что выступление матросов в Кронштадте подавлено, но «…по всей России сильнейшие восстания». Одновременно генерал Абрамов передал указание Врангеля: «…в Бразилию ехать нельзя, ибо ехать туда, это равносильно подчиниться белому рабству. В Россию мы поедем, но при условии выдачи нам нашего оружия, которое предназначалось к отправке в Грузию, но было задержано в Константинополе»{201}.

Кроме транспорта «Дон» с казаками из Чаталджи к Лемносу подошел и пароход «Рашид-паша» с французской командой на борту. Здесь французы снова предприняли попытку отправить казаков, находившихся на борту, в Россию и Бразилию. Казакам сказали, что на остров сгружаться нет смысла, так как Франция прекратила поставки продовольствия и все равно все будут отправлены в Россию и Бразилию, и лучше прямо на корабле принять решение — кому куда ехать. Узнав об этом, генерал Абрамов на шлюпке отправился к «Рашид-паше», чтобы рассказать казакам об истинном положении дел. Но французы на борт судна его не пустили, и генералу пришлось общаться с казаками не сходя со шлюпки. Несмотря на протесты всех, кто должен был сойти на берег, их поделили на две части: для отправки в Россию и в Бразилию, и корабль отошел подальше в море. На казаков, находившихся на берегу, комендант лагеря майор Бренн приказал направить пулеметы, а из роты алжирских арабов выставил усиленные патрули. На следующий день французы продолжили работу по вербовке казаков. Офицеров отделили от младших чинов и зачитали им приказ об упразднении армии Врангеля. В это же время французский миноносец с расчехленными орудиями подошел к самому берегу. После того как приказ был зачитан, всех желающих уехать в Россию собрали отдельно и погрузили на транспорт «Дон». 31 марта 1921 г. корабль снялся с якоря и ушел на Константинополь. Там уже казаков перевели на пароход «Кирасунд».

Узнав об этих событиях, Врангель 2 апреля 1921 г. обратился с письмом к Верховному комиссару Франции в Константинополе генералу Пелле. В нем он писал: «Сегодня я получил подробные сведения, дающие полную картину результатов осуществления на острове Лемнос приказов французского командования относительно отправки добровольцев в Советскую Россию… Власти Лемноса в своем усердии явно превзошли все пределы в злоупотреблении моим солдатским доверием… Велась открытая пропаганда против кораблей, перевозящих донских казаков на Лемнос… Их призывали не терять понапрасну времени, не сходить на берег и теми же судами возвратиться на Родину, в Советскую Россию… Сначала, не зная, что делать, не зная реальной обстановки, несколько тысяч человек оказались в состоянии моральной депрессии, которая удержала их на кораблях. Немедленно они были объявлены возвращающимися в Советскую Россию и окружены французскими стражниками»{202}. В письме Врангель описывает, как некоторые казаки, узнав об истинном положении дел на острове, «бросались в воду и пытались вплавь добраться до острова». Он привел также сведения о происходящем на Лемносе из рапортов командиров Донского и Кубанского корпусов: «Были вызваны эсминец и вооруженные катера, которые по очереди курсировали у побережья, где происходила сортировка казаков… Офицерам приказали повернуться спиной к казакам, чтобы последние не могли прочесть осуждения на лицах офицеров… Французские офицеры пытались любыми средствами дискредитировать командиров в глазах казаков. В ответ на желание отдельных казаков возвратиться в Россию только с оружием в руках капитан Мишле заявил иронически, что уже слишком поздно и что не надо было прежде бежать от этих большевиков…»{203}

Заканчивал Врангель свое послание так: «Не только для солдат, но и даже для старших офицеров реальная роль Франции в прошлой великой битве является отдаленным событием, и теперь как никогда очевидно, что чувство возмущения у них вызывает недавнее непонятное изменение позиции Франции после первых горячих месяцев гостеприимства»{204}.

Было бы ошибкой считать, что французское руководство вообще плохо относилось к русским эмигрантам. Приют, работу, возможность заниматься предпринимательской, научной, общественной деятельностью в этой стране получили тысячи и тысячи русских людей, в том числе члены царской фамилии, Временного правительства и Государственной думы, представители интеллигенции и армии. Только шоферами такси в Париже в то время работало около двух с половиной тысяч человек, среди них большинство были русскими офицерами, и не случайно французы всех шоферов русского происхождения называли «колонель» (полковник){205}.

Но армия Врангеля была особым видом эмигрантов, и потому отношение к ней было особое. Взяв ее под свою опеку, Франция вынуждена была решать сложную задачу — не ущемляя собственных национальных интересов, выполнить гуманную миссию, вытекающую из соглашений, заключенных с Врангелем еще в Крыму. Это было вполне возможно, если бы сразу же по прибытии в Константинополь русские войска были демилитаризованы и переведены в разряд беженцев. Но Врангелю тогда удалось избежать этого. Сначала он предлагал союзникам использовать его армию для охраны черноморских проливов, потом для выполнения полицейских функций в африканских колониях Франции, но получил отказ.

Французы рассчитывали уже в лагерях превратить армию в обычных беженцев. Однако Врангеля такой вариант совершенно не устраивал. Правящие круги Франции считали это иллюзией и настойчиво требовали роспуска армии, чтобы снять с себя бремя расходов на нее.

Нельзя сказать, что Врангель упорно не замечал, в какое положение он ставит Францию. В письме маршалам Франции он прямо говорит, что «…мы знаем трудное положение Франции, мы ценим ее щедрую помощь, ее гостеприимство, минувшее рыцарство. Мы стремимся всеми путями облегчить финансовое бремя, навязанное Франции нашим содержанием. Наши усилия отнюдь не бесплодны: из 150 000 человек, прибывших из Крыма, уже остается менее половины — примерно 60 000. Эта цифра уменьшается с каждым днем. Однако ускоренный роспуск армии способами, которые употреблялись, является проблематичным и чреватым последствиями со многих точек зрения»{206}. После того как предложения генерала Бруссо переехать если не в Россию, то во Францию, на Корсику или Мадагаскар не возымели должного действия, он 1 июня издает приказ, в котором сообщается, что Греция также готова принять русских беженцев, гарантируя твердый заработок в «15—20 драхм в день», что «вскоре будут присланы пароходы». Возможность устроиться в Греции была заманчивой, и желающих оказалось немало. Генерал Абрамов запросил греческие власти. Губернатор Лесбоса телеграфировал ему: «Земледельческих и никаких других работ нет. Русских не принимают. В случае приезда снимаем всякую ответственность»{207}.

Казаки также хотели осесть в балканских странах. 23 мая 1921 г. наконец-то в Сербию была отправлена 2-я Донская дивизия и 8-й Донской полк. Накануне отправки их свели в Гундоровский полк. Погрузка этих частей в корне отличалась от той, что была предпринята раньше, при отправке в Россию и Бразилию. Слышались песни, среди отъезжавших и провожавших царило приподнятое настроение. Уехало 1200 человек, а оставшихся твердо заверили, что теперь еженедельно примерно такое же количество лемносских «сидельцев» будут отправлять в Сербию и Болгарию. И действительно, уже 29 мая еще 2700 человек, теперь уже кубанцев, отправили в Сербию, а 4 июня Лемнос покинули оставшиеся кубанцы, вся лейб-гвардия и Донской технический батальон, всего около 2000 человек{208}.

Чем меньше войск оставалось на Лемносе, тем больше усилий предпринимали французы, чтобы распылить их. Уже в день отправки казаков-гвардейцев вышел категорический приказ французского генерал-губернатора, по которому донцов начали переводить на другую сторону залива, на освободившиеся от кубанцев места, а на следующий день появилось объявление о прибытии в лагерь из России председателя Бакинского нефтяного профсоюзного комитета Серебровского с целью предложить рабочие места шести тысячам рядовых казаков в Баку с гарантией безопасности и отправки по домам по окончании летнего сезона работы. Уже началась было запись желающих, как поступило известие о том, что шедший за этой партией казаков пароход «Рашид-паша» сел на мель в десяти милях от острова. Но через несколько дней корабль прибыл на Лемнос и вскоре увез в Россию более 2500 человек, в основном из бригады беженцев. Французы тут же направили на Лемнос еще один транспорт, но теперь желающих уехать в Россию было только шесть человек. Нашлись и помощники французам из числа казаков. К ним на службу перешел казак донской станицы Чернышевской некий Чиков. Его обязанностью было агитировать казаков на уход из частей и переезд в страны, предложенные французами: Грецию, Бразилию, на Мадагаскар и даже во Францию. Вскоре был объявлен и перечень профессий, в которых нуждается Франция: поденщики, землепашцы, ломовые извозчики, волопасы, пастухи, косари и дояры. Чикин вместе с офицером французской комендатуры объезжал на машине части и училища, француз перечеркивал объявления русского командования, а Чикин наклеивал распоряжения французов, чем вызвал ненависть своих земляков. Такое же отношение было и к двум делегатам от Кубанской рады — Фальчикову и Белашеву, работавшим в интересах Серебровского.

Попытка вмешательства Кубанской рады и ее председателя Л.Л. Быча в дела на Лемносе привели к неприятному инциденту с Платовским полком. Не признающий ни Врангеля, ни своего войскового атамана, Л.Л. Быч арендовал в Константинополе транспорт «Самара» и направил его на Лемнос за кубанцами, не зная, что за исключением двух сотен все казаки уже были перевезены в Сербию. Когда пароход прибыл на остров, командир Донского корпуса, не получив никаких инструкций по использованию данного судна, погрузил на него свой Платовский полк для отправки в Болгарию. Когда «Самара» прибыла в Константинополь, выяснилось, что Болгария отказывается принять неожиданно появившийся полк. Платовцев вынуждены были перегрузить на «Рашид-пашу» и снова отправить на Лемнос.

К началу сентября практически все казаки, находившиеся на Лемносе, были вывезены, а к середине месяца остров покинули последние его «сидельцы» — юнкера обоих военных училищ и штаб Донского казачьего корпуса. Казаки этого соединения были размещены в Болгарии, кубанцы — в Королевстве СХС. Кроме того, около тысячи донцов были устроены на земледельческие работы в Чехию, и до трех тысяч донских и кубанских казаков выехало на работы в Грецию{209}.

VII. НОВЫЙ ИСХОД

В конце лета наконец прояснился вопрос о выезде галлиполийцев в Болгарию и Сербию. Стали известны условия, на которых эти страны согласились принять части 1-го корпуса, и гарантии безопасности. Болгария готова была принять войска с условием, что расходы на их содержание будет компенсировать российская эмиграция. Сто тысяч долларов Болгария действительно получила. Их перевел на счета этой страны из Америки бывший посол России в США Б.А. Бахметев{210}. Италия и Франция с большим неудовлетворением восприняли укрепление балканских стран за счет российских войск, в то же время присутствие войск Врангеля в военных лагерях в зоне черноморских проливов уже никого не устраивало.

Заключенный весной 1921 г. договор «О приеме русских войск в Болгарии» вполне устраивал Врангеля. «Болгарское правительство, — говорилось в нем, — изъявляет согласие на прием: 1) не отдельных людей, но только вполне организованных частей, имеющих полную воинскую организацию, с командным составом… 2) части назначаются исключительно по выбору и указанию Главнокомандующего Русской армией; 3) при ручательстве Главного командования Русской армии, что части эти вполне дисциплинированны и что во время пребывания их на болгарской территории добропорядочность их поведения и полная внутренняя дисциплина будут поддерживаться русским командным составом, для чего ему последнему, предоставляется право осуществлять необходимые дисциплинарные меры»{211}.

Были оговорены также вопросы переброски войск от портов Варна и Бургас к местам их последующего размещения и питания в пути. «До прибытия и размещения по пунктам стоянок, а равно и первые несколько дней по прибытии, — говорилось в договоре, — части обеспечиваются, где это возможно, горячей пищей и кипятком… а где невозможно, сразу становятся на собственное артельное довольствие… Довольствие производится по обыкновенным кормовым окладам и по нормам продовольственного пайка, установленного для болгарских войск… Довольствие части ведут собственным попечением, получая авансы в месячном размере и производя закупки провианта»{212}. Особое внимание в договоре обращалось на условия содержания и «применение к работам» галлиполийцев. Подчеркивалось, что галлиполийцы должны содержаться за счет русских средств и не участвовать в работах, представляющих опасность для жизни. Оговорен был также порядок оплаты. В частности, предусматривалось отчисление половины заработной платы в основной фонд для обеспечения жизнедеятельности войск. Размер оплаты труда галлиполийцев должен был соответствовать уровню зарплаты по стране в целом{213}.

Договор предусматривал также, что «русские части не могут принимать никакого участия во внутренних делах страны или в ее внешних недоразумениях, равно как и не могут быть привлекаемы в таких случаях кем бы то ни было»{214}.

Приемлемы были и условия Сербии. Она соглашалась принять войска Врангеля на пограничную службу и обязывалась сама содержать их. Проблема возникла только в связи с наличием многочисленного командного состава, не состоявшего на должностях, то есть не имевшего подчиненных. Поэтому было принято решение числить их унтер-офицерами. На рукав им полагался небольшой погон со знаками отличия последних воинских званий в Русской армии. Сама же форма одежды была установлена такой, как и у сербских военнослужащих{215}.

Эти более-менее сносные условия, предложенные Сербией, сами галлиполийцы объясняли так: «Россия была втянута в мировую войну по вине сербов, спасла их, хотя сама при этом потеряла все, вот поэтому их страна таким образом хочет отблагодарить своих спасителей»{216}.

С помощью видных деятелей российской эмиграции Кутепову удалось решить еще одну задачу. Был организован выезд в Чехию ста человек для учебы в политехникуме. О такой возможности в штабе корпуса узнали случайно, и Кутепов тут же по телеграфу запросил 500 вакансий для галлиполийской молодежи. Вскоре выяснилось, что принять на бесплатное обучение могут только 100 человек. Из числа молодых офицеров, как правило бывших студентов, закончивших в России один-два и более курсов технических высших учебных заведений, отобрали несколько сот кандидатов и после коллоквиумов 100 человек из них отправили в Прагу. Считалось, что России после ее освобождения от власти большевиков потребуется много специалистов именно с техническим, а не гуманитарным образованием.

Провожая будущих студентов, генерал Кутепов напутствовал их: «Помните, вы сыны великой России и вам на чужбине теперь более, чем когда-либо, надо с достоинством нести русское имя и представительство своей нации»{217}. Когда в корпусе решили изготовить отличительный знак «сидельцев» — галлиполийские кресты, — то первую их партию Кутепов приказал отправить в Прагу, как он выразился, «нашим студентам»{218}. Практически все они после приема в Константинополе, устроенного для них самим Врангелем, благополучно прибыли в Чехию, а во время учебы отличались от остальных русских студентов высокой организованностью и сплоченностью.

Армия Врангеля существовала как изолированное от внешнего мира сообщество людей, движимых стремлением выжить и быть востребованными по своему прямому назначению — для боевых действий против Советской России. Эта изолированность приводила к тому, что истинную картину жизни в лагерях из эмигрантов в Европе мало кто знал. Слухов, конечно, ходило много. Немалую роль в формировании мнения об армии Врангеля сыграли статьи, появившиеся в английских и французских газетах. Чаще всего эти публикации описывали личный состав корпуса как разложившихся и опустившихся вконец людей, социально опасных для тех стран, которые захотят приютить «сидельцев» на своей территории. Неудивительно, что многие деятели русской эмиграции на первых порах старались отмежеваться от Врангеля. Способствовало этому, как уже отмечалось, и бытовавшее мнение о монархических настроениях галлиполийцев.

Однако с лета 1921 г. контакты армии с эмиграцией стали расширяться. К тому времени был разгромлен Колчак, надежд на остальные очаги сопротивления войскам Красной армии, на Дальнем Востоке и в Забайкалье, было мало. Оставалась только армия Врангеля — потерпевшая поражение, но не сложившая оружия. Именно тогда наиболее радикальная часть русской эмиграции и стала рассматривать войска Врангеля как важный козырь в единении против Советской России. Конечно, среди тех, кто громко ратовал за поддержку Врангеля, были и авантюристы, желавшие заполучить в западных странах финансовые средства. Однако погоды они не делали, и в целом попытки Врангеля сохранить свою военную организацию находили поддержку в эмигрантских кругах.

Именно в таком ключе следует рассматривать посещения Галлиполи такими видными представителями русской эмиграции, как председатель Русского национального комитета профессор А. Карташов, председатель Главного комитета Всероссийского земского союза А. Хрипунов, бывший военный агент России в Чехии генерал М. Леонтьев. Они разъясняли офицерам и солдатам обстановку в мире, рисовали картины страшного голода среди рабочих и крестьян в России, призывали не падать духом.

Особую роль сыграла поездка в Галлиполи профессора Д. Кузьмина-Караваева. С докладом, подготовленным после ее завершения, он выступил в октябре 1921 г. в Константинополе. Этот доклад — «Правда о Галлиполи» — был затем распространен в Париже, Берлине, Лондоне, Варшаве и других местах проживания российской эмиграции. В нем подводились итоги десятимесячного пребывания армии Врангеля на чужбине, рассказывалось о том, что было сделано по обустройству войск, организации их боевой подготовки и обучению офицерских кадров в военных училищах, об общественной и культурной жизни. Особый интерес представляла часть доклада, где Кузьмин-Караваев обрисовал армейские порядки и состояние дисциплины в войсках: «Галлиполи произвело на меня сильное, яркое впечатление, — писал он. — Я ехал туда в предположении, что увижу остатки бывшей Русской армии, а вернулся в сознании того, что в Галлиполи заложено основание кадра будущей новой русской армии; особое мое внимание остановила на себе та сознательность, которая царит в Галлиполи как последствие проведенной крепкой дисциплины: внешний вид офицеров и солдат 1-го корпуса бодрый, чистый и опрятный; еще более меня поразило нормальное разрешение вопросов о взаимоотношениях офицеров и солдат»{219}.

Вопрос эвакуации войск на Балканы считался решенным, однако она все не начиналась. И вот наконец 4 августа 1921 г., когда войска с Лемноса были практически уже вывезены, приступили к эвакуации первого эшелона кавалерийской дивизии и в Галлиполи. Туда прибыл транспорт № 410. Погрузились на него без суеты, но быстро, так как вещей ни у кого почти не было. Набережную заполнили провожающие, на берегу и на пароходе играла музыка, у всех было праздничное настроение. Около семи вечера транспорт под крики «ура» и звуки Преображенского марша отправился в греческий порт Салоники, откуда его пассажиры уже по железной дороге перебрасывались потом в Сербию.

Через несколько дней транспорт вновь вернулся уже за вторым эшелоном кавалеристов, а 28 августа последняя их часть на пароходе «Кирасунд» покинула Галлиполи. Затем прибыл огромный пароход «Рашид-паша», предназначенный для пехоты. 31 августа этот эшелон убыл в Болгарию, в Варну. На нем отправились штаб пехотной дивизии, сводно-стрелковый полк генерала Дроздовского с конным и артиллерийским дивизионами и инженерной ротой. Части, как того и добивался Врангель, уходили на Балканы с сохранением своих организационных структур и, как правило, с тем оружием, которое удалось сохранить. В связи с начавшейся эвакуацией полковник Томассен направил Кутепову послание:

«…Ввиду отъезда из Галлиполи пятнадцати тысяч русских французское правительство для уменьшения расходов по реквизиции помещений, между прочим, решило полностью эвакуировать город Галлиполи от русских, за исключением госпиталей. Вследствие этого все штабы, школы, управления, склады, мастерские и т. п. должны будут переехать в лагерь и устроиться там в палатках. Помещения, предоставленные в настоящее время для госпиталей, остаются до нового распоряжения по сему предмету в настоящем положении. Я имею честь просить Вас составить по этому поводу детальную программу общей эвакуации города в лагерь Муни-бей-Дере с указанием частей и дней таким образом, чтобы эта операция была выполнена в порядке без задержки». Заканчивалось письмо так: «Эвакуация должна начаться, как только Вам будет возвращена Ваша программа по одобрении ее французским командованием. Она должна быть полностью выполнена к 30 сентября, другими словами, начиная с 1 октября никакое русское учреждение, кроме госпиталей, и ни один отдельный русский не должен оставаться в городе, равно как не должно быть ни одной палатки»{220}.

Это послание могло означать только одно: французское руководство решило воспользоваться тем, что уходит значительная часть самых боеспособных войск, и переселить всех оставшихся из города в палатки, ужесточить условия проживания и тем самым усугубить стремление поскорее покинуть Галлиполи на условиях, диктуемых французами. В ответ на это Кутепов, наоборот, на места эвакуировавшихся тут же перебазировал части и подразделения из полевого лагеря.

Оставшиеся с нетерпением ожидали вестей от тех, кто убыл на Балканы. Но неожиданно раньше других пришло сообщение из Бразилии. Подтвердились самые худшие опасения, зародившиеся еще во время отправки, прошедшей в обстановке непонятной скрытности и почти насильно. В Галлиполи вернулся один из офицеров, выехавших в конце апреля с теми, кто принял статус беженцев, — это были в основном семейные офицеры. Его рассказ полностью воспроизводит в своем дневнике штабс-капитан Г. Орлов. «Пароход "Рион", на котором отплыли "бразильцы", — пишет он, — из-за неисправности вынужден был вскоре пристать к острову Корсика. Часть беженцев сразу же покинула пароход и разъехалась по острову в поисках работы, главным образом на огородах и виноградниках. Остальные разделились на три группы. Одна, в которой было около 450 человек, во главе с полковником Брагиным, в конце июля все же отплыла в Бразилию на пароходе "Аквитания". Вторая, во главе с полковником Жилинским, вслед за ними отплыла туда же на пароходе "Трансваль", а третья, ее возглавил полковник Меркулов, тоже осталась на острове»{221}.

По словам рассказчика, уезжавшим в Бразилию перед отплытием с Корсики говорили, что каждая семья получит там участок земли в 23 гектара, семена для посадки, инвентарь для обработки почвы и деньги, чтобы продержаться до сбора урожая; что русские колонисты будут жить трудовой «коммуной» со своим выборным старостой, судьей, учителями и даже смогут иметь свое небольшое вооруженное подразделение для обеспечения порядка.

Как только беженцы приплыли в Бразилию, выяснились и подоплека столь странной вербовки добровольцев, и намерения вербовщиков. Инициатором отправки семей беженцев, оказывается, выступал некий состоятельный генерал Баскаков, планировавший приобрести в Бразилии крупные кофейные плантации. Он вступил в соглашение с полковниками Жилинским, Брагиным, Пятницким и Меркуловым, чтобы заполучить с их помощью несколько тысяч дешевых рабочих рук. Но из-за местных законов, о которых не знали заговорщики, эти планы расстроились. Генералу Баскакову как иностранцу не разрешили закупать землю. Группа полковника Брагина, прибывшая первой, вынуждена была принять закрепленные письменно условия местных арендаторов. Согласно этим условиям с беженцами заключался контракт на четыре месяца для работы в одиночку или группами не более шести человек на плантациях в 500—600 километрах от места высадки (г. Сан-Паулу). Работать надо было по двенадцать часов в сутки, оплату получать не деньгами, а их заменителем — бонами, за которые можно было кое-что купить, но только в лавке своего же арендатора. Как правило, заработанного хватало только на оплату питания, жилья, посуды и инструмента. По истечении срока контракта все оставались должниками арендатора и уволиться уже не могли.

Чтобы не ходить пешком за несколько километров от плантации до выделенных бараков, переселенцы вынуждены были жить в кукурузных шалашах, спать на голой земле, страдать от лихорадки и земляных вшей. Испытав все тяготы такой жизни, прибывшие с первой группой отправили в Сан-Паулу гонца, чтобы предупредить других беженцев. К этому времени стала известна и еще одна малоприятная подробность. По существующему в Бразилии законодательству, если эмигранты в течение пятнадцати дней не могли найти работу, их ссылали на строительство железной дороги в штат Матегрос, где была уже настоящая каторга.

Узнав обо всем этом, вторая группа прибывших после размещения в эмигрантском лагере стала требовать отправки назад, в Европу. Сам руководитель группы, полковник Жилинский, бросил людей и устроился где-то в Сан-Паулу. Такой же путь избрали еще 30—40 человек русских беженцев. Настойчивые требования желающих вернуться в Европу все же были удовлетворены: сначала их отправили в Рио-де-Жанейро, а потом переправили снова на Корсику. Возвратившийся офицер сообщил и другую деталь этой эпопеи: «Многие русские эмигранты, уехавшие в Бразилию раньше, начиная с 1905 г., узнав об отъезде галлиполийцев обратно в Европу, умоляли их взять с собой. За билет на пароход предлагали все свои сбережения»{222}. Но и на Корсике мытарства вернувшихся не закончились. Все, кто не смог устроиться на работу, были насильно посажены на пароход без объявления конечной цели назначения. Быстро распространился слух, что пароход следует в Советскую Россию. Среди русских начались волнения, их поддержала команда парохода, потребовав, чтобы всех отвезли обратно в Турцию. И хотя согласие властей было получено, в него мало кто поверил. Во время захода в порты Мессина и Мальта некоторым на шлюпках и спасательных кругах удалось бежать. В конце концов пароход прибыл в Константинополь, где основная масса беженцев сошла на берег, а около 350 человек вернулись в Россию{223}.

Распространенные потом в лагере, эти сведения оправдали решение Врангеля и Кутепова до последнего сохранять армию как боевую единицу. Переход на положение беженцев ничего хорошего не сулил.

Переезд войск на Балканы проходил не без осложнений. Ранее уже упоминалось об инциденте в порту при отправке парохода в Бразилию. Не меньший резонанс среди галлиполийцев и французского гарнизона вызвал конфликт между русским и французским офицерами, едва не закончившийся дуэлью. Это произошло во время посадки на корабль, увозивший русских в Болгарию. Существовал порядок, по которому семьи вывозились раздельно, и французы тщательно следили за его соблюдением. Но некоторые жены, опасаясь, что их отправят не в ту страну, куда уезжают мужья, вместе с ними пытались проникнуть на борт корабля, переодевшись в мужскую военную форму. Так поступила и жена полковника Малевинского, но следивший за погрузкой офицер французской комендатуры лейтенант Буше заметил ее и в грубой форме выдворил с корабля.

Возмущенный этим полковник Малевинский прислал к французу секундантов, но тот вызова не принял. Письмом на имя старшего секунданта, генерала Карцова, он сообщил, что в решении этой проблемы он не свободен, так как был при исполнении обязанностей по службе, и решение о его участии в дуэли может принять только его начальник, командир французского батальона. После этого лейтенант Буше был спешно откомандирован в Константинополь, а французский комендант сообщил генералу Кутепову, что между французами и русскими могут быть только служебные отношения, кроме того, русские получают французский паек и, следовательно, занимают подчиненное положение, а потому дуэль невозможна{224}.

Ответ Кутепова был тверд и прямолинеен. «В вопросах чести, — пишет он 11 августа 1921 г. полковнику Томассену, — никакое подчинение и никакие угрозы не могут заставить нас забыть ни своего личного достоинства, ни, в особенности, традиций нашей армии, знамена которой находятся в нашей среде. В этом отношении, конечно, никакие соображения о пайках и т. п. не могут повлиять на наше поведение… Международное и уголовное право всех культурных наций всегда выделяло и выделяет вопросы чести в особый кодекс, нравственно обязательный для каждого офицера и дворянина»{225}.

После этого секунданты Малевинского составили протокол, где было сказано, что в условленное место в назначенный час лейтенант Буше не прибыл и не представил основательных причин своего отсутствия, и это расценивается как трусость{226}.

Описанный случай, как и многие ему предшествующие, серьезно повлиял на отношение офицеров и солдат к Кутепову. После высадки с кораблей и назначения его командиром корпуса расхожим было мнение о нем как об абсолютно бездарном военачальнике, который не сумел командовать в боевой обстановке, никогда не жалел людей, напрасно погубил много жизней, бесцельно изматывал лучшие части, не дорожил опытными кадрами и никогда о войсках по-настоящему не заботился. У многих были еще свежи в памяти картины бегства из Новороссийска, где весной 1920 г. Кутепов проявил далеко не лучшие свои организаторские качества{227}.

Теперь же, под конец «галлиполийского сидения», многие начали понимать, что только благодаря поистине железной воле этого генерала войскам удалось выжить. Упусти он вопросы дисциплины и порядка, армия в лучшем случае превратилась бы в толпу беззащитных беженцев, которые вскоре оказались бы в концентрационных лагерях за колючей проволокой. Ему удалось навести воинский порядок и, опираясь на сплоченность своих частей, противостоять всем попыткам распылить армию. Поворотным и весьма заметным событием стало предъявление французами своего мартовского ультиматума о роспуске войск. Решительность и твердость Кутепова тогда сильно подняли его авторитет среди солдат и офицеров.

Разительные перемены в Кутепове начались с галлиполийского периода. Он тогда ясно понял, что Врангель остается в Турции и весь груз ответственности за спасение войск ложится на него. Когда началась выгрузка частей и подразделений, он лично встречал каждый прибывший эшелон, посещал лазареты с инфекционными больными и ранеными, хлебопекарню и бани. Каждый Галлиполиец твердо знал, что неотдание чести, распущенный внешний вид, неаккуратная одежда при встрече с командиром корпуса неминуемо влечет арест. Кутепов, по воспоминаниям сослуживцев, был до мозга костей человеком действия, не мог видеть опустившихся, расхлябанных и растерявшихся. До резкости прямолинейный, он в то же время никогда не упорствовал там, где не был уверен. Терпимость к чужому мнению сочеталась в нем с огромным упорством в достижении намеченных целей, он до мелочей знал жизнь войск.

Секрет выросшего авторитета Кутепова был, очевидно, еще и в том, что он не только учил, но и учился сам, на ходу набираясь опыта руководства войсками в столь необычных условиях. «Я прошел три школы, — любил повторять он. — Строевая служба в лейб-гвардии Преображенском полку, где пришлось командовать учебной командой, черноморское губернаторство и… Галлиполи. В последнем, — добавлял он, — я учился больше всего»{228}.

Надпись, сделанная генералом А.П. Кутеповым на титульном листе книги «Русские в Галлиполи»

Практически не было ни одного общественного или культурного начинания, где генерал Кутепов не принял бы участия. Он председательствовал в попечительном совете гимназии, контролировал работу общеобразовательных курсов для солдат, присутствовал на сеансах «устной газеты», тесно сотрудничал с русской эмиграцией в лице ее представителей: Всероссийского земского союза и Всероссийского земского союза городов. Характерна аттестация, данная Кутепову земским деятелем С.В. Резниченко после его посещения Галлиполи. «Во главе этой невиданной еще в истории войны армии в Галлиполи стоит еще молодой генерал Кутепов, человек совершенно русский, совершенно решительный, совершенно честный и весьма прямолинейный. Топором, а не резцом он отесывал то здание, которое строил. Летело много щепок. А вышло хорошо»{229}. Отмечая решающую роль Кутепова в воссоздании армии, И. Лукаш писал: «Кутепов продолжал наводить порядок. В Галлиполи поначалу вечерами на пристани можно было видеть нищих солдат. Теперь об этом не могло быть и речи. Кутеповские грозные приказы продолжали веером сыпаться на тех, кто не ушел в беженцы. За нахождение в пьяном виде 3—20 суток гауптвахты, за сворованную банку сгущенного молока — тюрьма… Завидев его идущим по городу — турчанки с криками — "Кутеп-паша" — разбегались по подворотням, а сенегальцы старательно отдают по-русски честь, хотя от них никто этого не требовал. Но уважение он снискал необыкновенное. Рассказывают такой случай. На губе недовольные армейскими порядками сидельцы решили однажды произвести выборы комкора. Выборы вели по всем правилам — прямым, тайным и равным всеобщим голосованием. Много генеральских фамилий поставили в список. Сидело тогда на губе 50 человек, и, когда записки были развернуты, все 50 голосов были за генерала Кутепова»{230}.

Твердо уверовав в силу дисциплины и порядка, Кутепов использовал все рычаги для их укрепления, и не в последнюю очередь суды. Всего за период с 1 ноября 1920 г. по август 1921 г. 178 человек было предано корпусному суду, 75 — военно-полевому и 9 — полевому. За все время существования 1-го корпуса в Галлиполи к смертной казни было приговорено 3 офицера и 4 солдата. Кроме того, 33 человека осуждены на каторжные работы, 244 — на другие наказания. В итоге 0,9% от численного состава корпуса привлекалось к судебной ответственности.

Особо каралось предательство. 21 сентября 1921 г. в лагере были произведены аресты разоблаченных агентов французских спецслужб. Одним из трех приговоренных затем к расстрелу офицеров был полковник П.Н. Щеглов. Очевидно, после его казни в европейской печати белое командование стали обвинять в убийстве невинного и больного офицера, так как штабу Врангеля пришлось выступить с разъяснением причин столь сурового приговора. В письме помощника начальника штаба Главнокомандующего Русской армией генерал-майора П.А. Кусонского военному агенту в Греции сообщалось: «Расстрелянный 30 июня с. г. по приговору военно-полевого суда в Галлиполи полковник Щеглов П.Н. старый кадровый офицер (45 л.) и в старой русской армии состоял в собственном его величества железнодорожном полку… В крайне тяжелые дни для армии, когда в измученную морально и физически массу голодных галлиполийцев был брошен французами призыв ехать в Бразилию, к удивлению своих сослуживцев, полк<овник> Щеглов явился не только ярым сторонником этого призыва, но больше того, самым ревностным и деятельным пропагандистом этой отправки… Но когда люди… бросив армию, стали отъезжать от Галлиполи, полк<овник> Щеглов неожиданно для всех не последовал с ними… Сослуживцы полк<овника> Щеглова потребовали оставить свою часть и перейти в беженский батальон. В батальоне Щеглов позволил себе уже открыто вести агитацию за распыление армии, против высшего командования… Как раз в это время полк<овник> Щеглов заболел москитной лихорадкой. Будучи помещен в лазарет эвакопункта, находясь здесь в качестве легко больного, стал и здесь продолжать то, чем он был занят, и не без успеха… Молодым офицерам, находящимся здесь, он стал излагать свои мысли о том, что "истинно народной русской армией" является не наша, что в Галлиполи, а та, что в России — "советская" армия… Их заявление было последним поводом преданию военно-полевому суду полк<овника> Щеглова. Вопреки газетным сообщениям, на суде полковник Щеглов присутствовал, будучи совершенно здоровым…»{231}

Информация о другом смертном приговоре содержится в сводке Информационного отдела ВЧК № 494 от 10 февраля 1922 г. В ней говорится: «В Галлиполи продолжаются смертные приговоры над офицерами, так, например, приговорены к смертной казни офицеры Годнев и Успенский, признанные виновными в сообщении секретных сведений враждебной власти в местности, объявленной на военном положении. "Враждебная власть" — это французский офицер, которому эти сведения были сообщены. Из них В. Успенский расстрелян, а Годневу удалось бежать»{232}.

Большой резонанс среди галлиполийцев и всплеск газетных сообщений тех дней вызвало еще одно событие. Речь идет о гибели яхты «Лукулл». По прибытии из Крыма Врангель, по воспоминаниям жены его начальника штаба С.Ф. Шатиловой, со своими ближайшими помощниками и их семьями «поселились в русском посольстве, но вскоре семья Врангеля переселилась на "Лукулл", а штаб Главнокомандующего был размещен на пароходе "Александр Михайлович", который стоял на Босфоре, причем оба корабля стояли рядом. Деревянные мостики, — пишет она, — соединяли нас с яхтой Главнокомандующего, с которым мы были в постоянном контакте»{233}.

Но вскоре пароход «Александр Михайлович» в числе других судов отплыл в Бизерту, а основной состав штаба Врангеля перевели к нему на «Лукулл». С одной стороны, это способствовало обеспечению безопасности, придавало некоторую независимость от французов, но с другой — усложняло руководство войсками. Но даже такое, казалось бы, безопасное место оказалось ненадежным. 17 октября яхта была потоплена. Об этом событии упоминает генерал А.А. фон Лампе: «Осенью 1921 года, — пишет он, — итальянский пароход "Адриа" возвращался обратно на Босфор из СССР. Он плыл при тихой погоде, на глазах у всех судов вниз по проливу. Внезапно он круто переменил курс и таранил русскую яхту, на которой в это время жил Врангель»{234}.

Более полная картина происшедшего дана в приказе главнокомандующего от 18 ноября 1921 г. В нем были выделены слова: «Не стало последнего русского корабля, над коим развевался у Царьграда родной Андреевский флаг». Как следует из приказа, «яхта стояла у европейского берега Босфора в стороне от фарватера. "Адриа", пришедшая из Батума и во время прежних своих рейсов никогда не стоявшая рядом с "Лукуллом", на этот раз почему-то быстрым ходом шла прямо на него и начала отдавать якоря и дала задний ход на таком расстоянии, что предотвратить катастрофу было уже невозможно. Никаких тревожных гудков или сигналов с "Адрии" подано не было. Удар пришелся под прямым углом в левый борт "Лукулла" и был настолько силен, что борт был разрезан на протяжении более 3 футов. После удара "Адриа" начала сразу же отходить задним ходом. Яхта наклонилась, в широкую пробоину, пришедшуюся непосредственно в каюту Главнокомандующего, хлынула вода. "Лукулл" продержался не более 2 минут и пошел ко дну. "Адриа" не приняла никаких мер спасения; ни одна лодка не была спущена, не были поданы концы и круги. Всего на яхте было до 50 человек команды, в момент катастрофы, кроме того, было несколько гостей, все были застигнуты врасплох и через одну минуту оказались в воде. После удара катерами и лодочниками все были подобраны. Дежурный офицер мичман Сапунов до конца оставался на своем посту и пошел ко дну вместе с яхтой. Кроме него погиб корабельный повар Краса. На "Лукулле" погибли все документы Главнокомандующего и все его личное имущество»{235}. Все это и еще целый ряд причин дают основание полагать, что столкновение было преднамеренным{236}. Генерал Врангель вынужден был переехать в помещение русского посольства в Константинополе. «Адриа» была арестована английскими властями, а следствие начала вести французская сторона при участии русского военно-морского следователя. В те дни Врангеля посетили многие представители русских зарубежных организаций, начальник штаба командующего французским флотом, делегации иностранных миссий, глава американского Красного Креста полковник Девис.

А в Галлиполи в это время с нетерпением ожидали продолжения эвакуации. Все рассчитывали покинуть пределы полуострова ранней осенью. Однако эвакуация прервалась на очень длительное время. Надежды и расчеты оставшихся уехать до начала холодов рушились. Дождливая осенняя погода снова напомнила о всех тяготах зимовки. Уже с середины октября в лагерях стали рыть землянки, так как шансы переселиться в город были далеко не у всех. В довершение ко всему 9—10 ноября разразился небывалой силы ураган. Палатки лопались, а примитивные пристройки к ним разлетались, как карточные домики. Пострадал и город. В домах вылетели почти все стекла и кое-как заколоченные подручным материалом окна. В считаные минуты лагерь оказался разрушенным. А потом пошел снег, наступили морозы. Жить в галлиполийском корпусе, а точнее — в оставшихся от него частях и подразделениях становилось все трудней.

Однако командование корпуса контроля над ситуацией не теряло, все так же соблюдался распорядок дня, сменялись караулы, у знамен стояли часовые, шла подготовка к зимовке. В такой обстановке подошла годовщина со дня высадки войск в Галлиполи, 22 ноября 1921 г. И трудно представить себе ту радость, с которой была встречена новость о том, что на следующий день в порт прибывают сразу три больших парохода: «Кирасунд», «Ак-Дениз» и «Рашид-паша» и что буквально в течение недели переброска всех галлиполийцев на Балканы будет завершена. Всюду царил необычайный подъем, в городе и лагере живо обсуждали новости из Болгарии и Сербии. На «Кирасунде» должен был прибыть сам Врангель. Большой энтузиазм охватил войска, особенно юнкеров. «"Мы не дадим ему ездить — мы понесем его на руках", заявляли они. Все готовились к этой встрече. Но в момент посадки в Константинополе ген. Шарпи не разрешил ехать ген. Шатилову. Главнокомандующий заявил протест и отказался ехать сам»{237}.

Первым пришел пароход «Кирасунд», и 25 ноября на нем отбыли в Болгарию штаб пехотной дивизии и пехотный полк генерала Маркова с артиллерийским дивизионом. Через два дня на большом пассажирском пароходе «Ак-Дениз» убыли Алексеевское и Корниловское училища, Корниловский ударный полк с артиллерийским дивизионом и 6-й артиллерийский дивизион. Еще через два дня, 29 ноября, на пароходе «Рашид-паша» в Болгарию были отправлены инженерное училище и школа, а также 4-й и 5-й артдивизионы, артшкола, госпитали — Красного Креста и № 4. Через неделю в Галлиполи вернулся «Кирасунд», и на нем в греческий порт Салоники и далее в Сербию убыли Николаевское кавалерийское училище, часть технического полка, 7-й передвижной отряд Красного Креста и другие мелкие подразделения. И наконец еще через неделю, 14 декабря, прибыл пароход «Ак-Дениз» за последним эшелоном, отправлявшимся в Болгарию. С ним уезжал сам Кутепов со своим штабом, а потому отправка этого эшелона была обставлена особенно торжественно.

Считалось, что этим официально завершается исход корпуса на Балканы. Поэтому накануне дня отплытия парохода прошли прощальные приемы у командира корпуса, у представителя французского командования и у мэра Галлиполи. При этом местные власти сообщили Кутепову, что в память пребывания русских войск одна из улиц города будет носить имя барона Врангеля{238}.

В день отъезда, 15 декабря, на городском футбольном поле в присутствии командования французским гарнизоном, греческих властей и митрополита Константина был отслужен торжественный молебен, после которого начались последние сборы перед отплытием. Кроме штаба корпуса с этим эшелоном уходили Константиновское и Сергиевское военные училища, еще одна часть технического полка, гимназия, эвакопункт и аптечный склад.

Уже смеркалось, когда стали убирать трап. Кутепов попрощался с французскими офицерами и последним взошел по трапу на пароход. Трубы заиграли «зарю», стройный хор юнкеров пел «Спаси, Господи, люди Твоя», с берега снова неслось «ура». Это кричали остающиеся из состава учебно-кавалерийского и технического полков под общей командой генерал-майора Мартынова. Они были предназначены к отправке в Сербию, однако твердое обещание сербов принять их в ближайшее время не было выполнено. В течение еще долгих двух лет эти последние «сидельцы» небольшими группами перевозились в Венгрию, откуда со временем они смогли перебраться в Югославию{239}.

В прощальном приказе Кутепов сказал: «Глубоко убежден, что наступит время, когда каждый из нас у себя на Родине будет с гордостью говорить — я был в Галлиполи»{240}.

«Вскоре после отъезда Кутепова, — пишет В.Х. Даватц, — город перешел под власть турок, но генерал Мартынов, старший над оставшимися, сумел и при них сохранить независимость и достоинство русских»{241}. Только в мае 1923 г., когда все галлиполийцы уже были устроены на службу и работы в Сербии, Болгарии, Греции и Венгрии, последние «сидельцы» покинули Галлиполи. Об этом событии генерал-лейтенант П.А. Кусонский специально докладывал Врангелю: «Вечером 2 мая в Галлиполи была отслужена всенощная, а в четверг, 3 мая, — литургия, после чего церковь, в которой в течение двух с половиной лет молились галлиполийцы, была передана на сохранение французскому коменданту.

Перед отъездом ген. Мартынов письменно просил турецкого губернатора передать всем жителям Галлиполи от лица армии сердечную признательность за теплое гостеприимство, оказанное им в течение двух с половиной лет русским. Кроме того, с разрешения турецких властей по городу была разослана составленная на турецком языке благодарность жителям… На пристани ген. Мартынов снял с себя галлиполийский знак, вдел его в заранее приготовленную розетку из лент национальных цветов России и Франции и просил майора Буане (новый французский комендант. — Н.К.) принять в память совместного пребывания в Галлиполи и укрепившейся дружбы, добавив, что галлиполийский устав не позволяет его просить майора Буане надеть этот знак на себя»{242}.

В этом же отчете Кусонский сообщал, что увозил галлиполийцев английский тральщик «Вальтер Бург», а в Килии их пересадили на океанский пароход «Гекуба», который доставил всех в Константинополь. Оттуда солдат и офицеров переправили по железной дороге в болгарский город Париброд, где их торжественно встретил генерал А.В. Фок с группой офицеров. Прибывшим сообщили о месте жительства и работы{243}. «Всего, по данным штаба Русской армии, перевезено воинских чинов из военных лагерей и района Константинополя: в Болгарию — 17 000, в Королевство СХС — 11 500, в Чехословакию — 1000, в Грецию — 3000, в Венгрию — 300, в Бизерту — 6000 человек. Итого 38 800 человек»{244}.

VIII. БАЛКАНЫ

При ликвидации военных лагерей Врангель, Кутепов и руководство казачьих формирований выработали приемлемый для балканских стран общий основополагающий принцип размещения войск. Он состоял в следующем: «Русские соединения и части, не ложась бременем на приютившие их государства, собственным трудом добывают средства для своего существования в ожидании того дня, когда они снова будут призваны выполнить свой долг перед Родиной. Главное командование берет на себя содержание минимального командного состава, инвалидов, принадлежащих к составу армии, нетрудоспособных, женщин и детей, обеспечивает медицинскую помощь и отпускает средства на санитарные учреждения, читальни, газеты и информацию»{245}.

Сербия первая приняла русские части: сначала казаков с острова Лемнос, а потом кавалеристов и технические части из Галлиполи. Врангелевцы здесь скоро постигли простую истину: не все в этой стране относятся к ним благожелательно. Как и везде в Европе, в Сербии сильно сказывалась растущая политизация общества. Активно функционировали партии левого и правого толка, которые в той или иной степени влияли на настроения местного населения.

Характерно, что с сербами проблем практически не было. С ними сразу сложились достаточно хорошие отношения. Части, расквартированные на территории этой страны, получали необходимую помощь в обустройстве и наладили тесные контакты с местными властями. В некоторых же населенных пунктах других автономий, входящих в королевство, белое воинство столкнулось далеко не с дружественным приемом. В Хорватии, например, по воспоминаниям бывшего юнкера Крымского кадетского корпуса М. Каратеева, на столичном вокзале в Загребе эшелоны с Крымским кадетским корпусом встретила толпа людей, выкрикивающих проклятия в адрес белогвардейцев. «Вы всю жизнь пили русскую народную кровь, — скандировали они, — а теперь приехали пить хорватскую!»{246} По его словам, подобные случаи были и в Словении. В это время здесь были сильны прокоммунистические настроения, и у прибывших юнкеров порой складывалось впечатление, что и здесь вот-вот вспыхнет гражданская война. После обустройства войск в этих республиках случались драки, зачинщиками которых становилось местное население. Но в целом на условия жизни войск это влияло мало, и они ни в какое сравнение не шли с той жизнью, что была в Галлиполи и на Лемносе.

Абсолютное большинство чинов кавалерийской дивизии определилось на службу в пограничную стражу и таможенный контроль. Штаб этой дивизии вплоть до 1926 г. размещался в г. Вранье, а затем передислоцировался в г. Пожаревац. Кавалеристы разбивались на подразделения, командирами которых назначались только сербы. Русский командный состав помогал в пограничной службе, а в структурах таможенного контроля они становились советниками при сербских начальниках. Все русские военнослужащие подписали особый контракт, который обязаны были возобновлять ежегодно. Кроме того, все они приняли присягу на верность королю{247}.

Право носить русскую военную форму получили только старшие воинские начальники, начиная с командиров эскадронов, принятых на должность чиновников в пограничную стражу. Но всего таковых набралось только 21 человек. Командиры бригад и полков, поступившие на таможенную службу, и чины дивизии, находившиеся на иждивении Главного командования, также имели право носить русскую военную форму. Командиры же полков, состоявшие на службе в структуре сербской таможни, при исполнении обязанностей должны были носить сербскую форму. Все остальные офицеры, за исключением последнего выпуска Николаевского кавалерийского училища, числились унтер-офицерами и тоже носили сербскую военную форму. Были установлены и оклады, при этом в таможенной службе значительно ниже, чем у пограничников. Это объяснялось прежде всего разницей в условиях службы. Большинство частей и подразделений, поступивших на службу по охране сербской границы, находились вдали от крупных центров и не имели даже сносного жилья. Однако, по отзывам сербских начальников, русские части представляли собой исключительно крепкие по духу и дисциплине формирования{248}.

Казаков и военнослужащих технических частей определили на различного рода физические работы. В частности, кубанцев расквартировали вблизи Белграда и в Словении, в районе Ормож-Лютомир. Основная их часть была занята на строительстве железной дороги. Гвардейские сотни работали по сбору военных трофеев на полях былых боев, на сахарных заводах и лесопилках. Жили казаки в квартирах местных жителей и бараках, предоставленных сербской администрацией железной дороги. Сравнительно неплохой заработок позволял казакам даже делать небольшие отчисления на случай возможной безработицы. Донцы-гвардейцы сначала провели год на тяжелой службе по охране сербско-венгерской границы, а затем год работали на лесозаготовках, после чего их также определили на постройку железной дороги, разбив на две группы. Одна была направлена в Боснию, в район г. Быхача, а другая — в Словению, вблизи г. Орможа.

Еще одна часть казаков использовала искусство джигитовки. Впервые команду джигитов организовал в 1921 г. генерал-майор Е. Павличенко. Затем появились и другие. Наиболее крупную группу джигитов организовал потом уже во Франции генерал Шкуро. Их выступления были очень популярны, проводились с размахом, с песенниками и духовым оркестром. Были у Шкуро и свои мастерские — пошивочная и седельная.

Наличие рабочих мест в Королевстве СХС и в целом хорошее отношение к русским помогли Врангелю претворить в жизнь его основную идею — обеспечить работой свою армию в составе частей и подразделений. Однако в любое время обстановка могла измениться к худшему, поэтому во всех частях были созданы денежные резервы. В основу таких фондов легли отчисления из заработка рядового и офицерского состава. Вклады эти считались личной собственностью каждого члена такой кассы и могли быть использованы в случае потери работы. Проводились отчисления и в особый инвалидный фонд.

Несколько иначе складывались условия размещения врангелевцев в Болгарии. Особенности имела сама дислокация: штаб 1-го армейского корпуса разместился в г. Велико-Тырново, штаб 1-й пехотной дивизии — в г. Сищев, Донского казачьего корпуса — в г. Старая Загора. Части обоих корпусов дислоцировались тоже только в крупных городах. Географически 1-й армейский корпус оказался преимущественно в северной Болгарии, а донцы — в южной. Все военные училища, кроме Николаевского инженерного, тоже прибыли в Болгарию. Вопрос с жильем практически не стоял. По Нёйискому[5] договору побежденная в Первой мировой войне Болгария должна была сократить большое количество казарм, которые и были предоставлены частям Белой армии.

Болгарский царь Борис и правительство во главе с Александром Стамболийским в целом благоволили к русским, но могли обеспечить работой только две тысячи человек, а остальные должны были содержаться за счет русских средств, внесенных на депозит государства. Все части обоих корпусов имели право сохранять свою организацию и командование, носить свою военную форму, но обязаны были беспрекословно повиноваться болгарским законам.

В 1921-1923 гг. в Болгарии еще существовало русское посольство. Посланником здесь был А. Петряев. Кроме того, в Софии работало управление военного представителя Врангеля. Сначала его возглавлял генерал М. Романовский, а затем генерал Л. Вязмитинов. Они принимали самое активное участие в судьбе армии Врангеля: в подготовке договора с болгарским руководством, в определении мест дислокации войск, в организации их снабжения. Договор назывался «О приеме русских войск в Болгарии». И третий его раздел гласил: «Русские части принимаются на территорию Болгарии на содержание, за счет русских средств согласно вышеуказанному основному договору… могут быть привлекаемы… на не опасные для жизни и здоровья людей правительственные работы с оплатой труда по среднерыночной рабочей цене, с выдачей одной половины заработной платы работающим и с зачислением другой половины заработной платы в основной фонд на содержание людей»{249}. Существенным было примечание к этому разделу договора: «Русские части не могут принимать никакого участия во внутренних делах страны или в ее внешних недоразумениях, равно как и не могут быть привлекаемы в таких случаях кем бы то ни было»{250}.

Довольно быстро обустроившись, части приступили к занятиям и работе. Средств на содержание войск катастрофически не хватало, и Кутепов по согласованию с Врангелем начал активно искать рабочие места. Однако свободных групповых мест в Болгарии было крайне мало.

Солдатам и офицерам разрешили самостоятельно устраиваться на одиночные, преимущественно сельскохозяйственные работы, не утрачивая связи со своими воинскими частями. В более выгодном положении оказались казаки: труд на земле им был привычен, к тому же в казачьих частях рядовых было значительно больше, чем в пехоте, где каждый второй был офицер.

Болгарское население в основной своей массе относилось к русским вполне благожелательно, и на первых порах все они чувствовали себя в этой стране почти как дома. Однако уже осенью 1922 г. обстановка в стране начала резко меняться не в пользу Белой армии. Болгария установила с Советской Россией дипломатические отношения, а потом эти отношения стали стремительно перерастать в дружественные. Контакты на различных уровнях все более расширялись, в Болгарии почти открыто стали работать представители ВЧК.

С прибытием частей армии Врангеля на Балканы Иностранный отдел (ИНО) ВЧК стал систематически и оперативно информировать советское руководство о ее численности и вооружении, о планах командования. Уже осенью 1922 г. появились данные о том, что Врангель может пойти на союз с Кавказским объединенным повстанческим комитетом, замышлявшим нападение на Россию со стороны Кавказа. Действительно, представители комитета, побывав во Франции, Греции, Румынии и Бельгии, где просили помощи и поддержки, прибыли в Белград к Врангелю с предложением о совместных действиях. Главкома хотели прельстить численностью своих войск и решительностью намерений. По этому поводу от разведчиков в ИНО ГПУ поступают агентурные сообщения № 4 и № 5 (октябрь—ноябрь 1922 г.), где приводится состав формирований, на которые рассчитывал Комитет. «…По точному подсчету Кавказского объединенного повстанческого комитета, — говорится в сообщении № 4, — в его распоряжении имеется армия в 81 тысячу человек (имеют винтовки только 16 500), пушек — 21, снарядов — 1070, пулеметов — 55, патронов мало»{251}.

По плану комитета, грузинская и армянская армии, общей численностью в 40 тысяч человек, должны были занять Тифлис и вести наступление на Владикавказ и черноморское побережье. Рассчитывали, что греческий флот под видом рабочих-репатриантов доставит завербованных в европейских странах эмигрантов-белогвардейцев на черноморское побережье и блокирует его с моря. Действиями 2-й и 3-й армий, состоящих из повстанцев Чечни, Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана, комитет планировал ликвидировать советскую власть в кавказских республиках. Азербайджанская армия, в случае ее перехода на сторону повстанцев, должна была действовать на каспийском побережье. Но Врангель скептически отнесся к этим планам. «Ознакомившись с меморандумом делегации, — говорится в разведсводке ВЧК, — он категорически отказался от каких бы то ни было авантюрных выступлений и даже не принял делегацию»{252}. У него были другие планы.

В марте 1922 г. ГПУ, пришедшее на смену ВЧК, информировало военно-политическое руководство РСФСР о совещании командного состава Русской армии в Белграде, где планировалась интервенция в Россию. В сводке говорилось: «…намечается вторжение в Россию трех групп: группа Врангеля, группа войск "Спасения Родины", группа под командованием Краснова. Все три группы будут объединены одним командованием… Наступление предполагается вести в двух главных направлениях — на Петербург и Москву и на второстепенном — на Киев. С юга операцию должны обеспечивать десанты. Не исключена возможность содействия французского флота как в Черном море, так и в Балтийском… Чтобы операция носила чисто национальный характер, наступление планируется вести только русскими частями в надежде, что при развитии боевых действий эти части пополнялись бы кадрами из местного населения и некоторыми частями Красной армии». При этом делалась важная оговорка: «Военные действия должны начаться по почину Красной армии. Последняя принуждена будет выступить против Польши и Румынии в том случае, если Генуэзская конференция[6] не даст никаких результатов или если весною в России разовьется широкое повстанческое движение»{253}.

Серьезность планов Врангеля подтверждает также сообщение чекистов о тайной поставке в Русскую армию оружия и техники. По их данным, только за январь 1922 г. в части, расположенные в Болгарии и Сербии, поступило 5 тысяч винтовок, 30 пулеметов, 800 тысяч патронов, 800 сабель и 42 автомобиля.

Еще в одном докладе советских разведчиков в ИНО ГПУ сообщается: «Нашими агентами доставлены приказы за № 4823/2 и 4824/2. Содержание этих приказов сводится к следующему. Бельгийское правительство в силу заключенного договора обязывается доставить Врангелю снаряжение, обмундирование и вооружение на 50 тысяч бойцов. Все материалы будут доставлены в порт Констанцу (Румыния), где будут приниматься врангелевцами»{254}.

Безусловно, многочисленная Белая армия, расквартированная по всей стране, к тому же сохранившая значительное количество оружия, внушала большое опасение болгарскому правительству. Почти разоруженная и малочисленная болгарская армия не могла бы противостоять врангелевцам. Это понимала оппозиция — промонархические круги Болгарии — и, готовя переворот, серьезно рассчитывала на русских. Поэтому Стамболийский и его правительство меняет отношение к врангелевцам и решает предпринять решительные шаги. Помогают им в этом, как ни парадоксально, советские разведчики. Они фабрикуют видимость подготовки Врангеля к захвату власти в Болгарии. Для этого находившемуся в Софии в командировке заместителю начальника врангелевской разведки полковнику Самохвалову были подброшены документы, якобы подтверждающие ведение переговоров Врангеля с оппозиционной фашистской организацией «Военная лига».

По совету чекистов болгарская полиция произвела обыск, документы были найдены, полковник Самохвалов взят под стражу.

«Почти одновременно с арестом полковника Самохвалова, — сообщал потом генерал-лейтенант Кусонский представителям Врангеля в европейских странах, — начальник штаба болгарской армии полковник Топалджиков заявил генералу Шатилову, что у него имеется официальный документ — приказ генерала Врангеля частям Русской армии, расположенным в Болгарии, о захвате Софии, будто бы подписанный Главнокомандующим и скрепленный генералом Шатиловым в Дубровнике»{255}.

Обо всех этих событиях в Софии Шатилов сразу попытался известить командиров корпусов, послав к ним нарочных. Однако до генерала Кутепова эта информация не дошла, так как курьер, прибывший в Тырново, 10 мая был арестован, и все пакеты у него были отобраны. В этот же день в Тырново распоряжением болгарских властей были произведены обыски на квартирах генерала Кутепова и его офицеров. Сопротивлявшихся арестовывали и даже избивали{256}.

Начальник штаба болгарской армии полковник Топалджиков по телефону попросил генерала Кутепова прибыть в Софию, при этом трижды подтвердил, что ему ничего не угрожает. В пути к Кутепову приставили двух болгарских майоров для сопровождения, что было воспринято как арест. В столице Кутепову предъявили категорическое требование правительства покинуть Болгарию. Узнав об аресте Кутепова, генерал Шатилов прибыл в военное министерство, где полковник Топалджиков заявил ему, что правительство решило выслать в 24 часа за пределы Болгарии кроме генерала Кутепова еще и генералов Шатилова, Ронжина, Вязьмитинова, Абрамова и Ставицкого. Потом это требование болгары распространили только на Кутепова, Шатилова и Вязьмитинова, остальным генералам разрешили остаться. Болгары чинили всяческие препятствия связи между Софией и Белградом, где находился Врангель, поэтому о происшедших событиях он узнал только 15 мая. 17 мая он послал письмо председателю Совета министров Болгарии А. Стамболийскому, где говорилось: «Объяснения подобным действиям со стороны болгарского правительства трудно найти: приказ войскам о вооруженном выступлении против правительства Болгарии, якобы отданный мною, помеченный "Дубровник" и скрепленный генералом Шатиловым, на который болгарское правительство ссылается, — подложный. Такого приказа я никогда не отдавал. В Дубровнике ни я, ни генерал Шатилов никогда не были, что нетрудно проверить, и в день, коим помечен подложный приказ, генерал Шатилов находился в Софии, а я же в Карловцах. Я должен предположить, что подложность этого документа Вам неизвестна, и хочу верить, что Вы не уклонитесь от того, чтобы пролить на это дело справедливый свет, дабы обнаружить истинных виновников этого подлого подлога»{257}.

Однако события продолжали развиваться в нежелательном для врангелевцев направлении. «Начальник тырновского гарнизона, — пишет в своих воспоминаниях М. Каратеев, — ссылаясь на распоряжение, полученное из Софии, предложил нам сдать все имеющееся у нас огнестрельное оружие. Сверх полного комплекта у нас было что-то около тридцати винтовок, которые мы безропотно сдали, прибавив к ним два поломанных пулемета. Относительно патронов наше начальство заявило, что у нас их отобрали французы еще в Галлиполи и что винтовки нам тут служили только для упражнения в ружейных приемах.

Ничему этому болгары, конечно, не поверили, ибо неоднократно видели, как весь наш дивизион маршировал по городу с винтовками. Но именно потому, что все оружие у нас осталось и они это знали, обыска производить не рискнули и сделали вид, что удовлетворены. Мы же, не теряя времени, спрятали под полом нашей казармы остальные триста винтовок, патроны и десять пулеметов, а четыре, которые в этот тайник не поместились, отнесли в лазарет и забросали каким-то тряпьем. Как мы узнали позже, приблизительно так же прошло "разоружение" наших частей и в других городах Болгарии. В некоторых местах начальники гарнизонов, не сочувствовавшие правительству Стамболийского, сами втихомолку советовали командирам русских частей сдать только то, что похуже, а остальное оружие припрятать»{258}.

Обстановка вокруг русских войск продолжала накаляться и в последующие дни. Во временное командование корпусом вступил генерал В.К. Витковский. В эти же дни прошли обыски в расположении Корниловского полка (г. Горно-Панчевр), а потом последовал запрет на передвижение по железной дороге всем чинам Русской армии без особого на то разрешения. В последующие дни из Болгарии были высланы начальник Корниловского военного училища генерал М. Георгиевич и семь человек из его штаба, а также командир Марковского полка генерал М. Пешня, а с ним еще двенадцать старших офицеров. Вскоре дело дошло и до нападений на некоторые русские подразделения. М. Каратеев свидетельствует: «Как-то часов в одиннадцать вечера, когда несколько юнкеров мылись возле родника… туда подошел болгарский патруль и в грубой форме потребовал, чтобы они удалились…

Это был явный произвол — родник находился в нашем распоряжении, — а потому возник спор, вскоре перешедший в громкую перебранку. Дело происходило летом; спасаясь от одолевавших в казарме клопов, многие юнкера спали снаружи, под деревьями. Человек пятнадцать, услышав крики, выскочили из постелей и как были, в нижнем белье, побежали к роднику. Подпустив нас на несколько шагов, патруль без всякого предупреждения открыл огонь из винтовок, в результате чего юнкер моего отделения Лобода был убит наповал, а шестеро ранены — один из них, юнкер Бехтер, очень тяжело, он больше года пролежал в госпитале и выжил буквально чудом. Стреляли подло, с очевидным расчетом убить, — все ранения были в головы»{259}. Потом был арестован и выслан в Сербию и новый командир корпуса генерал В.К. Витковский, а помещение штаба корпуса опечатали.

Советская Россия в союзе с левыми силами Болгарии умело использовала ситуацию, в которую попали белые войска, развернув активную пропаганду среди русских, побуждая их возвращаться на родину. 6 мая 1922 г. создается Союз возвращения на Родину (Совнарод). Руководящим органом его являлось центральное бюро; на местах образовывались группы возвращения на Родину. По данным советской разведки, уже в июне в рядах союза насчитывалось 3500 человек, а на 10 сентября — 5300. Совнарод объединял 65 периферийных групп. Центральное бюро союза стало издавать газеты «На Родину» и «Новая Россия». Усилиями союза до 9 июня 1923 г. из Болгарии в СССР было репатриировано более 11 тысяч человек, из них примерно 10% составляли солдаты, казаки и офицеры.

Противники режима Стамболийского — буржуазия, профашистские организации, в первую очередь «Военная лига», созданная в болгарской армии, — стали поспешно готовить военный переворот. Он произошел в ночь с 8 на 9 июня 1923 г. Все министры были арестованы, сам Александр Стамболийский и его ближайшее окружение были расстреляны. Эти события кардинальным образом изменили ситуацию. Положение корпусов Русской армии в Болгарии укрепилось.

В конце июля 1923 г. был возвращен командный состав русских войск. Кутепова к этому времени назначили в распоряжение великого князя Николая Николаевича, и в командование корпусом вступил теперь уже как полномочный его начальник генерал-лейтенант В.К. Витковский. Штаб корпуса был переведен в столицу Болгарии Софию. Части корпусов продолжали находиться в стране на условиях первоначально заключенного договора.

Но положение в стране оставалось напряженным, повсеместно вспыхивали восстания сторонников Стамболийского, а 9 сентября по всей стране было введено военное положение — восстание подняли болгарские коммунисты. Однако это выступление было организовано слабо. Основная его движущая сила — крестьяне — была малочисленна и слабо вооружена. Они пытались штурмовать города, но натолкнулись на превосходящие силы армии и врангелевцев. Один из участников сентябрьского восстания, П. Балтаджиев, бежавший после поражения в Советский Союз, вспоминал потом: «…был отдан приказ о захвате власти… Решили отправиться на захват казарм, которые были расположены вне города и в которых находились солдаты, врангелевцы и три болгарских офицера… Но прибывшая пехота, три эскадрона кавалерии и 2 орудия частично убили, частично рассеяли нас… Попавшие в плен товарищи были подвергнуты самым жестоким зверствам и истязаниям. Обе стороны насчитывали до 2 тысяч потерь… Врангелевцы действовали главным образом в городах»{260}.

Эти события и ухудшающееся экономическое положение в стране не могли не сказаться на условиях жизни и работы войск.

Размещая свои войска в балканских странах, Врангель и его окружение, конечно, не могли предусмотреть всего, с чем придется потом столкнуться. Многое пришлось менять на ходу. Это коснулось и системы подготовки военных кадров. В Болгарии занятия в военных училищах (а их было восемь) возобновились довольно быстро. В течение последующих двух лет здесь было произведено в офицеры до двух тысяч юнкеров. Но учебный процесс пришлось строить так, чтобы выпускники получали не только военное, но и законченное среднее образование, а в специальных — средне-техническое. Приток желающих поступать в военные училища не ослабевал — прежде всего из-за дешевизны обучения. Однако вопрос финансирования училищ так и не был решен, средства подходили к концу, и взять их было неоткуда. Поэтому 1 сентября 1923 г. штабом Врангеля был издан приказ о последнем производстве в офицеры во всех военных училищах{261}.

Дольше просуществовали кадетские корпуса. В дореволюционное время их в России насчитывалось 31, но к концу Гражданской войны 22 просто распались, 1-й (Ташкентский) был уничтожен, судьба же остальных восьми была иной.

Основанные в 1851 г. Киевский и Одесский кадетские корпуса с присоединившимися к ним двумя классами Полоцкого корпуса в январе 1920 г. были вывезены через Одессу. Под огнем и с потерями среди кадетов и преподавателей они на пароходах, а иногда и пешим порядком, пробились в Румынию. Оттуда их переправили в Сербию. Здесь их объединили и разместили в г. Белая Церковь, присвоив наименование — 1-й Русский великого князя Константина Константиновича кадетский корпус{262}.

Два других корпуса — Полтавский и Владимировский, основанные в 1840 году, были вывезены в Сербию уже непосредственно из России в 1920 г. Их тоже объединили в один Крымский корпус и разместили в г. Сараево (Босния).

Основанный в 1883 г. Донской кадетский корпус в феврале 1920 г. был вывезен в Египет и там вскоре расформирован. В декабре 1921 г. решением Врангеля корпус восстановили и разместили в Сербии, в г. Билеч{263}.

Еще два кадетских корпуса — Сибирский и Хабаровский — проделали длинный путь и в 1922 г. через Владивосток были вывезены сначала в Китай, а уже оттуда их переправили в Сербию. Но самостоятельно корпуса больше не существовали, их кадетов распределили по трем уже перечисленным.

Из этих, практически вновь сформированных, корпусов Крымский просуществовал до 1929 г., Донской — до 1932-го. Что же касается 1-го Русского корпуса, то он, более других адаптировавшись к требованиям жизни, просуществовал довольно долго — до 1945 г. В нем кадеты занимались по полной программе местных (сербских) восьмиклассных реальных гимназий с добавлением курса русских национальных предметов (язык, история, география){264}.

Кроме кадетских корпусов в Сербии были открыты также три девичьих института, в которых воспитывалось свыше 600 девочек, в том числе и дети чинов армии Врангеля. Но эти институты содержались уже на средства сербского правительства. Подобных условий в Болгарии не было, здесь армия за свой счет содержала только основанную в Галлиполи гимназию на 150 человек. Это были преимущественно сироты. Был еще интернат на 60 детей в Варне{265}.

При переводе армии на Балканы появилась возможность продолжить высшее образование тем, кто прервал его в годы войны. Вскоре несколько сот человек поступили в высшие учебные заведения Сербии, при этом большинству из них на первых порах за счет армии предоставили ежемесячные пособия, места в общежитиях и бесплатное питание. Одновременно такого же рода содействие оказывалось и части молодежи, желающей учиться во Франции, Германии, Бельгии, Чехословакии и других странах. В итоге в эти годы еще более тысячи человек получили возможность поступить в высшие учебные заведения европейских стран. Из средств Главного командования были также выделены деньги на особые технические курсы в Сербии, а при содействии США открылись железнодорожные курсы в Сербии и Болгарии{266}.

Не остались без внимания и те, кто уже не мог без посторонней помощи обеспечить свое существование — инвалиды и нетрудоспособные. Кроме установленного для всех солдат и офицеров пайка они получали еще небольшие средства для расходов на личные нужды из фонда, образованного регулярными отчислениями всех работающих. Причем помощь эта полагалась и тем инвалидам — участникам Белого движения, которые не числились непосредственно в какой-либо части или подразделении. Из этого же фонда шли отчисления на обустройство инвалидных домов, организацию общежитий и мастерских{267}.

Неослабного внимания потребовала и организация медицинского обеспечения бывших галлиполийцев. Все лечебные учреждения после их переброски на Балканы без работы не остались. Продолжалась борьба с вывезенными из военных лагерей заразными и другими заболеваниями, ухода и квалифицированного лечения требовали многие раненые. Переход армии на трудовое положение безусловно облегчил выполнение этих задач. Командованию удалось даже открыть несколько новых лечебных учреждений, пополнить запасы медикаментов и перевязочных средств{268}.

Передислокация армии Врангеля на Балканы не осталась незамеченной в Советской России: десятки тысяч организованных военных русских эмигрантов были реальной угрозой для Совдепии. В июне 1921 г., выступая на III съезде Коминтерна, В.И. Ленин говорил: «Теперь, после того как мы отразили нападения международной контрреволюции, образовалась заграничная организация русской буржуазии и всех русских контрреволюционных партий… Почти в каждой стране они выпускают ежедневные газеты… имеют многочисленные связи с иностранными буржуазными элементами, т. е. получают достаточно денег, чтобы иметь свою печать: мы можем наблюдать за границей совместную работу всех без исключения наших прежних политических партий… Эти люди делают все возможные попытки, они ловко пользуются каждым случаем, чтобы в той или иной форме напасть на Советскую Россию и раздробить ее. Было бы весьма поучительно… систематически проследить за важнейшими стремлениями, за важнейшими тактическими приемами, за важнейшими течениями этой русской контрреволюции… Эти контрреволюционные эмигранты очень осведомлены, великолепно организованы и хорошие стратеги»{269}.

Разместив свои войска на Балканах, Врангель и Кутепов по инерции еще стремились ограничить влияние русской эмиграции на свои части, особенно тех многочисленных партий и движений, которые, по их твердому убеждению, привели к развалу Русской армии накануне революции. Но соединения и части постепенно превращались просто в объединения чинов уже без той жесткой внутренней дисциплины, которая была раньше, а их контакты с русской эмиграцией все более расширялись. Оставаясь в структурах своих полковых объединений, они активно «перетекали» туда, где условия жизни были лучше.

В ситуации, когда войска уже было невозможно изолировать от остальной части эмиграции, Врангель и Кутепов решили объединить всех под единым руководством. Закономерно встал вопрос о том, кто должен быть во главе всех контрреволюционных сил за рубежами России. После долгих размышлений они свой выбор остановили на бывшем Главнокомандующем Русской императорской армией великом князе Николае Николаевиче. «Еще в Галлиполи, — вспоминает М. Критский, — А.П. (Александр Павлович Кутепов. — Н.К.) высказывал свой взгляд, что открытая вооруженная борьба с большевиками кончена и что теперь эта борьба должна принять иные формы. Какие? — чисто революционные. Вместе с тем А.П. считал, что во главе русского национального освободительного движения должно встать лицо, пользующееся по своему прошлому уважением среди иностранцев и незапятнанное кровью междоусобной войны.

— Все наши генералы на всех фронтах потерпели поражение, — говорил А.П., — нет теперь веры в генералов. Единственное лицо, которое может нас возглавить, — это Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Его любили и солдаты…»{270}

Безусловно, не последнюю роль в этом выборе сыграли промонархические взгляды обоих вождей Белого движения. Выступая категорически против участия армии в какой-либо политической работе, великий князь в то же время откровенно говорил о своих пристрастиях: «Сам будучи монархистом и не скрывая этого, я до самых последних дней умалчивал от имени нашей армии вопрос "како веруем" и только благодаря этому сохранил независимость на Родине и на чужбине»{271}. Сплочению всех антисоветских сил под единым знаменем способствовало и специально проведенное для этого в начале августа в Париже совещание 16 русских эмигрантских организаций. Армию на этом совещании представлял Кутепов.

По согласованию с Врангелем Кутепов потом дважды посещал великого князя и передавал ему письма Врангеля, в которых тот просил бывшего Главнокомандующего Русской армией использовать весь свой авторитет для спасения остатков белых войск и консолидации антисоветских сил. Только в начале 1924 г. великий князь дал согласие, но при условии, что его заместителем по конкретной работе против Советской России станет Кутепов. Врангель одобрил уход Кутепова из своего штаба. «21 марта 1925 г., — пишет М. Критский, — Врангель отдал распоряжение, скрепленное генералом Абрамовым, по которому генерал от инфантерии Кутепов освобождался от должности помощника Главнокомандующего. В этом распоряжении генерал Врангель писал: "Дорогой Александр Павлович. Ныне общее руководство национальным делом ведется уже не мною. Ты выходишь из моего непосредственного подчинения и не будешь уже руководить теми, кого неизменно водил в бой и закаливал в Галлиполи". После этого распоряжения, — пишет дальше М. Критский, — А.П. не считал себя вправе вмешиваться в жизнь русских войск на чужбине и принимать участие в работе Галлиполийского общества»{272}.

Штаб врангелевских войск по-прежнему находился в сербском городе Сремские Карловцы. Все это время численность участников Белого движения, находившихся на Балканах, неуклонно снижалась и к 1927 г. составила примерно третью часть от общего числа белого воинства за рубежом. Так, в информации 4-го управления штаба РККА, подготовленной для председателя Реввоенсовета К.Е. Ворошилова, начальника штаба М.Н. Тухачевского, наркома иностранных дел Г.В. Чичерина, а также руководителей ОГПУ, сообщалось, что, по данным советской разведки, численность военно-организованных белогвардейцев составляла (в тысячах человек): «…во Франции и Бельгии — 20, в Югославии — 6, в Болгарии — 14, в Польше — 2, в Румынии — 1, в Китае — 8 <…> Всего, — подчеркивалось в этом документе, — военные белогвардейские организации насчитывают около 60 тысяч человек. Примерно половина этого количества состоит из офицеров, составляющих основную массу "Союза галлиполийцев", остальная часть — из казаков, объединенных в различные союзы»{273}.

Со временем Врангелю и его штабу все больше приходилось заниматься не руководством войсками, а организацией помощи людям, попавшим в трудное положение за границей. Кто-то нуждался в серьезном лечении в связи с болезнями и увечьями, кому-то не удавалось переехать в другую страну, в том числе и для воссоединения с семьей, иные просили содействия, чтобы открыть собственное предприятие и т. д. Армия все больше превращалась в организацию ветеранов Белого движения. Свою негативную роль сыграли действия советских спецслужб: разжигались разногласия среди монархистов, по-прежнему стимулировалась реэмиграция, особенно среди галлиполийцев. Впоследствии успешно были проведены широкомасштабные операции «Трест», «С-2», «С-4» и другие.

В 1927 г. Врангель покинул Сремские Карловцы и переехал с семьей в Бельгию, где вскоре неожиданно заболел и 25 апреля 1928 г. умер. Похороны Врангеля послужили печальным поводом для встречи большого числа участников Белого движения со всей Европы. Прощание с телом бывшего Главнокомандующего состоялось 23 сентября 1928 г. в Белграде, куда гроб с его телом был доставлен по железной дороге из Брюсселя. Среди пришедших проводить Врангеля в последний путь были высшие чины из русской военной эмиграции, представители сербской армии, иерархи русской зарубежной православной церкви, чины иностранных военных миссий. Прибыли также многочисленные делегации от частей 1-го армейского корпуса, казаков, юнкеров и различных русских эмигрантских организаций. Гроб с телом Врангеля на лафете был доставлен в русскую православную церковь Святой Троицы и замурован в ее склепе.

Через год умер и великий князь Николай Николаевич Романов, и генерал Кутепов возглавил борьбу с Советской Россией. Основные усилия генерал Кутепов сосредоточил на руководстве боевой организацией РОВС (Русский общевоинский союз), которая проводила подрывную и диверсионную работу непосредственно на территории России. Все, кто был в это время рядом с Кутеповым, утверждают, что его судьба была предрешена, и он сам знал об этом. «Говорили мы с ним о разном, — записал в своем дневнике бывший командир Сводногорской дивизии, а в Крыму — командир отдельной конной бригады генерал-майор Н.В. Шинкаренко о последней встрече с А.П. Кутеповым. — И мне особо запомнилось вот что. Кутепов отказался от папиросы и сказал, что он теперь не курит. Почему? Да вот потому, что папиросы для курящего вещь опасная: недаванием папирос можно сделать многое над тем, кого держат в тюрьме либо в неволе… Какой странный разговор. Точно Кутепов предчувствовал, что с ним случится недоброе. И, предчувствуя, даже закалял свою волю, — и волю героическую. Это я помню. На всю жизнь»{274}. 26 января 1930 г. при загадочных обстоятельствах Кутепов пропал без вести почти в центре Парижа.

История распорядилась так, что у армии Врангеля не появилось возможности участвовать в вооруженном противостоянии Красной армии. Еще при жизни Врангеля и Кутепова решался вопрос о том, чтобы создать такую организацию, которая бы не препятствовала участникам Белого движения свободно выбирать место проживания и в то же время не лишала бы их возможности и дальше находиться в рядах своих воинских формирований. Поиски оптимального варианта и привели тогда к созданию Русского общевоинского союза. В 1924 г. интеграция армии в этот союз была практически завершена. Но это был союз не только бывших «сидельцев». РОВС представлял собой широкий спектр участников Белого движения, оказавшихся в изгнании. Об этом красноречиво говорит число его членов на то время — 100 тысяч человек. История РОВСа изобилует множеством интересных и нередко драматичных событий и фактов и заслуживает отдельного исследования. Что же касается прибывших на Балканы через военный лагерь в Галлиполи, то последовательным продолжателем их начинаний правильнее было бы считать Общество галлиполийцев, ставшее к тому же структурным подразделением РОВСа.

IX. ОБЩЕСТВО ГАЛЛИПОЛИЙЦЕВ

Еще в Галлиполи, решая вопросы повседневной жизни войск, генералы Врангель, Кутепов и их окружение понимали, что рано или поздно из лагерей все равно придется уходить, части размещать в европейских странах, и с течением времени связи между прошедшими Гражданскую войну и военные лагеря, неминуемо начнут ослабевать, события войны все более отдаляться, появятся новые заботы, решать которые будет под силу не командованию, а общественности. Нужна была самодеятельная организация со своим уставом, знаком отличия и руководящими органами, приспособленными к гражданской жизни. Такая организация и должна была взять на себя обязанности по сохранению исторической памяти своих войск, заботиться о местах захоронения боевых товарищей, оказывать помощь нуждающимся и т. д. Кое-что в этом направлении делали так называемые «исторические комиссии», но круг их обязанностей был очень ограничен, к тому же они были полностью лишены общественных начал.

Работа по созданию такой организации началась в июле 1921 г., а уже в ноябре Врангель издает приказ о создании Общества галлиполийцев. К разработке устава общества приступила специально назначенная Кутеповым комиссия, в которую вошли: полковник Н.С. Савченко, капитаны Б.Н. Раевский и В.В. Полянский. Проект этого устава перед отъездом из Галлиполи был принят на собрании учредителей общества под председательством генерала Кутепова{275}.

В параграфе 6 были определены следующие цели общества:

«а) Объединение в духе Русской армии и борьбы за освобождение Родины лиц, кот<орые> по оставлении в 1920 г. русскими войсками Крыма прибыли в Галлиполи, и их учет.

б) Изыскание способов к улучшению условий существования членов общества.

в) Культурная и материальная помощь членам общества.

г) Собирание исторических материалов, относящихся ко времени пребывания членов общества как в Галлиполи, так и после него, их разработка, а также попечение о памятниках, оставлен ных в Галлиполи и в местах расселения по оставлении Галлиполи.

д) Поддержание на должной высоте понятия о чести и достоинстве членов общества».

Особо подчеркивалось, что «Общество галлиполийцев входит в состав Русского общевоинского союза»{276}. Это уставное требование потом долгие годы являлось причиной серьезных разногласий между руководством РОВСа и главным правлением общества. Как потом выяснилось, ряд положений устава было сложно выполнить. В частности, все полномочия по управлению обществом принадлежали общему собранию его членов. В условиях, когда галлиполийцы начали разъезжаться чуть ли не по всему свету, такие собрания стали невозможны. Поэтому позднее было принято решение передать управление обществом съезду его представителей и правлению. Основные этапы деятельности Общества галлиполийцев подробно изложил в своем докладе последний выборный секретарь его главного правления штабс-капитан В.В. Полянский. Доклад был подготовлен 10 июня 1952 г. в Париже и посвящался 30-летнему юбилею общества.

«С самого начала, — читаем в докладе Полянского, — почетным председателем общества был Главнокомандующий Русской армией генерал П.Н. Врангель, а почетным председателем совета общества — командир 1-го армейского корпуса генерал А.П. Кутепов. На первом же собрании совета было избрано главное правление, председателем которого оказался генерал М.И. Репьев, секретарем же общества — подпоручик В.Х. Даватц»{277}. Вся организация общества после переезда корпуса из Галлиполи была поделена на отделы. Они существовали сначала только в Сербии и Болгарии, позже появились во Франции, Бельгии, а потом — в Северной Америке, Германии и Австралии. В странах, где галлиполийцев было немного, учреждались отделения общества, из отделений состояли и крупные отделы.

В таком виде общество просуществовало до 1924 г. Выборный принцип организации существенно снижал влияние на нее со стороны командования корпуса. «Когда в 1924 году, — сообщаете докладе Полянский, — ген. П.Н. Врангель встал перед необходимостью преобразовать Русскую армию в РОВС, он после некоторых колебаний видоизменил структуру об-ва, введя в качестве высшей инстанции назначаемого председателя об-ва при выборном председателе гл. правления. Мера эта вызвала рапорт об увольнении выборного секретаря об-ва прч. (поручика. — Н.К.) Даватца»{278}.

Если внимательно проанализировать историю Общества галлиполийцев, то становится ясно, что главной его внутренней проблемой были трения между командованием корпуса, а впоследствии РОВСа, и выборной администрацией общества. В 1928 г. новый секретарь главного правления подпоручик М.А. Критский считал «главнейшей мерой для "пробуждения" самодеятельности общества проведение в жизнь твердого разграничения Общества галлиполийцев от армии путем возвращения ему прежнего устава (последовательно проводившего выборное начало)»{279}.

Однако в дальнейшем позиции РОВСа укреплялись, и, когда обязанности секретаря главного правления перешли к капитану В.В. Орехову, он поддержал усиление влияния РОВСа. Председателем же главного правления все еще оставался генерал-лейтенант М.И. Репьев, активный противник этой линии. Тем не менее капитану Орехову удалось осуществить свои намерения. В результате к 1930 г. структура Общества галлиполийцев была перестроена таким образом, что оно стало больше походить на воинскую часть. Генерал Репьев решительно возражал против таких нововведений, о чем письменно сообщил командиру корпуса генералу В.К. Витковскому. «Проект нового устава, — писал он, — меняет старый устав по существу, а не только в редакционном порядке. Самоуправление общества уничтожено совершенно. На такое коренное изменение устава общества как такового лично согласиться не могу. Осуществлять единство власти командир корпуса может и не будучи председателем общества, ибо таковое ему уже подчинено как состоящее из чинов корпуса»{280}.

Несмотря на столь решительный протест генерала Репьева, новый устав все же был введен. В нем командиру корпуса давалось право назначать должностных лиц общества. Полагая, что такое положение вредно для жизнедеятельности общества, генерал Репьев в знак протеста в конце 1931 г. добровольно покинул пост председателя главного правления. В последующий за этим период работа Общества галлиполийцев была, по сути дела, свернута.

Так продолжалось до 1934 г. «В начале его, — читаем в докладе Полянского, — были произведены выборы членов главного правления, ревизионной комиссии и генерального секретаря общества… В главное правление были избраны генералы А. В. Туркул и Н.В. Скоблин, полковники Шеин, Малушин, Бурлаков и Абаимов. Генеральным секретарем общества стал штабс-капитан В.В. Полянский. Председателем главного правления стал генерал-майор А.Ф. Фок»{281}. В Галлиполи Фок был одним из помощников Кутепова, ведал Сергиевским артиллерийским училищем, а также курировал всю спортивную работу в корпусе. Он уделил большое внимание работе региональных отделов и отделений общества. Начало этого периода характеризуется широко развернувшейся деятельностью галлиполийцев в Чехословакии и Болгарии, где генерал М.М. Зинкевич начал регулярно выпускать «Галлиполийский вестник», а во Франции образовалось Галлиполийское собрание — сословный офицерский клуб, где проводились мероприятия организационного и информационного плана, велась культурно-массовая работа. Но уже в 1936 г. ситуация снова обострилась. Генерал А.В. Туркул не нашел взаимопонимания с руководством РОВСа, и главным образом с генералом Н.В. Скоблиным — претендентом на пост председателя главного правления общества, — и порвал всякие отношения с ним. Другой член правления, полковник Абаимов, прекратил работу в обществе из-за тяжелой болезни. Сам же генерал Фок стал спешно готовиться к отъезду в Испанию, где в это время началась гражданская война.

Гражданская война в Испании живо интересовала многих галлиполийцев. Из газетных сообщений было известно, что на стороне республиканцев воюет большое количество советских военных специалистов, поэтому, расценив вооруженный конфликт как войну белых против красных, большинство галлиполийцев стали сочувствовать Франко. Генералы А.В. Фок и Н.В. Шинкаренко, капитан Н.Я. Кривошея и штабс-капитан Я.Т. Полухин развернули работу по привлечению добровольцев для войны на стороне Франко. Рассчитывали, что наберется несколько тысяч добровольцев, и этот отряд станет со временем войсковой единицей, которая пригодится для войны с большевиками уже непосредственно в России.

Сами инициаторы разными путями нелегально пробрались в Испанию и вскоре убедились, что таких волонтеров, как они, набралось всего 72 человека. Русских хорошо встретили в Испании и после непродолжительной подготовки отправили на фронт отдельным подразделением. 27 августа они вступили в боевые действия в районе г. Сарагосы, где шло ожесточенное сражение. В первые же дни отряд попал в окружение. Погибло больше половины личного состава. Генерал Фок, штабс-капитан Полухин и испанский фельдфебель Пастор перенесли раненых в небольшую деревенскую часовню и организовали круговую оборону. Поняв безвыходность своего положения, генерал Фок застрелился. Капитан Полухин был ранен, затем погиб под развалинами часовни{282}.

В 1938-м и 1939 гг. остатки русского отряда входили в состав одного из испанских батальонов и успешно воевали в его рядах до самой победы генерала Баамонде Франко (2 апреля 1939 г.). Генералиссимус Франко высоко оценил действия русских добровольцев в рядах своих войск. Все они получили высокие испанские награды и возможность принять испанское гражданство. Этой возможностью воспользовался и генерал Н.В. Шинкаренко. В звании старшего лейтенанта испанской армии он ушел в отставку и до конца жизни получал военную пенсию.

Военный профессионализм галлиполийцев в 30-е годы нашел применение и на южноамериканском континенте. Яркий пример тому — участие группы офицеров во главе с генералами И.Г. Беляевым и Н.Ф. Эрном в войне Парагвая против Боливии. Генерал Беляев в армии Врангеля был инспектором артиллерии 1-го корпуса, а генерал Эрн — помощником дежурного генерала штаба Главнокомандующего. После переезда из Галлиполи они в поисках счастья вместе с несколькими десятками офицеров переселились затем в Парагвай{283}.

В этой стране русские были встречены с исключительным гостеприимством как со стороны властей, так и местного населения. Когда в 1932 г. соседняя Боливия попыталась силой оружия захватить спорную территорию, богатую нефтью, все они приняли участие в войне на стороне Парагвая, причем не как наемники, а как военнослужащие армии на командных должностях. Примерно четвертую часть всех парагвайских полков и отдельных батальонов возглавили русские{284}. «Парагвай, — пишет в своей статье "Русские офицеры" В.К. Абданскоссовский, — с бедной культурой, без всякой промышленности, должен был вести неравную борьбу с Боливией, которой помогали Северо-Американские Соединенные Штаты. Почти все мужчины-парагвайцы ушли на фронт, в городах и деревнях остались только женщины. Русские не могли оставаться безучастными к трагедии парагвайского народа и жертвенно помогли ему. Большинство русских офицеров были приняты на командные должности. Все они своей храбростью и знанием военного дела заслужили любовь подчиненных, признательность начальников и трогательную благодарность со стороны населения страны»{285}.

Русские потеряли половину своих товарищей. Погибли майор И. Оранжереев — начальник штаба 4-й парагвайской дивизии, командиры полков — майоры Касьянов, Салазкин, Серебряков-Арефьев, капитан Малютин и другие русские волонтеры.

Под началом генерала Беляева воевал тогда и лейтенант Альфредо Стреснер, будущий президент Парагвая. После трех лет войны Парагвай все же добился победы, и не последнюю роль в этом сыграло участие в войне русских офицеров. В одной из газет, издававшихся тогда в столице страны Асунсьоне, за подписью Терезы Ламас Карисимо де Родригес Алкала было помещено обращение к ним парагвайских матерей, которое заканчивалось словами: «От всех матерей, чьи сыны являются свидетелями вашей храбрости в битвах, я приношу вам, белые русские, сердечную благодарность парагвайской женщины. К своим (обращениям) Всевышнему я присоединяю новую молитву: да вернет Он вам вашу страну, которую вы потеряли»{286}.

Впоследствии, став в 1954 г. фактическим диктатором страны, генерал А. Стреснер распорядился — ни при каких обстоятельствах и никому не трогать русских, проживающих в Парагвае. Десять улиц Асунсьона были названы фамилиями русских добровольцев. Авторитет самого генерала Беляева среди местного населения был так велик, что только ему после войны правительство доверило очень ответственную миссию по расселению индейских племен. Беляев успешно справился с этой работой и сам поселился в созданной им первой оседлой индейской колонии.

В работе центральных органов Общества галлиполийцев в связи с описываемыми событиями наступила пауза. Но в отделах и отделениях жизнь продолжалась. В 1938 г. инициативу по возобновлению работы главного правления общества взял в свои руки генеральный секретарь общества штабс-капитан В.В. Полянский. Так как обстановка не позволяла провести полноценные выборы руководства общества, он с согласия отделов в разных странах приступил к реформированию главного правления. В результате вместо прежнего состава в него вошли председатели всех, кроме французского, отделов — генералы Зинкевич и Харжевский, полковники Левашов и Лукин. Полномочия генерального секретаря общества были продлены до новых выборов. Образованное таким образом временное главное правление позволило обществу перенести все тяготы и коллизии последующих, в том числе военных, лет. Судя по письмам, почтограммам, информационным бюллетеням и сообщениям, поступавшим в правление в предвоенные годы, на местах продолжался прием новых членов, читались лекции и доклады по актуальной тематике, проводился сбор средств для нуждающихся галлиполийцев{287}.

Особой активностью отличалась в это время работа Общества галлиполийцев в Чехословакии, прежде всего в г. Брно. Еще осенью 1921 г. правительство Чехословакии приняло на свое иждивение первую тысячу русских студентов. Здесь уместно привести слова, сказанные тогда же председателем Совета министров Чехословакии доктором Бенешем на съезде Русских Академических организаций за границей: «Для нас всех ясно, что будущность русского народа покоится в руках молодежи. Это элемент, который имеет для нас наибольшее значение, и забота об его образовании и воспитании является в то же время наиболее необходимой работой в интересах всего русского народа. Когда мы ставили себе вопрос, каким образом мы могли бы лучше всего помочь русской эмиграции, то только что высказанные мысли именно и привели нас к решению призвать в наши высшие и средние учебные заведения насколько возможно большее количество русской молодежи, чтобы дать ей возможность продолжить свое учение»{288}. Среди молодых офицеров-галлиполийцев быстро распространились сведения о возможности получить образование в Чехословакии. Разными способами, как правило тайно, без соответствующих документов и средств к существованию они проникали в эту страну. В своих воспоминаниях один из тех, кому удалось попасть на учебу в Чехословакию, — В. Альмендингер подробно описал свой путь туда. Получив разрешение командования оставить свою часть в Болгарии, он прибыл в Софию, где с большим трудом оформил паспорт и визу для выезда в Бразилию. Но ехать на самом деле нужно было в Австрию, в Вену. Прибыв туда, Альмендингер по уже отработанному его предшественниками методу вместе с группой таких же, как он, русских молодых офицеров нанял проводника для нелегального перехода границы с Чехословакией. Им оказался кубанский казак, уже несколько лет проживавший в Вене и зарабатывавший на жизнь таким образом. Преодолевали границу пешком, ночью, добрались до ближайшей железнодорожной станции и поездом прибыли в Прагу. Там они проникли в казармы, где проживали русские студенты, и с их помощью установили связи с Земгором (Объединенный комитет земского и городского союзов России). Его представитель помог будущим студентам оформить документы для легального проживания. Многим поступившим учиться в Праге и Брно Земгор назначил стипендии из тех средств, что выделило чешское правительство{289}.

В Праге к тому времени образовалось целых три студенческих союза. Первый — просто Союз русских студентов — национальный, второй — Русский студенческий союз (социалистический) и третий — «большевистский» Союз студентов. Бывших галлиполийских «сидельцев» не устраивало политическое лицо ни одного из этих союзов, и они, не выходя из головной организации, учредили Галлиполийское землячество. За основу его работы взяли положения устава Общества галлиполийцев. На собраниях землячества рассматривались вопросы взаимоотношений с остальной русской диаспорой, обсуждались политические события. Не снижался интерес к военному делу, его состоянию в Советской России. Были образованы даже своего рода курсы, для которых выписывались советские воинские уставы, добывались и изучались пособия по устройству боевой техники и оружия советской армии. Особое внимание было уделено военной доктрине, разработанной на Зарубежных высших военно-научных курсах генерала Н.Н. Головина в Париже. Само появление курсов для русской военной эмиграции было настолько важным, что о нем следует сказать отдельно.

История курсов тесно связана с галлиполийцами. У их истоков стояли Врангель, Кутепов и другие военачальники 1-го армейского корпуса. После переезда войск в Сербию и Болгарию осенью 1921 г. Врангель обратился к генералу Головину с предложением организовать военную академию и возглавить руководство. Выбор кандидатуры Головина был не случайным.

До Первой мировой войны полковник Николай Николаевич Головин был профессором Императорской Николаевской академии Генерального штаба, но за распространение новых взглядов, основанных на опыте русско-японской войны, был отправлен на фронт в должности командира полка. Ко времени предложения, сделанного ему Врангелем, генерал Головин уже приобрел большую известность как военный ученый и исследователь военного дела. Высшие школы многих стран, а также многие университеты приглашали его читать лекции о Первой мировой войне.

В памятке «Зарубежные высшие военно-научные курсы под руководством профессора генерал-лейтенанта Н.Н. Головина», изданной И. Башкирцевым в 1977 г., в связи с 50-летием курсов, читаем: «Ген. Головин представил ген. Врангелю несостоятельность такого начинания, указывая, что опыт минувшей мировой войны еще не изучен, выводы из него не сделаны, какие бы то ни было пособия для изучения этого опыта отсутствуют. Кроме того, нет и достаточно подготовленных руководителей, которым можно было бы поручить преподавание. Ген. Врангель согласился с этими доводами и поручил ген. Головину заняться подготовкой всего необходимого для открытия академии»{290}.

Идея пришлась Головину по душе, и он срочно приступил к подготовке необходимых научных материалов, написал труд под названием «Мысли об устройстве будущей российской вооруженной силы: Общие основания» (1924) и занялся подбором профессорско-преподавательского состава будущей академии. Главы своего труда Головин разослал в места наибольшего расселения русской военной эмиграции, где одновременно стали организовываться кружки, которые потом были объединены в Курсы высшего военного самообразования. В 1925 г. число таких кружков достигло 52, в них занималось 550 слушателей{291}.

Чтобы узнать реакцию офицеров и генералов на свой труд, Н.Н. Головин зимой 1926—1927 гг. в Галлиполийском собрании в Париже прочитал пять лекций. Они оказались настоящим событием в жизни русской военной эмиграции. Зал был переполнен, люди стояли в проходах и в прихожей. Все это подтвердило необходимость учреждения если не академии, то, по крайней мере, высших курсов. Вскоре состоялось решение создать такое учебное заведение.

Зарубежные высшие военно-научные курсы генерала Головина взяли в основу положение бывшей Императорской Николаевской военной академии в редакции 1910 г. Выпускники причислялись к Генеральному штабу будущей армии. Учреждался и соответствующий академический знак с вензелем великого князя и императорской короной. Курсы были рассчитаны на четыре-пять лет и разделялись на три класса: младший, старший и дополнительный. «В младшем классе, — читаем далее у И. Башкирцева, — изучалась теория боевых действий в рамках дивизии. Одновременно проходилась тактика родов оружия и другие военные дисциплины. В старшем классе изучалось использование дивизии в корпусах и в армии… в дополнительном классе проходятся дисциплины высшего порядка в государственном масштабе, иначе говоря, стратегия и связанные с ней вопросы»{292}.

К марту 1927 г., к началу работы курсов, у помощника генерала Головина по строевой и хозяйственной части, инспектора артиллерии 1-го армейского корпуса генерал-лейтенанта М.И. Репьева было уже более ста рапортов от желающих получить высшее военное образование. Была еще часть абитуриентов, произведенных во время Гражданской войны в офицеры из вольноопределяющихся и не получивших среднего военного образования. Им было предложено поступить сначала на военно-училищные курсы, чтобы сдать экзамен на офицерское звание, после чего их зачисляли в младший класс Зарубежных высших военно-научных курсов. Все зачисленные на курсы были разделены на шесть учебных групп в зависимости от званий и полученного ранее военного образования.

Выпускной экзамен первого курса был обставлен очень торжественно. Кроме генерала Головина в комиссию вошли: заслуженный профессор Императорской Николаевской военной академии генерал А.А. Гулевич, бывший начальник Императорской Морской Николаевской академии генерал А.И. Русин и руководители РОВСа — генералы Е.К. Миллер, И.Г. Эрдели, П.Н. Шатилов, П.А. Кусонский и другие высокопоставленные чины.

В конце 1930 г. появилась возможность открыть отделение Зарубежных высших военно-научных курсов в Белграде. Они начали работу 31 января 1931 г. Во главе белградских курсов Головин назначил генерала Генерального штаба А.Н. Шуберского. Эти курсы окончили 77 слушателей{293}.

Курсы формально прекратили свое существование только в сентябре 1939 г., когда Франция вступила в войну с фашистской Германией. Фактически же они существовали и в 1940 г. до начала оккупации немцами Парижа. Курсы произвели шесть выпусков. Среди выпускников были представители всех родов войск и всех чинов. Регулярно посещал занятия первого набора сам генерал А.П. Кутепов, командир Марковской дивизии генерал М.А. Пешня прошел полный курс, командир Дроздовской дивизии генерал А.В. Туркул проходил общее обучение в 5-м наборе.

Чем более отдалялись годы жизни, проведенные в военных лагерях, тем больше было желание галлиполийцев запечатлеть это время, оставить память о своих частях, о себе и своих товарищах. Менялись различные положения устава Общества галлиполийцев, но неизменным требованием в нем оставалось «собирание исторических материалов, относящихся ко времени пребывания членов общества как в Галлиполи, так и после него, их разработка, а также попечение о памятниках, оставленных в Галлиполи и в местах расселения по оставлении Галлиполи»{294}. При этом главное внимание, конечно, уделялось галлиполийскому памятнику. Назначенный для того, чтобы поддерживать его в порядке, сторож-турок регулярно информировал главное правление о состоянии сооружения, его ремонте и затраченных на это средствах. В 1932 г. он даже выслал фотографии, подтверждавшие, что действительно и памятник, и надгробия находятся в хорошем состоянии. Сторожу выслали сумму денег для компенсации понесенных им расходов и жалованье. В следующем году и мэр Галлиполи подтвердил информацию сторожа. Такая переписка продолжалась. В 1936 г. из других источников в главном правлении общества стало известно, что турецкое правительство начало работы по укреплению Дарданелльского пролива на случай войны. Опасаясь, что воинское кладбище может оказаться в зоне инженерных работ и пострадает, генералы Витковский и Фок и капитан Полянский обратились с письмом к председателю Совета министров Турции, в котором просили оставить русское кладбище в сохранности. Ответа не последовало. Сторож же снова прислал письмо, в котором сообщал о хорошем состоянии памятника и захоронений и просил денег. Сам он писать на французском языке не мог, и за него это делал кто-то другой. В 1938 г. от сторожа письма не последовало, и встревоженное этим обстоятельством правление общества обратилось к мэру Галлиполи, а затем, не получив от него ответа, — к турецкому посланнику в Париже с просьбой помочь наладить связь с мэром и сторожем. Ответ был получен только в мае 1939 года. Как пишет в своих воспоминаниях штабс-капитан В.В. Полянский, он поверг всех в большое недоумение. Посланник сообщал, что у русских в Галлиполи своего кладбища никогда не было, они хоронили своих умерших на армянском кладбище, но после того как этот район был занят турецкой армией, охрана кладбища была поручена русскими турецкому гражданину Измаилу-оглы Исану. Однако тот, не получая в течение нескольких лет вознаграждения, оставил свой пост, и муниципалитет города принял на себя расходы по охране и поддержанию кладбища в надлежащем порядке.

Выяснить истинное положение дел было уже практически невозможно — началась Вторая мировая война. Спустя четыре года после ее завершения журнал «Часовой» поместил сообщение о том, что памятник галлиполийцам был уничтожен во время войны, так как там производились фортификационные работы. В 1952 г. генеральный секретарь Общества галлиполийцев В.В. Полянский попросил одного из участников Белого движения, проживавшего в Константинополе, навести справку о судьбе памятника в соответствующем турецком министерстве. Тот обратился непосредственно в администрацию г. Галлиполи и получил ответ следующего содержания: «В ответ на Ваше письмо от 8 ноября 1952 г. имеем сообщить, что памятник, сооруженный армией вблизи фонтана Алаетдин в память русских, умерших в Галлиполи в 1920 году, оставался без охраны и ремонта в течение долгих лет, был разрушен землетрясением 1939 и 1940 годов, и теперь там заброшенный участок земли»{295}.

Так рухнули надежды бывших «сидельцев» на то, что памятник в Галлиполи станет вечным символом памяти о них и перенесенных страданиях. Что же касается стремления галлиполийцев сохранить традиции и историческую память о своих частях, то эта деятельность была более результативной.

После окончания Гражданской войны еще в Галлиполи были в приказном порядке созданы так называемые «исторические комиссии», которые занялись сбором материалов о 1-м и 2-м Кубанских походах, о боевых действиях соединений и частей, показавших себя с наилучшей стороны. С переездом в Сербию и Болгарию эта работа была продолжена и расширена. Ею более конкретно стали заниматься создаваемые в это время объединения чинов той или иной части. Наибольшую известность получили тогда полковые объединения алексеевцев, марковцев, корниловцев, дроздовцев и др. Они имели свои, избранные на общественных началах, органы правления, издавали рукописные и печатные бюллетени и журналы, информационные сообщения. Но были и малочисленные объединения, офицеры которых до последних дней своей жизни старались не терять между собой связи, продолжать сбор материалов о своих частях.

Обществом «Родина» сохранены документы нескольких таких объединений. Показательна в этом отношении деятельность Объединения чинов 17-го гусарского Черниговского его императорского величества князя Михаила Александровича полка. За свою более чем 300-летнюю историю он был легкоконным и карабинерным, драгунским и кирасирским, конно-егерским и, наконец, гусарским. В 1709 г. он принимал участие в Полтавской битве, с 1805-го по 1814 г. — в войне с Наполеоном, и за победу под Шенграбеном ему в 1807 г. Александром I был пожалован Георгиевский штандарт, а потом и навершие с надписью: «Пять против тридцати». В 1814 г. за бой у Кацбаха полк получил в награду 14 Георгиевских серебряных труб. Кавалеристы полка успешно действовали и в войне с Японией в 1905—1906 гг. За одну из их лихих атак были удостоены права носить на головных уборах надпись: «За дело под Сайвадзы». В 1897 г. шефом полка была назначена великая княжна Елизавета Федоровна, а с 1909-го по 1911 г. полком командовал родной брат царя великий князь Михаил Александрович{296}.

В Первую мировую войну полк успешно действовал против австрийцев, но и он разделил судьбу всех частей Русской Императорской армии. Пропагандистская работа большевиков сделала свое дело, и полк, хотя и в числе последних, оставил фронт. При этом пять офицеров полка были убиты солдатами, основная их масса разошлась по домам, прихватив с собой все, что можно было, из полкового имущества, в том числе и Георгиевские серебряные трубы. Потом их за бесценок сбыли в Нарве местному добровольно-пожарному обществу{297}. Другая часть личного состава встала под революционные знамена.

Эти офицеры составили костяк 5-го гусарского дивизиона 1-го конного Алексеевского полка Добровольческой армии. В Гражданскую войну 15 из них погибли во время военных действий, 16 утонули вместе с эсминцем «Живой» во время эвакуации из Крыма. Оставшиеся в живых были в Галлиполи, потом прибыли в Сербию.

В конце 1921 г. в Белграде гусары-черниговцы образовали Общество объединения чинов 17-го гусарского полка. Цели общества были просты и понятны: объединение чинов, хранение традиций полка и его святыни — штандарта, сбор реликвий и документов, относящихся к полку. К 1930 г. в обществе было 65 членов и 8 прикомандированных (гусары Нежинского полка). Начиная с июля 1931 г. всем членам объединения рассылались «Извещения», и этим поддерживалась связь со всеми его членами. «В 1936 г., — говорится в очередном "Извещении", подписанном секретарем объединения корнетом Г.А. Куторгой, — была получена одна из серебряных труб, возвращенных югославским офицером полковником Шкриньяром, который, будучи молодым офицером австрийской конницы в I Великую войну, захватил в плен нашего трубача и отобрал у него трубу»{298}.

Все предвоенные годы штандарт полка и другие реликвии этой части хранились в русской церкви в Белграде, но когда начались бомбежки города английской авиацией, председатель общества полковник И.И. Хакольский перенес их к себе домой. По роковому стечению обстоятельств одна из бомб попала в дом, и Хакольский вместе с семьей погиб. Был уничтожен и почти весь архив полка. Но штандарт остался цел, и его вывез в Аргентину один из офицеров полка полковник Нестеренко. Там он вместе с женой устроился на слюдяной рудник, которым владел русский предприниматель некий Д.И. Полуян. Но вскоре Нестеренко вместе с женой тоже погибли, отравившись ядовитыми газами в руднике. Полуян установил связь с советским посольством в Аргентине и стал строить планы, как выгодно сбыть туда похищенный им штандарт. Родственнице жены полковника Нестеренко по фамилии Бенкович удалось отобрать штандарт у Полуяна и переслать его в США, в Лос-Анджелес.

«После войны, приехав в Сан-Франциско, — сообщает секретарь общества корнет Г. Куторга, — и связавшись с черниговцами, адреса которых я знал, путем переписки мы опять образовали наше объединение под председательством полковника Клейна. Всего в списке оказалось 17 человек. Для междоусобной связи опять были возобновлены "Извещения"»{299}. С приближением знаменательной даты в истории полка — его 300-летия — оставшиеся в живых однополчане решили установить штандарт в храме Казанской Божьей Матери в Лос-Анджелесе, а вместе с ним туда же определили и синодик с именами известных на то время умерших черниговских гусар. К этому же событию общество заказало через одного из своих членов, находившегося в Эфиопии, икону Покрова Пресвятой Богородицы в далекой Австралии художнику Б.В. Мерсье. В назначенный день штандарт, синодик и икона были освящены в храме и стали местом поклонения однополчан-черниговцев. Потом штандарт перешел в музей ветеранов Белого движения при обществе «Родина», которое в 1997 г. передало его вместе с навершием и гвардейской лентой в Россию, в Центральный музей Вооруженных сил, где они сейчас выставлены в одном из залов.

Так закончилась 300-летняя история одного из прославленных полков Русской Императорской армии. Гусары-черниговцы сумели до конца выполнить свое обязательство — сохранить для будущих поколений историческую память о себе и своей части.

Создатели Общества галлиполийцев решили ознаменовать «галлиполийское сидение» и свою принадлежность к Обществу галлиполийцев особым знаком. Летом 1921 г. в Галлиполи была создана комиссия по выработке положения о знаке и подготовке соответствующих эскизов. Председателем комиссии был назначен командир марковцев генерал-майор М.А. Пешня. Проект знака был показан генералу Врангелю и получил его одобрение. 15 ноября 1921 г. вышел приказ № 369, положения которого потом нашли отражение и в уставе Общества галлиполийцев.

«Действительными членами общества, — говорится в параграфе 11 устава, — имеют право быть:

1) Воинские чины, имеющие удостоверение о праве ношения знака в память пребывания Русской армии на чужбине с надписью "Галлиполи"…

2) Гражданские лица, женщины и дети, эвакуированные с частями армии в Галлиполи и имеющие удостоверение на право ношения черного креста или брошки с надписью "Галлиполи".

3) Дети, родившиеся в Галлиполи во время пребывания там частей Русской армии»{300}.

Позже с датами на кресте вышла небольшая неувязка. Свое право на надпись с другими датами заявили те, кто оставались в Галлиполи до 1923 г. Поэтому 30 июня 1923 г. Врангель издает распоряжение (№ 61), в котором говорится: «…для чинов отряда русских войск, дольше всех несших тяготы жизни в Галлиполи, устанавливаются новые даты на нагрудном знаке — "1920-1923 "»{301}.

Право на ношение нагрудного креста распространялось и на «сидельцев» других лагерей русских войск в зарубежье. Поэтому изготовлялись и носились кресты с надписями «Лемнос, 1920-1921», «Чаталджа, 1920-1921», «Кабакджа-Галлиполи, 1920—1922». О том, какое серьезное значение придавалось ношению этих крестов, говорит, например, приказ генерала Врангеля (№ 263) от 1 июня 1922 г. В нем Врангель пишет: «Командир Донского корпуса обратился ко мне с ходатайством о принятии мною и бывшим начальником моего штаба генералом от кавалерии Шатиловым нагрудного знака с надписью "Лемнос".

Удостоверение на право ношения особого нагрудного знака с надписью «Галлиполи»

С чувством глубокой признательности принимаю этот знак и разрешаю принять его генералу от кавалерии Шатилову. Пусть этот знак служит напоминанием о той духовной связи между заброшенными судьбою на далекий пустынный Лемнос казаками и мною, которая всегда неизменно проявлялась в минуты лишений и тяжких испытаний»{302}. Как пишет в своей книге «Ордена и знаки отличия Гражданской войны» известный коллекционер наград, исследователь истории «сидений» белогвардейцев в военных лагерях за рубежом П. Пашков: «Изготовление знака начиналось в мастерских технического полка, а затем в артиллерийской мастерской. Материалом для них служил различный металлический лом, вроде консервных банок, частей старых германских и турецких походных кухонь и повозок, 15-сантиметровые немецкие снаряды, склад которых был обнаружен неподалеку от берега моря. Черную краску употребляли тоже самодельную. Работа над знаками была долгой и кропотливой, — каждый знак делался вручную. Эта работа велась по праздникам в свободное от занятия время. Первый "удачный" крест был поднесен генералу Кутепову — первому галлиполийцу»{303}.

Сделанных таким образом крестов было весьма немного, и, как пишет дальше П. Пашков, «далеко не все галлиполийцы в лагерях их носили, так как их надо было покупать, получая же всего одну турецкую лиру в месяц, не всякий был способен заплатить за такой крест пол-лиры, т. е. половину своего месячного жалованья»{304}. Но ситуация изменилась, когда галлиполийцы покинули лагерь и перебрались в другие страны. Теперь появилась возможность заказывать более изящные кресты из ценных цветных металлов. В Болгарии, например, их делали бронзовыми с золочеными надписями и гранями, покрывали матовым лаком.

Свои отличительные особенности имели и галлиполийские знаки, сделанные в Сербии. По размеру они были крупнее тех, что делались в Болгарии, металлом служила тоже бронза, а покрытием — черный лак. Надписи на них выводились серебряными славянскими буквами. Изготовлялись галлиполийские кресты и во Франции. Они были двух видов, бронзовые и серебряные, с серебряными же буквами и датами. По внешним краям делалась узкая эмалевая полоска. «Эти кресты, — читаем у Пашкова, — отличались изяществом и были делом рук мастера — капитана В.Н. Богоявленского. Кресты с надписью "Бизерта" и "Лемнос" изготовляла также немецкая фирма М.К. Евгеньева, которая так и называлась: "Производство русских знаков"»{305}.

Кроме обычных, во Франции и Германии изготовлялись еще и миниатюрные Галлиполийские кресты. Они носились членами Общества галлиполийцев в петлице гражданского костюма, а женщинами в виде броши. Свою историю имеет крест с надписью «Лукулл». Как известно, на яхте с таким названием до дня ее потопления находился штаб барона П.Н. Врангеля. По приказу № 369 экипажу яхты полагался общий для всех галлиполийцев нагрудный крест. Однако командир яхты старший лейтенант Б.Н. Степанов счел это недостаточным и обратился в Главное командование с ходатайством об учреждении креста с надписью «Лукулл» для чинов экипажа яхты. Ходатайство было удовлетворено 3 января 1922 г.

Для Степанова был сделан единственный крест с соответствующей надписью — «"Лукулл" 1920—1921». Кресты с подобной надписью больше нигде и никогда не изготовлялись. Право ношения креста «Лукулл» имели 6 офицеров, 33 члена команды яхты, а также 18 человек чинов конвоя генерала Врангеля с их семьями. Все они получили удостоверения на право ношения крестов, однако снабжены ими не были. Впоследствии Б. Степанов передал свой крест Н. Пашкову, и тот сделал с него 10 точных копий. Одна из них была подарена старшему лейтенанту Степанову, вторая — его бывшему старшему офицеру старшему лейтенанту В. Костенко, а остальные 8 разошлись среди коллекционеров.

С течением времени у некоторых участников Белого движения, находившихся за рубежом, возникло желание иметь нагрудный знак, схожий с галлиполийским. Поэтому приказом РОВСа (№ 24 от 28 апреля 1938 г.) по ходатайству председателя Общества галлиполийцев был учрежден знак, тождественный тому, который имели право носить только «сидельцы» лагерей. Это был черный крест без надписи и без дат. «Предназначался этот крест, — пишет П. Пашков, — для членов Общества галлиполийцев, не бывших ни в одном из лагерей и не состоявших участниками Белого движения на юге России, но сражавшихся против большевиков на других фронтах Гражданской войны. Крест этот остался на бумаге и ни в большом, ни в малом виде не существовал»{306}. Впоследствии своеобразными памятными знаками стали и кольца для безымянного пальца левой руки с различными надписями: «Галлиполиец», «Помни о Родине», «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал». Те, кто принял участие в гражданской войне в Испании на стороне армии генерала Франко, также учредили свой знак. Он представлял собой щит с двуглавым орлом и мечом, расположенным рукоятью вниз. Шли годы. Число «сидельцев» военных лагерей все более сокращалось. В редакции журналов и газет белого толка со всех концов света поступали просьбы сообщить об очередной кончине того или иного галлиполийца. Наступило время, когда галлиполийский крест официально стали передавать наследникам участников Белого движения. Так, в 1962 г. в журнале «Галлиполиец» можно было прочесть такую выдержку из протокола заседания главного правления Общества галлиполийцев: «Слушали ходатайство капитана Марковского полка Стрелина о наследственной передаче нагрудного знака с надписью "Галлиполи" 1920-1921 его сыну Андриану. Постановили: Выдать Андриану Стрельникову удостоверение на право ношения такого знака»{307}.

Титульный лист информационного бюллетеня главного правления Общества галлиполийцев «Галлиполиец»

Титульный лист военно-политического журнала Общества галлиполийцев в США «Перекличка»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На этом не закончилась история галлиполийцев. Впереди была Вторая мировая война, сыгравшая огромную, подчас роковую роль в их судьбах. В отношении к этой войне Белое движение раскололось. Оно и не могло не расколоться. Одни придерживались традиционной англо-французской ориентации, другие поддерживали немцев. Нападение гитлеровцев на Советский Союз снова внесло изменения в расстановку белых сил. Всех объединяла идея необходимости уничтожения коммунистического режима, однако появились разные точки зрения на пути его свержения.

Наиболее видным сторонником свержения советской власти «изнутри» был генерал А.И. Деникин. Он считал, что доверять судьбу русского народа Германии нельзя и что, отразив ее нападение, Красная армия неминуемо повернет штыки против большевиков. Другие, а их было большинство, придерживались девиза Врангеля: «Против большевиков — с кем угодно». Германию они тоже рассматривали как зло, но меньшее, чем большевизм.

Приверженцы этой точки зрения, в свою очередь, тоже делились на два лагеря. Одни решили идти с немцами до конца и вступали в части вермахта на правах его военнослужащих, другие рассматривали немцев как временных попутчиков и вступали в русские вооруженные формирования, воюющие на стороне Германии. Это были: Русский охранный корпус генерала Б. Штейфона, Казачий кавалерийский корпус генерала Г. фон Паннвица, Русская освободительная армия генерала А. Власова, Казачий стан генерала Т. Доманова и др. Все они надеялись, что советские люди встретят немцев как захватчиков, а их — как освободителей от большевиков, и на определенном этапе войны выступят вместе с белогвардейцами и против немцев, и против большевиков.

Цели белых эмигрантов для германского руководства не были большим секретом, почему оно и не допускало отправки на Восточный фронт крупных русских соединений и частей. Как правило, они использовались для борьбы с партизанами. Во время войны в немецких войсках появилась еще одна категория русских — солдаты и офицеры Красной армии, сдавшиеся в плен. История их взаимоотношений со «старыми» эмигрантами требует отдельного рассмотрения. У нас в стране вплоть до 80-х годов их, как и белых эмигрантов, квалифицировали как предателей и изменников родины, что уже неверно: белоэмигранты уже более 20 лет были гражданами других стран, а на родину рвались для борьбы за те же идеалы, что и в Гражданскую войну.

Сегодня очевидно, что участники Белого движения совершили много ошибок, а во Вторую мировую войну в очередной раз потерпели поражение. Ставка на фашистскую Германию им дорого обошлась. Война буквально смела их со своих уже насиженных мест, тысячи и тысячи их погибли на фронте, в советских лагерях или были расстреляны, остальные снова были вынуждены искать приюта в странах, где их не преследовали.

Исследователи еще не раз будут возвращаться к этому периоду нашей отечественной истории. Наверное, изменятся оценки той роли, которую сыграло в ней Белое движение и самое сплоченное его ядро — галлиполийцы. Главное, чтобы эти оценки были объективными, чтобы они давались с учетом всех обстоятельств, при которых происходили описываемые события.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Генерал П.Н. Врангель

Генерал А.П. Кутепов

Кильватерная колонна транспортов в дни эвакуации войск из Крыма, ноябрь 1920 г.

Генерал-лейтенант П.Н. Врангель с группой офицеров и беженцев, эвакуированных из Крыма. Константинополь, 1920 г.

Выгрузка с кораблей войск 1-го армейского корпуса. Галлиполи, 1920 г.

Семейная палатка командира 1-й бригады сводно-кавалерийской дивизии генерал-майора В.Н. Выграня, 1920 г.

Жилища галлиполийцев, 1920 г.

Генуэзская башня в г. Галлиполи, в которой размещалась гауптвахта № 2. 1920 г.

Галлиполийская узкоколейка, 1920 г.

Парад войск в Галлиполи, 1921 г.

Выступление офицерской гимнастической фехтовальной школы на спортивном празднике, весна-лето 1921 г.

Занятия в Николаевском инженерном училище. Галипполи, 1921 г.

Знаменная палатка Алексеевского полка и площадка перед ней. Полевой лагерь, 1921 г.

Штабс-капитан В. К. Витковский

Праздник Марковского полка в Галлиполи, 1921 г.

Памятник на Большом русском военном кладбище в Галлиполи, 1921 г.

Казаки Ступинский и Урянский, перешедшие на службу во французский легион

Кубанский войсковой атаман Генерального штаба генерал-лейтенант BS. Науменко

Строй сотни Лейб-гвардии кубанского дивизиона

Кавалерийская дивизия грузится на пароход для отправки в Сербию. Галлиполи, 1921г.

Проводы уезжающих в балканские страны. В центре генералы А.П. Кутепов и И.Г. Барстич. Галлиполийская набережная, 1921 г.

Группа командного состава 1-го армейского корпуса, прибывшая в г. Велико-Тырново. Болгария, 1922 г.

Похороны генерала П.Н. Врангеля. В почетном карауле сербы и русские. Белград, 1928 г.

Король Сербии Александр и патриарх Варнава (в центре) на параде войск, посвященном открытию памятника борцам за свободу. Сербия, г. Теплиц, 1930 г.

А. П. Кутепов, председатель РОВС Париж, 1924 г.

Кольцо галлиполийца с надписью «Галлиполи» Экспозиция ЦМВС

Кольцо галлиполийца с надписью «Помни Россию». Экспозиция ЦМВС

Кольцо галлиполийца с надписью «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал». Экспозиция ЦМВС

Знак русских эмигрантов — участников войны в Испании, 1939 г.

Бойцы роты русских белоэмигрантов, воевавших в Испании на стороне Франко, 1939 г.

Особые нагрудные знаки участников Белого движения:

1 — изготовляйся в Галлиполи в мастерских технического полка. Подручный материал: 2 — изготовлялся в Болгарии (г. Варна) в мастерских технического полка. Бронза; 3 — изготовлялся в Югославии в мастерских технического полка. Бронза; 4 — изготовлялся во Франции (г. Париж). Серебро, бронза; 5 — изготовлялся в технических мастерских Донского казачьего кавалерийского корпуса на о. Лемнос. Подручный материал; 6 — изготовлялся в технических мастерских Донского казачьего кавалерийского корпуса на о. Лемнос. Железо; 7— изготовлялся в Болгарии (г. Варна) и Югославии. Штамповка; 8— изготовлялся во Франции (г. Париж). Посеребренная бронза, серебро; 9— изготовлялся в мастерских транспорта «Кронштадт» и Морского кадетского корпуса в Тунисе (г. Бизерта). Железо; 10 — изготовлялся во Франции (г. Париж). Позолоченная бронза; 11 — изготовлялся в Галлиполи в мастерских технического полка. Подручный материал; 12 — изготовлялся во Франции (г. Париж). Позолоченная бронза; 13 — изготовлялся в мастерских технического полка в Болгарии (г. Варна). Подручный материм; 14 — копия, изготовленная по заказу П. Пашкова. Желтая медь; 15 — изготовлялся в Турции (г. Константинополь). Желтая медь; 16 — изготовлялся во Франции (г. Париж) капитаном В.Н. Богоявленским. Серебро

Профессор генерал-лейтенант Н.Н. Головин

Фрагмент сумки, сшитой из куска французской палатки в Галлиполи. Принадлежала полковнику В. П. Аглаимову

Примечания

1

Общество «Родина» — русско-американское культурно-просветительное и благотворительное общество. Создано в 1954 г. в русской колонии г. Хеуел (штат Нью-Джерси, США). Основная цель общества — объединение выходцев из России и их потомков на принципах взаимопомощи, общности духовных и культурных интересов без различия расы, национальности, происхождения и религии.

2

Мудросское перемирие подписано 30 октября 1918 г. на о. Лемнос в г. Мудросе представителями Великобритании и султанского правительства Турции. Оно предусматривало: открытие черноморских проливов для военных флотов Антанты, право союзников на оккупацию фортов Босфора и Дарданелл, капитуляцию турецких войск.

3

Севрский мирный договор подписан 10 августа 1920 г. в г. Севре (Франция) султанским правительством Турции и странами — победительницами во Второй мировой войне. Турция лишалась захваченных ею территорий (Палестина, Ирак, Ливан и др.). Галлиполийский полуостров передавался Греции. Зона черноморских проливов подлежала демилитаризации и поступала под контроль Международной комиссии проливов. Главную роль в комиссии играли Англия и Франция.

4

Так в Галлиполи называли узкоколейную железную дорогу.

5

Мирный договор между Болгарией и странами — победительницами в Первой мировой войне. Подписан 27 ноября 1919 г. в Нёйи-Сюрсен близ Парижа. По нему Болгария теряла значительную территорию, отошедшую частично к Югославии и частично к странам-победительницам. Договор ограничивал вооруженные силы Болгарии и обязывал ее уплачивать репарации (Советский энциклопедический словарь. М., 1980. С. 884).

6

Международная конференция (10 апреля — 19 мая 1922 г.) по экономическим вопросам с участием 28 капиталистических государств и Советского государства. Главным на ней стал «русский вопрос» — отношение к России капиталистического мира. Англия и Франция путем нажима пытались добиться возвращения долгов царского Временного правительства. В ответ советская делегация потребовала возместить ущерб, нанесенный интервенцией и блокадой Советской России. Решить проблему взаимных претензий не удалось. Главным итогом конференции стало подписание договора между Советской Россией и Германией в местечке Рапалло о нормализации отношений. Этот договор рассматривался как прорыв дипломатической блокады Советской России (см.: Советский энциклопедический словарь. 1980. С. 292).

Комментарии

1

См.: Лехович Д. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М.: Воскресенье, 1962. С. 272.

2

Вениамин, митр. (И.А. Федченков). На рубеже двух эпох. М.: Отчий дом, 1994. С. 239.

3

ГА РФ. Ф. 5883. Оп. 1. Д. 2. Л. 138 об. Заверенная копия. Опубл.: Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1. М., 1998. С. 68.

4

Гутан Н.П. Краткий очерк действий флота при эвакуации Крыма в ноябре 1920 г. и пребывания на чужбине. Научная библиотека ЦМВС. Л. 5 (рукоп.).

5

См.: Там же. Л. 15.

6

Русские в Галлиполи. Сборник статей, посвященных пребыванию 1-го Армейского корпуса Русской армии в Галлиполи. Берлин, 1923. С. 11-12.

7

Ленин В.И. Телеграмма РВС Южфронта // ПСС: В 55 т. М.: Полит. литература, 1965. Т. 52. С. 6.

8

Гутан Н.П. Краткий очерк действий флота… Л. 18.

9

Там же. Л. 19.

10

Там же. Л. 20-21.

11

Там же. Л. 28.

12

Там же. Л. 29.

13

Там же. Л. 30.

14

ЦХИДК. Ф. 211. Оп. 1. Д. 188. Л. 16-17.

15

Орлов Г. Дневник (машинопись). Научная библиотека ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 47389. С. 347.

16

См.: Там же. С. 348.

17

Смоленский С. Крымская катастрофа. (Записки строевого офицера). София, 1931. С. 14. (Научная библиотека ЦМВС).

18

Доклад начальника РОВСа генерал-майора В.Г. Харжевского на торжественном собрании, посвященном 40-летию Общества галлиполийцев. 26 ноября 1961 г. (машинопись). Документальный фонд ЦМВС.

19

См.: Гутан Н.П. Краткий очерк о действиях флота… Л. 46.

20

См.: Там же. Л. 41.

21

См.: Там же. Л. 42.

22

Раковский Г. Конец белых. Прага: Воля России, 1921. С. 200.

23

См.: Гутан Н.П. Краткий очерк о действиях флота… Л. 43.

24

См.: Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1.С. 27-28.

25

См.: Там же. С. 29.

26

См.: Гутан Н.П. Краткий очерк о действиях флота… Л. 25-27.

27

См.: ЦХИДК. Ф. 211. Оп. 1. Д. 188. Л. 49 (об.) — 51 (об.). Копия (пер. с фр.).

28

Гутан Н.П. Краткий очерк о действиях флота… Л. 42.

29

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1.С. 190.

30

Орлов Г. Дневник. С. 216.

31

См.: Там же. С. 248.

32

См.: Вениамин, митр. (И.А. Федченков). На рубеже двух эпох. С. 275.

33

Раковский Г. Конец белых. С. 201-202.

34

Гутан Н.П. Краткий очерк о действиях флота… Л. 43.

35

Раковский Г. Конец белых. С. 203.

36

ЦХИДК. Ф. 211. Оп. 1. Д. 188. Л. 49 (об.) — 51 (об.). Копия (пер. с фр.).

37

См.: Каратеев М. Белогвардейцы на Балканах. Сокровенная книга русского зарубежья // Москва. 1998. № 11. С. 78. (Впервые издано: Уругвай, 1977).

38

См.: Доклад начальника РОВСа генерал-майора В.Г. Харжевского на торжественном собрании, посвященном 40-летию Общества галлиполийцев…

39

ЦХИДК. Ф. 211. Оп. 1. Д. 188. Л. 10-11.

40

См.: Орлов Г. Дневник. С. 349.

41

См.: Там же. С. 350.

42

См.: Там же. С. 351.

43

Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917—1920 годов. Кн. 2. (1919-1920 гг.) / Сост. В.Е. Павлова. Париж, 1964. С. 361.

44

Там же. С. 364.

45

См.: Русские в Галлиполи… С. 21

46

См.: Бугураев М. Генерал-лейтенант Петр Николаевич барон Врангель. Издание объединения Первопоходников. Лос-Анджелес, 1972. С. 26.

47

См.: Чиняков И.К. Русские войска во Франции и Македонии. Москва: Рей тар, 1997. С. 83-85.

48

Абданскоссовский В.К. Российские офицеры // Военно-исторический журнал. 1996. №2. С. 91.

49

Вениамин, митр. (И.А. Федченков). На рубеже двух эпох. С. 315.

50

Марковцы в боях и походах за Россию. Кн. 2. С. 361.

51

Русские в Галлиполи. С. 29-30.

52

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. Б. м. Б. г. С. 3. Научная библиотека ЦМВС.

53

См.: Орлов Г. Дневник. С. 357.

54

См.: Там же. С. 358.

55

См.: Там же.

56

См.: Там же. С. 359.

57

См.: Там же. С. 360.

58

См.: Там же. С. 361.

59

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 7.

60

Русские в Галлиполи… С. 63.

61

См.: Там же. С. 72-73.

62

Вениамин, митр. (И.А. Федченков). На рубеже двух эпох. С. 239.

63

Цит. по: Армия и флот. Военный справочник / Под ред. В. Орехова и Е. Тарусского. Париж: Часовой, 1929. С. 32.

64

Лукаш И. Голое поле. Книга о Галлиполи. 1921. София, 1922. С. 32.

65

Русские в Галлиполи… С. 110-113.

66

См.: Орлов Г. Дневник. С. 362.

67

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 3.

68

Русские в Галлиполи… С. 41.

69

См.: Орлов Г. Дневник. С. 369.

70

См.: Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 5.

71

Русские в Галлиполи… С. 45.

72

Там же.

73

Там же.

74

Там же. С. 46.

75

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 15.

76

Русские в Галлиполи… С. 74.

77

Там же. С. 88.

78

Лукаш И. Голое поле. Книга о Галлиполи. 1921. С. 30.

79

Русские в Галлиполи… С. 275.

80

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 7.

81

Там же. С. 7-8.

82

Русские в Галлиполи… С. 124.

83

См.: Там же. С. 106.

84

Там же. С. 110.

85

Орлов Г. Дневник. С. 426.

86

Вениамин, митр. (И.А. Федченков). На рубеже двух эпох. С. 22.

87

Там же. С. 17.

88

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 13.

89

Орлов Г. Дневник. С. 401.

90

Русские в Галлиполи… С. 162.

91

Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 16.

92

См.: Русские в Галлиполи… С. 413.

93

См.: Там же. С. 414.

94

Орлов Г. Дневник. С. 455.

95

Белое движение: начало и конец. М.: Московский рабочий, 1990. С. 234.

96

Русские в Галлиполи… С. 156.

97

Там же. С. 157.

98

Орлов Г. Дневник. С. 365.

99

ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 19. Л. 216-218.

100

См.: Русский Совет. Париж, 1921. С. 14-16.

101

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. Белград: Русское издательство, 1923. С. 21.

102

Витковский В.К. В борьбе за Россию. Воспоминания. Б. м., 1963. С. 27.

103

Там же.

104

Там же. С. 28.

105

См.: Русские в Галлиполи… С. 148.

106

Там же. С. 149.

107

Там же.

108

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 55.

109

Критский М. [Безназвания] // Генерал Кутепов. Сборник статей. Париж: Издание комитета им. ген. Кутепова, 1934. С. 133.

110

Воззвание Главнокомандующего Русской армией. 11 марта 1921 г. // Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. М., 1998. С. 20.

111

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 17.

112

Там же. С. 32.

113

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 62.

114

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 34.

115

Русские в Галлиполи… С. 148.

116

Там же. С. 143.

117

Там же. С. 129.

118

См.: Штейфон Б. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 269.

119

См.: Русские в Галлиполи… С. 130.

120

Там же. С. 132.

121

Там же. С. 199-202.

122

Там же. С. 207.

123

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 91.

124

Русские в Галлиполи… С. 409.

125

См.: Там же. С. 416-420.

126

Раковский Г. Конец белых. С. 206.

127

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 43.

128

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1.С. 356.

129

См.: Орлов Г. Дневник. С. 373.

130

Стенограмма доклада К.Е. Ворошилова о кронштадтских событиях на общегородском собрании в г. Екатеринославле (1921 г.) // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 32.

131

Критский М. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 131.

132

Лукаш И. Голое поле. Книга о Галлиполи. 1921. С. 49.

133

Там же. С. 42.

134

Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России. М.: Российский архив, 1977. С. 225.

135

русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 94.

136

См.: Там же. С.115-116.

137

ЦХИДК. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2971. Л. 13.

138

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 65.

139

Орлов Г. Дневник. С. 410.

140

Русская армия в изгнании 1920-1923. На правах рукописи. Автор не установлен. С. 5-6. Научная библиотека ЦМВС.

141

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 59.

142

См.: Витковский В.К. В борьбе за Россию. Воспоминания. С. 30-35.

143

См.: Там же. С. 37.

144

Там же. С. 32-33.

145

Там же. С. 35.

146

Там же.

147

Орлов Г. Дневник. С. 391.

148

Орлов Г. Дневник. С. 397.

149

русские в Галлиполи… С. 166-167.

150

Орлов Г. Дневник. С. 401.

151

См.: Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России. С. 91.

152

Орлов Г. Дневник. С. 395.

153

Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы. Т. I.. С. 320.

154

См.: Там же. С. 27-28.

155

Там же. С. 27-28.

156

Там же. С. 413.

157

Там же. С. 415.

158

ЦАФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 451. Л. 13. Копия.

159

ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 122. Л. 33. Заверенная копия.

160

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. С. 345.

161

Там же. С. 346.

162

Там же. С. 413.

163

Давати В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 57.

164

Критский М. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 127.

165

Галлиполиец. Юбилейный альманах-памятка. Лемнос—Чаталджа—Бизерта. С. 10-11.

166

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 61.

167

Там же. С. 87.

168

Штейфон Б. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 268.

169

Там же. С. 281.

170

Там же. С. 269.

171

См.: Орлов Г. Дневник. С. 427.

172

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 99.

173

Русские в Галлиполи. С. 376.

174

Там же. С. 278.

175

См.: Там же. С. 279.

176

Русские в Галлиполи… С. 280.

177

См.: Там же. С. 281.

178

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 75.

179

Там же. С. 76.

180

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. С. 63.

181

См.: Пашков П. Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1917-1921 годов. Военно-историческая библиотека «Военной были». Париж. № 1. 1961.

182

Орлов Г. Дневник. С. 381.

183

Брокгауз Ф.А., Ефрон А.И. Энциклопедический словарь. СПб., 1896. С. 527.

184

Рытченков С. 259 дней лемносского сидения. Париж, 1933. С. 23.

185

Там же. С. 21.

186

Там же. С. 25-26.

187

См.: Там же. С. 21-22.

188

Там же. С. 22-23.

189

Раковский Г. Конец белых. С. 306.

190

Там же. С. 306.

191

См.: Там же. С. 235.

192

Там же.

193

См.: Там же. С. 236.

194

См.: Там же. С. 310.

195

См.: Рытченков С. 259 дней лемносского сидения. С. 39.

196

См.: Там же. С. 42.

197

Там же. С. 45.

198

См.: Там же. С. 48.

199

См.: Там же. С. 60.

200

Там же. С. 64.

201

Там же. С. 65.

202

Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1.С. 340.

203

Там же. С. 341.

204

Там же.

205

См.: Успенский В.В. Воспоминания парижского шофера такси. Диаспора: Новые материалы. Вып. 1. СПб.: Феникс, 2001. С. 8.

206

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 1.С. 343.

207

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 113.

208

См.: Рытченков С. 259 дней лемносского сидения. С. 150.

209

Русская армия в изгнании. 1920-1923. На правах рукописи. Научная библиотека ЦМВС. Фонд «Родина». С. 8.

210

Сводка иностранного отдела ГПУ с информацией о положении в Болгарии и внутреннем состоянии находившихся там частей Русской армии генерала П.Н. Врангеля. ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 324. Л. 97-100. Копия.

211

Витковский В.К. В борьбе за Россию… С. 43-44.

212

Там же. С. 45.

213

См.: Там же.

214

Там же. С. 47.

215

См.: Русская армия в изгнании. 1920-1923. С. 7.

216

Орлов Г. Дневник. С. 357.

217

Критский М. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 136.

218

См.: Там же.

219

Русские в Галлиполи… С. 144.

220

Там же. С. 466.

221

Орлов Г. Дневник. С. 350.

222

Там же. С. 352.

223

См.: Там же.

224

См.: Русские в Галлиполи… С. 452.

225

Там же. С. 464-465.

226

См.: Орлов Г. Дневник. С. 365.

227

См.: Там же.

228

Лукаш И. Голое поле. Книга о Галлиполи. С. 17.

229

Резниченко С. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С.

230

Лукаш И. Голое поле. С. 18.

231

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 81-82.

232

Там же. С. 558.

233

Шатилова С.Ф. Из моих воспоминаний в период Гражданской войны // Часовой. 1973. № 586.

234

Лампе А.А. фон. Пути верных: Сборник статей. Париж, 1960. С. 63.

235

Орлов Г. Дневник. С. 346.

236

См.: Кузнецов А. Награды. М.: Современник, 1998. С. 337.

237

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине. С. 102.

238

См.: Орлов Г. Дневник. С. 432.

239

См.: Ряснянский С. Галлиполи. Воспоминания полковника С. Ряснянского. С. 17.

240

русские в Галлиполи… С. 443.

241

Даватц В.Х., Львов И.Н. Русская армия на чужбине… С. 103.

242

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Д. 580. Л. 283а-285.

243

См.: Там же.

244

Русская армия в изгнании. 1920-1923. С. 9.

245

См.: Там же. С. 7.

246

Каратеев М. Белогвардейцы на Балканах. Сокровенная книга русского зарубежья // С. 204.

247

См.: Русская армия в изгнании. 1920-1923. С. 9.

248

См.: Там же.

249

Витковский В.К. В борьбе за Россию. Воспоминания. С. 47.

250

Там же.

251

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 2. М.: 2001. С. 435.

252

Там же.

253

Русская военная эмиграция 20-х—40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 609.

254

Там же. С. 668.

255

Там же. С. 681.

256

Там же.

257

Там же. С. 622.

258

Каратеев М. Белогвардейцы на Балканах. Сокровенная книга русского зарубежья. С. 20.

259

Там же. С. 189.

260

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 312. Л. 280-282. Подлинник.

261

См.: Русская армия в изгнании. 1920-1923. С. 19.

262

См.: Памятная записка о Русских кадетских корпусах. ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 473317/1. Л. 1-8.

263

См.: Там же. Л. 8-10.

264

См.: Там же. Л. 11.

265

См.: Русская армия в изгнании. 1920-1923. С. 20.

266

См.: Там же. С. 21-22.

267

См.: Там же. С. 23.

268

Там же.

269

Ленин В.И. ПСС: В 55 т. Т. 44. С. 39-40.

270

Критский М. [Без названия] // Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 147.

271

Там же.

272

Там же.

273

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 376. Л. 71.

274

Дневник генерала Н.В. Шинкаренко (машинопись). ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 47300/4. Ч. 4. Л. 176.

275

См.: Полянский В.В. О правлении Общества галлиполийцев (машинопись). Доклад Временного Главного правления Общества галлиполийцев. Париж. 10.07.1952. ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 473314/4. Л. 1.

276

Устав Общества галлиполийцев от 9. 11.1924 г. ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 474314/6 тип. Л. 2.

277

Полянский В.В. О правлении Общества галлиполийцев. Л. 1.

278

Там же.

279

Там же. Л. 1 (об).

280

Там же.

281

Там же. Л. 2 (об).

282

См.: Дневник генерала Н.В. Шинкаренко. Л. 240.

283

См.: Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России. С. 43, 288.

284

См.: Абданскоссовский В.К. Российские офицеры // Военно-исторический журнал. 1966. № 2. С. 93.

285

Тамже.

286

Там же.

287

См.: Полянский В.В. О правлении Общества галлиполийцев… Л. 3—4.

288

Галлиполийское землячество в Брно. Памятная записка о жизни галлиполийцев в Брно (Чехословакия) 1923-1945 / Сост. В. Альмедингера. Хантигтон Парк, 1968. С. 6. Тип.

289

Там же. С. 10-19.

290

Башкирцев И. Зарубежные Высшие Военно-научные курсы под руководством профессора генерал-лейтенанта Н.Н. Головина… На правах рукописи. Тип. Мюнхен, 1977. Л. 4.

291

См.: Там же.

292

Там же.

293

Там же. Л. 4.

294

Устав Общества галлиполийцев… Л. 4. §6.

295

Общество галлиполийцев. Сообщение В. В. Полянского о Галлиполийском памятнике, октябрь 1953. ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 47314 / 4.

296

См.: Извещение Общества объединения чинов 17 гусарского Черниговского его императорского величества князя Михаила Александровича полка. 1931. № 4 (машинопись, копия). ЦМВС. Ф. 4. Оп. «Родина». Ед. хр. 7908. Л. 1.

297

См.: Там же. Л. 1 (об).

298

Извещение Общества объединения чинов гусарского Черниговского Его Императорского Величества Князя Михаила Александровича полка. 1936. № 19. Л. 1.

299

Там же. Л. 6.

300

Устав Общества галлиполийцев… С. 3. §11.

301

Пашков П. Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1917-1922 годов. С. 25.

302

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 580. Л. 156. Заверенная копия.

303

Пашков П. Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1917-1922 годов. С 25.

304

Там же.

305

Там же.

306

Там же. С 30.

307

Протокол заседания Главного правления Общества галлиполийцев от 28.06.1962. // Галлиполиец. Париж, 1962. № 54. С. 4.

Content

Карпов Николай Дмитриевич Крым — Галлиполи — Балканы

Н. КАРПОВ КРЫМ — ГАЛЛИПОЛИ — БАЛКАНЫ

ВСТУПЛЕНИЕ

I. ИСХОД

II. К ТУРЕЦКИМ БЕРЕГАМ

III. БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ

IV. ВОССТАНОВЛЕНИЕ БОЕСПОСОБНОСТИ ВОЙСК

V. СОХРАНИТЬ АРМИЮ

VI. В КАЗАЧЬИХ ЛАГЕРЯХ

VII. НОВЫЙ ИСХОД

VIII. БАЛКАНЫ

IX. ОБЩЕСТВО ГАЛЛИПОЛИЙЦЕВ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Комментарии