Стюарт Каминский

Ошибка Либермана

Роман

Посвящается Джо Перилу

Пролог

3 ноября 1979 г.

Бар назывался «У крошки О’Брайен». За двадцать лет существования этого заведения ни один его владелец не носил фамилию О’Брайен. Фактически этот бар никогда не принадлежал никому, кто имел хотя бы отдаленное отношение к ирландцам. Название «У крошки О’Брайен» выбрал Хуан Эрнандес де Барселона, который никогда не бывал в Барселоне и чьи предки почти наверняка не бывали ни в Ирландии, ни в Испании.

Хуан Эрнандес де Барселона был чернокожим и напоминал габаритами и фигурой огромный холодильник. Он заработал свои деньги в доках Порт-о-Пренса. Мальчишкой он занимался погрузкой и выгрузкой судов. В юности он «погружал» и «выгружал» пьяных матросов. А став взрослым мужчиной, он нередко разряжал пистолет в живот тем, кто досаждал барону Дювивье, полковнику отряда тонтон-макутов, — тот порой предпочитал пользоваться услугами выпивох со стороны, вроде Хуана, а не своих подчиненных.

Именно барон, занятия которого не всегда соответствовали интересам страны, посоветовал Хуану Эрнандесу добавить к своей фамилии «де Барселона». Хотя Хуан в конце концов убил Дювивье голыми руками и украл деньги, зашитые тем в пояс под коричневым мундиром, он всегда чтил память своего наставника и с уважением относился к советам, которые тот давал ему при жизни.

Когда Хуан Эрнандес, заняв место чернокожего американского матроса Джерриса Симмса, который случайно напоролся на мачете, добрался до Нового Орлеана, он подумывал о том, чтобы вложить деньги покойного барона Дювивье в публичный дом, но потом посчитал, что конкуренция в этой сфере в Новом Орлеане чересчур велика. Он перебрался в Корпус-Кристи, штат Техас, потому что ему понравилось название[1], и вложил свой капитал в покупку бара под названием «Блу ридж». Бар находился в районе, где раньше жили белые бедняки, а теперь — бедные мексиканцы и горстка чернокожих, преимущественно из Ямайки и Гаити.

Хуан Эрнандес дал своему бару новое имя — «У крошки О’Брайен»: ведь он стремился к американской мечте, и в одном фильме видел такую вывеску на заведении толстяка-коротышки в исполнении актера, чью фамилию он не разобрал.

Хуан Эрнандес был убийцей, но еще и романтиком. Он верил в американскую мечту. Но этот бар не стал даже началом его пути к ней.

Настоящим бизнесом Хуана Эрнандеса были женщины. «Бар, — говорил Хуан своим потенциальным работникам, — всего лишь прикрытие, наподобие фасада дома Скарлетт в „Унесенных ветром“». Он очень расстроился, когда проститутка-мексиканка сказала ему, что в фильме этот дом был всего лишь большой раскрашенной плоской декорацией-обманкой, которую подперли досками.

Но в дальнем углу бара находилась дверь, за которой скрывалось то, что и было настоящим бизнесом «Крошки О’Брайен». Сам Хуан сидел возле этой двери ночь за ночью, потягивая спиртное и объявляя приговор тем, кто хотел войти. За дверью обитала свежая, молодая плоть, за которую неплохо платили. Женщины и девушки были черные, белые, коричневые и желтые — индианки, китаянки, мексиканки, креолки, француженки, гаитянки, жительницы Ямайки и даже одна русская, или, по крайней мере, блондинка с акцентом, утверждавшая, что ее зовут Людмила и что она из Ленинграда.

Хуан Эрнандес брал только наличные и не держал конторских книг, за исключением тех, в которых вел учет проданным напиткам. Он платил налоги только за бар, и, как ни странно, бар оказался прибыльным. Конечно, он давал не ту прибыль, которую Хуан счел бы достаточной, но все же об убытках речи не шло. В течение двадцати лет Хуан чувствовал себя вполне комфортно, сидя у двери в глубине своего заведения. На третий год работы этот вход приобрел название «Райские врата». Так окрестил его какой-то тощий пьяница, побывавший там всего один раз. Он остановился у двери и пропел Хуану Эрнандесу де Барселоне «Ты моя счастливая звезда». А через несколько мгновений добавил: «Ты открыл райские врата на земле для этого бедного смертного».

В последующие семнадцать лет бар трижды пытались ограбить, сначала трое братьев Валенсиана, которых бармен Зетч застрелил, прежде чем они подошли к «Райским вратам». Хуан Эрнандес де Барселона сидел там, равнодушно наблюдая за происходящим.

Вторая попытка ограбления, пятнадцать лет спустя, была спланирована лучше. Ее предприняли двое чернокожих из Алабамы, которые прослышали о «Крошке О’Брайен». Одного звали Лоуэлл Колдуэлл, другого все знали как Тоггла. Последний был еще громаднее, чем сам Хуан Эрнандес де Барселона. Они с Лоуэллом явились к «Райским вратам» во вторник, около трех часов ночи, когда дела шли очень вяло. Тоггл и Колдуэлл улыбнулись Хуану Эрнандесу де Барселоне, который в то время носил аккуратно подстриженную бородку, а волосы гладко зачесывал назад. Лоуэлл вытащил маленький пистолет и выстрелил в Хуана. Тоггл подошел к Хуану сзади и, не дав подняться, правым предплечьем прижал его шею к своему животу. Бармен Зетч замешкался, чего нельзя было сказать о Хуане — он просто двигался медленно. Хуан схватил гиганта Тоггла за правую руку, крякнул, рванул ее вниз и сломал. Лоуэлл, бормоча «Нет, нет, нет», выстрелил в Хуана еще раз. Пуля попала ему в живот чуть повыше пупка. Хуан не торопясь повернулся и размозжил голову Тоггла о бетонную колонну около двери. Через десять секунд Лоуэлл Колдуэлл умер, причем так, что даже Зетч, который до потери левой ноги был следователем убойного отдела в полиции Кливленда, не любил этого вспоминать.

А Хуан Эрнандес де Барселона даже не побывал в больнице. Врачу хорошо заплатили за молчание, и он вынул две пули из тела Эрнандеса на кровати, которую незадолго до этого освободила русская Людмила, и уже на следующую ночь перевязанный Хуан снова сидел за столом у «Райских врат», раскладывал пасьянс и получал с клиентов наличные. Останки Тоггла и Лоуэлла Колдуэлла бросили перед зданием мэрии. Об этой истории раструбили газеты и телевидение, и Хуан Эрнандес де Барселона стал местной знаменитостью.

Никто не беспокоил «Крошку О’Брайен» до прошлого года, да и то это случилось по недоразумению. Два южанина с таким сильным акцентом, что Хуан почти не понимал их, сочли его смешным. То ли сыграла роль выпитая на двоих бутылка дешевого бурбона, то ли дело было в их врожденном расизме, подогреваемом взаимным подначиванием, но эти парни, Кэл и Сиси, решили, что они пройдут через «Райские врата» и заплатят только после того, как выйдут оттуда, и только в том случае, если останутся довольны, и ни один «обкуренный черномазый не будет им указывать, что делать».

— Будь я проклят, — сказал Сиси. — Это ты должен заплатить нам за то, что мы зашли сюда.

— Ну да, — подтвердил Кэл, обросший неряшливой седой бородой. — Почему бы и нет? Как насчет того, чтобы заплатить нам?

Кэл вытащил внушительных размеров пистолет, а Сиси сказал:

— Провалиться мне, если ты не гнусный крокодил, — и достал пистолет еще больше.

Наученный опытом последней встречи с Тогглом и Лоуэллом, Хуан Эрнандес де Барселона приготовил для такого случая сюрприз. Под столом был прикреплен дробовик, нацеленный на пространство между «Райскими вратами» и баром. Все было устроено таким образом, что нажимать на спусковой крючок не требовалось, — Хуану было достаточно дернуть вверх коленом.

Когда дробь ливнем обрушилась на двух непрошеных гостей, их пистолеты тоже выстрелили. Одной пулей Хуану срезало правое ухо. Другая убила Зетча. Почти в то же самое мгновенье выстрел дробовика разнес на куски голову Сиси и разворотил кишки Кэла. Потом в «Крошке» быстренько прибрались, а полиции хорошо заплатили. Хуан не потрудился обратиться к врачу из-за оторванного уха. Он приложил к уху лед, позволил Людмиле наложить повязку, слегка напился и на следующий день уже искал нового бармена.

Хуан считал эти покушения на его жизнь и собственность естественными рисками бизнеса. По правде говоря, Хуан Эрнандес де Барселона, которому к 1979 году исполнилось сорок три, накопил почти миллион долларов. Он мог удалиться от дел и спокойно прожить остаток жизни, но его останавливали два момента. Во-первых, хотя Хуан всегда стремился к американской мечте, он не имел представления, чем будет заниматься, когда эта мечта сбудется. Ему нравилось сидеть в баре и наблюдать за посетителями. Ему нравилось разговаривать с девушками, нанимать новых, приобщать их к делу, увольнять прежних и давать им щедрые премиальные. Ему нравилось смотреть по телевизору старые фильмы. Больше ему ничем не хотелось заниматься. А во-вторых, он не мог считать, что добился успеха, пока в жестяных банках у него дома на Буэна-Гранде-стрит не скопилось ровно один миллион долларов.

И все же в определенном смысле Хуана Эрнандеса де Барселону, так же как и многих других честолюбивых иммигрантов, убила именно американская мечта.

В тот день Хуан сидел за столом и, потягивая кока-колу, наблюдал, как новый ночной бармен подает посетителям напитки и наполняет кассу. Вдруг он услышал крик из-за «Райских врат». Крики редко доносились через эту массивную дверь. Лет пять тому назад ему пришлось уволить маленькую кореянку по имени Тина за то, что она кричала в притворном экстазе так громко, что ее было слышно в баре. А иногда какой-нибудь клиент заходил слишком далеко, и девушка издавала крик боли. Чаще, правда, кричали сами клиенты, но это было другое дело.

Хуан Эрнандес вышел из-за стола, махнул рукой новому бармену и ловко поймал винтовку, которую тот ему бросил. Когда-то Хуан видел, как кто-то вот так бросил винтовку Джону Уэйну, и с тех пор ждал такого же момента. Он прошел через «Райские врата» с винтовкой в одной руке, как Дьюк или Стрелок[2], и двинулся туда, откуда слышался крик. Ему не нужно было открывать двери комнат на своем пути — он знал, какие из них заняты и какие девушки там работают. Кричала одна из двух сестер-мексиканок по фамилии Мадера. Они работали в «Крошке О’Брайен» дольше всех девчонок, вдвоем за особую цену.

Идя по коридору в своем мешковатом сером костюме без галстука, как самурай, но с другим оружием, Хуан принял решение заплатить этим девушкам большие премиальные, а потом уволить обеих. Уж слишком умны. А с умными девушками всегда проблемы. Сестры были хороши для бизнеса, но с ними вечно случались неприятности, как, например, сейчас.

Он распахнул дверь ногой и направил винтовку на кровать. Там лежал голый мужчина. Хуан его узнал. Он никогда не забывал лица клиентов и на этом лице никогда не замечал угрозы. Даже сейчас угрозы не было. Он увидел страх. Но где же девушки? Мужчина не повернул головы, но глаза его были устремлены на дверь, через которую вошел Хуан.

Эрнандес не успел оглянуться, как получил пулю в шею. Захлебываясь собственной кровью, он повернулся и увидел двух обнаженных молодых женщин, стоявших рядом, с пистолетами в руках. Они выстрелили одновременно, и Хуан Эрнандес де Барселона умер с мыслью, что переезд в Америку был долбанной ошибкой.

Теперь завизжали девушки во всех комнатах.

Человека, который лежал на кровати, звали Джеймс «Скетл» Гарт, и он называл себя внуком Брета Гарта. Скетл успел рассказать сестрам Мадера, что у него преступное прошлое и что он «погулял» и в Алабаме, и в Иллинойсе. Еще он называл себя богатым и влиятельным человеком, но этому сестры Мадера не поверили. Для них Скетл был просто клиентом, которого они ждали. Одна из девушек, Эстральда, вставила дуло пистолета ему в ухо и приказала кричать. Он медлил, тогда другая сестра толкнула его и вставила дуло пистолета в другое ухо. Скетл закричал.

Джеймс «Скетл» Гарт наблюдал за быстрыми движениями двух женщин и видел, как мелькали их груди с напряженными сосками. Старшая, Гваделупе, вырвала винтовку из рук мертвого Эрнандеса. Младшая бросила свой пистолет Скетлу, и тот поймал его в замешательстве, поскольку был ранен из винтовки Хуана. Скетл корчился от сильнейшей боли и не понимал, что к чему.

Приближались шаги. Сестры не проронили ни слова. Младшая взяла пистолет у сестры и засунула его под матрас, а старшая бросила винтовку на грудь Хуану. Едва они успели повернуть Хуана лицом к Скетлу и к кровати, в проеме двери появился первый ни о чем не подозревавший свидетель. Это был голый мужчина лет шестидесяти, тощий, но с большим животом.

— Твою мать, — сказал он. — Надо валить отсюда.

В дверь вломился бармен Фрэнк, посмотрел на трупы и испуганных сестер, стоявших в обнимку, и спросил:

— Вам есть куда идти?

— Si, — ответила старшая. — Да.

— Тогда идите, — сказал Фрэнк и опустился на колени рядом с Хуаном, чтобы расстегнуть его пиджак и забрать пояс с деньгами.

Повсюду были люди, они хватали одежду, выбирались через окна. Сестры быстро оделись и двинулись по коридору, по которому меньше двух минут назад прошел Хуан. Они вышли из «Райских врат», миновали двух пьяных, сидевших в углу, — те, похоже, не поняли, что происходит нечто необычное.

Через семь минут и пять кварталов сестры Мадера вошли в дом покойного Хуана Эрнандеса де Барселоны.

Сестры торопливо искали деньги — они знали, что деньги должны там быть. Бармена или других девушек они не опасались — никому не пришло бы в голову, что Хуан держит деньги дома в жестяных банках. Об этом узнала старшая из сестер, Гваделупе. Она слышала, как Хуан бредил в лихорадке об этих банках в ту ночь, когда док Тотаро извлек из его живота пулю и оставил его на кровати Людмилы. Гваделупе услышала и запомнила этот бред, и с того дня сестры по очереди следили за Хуаном, когда тот возвращался домой по утрам, а на следующий вечер вновь приходил в «Крошку О’Брайен». Они следили за ним несколько месяцев и ни разу не видели, чтобы он заходил в банк. И тогда сестры разработали план.

Сестры спешили, потому что знали: скоро приедет полиция. Они не знали, когда именно, но были уверены, что она появится. Гваделупе считала, что полицейским потребуется не меньше часа, чтобы выяснить, где жил Хуан, и даже после этого у них, возможно, не появится причины сюда ехать. Девушки надеялись, что ситуация покажется всем ясной. Хуана убил пришедший в ярость клиент с темным, как выяснит полиция, прошлым, которого, в свою очередь, успел убить Хуан.

Сестры искали деньги. В доме царил беспорядок. Кучи хлама. Старые лампы, сломанные радиоприемники, мебель. Минут через двадцать младшая нашла банку с деньгами в телевизоре с выпотрошенной начинкой. Вторую банку старшая обнаружила на чердаке на полке.

— Этот засранец рассовал их по всему дому, — закричала она в бешенстве. — Так мы тут всю ночь проторчим.

Но искать всю ночь они не могли. Через два часа они нашли четыре банки с деньгами. Перепачканные, испуганные, задыхающиеся, сестры услышали вой сирены. Они завернули найденные банки в простыню и вышли через черный ход. Младшая, Эстральда, перекинула простыню через плечо, как мешок с бельем.

Полицейская машина, сирену которой они услышали, ехала совсем не в их сторону. Совершенное ими преступление было не единственным в Корпус-Кристи в ту ночь. Женщина по имени Фиби Флойд вонзила вилку для барбекю в шею своему мужу Фрейзеру за то, что он переключил телеканал, когда она смотрела «Звуки музыки». Это была сирена машины, которая ехала за Фиби. Сестры ушли из дома Хуана и покинули город, так и не узнав, что более сорока жестяных банок с купюрами потом нашла шестидесятипятилетняя чернокожая уборщица Кларисса Роджерс, которую две недели спустя наняла компания «Сазерн прайд риэлти», чтобы перед продажей дома покойного владельца бара «У крошки О’Брайен» привести его в порядок.

Ночью Кларисса потихоньку перевезла банки домой на грузовике своего мужа и три недели спустя столь же незаметно переехала в Стоктон, штат Калифорния. Там она арендовала шесть очень больших ячеек в банке и приходила посмотреть на их содержимое примерно раз в месяц.

Сестры Мадера подсчитали, что вынесли из дома Хуана в общей сложности 54 674 доллара. Они поделили эту сумму пополам и забеспокоились — об отпечатках пальцев, о слухах, о бармене Фрэнке и о том, что другие девушки из «Райских врат» могут их заподозрить.

Они решили расстаться навсегда. Они уедут как можно дальше от Техаса и не скажут друг другу, куда направляются.

И вот Гваделупе уехала на автобусе в Сан-Диего, где вложила свои деньги в дешевую круглосуточную забегаловку. Забегаловка не прогорала, но и не процветала. Она просто съедала по пятачку прибыли за раз. Когда деньги кончились, Гваделупе продала забегаловку и уехала на север, в Сент-Луис, где вернулась к прежнему занятию и встретила одного отпускника, признавшегося ей в любви. Он позвал ее с собой в Чикаго, и она с радостью поехала.

Тем временем Эстральда направилась в Майами, где без труда нашла клиентов, когда кончились деньги. Из Майами она переехала в Феникс, оттуда — в Лас-Вегас, а затем — в Чикаго, где процветала, и планировала новую жизнь, и мечтала о будущем, когда в один прекрасный день станет владелицей такого же бизнеса, как в баре «У крошки О’Брайен». И почти десять лет ей казалось, что мечта сбудется.

Но у богов были совсем другие планы.

1

Август 1990 г.

— Либерман здесь? — громко спросила женщина, перекрикивая трансляцию игры «Кабс»[3] по радио.

Несколько секунд назад она вошла в «Ти энд Эл деликатессен», и посетители — шестеро стариков, называвших друг друга старыми хрычами, — подняли на нее глаза и замолчали.

Женщины вообще редко заходили в заведение Мэйша с десяти до пяти, а ведь еще не было и двух. А уж подобные женщины здесь и вовсе не показывались. Они и в округе не появлялись. Нет, кое-какие женщины, конечно, заглядывали сюда до девяти утра. Мелоди Розен, дочь Гершла, работавшая продавщицей в детском магазине Басса на этой же улице, частенько забегала выпить кофе с поджаренным бубликом. И Герта Блумбах из юридической конторы в центре города появлялась по вторникам и четвергам в восемь утра, чтобы выпить чашку чая и съесть омлет с копченым лососем. Время от времени заходила Сильви, внучка Хауи Чэня, хорошенькая, в очках с толстыми стеклами, — та каждый раз заказывала что-то новенькое. Они заглядывали сюда по пути на работу — подкрепиться чашечкой кофе и спросить, что новенького, как и владельцы окрестных лавок, таксисты и — изредка — полицейские этого квартала.

Старые хрычи начинали собираться около десяти утра — кружок из старых евреев и одного старого китайца, Хауи Чэня. Это прозвище дал им Мэйш, и они с гордостью носили его, принимая новичков неохотно и только после длительной процедуры приобщения.

— Либерман здесь? — повторила женщина, обращаясь к грузному мрачному мужчине с лицом бульдога, стоявшему в белом фартуке за стойкой. Хотя старики замолчали, женщине все-таки пришлось повысить голос, чтобы перекричать невидимое радио.

Мэйш был слишком хорошо воспитан, чтобы пялиться на женщину. Кроме того, ему надо было поддерживать свою репутацию.

— Мэйша никогда ничего не волнует, — говаривал Сид Леван. — Нам бы надо называть его Непробиваемый Мэйш. Сюда может зайти парень с тремя головами и заказать омаровый суп навынос, а Мэйш и глазом не моргнет. Мэйша ничего не волнует.

Поэтому Мэйш, на которого смотрели старые хрычи, должен был поддержать свою репутацию, но, по правде говоря, даже его вывело из равновесия это создание, которому самое место — в рекламных роликах косметики, или купальников, или диетической содовой.

По радио, находившемуся неизвестно где, звучал шум толпы и голос Гарри Кэрея, а женщина ждала ответа от Мэйша, который, казалось, забыл, где находится. Она посмотрела на двух стариков у стойки, улыбавшихся ей скорее по старой памяти, чем с надеждой. Один старик в кепке, не кто иной, как Гершл Розен, толкнул другого и спросил:

— Который?

— Который? — эхом повторила женщина.

— Который Либерман? — сказал маленький, как гном, Гершл, оглянувшись на свою дружину, будто удачно поиграл словами[4].

В помещении было три кабинки, отделенных перегородками. Четыре старика, среди них китаец, сидели в первой. Вторая была пуста. Из третьей кабинки высунулась бесплотная рука и поманила женщину пальцем.

За три минуты до того, как она вошла в «Ти энд Эл деликатессен», Райн Сэндберг пробил дабл в двух пробежках на восьмой, и Гарри Кэрей сходил с ума от радости.

Хотя обычно Эйб Либерман с удовольствием сидел в жару в закусочной своего брата Мэйша, теперь он мечтал оказаться на стадионе «Ригли филд» в двадцати минутах езды отсюда, жевать бутерброд компании «Оскар Майер» и смотреть на обнаженные загорелые плечи и веснушчатые спины девушек, проводящих выходной на открытой трибуне. А еще лучше было бы сбросить лет тридцать — сорок и смотреть, как Билл Николсон или Хэнк Зауэр отбивает крученый мяч от Ивелла Блэкуэлла на правую трибуну.

Не стоило в такой августовский день сидеть в закусочной Мэйша со сломанным кондиционером. На столе перед Либерманом стояли и вентилятор, направленный ему прямо в лицо, и радиоприемник, но вентилятор был старый и утомился, а радио звучало так, будто страдало астмой, как Эл Блумбах.

— Я не знаю, Дейви, — сказал Гарри Кэрей по радио.

— Трилло — неплохой выбор в этой ситуации, — заверил Дейв Нельсон, от которого всегда можно было услышать какую-нибудь успокаивающую избитую фразу.

— Неплохой выбор? — Либерман обратился к Хэнрагану. — Да это единственный вариант, который есть у Циммера. Он ближе всех к мексиканцу на этой скамейке. Я собираюсь взять внуков на игру в понедельник. Хочешь пойти? Я куплю еще один билет.

Детектив Уильям Хэнраган крякнул, улыбнулся и отрицательно покачал головой. Этим утром он излучал уверенность, щеки розовели, обычно растрепанные волосы были подстрижены и аккуратно зачесаны назад. Красивое лицо ирландца слегка отекло. Голубая рубашка с коротким рукавом взмокла от пота, но галстук был тщательно выглажен. Сегодня Хэнраган лез из кожи вон, чтобы убедить самого себя, своего напарника и весь мир, что выпивка ему не нужна.

Когда Мэнни Трилло приближался к базе, дверь «Ти энд Эл» грохнула. Там не было пружины. Тем, кто неосторожно толкал дверь слишком сильно, она часто отлетала прямо в лицо. Пружину сняли пару недель назад двое ремонтников, которых после этого больше никто не видел. Старые хрычи высказали предположение, что эти двое были ворами и ездили по всей стране, охотясь за дверными пружинами.

Женщина с волнистыми рыжими волосами сумела проскользнуть через опасную дверь, чтобы задать свой вопрос. Теперь она стояла перед кабинкой Либермана. На ней было облегающее белое платье с цветочками, вышитыми у глубокого выреза, в котором виднелись груди, напоминавшие две бронзовые луны.

— Либерман, — сказала она.

— Вальдес, — отозвался Либерман.

И тут Мэнни Трилло отбил мяч за пределы поля.

— Ни хрена себе! — воскликнул Гарри Кэрей.

Либерман откинулся на спинку стула, наслаждаясь жизнью, игрой «Кабс» и видом Эстральды Вальдес, самой классной проститутки Норт-Сайда.

— Садись, Эстральда, — предложил он. — Могу я тебя чем-нибудь угостить?

— Что-нибудь холодное, без калорий, viejo[5], — ответила она, садясь рядом с Либерманом. — Должна следить за фигурой.

Она коснулась своего плоского живота и посмотрела на сержанта Эйба Либермана, а тот махнул рукой грустному мужчине в фартуке, стоявшему за стойкой.

Старые хрычи, как и сотрудники полицейского участка на Кларк-стрит, расходились во мнениях относительно того, на кого похож Либерман. Некоторые из них считали, что мрачноватый Эйб Либерман выглядит точно как такса, а по мнению их оппонентов, он больше всего напоминал ищейку — пусть очень маленькую, но все же ищейку. Либерман действительно не обладал внушительной фигурой: при росте метр семьдесят он весил около шестидесяти пяти кило. Выглядел Эйб, как минимум, лет на пять старше своих шестидесяти. Жена Либермана считала его самыми привлекательными чертами вьющиеся седые волосы и седые же усики, которые она называла «изысканными». По ее мнению, муж был больше похож на юриста или бухгалтера, чем на полицейского. Мэйш, с другой стороны, думал, что его брат похож на недокормленного Гарри Джеймса. Он сказал однажды молодому полицейскому, спросившему, кто такой Гарри Джеймс:

— Это трубач, у него своя группа. Тот самый, что женился на Бетти Грейбл.

— А Бетти Грейбл кто? — спросил полицейский, и Мэйш сдался.

Теперь Мэйш принес кувшин чая со льдом и чистый стакан для Эстральды. Он налил чаю ей и Эйбу и вопросительно посмотрел на Хэнрагана.

— Еще кофе, — сказал Хэнраган.

— Есть хочешь? — спросил Либерман Эстральду Вальдес.

Мэйш ждал.

Она отрицательно покачала головой, и Мэйш удалился тяжелой походкой.

— Что это с ним? — спросила Эстральда.

— С Мэйшем? Завидует, — ответил Либерман. — Он мой брат. Тебе нравится бейсбол?

— Ничего себе, — ответила девушка, пожав плечами. — Я люблю бокс.

Андре Доусон выбил мяч в аут в конце иннинга. Либерман протянул руку и выключил радио. В «Ти энд Эл» не было слышно ни звука, если не считать жужжания вентилятора, стоявшего на столе. Разговоры — обычно громкие, на самые разные темы, от бейсбола до цен на пастрому, прежних и планируемых поездок в Израиль, — прекратились, поскольку обладателям ушей, из которых торчали пучочки седых волос, очень хотелось услышать, что этой девушке-картинке нужно от Эйба.

— Давайте ближе к делу, — предложил Хэнраган, вздохнув и разглядывая свою чашку, чтобы удостовериться, что на дне не осталось ни капли кофе, перед тем как придет Мэйш, чтобы налить свежего.

— Сегодня жарко, и «Кабс» ведут в игре, — заметил Либерман. — Давай насладимся этим редким моментом, Уильям.

Хэнраган крякнул и помахал рукой Мэйшу, который двинулся в их сторону с наполовину полным кофейником.

Либерман никуда не спешил. Ему было уютно в кабинке, куда доносились запах кошерного мяса и голоса стариков, болтавших о том о сем. Кроме того, он знал, что Эстральда собирается сказать нечто важное. Она сообщила об этом заранее и попросила о встрече, но не на ее территории, а в каком-нибудь безопасном месте, где никто ее не узнает.

Либерман решил, что подходящим местом будет закусочная «Ти энд Эл», находящаяся всего в пяти кварталах от его дома, куда наверняка не придет никто из знакомых Эстральды.

Либерман не хотел торопить ни женщину, ни самого себя. Накануне он поздно лег, смотрел запись «Зоопарка в Будапеште» с Лореттой Янг. Бесс около часа сидела вместе с ним, потом ушла, сказав, что собирается посмотреть Коппела, а потом лечь спать. Либерман досмотрел фильм до конца и прикончил последнюю коробку печенья «Тамтам». Лег он около часа ночи, и Бесс уже тихонько похрапывала. Либерман проспал четыре часа, неплохо для него.

— Который час? — спросила Бесс, перевернувшись и потянувшись за очками, когда он встал.

— Четыре тридцать, — ответил он.

— Ты встаешь? У тебя медосмотр сегодня?

— Нет, завтра. Спи дальше, Бесс. Я сварю кофе, — сказал он, наклонившись, чтобы ее поцеловать. Он еще не дошел до двери спальни, а она уже заснула.

Либерман смолол кофе в новой маленькой электрической кофемолке, налил горячей воды, вставил фильтр в кофеварку и читал «Трибьюн», пока кофе тонкой струйкой лился в чашку. Либерману нравился запах кофе. Без самого напитка он вполне мог обойтись.

В шесть он позвонил в участок на Кларк-стрит, и Нестор Бриггс сообщил ему о звонке Эстральды Вальдес. Тогда Либерман перезвонил девушке и назначил эту встречу. И вот теперь он смотрел на нее, своего самого надежного и уж конечно самого красивого информатора. Если ей есть что сказать, пусть она сделает это тогда, когда сама захочет.

— У меня тут есть один парень, который не признает ответа «нет», — сказала Эстральда, допив второй стакан чая со льдом. Она поиграла кубиками льда, перебирая их пальцами с красными ногтями, и помолчала. — Я сказала ему, что у нас все кончено. Я говорила с ним по-хорошему, поцеловала в лоб, пощекотала яички. Я провела с ним хорошую ночь. Но он вспылил. Боюсь, он вернется и натворит глупостей. Я выхожу из игры, viejo.

— Скажи нам, как его зовут, и мы с ним поговорим, — предложил Хэнраган, когда Мэйш принес ему кофе. — Тебе незачем выходить из игры.

— У меня для этого есть и другие причины, — заметила женщина, касаясь своих красных губ еще более яркими ногтями. — Не надо вам с ним говорить, — сказала она, смеясь и глядя на быстро тающие кубики льда. — Для вас есть другое дело. Вы прикроете меня сегодня ночью. Мне надо забрать деньги кое у кого. Утром я смоюсь. Когда доберусь, куда мне надо, это в Техасе, дам вам знать, где найти список моих клиентов.

— Включая того, кто тебя преследует? — спросил Хэнраган, держа чашку с кофе обеими руками.

— Ага, — ответила Эстральда, — но одна фамилия ничего вам не даст. И я вам говорю, у меня есть другие причины, чтобы выйти из дела.

— Да вся эта затея ничего нам не даст, — заметил Хэнраган. — Без обид, сеньорита, но что нам делать с фамилиями клиентов проститутки?

— Сможете получить повышение или благодарность, borracho[6], — сказала Эстральда. — Намекнете клиентам из списка, что можете его порвать, и они сделают вас обоих большими шишками в полиции.

— Я слишком стар для того, чтобы быть большой шишкой, Эстральда, — произнес Либерман. — Ты действительно думаешь, что этот парень опасен?

— Уверена, — ответила она, отставляя стакан в сторону и глядя на Либермана. — Но даже если бы он не был опасен, мне все равно пора перебраться куда-нибудь в теплые края. Скоро зима, не так ли?

— Мы будем скучать по тебе, — сказал Либерман.

Эстральда пожала плечами:

— Я тоже буду скучать по тебе, viejo. Я тут накопила немного деньжат. Может быть, смогу вернуться домой и открыть маникюрный салон или что-нибудь в этом роде.

Она повернулась и посмотрела через плечо в окно. Либерман тоже повернул голову — увидеть, на что она смотрит, — но там не было ничего, кроме машин, неба и пустыря на противоположной стороне улицы, где в прошлом году снесли аптеку.

— А что Эскамильо? — спросил Либерман. Эскамильо Силк был боксер-средневес, едва ли способный удержаться от употребления кокаина. Хотя Силк, настоящее имя Леон Каскабелла, был женат и жил со своей женой, он любил ходить под руку с Эстральдой, а Эстральде нравилось выходить в свет. Поскольку она не могла открыто рекламировать себя, появляться на людях с Силком было полезно для бизнеса. У нее был нюх на хороший бизнес. И возможно, Эскамильо мог предложить ей еще кое-что.

— Не могу на него рассчитывать, — ответила женщина. И она была права. — Мы не так близки. Кроме того, не хочу, чтобы он знал, что я выхожу из дела. Хорошо, если он заметит мой отъезд хотя бы через неделю. А вам надо приехать ко мне до полуночи, — добавила она.

Эстральда снова посмотрела в окно, но на этот раз Либерман знал, что она не смотрит на что-то определенное. Она видела то или того, что или кого представляла в мыслях.

— На этой неделе парень заканчивает работу в полдесятого вечера, — сообщила она. — Он может прийти в любой момент до часа ночи, а то и позже.

— Мы будем на месте без четверти девять, — заверил ее Либерман.

— Напротив моего дома есть мотель с китайским рестораном, — сказала Эстральда. — Оттуда видны вход в дом и холл.

— Нам будет лучше видно из холла, — заметил Хэнраган.

— Но и вас будет лучше видно, — предположила она. — Я не хочу неприятностей с домовым комитетом. Мне еще продавать эту квартиру. Я была очень осторожна, а тут копы сидят в холле… Нет уж, спасибо. Кстати, из китайского ресторана вы сможете видеть мое окно, а из холла его не видно. Просто будьте рядом на случай, если вы мне понадобитесь. Позвоните мне, когда приедете на место. В любое время до половины десятого. Мой телефон у вас есть.

Либерман посмотрел на Хэнрагана, который глубоко вздохнул и кивнул. Либерман тоже кивнул Эстральде, хотя она и так уже поняла.

— Значит, заметано, — сказала она, вставая и широко улыбаясь Либерману. — Ты ведь не веришь, что я отправлюсь прямо в Техас, правда, viejo?

— Почему нет? — спросил Либерман.

— Может, и не отправлюсь, — добавила она, вздохнув, и, поднявшись, поправила тесное платье. — Я могу продавать только себя. Молодость ведь дается не навсегда, и мы живем не вечно, никто из нас не вечен, verdad[7]?

— Леди, — заявил Хэнраган, — что вы здесь морочите нам головы? Мы все знаем, что ты могла бы заплатить какому-нибудь наркоману с улицы четыре сотни, чтобы он отправил этого парня на тот свет.

— Нет, — возразила Эстральда, рассмеявшись, и сделала шаг в сторону двери. — Если бы я платила за убийство всех психов, с которыми общаюсь, я бы разорилась, а все вокруг было бы завалено трупами. Не опаздывай, viejo.

— Мы будем вовремя, — пообещал Либерман, и она вышла походкой, предназначенной специально для старых хрычей, смаковавших воспоминания.

Она еще не дошла до двери, когда за стойкой зазвонил телефон. Мэйш не спешил взять трубку, он сделал это только после того, как Эстральда скрылась из вида и старые хрычи начали разбор ее достоинств.

— Нам не нужен ее список, Эйб, — заявил Хэнраган, пересев на другое место в кабинке и повернув вентилятор так, чтобы тоже оказаться в поле его действия. — Нам повезет, если хотя бы половина этой истории про клиента Эстральды окажется правдой.

— Давай считать, что мы делаем прощальный подарок. Мы ей многим обязаны, — сказал Либерман.

— Эйб, — крикнул Мэйш, — тебя к телефону.

Либерман медленно поднялся, зная, что после часа, проведенного в одном положении, предупреждающая боль в пораженных артритом коленях неизбежна.

— Что за подружка, Эйбеле? — спросил старик в кепке, сидевший у стойки.

— Мэйш, — донесся от столика старых хрычей голос Гарри, — позвони Бесс. Скажи ей, что у Эйба шуры-муры с дочкой Риты Хейуорт, принцессой…

— …Кэролайн, — подсказал Хауи Чэнь.

— Джесмин, — закончил Сид Леван, который немного смахивал на Никиту Хрущева.

— Эйб? — произнес женский голос в трубке.

— Я тебя слушаю, Луиза.

— Только что поступил звонок, — сообщила Луиза Джексон из полицейского участка на Кларк-стрит. — Сын Хосе Руиса видел Дель Соля в ресторане «Чапультапек» меньше часа назад.

Эмилиано «Эль Перро» Дель Соль до полусмерти избил Сильвию Эстебан телефонной трубкой за то, что та разговаривала, когда по радио пел Хулио Иглесиас. Говорили, будто Эль Перро перерезал горло одному из братьев Варга, когда тот случайно наступил ему на ногу. Не один знакомец Либермана был в баре «Дос Эрманос» в ту ночь, когда Эль Перро избил до бесчувствия двух строителей, посмевших посмотреть на него, когда он медленно и с трудом сочинял письмо своей матери в Панаму. Эль Перро был главарем банды «Тентакулос» — «щупальца», и эти парни считали, что Норт-авеню принадлежит им.

— Спасибо, Луиза. Мы едем.

Либерман повесил трубку и кивнул Хэнрагану, выходившему из кабинки.

— Эль Перро, — сказал Либерман. — «Чапультапек» на Норт-авеню.

— Это будет тот еще денек, Эйб, — заметил Хэнраган, вздыхая.

— Будем надеяться, Отец Мэрфи[8], — ответил Либерман. — Мэйш, возможно, я еще заскочу попозже.

Мэйш пожал плечами, Гершл Розен, обнадеженный своей предыдущей попыткой сострить, бросил:

— Если вернешься без шлюшки, Чэнь выбросит тебя на улицу приемом кунг-фу. Правда, Чэнь?

— А то как же, — сказал Чэнь под общий хохот, и оба полицейских вышли на Девон-авеню.

Либерман и Хэнраган шли по тротуару к своей машине — «бьюик» цвета серый металлик, визжит при торможении, был припаркован перед магазином велосипедов Хинки. Последний, как и большинство евреев в этом районе, включая Либермана, тридцать лет назад перебрался в северную часть города из Уэст-Сайда в Олбани-парк. Белые бедняки-южане и индийцы вытеснили их еще дальше на север, в Роджерс-парк, а теперь и там стали заметны перемены. Восточную часть Роджерс-парка, от озера Мичиган до Ридж-роуд, уже уступили русским иммигрантам, вьетнамцам, латиноамериканцам и белым босякам. Западная часть, где жил Либерман, еще держалась. Китайцы и корейцы помогли стабилизировать ситуацию в этом районе, но исход евреев продолжался. Можно было перебраться в Скоки, если ты не мог позволить себе переехать еще дальше, в Уилметт или Хайленд-парк.

В Роджерс-парке на каждом шагу попадались как бы напоминания о добрых старых временах в Лондейле, который был «еврейским городом», пока туда не перебрались чернокожие. Надпись на вывеске Хинки маленькими белыми буквами гласила: «Раньше — на углу Рузвельт-роуд и Сентрал-парка». Хот-доги Сэма и Гарри на Уэстерн-авеню перещеголял Хинки. Посреди магазина висела копия указателя с названием улицы из старого района.

Либерман вел машину, понимая, как и Хэнраган, что тот придет в норму лишь после обеда.

Проступок Эль Перро на этот раз был небольшим. Он задолжал Сэму Резнику двести долларов. Резник, старый друг Либермана из Уэст-Сайда, был владельцем магазина скобяных изделий на Норт-авеню. Эль Перро приобрел разные инструменты и ножи «в кредит». Кредит был дан давно, и Резник понимал, что получить долг необходимо — иначе он потеряет уважение в районе, и тогда ему придется уехать. Угрозу для Резника представляла не столько сумма долга, сколько сам факт его существования. Формально магазин скобяных изделий Резника находился далеко за пределами участка Либермана. Раньше он заглядывал в этот район, но пять лет назад, благодаря возрасту, его перевели поближе к дому, хотя и не повысили.

— Жизнь нелегка, — сказал Хэнраган, глядя из окна машины на цепочку индийских ресторанчиков и лавок, где продавались сари, пока они ехали к Уэстерн-авеню.

— Другой и быть не может, — заметил Либерман. — Ты песню такую вспомнил или особенно остро чувствуешь себя отцом Мэрфи сегодня утром?

— Цены растут. Акции падают. Люди тырят что ни попадя, кто яблоко, кто банку помидоров. И так уже развалили все, — ворчал Хэнраган. — Святые не слышат молитв. А дети? Они бросают тебя в час, когда нужны больше всего. Когда будешь лежать на смертном одре, со свечками в изголовье и у ног, они окажутся тут как тут, станут просить твоего благословения, рыдать… Знаешь, что тогда им надо сказать? Что я им скажу?

— Нет, Билл, что ты им скажешь?

Либерман поправил очки на носу и повернул на юг, к Уэстерн. Запах из пышечной «Данкин донатс» проникал через открытые окна, и Либерман почувствовал тошноту.

— Пошли вон! Где вас носило, когда вы были нужны мне?

— Это ты кому? — спросил Либерман.

— Майклу, — со вздохом сказал Хэнраган. — Тому, что в Буффало. Собирался приехать на несколько недель, привезти с собой жену и ребенка. Знаешь, что они решили?

— Эмигрировать в Австралию, — предположил Либерман.

— Близко. Поехать в «Диснейуорлд». Рев музыки и роботы, похожие на зомби. Напугают ребенка до полусмерти. Если бы я мог лишить их какого-нибудь наследства… Сколько времени на твоих?

— Около половины третьего, — отозвался Либерман.

— Не хочешь заехать к Сайми по дороге? — спросил Хэнраган, глядя в окно на великолепный автосалон «Понтиак». — По гамбургеру и пивку?

— Не хочу упустить Эль Перро, — ответил Либерман.

— Понятно, — сказал Хэнраган, поднимая руку и страдальчески улыбаясь. — Понятно. С чего бы друзьям быть внимательней, чем дети? К чему выполнять обязательства и обещания? Ты знаешь, какой сегодня день?

— Пятница.

— Семь лет и шесть дней после химчистки, — напомнил Хэнраган.

— Ты не можешь знать, сколько дней, Мэрфи, — заметил Либерман.

— Плюс-минус день-два, Ребе. День-два.

Этот инцидент в шестиэтажном универмаге начался с обычного вызова. Перебранка, крики в помещении химчистки на Питерсен-стрит. Позвонили из соседней пиццерии, сказали, что крики отпугивают клиентов. Либерман и Хэнраган приняли вызов, когда ехали в машине с жертвой грабежа. Они добрались до химчистки в три с небольшим, услышали голоса за дверью — кто-то спорил. Либерман постучал. Ему не открыли.

Он постучал еще раз, и кто-то подошел открыть дверь. У этого человека в очень маленькой руке был очень большой пятизарядный пистолет тридцать восьмого калибра «Хопкинс энд Аллен». Ствол смотрел прямо на Либермана. Зрелище было комичное. Трясущийся человечек с курчавыми волосами и большим пистолетом, а за ним — чернокожий здоровяк в форме рассыльного.

— Опустите пистолет… — начал Либерман, но его прервал первый выстрел.

Он не понял, попали в него или промахнулись. Только подумал: «Интересно, кто этот тип, что собирается меня убить?»

Грохнул второй выстрел, но пуля прошила окно химчистки, и стекла брызнули на тротуар. Стрелявший промахнулся на добрых два метра: человечек с большой пушкой падал на пол с огромной дырой в груди от пули из табельного пистолета Хэнрагана.

Это было давно и одновременно как будто только что, но…

— Мы зайдем к Сайми после того, как повидаемся с Эль Перро, — предложил Либерман.

Хэнраган удовольствовался этим обещанием и остальную часть пути разглагольствовал о неблагодарности друзей и родственников. Либерман его не слушал, но время от времени кивал и вставлял словечко, как тот парень, который каждый год изображал Санта-Клауса по радио и отвечал на телефонные звонки детей. Санта-Клаус не давал обещаний, много смеялся и спрашивал звонивших мальчиков и девочек, хорошо ли они себя вели в прошедшем году.

Хэнраган много пил еще пятнадцать лет назад, когда стал напарником Либермана после того, как сменил Хавьера Флореса, ушедшего на пенсию. Однако это были цветочки по сравнению с тем, как Билл запил пять лет назад, когда от него ушла жена Морин, оставив его в пустом доме в Рейвенсвуде. О разводе речи не было — они были благочестивыми католиками. Не было и мысли о том, чтобы уехать из города. Либерман помог Морин получить работу в бухгалтерской компании Сола Шустера. Когда два сына Хэнрагана с семьями приезжали в город, Билл и Морин встречались в своем доме, устраивали праздничный обед, и Морин возвращалась в свою квартиру только после того, как все разъезжались.

Норт-авеню близ Кроуфорда была широкой, оживленной и полной парковок. Толстая женщина в голубом платье переложила хозяйственную сумку из одной руки в другую и что-то быстро говорила своей подруге или сестре, такой же толстухе. Когда Либерман и Хэнраган вышли из машины и заперли ее, женщины прошли мимо них, и Эйб почувствовал запах пота, который не был ни приятным, ни отталкивающим.

Ресторан «Чапультапек» находился на другой стороне улицы. Полицейские дошли до перекрестка, подождали, пока загорится зеленый сигнал светофора, и пересекли дорогу, не обращая внимания на визг тормозов. У тонированного окна «Чапультапека» они заметили тощего парнишку в черном. Тот внимательно следил за улицей — нет ли какой опасности. Присутствие этого парня доказывало, что Эмилиано в ресторане. Возможно, он выполнял функции системы раннего оповещения, но одновременно и сигнализировал врагу: «Если вы ищете Эль Перро, вы пришли туда, куда надо».

Эмилиано хотел обезопасить себя, но вместо этого подставлялся под удар. Он хотел нравиться людям, хотел, чтобы его любили, им восхищались, но причинял боль тем, кто оказывался слишком близко к нему, и сам смеялся над этой болью.

— Фернандес, — с усмешкой сказал Хэнраган парню. — Ну что, успел обрюхатить какую-нибудь двенадцатилетку за последний месяц?

Ответной улыбки не последовало — Фернандес пристально смотрел на Либермана, карие глаза изучали его с головы до ног и снова возвращались наверх. Он кивнул, и полицейские вошли в ресторан, окунувшись в кромешную тьму и громкую музыку.

Хулио Иглесиас пел песню, которую Либерман раньше не слышал.

Он не видел ничего, кроме неясных силуэтов, пока глаза не привыкли к желто-коричневому свету ламп на столиках и слабому мерцанию неоновой рекламы мексиканского пива на стене. Запах жареного, доносившийся из кухни, пробуждал воспоминания.

— Посмотрите-ка, кто пришел, — раздался голос Эль Пeppo. — Священник и Ребе. Это больше не твоя территория, приятель. Пришел изгнать беса?

— Эмилиано, — начал Либерман.

— Ш-ш-ш, — прошептал Эль Перро. — La cancion. Песня.

Глаза Либермана постепенно привыкли к темноте, и он начал различать фигуры и лица находившихся в помещении. Девять «щупалец», включая Эмилиано, сидели за столиками крошечного ресторанчика и слушали Хулио Иглесиаса. На каждом столике были тарелка с мясной нарезкой и горка мексиканского хлеба.

Эмилиано улыбнулся Либерману и Хэнрагану и кивнул на музыкальный автомат у окна. Хэнраган улыбнулся в ответ и уставился на Эль Перро. Долго смотреть на Эль Перро не стоило — такими жуткими шрамами было исполосовано его лицо. Один, полученный в Бог весть какой схватке, тянулся от правого глаза через нос к левой стороне рта. Он был грубый, красный, его, видно, полдня зашивали. Нос Эмилиано ломали несчетное число раз, там почти не осталось кости, а хряща совсем не было. Когда Эль Перро задумывался, что случалось редко и производило пугающее впечатление, он играл со своим носом, то расплющивая его большим пальцем, то задумчиво прижимая на одну сторону. Зубы у него были белые, но неровные, острый верхний клык торчал как зуб вампира. Черные волосы Эмилиано зачесывал назад.

Либерман подумал про себя, что в аду Эль Перро мог бы сойти за кинозвезду.

Песня кончилась, и Эмилиано глубоко вздохнул, вынул щетку для волос и поправил прическу.

— Хорошо поет парень, viejo, — сказал он. — Знаешь, я однажды с ним встречался.

— Ну, после этого чего же еще желать? — заметил Либерман.

— Да-а, — мечтательно протянул Эмилиано, водя щеткой по волосам. — Надо было с ним сфотографироваться, а, Пьедрас?

Низкий скрипучий голос ответил:

— Надо ты и он фотографировать.

— Да-а, — согласился Эмилиано, глядя на Эйба. — Ну, как я смотрюсь? Как Пэт Райли, баскетбольный, мать его, тренер «Лейкерс» по ящику?

— Есть сходство, — признал Либерман. Эль Перро нисколько не напоминал Пэта Райли, но Либерман был не самоубийца.

— Вот именно, твою мать, — серьезно заявил Эмилиано. — Все говорят, что я на него похож. Да ты что стоишь? Садись, парень.

Ресторан казался еще меньше, чем его помнил Либерман. Здесь был небольшой цветочный магазин, когда Альфонсо и Анжелика Наранита купили его и переоборудовали в ресторан. Анжелика хорошо готовила, но у четы Наранита не было честолюбивых устремлений. Дети выросли, и этот ресторанчик был достаточно хорош для них — по крайней мере, так было до тех пор, пока Эмилиано Дель Соль не решил назвать его своим вторым домом.

Наступила тишина. «Щупальца» спокойно ожидали команды Эль Перро — что им делать или думать в присутствии двух полицейских.

— Ты услышал, что я здесь, и решил навестить эти места, чтобы повидаться со старым амиго, — предположил Эмилиано, сложив кусок хлеба наподобие щипцов и опустив его в тарелку. Он ухватил кусок мяса с кровью и протянул Либерману. — Попробуй. Я велел Анжелике не жалеть сахара и положить и чуть больше соуса халапеньо.

Либерман откусил кусок. Во рту сладко жгло. Он жевал, зная, что потом это ему дорого обойдется. Эмилиано наблюдал за ним с благосклонной улыбкой. Хэнраган проглотил мясо с хлебом, не разжевывая.

— Ну что, вкусно?

— Пикантно, — оценил Либерман.

— Хочешь пива? — спросил Эмилиано и окунул хлеб в мясной соус, на этот раз для себя. Либерман не успел ответить, как черная рука с вытатуированным на ней скорпионом подала ему и Хэнрагану открытые бутылки.

Эмилиано наклонился к полицейским, и, дыша огнем, прошептал:

— Как говорится в рекламе — лучше этого вам не найти. А теперь скажите, зачем пришли?

— Скобяные товары Резника, — объяснил Либерман.

— Скобяные товары Резника, — повторил Эмилиано с набитым ртом.

— Ты задолжал Резнику, — сказал Эйб. — Ты должен ему двести долларов сорок центов.

— Интересно, — отметил Эмилиано, глядя на своих собратьев по банде, которым все это, по-видимому, не казалось уж очень интересным. — А если я скажу, что не буду платить двести долларов сорок центов?

— Тогда мы можем поторговаться, — сказал Либерман.

— Поторговаться насчет чего?

— Мы можем забыть про сорок центов, — ответил Либерман.

— Это щедро, — серьезно произнес Эль Перро, кивнув головой. — Очень щедро. Двести долларов — это туалетная бумага, чтобы подтереть мою nalga[9], — прошептал Эль Перро, лицо которого находилось теперь всего в нескольких сантиметрах от лица Либермана. Он сделал жест, как бы подтираясь.

Кто-то засмеялся, но это была неправильная реакция. Эль Перро покосился на темный угол, откуда донесся смех. Затем кто-то заворочался за столиком позади Либермана, и полицейский услышал, как этот кто-то встал и направился к ним. Большая фигура наклонилась, прошептала что-то на ухо Эмилиано и затем отошла.

— Пьедрас говорит, вам надо отрезать яйца и бросить обоих в пруд Гартфилд-парка, — сообщил полицейским Эль Перро, откидываясь на спинку стула. — Пьедрас хороший боец, но немного с приветом. Не хотелось бы отрезать вам яйца. Мы можем просто бросить вас в пруд. Там так много дерьма, что ты подавишься использованной резинкой, прежде чем выплывешь на поверхность. — Он повернулся к Пьедрасу, который сел за спинами полицейских, и заорал: — Ты слышал, что я только что сказал, Карлос? Я сказал, что ты умеешь драться, но ты псих, понятно? Нельзя убивать копов почем зря. Кроме того, Ребе — он особенный. Он — первый коп, который меня арестовал. Я был маленьким говнюком, лет, наверное, десяти, верно, Ребе?

— Маленьким говнюком, — согласился Либерман.

— Признайся, что ты псих, Карлос, — мягко произнес Эль Перро.

— Я псих, — не стал спорить Пьедрас.

— Репутация «щупалец» пострадает, если влезать в долги и не платить по ним, — заявил Либерман. — Ты заплатишь свои долги, ты заплатишь моему доброму другу Резнику, и в районе все будут говорить, что Эмилиано Дель Соль — истинный patron[10].

Эль Перро осушил бутылку пива и оглядел помещение.

— Здесь нет женщин, — заметил он. — Как так вышло, что здесь нет женщин?

— Las mujeres estan a la casa donde usted dija…[11] — начал кто-то.

— Да знаю, знаю, — произнес Эль Перро раздраженно. — Это была всего лишь… э-э… — Он посмотрел на Либермана, ожидая от него помощи.

— Фигура речи, — подсказал Либерман, хотя это было не совсем то, что нужно.

— Фигура речи, — повторил Эль Перро. — Карлос, заплати viejo. Ты настоящий мужик, старина. Все мошенники, карманники, воры и проститутки, промышляющие в этом районе с давних времен, уважают тебя, Ребе, потому что ты кладешь на угрозы. — Эль Перро повернулся к «щупальцам». — Э, да ведь пару лет назад этот старый коп с грустным лицом вошел в бар «Мазатлан» и прострелил руку Педро-Паровозу Рамиресу. Мой брат это сам видел. Рамирес ограбил тот бар во второй раз за месяц и наступал на этого копа с разбитой бутылкой из-под текилы. Меня там не было, но мой братишка, хотя ему там не место, мне все рассказал. Viejo перешагнул через тушу на полу, забрал разбитую бутылку, которую Рамирес сжимал окровавленными пальцами, потрепал его по щеке, вытащил у него из кармана бумажник, вынул оттуда все деньги и отдал их Мануэлю Ортеге, бармену «Мазатлана». Мой брат видел, как Ортега положил эти деньги не в кассу, а к себе в карман. Ты не знал этого, правда, Либерман?

— Этого я не знал, — подтвердил Либерман, делая вид, что отпивает из своей бутылки.

— Но viejo не арестовал Педро Рамиреса, — продолжал Эль Перро. — Как вам нравится эта история?

— Виепо, — хором ответили голоса из темноты.

Эль Перро удовлетворенно ухмыльнулся и продолжал:

— Через несколько месяцев мертвецки пьяный Рамирес, все еще с забинтованной рукой, зарезал почтальона по фамилии Перес. Рамирес принял его за Мануэля Ортегу. Ну, в чем мораль?

— Вяжи их, если попались, — ответил Хэнраган.

— Я забуду эти твои слова, — заявил Эль Перро. — Тебе повезло, что застал меня в хороший день.

— Да уж, — согласился Хэнраган.

Над плечом Либермана появилась рука с двумя стодолларовыми банкнотами.

— У меня нет мелочи, — раздался голос Пьедраса.

— Кто-нибудь, дайте сорок центов, — приказал Эль Перро.

Со всех сторон потянулись руки, выкладывающие на стол монеты.

Эль Перро засмеялся. Засмеялись все, кто был в ресторане. Либерман отсчитал сорок центов и положил их в карман.

— Тебе не интересно, что мы сделали с товаром, который купили у твоего друга Резника? — спросил Эль Перро.

— Нет, — ответил Либерман, вставая.

Эль Перро пожал плечами и, когда Хэнраган допил свое пиво и тоже поднялся с места, спросил:

— «Кабс» победят в этом году?

— Они будут побеждать каждый год, — сказал Либерман. — Как же иначе.

— Им нужны хорошие подачи, — заметил Эль Перро. — Им нужен этот маленький толстячок.

— Валенсуэла, — уточнил Либерман. — Правда, он уже не тот, что раньше.

— Жаль, — сказал Эль Перро.

Через две минуты Либерман и Хэнраган снова были на улице.

— Я всерьез думал, не пристрелить ли мне этого маленького ублюдка, — признался Хэнраган, когда они вышли.

— Ну это вряд ли, — сказал Либерман.

— Трудно стрелять в человека, который угощает тебя холодным пивом в жаркий день, — заметил Хэнраган. — А я раньше не слышал этой истории — как ты прострелил руку мексиканцу в баре.

— Не было этого, — произнес Либерман, когда они шли по тротуару.

Улица пахла потом, бензином и мексиканской едой. При хорошем обонянии можно также унюхать запах польских сосисок с кровью и поджаривающихся колбасок. Запахи перемешивались, как и люди на улице, преимущественно темнокожие и латиноамериканцы, но было и несколько круглых бело-розовых лиц тучных людей постарше, которые не захотели или не смогли перебраться в другие места из своего района.

— Я раньше жил в нескольких кварталах отсюда, — сказал Хэнраган. — Ходил в церковь Святого Леонарда, что на другой стороне парка. Мама стыдила меня и заставляла ходить на службу в эту церковь, а там были эти молчаливые круглолицые ирландцы, они собирались справа от алтаря на первых пяти-шести рядах. Когда я был ребенком, всю правую сторону церкви заполняли эти розовые физиономии. С каждым годом их становилось все меньше, и с каждым годом они становились все старше. Отец Конлон, чей ирландский акцент был для поляков таким же необычным, как для моей мамы и других ирландцев, казалось, обращался больше к этим розовощеким старикам, чем к нам, но, по-моему, не потому, что отдавал им предпочтение, — он просто думал, что до них труднее достучаться.

Они миновали мясную лавку Словотного, где белым мелком было написано, что сегодня в продаже суп с кровью, и зашли в магазин скобяных товаров Резника.

Либерман сложил губы в подобие улыбки — а возможно, просто попытался справиться с отрыжкой. Он сунул руку в карман пиджака и вытащил маленькую бутылочку нейтрализатора кислотности «Тамс».

— Вот, — сказал он, выкладывая на прилавок перед Резником деньги, полученные от Эль Перро. Одна банкнота спланировала в маленькую пластиковую емкость для брелоков.

Резник лучезарно улыбнулся и забрал деньги, радостно глядя на полицейских. Веки полузакрытых глаз Либермана опустились еще ниже. Он жевал таблетку «Тамса».

— Как вам это удалось? — спросил Резник.

— Мы просто вежливо его попросили, — ответил Хэнраган. — Эйб и Эль Перро — старые приятели.

— А знать его — значит любить его[12], — провозгласил Либерман.

Резник открыл кассу и спрятал деньги в ящик с двойным дном рядом с пистолетом 32 калибра, который, насколько было известно Либерману, там всегда лежал.

— Ну что мне на это сказать? — спросил Резник, улыбаясь Либерману. Тот почесал волосатое ухо и уставился на выставленные в витрине керамические чашки ярких расцветок. — Как насчет того, чтобы взять гаечный ключ или что-нибудь для дома?

— Закажешь нам пару чизбургеров от «Солли», когда мы сюда зайдем в следующий раз, — предложил Либерман.

Когда они снова оказались в машине и ехали в направлении озера, Либерман бросил в рот еще несколько таблеток «Тамса» и сказал:

— Вальдес.

— Хочешь, чтобы я взял ее на себя? — спросил Хэнраган.

— Сегодня пятница, — напомнил Либерман.

Хэнраган кивнул и заметил:

— У меня нет более интересных занятий.

— А я возьму на себя следующее дело, — пообещал Либерман.

— Будем решать проблемы по мере поступления, — сказал Хэнраган. — По мере поступления.

2

С того самого момента, как Эйб вошел в дом, было ясно, что у Бесс есть «тема» для разговора. «Тема» — то нечто более важное, чем «кое-что обсудить». За несколько часов до того, как выложить «тему» на кухонный стол, Бесс поджимала губы и улыбалась всему, что бы ни сказал Либерман — шла ли речь о треволнениях дня или о забавной сценке, подсмотренной у Мэйша. Он также знал, что «тема» будет клокотать у поверхности их субботнего разговора, пока не прозвучат последние благословения и Либерман не выпьет бокал вина.

Были и другие явные признаки, особенно для детектива с тридцатилетним опытом работы: темные волосы жены были коротко подстрижены, серый костюм тщательно выглажен, улыбка чуть более умильна, а разговор чуть более светский, чем обычно, — все это неопровержимо свидетельствовало о том, что «тема» наличествует.

Поверх пламени двух свечей на обеденном столе, накрытом их лучшей льняной скатертью, Бесс бросила на Либермана взгляд, который означал: «Приготовься».

Бесс была на пять лет моложе Эйба Либермана. В плохие дни она выглядела моложе его лет на пятнадцать. В хорошие — могла сойти за его дочь. Она была одного роста с мужем, стройная и темноволосая. Не красавица, но интересная женщина, думал Либерман, и Леди с большой буквы. Ее отец был мясником на Саут-Сайд, но вела она себя, как дочь банкира. И голосу ее завидовали телефонистки.

После того как Эйб произнес молитву над вином и отпил вместе с Бесс из чаши для кидуша[13], принадлежавшей ее отцу, она положила ему в тарелку щедрую порцию тушеного мяса и сказала:

— Мне нужно кое-что сказать тебе. Есть тема для разговора.

— Я внимательно слушаю, — отозвался Эйб, положив в рот кусок нежного мяса.

— Лайза и Тодд не ладят.

Либерман кивнул и налил себе полный бокал вина.

— Ты слушаешь меня? — сказала Бесс. — Лайза и Тодд не ладят.

— Я слышал, — ответил Либерман. — Это естественно.

— Это серьезно, — сказала Бесс.

С самого дня своего рождения единственная дочь Либерманов была, по мнению отца, «серьезной». Это был красивый ребенок, который интересовался всем на свете и редко смеялся во весь голос. Она слыла вундеркиндом в математической школе, у нее была только одна отметка «хорошо» среди остальных «отлично», и из-за этого «хорошо» она не могла уснуть, у нее болело сердце, она лила слезы и в конечном счете решила доказать учительнице, что та совершила ужасную ошибку. Лайза поступила в Чикагский университет на факультет биохимии, получив там стипендию. Она встретила серьезного молодого профессора античной литературы Тодда Кросуэлла, вышла за него замуж и родила двоих детей — Барри, который теперь приближался к возрасту бар-мицвы, и Мелиссу, которой вскоре должно было исполниться восемь. Барри и Мелисса, слава Богу, не были ни серьезными, ни вундеркиндами.

— В чем суть разногласий? — спросил Эйб, допивая свой первый бокал.

— Не говори так, — ответила Бесс, закрывая глаза.

— Это была попытка перейти на более легкий тон, прежде чем мы нырнем в глубины уныния, — пошутил Либерман. Он произнес тост за здоровье жены.

Бесс позволила себе чуть-чуть страдальчески улыбнуться.

— Извини, — сказал Либерман. — Так в чем проблема?

— Как обычно, — ответила Бесс, пожав плечами. — Ты не ешь лимскую фасоль. Это же твое любимое блюдо.

— Я поем лимскую фасоль, — отозвался Эйб, черпая ложкой сдобренную маслом фасоль. — Видишь, я ем. Что значит — «как обычно»? Он завел другую женщину? Он принимает наркотики? Он бьет ее?

— Ты слишком долго работаешь в полиции, — заметила Бесс.

Либерман серьезно поразмыслил над ее заявлением и принялся за второй бокал вина.

— Нет, — продолжала Бесс. — Он недостаточно зарабатывает. Она хочет снова пойти работать. Ну и все такое.

— Все такое, — повторил Либерман. Он отломил кусочек халы.

— Эйб, ты эхо или отец?

— Я слушаю, — сказал Либерман. — Я слушаю и макаю халу в чудесный соус. Видишь? Макаю халу, ем и пью хорошее вино. Я предвкушаю мирный вечер с моей женой. И жду, когда ты мне скажешь, что ты хочешь, чтобы я сделал.

— Поговори с ней, — попросила Бесс. — Она тебя послушает.

— Она не слушает меня, Бесс, — сказал Эйб. — Просто позволяет мне говорить. Принимает серьезный вид. А потом поступает по-своему. Такой она была в шесть лет. Такой и осталась, когда ей тридцать шесть.

— Тогда пусть она поговорит с тобой, — предложила Бесс.

— Это она всегда может сделать, — отозвался Эйб.

— Позвони ей, — попросила Бесс.

— Завтра, — сказал он с улыбкой, поднимая бокал за здоровье жены.

— Завтра может быть слишком поздно, — возразила Бесс. — Но если ты говоришь «завтра», пусть так и будет. Если ты слишком устал…

— Я говорю «завтра», — сказал Либерман.

— Что хочешь на десерт — рисовый пудинг или морковный пирог?

— На десерт я хочу тебя, — объявил он, смакуя вино.

— Посмотрим, что ты скажешь попозже, — сказала Бесс, качая головой.

— В таком случае, — сказал Либерман, — я буду и пудинг, и пирог.

О Лайзе и Тодде больше не говорили. Но Либерман знал, что если он не позвонит дочери на следующий день, то заплатит за это, встретив отпор в следующую ночь. «Тема» встанет между ними, как ухмыляющийся гном.

Они вместе помыли посуду, и Бесс перешла к другой теме, которую Либерман считал еще более неприятной, чем перспектива поговорить с дочерью о ее семейных проблемах.

— Ты подумал об этом? — спросила Бесс, вытирая тарелки.

— Об этом? О чем об этом? — поинтересовался Эйб, хотя прекрасно знал, о чем идет речь.

— О переезде, — ответила жена. — В Скоки. В симпатичную квартиру с одной спальней в кондоминиуме.

— Я полицейский, Бесс. Я должен жить в городе.

— Ты можешь уйти на пенсию — имеешь полное право. Вымой эту тарелку еще раз. Смотри, вот здесь. Это жир.

Он взял тарелку и погрузил ее в мыльную воду в раковине.

— Три года, — сказал Либерман. — Потом поговорим о пенсии.

— Наш район меняется, — заметила Бесс.

— Всё везде меняется. Скоки тоже меняется, — сказал он. — Мне нравится район, нравится дом. И куда мы поместим Барри и Мелиссу, когда они приедут погостить? Будем стелить спальные мешки на полу в гостиной?

Бесс и Эйб жили в доме с двумя спальнями на Джарвис-стрит почти тридцать лет. Они оба знали, что могут продать его за сумму, в восемь раз превышающую цену, за которую купили, и переехать в безопасный район, в новую квартиру с одной спальней в Скоки, да еще неплохие деньги останутся на поездку в Израиль — ее долго обсуждали, но Эйбу совсем не хотелось туда ехать. Либерман был уверен: рискни он сказать жене, что готов рассмотреть возможность переезда, она может и передумать. Большинство их друзей переехали из этого района, но многие еще остались. Когда он сдастся, она, возможно, откажется от этой идеи…

— Перемены пойдут нам на пользу, — сказала Бесс.

— У меня весь день перемены, — отозвался Эйб. Он домыл последнюю кастрюлю и потянулся за полотенцем, чтобы помочь Бесс вытереть то, что оставалось в сушилке. — Преступники занимаются тем, что все меняют. А мне нравится приходить домой, зная, что все по-прежнему, как всегда, ничего не изменилось.

— Мы еще поговорим об этом, — сказала Бесс. Она коснулась его щеки, он почувствовал сладкий запах от ее пальцев и подумал, что если она будет так упорно добиваться переезда, то в конце концов одержит победу. Оптимальная тактика для него — тактика проволочек.

В семь вечера они пришли в синагогу Мир Шавот на Калифорния-авеню, всего в четырех кварталах от их дома. Это было достаточно рано, чтобы занять хорошие места до начала субботней службы. Перед входом Бесс поправила кипу на кудрявых волосах Эйба. Она поздоровалась с Розенами, поднимавшимися по лестнице вслед за ними.

— Он рассказал тебе о своей подружке? — спросил Гершл Розен у Бесс, когда они проходили через двойные двери.

Гершл подмигивал, Гершл ухмылялся, Гершл, подумал Эйб, заслуживает, чтобы ему дали по веснушчатой шее.

— О которой из них?

— О латиноамериканке с Манхэттена, — ответил Гершл, жена которого смущенно смотрела на Бесс. — Прямо мексиканский вулкан. Приходила сегодня к Мэйшу, разыскивала Эйба.

На стенах коридора, ведущего в молельный зал, висели карандашные рисунки учеников еврейской школы, изображающие сцены из Библии. Лайза в детстве ходила в эту школу при синагоге. Ее рисунки, четкие, аккуратные, некогда тоже висели в этом коридоре. Интересно, подумал Эйб, куда все они подевались.

— Она — наш информатор, — сообщил Либерман. Он кивал на ходу знакомым, узнавая их среди паствы, численность которой сокращалась. Мимо них в сопровождении жены и матери прошел Резник из магазина скобяных товаров. Он помахал Эйбу рукой.

— Я не ревнива, — сказала Бесс, сжимая руку мужа. — Сара, у твоего мужа грязные мысли.

— Ты мне будешь рассказывать, — отозвалась Сара. Она покачала головой и втащила Гершла в синагогу.

— Эйб, — спросила Бесс с улыбкой, — ты что, загулял?

— Если бы я загулял, неужели стал бы с ней встречаться у Мэйша днем на глазах у старых хрычей?

Бесс улыбнулась и поцеловала его в губы, на глазах у двух проходивших мимо супружеских пар.

Эти службы стали для Эйба Либермана временем еженедельной медитации. В своей жизни он прошел через обычные стадии отношения к религиозным службам. В течение десяти лет, между двадцатью и тридцатью, он был молчаливым атеистом и бойкотировал службы, которые в детстве посещал по воле отца. Следующие десять лет, после женитьбы, Эйб подумывал, не стать ли ему буддистом, пусть даже тайным. Когда Бесс настояла, чтобы Лайза получила религиозное образование и воспитывалась в религиозных традициях, Либерман стал посещать службы, когда не мог этого избежать. Сначала постоянное выражение благодарности Богу его раздражало. Затем, это случилось в Йом Кипур[14], пришло озарение. Он обнаружил, что службы создают условия для медитации, в которую он может погрузиться до самозабвения и которая не очень отличается от буддистской. Славословия на иврите, которые произносили молящиеся и раввин Васс и пел кантор Фрид, — это, в сущности, мантры.

Сделав это открытие в пятьдесят лет, Либерман перестал противиться еврейской традиции, хотя у него все еще не было четкого представления о мироздании. Теперь он не только хорошо чувствовал себя во время службы — он с нетерпением ожидал ее, желал углубиться в молитву, принять участие в общем обряде. Эйб не мог объяснить себе, с чем связана такая перемена, — с возрастом или посетившей его мудростью, да и не хотел вникать в это. Он ощущал успокоение — и этого было достаточно.

Раввин Васс был сыном раввина Васса, который в свой черед был сыном раввина Васса из местечка Клизмер, что к северу от Киева. Молодой раввин был духовным пастырем девять лет и, по мнению Либермана, явно превосходил своего отца, хотя некоторые придерживались противоположного мнения. Старый Васс, который несколько раз в год приезжал из Флориды, чтобы наставить общину на верный путь, постоянно улыбался и по ходу службы неизменно упоминал о своих младенческих годах, когда он жил в Польше, и о детстве, проведенном в Нью-Йорке. У него был неисчерпаемый запас историй о милосердии его матери и о мудрости его отца. Эти истории были напрочь лишены конкретного содержания, и Либерман иногда думал: вот бы усадить старика напротив, допросить по всей форме и добиться от него признания, чтобы рассеять эти чары из улыбок и общих слов. Незадолго до ухода старого раввина Васса на покой Либерман наконец признался самому себе, что тот неумен и никогда умом не блистал.

После ухода старого Васса Эйб и Бесс подумывали о том, чтобы перейти в синагогу Бет Исраэль. Раввин там был молод, умен и прогрессивен, а в общину входило множество семей с малолетними детьми, но верность старому месту возобладала, и, даже когда выяснилось, что новый раввин Васс не умнее своего отца, они остались: все тут было знакомо и удобно, жаль было расставаться с друзьями и не хотелось огорчать нового раввина.

У молодого Васса было одно положительное качество, перевешивающее недостатки. Он поднимал актуальные вопросы. Политика Израиля, арабский терроризм, межрасовые отношения, политики-евреи на местном уровне, на уровне штатов и на федеральном уровне — все служило материалом для проповедей рабби Васса, и он всегда завершал их искренним призывом высказывать свое мнение по этим вопросам. Именно в такой момент Эйб Либерман обычно направлялся в вестибюль, где дожидался Бесс. Слушать эти пустые разговоры было выше его сил.

Однако сегодня вечером проповедь представляла для него особый интерес.

— Речь идет о проблеме, — сказал молодой Васс (ему было сорок восемь), — которую изучает в настоящее время наш строительный комитет. Молодежь покидает нашу общину. Можем ли мы жить дальше без притока свежей крови? Переберемся ли мы туда, куда переезжают еврейские семьи, или будем медленно увядать и наблюдать, как нас становится все меньше и меньше, пока не появится угроза, что мы даже миньяна[15] не соберем? Возникают всё новые вопросы. Сможем ли мы сохранить за собой это здание, если нас будет так мало? Ваши ежегодные взносы каждый год растут, а число проводимых мероприятий сокращается.

Раввин явно вступил в заговор с Бесс, и из-за этого Либерману, возможно, придется остаться на обсуждение этого вопроса, чтобы как-то отреагировать, а то и прямо высказаться против переезда или, по крайней мере, отсрочить его. Может быть, все окажется не так уж плохо. В конце концов, чтобы найти новое место, собрать деньги и начать строительство, понадобится время, может быть, годы.

Восьмидесятипятилетняя Ида Кацман, сидевшая на своем обычном месте в первом ряду, положила руку на палку, повернулась лицом к остальным и встретилась взглядом с Либерманом. Морт, муж Иды Кацман, умер лет двадцать назад, оставив ей десять ювелирных магазинов, и она была главным благотворителем общины. Все разговоры о сборе средств в конечном счете были обращены к ней, но Ида неизменно искала человека, который мог бы составить ей компанию и взять на себя часть расходов. Либерман почувствовал себя крайне неуютно.

— Строительный комитет сообщил мне на этой неделе, — сказал раввин с многозначительной улыбкой, — что здание Четвертой федеральной ссудно-сберегательной ассоциации на Демпстер-стрит можно приобрести по очень умеренной цене и быстро перестроить и что щедрое предложение о покупке здания, где мы с вами находимся, сделал Фонд корейской баптистской церкви. Деньги, которые мы сможем выручить от продажи этого дома, с лихвой покроют расходы на покупку здания Четвертой федеральной ссудно-сберегательной ассоциации и большую часть затрат на необходимые переделки.

Зазвучали голоса. Как показалось Либерману, большинство, но не все высказывались одобрительно.

— Если мы пойдем на эти важные перемены, — продолжал рабби Васс, — требующие, разумеется, обстоятельного обсуждения, то нам придется все же поторопиться, ибо предложение от Фонда корейской баптистской церкви и цена здания Четвертой федеральной ссудно-сберегательной ассоциации могут измениться. Для сбора средств понадобится комитет, который будет заниматься и вопросами перестройки нового помещения на Демпстер-стрит. Необходимо будет избрать председателя и…

С Либермана было довольно. За тридцать лет он не произнес ни слова во время проповеди или после нее, но рабби Васс явно пытался протащить это решение.

Либерман поднял руку, дождался, когда Васс на него посмотрел, и начал вставать. Ида Кацман напряглась, чтобы увидеть, что происходит.

Либерман еще не успел ничего сказать, как почувствовал, что его дергают за рукав. Конечно, это Бесс старается заставить его сесть и замолчать. Но пришло время действовать. Они должны его выслушать. Рабби Васс, который немного походил на пухлого Клода Рейнса[16], должен его выслушать. Эйба еще раз дернули за рукав, и он слегка повернул голову.

— Мистер Либерман, вас к телефону, — сказал чернокожий старик, тянувший его за рукав. Обычно Уитлок входил в молитвенный зал только для того, чтобы там прибрать. Он чувствовал себя неловко перед собравшимися в синагоге, чьи глаза устремились прямо на него. — Мужчина говорит, это срочно, — добавил Уитлок.

— Лайза, — выдохнула Бесс. — Что-то случилось с…

Либерман и Бесс направились к двери вслед за Уитлоком, и Эйб услышал слова Васса:

— Спасибо. Теперь у нас есть председатель комитета по реконструкции.

Все зааплодировали.

— Мистер Либерман, — сказал раввин, — вы можете позвонить мне или любому члену строительного комитета, и мы вам поможем.

Либерман помедлил мгновение у двери, повернулся, чтобы возразить, но Бесс утащила его наружу.

Телефон находился в кабинете раввина, небольшой комнате с деревянными панелями и полками, заставленными тяжелыми томами. Одно из окон выходило на автостоянку. Либерман взял трубку и коснулся руки Бесс.

— Либерман слушает, — сказал он.

— Она мертва, Эйб, — послышался голос Хэнрагана.

Либерман посмотрел на жену.

— Она? — повторил он.

— Эстральда Вальдес, — уточнил Хэнраган. Он основательно выпил, и ему было трудно четко выговорить это имя. — Пожалуй, тебе лучше приехать.

— Это Билл, — сказал Либерман, прикрыв ладонью микрофон. — Та женщина, о которой говорил Гершл, — она мертва.

— Слава Богу, — отозвалась Бесс, опускаясь на вращающийся стул Васса. И тут до нее дошло, что она сказала. — Я не то имела в виду, — продолжала Бесс. — Просто обрадовалась, что Лайза и дети…

Либерман погладил ее по плечу.

— Где ты, Билл? — спросил он.

— Где? Ах да, в ее квартире.

Либерман повесил трубку и опустил руки на плечи Бесс.

— Я должен ехать, — сказал он. — Розены проводят тебя домой.

Бесс посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась. Ее глаза были еще влажными.

— Поговоришь с Лайзой завтра?

— Поговорю с Лайзой завтра, — ответил Эйб. — Почему бы тебе не посидеть здесь пару минут, прежде чем ты вернешься в зал?

— Так и сделаю, — пообещала Бесс.

Вечерний воздух все еще был горячим. Направляясь к машине, Либерман ощутил запах карри из ресторана «Бомбей» на противоположной стороне Калифорния-авеню. Может быть, ему действительно пора подумать о переезде, но Либерман не желал размышлять об этом. Не хотел он думать и о проблемах дочери, и о своих новых обязанностях председателя комитета по реконструкции, но все эти темы казались предпочтительнее мысли о том, что Эстральда Вальдес мертва. Он вспомнил ее такой, какой видел в последний раз в то утро, — как она шутила, строила планы. Как сидела рядом с ним в кабинке. Он ощущал ее запах, вспоминал, какой увидел ее при первой встрече, — дерзкой, красивой, говорившей на ломаном английском. Он вовсе не хотел видеть ее мертвой.

Ровно за четыре минуты до того, как Билл Хэнраган вошел в квартиру Эстральды Вальдес на шестом этаже, Жюль Ван Бибер лежал пьяный в нескольких метрах от ее тела и, похоже, спал. Он знал, что кто-то дал ему выпить, а потом привел на это место. Этот кто-то не считался с нуждами Жюля Ван Бибера. Жюль поднялся, не понимая, где находится, прошел в кухню и выпил добрую чуть ли не половину бутылки шотландского виски, которую нашел на полу. Затем он проковылял через гостиную на балкон Эстральды, сжимая в руке маленькую голубую настольную лампу, которую он предполагал взять с собой, когда будет уходить. Вечерний воздух и ветерок с озера приманили Жюля к перилам балкона.

Он перегнулся через перила и упал почти в тот самый момент, когда Хэнраган вошел в дверь. Жюль трижды перевернулся в воздухе, пока летел вниз, шнур настольной лампы несся за ним, как хвост воздушного змея. Он приземлился на кучу мешков, набитых травой.

Зеленые пластиковые мешки, блестевшие в лунном свете, смягчили удар, они же накрыли Жюля, как одеялом. Он посмотрел на звезды в августовском небе над озером Мичиган, улыбнулся и отключился.

В тот самый момент, когда Хэнраган вошел в квартиру Эстральды, а Жюль Ван Бибер свалился с балкона, менее чем в пяти кварталах оттуда Эрнест Райан, бармен, известный как Ирландец Эрни, упал с двух ступенек после того, как запер свой кабачок на Кларк-стрит. Хотя Ирландец Эрни был трезв, как стеклышко, он ударился головой о тротуар и умер. Бог иногда делает странный выбор.

Жюль, прижимавший лампу к груди как защищающего его игрушечного медвежонка, спал, несмотря на завывание полицейских сирен, возню телевизионщиков и шум от любопытных прохожих. Ему снилась батарея бутылок с содержимым янтарного цвета, какой-то сердитый мужчина, мягкая кровать, красивая женщина, говорившая с ним на незнакомом языке. Он видел эту женщину, лежавшую перед ним обнаженной, физически ощущал, как идет к двери, кожу ласкает ночной ветерок, с берега доносится вонь дохлой рыбы — и он летит.

Мешки для мусора, на которые упал Жюль Ван Бибер, находились в кузове грузовика Сола Уорта. Бизнес Уорта, занимавшегося ландшафтным благоустройством, через восемь лет только-только начал приносить прибыль, отчасти потому, что он перестал привлекать шуринов к работе на лужайках, а отчасти — благодаря тому, что дал взятку члену городского совета, чтобы тот надавил на владельцев высотных домов в прибрежном районе и те стали пользоваться услугами Сола.

Когда Жюль совершил свой ночной полет, было около десяти вечера. Свидетелей этого чуда не нашлось. Когда на следующее утро пьяница рассказал Солу свою историю и сон, у того не было никаких оснований ему поверить. Полицейские машины уехали. Телевизионщики уже снимали гигантского лосося, которого выбросило на берег у пирса ВМС. У Сола не было причин верить, что прошлой ночью случилось нечто из ряда вон выходящее. Он просто вытащил пьяного Жюля из кузова.

— Может, эта лампа волшебная, — пробормотал Жюль Ван Бибер, глядя на настольную лампу, которую все еще держал в руке.

— Может, я тебе руки переломаю, если снова застану спящим в моем грузовике, — сказал Уорт. Он решил никогда больше не оставлять грузовик на улице на ночь.

Солу еще предстояло забрать двух своих рабочих-корейцев и обработать семь лужаек у высотных домов. Отъезжая, Уорт видел в зеркало заднего обзора, что пьяница сидит на обочине и не сводит глаз со своей лампы.

Некогда Жюлю Ван Биберу принадлежал магазин поздравительных открыток в Холланде, штат Мичиган, где произошло нечто, о чем он не хотел вспоминать. Когда Сол уехал, Жюль встал и побрел в направлении Лоуренс-авеню. Он помнил или ему это казалось, что там был ломбард. Он мог продать там свою волшебную лампу и рассказать удивительную историю, если кто-нибудь захочет его выслушать.

Полная картина сложилась в голове у Сола лишь к вечеру, когда он вернулся домой с пустым грузовиком, саднящей спиной и болью в горле из-за того, что кричал на своего шурина Брэдли, который, к счастью, уже не имел отношения к работе на лужайках, а должен был отвечать на телефонные звонки в офисе. Только засыпая, пока его жена читала еженедельный ворох бульварных газет и слушала десятичасовые вечерние новости, Сол связал информацию воедино. Он уже задремал, когда сюжет об убийстве появился на телеэкране, и тогда Сол понял, что женщину, о которой говорила ведущая новостной программы, убили в двух кварталах от того места, где он сейчас лежал между сном и явью. Она была убита в здании, возле которого он оставил свой грузовик в предыдущую ночь. В этом грузовике он обнаружил пьяного, рассказавшего безумную историю.

Сол сел в постели, «Инкуайрер» и «Стар» разлетелись в разные стороны. Жена ударила его кулаком в плечо, но он этого не почувствовал.

— Кажется, один пьяный сказал мне, что он убил ту женщину, — сказал Сол.

— Да? — удивилась жена.

— Прямо рядом с этим домом. Он мне это рассказал, а я дал ему уйти.

— И что? — спросила она.

— Я позвоню в полицию.

За два часа до того, как Жюль Ван Бибер перешагнул через перила балкона квартиры Эстральды Вальдес, Уильям Хэнраган позвонил ей, чтобы удостовериться, что она на месте и с ней все в порядке. Он звонил из китайского ресторана в здании отеля «Лейкфрант мотор инн», что напротив небоскреба «Мичиган тауэрс». Этот ресторан, «Черная луна», был единственным коммерческим владением в квартале, и — Эстральда не ошибалась — из его окна хорошо просматривался вход в высотку.

Эстральда сказала Биллу, что у нее все хорошо. Хэнраган предупредил, что будет наблюдать всю ночь, но должны быть еще по меньшей мере два других входа в здание — служебный и через подземную автостоянку. Он попросил Эстральду подойти к окну, опустить и поднять шторы. Так Билл определил ее окно и, когда она снова подошла к телефону, предложил опустить шторы, но поднять их в случае, если ей понадобится помощь.

После этого он показал свой жетон хорошенькой китаянке неопределенного возраста, которая подала ему рис со свиной поджаркой и двойной бурбон со льдом. Хэнраган сказал ей, что будет сидеть за этим столиком до закрытия ресторана.

За двойным бурбоном последовал еще один и заказ на яйцо фу-янг. Посетители менялись. Люди входили в высотку и выходили из нее. Хэнраган наблюдал, как чернокожий швейцар приветствовал их, кивая головой. Ни одной подозрительной личности. Он посмотрел на шторы в окне Эстральды. Они были опущены.

Когда из «Черной луны» вышел последний посетитель, Хэнраган жестом подозвал китаянку.

— Ты ирландка? — спросил он.

— Да, — ответила женщина смущенно.

— Ты ирландка? — повторил Хэнраган, строго глядя на нее.

— Айрис, — ответила она. — Меня зовут Айрис.

— Не думал, что ты ирландка, — заметил полицейский с облегчением. — У ирландцев и китайцев много общего, — сказал он, глядя на пустой стакан. Женщина ничего не ответила. Примерно, как показалось Хэнрагану, возраста Морин, она была не просто хорошенькая — ее отличала какая-то утонченная красота. Он ошибся. Китаянка была на десять лет старше его жены. — Хочешь знать, что общего у ирландцев и китайцев?

— Хочу, — ответила Айрис. Она улыбнулась полицейскому, который определенно был пьян.

— Дети, — заметил он. — Верность семье. Мы поздно женимся и остаемся вместе на всю жизнь. Как китайцы.

В вестибюль небоскреба «Мичиган тауэрс», находившегося через дорогу, вошла супружеская пара. Хэнраган бросил на нее взгляд. Через несколько секунд перед входом в вестибюль остановилось такси. Из него вышел водитель и исчез в здании.

— Но никогда не выходи замуж за ирландца, — сказал Хэнраган. — Ты замужем?

— Нет, — ответила китаянка.

— А когда-нибудь встречалась с ирландцем?

— Нет, — ответила она и улыбнулась нервной улыбкой.

— А хотела бы? Я никогда не встречался с китаянкой. То есть никогда не был с… Правда, однажды встретился с женщиной из Сиама. Мне был неприятен запах карри.

Китаянка подошла ближе к столику Хэнрагана и начала счищать остатки еды с тарелок. Она крикнула что-то в направлении кухни по-китайски, и ей на том же языке ответил старик.

— Зовешь на помощь? — спросил Хэнраган, глядя в окно.

Таксист, который входил в высотку, теперь вышел оттуда с двумя чемоданами. Он открыл багажник, поставил туда чемоданы и сел на место водителя. Швейцар открыл дверь и выпустил женщину, одетую так же, как была одета в то утро Эстральда, включая широкополую шляпу от Энни Холл. Женщина села в ожидавшую машину и помахала Хэнрагану, который поднял руку в подтверждение того, что видит ее.

— Не могу понять, — сказал он. — Она просит о помощи, а потом собирает чемоданы и уезжает.

— Просит о помощи? — спросила китаянка.

— Просит о… — повторил полицейский и посмотрел на окно квартиры Эстральды Вальдес. Шторы были подняты. Хэнраган поискал глазами такси, вспомнил, что оно направилось на юг, на Шеридан. К этому времени оно уже отъехало на несколько кварталов или находилось на Лейк-шор-драйв. Он встал, чувствуя легкое головокружение.

— Я говорила с отцом, — сообщила Айрис, залившись краской смущения, которого Хэнраган не заметил.

— Мне надо идти, — сказал Хэнраган. — Я возьму вашу карточку. Позвоню тебе.

— Меня зовут Айрис. — Китаянка смотрела, как полицейский идет к двери, оставляет по дороге двадцать долларов на стойке и берет карточку ресторана.

— А меня зовут Уильям, — сообщил он. — И я думаю, что я в полном дерьме.

Айрис смотрела, как он поспешно пересекает улицу и входит в вестибюль многоквартирного дома. Позвонит ли он ей и хочется ли ей этого? Тут она услышала голос отца, распекавшего ее из кухни. Айрис знала: они закончат уборку, закроют ресторан, сядут в машину, доедут до квартиры, где жили вместе, и отец зажжет ароматическую палочку и станет ворчать, до чего скверный день выдался. А потом, если не почувствует себя уж очень усталым, будет смотреть какой-нибудь фильм с Чарльзом Бронсоном.

Айрис решила, что вовсе не против звонка этого ирландца.

Хэнраган спешил, но после двух двойных бурбонов идти быстро было нелегко. Билл Хэнраган был самым быстрым форвардом футбольной команды Чикагского профессионально-технического училища. Дик Буткус, который окончил это училище через несколько лет после «Скалы» Хэнрагана, сказал ему на одной из встреч, что вдохновлялся его примером. Незадолго до выпуска Хэнраган вывихнул колено на тренировке. Скорость он потерял, однако еще получил стипендию как член сборной Южного Иллинойса. Хэнраган надеялся попасть в «Нотр Дам» или «Иллинойс», но даже при здоровом колене надежда на это была бы ничтожной. Он продержался два года в команде Южного Иллинойса как рядовой форвард, утративший свое прозвище и драйв. Двадцать пять лет и три месяца назад Билл Хэнраган покинул Карбондейл и вернулся в Чикаго. Он стал полицейским, как его отец, как его дед.

Но то были старые добрые времена, а теперь наступили новые скверные. Хэнраган ворвался в наружное отделение вестибюля, вытащил бумажник, и не успел молодой чернокожий в форме привратника слова сказать, показал ему жетон. Молодой человек, золотистый значок которого гласил, что его зовут Билли Тартон, не хотел проблем.

— Вальдес, — сказал Хэнраган.

— Шесть-десять, — ответил швейцар. Он нажал кнопку, чтобы открыть внутреннюю дверь. — Вы хотите, чтобы я сообщил… — начал было Билли Тартон, но осекся — такой вид был у полицейского.

Хэнрагану удалось не сшибить с ног трех похожих на кегли женщин, когда те выходили из лифта. Оказавшись в лифте, он нажал кнопку, чтобы закрыть двери, и переложил бумажник из левой руки в карман, а правой достал из кобуры на поясе «кольт» 38-го калибра.

Лифт остановился на пятом этаже. К нему направился старик. Хэнраган спрятал оружие за спину и жестом показал старику, чтобы тот не входил. Старик, казалось, был готов запротестовать, затем заметил, что пьяный мужчина в лифте держит руку за спиной. Он отступил и дал дверям закрыться. На шестом этаже Хэнраган вышел с пистолетом наготове, не дождавшись, пока двери лифта полностью откроются.

Никого. В конце коридора, слева от Хэнрагана, была открыта дверь. Оттуда в коридор падал свет и доносилась громкая латиноамериканская музыка. Двери лифта со стуком закрылись за Хэнраганом.

Он двинулся по коридору спиной к стене с пистолетом, нацеленным на открытую дверь.

У двери он почувствовал себя совсем паршиво, но пистолет не опустил. Больное колено и двойной бурбон почти его доконали. Он почувствовал, что вот-вот упадет.

— Не сейчас, — сказал он себе. — Господи, только не сейчас.

Музыка ревела. Через дверной проем Хэнраган мог увидеть достаточно, чтобы тошнота, которую он и без того испытывал, еще усилилась. Это была квартира с одной спальней и нишей для кухни сразу за дверью. Дверца холодильника распахнута. Разбитые бутылки, банка низкокалорийного майонеза фирмы «Хеллман», замороженные куски мяса и быстро таявшие кубики льда были разбросаны по полу. Вечер был жаркий, и Хэнраган потел. Шкафчики над раковиной были открыты, коробки и пакеты разодраны. С распотрошенной коробки пшеничных хлопьев полицейскому улыбался Майкл Джордан.

Ладони Хэнрагана покрылись потом, и он по очереди вытирал их о рубашку, тоже мокрую. Он прошел мимо ванной, дверь в которую была распахнута, заглянул внутрь и увидел, что аптечный шкафчик тоже открыт, а флаконы и ампулы валяются на полу и в ванне. Крышка сливного бачка сорвана и разбита — два обломка лежали на полу у стены. Дверца шкафа рядом с ванной открыта. Его полки пусты. Одежда грудой лежит на полу, вешалки торчат, как черные кости.

Мужской голос то ли по радио, то ли с пластинки, снова и снова повторявший: «Todos vuelven»[17], отдавался в голове Хэнрагана болью.

Он вошел в гостиную и нашел там то, чего ожидал и чего боялся. Лампы были перевернуты, ковровое покрытие порвано. Туалетный столик, стоявший в углу, зиял недостающими ящиками, которые были свалены рядом в беспорядке, а их содержимое было раскидано по всей комнате. С рожка люстры свисал красный бюстгалтер. Мужской голос пел по-испански. Хэнраган увидел в углу комнаты перевернутую кровать и порванный матрас. Он обошел кровать и остановился перед матрасом.

— Господи, — пробормотал он и перекрестился. Свободной рукой он отбросил матрас и увидел обнаженное тело Эстральды Вальдес.

За двадцать четыре года работы полицейским Хэнраган повидал немало трупов. Реакция у него всегда была одинаковая. Что-то в нем отказывалось верить увиденному. На какой-то миг мертвое тело лишалось смысла. Но этот момент всегда проходил, и Хэнраган ощущал сильную боль в животе. Ему хотелось застонать, но, если рядом были другие люди, он должен был притворяться, что вид мертвеца — дело для него обычное. Справляться с этими первыми мгновениями Билла научил отец.

— Не думай о них как о людях, — советовал Лиэм Хэнраган. — Представляй себе, что это просто точные до мельчайших деталей копии. Господь забрал настоящих людей к себе, а вместо них оставил удивительно точные подобия. Ты видишь перед собой улики, которые Господь дал полиции, чтобы можно было привлечь убийц к судебной ответственности в судах земных, прежде чем те предстанут перед Его судом. Таким образом, Билли, ты останешься в здравом уме и поступишь по велению Господа.

В большей или меньшей степени это срабатывало. Когда Хэнраган видел труп, он всегда добросовестно крестился. Он видел семью, включая младенца, разрезанную на куски в ходе войны между бандами. Он видел мужчину, годами издевавшегося над женой, и та, потеряв терпение, через десять лет разорвала изверга зубами и ногтями. Он видел… Но внезапно Хэнраган осознал, что женщина, лежавшая перед ним, еще жива. Господь не заменил ее. Иллюзия не возникла даже на мгновение. Кровь пульсировала в ее многочисленных и глубоких ранах.

Хэнраган убрал пистолет и опустился на колени рядом с Эстральдой.

— Я вызову помощь, — произнес он, стараясь перекричать голос мужчины, который пел по-испански, и потянулся за одеялом, чтобы укрыть ее.

Она перевела на него взгляд, и Хэнрагану показалось, что она произнесла: «Где ты был?»

Ему было нечего ответить.

— Я вызову помощь, — повторил он.

Ее губы шевельнулись — то ли от дыхания, то ли от попытки что-то сказать, но звука не последовало.

— Телефон, — сказал Хэнраган, ища его. — Телефон.

Он нашел телефон на полу рядом с кроватью. Музыка внезапно прекратилась. Позади себя он услышал звук, который издала Эстральда Вальдес, и понял, что она умерла. Хэнраган перекрестился, но не обернулся. Он позвонил, сообщил о месте происшествия, о характере ран и о том, что это было нападение. Хэнраган знал, что жертва нападения уже мертва, но хотел, чтобы прислали парамедиков, — он и так сделал достаточно ошибок для одной ночи.

Вызвав помощь, Хэнраган начал искать Либермана. Он нашел его в синагоге после второго звонка. Поговорив с ним и повесив трубку, Билл подошел к раковине в кухонной нише, включил холодную воду, воспользовавшись ложкой, чтобы повернуть кран и не стереть отпечатки пальцев, и наполнил водой сложенные ладони. Он смочил лицо и почувствовал, как вода струится по шее и подбородку. Этого оказалось недостаточно. Хэнраган взял с кухонного стола подтаявшие кубики льда и протер лицо. На мгновение он подумал, что хорошо бы найти бутылку спиртного, выпить, чтобы привести себя в порядок и выдержать предстоявшую процедуру. Он действительно увидел лежавшую на полу открытую бутылку шотландского виски, из которой сочилась янтарная жидкость. Однако что-то подсказало ему: пить сейчас — не очень хорошая идея, и он прислушался к этому внутреннему голосу.

Хэнраган выключил воду и, перешагивая через обломки, вышел на узкий балкончик. Светила полная луна, ярко-белый шар. По сморщенной поверхности озера бежала лунная дорожка. Красиво. Но Хэнрагану было не до красот природы. Он перегнулся через перила и посмотрел вниз надвигавшиеся машины. В высотке напротив была в полном разгаре вечеринка — начался уик-энд. Люди смеялись. Прямо под балконом Хэнраган увидел грузовик, наполненный чем-то блестящим и зеленым. Он не мог видеть Жюля Ван Бибера, который был скрыт от глаз тремя мешками для мусора. Жюль сжимал в руках свою лампу, и ему снилась обнаженная женщина, которая говорила с ним и дала ему подарок.

Хэнраган ощутил какое-то движение позади. Он выхватил пистолет и направил его на дверь — вошел человек, которого он меньше всего хотел видеть в тот момент.

Капитан Дейл Хьюз посмотрел на пейзаж, на Хэнрагана и пробормотал: «Что, черт возьми, здесь происходит?»

3

Либерман въехал на подъездную аллею, которая вела к «Мичиган тауэрс», между «скорой помощью» с включенными огнями и сине-белой машиной чикагской полиции. Он вышел из автомобиля, запер его и направился к внешнему вестибюлю, где полицейский, в котором он узнал Клевенджера, разговаривал с молодым швейцаром. Тот пытался выглядеть спокойным, но это ему плохо удавалось.

— Шесть-десять, — сообщил Клевенджер, увидев Либермана.

— Я знаю, — ответил Либерман по дороге к открытой теперь внутренней двери. Эйб никогда не бывал в квартире Эстральды Вальдес. Она жила там не очень долго, но Либерман знал адрес и номер квартиры, в его записной книжке был и ее телефон. Он также был уверен, что никогда не забудет эти номера.

Либерман быстро шел по ковру к лифту, двери которого открылись, хотя он еще не успел нажать кнопку вызова. Двое мужчин лет двадцати с небольшим в синих форменных рубашках с коротким рукавом вывезли из лифта каталку. Они не спешили. Двери лифта закрылись, и Либерман подошел к ним.

— Вы ее раввин? — спросил первый молодой человек, глядя на голову Либермана.

— Ее… — сказал Либерман, поднял руку к голове и обнаружил, что он еще в ермолке, которую надел на вечернюю субботнюю службу. Он снял ее и положил в карман. — Нет.

Он вынул бумажник, открыл его и показал свой жетон. Парамедики успокоились, и Либерман подошел к каталке и расстегнул молнию пластикового мешка. Показалось белое лицо Эстральды Вальдес.

Супружеская пара средних лет в вечерней одежде вышла из двери подземной стоянки рядом с лифтом. Женщина что-то сказала о Женевьеве, и мужчина засмеялся. Смех оборвался, когда сначала он, а потом и его спутница увидели эту сцену. Супруги решили не ждать лифта, а подняться по лестнице. Либерман помедлил, пока они прошли, а затем расстегнул молнию на мешке полностью. Несколько секунд он смотрел на ее раны, и слова кадиша, заупокойной молитвы, зазвучали в мозгу. На мгновение Либерман закрыл глаза, потом открыл и кивнул парамедикам, показывая, что они могут забрать тело.

Не успели те выйти, как вернулся лифт. Либерман вошел в кабину, нажал на кнопку шестого этажа и поднялся наверх.

— …еще сорок полицейских, самых разных званий, — услышал Либерман, когда шел по коридору к открытой двери квартиры Эстральды Вальдес.

Это сказал молодой полицейский по фамилии Уиттен — так сообщала табличка на его форменной рубашке. Он стоял в дверном проеме со сложенными на груди руками и непокрытой головой и разговаривал с техником из лаборатории, которого Либерман узнал, но чье имя вылетело у него из головы. Техник посыпал порошком столешницу кухонного стола, чтобы снять отпечатки пальцев.

— И, — продолжал Уиттен, — не только в Тампе, бум наблюдается и в Орландо, Флорида, действует план, предусматривающий высокие зарплаты и пенсии.

Уиттен посмотрел на Либермана, узнал его и освободил дорогу. За Уиттеном Либерман увидел спину Хэнрагана и лицо капитана Хьюза. Они стояли на балконе вплотную друг к другу. Плечи Хэнрагана были опущены.

— Хьюз снимает стружку с твоего напарника, — прошептал техник, не поднимая глаз. — Смотри под ноги. Много всякого дерьма на полу.

Либерман вошел в гостиную, где царил хаос, и осторожно двинулся к балкону, обходя обломки. За его спиной Уиттен продолжал свою речь:

— Человек должен использовать шанс, и что я потеряю, если попрошу несколько дней отпуска и попробую удачи во Флориде?

Либерман услышал голос капитана Дейла Хьюза:

— Ты сейчас достаточно трезв, чтобы заняться этим?

— Я не был пьян, — тихо ответил Хэнраган.

— Ты не был… — сказал Хьюз, засмеялся и, отвернувшись, стал смотреть в темноту.

Хьюз был чернокожий высокого роста, выше Хэнрагана, но без растущего животика. Либерман знал его почти тридцать лет. Они начинали на равных, но Хьюз оказался более честолюбивым и лучшим политиком. Либерман признавал, что он хороший полицейский. Говорили, что Хьюз каждый день до семи утра в течение часа упражняется с гирями. Либерман точно не помнил, где он это слышал, но верил, что так оно и есть. Хьюз всегда был чисто выбрит, ходил в тщательно отглаженном пиджаке и аккуратно повязанном галстуке. Дейл Хьюз был постоянно готов встретиться с любым начальником или политиком или появиться на телеэкране любого канала со второго до тридцать второго.

— Либерман, — хмуро сказал Хьюз, — что, черт возьми, здесь происходит?

— Женщина умерла, — ответил Либерман, заходя на балкон.

— Это я знаю, — сказал Хьюз. — Скажи мне лучше то, чего я не знаю. Скажи, почему мне не было известно, что вы вели наблюдение за этим зданием. Скажи, кто дал вам «добро» на защиту известной проститутки. Скажи, как ее смогли убить, а убийца сумел безнаказанно уйти под носом у твоего напарника. Скажи, как мне отвечать на вопросы Голлабера и телерепортеров? Я не знаю, что происходит, и мои люди в полном дерьме.

— Это тяжкое бремя, — серьезно произнес Либерман.

— Как ты сказал? Это такой хасидский юмор? — Хьюз поправил галстук. — Не играй со мной, Эйб. Ты знаешь, кто живет в этом доме?

— Теперь одним человеком меньше, чем час назад, — ответил Либерман, оглядывая комнату, в которой умерла Эстральда Вальдес.

— В этом доме живу я, — сообщил Хьюз. — Мы с женой живем здесь. И двое моих людей ведут наблюдение в моем доме, а я даже не знаю об этом.

Он сделал два шага, покачал головой и взглянул на Либермана.

— Мы делали это в нерабочее время, — заявил Либерман. — В свое свободное время. Эстральда Вальдес была информатором. Завтра она собиралась уехать из города и хотела, чтобы мы приглядели за ней на случай, если один буйный клиент доставит ей неприятности.

— Ага, — произнес Хьюз, глядя на своих подчиненных, — теперь я понял. Мы бесплатно обеспечиваем в нерабочее время защиту проституток. Ты знаешь, что напишут в газетах? Ты знаешь, что скажет твой маленький соплеменник Розенберг со второго канала? Он скажет, что хотел бы знать, не платила ли Эстральда Вальдес вам за защиту.

— Розенберг этого не скажет. — Либерман встал рядом с Хэнраганом и посмотрел с балкона вниз. Он увидел грузовик Сола Уорта, припаркованный среди других машин, и ему показалось, что зеленый брезент на нем шевелится.

— Он этого не скажет, — повторил Хьюз за Либерманом.

— Я знаю семью Уолтера Розенберга с тех пор, как ему стукнуло шесть лет, — признался Либерман. — Мы были на его бар-мицве, когда ему исполнилось тринадцать. Моя дочь Лайза встречалась с ним некоторое время. Он не станет думать, будто я брал деньги. Он славный парень. А вот Аллен с седьмого канала — в нем я не уверен.

Лэрри Аллен, чернокожий, был шеф-редактором седьмого канала. Ему не нравились мэр города, начальник пожарной команды, начальник полиции, любой сотрудник муниципалитета, а особенно ему не нравился капитан Дейл Хьюз, который однажды по ошибке арестовал брата Аллена по подозрению в изнасиловании.

— Мы можем представить себе, что сделает Аллен. Но что же нам делать?

— Я сообщил капитану, что женщина в одежде Вальдес уехала на такси компании «Грин энд уайт» прямо перед тем, как я поднялся наверх, — сказал Хэнраган. — Перед этим таксист вошел в дом и взял ее сумки.

Напарник Либермана выглядел неважно. Хьюз ошибся: Билл Хэнраган уже протрезвел и не страдал с перепоя. Ему было жаль себя, и он остро чувствовал свою вину. Либерман наблюдал у него такое состояние и раньше.

— Я приказал Уиттену позвонить в таксомоторную компанию, — сообщил Хьюз. — Диспетчер проверяет. В эту ночь было много заказов. Вы с Хэнраганом можете поговорить с соседями Вальдес по этажу. Клевенджер беседует со швейцаром. Что еще нам известно?

— Она жила здесь около трех месяцев, — заметил Либерман, оглядывая комнату, которая была в ужасном состоянии.

— Она здесь не жила, — возразил Хьюз, показывая правой рукой на растерзанную постель. — Она здесь работала. Все новое. Похоже, она бывала здесь по ночам, а домом называла какое-то другое место. Посмотрите еще раз — у вас не создалось такого же впечатления?

— Да, похоже, — вынужден был признать Либерман.

— И кто-то здесь что-то искал, — продолжал Хьюз, покинув балкон и расхаживая по комнате. — Но они этого не нашли, Либерман.

— Не нашли, — согласился Либерман.

Если бы убийца нашел то, что искал, эта квартира, вероятно, не оказалась бы в таком виде. Похоже, что разгром был учинен в состоянии бешенства, и тело Эстральды выглядело так, будто кто-то выпытывал у нее тайну. Кроме того, убийца рисковал, оставаясь в квартире так долго и производя такой шум. Нет, кто бы это ни был, он, по-видимому, не нашел того, что искал. Хьюз прав.

— Что они искали, Эйб? — спросил Хьюз. — Наркотики? Она говорила вам?

— Записную книжку, — ответил Хэнраган.

— Список клиентов, — сказал Либерман.

Хьюз повернулся к ним.

— Чушь собачья, — сказал он. — Никто не делает подобного из-за того только, что в записной книжке у проститутки есть его фамилия.

Хьюз смотрел на двух детективов. Лицо Либермана оставалось непроницаемым.

— Ну, — неохотно признал Хьюз, — возможно, так бывает. Хэнраган, ты в состоянии обойти соседей?

— Он в состоянии, — заверил Хьюза Либерман.

— Эйб, я спросил твоего напарника, — проговорил Хьюз. — Его спасает только то, что он был не при исполнении служебных обязанностей.

— Я могу обойти соседей Вальдес, — заверил Хэнраган. Он оторвался от перил балкона и вошел в комнату.

— Так валяй, сделай это, — сказал Хьюз. — Газеты и телевидение, возможно, и не ухватятся за это дело — по крайней мере, не будут поднимать вокруг него большой шум. Ну убили проститутку. Велика важность.

— Ничего особенного, — тихо произнес Либерман.

Хьюз пнул ногой шелковые розовые трусики, лежавшие на полу.

— Несколько раз видел ее около дома, — сказал он. — Красивая женщина. Не так много красивых женщин в округе, проститутки они или нет, чтобы позволить кому-то убивать их. Это дело — ваше, Либерман. Если понадобится лгать прессе — лгите. Только держите меня в курсе. Работайте быстро. Не поднимайте шума и поскорее покончите с этим. Все эти долбаные средства массовой информации я буду посылать, к тебе, Либерман, и к твоему напарнику. Вы это заслужили.

— Мы благодарны за доверие, — отозвался Либерман.

— Я отправляюсь домой, — сказал Хьюз. — Третий этаж, квартира триста восемь. Не подходите к моей двери. Не рассказывайте мне о своих проблемах. Жду вас завтра в десять утра в своем кабинете с отчетом о ходе работы.

— У меня завтра в девять ежегодный медосмотр для сотрудников полиции, — сообщил Либерман. — Не знаю, успею ли…

— Тогда приходи, как только освободишься. Черт побери, а мы с женой как раз подумывали о том, чтобы продать квартиру. Если поднимется шум, никто не захочет здесь даже туалет купить.

Хьюз прошел мимо Уиттена и техника и покинул квартиру.

— У этого человека есть обаяние, — сказал Либерман. — Этого у него не отнять.

— Мне на это наплевать, Ребе, — произнес Хэнраган. — Она подала мне сигнал, а я был пьян в стельку и обхаживал официантку-китаянку.

Либерман нашел чистое место на матрасе, сел и потянулся за стоявшим рядом телефоном.

— Ты прав, Отец Мэрфи, — проговорил Либерман. — Ты напортачил. Мы добавим это к списку других твоих провалов и объединим с моими провалами, включая прошлогоднее дело Мидеано, помнишь? Затем мы разделим это на возраст моей внучки и прибавим количество километров до Кэнкаки, и что мы получим?

— Мертвую женщину, — сказал Хэнраган.

— И что мы будем делать?

— Мы найдем преступника, — ответил Хэнраган, в то время как Либерман набирал номер.

— Бесс, это я, — сказал он, когда жена подошла к телефону. — Я буду дома поздно, если вообще буду. Хочешь позвонить Китти и спросить, не придет ли она переночевать у нас?

— У меня здесь большая компания, — сообщила Бесс. — Когда я пришла домой, здесь были Лайза с детьми. Она ушла от Тодда. Она хочет с тобой поговорить.

— Сейчас не очень подходящее время для этого, Бесс, — сказал Либерман.

— Разве бывает удобное время для таких вещей? — грустно заметила она. — Это твоя дочь.

— Дай ей трубку.

— Папа? — проговорила Лайза, которая подошла к телефону через несколько секунд.

— Помнишь, как твоя подруга Мэри уехала из города? — спросил Либерман.

— Моя подруга Мэ… ты имеешь в виду Мириам? Мне было тогда девять или десять. Какое отношение это имеет?..

— Я не знаю, — сказал Либерман. — Просто вспомнилось. Ты хочешь получить совет, которому не последуешь, или хочешь поговорить и чтобы я тебя выслушал?

— Думаю, что хочу поговорить, — ответила Лайза.

— Это может подождать до тех пор, когда я вернусь? Я сижу в квартире, где все перевернуто вверх дном, где жила женщина, которую убили примерно час назад. Я бы хотел схватить убийцу, а уже потом прийти домой и попытаться спасти брак моей дочери.

— Ты не сможешь спасти этот брак, папа, — решительно заявила Лайза.

— Извини — а потом прийти домой и выслушать убедительные объяснения моей дочери, почему она оставляет своего мужа после тринадцати с лишним лет брака.

— В следующую годовщину будет четырнадцать лет.

— Шестого сентября, — сказал Либерман.

— Шестнадцатого мая, папа, — поправила его Лайза, вздохнув. — Мы поженились весной. Ты оплачивал свадьбу. Ты должен помнить. Шестого сентября день рождения Мелиссы.

— Правильно, я помню, — сказал Либерман. — Близость насильственной смерти иногда влияет на мою память.

— Не шути, папа.

— Не буду, — согласился Либерман. — Поговорим, когда приду домой. Не жди меня допоздна. Дети в порядке?

— Нет, — ответила Лайза. — Как они могут быть в порядке?

— Поговорим позже, — пообещал Либерман и повесил трубку. Он посмотрел на Хэнрагана, но напарник не проявил ни малейшего интереса к этому телефонному разговору.

— Лайза ушла от Тодда, — сообщил Либерман.

— Мои сыновья могут разводиться и жениться хоть пять раз, и я ничего не буду об этом знать, — заметил Хэнраган. — Тебе повезло, твои дочь и внуки в том же городе.

— Повезло, — согласился Либерман. — На такси какой компании уехала женщина в одежде Эстральды?

— «Грин энд уайт», — ответил Хэнраган. Он смотрел на то место на полу, где до этого лежало тело Эстральды.

Либерман вынул из кармана пиджака маленькую красную записную книжку и набрал номер.

— Алло, позовите Лео Гедвиласа, — сказал он в трубку. — Лео? Эйб Либерман… Какие пять долларов? Я звоню не по поводу пяти долларов. Я не помню о пяти долларах, которые ты мне должен. В одно из твоих такси сегодня села пассажирка перед домом сорок четыре сорок пять по Лейк-Шор… Это было в… — Либерман посмотрел на Хэнрагана, который не отрывал глаз от пола.

— Двадцать три пятнадцать, — сказал Хэнраган.

— В двадцать три пятнадцать, — повторил Либерман в трубку. — Сейчас он выяснит, — сказал он Хэнрагану.

Хэнраган что-то буркнул и наконец взглянул на на Либермана. Из кухни донесся голос техника: «Не касайтесь этого», на что Уиттен ответил: «Не буду, не буду».

Лео Гедвилас вернулся к телефону через пару минут.

— Эйб? Водитель — кажун[18] Фрэнсис Дюпри. Только что разговаривал с ним по радиосвязи. Помнит эту пассажирку. Женщина с рыжими волосами. Сказала только, чтобы он отвез ее на угол Лоуренс и Бродвея. Заплатила, вышла из машины и ушла.

— Спроси, узнает ли он ее, если увидит, — сказал Либерман.

— Уже спросил, — сообщил Гедвилас. — Для чего, ты думаешь, я здесь нахожусь? Говорит, что вряд ли. На ней были шляпа с широкими опущенными полями и темные очки. Одиннадцать ночи. Он думает, что она была под кайфом. Скажу тебе не для протокола, что Фрэнсис Дюпри и сам сейчас под кайфом.

— Как он получил заказ, Лео? — спросил Либерман, глядя на Хэнрагана.

— Я как раз это выяснял, пока мы разговаривали, — ответил Гедвилас. — Нашел его в компьютере. Звонок поступил с номера 492-0999. Фамилия клиентки Вальдес. Дюпри как раз высадил пассажира в нескольких кварталах от ее дома, на Фостер.

Либерман посмотрел на телефон, с которого говорил. На нем значился номер — 492-0999.

— Можно узнать, кто звонил с этого номера — мужчина или женщина? — спросил он.

— Если диспетчер вспомнит, — ответил Гедвилас. — Но при пятидесяти звонках в час на это мало надежды.

— Спасибо, Лео. Мы хотим поговорить с Фрэнсисом Дюпри, поэтому не увольняй его несколько дней.

— Мы никого не увольняем, — сказал Гедвилас. — Нам нужны водители. Сменим тему. Я помог тебе, теперь ты помоги мне. Не хочешь сделать пожертвование в Фонд святого Антония для нуждающихся детей?

— Да, Лео. Запиши на меня пять долларов. Потом возьми пять долларов из своего кармана, положи их в надлежащий конверт и предоставь мне кредит.

— У тебя есть чувство юмора, Эйб, — заметил Гедвилас, рассмеявшись. — Дюпри живет на Норт-Кедзи, дом сорок восемь пятьдесят один.

— Передай привет своей очаровательной жене, — проговорил Либерман, записал адрес Дюпри в красную книжку и повесил трубку. — Звонок поступил из этой комнаты, — сказал он, вставая. — Водитель отвез ее на угол Лоуренс-стрит и Бродвея. В десяти кварталах отсюда.

Хэнраган посмотрел на треснувшую картину у стены — изувеченная деревянная рама лежала на ковре, напоминая змею в трупном окоченении.

— Не похоже на дело рук женщины, — заметил он.

— Хочешь, чтобы я передал дочери это сексистское замечание? — отозвался Либерман, глубоко вздохнув. — То есть женщина, в отличие от мужчины, не способна на такую бессмысленную жестокость и зверское убийство.

— Эйб, — проговорил Хэнраган. — Это сделал мужчина. Ты знаешь это. Я знаю это. Хьюз знает это.

— Что ж, — сказал Либерман, направляясь к входной двери, — давай пройдем по соседям.

Под мечтательное бормотание Уиттена о Флориде Хэнраган и Либерман вышли в холл.

Либерман взял на себя квартиры шестого этажа с четными номерами, Хэнраган — с нечетными. В первую дверь они постучали почти в полночь.

— Кто там? — спросил испуганный женский голос.

— Полиция, — ответил Либерман.

— Кто? — повторила женщина.

— Полиция. Я инспектор Либерман из полиции Чикаго. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

— Я одна, — сообщила женщина.

— Мне жаль это слышать, — отозвался Либерман.

— Со мной в квартире никого нет, — сказала она.

— Я понимаю.

— Но у меня очень большая собака.

— Удачная мысль — сказать мне об этом. Я отниму у вас только несколько минут.

Дверь приоткрылась настолько, что Эйб смог увидеть цепочку и женщину очень маленького роста в голубом халате. Судя по выражению лица, она была в полной панике.

— Шире открывать не буду. Собака прямо здесь, рядом.

— Это, должно быть, успокаивает, — сказал Либерман. — Увы, я вынужден сообщить вам, что в соседней квартире произошел несчастный случай. С мисс Вальдес. Вы что-нибудь слышали, мисс?..

— Миссис Уорнейк, — сказала женщина. — Я много чего слышала. Шум, бросали вещи. Разбудили мою кошку.

— Вы хотите сказать, собаку.

— Да, собаку.

— Вы слышали голоса, какие-нибудь слова? — спросил Либерман.

— Музыку, шум, — ответила она. — Мне жаль, если у нее что-то случилось, но утром я пожалуюсь мистеру Сильверу.

— Она мертва.

— О, — произнесла миссис Уорнейк.

— Вы когда-либо видели людей, которые к ней приходили?

— Я ложусь спать в десять вечера. Ложусь в постель, смотрю телевизор, а потом мы с Каролиной засыпаем. Мы не очень-то интересуемся соседями.

— С Каролиной?

— Моей кошкой… собакой.

— Обманчивая кличка для крупной собаки.

— Я умышленно дала ей такое имя, — заявила миссис Уорнейк. — Ее убили?

— Да.

— Вы сказали, что это был несчастный случай. Убийство — это вовсе не несчастный случай.

— Вам ничего не угрожает, — заверил женщину Либерман. — Полицейский останется охранять квартиру до утра, но мы абсолютно уверены, что преступление было совершено по личным мотивам и убийца давно ушел.

— Это успокаивает, — сказала миссис Уорнейк. — Но я не останусь в этом доме.

И с этими словами она закрыла дверь.

Дальнейший обход Либерманом квартир с четными номерами дал следующую информацию, которой он поделился с Хэнраганом в вестибюле. Пятерых жильцов либо не было дома, либо они не захотели открыть двери. Мартин Франклин, лысоватый мужчина со страдальчески искаженным лицом, знал Эстральду внешне, но понятия не имел, как ее зовут. По его мнению, женщина, которая так одевается, заслужила то, что получила. Жена Мартина с этим согласилась. Миссис Явонович из шестьсот двадцатой квартиры, одинокая дама под шестьдесят, захотела угостить Либермана печеньем собственного приготовления. Она не помнила Эстральду Вальдес, но испытывала бесконечную благодарность Либерману и полиции в целом.

Информация Хэнрагана оказалась несколько содержательнее. Он сверился со своими записями и поделился полученными сведениями с Либерманом. Пятеро жильцов тоже не открыли двери; мужчина по фамилии Калп, владелец крупной собаки, сказал, что не желает иметь никаких дел с полицией; три женщины, каждая за шестьдесят, говорили только на языке, который Хэнраган принял за один из скандинавских. Ценная информация поступила из квартиры шестьсот девятнадцать.

— Супружеская пара, которая живет в этой квартире, вернулась домой после обеда и шоу примерно в половине десятого, — сообщил Хэнраган, потирая подбородок. На его лице быстро появлялась щетина, и Либерман подумал, что он стал походить на Эдварда Дж. Робинсона в конце «Маленького Цезаря»[19] после того, как тот провел несколько недель в ночлежке. В голосе напарника Эйба звучало волнение. — Они видели бродягу в длинном пальто, — рассказал Хэнраган. — Пьяницу, которого раньше уже встречали в этом районе. Они заметили его на лестничной клетке, когда вышли вынести мусор. Женщина сообщила, что позвонила швейцару, когда они вернулись в квартиру. Я проверил это у Клевенджера и у швейцара, Билли Тартона.

Хэнраган сделал паузу и посмотрел на Либермана. Хороший признак. Отец Мэрфи хочет произвести впечатление на аудиторию.

— Ты того и гляди завершишь это дело, — заметил Либерман.

— Пока я узнал имя. Бродяга Жюль. Ошивается возле высоток в этом квартале, проникает внутрь, когда кто-нибудь оставляет дверь открытой, находит место, чтобы устроиться, — обычно машину в подземном гараже. Парня задерживали десятки раз. Швейцар послал на его поиски ночного дежурного техника Олсона, но тот нашего Жюля не нашел.

— Давай вернемся в участок и напишем отчет, — предложил Либерман.

— А может, ты вернешься и напишешь, Эйб? — спросил Хэнраган. — Я бы еще поискал этого Жюля. Оставь отчет на моем столе. Я подпишу его к утру и положу на стол Хьюзу до его прихода.

— Ты в порядке?

— Нет, — ответил Хэнраган. — А ты?

— Мы ее должники, Отец Мэрфи, — сказал Либерман.

— Должники, — согласился Хэнраган.

Они пошли к двери внешнего вестибюля «Мичиган тауэрс». На дежурство заступил новый швейцар, а Клевенджер ушел. «Скорая» с телом Эстральды, скорее всего, уже стояла перед лабораторией патологоанатома на Полк-стрит. Возможно, они должники Эстральды Вальдес, но ей это теперь безразлично. Нет, думал Либерман, направляясь к своей машине и глядя на то, как Хэнраган идет к углу здания, мы сделаем это для самих себя. Мы сделаем это и попробуем внушить себе, что, когда найдем убийцу, счет сравняется. Да, мы попытаемся убедить себя в этом.

Было почти полвторого ночи, и Либерману предстояло написать отчет и поговорить с дочерью, если она не будет спать, когда он вернется домой.

Хэнраган завернул за угол и сел в машину. Он сидел около трех минут, размышляя, куда ехать. Сидел, глядя на стоявший перед ним грузовик, кузов которого был заполнен мешками для мусора, и вдруг вспомнил, что с шестого этажа эти мешки выглядели как красивое шелковое одеяло.

Билл достал из кармана рубашки карточку ресторана «Черная луна». Как ее звали? Она сказала свое имя… Айрис. Привлекательная женщина, подумал он. И вспомнил о другой привлекательной женщине, чье тело было… Хэнраган завел машину и выехал на улицу — на поиски Жюля Ван Бибера, Бродяги Жюля. А тот, услышав, как отъезжает машина, повернулся во сне и натянул на себя виниловый мешок с листьями — чем не одеяло?

4

Либерман остановился перед своим домом около трех ночи и припарковался у пожарного крана, на единственном свободном месте. Таково преимущество работы полицейским. У Либермана был гараж за домом, но он был полон всякого хлама, который Эйб планировал выбросить, раздать благотворительным организациям или задвинуть в угол, прежде чем наступит зима.

Он поднялся по трем ступенькам, коснулся мезузы[20] на двери, вставил в замок ключ и повернул его, стараясь как можно меньше шуметь. Составление отчета заняло больше времени, чем он рассчитывал. Чтобы прикрыть себя и Хэнрагана, потребовалось много чего — правда, без грубой лжи. Там было несколько моментов, прицепившись к которым Хьюз мог уличить их, но Либерман превзошел себя: он составил длиннющий — на шести страницах — отчет в надежде, что Хьюз бегло просмотрит, а внимательно читать не станет. Надежда была слабая, но такая возможность существовала, и Либерман не хотел ее упускать.

Он тихо закрыл за собой дверь. Барри и Мелисса спали в гостиной. Мелисса — на раскладушке, Барри — в красном спальном мешке на полу. Была суббота. Барри утром не надо идти в летнюю школу, а Мелиссе — в дневной лагерь. Лайза, с ее всегдашним научным подходом, выбрала удачный день недели, чтобы уйти от мужа.

Либерман снял туфли, сунул их под мышку и направился мимо столовой к спальне. Он решил не чистить зубы и не бриться — разденется в темноте и…

— Папа?

Лайза сидела за столом в кухне и шепотом позвала его, когда он проходил мимо. Либерман остановился. На кухне горел только ночник. Эйб вошел в кухню, закрыл дверь, включил свет и посмотрел на дочь.

На Лайзе был розовый халат с воротником, отделанным рюшем. Темные волосы забраны в узел на затылке. Перед ней стояли стакан молока и тарелка с песочным печеньем. Она макала печенье в молоко, как всегда делала в детстве.

Либерман поставил туфли на пол у двери, подошел к холодильнику, вынул коробку с синтетическими сливками, взял стакан, сел за стол напротив дочери и потянулся за печеньем.

— Мама спит, — сообщила Лайза.

— Хотелось бы надеяться, — сказал он, прожевывая кусок размоченного в сливках печенья.

— У тебя убийство?

— Да.

— Хочешь рассказать мне об этом?

— Нет, — ответил он. — Давай поговорим о тебе.

И в течение следующего часа они шептались о неоправдавшихся мечтах Лайзы, ее разбитых иллюзиях, разочарованиях, воспоминаниях и страхах перед будущим. Либерман ел печенье, практически ничего не говорил, кивал в нужных местах и внимательно слушал. В монологе дочери были несообразности. Либерман научился замечать их в показаниях людей. Звучали протесты, возможно чуть-чуть слишком искренние, чуть-чуть слишком эмоциональные. Отчасти интуитивно, но преимущественно из опыта он знал: указывать на слабые места в показаниях подозреваемой нет смысла, иначе ты рискуешь оттолкнуть ее. Нередко пойти на отчуждение было правильным шагом, но только не с его дочерью, поэтому он слушал, мысленно брал на заметку, боролся со сном, старался добиться, чтобы воспоминание об Эстральде в черном мешке с молнией не преследовало его, и находил утешение в сложной и запутанной истории семейной жизни Лайзы. Он знал причину. То, что произошло с Эстральдой Вальдес, было хаосом. Убийство было хаосом. А семейные ссоры, даже развод — это часть нормального мира. Слова Лайзы стали формулой, как восхваления Бога в пятницу вечером.

Когда к четырем утра она утомилась, Либерман сказал, что они поговорят позже, но не завтра. Завтра уже наступило, оно длилось уже четыре часа. Он поцеловал дочь в лоб и пошел спать, а она вымыла стаканы и убрала оставшееся печенье.

Бесс пошевелилась, когда Либерман снял кобуру с пистолетом, повесил ее на ночник, который жена оставила включенным для него, а пистолет положил в ящик около кровати. Он запер ящик, повесил ключ на крючок в изголовье кровати, разделся и надел пижаму, приготовленную Бесс. Потом лег в постель. Кондиционер успокаивающе жужжал. Его недавно отремонтировали, хотя мастер не обещал, что он проработает до следующего года.

Либерман выключил ночник и какое-то время просто лежал. Он сощурил глаза, чтобы лучше разглядеть подсвеченные красные цифры на часах, стоявших на туалетном столике. У него оставалось около трех часов на сон, и он был уверен, что не заснет. Но он ошибся.

Ему приснился сон. Правда, по обыкновению открыв глаза в семь утра, он его уже не помнил, но определенно знал: сон был, причем плохой.

Либерман встал с постели, поцеловал Бесс и пошел в ванную. Там он принял душ и побрился, затем надел чистую рубашку и галстук, выбрал синие брюки и любимый серый пиджак. Глянув в зеркало, он увидел крайне утомленного человека, который словно только-только вернулся с похорон.

Лайза спала в своей прежней комнате. Дверь была закрыта. Либерман направился к выходу с туфлями в руках. Потом остановился, чтобы обуться.

— Дедушка, — раздался голос Барри.

— Как дела, пират? — прошептал Либерман.

— Не надо шептать, — сказал Барри. — Мелисса только притворяется, что спит.

— Я не притворяюсь, — возразила Мелисса, глаза у которой были плотно закрыты.

— Ты на работу? — спросил Барри.

— На ежегодный медосмотр, а потом на работу, — ответил Либерман, глядя на внука, который сидел на полу. Барри был очень похож на отца, а значит, ни в малейшей степени не напоминал еврея. Волосы у него золотистые, как кукуруза, и прямые. Ростом он почти догнал отца и уже превзошел деда. Либерман подумал, что Барри похож на Спенсера Трейси в молодости.

— Ты знаешь, что произошло? — спросил Барри. — Между мамой и папой?

— Не всё, — ответил Либерман.

— Они говорят о разводе, — произнесла Мелисса все еще с закрытыми глазами. Девочка была так похожа на Лайзу, что у Либермана защемило сердце.

— Ну мы еще посмотрим, — сказал он.

— Ты не передумал идти на игру в понедельник? — спросил Барри.

— Не передумал, — ответил Либерман.

— А я пойду? — спросила Мелисса.

— Ты же бейсбол не любишь, — простонал Барри.

— Я люблю бейсбол, — заявила Мелисса. — Майкла Джордана.

— Он баскетболист, дура, — сказал Барри.

— Если мама разрешит, то пойдешь, — пообещал Либерман.

Барри снова застонал.

— Она станет проситься домой на третьей подаче, — вздохнул он.

— Не буду, — сказала Мелисса. — Я обещаю. У них там продают хот-доги.

— Что ты сейчас расследуешь, дедушка? — спросил Барри. Сестра ему надоела.

— Убийство, — ответил Либерман.

— Расскажешь мне потом? — спросил Барри.

— И мне тоже. — Глаза Мелисса так и не открыла. — А когда вернешься, принесешь бублики и сливочный сыр от дяди Мэйша?

— Это воскресная еда, глупая, — сказал Барри.

— Я не глупая, — возразила Мелисса. — Я буду спать. Разбуди меня, когда начнется «Порки»[21].

— Ну, я пошел, — сказал Либерман. — Бублики и сыр принесу.

Солнечное и теплое раннее утро обещало влажный и жаркий августовский день, характерный для Чикаго.

Либерман посмотрел на часы. Можно не спешить. Вместо того чтобы двинуться по Петерсон-стрит на восток, от центра, он поехал на юг по Калифорния-стрит, миновал двадцать кварталов, повернул на запад и направился к Кедзи. Там свернул к югу в поисках дома 4851, где надеялся застать Фрэнсиса Дюпри. Таксист, посадивший в свою машину женщину, выдававшую себя за Эстральду Вальдес, жил в Олбани-парк, прежнем районе Либермана. Первая забегаловка Мэйша на десять мест находилась в нескольких кварталах отсюда. Отец до их рождения владел маленьким ателье мужской одежды на Лоуренс-стрит, тоже в этом районе. Синагога Мир Шавот первоначально находилась в четырех кварталах от мастерской по обтяжке мебели, перед которой Либерман припарковал сейчас свою машину.

Теперь в этом районе жили преимущественно выходцы из Юго-Восточной Азии, несколько бедных евреев из России, горстка гаитян, выходцев с Ямайки и даже кажунов, как Дюпри. Местный совет Олбани-парк возглавлял независимый депутат Лестер Сакс, которого четыре раза переизбирали значительным большинством голосов в этом районе, где явка избирателей была чуть ли не самой низкой в городе. Городские власти полагали бессмысленными какие-либо переговоры с Саксом, не имеющим опоры в верхах, а потому Кедзи-авеню летом в последнюю очередь подметали, а зимой — очищали от снега. О переулках и говорить не стоит.

Дом номер 4851 Либерман отыскал между киоском, торгующим хот-догами, из которого несло вчерашним жареным луком, и лавкой букиниста, где в витрине стояли книги на иностранных языках. Фамилия Дюпри была написана карандашом на одном из почтовых ящиков сразу же за входной дверью. Пятеро других жильцов, квартиры которых находились над магазинами, написали свои фамилии самыми разными способами: от угловатых заглавных букв, нарисованных цветным мелком, до арабской вязи.

Либерман нажал на кнопку. Ему показалось, что он услышал отдаленный звонок. Ответа не последовало. Он повторил попытку — где-то открылась дверь и послышались шаги: по лестнице спускался человек. Либерман подошел к внутренней двери подъезда и посмотрел через грязное стекло. Тощий босой человек в серо-черном халате появился на ступеньках.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Фрэнсис Дюпри?

— Ну?

Либерман показал свой жетон.

— Входите, — сказал Дюпри. — Эта чертова дверь не запирается.

Либерман стал подниматься по ступенькам вслед за Дюпри. Тот двигался медленно, потом закашлялся и вошел в открытую дверь квартиры на втором этаже. Либерман последовал за ним. Дюпри закрыл дверь, задвинул засов и накинул цепочку.

— Что скажете? — спросил Дюпри, оглядывая свою комнату.

Либерман посмотрел на Дюпри и подумал, что тому около пятидесяти, возможно, чуть меньше. Жизнь его здорово побила. Кожа нечистая, глаза слезятся, волосы желтые с проседью, — видимо, когда-то он их красил, но потом перестал. Комната вполне опрятная, мебель разномастная, дешевая — если такую увезет с собой очередной жилец, ее можно будет заменить за несколько долларов.

На столе маленький телевизор, в углу неубранная постель. Один предмет в комнате показался Либерману неожиданным: на столике с хромированными ножками и треснувшей столешницей из белого пластика лежала скрипка, поблескивая лаком.

— Играете? — спросил Либерман.

— Когда-то играл в любительском оркестре, — ответил Дюпри, тщетно пытаясь пригладить волосы. — Зарабатывать не удавалось, но получал удовольствие, знаете ли. А потом со мной случилось вот что. — Он поднял левую руку, на которой отсутствовали мизинец и безымянный палец. — Так что приличную вещь не осилить, — добавил Дюпри. — Играю немного для себя. Только я что-то разболтался, а у вас ведь есть вопросы. Хотите что-нибудь узнать о пассажирке, которую я подвозил прошлой ночью, верно? Мне диспетчер звонил. Сказал, что-то там непонятное происходит. Может, сядете? Пива хотите?

— Нет, спасибо. Прошлой ночью убили женщину, — сказал Либерман.

— Это как-то связано с моей пассажиркой? — спросил Дюпри. Он тронул скрипку и сел на кухонный столик. Колени у него были в шишках, а на лодыжках проступали следы укусов. Либерману приходилось и раньше видеть укусы блох.

— Где вы забрали ее сумки? — спросил Либерман. — На каком этаже?

— Точно не помню, — ответил таксист, глядя на свои ступни и шевеля пальцами ног. — Вроде бы на шестом. Она вынесла их из квартиры до того, как я подошел к двери. Сказала, что спешит. Я довез ее до угла Лоуренс и Бродвея. Она рассчиталась, дала чаевые и не сказала ни одного лишнего слова.

— Говорила с акцентом?

— Нет, она говорила… знаете, вроде как вы, — ответил Дюпри. — Мне иногда кажется, что у меня артрит пальцев на ногах из-за моей работы. Жму на педали, и ноги потеют.

— Вряд ли у вас артрит оттого, что ноги потеют, — заметил Либерман. — Но от машины, пожалуй, возможно… У меня то же самое с коленями — оттого, что хожу много.

— Вы так считаете? — спросил Дюпри, словно ожидая подтверждения от специалиста.

— Именно так, — сказал Либерман. — А вы смогли бы узнать эту женщину, если бы увидели ее снова?

— Право, не знаю, может, и смог бы, — ответил Дюпри, пожав плечами. — На ней была большая шляпа, вот такая. — Он показал размер полей. — И темные очки. Красивая, наверно. От нее очень хорошо пахло. Духи я бы узнал.

— Спасибо, — сказал Либерман. — Мы, возможно, обратимся к вам снова.

Дюпри опять прикоснулся к скрипке.

— Я буду здесь или в машине, — сообщил он. — Больше мне и быть-то негде.

Либерман убрал записную книжку и вышел на Кедзи. Он посмотрел на часы и сел в машину.

Кабинет доктора Эрнста Хартмана находился вдали от центра, на Брин-Мор, рядом с остановкой надземки. В ожидании приема или результатов анализов пациенты могли развлекаться, созерцая происходящее поблизости. Поезда, громыхая, проносились перед самыми окнами, и какая-нибудь наблюдательная женщина, страдающая простудой, или господин с пороком сердца могли при случае увидеть на платформе какого-нибудь дерзкого грабителя в черном или, скорее, шустрого карманника.

Кабинет у Хартмана был небольшой и старый, в нем пахло подгнившим деревом. Припарковаться рядом было проблемой даже для полицейского, и в приемной стояло всего четыре стула. Другие кабинеты Хартмана находились в «Фулбрайт билдинг» на Уэкер-драйв и в «Карлсон билдинг» в Эванстоне напротив библиотеки. Что касается кабинета на Брин-Мор, то он предназначался главным образом для полицейских и грел душу доктора мыслью, что он не чужд благотворительности. Либерман опоздал на пять минут, сдал анализы, что заняло еще пятнадцать минут, после чего Хартман предложил ему сесть.

— Результаты, — сказал Хартман, входя в находившуюся рядом со смотровой маленькую комнату, где сидел Либерман, проглядывая статью о принцессе Ди в старом номере журнала «Пипл».

Поезд надземки с грохотом прибыл на станцию. Либерман посмотрел на сидевшего за столом напротив него Хартмана, который в свои сорок лет явно набрал лишний вес. Редкие волосы доктора были зачесаны на лоб, как у карикатурного Наполеона, на его лице всегда играла ободряющая улыбка — даже когда он сообщал пациенту о неоперабельной опухоли или неизлечимой болезни. Поверх костюма Хартман носил голубой халат. Он походил не столько на врача, сколько на актера, который собирается сняться в рекламе средства от изжоги.

Позади стола, за которым сидел доктор, висел экран, к которому он сейчас прикреплял рентгеновские снимки самых сокровенных внутренних органов Либермана. Покончив с этим, Хартман сел на вращающееся кресло и стал изучать их.

— М-да, — сказал доктор. — Смотрите, вон там.

Либерман посмотрел в указанном направлении.

— Что там?

— Колени, оба колена. Суставы поражены артритом. Белое вещество между костями — это соединительная ткань. Вот здесь. Она износилась.

— Я знаю, — сказал Либерман. — Вы мне говорили это в прошлом году.

— В этом году стало немного хуже. Не сильно, но хуже. Колени болят?

— Когда много хожу, — ответил Либерман.

— Приходится много ходить?

— Бывает.

— Весьма неблагоприятно для таких коленей, — заметил доктор, глядя на Либермана. — В волейбол, баскетбол не играете? Трусцой не бегаете? Чем-нибудь в этом роде занимаетесь?

— Нет.

— Это правильно. Но я не исключаю, что вам понадобится операция, — предупредил Хартман, снова поворачиваясь к рентгеновским снимкам.

— Когда?

— Кто знает, — ответил врач. — Когда начнутся боли, когда это будет мешать вам ходить. Через десять лет, возможно, двадцать. А может быть, никогда, если ситуация не станет уж очень скверной и если вы не будете давать коленям чрезмерные нагрузки.

— Что еще скажете?

— За давлением вы следите, — сказал Хартман, глядя на листок с результатами обследования. — «Тенормин» принимаете каждое утро?

— Каждое утро, — подтвердил Либерман.

— Фермент печени… У вас по-прежнему положительная реакция на гепатит. Печень немного увеличена.

— Все это у меня уже тридцать лет.

— Возможно, так и останется до конца жизни, — сказал Хартман. — Вы не можете сдавать кровь как донор.

— Но мне переливать кровь можно?

— А вы в этом нуждаетесь?

— Что там еще?

— Посмотрим, — сказал доктор. — Вырост на кости мизинца левой руки. Это видно на снимке. Вам следовало заняться этим, когда вы его заполучили.

— Это случилось в 1969 году, — сообщил Либерман. — Я сломал палец, преследуя женщину, которую звали…

— Я ничего не буду предпринимать по этому поводу, поскольку вас, по-видимому, не беспокоит, что палец не сгибается, — проговорил врач, глядя на снимок.

— Продолжайте.

— Сердце в порядке. Легкие в порядке. Вы как-то тренируетесь?

— Нет.

— Я тоже, — признался Хартман. — А надо бы. Я имею в виду — мне. Обмен веществ. У вас растет маленький животик, но вес хороший. Верхний отдел позвоночника все еще беспокоит?

— Когда становится холодно.

— Аллергия прежняя, — сказал доктор, глядя в конец памятки. — Непереносимость молока.

— Я его больше не пью, — солгал Либерман.

— Ну, вот так, — подытожил Хартман, поднимаясь. — Учитывая климат, ваши возраст и профессию, можно сказать, что вы здоровы. Мой вам совет: когда достигнете пенсионного возраста, продайте все имущество и перебирайтесь во Флориду. Я слышал, что в Форт-Майерсе дома по-прежнему дешевые. Сам я собираюсь поступить именно так.

— Я подумаю об этом, — пообещал Либерман, тоже вставая. — Можно задать вопрос?

— Задавайте. У меня осталось только несколько благотворительных осмотров.

— Хэнраган уже приходил к вам? — спросил Либерман.

Хартман снял рентгеновские снимки со светящегося экрана и выключил его.

— Хэнраган, — сказал доктор, поворачиваясь к пациенту. — Хэнраган. Да, приходил.

— Он мой напарник.

— Да-да, помню. Я посоветовал ему следить за печенью, за весом и за душевным состоянием. Предложил ему сесть на диету, отказаться от алкоголя и записаться на прием к психологу полицейского управления. Я также подчеркнул, что в этом году он решает сам, как ему поступить, но, если он моим советам не последует и доживет до будущего года, я напишу ему такую рекомендацию официально. Вы это хотели узнать?

— Именно это.

Визит к Хартману занял меньше времени, чем рассчитывал Либерман. Поскольку у него еще оставалось время, Либерман проехал около десяти кварталов на юг до Уилсона, а затем свернул от озера на улицу-тупик в Рейвенс-вуде, где находился дом Хэнрагана. На улице играли дети. Либерман поднялся по ступенькам и постучал в дверь. За каждое третье слово, слетавшее с губ этих детей — им и десяти еще не было, — полвека назад мама Либермана их бы нещадно выпорола.

Хэнраган открыл дверь, только когда Либерман постучал во второй раз. Свежевыбритый, в чистой рубашке и галстуке, Билл недавно вышел из душа. Его состояние выдавали только розовое лицо и налитые кровью глаза.

— Входи, — сказал он, отступая от двери. — Я напою тебя кофе.

Либерман вошел. Он был в этом доме лет пять назад, не меньше, когда там еще жила Морин. Дом, как и Хэнраган, удивил его — незахламленный, чистый. Они перешли в кухню, где кипел кофейник.

— У тебя уютно, — сказал Либерман. Он взял чашку с горячим кофе и заметил, что сушилка для посуды пуста.

— Абрахам, — произнес Хэнраган, — я знаю, что у тебя на уме. Ты ожидал увидеть меня с похмелья, а вместо дома — вонючую помойку или что-то вроде жилища полицейского из телесериала.

— Хороший кофе, — заметил Либерман. На столешнице не было ни пятнышка.

— Я поддерживаю в доме порядок, — сказал Хэнраган, оглядывая кухню, и отхлебнул кофе. — Стираю белье, меняю его, чищу ковры. Миссис Бойер приходит каждые две недели. Это моя терапия, Ребе. Мне кажется: а вдруг в один прекрасный вечер в дверь постучит Морин, а у меня тут кастрюля тушеного мяса, которое я сам приготовил… Я стал неплохим поваром… Ну ты представляешь себе эту картину.

— Да, — подтвердил Либерман.

— Если я позволю, чтобы здесь все пришло в упадок, то вот-вот и сам опущусь. — Хэнраган допил кофе, подошел к раковине, вымыл чашку жидкостью «Пальмолив», прополоскал ее и убрал в посудомоечную машину.

— Я прямо от Хартмана, — сказал Либерман, тоже допив кофе. — По его мнению, если не считать больных коленей, давления, скрюченной спины, негнущегося пальца и слабого желудка, я сгожусь еще на один год.

— Никогда в этом не сомневался, — заметил Хэнраган, улыбнулся и взял у Либермана пустую чашку.

— Он сказал, что тебе следует показаться психиатру.

— Я в них не верю, — проговорил Хэнраган. — А если верю, то меньше, чем в Бога моих предков. Давай сменим тему.

— Новая тема — это прошлая ночь. Что ты чувствуешь?

— Ответственность. И не хочу потерять это чувство. Я не нашел нашего друга Бродягу Жюля. Искал примерно до трех ночи. Пришел домой и лег спать трезвым. Я устал, но готов работать.

— А со мной дочь разговаривала до пятого часа, — сказал Либерман. — Я устал и не знаю, насколько готов работать, но я на ходу. Пошли.

Они сели каждый в свою машину и приехали к участку на Кларк-стрит в десять без малого. Воскресенье выдалось беспокойным. Выстроилась целая очередь жалобщиков. В помещении для инструктажа было полно латино-американцев из ближайших улиц. Они сидели молча — то ли от испуга, то ли от ярости.

У Мела Хобсона был такой вид, будто он сейчас взорвется. Последний раз такой срыв произошел зимой, когда он чуть не оторвал ухо уличному грабителю по имени Джонас, который не захотел отвечать на вопросы для протокола. Аллен Бутс и Джоанна Мишковски беседовали в углу с напуганной чернокожей девушкой, а та не сводила глаз с не менее испуганного чернокожего парня, который был прикован наручниками к скамейке у противоположной стены.

— Сообщения о звонках на вашем столе, — сказала Конни Пэриш, прикрывая ладонью трубку. — И предварительный отчет о вскрытии.

— Хороша прическа, — отреагировал Либерман. — Просто класс.

Одетая в безупречно сшитую форму, Конни улыбнулась, коснулась крашеных соломенных волос и вернулась к своим делам. Либерман разговаривал по телефону, стоявшему на его столе, и одновременно читал отчет о вскрытии тела Эстральды Вальдес, когда вошел Хэнраган. Эйб помахал ему рукой.

— Хорошо, — услышал Хэнраган, направляясь к напарнику. — Я тебя слышу, Сол. Ты прав… Я не знаю… Кто знает? Ты хоть представляешь, где он может быть?.. Я постараюсь. Возможно, мне понадобятся твои показания… У Мэйша все отлично. Его сын, мой племянник Джо, помнишь? Адвокат, баллотируется на олдермена. Почему разыгрываю? Оставайся на связи… Бесс обрадуется… Меня может не быть дома, но газон ты увидишь… Ну пока, приглядывай за зятем.

Либерман повесил трубку и посмотрел на свои записи. Он рассказал Хэнрагану все, что узнал, и дал ему отчет о вскрытии. Затем они вместе вышли в коридор и поднялись и кабинет Хьюза. Хэнраган постучал. Либерман открыл дверь, и Хьюз посмотрел на них, оторвавшись от отчета, который читал. Комната походила скорее на кабинет бухгалтера или члена комитета по опеке, чем капитана полиции. Мебель темного дерева, пожертвованная благодарными предприятиями и конторами района, выглядела мрачной. Полки были заполнены томами инструкций, книгами по юриспруденции, справочными изданиями. Одну стену занимало венецианское окно, выходившее на стоянку автомобилей, благодаря чему Хьюз мог видеть, как приезжают и уезжают его подчиненные. На остальных трех стенах, выкрашенных в белый цвет, висело по одной фотографии. На снимке за спиной Хьюза хозяин кабинета стоял рядом с ныне покойным мэром Вашингтоном, который обнимал его левой рукой за плечи, а правой стискивал ладонь капитана. На фотографии, висевшей на ближайшей к коридору стене, Хьюз был запечатлен в вечернем костюме в обществе сенатора Теда Кеннеди на заседании по сбору средств для Демократической партии.

Фотография на стене напротив стола Хьюза изображала первую полосу чикагской «Сан таймс» за 16 марта 1969 года с крупным снимком Хьюза и бросавшимся в глаза заголовком: ПОЛИЦЕЙСКИЙ В ОДИНОЧКУ ОДОЛЕЛ БАНДУ. В ПЕРЕСТРЕЛКЕ ДВОЕ УБИТЫ, ШЕСТЕРО РАНЕНЫ.

Это производило впечатление. Так и было задумано. Либерман и Хэнраган опустились на стулья напротив Хьюза.

— Я прочел, — сказал Хьюз, положив отчет на чистый стол и постучав по бумаге пальцем. — Здесь нет ничего существенного. Где находится упомянутый вами Жюль Ван Бибер? Он уже задержан?

— Нет, — ответил Либерман. — Но мы только что получили сообщение от сотрудника службы ландшафтного благоустройства, который заявил, что сегодня утром нашел человека, соответствующего описанию Ван Бибера, в своем грузовике, который стоял под окнами жертвы. Он держал в руках настольную лампу и сообщил, что упал с балкона. Он рассказал довольно странную историю.

— Вы хотите сказать, что Ван Бибер упал с балкона Вальдес и остался цел и невредим? — спросил Хьюз.

— Упал или спрыгнул, — уточнил Либерман. — Приземлился на мешки с травой и листьями.

— Ну, мне доводилось слышать и более странные истории, — заметил Хьюз, глядя на Хэнрагана, который неловко поежился. — Так арестуйте его, и дело с концом. Не велика трудность изловить бездомного психа.

— Как все это восприняла ваша жена, капитан? — поинтересовался Либерман.

— С моей женой все прекрасно. Она по-прежнему хочет переехать. Отловите парня поскорее, и мы еще сможем продать квартиру, — сказал Хьюз. — Действуйте быстро, вытяните из него признание, и этот дерьмовый отчет получит мое благословение без рекомендации о расследовании дисциплинарной комиссией. «Быстро» означает «сегодня». Мы понимаем друг друга?

— Да, — ответил Либерман. — У нас есть предварительный отчет о вскрытии. Восемь глубоких ран в брюшной полости. Лезвие ножа тонкое, длина около пятнадцати сантиметров длиной. Орудия убийства в квартире не нашли. Тони и ребята, собиравшие улики, говорят, что там не было ни денег, ни банковской книжки, ни записной книжки с адресами.

— Я видел их отчеты, — сообщил Хьюз. — Помните, что я сказал прошлой ночью? Это дело — ваше. Найдите Ван Бибера, спросите, что он сделал с ножом, или что там у него было, и арестуйте его. А у меня полно своей работы.

Хьюз поднял телефонную трубку и посмотрел на двух детективов. Те встали и пошли к двери.

— Похоже, он не слишком нас любит, — заметил Хэнраган, когда они вышли из кабинета начальника.

— Он так ведет себя и с правыми, и с виноватыми, — отозвался Либерман. — Мне надо позвонить, а потом отыщем Бродягу Жюля.

Либерман позвонил Мэйшу и попросил его приготовить дюжину свежих бубликов, копченую лососину и корытце сливочного сыра с чесноком.

— Лайза с детьми поживут у нас некоторое время, — сказал Либерман.

— Вот как дело обернулось, — заметил Мэйш.

— Кто знает, как оно пойдет дальше, — сказал Либерман.

— А мне Тодди нравится, — признался Мэйш. — Я не всегда понимаю, что он там болтает, но парень он славный. Мне по душе.

— Мне тоже, — согласился Либерман. — Может, не все еще потеряно.

— Даже не знаю, смог бы я теперь взять детей к себе, — сказал Мэйш.

— У меня что, есть выбор? — спросил Либерман.

— Тут Розен хочет с тобой поговорить, — сказал Мэйш.

— Я должен… — начал Либерман, но Гершл уже взял трубку.

— Присутствующая здесь компания старых хрычей хочет знать, когда ты снова приведешь свою подружку, — произнес Розен, и в трубке раздался смех. — Она тут кое-кого взбодрила.

— Она больше не придет, — ответил Либерман. — Вам придется удовольствоваться Герт Блумбах.

— Видать по всему, ты хочешь оставить милашку для себя, — сказал Гершл, явно играя на публику.

— Она мертва, Герши.

— Ты шутишь. — Розен внезапно протрезвел.

— Очень хотел бы, чтоб так и было. Позови-ка Мэйша.

В трубке снова раздался голос Мэйша:

— Что ты ему сказал?

— Дай старым хрычам кусок шоколадного творожного пудинга и запиши на мой счет. Я зайду позже рассчитаться и забрать заказ.

5

Поскольку Бродяга Жюль сжимал в руке настольную лампу, когда Сол Уорт видел его в последний раз, Либерман решил проверить окрестные ломбарды, начиная с Девон-стрит и далее на север до Говард-стрит. Хэнраган попробует поискать Жюля в церкви Святого Варфоломея на Гранвилл-стрит, в шести кварталах от дома Эстральды. В этой церкви был отдельный вход и помещение для бездомных на десять спальных мест. Там могли знать Ван Бибера или где тот обретается. Детективы договорились встретиться в час, чтобы вместе пообедать в «Макдоналдс» на Говард-стрит. Если к тому времени Жюля не обнаружат, они подумают, что предпринять дальше.

Церковь Святого Варфоломея находилась достаточно близко к Бродвею, так что бездомные могли ее легко отыскать, и вместе с тем недалеко от Маленького Сайгона, по каковой причине среди ее прихожан было немало азиатов. В редакционной колонке «Сан таймс» впервые отмечалась странность ситуации, при которой вьетнамская община помогает белым и чернокожим бездомным.

Хэнраган оставил машину на маленькой автостоянке при церкви и вошел внутрь. Дверь была открыта, но церковь казалась пустой. Увидев распятие, Хэнраган перекрестился. Витраж над дверью пропускал в помещение красно-синий свет и отбрасывал танцующую тень на деревянный пол открытого вестибюля. Хэнраган оглянулся и вгляделся в изображение на стекле — снятие Иисуса с креста. Взгляд скользнул по абрису тернового венца, образованного свинцовой перегородкой витража, и остановился на одной из четырех женщин, стоявших подле Христа, — она смутно напоминала его жену Морин.

— Я могу вам помочь? — спросил мужской голос, и Хэнраган увидел высокого чернокожего мужчину лет тридцати в пропотевшем сером тренировочном костюме Иллинойского университета.

— Я ищу священника, — сказал Хэнраган.

— Вы нашли его, — отозвался мужчина, подходя к Хэнрагану и протягивая ему правую руку. — Сэм Паркер.

— Отец Паркер, — сказал полицейский, пожимая ему руку, — я детектив Хэнраган.

Хэнраган показал свой жетон. Паркер внимательно его рассмотрел.

— Хотите, пройдем в мой кабинет? — спросил священник, указывая на дверь, через которую вошел. — Я только что вернулся с пробежки. Обычно я так не одеваюсь.

— Это меня не касается, святой отец, — проговорил Хэнраган. — Я не думаю, что нам понадобится ваш кабинет. У меня к вам всего один-два вопроса.

Паркер вытер рукавом пот со лба и сказал:

— Задавайте ваши вопросы.

— Вы знаете бездомного по имени Жюль Ван Бибер, известного как Бродяга Жюль?

— Да.

В коридоре было легкое эхо. Хэнраган знал, что за деревянными дверями начинается проход, в конце которого, под высоким потолком, — алтарь, над алтарем — распятие…

— Так что вы хотели узнать?

— Извините. Я просто… Я мало спал прошлой ночью. Недалеко отсюда убили женщину.

— Эстральду Вальдес, — уточнил Паркер. — Слухи быстро распространяются. По-вашему, Жюль имеет к этому какое-то отношение?

— Мы бы хотели с ним поговорить.

— В последнее время я его не видел, — сообщил священник. — Он иногда приходит в холодную погоду, ест вместе с нами.

— Где бы я мог его найти? — спросил Хэнраган.

— Надо спросить Вако Джонни, — предложил Паркер. — Он приходил вчера вечером. Думаю, еще здесь. Пойдемте со мной.

Священник прошел вперед по коридору и спустился по небольшой лестнице в тесное подвальное помещение. Он остановился у двери слева и открыл ее. Угол комнаты занимал потертый коричневый диван из магазина Армии спасения, напротив него — два разномастных стула с продавленными сиденьями, один с обивкой из синего винила, другой — из оранжевого твида. По стенам стояли шесть кроватей. Два стола с пластиковыми столешницами, один голубой, другой белый, располагались в центре комнаты в окружении металлических стульев. За одним из столов сидел худой, как палка, человек в мешковатом хлопчатобумажном комбинезоне и смотрел на чашку, должно быть с кофе. Вид у него был усталый, лицо иссечено глубокими морщинами. Зубов у мужчины не было вовсе, зато таких ярко-синих глаз Хэнраган не видел никогда.

— Вако Джонни, — обратился к нему отец Паркер. — Это детектив Хэнраган. Он ищет Жюля. Ты можешь ему помочь?

Вако Джонни оторвал взгляд от чашки и посмотрел на полицейского:

— Что Бродяга натворил?

— Мне не известно, натворил ли он что-нибудь, — сказал Хэнраган. — Нам нужна его помощь.

Хэнраган придумал было историю, которая должна была заставить Вако Джонни разговориться, но, помня, что находится в церкви, не смог выдавить ее из себя.

— Доллар не одолжишь? — спросил Вако Джонни.

— Эй, — вмешался отец Паркер. — Ты можешь ответить, а можешь не отвечать, но цену здесь не устанавливай.

— У меня есть тридцать центов, — сказал полицейский. — Тридцать медяков. Тебе они могут пригодиться.

Синие глаза Вако Джонни заблестели.

— Я не дурак, мистер коп, — заявил он. — Бродягу я не продам за тридцать медяков. И что вы за коп? Вам от меня что-то надо, а вы меня оскорбляете.

— Я усталый коп. Почему тебя называют Вако Джонни?

— Не помню, — ответил бродяга. — Это вроде бы связано с тем, чем я занимался. Может, с цирком. Я то ли наездником был, то ли стрелял.

— Жюль, — напомнил отец Паркер.

— Когда погода позволяет, Жюль обретается возле пляжа на Чейз, под волноломом у скал, — сообщил Вако Джонни. — Знаете, где игровая площадка? По ночам он иногда спит там, в трубе, которая похожа на грузовик. Копам его не видно, и они не могут дать ему пинка. Вот все, что я знаю.

— Спасибо, — сказал Хэнраган. — Я дам отцу Паркеру пять долларов для тебя — на кофе и еду.

— Хорошо, — отозвался Вако Джонни. — Я отмечу их в налоговой декларации как благотворительное пожертвование.

Отец Паркер рассмеялся, Вако Джонни беззубо усмехнулся, снова блеснув синими глазами. Хэнрагану было не до смеха. Он повернулся, направился к двери и поднялся по лестнице. Священник шел следом.

— Можно задать вам вопрос? — спросил отец Паркер, когда они вернулись в вестибюль.

— Мне надо идти, святой отец, — ответил Хэнраган, неловко глядя на часы. Пора было выпить пива.

— Вы ведь Билл Хэнраган, верно? — спросил священник.

— Верно.

— Пойдемте со мной, — сказал отец Паркер. Он повернулся и открыл двойные двери.

Хэнраган помедлил, а затем пошел за священником. Отец Паркер преклонил колена и перекрестился. Хэнраган последовал его примеру, но в сокращенном варианте. Миновав проход, они повернули к алтарю. Иисус смотрел на них сверху. Иисус плакал.

Справа от алтаря находилась дверь. Паркер вошел, оставив ее открытой для Хэнрагана.

— Мой кабинет, — сказал священник.

В просторном помещении царил беспорядок. Хэнраган подумал, что кабинет Паркера скорее похож на то, что в то утро Либерман ожидал увидеть дома у своего напарника.

— Вот, — сказал священник.

На стенах висели фотографии, преимущественно футболистов. Большинство снимков было подписано. Пока Хэнраган смотрел на них, отец Паркер нашел тот, который искал.

— Вот, — повторил он, и Хэнраган взглянул на фото. На снимке было четверо мужчин — трое белых, один чернокожий. Хэнраган узнал себя, но не других.

— Так это вы? — сказал Хэнраган. — Шустрый Паркер?

— Я был Шустрым Паркером, — сказал священник. — Как и вы, повредил колено. Вы сказали мне о своем в тот день, когда был сделан этот снимок. На встрече выпускников в семьдесят восьмом году.

— Я даже не узнаю других, — проговорил Хэнраган, внимательно разглядывая снимок.

— Я тоже, но вас помню.

— Давно это было.

— Не так уж давно, — заметил Паркер. — Вы ведь католик?

— Я оставил достаточно улик. Мое имя, например. Но мне надо идти, святой отец. Может быть, я зайду как-нибудь, и мы сможем поговорить о футболе.

— У вас усталый вид, Хэнраган.

— Мысли замучили. Но мне пора. Я сам найду дорогу.

Хэнраган повернулся и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Постоял там несколько секунд, вздохнул, повернулся и постучал в дверь.

— Войдите, — сказал Паркер.

Священник сидел за своим захламленным столом, вытирая лицо мятым полотенцем.

— Святой отец, — произнес Хэнраган, — я хочу исповедаться.

— Дайте мне несколько минут, чтобы принять душ и переодеться, и я встречу вас наверху, — сказал священник.

Хэнраган кивнул, вышел и закрыл за собой дверь. Церковь была по-прежнему пуста. Хэнраган шел по проходу и чувствовал дрожь в коленях — они так же дрожали, когда он мальчишкой исповедовался перед матерью. Хэнраган сел в заднем ряду и попытался привести свои мысли в порядок, но образы, имена, гнев, печаль накатывали волнами. Мертвая женщина, Морин, сыновья, Либерман, даже китаянка, с которой он познакомился прошлой ночью и которая — он был уверен — смотрела на него с пониманием, не обманувшись его грубостью.

Уильям Эдвард Хэнраган не исповедовался около двадцати лет. Он посмотрел на часы, которые шесть лет назад подарила ему на день рождения Морин. Он отдавал их в ремонт, даже когда в этом уже было мало смысла. Ожидание затягивалось. У Хэнрагана не было времени. Бродяга Жюль может улизнуть. Билл уже вставал, когда отец Паркер появился у алтаря в сутане и высоком воротничке. Он пробежал правой рукой от воротника до пояса и сказал:

— Вы видите меня в полном параде.

Хэнраган колебался.

— Господь ждет, — произнес Паркер.

Либерман начал с ломбарда «Золотые серьги» на Девон-стрит. Владелец ломбарда, кореец Пак — это имя носили девяносто процентов корейцев, встреченных Либерманом за всю жизнь, — заявил, что никогда не видел Жюля или видел так много людей, похожих на него, что не в силах отличить его от других. В любом случае сегодня никто похожий на Жюля не появлялся, чтобы заложить настольную лампу.

— Мне не нужны лампы, — сказал Пак. — Даже хорошие. Для них и места нет. Я беру любые вещи с золотом или серебром, беру электрические приборы, радиоприемники, часы, бритвы — всё в рабочем состоянии. А вот гитары больше не требуются. Может быть, у вас есть CD-плеер? Возьму сразу, даже с дефектом.

Либерман прошел по всей улице и ничего не нашел. Грубияна Иззи он приберег напоследок.

Грубияна Иззи он нашел на своем месте. Тот сидел на мягком стуле и читал книгу. Бледный, как мертвая Эстральда, низенький толстяк с клочком каштановых волос посреди лысой головы и очками на носу, Иззи напоминал умника из «Маппет-шоу»[22].

— Привет, Иззи, — обратился к нему Либерман, входя в магазин под звяканье дверного колокольчика. — Как поживаешь?

Иззи оторвался от книги и посмотрел на полицейского поверх очков.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, мне успели поставить кардиостимулятор. Слышал об этой книге? — спросил Иззи, показывая Либерману обложку. — Г. Л. Менкен[23] написал.

— Слышал, что он антисемит и фанатик, — ответил Либерман.

— Эта новость тебя удивила? — спросил Иззи, который имел степени доктора философии и доктора богословия, полученные в Чикагском университете.

— Я не так много знаю о Менкене.

— Его переоценивают, хотя он действительно мог удачно ввернуть словечко. Впрочем — либерал до мозга костей. Я не удивился, даже напротив. Уж если Менкен мог стать антисемитом, то дверь в эту компанию открыта для любого. Никому нельзя доверять. Это еще и девиз моего бизнеса, благодаря которому, как ты можешь видеть, я добился столь впечатляющего успеха. Помнишь, когда ты был здесь в последний раз?

— Когда расследовал дело Хэнсфорда, — предположил Либерман.

— Дело… дело. Ты искал трубу для своего внука, — сказал Иззи, не вставая со стула. — Как, нашел?

— Нет, но он переключился на барабаны, а потом на фортепьяно.

Либерман стал рассматривать полку с губными гармошками, надежно запертую за толстым стеклом. В детстве у него была губная гармошка. Он научился играть «Тару» из «Унесенных ветром» и тем заработал полдоллара от своей впечатлительной матери, которая любила Эйба и «Метро-Голдуин-Майер» так же сильно, как Эйб любил «Кабс». Он перешел на хроматическую гармонику, когда в двадцать с небольшим стал работать по ночам в патрульной машине, и научился играть «Розовую вишню» и еще песню из фильма «Шейн»[24]. Напарник проявил терпимость, и Либерман совершенствовал свое искусство, но однажды ночью после вызова по делу о семейном насилии, вернувшись к машине, он не нашел там гармоники.

— Но сегодня ты ищешь не фортепьяно, — сказал Иззи. — Что же ты ищешь, кроме воспоминаний?

— Бездомного, известного как Бродяга Жюль.

— Лампа, — сказал Иззи.

— Это он! — воскликнул Либерман.

— Вон там, — сказал Иззи, показывая за тщательно запертую витрину с часами.

Либерман обошел витрину и оказался у покрытого черными пятнами столика. На нем стояла лампа, точную копию которой Эйб видел разбитой на полу в квартире Эстральды Вальдес.

— Это она. Рассказывай.

— Не так уж много ты от меня услышишь. — Иззи снял очки. — Приходит человек, держит эту лампу, как больного ребенка. И говорит мне, что лампа волшебная. Я принимаю в расчет его состояние и предлагаю ему два доллара, что явно на два доллара больше, чем ему предложил бы кто-угодно на много миль вокруг.

— Он говорил что-нибудь еще?

— Что собирается поведать свою историю Волшебнику.

— Бармену в «Бларни инн»?

— Можно было и так понять, но этот парень был сосредоточен на иных мирах.

— Я дам тебе три доллара за эту лампу.

— Пять, — возразил Иззи.

— Я могу забрать ее бесплатно как улику, — сказал Либерман. — Это краденое имущество.

— А я могу позвонить своему адвокату, — заявил Иззи, сверкнув очками.

— Из-за лампы, за которую ты заплатил два доллара?

— Из принципа.

— Четыре, — предложил Либерман.

— Компромисс — это нравственное поражение, — сказал Грубиян Иззи.

— Ладно, пять, — согласился Либерман, вынимая бумажник.

Иззи получил пять долларовых бумажек и дал Либерману ключ:

— Это от витрины, которую ты рассматривал, с гармошками. Возьми одну себе, это премия. Дается вместе с лампой.

Либерман открыл витрину, достал губную гармошку фирмы «Хонер», положил ее в карман, запер витрину и вернул ключ Грубияну Иззи.

— Жизнь, — сказал тот, — это серия странных и кажущихся бессмысленными историй. Смысл извлекается из соотношения истории, рассказчика и слушателя, причем у последнего — самая трудная задача.

Либерман взял лампу и направился к выходу.

— Я буду на связи, — пообещал он.

— Приходи, когда научишься играть «Дым попадает тебе в глаза», — сказал Иззи, возвращаясь к книге Менкена.

Бродяга Жюль был в то утро в «Бларни инн», но к тому моменту, когда там появился Либерман, уже давно ушел. Ему хватило меньше часа, чтобы пропить свои два доллара и двинуться в путь. Волшебник, субтильный бармен, помнил, что Жюль направился на восток по Чейз. Либерман поблагодарил его, вышел из бара и с максимальной скоростью, которую позволяли больные колени, пошел к своей машине.

За пять минут до этого Хэнраган подъехал к пляжу на Чейз-стрит. Бродяги Жюля там не оказалось. Хэнраган решил идти по Чейз на запад в слабой надежде найти Жюля или кого-то, кто мог быть знаком с таким человеком, как Бродяга Жюль. Не успел он пройти полквартала, как увидел идущего навстречу Жюля Ван Бибера. Тот также заметил Хэнрагана и мгновенно понял, что высокий ирландец — полицейский. Жюль, который обычно ходил не спеша, повернулся, побежал и попал прямо в руки Либерману, который тоже увидел Бродягу, когда ехал по Чейз-стрит в направлении озера. Либерман остановился и вышел из машины, чтобы подойти к нему, когда появился Хэнраган.

— Я ничего не сделал, — прошептал Жюль в руках Либермана.

Ван Бибер и Либерман лежали на тротуаре, подозреваемый сверху, полицейский снизу.

Хэнраган поспешил к ним и снял Бибера со своего напарника.

Жюль повторил, обращаясь к высокому копу:

— Я ничего не сделал.

— Есть хочешь? — спросил Либерман, вставая.

— Съел бы что-нибудь, — признался Жюль.

— Хорошо, возьмем «Биг-Мак», — предложил Либерман.

Не прошло и десяти минут, как они сидели в «Макдоналдсе» на Говард-стрит. Закусочная была почти пуста. За соседним столиком сидели толстая женщина с тремя детьми. Что бы ни говорили дети, толстуха отвечала: «Ешьте свою картошку и молчите».

— Вам это не очень-то полезно, — сказал Бродяга Жюль, когда Либерман откусил кусок от своего гамбургера.

— Я праздную, — объяснил Либерман. — А ты вытирай рот, когда ешь.

Жюль неряшливо откусил большой кусок, измазался и вытер рот.

— Празднуете? — спросил Жюль.

Жюля втиснули в кабинку рядом с Хэнраганом, а Либерман сидел напротив. Бродяга заказал кока-колу, чизбургер без горчицы и большую порцию картошки. Хэнраган ограничился кофе, а Либерман соблазнился «Биг-Маком» и диетической колой. Чизбургер Жюля пришлось ждать лишние пять минут — это был специальный заказ.

— Праздную два события, — ответил Либерман, запуская руку в пакет с картошкой Жюля. — Я прошел ежегодный медосмотр, и мы тебя изловили.

— Я летал, — проговорил Жюль с набитым ртом. — Я должен рассказать. Я летал, святая правда.

— Жуй свой чизбургер, — посоветовал Хэнраган. — Ну и вид у тебя. Ты хоть рот закрывай.

— Ладно, — согласился Бродяга и продолжал есть, что было нелегким делом, учитывая отсутствие у него зубов. — Я вам скажу, искусственные зубы только мешают, когда ешь гамбургер…

— Очень полезная информация, — сказал Либерман. — Могу я задать тебе вопрос?

— Не знаю, — ответил Жюль, глядя на Хэнрагана.

— Почему ты убил Эстральду Вальдес?

— Я убил… — Ван Бибер опять замер с полным ртом.

— Жуй, — приказал Хэнраган.

Жюль снова задвигал челюстями.

— Ты находился в ее квартире вчера ночью, — сказал Либерман. — Она была дома. Ты вошел, убил ее, взял лампу и…

— Смылся, — продолжил Жюль.

— У тебя есть нож? — спросил Хэнраган.

— Нет, — ответил Жюль. — Раньше был. Да нет. Навряд я кого-то убил вчера.

— А когда ты убил кого-то? — спросил Хэнраган.

— На войне, — ответил Бродяга, откусывая от чизбургера.

— На какой войне? — поинтересовался Либерман.

— Забыл… Там были эти… австралийцы, мы в них стреляли, — сообщил Жюль. — Ага, австралийцы…

— Мы с Австралией никогда не воевали, — сказал Либерман.

— Тогда не знаю, на какой войне, — сказал Жюль. — Можно мне выпить?

— Пей колу, — ответил Либерман.

— Дайте выпить, — сказал Ван Бибер. — Тогда расскажу.

— Ешьте свою картошку и молчите, — закричала толстуха с детьми.

— Что ты расскажешь? — спросил Либерман.

— Что хотите. Вы мне сами скажете.

— Ты убил ее, — настаивал Хэнраган.

— Я… нет, вряд ли, — повторил Жюль. — Не в этот раз.

— Не в этот раз? — переспросил Либерман.

Внезапно глаза Жюля сфокусировались на другой вселенной. Рот открылся, и оттуда стали вываливаться куски сыра.

Хэнраган вытянул руку и легонько толкнул Бродягу Жюля в правое плечо, чтобы вернуть его в Чикаго. Жюль дернулся и ударился головой о стену. Толстуха перестала жевать и посмотрела в их сторону.

— Я едва к нему прикоснулся, — сказал Хэнраган, обращаясь сразу к женщине с детьми и своему напарнику. Тот пожал плечами и продолжал жевать.

— Я здесь, — очнулся Ван Бибер.

— Рад это слышать, — заметил Либерман, подавая ему салфетку. — Вытри рот.

— Я знаю, где нахожусь, — сказал Ван Бибер, фокусируя взгляд на Либермане. — Только не всегда уверен, когда именно это происходит.

— Вальдес бы его ни за что не впустила, — заметил Хэнраган, внимательно оглядывая человека, сидевшего рядом. — А если бы впустила, то справилась бы с ним одной рукой.

— Может, я и не убивал ее, — сказал Жюль, потирая ушибленное место на голове.

— А кто? — спросил Хэнраган.

— Расскажи-ка, что ты помнишь о прошлой ночи, — сказал Либерман.

Жюль вытер ладони о свои засаленные штаны и запустил пальцы в жареную картошку. Его ногти украшала черная кайма грязи.

— Прошлая ночь, — проговорил он с набитым ртом. — Как же я… А которая была прошлой?

— Ты был в «Мичиган тауэрс», на шестом этаже, — попытался помочь ему Либерман. Картошку он решил не доедать. Застольные манеры Жюля отбили у него аппетит.

— Парень, который сказал мне про бутылку… — начал Ван Бибер, выплевывая кусочки картошки.

— Сказано тебе — не разговаривай с полным ртом, — перебил его Хэнраган.

— Так кто был тот парень, что сказал тебе про бутылку? — спросил Либерман.

— Да просто парень. Я и не помню. У меня такая каша в башке… Подождите-ка, я как раз вспоминаю. Дверь была открыта. Открыта… — Толстуха с детьми открыла рот, но прежде, чем она успела заговорить, Жюль закричал: — Ешьте свою картошку и молчите.

Женщина посмотрела на Жюля и выкрикнула:

— Мать вашу!

— На чем я остановился? — спросил Жюль, хватая руками картошку.

— На открытой двери, — подсказал Хэнраган.

— Да. — Ван Бибер закрыл глаза и закивал, словно особо одаренный студент, давший профессору особо удачный ответ на очень трудный вопрос. — Я вошел. Все раскидано. Бутылка на полу целая… не была разбита. Потом услышал… Она делала вот так… — Бродяга Жюль стал давиться и кашлять.

— Хорошо изобразил, — одобрил Либерман.

— Я говорил с ней, — сказал Жюль. — Я сказал ей: «Что?» Мне что-то плохо. До унитаза бы добраться.

— Ты спросил ее, можно ли воспользоваться туалетом? — сказал Хэнраган.

— Да нет, — ответил Бродяга Жюль. — Мне сейчас нужно в туалет.

— Что она тебе сказала, Жюль? — спросил Либерман.

— Под домом в доме моей матери, — с гордостью произнес Бродяга. — Это все.

— Под домом в доме ее матери? — переспросил Либерман.

— Мне надо… Поссать мне надо…

— Что еще она сказала? — спросил Либерман.

— Ничего, — ответил Жюль. — Я взял лампу и вылетел из окна. Эй, мне надо…

Хэнраган подвинулся к проходу и встал. Жюль побежал, держась за промежность. Толстуха со своим выводком направилась к выходу, одного особенно упрямого ребенка она тащила за руку. Жюль вошел в туалет.

Оба полицейских знали, что в туалете нет окон и Жюль не сможет причинить себе вред, если не попробует утопиться в унитазе или раковине и не станет биться головой о стены.

— Что будем делать? — спросил Хэнраган. Он отхлебнул кофе и принялся разглядывать содержимое чашки.

— Заведем на него дело, задержим, — ответил Либерман. — Скажем Хьюзу, что нашли его, а тем временем продолжим искать преступника. Знаешь, на кого похож Жюль? Помнишь Дастина Хоффмана в «Полуночном ковбое»? Рацо Риццо.

— Согласен. Знаешь, что я сделал сегодня? — спросил Хэнраган. — Я был на исповеди, — сказал он, все еще глядя на свой кофе.

— Мазл тов[25], — сказал Либерман. — Почувствовал облегчение?

— Пожалуй, — ответил Хэнраган. — Что ты думаешь о китаянках?

— Я вряд ли выделял их в отдельную категорию женщин, — сказал Либерман, трогая усы. — По-твоему, мне стоит об этом подумать?

— Вовсе нет. Где, черт возьми… — начал было Хэнраган, но в это время Жюль вышел из туалета, и он замолчал.

— У них нет полотенец, — объявил Жюль, с рук которого капала грязная вода.

— Возьми салфетку, — посоветовал Либерман, подавая Бродяге пачку.

Жюль вытер руки и оглянулся, ища, куда положить мокрый бумажный ком. Он остановился на пакете, в котором им дали сэндвичи.

— Твой вид не прибавляет аппетита, Жюль, — заметил Хэнраган.

— У меня был магазин открыток в Холланде, — сообщил Бродяга, стоя рядом со столиком и глядя на трех хихикающих девочек-подростков, которые входили в дверь. — У меня были жена и дети. Что-то случилось.

Жюль заплакал. Девочки посмотрели на него и снова захихикали.

— Мы едем в тюрьму, Жюль, — проговорил Либерман.

— Что же случилось? — спросил Ван Бибер, вытирая слезы рваным рукавом. — Вот я продавал открытки. И вот я знаю где и когда… Так что, черт возьми, случилось?

— Ты научился летать, — сказал Хэнраган.

— Нет, — возразил Жюль, тряся головой. — Я врал вам. И себе врал. Я упал. Ребята, дайте мне выпить, а?

Либерман и Хэнраган встали. Девочки-подростки со своими сэндвичами искали, куда бы сесть подальше от этих странных людей, но и не слишком далеко, чтобы можно было за ними наблюдать.

— Значит, под домом в доме ее матери? — спросил Либерман.

Бродяга кивнул. Его энергия улетучивалась, и глаза снова теряли фокус.

— Под домом в доме моей матери, так она сказала, — согласился Жюль. — Ее зовут Морин. Жену.

У Хэнрагана чуть не подкосились ноги. Либерман тронул руку напарника.

— Чью жену? — спросил Либерман.

— Мою, — ответил Жюль. — Мою жену зовут Морин.

— И мою тоже, — сказал Хэнраган.

— Я свою уже который год не вижу, — сообщил Бродяга, глядя на массивную фигуру полицейского. — Думаю, в постели она была что надо. А сейчас бы и не узнал ее.

Прежде чем Хэнраган сделал что-либо, чтобы добиться от Жюля признания, Либерман встал между ними.

— Едем в участок, — сказал он.

По дороге к машине (Жюль Ван Бибер шел посередине между двумя полицейскими) Хэнраган сказал:

— Ребе, верь я в дьявола, решил бы, что он приложил руку к тому, чтобы устроить мне веселую жизнь.

— Это не дьявол, Отец Мэрфи, — ответил Либерман. — Просто у Бога есть чувство юмора. И эта его черта мне по душе.

— Аминь, — пробормотал Жюль Ван Бибер, неотрывно глядя на подъездную аллею. — Аминь.

6

Капитан Хьюз сидел в комнате для допросов, слушал магнитофон и пил кофе из белой чашки с портретом Бетховена. Его розовый с голубым галстук был повязан свободно, оставляя место для расстегнутой верхней пуговицы на рубашке. Капитан сосредоточенно хмурился. Дверь в кабинет была закрыта, и Хьюз приказал Фейтлеру, утреннему дежурному с неправильным прикусом и прозвищем Псих, чтобы никто его не беспокоил. Никто. Точка. Никто, как было известно Фейтлеру, означало: никто, кроме мэра, начальника полиции и жены Хьюза. Либерман сидел в конце стола и делал заметки на обратной стороне счета Газовой компании Северного Иллинойса. Хэнраган включал и выключал магнитофон.

Это был маленький кассетник, конфискованный в квартире наркоторговца Мюррейхофа. Его надлежало хранить в помещении для улик, но работающих магнитофонов в участке не осталось — один украли, другой был в ремонте.

Либерман. …прошлой ночью.

Жюль Ван Бибер. Прошлой ночью?

Хэнраган. Вспомни — женщина и лампа.

Жюль. Эх, жизнь такая.

Хэнраган. Какая?

Жюль. Разве вспомнишь… Там вроде был парень.

Либерман. Парень?

Жюль. Ну да, парень. Дал мне бутылку. Нет, сказал, где ее найти…

Хэнраган. Ты сможешь узнать этого парня, если увидишь его или услышишь его голос?

Жюль. Большой. Он был большой. (Долгая пауза.) Она мне сказала… Она сказала, что это находится под домом в доме ее матери. Так она сказала. Красивая дамочка. Я встречал ее раньше на улице. На полу она лежала совсем плохая…

Либерман. Ты убил ее, Жюль?

Жюль. Морин?

Хэнраган. Красивую дамочку.

Жюль. Убил? Вряд ли. А может, и так. Я взял бутылку и лампу, я ж вам говорил. И полетел. Нет, упал. Вы не расскажете моей жене?

Либерман. Морин. Она…

Жюль. …в Мичигане. Грубиян Иззи дал мне за лампу два доллара.

— Выключи магнитофон, — сказал Хьюз, вздохнув. Он рассматривал свою чашку с портретом Бетховена. Бетховен хмурился.

Хэнраган выключил магнитофон.

— Мы заводим на него дело? — спросил Либерман.

Хьюз посмотрел на детектива и покачал головой.

— Это полная хрень, да вы и сами знаете, — вздохнул Хьюз. — Вам, возможно, удастся повесить на него это дело, если судьей на предварительном слушании будет Дрют или Шенберг и ваш Жюль признает себя виновным. Кто государственный защитник?

— Государственный защитник в этом деле Шеридан, — ответил Либерман.

— Он не взбрыкнет? — спросил Хьюз, вставая и глядя на Хэнрагана, который перематывал пленку.

Либерман пожал плечами и заметил:

— Он в долгу перед нами. Мы в долгу перед ним. Кто знает, как повернется.

— Я знаю, — сказал Хьюз. — Этот жалкий недоумок даже не правомочен признавать или не признавать свою вину. Даже Дрют на такое не поведется. Не сможет забыть, совесть замучит. Вальдес могла этого Жюля придушить как котенка. У бедняги нет ни сил, ни смелости, чтобы пырнуть кого-нибудь ножом хоть раз, не говоря уж о восьми. Ладно, как насчет оружия? Как насчет… Тьфу ты. — Хьюз уныло покачал головой. — Мне сегодня три убийства расхлебывать. У моей жены есть теория. Хотите услышать, какая у моей жены теория в отношении этого дела?

— Конечно, — отозвался Хэнраган.

— Ни хрена вы не хотите, но я вам все равно скажу. Жена думает, что Эстральду пришил сутенер или какой-нибудь слетевший с катушек парень, которого она привела.

— По-моему, ваша жена права, — сказал Либерман, убирая в карман ручку и конверт.

— Хотите узнать, что еще она думает? — спросил Хьюз с еще большим напором. — Она думает, что нам надо уехать из этого дома. У нее в запасе еще одна теория. Там, по ее мнению, живет женоубийца. Поэтому она уехала и останется у своей матери, пока я не докажу ей, что мы этого убийцу поймали. Она считает, что сутенер или клиент проститутки там и живет… Как по-вашему, есть в этом смысл?

— Возможно, — проговорил Либерман. — Правда, швейцар не смог узнать никого, кто мог…

— По-вашему, есть смысл в ее словах? — повторил Хьюз.

— Вообще-то в этот дом не так трудно попасть, — сказал Либерман. — Кто-то впустил нашего Жюля. Знаете, что мы говорим на идише?

— Нет, — ответил Хьюз. — Откуда, черт возьми, мне знать? Да я и не хочу этого знать. Газеты видели? «Сан таймс»? На восьмой странице. Не так уж много, но об этом пишут. По телевидению вроде ничего. Я, по крайней мере, не видел и не слышал. А вы?

Хэнраган и Либерман отрицательно покачали головами.

— Приведите бродягу сюда, — потребовал Хьюз.

Хэнраган встал и вышел из комнаты для допросов.

— Здесь как будто пахнет мочой, — сказал Хьюз.

— Так и есть, — отозвался Либерман. — Новотный допрашивал здесь одного парня…

— Эйб, — прервал его Хьюз. Он посмотрел на дверь и снова перевел взгляд на Либермана. — Твой напарник в дерьме. Он крепко поддает. Можешь не отвечать. Ты помнишь Дайсана?

— Помню ли я Дайсана?

— У него убили напарника, — прошептал Хьюз. — Ты знаешь, как трудно уволить полицейского? Ясное дело, знаешь. Но я думаю об этом, Эйб. Я всерьез об этом думаю. Поддержишь меня, если до этого дойдет?

Открывшаяся дверь спасла Либермана от необходимости отвечать.

Вошел Жюль Ван Бибер, за которым следовал Хэнраган. Жюля привели в порядок, помыли, побрили и дали ему чистую одежду. Нестор Бриггс — у него отец парикмахер — даже подстриг ему волосы. Жюль выглядел новым человеком, но в умственном отношении этот новый человек был не намного лучше прежнего.

— Ван Бибер, — сказал Хьюз.

— Шуберт, — отозвался Жюль.

— Твоя фамилия Шуберт? — спросил Хьюз.

— Нет, на вашей чашке Франц Шуберт, — сообщил Бродяга Жюль, показывая на кофейную чашку Хьюза.

Хьюз смотрел на него с отвращением.

— Он часто так себя ведет, — сказал Либерман.

Жюль смотрел на капитана, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Ты слышишь меня, Ван Бибер? — спросил Хьюз.

— Я слышу вас, — ответил Жюль, прислоняясь к стене и закрывая глаза. — Сейчас день. Дни у меня не шибко длинные.

— Я видел тебя возле своего дома, — сказал Хьюз. — Посмотри на меня, приятель.

Ван Бибер открыл глаза и посмотрел на капитана.

— Ты убил ее, Жюль? — спросил Хьюз, двигаясь в обход стола к Бродяге, который упал бы на пол, не удержи Хэнраган его за воротник.

— Да, — ответил Ван Бибер. — Свою жену. Она меня раздражала, и я ее ударил. В задней комнате магазина открыток. Не знаю когда. Ее звали Элси или Кейт. Нет, Морин. Кейт — это моя сестра. А Элси — корова Бордена.

— Ты убил свою жену? — спросил Либерман.

Ван Бибер отрицательно покачал головой.

— Ты говорил, будто не хочешь, чтобы мы рассказали твоей жене? — спросил Хэнраган.

— Жизнь сбивает меня с толку, — ответил Ван Бибер, пытаясь покачать головой.

— Она всех нас сбивает с толку, — сказал Либерман, — но не все мы убиваем жен. Жюль, подумай. Ты действительно убил свою жену?

Бродяга Жюль рассмеялся:

— Так вот почему меня арестовали. Разве вы не знаете… Где моя лампа? Нет, я помню — Иззи, два доллара.

— Уведите его, — приказал Хьюз.

Хэнраган открыл дверь левой рукой, продолжая правой крепко держать Жюля за воротник. Когда они вышли, Хьюз спросил:

— Думаешь, этот сукин сын и правда убил свою жену?

— Кто знает? — ответил Либерман. — Я проверю.

Хьюз улыбнулся, сжал кулак и потряс им.

— Хорошо, — произнес он, — если он сделал это один раз, мы и это дело на него повесим при желании.

— Я не… — начал Эйб.

— Либерман, — прервал его Хьюз. — Я сейчас в хорошем настроении. Оно не сохранится надолго, но ты же не хочешь, чтобы оно улетучилось уж очень быстро. Утром, когда ты сладко спал, я проверил список ваших дел. На вас двоих висят нераскрытый грабеж круглосуточного магазина, вторжение в дом, умышленное нападение и еще два убийства, одно — связанное с деятельностью банды, другое — с насилием в семье. Вам этого мало? Так у меня есть для вас список подлиннее, и кое-какие пункты в нем вам совсем не понравятся.

— Я проверю историю с женой Жюля, — пообещал Либерман, и Хьюз вышел из комнаты.

Либерман подошел к забранному решеткой окну и посмотрел на Кларк-стрит. На другой стороне улицы за тонкими деревьями, которые росли перед полицейским участком, находилась спортивная площадка, где четверо подростков играли в баскетбол. Они были без рубашек. Когда Либерман учился в школе, их баскетбольная команда поставила рекорд — выиграла сто игр подряд. Команда еврейских детей, большинство из которых не отличались высоким ростом, поставила рекорд, равного которому не было. В эту команду входил и Мэйш Либерман. Он почти не забрасывал мячи, но был членом команды, и фотография, где он был снят с десятью другими игроками, висит на стене в его закусочной. Эйб ходил на все игры, в которых принимал участие его старший брат.

Дверь позади Либермана открылась, но он не обернулся.

— Я велел Нестору оформить его как свидетеля и возможного подозреваемого, — сказал Хэнраган. — Шеридан уехал на уик-энд.

Билл встал рядом с Либерманом у окна и стал смотреть на игру.

— Ты собираешься проверять в Управлении полиции Мичигана? Или только Холланда, — спросил Либерман.

— Худой парнишка неплохо играет, — заметил Хэнраган.

— Теперь не играют командой, — вздохнул Либерман, отворачиваясь от окна. — Играют один на один. Давай позвоним в полицию Мичигана, прежде чем Жюль признает себя виновным во всех нераскрытых убийствах от Калифорния-сити до Праги.

Комната для инструктажа была пуста, когда Либерман подошел к своему столу. К телефону была прикреплена записка от Нестора Бриггса. Какой-то человек звонил Либерману четыре раза. Ни фамилии, ни номера телефона не оставил. Сообщил, что звонит по поводу вчерашнего случая и хочет повидать Либермана по поводу того, что произошло «с ней». Двое рабочих разбирали воздухозаборник кондиционера и обсуждали шансы «Кабс» в решающем матче. У Либермана имелись кое-какие соображения на этот счет, но он не стал ими делиться, а позвонил домой.

— У нас здесь невесело, — сообщила Бесс. — Я таскаю за собой детей, слушаю жалобы Лайзы.

— Ты это любишь, — заметил Эйб. — В тебе нуждаются.

— Давай обойдемся без психоанализа.

— Это часть моей работы — сказал он. — Я собираюсь зайти к Мэйшу, захватить кое-что для завтрака, поэтому можешь не останавливаться у «Бейгл бойз» или у кошерного магазина.

— Во сколько ты приедешь?

— Когда смогу. Как Лайза?

— Ноет, размышляет, пьет кофе. Сам знаешь.

— А ты наливай ей кофе и слушай ее жалобы. Я приду на помощь и облегчу тебе жизнь, как только очищу этот город от преступников. Думаю, покончу с этим к семи. Как дети?

— Забросила их в библиотеку. Там снова показывают «Кролика Роджера». Дети больше не читают в библиотеках книги, Либерман. Они смотрят кино.

— Могло быть хуже.

— Могло быть хуже, — согласилась она. — Звонил рабби Васс. Заседание комитета по реконструкции сегодня в восемь.

— Он раввин, — заметил Либерман. — Ему нельзя звонить в шабес[26].

— От его имени звонил Леван. Какая разница?

— Бог наблюдает. У Бога есть чувство юмора.

— Приходи домой, когда сможешь. Я готовлю грудинку.

Либерман повесил трубку и посмотрел на рабочих и на Хэнрагана, который говорил по телефону за своим столом на противоположной стороне комнаты. Они были напарниками. Им следовало сидеть рядом, но чехарда с дежурствами и сменами разрушила красивый план, составленный Центральным управлением, когда открылось это здание. Управление никогда не советовалось с рядовыми полицейскими, когда рисовало свои планы и схемы.

— Нашел! — крикнул Хэнраган через всю комнату.

Либерман и рабочие, чинившие кондиционер, посмотрели на него.

— Будь я проклят, если на Ван Бибере не висит нераскрытое преступление, — сказал Хэнраган. — Его жена стала жертвой убийства, удар тупым предметом, семьдесят девятый год. Нашего Жюля не нашли. Он — главный подозреваемый. Штат Мичиган потребует его выдачи.

Рабочие внимательно слушали и перешептывались.

— Почему ты не улыбаешься, Отец Мэрфи? — спросил Либерман. — Мы можем сказать Хьюзу, что дело закончено. Подать Бродягу Жюля в подарочной упаковке.

— Жюль не убивал Вальдес, Ребе, — сказал Хэнраган.

— Не убивал, Мэрфи, — согласился Либерман.

— Я вернусь в ее квартиру, — сказал Хэнраган.

— Я найду боксера, — пообещал Либерман.

Прежде чем уйти, Либерман попросил сержанта Нестора Бриггса узнать имя и телефон человека, который хотел поговорить с ним о вчерашнем случае, если тот снова позвонит.

— Понял, — ответил Бриггс.

Бриггс был примерно того же возраста, что Либерман, грузный, некогда с накаченной грудью — позже, правда, основной вес Бриггса переместился ниже. На лбу сержанта было неприятное багровое родимое пятно, поменьше, чем у Горбачева, формой таинственным образом напоминавшее голову Боба Хоупа в профиль. У Нестора и прозвище было «Боб». Он жил один в квартире в паре кварталов от полицейского участка, работал за двоих и никогда не требовал денег за сверхурочные. Одинокое житье ему не нравилось. У зануды Бриггса не было друзей, но он помнил все и всех и потому служил одним из главных источников информации.

Спортивный клуб «Эмпайр» находился на Чикаго-авеню, достаточно далеко к западу, чтобы на него не распространялась атмосфера дешевого блеска Раш-стрит, и достаточно далеко к востоку, чтобы оказаться за пределами района, где после наступления темноты на улицу выходили только бродяги. Либерман бывал здесь раньше. Он уже проходил через двойные деревянные двери с изображением рукопожатия в боксерских перчатках над ними. Обнаженные кисти на картинке позволяли видеть, что одна рука черная, а другая белая.

Либерман проходил в эти двери, когда отец взял его в «Эмпайр» посмотреть, как тренируется Генри Армстронг.

— Это, — прошептал Гарри Либерман на ухо сыну, — лучший боец, который когда-либо жил на земле. — Конечно, Гарри Либерман сказал это на идише, что смутило его сына. Гарри немного говорил по-английски, и этого было достаточно, когда какой-нибудь гой, осматривавший достопримечательности в еврейском квартале, забредал в его магазин, чтобы купить хот-дог, газировку, пакетик чипсов или просто поглазеть по сторонам. Эйб не любил работать в магазине по воскресеньям. Ему нравились будничные вечера, постоянные посетители из местных жителей, нравился запах жареного лука, горячих булочек и сосисок, но он терпеть не мог пристальных взглядов покупателей и того, как они показывали пальцами на отцовскую ермолку, когда Гарри суетился вокруг гриля в воскресенье.

Эйб Либерман с ранних лет старался выглядеть сдержанным. Он часто смотрел на себя в зеркало, когда мыл руки за занавеской, отделявшей его, Мэйша и их отца от клиентов, покупавших за тридцать центов билет поближе к рингу в еврейском квартале и получавших вдобавок хот-дог, картошку и напиток. Перед зеркалом Эйб отрабатывал выражение приятной скуки. Это выражение он довел до совершенства, не расставался с ним, сделал своим.

Глянув на себя в большое зеркало на площадке у парадной двери в клуб, он увидел лицо далеко не молодого человека, который, казалось, знает жизнь гораздо лучше, чем Эйб Либерман.

Он открыл дверь, почувствовал запах пота и услышал трещотку легкой груши и звуки размеренных ударов по тяжелой. Крупные красные буквы на белом фоне взывали: «НЕ КУРИТЬ!», но Либерман знал, что в мире бокса завсегдатаи могли курить толстые сигары, где им заблагорассудится.

На втором ринге в темном углу клуба чернокожий тяжеловес в шортах и майке вел бой с тенью. На первом ринге, у ряда высоких, от пола до потолка, окон, седой старик в серой фуфайке колотил черенком метлы молодого парня в красном тренировочном костюме, боксерских перчатках и шлеме. Задача молодого человека состояла в том, чтобы руками отводить удары от лица. Он с ней прекрасно справлялся.

— Старик Макконнел насмотрелся «Карате-пацана»[27], — раздался голос рядом с Либерманом.

Либерман обернулся — это был Белый. Свой Белый есть почти в каждом боксерском клубе и гимнастическом зале. Этот обретался в «Эмпайр» с тех пор, как мэр Чермак получил пулю в 1930-е годы. Белый должен иметь плоский нос, невнятную речь и плохую память. Предполагается, что люди относятся к нему с юмором, но этот был не обычным Белым. Он появлялся на ринге с единственной целью — сказать старине Стерджу, как уложить противника. Этот Белый был философом, о котором десять лет назад писал чикагский журнал «Трибюн», бывшим адвокатом, который обожал бокс и, когда похоронил жену, продал свой дом и купил «Эмпайр». Белый знал о боксе все. Знал всех левшей в среднем весе, начиная с ирландца Джимми Моргана. Знал десять лучших боксеров по данным журнала «Ринг» на конец года во всех весовых категориях начиная с 1934 года — года своего рождения. Посмотрев, как боксирует спортсмен на тренировке, он мог сказать, ждет его на ринге победа или поражение. Но самое главное заключается в том, что Белый, который, возможно, сам наградил себя этим прозвищем, обеспечивал честность всех боев и чистоту своего клуба.

— Да это Либерман, — сказал Белый, глядя на Эйба. — Когда я тебя видел в последний раз, ты вел…

— Дело мерзавца, занимавшегося распространением героина, тренера-почасовика Санни Уоршама, — отозвался Либерман.

— Полутяж, — сказал Белый. — Тренер, паршивый тренер. В давние времена спарринговал с Леоном Спинксом. Отбывает пятилетний срок в Джолиете.

На Белом были джинсы, белая рубашка, шелковый галстук. Улыбнувшись, он протянул полицейскому руку. Либерман пожал ее.

— Рад тебя видеть, — сказал Белый. — Ты выбрал неудачное время. Нет хороших ребят.

— Мне нужен Силк. Я звонил примерно час назад, и мне сказали, что он здесь.

— В гардеробной, — подтвердил Белый. — Но и приди ты раньше, ничего стоящего бы не увидел. Эскамильо приберегает это для зрителей.

В клубе «Эмпайр» были и раздевалка, и гардеробная. Они ничем не отличались друг от друга, но гардеробная предназначалась для боксеров, которые считались первоклассными в данный момент, были таковыми в прошлом или имели реальные шансы войти в эту категорию в будущем.

— Каков он? — спросил Либерман.

Белый пожал плечами. Потом ответил:

— Умничает. — Парень на первом ринге застонал, получив удар черенком метлы в живот. — Слишком расчетливый. Гонится за внешним эффектом. Знает, что жизнь на ринге коротка, и ищет способы, как заработать вне бокса. Никакого безрассудства. Талантлив в полной мере. Прекрасно тренируется, но… Что ты собираешься делать?

— Когда и с кем он дерется? — спросил Либерман, наблюдая, как молодой латиноамериканец очень маленького роста с усиками колотит по тяжелой груше.

— Через три недели с самим Стикни Уэллесом на турнире сильнейших. Наш Эскамильо будет греметь какое-то время, но в долгосрочной перспективе… Забудь об этом.

— Спасибо, Белый, — сказал Либерман и направился к гардеробной.

— Есть у нас один в весе пера, на него стоит посмотреть, — крикнул Белый ему вслед. — Еврейский мальчишка, веришь ли? Из России. Яков Битт. Не слишком популярная весовая категория, но этот парень… За ним уже шесть нокаутов и только одно поражение. Он будет на разогреве перед матчем Силк — Уэллес.

Либерман помахал Белому и вошел в гардеробную, где увидел Эскамильо Силка в аккуратно отглаженных брюках, желтой рубашке с коротким рукавом и без единой складочки и в желто-серо-коричневом галстуке. Силк расчесывал волосы перед зеркалом над раковиной. С тех пор как Либерман побывал здесь в последний раз, пол застлали ковром. Либерману это не понравилось. «Эмпайр» превращался в одно из тех мест, которые рекламируют на телевидении.

— Настоящий шелк, — сказал Эскамильо, глядя на отражение Либермана в зеркале. — Ничего кричащего.

Он положил расческу в карман и повернулся к Либерману с безупречной белозубой улыбкой. Силк был примерно такого же роста и веса, как Эйб, однако распределялся вес иначе. Силк был подтянутым и мускулистым.

— Шелк, — повторил Силк, проводя большим пальцем по галстуку. — Фирменная вещь. Понимаете?

— Я видел первые четыре раунда твоего боя с Таем Тернером, — сказал Либерман.

— Да? — протянул Силк, проверяя складки на брюках. — Четыре раунда?

— Я был с парнем, который ушел, — сообщил Либерман, разглядывая комнату.

— Почему он ушел? — спросил Силк. — В пятом раунде я…

— Этого я не знаю, — ответил Либерман. — Он мне не сказал. Я следил за ним в связи с делом о наркотиках.

Улыбка не покинула лицо Эскамильо Силка, но она потускнела с двухсот пятидесяти до пятидесяти ватт.

— Я думал, вы — агент из И-эс-пи-эн[28], — заметил Силк. — Я его жду.

— Эстральда Вальдес мертва, — сообщил Либерман.

— Знаю, — сказал Силк. — Мне Белый сказал. Он прочел в газетах.

— Когда ты видел ее в последний раз? — спросил Либерман.

— Когда я?.. Стойте. Мне что, нужен адвокат? Вы хотите меня привлечь?

— Еще как, — ответил Либерман. — Я собираюсь запереть дверь и выбить из тебя признание. Так когда ты видел ее в последний раз?

— Какой сегодня день?

— Суббота.

— В прошлый понедельник, — ответил Силк. — Хотите сесть?

— Нет. Я хочу тебя слушать.

— В прошлый понедельник, — повторил Силк. — Я пригласил ее на обед в «Эскарго». Знаете «Эскарго»?

— Слышал.

— Обед с людьми Опры[29]. Разговор шел о том, чтобы пригласить меня в шоу о красивых спортсменах и женщинах. Я и подумал, что Эстральда будет хорошо смотреться на этом обеде. Создаст настроение.

Силк рассмеялся.

— Может нам стоит продолжить разговор в другой раз, — заметил Либерман. — Я вижу, ты прямо-таки убит известием о смерти Эстральды.

— Вот что, приятель, — сказал Силк, поднимая вверх правую руку ладонью вперед, словно хотел соприкоснуться боксерскими перчатками с Либерманом перед началом боя. — Мне жаль, что кто-то ее укокошил. Она была дамочка что надо. Хорошая кожа. Любила свою работу. Хорошо смотрелась там, куда я ее водил. Но мы не говорили о квартирке в Оук-парке и сынишке по имени Карлос-младший.

— Карлос-младший? — переспросил Либерман.

— Мое настоящее имя Карлос, — сообщил Силк, засовывая большие пальцы за пояс. Либерман понял. Эскамильо, или Карлос, позировал. Он старался выглядеть, как мужчина на рекламе в «Джентльмен куотерли».

— Эскамильо — это тореадор из «Кармен», — объяснил Силк. — Все газеты знают, что мое настоящее имя Карлос Менденарес.

— Ценнейшая информация, — сказал Либерман. — Эстральда говорила тебе, что ее что-то тревожит? Какой-то клиент?

— Нет, — ответил Силк. — Говорила, что хочет вернуться в Техас, говорила… Да, звонила своей сестре и сказала ей что-то о каком-то Фрэнке. У меня хорошая память. Я над ней работаю. Прочел книгу этого, как его…

— Где эта сестра?

— Понятия не имею. — Силк ухмыльнулся, но эта ухмылка ему шла. — Она не сказала.

— Где живет мать Эстральды?

— Мать? Откуда мне знать, что у нее есть мать? — сказал Силк, придвинулся к Либерману и прошептал: — И кого это волнует?

— Меня, — заявил Либерман.

— Постойте-ка, — сказал Силк. — Она говорила, что ее сестру зовут Гваделупе, а парня, который написал книгу о памяти, зовут Лоррейн Лукас, что-то вроде этого. Теперь я могу уйти?

— Нет. Где ты был в пятницу вечером? Скажем, с десяти и дальше, за полночь?

— Так я и знал. — Силк заложил руки за голову, будто собирался сесть на пол для сеанса психотерапии. — Вы ищете козла отмщения.

— Козла отпущения, — поправил Либерман.

Силк вынул из кармана миниатюрную записную книжку в белом переплете и маленькую ручку. Записывая слова, он шевелил губами: «Козел отпущения».

— Спасибо, — поблагодарил Силк, убирая ручку и записную книжку. — Я родился в Хуаресе. Слышите акцент?

— Нет. Ты красноречив.

— Красноречив?

— Хорошо говоришь. Продолжай, а слово «красноречивый» запишешь в свою книжку, когда останешься один. Вечер пятницы. С десяти до полуночи.

— Был дома с женой и детьми, — ответил Силк. — Спросите у них. Спросите у тещи и ее хахаля. Они там тоже были. Мы смотрели видео. Фильм Вуди Аллена.

— Жаль, что Эстральда не могла так же проводить время, — сказал Либерман.

Силк потряс головой:

— Я не выставляю это напоказ. У меня есть имидж. Понимаете, о чем я? Я не могу быть папашей с детьми, который приходит домой и со своей женушкой смотрит по телевизору фильм с Клинтом Иствудом. Когда ты известен, тебя замечают.

— Мой зять называет это тавтологией, — сообщил Либерман. — Я произнесу это слово для тебя по буквам. Посмотри его в словаре. И не забудь про другое — «красноречивый». А сейчас можешь идти.

— Да я уже опоздал, — сказал Силк, направляясь к двери гардеробной.

— Мы еще поговорим, — пообещал Либерман с едва заметной улыбкой.

— А как вам показались те четыре раунда с Тернером?

— Ты был романтичен, — ответил Либерман.

— Спасибо, — поблагодарил Силк, оглядываясь в поисках зеркала и найдя его на стене у двери. — Надеюсь, вы найдете парня, который пришил Эстральду. Классная была телка.

С этим панегириком на устах Силк вышел. Он не слышал, что Либерман ответил: «Знаю».

Либерман пришел в «Ти энд Эл» к четырем. Была суббота. Темное небо грозило дождем, но пока не выпало ни капли. Часть старых хрычей, считающая себя атеистами, уже собралась в кабинке, где ранее сидели Либерман, Хэнраган и Эстральда Вальдес. Большинству же хрычей пришлось остаться дома или пойти в синагогу. Эл Блумбах, брат Герт, устроил собрание атеистов вместе с Морри Столцером и Хауи Чэнем. Хауи, строго говоря, не был атеистом, но какой бы религии он ни придерживался, она не предполагала служб по субботам.

В другой кабинке сидели двое мужчин и женщина. Они говорили по-русски. Русские стали селиться в этом районе, что само по себе не вызывало возражений, но они обманули ожидания старожилов. Акцент вновь прибывших наталкивал на мысль, что они говорят на идише. Но на самом деле никто из них идиша не знал. Поскольку они были евреями, старожилы считали их религиозными. Однако таких оказалось немного. Приток евреев из России начался лет восемь назад, но старожилы так к этому и не привыкли. Что касается Либермана, то, по его мнению, для района стало благом, что в нем поселились русские. Большинство из них получили хорошее образование. Преступников среди них было мало. Они стремились слиться со старожилами, разбогатеть или хотя бы приобрести дом в Гленвью.

Мэйш разговаривал с поваром Мануэлем, седым мужчиной маленького роста, который научился готовить еврейские блюда, когда работал помощником официанта в ресторане «Бейгл» и проявил похвальную наблюдательность. Мэйш увидел брата и кивнул ему:

— Кофе?

— Почему бы нет? — ответил Либерман, в свою очередь кивнув сидевшему в кабинке Элу Блумбаху. Он устроился в конце стойки рядом с кассой неподалеку от русских. Прогремел гром. Либерман повернулся посмотреть, не начался ли дождь. И хотя с неба не лилось, создавалось впечатление, что сейчас не день, а глубокая ночь.

Мэйш принес кофе и большой бумажный пакет, который положил на стойку рядом с чашкой.

— Отварная говядина, лососина, сливочный сыр, бублики с чесноком, луком и кунжутом и три копчушки, — сказал он.

— Сколько? — спросил Либерман.

— Ты выиграл пятидесятый приз Издательской расчетной палаты, — сказал Мэйш, вытирая руки о фартук. — Заказ навынос от закусочной «Ти энд Эл». Скажи Лайзе, что это от дяди Мэйша. Возвысь меня в ее глазах за несколько долларов.

— Будет сделано, — пообещал Либерман, отхлебнув кофе.

— Хочешь, включу радио? Наши играют с «Джайентс». Начал игру Сатклифф. Она вряд ли закончилась.

— Я бы хотел, — сказал Либерман, — но мне надо домой.

В прошлом году Либерман взял внука Барри на игру с участием «Кабс». Бесплатные пропуска ему дал старый приятель, который работал в офисе клуба «Кабс». Игру против «Мец» начинал Рик Сатклифф. Барри и Эйб сидели в первом ряду на стороне третьей базы, где Сатклифф разогревался. На Барри была шапка с надписью «Кабс» и перчатка игрока внутреннего поля. Сатклифф подошел к Барри и бросил ему мяч. С этого момента Барри считал, что Рик Сатклифф, который, между прочим, прошел дистанцию и выиграл со счетом 3:2, свободен от любых прегрешений.

Русские в кабинке над чем-то засмеялись. Либерман пил кофе и смотрел на них. Запах, исходивший от лежавшего рядом бумажного пакета, пробуждал воспоминания.

— Жаль эту женщину, — заметил Мэйш. — Заметь, я сказал «женщину». Я становлюсь современным, не то что старые хрычи. Ведь не сказал же я «девушку». Не поздно учиться и в шестьдесят шесть. Йетта все время мне это твердит.

— Тебе не шестьдесят шесть, Мэйш, — возразил Либерман, допивая кофе. — Тебе шестнадцать, мне десять, и Вилли Брохеску собирается отлупить меня по дороге домой из школы за фабрикой Куппенхеймера. А ты бежишь за ним, вспотев после баскетбола, и прыгаешь ему на спину. Вышиб из него дух, засадил по роже учебником по математике.

— Ученой книгой, — сказал Мэйш, глядя в пространство.

— Словно вчера все было. Ты сломал ему нос и руку. И тебя на месяц исключили из школы.

— Славный был месяц, — сказал Мэйш. — Хочешь напомнить мне добрые старые времена, Аврум? Не так уж они были хороши. Тесная квартирка, полная людей и крыс. Польские мальчишки, ждущие на другой стороне Девятнадцатой улицы. Черные ребята на Кроуфорд-стрит так и смотрят, не перейдешь ли ты на их сторону. Чуть ли не картой приходилось пользоваться, чтобы безопасно добираться до Института еврейского народа на Дуглас-стрит. Эти добрые старые времена, слава Богу, прошли.

— Мэйш, — позвал Эл Блумбах, — налей-ка еще кофе.

Мэйш кивнул. Тучи еще сгустились, рокотал гром.

— Как у Йетты с почкой? — спросил Либерман.

— Пока работает, — ответил Мэйш, направляясь к кофейнику.

— Завтра зайду, — пообещал Либерман. Он встал и взял свой пакет.

Мэйш кивнул и двинулся с кофейником к кабинке, где сидели атеисты.

Дождь хлынул, когда Либерман вышел на улицу. Перед «Кореан девон телевижн — Ремонт видеомагнитофонов» и магазином «Доллар», владельцем которых был Ким, расправили свои складки навесы. Братья Писток заносили в помещение лотки с фруктами, и кто-то наблюдал в дверной проем, как Эйб Либерман медленно идет к своему «бьюику» и садится в него. Либерман поправил зеркало заднего обзора, чтобы увидеть этого наблюдателя в дверях между «Игрушками со скидкой» и «Миром животных», но кто бы это ни был, он остался далеко позади, укрывшись за игорным салоном «Нинтендо» и грязным окном. И тот же человек раньше стоял у полицейского участка на Кларк-стрит, когда Либерман выходил оттуда.

Эйб включил дворники и выехал на улицу. Облака взрывались дождем, как воздушные шары, полные воды. Мужчина, стоявший в дверном проеме, побежал к стоявшей неподалеку машине. Либерман мог быстро повернуть налево и еще раз налево, в переулок рядом с парикмахерской, чтобы избавиться от «хвоста», но это не имело смысла. Человек знал, где Либерман работает и где живет. Это мог быть тот же мужчина, что четыре раза звонил Либерману по поводу «того, что произошло с ней вчера». Не исключались и другие варианты. Этот мог быть любой из десятков людей, которых Либерман упрятал в тюрьму или за которыми следил за четверть века.

Эйб включил радио и услышал сообщение Гарри Кэрея, что игра отложена из-за дождя.

Вместо того чтобы повернуть направо к дому, Либерман повернул налево и медленно поехал по переулку. Мужчина последовал за ним, держась на полквартала сзади. Дождь усилился. Либерман знал, куда едет. Он затормозил у пожарного крана грузовичком-пикапом и старым «дацуном». Эйб медленно вышел из машины, давая преследователю время найти место для парковки. Запирая машину, он не смотрел ни вправо, ни влево. Дождь омывал его теплыми потоками.

Промокнув насквозь, Либерман медленно подошел к проходу между двумя двенадцатиквартирными домами, спустился по лестнице в темноту и добрался до конца прохладного цементного коридора, где был вход в котельную. Шесть лет назад Эйб и Хэнраган арестовали здесь швейцара этого здания, пойманного с грудой стереоаппаратуры, которую он украл в близлежащих квартирах. Либерман вытащил отсыревший носовой платок, высморкался, достал пистолет и стал ждать, прислушиваясь к шуму дождя и раскатам грома. Он всегда любил дождь — тот как будто защищал его, дарил прощение. А улицу, напротив, не любил. Дождь давал ему оправдание, чтобы оставаться в помещении, под защитой ливня.

Шаги были быстрыми. Кто-то спустился по трем ступенькам и шел по цементному проходу. Либерман сделал шаг вперед, направив пистолет на темную мокрую фигуру, появившуюся перед ним.

— Стойте на месте, — сказал Эйб. — Руки за голову.

— Мне надо поговорить с вами, — произнес мужчина дрожащим голосом. — О том, что случилось между ней и мной. Я… Я это сделал.

Либерман убрал пистолет и шагнул ближе к говорившему.

— У меня не хватило смелости встретиться лицом к лицу с ней, с вами, — продолжал мужчина.

— На чьей машине ты приехал? — спросил Либерман.

— На арендованной. Моя в ремонте.

— У меня в багажнике есть сухой тренировочный костюм, — сказал Либерман своему зятю. — Давай выпьем где-нибудь кофе и обсохнем.

7

Хэнраган почувствовал себя лучше. Не то чтобы совсем хорошо, но все же лучше. Он сидел в машине перед рестораном «Черная луна» на Шеридан-роуд и смотрел, как дождь заливает ветровое стекло его автомобиля.

Исповедь перед Шустрым Паркером помогла. То, что он сейчас делал, должно было помочь еще больше. Хэнраган посмотрел на высотку. Ко входу подъехало такси, два человека, мужчина и женщина, нырнули под бетонный козырек «Мичиган тауэрс», швейцар поднялся им навстречу. Пара, смеясь, вошла через вращающуюся дверь. Хэнраган тоже издал смешок, даже не поняв почему.

Ресторан «Черная луна» уже открылся — приближалось время ужина. Посетителей еще не было, но Хэнраган видел Айрис. Он находился в зоне, где парковка запрещена, поэтому ничто не мешало ему остановиться прямо перед рестораном. Билл нервничал — ведь ему уже перевалило за пятьдесят и он успел стать дедушкой. Его первой мыслью было войти в ресторан и поговорить с Айрис. Теперь он решил сначала поработать. Когда между машинами наметился промежуток, он въехал на подъездную аллею, ведущую к «Мичиган тауэрс», припарковался как можно ближе ко входу и вбежал внутрь.

— Там нельзя оставлять машину, — сказал чернокожий швейцар, тот самый, что дежурил накануне.

— Полиция, — произнес Хэнраган, показывая жетон. — Видел вас прошлой ночью.

Билли Тартон кивнул.

— Мне больше нечего вам сказать, — проговорил он.

— Расскажите мне о женщине, которая села в такси перед тем, как я вбежал в дом.

— Я уже говорил другому полицейскому, — со вздохом ответил Тартон. — Я не очень-то хорошо ее рассмотрел. Шляпа у нее была надвинута на брови. Темные очки. Такси ее ждало. Водитель вышел вместе с ней, нес сумки. Она ни слова не сказала.

— Она белая или черная? — спросил Хэнраган.

— Белая, — ответил швейцар. — Возраст не назову, но нестарая. Скорее — молодая. Если что-нибудь еще вспомню, то позвоню, но вспоминать-то больше нечего. Ну совсем нечего. Так что зря вы приехали.

— Я приехал не для того, чтобы разговаривать с вами, — пояснил Хэнраган.

Молния расколола небо.

— Во Флориде такая погода летом почти каждый день, — заметил швейцар. — Я раньше жил в Лейкленде. Думаю туда вернуться.

Хэнраган показал на дверь. Билли Тартон нажал кнопку, и Хэнраган вошел. За ним, задыхаясь, через вращающуюся дверь вбежала промокшая насквозь женщина в спортивном костюме. Ее темные волосы прилипли ко лбу и щекам. Хэнраган направился к лифтам.

Он составил простой план: будет стучаться во все двери и спрашивать всех, с кем они еще не говорили и с кем уже говорили, что он, она или они знают об Эстральде Вальдес. Или о Жюле Ван Бибере. Или о падении Берлинской стены. Спрашивать до тех пор, пока не будет уверен, что больше никто не сможет ему сообщить что-то новое. Он будет спрашивать, потому что, несмотря на полученное после исповеди отпущение грехов, Билл Хэнраган считал себя виновным в смерти Эстральды Вальдес.

Расположившись на переднем сиденье машины, под звуки дождя, барабанившего по крыше, Либерман снял промокшие пиджак, рубашку и галстук, после чего надел синюю фуфайку с белой надписью: УПРАВЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ ЧИКАГО. На заднем сиденье Тодд с трудом натягивал на себя серую фуфайку, которая была на полразмера меньше, чем ему надо.

— Хочешь бублик? — спросил Либерман.

— Я не могу есть, — ответил Тодд, протискивая руку в рукав.

— Тогда давай поговорим, пока я ем, — предложил Либерман.

— «Давно уже молчу я, оглушенная ударом этим. Слишком велика беда, чтобы промолвить слово иль задать вопрос»[30], — продекламировал Тодд, откинувшись на сиденье и проведя ладонями по мокрым волосам. Тодд был профессором Северо-Западного университета по сравнительной литературе, а точнее — по греческой трагедии.

— Это из?.. — поинтересовался Либерман, извлекая бублик из пакета, откуда вырвался крепкий мясной запах.

— Эсхил, «Персы», — сообщил Тодд.

— Уверен, что не хочешь бублик? Полбублика?

— Уверен.

— Лучше бублик съесть, чем на ежа сесть, — сказал Эйб. — Так говорил Паподополус. Тоже грек. У него была закусочная около депо, пока он не не укокошил свою подругу кухонным ножом. По правде, он говорил не «бублик», а «булочка», но я имею право на поэтическую вольность, верно?

Тодд молчал. Либерман изучал своего зятя в зеркало заднего вида. Тодду было тридцать пять лет, у него были светло-русые волосы и длинное узкое лицо. На вкус Эйба он был худоват.

— «Свои несчастья я нести согласен; к чему ж взамен простого горя мне нести двойное?»[31] — наконец отозвался Тодд.

— Софокл? — предпринял попытку Либерман.

— Еврипид, «Ифигения в Тавриде», — ответил зять.

— Шутка. — Либерман повернулся, чтобы показать Тодду полбублика. — Ее рассказал Паподополус, когда мы его арестовали. Придумай предложение со словом «Еврипид».

— Эйб… — начал Тодд.

— Еврипид пыхтит — устал, да и в тыкву схлопотал, — произнес Либерман с непроницаемым видом.

Тодд посмотрел на серьезное и грустное лицо своего тестя и застонал. Потом негромко рассмеялся.

— Это ужасно, — сказал он.

— Давай заключим сделку, — предложил Либерман. — Я прекращаю рассказывать истории про Паподополуса, а ты перестаешь цитировать мертвых греков.

— А Паподополус жив?

— Отбывает пожизненное заключение в Джолиете, — сообщил Либерман. — Ты хочешь поговорить сейчас?

— Я не делал этого, — заверил Либермана Тодд. — Да, я разговаривал с Анастасией Холт, даже обедал с ней пару раз. Она изучает Платона, но я никогда не прикасался к ней, никогда…

— Лайза вовсе не думает, что ты ей изменил, — сказал Либерман.

— Нет? А я думал…

— Если ты собираешься процитировать еще одного мертвого грека, забудь об этом или выметайся к чертям собачьим из моей машины, — сказал Эйб. — Она говорит, что ты не уделяешь ей время. Думаешь только о своей работе. Не замечаешь ее. Даешь понять, что предпочел бы быть на работе. Никогда не спросишь, что она думает или чувствует. Она профессионал без профессии. Она чувствует себя ничтожеством, время идет, дети становятся старше, а она не находит себе занятия. А ведь у нее оценки на выпускных экзаменах были выше, чем у тебя. Ты следишь за моей мыслью?

— Да, — ответил Тодд, приглаживая еще мокрые волосы.

— Это хорошо, потому что я не спал прошлой ночью, а выслушал все это от Лайзы. И не исключено, что и сегодня мне полночи придется слушать то же самое.

— Она права, — признал Тодд. — Это все банально, но — правда. В этих банальностях больше всего злит то, что они часто соответствуют действительности. Так они и становятся банальностями. Скажите, вам я нравлюсь, Эйб?

— Ты выпил? — спросил Либерман, вытирая руки бумажной салфеткой из коробки, которую достал из бардачка.

— Да, немного. Думаете, следовать за полицейским и плакаться перед ним для меня обычное дело? Так я вам нравлюсь, Эйб?

— Да, — сказал Либерман.

— Бесс разочарована тем, что я не еврей, — заметил Тодд.

Дождь внезапно перестал напоминать водопад, и, пока они разговаривали, его звук стал напоминать влажный шепот.

— Она смирилась с этим, — сказал Либерман.

— Что мне делать? — прошептал Тодд. — Я люблю Лайзу, детей.

— Возвращайся домой. Посмотри бокс по телевизору. Почитай научно-фантастический роман. Посиди в ванной подольше. Ты когда-нибудь видел «Человека, который мог творить чудеса»?[32] С Роландом Янгом в главной роли?

— Эйб…

— Дай ей все это обдумать, Тодд. Не форсируй события, позвони к нам домой и скажи, что ты хотел бы узнать, как она себя чувствует. Попроси меня или Бесс передать Лайзе, что ты ее любишь. Что ты хочешь поговорить с консультантом по вопросам семьи и брака.

— Я не могу просто взять и…

— Есть хороший специалист, — прервал его Либерман. — Невестка Левана, Дарла. На Эванстон-стрит, недалеко от вас.

— Дети… — сказал Тодд.

— Дети тоже могут пойти. Поговори с ними. Скажи, что ты их любишь. Можно устроить им каникулы на несколько дней. Позволь кое-что тебе рассказать. Когда я был ребенком лет восьми-девяти, мои родители поссорились. Мэйш отправился ночевать к тете Сейди. А меня повела в кино старшая кузина Линор. Никогда не забуду этот фильм, «Доктор Циклопус», потрясающая картина. Альберт Деккер был лысый, в больших очках с толстыми стеклами. Он делал людей маленькими. После фильма Линор повела меня домой. Мать и отец еще не помирились. Линор снова повела меня в кино, на программу из двух полнометражных фильмов — «Кот и канарейка» с Бобом Хоупом и «Чарли Чан в опере». Когда ближе к полуночи мы вернулись домой, мать и отец пили кофе, держась за руки. Я никогда не забуду тот день.

— Какой смысл в этой истории, Эйб?

— Послушай, ведь это ты пришел ко мне. Вот и расплачиваешься за это тем, что слушаешь мои детские воспоминания, — сказал Либерман. — А смысл тут есть. Лайза как моя мать. Она хочет вернуться к тебе — разберется со всем и вернется.

— В вашей истории нет об этом ничего, — заметил Тодд, вздохнув.

— Я забыл, что разговариваю с профессором, — съязвил Либерман. — Смысл истории в том, что тебе следует на время избавиться от чувства вины и посмотреть какое-нибудь видео, расслабиться и подождать. Я поработаю над Лайзой. Ты позвонишь через некоторое время. А сейчас я хочу приехать домой, принять душ, поесть этой говядины и сыграть в «Яхтзи»[33] с твоими детьми.

— Хорошо, — сказал Тодд, открывая дверь машины. Измятый пиджак он держал в руке.

— Хочешь бутерброд с мясом на дорогу? — спросил Либерман.

Его зять пожал плечами. Эйб покопался в сумке, разломил бублик и набил в него мясо. Тодд взял бутерброд и закрыл дверь.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста, — ответил Либерман.

Дождь прекратился.

— Я люблю Лайзу, — сказал Тодд, откусывая от бутерброда. Мимо, разбрызгивая лужи, проехала «тойота».

— Я тоже, — сказал Эйб. — Поезжай домой.

Либерман уехал, а его зять остался стоять на улице. Запястья Тодда высовывались из чересчур коротких рукавов тесной фуфайки, в руке он держал бутерброд с отварной говядиной. Через пять минут Либерман остановился перед домом, вылез с пакетом из машины, открыл дверь ключом и вошел со словами: «Я здесь».

— Деда-коп, — объявила Мелисса, отрывая взгляд от телевизора.

— Привет, — сказал Барри, отвернувшись от экрана лишь на мгновенье, чтобы улыбнуться Эйбу.

— Что смотрите? — спросил Либерман, сбрасывая туфли.

— «Богатые и знаменитые»[34], — ответил Барри.

— Там парень, который играет чудовище в тех фильмах, — сообщила Мелисса.

— Очень познавательно, — заметил Либерман. Он двинулся на кухню, где шептались Бесс и Лайза.

— Либерман, — начала Бесс, глядя на него. — Ты бегал трусцой под дождем?

Эйб поставил сумку на стол, поцеловал жену и дочь и сел.

— Я решал мировые проблемы, — сообщил Либерман, — и в результате проголодался.

— Ешь быстро, — предложила Бесс. — У тебя пятнадцать минут, чтобы добраться до синагоги. Там состоится заседание комитета по созданию комитета для сбора средств.

Билл Хэнраган устал. Он постучался в сорок три двери и получил двадцать ответов — неплохой результат, который он объяснил для себя тем, что люди оставались дома или возвращались домой из-за дождя. Он исписал много страниц, записывая показания, и даже нашел повод для ареста обитателей трех квартир по делам о распространении наркотиков. Восемь человек не хотели его впустить. С пятью из них он разговаривал через закрытые двери, а трех «отказников» убедил разрешить ему войти. Несколько человек помнили, что видели Эстральду Вальдес, — по крайней мере, несколько человек признали это. У Хэнрагана сложилось ощущение, что кое-кто из женатых мужчин замечали ее, но не захотели говорить об этом.

Дважды ему повезло. Двое мужчин лет сорока с лишним, явно геи, сообщили, что несколько раз видели, как Эстральда Вальдес разговаривала с женщиной по имени Гвен, которая живет на девятом этаже. Хэнраган, который начал опрос с верхних этажей и спускался, вернулся к квартире Гвен Дайсан на девятом этаже. Он уже успел поговорить с этой скромной женщиной лет двадцати пяти в чересчур больших очках, с зачесанными назад волосами и чистой кожей.

— Еще несколько вопросов, если вы не против, мисс Дайсан, — сказал Хэнраган с самой подкупающей улыбкой, на которую был способен.

— Я же говорила, что мы не были знакомы, — занервничала Гвен Дайсан.

— Вы знали ее, мисс Дайсан, — мягко возразил Хэнраган.

— Нет, не знала.

— Мы можем продолжить этот разговор в полицейском участке, если понадобится, — солгал он. — Но мне бы этого не хотелось.

— Ладно, входите, — сказала она, отступая назад.

Квартира была обставлена современной мебелью, которая выглядела не слишком удобной, но зато из такого жилья можно быстро и легко выехать. Гвен Дайсан оставила дверь открытой и сложила руки на груди — не вызывающе, но как бы обороняясь.

— Насколько хорошо вы ее знали?

— Не слишком хорошо.

— Почему вы сказали, что не знали ее?

— Она… Я знала, что она проститутка. Она сама мне сказала. Меня это смутило. Мы не были так близко знакомы.

— Она вам нравилась? — спросил он.

— Да, — ответила Гвен, глядя прямо в глаза полицейскому.

— Она говорила о мужчинах, о людях, которых знала?

— Нет. Она рассказывала о своей семье, а я Эстральде — о своей.

— О ее семье? — спросил Хэнраган, стараясь не выказать особой заинтересованности. — Об отце, матери?..

— Ее отец умер. О матери и брате.

— Они живут в Чикаго?

— Да.

— Вы знаете где?

— Где-то в южной части города. Мне кажется, она упоминала Огден-авеню. Я не уверена.

— Вы думаете, миссис Вальдес знает, что случилось с ее дочерью? Это происшествие не попало даже в десятичасовые новости на телевидении.

— Ее фамилия не Вальдес, а Вегас. Она не была такой, какой вы ее представляете. Я имею в виду Эстральду. Она была…

— Я знал ее.

— Мы с ней беседовали. — Голос Гвен Дайсан стал мягче.

— Беседовали, да, — повторил за ней Хэнраган.

Гвен Дайсан глубоко вздохнула.

— Я католичка, — сказала она. — У вас ирландская фамилия. Вы католик?

— Да.

— Я работаю в типографии, — сообщила Гвен, глядя через открытую дверь в пустой коридор.

Хэнраган обернулся. Там никого не было.

— Секретарем. Моя семья живет в Северной Дакоте. Я, видно, состарюсь и умру, оставаясь секретарем в типографии. Эстральда считала, что я слишком хорошенькая для такой работы.

Гвен Дайсан смотрела на полицейского мокрыми от слез глазами.

— Это правда, — подтвердил Хэнраган.

— Она считала меня достаточно привлекательной, чтобы заниматься тем же, чем и она, говорила, будто я могла бы за два года заработать денег и купить типографию, или салон красоты, или… Но я знала, что не смогу этим заниматься.

— Понимаю, — сказал Хэнраган. — Можете сообщить мне что-нибудь еще? Или вы знаете кого-нибудь из здешних жителей, кто…

— Никки Моралес, — сказала Гвен. — Восьмой этаж. Номера квартиры не знаю, я там никогда не была. Но Эстральда говорила о ней, они были подругами.

В ее словах прозвучала ревность.

— Эстральда когда-нибудь упоминала о своей сестре, Лупе или Гваделупе? — спросил Хэнраган.

— Нет. Теперь у вас всё?

Хэнраган подумал, не надавить ли еще немного, но женщина сложила руки на груди и решительно выставила подбородок. Ему сотни раз приходилось видеть подобное выражение лица. Он бы мог сломить ее сопротивление, но это не стоило таких усилий — по крайней мере, сейчас.

— Да, конечно, — ответил Хэнраган, покидая квартиру.

Как только за ним закрылась дверь, он пошел к лифту. Он узнал фамилию, Вегас, и район, и он помнил, что Жюль Ван Бибер говорил о чем-то, что находилось под домом в доме ее матери. Кроме того, теперь следовало проверить еще одну обитательницу дома, Никки Моралес, живущую на восьмом этаже. Хэнраган позвонил во все звонки и постучал во все двери на восьмом этаже, но среди ответивших на звонки и стук Никки Моралес не оказалось.

Хэнраган вернулся к швейцару, который сидел за столом и смотрел на монитор, показывавший въезд в гараж. Когда Хэнраган вошел в дверь, Билли Тартон поднял голову. Он не улыбнулся, но посмотрел на полицейского с любопытством и желанием помочь.

— Никки Моралес, — сказал Хэнраган.

— Восемь-десять, — ответил швейцар. — Но ее нет дома. Ушла рано утром с двумя чемоданами.

— Куда она направлялась? — спросил Хэнраган, глядя в окно на ресторан «Черная луна».

Швейцар пожал плечами:

— Сказала, что уедет из города на какое-то время. Но она еще вернется за другими вещами.

— Как она выглядит?

— Моралес? — спросил швейцар, вставая. На подъездную аллею въехала машина и, повернув, остановилась перед входом. — Красивая дама. Живет одна.

Тартон повернулся к двери и поправил шляпу.

— Подруга Эстральды Вальдес? — спросил Хэнраган.

— Не знаю. Возможно. Вроде бы вместе я их не видел. А может, и видел, не помню, — сказал швейцар, выходя на улицу, чтобы помочь пожилой даме подняться с заднего сиденья черного «понтиака» и выйти из машины. Женщина широко улыбнулась Тартону и коснулась его щеки. Он тоже улыбнулся. Хэнраган почувствовал, что ему необходимо выпить.

Женщина вошла в дом, опираясь на руку швейцара.

— Я должен помочь миссис Динкст дойти до квартиры, — сказал он.

Хэнраган кивнул.

— Никки Моралес похожа на Эстральду Вальдес? — спросил он швейцара, который нажал кнопку, чтобы открыть дверь во внутренний вестибюль, и медленно двинулся вперед, поддерживая миссис Динкст.

— Пожалуй, — ответил Тартон через плечо. — Примерно тот же рост, вес, фигура. Мисс Моралес немного моложе, волосы у нее темнее, кожа посветлее. Так что… Понимаете, что я имею в виду?

— Да, — ответил Хэнраган, следуя за швейцаром и миссис Динкст через дверь внутреннего вестибюля.

Хэнраган мог бы на этом закончить, но он хотел проверить каждую квартиру, где кто-то был дома. Он поднялся на лифте на третий этаж и вышел из него, оставив там швейцара и пожилую даму. Постучав в первую же дверь, Билл оказался лицом к лицу с капитаном Дейлом Хьюзом — тот стоял перед ним в шортах Христианской ассоциации молодых людей и белой майке. Капитан Дейл Хьюз потел. Капитан Дейл Хьюз был явно в хорошей физической форме. За Хьюзом виднелась открытая дверь в комнату, где стоял тренажер «Наутилус» или что-то его напоминавшее.

— Хэнраган, что тебе надо? — спросил Хьюз, тяжело дыша.

— Ничего, — ответил Хэнраган. — Я стучусь во все двери подряд. Забыл, что вы живете на этом…

— Ну да, ты надеялся, что меня за одной из этих дверей все же не встретишь, — сказал капитан. — Мог бы спросить у швейцара, где я живу, и не стучать в мою квартиру. Ладно, входи.

Хэнраган вошел, и Хьюз закрыл дверь.

— Хочешь выпить чего-нибудь холодного? Лимонада?

— Нет, спасибо, капитан.

— Я допью свой. — Хьюз исчез за дверью справа от входа. Судя по планировке квартир, в которых Билл успел побывать, там находилась кухня. Капитан вернулся с полотенцем на шее и со стаканом лимонада в руке. — Уверен, что не хочешь?

В холле висели свадебные фотографии. Улыбающийся Хьюз в смокинге обнимает невесту, вокруг стоят родственники. Хьюз сделал глоток и посмотрел Хэнрагану в глаза.

— Я только что разговаривал с женой, — сообщил он. — Рассказал ей о Ван Бибере. Завтра она вернется домой. Так что не приходи и не говори с ней. Она думает, что мы нашли убийцу.

— Понимаю.

— Мы с тобой и Либерманом так не думаем, — заметил Хьюз после хорошего глотка. — Но мы оставим это при себе. Продолжайте искать, но официально главный подозреваемый найден. Понял?

— Понял, — ответил Хэнраган.

— Что-нибудь раскопаешь, дай мне знать. Я обеспечу тебе поддержку. Ты в дерьме, приятель, но, может, тебе и не придется отправиться за это в каталажку. Точно не хочешь выпить лимонада?

— Нет, капитан. На восьмом этаже в десятой квартире живет женщина, Никки Моралес, которую знала Эстральда Вальдес. Вы ее когда-нибудь видели, не помните?

— Я не знаю имен, — сказал Хьюз, смахнув пот с носа. — Этот дом не назовешь большой дружной семьей.

— Эта Никки Моралес собрала вещи и уехала сегодня утром, — сообщил Хэнраган.

— Черт. — Хьюз покачал головой. — Хочешь войти в квартиру и осмотреть ее?

— Да, сэр, — ответил Хэнраган. Внезапно перед его внутренним взором возник образ матери — она стояла у плиты и смотрела на кастрюлю, где варилось мясо. Он почти чувствовал запах бульона.

— Ты в порядке, Хэнраган?

— Да, — сказал Хэнраган. — Мне бы войти туда.

— Думаешь, это она садилась в такси на твоих глазах? — спросил капитан. — В одежде Эстральды Вальдес?

— Эту версию стоит отработать, — ответил Хэнраган.

— Эту версию стоит отработать, — согласился Хьюз. — Я позвоню судье Хэндельману. Зайди за ордером. За Хэнди должок. Так говоришь, Никки Моралес, квартира восемьдесят?

— Да, сэр.

После короткого доклада о результатах опроса Хэнрагану удалось сбежать от капитана. Он обошел оставшиеся квартиры, побеседовал еще с девятью людьми, ни от кого из них не получил полезной информации, вышел из дома, пересек улицу и направился в «Черную луну». Дождь и ветерок с озера принесли прохладу. Хэнраган подумал, что задолжал себе выпивку, но решил не отдавать этот долг.

Субботняя обеденная сутолока была позади. Несколько человек еще ели: две пары за столиком в дальнем углу ресторана и две молодые женщины ближе к входной двери. Хэнраган занял место, с которого он мог видеть вход в «Мичиган тауэрс», разгладил белую скатерть своими большими ладонями и поднял глаза на Айрис, которая только что вышла из кухни и увидела его. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

— Хотите сделать заказ? — спросила она.

— Нет, — ответил он. Потом добавил: — Пожалуй, да. Что посоветуешь?

— Свинину му шу, — сказала Айрис. — У вас усталый вид.

— Работа. — Хэнраган провел рукой по лицу. — Хорошо было бы принять ванну и побриться.

— Прошлой ночью вы тоже были усталым?

— Прошлой ночью я был пьян. Ты можешь посидеть со мной?

— Нет.

— Я говорил тогда, не встретиться ли нам. Я этого хотел. Сейчас я трезв и хочу этого.

— Я не отказалась. Принесу вам му шу.

Когда она вернулась с заказом, Хэнраган спросил:

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Нет, — ответила Айрис, ловко разместив на тарелке тонкий блин и выложив на него нарезанную кусочками свинину, побеги бамбука и овощи.

— Ты мне никого не напоминаешь, — сказал он. — Это комплимент.

— Тогда я чувствую себя польщенной, — отозвалась она. — Такого я еще не делала.

Она сложила блин двумя деревянными ложками.

— А мне показалось, будто ты всю жизнь этим занималась, — заметил Хэнраган.

— Нет, — сказала она со смехом. — Я не имею в виду му шу. Я о встрече с мужчиной.

— Ты никогда ни с кем не встречалась? — спросил он, глядя на тарелку перед собой. — Его едят как маисовую лепешку?

— Да, — сказала Айрис. — Я была замужем, но муж умер. Его выбрал для меня отец. Я уже бабушка.

— А я дедушка. У тебя есть фотографии внуков?

Хэнраган ел, пил чай и обменивался с Айрис комплиментами в адрес внуков. Он разглядывал снимки Уолтера и Мэри Хо, внуков Айрис, когда из такси, остановившегося на противоположной стороне улицы, вышла женщина. Без шляпы, одета иначе, чем прошлой ночью, в легкий костюм. Волосы другого цвета. Швейцар не нашел в ней сходства с женщиной, которая выдавала себя за Эстральду Вальдес. Хэнраган — если бы смотрел в окно — узнал бы ее. Узнал бы по походке, по тому, как она держала плечи, по росту, по фигуре. Он сотни раз следил за людьми по долгу службы, рассматривал мужчин, женщин и даже гермафродитов и в бинокль, и невооруженным глазом. Он бы непременно ее узнал, но он смотрел на фотографию двух маленьких детей и улыбался вовсе не улыбкой человека, понимающего нелепость жизни вообще и своей жизни в частности, но улыбкой человека, наслаждающегося моментом.

Когда Хэнраган поднял глаза от снимка и посмотрел в окно, женщина уже ушла. Он записал адрес Айрис и договорился, что заедет за ней в шесть вечера в понедельник — день, когда ресторан «Черная луна» закрыт. После этого Билл Хэнраган поехал домой. Утром он позвонит Эйбу. Утром они отыщут мать Эстральды Вальдес. Но первым делом утром, воскресным утром, он пойдет к мессе в церковь Святого Варфоломея. А еще Хэнраган подумал, не позвонить ли сыну в Канаду. Впрочем, для этого было поздновато, и он решил позвонить ему завтра во второй половине дня.

8

Либерман был уверен — продлись заседание комитета по созданию комитета по реконструкции еще час, он назовет Ирвинга Хамела Эрвином Роммелем. Он допустит такую оговорку и извинится. Потом повторит ее — и снова извинится. Затем, если Бог наблюдает за течением событий, что есть Его священная обязанность, Он уведомит Ирвинга Хамела, что тому следует закрыть рот.

Ирвинг был неплохим человеком, но постоянно вызывал раздражение. Молодой — еще нет сорока — адвокат, густые черные волосы, контактные линзы. Высокий и поджарый, он каждое утро появлялся в Еврейском общинном центре в Таухи. У него были красивая жена и красивые дети — сын и дочка. В один прекрасный день Ирвинг Хамел мог бы стать королем Дании, или, по меньшей мере, первым мэром-евреем Чикаго, или председателем Верховного суда Соединенных Штатов, но в данный момент он был как шило в заднице.

— Люди не станут давать деньги на реконструкцию, — сказал Ирвинг. — Они хотят видеть свои имена на каменной стене.

— У строительного комитета найдутся стены, — заметил Сид Леван.

Вокруг дубового стола в комнате, служившей одновременно библиотекой и помещением для собраний, сидели трое мужчин и женщина. Рабби Васс понимающе улыбался всему, что говорилось. Ида Кацман не спускала глаз с выступавших. Как старейшая среди присутствующих и самая богатая в общине — по каковой причине в первую очередь она здесь и находилась, — Ида имела некоторые права, в частности право игнорировать ход дебатов. Престарелая Ида Кацман, скорее всего, почти не понимала, что происходит. Когда говорил Васс, Ида смотрела на него сквозь толстые стекла очков в надежде, что с уст раввина сорвутся слова божественного наставления. И каждый раз испытывала разочарование.

— Мебель! — попытался вставить слово Либерман. — Мы можем прикреплять таблички к мебели. На этом столе, к примеру, есть табличка. — Эйб показал на бронзовую пластинку рядом со своим местом во главе стола, которое занимал как исполняющий обязанности председателя комитета. Он мрачно — но все же с надеждой — посмотрел на Ирвинга Хамела.

— Строительный комитет уже запросил права на установку мемориальных табличек на мебели, — сообщил рабби Васс.

— А туалеты? — сказал Либерман, глянув на часы и убедившись, что пошел одиннадцатый час, а никакого решения не принято.

— Это дурной вкус, — заметил Сид Леван.

— Туалеты также принадлежат строительному комитету, — сказал Васс.

— Попытать счастья в Лас-Вегасе, — предложил Либерман, которому все мероприятия по сбору средств внушали страх.

— В последний раз мы потеряли двести долларов, — заявил Хамел. — Я был казначеем.

— Аукцион, — сказал Либерман.

Сид Леван медленно покачал головой. Ида Кацман открыла рот.

— Потерянные деньги, — сказал Хамел.

— Можно показать фильм, — предпринял еще одну попытку Либерман. — Устроить марафон: «Парень из Фриско», «Хестер-стрит», «Пятница, 13-е»[35].

— Вы знаете, сколько стоит прокат фильмов, проектор, реклама? — спросил Хамел, вздохнув. — И никто не придет. У всех есть кабельное телевидение. Фильмы — наверняка проигрышный вариант.

— Тогда «бинго», — предложил Либерман без особой уверенности.

— Мы же евреи, — возразил Леван.

— Мне это известно, — заметил Либерман. — Но у нас есть здание, которое надо перестроить.

— Никакого «бинго», — сказал Хамел.

— Почему? — спросил Либерман.

— Кто придет? — спросил Хамел.

— Католики, — ответил Либерман. — Я знаю многих католиков. Мой напарник католик.

— Мне это не по душе, — сказал Леван. — А что вы скажете, рабби Васс?

— Не думаю, что нам следует прибегать к столь пошлым приемам, — ответил раввин.

Ида Кацман подалась вперед, склонив голову набок, как птичка.

— С другой стороны, — продолжал рабби Васс, — гордость погубила столь многих добродетельных мужчин, — он посмотрел на Иду Кацман и добавил с понимающей улыбкой: — И женщин.

Ида Кацман удовлетворенно откинулась на стуле.

— Предлагаю создать комитет и дать ему возможность решать, где взять деньги, — заявил Сид Леван.

— Мы и есть комитет, — сказал Либерман, глядя в поисках поддержки на Хамела.

— Строго говоря, мы не комитет, — заметил Хамел. — Мы — специальный комитет, созданный применительно к данному случаю, чтобы разработать рекомендации по возможному созданию комитета.

— Рабби Васс, — сказал Либерман, — вы хотите назвать это собрание комитетом? Если нет, я с этим совершенно согласен. Мне бы попасть домой. У нас гостят мои дочь и внуки. Кроме того, я расследую дело об убийстве и я очень устал.

— Это комитет, — заявил раввин.

— Это не может быть комитетом, — возразил Хамел. — Мы не разработали никаких рекомендаций и не следовали никакому регламенту. Это неофициальная дискуссия комитета, созданного исключительно на данный случай.

— Он прав, — поддержал Хамела Леван.

— Нам необходимо изыскать средства на реконструкцию, — проговорил Васс. — На это может потребоваться до пятидесяти тысяч долларов, не считая расходов на строительство.

Ида Кацман полезла за чем-то в свою сумку, а Либерман предложил:

— Давайте устроим вечеринку с танцами.

— Эйб, разве сейчас время для шуток? Я вас спрашиваю, — сказал Сид Леван.

Ида Кацман писала что-то, прикрывая написанное ридикюлем. Хамел посмотрел на нее и приготовился поднять процедурный вопрос. Либерман решил, что настал момент для блицкрига в отношении датского короля, которого вот-вот назовут Эрвином Роммелем. Но тут вмешались Бог и Ида Кацман.

— Этого достаточно? — спросила она, оторвав чек и протянув его через стол рабби Вассу.

Васс взглянул на чек.

— Вполне достаточно, — подтвердил раввин, пустив чек, выписанный на синагогу, по кругу.

— Теперь мы можем идти домой? — спросила Ида, вставая. — Я могу пропустить «Субботний вечер в прямом эфире». Кто-нибудь должен отвезти меня или взять мне такси.

— Можно отправляться по домам, — сказал Либерман. — Ирвинг живет рядом с вами. Он может вас подвезти.

Хамел хотел было бросить предупреждающий взгляд на Либермана, но отказался от этой мысли, прежде чем кто-нибудь заметил. Его намерение не укрылось только от детектива.

— Я с удовольствием подвезу миссис Кацман, — сказал Хамел.

— Думаю, мы славно потрудились, — заметил Сид Леван, вынул из кармана сигару и сунул в рот. Он полагал, что вправе это сделать, поскольку не поднес к сигаре спичку.

— Да, мы все хорошо поработали, — согласился рабби Васс.

Все ушли, кроме раввина и полицейского.

— Рабби Васс, — сказал Либерман, — я всегда узнаю заговор. Вы когда-нибудь видели «Жало»?[36]

— Миссис Кацман пригласили присоединиться к комитету, поскольку я знал, что она хочет помочь нам, — ответил раввин.

— Я думал, она уже обещала полтораста тысяч на строительство нового здания, — заметил Эйб, вставая и массируя колени. — Где будет ее табличка?

— На кухне, — сказал раввин. — Муж и сын Иды Кацман умерли. Внуков у нее нет. Община — ее семья. Бог видит ее дела, и мы возблагодарим Его и восславим Его, и Он благословит ее, если наша община будет покорна воле Его.

— Вы меня убедили, рабби Васс, — сказал Либерман.

— Я надеюсь, — сказал раввин.

Когда Либерман вернулся домой, Барри находился в гостиной, в темноте. Он сидел на раскладушке, скрестив ноги, положив на колени подушку, а на подушку — электронную игру, и одновременно смотрел телевизор.

— Где Мелисса? — спросил Либерман.

— Спит в маминой постели, — ответил Барри.

Либерман бросил внуку мятную жевательную резинку в обертке и сказал:

— Я украл ее в синагоге. Когда закончишь, почисти зубы.

— Ага, — отозвался Барри, не поднимая глаз. — Ты не украл ее.

— Хорошо, мне вручили ее в награду за то, что я собрал пятьдесят тысяч долларов. Что ты смотришь?

— «Субботний вечер в прямом эфире».

— Вот и Ида Кацман смотрит эту передачу, — сообщил внуку Либерман. — Я иду спать. Утром увидимся. Спокойной ночи.

— Вот черт! — воскликнул Барри, ударив кулаком по подушке и глядя на светящийся экранчик игрушки. — Я почти дошел до конца… Извини, деда. Мы идем на «Кабс» в понедельник?

— Идем, — ответил Либерман.

— Спокойной ночи, — сказал Барри, не поднимая глаз.

— Спокойной ночи, — сказал Либерман.

На кухне горел свет. Либерман мысленно помолился. Бог — его должник. Эйб не оскорбил Ирвинга Хамела. Он не стал угрожать Сиду Левану. Он участвовал в игре, целью которой было направить миссис Кацман на путь финансовой добродетели. Бог мог бы, по меньшей мере, позволить ему добраться до спальни, до раковины, до пижамы и до постели без нового испытания.

Либерман прошел мимо кухни. Там никого не было. Это не вызывало сомнений. И он не слышал голосов. Эйб был в полутора метрах от закрытой двери в их с Бесс спальню, когда открылась дверь в комнату Лайзы.

— Папа, — прошептала она, — это ты?

— Это я, — отозвался Либерман.

— Папа, он позвонил. Тодд позвонил. Мы можем поговорить несколько минут? Я знаю, ты устал.

Она вышла в халате с поясом от какого-то старого халата Либермана. Даже в мерцающем свете от телевизора из гостиной он увидел, что лицо дочери чисто вымыто.

— Лучше бы утром, — сказал Либерман.

— Утром может быть слишком поздно, — сказала Лайза.

— Где мама? — спросил Либерман.

— Ждет нас в вашей спальне.

— Хочешь кофе или чаю?

— Чаю.

— Я тоже выпью чаю, — раздался голос Бесс из-за двери в спальню.

Либерман пошел на кухню.

Хэнраган подождал со звонком ровно до семи. Либерман снял трубку телефона, стоявшего рядом с кроватью, не дожидаясь второго звонка. Бесс застонала, натянула на себя простыню и отвернулась от Эйба.

— Да? — проговорил Либерман.

— Ребе, у меня есть ниточка. Мать и брат Эстральды живут в мексиканском квартале близ Огдена. Скорее всего, их фамилия Вегас. Ты понял, что это нам дает?

— Тебе следовало быть в церкви, Уильям, — прошептал Либерман. — Давать причастие, есть печенье, пить вино. Это же воскресное утро. Я молюсь в пятницу вечером и в субботу утром. Ты молишься по воскресеньям. Легко запомнить.

— Причастие принимают, — объяснил Хэнраган. — Прихожане его не дают. Причащают священники.

— Я его не принимаю и не даю, — сказал Либерман. — Я пытаюсь проснуться. Позвоню Гутьересу из Отдела по борьбе с организованной преступностью. Правда, воскресным утром он наверняка в церкви. Что еще ты добыл?

Хэнраган поделился всем, что узнал от соседей Эстральды Вальдес, рассказал о Хьюзе, Гвен Дайсан и Никки Моралес.

— Эстральда набирала новеньких, Ребе, — заметил Хэнраган. — Может быть, не так уж активно и всерьез, но она этим занималась.

— Отец Мэрфи, — сказал Либерман, почесав затылок, — мы не пытаемся ее канонизировать. Мы просто выясняем, кто восемь раз воткнул в нее нож.

— Ты прав, — согласился Хэнраган без особой уверенности.

— Тебе удалось поспать?

— Немного. — После очень долгой и многозначительной паузы Хэнраган продолжил: — Я не пил с тех пор, как это произошло.

— Поспи еще, Уильям, — посоветовал Либерман, вздохнув. — Я собираюсь позвонить Гутьересу и принять душ.

Когда Либерман повесил трубку, Бесс что-то пробормотала.

— Что? — спросил он.

— Дети встали, — повторила она. — Я слышу их. Посмотри, все ли у них в порядке.

— Они большие дети, — заметил Либерман, — и в соседней комнате спит их мать.

— Они в нашем доме, — сказала Бесс, не поворачиваясь.

Либерман встал с постели. На нем была одна из его любимых футболок, очень просторная, синяя, с изображением Эванстонского маяка на груди. На хрупком теле Либермана она казалась ночной рубашкой. Он нашел в шкафу халат и вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

Дети сидели на незастеленной постели, смотрели телевизор и ели бублики со сливочным сыром и тонкими ломтиками копченой лососины.

— С луком еще вкуснее, — посоветовал Либерман.

— Не люблю лук, — сказала Мелисса.

— Поиграем? — спросил Барри. На верхней губе, уже украшенной пушком, застыл кусочек сливочного сыра.

— Позже, — ответил Либерман. — Сначала нужно сон прогнать, номер набрать и душ принять.

Мелисса засмеялась. Барри улыбнулся.

— И пивка засосать, — добавила Мелисса.

— Это не смешно, — вздохнул Барри. — У тебя шутки совсем не смешные.

— Это честная попытка использовать просторечный оборот в надлежащем контексте, — заметил Либерман.

— Ты говоришь как папа с его мертвыми греками, — сказал Барри. — Только ты шутишь. А папа всегда говорит серьезно.

— Вы пока намажьте побольше сыра на мебель, а я скоро вернусь, — пообещал Либерман.

Он пошел на кухню и закрыл за собой дверь, чтобы не слышать голос Альфа[37] и дать понять членам семьи, что он нуждается в уединении хотя бы на несколько минут. Он нашел номер Симона Гутьереса в адресной книге, лежавшей на кухне, и набрал его.

— Алло? — отозвался женский голос.

— Цветок душистый прерий, — произнес Либерман.

Эстралита Гутьерес засмеялась.

— Либерман, — сказала она. — Только ты так меня называешь.

— Из тех, кто тебе звонит, только у меня есть душа, — сказал Либерман. — Все остальные продали свои за программы похудения, которые неэффективны, и за места на играх «Буллз». Симон дома?

— Сейчас позову. Мы собираемся в церковь.

— Я буду краток, — заверил ее Либерман.

Через несколько секунд трубку взял Симон Гутьерес с коротким:

— Эйб?

Либерман регулярно работал с Симоном на протяжении пятнадцати лет, пока Гутьереса не повысили и не перевели в Отдел по борьбе с организованной преступностью. Симон был тщеславен. Окончи он колледж, через пять лет мог стать соперником капитана Хьюза в борьбе за пост начальника полиции.

— Симон, мне кое-что нужно.

С трубкой в руке Либерман подошел к пакету, лежавшему на кухонном столе, вынул из него бублик с чесноком, придерживая телефонную трубку подбородком, отрезал половину и положил ее в тостер.

— Что именно? — спросил Гутьерес.

— Это связано с убийством Вальдес. Ты в курсе? Мне нужна информация о матери и брате Эстральды Вальдес. Живут в Огдене или близ него. — Продолжая разговаривать, Либерман вынул из холодильника копченую лососину, лук и сливочный сыр.

— Фамилия?

— Знаю только Вальдес. И она, возможно, не та, что надо.

— Я твой должник? — спросил Гутьерес.

Либерман слышал, как Эстралита Гутьерес призывает мужа закончить разговор.

— Нет, это я твой должник за дело Братковкича, — признал Либерман.

— Теперь будешь моим должником вдвойне, — заявил Гутьерес. — Я сделаю пару звонков и перезвоню тебе после мессы. Ты дома?

— Я дома.

Гутьерес повесил трубку. Либерман закончил делать бутерброд, налил себе чая со льдом, который приготовил прошлой ночью, и сел за стол — есть, пить и ждать. Он ждал целых пять минут, прежде чем в кухню ворвалась Лайза.

— Папа, — сказала она, — дети в гостиной мажут все сливочным сыром и разбрасывают крошки. Ты же был там, почему ты их не остановил?

— Хочу честно признаться, — отозвался Эйб, откусывая от бутерброда. — Во мне больше от Питера Пэна, чем от Мэри Поппинс.

— Ты мог бы хоть немного помочь мне, пока я здесь, — заметила Лайза.

— Прими душ. Вымой голову. Почисти зубы. Побрей ноги. А уж потом приходи и поговорим. Ты почувствуешь себя гораздо лучше.

— Я для тебя обуза, от которой ты хочешь избавиться, — сказала Лайза, приглаживая волосы.

— Это несправедливо, — возразил Либерман. — Я пытаюсь решать самые разные задачи. Попытка избавиться от тебя — всего лишь одна из них. Возвращайся с улыбкой и песней на устах — предпочтительно, чтобы это был не рэп, — и мы решим, как поступить: надеть на детей наручники или запереть холодильник.

— Ты не меняешься, согласен? — спросила Лайза, взяла из рук отца последний кусок бублика с копченой лососиной, сливочным сыром и луком и съела его.

— Я стараюсь не меняться, — ответил он. — Но в большинстве случаев у меня это не получается.

Зазвонил телефон. Либерман снова взял трубку после первого звонка.

— Что ты узнал, Эйб? — спросил Хэнраган.

— Терпение, — ответил Либерман, наливая себе второй стакан чая со льдом.

— У меня предчувствие, — сообщил Хэнраган.

— Прими горячий душ, — посоветовал Либерман. — Я позвоню тебе, когда у меня появится для этого причина.

Они повесили трубки, и Либерман пошел в ванную, чтобы принять горячий душ. Пока вода струилась по спине и ногам, он исполнял свой привычный репертуар. Сначала — «Любовный жук», затем «Меж дьяволом и глубоким синим морем» и «Еще один шанс». Пока вытирался и одевался, он пел «Серебряный доллар» и «Мандарин», а на пути в спальню — «Луна над Майами».

— Ты в хорошем настроении, — заметила Бесс, садясь на кровати.

— Стараюсь обмануть себя, — прошептал он. — Почти получилось.

— До конца никогда не получается, — сказала Бесс.

Зазвонил телефон.

— Ты знаешь, сколько времени? — спросила Бесс, вставая с постели.

— Я не знаю, сколько времени, — пропел Либерман.

Бесс покачала головой и пошла в ванную, а Либерман взял трубку.

— Эйб.

— Симон.

— У меня кое-что есть, — сказал Гутьерес.

— Я думал, что ты идешь в церковь.

— Пойду позже. Будешь слушать, что я узнал, или хочешь добиться, чтобы я почувствовал себя виноватым?

— Говори, — сказал Либерман.

— Пока это предположение. Брат, Хосе Мадера, известный также как Хосе Вегас. Семнадцать лет. По некоторым сведениям Мадера сказал, что его сестру убили.

— Откуда эти сведения, Симон?

— Один из наших информаторов был вчера вечером в баре с Мадерой. Мадера сказал, что убитая проститутка — его сестра.

— Где живет Мадера?

— Вот тут загвоздка. Я проверил, что на него есть. У Мадеры семь предварительных, но доказательств для осуждения не хватило. Адрес неизвестен. Был в банде Эль Перро «Лос Вампирос». Там одни придурки. Теперь он в банде «Лос Гатос». Эти опасней. Грабят фермеров.

— Спасибо, Симон.

— Теперь за тобой две услуги, — сказал Гутьерес и повесил трубку.

Либерман набрал номер Хэнрагана, который снял трубку после трех звонков.

— Я был в туалете, — объяснил Хэнраган.

— Ценю твою откровенность. Встречаемся через полчаса в «Чапультапеке» на Норт-авеню. Эль Перро может знать, как найти брата Эстральды.

Либерман отпер ящик ночного столика ключом, который был у него на цепочке, достал пистолет и вложил его в кобуру под пиджаком.

— Мне надо идти, — сказал он, выходя из своей комнаты.

— Папа, — прошептала Лайза. — Тодд придет в полдень, помнишь? Ты обещал, что будешь дома.

— Я вернусь, — заверил ее Либерман.

— Либерман, — сказала Бесс. Она была еще в халате, ей подарил его Эйб на день рождения пять лет назад.

— Она называет меня Либерманом, а это значит, что меня ждут неприятности, — сообщил Эйб по секрету Барри и Мелиссе, которые все это слушали.

— Крупные неприятности, — согласилась Бесс. — Изволь вернуться к приходу Тодда. Меньше беспокойся о чьей-то семье и больше о своей.

Либерман подошел к Бесс и поцеловал ее.

— Будь осторожен, — сказала Бесс, как она говорила тысячи раз по утрам.

Либерман вышел в утренний зной.

Утро началось с неудачи. Хэнраган и Либерман отправились в «Чапультапек» и нашли там только молодую пару с младенцем. Старая служанка, которая присутствовала, когда Либерман и Хэнраган потребовали, чтобы Эль Перро вернул долг Резнику, заявила, что не знает никого по имени Эль Перро или Дель Соль. Она казалась очень испуганной. Дрожала, как в январский день на берегу озера.

— Передайте ему записку, если он появится, — попросил Либерман, доставая блокнот. — Скажите ему, что она от Либермана. Он сможет связаться со мной завтра утром или вечером. Я собираюсь на бейсбол во второй половине дня.

Содержание записки было простым: «Хочу поговорить с Хосе Мадерой».

Он подписал ее «Либерман», и оба полицейских вышли на улицу.

— Поедем ко мне домой, — предложил Либерман. — Придет мой зять, чтобы схватиться в поединке с моей дочерью.

— Похоже, это будет интересное зрелище, — заметил Хэнраган, — но у меня свидание.

Либерман внимательно посмотрел на напарника. Они подошли к машине Хэнрагана. Четверо подростков-латинос — крепкие парни, покрытые татуировкой, в черных бейсболках — с угрожающими лицами сидели на капоте.

— Свидание? — переспросил Либерман.

Один из парней слез с капота и двинулся навстречу полицейским.

— Ваша машина? — спросил подросток, который был немного похож на Роберто Дюрана[38], только говорил без акцента.

— Моя, — ответил Хэнраган. — Поговорю с тобой через секунду. — И затем, обращаясь к Либерману: — Славная женщина. Зовут Айрис. Китаянка. Ее семье принадлежит ресторан «Черная луна».

— Эй, — сказал парень, похожий на Роберто Дюрана, — я с тобой разговариваю.

— Почему бы тебе потом не привести ее к нам? — спросил Либерман.

— Вы, старперы, если хотите сесть в машину, гоните пятьдесят монет, — сказал парень злобно. Его приятели тоже слезли с капота. Один встал у дверцы, двое других — за спиной Роберто Дюрана.

— Вряд ли получится, Эйб, но спасибо, — ответил Хэнраган. — Может быть, в следующий раз. Это что-то вроде знакомства… Ты знаешь, я еще…

Парень с лицом Роберто Дюрана окончательно рассвирепел.

— Я с тобой разговариваю! — крикнул он и заскрипел зубами.

— У тебя есть оружие? — устало спросил Либерман.

— Что? У меня есть оружие, — ответил парень и вынул здоровенный складной нож.

— A y твоих сестричек есть оружие? — спросил Хэнраган, показав на трех других парней.

Лицо Роберто Дюрана побагровело.

— Вы, оба, гоните свои бумажники и часы, — сказал он.

— Это еще зачем? — спросил Либерман.

— Или посадим на перо, — пообещал парень.

— У тебя найдется время забросить их в отделение, Отец Мэрфи? — спросил Либерман.

Хэнраган посмотрел на часы.

— Полно времени, — ответил он, поворачиваясь к подростку, державшему нож. — Сынок, ты маленький глупый засранец.

— Он назвал тебя отцом? — спросил парень, сбитый с толку.

— Я полицейский, — сообщил Хэнраган. — Только тупой засранец не узнает полицейского на улице средь бела дня при ярком свете.

— Знаешь, — сказал подросток, опасаясь, что он может потерять лицо. — Гроша не поставлю на рожу твоей китайской подружки, если ты коп. Дай сюда свои…

Хэнраган наотмашь ударил парня по носу и заломил ему руки. Двое его дружков, стоявших рядом, шагнули вперед. Один из них полез в карман куртки. В такой теплый день надевают куртку, только если тебе, как полицейским, надо спрятать оружие. Либерман достал пистолет и направил его на двух подростков. Те замерли.

Роберто повернулся, нос у него был в крови, нож он держал острием вверх. Хэнраган ударил его ногой в пах. Парень, оставшийся у машины, уже бежал по улице.

Из соседнего дома донеслись аплодисменты, но в окнах не было видно никого. Водители машин замедляли ход, чтобы посмотреть на эту сцену, а затем уносились прочь.

— Если передумаешь, позвоните мне, ты и… — Либерман велел подросткам повернуться и подтолкнул их к машине, чтобы надеть на них наручники.

— …Айрис, — подсказал Хэнраган, помогая стонущему Роберто подняться и тоже надевая на него наручники. — Я подумаю об этом.

Они втолкнули троицу в машину Хэнрагана и разместили на заднем сиденье.

Полчаса спустя Эйб Либерман председательствовал за кухонным столом на встрече дочери с зятем. Бесс увела детей к Мэйшу выпить шипучки с кнышами. На столе стоял большой кувшин чая со льдом для Либермана. Из кофеварки в чашку Лайзы капал кофе.

— Основные правила таковы, — объявил Либерман. — Не цитировать греков. Не обзывать друг друга. Никаких комментариев по поводу игры «Кабс». Слово «заткнись» могу сказать только я.

— Нам не до шуток, папа. — Лайза посмотрела на Тодда, который сидел напротив.

Тодд, небритый и растрепанный, выглядел ужасно. Одет он был в зеленую рубашку и коричневые вельветовые брюки.

— Она права, Эйб, — сказал он.

— Мы начинаем с согласия между враждующими сторонами, — заметил Либерман. — Добрый знак.

9

Бесс вернулась чуть позже четырех, о чем была договоренность между всеми сторонами. Тодд уже ушел.

— Можно посмотреть новую серию «Пятницы, 13-е»? — спросил Барри, не успела закрыться входная дверь.

— Не хочу «Пятницу, 13-е», — сказала Мелисса.

— Никто не будет смотреть «Пятницу, 13-е», — крикнула Лайза из столовой, где пила шестую чашку кофе. Последние три были без кофеина, как и та, что стояла перед ней.

Бесс посмотрела на Либермана, который лениво прикрыл глаза, чтобы показать: он не знает, что было достигнуто, если вообще было достигнуто хоть что-нибудь. Бесс закрыла входную дверь и направилась к столу с пакетом.

— Халва, — объявила она. — Мраморная. Хотите?

Лайза равнодушно пожала плечами и продолжала пить кофе, уставившись на стол. Бесс посмотрела на Либермана, но он на этот раз не только закрыл глаза, но и едва заметно пожал плечами. Бесс пошла на кухню взять нож и деревянную доску для халвы.

— Кто завтра подающий? — спросил Барри.

— Сатклифф, — ответил Либерман. — На кого еще я повел бы тебя смотреть?

Барри понимающе улыбнулся.

— А я пойду с вами? — поинтересовалась Мелисса.

— Пойдешь, — ответил дед.

— А бабушка? — спросила Мелисса.

— Бабушка не ходит на бейсбол, — сказала Бесс, нарезая халву. Либерман схватил первый кусок, предложил его детям, которые отказались, и проглотил его в два приема. — Дело не в том, что бабушка не любит бейсбол. Просто она не может сидеть на жесткой скамейке или даже на скамейке с подушкой два или три часа.

— Давайте поиграем в охотников, истребляющих вредных животных за вознаграждение, — предложил Либерман. — Идите во двор и поищите змею. Доллар за штуку. Цент за червяка. О награде за других существ — кроме насекомых — можно договориться.

— Только не тащите их в дом, — предупредила Бесс.

Когда дети ушли, Либерман посмотрел на жену.

— Ну что? — сказала Бесс, усаживаясь за стол и в свою очередь протягивая руку за липким лакомством.

— Да ничего, — ответила Лайза. — Мы ни к чему не пришли.

— Мы договорились встретиться еще раз, — сказал Либерман. — Наметился прогресс. После часового разговора «нет» Лайзы стало менее категоричным, а обещания Тодда зазвучали более искренне.

— Папа, ты ошибаешься. — Лайза посмотрела на отца. — Ты теряешь свое время, мое время и делаешь все только сложнее — для меня, для детей, для мамы, для Тодда. Все кончено.

— Может быть, — сказал Либерман. — Вполне возможно. Но Тодд изъявил желание перейти в иудаизм.

— Я не хочу этого, — заявила Лайза. — Не знаю, откуда у него такое желание. Это не имеет никакого отношения к нашей проблеме. Лучше бы он сделал какой-нибудь грандиозный жест, который с ней связан.

— А в чем состоит проблема? — спросила Бесс. — Если дело не в…

— Мама, проблема тривиальная, — ответила Лайза, отодвигая чашку. — Даже говорить не хочется о таких обычных вещах: мне нужна свобода, нужно знать, что я могу идти, куда пожелаю, делать и говорить, что захочу, без чьего бы то ни было одобрения. Мама, Тодду нужно то же самое, хотя он этого не знает.

— А Барри и Мелисса?

— Это тоже тривиально, — вздохнула Лайза. — Для них же лучше, если мы станем жить счастливо врозь, чем если мы будем вместе и несчастны. И даже если детям не будет лучше, они все равно это переживут. Я готова все для них сделать, но не думаю, что должна ради них становиться несчастной. Я люблю детей. Я буду о них заботиться.

Дверь черного хода открылась, и вошла запыхавшаяся Мелисса.

— Дедушка, сколько за кошку?

— За живую? Я веду переговоры только о живых. За мертвых животных вы не получаете ничего, — сообщил Либерман, зевнув.

— За живую, — сказала Мелисса с нетерпением.

— Один доллар, если ты ее отпустишь, — объявил Либерман. — Это мое лучшее предложение. Если ты считаешь сумму недостаточной, тебе придется привлечь меня к судебной ответственности, но предупреждаю тебя — я знаю всех судей.

— Достаточно, — радостно согласилась Мелисса и убежала.

— Дамы, — произнес Либерман, вставая, — это момент, исполненный печали. Бесс, расскажи своей дочери, чего я никогда не делаю во второй половине дня.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Нет, не это, — ответил Либерман, наклоняясь, чтобы поцеловать жену. — Я никогда не сплю днем. Никогда. Но сейчас собираюсь сделать именно это. Не знаю, является ли эта тяга к отдыху временным отступлением от правил или новым этапом в жизни. Если верно последнее и причиной тому возраст, обещаю вам, что не меньше недели буду пребывать в депрессии и требовать внимания. Моя речь окончена.

Он обошел вокруг стола и поцеловал дочь в щеку. Лайза его обняла:

— Спасибо за попытку, папа.

— Я не готов признать свое поражение, — сказал Либерман и пошел в спальню.

Хэнраган шесть раз менял намерение относительно того, что надеть на свидание с Айрис. У него было два костюма, один — в приличном состоянии, другой — измятый до невозможности. Однако костюм, возможно, слишком официальная одежда для обеда с последующим кино. Он примерил синие брюки и синий блейзер с белым свитером. Зеркало показало, что он слишком старается выглядеть щегольски. Отец Айрис может подумать, что он человек несерьезный. Хэнраган снял свитер и надел голубую рубашку и строгий галстук. Нет, все же слишком… Он переоделся в белую рубашку и солгал себе и зеркалу, пообещав сбросить десяток килограммов. У Хэнрагана было сильное искушение выпить немного виски. Даже трезвенники позволяют себе такое перед обедом. Но Уильям Хэнраган не мог обманывать себя. Он помнил, как Эстральда посмотрела на него перед смертью.

Хэнраган проверил замки и выключил свет: умелого вора не обманет оставленный гореть свет, он проникнет в дом, что бы Хэнраган ни сделал. А неумеха не найдет, где отключить сигнализацию, и сбежит, когда зазвучит сигнал тревоги.

Хэнраган еще раз проверил, достаточно ли хорошо выбрит. Да, все в полном порядке. Было еще светло, когда он отъехал от дома.

Он двигался медленно, не проезжал на желтый свет и думал о том, как ему следует себя вести, да и вообще, правильно ли он поступает, направляясь на эту встречу. К многоэтажному дому на Хойн-стрит, в котором жила Айрис, Хэнраган подъехал перед самым закатом.

Двое мальчиков лет восьми, один белый, другой китаец, смотрели, как Хэнраган подходит к двери и звонит. Хэнраган посмотрел на них и улыбнулся. Ответных улыбок не последовало. Щелкнул замок, Хэнраган толкнул внутреннюю дверь и вошел.

На противоположной стороне улицы припарковалась синяя «хонда». Она ехала за Хэнраганом от его дома. Водитель соблюдал осторожность, держался не слишком близко, не слишком далеко, всегда пропуская одну, две или три машины между собой и автомобилем Хэнрагана. Да уж, осторожности у него хватало.

Если бы все шло как обычно, то даже после нескольких порций спиртного — или, возможно, именно благодаря спиртному — Билл Хэнраган заметил бы слежку. Но это был не обычный вечер.

Мужчина в «хонде» бросил взгляд на двух мальчиков перед многоэтажным домом. Если бы они обратили на него внимание, он переставил бы машину или вышел из нее и завернул за угол. Но дети просто убежали.

Мужчина, сидевший в «хонде», откинулся на сиденье, надеясь, что еще до того, как Хэнраган выйдет из дома, на улице стемнеет. Он не хотел убивать полицейского, и, возможно, ему не придется этого делать. Убивать проституток — одно дело. Там все уляжется и забудется через несколько дней. Но убийство полицейского — совсем другое дело.

Мужчина наклонился вперед и открыл бардачок. Пистолет лежал там, смазанный, чистый. Он предпочитал — в случае необходимости — использовать именно пистолет. Но иногда, как с той женщиной, нельзя поступить так, как ты хочешь. И тогда приходится использовать то, что подвернулось под руку.

Он снова откинулся на сиденье, подавил искушение включить радио и, чтобы скоротать время, попытался вспомнить имена всех своих двоюродных братьев и сестер.

10

«Ригли Филд» — это гигантский прямоугольник, масса бетона, балок, поле за стенами, увитыми плющом, окруженное тридцатью с лишним тысячами деревянных сидений, где одни взрослые смотрят, как другие взрослые играют в мяч. Перед каждой игрой ворота «Ригли» открываются, как улыбка, обнажающая металлические зубы, и впускают толпы преданных болельщиков со всех концов страны — и из соседнего квартала, и из далекой Сарасоты, штат Флорида. «Ригли Филд» пахнет домом, настоящей травой, настоящим плющом и сияет ярким солнечным светом, хотя два года назад здесь установили мощные лампы.

Либерман любил «Ригли Филд» так же, как он любил «Кабс». Ему нравился запах свежевыкрашенных зеленой краской сидений в день открытия сезона. Ему нравились продавцы, разносившие пиво по проходам. Ему нравились болельщики на дешевых местах, которые неистово размахивали флагами и вопили, вдохновляя своих любимцев и сбивая с толку их противников.

Либерман приезжал насладиться бейсболом четыре-пять раз за лето, опускал солнцезащитный козырек на своей машине, чтобы продемонстрировать карточку «Полицейский на задании» и получить место для парковки, и отыскивал себе место. Одно место можно было найти почти всегда, даже когда трибуны переполнены, даже в последнюю минуту. Оги Слотсоу, который работал в «Ригли» охранником, всегда мог пристроить старого приятеля. У Либермана было только одно правило в отношении «Ригли» — он не ходил на вечерние матчи. Точка. Ни-ког-да. Вечерние матчи создавали ложное впечатление. Как будто играли не «Кабс». По вечерам трава казалась сине-зеленой, а игроки напоминали зомби. По вечерам они не лучились счастьем — бейсбол был для них работой. А днем это была игра, даже если ты зарабатывал два или три миллиона долларов в год.

На этот раз Либерман купил три билета. Места хорошие — в десятом ряду прямо за третьей базой. Он посадил Мелиссу рядом с собой, а Барри рядом с ней, предложил купить им обоим бейсболки с надписью «Кабс», но Барри сказал, что он уже слишком большой для этого. Мелисса согласилась. Либерман купил одну шапочку для себя и одну для Мелиссы.

Они пришли достаточно рано, чтобы успеть до начала игры выпить кока-колы и поесть хот-догов и земляных орехов. Они пришли достаточно рано, чтобы услышать, как четверо парней, сидевших перед ними, обмениваются мнениями об игре, которые — как достоверно знали Барри и Либерман — были ошибочными.

— Я всех здесь успел повидать, — сообщил Либерман внукам. — Когда я был еще в пеленках, мама взяла меня сюда посмотреть, как играет Малыш Рут. Он был в бостонской команде. По легенде, когда он промазал, мяч чуть не снес мне голову.

— Можно мне еще орехов? — спросила Мелисса.

— Позже, — ответил Либерман. — Я дам вам наесться до тошноты, если вы дождетесь последних иннингов. Договорились?

— А попить? — спросила она.

— И это тоже, — согласился он. — Я видел, как Билл Николсон, — продолжал Либерман, — засадил по мячу так, что он угодил прямо на крышу вон того здания. — Барри проследил взглядом, куда показывал дедушка, и снова стал смотреть на Сатклиффа, который появился на поле. — У Хэнка Зауэра как-то раз мяч полетел почти так же далеко, — сказал Либерман. — А Кайнер в конце своей карьеры ударил…

— Это Андре Доусон? — прокричала Мелисса.

«Кабс» выбежали на поле после того, как отзвучало «Знамя, усыпанное звездами»[39].

— Тихо, — сказал Барри. — Это не Доусон. Это Данстон.

— Как-то раз «Кабс» играли против Цинциннати. — Мелисса явно не понимала, о чем говорит Либерман. — Фонди был на первой базе, Тервилиджер на второй. Смоли был шорт-стоп. Бомхольц, скорее всего, был справа. Клузевски — великан, он рубашки на плечах разрезал, чтобы все видели его мускулы, — так он ударил почти…

— Кто играет? — спросил человек рядом с Либерманом.

Эйб даже не посмотрел на Эль Перро. С минуту назад на этом месте еще сидел маленький человечек с зеленым солнцезащитным козырьком на лбу.

— «Кабс» и Цинци, — ответил Либерман. — Хочешь земляных орехов?

— Нет, — сказал Эль Перро, оглядываясь вокруг с широкой улыбкой. В ярком солнечном свете он выглядел здесь неуместно. — Надо бы мне чаще сюда приходить, a, viejo?

— Надо бы, — согласился Либерман.

Барри и Мелисса посмотрели на человека, севшего рядом с их дедушкой. Тот тоже оглядел детей и ухмыльнулся. На нем были узкие черные кожаные штаны и жилет поверх рубашки с коротким рукавом. Шляпа тоже была черная, кожаная, с широкими полями.

— Вы Джокер?[40] — спросила Мелисса.

— Его сосед слева, niña[41], — ответил Эль Перро. — А пиво здесь продают?

— Да, — сказал Либерман.

— Знаешь, Ребе, — заметил Эль Перро, — ты здорово смотришься в этой бейсболке.

— Я знаю, — сказал Либерман. — Хосе Мадера.

Сатклифф ударил мимо первого бэттера. Либерман счел это дурным знаком. Следующая подача была отбита в аут, а третий мяч бэттер послал в долгий полет до центра.

— Как ты думаешь, Ребе, почему Эль Перро оказался здесь рядом с тобой? — спросил Эмилиано. — Неужто я зашел сюда просто посмотреть на иннинг, понежиться на солнце и повидать старого друга?

— Вот что я тебе скажу. — Либерман наклонился к Эль Перро. — Ты слишком часто смотрел «Сокровище Сьерра-Мадре»[42].

— Ты так считаешь? Спасибо. Мне эта картина по душе. Могу я теперь кое-что тебе рассказать?

— Валяй, — разрешил Либерман.

— Я — человек покладистый, — прошептал Эль Перро. — Спроси любого. Хочу заключить сделку. Вчера ты арестовал моих братьев, родного и двоюродного. Они сейчас в каталажке. Вооруженное нападение на полицейского.

— Твой брат похож на Роберто Дюрана?

— Нет, это Эрнесто, мой двоюродный брат, — сообщил Эль Перро. — Знаешь, они еще дети. Они ничего плохого не хотели. Кроме того, твой приятель врезал ему по яйцам. Сними обвинения, а я отдам тебе Хосе Мадеру.

— Твой брат — невинная жертва социальной несправедливости, — провозгласил Либерман. — Он, твой двоюродный и их друг будут на свободе сегодня к вечеру.

— Я доверяю тебе, Ребе, — сказал Эль Перро. — Мадеру и его старушку сможешь найти здесь. — Он подал Либерману кусок картона, на котором был написан адрес. — Мадера — не мой человек, — вздохнул Эль Перро. — Чокнутый на всю голову.

— Из твоих уст это звучит похвалой.

— Ну спасибо, — сказал Эль Перро. — Так брат и другие парни выйдут к вечеру?

— Ага, готовые пустить кровь первому встречному при свете полной луны, — обещал Либерман.

— Я же говорю — ты здорово смотришься, Ребе, — сказал Эль Перро, вставая.

— Может, вы сядете? — попросила женщина, сидевшая позади него.

Эль Перро повернулся к ней, сияя улыбкой, и сказал:

— Солнышко светит. Настроение у меня отличное. Я только-только заключил с Ребе удачную сделку. По всему по этому я не стану отрезать тебе язык и не заставлю тебя его съесть.

Женщина широко открыла глаза и рот. Сидевший рядом с ней мужчина сделал вид, что полностью поглощен наблюдением за табло. Либерман повернулся к женщине и предупреждающе поднял брови. Она поняла и решила не развивать тему. Эль Перро поднялся по ступенькам и исчез.

— Кто был этот человек? — спросил Барри.

— Это по делу, — ответил Либерман. — Мне надо позвонить. Сейчас вернусь.

Доусон, по-видимому, удачно сыграл — Либерман понял это по шуму толпы, но не оглянулся. Он подошел к телефонам-автоматам напротив киоска, торговавшего хотдогами, и позвонил Хэнрагану в участок. Либерман дал Биллу адрес и сказал, что встретится с ним там в пять, после того как отвезет детей домой. Когда он вернулся на свое место, «Кабс» лидировали со счетом 2:0. Данстон промахнулся, принимая трудный мяч, и позволил раннеру попасть на вторую базу и совершить бросок, в результате которого мяч долетел до левой трибуны. Барри застонал.

Либерман снял свою бейсболку с надписью «Кабс» и отдал Барри, который тут же ее надел. Мелисса собиралась что-то сказать, но Либерман приложил палец к губам, и девочка кивнула очень по-взрослому: она не станет акцентировать внимание на том, что Барри изменил свою позицию по поводу бейсболки.

Вечер, подумал Либерман, обещает быть долгим.

Билл Хэнраган приехал не слишком рано, всего на сорок минут раньше срока. Он свернул от Огдена в пределах слышимости скоростной автомагистрали и припарковался напротив дома, указанного в адресе, который дал ему Либерман. Район был полностью латиноамериканским — главным образом мексиканским. Хэнраган здесь выделялся своей ирландской внешностью. Несмотря на это, он не обнаружил бы своего присутствия, если бы не открытая дверь.

Он сидел в машине четверть часа, думая об Айрис и прошлом вечере. День был жарким, а улица сравнительно пустой. Двое детей играли на тротуаре теннисным мячом. Три женщины, две полные, одна худая, сидели на ступеньках дома. Все дома — небольшие, внешне опрятные. Скудная ярко-зеленая трава в огороженных двориках — аккуратно подстрижена.

В дом, за которым он наблюдал, никто не входил и никто его не покидал, но дверь открыта, и три женщины на углу не сводили глаз с Хэнрагана. На улице было припарковано всего четыре машины. Вклиниться некуда.

Хэнраган вышел из машины, потянулся и стал оглядываться, как будто ищет дом по адресу. Из заднего кармана брюк он вынул записную книжку и сделал вид, что смотрит в нее, а потом повернулся к своей цели — дому с распахнутой дверью. Убрав записную книжку, Билл пересек улицу и поднялся по ступенькам ко входу.

Дом был одноэтажный, недавно выкрашенный в белый и зеленый цвета. Хэнраган позвонил и стал ждать, улыбаясь и глядя на трех женщин, сидевших на ступеньках. Одна из них, худая, сложила руку козырьком над глазами и, щурясь на солнце, смотрела в его сторону.

На звонок никто не вышел, чего Хэнраган не только ожидал, но и хотел. Он произнес «Здравствуйте» — достаточно громко, чтобы женщины на улице его услышали, и вошел в открытую дверь.

Хэнраган оказался в гостиной, тесно заставленной старой мебелью, чистой, с цветами на окнах. Большой постер в рамке — цветной снимок развалин замка, окруженных ярко-зеленым лесом, — висел над диваном. Надпись белыми буквами гласила, что это Гвадалахара.

— Есть кто-нибудь дома? — спросил Хэнраган.

Он решил представиться как полицейский, если кто-нибудь ответит. Если же дома никого нет и кто-нибудь застигнет его за осмотром помещения в отсутствие хозяев, Хэнраган все равно скажет, что служит в полиции и что ему показалось, будто в открытую дверь вошел подозрительный человек. Это никого не обманет, но никто в этом районе не станет подавать жалобу на полицейского за то, что тот вошел в открытую дверь.

— Есть кто-нибудь? — повторил Хэнраган.

Никто не ответил.

Он прошел через гостиную в маленькую столовую с темным деревянным столом, шестью стульями в том же стиле и низким буфетом, над которым висело изображение Иисуса Христа. Глаза Иисуса были обращены к потолку.

— Кто-нибудь дома? — в третий раз спросил Хэнраган, но уже потише.

На кухне, как и в остальных комнатах, было чисто. Пустая сушилка для посуды. Никаких следов еды на столике. Слабый запах специй напомнил Хэнрагану тетушку Айлин, сестру его матери, семейной поварихи, которая приехала в США в возрасте семи лет и вернулась в Дублин в семьдесят пять.

Хотелось выпить. Немного. Скажем, двойную порцию джина и виски — любимого напитка мужа тетушки Айлин. «Выпьешь джина с виски — замурлыкаешь, как киска», — говаривал этот веселый джентльмен.

Билл прошел через кухню. У небольшой ниши рядом с черным ходом было три двери, две из них были открыты. Одна вела в спальню — темная тесьма покрывала, на стенах — изображения Спасителя. Вторая — на лестницу в подвал. За третьей дверью его ждал успех. Хэнраган вошел в нее. Хотя шторы на окне были опущены, через них проникало достаточно света и Билл смог разглядеть, что оказался в комнате женщины, причем не старой, в отличие от соседней спальни с темной тесьмой и Иисусом. Полированная мебель в стиле ар-деко. Кровать овальной формы, покрытая розовым стеганым одеялом. На туалетном столике в углу, рядом с зеркалом от пола до потолка, стояло с десяток фотографий Эстральды Вальдес в разном возрасте. Почти на всех она была снята вместе с девушкой немного старше ее. Эстральда, даже семилетняя, держала руку на бедре и улыбалась многозначительной улыбкой. Снимки Эстральды и другой девушки заканчивались примерно двадцатилетним возрастом. Затем следовал перерыв, и два фото изображали Эстральду Вальдес в том виде, в каком ее знал Хэнраган. Это точно была Эстральда, загорелая, в солнцезащитных очках, почти без макияжа. Она обнимала крупную женщину постарше, которая щурилась на солнце.

Интересно, да, но еще интереснее был кукольный дом, стоявший на столе в углу, у окна.

— «Под домом в доме моей матери», — сказал Хэнраган и улыбнулся.

Он подошел к кукольному дому, который показался ему знакомым, — белый особняк высотой около полуметра. Подойдя к нему на расстояние вытянутой руки, Хэнраган надел очки.

— «Тара», — тихо прочел он надпись на пластинке над дверцей.

Хэнраган наклонился и заглянул в одно из окон кукольного дома, но сквозь опущенные шторы в комнату проникало недостаточно света, чтобы ясно разглядеть миниатюрную мебель. Пальцами левой руки он нащупал угол игрушечного домика и начал его поднимать. Домик оказался неожиданно тяжелым. Кроме того, он упрямо цеплялся за стол, словно моллюск «морское ушко», которого Хэнраган едва оторвал от скалы близ Мендичино тысячу лет назад во время их с Морин медового месяца. Моллюск оказался на редкость вкусным. Хэнраган надеялся, что и у того, что он найдет под кукольным домом, тоже будет собственный приятный вкус. Он потянул сильнее, и столешница неожиданно поддалась. Крошечная мебель со стуком раскатилась из-за рукотворного землетрясения.

Хэнраган поднял домик и правой рукой пошарил под ним. Ничего. Он ощупал края дома и — нашел. Это были края записной книжки в кожаном переплете. Он вытащил книжку и осторожно опустил дом. Держа ее в руке, он подошел к кровати и сел спиной к открытой двери. Он снял обложку, нашел пожелтевшую и порванную вырезку из газеты, посмотрел на фотографию во второй колонке, прочитал заголовок и начал было читать саму статью, но услышал какое-то движение у себя за спиной. Хэнраган начал поворачиваться, еще не зная точно, что скажет, и в этот момент пуля вошла ему сзади в шею чуть ниже головы. Он рухнул на пол лицом вниз.

Убийца Эстральды Вальдес положил пистолет в карман, обошел вокруг кровати, опустился на колени и вынул записную книжку из руки Хэнрагана. Из маленького входного отверстия, оставленного пулей на шее полицейского, сочилась кровь. Она также вытекала из выходного отверстия на горле Хэнрагана. Глаза его были закрыты. Мужчина осмотрел пол, пошарил пальцами. Надо бы побольше света — но он не мог рисковать. Ему понадобилось почти три минуты, чтобы найти пулю.

Вспотевшими пальцами он положил пулю и записную книжку в карман и медленно вышел из комнаты, одной рукой сжимая пистолет в правом кармане, а другой — книжку в левом. Он покинул дом через дверь черного хода, прошел через двор и оказался в переулке, где оставил свою машину.

Проезжая мимо дома Мадеры, он увидел, как за машиной полицейского остановился другой автомобиль. Из него вышел Либерман. Мужчина знал Либермана. На мгновенье он задумался, не вернуться ли в дом и не застрелить ли Либермана, когда тот войдет. Какая разница, один полицейский или два? Но решил не делать этого и продолжал движение, глядя на удаляющуюся фигуру Либермана, который поднимался по лестнице.

Мужчина заполучил то, что хотел, а возвращаться было рискованно. Риск невелик, но все же… Он слишком долго ждал, и слишком многое стояло на кону, чтобы идти даже на малейший риск.

Четыре часа спустя Эйб Либерман сидел в кабинете доктора Дипа в хирургическом отделении клиники Чикагского университета. Доктор Кулдип Сингх Далавал, известный своим друзьям, в том числе Либерману, как доктор Дип, только что прооперировал Хэнрагана.

— Главное — надо было все промыть, — сказал Дип, выйдя из операционной. Сына этого темнокожего низкорослого пакистанца дважды арестовывали за хранение кокаина. Либерман включил мальчишку в программу реабилитации наркоманов Калифорнии, которой руководил еще один его старый приятель. Это было пять лет назад. Мальчик уже стал молодым человеком и учится на втором курсе медицинского колледжа.

— Входное отверстие было чистым, — продолжал доктор Дип. — Пуля вошла под углом, с наклоном вправо. В пищевод не попала, но расщепила кость вот здесь. Существовала опасность, что он захлебнется кровью. Сейчас главную опасность представляет инфицирование раны, и мы намерены наблюдать за этим самым тщательным образом.

— Он будет жить? — спросил Либерман.

— Думаю, да, — ответил доктор Дип.

Дип предоставил в распоряжение Либермана свой кабинет. Либерман позвонил Бесс, которая хотела приехать в клинику, но он сказал ей, что этого делать не стоит, что Билл спит и, по-видимому, будет спать еще некоторое время. Бесс спорила, но Либерман сменил тему и стал расспрашивать жену о Лайзе, Тодде и детях.

— Мелисса говорит, что живот у нее не болит, — сообщила Бесс.

— И это значит…

— Никто ее об этом не спрашивал, — добавила Бесс. — Что привело меня к выводу, что…

— …живот у нее болит, и она хотела скрыть это, — заключил он.

— Но она также чувствовала себя виноватой и хотела, чтобы мы с ее мамой знали: она что-то скрывает. Что ты дал ей на бейсболе?

— Иллюзию самоограничения, — ответил Либерман, глядя на висевшие на противоположной стене медицинский диплом доктора Дипа и сертификат хирурга.

— Лайза и Тодд куда-то отправились, — сказала Бесс.

— Хорошо.

— Но не друг с другом, — добавила Бесс.

— А-а-а, — сказал Либерман, выкладывая порванную газетную вырезку на стол доктора Дипа и осторожно расправляя ее ладонью. Он вытащил эту вырезку из сжатой в кулак руки Хэнрагана, когда его перекладывали на каталку.

— Эйб, нет, — сказала Бесс. — Это не то, что ты мог подумать… Лайза пошла в кино с Йеттой и Мэйшем. А Тодд… Я не знаю, где он, хотя пыталась позвонить ему, как только они ушли. А сейчас готовлю обед для детей. Так что ты им там давал?

— Хот-доги, земляные орехи, победу «Кабс», — сообщил Либерман, в пятый раз перечитывая статью. В ней говорилось, что Хуан Эрнандес де Барселона убит двумя известными проститутками накануне ночью, что эти проститутки попытались представить дело так, будто Барселона застрелил другого мужчину, а тот, в свою очередь, застрелил его. В статье приводились слова детектива Ласаля, что человек, намеченный девушками на роль козла отпущения, успел рассказать полиции, что произошло, и сразу после этого умер. Автор статьи явно не хотел называть фамилию умершего «козла отпущения». Даты в вырезке не было, как и названия газеты. В статье даже не упоминался город. Либерман перевернул вырезку, и в это время Бесс произнесла: «…что делать?»

— Когда я приду домой, — ответил Либерман.

— Поешь что-нибудь, Эйб. А если собираешься там заночевать, позвони и сообщи об этом.

— Я люблю тебя, Бесс, — сказал Либерман.

— Я люблю тебя, Эйб, — сказала она.

Либерман повесил трубку и перевернул газетную вырезку. На обратной стороне он увидел обрывок рекламного объявления супермаркета — с адресом, но без названия. И в центре рекламы шли слова «Самые низкие цены в Корпус…» Конца не было.

Либерман снова перевернул газетную вырезку и посмотрел на фотографию сестер Мадера. И Хэнраган, и Либерман видели ту же самую фотографию меньше трех часов назад на туалетном столике в спальне Эстральды.

Эйб звонил по нужным номерам не торопясь, спокойно. Сначала жене Хэнрагана, Морин. Либерман знал, что ее телефона нет в списке ближайших родственников, но не даром он был полицейским. Она как раз возвращалась домой с работы.

— Морин, это Эйб Либерман, — сказал он, откладывая газетную вырезку и протягивая руку за карандашом, который лежал рядом с фотографией жены и четверых детей доктора Дипа.

— Да, Эйб, — ответила она сухо.

— Я хочу сообщить о Билле.

— Он умер, — сказала она без всякого выражения.

— Нет. Он ранен. Мы находимся в хирургическом отделении клиники Чикагского университета на Пятьдесят девятой. Знаешь, где это?

— Знаю, — ответила она и замолчала.

— Морин?

— Извини… Я думала, что случится нечто подобное, но все равно…

— Хочешь, чтобы я позвонил Майклу?

— Нет, — ответила она, — я сама. Я сама должна ему сказать, что его отец… Я позвоню… Странно, Эйб, мне казалось, что я буду… А мне только спать хочется. Я хочу пойти спать.

— Не такая уж плохая мысль, Морин.

— Время бежит, все забывается, Эйб, — сказала она, вздохнув. — Я позвоню Майклу и приеду.

Либерман сделал еще два звонка. Один — в церковь Святого Варфоломея. Шустрого Паркера не оказалось на месте, и Эйб оставил для него сообщение подошедшему к телефону старому священнику. Третий звонок был Айрис Хуанг в ресторан «Черная луна». Она была там, и Либерман рассказал ей, что произошло.

— Я приеду, — сказала Айрис.

— Вы скорее понадобитесь Биллу, когда он придет в сознание через день-два, — сказал Либерман, который не хотел иметь дело одновременно с Морин и Айрис.

— Да, — ответила она. — Но я все же приеду. Спасибо, что позвонили, детектив…

— Либерман, — подсказал он.

Эйб повесил трубку и заказал междугородному оператору номер телефона штаб-квартиры полиции в Корпус-Кристи, штат Техас.

— Полиция, — ответил мужчина с явным техасским произношением.

— Я тоже из полиции, — сказал Либерман. — У вас есть детектив по имени Ласаль?

— Ласаль? — переспросил полицейский. — Кэрол Ласаль?

— Думаю, да, — сказал Либерман.

— Он мэр, — сообщил мужчина. — Вы меня разыгрываете?

— Нет-нет, — ответил Либерман. — Спасибо.

Он снова позвонил в информационную службу и получил номер телефона мэрии Корпус-Кристи. Автоответчик сообщил, что мэрия закрыта, но дал номер экстренной службы. Эйб набрал этот номер, и ему ответил человек, назвавшийся Сконом Тайнаном. Либерман изложил суть дела и продиктовал номер телефона в кабинете доктора Дипа.

Через пять минут Либерману позвонил мэр Корпус-Кристи, штат Техас.

11

Кэрол Ласаль был славным парнем, но Либерман уловил нотку осторожности за тщательно подбираемыми словами. А Ласаль, как понял Либерман, умел подбирать слова и тщательно, и быстро.

— Либерман, — сказал он, — у вас есть вышестоящий начальник?

Либерман сообщил ему имя и номер телефона Хьюза.

— Ну а номер жетона, номер карточки и тому подобное? — спросил мэр Корпус-Кристи.

Либерман сообщил ему и эти данные.

— Я вам перезвоню, — пообещал Ласаль и повесил трубку.

Через десять минут, когда Либерман сидел, глядя в окно на другое здание, точно такое же, как то, в котором он находился, снова зазвонил телефон.

— Задавайте ваш вопрос, детектив, — сказал Ласаль. — Я так понимаю, что дело связано с убийствами в публичном доме.

— Хуана Эрнандеса де Барселоны и… — Либерман выдержал паузу, ожидая, что собеседник назовет второе имя.

— Гарта, Джеймса Гарта. Известного в штате Техас и некоторых районах штата Луизиана как «Скетл». Видный гражданин. Его дядя был некогда губернатором, и старина Скетл владел земельными участками, превосходящими по территории большинство арабских государств. На некоторое время он добился, чтобы фамилия Скетла не фигурировала в газетах, но кто-то обмолвился. По правде говоря, детектив Либерман, я очень плотно и подробно занимался этим делом. Коррупция, отмывание денег, убийства честных граждан, подстроенные двумя проститутками.

Либерман понял, кто организовал утечку сведений в прессу.

— Что вы можете мне сообщить из того, о чем не писали в газетах сразу после этих событий? — спросил Либерман.

— Во-первых, если вы найдете этих женщин, я буду признателен, если вы отметите участие Кэрола Ласаля, чье знание этого дела и сотрудничество… Ну вы сами понимаете. Меня ожидает жесткая конкуренция на следующих выборах. Местный чернокожий адвокат соперничает с чрезмерно либеральным Кэролом Ласалем.

— Я понял вас.

— Будет полезно для выборов, которые состоятся уже через шесть месяцев, напомнить людям…

— Я это понял, — повторил Либерман. — Давайте по делу.

— Вы раздражены, детектив?

— Моего напарника ранили. Он может не выжить. Я сижу в клинике, жду известий о его состоянии. Эстральду Вальдес, она же Эстральда Мадера, убили в пятницу. Напарник как раз расследовал это дело, когда в него стреляли.

— Как ее убили? — спросил Ласаль.

— Ножом, множественные раны, — ответил Либерман.

— А как ранили напарника?

— Выстрелом из пистолета в шею пониже затылка с близкого расстояния. Пулю нападавший забрал, — сказал Либерман. Он поднял глаза и увидел Айрис и Морин, идущих по коридору. Обе направлялись к нему.

Мэр Ласаль глубоко вздохнул.

— Эрнандеса застрелили в затылок, — сказал он. — Пытались создать впечатление двойного убийства. Однако сделали это неумело. Если бы Эрнандес выстрелил первым, Скетл не смог бы нажать на спуск, поскольку пуля попала ему в позвоночник. А в Эрнандеса пуля вошла сзади, и он упал лицом вниз в противоположную сторону от Скетла. Но есть еще кое-что. Пистолет нашли в правой руке Скетла, а он был левша. Мы отчасти проследили путь женщин. Младшая, Эстральда, буду благодарен, если вы пошлете мне ее фото…

— Это точно ваша Эстральда, — сказал Либерман. Морин и Айрис помедлили перед дверью кабинета, глядя на Эйба, который кивнул, приглашая их войти. — На снимке в газетной вырезке именно она, и такой же я нашел в доме ее матери.

— Как бы то ни было, я потерял ее след в Сан-Диего, — сообщил Ласаль. — Старшая сестра оставила более отчетливый след — сначала в Сент-Луисе, потом в Джорджии. Там я ее и потерял.

Первой вошла Морин. Айрис последовала за ней и осторожно прикрыла за собой дверь.

— Некоторые считают, что эти девушки уехали отсюда со значительной частью сбережений Эрнандеса, — сообщил Ласаль и затем сказал, обращаясь к кому-то на своем конце провода: — Заканчиваю, Джесс. Скажи этим дамам и господам, что я говорю с Джорджем Бушем.

Морин выглядела как обычно, только лучше. Немного стройнее, чем во время их последней встречи. Больше косметики, желтое облегающее платье. Рыжие волосы приобрели более яркий оттенок, Либерман подумал, что природе в данном случае помогла химия. Она положила сумочку на стол, рядом с фотографией детей доктора Дипа, и посмотрела на Айрис, одетую в длинную темно-синюю юбку и блузку в тон. Китаянка была коротко подстрижена, глаза покраснели от слез, хотя сейчас она не плакала.

— Бар «У Крошки О’Брайен», — продолжал Ласаль, — принадлежал Эрнандесу много лет. Счета в банке у него не было, деньги он не транжирил. И при этом в доме не нашли ни доллара. Эти проститутки убили Эрнандеса и Скетла Гарта, и я убежден, они сделали это не просто для собственного удовольствия. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Отпечатки пальцев? — спросил Либерман.

— Это между вами, мной и «Сазерн Белл», или кто там обслуживает эту связь, — сказал Ласаль. — Полицейские, побывавшие на месте преступления в ту ночь, повсюду оставили свои отпечатки. Они думали, что это тривиальная ссора в публичном доме, никаких сложностей. Сейчас я должен идти. Телефон и адрес вашего отделения мне сообщил ваш сотрудник Бриггс. Я пошлю вам копии всех документов, которые разыщу. А в частном порядке могу сказать, что будет, если вы поймаете вторую сестричку. Мы обратимся с просьбой об экстрадиции. Будем говорить о нашем приоритете. Вы постараетесь ее не отдать. Кэрол Ласаль утверждает и впредь будет утверждать, что мы уличили этих девиц в совершении двойного убийства, но, учитывая, что прошло столько времени, а доказательств теперь не сыскать, хороший адвокат сможет добиться оправдания. Мы же хотим, чтобы свершилось правосудие.

И, подумал Либерман, мы не хотим, чтобы мэр оказался в неловком положении.

— Я понимаю, господин мэр, — сказал он.

— С вами приятно иметь дело, детектив. Если когда-нибудь окажетесь в наших краях, навестите меня. Обещаю угостить лучшими устрицами Мексиканского залива.

Мэр Кэрол Ласаль повесил трубку, и Либерман повернулся к двум молчавшим женщинам.

— Морин Хэнраган, это, я полагаю, Айрис Хуанг. — Женщины не смотрели друг на друга. — В последнее время подруга Билла и…

— Как он? — спросила Морин.

— Доктор верит в возможность удачного исхода, — сказал Либерман.

— Возможность? — спросила Морин.

— Никаких гарантий врачи не дают, — ответил Либерман.

— Мы можем его увидеть? — спросила Айрис.

— Я узнаю у доктора, — ответил Эйб. — Взглянуть на него вы, вероятно, сможете, но он без сознания.

— Как зовут доктора? — спросила Айрис.

— Далавал, — ответил Либерман.

Айрис встала:

— Я его поищу.

— Конечно, — сказал Либерман.

Айрис улыбнулась Морин, та ответила ей улыбкой, и Айрис вышла из кабинета, осторожно закрыв за собой дверь.

— Производит приятное впечатление, — заметила Морин.

— Да.

— Ей бы лучше дойти до конца коридора, сесть в лифт, спуститься и уехать — она оградит себя от лишних страданий.

Либерман встал:

— Ты звонила Майклу?

Морин кивнула.

— Они прилетают утром, — сообщила она. — Они не хотели, чтобы Билли не спал ночь. Единственный прямой рейс из Торонто был в девять. Они полетят самолетом «Эйр Кэнада»…

— Он выдержит, Мо, — пообещал Либерман, подходя к Морин.

— Я не об этом, Эйб, — сказала Морин, кусая нижнюю губу. — Скажи мне правду. Тебе он действительно нравится?

— Он хороший напарник, — ответил Либерман.

— Когда трезв, — сказала Морин с горечью.

— Он надежный напарник, хороший полицейский.

— И тебе он нравится? — снова спросила Морин, подняв глаза на Либермана

— Он мне нравится, Мо.

— Тебе надо побриться, Эйб, — посоветовала она. — К утру у тебя вырастет седая борода.

— Я не ребенок, Мо.

— Я набиралась мужества для развода, — сказала Морин, глядя в сторону. — Нашла адвоката, поговорила с отцом Бойером из епархии архиепископа. У них есть люди, которые занимаются такими делами.

— Можно попробовать обратиться к отцу Стоуэллу из церкви Святого Нефании, — предложил Либерман. — Он был адвокатом и четыре года провел в Ватикане, рассматривая подобные обращения.

— Кого ты только не знаешь, Либерман? — спросила она, снова глядя на Эйба.

— Возможно, самого себя.

— Как поживает Бесс? В последние несколько лет я пару раз думала позвонить ей, но не хотела ставить в неловкое положение ни ее, ни тебя. Ты когда-нибудь ей рассказывал?

Либерман посмотрел в коридор через стекло в двери кабинета. Чернокожий священник лет тридцати с небольшим вышел из лифта и оглядывался в поисках поста медсестры.

— Нечего было рассказывать, Мо. Мы ничего не сделали.

— Мы думали об этом. Говорили об этом.

— Трудный выдался вечер.

— Там, откуда я родом, говорят, что мысли — это дела, — заметила Морин. — Я не была безгрешна после того, как ушла от Билла, да и он, как видно, тоже. — Она посмотрела через плечо в том направлении, в котором ушла Айрис. — Правда, грехи мои были жалкими, — продолжала Морин. Внезапно она встала. — О чем это я говорю?

— О чувстве вины, — ответил Либерман. — Я тоже чувствую себя виноватым. Ведь я позволил Биллу поехать туда, где в него стреляли, а сам в это время смотрел с внуками бейсбол.

— И в этом вся твоя вина? Оставь эти мысли, у тебя нет причин чувствовать себя виноватым.

Морин мерила шагами кабинет. Либерман сел: оба колена давали о себе знать.

— Ты победила, — сказал он. — Твоя вина больше моей.

— Спасибо, — сказала она сердито.

Морин остановилась и посмотрела на Либермана.

— Пожалуйста.

— Что у тебя болит? — спросила она.

— Колени. Артрит.

— У меня артрит затронул плечи, — вздохнув, сказала Морин.

Либерман встал:

— Однако мне пора вернуться на работу.

— На чашку кофе у тебя еще есть время?

— Пожалуй.

Он обнял ее, успокаивая. Голова Морин покоилась на его плече, волосы щекотали лицо. Она пахла давними временами, и Либерман почувствовал усталость.

А потом Морин Хэнраган заплакала.

Либерман вернулся в полицейский участок почти в одиннадцать вечера. Морин и Айрис стали почти подругами и пошли в кафетерий при клинике, чтобы выпить кофе и съесть чего-нибудь резиноподобного из автомата. Доктор Дип снова заверил Либермана, что у Хэнрагана действительно неплохие шансы, а отец Паркер пообещал остаться с Биллом по меньшей мере до утра, когда придет дежурный священник.

— Это значит, — предположил Либерман, — что, если мой друг умрет, кто-то сможет его соборовать?

— Именно так, — ответил Паркер.

— Билл сказал, что вы — Шустрый Паркер, это правда?

— Да.

— Как колено?

Левая рука Паркера рефлекторно потянулась к левому колену.

— Навсегда зажило, — ответил он.

Либерман покинул клинику после звонка Хьюза. Хосе Мадеру, брата Эстральды, задержали, когда он вернулся домой через несколько минут после того, как Хэнрагана увезла машина «скорой помощи». Полицейский Роберт Шейн двадцати пяти лет оставался на месте преступления и ждал экспертов, когда появился взбешенный Мадера. Не подоспей фотограф «Чикаго трибюн», мужчина мощного телосложения, и не оттащи он Мадеру, тот мог бы убить молодого полицейского. Теперь Хосе, в наручниках, находился в камере временного содержания на Кларк-стрит. Шейну оказали помощь — Мадера наградил его рваной раной на лице и сломал скулу — и отпустили.

Полицейское отделение на Кларк-стрит было освещено ярче, чем закусочная «Уэндиз» на противоположной стороне улицы. Она была еще открыта, и Либерман зашел туда съесть двойной гамбургер и выпить чаю со льдом. Чай у них закончился. Он удовольствовался диетической колой и заказал еще два гамбургера и две бутылки кока-колы навынос.

Когда Эйб вошел в отделение, Нестор Бриггс был еще на работе. Где-то в здании рыдала женщина. Либерман отнес пакет с едой из «Уэндиз» в комнату для инструктажа полицейских бригад. Никаких бригад на самом деле не существовало. Никогда. Их и в прежнем участке не было. Это название восходит к двадцатым годам и даже еще более раннему периоду, когда для борьбы с массовыми волнениями и бунтами, для усмирения враждующих между собой банд были организованы бригады полиции по армейскому образцу.

За одним из столов в этом помещении сидел Хьюз, чего раньше никогда не бывало. Увидев Либермана, капитан встал. В комнате в этот момент они были одни.

— Как себя чувствует Билл? — спросил Хьюз.

Либерман не помнил, чтобы Хьюз когда-либо называл его напарника иначе чем Хэнраган, причем с оттенком раздражения.

— Держится, — ответил Либерман. — Хотите гамбургер?

— Конечно. К черту диету.

— Кола как раз диетическая, — сказал Либерман, подавая Хьюзу гамбургер и бутылку.

Они сели за стол Либермана. Полицейские мечтают о таких ночах. В разгар расследования, перекусывая на ходу, отгоняя сон, делиться соображениями по делу с капитаном и знать, что ты решаешь вопросы жизни и смерти. Полицейские надолго запоминают такие ночи, эти моменты рождают радостное чувство — но только не тогда, когда твой напарник ранен. Тогда ты просто чувствуешь усталость.

— Бриггс сказал, что ты говорил с мэром Корпус-Кристи. — Хьюз рассматривал успевший остыть гамбургер. Либерман свой изучать не стал — просто ел.

Эйб сообщил капитану, что ему удалось узнать.

— Мы можем и дальше держать Ван Бибера под арестом на основании ордера штата Мичиган, — заметил Хьюз, прожевывая хлеб и котлету с майонезом и салатом-латуком. — Но адвокат считает, что у нас слабые позиции. Нет орудия убийства, нет… Да и нападение на Хэнрагана — если оно связано с убийством Эстральды — напускает еще больше тумана, если только мы не станем утверждать, что имел место сговор. Но и здесь проблема: Ван Бибер должен предстать участником сговора, а ни одна коллегия присяжных не купится на это.

Либерман хмыкнул и продолжал есть.

— Эта история об убийствах в Корпус-Кристи, о деньгах… — Хьюз чертыхнулся, глубоко вздохнул и снова стал изучать свой гамбургер.

— Мадера в камере предварительного заключения? — спросил Либерман, бросив остаток своего сэндвича в переполненную корзину для мусора.

— Там, — подтвердил Хьюз. — Только вот где его мать?

Либерман поднялся:

— Отнесу ему поесть.

— Поступай, как знаешь, но он отказывается давать показания. Буянит. А говорит только по-испански, — сказал капитан. — Хочешь надавить на него? Он был вооружен. Разрешения на оружие у него нет, да и быть не могло — ему всего пятнадцать. Им вообще должен заниматься отдел по делам несовершеннолетних, но он выглядит старше своих лет, а удостоверения личности у него нет. Так что у нас есть не больше часа.

Либерман взял свой пакет из «Уэндиз».

— Спасибо, капитан.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил Хьюз, бросив взгляд на часы.

— Я справлюсь, — ответил Либерман. — Вы хотите уйти…

— Всего на несколько часов, — заверил его Хьюз. — Жена возвращается от матери. Я обещал ее встретить. Утром вернусь. Если что-нибудь случится, звони мне домой.

Либерман кивнул. Хьюз, казалось, хотел сказать что-то еще, но передумал и вышел из комнаты.

Прежде чем отправиться в камеру предварительного заключения, находившуюся рядом, Либерман просмотрел график дежурств, чтобы узнать, кто где сейчас находится. Но ни один из находящихся на дежурстве полицейских не показался Либерману подходящим помощником.

По правилам за обитателями камеры предварительного заключения должно вестись круглосуточное наблюдение. Обычно такое наблюдение не сопряжено с трудностями, поскольку эта камера — огороженное решеткой пространство, рассчитанное на четырех человек, с двумя откидными деревянными лавками, прикрученными к стене, — просматривается от поста, где предположительно всегда сидит дежурный полицейский. Предположительно. На практике этого дежурного по ночам часто отзывают по самым разным поводам — от уборки за наркоманом, которого вырвало, до необходимости успокоить потерявшегося ребенка. Необходимость наблюдения за заключенными этой камеры вызвана прежде всего тем, что они могут причинить вред самим себе или даже убить себя или друг друга. Такое случалось. Почти всегда с теми, кто арестован впервые.

Нестор Бриггс сидел, повернулся к камере спиной. Он отвечал на телефонные звонки, поступавшие непосредственно в отделение. К звонкам на номер 911 он отношения не имел — они поступали на центральный коммутатор. Нестору же звонили люди, у которых было время заглянуть в «Желтые страницы». Либерман показал, будто открывает ключом замок, чтобы дать знать дежурному, чего он хочет. Нестор, занятый телефонным разговором, кивнул, подал ему кольцо с четырьмя ключами и посмотрел на пакет из «Уэндиз». Либерман достал гамбургер. Нестор улыбнулся. Либерман дал ему котлету и направился к камере.

В комнате, часть которой была отгорожена решеткой и, собственно говоря, называлась камерой, было четыре стола, все они были свободны. Хосе Мадера сидел за решеткой, держал руки на коленях и смотрел на вошедшего Либермана. На подростке были выцветшие джинсы и черная футболка. Он мрачно сдвинул брови.

— Хочешь кока-колу? — спросил Либерман.

Мадера злобно посмотрел на полицейского. Настоящая фамилия Эстральды Вальдес могла быть Мадера или Вегас, и этот парнишка мог приходиться ей братом, но родители наградили их совершенно разным набором генов. Бог посмеялся над ними и одарил их Хосе, приземистым созданием с плоским лицом и крохотными глазками.

Мадера не ответил. Либерман открыл дверь камеры. Хосе Мадера не шелохнулся.

— Выходи, — сказал Либерман.

Подросток моргнул.

— Выходи, — повторил Эйб, сопровождая слова движением руки.

Мадера встал. На руках у него были наручники. Лицо сохраняло угрюмое выражение. Либерман придержал дверь, и подросток вышел. Либерман показал на стоявший рядом складной стул. Мадера сел. Либерман подал ему кока-колу и сел напротив Хосе.

— Поговорим, — предложил Либерман.

— No hablo[43] по-английски, — ответил Мадера.

— Виепо, — сказал Либерман. — Entonces vamos а hablar in Español. Yo necesito a practicar[44].

— Только не со мной. У тебя говенный испанский.

— Я знаю, — сказал Либерман. — Ты стрелял в полицейского в своем доме?

— Нет.

Мадера допил колу и теперь жевал кубики льда.

— Почему я должен тебе верить? Ты пришел домой, обнаружил какого-то человека в спальне своей сестры и застрелил его. Это вполне понятно.

— Я не стрелял в него. Сам увидишь. Пули не подойдут к моему пистолету. Я в таких делах понимаю.

Мадера выглядел недостаточно сообразительным, чтобы вести игру. Пуля была только одна, и ее забрал стрелок.

— И еще, — продолжал Хосе, — если б я в него стрелял, я бы сказал. Про меня бы все узнали, вот. Ты сказал, будто я стрелял в парня, которого увидел у себя дома. Вроде как не знал, что это коп. Но скажу тебе по секрету: я любого копа сразу бы узнал.

— И ты говоришь это копу? — напомнил ему Либерман.

Мадера пожал плечами. Он прикончил кубики льда и взялся за бумажный стаканчик, отрывая от него зубами клочки и выплевывая их на пол.

— А что ты мне сделаешь? — спросил Мадера. — Я малолетка. Я и за убийство первой степени получу трояк — и на волю. Приведи-ка мне адвоката, приятель.

— Я знал твою сестру, — сказал Либерман.

— Ну и хрень ты несешь! — Мадера сплюнул клочок бумаги в сторону Либермана.

— Она время от времени давала мне информацию. Я хочу выяснить, кто ее убил, — сказал Либерман, не повышая голоса.

— Говорю же — полная хрень, — повторил Хосе.

— Где твоя другая сестра, Гваделупе?

— Может, в Китае, может, мертвая, кто ж ее знает?

Мадера теперь подпрыгивал на стуле, оглядываясь вокруг, как будто стены сближались и грозили его раздавить.

— Где твоя мать? — спокойно спросил Либерман.

— А где твоя?

— Ладно, — сказал Эйб, — Возвращайся в клетку. Но у меня есть для тебя кое-что. В штате Иллинойс пятнадцатилетний может быть осужден за тяжкое преступление наравне со взрослым, а моему шефу нужен козел отпущения. И мне нужен козел отпущения. Мой напарник — тот самый полицейский, которого подстрелили. И еще: ни судьи, ни присяжные не любят тех, кто убивает полицейских.

Мадеру, похоже, загнали в угол. Он крутил головой и дергал запястьями, его глаза горели яростью. Наручники звенели. Либерман не мог понять, наблюдает ли он приступ безумия или действие наркотиков.

— Фрэнк, — заговорил Хосе Мадера. — Его зовут Фрэнк. Она сказала Лупе, что должен прийти Фрэнк. Она собиралась уезжать. Я сказал ей, что зубами порву рожу этому Фрэнку. — Мадера оскалил зубы — крупные, желтые, гнилые.

— Лупе? — спросил Либерман. — Гваделупе, вторая твоя сестра? Она в Чикаго?

Теперь Хосе раскачивался на стуле и, не раскрывая рта, издавал звуки, похожие на жужжание. Нестор Бриггс, все еще с телефонной трубка у уха, оглянулся. Либерман покачал головой, показывая, что в помощи не нуждается.

— Тебе лучше вернуться в камеру, — сказал он, вставая.

Мадера продолжал раскачиваться.

— Хосе, levantase[45].

Мадера вскочил со стула и бросился на Либермана. Тот был к этому готов, но Хосе почти удалось сбить его с ног. Либерман сделал шаг вправо, причем колени лишь робко пообещали ему разогнуться попозже. Мадера в полете ударил его плечом по ноге. Либерман отступил, и подросток врезался головой в стул и растянулся на полу. Либерман достал пистолет и направил его на Мадеру. Нестор Бриггс уже стоял рядом с оружием в руках.

Хосе Мадера с воплем повернулся. Удар рассек ему лоб, кровь заливала лицо. Такую рану придется зашивать, и швов будет масса.

— Пристрелите меня, — сказал Мадера.

Нестор Бриггс начал медленно обходить парня справа.

Кровь попала Хосе в рот и окрасила зубы. Пока он вставал на колени, Нестор Бриггс подошел к нему сзади.

— Пристрелите меня, — закричал Мадера, подняв скованные руки над головой.

Он явно приготовился к нападению. И Либерман знал, что не сможет выстрелить. Эйб не мог стрелять в пятнадцатилетнего подростка в наручниках.

— Хосе, — сказал Либерман, напустив на себя выражение скуки и вложив пистолет в кобуру, — ты знаешь, что такое поц? — На столе Нестора Бриггса зазвонил телефон. Мадера замешкался. — Что такое поц? — повторил Либерман, покачивая головой от удивления перед глупостью мальчишки. — Поц — это ты. Стоишь там, как… поц. Даже не знаю, можешь ли ты на что-нибудь надеяться. Вали обратно в клетку. Мне надо отлить.

Телефон не умолкал.

Прежде чем Хосе Мадера смог решить, что ему делать, Нестор Бриггс, стоявший сзади, ухватился за цепь от наручников и потянул на себя. Мадера упал на спину, у него перехватило дыхание. Либерман схватил его за ноги, Бриггс — за руки, они быстро перетащили парня в клетку и заперли.

Телефон продолжал звонить.

— Слишком стар я для этого, — заметил Бриггс, тяжело дыша.

— Молодчина, Нестор, — сказал Либерман, отказываясь слушать свои колени, которые настойчиво требовали немедленных переговоров.

— Рад, что смог помочь, — отозвался Нестор. — Я позвоню, чтобы прислали помощь, и отправлю его к Эджуотеру наложить швы. Знаешь, мы могли бы воспользоваться дротиком со снотворным — в самый раз для носорогов и таких вот парней.

Бриггс заковылял ко все еще не умолкавшему телефону, а Либерман бросил последний взгляд на Хосе Мадеру, который сидел на полу в своей клетке и сплевывал кровь.

— Да, — сказал Либерман. — Я твой должник, Нестор, за мной одна услуга.

— Одна, как же. — Бриггс подошел к своему столу. — За тобой столько услуг, что тебе придется платить по счетам до пенсии.

Нестор взял телефонную трубку.

— Я дам тебе что-нибудь холодное приложить к лицу, — пообещал Либерман Мадере.

— Ничего, мне нравится вкус крови, — ответил Хосе.

— Где твоя мать? — спросил Либерман. — Я устрою вам свидание.

— Уехала, — зло ответил Мадера. — Ее Лупе увезла. Куда — не знаю. А меня оставили. И знаешь что? Мне на это наплевать.

— Когда рана перестанет болеть, мы еще поговорим, — сказал Либерман.

— Можешь подойти? — позвал Либермана Нестор.

Либерман направился к Бриггсу, который протянул ему телефонную трубку. Эйбу показалось, что из клетки за его спиной доносится рыдание какого-то зверя, но он не обернулся. Этим вечером люди уже плакали перед ним. По-видимому, это был день слез.

— Швейцар из дома Вальдес просит Либермана, — сообщил Нестор, закрывая ладонью микрофон.

Либерман взял трубку:

— Алло.

— Вы тот парень, что работает с Хэнраганом?

— Я тот парень.

— Меня зовут Билли Тартон, ночной швейцар в…

— Я знаю, — сказал Либерман и потер глаза. Шел первый час ночи, день выдался длинный.

— Хэнраган просил позвонить, если вернется Никки Моралес. Она вернулась, но, думаю, ненадолго, — сообщил Тартон. — Она попросила вызвать ей такси через пятнадцать минут. Уезжает в отпуск.

— Не вызывайте такси, — сказал Либерман. — Я буду на месте через десять минут.

12

Она стояла перед домом с двумя чемоданами, глядя на Шеридан-роуд и ожидая, что оттуда покажется такси. Либерман поехал медленнее, свернул на подъездную аллею, обогнул фонтан и затормозил перед парадной дверью. Билли Тартон увидел Либермана и указал на женщину.

Женщина посмотрела на Либермана, который вышел из машины, открыл багажник, подошел к ней и взял чемоданы.

— Это такси? — спросила она, глядя на его машину, в то время как он поставил чемоданы в багажник и закрыл его. Голос был нежным, хотя давалось ей это с большим трудом. Она говорила так, будто вкрадчивость голоса и произношение были неестественными, хотя женщина очень старалась эту искусственность не обнаружить.

— Такси не придет. — Либерман подошел к машине со стороны пассажирского сиденья и открыл дверь.

— Это… Я позову полицию, — сказала женщина.

— Я сам полицейский, — заметил Либерман, вежливо придерживая дверь.

— Вы украли мои вещи, — запротестовала она. — Я могу предъявить иск вам, полицейскому управлению и городу Чикаго.

— Мадам, — устало произнес Либерман, — моего напарника ранили. Моя дочь на грани развода, а с четверть часа тому назад безумный молодой человек попытался протаранить головой мой живот. Так что угроза иска просто означает для меня возвращение к нормальной жизни. Мисс Моралес, сядьте, пожалуйста, в машину.

Секунд десять Никки Моралес стояла, глядя на Либермана, уперев руки в бока и надув полные красные губы. В поисках поддержки она повернулась к швейцару, но тот был занят телефонным разговором, в котором, Либерман не сомневался, собеседник на другом конце провода напрочь отсутствовал.

Эйб внимательно посмотрел на женщину. Примерно того же роста, что Эстральда Вальдес, красотка, но не такая, как Эстральда. Лицо у Никки было круглее, кожа светлее, фигура полнее.

Ее никак нельзя было принять за Эстральду. Она не могла надеть одежду убитой. К тому же Никки Моралес была на добрых — или не таких уж добрых — десять лет старше Эстральды. И она не была Гваделупе Мадерой, сестрой Эстральды.

— Мне надо в аэропорт, — заявила она, садясь в машину.

Либерман закрыл дверцу, обошел машину и сел в нее. Подъехав к высотке, он не глушил двигатель и не выключал радио.

Когда он выехал на Шеридан-роуд, мужской голос по радио проговорил: «А сейчас прослушайте в записи утреннюю прямую трансляцию передачи „Думай, что говоришь“ с участием психолога Джин Кайзер. Поскольку это запись, мы просим вас не звонить по бесплатному номеру, который будет объявлен во время передачи».

— Боже, — вздохнула Никки. — Очередная доктор Рут[46].

— Нет, — отозвался Либерман. — Я знаю этого психолога.

— Кайзер? — спросила Никки.

— Она начинала в Чикаго.

Джин начала говорить, и Либерман вслушался в звучание ее голоса. Она говорила как здравый, разумный и волевой человек. Эйб выключил радио.

— Эстральда Вальдес, — сказал Либерман, поворачивая на Фостер и направляясь на запад, к аэропорту О’Хара.

Никки Моралес смотрела в окно прямо перед собой.

— Видели фильм «Объезд»? — спросил Либерман. — Парень, которого играет Том Нил, сажает в машину женщину, и она не дает ему ехать, чуть ли не убивает его.

— Это она сажает его к себе в машину, — поправила Либермана Моралес. — Чего вы хотите?

— У вас будет такой же шанс добраться до аэропорта, как у Тома Нила, если вы не ответите на некоторые вопросы, — объяснил Либерман.

Они миновали Шведский мемориальный госпиталь и оставили позади Ривер-парк. Никки все еще молчала.

— Когда я доеду до Кедзи, — сказал Либерман, — то поверну и поеду назад к полицейскому участку. Вы позвоните адвокату. Мы вызовем вас как свидетеля по делу об убийстве. Судья…

— Убийстве?! — закричала она. Ее голосу не хватало естественности. — Я не знаю, кто ее убил.

Либерман посмотрел на Никки без выражения, подъехал к краю тротуара и припарковался напротив ларька с хот-догами.

— И не трудитесь говорить: «Откуда вы знаете, что была убита женщина?», как инспектор Коломбо. О том, что Эстральда убита, я узнала еще в пятницу. Эта новость разнеслась по дому.

— Почему вы собрали вещи и бросились бежать? — спросил Либерман. — Хотите хот-дог?

— Кошерный с кетчупом и жареным луком, — сказала Никки и покачала головой. — Мне нужен адвокат.

— Нет, он вам не нужен. Вам нужно съесть хот-дог и успеть на самолет, — Либерман вынул ключ зажигания и открыл дверь машины. — Подумайте об этом, пока я куплю хот-доги. Что будете пить?

— Все равно, только диетическое. Я на диете.

Либерман перешел через дорогу, вошел в ларек и заказал два хот-дога седому чернокожему продавцу, который был там один и занимался уборкой. В ларьке пахло лизолом, сосисками и жареным луком.

— Тебе не стоит появляться в этом районе так поздно, Эйб, — сказал продавец, отставляя швабру и вытирая руки о серый фартук. — Тут не посмотрят, что ты коп. Здесь все меняется.

— Как жизнь, Генри? — спросил Либерман. Он посмотрел в окно на Никки и убедился, что та смотрит на него.

— Меняется, — повторил продавец. — Что-нибудь из напитков?

— Две диетических пепси-колы.

Генри кивнул и проследил направление взгляда Либермана.

— Можешь рассказать о ней, Генри?

— Могу.

— Она в деле?

— Никки, — сказал продавец, возвращаясь за пепси-колой. — Не видел ее уже лет пять.

— Откуда ты ее знаешь? Жареный лук на оба. Один с горчицей, один с кетчупом.

— Она работала в клубах на Оук-стрит и на Раш, — сообщил Генри, доставая пластмассовыми щипцами из кипящей воды сосиски. — Я тогда работал в «Меллоуз» барменом. Никки и остальные приходили, когда дела шли не очень бойко.

— Она перебралась подальше от центра, — заметил Либерман. — Знаешь ее настоящее имя?

— Никки… — Генри завернул два хот-дога в вощеную бумагу. — Картошку?

— Не надо.

— Ее фамилия Хоффер, — сказал Генри, протягивая руку за пакетом. — Память уже слабеет, Эйб. Кажется, Хоффер. Вроде бы порезала задницу клиенту и отсидела, правда, недолго.

— Что-нибудь еще?

— Она говорит с балтиморским акцентом? — спросил Генри.

— С бостонским, — ответил Либерман, взял пакет с теплыми хот-догами и пепси и протянул Генри двадцатидолларовую банкноту. Тот нажал кнопку на кассовом аппарате, но двадцатку положил в карман.

— Хотела выглядеть леди. Всегда хотела. Летом восемьдесят шестого ударила ножом парня, который обошелся с ней уж слишком грубо, — сказал Генри, глядя в окно. — Тот подал жалобу, и ваши ребята пришли искать Джейн, но не нашли ту, что была им нужна. Такие сведения тебе пригодятся?

— Вполне, — ответил Либерман. — Увидимся, Генри.

— Всегда рад, — сказал Генри, обошел прилавок и направился к швабре.

— Как вас зовут? — спросила Никки, принимая из рук Либермана хот-дог, салфетку и диетическую пепси-колу с соломинкой.

— Либерман, — ответил он.

— Мой рейс в два, — сказала она. — Там есть мотель…

— Мисс Хоффер, — прервал ее Либерман. Никки замолчала. — У Эстральды Вальдес были глубокие раны. Вас искала полиция за удар ножом. За вами также непогашенная судимость — вы отхватили кусок белого мяса у клиента.

— Я ее не убивала, — заявила Моралес, проглотив кусок сосиски с булочкой.

— У вас оказался мой хот-дог, — заметил Либерман. — Он с горчицей.

— Я не стану меняться. Пусть все останется, как есть. Учитывая СПИД и все такое прочее…

Либерман решил не спорить и вернулся к своему хот-догу.

— Хорошо, — продолжала Никки. — Эстральда пыталась создать свое заведение — нанять двенадцать девушек, поселить их в квартирах в этом районе и работать по телефонным заказам, которые будет принимать только Эстральда. Она бы распределяла клиентов. Только Эстральда знала бы номера телефонов. Тогда, арестовав одну из нас, полиция не смогла бы найти других. И она сказала, что у нее есть связи в полиции — вы и ваш напарник.

— И что произошло? — спросил Либерман.

— Эстральда позвонила, сказала, что ко мне может прийти клиент, не местный, по имени Фрэнк. Платы с него велела не брать и ублажить по полной программе…

— В пятницу?

— Да, в пятницу, — ответила Никки, доедая свой хотдог. — Я ждала. Никто не приходил. А ближе к полуночи она звонит и говорит — забудь. Они, мол, позаботятся о Фрэнке.

— Они? — спросил Либерман.

— Эстральда с сестрой. Ее сестра была там в пятницу. А тот парень в ларьке с хот-догами, куда вы ходили, Генри Файвз, он ведь узнал меня, верно?

— Почему вы убегаете?

— Генри — сутенер, — сказала Никки.

— Был сутенером, — заметил Либерман. — Теперь он продает жареную картошку и моет полы. Так почему вы убегаете?

— Не хочу, чтобы меня арестовали. У Эстральды была записная книжка. Она, правда, говорила, что моего имени там нет, но так я ей и поверила. И потом, этот Фрэнк, который, может, ее и зарезал. Он-то знает мое имя и адрес, помните?

— Где живет сестра Эстральды? — спросил Либерман, забирая у Никки вощеную бумагу и засовывая ее в пакет, на котором проступили жирные пятна.

— Не знаю, — ответила она. — Несколько раз видела ее в нашем доме.

— Это все? — спросил Либерман.

— Это все, — подтвердила Никки.

— Никки?

— Что?

— Не боитесь язык прикусить, когда лжете? Известие об убийстве Эстральды не распространилось так быстро. Вы сложили вещи и уехали еще до того, как кто-либо, кроме полиции и убийцы, узнал, кого убили.

Никки чертыхнулась. Несколько минут они сидели молча, наблюдая за грузовиками, которые с громыханием проносились мимо по направленю к городу.

— Ладно, — заговорила она наконец. — Мне позвонила Лупе, сестра Эстральды, и сказала, что мне надо исчезнуть, потому что Фрэнк хочет со мной расправиться. Она плакала. Я даже не знала, что Эстральда мертва. Я сразу убежала, а в субботу прочитала об убийстве.

— Лететь вам сегодня не придется, уж извините, — сказал Либерман, включая зажигание.

Моралес тяжело откинулась на спинку сиденья.

— Хотите, чтобы я опознала Лупе, — предположила она.

Либерман развернулся.

— Да, — сказал он. — Еще хот-дог?

— Почему бы и нет?

К тому времени, как Либерман зарегистрировал Веронику Элис Хоффер в качестве важного свидетеля по делу об убийстве и весьма молодой человек из аппарата прокурора штата, утверждавший, что является юристом, выполнил всю бумажную работу, было уже почти три часа ночи. Либерман позвонил в клинику и узнал, что Хэнраган жив и Морин с Айрис все еще там.

В три тридцать Либерман вошел в дверь своего дома, снял туфли и стал медленно продвигаться к ванной, обходя спальный мешок, в котором спала Мелисса, сжимавшая в ручке почти лысую куклу, и огибая кровать, на которой в позе эмбриона лежал Барри и похрапывал из-за аденоидов. Либерман прокрался мимо открытой двери кухни, через которую было видно отражение желтого света ночника на плите. Наконец он добрался до ванной, закрыл дверь, включил свет и посмотрел в зеркало. Человек, отразившийся в нем, годился Либерману в дедушки, хотя его щеки покрывала только щетина, а не седая борода. Под красными влажными глазам повисли темные мешки.

— Такое вот наблюдение, — сообщил Либерман своему отражению вполголоса. — С годами мы не становимся такими, как наши родители. Мы становимся такими, как наши дедушки и бабушки.

Эйб медленно разделся и включил душ. Подождал, пока вода станет горячей, и привел в действие массажную насадку, которую им с Бесс подарил на Хануку сын Мэйша, Сэм, телепродюсер. Пока Либерман брился, вода массировала его колени, успокаивая боль, а он думал, стоит ли ложиться, если скоро рассветет.

Обнаружив, что клюет носом, слушая, как горячая струя бьет по коже, он выключил воду, вышел из душа, вытерся и надел пижаму. Либерман бросил белье, носки и рубашку в корзину для белья, повесил пиджак, брюки и галстук на одну руку, а кобуру и пистолет взял в другую и открыл дверь ванной. Даже в отсутствие внуков он запирал пистолет в ящик ночного столика, а ключ вешал на крючок над изголовьем. Он выключил свет в ванной и вышел в темный коридор, где услышал тихий мужской голос.

Либерман бросил пиджак, брюки и галстук на пол, при этом упала и кобура, и направил пистолет на голос, звучавший в темноте у двери в комнату Лайзы.

— Эйб, — снова произнес этот голос.

— Тодд?

Либерман вздохнул и поднял одежду и кобуру.

— «Все мысли разбежались, я растерян. Как мне заставить мозг трудиться, коль рушится мой дом?» — мечтательно проговорил Тодд. — «Агамемнон».

— Что ты пил? — шепотом спросил Либерман.

— Что в первой бутылке справа на полке над плитой?

— Э… «Бейлис», — сказал Либерман.

— Я выпил пару бокалов. Вкусно. Там немного осталось.

Теперь Тодд тоже говорил шепотом.

— Что происходит? — спросил Либерман.

— «Она же, храбрости набравшись, пустилась в дальний путь — ведь боги пророчили, что ей царицей быть», — продекламировал Тодд, входя в освещенное мягким светом пространство.

— Тодд, довольно греков.

— Это не греки, — запротестовал Тодд, рассмеявшись. — Я просто… Вы правы. Я ничего не могу с собой поделать. Лайза ушла. Мы продолжали ссориться, и она сказала, что мне следует взять на себя заботу о детях на некоторое время и что она возвращается домой. Она ушла. И… Бесс посоветовала мне остаться на ночь с детьми. Мы играли в «Путеводную нить». Я не помню, кто выиграл.

— Я поговорю с тобой утром, — пообещал Либерман. — Иди спать.

— Уже утро, — заметил Тодд.

— Иди спать, Тодд.

И Тодд пошел спать.

Было почти четыре утра, когда Либерман закрыл за собой дверь спальни, на ощупь пробрался к кровати, убрал пистолет, запер ящик и лег в постель.

— Как он? — спросила Бесс.

— Кто, Билл или Тодд?

— Так ты знаешь, что Тодд здесь, — вздохнув, сказала Бесс. — Я имела в виду Билла.

— Жив, — сообщил Либерман, потянувшись к жене в темноте. Легкий ветерок подул из окна, и занавески заколыхались.

— Хочешь знать о Тодде и Лайзе? — спросила Бесс.

— Определенно нет, — ответил Либерман.

В нескольких кварталах от дома, на Говард-стрит, прогрохотал грузовик. Либерману этот звук показался успокаивающим.

— Рабби Васс просил тебя позвонить ему утром, — сообщила она.

— Он сказал зачем? Нет, не отвечай. Я и этого знать не хочу.

— Твои колени в порядке, Эйб? — спросила Бесс. — Я слышала душ. Ты принял таблетку?

— Я в порядке, — ответил он. — Я принял таблетку. Дай мне руку.

Он взял жену за руку. Он понимал ее, чувствовал ее. Конечно, Бесс хотела что-то сказать, скорее всего о Лайзе и Тодде, но передумала и вместо этого повернулась на бок к нему лицом. Он прижал ее ладонь к своей щеке.

— Ты побрился, — прошептала она.

— Я был полон страсти и надежды, — проговорил он.

— Давай-ка посмотрим, — произнесла она, ощупывая его. — Ты действительно хочешь этого сейчас?

— А ты? — спросил он.

И они занялись любовью.

Для Либермана утра не было. Он проспал его, и Бесс не стала его будить. Она поднялась рано, выключила телефон в спальне, накормила Тодда завтраком и отправила его на работу. Когда проснулись Барри и Мелисса, она отвела их на кухню, велела вести себя тихо и накормила. Она также приняла три телефонных сообщения для Либермана, который встал только около двенадцати и, пошатываясь, пришел на кухню, стараясь сосредоточиться.

— Где дети? — спросил он.

— Йетта взяла их с собой по магазинам, — ответила Бесс, подавая Либерману чашку травяного чая. Она была одета — темная юбка, желтая блузка, на шее нитка жемчуга. Он попытался улыбнуться жене, понял, что улыбка получилась кривой, и поднес чашку к губам. Либерман не любил травяной чай, но взял себе за правило не начинать день с кофе. Горячий чай обманывал его нервную систему и желудок примерно на полчаса.

Он сел за кухонный стол и провел рукой по волосам.

— Забыл причесаться, — сказал он.

— Ты похож на Эйнштейна, — заметила Бесс с улыбкой.

Щелкнул тостер.

— Кто-нибудь звонил? Или мое отсутствие на службе прошло полностью незамеченным? Может быть, там просто решили, что я ушел на покой и переадресовал свою почту на приют для отставных полицейских? Это не пустячные вопросы — они важны и своевременны, — сказал Либерман.

— Ты хочешь узнать, кто тебе звонил, или ты хочешь пожалеть себя? — спросила Бесс и поставила перед мужем тарелку, на которой лежали два тоста, намазанные апельсиновым джемом.

— Я бы хотел еще пару минут себя пожалеть. Из клиники звонили?

Он откусил кусок тоста и почувствовал себя лучше.

— Звонила Морин, — сказала Бесс, садясь напротив и взяв себе тост.

— Ты же не любишь апельсиновый джем, — напомнил он.

— Что я, совершаю тяжкое уголовное преступление или нарушаю общественный порядок, а, Грязный Гарри?[47] — спросила она. — Ты хочешь услышать, что сказала Морин, или ты хочешь жаловаться?

— Я могу делать и то, и другое.

— Она сказала, что Билл в сознании, а она дома и Айрис с ней. Кто такая Айрис?

— Новая подруга Билла, — объяснил Либерман. — Она китаянка.

Либерман макнул тост в чай и тут же понял, что сделал это напрасно.

— Звонил капитан Хьюз, сказал, чтобы я дала тебе поспать, но чтобы ты зашел к нему, как только придешь на работу.

Либерман бросил размокший тост на тарелку и встал. Ему казалось, что он мог с легкостью проспать еще дней пять. Вместо этого он собрал тарелки, выбросил остатки завтрака в пакет для мусора и выплеснул чай в раковину. Тарелки и чашку он поставил в посудомоечную машину и почувствовал некоторое удовлетворение. Домашняя работа была сделана, и обошлось без неприятных происшествий.

Зазвонил телефон. Либерман посмотрел на него. Бесс взяла трубку.

— Эйб, — сказала она. — Это рабби Васс. Он звонил вчера вечером. Я говорила тебе, помнишь?

— Помню.

Бесс прикрывала ладонью трубку.

— Что еще ты помнишь? — спросила она.

— Страсть. Знойную страсть, которой не было равных со времени Гейбла и Харлоу в «Красной пыли».

— Поговори, — сказала Бесс, улыбаясь и подавая телефон Либерману.

— Ребе, — сказал Либерман, — вы знаете, что мое прозвище — «Ребе»?

— Нет, я этого не знал, — ответил рабби Васс с некоторым смущением.

— Это к делу не относится. Чем я могу вам помочь?

— Очень многим, очень многим.

Такой ответ очень не понравился Абрахаму Мелвину Либерману.

— Чем же именно? — спросил Либерман без выражения, глядя на Бесс, которая продолжала улыбаться.

Она знает, чего он хочет, подумал Либерман, и ей это по душе.

— Совет, — начал рабби Васс, — то есть совет, и я, и некоторые весьма активные члены общины хотели бы видеть вас председателем синагоги Мир Шавот, когда в сентябре Исраэль Митковский переедет в Калифорнию.

— Я потрясен, — ответил Либерман, глядя на жену и думая, что здесь не обошлось без хрупкой руки Иды Кацман.

— Значит, вы согласны? — спросил Васс, чувствуя, что победа досталась слишком легко.

В сознании Либермана пронеслись картины: вот он проводит собрания, еженедельно посещает службы, читает Тору на своем спотыкающемся иврите, умасливает Ирвинга «Роммеля» Хамела, чтобы тот выступил на заседании мужского клуба в воскресенье утром.

— Я не заслуживаю этой чести, — сказал Либерман.

— Мы думаем, что заслуживаете, — возразил раввин.

— Ирвинг Хамел был бы более достойным председателем, — в голосе Либермана звучали нотки отчаяния, — он молод, он хочет…

— Он отказался, — грустно сообщил Васс. — Слишком занят. Он адвокат. Аврум, вы нам нужны. Это угодная Богу работа…

На Либермана не только оказывали давление, он, как выяснилось, был не первым, на ком остановили выбор. И тут у него возникла идея.

— У меня есть предложение получше, — сказал он.

— Вряд ли, — печально начал раввин, готовясь перечислить причины, по которым отказались Сид Леван или Гершл Розен.

— Моя жена, — предложил Либерман.

Бесс перестала улыбаться. Она застыла у кухонной раковины.

— Она женщина, — сказал Васс, доводя до сведения явно сбитого с толку Либермана этот непреложный факт.

— Мне это известно, рабби Васс.

— Занять пост председателя — большая честь.

— Которой моя жена в полной мере заслуживает, — перешел в наступление Либерман.

— Но у нас никогда не было женщины-председателя, — сказал Васс.

— Существуют же женщины-раввины, — возразил Либерман, глядя на удивленное лицо жены. — Я уверен, в других общинах есть и женщины-председатели. Уверен и в том, что Ида Кацман придет в восторг от этой идеи.

— Право, не думаю… — начал Васс.

— Ари, — сказал Либерман мягко. — Я намерен отклонить ваше предложение и сообщить общине, что вы не желаете рассмотреть кандидатуру женщины-председателя.

— Шантаж? — спросил раввин недоверчиво.

— Именно.

Васс от души рассмеялся — Эйб никогда прежде не слышал от раввина такого искреннего смеха.

— Что мне остается делать? — спросил Васс. — Я согласен. По секрету скажу: из вас вряд ли получился бы хороший председатель. Как говорят католики, я не думаю, что вы откликаетесь на глас свыше. А Бесс? Мне это нравится. Попросите ее прийти ко мне сегодня, если возможно. Шалом, Эйб.

— Шалом, рабби Васс, — ответил Либерман, и они оба положили трубки.

— Эйб, — позвала Бесс.

— Мадам председатель, — откликнулся Либерман, думая, что ему делать со своими волосами. — Ты хочешь получить эту работу?

— Да, — ответила она.

— Если б все жизненные проблемы решались также легко!

13

Либерман позвонил в участок, где постоянно присутствующий там Нестор Бриггс сообщил ему, что: а) Хосе Вегасу обработали раны на голове, он предстал перед судьей Уилсоном Вулфом и был освобожден под залог в пятьдесят тысяч долларов в ценных бумагах, внесенный агентством «Льювеллин» от имени матери Вегаса; б) капитан Хьюз отбыл на встречу с начальником полиции меньше двадцати минут назад. Либерман, в свою очередь, сказал Бриггсу, что отправляется в клинику.

После душа, необходимого как для того, чтобы проснуться, так и для того, чтобы привести в порядок прическу, Либерман направился в заведение Мэйша, где старые хрычи уже собрались в полном составе.

— Мой маленький братец, как себя чувствует Билл? — спросил Мэйш, посылая чашку кофе через стойку. Либерман поймал ее.

— Жив, — сказал Эйб. — Должен выкарабкаться.

— Йетта взяла детей в магазин игрушек, — сообщил Мэйш.

— Угостить тебя чашкой кофе? — спросил Розен из-за стола.

— У меня уже есть, — ответил Либерман.

— Слойку? — спросил Розен.

— Почему бы нет? — отозвался Либерман, принимая от Мэйша слойку с вишней и переходя к столу, за которым сидели старые хрычи. Председательствовал Гершл Розен. Сегодня Гершл был настроен торжественно. Он снял желтую шапочку и положил ее на стол рядом с чашкой кофе.

— Твой напарник в порядке? — спросил Хауи Чэнь.

— Будет жить. — Не потому ли, подумал Эйб, он повторяет эти слова, что верит, будто от этого они скорее сбудутся?

— Да будет на то Божья воля, — сказал Розен.

— Да будет на то Божья воля, — повторил Хауи Чэнь.

Атеисты Блумбах и Столцер промолчали, но посмотрели на Либермана с сочувствием.

— Думаешь, дело в кофе Мэйша? — поинтересовался Сид Леван. — Сначала девушка. Потом твой напарник.

— Не смешно, Сидни, — заметил Розен.

— А кто здесь… — начал Леван и замолчал.

— Все в порядке, — сказал Либерман, ставя на стол чашку. — Полицейские поступают так же. Когда часто видишь смерть, стараешься шутить, чтобы не ощущать ее так реально.

— Как в книгах, где детективы, расследующие убийства, думают, что они удачно шутят, — сказал Блумбах, пытаясь припомнить названия этих книг.

— Все полицейские? — спросил Хауи.

— Не все, — ответил Либерман. — Джентльмены, я должен откланяться.

Кто-то тронул Либермана за рукав. Он обернулся.

— Ты найдешь, кто это сделал, кем бы он ни оказался? — тихо спросил Розен.

— Я найду, кто это сделал, — заверил его Либерман.

Он пошел к двери, и Мэйш помахал ему рукой на прощанье.

— Если сможешь, зайди попозже, — попросил Мэйш, вытирая стойку, хотя чашка Эйба не оставила там следа. — Расскажешь, что там у Лайзы и Тодда.

— Мы думаем, они справятся, — сказал Блумбах.

Либерман покачал головой и посмотрел на брата. Тот пожал плечами. Эйб вышел на улицу, услышал отдаленный раскат грома, но, взглянув на небо, не увидел туч.

Пятьдесят две минуты спустя он вошел в клинику Чикагского университета и направился к отделению интенсивной терапии. Доктор Дип стоял в коридоре, разговаривая с Морин и ее сыном Майклом. Майкл Хэнраган был гораздо больше похож на отца, чем на мать, — таким аккуратным и подтянутым мог выглядеть его отец лет за десять до знакомства с Эйбом.

Доктор Дип первым заметил Либермана, идущего по коридору. Морин проследила за его взглядом и тоже увидела Эйба. В ее глазах он прочел предупреждение. Либерман снова посмотрел на Майкла, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Мимо проходили медицинские сестры. Откуда-то из глубины холла по направлению к ним катили предназначенную для транспортировки больных кровать, припадающую на одно колесо.

— Как он? — спросил Либерман.

— Вам следовало быть там вместе с ним, — сказал Майкл.

Либерман посмотрел на молодого человека, вспомнил, что ему двадцать шесть, нет, двадцать семь лет, что он сын своего отца и ирландец.

— Он пришел туда один, потому что вы в это время ели хот-доги на бейсболе. — В голос молодого человека звучал вызов.

— Возможно, вы правы, — ответил Либерман.

— Майкл, — вмешалась Морин, — ты не…

— Вам смешно, Либерман? — спросил Майкл.

— Я не смеюсь, — ответил Эйб. — И улыбаюсь я не потому, что нахожу что-то смешным. Просто жизнь полна неожиданностей, лишающих всех, кроме детей, крепкого сна по ночам.

— Это отделение интенсивной терапии, — напомнил доктор Дип. — Мы должны вести себя тихо.

— Отец прав, — заметил Майкл, поворачиваясь к матери. — Он мастер молоть чушь. — И, не оглядываясь, пошел к кабинету Дипа в конце коридора.

— Извини, Эйб, — сказала Морин.

— Я так рад, что ты пришел, — сказал Дип. — Посещать мистера Хэнрагана пока нельзя, но он очень возбужден и хочет с тобой поговорить. Лучше всего, если ваш разговор продлится минуту. Не больше.

Морин коснулась руки Либермана, и он посмотрел на нее. Она выглядела внезапно постаревшей.

— Айрис пришлось уйти на работу, — сказала Морин. — Она мне нравится.

Либерман крепко обнял Морин и последовал за Дипом через двойные белые двери в помещение, где медсестра дала ему халат, шапочку и маску и подождала, пока он все это наденет.

Аппараты жужжали и гудели. Свет и голоса были приглушенными, ковер скрадывал шаги. Вслед за доктором Дипом Либерман вошел в комнату с окном у выхода. На кровати лежал бледный Уильям Хэнраган — в носу трубки, рот приоткрыт, веки опущены.

— Только тридцать секунд, — напомнил доктор.

Либерман подошел к кровати.

— Отец Мэрфи? — позвал он и осторожно положил ладонь на руку напарника, стараясь не задеть прикрепленную к запястью трубку.

Глаза Хэнрагана открылись. Они поискали, откуда шел голос, посмотрели сначала не в ту сторону и наконец отыскали лицо Либермана в маске. Губы шевельнулись в тщетной попытке произнести: «Ребе». Либерман наклонился так, что его ухо почти коснулось губ Хэнрагана, и на этот раз, когда Билл снова сказал «Ребе», он его услышал.

— Ты держишься молодцом, — сказал Либерман.

— Ты мастер молоть чушь, — выдохнул Хэнраган.

— Это мне сказал твой сын.

Губы Хэнрагана дрогнули, он улыбнулся.

— Статья, — проговорил Хэнраган, — газе…

— Она у меня, — сказал Либерман.

— Сестра, — продолжил Хэнраган. — Сестра Эстральды. Снимок в спальне.

— Такой же, как в газете, — подтвердил Либерман. — Эстральда с сестрой. Похоже, они убили двоих. Газета из Корпус-Кристи, штат Техас.

— Детектив Либерман, — вмешался доктор Дип, — боюсь, этого достаточно.

— Видел ее, — сказал Хэнраган, его веки дрожали, сопротивляясь действию снотворного.

— Сестру Эстральды? — спросил Либерман.

Хэнраган кивнул.

— Где?

И Хэнраган сказал где.

Прежде чем уйти из клиники, Либерман пошел в вестибюль и позвонил мэру Корпус-Кристи Кэролу Ласалю. Мэр, как сообщила дама с очень сильным техасским акцентом, оставил в своем офисе сообщение, чтобы его немедленно соединяли с детективом Либерманом в любое время дня и ночи. Послышался щелчок, потом наступила пауза, затем что-то спела Пэтси Клайн, и он ждал добрых две минуты, пока не услышал голос Ласаля.

— Либерман, — сказал он, — неужели вы нашли нашу девочку с пистолетом?

— Похоже на то, — ответил Либерман. — Вы, возможно, захотите, чтобы ваши люди дали информацию в газеты.

— Гваделупе Мадера? — спросил Ласаль.

— Гваделупе Мадера, — подтвердил Либерман, наблюдая за медсестрой, которая везла молодую мать в инвалидном кресле.

Молодая женщина, чернокожая, с азиатским типом лица, держала на руках маленький сверток. Лица ребенка Либерман не видел. Следом шла санитарка с тележкой, полной цветов. За стеклянной входной дверью было видно такси с открытыми дверью и багажником.

— Что ваши люди предъявят ей? — спросил он мэра.

— Это зависит от многих обстоятельств. Она была хорошей девочкой? Стреляла еще в кого-нибудь? Ну вы понимаете… Может получить пожизненный срок, а может выйти лет через пять — зависит от судьи, погоды, коллективной памяти. Помните, что мы говорили о проблемах с экстрадицией?

— Помню, — подтвердил Либерман.

— Вы сообщите своим коллегам и тем журналистам, которые окажутся поблизости, что нашли ее благодаря неоценимой помощи Кэрола Ласаля?

— Это входит в мои планы, — сказал Либерман. — Еще один вопрос. В газете говорилось, что первым на месте двойного убийства оказался бармен по имени Фрэнк. Вы, случайно, не знаете полного имени Фрэнка и где он может находиться?

Мэр Ласаль не имел представления, где может находиться Фрэнк, но он его прекрасно помнил и дал его описание и полное имя.

— Теперь я должен идти, Либерман, — сказал мэр. — Открываю большой торговый центр. Пожалуй, я намекну, что некое неоконченное дело будет вскоре завершено. Будьте осторожны, детектив, и найдите себе нового напарника, слышите?

Либерман слышал. Он сделал еще один звонок и попросил подошедшего к телефону мужчину об одолжении. Тот ничего не понял, но согласился.

— Это по поводу убийства, о котором мы говорили в пятницу? — спросил он.

— Именно, — подтвердил Либерман.

— Так я повешу объявление «разыскивается»?

— Правильное решение.

Повесив трубку, Либерман двадцать пять минут сидел в вестибюле, читая «Сан таймс», наблюдал, как приходят и уходят пациенты и посетители, и пытался вспомнить, кто играл в «Объезде» — Энн Сэвидж или Энн Дворак.

Ко входу подъехало такси, и водитель выглянул, высматривая пассажира. Либерман медленно вышел из клиники, приблизился к машине, сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Куда? — спросил водитель.

— Разве это имеет значение? — заметил Либерман.

— Думаю, нет, — ответил водитель.

Либерман медленно достал из кобуры пистолет и направил его в голову Фрэнсиса Дюпри.

14

— Фрэнк, — сказал Либерман, когда такси ехало по 59-й улице. — Я всерьез думаю, не прострелить ли тебе голову.

Фрэнк Дюпри просто пожал плечами.

— Когда диспетчер после заказа на Гранд-авеню послал меня сюда, я заподозрил — что-то здесь не кошерно, — сказал Дюпри. — Но кошер — это ведь ваша область, правда?

— Ты выстрелил в голову моему напарнику, Фрэнк, — сдержанно произнес Либерман. — Я бы хотел знать почему.

— Я ни в кого не стрелял, — ответил Фрэнк. — Вам не удастся повесить на меня убийство только потому, что вы думаете, будто нашли подходящего тупицу, на которого можно это свалить.

Либерман выстрелил в лобовое стекло. Фрэнк вскрикнул, свернул к обочине, задел припаркованный автомобиль и выровнял машину.

— Твою мать! Вы с ума сошли?

— Сверни направо, — лениво протянул Либерман, и Дюпри повернул направо. — Мы в районе, где часто постреливают и куда полиция не торопится. Остановись.

— Да подождите, — сказал Дюпри, издав смешок. — Вы…

— Остановись, — мягко повторил Либерман.

Дюпри припарковался за ржавеющей брошенной «хондой».

— Расскажи мне, что произошло, Фрэнк, — предложил Либерман. — Расскажи медленно и все до конца.

Фрэнк повернулся на сиденье и наклонился к окну.

— Все равно признание под дулом пистолета вам ничего не даст.

Два чернокожих мальчика лет девяти смотрели сквозь разбитое стекло такси на двух белых мужчин, которые просто сидели в машине. Мальчик повыше собрался что-то сказать, но увидел в руке Либермана пистолет и решил пройти мимо.

— У этого старика пистолет, — сказал он.

— Ага, — отозвался второй мальчик.

— Я хочу убрать осколки, — сказал Фрэнк.

— Стоит твоей руке коснуться бардачка, твои мозги вылетят через лобовое стекло, — пообещал Либерман.

— Я только сказал… — Дюпри глубоко вздохнул: ну не способен этот коп понять, что таксисту необходимо содержать машину в порядке.

— В бардачке пистолет, верно, Фрэнк? — спросил Либерман.

Дюпри затих. Из динамика послышался сигнал вызова. Дюпри отключил звук.

— Мне стоило поменять имя, — сказал он. — Но я не знал… Верьте мне. Я приехал в этот город искать работу, устроился на такси, перестал мотаться по свету. И вот однажды она села ко мне в машину.

— Которая из двух? — спросил Либерман.

— Эстральда, младшая. Она не очень-то изменилась.

— И ты стал ее шантажировать.

— Не то чтобы стал, но и не то чтобы не стал. В машине мы с вами одни, и, когда у меня будет адвокат, я скажу судье, что не говорил ничего.

— Ты шантажировал ее, — повторил Либерман.

— Я просил у нее денег, — сказал Фрэнк. — Это не шантаж. Просто в память о старых временах.

— Расскажи мне, что произошло в пятницу.

Дюпри посмотрел на бардачок и повернулся на сиденье. Либерман наклонился вперед и ткнул его стволом.

— Не оборачивайся, — потребовал Эйб. — Я прекрасно вижу твои глаза и рот в зеркальце.

— Она велела мне быть в полночь на углу Фостер и Шеридан. Сказала, что ей надо на некоторое время уехать из города, что у нее проблемы с полицией и что она даст мне все, о чем я просил.

— Деньги и Никки Моралес, — вставил Либерман.

Дюпри встретился с Либерманом глазами в зеркальце:

— Если знаете, зачем спрашивать?

— Продолжай.

— Ну вот, я стою на углу. Сказал диспетчеру, что взял пассажира на улице и отвез его на угол Фостер и Шеридан. Я взял гамбургер в «Макдоналдсе» в двух кварталах от дома, где живет Вальдес. Тут я получаю вызов, возвращаюсь в свою машину, еду и все думаю… — Дюпри постучал по голове пальцами правой руки. — Думаю, к чему бы это? Почему она просто не выйдет, не прошагает два квартала и не даст мне деньги? И вот я приезжаю, и швейцар говорит, чтобы я поднялся и помог мисс Вальдес с багажом. Ну а раз я знаю, что она собирается уехать из города, то и поднимаюсь. Может, думаю, за ней копы следят и она придумала все это, чтобы сделать вид, будто она просто вызвала такси, но какой в этом смысл? Поднимаюсь, вхожу в дверь, а она открыта была, и там — разгром. Знаете, что было после?

— Кто-то попытался тебя убить, — сказал Либерман.

— Точно. В гостиной спит какой-то бродяга. Храпит посреди всего этого разгрома. Я его не знаю.

— Его зовут Ван Бибер. У него был магазин в Холланде, штат Мичиган. Десять лет назад он убил жену.

— Это точно? Где я остановился… Ага, и вот тут-то она попыталась меня убить. Подошла сзади с ножом и ударила. Я покажу.

Дюпри задрал рубашку. Либерман прижал пистолет к его шее.

На спине Фрэнка Дюпри была широкая повязка.

— Самооборона. — Он опустил рубашку. — Я выхватил у нее нож, ну и… Вроде как случилось несчастье.

— Ты ударил ее восемь раз, — сказал Либерман.

— Самооборона. Через окно я выбросил нож в озеро. И в это время вошла другая.

— Гваделупе.

— Да. Не такая, какой была в Техасе, но Гваделупе. Она попыталась удрать, но я не пустил — сказал, чтоб помогла мне выйти оттуда, а не то я ее выдам полиции. Она надела платье Эстральды, и мы вышли вместе.

— Но перед этим она кое-что сделала, верно?

— Да, подняла штору и несколько секунд в окно глядела. Может, и плакала. Мы спустились на лифте, вышли на улицу, и она помахала кому-то на другой стороне. Я посмотрел и увидел этого парня в окне ресторана.

— Хэнрагана, — сказал Либерман. — Моего напарника. В которого ты стрелял.

— Не стрелял я в него, — возразил Дюпри. — Я отвез ее — куда я уже говорил, — высадил и велел принести деньги, или я выдам ее полиции.

— Зачем ты за моим напарником следил? — спросил Либерман.

Два мальчика вернулись. На этот раз с двумя ребятами постарше и девочкой. Мальчики с важным видом шли впереди, направляясь к такси.

— Я не следил за вашим… — начал Дюпри, и тут Либерман прострелил дырку в спинке переднего пассажирского кресла. Пуля прошла насквозь и отскочила от приборной доски, оставив вмятину. Мальчики, которые были впереди, остановились, повернулись и пошли обратно к девочке и ребятам постарше. Потом они быстро ушли все вместе.

— Вы не станете меня убивать, детектив, — сказал Дюпри.

Либерман увидел, что на лбу таксиста выступили капли пота.

— Ты выстрелил моему напарнику в затылок, Фрэнк. Ты стрелял в полицейского. Через несколько лет я уйду на покой, и мне дадут медаль за то, что я тебя шлепнул. Слушай, Фрэнк, у меня артрит в обоих коленях…

— Мне жаль, — сказал Дюпри. — У моей матери был…

— …и это мешает мне думать, — продолжил Либерман. — Для меня проще всего пристрелить тебя, вернуться к своей машине и поехать в участок. Так что лучше выкладывай всю правду, Фрэнк.

— Я не… — начал было Дюпри, но вспомнил, что Либерман уже стрелял дважды, и изменил свое намерение. — Деньги. Я думал, он охотился за деньгами, которые они взяли у Хуана Эрнандеса, сколько уж там их осталось. Я немного за ним последил. Это был несчастный случай, я ведь не убийца. Я музыкант… — Дюпри заплакал. — Я просто вошел в дом вслед за ним. Хотел договориться. Я… даже не знаю, что произошло. Я просто… Опомнился — а он лежит словно мертвый, ну точь-в-точь как мой дядя Дейв, когда аллигатор откусил ему ногу. Я ничего от этого не получил и очень жалею о том, что натворил.

Дюпри уронил голову на руль. Его сотрясали рыдания.

— Теперь поедем в участок, — сказал Либерман. — Там сможешь рассказать свою историю государственному защитнику и пожаловаться на мою жестокость. Сядь прямо и веди машину.

— Да, да. — Фрэнк поднял голову и повернулся к Либерману. — Можно спросить?

— Спрашивай.

Но вопроса не последовало. Что-то блеснуло в левой руке Дюпри, на которой не хватало пальцев. Одновременно Либерман увидел открытый бардачок. Дюпри перенес руку через спинку сиденья, и Либерман выстрелил. Пуля прошила спинку сиденья водителя, а нож Фрэнка, проткнув брюки, вошел в правое бедро Либермана. Дюпри поднял руку для второго удара, струйка крови просочилась через дыру, которую проделала пуля в сиденье. Либерман нацелил пистолет в лицо Дюпри.

— Фрэнк, — сказал он.

— Придется вам или пристрелить меня, или отпустить, — сказал Дюпри.

Либерман выстрелил.

Из пяти полицейских машин, появившихся через пять минут после того, как Либерман, перегнувшись через тело Дюпри, вызвал диспетчера, только в одной был знакомый Эйбу коп. Чернокожий, сухощавый, с седыми усами, Лорел был первым, кто вышел из машины. Шестеро других полицейских взяли на прицел Либермана, который стоял рядом с такси, вложив свой пистолет в кобуру и подняв руки.

— Детектив Либерман, — объявил он.

— Да, это он, — крикнул Лорел другим полицейским. — Что у нас тут, Эйб?

— Этот парень стрелял в моего напарника, — ответил Либерман. — А нож у него в руке, скорее всего, тот самый, которым он убил Эстральду Вальдес. Знаете об этом деле? Убийство в прошлую пятницу?

— Нет, — ответил Лорел. — Ах да, убили проститутку?

Другие полицейские смотрели на труп и не подпускали любопытных.

— Да, — сказал Либерман. — Думаю, пистолет, из которого он стрелял в моего напарника, в бардачке.

Лорел записал показания Либермана и взял его пистолет, после чего отвез Эйба в отделение неотложной помощи больницы, где ему обработали рану на ноге.

— Самооборона, несомненно, — заметил Лорел, когда Либерман встал с хирургического стола. — Но тебе придется пройти все эти гребаные процедуры, Эйб. Ты сам знаешь, что делать.

— Я собираюсь повидать начальство, отчитаться и провести вечер, купаясь в сочувствии внуков.

Либерман пошел к своей машине. Нога его не беспокоила. Рана была промыта, перевязана и заклеена пластырем.

Но прежде чем отправиться домой, ему предстояло сделать еще одну остановку и заняться еще одним убийством.

15

Либерман припарковался перед пожарным краном у ресторана «Черная луна» и опустил солнцезащитный козырек, чтобы стало видно его удостоверение сотрудника полицейского управления Чикаго. В ресторане были подняты жалюзи, но в окне висела табличка «Закрыто». Либерман подошел к двери, всмотрелся внутрь и постучал.

День был ясный. Солнце танцевало на потемневшей траве. По Шеридан-роуд проносились машины. В ресторане явно кто-то был.

— Закрыто, — произнес хриплый голос. — Ужин с шести.

Либерман снова постучал.

— Закры… — начал было мужской голос, на этот раз тоном выше.

— Полиция, — сказал Либерман.

— Полиция. Не полиция. Полиция. Закрыто. Приходите в шесть.

— Мистер Хуанг, откройте, пожалуйста, дверь. Я только что застрелил человека. Меня ранили в ногу, к тому же обе ноги болят из-за артрита. Мне надо поймать убийцу, и моя дочь доставляет мне огорчения. Уделите мне несколько минут.

Дверь открылась, и Либерман оказался лицом к лицу с худым седым низеньким китайцем.

— Дочери доставляют огорчения, — сказал китаец. — Сыновья тоже. Входите.

Либерман вошел, и Хуанг закрыл за ним дверь, удостоверившись, что табличка «Закрыто» на месте.

— Спасибо, — сказал Либерман.

— Садитесь, — предложил отец Айрис, указав на столик в тени. Он был накрыт на двоих: белая скатерть, белые тарелки с красными драконами по краю, красные бокалы и красные салфетки, в которые были завернуты серебряные ножи и вилки.

Либерман сел.

— Вы знаете о друге Айрис, полицейском? — спросил Либерман.

— Знаю, — ответил Хуанг. — Она звонила. В него стреляли. У меня тоже артрит. Колени, рука. Понимаете?

— Понимаю, — заверил Либерман.

— Я так и думал. Чаю? — спросил Хуанг.

— Нет, спасибо.

Хуанг сел.

— Дочь сестры придет сегодня вечером помочь, — сообщил Хуанг, глядя в сторону кухни, как будто его племянница уже там.

— Билл Хэнраган — мой напарник, — сказал Либерман, коснувшись края стоявшей перед ним тарелки.

— Да.

— Он хороший человек, мистер Хуанг.

— Я не знаю. Может быть, да. Может быть, нет. Он… В полицейских стреляют, они сами стреляют, пьют. Он женат. Мне жаль, что его ранили.

— Айрис славная женщина, как мне кажется, — сказал Либерман.

— Да, — отозвался Хуанг. — Как вас огорчает ваша дочь?

— Ссорится с мужем, — ответил Либерман, глядя в окно на «Мичиган тауэрс».

— Трудная штука жизнь, — сказал Хуанг со вздохом.

— Трудная, — согласился Либерман. — Знаете, почему я здесь?

— Вы все время смотрите на противоположную сторону улицы. Наверно, вам нужно что-то там сделать, а вы не хотите делать это быстро. Зашли сюда, чтобы не делать этого сразу.

— В Китае вы служили полицейским? — спросил Либерман, снова бросив взгляд в окно на высотку.

— Нет, солдатом. У вас печаль в глазах, — сказал Хуанг.

— У вас тоже, мистер Хуанг.

— Чу Чин, — сказал Хуанг. — Клиенты называют меня Чарли.

— Вам нравится, чтобы вас так называли?

— Нет.

— Я буду называть вас Чу Чин, — предложил Либерман. — А вы называйте меня Эйбом.

Хуанг встал, быстро прошел на кухню, вернулся с маленьким флаконом и протянул его Либерману.

— Колени, — сказал Хуанг. Он взял красный — в цвет бокалам — кувшин со стола в дальнем конце и налил стакан воды. — Возьмите две таблетки.

На флаконе была надпись по-китайски. Внутри — белые таблетки. Либерман открыл флакон и вытряс две таблетки на ладонь, а Хуанг подал ему воду. Либерман положил таблетки в рот и проглотил, а Хуанг произнес: «Лехаим».

Либерман чуть не подавился.

— За жизнь, — сказал Хуанг. — Так говорят евреи. Вы еврей. Вы знаете.

— Я знаю, — подтвердил Либерман. — Лехаим. Что в этих таблетках?

— Травы, женьшень, оленьи рога, разное другое, — ответил Хуанг. — Возьмите эту бутылочку себе.

— Спасибо, — сказал Либерман, сунул флакон в карман брюк, а из кармана рубашки достал слегка смятый сложенный лист бумаги. — Я собираюсь пойти в тот дом напротив, Чу Чин. Если через полчаса я не вернусь, позвоните по девять-одиннадцать и скажите, чтобы они приехали в квартиру, номер которой указан на этом листке.

Чу Чин посмотрел на бумагу и кивнул, показывая, что он все понял.

— Скажете им, что полицейский попал в беду. И если со мной что-нибудь случится, пусть они прочтут остальное, что здесь написано. Хорошо?

Хуанг снова кивнул:

— Хорошо.

— Вы знаете фильм «Ровно в полдень»?[48]

— Да, там играл Гэри Купер, — ответил Хуанг с улыбкой. — «Не покидай меня, милая».

Либерман встал и протянул Хуангу руку. Тот тоже поднялся и пожал ее. Рукопожатие оказалось удивительно крепким для человека его телосложения, роста и возраста.

— «Тяжко выбирать между любовью и долгом», — сказал Либерман.

— Тоже близко к «Ровно в полдень», — отозвался Хуанг.

— «Это может стать началом прекрасной дружбы», — сказал Либерман.

— «Касабланка». — Хуанг покачал головой.

Либерман пошел к двери.

— «Давайте попробуем трудный путь, — сказал он, глядя через улицу на вход в высотку. — Зло есть. Зло действительно существует».

— «Список Адриана Мессенджера», — торжественно произнес Хуанг.

Либерман открыл дверь.

— Билл Хэнраган — хороший человек, Чу Чин.

Хуанг улыбнулся, пожал плечами и поднял обе руки, чтобы показать, что он готов рассмотреть такую возможность.

И Либерман ушел. Подождал просвета в потоке машин и пересек улицу, разорванные брюки терлись о перевязанное бедро. Потом прошел через парадную дверь высотки, где швейцар — не Билли Тартон, а белый толстяк постарше с волосами, выкрашенными чрезмерно черной краской, — приветствовал его улыбкой, открывшей искусственные зубы.

— Могу я… — начал швейцар, с откровенным подозрением глядя на разорванные брюки Эйба.

Либерман показал ему жетон и попросил сообщить о своем приходе мистеру Хьюзу. Швейцар кивнул и открыл дверь во внутренний вестибюль. Либерман медленно подошел к ожидавшему лифту и поднялся наверх. Доехав до третьего этажа и выйдя из лифта, он повернул направо и увидел, что дверь в квартиру Хьюза открыта и Хьюз его ждет. На капитане был костюм и галстук. Он впустил Либермана в квартиру и закрыл за ним дверь. Выглядел капитан озабоченным.

— Мне позвонил Бриггс, — сказал Хьюз. — Я перезвонил начальнику полиции и сказал, что ты застрелил парня, который убил Эстральду Вальдес и стрелял в Хэнрагана. Шеф хочет видеть нас завтра. Я думаю, он доволен. Что у тебя с ногой?

— Царапина. Капитан, мы можем сесть? — спросил Либерман.

Хьюз посмотрел на часы:

— Я боюсь…

— Я знаю, — сказал Либерман, повернул направо и вошел в кухню. Там он сел за небольшой белый стол. — Вы не попросите вашу жену выйти к нам на минуту?

— Что? — спросил Хьюз, наклонив голову. — Мою…

— Вашу жену, — повторил Либерман. — Женщину с фотографии у вас в холле. Сестру Эстральды, Гваделупе. Я слышу, что она в спальне.

Хьюз покрылся испариной. Он напряженно обдумывал варианты. Потом попробовал улыбнуться насмешливой терпеливой улыбкой — показать, что Либерман, видимо, спятил от жары и тяжелого дня. Но когда их глаза встретились, Дейл Хьюз понял, что все кончено.

— Лупе, — позвал капитан. — Подойди сюда на минутку.

Либерман почувствовал усталость. Он потер глаза.

— Я оставил другу записку, в которой изложил все, что знаю. Если я не появлюсь у него в течение получаса, эта записка попадет к начальнику полиции и…

В кухню вошла Гваделупе Хьюз в голубом платье.

Она была того же роста, что Эстральда, такого же телосложения и с таким же оттенком кожи, но немного старше. Она подошла к Хьюзу, и муж обнял ее.

— Хотите что-нибудь сказать? — спросил Либерман.

— Говори сам, — предложил Хьюз.

Настала очередь Либермана пожать плечами. Он переступил с ноги на ногу и почувствовал, как перекатываются таблетки во флаконе, который дал ему Хуанг.

— В пятницу вечером все пошло не по плану, который был разработан заранее. Вы условились с Фрэнком Дюпри, что он придет сюда. Фрэнк должен был встретиться с вами в квартире Эстральды и получить деньги, которые он вымогал. Только денег он бы не получил. Вы перевернули все вверх дном в комнате Эстральды и запустили туда Ван Бибера. Предполагаю, что вы дали Ван Биберу бутылку спиртного и позволили пить до тех пор, пока он не отключился. Скорее всего, вы справились о прошлом этого бродяги и знали, что на нем висит убийство, за которое он не понес наказания. Предполагаю, что вы хотели создать видимость, будто таксист попытался изнасиловать Эстральду. Предполагаю, что вы собирались зарезать Дюпри и вложить нож в руку Ван Бибера. Эстральда должна была подать сигнал Хэнрагану, который прибежал бы на место преступления и стал бы свидетелем. Но план обернулся против вас самих. Дюпри и Эстральда подрались. Эстральда была убита. Пока все правильно?

— Продолжай свои догадки, — сказал Хьюз мягко.

— Может быть, в это мгновение вошла Лупе. Может быть, Дюпри увидел беспорядок и Ван Бибера и заподозрил неладное. Так или иначе — Эстральда погибла.

— Муж ничего обо всем этом не знал, — решительно вмешалась Гваделупе. — Все это придумали мы с Эстральдой. Дюпри сказал, что сдаст меня полиции за то, что мы натворили в Техасе, если я его быстро не выведу из здания. Платье Эстральды лежало на полу. Я надела его, вышла с Дюпри, помахала рукой полицейскому, который сидел в китайском ресторане, села в такси Дюпри, и он поехал.

Либерман покачал головой и посмотрел на Хьюза.

— Не могу поверить, что вы ничего не знали. Вы не случайно ответили на звонок об убийстве свояченицы в пятницу ночью, — сказал Эйб.

— Нет, — запротестовала Гваделупе, стоя рядом с мужем. — Дейл не знал. Все сделали мы с Эстральдой. Он…

— Все в порядке, Лупе, — сказал Хьюз, прижимая ее к себе. — И где мы в результате оказываемся, Либерман? Дюпри мертв. Ты даже не сможешь доказать, что моя жена и Эстральда — сестры.

— Никки Моралес, — произнес Либерман. — Эстральда представила ей вашу жену как свою сестру, и Моралес готова удостоверить ее личность.

— Либерман, — сказал капитан, — у тебя нет свидетелей, никакого преступления здесь нет, есть только подозрение в заговоре с целью сокрытия убийства.

— И ордер штата Техас на арест вашей жены.

— Мне… нам надо подумать, — сказала Гваделупе.

— Тут не о чем думать. Вы использовали меня и моего напарника. В результате мой напарник ранен, ваша сестра убита, а я застрелил Фрэнка Дюпри.

Хьюз и Гваделупе переглянулись. Либерман наблюдал за ними.

— Моя жена беременна, Либерман, — сообщил Хьюз.

Либерман глубоко вздохнул:

— Это всегда нелегко, не так ли?

— Всегда, — согласился Хьюз.

Либерман встал со стула. Его слегка подташнивало. Причин тому могло быть множество. Он не стал их исследовать.

— Я иду домой, — сказал Либерман, проходя мимо Хьюза и его жены к нише у входной двери. — Вы, возможно, захотите серьезно подумать над тем, чтобы сдать жетон полицейского и найти другую работу. Если послезавтра вы появитесь в участке, я подам рапорт о досрочном выходе в отставку и пошлю письмо мэру и в «Чикаго трибюн».

За его спиной голос Хьюза произнес:

— Либерман.

Оружия у Эйба не было. Он медленно повернулся, готовый напомнить этой женщине и своему начальнику о записке, которую оставил Хуангу, но в этом не было необходимости.

— Спасибо, — сказал Хьюз.

Либерман пожал плечами и вышел. Он пересек Шеридан-роуд, пропустив автобус, и направился к «Черной луне». Не успел он постучать, как из двери вышел Чу Чин Хуанг.

— Дело сделано? — спросил Хуанг.

— Такие дела никогда не сделаешь до конца, — ответил Либерман.

Хуанг вернул Эйбу записку, которую тот ему оставлял. Либерман положил листок в карман и протянул китайцу правую руку. Хуанг пожал ее.

— Любите бейсбол? — спросил Либерман.

— Не люблю. Не люблю. Не понимаю его, — ответил Хуанг.

— Хотите сходить со мной и моими внуками на игру с участием «Кабс» в следующую субботу? — спросил Либерман.

— Думаю, да, — ответил Хуанг. — А после игры приходите сюда поужинать.

— Договорились, — сказал Либерман.

Он подумал, не поехать ли в участок, но решил, что не стоит. Он убил человека. Раньше за время его работы такое случилось всего один раз. Зимой тысяча девятьсот семьдесят второго кокаинист по прозвищу Прыгун Конуэй вышел из ресторана «Домино» на Мартин-Лютер-Кинг-драйв с пистолетами в обеих руках, стреляя во все, что двигалось. Либерман и еще семеро полицейских открыли по нему огонь и застрелили Прыгуна. Кошмар этой ночи являлся Либерману во сне каждый год.

Был ранний вечер, когда он вернулся к себе и позвал:

— Кто-нибудь дома?

Ответа не последовало. Либерман вошел в столовую и повторил:

— Кто-нибудь есть дома?

Из спальни вышла Бесс. В ее ушах поблескивали серьги.

— Эйб, — сказала она, — я нужна рабби Вассу на встрече с советом. Тодд и Лайза с детьми ужинают в городе. Если ты… — Она посмотрела на его лицо, на порванные брюки и на его улыбку. — Что случилось?

— Порвал брюки, поцарапал колено. Зашел в отделение неотложной помощи, и медсестра промыла и перевязала царапину.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен, — ответил Либерман.

Потом он расскажет ей, что застрелил мужчину, который убил Эстральду Вальдес и пытался убить Билла. Потом, но не сейчас. Сейчас он устал.

— Я позвоню и скажу, что не смогу прийти, — сказала Бесс, подходя к мужу и заглядывая ему в глаза.

— Я в порядке, — заверил он ее. — Иди на свое заседание. А потом пойдем куда-нибудь поужинать. Брюки порвал, большое дело. Как Тодд и Лайза?

— Вряд ли они смогут помириться окончательно. Ужин с детьми ничего не решает, — со вздохом ответила Бесс. — У нас упрямая дочь. Тодд оставил тебе записку.

— Ты хорошо пахнешь, — сказал Либерман.

Бесс обняла его, ее волосы щекотали ему нос. Она отошла к кухонному столу, вернулась со сложенным листком бумаги и подала его Либерману, который уже перешел в гостиную. Он включил телевизор и нашел местный канал. Взяв записку, он убрал звук. Бесс наклонилась и поцеловала мужа.

— Я буду ждать тебя здесь, — пообещал Эйб.

— Скоро вернусь, — сказала Бесс. — Мы поговорим об этом, если захочешь. С тобой правда все в порядке?

— Я прекрасно себя чувствую, — ответил Либерман, разворачивая листок.

На нем было аккуратно напечатано:

Многовидны явленья божественных сил,

Против чаянья много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами[49].

Еврипид. «Елена»

Бесс подошла к Эйбу, наклонившись, коснулась его лба и поцеловала в щеку.

— Спасибо, — сказал Либерман. — Это очень кстати.

— Ты моя радость, — сказала Бесс, погладив его по щеке.

И ушла — сначала из поля зрения Эйба, потом из дома.

Либерман сложил записку, сунул ее в карман и перевел взгляд на экран телевизора. Бэттер ударил по мячу. «Кабз» вели четыре-один в шестом иннинге. Либерман улыбнулся, закрыл глаза и заснул под отдаленный гомон детей, игравших где-то на улице.

Эпилог

Семидесятипятилетняя Кларисса Роджерс была преисполнена гордости.

Ее сын Гарольд стоял на сцене школьного актового зала и смотрел на три сотни зрителей — черных и белых. Ее сын стоял там высокий и полный решимости. Ее сын не забыл рассказать о своей матери, поблагодарить ее за то, что она приехала из Стоктона, штат Калифорния, чтобы присутствовать на этом торжестве, поблагодарить за поддержку в трудные времена, в годы учебы на юридическом факультете Чикагского университета.

— Я не просто баллотируюсь на пост мэра этого города, — сказал Гарольд Роджерс. — Я выступаю за перемены, за ценности, которые привила мне моя матушка.

На этот раз все аплодировали Клариссе Роджерс, которая приняла эти овации кивком головы. Она улыбалась сыну и вспоминала тот день десять лет назад, когда нашла спрятанные в жестяных банках деньги в доме, который был расположен в десяти минутах ходьбы от этой школы.

— С нас хватит людей типа Кэрола Ласаля в этом штате, — повторил Гарольд Роджерс. — Мы наелись его ковбойскими историями прошлого. Мы живем в настоящем. Прошлое ушло. Добрые времена для таких любителей старины навсегда остались позади. Мы встречаем двадцать первый век — и провожаем Кэрола Ласаля.

Кларисса Гарольд упивалась аплодисментами, смаковала их. Ее сердце наполнялось гордостью. Закрыв глаза, она вспоминала прошлое. Вспомнила первую фирму по уборке, которую открыла в Стоктоне, и фирму в Дейвисе, и две в Сакраменто. Сейчас Кларисса владела шестью такими фирмами.

— Пути Господа неисповедимы, — сказал Гарольд с улыбкой. — Воистину неисповедимы.

— Аминь! — крикнул кто-то из зала.

Кларисса Роджерс кивнула и про себя повторила: «Аминь».

Примечания

1

Corpus Christi — «Тело Христово» (лат.) (Здесь и далее, если не указано иное, — примеч. редактора.)

2

Дьюк и Стрелок — герои телесериала в стиле вестерн «Стрелок» («The Rifleman»), выходившего в 1958–1963 гг.

3

«Chicago Cubs» — бейсбольная команда.

4

Lieberman — буквально «любимый мужчина» (нем.).

5

Viejo — старина (исп.).

6

Borracho — пьянчуга (исп.).

7

Verdad — верно (исп.).

8

Отец Мэрфи — персонаж популярного телесериала 1980-х гг., герой фронтира, переодевшись священником, помогает бедным сиротам.

9

Nalga — задница (исп.).

10

Patron — здесь: покровитель (исп.).

11

Женщины дома, как вы им велели (исп.).

12

Строка из популярной песни «То Know Him Is to Love Him» американского музыканта и продюсера Фила Спектора.

13

Кидуш («освящение») — особое «благословение времени», открывающее субботнюю или праздничную трапезу, производится над бокалом вина.

14

Йом Кипур — День искупления, или Судный день, один из важнейших еврейских праздников.

15

Кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и ряда религиозных церемоний. (Примеч. переводчика.)

16

Клод Рейнс (1889–1967) — англо-американский актер театра и кино, четырежды номинирован на «Оскара».

17

Все повторяется (исп.).

18

Субэтническая группа населения США, потомки франкоязычных канадцев.

19

«Маленький Цезарь» — фильм Мервина Лероя (1931 г.), в котором актер Эдвард Робинсон исполняет роль чикагского преступника Рико.

20

Футляр на притолоке двери со стихами из Торы.

21

«У Порки» — кинокомедия о подростках, снятая в 1982 г., с двумя продолжениями («У Порки-2», 1983 г. и «Месть Порки», 1985 г.). Порки — имя владельца ночного клуба.

22

«Маппет-шоу» — популярное телевизионное варьете с постоянными героями-куклами.

23

Генри Льюис Менкен (1880–1956) — американский журналист, литературный критик, эссеист.

24

«Шейн» — вестерн режиссера Дж. Стивенса, 1953 г.

25

Поздравление, пожелание удачи (иврит).

26

Шабес (шабат) наступает в пятницу после захода солнца.

27

«Карате-пацан» («Karate Kid») — кинофильм режиссера Джона Авилдсена (1984 г.).

28

И-эс-пи-эн (ESPN) — один из спортивных каналов кабельного телевидения, аббревиатура от Entertainment and Sports Programming Network.

29

Имеется в виду Опра Уинфри, известная американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

30

Перевод С. Апта.

31

Перевод И. Анненского.

32

Фильм английского режиссера Лотара Мендлеса (1936 г.) по одноименному рассказу Герберта Уэллса.

33

Игра в кости. (Прим. переводчика.)

34

Американский телесериал о жизни звезд шоу-бизнеса, спортсменов, бизнесменов и прочих знаменитостей, шел на экране с 1984 по 1995 г.

35

«Парень из Фриско» — фильм Роберта Олдрича, вестерн, в котором один из главных героев — раввин (1979 г.); «Хестер-стрит» — фильм Джоан Силвер о еврейских эмигрантах в США в начале XX в. (1975 г.); «Пятница, 13-е» — сериал в жанре фильмов ужасов Шона Каннигема (первый фильм — 1980 г.).

36

«Жало» — приключенческий фильм Джорджа Хилла о мошенниках (1973 г.).

37

Альф — персонаж одноименного комедийного телесериала.

38

Роберто Дюран — панамский боксер, неоднократный чемпион мира среди профессионалов.

39

Национальный гимн США.

40

Джокер — здесь: отрицательный персонаж комиксов, главный враг Бэтмена.

41

Детка (исп.).

42

«Сокровище Сьерра-Мадре» — фильм Джона Хьюстона (1948 г.), экранизация одноименного романа Бруно Травена.

43

Не говорю (исп.).

44

Хорошо. Тогда давай говорить по-испански. Мне надо практиковаться (исп.).

45

Встань (исп.).

46

Доктор Рут (настоящее имя Рут Уэстхаймер) — сексопатолог, телеведущая, автор множества книг.

47

Грязный Гарри — герой одноименного фильма Дона Сигела (1971 г.), полицейский, получивший такое прозвище за то, что вынужден выполнять самую грязную и кровавую полицейскую работу.

48

«Ровно в полдень» («High Noon») — вестерн Фреда Циннемана (1952 г.).

49

Перевод И. Анненского.

Content

Стюарт Каминский
Ошибка Либермана
Роман

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Примечания