Наль Подольский

Книга Легиона

1

Ощущение странности, тем более, абсурдности окружающего мира для юриста — чувство паразитарное, вредное. И тем не менее следователь по особо важным делам прокуратуры Адмиралтейского района Санкт-Петербурга, Маргарита Климовна Софронова, среди коллег и подследственных известная под прозвищем «Марго», сидя за своим служебным столом, находилась во власти именно этой ненужной эмоции.

Смутившая ее душевный покой история началась две недели назад с пустякового дела, для обычного человека, вообще говоря, неаппетитного, но с точки зрения профессионала — вполне рядового. Некий безработный научный сотрудник покончил счеты с жизнью, вскрыв себе вены, и его самоубийство вообще не попало бы к «важнячке», то есть следователю по особо важным делам, если бы прокурору не пришла блажь зацепиться за одно по сути незначительное обстоятельство. Девяносто процентов вскрывающих себе вены пользуются бритвой и десять процентов — остро отточенным ножом. Начинающие самоубийцы и симулянты делают на запястье один или два поперечных надреза, а затем либо теряют сознание, либо усаживаются поудобнее, чтобы дождаться смерти с достоинством. Но живучесть организма, как правило, берет свое: кровь сворачивается, рана закупоривается, и суицидная попытка заканчивается неудачей. Грамотные же люди погружают руки в таз с теплой водой, и тогда успех обеспечен. А этот дилетант, даром что научный работник и должен бы знать про теплую воду, применил в качестве инструмента ножницы и варварски себя разодрал, чем и была возбуждена подозрительность прокурора. Тем не менее, после следствия самоубийство было подтверждено, и Марго подготовила дело к сдаче в архив. И тут, как назло, на другом конце города произошла история, в которой кто-то уже на уровне городской прокуратуры усмотрел возможную связь с последним делом Марго. В результате на нее свалилось еще одно дурацкое дело, которым по справедливости должен был заниматься какой-нибудь следователь в далеком Красногвардейском районе.

Бизнесмен средней руки, в прошлом заведующий магазином, а ныне владелец нескольких кафетериев, ни с того ни с сего убил любовницу, одну из своих буфетчиц, и сделал это примерно таким же варварским методом, какой использовал для самоубийства вышеупомянутый научный работник: распорол ей вены ножом. Затем он скрылся и обнаружился только через неделю в гостинице города Курска, где совершенно нелогично зарегистрировался под собственным именем, предъявив собственный паспорт, хотя наверняка знал, что находится уже во всероссийском розыске. Когда его пришла брать местная опергруппа, он лежал на гостиничной койке еще теплый, со вскрытыми венами. Попытки реанимации не увенчались успехом. Экспертиза констатировала самоубийство с помощью складного ножа, и это казалось странным, поскольку у него был при себе пистолет, с которым, как выяснилось, он вообще никогда не расставался.

В результате несложных следственных действий Марго установила, что никаких внятных мотивов для самоубийства не было. Бизнесмен отличался устойчивостью психики, был крайне расчетлив и в серьезных делах, и в мелочах. Сколько-нибудь значительных долгов за ним не числилось, с местной мафией он исправно рассчитывался, и никто на него не наезжал. Конфликтов в семье не было. Убийство любовницы тоже выглядело абсурдным: девушка была одинокая и покладистая, никаких претензий к нему не имела, принимая необходимость спать с хозяином как естественную и почетную обязанность.

У Марго это дело вызвало уже не ощущение странности, а крайнее раздражение — она не переносила бессмыслицы. Если бы не подтвержденные следствием факты, можно было бы подумать, что ей кто-то специально морочит голову.

Постепенно подобных дел накопилось более двух десятков, и Марго задумалась об их систематизации. Для начала она занялась упорядочением событий во времени и пространстве, что дало в определенной мере обнадеживающие результаты. Среди двадцати трех дел было два убийства с последующим самоубийством, а остальные являлись просто самоубийствами. Все случаи разделялись хронологически приблизительно недельными интервалами — от пяти до восьми дней. Географически же девяносто процентов событий (двадцать одно из двадцати трех) локализовалось в Петербурге и его окрестностях. Марго пришла к единственно возможному с ее точки зрения выводу, что имеет дело с некоторой изуверской преступной группой (не исключено — сектой), по способам внушения и уровню конспирации превосходящей все, с чем ей ранее доводилось сталкиваться.

Но начальство кисло отнеслось к ее теоретизированиям, не желая на себя вешать целую кучу нераскрытых преступлений. И в дело пошли заключения авторитетных специалистов-психиатров, гласившие, что хотя судебная психиатрия и не знает такого рода эпидемических заболеваний, но и не может их исключить в принципе.

После небольшого спора было достигнуто компромиссное соглашение: все дела отправляются в архив, но предварительно будут введены в память компьютера Марго. Точно такая же участь ожидает и будущие дела подобного рода — любопытно, что прокурор района, как и Марго, не сомневался, что поступление дел не прекратится. Марго может тихонько их подрабатывать, причем, обещает пока не высовываться, а начальство обязуется смотреть сквозь пальцы на то, что она будет тратить процентов двадцать (ну ладно уж, в крайнем случае — тридцать) рабочего времени на свои изыскания.

Марго для начала решила провести тщательный обыск в квартирах всех жертв (она упорно не соглашалась считать их просто самоубийцами). Но обыск абсолютно бесполезен, если не знаешь, что ищешь. Письма с угрозами?.. Это было бы идеально, однако оперативники их наверняка бы заметили при осмотре мест происшествия: ведь это первое, после орудия самоубийства, что ищут в таких случаях. И вообще, на прямые свидетельства связи между жертвами и насильниками она не рассчитывала, но надеялась найти повторяющиеся обстоятельства — посещение одних и тех же собраний, членство в клубах и обществах, поездки в одни и те же места, наконец, общих знакомых или хотя бы корреспондентов по переписке. Марго тщательно продумала предназначенный для оперативников список искомого: письма (любые, но не более двухгодичной давности), записные книжки, блокноты, бизнес-календари, кассеты автоответчиков и диктофонов, любые записки или пометки на отдельных листках, пропагандистские брошюры религиозного содержания, символы и предметы сектантских культов (последний пункт был не очень конкретным, и Марго против него сделала пометку: «По усмотрению старшего в группе»).

Пока шла канитель с обысками, случилось еще три самоубийства, и на эти свежие случаи Марго выезжала лично.

Улов оказался никудышным. Все жертвы относились к разным слоям общества как по материальному достатку, так и по уровню образования и роду занятий. Ни о каких общих клубах не было и речи, и совпадений в знакомствах тоже не выявилось. Но Марго продолжала упорно перебирать и перекладывать на своем столе ворох бумаг, некогда что-то значивших для теперешних покойников, и в конце концов была вознаграждена скромным успехом. Один и тот же телефонный номер обнаружился у двух разных людей — у молодого банковского служащего и футбольного тренера. В записной книжке банковского юнца встречались исключительно женские имена — по-видимому, это была специализированная «амурная» книжка. Имя Наташа значилось девять раз подряд, с разными номерами телефонов. Как же он их различал, успела удивиться Марго, но выделенный ее памятью набор цифр соответствовал имевшемуся в этом ассортименте в единственном экземпляре имени Лола. И тот же набор цифр без имени или иных пояснений содержала полустертая карандашная запись на полях рекламного проспекта «Адидас», найденного у тренера. Зацепка, конечно, ничтожная, но ценная в силу единственности, и Марго начала разматывать эту ниточку с максимальной бережностью.

Телефон принадлежал некоей Ларисе Паулс, двадцати шести лет от роду, незамужней, с высшим образованием. Род занятий — предприниматель, акционер и член совета директоров солидного страхового общества.

Получив почти без усилий санкцию прокурора, что само по себе уже было определенным успехом, Марго установила за ней наблюдение. Но, увы, результаты его не вписывались в рабочую версию Марго. Девица проживала одна в шикарной трехкомнатной квартире на Петроградской стороне, для уборки которой нанимала приходящую прислугу, и разъезжала в красной «БМВ», не стесняясь нарушать правила дорожного движения. День она проводила в офисе, причем, как удалось установить Марго, в делах отличалась прижимистостью, а ужинала чаще всего в ресторанах, чуть не каждый день с разными мужчинами, которых затем увозила к себе домой и оставляла на ночь. При этом время от времени она выставляла своих партнеров на улицу, иногда — почти сразу по приезде, а иногда — и посреди ночи.

Марго еще с детского дома недолюбливала людей зажиточных и респектабельных, а уж эту шалаву она просто возненавидела. Вообще к потаскухам она относилась терпимо — чего там, дело житейское, и все мужики сволочи. А проституткам и вовсе сочувствовала, даже порой в их пользу слегка подтасовывая следственные факты. Но эту… Единственное обстоятельство, говорящее в ее пользу, было то, что она брала на ночь всегда одного и только одного мужика — это можно было посчитать за достоинство ввиду отсутствия иных добродетелей.

Однако, как ни относиться к подозреваемой, против фактов переть трудно. О религиозных сектах здесь не могло быть и речи, и любое предположение такого рода было бы смехотворным. И вообще, уверенность Марго в том, что эта шлюха может иметь отношение к самоубийствам, поколебалась, но она продолжала вести наблюдение, надеясь на новые факты и за отсутствием других нитей. В любом случае вызывать ее для допроса не имело смысла — наличие своего телефона у двух покойников можно было легко объяснить совпадением или вообще не объяснять, а девчонка за словом в карман не лезла, и у нее наверняка был неплохой адвокат. Марго оставалось только выжидать.

Обреченная на вынужденное бездействие, она, как принято выражаться в соответствующей среде, подкапливала материал на Ларису Паулс (в частной жизни именовавшуюся Лолой или Лолитой). Дело двигалось медленно — приходилось в каждой мелочи строго придерживаться законности, иначе с этой потаскухой и ее семейкой неприятностей не оберешься. Папаша — в прошлом-то комсомольский вожак и видный член партии, делегат двух съездов — теперь настоящая акула капитализма. Фактический владелец машиностроительного завода, двух страховых обществ тянет свои загребущие руки теперь и к банку, у которого малость пошатнулись дела. А в телевизионных интервью по старой привычке все еще бубнит о благе народа. Мамаша, кроме игры в преферанс, ничем не интересуется, даже тем, что ее муж, старый хрен, на виду у всех заводит любовниц. Был еще брат, от первой жены отца, видный ученый, работал в Институте генетики — так он уже полтора года, как умер. Марго туда специально сходила вызнать что-нибудь про него — говорят, был рыхлый и вялый, прямо зомби какой-то, умер в сорок лет, а выглядел на шестьдесят. В Институт приходил раз в месяц, на Ученый совет, сидел, молчал, спал на ходу — и притом был окружен общим почтением. Да уж, наука — вещь непростая, что к чему, сразу не разберешься. Для Марго главное, что с сестрой он лет десять контактов никаких не имел.

А самоубийства шли своим чередом с регулярностью сводок дорожно-транспортных происшествий. У Марго накопилось уже больше сорока папок.

Единственной путеводной нитью оставалась Лариса Паулс, и Марго оберегала эту ниточку, как росточек редкостного растения. Когда в список самоубийц попал приезжий лох, которого Паулс заклеила в ресторане, привезла к себе домой и сразу же дала от ворот поворот, Марго получила санкцию на постоянное прослушивание телефона и скрытую камеру.

Теперь жизнь Марго стала значительно интереснее. По части любовного опыта в ее послужном списке значились неуютные амуры наспех в студенческом общежитии, однократное неудачное замужество, затем нудная связь с прицелом любой ценой родить ребенка, увы, безрезультатная, и, наконец, длительный вялотекущий роман с женатым сотрудником прокуратуры, где алкоголя было больше, чем секса. Поэтому она от изумления раскрывала рот, глядя, что вытворяла эта телка с мужчинами. Это было похлеще телевизионных сериалов, к которым Марго питала слабость.

Лола любила вкусно поесть и совершенно не беспокоилась, как ее гастрономические наклонности скажутся на фигуре. Сложения она была плотного, как говорится, при формах, но назвать ее толстухой не приходило в голову никому. Бешеная сексуальная энергия и специфический нерв какой-то темной активности исправно сжигали любой избыток калорий. Еда для нее была занятием чувственным, и процесс поглощения ею пищи смотрелся со стороны как откровенная до неприличия сексуальная процедура. Почти каждый попавший к ней в постель мужчина обязательно докладывал, в качестве запоздалого объяснения в любви, что безумно ее возжелал, именно наблюдая, как она ест.

Дома, в своей мультиспальной кровати, застеленной ярко-красными простынями, чувствуя себя полностью хозяйкой положения, она импровизировала маленькие постельные сценарии, сочетавшие ее два любимых занятия, секс и еду. Непосредственно во время полового акта мужчина в определенные моменты, не прекращая предписанных телодвижений, должен был кормить ее сырами, паштетами, фруктами и иными деликатесами, ни названий, ни природы которых Марго опознать не могла.

Но время от времени она совершала поступки, не вписывающиеся в изложенную, как справедливо полагала Марго, естественную для Лолы модель поведения. В любую минуту — едва войдя в дверь, во время подготовительной фазы или уже в постели — она могла внезапно проникнуться страхом и отвращением к партнеру и немедленно выставить его из дома. Это не были ни капризы, ни садистские выходки — здесь Марго не могла ошибиться: ужас и омерзение были неподдельными, и они оказывались сильнее похоти. Примитивное объяснение — девчонка на почве секса сбрендила — не проходило, ибо во всем остальном поведение Лолы доказывало ее избыточную нормальность, не сто-, а двухсотпроцентную.

Марго казалось, что с течением времени подобные инциденты учащались, грозя нарушением нормальной половой жизни (нормальной по меркам Лолы). Кроме того, скоропалительные изгнания любовников были чреваты скандалами, так что милой хозяюшке приходилось иной раз угрожать газовым баллончиком, а то и применять его на деле, впрочем, с большой осторожностью, что опять-таки доказывало контролируемость ее поведения. А однажды был пущен в ход газовый пистолет, но выстрел, к счастью, не попал в цель.

В поведении Лолы определенно присутствовала некоторая непредсказуемость и нервозность, и, с учетом рациональности и психической уравновешенности ее натуры, это значило, что они вызваны вполне конкретной причиной.

Марго решила, ей пора поглядеть на Паулс своими глазами, а не через объектив видеокамеры. Чувствуя, что вступать с ней в прямое общение еще рано, Марго просто заявилась в кафе, где Лола назначила свидание какому-то типу, — тот ей позвонил накануне, сказавшись администратором Московской фондовой биржи. Случай был удачный: первый контакт с незнакомым человеком достаточно показателен для тестирования психики.

Марго, уже зная, что Паулс в делах отличается пунктуальностью, пришла точно за десять минут до оговоренного срока. Она заняла столик подальше от окна у колонны и, глянув в меню, прикинула, что ее тощий кошелек выдержит в этом заведении только кофе. Отнеся возникшее раздражение на все возрастающий счет прегрешений этой паршивки и ожидая, что чрезмерная скромность заказа вызовет неудовольствие персонала, Марго приготовилась предъявить свое удостоверение, что, вообще говоря, было сейчас нежелательно. Но официант без всякого удостоверения обслужил ее со счастливой улыбкой, а когда она извлекла из сумочки сигареты, бесшумно материализовавшаяся из воздуха рука поставила на стол пепельницу и щелкнула зажигалкой.

Паулс явилась точно, секунда в секунду, плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу, предъявив заинтересованным взорам присутствующих мужчин в меру полные бедра, окруженные серебристым сиянием колготок. Не дожидаясь заказа, официант принес ей несколько крохотных тарталеток с неведомо какими малогабаритными лакомствами, поглощением коих Лола тут же и занялась. Внезапно она прервала свое занятие и по очереди внимательно оглядела всех сидящих в кафе мужчин (и только мужчин, отметила про себя Марго), но это был не оценивающий взгляд самки, а взгляд настороженный, подозрительный. Затем она вернулась к опустошению тарталеток с полной самоотдачей и вскоре стала центром внимания и мужчин, и женщин, с той разницей, что женщины подглядывали исподтишка.

Да, здесь было на что посмотреть. Это походило не на поедание пищи, а скорее на слияние с нею — Лола ее обольщала, заманивала в себя. В этом процессе, который даже стороннему наблюдателю доставлял чувственное удовольствие, участвовало все лицо, руки, а главная роль отводилась яркому розовому и удивительно ловкому языку. Рот она открывала не так уж и широко, и тем не менее все могли видеть, как там внутри пища льнет к ее зубам, небу, постепенно удаляясь в интимную темную глубину. Мужчин зрелище возбуждало до крайности, казалось, все они без исключения изнемогают от желания быть поглощенными этой теплой манящей полостью, ее оранжево-красным, влажно трепещущим нутром, которое назвать просто ртом язык бы не повернулся.

Московский биржевик опоздал на пятнадцать минут, и Лола прочитала ему нотацию высоким ломающимся голосом с интонациями обиженного ребенка. Биржевик ерзал в кресле, не зная, куда девать руки, но Марго почувствовала, что это — всего лишь ласковый вариант выволочки, а когда понадобится, в этом детском голоске появится режущая сталь. Видно, она недаром имела репутацию прижимистого дельца.

Далее Паулс вела себя крайне неровно. Поворчав по поводу опоздания, она сменила гнев на милость и стала вовсю кокетничать с новым знакомым, а когда его глаза сделались жадными и маслянистыми, ее вдруг одолела подозрительность, и она задала серию вопросов, явно имеющих целью проверить, тот ли он, за кого себя выдает. Затем она опять подобрела и даже позволила положить ладонь на свое колено.

Марго не стала дожидаться дальнейшего развития действия — заплатив за чашечку кофе сумму, соответствующую в ее социальном слое обеду целой семьи, она удалилась. Но Марго не сочла трату денег напрасной — она выяснила главное: Паулс совершенно нормальна, но чем-то обеспокоена, кого-то или чего-то боится, причем не знает, откуда и в каком виде ждать опасности.

Вскоре Марго, наконец, получила возможность сделать ход в своей игре, и причиной тому стал очередной самоубийца, можно сказать, юбилейный — пятидесятый по счету. Бывший космонавт, удачливо и энергично внедрявшийся в рекламный бизнес, столкнулся с Паулс на экономическом форуме регионального масштаба и, конечно, не мог не обратить внимания на эту ищущую сексуальных приключений особу.

Поведение же Лолиты за год, пока она пребывала под незримой опекой Марго, значительно изменилось. Она теперь постоянно шарахалась от мужчин, едва успев свести с ними знакомство, и в результате все чаще, иной раз по три ночи подряд, несмотря на неизменную сексуальную озабоченность, спала в своей необъятной постели в одиночестве.

Познакомившись с космонавтом, она, как обычно, поужинала с ним в ресторане, а затем, в нарушение регламента, не отфутболила его и не повезла к себе домой, а отправилась с ним в его гостиничный номер. На следующий день парочка переселилась в квартиру Паулс, и они прожили вместе больше недели — такого постоянства у девчонки Марго ранее не наблюдала. Марго даже было подумала: неужто у этой паршивки жизнь как-то наладится? Человек, вроде, преуспевающий, уважаемый всеми, с таким не зазорно где угодно показаться; несмотря на возраст и перемену образа жизни, он все еще состоял целиком из мускулов, в сексуальных занятиях был неутомим и изобретателен настолько, что Лолита в угоду его желаниям иногда отступала от своих излюбленных постельных сценариев. Такими мужиками не бросаются. И вот надо же — она и его выставила. Какого же рожна ей надо? Марго одолевало не только профессиональное, но и чисто женское любопытство.

Сцена расставания произошла ночью и получилась тяжелой.

Он вернулся в свой номер в гостиницу и следующий день начал с того, что купил билет на самолет, отлетавший в Новосибирск через двое суток. Потом совершил три поездки по городу по своим коммерческим делам. Вечером же отправился в гостиничный ресторан, откуда привел к себе в номер двух девиц, и они втроем резвились всю ночь, слегка беспокоя шумом респектабельную супружескую пару в соседнем номере. Утром девицы отправились восвояси, весьма довольные ночным времяпрепровождением, а он несколько часов отсыпался, после чего спустился в ресторан и пообедал, по свидетельству официанта, основательно и со вкусом. Затем вернулся в номер и вскрыл себе вены ножом.

Марго выехала с бригадой на место происшествия, хотя знала, что ничего интересного там не найдет. Но порядок есть порядок, да и человек, как-никак, известный, и главное, знание мелких, хотя и несущественных деталей могло помочь в предстоящем разговоре с Паулс, для которого, наконец, настало время. Марго отлично понимала, что космонавт покончил с собой отнюдь не из-за отказа Паулс в постельных забавах, но ведь девчонка могла этого и не знать. А если и знала, то все равно — отчего бы следователю не поиграть в версию самоубийства на почве несчастной любви. О статье «Доведение до самоубийства», понятно, не могло быть и речи, но Паулс так или иначе была на крючке, в том смысле, что теперь и сотня самых лучших адвокатов бессильна избавить ее от общения с Марго.

Марго позвонила ей в офис, стараясь, чтобы голос звучал устало и скучно:

— Вас беспокоит следователь, который занимается делом Громова. Вы с ним, кажется, были знакомы? — Марго нарочно построила фразы так, чтобы избежать раздражающих слух обычных людей словосочетаний «следователь прокуратуры» и «по особо важным делам».

— Да… знакомы.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Пожалуйста, в любое время. — В речи Паулс не было никакого намека на ершистость или испуг, а скорее дежурная любезность делового человека. — Вы хотите, чтобы я приехала в прокуратуру?

Ага, значит, она отлично знала, какая инстанция ведет дела о самоубийствах.

— Нет, я думаю, обойдемся без протокола. Да и вам, — Марго позволила себе доверительно усмехнуться, — вероятно, удобнее нейтральная территория. — Она назвала кафетерий, доступный ее кошельку, но и достаточно престижный для Паулс.

Зная ее пунктуальность, Марго пришла в кафе за десять минут до срока и заказала себе кофе с рюмкой коньяка — последний должен был обозначить предрасположенность к открытому и дружелюбному общению.

Паулс явилась точно вовремя и без ожидаемого промедления в дверях направилась прямо к столику Марго, продемонстрировав превосходное чувство ориентации. Она поздоровалась в меру сухо и, разместившись в кресле, заказала тоже кофе с коньяком, игнорируя имеющийся в меню список деликатесов, что Марго сочла проявлением доброй воли и готовности идти на контакт — хотя, конечно, есть люди, которым присутствие следователя прокуратуры попросту портит аппетит.

Марго приняла предложенный ей тон сдержанной суховатости и сразу начала разговор в деловитом ключе.

— Мне представили подробный отчет обо всех действиях Громова с момента прибытия в Петербург. Все следственные факты однозначно доказывают самоубийство. Но мотивы? Вы же понимаете, — Марго понизила голос, придав ему чуть заметный оттенок интимности, — это не тот случай, когда алкаш повесился на чердаке… Человек известный, хоть что-то написать надо бы, а у нас — никакой версии, полный завал. У вас есть хоть какая-нибудь догадка, почему он мог это сделать?

— Ни малейшей.

— Вы не замечали в нем нервозности, подавленности, скрытого страха?

— Нет. Психологически он был в отличной форме… — лицо Лолиты на секунду смягчилось, — да и физически тоже, — добавила она без малейшего намека на улыбку.

Марго неожиданно подумала, что ее с Паулс сближает, быть может, даже роднит, полное отсутствие у обеих чувства юмора, но тотчас отогнала эту ненужную мысль.

— Еще один вопрос, Лариса Генриховна. Вопрос деликатный, если не хотите, можете не отвечать. Вы с Громовым практически не расставались почти десять дней. А последние двое суток его жизни не встречались ни разу. Вы поссорились?

— Не совсем, ссорой это не назовешь… Постойте-ка, а откуда вам все это известно?

— Да как же, — Марго скорчила умильную физиономию, — на вас все обращали внимание. Гостиничная обслуга, официанты — все в один голос твердят: «Такая чудесная пара, посмотришь — душа радуется».

— Надо же… а я думала, нет до нас никому дела. — Лолита подозрительно нахмурилась. — И вы, что же, у каждого самоубийцы жизнь так препарируете?

— Разумеется, нет, Лариса Генриховна. Но в том и загвоздка, что сейчас речь не о «каждом самоубийце». Когда в деле замешана космонавтика, может сунуть нос ФСБ, а то и ФСК, они люди дотошные и непредсказуемые. Вот я и подстраховываюсь.

Удовлетворенная ответом, Лолита коротко кивнула:

— Постараюсь быть точной. Это было не ссорой, а расставанием. По моей инициативе: он мне стал физически неприятен. Со мной так бывает, и это непреодолимо. Я ему объяснила, он понял и даже не рассердился, воспринял это как дело житейское и, конечно, безо всякой трагедии. Так что, никакой связи между самоубийством и нашими отношениями нет.

— Спасибо за четкость. Я так и думала, это следует и из показаний персонала гостиницы. Кстати, каким образом вы узнали о смерти Громова?

— От секретаря, — пожала плечами Паулс, — в ее обязанности входит отслеживать всех, с кем я контактирую.

— Ну что же, Лариса Генриховна, спасибо. — Мысленно добавив привычную фразу «На сегодня достаточно», Марго достала из сумки блокнот. — Вот мой телефон, если узнаете еще что-нибудь, позвоните. — Она встала. — В следственном заключении ваше имя будет упомянуто один раз, в числе прочих контактов покойного.

— Хорошо. — Паулс тоже встала и рассеянным жестом протянула Марго визитную карточку. — И вы, если что, звоните. И не называйте меня Ларисой Генриховной, я терпеть не могу этого имени. Все зовут меня просто Лола.

— А меня все зовут просто Марго. Договорились?

Марго на долю секунды замешкалась, прикидывая, следует ли прощаться с Паулс за руку, но, к ее удивлению, та протянула руку первая. Учитывая разницу в возрасте и отменное воспитание Паулс, это означало одно: ей хотелось обменяться рукопожатием с Марго. Но проделала она это как-то странно: сначала прикоснулась к ней осторожно, словно готовясь тут же отдернуть руку — так ведут себя люди, когда касаются оголенного провода, не зная, под током он или нет, — и только убедившись в отсутствии напряжения, вложила свою ладонь в руку Марго. От нее исходило приятное обволакивающее тепло, и отпускать ее не хотелось — не зря, видно, к ней так льнут мужики.

— Вы всегда оцениваете людей на ощупь? — усмехнулась Марго.

— Да, — виновато улыбнулась Лола, — осязанию я доверяю больше всего. — Она, продолжая улыбаться, кивнула Марго и направилась к выходу, вроде бы не спеша, но быстро — вероятно, желая избежать продолжения разговора на улице.

Оценивая результаты встречи, Марго не могла решить, кто же выиграл первый раунд общения. На многое она не рассчитывала, не сомневаясь, что Паулс обладает мощной броней, в которой предстоит искать щели и слабые места. Но девчонка оказалась умна и воспитана — настолько, что даже не показала эту броню. Марго подумала, к собственному удивлению беззлобно, что хорошее воспитание — тоже род оружия, которым богатые, из тех, кто поумнее, снабжают своих отпрысков. Но достигнуто было главное — путь к дальнейшим контактам теперь открыт. Ведь женским нюхом почуяла — ей придется с Марго иметь дело, и дала понять, что не против. И решающую роль сыграла эта странная проверка на ощупь. А вот готовность общаться — что она значит: нет за ней ничего криминального или любит рисковую игру? Задачка… Впрочем, каждый следователь время от времени сталкивается с такими дилеммами.

В любом случае Марго могла теперь не спеша обрабатывать Паулс, вопрос был только в том, с какой скоростью сжимать вокруг нее кольца. Она дала ей ровно неделю передышки, а потом позвонила в офис к концу рабочего дня.

— Лариса Генриховна… прошу прощения, Лола… это Софронова… ну, следователь, Марго… У меня есть для вас новости.

— Хорошие или плохие? — В голосе Паулс не прозвучало ни малейшего беспокойства.

— Скорее, странные. Иначе не назовешь.

— Отлично. Вы где?.. Вот и хорошо, значит на набережной… Нет, нет, я подъеду, не напрягайтесь.

Марго намеренно на пару минут опоздала, и Лола поджидала ее, выйдя из машины и облокотившись на приоткрытую дверцу. Ну и зрелище — автомобиль сияет, как елочная игрушка, на девчонке платье — сколько стоит, подумать страшно, и открытое — не то слово: все холеные прелести напоказ, прямо «Плейбой» или «Пентхаус» какой-то. Подходя к ней, Марго попыталась взбаламутить в себе продуктивную рабочую ненависть ко всей этой роскоши, а заодно и к Паулс, но у нее ничего не вышло, а только подумалось, что ей самой не место в такой машине.

Лола, усевшись в кресло водителя, гостеприимно распахнула дверцу для Марго:

— Садитесь. Я подумала, знаете что? Разговор ведь у вас не простой, по глазам вижу. А всякие там кафе ужас как надоели. Поехали лучше ко мне, годится?

В активном радушии Паулс было что-то обидное, и подыгрывать ей не хотелось, но поскольку визуальный осмотр квартиры входил в перспективные планы Марго, она молча кивнула.

Дома, давая возможность Марго осмотреться, Лола занялась обустройством стола. Из спиртного были предложены лишь крепкие напитки, коньяк и водка, чем Лола, по-видимому, давала понять, что не забывает о деловом характере визита.

Давно уже зная, что еда и выпивка для Лолы — такой же язык общения, как и обычная речь, Марго выбрала коньяк, чтобы напомнить не только о деловом, но и отчасти официальном характере своего здесь присутствия.

— А я, с вашего позволения, водки, — Лола налила себе мужскую по объему стопку из запотевшей бутылки «Абсолюта», — день был тяжелый.

Лола болтала о пустяках, оживленно, но ненавязчиво, время от времени делая паузы, тем самым предоставляя Марго самой выбрать момент для начала содержательной фазы беседы. Та же осознала внезапно, до чего ей обрыдли хорошие манеры хозяйки дома, и из непонятного упрямства никак не могла воспользоваться этими тактичными приглашениями приступить наконец к делу. Коньяк ей вдруг опротивел.

— Знаешь, налей-ка водки и мне, — неожиданно для себя она обратилась к Паулс на «ты».

— Что верно, то верно, — охотно поддержала ее Лола, — я и то удивляюсь, чего ты с этим коньяком маешься.

— Только закусывай как следует, потому что сейчас я испорчу тебе аппетит. Не хочется, но придется.

Отставив подальше пустую рюмку, Марго принялась раскладывать на столе фотографии — портреты самоубийц и нанесенные ими себе увечья крупным планом. При этом Марго поймала себя на том, что прикидывает, как подать материал помягче. Получалось, она вроде как заразилась от Паулс этой самой вонючей тактичностью, которая для следователя означает профессиональную непригодность. Ее задача — не изображать из себя приятного собеседника, а наоборот, привести допрашиваемого в состояние шока и паники, и тогда его можно основательно выпотрошить.

— Вот твой космонавт. Узнаешь? И вот что он сделал со своими венами. А теперь погляди, как то же самое делают грамотные люди. — Марго показала иллюстрацию из учебника судебной медицины — руки самоубийцы с аккуратными надрезами бритвой в тазу с водой. — Зачем же он так? Не нищий ведь, мог для такого дела и пистолет купить.

Реакция Лолы была по-своему естественной: она налила себе стопку водки и молча выпила, что в переводе на обычный язык по-видимому означало «Какой ужас».

— Вот еще один. И вот его руки. Вот еще… и еще… видишь, целая пачка.

Марго на ходу меняла продуманный заранее план действий. Она предполагала предъявлять информацию о самоубийствах порциями в течение двух-трех недель, сопоставляя комментарии Паулс по каждому эпизоду и находя в них противоречия, довести ее до стресса и истерики и вытянуть из нее до капли все, что ей известно. Но сейчас она поняла, что с Лолой такая тактика бессмысленна, поскольку та прямого отношения ко всем этим преступлениям явно не имеет. Нужно было не вынудить ее в чем-то сознаться, а заставить подумать, почему именно вокруг нее группируются эти дикие дела. Марго решила выложить на стол все сразу и сделала это в буквальном смысле слова, рассыпав перед Лолой ворох фотоснимков с фамилиями и датами.

Та, против ожиданий, не испугалась и не разозлилась, а только слегка побледнела и спросила с искренним недоумением:

— Но зачем ты мне показываешь всю эту пакость? Я же тебе объясняла, что к… поступку Громова никакого отношения не имею, и ты… и никто не сможет доказать обратное.

— Дело не в Громове. А в том, что раньше мы с такими самоубийствами не сталкивались. И вдруг за год — несколько десятков, целая пачка, сама видишь. Эпидемия, что ли? И личных причин у большинства нет, во всяком случае, не обнаружено. Кто или что их толкает на это — ни малейшей зацепки. Но четверо из них почему-то знакомы с тобой.

— Четверо?!

— Да, вот они. — Марго из кучи снимков вытянула четыре и придвинула их к Лоле.

— Это Громов… этого помню… и этого тоже… а вот его не знаю. — Лола протянула Марго фотографию футбольного тренера.

— Заслуженный мастер спорта по футболу. Покончил с собой почти год назад. У него на рекламном проспекте был записан твой телефон.

— Все равно не помню… Но от меня ты чего добиваешься?

— Чтобы ты объяснила, почему именно с твоими знакомыми повторяются эти, скажем так, неприятности.

— Не могу объяснить. Это бред и абсурд.

— И у тебя нет никаких догадок? Даже смутных? Даже таких, что самой кажутся нелепыми?

— Ни малейших!

Марго показалось, что последнюю реплику Лола выпалила как-то слишком быстро и слишком напористо.

— Хорошо, я тебе верю… Или предположим, что верю. Но ты все-таки поразмысли, вдруг что придет в голову. И еще — не хочу каркать, но боюсь, такие эпизоды будут повторяться. Я имею в виду самоубийства твоих знакомых мужчин. Так что повнимательнее присматривайся к тем, с кем имеешь дело, может что и подметишь, закономерность какую-нибудь, что ли…

— Ты сама-то всерьез принимаешь то, что сейчас говоришь? — пробормотала Лола унылым голосом.

— Может, принимаю, а может, и не совсем. Но попытаться все равно надо. И имей в виду, если все это будет продолжаться, тебе снова и снова придется отвечать на подобные вопросы, и дай Бог, чтобы только мне, — ты уж к этому приготовься заранее.

Уходя, Марго на этот раз первая протянула руку, чтобы обозначить неизменность доверительных отношений, и опять почувствовала в прикосновении Лолы что-то настороженное, проверяющее, — ну прямо, как температуру меряет.

На следующий день Марго пришла к прокурору с повинной: дело, мол, развалилось, не успев начаться, версия Марго оказалась основанной на случайных совпадениях, и в результате — домыслом. Она осторожно дала понять, что только прозорливость и осмотрительность прокурора спасли прокуратуру и ее, Марго, лично, от большого конфуза, и потому ворчание по поводу потерянного времени и средств было чисто формальным. Наблюдение за Паулс и прослушивание немедленно прекратить, все телефонные записи и видеопленки уничтожить.

— Но самоубийц совсем не забрасывай, материал-то подкапливай, мало ли что, — на прощанье напутствовал ее прокурор голосом, лишенным энтузиазма.

Марго полностью погрузилась в однообразную рутинную работу, и временами ей казалось, что с прекращением дела Паулс она потеряла что-то очень важное. Самоубийства шли своим чередом — три за последующие две недели — и Марго их расследовала добросовестно, но без интереса, ибо оба покойника при жизни контактов с Паулс не имели.

Настало жаркое лето, пора отпусков, и приятель Марго, отправив жену и детей на дачу, жил теперь фактически у нее. Проведя день на работе, где почти не обращали друг на друга внимания, вечера они просиживали за бутылкой у телевизора, и если не слишком напивались, перед сном занимались любовью. Все это стало казаться Марго убогим и скучным, хотя раньше вполне устраивало. Она пыталась как-то приукрасить застолье и модернизировать постельные удовольствия, сделать свою частную жизнь хоть капельку интереснее, но ее сожитель, человек уже в возрасте, привыкший принимать однообразие как естественную норму бытия, ее стараний не одобрял и не поддерживал, и она на них вскоре махнула рукой.

Поэтому в начале июля, когда список самоубийц пополнил собой охранник страховой компании Паулс, Марго даже обрадовалась. Но на звонок Лоле никак не могла решиться, понимая, что не преследует этим никакой служебной цели, а просто ищет повода с нею встретиться. Пока она колебалась, Лола позвонила сама. Дело было в пятницу, в конце рабочего дня.

— Ты была права. Уже знаешь, наверно? — Паулс говорила вяло и будто нехотя. — Надо бы побеседовать, найдешь время?

— Хоть сейчас, — с готовностью откликнулась Марго. Ее приятель, будучи человеком положительным, выходные дни проводил на даче с семьей, так что Марго ничем не жертвовала.

— Я за тобой заеду. В шесть, пойдет? На том же месте.

Марго явилась без опоздания, и последовал уже знакомый ей акт осязательного освидетельствования посредством рукопожатия.

Лола машину вела молча, и Марго чувствовала, как она напряжена. Ведь надо же — девчонке явно не по себе, а выглядит все равно, как картинка из модного журнала. Порода такая…

— Послушай… — начала было разговор Лола и сделала паузу, нахально проскакивая перекресток уже на красный свет светофора. — Поехали к нам на фазенду, в смысле, на дачу. У тебя с утра дела в городе есть?.. Там у нас хорошо, пусто, папаша в Германии. Маленько оттянемся, отдохнем, чего здесь в духоте париться?

Первой реакцией Марго было — жестко отказаться. Но, собственно, почему? Лола теперь не подследственная, и скорее всего, ею не будет. Они общаются, как частные лица. И похоже, ей хочется что-то Марго рассказать. Если сломать ей кайф, может опять замкнуться. И вообще, действительно, отчего немного не оттянуться? Марго кивнула.

— Солнечное, — лаконично пояснила Лола и умолкла, полностью сосредоточившись, по крайней мере с виду, на управлении машиной, которую вела с бесцеремонным превышением скорости.

Зато на фазенде, как бы компенсируя молчание во время пути, она гостеприимно щебетала, успешно совмещая болтовню с приготовлением закусок, в коем дозволила и Марго принять чисто символическое участие.

За ужином было выпито много, отчего Лола сначала оживилась и как будто созрела для открытого разговора, но затем сделалась молчаливой и угрюмой. Вечер выдался жаркий, и Марго охотно приняла предложение искупаться в Финском заливе.

Омовение в прохладной воде на обеих подействовало благотворно. Вернувшись на дачу, Лола провела Марго в гостиную, включила электрический камин, подкатила к нему кресла и поставила на журнальный столик коньяк и кофеварку, явно создавая условия для задушевного общения.

Верная своей тактике Марго спокойно выжидала, и ее терпеливость была, наконец, вознаграждена.

— Хочу тебе кое-что рассказать, — деловито разлив по рюмкам коньяк, Лола с ногами забралась в кресло. — Только не надейся услышать, как говорится, чистосердечное признание. Кровавых злодеяний за мной, увы, не числится.

— Это, милочка, я давно поняла, — усмехнулась Марго, — иначе бы здесь с тобой настойки не распивала.

— И то, о чем пойдет речь, тебе покажется в лучшем случае странным, поэтому учти заранее, у меня с психикой все в порядке: ни мнительностью, ни избытком воображения никогда не страдала. Голова у меня работает, как компьютер, даже в пьяном виде я способна анализировать свои ощущения.

Марго почтила эту преамбулу молчанием и глотком коньяка.

— Речь пойдет о моем сводном брате.

— Который умер чуть ли не два года назад?

— Да. Но я с твоего позволения начну издалека. Иначе ничего объяснить не смогу, наберись терпения.

— Я давно набралась терпения. Валяй.

— У него было дурацкое имя — Легион. Мое мне тоже не по нраву, но Легион — это уж слишком оригинально. А я долго и понятия не имела, что у меня есть брат. Папаша своей бывшей семье какие-то бабки отстегивал, но дома никогда их не упоминал даже вскользь. И вдруг начались за столом разговоры: Легион — то, да Легион — се… Мне это уже само по себе не понравилось, да и моей матери тоже. Оказалось вдруг, что мой братец — молодой гениальный ученый. Мне тогда было тринадцать, ходила в седьмой класс и училась так, что хуже некуда. Всех отличников, ясное дело, ненавидела. А этот гениальный… Выходило, что он отличник в какой-то сверх-степени. А папаша мне все нанимал репетиторов, вот однажды и говорит: теперь вместо занюханных учителей с тобой будет заниматься ученый с мировым именем. Ладно, говорю. Не хотелось, конечно, но с папашей спорить было не выгодно. И вот, стало быть, я к нему заявилась со своими школьными учебниками и тетрадочками. Если заочно я успела его невзлюбить, то, увидев живьем, по-настоящему возненавидела, прямо с порога. Он мне внушал ужас и отвращение. Я старалась держаться от него как можно дальше. Когда он наклонялся, чтобы показать ошибку в примере или задачке, мне казалось, в меня проникает что-то мерзкое, скользкое, подчиняет себе, и сейчас я начну превращаться в сгусток вонючей слизи. А его, как назло, на меня потянуло, и он стал приставать, с каждым разом активнее, даже изнасиловать попытался. Я от страха и объяснить-то ему не могла, что он мне противен, только молча отталкивала и кусалась. И дело было не в том, что он приходился мне братом, это бы меня не смутило. Я тогда трахалась со всеми подряд, прямо ужас, какая была похотливая, — простодушно пояснила Лола, и Марго вторично отметила про себя, что у нее с чувством юмора полный завал.

— И не подумай, — невозмутимо продолжила Лола, — что у него был вид нетоварный или что еще в этом роде. Наоборот, одежда — с иголочки, и сам спортивный, холеный, на руках каждый ноготь в кондиции, с виду — европеец и денди, а внутри — кошмарная гадость.

Последовала коньячная пауза, и Марго ее переждала молча, опасаясь сбить собеседницу с мысли.

— Как ни смешно, папашин замысел насчет того, что молодой гениальный ученый наставит меня на путь истинный, оправдался, хотя и косвенным, странным образом. Я поняла, что единственный способ избавиться от контактов с братцем — начать хорошо учиться. Маленько поднатужилась и вылезла в отличницы. Папаша ходил счастливый и пел дифирамбы преподавательскому таланту сыночка, а я втихомолку посмеивалась… Так или иначе, я от него отделалась и никогда больше не видела. Папаша продолжал поддерживать родственные отношения и даже приглашал его иногда на обед, но я ловчилась устраивать свои дела так, чтобы с ним не встречаться. Но это не означало, что он оставил меня в покое…

Оборвав речь на полуслове, Лола задумалась, забыв даже о коньяке, и чтобы вывести ее из транса, Марго пришлось самой взяться за бутылку.

— Первый неприятный сигнал я получила лет через десять. К тому времени я уже успела подзабыть о своих детских неприятностях, быть может, и перестала бы так упорно избегать встречи с братцем, но он последние годы жизни болел, сидел сиднем дома и у нас не появлялся. Я тогда окончила экономический факультет, получила диплом с отличием, так отец ухитрился и красный диплом задним числом поставить в заслугу братцу, и меня это почему-то задело. Но папаша и мной был доволен, взял меня в свою страховую компанию, а вскоре сделал крупным акционером и ввел в правление. И еще купил мне квартиру, чтобы я без помех жила личной жизнью. Правда, при этом потребовал, чтобы я без его одобрения не выходила замуж, поскольку замужество дело уже не личное, а семейное. Одним словом, я имела все, что хотела, и могла делать, что вздумается. К великому удовольствию папаши, в бизнесе я быстро освоилась и заняла приличное положение уже не только из-за его денег… Да тебе это, наверное, и так известно, — Лола скосила глаза на Марго, и та подтверждающе кивнула.

— А личной жизнью жила в свое удовольствие. Мужиков часто меняла и ни одному на шею себе садиться не позволяла. Ничего не обещала дольше чем на день-два вперед и любые претензии по этой части пресекала мгновенно, сразу же полный расчет. И был у меня один очень удобный партнер: позвоню, если свободен, явится, нет — извини, занят, а сам никогда не набивался. Спортсмен-профессионал — каратэка уж или кунфука — не знаю, в общем, по части восточного мордобоя. Дурак-дураком, а в постели — что надо. И вот однажды я ему позвонила — с удовольствием, говорит, и немедленно припылил. Разговоры разговаривать мы не практиковали, да, собственно, и говорить-то с ним было не о чем, стало быть, сразу оказались в постели. Я уже кайф ловить начала, и вдруг — как ведро дерьма на голову вылили, ужас и омерзение — запредельные. И главное, ощущение знакомое, будто мой гениальный братец собирается меня трахнуть, а я сейчас умру от страха и отвращения. Я его оттолкнула и стала ругаться. Вижу, он на братца ничуть не похож, но гадкие ощущения не проходят, и я все равно в шоке. У парня, конечно, глаза квадратные. Так и так, говорю, извини, это мой старинный дефект внезапно сказался. Считай, что теперь я вроде как и не женщина, и сделай одолжение, не сердись и уходи поскорее. Он оделся, вежливо попрощался и укатил в своей тачке — все-таки эти восточные махалова кое-какую выдержку в людях воспитывают. Мне, только он ушел, полегчало, но такая тоска накатила, что заревела даже, а со мной это не часто случается. И заметь, повторяю, к тому моменту я его, братца-то, десять лет не видала, и давно уж о нем не вспоминала.

Возникла долгая пауза, и Марго решила подбодрить рассказчицу:

— Я заметила, ты стараешься не произносить его имя — Легион. Это не случайно?

— Нет, конечно. Это идиотское имя вызвало у меня неприязнь еще до знакомства с ним. Я и тогда избегала его произносить. А сейчас, к тому же, я боюсь его приманить, накликать, что ли. Может быть, это мое суеверие, а может, и нет. Ведь речь не идет о чем-то понятном и естественном, — она опять замолчала.

Лола явно была готова замкнуться в себе, по-видимому чувствуя, насколько дико звучит ее рассказ для такого рационального человека, как Марго.

— И как я понимаю, — вставила та спокойным голосом, как если бы обсуждалось нечто обыденное, — подобные эпизоды стали далее учащаться?

— Именно так. Все чаще и чаще. Это просто осада какая-то, от моей личной жизни ничего не осталось. Я скоро буду годиться в монашенки.

Марго бесцеремонно фыркнула, на что Лола никак не отреагировала.

— Я обратилась к психиатру. К хорошему психиатру за хорошие деньги — понятное дело, сугубо конфиденциально. Он меня всячески тестировал и зондировал, в том числе, под гипнозом. А после заявил, что я совершенно здорова, и все это безобразие не является порождением моей психики. Что это, безусловно, вторжение извне в мое сознание, либо в сознание моих партнеров, либо в то и другое одновременно. Вторжение очень мощного экстрасенса — по сути дела то, что в просторечии именуется магией. Поэтому решение моих проблем не в компетенции психиатрии. Скорее всего, есть два пути. Первый — прибегнуть к помощи более сильной магии, но он лично в такие вещи не особенно верит и знает только, что они опасны для психики. Второй путь более простой и реальный: найти этого мага, то есть, экстрасенса, и договориться с ним, к примеру, попросту откупиться… Дальше ты можешь просчитать мои действия. Я решилась найти моего проклятущего братца и выяснить, какого дьявола ему от меня надо. Но тут началось такое, от чего у меня чуть крыша не съехала, — отчаянный бред, даже рассказывать язык не поворачивается…

— Да уж валяй, что теперь делать. — Марго в качестве моральной поддержки налила обеим по внушительной порции коньяка.

— Я стала ему звонить. К телефону поочередно подходили две какие-то женщины, которые посылали меня подальше, одна вежливо, а другая невежливо. Наконец, он взял трубку сам, я узнала голос, но его речь была совершенно бессмысленной. Впечатление полной невменяемости. По-моему, он не понял, с кем говорит, но слово «приходите» я из него все-таки выдавила. Я не сомневалась, что его мегеры попытаются меня спустить с лестницы, и взяла с собой телохранителя. Так по пути из него вдруг поперла эта самая мерзость, и он начал лапать меня прямо в машине. Я чуть не задохнулась от злости и омерзения, кое-как изловчилась фукнуть ему в рожу из баллончика и выкинуть на улицу. Поехала одна, но ни на звонки, ни на стук дверь не открывали. И тут еще привязались двое пьяных, да так настырно, что пришлось еще раз пустить в ход баллончик. Ждать, пока они очухаются, я, понятно, не стала — так ни с чем домой и уехала. Пришлось на него плюнуть, потому что на следующий день я улетала в Америку… Тоже была веселая история… А когда вернулась, позвонил папаша и сообщил, что мой гениальный братец скончался, что похороны через день, и приличия требуют, чтобы я там поприсутствовала. С любовью и удовольствием, ответила я и расхохоталась, но папаша, к счастью, сразу повесил трубку. Я была такая счастливая! И решила отпраздновать по-своему. Я ведь к этому времени шарахалась от каждого встречного и потому в смысле личной жизни сидела на голодной диете. А как раз накануне ко мне в офис приезжал по делам человек из Германии — очень кондиционный мужчина, этакая белокурая бестия. И заодно пробовал клеиться, по-немецки, по-ихнему — и нахально, и вежливо одновременно. И я прямо с утра звоню в гостиницу, извините, герр Рихтер, мне одно место в немецком переводе нашего соглашения кажется неточным. Он сейчас же приехал, ну, я корчу из себя дурочку, а он снисходительно объясняет: здесь, мол, пассивный причастный оборот, в современном деловом языке так принято, и никаких разночтений быть не может. Ах, говорю, герр Рихтер, вы меня так выручили! И я настолько вам благодарна, что приглашаю вас отпраздновать мой день рождения. Заявились мы в ресторан, хоть у него голова и немецкая, уже сообразил, что к чему, кладет руку мне на колено и говорит: как же вы, фройлен Паулс, сумели преуспеть в бизнесе, когда вам исполняется явно не более двадцати лет? Ошибаетесь, отвечаю, и кладу свою ладошку на его руку, мне намного меньше, я сегодня заново родилась! К десерту он мои коленки успел обследовать до самого живота, и я говорю: пора ехать. Ну, думаю, герр Рихтер, придется тебе поработать. И представь себе, через минуту в машине внезапно, как дубиной из-за угла, — то же самое проклятое ощущение, что никто иной, как мой братец меня за грудь лапает. Ощущение омерзительно достоверное и ужас невыносимый. У меня чуть истерика не случилась. И еще непонятно, что с немцем делать. Ему же по-простому не скажешь, как нашему: извини, Фриц, ты мне вдруг опротивел, так что не держи зла и вали на родину!

— И как же ты выкрутилась? — с чисто женским любопытством поинтересовалась Марго.

— Пришлось импровизировать, — улыбнулась Лола, и Марго подумала, что за все время знакомства она лишь второй раз видит ее улыбку. А улыбка хорошая, открытая. — Теперь, говорю, поедем в бизнес-клуб. Мой папа, мол, устраивает прием по случаю моего дня рождения, а мне хочется тебя познакомить с родителями. Там будет пресса, и телевидение, и весьма важные персоны, так что я буду тебя представлять не совсем как жениха, а просто как друга. У него морда вытянулась, свои руки сразу убрал, ай-ай-ай, говорит, что же ты заранее не сказала, я бы время иначе распределил, а сейчас, ничего не поделаешь, должны быть деловые звонки из Германии. И мигом слинял. А меня стошнило, натурально наизнанку вывернуло. Фриц звонит на другой день, и я…

— Ладно, черт с ним, с немцем. А с тобой-то что дальше было? — бесцеремонно перебила Марго.

— Пошла на похороны, поглядеть на него в гробу. Надеялась, хоть это поможет. Но, увы, ничего подобного. Он по-прежнему меня доставал, все чаще и чаще. Житья никакого не стало… Я сходила опять к психиатру, к другой знаменитости, в Германии. И ответ был тот же самый: это не входит в его компетенцию.

— Итак, тебя преследует человек, умерший почти два года назад, и это не входит в компетенцию психиатрии, — задумчиво подвела итог Марго. — Не проще ли предположить, что тебя преследует нечто… или некто другой? И что та неприятная для тебя сила… или, скажем, субстанция, которая внезапно проявлялась в твоих знакомых, точно так же, как в них, внедрялась и в твоего покойного брата?

— Я об этом, естественно, думала. Но какая в сущности разница? В конце концов, это вопрос всего лишь терминологии. Я, как и ты, человек здравомыслящий. Когда и после его смерти от этого не избавилась, стала отслеживать и сопоставлять. Даже записи начала вести. За год набралось около сотни случаев. Девяносто процентов — мужчины, в основном из тех, что ко мне клеются.

— Это потому, что к тебе все подряд клеются, — хмыкнула Марго.

— Возможно… Если у меня появляются новые знакомые, то ЭТО случается с ними в течение нескольких дней, не больше восьми, или вообще не случается. С тобой я основательно перестраховалась, больше месяца, прежде чем решилась на разговор.

— Именно поэтому ты меня постоянно проверяла на ощупь?

— Разумеется. Согласись, если бы в тебе, следователе, который имеет право меня допрашивать, появилось это ОНО… нет, все-таки ОН, извини, мне так проще… было бы совсем ужасно.

— Да, в здравом смысле тебе не откажешь.

— Я не знала, как быть. Ведь и посоветоваться не с кем, разве что с психиатром, так даже те открещиваются. Обращаться к магам и колдунам? Тогда окончательно крыша съедет, да и боюсь я их, как чумы. И я приняла единственно разумное с моей точки зрения решение: ограничить свой круг общения теми, к кому он доступа не имеет. А с новыми людьми сближаться осторожно, устраивать каждому нечто вроде испытательного срока или карантина, что ли. Конечно, это означало изменение образа жизни, но я и на это пошла. В общем, существование стало более сносным, как-никак избавилась от постоянного страха. И тут начались эти самоубийства. У меня совсем опустились руки. Отношения ко мне они не имеют, я уверена. Просто источник один и тот же, но кому это объяснишь? Хорошо, хоть ты поняла, с этим мне повезло.

Лола умолкла, и теперь опасливо поглядывала на Марго, словно прикидывая, не вырастет ли сейчас у нее на плечах собачья голова или еще что-нибудь в этом роде.

Сквозь штору на окне уже пробился и блуждал по стене первый, еще красноватый, луч солнца, и слышалось суетливое рассветное щебетание птиц.

Несмотря на усталость, Марго в отведенной ей спальне на втором этаже заснула не сразу. Ее все раздражало — собственные руки и ноги, и слишком мягкая кровать с пуховой периной, и птичьи трели в непосредственной близости от окна. Пришедшее вместо нормального сна полудремотное напряженное состояние не останавливало сумбурный поток мыслей.

Проснулись за полдень. После купания и пары банок холодного пива на пляже все окружающее, включая эту буржуйскую дачу и ее хозяйку, стало казаться Марго более сносным, чем ночью.

Обед был устроен на открытой веранде, и во время еды Марго несколько раз ловила вопросительные взгляды Лолы.

— Вижу, ждешь, чтобы я тебе что-то сказала. А мне говорить неохота. Я юрист, и при должности. Мое слово — не воробей. Говорю, когда знаю, что именно говорю. А фантазии, что мои, что твои — им одна цена, никакая.

— Скажи только то, что знаешь, — с грамотной юридической цепкостью пристроилась к ее сентенции Лола.

— Знаю, что рядом с тобой уголовного дела нет. Следствие прекращено за отсутствием состава преступления. Сколько бы самоубийств ни последовало, ты в категорию подозреваемых не попадаешь. Я эти самоубийства коплю, и только — так мне начальством велено. Даже если из них со временем кто-то попробует состряпать дело, твоя возможная роль в нем — только свидетель. Вот и все.

— Как же так — нет преступления? Самоубийства-то вынужденные!

— Экая ты все-таки темная… Конечно, вынужденные. Да только ведь преступление — это действие либо, в отдельных случаях, бездействие человека или группы людей. А тут таких людей нет. Мало ли что их вынуждает, может, солнечная активность, нынче много всяких теорий. А то комета или бацилла какая. И насчет твоего брата-покойника — его в прокуратуру не вызовешь, не в гробу же ему приезжать! — Марго закончила свою речь вполне милицейской шуткой, даже ей самой показавшейся грубоватой.

— Стало быть, — скучающим тоном задала вопрос Лола, — ты копишь самоубийства, и все? И никаких — как это называется — следственных действий предпринимать не собираешься?

— Не собираюсь. Если не грянет что-нибудь новенькое.

— Хорошо. А я не могу предложить тебе и дальше копать это дело? Как частному детективу, с соответствующей достойной оплатой?

— Я следователь прокуратуры. И брать халтуру на стороне не имею права. А было бы что копать, то копала бы и по должности. Если ты веришь во все, что рассказывала, а похоже, что веришь, то должна и сама понять — это вне компетенции правовых органов. Да и частного детектива тоже. Тут впору звать шамана, с бубном да погремушками.

— С шаманом повременим. — Лола без раздражения вернула разговор в деловое русло. — Сейчас это вне компетенции. А потом? Неизвестно, что ОН нам еще поднесет… Разве ты не можешь, как частное лицо и юрист, немного, скажем так, присмотреть за мной? Чтобы в случае чего был разумный свидетель. Или вовремя что присоветовать. Опять же, за приличный гонорар, разумеется.

— Экая ты, однако, настырная. Впрочем, это уже ближе к реальности. Присмотреть — оно можно, хотя из следователя свидетель плохой. Ну да ладно, попробуем. А вот с гонорарами пока тоже повременим. И не потому, что я согласна работать «за так», нынче времена не такие. Но твоя история — дикая, и чем обернется — неведомо. А факт передачи денег иной раз все равно что пуля в затылок. Так что это отложим, авось, за тобой не засохнет.

— Не засохнет, не сомневайся. И с текущими расходами, если что, не жмись… в любой момент, сама понимаешь.

— Для начала давай вот что сделаем. Если я не ошибаюсь в тебе, ты беседы свои с психиатрами наверняка на диктофончик записывала. Они знали об этом?

— Знали.

— Сделай с них распечатки в трех экземплярах. Пометь дату и время. И организуй нотариусов, чтоб заверили дату и подписи. Одну копию положи в свой банковский сейф, вторую храни, где хочешь, а третью передашь мне.

Отказавшись от предложения остаться на воскресенье, Марго отбыла в город на электричке, на прощание снабдив свою подопечную еще одним полезным советом:

— Будешь путаться с мужиками — в случае чего баллончиками больно-то не разбрызгивайся. Ежели, к примеру, у него астма, можешь схлопотать непреднамеренное убийство. Лучше предупреждай заранее, что у тебя бывают заскоки.

2

Сидя в полупустом вагоне электрички и мысленно подводя итоги этой короткой загородной прогулки, Марго, в общем, осталась довольна собой. Ничего лишнего не обещала, не отвергла заранее возможный заработок, что расценила как маленькую победу над собственной строптивостью, и в значительной мере удовлетворила свое любопытство.

Дома она, как обычно, скоротала остатки вечера за телевизионным сериалом и скромным ужином, подкрепленным несколькими рюмками водки. А потом, уже собираясь ко сну после душа, в ванной, не успев даже обтереться полотенцем, принялась рассматривать себя в зеркале, чего за нею до сих пор никогда не водилось. Ведь совсем не уродина, если разрисоваться как надо, можно и за шлюху сойти, а мужики не обращают внимания. Вроде бы, все на месте, и грудь в порядке. Худощава, конечно, вот ключицы торчат, но другим-то женщинам это не мешает. А что возраст под сорок — так еще же не сорок… Да и вообще… К Лолке, небось, и за сорок будут липнуть, что мухи, если до сорока доживет. Стоп, с чего это ей пришло в голову?.. Хотя, естественный ход мысли. Если смерть вокруг нее топчется, то когда-нибудь, рано ли, поздно, и на нее наступит. Да и черт с ней, с Лолкой, о себе бы подумать… В чем же все-таки дело?.. Выражение лица? Да, пожалуй, отчужденное, настороженное, — это определенно отпугивает. Детдомовское наследство… Она попробовала небрежно улыбнуться, и ничего не вышло: на губах улыбка, а глаза все равно угрюмые. Забавно все-таки: если у тебя нос не такой, можно пластическую операцию сделать. А выражение глаз какой хирург сможет подправить?

Уже в постели, отложив детектив, где какой-то Стив и какая-то Рут без конца прятали какие-то деньги, она, засыпая, подумала, что завтра приедет с дачи ее сожитель, и в голову не будут лезть дурацкие вопросы, хотя с ним вдвоем не намного веселее, чем в одиночестве. И еще подумала, что если бы он вдруг объявил, что решился, наконец, на развод и хочет ее, Марго, взять в жены, то она бы совсем не обрадовалась и, скорее всего, отказалась.

Лола почти месяц не давала о себе знать, и Марго редко о ней вспоминала. Начался сезон отпусков, и начальство свалило на Марго кучу утомительных дел. От этой однообразной рутины она чувствовала себя отупевшей и находила в этом странное удовлетворение. И когда в один из вечеров, дома, она услышала в телефонной трубке знакомый детский голосок, ее охватило раздражение, но она не дала его почувствовать собеседнице, ибо это было бы непрофессионально.

Пунктуально выполняя рекомендацию Марго, Паулс доставила ей нотариально заверенные стенограммы своих бесед с психиатрами. Несмотря на острый недостаток времени, Марго ознакомилась с ними — содержание приблизительно соответствовало тому, что рассказывала ей сама Лола. Марго не поленилась навести справки — ей сказали, что подпись каждого из этих специалистов значит больше, чем заключение любого консилиума. И обе знаменитости своим авторитетом не только удостоверяли психическую полноценность Паулс, но и совершенно серьезно обсуждали ее фантазии, не считая их ни заведомым враньем, ни абсурдом.

Марго сама не ожидала, что эти несколько десятков страниц компьютерной распечатки, зачем-то переплетенные в виде двух аккуратных брошюр (проклятые буржуи, с жиру бесятся), внесут такую сильную смуту в ее внутренний мир. У нее не нашлось времени — более того, по-видимому, было нежелание, прикрытое отсутствием времени, — проанализировать свое отношение к рассказу Паулс. Оказалось, она весь этот месяц пребывала в убеждении, что никаких стенограмм не увидит, а если увидит, то это будут утешительные беседы врачей с шизофреничкой, страдающей манией преследования. Потому она, собственно, и перестала вспоминать о Паулс, решив про себя, но не оформив в виде четкого умозаключения, что та — просто сумасшедшая. Что же касалось самоубийств, то вокруг сумасшедших всегда группируются странные совпадения, с чем Марго сталкивалась неоднократно, и, видимо, это по-своему естественно. Теперь же в ее сознании поневоле происходила реанимация всей этой истории, сопровождаясь, увы, недоумением и растерянностью.

Она всегда считала само собой разумеющимся, что то, чего нельзя потрогать, увидеть и зафиксировать, как бы и не существует или, по крайней мере, без ущерба для дела может считаться несуществующим. Это мировоззрение постоянно подпитывалось культом вещественных доказательств, бытующим в следственных органах и, объективно, безусловно необходимым. Один из первых наставников Марго, начальник следственной бригады, увлекался охотой и при всяком удобном случае любил повторять: «Нет такого зверя, который не оставлял бы следов». И Марго до поры до времени воспринимала это изречение как конечную мудрость.

Первая трещинка в умственной скорлупе Марго возникла при проведении следствия по одному из ее первых самостоятельных дел, юридически несложному, но причудливому и странному. На пригородной испытательной базе электромеханического объединения прямо в складском помещении сгорела кладовщица. Свидетелями события были сторож и его собутыльник, приведенный на рабочее место сторожем в нарушение должностной инструкции. Прокурор намекнул, что неплохо бы с этими двумя как следует разобраться и превратить их из свидетелей в обвиняемых, по принципу «больше некому». Но главным образом раззадорила прокурора абсурдность их показаний. Отоварившись в магазине сразу по открытии его с перерыва, они направились к складу. Войдя внутрь, они увидели Фроську посреди помещения. Приятель сторожа с ней поздоровался, она же ответила на приветствие и уронила на пол связку ключей. А когда нагнулась за ними, то ее охватил огонь, начиная с верхней половины туловища, причем пламя было голубоватое и шумящее, наподобие газовой горелки. Когда они, сорвав со стены огнетушитель и приведя его в действие, добежали до Фроськи, тушить уже было нечего. Сознавая бессмысленность своих действий, они вызвали пожарников и «скорую помощь». Первой приехала «скорая», экипажу которой была предъявлена еще теплая кучка золы и пепла, и врач, следуя правилам, позвонил в милицию. Вопреки гипотезе прокурора, Марго с помощью показаний продавщицы, кассира, диспетчеров «скорой помощи» и пожарных, а также хронометража на шестисотметровом пути от магазина до склада, как «дважды два» доказала, что активного участия в эпизоде эта парочка принять не могла. Но кучка пепла требовала хоть какого-то объяснения. Возникла версия об утечке газа из подвального газопровода, но в таких случаях происходит взрыв, а не локальное горение. Дотошная Марго обратилась за консультацией в крематорий и получила официальную справку, поразившую ее количеством калорий и кубометров газа, потребных для превращения человека в золу. Марго тогда как раз была замужем, и, стараясь помочь, муж принес ей журналы и книжки, как ей показалось, со слишком яркими для юридического источника обложками, где говорилось о случаях, в том числе и документированных, беспричинного или, по-научному, спонтанного самовозгорания людей. Ее начальник эту версию жестко забраковал, не пытаясь даже вникнуть в нее, и Марго его поняла: любое признание следственными органами возможности самовозгорания людей стократно опаснее самих возгораний. Вместо всякой фантастики начальник ей посоветовал увязать непонятное событие с имевшимися на складе баллонами кислорода — в случае утечки могло образоваться кислородное облако, погубившее кладовщицу. Дело пополнилось показаниями свидетелей о том, что Фрося много курила и всегда при себе имела сигареты со спичками. А справка из крематория была заменена другой — из Военно-медицинской академии, от профессора, авторитета по специфическому водолазному недугу — кессонной болезни и методам ее лечения, в частности — кислородной рекомпрессией. На основании, увы, не единичного печального опыта он утверждал, что в обогащенной кислородом атмосфере человек может вспыхнуть от самой ничтожной искры и сгореть мгновенно, словно охапка сухих листьев. Дело было закрыто, следственное заключение гласило: «несчастный случай», и Марго похвалили. Но она-то сама знала, что кислородные баллоны на складе хранились под замком в отдельной кладовой, что их вентили были опломбированы и что даже в маленькой закрытой кладовке не обнаружилось избытка кислорода в воздухе. Впоследствии память Марго вытолкнула эту историю, как психологически не комфортную, из постоянного мысленного обихода, но где-то в глубине сознания осел вывод о том, что нечто, противоречащее опыту и разуму, тем не менее, может быть фактом.

Вторым делом, расширившим ее кругозор, было хищение ценных цветных металлов и связанные с ним незаконные банковские операции. Дело оказалось сложным и разветвленным, состоящим, по сути, из нескольких дел, по характеру и масштабу оно не укладывалось в компетенцию районной прокуратуры и, к большому удовольствию Марго, его забрала к себе ФСБ. Но кое-что для себя новое ей довелось все же узнать, и она успела многому удивиться. Если раньше при слове «хищение» ей представлялись заводские цеха или склады, подкупленная охрана и подозрительного вида люди, грузившие объект хищения в фургоны с фальшивыми номерами, то здесь все выглядело совершенно иначе. Трое из подследственных в процессе преступной деятельности не прикасались вообще ни к чему, кроме клавиатуры своих служебных компьютеров. Во время следственного эксперимента Марго наблюдала, как щуплый человечек в очках, не выпуская изо рта сигареты, щелкает клавишами, задумчиво пускает клубы дыма в экран монитора и набирает коды чужих банковских операций, а в результате за тридевять земель, невесть где, другие компьютеры переводят крупные суммы на указанные им счета или предписанным образом изменяют их реквизиты. Все это стало бы понятнее, если бы после этих перемещений какие-то люди в срочном порядке снимали гигантские суммы со счетов в банках и увозили мешки с деньгами в неизвестном направлении, но ничего подобного не происходило. Преступление начиналось и кончалось в компьютерах. Марго полностью доверяла экспертам, но никак не могла себя убедить, что имеет дело с полноценным преступлением. И уж совсем не по уму ей было понять, как эти оккультные операции увязываются с тем, что в конце цепочки, в данном случае в Калининградском порту, кто-то все-таки грузил реальные слитки иридия на реальный грузопассажирский теплоход, не подозревая при этом, что принимает участие в сложнейшей совокупности действий, именуемой «хищение в особо крупных размерах».

Марго облегченно вздохнула, когда перестала иметь отношение к этому делу, но вынуждена была признать, что преступление может совершаться вне материального мира, исключительно в информационной сфере, и только по специальной команде эта криминально подпорченная информация, подобно бактерии или вирусу из пробирки, может губительно влиять на события материального мира.

Были и другие мелкие случаи, воспитавшие в Марго, как она полагала, определенную широту мышления. Но она всегда твердо знала, что всякие аномалии являются исключениями, подтверждающими правила, и когда речь идет о делах следственных, недопустимо признавать в правилах возможность существования аномалий, заранее готовя тем самым лазейки для будущих преступников. Она же сама должна отстаивать правила, а учитывать исключения не обязана, более того — не имеет права. Что же до Паулс, то все, с ней связанное, было сплошной аномалией и, следуя логике, не касалось Марго.

Примерно в таком ключе наведя порядок в своих мыслях, Марго тем не менее обнаружила, что никак не может выкинуть Паулс из головы. Пришлось признать, что история Паулс успела каким-то образом войти в область личных интересов Марго, то есть, как принято теперь выражаться, стала ее хобби. Отправляя брошюры Паулс почему-то в сейф, а не на полку шкафа, где хранились дела самоубийц, Марго не вполне логично пришла к заключению, что ей самой следует проветриться и отдохнуть. Впрочем, мысль была своевременная, ибо по графику отпуск Марго начинался через неделю, в конце июля.

Действуя по заранее намеченному плану, сожитель Марго объявил жене, что часть отпуска, две недели, намерен провести с приятелем на рыбалке. Такая мотивировка у них в семье считалась законной и использовалась уже три года подряд. Предполагалось, что вместе с Марго они уедут на Азовское море, чтобы поплавать в соленой воде и погреться на южном солнце. И вот, можно сказать, в последний момент, Марго взбрыкнула. Она впервые применила к себе мысленно это слово, отчего получила определенное удовольствие. Она сказала, что ей не хочется рвать отпуск на части и давно пора повидаться с родственниками, а его жене, наверняка, все известно об их делишках, и стало быть, теперь не только он врет жене, но и она ему, и все это рано или поздно завершится скандалом. Он отреагировал вяло, не стал спорить и уговаривать, и даже не обиделся на то, что их давние и на свой лад семейные отношения она назвала «делишками». Это разозлило ее окончательно, и внезапный разрыв, по крайней мере, на время отпуска, был подтвержден обеими сторонами.

А родственников у Марго почти не было — порода, что ли, такая, неживучая и неплодовитая. Отношения она поддерживала только с двоюродным дядькой, который был не намного старше ее, и его сыном, то есть своим троюродным братом, к коему испытывала материнские чувства, за неимением других объектов их приложения.

Дядька Платон, которого еще со студенческих лет она называла Платошей, в наше смутное время воплощал в себе качества, с точки зрения Марго, достойные уважения. Окончив Медицинский институт, он по распределению, вместе с женой-однокурсницей, уехал в забытую Богом сельскую больницу в Вологодской области, в которой проработал почти двадцать лет и оставался в ней до сих пор. Он ни разу не делал попыток перебраться в более престижное место, и вообще, продвинуться в смысле карьеры, хотя имел репутацию талантливого и грамотного врача. В отличие от него жена, по истечении положенных трех лет, рассталась с обязательной работой, а заодно и с мужем, и перебралась в Москву, где, освоив акупрессуру и мануальную терапию, сделалась модным целителем и обзавелась новой семьей. Их сына Олега она держала сперва при себе, но с появлением маленькой сестры, полностью поглощавшей свободное время матери, он постепенно прибился к отцу, и среднюю школу окончил уже у него, причем, с золотой медалью. Мальчика, начиная с восьмилетнего возраста, отличало поразительно устойчивое, прямо маниакальное пристрастие к морю, кораблям и морским сражениям. И хотя отец не любил ничего военного, он не препятствовал поступлению сына в военно-морское училище. Тот уже перешел на второй курс. У Марго же курсантское состояние родственника, которого она в душе почему-то считала не троюродным братом, а племянником, вызывало умиление. Она считала, что при нынешнем бедственном положении армии и флота офицерами стремятся стать только благородные люди. А само слово «курсант» высекало в ее воображении расплывчатые представления о праздничных школьных балах, о первых прогулках под руку вдоль тенистых бульваров и робких поцелуях в тени цветущих акаций, фокусируя ее ностальгию по красивой и беззаботной юности, которой у нее никогда не было. Племянника, впрочем, она называла чаще не курсантом, а гардемарином, отталкиваясь от полюбившегося ей телевизионного сериала.

В их деревенском доме Марго принимали всегда хорошо. Раньше она там проводила полностью каждый отпуск, а последние три года урывала всего по одной или по две недели, после поездки на юг ради поддержания своей флегматичной любовной связи. На этот раз она решила провести у Платона весь отпускной месяц.

Несмотря на наличие университетского диплома и знака, Марго иногда остро ощущала ремесленный характер, второсортность полученного ею вечернего образования, страдая столь распространенным у нас комплексом недоучки. А вот Платон, мало того, что отличался всегда эрудицией, так и сейчас умудрялся, живя в глуши, не упускать из виду всевозможных новинок науки не только своей медицинской, но и в других областях. Потому для Марго каждая поездка в вологодскую глубинку имела значение и просветительное, и она отдавала себе отчет, что своими скромными успехами в интеллектуальном развитии обязана исключительно Платону.

Ее поражало, насколько его старинное имя — Платон — подходит к его личности и положению в обществе. Она пребывала в несокрушимой уверенности, что, будь сейчас жив Антон Павлович Чехов, он непременно знался бы с Платоном, наезжал к нему в гости каждое лето и писал у него в доме рассказы о деревенской жизни.

Время приезда Марго в это лето выпало не совсем удачное: каникулы Олега были короткие, поскольку ему предстояло участие в учебном морском походе. Так что дней через десять Платон вместе с ним намеревался отбыть в Петербург, чтобы проводить сына в его первое плавание. Он утешил Марго тем, что его отлучка продлится не больше недели, ибо хоть он и накопил неиспользованных отпусков на год с лишком, больница без него долго продержаться не сможет. А Марго эту неделю будет присматривать за домом и огородом.

Дни до их отъезда прошли спокойно и радостно — впоследствии Марго удивлялась, как у нее тогда не возникло даже тени предчувствия, что на долгое время вперед это последние безмятежные дни в ее жизни. Пока Платон в больнице оперировал аппендициты и грыжи или гипсовал переломы, Марго и племянник путешествовали на лодке по ленивой зеленой реке и близлежащему озеру, не без успеха занимаясь ловлей рыбы, — гардемарин знал толк в снастях и был удачливым рыбаком. Время от времени Марго улыбалась своим мыслям: ее сожитель, теперь она поняла — уже бывший сожитель, — три года постоянно бубнил о рыбалке, и в результате отправилась на рыбалку она, а он — к семье на дачу. Это ей показалось смешным, и она удивилась: неужели у нее начало прорезаться чувство юмора?

Но интереснее всего были для Марго вечера, когда они втроем располагались ужинать за дощатым столом между кустами смородины и сирени. Август стоял теплый, а комары уже свое отлетали, и ничто не мешало засиживаться допоздна за рюмочкой — традиционной деталью быта всякого сельского врача. Против ожиданий Марго и к ее облегчению, этого дома не коснулась нужда, настигшая нынче большинство врачей, не освоивших коммерческие аспекты медицины, — в основном, за счет того, что многие бывшие пациенты Платона считали своим долгом периодически присылать ему подарки. Огород же его на доброхотных началах возделывали соседки, заходя помочь вроде как наугад, а на самом деле по четкому графику, о существовании коего Платон не имел и понятия.

Олег уходил спать рано, без улыбки ссылаясь на «привычку военного человека», для Марго же раскрывались анналы энциклопедических знаний и всяческой премудрости. Под шелест крыльев ночных бабочек, суетившихся вокруг луноподобного шара фонаря, Марго жадно впитывала обильную информацию, не забывая, впрочем, подливать в рюмки и вульгарную aqua vita. В этом году разговоры крутились, в основном, около парапсихологии, гипноза и внушения на расстоянии, и Платона несколько удивлял стойкий интерес следователя прокуратуры к этим, в общем-то, путаным и не очень ясным материям.

Марго еще в поезде для себя постановила выкинуть из головы и Лолку, и связанную с ней живодерню, но уже на третий день не выдержала и выложила Платону от начала до конца всю историю. Более того, она поняла, что это было одной из главных целей ее поездки. Значит, все-таки эта Паулс крепко засела у нее в голове.

Почувствовав непраздную заинтересованность Марго, Платон высказался осторожно и прагматично. Да, под гипнозом человек способен совершить что угодно. Известны также вполне доказанные случаи гипноза или внушения на расстоянии, правда, не такой интенсивности, но это, в конце концов, разница лишь количественная, не меняющая сути явления. В данном случае речь идет либо о гипнотизере феноменальной силы, либо о научном злом гении, придумавшем устройство для усиления и трансляции на расстоянии этих неисследованных пока излучений. Такую возможность принципиально нельзя отвергать. Но при любых обстоятельствах за всем этим стоят люди, один или несколько, которых можно найти и пресечь их деятельность.

— Да, — уныло согласилась Марго, — и я примерно так рассуждала. Но у нас нет никаких зацепок. А из ничего нельзя расследовать ничего. И вдруг это вообще не люди?

— На что ты намекаешь? На природные явления, некую стихию? Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю, — Марго вдруг почувствовала себя полной дурой, — излучения, бактерии, вирусы… или вещества в воде, в атмосфере…

— Это несерьезно. Существуют наркотические вещества, часто приводящие к суицидным попыткам — ЛСД, например… Но регламентировать способ, это уж слишком. Да и люди, ты сама говорила, настолько разные… нет, это нереально. За этим кроется человеческая воля, и очень опасная.

— Но все-таки, — заупрямилась Марго, — если мы имеем дело с однообразным систематическим проявлением, можно ли отличить природное явление от человеческой воли?

— Только по наличию обратной связи. Природное явление не будет реагировать на твои действия, а человек отреагирует.

— Ты меня утешил, — хмыкнула она, — это вдохновляет.

— Да куда же ты денешься? Люди гибнут, и ты не сможешь сидеть сложа руки, уж настолько-то я тебя знаю.

— Но я даже не представляю, с чего тут можно начать.

— Хотя бы с того, что факты должны стать достоянием… ну, если не общим, во избежание паники, то по крайней мере науки и систем безопасности на государственном уровне. Неужто не понимаешь, насколько это опасно? А если ОНО вдруг начнет развиваться и трансформироваться? Даже подумать страшно.

— Достоянием… — Марго безнадежно махнула рукой. — Ты не представляешь, сколько диких и странных дел похоронено в наших архивах. Правовая система отторгает все необъяснимое, и если подумать, так оно в общем и правильно. И сейчас мое начальство, наоборот, делает вид, что это нас не касается.

— Начальство… подумаешь. Тебе строптивости не занимать. Впрочем, можем вместе помозговать, только потом… А сейчас обращаю твое внимание на два парадоксальных факта: во-первых, у нас кончилась выпивка, а во-вторых, скоро рассвет.

Словно в подтверждение его слов, в кустах пиликнула какая-то птаха, и Марго подумала, как хорошо сейчас будет свернуться в постели калачиком.

— Ладно, — сонно кивнула она, — отложим до завтра.

Порешили на том, что сейчас Платон отправится вместе с сыном, проводит его в плавание, потом вернется в деревню, и к концу отпуска Марго устроит свои дела так, чтобы погостить у нее в Петербурге и оказать ей моральную и мозговую поддержку. Но судьба рассудила иначе.

Сначала все шло по плану. Марго вручила им ключи от своей городской квартиры, и они отбыли, выпив с ней на прощанье шампанского, с подтекстом «счастливого плавания». Оставшись одна, Марго с усердием копалась в огороде и хлопотала по дому, в меру способностей наводя в нем уют. Но в условленное время Платон не появился, хотя учебный корабль ушел в рейс точно в срок — Марго отследила репортаж об этом по радио. А через неделю пришла телеграмма: «Приезжай».

Дверь ее квартиры только после второго настойчивого звонка открыл человек, которого она сперва не узнала — это был Платон, только постаревший лет на пятнадцать, седой, небритый и пьяный.

Марго мгновенно догадалась, что случилось несчастье, но подробности выясняла в течение трех дней. Мысли его были сбивчивы, а речь — бессвязна, но Марго не пыталась стимулировать последовательность изложения, чтобы избавить его от детального восстановления пережитого ужаса.

По разрозненным фактам схема эпизода получалась предельно простая. Они прожили спокойно несколько дней, ходили в кино, посещали музеи и один раз прокатились за город, в Петергоф, поглядеть на фонтаны. Раза два на Олега накатывали беспричинное беспокойство и возбуждение, но Платон посчитал их предотъездными эмоциональными всплесками. Накануне отплытия курсантам было предписано прибыть на борт судна к двадцати-ноль-ноль, и в три часа дня, пока отец сооружал дома некое подобие прощального обеда, Олег вышел купить какие-то мелочи, вроде расчески и зубной пасты. Полчаса на это было более чем достаточно, и когда он к четырем не вернулся, Платон настолько встревожился, что выглядывал несколько раз в окно и на лестницу, и как только позволили кулинарные обстоятельства, в половине пятого выключил духовку и пошел искать сына.

Далеко ходить не пришлось: внизу у подъезда уже суетилась милиция и стояла «скорая помощь». Их вызвала дворничиха, сначала решившая, что в закуток под лестницей забрался поспать пьяный, и тут же наткнувшаяся на лужу крови. Его отвезли в реанимацию, но врачам ничего не удалось сделать.

— Тебе повезло, что не в квартире, а под лестницей… Как бы ты потом здесь жила? — пробормотал Платон с мрачной усмешкой, перешедшей в болезненную гримасу, и Марго в его словах померещился скрытый упрек.

— Если бы я вышел на полчаса раньше, кровотечение можно было остановить… если бы на полчаса раньше, можно было успеть… если бы на полчаса раньше… — у него появилась привычка произносить по нескольку раз подряд одни и те же фразы, словно он не понимал их смысла, и при этом слегка раскачиваться вперед-назад, как китайский болванчик.

Орудие самоубийства, складной нож со многими лезвиями, лежало на подоконнике, и Марго машинально отметила его присутствие здесь как недопустимый промах милиции.

Несмотря на свою угрюмую отрешенность, Платон перехватил ее взгляд:

— Немецкий… это я ему подарил… представь себе, я и подарил… он любил перочинные ножи и всегда их терял… а вот этот не потерял… этот почему-то не потерял… лучше бы он его потерял…

Марго чувствовала долю своей вины в происшедшем. Располагая достаточно зловещей информацией, она не отнеслась к ней серьезно. И вот ее легкомыслие обернулось такой страшной бедой. Она не верила, что это случайность. ОНО вычислило, нашло квартиру Марго. Значит, ОНО — умное. Лола ведь ни разу у нее не была. Следовательно, ОНО идентифицировало личность Марго и ее жилье. То, что ОНО не могло внедряться в сознание Марго, как выяснилось, не мешало ЕМУ следить за ней, пеленговать, или что-то еще в этом роде. Кроме того, у Лолы есть ее телефон. Профессиональная подозрительность подсказала Марго выяснить, кто мог иметь доступ к записной книжке Лолы. У Марго вдруг возникла отчаянная, жгучая ненависть к Паулс, звериное желание зарезать ее вот этим самым ножом, но привычная правовая дисциплина ума мгновенно погасила стихийную вспышку ярости. Кроме того, словно ощутив ее нелепый порыв, Платон бросил короткий, как ей показалось, агрессивный взгляд на лежащий на подоконнике нож.

Марго молча налила водки ему и себе.

— Вот тебе и ответ, — после паузы медленно и глухо произнес Платон, с тупой сосредоточенностью глядя внутрь фужера, — вот она, обратная связь… да уж, вот такая обратная связь…

Несмотря на глубокое шоковое состояние, а может, именно благодаря ему, он явно проникал в мысли Марго, или, по крайней мере, чувствовал, о чем она в данный момент думает.

— Если за этим стоят люди, — сказала она негромко, но с нажимом на каждое слово, — я их найду.

В его неподвижном, мертвом взгляде ничто не шелохнулось, и она не могла понять, слышит ли он ее.

— Мы их найдем, — добавила она, и опять с его стороны не было никакой реакции.

Марго налила водки снова.

За свою не такую уж долгую, но отнюдь нелегкую жизнь она выработала определенную стратегию поведения в стрессовых ситуациях. Нельзя затевать серьезных дел — они неизбежно в дальнейшем будут нести отпечаток этого стресса; нельзя делать ничего, требующего принятия взвешенных решений — в них обязательно появятся грубейшие ошибки. Можно ставить перед собой и тупо преследовать лишь простейшие ясные цели, и из них — только неотложные и совершенно необходимые.

В соответствии с этой, недешево доставшейся ей премудростью, на ближайшие дни она наметила три очевидные задачи. Во-первых, не дать Платону повредиться в уме или учинить над собой насилие. Во-вторых, не прекращая за ним наблюдения, переселить его в другое место, чтобы вывести из-под удара, на случай, если ее квартира просматривается пока невидимым, но от этого не менее опасным врагом. И, наконец, выяснить, мог или не мог Олег иметь какой-нибудь мимолетный, случайный, хотя бы телефонный, контакт с Паулс: не зная этого достоверно, Марго не могла вступить с ней в какое бы то ни было общение.

Переселение совершилось в первый же вечер. Старая приятельница Марго еще по детдому, уезжая на отдых, всегда оставляла ей ключи от своего жилья, твердо веря, что даже за время редких мимолетных посещений следователь прокуратуры успевает оставить некую специфическую ауру, и после его ухода отпугивающую грабителей. Взамен Марго могла пользоваться квартирой по своему усмотрению, и вот теперь впервые выпал подходящий случай.

Что касалось душевного здоровья Платона, то непрерывное потребление алкоголя Марго расценила как целесообразную защитную реакцию. Водка отупляла нервную систему и не давала все время держать в фокусе подробности происшедшего. И чтобы избавить его от пьянства в угрюмом одиночестве, Марго ничего не оставалось, как пить вместе с ним. Желая извлечь из этого занятия хоть какую-нибудь пользу для дела, она решила составить подробный график всех действий Платона и Олега для каждого из шести дней их совместного проживания в Петербурге. Поскольку в своих все еще бессвязных разговорах Платон беспрестанно возвращался к событиям этих дней, ей требовалось лишь изредка задавать наводящие вопросы, уточнять время тех или иных происшествий и незаметно для него делать записи в блокноте. Соответствующие шесть листков блокнота были заполнены уже более чем наполовину, когда, ответив на очередной пустяковый вопрос о времени киносеанса, Платон произнес бесцветным голосом:

— Если ты пытаешься вычислить, мог ли Олег вступить в контакт с твоей подопечной, то не мог. Даже по телефону. Трубку всегда брал я, и голоса были только мужские.

С удовольствием отметив, что его речь явно приходит в норму, Марго сочла излишним играть с ним в прятки.

— Все равно мне нужен подробный график вашего времяпрепровождения. Когда буду допрашивать Паулс, заставлю и ее расписать свои занятия за эти шесть дней. Вдруг обнаружатся совпадения, да и мало ли что…

— Понимаю. — Платон медленно и тяжело кивнул. — Ладно, бери авторучку…

На эти записи ушел целый день. Необходимость выражаться понятно, и вообще, как-то выстраивать рассказ оказалась полезной. Его бытовые замечания тоже сделались внятными, и взгляд стал осмысленным. Беспокойство Марго за его разум и физическое состояние стало утихать. Оставалось, правда, одно опасное отклонение от нормы: за те несколько дней, что Платон находился под ее наблюдением, он практически не спал. На отведенную ему в гостиной тахту он не ложился ни разу, и только иногда, сидя на кухне за столом, дремал, подперев голову ладонями. Увещевания Марго по этому поводу Платон рассеянно отклонял, ссылаясь на привычку поступать точно так же у себя в больнице. Марго такого режима не могла выдержать и время от времени оставляла его одного, поначалу не более чем на час, чтобы раскинуться на широкой супружеской кровати подруги. По мере того, как его состояние улучшалось, она увеличила эти сеансы сна до трех-четырех часов. И однажды, проснувшись, не обнаружила Платона ни на кухне, ни вообще в квартире. В панике она вылетела на улицу и осмотрела сперва все лестницы дома, потом скамейки в скверике по соседству и всевозможные закутки в окрестностях — нигде никаких следов.

Тогда она вернулась в квартиру и подвергла ее тщательному обследованию. Ее записная книжка, лежащая на телефонном столике, сейчас была раскрыта на странице с фамилией Паулс, тогда как Марго, со свойственной ей аккуратностью, всегда оставляла ее закрытой. Она, не раздумывая, набрала номер.

Трубку долго не брали, а сняв, прежде чем ответить, выдержали паузу.

— Слушаю. — Марго не сразу поняла, что показавшийся ей незнакомым хрипловатый сдавленный голос принадлежал Лоле, только предельно злой и напуганной. Похоже, она была не в себе.

— Лола, это Марго.

— Что вы мне врете! Отвяжитесь! — она явно готова была бросить трубку.

— Не дури, Лола. Я — Маргарита Софронова, следователь прокуратуры. Мне нужно с тобой поговорить.

Последняя реплика оказалась магической и возымела отрезвляющее действие.

— Слава Богу, это действительно ты. Он сказал, что ты далеко.

— Кто «он»?

— Человек, назвавшийся твоим родственником. Приезжай сейчас же!.. Пожалуйста.

— Он жив? — Марго слегка поперхнулась, задавая этот вопрос.

— Да, — ответ прозвучал неуверенно, — он без сознания.

— Буду через пятнадцать минут. Если захочет уйти, удержи любой ценой. Ты мне за него головой отвечаешь! — последняя фраза сорвалась с языка Марго самопроизвольно. Это была любимая присказка прокурора, и уже летя вниз по лестнице, она подумала, что глупость, по-видимому, тоже бывает заразной.

Когда Марго добралась до Паулс, Платон уже пришел в себя, но был очень слаб и полулежал на диване в гостиной, а Лола сидела в кресле в противоположном углу комнаты, вся напружиненная, и смотрела на него, как кошка на бульдога. Вся левая рука Платона от короткого рукава футболки до кисти была залита йодом и выше запястья неумело забинтована. В верхней части лба набухала шишка.

Отметив, что взгляд у него вполне осмысленный, Марго строго спросила:

— Ты нуждаешься во врачебной помощи?

— Нет… только очень крепкого чаю, — его голос звучал совершенно трезво.

Лола продолжала сидеть в своем кресле, и даже весьма выразительный взгляд Марго не заставил ее пошевелиться.

— Он знает, что говорит. Он врач, — стараясь не проявлять раздражения, ровным голосом пояснила Марго, и только после этого Лола поднялась и направилась на кухню.

— Говорить можешь?

— Могу… если не спеша.

— Как ты здесь очутился?

— Почти не помню. На меня нашло что-то странное. Позвонил ей, что говорил, не помню. Вышел на улицу, стал тормозить машины. Остановилась только «Скорая помощь». Представляешь, подрабатывают, как частники. Довезли. Я им заплатил, сколько спросили, и говорю — вы, ребята, хоть иногда вспоминайте про клятву Гиппократа. Они меня, ясное дело, обругали… Это надо же… «скорая помощь» подхалтуривает на улицах… Это трудно даже представить…

— Ладно, черт с ними, сейчас и не такое бывает. Что дальше было?

— С момента, когда позвонил в дверь, ничего не помню. Все как в тумане.

— Но как тебе это пришло в голову? Если приспичило, мог поехать со мной.

— Я же говорю, нашло что-то странное. В мозгу будто барабаны били. Я знал, что есть зло, мое личное и ничье больше, и я должен его уничтожить. Только я. В одиночку.

— Ничего больше не помнишь?

— Ничего.

— Хорошо. Подожди минуту, я похлопочу насчет чая. — Марго оставила его и вышла на кухню.

Лола добросовестно заваривала чай, но на появление Марго не отреагировала, даже не взглянула в ее сторону.

— Его сын десять дней назад вспорол себе вены, — неохотно выдавила из себя Марго. — Тем же способом. Так что ты не особенно…

— Вот оно что, — вяло процедила Лола. — А я решила, он сумасшедший.

— Так и есть, почти сумасшедший. Но скоро оправится, у него голова хорошая. Он ничего не помнит. Так что сейчас, при нем, расскажешь подробно, что здесь произошло.

— Не могу, — Лола поставила на кухонный стол огромный заварной чайник, с которым уже собралась было в гостиную.

— Это почему?

— Я же тебе говорила. После того как в них вселяется ЭТО, я не могу… просто видеть, не то что общаться. Страх и омерзение. Жуткий страх и жуткое омерзение.

— Да, я помню. Значит, и до него добралось ЭТО… Но послушай, дело серьезное. Я тебя с ним чаевничать не заставляю, можешь сидеть в дальнем углу. Он должен услышать все от тебя, не в моем изложении. Чем скорее расскажешь, тем скорее я его увезу.

Лола загнанно кивнула и покорно взялась за чайник.

Марго же с удивлением поняла, что отвращение Паулс к Платону ее не только не раздражает, но даже почти приятно. Это ей показалось странным, но сейчас не было времени анализировать свои ощущения.

Вернувшись в гостиную, Лола поставила чайник на стол, рядом — две чашки и сахарницу, и удалилась в свой угол. Учитывая ее воспитание, этот жест, в переводе на язык заурядной бытовой перебранки, означал приблизительно «Чтоб вам подавиться». Марго как ни в чем не бывало разлила чай по чашкам и одну из них подала Платону, который уже явно мог управиться с ней без посторонней помощи.

Для себя Лола достала коньяк, но после секундного колебания, вернулась к столу, поставила перед Марго две рюмки, наполнила их и только тогда окончательно угнездилась в своем кресле.

Марго глянула на Платона — вид он имел совершенно трезвый.

— Да ты, похоже, и вовсе протрезвел? — удивилась она.

— Конечно: адреналин и потеря крови, — пояснил он рассеянно, занятый исключительно разглядыванием повязки на своей руке и, по-видимому, изумленный ее аляповатостью.

— Тогда коньяк тебе будет на пользу, — Марго передала ему рюмку и обернулась к Лоле: — Ну как, ты готова?

— Да! — выплюнула та. Она чувствовала, что Марго намеренно выводит ее из себя, и злилась, по неопытности не понимая, что это — достаточно банальный прием допроса.

— Тогда приступай.

— Этот человек позвонил мне вечером, в семь, и сказался твоим родственником. Потом заявил, что должен что-то мне сообщить. Я спросила, почему звонит он, а не ты, и он объяснил, что ты в Вологодской области на отдыхе…

Лола говорила вяло, иногда запинаясь и обращаясь исключительно к Марго, будто Платон был неодушевленным предметом.

— Так и было, только неделю назад, — безмятежно уточнила Марго, стараясь придать разговору более эмоциональный характер.

Но Лола продолжала по-прежнему монотонно, глядя перед собой в пол:

— Как только он вошел, я пожалела, что впустила его. Небритый, помятый, пьяный, глаза безумные. Уставился на меня и молчит. Я, естественно, спрашиваю, что он должен мне сообщить? А он опять молчит. И вдруг такую понес околесицу… воспроизвести не берусь…

— И все-таки? — жестко подстегнула ее Марго.

— Примерно так: ну что теперь скажешь? Или больше не надо? Не надо, наверное. А если тебе той же монетой? Так надо или не надо?.. И дальше в таком же духе. Я говорю: уходите немедленно, милицию вызову. А он вроде как и не слышит. Я отступаю к тумбочке, где у меня газовый пистолет…

— Так сразу и пистолет? — подняла брови Марго.

— Ну… баллончик, — неохотно согласилась Лола, но уже с живыми интонациями: Марго все-таки удалось ее расшевелить. — А он вдруг выбросил вперед руку так резко и точно, для пьяного даже странно… и схватил меня за плечо, будто клещами… наверняка синяки остались… Тут же достает из кармана нож перочинный и так ловко, одной рукой, лезвие открывает. Я, чтоб его отвлечь, говорю: вы что же, этой смешной игрушкой меня зарезать хотите? А он звереть начал. Я попробовала нож у него выбить, не вышло — держит удивительно цепко…

— Он хирург, — пожала плечами Марго.

— Я давай вырываться, и думаю про себя: орать не буду, этого от меня не дождешься… — Лола умолкла на полуслове, по-видимому, стараясь в уме как-то отредактировать свой рассказ.

Но именно этого Марго и не хотела:

— А дальше?

— Дальше я стала дергаться, и на мне разорвалась блузка. Лифчиков я не ношу, стало быть, грудь — целиком напоказ, и он на нее глазеет. Но держит меня за плечо по-прежнему крепко. А я уже к этому времени основательно сдрейфила. Так чего же вы, говорю, хотите: переспать со мной или зарезать? Черт с ним, думаю, стерплю как-нибудь, а тем временем соображу, как выкрутиться. И вдруг у него лицо застыло, глаза не видят, как пленкой подернулись, меня отпустил, да и вообще перестал замечать, отвернулся в сторону и начал этим проклятым ножом кромсать себе руку. А у меня — жуткий страх и отвращение до спазм в горле, будто сразу весь воздух заменили чем-то другим. Ну, в общем, то самое. А из него кровь на ковер капает. Я начала орать несусветное что-то: прекратите и уходите! Так он просто не слышит. Я бросилась на него и попыталась выхватить нож…

— Постой, — перебила Марго, — ты же говорила, что прикоснуться к такому человеку не в силах?

— Как-то преодолела, не знаю… И представь себе, он на меня даже не глянул, а лягнул каблуком, чуть ногу, гад, не сломал. — Лола потерла голень и болезненно сморщилась. — И кровь из него уже не капает, а струйкой льется. Тут у меня совсем крыша съехала. Схватила первое, что под руку подвернулось, и треснула его по башке.

— И что же это было? — с любопытством спросила Марго.

— Теннисная ракетка.

— Гм… хорошо, что не утюг.

— Ты знаешь, я подумала то же самое, слово в слово, — с полной серьезностью поддакнула Лола.

— А после?

— Он упал на пол. Я облила его йодом и замотала бинтом. Дотащила кое-как до дивана. Уж не знаю, как сумела себя заставить.

— Была бы я президентом, дала бы тебе медаль, — усмехнулась Марго. — Но ты знаешь, кто я. Значит, так перебьешься… Это все?

— Да, все. Я как раз стала думать, что дальше делать, и тут ты позвонила… Еще нож убрала, на всякий случай. — Лола извлекла из тумбочки перочинный нож и положила на стол перед Марго. Та деловито спрятала его в сумку.

— Ладно, — объявила Марго, — спасибо тебе за ласку, я его увожу. Если острой нужды не будет, больше видеться с ним не заставлю… если у тебя ЭТО не выветрится.

— Не выветрится, — упрямо набычилась Лола.

— Нет так нет, ничего не попишешь… Теперь слушай. Я займусь этим делом всерьез. Все, что сейчас рассказала, ты по свежаку запиши. Да секретарше своей не диктуй, поднатужься уж отстукать сама…

— Да ты что? Не настолько же я… — взорвалась Паулс.

— Не ершись. Откуда мне знать? Ты пока большой осмотрительности не проявляла. И еще. Распиши мне за шесть суток, с десятого по пятнадцатое, где ты бывала. Без беллетристики, только время и место. Но постарайся не пропустить ничего, даже если на десять минут куда заезжала. Хочу понять, как ОНО мою квартиру накрыло. И вообще будь внимательна. Видишь, как ОНО действует: бьет вроде как вслепую, но иногда попадает.

По пути домой, в такси, Марго спросила:

— Тебе нечего к ее рассказу добавить?

— Нечего.

— То-то ты молчал, как немой.

— А что мне еще оставалось? Я и так, мягко говоря, ей вечер испортил.

— Да уж, сегодня ты отличился… Ничего, стерпит. Ей не привыкать, судьба такая. Зато мы пронаблюдали, как эта штука работает. Вот уж, воистину: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— Как знать… есть вещи, которых лучше вообще не видеть.

— Пока не начнешь следствие. — Марго сама удивилась резкости своей интонации, но смягчить впечатление не пыталась, и разговор оборвался.

И только уже на лестнице, остановившись передохнуть на площадке между этажами, он заговорил снова:

— Один маленький штрих. Я, конечно, виноват перед ней. Но, тем не менее: она мне отчетливо неприятна.

— Это в каком же смысле? — спросила она скептическим тоном.

— В биологическом. Где-то внутри нее, в самой глубине, есть нечто инородное, какая-то чуждая молекула, что ли… и возможно, опасная. Причем, она сама наверняка об этом не знает.

— Выходит, взаимность у вас полная. Ситуация из серии «Я тебя тоже люблю», — усмехнулась Марго. — Но, вообще-то, она тетка невредная. У меня аллергии на нее нет… Ничего… без нужды общаться с ней не заставлю, а если для дела занадобится — стерпишь.

Она полностью сосредоточилась на том, чтобы не дать заметить Платону, какое удовольствие доставило ей его заявление — словно приятная теплая волна распространилась по всему телу. Мужики все подряд на Лолку бросаются, что голодные псы на кусок мяса, а вот он — из другого теста.

Но его занимало другое:

— Значит, ты уже на тропе войны, — констатировал он задумчиво и, тяжело опершись на ее руку, шагнул на ступеньку следующего пролета.

Дома он попытался присесть у стола на кухне, но Марго решительно объявила:

— Немедленно спать. Ты же на ногах не стоишь. И видишь, нет худа без добра: теперь ты, как все люди, будешь спать в постели.

Когда она принесла ему чашку с водой и поставила на стул около изголовья, он попытался что-то произнести уже заплетающимся языком.

— Все вопросы — на завтра, — строго оборвала его Марго.

— Да я… я т-только хочу сказ-зать… н-не беспокойся… у м-меня теперь… иммунитет.

Он и сейчас сохранил способность угадывать ее даже не додуманные до конца мысли.

— Золотые слова, — с несколько искусственной бодростью согласилась Марго. — Так что спи спокойно. И к тому же, — добавила она, накрывая его на всякий случай еще одним одеялом, — ты так вымотался, что тебя и сам дьявол не разбудит.

Тем не менее, убедившись, что он заснул, перед тем как выключить свет, она собрала и вынесла из комнаты все колющие и режущие предметы, ворча под нос:

— Профессия… ничего не поделаешь.

Ей и самой следовало основательно выспаться. Уже в полудреме, проваливаясь головой в слишком мягкую пуховую подушку, Марго про себя повторила:

— Теперь можно… теперь его сам черт не разбудит.

Но достаточно скоро ей пришлось убедиться, что возможности чертей занижать никогда не следует.

Проснулась она от ощущения, что в доме творится что-то неладное. Уже начинался рассвет, и в комнате было серо. Она прислушалась — из гостиной доносились невнятные звуки, не то сопение, не то тихий хрип и какое-то шуршание.

Марго пружиной выскочила из постели и, напяливая на бегу свой куцый халатик, влетела к Платону. Он лежал на спине, неловко и странно выгнув туловище, и слегка вздрагивал. Глаза были открыты, но виднелись только белки, казавшиеся огромными, в уголке плотно сжатого рта пузырилась слюна. Марго имела об эпилепсии весьма смутные представления, почерпнутые, в основном, из кинофильмов и любовных романов. Она знала, что больного не следует перемещать, что в рот нужно вставить серебряную ложку, дабы он не откусил себе язык и не задохнулся, а когда конвульсии кончатся — тепло укрыть, ибо он будет мерзнуть. К вопросу о ложке Марго подошла творчески: опасаясь, что о металл он может сломать зубы, она воспользовалась деревянной ложкой из декоративного кухонного набора.

Покончив с несложной медицинской процедурой, она расположилась в кресле рядом с постелью, не зная, чего еще можно ждать от этой загадочной, неведомо откуда нагрянувшей болезни. Насколько ей было известно, Платон никогда ранее эпилепсией не страдал, да и другие родственники тоже. Ergo, внезапный припадок следовало увязывать со вчерашними событиями. И тут ей пришла в голову неприятная аналогия. Как ей удалось в свое время выяснить в Институте генетики, покойный брат Лолы, Легион Паулс, был эпилептиком. Скорее всего, случайное совпадение. Но ведь все это треклятое дело, в котором она постепенно и незаметно увязла по уши, было основано на мерзких совпадениях и туманных фантазиях. Здесь было некого и нечего схватить за руку, и вообще, ничего конкретного, кроме жутких конечных результатов.

Через полчаса приступ закончился. Мускулы Платона расслабились, он дышал ровно и медленно, но был бледен и, по-видимому, очень слаб. Глаза были закрыты, но лицо не казалось спящим — а скорее, мечтающим, грезящим. Марго поразилась: еще никогда она не видела такого безмятежного покоя в его лице. Оно не выглядело застывшим, иногда на него набегали чуть заметные волны движения, но они не нарушали его легкости и покоя. Несколько раз она замечала, что его губы слегка шевелятся, и, склонившись к нему, попыталась понять еле слышный шепот. Ей удалось разобрать лишь несколько отдельных, не связанных между собой слов, но она сразу насторожилась, ибо одно из них было «Легион», причем оно прозвучало почему-то как «Легио». Кроме того, были слова «обретешь», «тебе обещаю» и «превзошедших и знающих». Неужели покойный брат Лолы действительно имел отношение ко всему этому безобразию? На Марго тяжело навалилось предчувствие кошмара, и ей удалось отогнать его, только закурив сигарету.

Спустя час не вполне понятное состояние Платона сменилось обычным сном: он повернулся на бок, поелозил ногами, устраиваясь поудобнее, и неожиданно по-детски засопел. Марго тут же охватили апатия и усталость, она вернулась в свою постель, и даже вертящееся в мыслях странное слово «Легио» не смогло помешать ей заснуть.

Следующий день сделался для Марго днем открытий и удивлений. Платон предстал перед ней совсем новым человеком, и она не знала, радоваться ей или печалиться.

Он поднялся значительно раньше Марго и, хотя она обычно спала достаточно чутко, сумел, не разбудив ее, не только улизнуть из дома, но и через час с лишком вернуться в него. Проснувшись и направившись в ванную, Марго увидела в гостиной почти незнакомого человека — подстриженного, выбритого, отглаженного, с корректным, но замкнутым выражением лица.

Во время завтрака он поддерживал разговор с Марго, сохраняя при этом определенную отрешенность и не прерывая, по-видимому, внутреннего потока мыслей; одновременно, как удалось ей подметить, он успевал отслеживать даже мельчайшие события в окружающем мире: от скрипа тормозов на улице до чьих-то шагов на лестнице, приглушенных обитой войлоком дверью. Он производил впечатление человека, находящегося в состоянии полной мобилизации, внимательного, готового к любым неожиданностям. Марго поняла, что прежнего Платона — невозмутимого мудрого философа, к тому же слегка не от мира сего — она больше никогда не увидит. И наверное, его новое состояние являло наилучший из вариантов, ибо он не мог не измениться, а наиболее вероятной альтернативой был человек, раздавленный горем и доживающий свой век исключительно по инерции.

— У тебя был припадок эпилепсии, — нейтральным тоном, будто о пустяке, сообщила она, — на рассвете.

— Как ни странно, помню начало. Помню, что успел осознать это… — Платон на секунду задумался. — Будет повторяться, раз началось: я проинструктирую тебя после… впрочем, ты и так хорошо справилась, — он кивнул на лежащую в мойке деревянную ложку со следами его собственных зубов.

Марго решила повременить с обсуждением его странных речей после припадка, ей хотелось сперва не то чтобы прощупать, но хотя бы освоиться с новым, непривычным ей Платоном. Кроме того, перед ней маячила прозаическая, но неотложная проблема: им предстояла очередная смена жилья — возвращения хозяйки квартиры можно было ждать со дня на день.

— К тебе переедем прямо сейчас, — сказал он деловито, словно напрямую отвечая мыслям Марго. — Мне нужно сделать междугородный звонок, а для чего ей наши телефонные счета?

— Да, это так. Но все-таки…

— Я не боюсь больше этого, — перебил он ее, и Марго поразилась холодной жесткости его интонации. — Теперь ОНО будет бояться меня.

— Ты тоже ступил на боевую тропу, — грустно улыбнулась она, — но для меня-то это профессия…

— Для меня теперь тоже, — отрезал Платон, вставая из-за стола.

Марго едва успела покончить с кофе и сигаретой, когда он, упаковав их имущество, вызвал по телефону такси.

3

Дома к Марго пришло удивительное и неожиданное спокойствие. Убеждение Платона, что лично ему теперь ничто не угрожает, передалось и ей. Все же она сочла своим долгом поинтересоваться, откуда взялась такая уверенность:

— Итак, ты думаешь, вчерашняя история с тобой больше не повторится. Почему?

— Считай, внутренний голос. Нечто вроде иммунитета. И еще, знаешь ли, — он слегка усмехнулся, и холодное безразличие этой усмешки неприятно царапнуло Марго, — когда человеку терять совершенно нечего, он чувствует себя в безопасности.

Пока Марго заново осваивалась в собственном жилище, приспосабливая однокомнатную квартиру для обитания в ней двух разнополых существ, Платон не без труда дозвонился в свою деревенскую больницу. Он сказал, что намерен задержаться в Петербурге на неопределенное время, и просит пока оформить ему два из его многих неиспользованных отпусков. В больнице его заявление вызвало панику, и к телефону позвали главного врача. Ему Платон повторил то же самое, и когда тот стал кипятиться, добавил, что если в течение месяца не получит отпускных денег по указанному им адресу, то пришлет заявление об увольнении.

Телефон стоял в прихожей, и, сидя у стола на кухне, Марго невольно слышала весь разговор. Она была потрясена: прежний Платон ни по смыслу, ни по форме ни на что подобное не был способен. Что же, может быть, так и надо себя вести, если он решился воевать с ЭТИМ.

Подметив ее взгляд, он равнодушно пожал плечами:

— На войне, как на войне.

— Принято к сведению, — приноравливаясь к новой тональности их общения, сухо кивнула Марго. — А теперь послушай меня. После припадка ты почти час пребывал в странном состоянии: нельзя сказать, чтобы спал, скорее мечтал о чем-то, и лицо у тебя было такое, будто ты уже на небесах и обнимаешься с ангелами. Потом уже заснул по-нормальному.

— Это распространенное явление. Не у всех, но бывает. В эпилепсии много непонятного.

— Ты не только грезил, но и бормотал. Кое-какие слова я расслышала и по памяти записала. Вот, посмотри. — Марго протянула ему бумажную салфетку — первое, что тогда попалось ей под руку.

— Интересно, весьма интересно… это все?

— Ты говорил тихо и невнятно. Да и не до того мне было.

— Надо было включить диктофон, вместе бы уж что-нибудь разобрали, — проворчал Платон недовольным тоном, каким, вероятно, отчитывал медсестер в больнице.

— Мне только диктофона тогда не хватало, — огрызнулась Марго. — Поверь, одного тебя было более чем достаточно.

— Извини, я не подумал об этом. Не сердись. Дело в том, что бред эпилептика — или то, что людям кажется бредом — может содержать важные сведения. Я тебе попробую объяснить…

— Хорошо, — все еще обиженно согласилась Марго, — но сначала скажи, что значит «легио»? Это имеет отношение к «легиону»?

— О, Боже! Ты же в университете училась! Неужели латынь не сдавала? «Легио» и есть «легион» по-латыни.

— Ты полагаешь, это слово попало в твой бред не случайно?

— Не полагаю, а уверен. После эпилептических припадков многие люди получают сведения, о которых до того и понятия не имели. Не забудь, что полуграмотный Магомет диктовал суры Корана сразу после приступов эпилепсии. Происходит подключение к высшим источникам информации. То же самое, кстати, случается, хотя и редко, при некоторых других заболеваниях или просто при травмах черепа. Все ясновидящие обязательно проходят через нечто подобное.

— Ты что, веришь в ясновидение? — с ужасом спросила Марго и отшатнулась от стола, будто перед ней поставили тарелку с живыми жабами и скорпионами. — Это же сплошное шарлатанство!

— Не всегда. Есть люди, выдержавшие многократную проверку. Да та же Ванга, к примеру. Ты слышала, чтобы хоть кто-нибудь ставил под сомнение ее предсказания?

— Действительно… а я об этом и не подумала… как странно…

— Вот, вот. Те, кто скептически относятся к ясновидению, предпочитают о ней просто не помнить.

— Вероятно, ты прав, — согласилась Марго неохотно. — Но, надеюсь, к нашим делам это не имеет отношения?

— Только косвенное… Когда мы говорим о проникновении одного сознания в другое, — это условность. Сознание — в мозгу, а один мозг с другим напрямую вступать в связь не может. Это, считай, доказано. Проникновение идет на уровне подсознания. А это — сообщающиеся сосуды, то есть проникновение всегда взаимно. Если некто вторгся в мое подсознание так, что из него в мозг выхлестнул приказ вскрыть себе вены, значит в моем подсознании теперь имеются сведения об этом субъекте, и не меньшие, чем у него обо мне. Но вот получить их не просто. Доступ к собственному подсознанию для нас жестко заблокирован, ради нашей же безопасности.

— Почему ради безопасности? Не понимаю.

— Подсознание связано с информационными источниками огромной мощи, глобального, если не вселенского уровня — тут мы можем только гадать. Так вот, представь себе пятилетнего ребенка, умеющего пользоваться всяким оружием, синтезировать яды и взрывчатые вещества, строить и разрушать сооружения — долго ли он проживет, не говоря о его приятелях? Теперь понимаешь?

— Ну, в общем, да, — недоверчиво протянула Марго.

— Значит, вопрос в том, чтобы добыть из моего подсознания хоть какие-то сведения об этой чужой воле, которая смогла, невзирая на существующие естественные запреты, приказать мне убить себя. Как это сделать, пока не знаю. Надо что-то придумать.

Долго думать ему не понадобилось, потому что уже через час он активно названивал по телефону.

Марго тем временем совершила вылазку в окрестные магазины. Теперь, когда их двое, придется покончить с привычкой перекусывать когда попало и чем Бог пошлет — она чувствовала внутреннюю потребность уже сегодня приготовить полноценный обед. В ней явно прорезывались до сих пор не востребованные инстинкты домохозяйки.

Но благим намерениям Марго не суждено было осуществиться. Она едва успела разместить принесенные продукты в своем не слишком объемистом холодильнике, как Платон бесцеремонно оторвал ее от этого приятного занятия:

— У тебя диктофон в порядке?

— Пока еще не подводил, — в ее голосе не прозвучало ни малейшего удивления: ей вдруг показалось, что она ждала этого вопроса.

— Батарейки свежие?

— Вроде бы, да.

— Тогда поехали.

Не задавая вопросов, Марго загрузила в сумку диктофон, сигареты и ключи от входной двери. Разбираться сейчас, с какой стати Платон вдруг начал командовать, она сочла несвоевременным. Впрочем, он по пути снизошел до некоторых пояснений. То, что он бормотал после эпилептического припадка, в принципе, может быть восстановлено под гипнозом. Именно это они и попытаются сделать. Друзья и коллеги порекомендовали ему бывшего его же однокурсника, которого он не помнит, но тем не менее — ныне одного из сильнейших гипнотизеров. Он лечит от пьянства, курения и нарушений в сексуальной сфере. Никакого отношения к медицине это все не имеет — он просто вводит в транс пациента и внушает ему, что алкоголь прежде всего рвотное средство, или что табак пахнет отбросами, или что он (она) обладает стопроцентной полноценностью и привлекательнейшими для противоположного пола сексуальными качествами. Не на всех, но на большинство это действует, по крайней мере на время. Но в данный момент им нужен именно такой добротный ремесленник.

Несмотря на это скептическое предварительное разъяснение, Марго слегка сробела при виде гипнотизера. Он олицетворял собой величие современной медицинской науки. Высокий, дородный, в элегантном пиджачном костюме и поверх него в не менее элегантном нейлоновом халате; с проседью в черных густых волосах, с умным и доброжелательным взглядом, он, казалось, еще не вполне отвлекся от изысканий, важных для всего человечества, ради столь мелких, в сущности, забот посетителя.

Поскольку появление Платона было предварено звонком, удостоверяющим, что они оба — питомцы одной alma mater, две минуты коммерческого времени было потрачено на взаимную идентификацию, и у Марго была возможность не спеша оглядеться. Вдоль стен на полках стояли толстые книги в роскошных переплетах, в том числе и старинных, кожаных, а местами, вместо книг, красовались различных фасонов и размеров колбы, реторты и вовсе диковинные сосуды, кое-где соединенные стеклянными змеевиками. Все это припахивало алхимией и средневековьем, явно носило спекулятивный характер, и скепсис Марго по отношению к гипнотизеру восстановился. На отдельном овальном столике располагались стеклянные и металлические шары разных размеров, а также косо усеченная пирамидка из неведомого металла, темного, с оливковым отливом. Маслянистый блеск ее граней привораживал взгляд, отвести от нее глаза было трудно.

— Это помогает пациентам абстрагироваться, — пояснил гипнотизер, подметив любопытство Марго. — Но я ими не пользуюсь, разве что по желанию пациента, — добавил он с тонкой и очень приятной улыбкой, несомненно играющей свою роль как при терапии, так и при определении гонорара.

— Моя помощница, — небрежно представил Марго Платон, словно только сейчас обратил внимание на ее присутствие.

— Вообще-то, я — родственница, — простодушно уточнила она, — потому и помогаю, по-родственному. А в миру я — следователь прокуратуры по особо важным делам.

Физиономия гипнотизера на секунду сделалась лицом обиженного ребенка, а Платон метнул в родственницу свирепый взгляд, не успев еще сообразить, что эта ее бестактность в ближайшем будущем уменьшит ущерб для его кошелька.

— Ну что же, если вы не против, займемся непосредственно сеансом, — объявил гипнотизер, утеряв некоторую долю своей многозначительности.

Платон кратко ему объяснил, что от него требуется, и тот приступил к делу. Он усадил пациента в кресло с блестящими рычажками, позволяющими, решила Марго, менять углы наклона любой из его частей.

— Расслабьтесь, — сказал гипнотизер и сделал в воздухе вялый жест раскрытой ладонью.

Никакой реакции не последовало, и на его лице отразилось удивление вместе с любопытством.

— Хорошо… Сосчитаем до десяти… Один… два… три… четыре…

После счета «три» Платон обмяк в кресле, и его голова откинулась назад.

— Отлично, — гипнотизер подошел поближе. — Проверка: вы находитесь в состоянии гипноза. Вы осознаете это?

— Осознаю, — непривычным, глухим голосом выдохнул Платон.

— Теперь немного положительных эмоций. Вы сидите в саду. Светит солнце и поют птицы.

На физиономии Платона появилось идиотически-блаженное выражение: он подставлял лицо несуществующему солнцу и слушал щебетание несуществующих птиц. Марго стало неловко и обидно за него. Но ведь он пошел на это сознательно… Ничего не понимая в гипнозе, Марго, тем не менее, почувствовала, что присутствует при работе высококлассного спеца. Это ее удивило: она привыкла к тому, что всегда было «или — или». Или показушник, или специалист. А тут и то, и другое сразу. Да, вот они, новые времена…

— А теперь вы лежите… просто лежите и ни о чем не думаете… — гипнотизер нажал сбоку кресла на одну из кнопок, и его части, негромко шурша, задвигались таким образом, что кресло превратилось в горизонтальную койку без подголовника, а Платон плавно переместился в лежачее положение.

— У вас был припадок эпилепсии…

Все тело Платона напряглось, и он вытянулся струной.

— Не напрягайтесь, приступ уже закончился. Только что, сию секунду…

Платон расслабился, и на его мгновенно побледневшем лице возникло уже знакомое Марго просветленное выражение.

Гипнотизер сделал знак рукой, чтобы она подошла, и показал жестом, что пора включить диктофон, который она держала наготове.

— Ваши мысли, как никогда, ясны. Что вы чувствуете?

— Мои мысли, как никогда, ясны. Мне холодно.

— Мы накрываем вас теплым одеялом.

— Спасибо, теперь хорошо. Удивительно хорошо.

— Что еще вы чувствуете?

— Беспредельное знание. Полную власть над миром.

— На что распространяется ваша власть? На людей, животных, предметы?

— На все. Я могу менять законы природы. Я могу зажечь новое солнце. Я могу творить мыслью.

— Вы намерены изменить мир?

— Нет.

— Почему? Он вам кажется безупречным?

— Нет.

— Что же вас удерживает. Нежелание?

— Запрет. Внутренний запрет. Вы задаете нелепые вопросы.

— Хорошо. Дайте вашим мыслям устояться… Что вас теперь занимает?

— Некто. Он приказал мне убить себя.

— Это конкретный человек?

— Не знаю. Это воля. Это некто. Я намерен последовать за ним.

— Куда?

— В его сущность. Внутрь.

— В этом нельзя заходить далеко. Это очень опасно.

— Я знаю, что это опасно. Я не намерен заходить далеко.

Платон начал дышать чаще, и его безмятежность исчезла. В лице появилась настороженность, беспокойство. Вместо коротких и ясных фраз его речь стала сбивчивой, иногда превращаясь в неразборчивое бормотание.

— Открываю… открываю тебе… сущность всех вещей… она в тебе… я — твоя сущность… Легио Прима…

На лице Платона попеременно сменялись выражения интереса, разочарования, удовольствия, страха.

— Он родился в год розового свечения… но почему же… не понимаю… он отворит врата… он призывает тебя…

Внезапно его глаза округлились и побелели, как при сильной боли:

— Это жутко… нет, нет… невыносимо…

Его лицо застыло в непонятном отчаянном усилии, руки и ноги стали конвульсивно вздрагивать. Марго показалось, у него начинается эпилептический приступ.

Гипнотизер, отошедший было к столу, подбежал к Платону, растеряв по пути всю свою вальяжность. Но заговорил очень спокойно, хотя и с сильной напряженностью в голосе — он, по-видимому, действительно был профессионалом высокого класса.

— Возвращаемся… медленно возвращаемся… сосчитаем до десяти… один… два… три… четыре…

Лицо Платона расслабилось, приобрело осмысленное выражение, и он приоткрыл глаза.

— Уф, — облегченно выдохнул гипнотизер и, не смущаясь присутствием Марго, вытер рукавом своего элегантного халата капли пота со лба.

После нажатия соответствующей кнопки на кресле, оно изменило свою конфигурацию, и Платон теперь спокойно сидел, положив руки на подлокотники, будто с ним ничего и не происходило, разве что был необычно бледен.

— Что со мной было? Что-то неприятное… Но я ничего не помню.

— Вполне закономерно, — рассеянно кивнул гипнотизер и, подойдя к одной из закрытых полок своего высоконаучного шкафа, достал бутылку коньяка и мензурку.

— Это вам поможет, — он подал мензурку Платону.

— Спасибо, — после паузы откликнулся тот с некоторым недоумением. — Теперь я, кажется, могу двигаться. — К нему медленно возвращался нормальный цвет лица.

— Я не советую вам повторять подобные эксперименты, они могут плохо кончиться. Ваш мозг потерял контроль над вашим сознанием, я еле успел вас вытащить. Кто-нибудь другой мог и не справиться, учтите на будущее.

— Что значит «плохо кончиться»? Что вы имеете в виду?

— Необратимые изменения в психике. Как после ЛСД… или некоторых других препаратов.

— Гм… — Платон осторожно встал, придерживаясь за спинку кресла. — Я полагаю, сеанс окончен?

— Да… И еще одна странная вещь: мне удалось ввести вас в гипноз только со второй попытки. И не потому, что вы не гипнабельны. К тому же, вы сами хотели… Я почувствовал как будто барьер, будто вас кто-то пытался заблокировать от гипноза… гипнотизер более сильный, чем я… хотя, это невероятно.

Он позвонил имевшимся на столе медным колокольчиком и к моменту появления в дверях секретарши сделался снова величественным:

— Будьте любезны, проводите моих друзей. Сеанс не состоялся. Если они пожелают, оформите консультацию. — При последних словах он, как показалось Марго, с некоторым неудовольствием скосил на нее глаза.

Дома они подвели итоги поездки. Гордиться особенно было нечем. Что им удалось выяснить? Они имеют дело с неким разумным и агрессивным влиянием, способным паразитировать в чужом сознании и обладающим потребностью и властью время от времени заставлять людей убивать себя варварским способом. Это им было и так известно, разве что не было сформулировано достаточно четко. Второе: с этим кровожадным свинством каким-то образом связан Легион Паулс, покойный брат Лолы. Это тоже было известно, хотя до сегодняшнего дня казалось заведомым абсурдом. И, наконец, третье: это плотоядное нечто имело претензии не то духовного, не то религиозного характера. Так что первоначальная гипотеза Марго о том, что самоубийства — дело рук изуверской секты или религиозной группы, выглядела не такой глупой, как она сочла в свое время.

Они до сих пор не могли даже условно, для удобства обсуждения, как-то обозначить словесно это неопознанное злопакостное влияние, и в разговорах употребляли термины ОНО и ЭТО, что создавало определенный речевой дискомфорт. Но дать ЭТОМУ имя означало узаконить его существование, с чем они пока категорически не хотели примириться.

Что касалось роли покойного Паулса, то у них больших разногласий не возникло. Оба не сомневались, что о его участии в этих делах в какой бы то ни было нематериальной посмертной ипостаси думать нелепо. Но, с точки зрения Платона, речь могла идти о другой, ныне живущей, личности, в той или иной степени отождествившей себя с Легионом. В истории существует достаточно проверенных примеров полного отождествления «я» живого человека с умершим.

— О личности либо о группе личностей, — уточнила Марго, отдавая дань своей незаслуженно забракованной идее об изуверской секте.

Так или иначе, покойного генетика следовало копнуть поглубже, чем это сделала в свое время Марго. Разделение труда напрашивалось само собой, соответственно способностям и подготовке: Марго взялась изучить во всех подробностях жизнь Легиона, а Платон — его научные труды.

Оба приступили к делу с максимальным усердием, понимая — чем энергичнее они разберутся с покойником, тем скорее появится шанс выйти на реальных, живых злодеев, подвластных человеческому суду и Уголовному кодексу. Кроме того? Марго подстегивало уже близкое окончание отпуска и неизбежная в будущем нехватка времени. Впрочем, предстоящий выход на службу вызывал у нее положительные эмоции: она надеялась, что рутинная работа и не менее рутинный быт прокуратуры погасят непривычное и неприятное ощущение ирреальности окружающего мира.

Платон целыми днями просиживал в библиотеках, а по вечерам просматривал и сортировал свои дневные заметки. Он по большей части вникал в прочитанное с трудом, а то и вовсе не понимал, и вынужден был на ходу пополнять свои знания — в доме появились объемистые книги по генетике.

Марго, естественно, начала с Паулс. Та уже успела составить педантичный отчет о своих действиях в течение указанных Марго шести суток и, по сравнению с ним, достаточно эмоциональное описание визита к ней Платона. К сожалению, сопоставление графиков времяпрепровождения Лолы и родственников Марго ничего не дало. Убедившись на этом материале, что Паулс, несмотря на неприятный инцидент, по-прежнему ей доверяет и готова к сотрудничеству, Марго перешла к расспросам о Легионе и натолкнулась на упорное сопротивление. Ссылаясь на то, что сама тема ей неприятна, Лола отвечала невразумительно и односложно, и вообще, всячески отлынивала от разговора. Она все еще боялась его, боялась даже о нем говорить, подобно дикарям, опасающимся произносить имена злых духов. Марго пришлось потратить немало красноречия и энергии и выпить с ней изрядное количество водки, пока ей удалось убедить Лолиту, что этот разговор — как больной зуб: идти к врачу страшно, а потом станет легче. Но зато, когда Марго, наконец, уговорила ее и смогла включить диктофон, Лола заговорила взахлеб, не смущаясь подробностями, с упоением, чуть не со сладострастием. Марго хорошо был знаком этот азарт — так обычно давали подследственные показания на своих подельников, подставивших их или заложивших. Впоследствии, обрабатывая эту запись, Марго не без труда удалось выделить из потока Лолитиных ощущений и эмоций то, что ей было нужно.

А нужно было всего две вещи: биографическая канва и круг близких знакомых. Оказалось, что воспоминания Лолы носят сугубо личный характер и бедны фактами — Марго пришлось их дополнить результатами расспросов бывших коллег Легиона и соседей по дому. И все равно фактический материал был на удивление скудным. Биографическая канва поражала прямолинейной банальностью, напоминая комсомольские карьеры старого доброго времени, хотя он в комсомоле никогда не состоял: школа — Университет — аспирантура — кандидатская диссертация — Институт генетики — докторская диссертация. Необычной была только ранняя смерть, в возрасте немногим более сорока лет. Причины смерти — гормональные нарушения и распад иммунной системы. И это при том, что он вел правильный образ жизни, хорошо питался, занимался спортом, и лечили его светила. Марго пробилась к одному из них, и, не сразу поняв, о ком его расспрашивают, профессор недовольно распушил и без того мохнатые седые брови:

— Это самый непонятный и неприятный пациент в моей жизни. Он производил впечатление дебила, хотя мне сказали, что он известный ученый. Лечить, понимаете ли, можно только больного. А он не был больным, он был… неизвестно кто. Я не верю во всю эту чушь, но если на свете есть зомби, он был одним из них. Больше мне сказать нечего. Я буду благодарен, если вы не заставите меня еще раз вспоминать о нем.

Нечто похожее в свое время говорили Марго сотрудники Института генетики, но сейчас она не стала к ним обращаться: Платон просил предоставить Институт целиком ему и не светиться там, дабы не создавать обстановки ажиотажа вокруг имени Легиона. Она терпеливо ждала его результатов.

Что касалось круга близких знакомых, то дело обстояло еще хуже: их просто не было. В Университете и в Институте он не сближался ни с кем, оставаясь исключительно в рамках официального служебного общения. В молодости постоянных любовниц у него не было, а последние несколько лет жизни он, условно выражаясь, дружил с двумя дамами примерно его же возраста. По свидетельству соседей, они закупали для него продукты, вели хозяйство и оставались у него ночевать, иногда вместе, а иногда поочередно. Марго нашла их следы — одна умерла от рака, а другая пребывала в психиатрической лечебнице, будучи совершенно невменяемой. Да, как видно, общение с Легионом никому не обходилось дешево… Мать его давно умерла, оставался отец. Но Лола предостерегла Марго от попыток вступить с ним в контакт: ничего полезного он не скажет, да толком ничего и не знает о сыне, кроме того, что тот — великий ученый, но интерес к нему следователя прокуратуры воспримет как оскорбление. В результате Марго лишится работы или будет переброшена в какую-нибудь дыру, ибо папаша располагал мощными рычагами для нажима на любые структуры власти. Лола так горячо заклинала Марго не губить себя понапрасну, что в той проснулась подозрительность:

— А чего ты так за меня убиваешься? Я не маленькая, авось не пропаду из-за этого.

— Знаю, что не пропадешь. Зато я пропаду. — Лола обиженно надула свои и без того пухлые губы. — Если все эти папки с самоубийствами окажутся не у тебя, а у кого-то другого, какая у меня будет жизнь? Представляешь?

— Ладно, уймись, — усмехнулась Марго, — сама знаю, что от твоего предка толку, как от козла молока. Да и нет у меня охоты разводить с ним политесы.

Несмотря на активную деятельность и Платона, и свою, Марго удалось упорядочить их быт, избавиться от аврального, суматошного характера жизни. В частности, она реализовала идею относительно полноценных домашних обедов. Хотя утром они, по давно устоявшейся у обоих привычке, завтракали наспех и днем перекусывали кое-как, время семейных обедов — восемь вечера — соблюдалось неукоснительно, и Платон не рисковал опаздывать, хотя иногда и ворчал по этому поводу. После обеда они часто засиживались за рюмкой и разговором, но если раньше эти застольные беседы открывали Марго широкий мир новых знаний и удивительных обобщений, то теперь речь шла исключительно об их совместном расследовании. Мономаниакальность нынешнего нового Платона — он сам, с суховатой улыбкой, употребил по отношению к себе это слово — настораживала Марго. Он не был похож ни на фанатика идеи, ни на крутого мстителя и сохранил даже, пусть невеселое, чувство юмора, но не покидавшая его ни на секунду предельная сосредоточенность казалась ей пугающей. Он напоминал ей остро заточенный карандаш — вроде, сделан не из металла, и вовсе не похож на оружие, но ведь проткнет все, что встретится на пути, не меняя ни скорости, ни направления.

В быту он был совершенно нормален — покладист, терпим и внимателен, алкоголь употреблял в умеренных дозах, и отличала его только одна странность: он по-прежнему почти не спал. Выходя по ночам в уборную или ванную, Марго крайне редко, разве что под утро, видела его лежащим на отведенной ему для спанья кушетке на кухне. А чаще всего он сидел у стола и перелистывал свои записи либо дремал, подперев подбородок руками. Особенно ее возмущало, что он еще и гордился этой дурной привычкой.

Однажды, выходя из ванной и направляясь в постель, она поленилась застегнуть нижние пуговицы халатика. Полы его слегка разошлись, и, минуя прихожую, она с изумлением перехватила короткий, но жадный, вполне мужской взгляд Платона. Господи, да что он там мог увидеть — узкую полоску бледной кожи живота и бедра? Что это могло значить, тем более, для врача? И вот надо же…

Это пустяковое происшествие — да, собственно, и не происшествие, а так, тьфу — заставило Марго довольно долго ворочаться в постели. На подобные жадные взгляды у нее глаз был наметанный. Она привыкла их ловить на себе, посещая своих подопечных в следственном изоляторе, и никогда на них не злилась за это — что поделаешь, законы природы, они для всех одинаковы. Но Платон?.. Марго никогда, даже в порядке мимолетной фантазии, не думала о нем как о возможном постельном партнере, хотя, уже после его развода, они жили вдвоем неделями в его деревенском доме. Во-первых, за неимением другой родни, она считала Платона близким родственником. И главное, ее пиетет по отношению к нему был столь велик, что даже одна мысль о возможности с ним переспать казалась кощунством. Он же, вероятно, смотрел на нее, по привычке, как на девчонку и скорее всего не находил ее в этом смысле заслуживающей внимания, что ее отчасти задевало. Симптомов сексуального голода, несмотря на отъезд жены, она у него не замечала и, как человек трезвомыслящий, рассудила, что эти свои потребности он удовлетворяет в больнице с кем-то из медперсонала, благо, там достаточно укромных уголков с койками, в том числе и в его кабинете. И вот теперь, вдруг… невероятно.

На другой день Марго решила, что ей просто померещилось от усталости, да и в течение всего отпуска она была лишена постельной жизни… Да, так странно свой отпуск она еще ни разу не проводила. Но мысли ее невольно периодически возвращались к этой теме и, продержавшись еще сутки, Марго, испытывая огромную внутреннюю неловкость, тем не менее, уже умышленно повторила эксперимент с халатиком, причем в более открытом варианте. Результат убедительно подтвердился, она же влетела в свою комнату, чувствуя жар в лице и раздражение по отношению к собственной персоне. Негоже ей с ним в такие игры играть… непристойно как-то… да она ведь, в конце концов, не стерва какая-нибудь…

Она решительно вернулась в коридор и остановилась в дверях, уже не задумываясь о ширине проема между полами халата:

— Слушай, иди спать сюда. Мне тоже невесело в одиночку с боку на бок переворачиваться.

В ответ он просто кивнул, что Марго, естественно, не понравилось. Хотя, собственно, на какую еще реакцию она могла рассчитывать?

Ожидая его в постели, она чувствовала себя великой грешницей, словно решилась из спортивного интереса соблазнить святого подвижника. Он же, как назло, бесконечно долго полоскался под душем, с несвоевременной врачебной скрупулезностью освобождаясь от случайных молекул грязи.

Наконец, он явился и, ни слова не говоря, улегся рядом, затем погладил ее по спине. Точнее, не погладил, а как-то легко пробежался пальцами — это было приятно и возбуждало. Хирург чертов, неожиданно для себя раздражилась Марго, хоть бы «здрасьте» сказал, что ли… Представив себе, как прозвучало бы сейчас такое приветствие, она фыркнула.

— Ты что? — удивился вслух Платон, слегка отстраняясь.

— Щекотно, — лаконично пояснила она, не считая нужным воспроизводить ход своих мыслей, сложноватый для данной ситуации. Пусть лучше не отвлекается — она перевернулась на спину.

Он положил ей руку на грудь, и тут же она ощутила его пальцы на ноге у колена и между бедрами — ей стало казаться, у него не две руки, а, по меньшей мере, десять. Он, безусловно, знал до тонкостей женское тело, и Марго начала вскоре постанывать. Несмотря на все нарастающее возбуждение, она не могла перестать мысленно комментировать происходящее. Его руки приносят наслаждение, но он сам-то получает от этого удовольствие? Хоть бы раз по-простому, по-деревенски поцеловал в губы…

Он был агрессивен. Ни разу не сделал ей больно, не заставил неловко вывернуть ни один палец, и тем не менее, в каждом движении ощущалась агрессия. Это хотя и казалось странным, в общем Марго устраивало. По сравнению с вялыми постельными занятиями, которыми она довольствовалась последние три года, — их и сексом назвать было трудно, скорее, удовлетворением половых потребностей — то, что происходило сейчас, было большим сексуальным приключением.

Не желая оставаться пассивным объектом, она вдруг отбросила привычную сдержанность и стала делать, что вздумается, то есть вести себя, по собственным понятиям, бесстыдно. Без церемоний используя свои физические возможности, она перевернула Платона, в котором ощущала сейчас не близкого человека, а обезличенного полового партнера, на спину и, усевшись на него, начала двигаться не томно и медленно, как видела постоянно на экране телевизора, а резко, активно, стараясь вплющить его в постель. Чувствуя приближение оргазма, она не стремилась к взаимному наслаждению, а хотела только усмирить его упрямую плоть, превратить в расслабленную массу напряженное под ней тело и заставить, наконец, успокоиться его слишком всезнающие руки.

Добившись своего, Марго вытянулась с ним рядом, Платон же лежал на спине спокойно и неподвижно. Мог бы хоть по щеке погладить, подумала она зло, и, хотя ей хотелось прижаться к нему, облепить со всех сторон своим телом, повернулась на бок, лицом к стене:

— Спокойной ночи.

— И тебе тоже, — ответил он ровным голосом.

Она без огорчения подумала, просто констатируя факт, что сейчас они более далеки друг от друга, чем пару часов назад, когда он сидел за столом на кухне. И, уже засыпая, отстраненно размышляла о том, почему у мужчины и женщины нормы постельного поведения устанавливаются сразу и насовсем, и что, скорее всего, их отношения с Платоном дальше будут идти точно в таком же ключе.

Последующие дни, точнее, ночи подтвердили это ее предчувствие, и она пыталась понять, что же с ними происходит. Их взаимное влечение было сильным, но в нем был странный оттенок необходимости и даже неизбежности. Поведение в постели обоих было совершенно раскованным, к чему ранее Марго не считала себя способной. Она могла без стеснения принимать любые позы, указывать его рукам и губам любые места и действия на своем теле, и ему, в свою очередь, позволялось выгибать и вертеть ее, как вздумается. Если ей хотелось, она стонала и вскрикивала, но не было у них ни бездумной болтовни в постели, ни радостного беспричинного смеха, ни ласковых нашептываний на ухо. Они почему-то никогда не возвращались к своим занятиям утром, хотя и ей, и — она точно чувствовала — ему тоже иногда этого очень хотелось. Утро предназначалось для дела. Им не случалось поцеловаться днем просто так, без всякого повода, и вообще, целоваться вне сексуальной партитуры. Их отношениям не хватало веселья и нежности. Это был секс в чистом виде, рафинированный, если можно так выразиться — двойной перегонки. Марго сейчас не смогла бы как в старое доброе время — уже бесконечно давнее — назвать его «Платошей», а если бы себе такое позволила, он бы наверняка недовольно поморщился. Марго вынуждена была признать: то, что с ними творится, отстоит от слова «любовь» намного дальше ее предыдущей унылой связи с пожилым и женатым начальником экспертной группы.

Она пыталась понять, почему у них все так получается? Ведь ни он, ни она не похожи на юнцов, одуревших от американских боевиков, персонажи которых, вместо того чтобы любить друг друга, «занимаются сексом». И ведь Платон ей не безразличен — сохранился и пиетет к нему, и простая человеческая привязанность, и даже нежность, только своеобразная, суровая, что ли. Она за него кому угодно перегрызет горло… Вот, вот оно. В этом все дело. Марго, наконец, поняла — будто с глаз слетела повязка. Они вместе объявили войну чему-то опасному, неизвестному, страшному. И то, что они разделили постель, — просто часть подготовки к войне, наподобие всяким там ай-кидо и у-шу. Боевой секс — абсурдное словосочетание, и тем не менее — данность. Марго сделалось не по себе: было в этом что-то извращенное, японское, самурайское, а может, и хуже. И вообще… Господи, если только подготовка так начинается, то какой же будет сама война? Ей стало страшно.

Пораженная внезапной догадкой, Марго так и застряла посреди кухни с чашкой кофе в руках. Заметив, что ее руки дрожат, она присела к столу. Спасибо, еще Платона нет дома… Немного помедлив, она подошла к буфету и налила рюмку водки. И приказала себе успокоиться.

Ее мысли сменялись теперь быстро и четко, как строчки на мониторе компьютера. Все стало на свои места. Ее постельная связь с Платоном была необходимым звеном в цепи событий. Она еженощно подтверждала самодостаточность их двоих как боевой единицы. Стимулировала агрессию и непримиримость. Укрепляла решимость идти до конца. Подавляла страх. Концентрировала энергию, не позволяя растрачивать ее на стороне. Гарантировала от дезертирства — теперь ни он, ни она не могли заявить, что умывают руки. Страховала от проникновения к ним третьих лиц. Все было словно спроектировано, и притом наиточнейшим образом. Повернуть назад уже невозможно, и Марго было страшно. Но это уже не имело значения.

Совсем спокойно, почти отстраненно, она задумалась о себе. Как сильно она изменилась за год… совсем другой человек. Год назад такие мысли показались бы ей абсурдом. Тогда она твердо знала, что связь между явлениями может быть только причинно-следственной, все же остальное было метафизикой, то есть чепухой и досужим вымыслом. А теперь она насмотрелась, как работает эта треклятая метафизика… выдергивает людей из жизни, как ржавые гвозди клещами… И ведь это только то, что снаружи, чего нельзя не заметить, а что поглубже?.. Лучше не думать.

Вечером, за обедом, она осторожно поделилась своими мыслями с Платоном.

— Гм… ты только сейчас поняла? — Его голос прозвучал рассеянно, почти равнодушно.

Платон наконец покончил с изысканиями в Институте генетики, для облегчения коих сам себе придумал легенду, будто он — журналист, пишущий заказную книжку о Паулсе. Поскольку физиономия Паулса-старшего постоянно мелькала на телеэкране, и он не упускал случая помянуть своего гениального безвременно ушедшего сына, легенда ни у кого сомнений не вызвала, и многие отнеслись к этой идее сочувственно. Прежний Платон даже на столь невинные хитрости был не способен, и Марго, удивляясь появлению у него народной смекалки, не могла решить, хорошо это или плохо.

Легион в Институт въехал на белом коне после аспирантуры, на втором году каковой защитил кандидатскую диссертацию. Через два с небольшим года последовала докторская диссертация, написанная играючи, без ущерба для плановой научной тематики и множества разносторонних публикаций, не говоря уже об участии во всевозможных симпозиумах и прочих научных игрищах. Вспоминали о нем с восхищением, вплоть до употребления слова «гений», с нескрываемой завистью, но без особой симпатии. Он для окружающих воплощал трафаретный облик преуспевающего европейского ученого, и у него было прозвище «Англичанин». Всегда в хорошей спортивной форме, одет, как с обложки журнала, разъезжал на сияющей иномарке, на заднем сиденье — теннисные ракетки. И не для выпендрежа, как нынче у многих, а играл на профессиональном уровне. Но главное при всем этом пижонстве — блестящие работы, казавшийся неистощимым исследовательский потенциал. В любой, даже походя отстуканной заметке, обязательно нетривиальная мысль и безупречная ее разработка. Его доклады на секторе переносили в конференц-зал, потому что обычная аудитория всех желающих не вмещала. В Институте друзей не имел, и вообще, на бытовом уровне ни с кем не общался, но по научной тематике готов был разговаривать с любым желающим. Как ни странно, этой возможностью почти не пользовались — говорить с ним о науке было непросто. Бывший аспирант Легиона, ныне ученый с именем, сказал Платону: «Я его трудов не читал и не читаю. Не люблю себя лишний раз дураком чувствовать». Относительно того, чем занимался Легион, проще было сказать, чем он не занимался. Он успел отметиться почти во всех разделах генетики. Но главное его детище — теория клонирования. Как никто из биологов владея математическим аппаратом, он, опередив свое время, создал теоретическую базу клонирования.

— А что, в этом деле есть еще и теория?

— Разумеется. Клоном называется совокупность клеток, происшедших от единственной соматической, неполовой клетки путем ее деления…

— Ты уж прости меня, дуру, но мне это не по уму, — прервала она его недовольным тоном. — Так и знала, что он занимался гадостями.

— Почему гадостями? Когда картошка вырастает не из семян, а из клубней, или куст — из ветки, тебя ведь это не сердит? Здесь то же самое. Получается твой близнец. Он обладает всей полнотой твоей генетической информации, но это не значит, что он знает твои сокровенные мысли или секреты приготовления мяса. — Закруглив таким изящным образом свою речь, Платон приналег на бифштекс, давно уже успевший остыть.

— Ты сегодня, похоже, игриво настроен, — проворчала Марго, впрочем, без неудовольствия в голосе и тоже принялась за еду.

Свой отчет он продолжил сразу по окончании трапезы.

К своим тридцати трем годам Легион считался самой яркой и стремительно восходящей звездой российской науки — с этим не спорили даже наиболее угрюмые и замшелые зубры физико-математического отделения Академии. И вдруг началось необъяснимое и страшное угасание новой звезды. Страшное, ибо оно разрушало расхожее для ученого мира, воспитываемое со студенческого возраста убеждение, что большая наука, наподобие требовательного, но благого божества, при любых обстоятельствах защищает своих адептов от душевной и умственной деградации.

Сначала Легион замолчал на ученых советах. Отсиживал их, почти не двигаясь, безучастно смотрел и слушал, механически подписывал протоколы и уходил. При этом не выглядел погруженным в глубокие размышления, и даже не дремал, чем нередко грешили ученые солидного возраста, — нет, просто сидел. Был похож на выключенный компьютер. «Полнейшее отсутствие всякого присутствия», — высказался кто-то из коллег, и это изречение, будучи в ходу в Институте, считалось шуткой. Он перестал выступать с докладами на научных семинарах и конференциях, а вскоре и вовсе прекратил их посещение. Печатные работы выходили все реже и сделались очень неровными по качеству — создавалось впечатление, что, растеряв свои способности, он неумело дорабатывает старые незаконченные статьи и отдает в публикацию. Последние несколько лет жизни его участие в деятельности Института обозначалось присутствием в виде безжизненно застывшей фигуры на ученых советах и ежегодными, чисто формальными отчетами о плановой научной работе.

Самым непонятным в этой истории было, почему в течение более чем семи лет его не попытались не то что уволить, но даже сместить с должности заведующего лабораторией, причем лабораторией без сотрудников — самой комфортабельной синекуры, какую может предоставить академическая структура своим выдающимся питомцам. Это при том, что все видели, как Легион превращается в некую биомассу, теряя свойства не только ученого, но и просто мыслящего существа. Приводили мотивы разные: в системе Академии, мол, на улицу не выкидывают, а инвалидность ему оформить было никак невозможно; на руководство-де оказывали давление — имея в виду папашу; даже то, что в отчетах Паулса, бездарно пережевывающих его прежние работы, хоть и редко, но мелькали порой яркие искры мысли, напоминавшие прежнего Легиона. «Чепуха, дело не в этом, — заявил Платону бывший аспирант Паулса, один из немногих, кто говорил о нем охотно. — По себе помню, как это происходило. Когда предстоял конкурс, я был твердо намерен кинуть ему черный шар, но вот прихожу на Ученый совет — и голосую за него. Почему, сам не знаю, словно морок какой-то. И у других — что-то похожее. Странно, но факт».

— Значит, близких людей нет. Только те две женщины, но с них взятки гладки. Получается, в эту сторону копать некуда, — подытожила мрачно Марго. — Вроде, был яркой личностью, и ни одного близкого человека… Что же он за урод такой? — добавила она зло, словно Легион жил бирюком нарочно, чтобы досадить ей, Марго. И тут же ей пришла в голову мысль, от которой она стала еще мрачнее: у нее, у самой-то, сколько близких людей?

Платон преспокойно курил свою сигарету и не пытался поддержать разговор.

— Ну чего ты молчишь? — не сдержалась Марго. — Столько времени зря потрачено, а тебе — хоть бы хны.

— Почему зря? — пожал он плечами. — Так или иначе, мы обязаны знать о нем все, что возможно.

— Предположим, — неохотно согласилась она. — А теперь об этом самом клонировании. Ты уверен, что к нашим делам оно не имеет отношения?

— Ты о чем? — От удивления Платон стряхнул пепел мимо пепельницы.

— Ну… если все обстоит, как ты говорил… Прости, у меня как-то язык не поворачивается… В общем, он не мог скопировать самого себя? Все думают, что он мертвый, а он существует и пакостит. Так быть не может?

— По-моему, это нереально.

— Ты твердо уверен? Если он был такой гениальный… Можно было бы объявить розыск на человека с его физиономией… Хотя, пробить это будет непросто.

— Нет, такими методами здесь ничего не добьешься, — Платон слегка усмехнулся. — И это абсолютно нереально. Нужна лаборатория, экспериментальная база, помощники. Такое в одиночку не сделаешь. И вообще, науке до этого еще далеко. К тому же, хоть он с людьми почти не общался, вся его жизнь была на виду. Он был чистый теоретик. Россия в науках всегда была сильна, в основном, теорией.

— Стало быть, мы в тупике?

— Похоже, — кивнул он.

— Тогда почему ты так спокойно об этом говоришь? Именно ты?

— Потому что суета ума не прибавляет, — Платон смерил Марго взглядом, от которого ей стало не по себе, и она сразу почувствовала себя виноватой.

— Ладно, подождем до утра, вдруг оно и вправду вечера мудренее, — примирительно пробормотала она. — Глупость это, конечно, но нам больше надеяться не на что.

Отход ко сну задержался из-за очередного приступа эпилепсии, уже третьего с момента знакомства с Лолой. Марго научилась к этим припадкам относиться спокойно, приняв их как узаконенную часть повседневной жизни. Следуя инструкции Платона, она ставила рядом с ним включенный диктофон, но никакой информации этим путем пока получено не было.

4

Отпуск Марго закончился. В первый же свой рабочий день она получила неприятное дело об ограблении с убийствами. Никаких загадок, ничего необъяснимого, просто очень трудоемкое дело, и ей пришлось несколько дней заниматься исключительно им.

Надежда Марго, что рутинная работа избавит ее от ощущения ирреальности всего окружающего, не сбылась. Подкожное чувство незыблемости и самодостаточности физического мира не восстановилось. Быть может, в ней самой произошли необратимые изменения, а возможно, виной тому были три новые папки с делами самоубийц, оказавшиеся на ее столе. Уже сами по себе они подталкивали к мысли об обыденности нелепого, к тому же одна из них касалась ее троюродного брата, о родстве которого с Марго в прокуратуре никто не знал.

Поздравив ее с выходом на работу, хотя более неудачный повод для поздравлений трудно представить, и обронив пару бесцветно-игривых замечаний относительно внешности Марго после отпуска, прокурор глубокомысленно потер пальцем кончик носа:

— Ты насчет этих… самоубийц… не теряй бдительности. Нет, нет, не суетись. Но не забывай. Как говорится, держи под контролем.

Ну и человек: что ни слово, то и шедевр. Держи под контролем… Тяжеловесная шутка… если бы шутка. Но эта реплика означает, что самоубийства его беспокоят как потенциальный источник неприятностей. Знал бы он, насколько сильнее они беспокоят Марго…

Вернувшись домой после первого рабочего дня, она была приятно удивлена: ее ждал полновесный обед. И по едва уловимому нетерпению во взгляде Платона она поняла — у него что-то на уме. Но она решила не торопить события и сначала спокойно поесть.

Его выдержки хватило ровно до второй рюмки водки:

— Скажи, все ТАКИЕ самоубийства попадают к тебе?

— По городу — совершенно точно.

— А по области?

— Почти все. Но там их меньше.

— А можно сделать, чтобы не почти, а все?

— Пожалуй, можно. — Марго вспомнила сегодняшнее наставление прокурора. Раз беспокоится, будет помогать.

— А с других территорий? Хотя бы в России?

— Очень редко. Но я выясняла — таких очень мало.

— Все равно, хорошо бы…

— Попробую… Начальство-то мое на всю страну шуметь пока не готово… Ты что-то задумал?

— Для начала хочу их картировать. Надо бы нам компьютер.

— Я уже об этом думала, — кивнула Марго. — так ли, сяк, все одно: понадобится… Стало быть, пора напрягать Лолку.

Марго хотела утрясти это дело по телефону, но Паулс настояла на личной встрече. Ей было явно не по себе. Несмотря на теплый вечер бабьего лета, она сидела около включенного масляного радиатора и зябко куталась в пуховую шаль.

Марго уже знала, что последним самоубийцей был молодой парень, бухгалтер из фирмы Лолиты. Ну и что? Той пора бы привыкнуть к таким вещам и приобрести нечто вроде иммунитета. К примеру, когда недавно то же самое случилось с охранником из ее конторы, она и глазом не моргнула. Что же на нее сейчас произвело столь гнетущее впечатление?

Оказалось, парень работал у них больше года и сразу, как появился, положил глаз на Лолу, ей же не очень нравился, хотя и не был противен. Недавно она рассудила, что поскольку он давно увивается, а ее распроклятый братец до сих пор в него не вселился, авось, и дальше не вселится. Она слегка поощрила дежурные приставания несчастного бухгалтера, и они собрались вместе провести week-end. Печальный результат последовал незамедлительно.

Марго не смогла с собой справиться: она расхохоталась. Лола смотрела на нее с таким ужасом и отчаянием, что Марго сочла полезным извиниться:

— Прости, это у меня вместо истерики.

— Раньше я за тобой висельного юмора не замечала, — сухо от комментировала Лолита.

— Раньше я не зналась с тобой, — обрезала ее Марго, — вот и поводов не было… Ты, главное, вокруг себя сентиментов не разводи. Считай, ты вроде как на войне.

— С какой же стати? За что это мне? Все кругом живут, как люди. А у меня почему-то война… Мне страшно. Очень страшно.

— А ты в панику не впадай. Тебя лично ОНО не трогает, сама знаешь. И правосудие тоже не тронет, вся твоя жизнь — на виду… Другое дело, что для мужиков ты теперь хуже спида. Предупреждать их надо, что ли… — Марго не без труда подавила смешок.

— Иногда мне кажется, меня могут, как ведьму, сжечь живьем. На всякий случай — вдруг поможет.

— Такой меры наказания в нашем кодексе пока нет. Так что прежде времени фантазиям воли не давай.

— Стараюсь, но не всегда получается. — Несмотря на ворчливый тон Лолы, видно было, она немного успокоилась. — Теперь насчет компьютера. Последний «Пентиум» подойдет? Хорошо. Даже покупать не придется, у нас есть на складе резервные. Завтра же привезут, давай адрес. — Она потянулась к телефонному столику за блокнотом.

Секунду поколебавшись, Марго продиктовала свой адрес.

— Еще вопрос, — в голосе Лолы появились нерешительные нотки, — твой… родственник… он с тобой этим делом занимается?

— Да. И он, как и я, не пойдет на попятную. Очень мозговитый мужик, у меня на него вся надежда. А ты что, против? — Как ни старалась Марго, ей не удалось избежать вызывающей интонации.

— Нет, я не к тому. Ей-богу, ничего против него не имею. Просто тогда тебе нужны два компьютера. Насколько я понимаю, в данной ситуации ужиматься не следует.

— Правильно понимаешь, — кивнула Марго, — пусть будет два. Хоть и не сию секунду, но второй скоро понадобится. Это хорошо, что ты не мелочишься.

— Я готова на все, чтобы с этим разделаться. В финансовом смысле тоже. У нас же был разговор — все, что я говорила, остается в силе. Как только понадобятся наличные…

— Наличные пока не нужны. А вот ездить нам придется много. Служебный транспорт у нас — никудышный…

— Нет проблем. У папаши в гараже лишний «Опель» простаивает…

— Нет, никаких иномарок. Что-нибудь отечественное, не новее «девятки». И желательно слегка замызганную.

— Ладно, организую. На кого оформлять, на тебя, на него? — В руках Лолы снова возник блокнот. Да, в деловой жилке ей не откажешь.

— Я человек казенный. Лучше на него.

Однокомнатная квартирка Марго стала менять свой вид.

Один компьютер разместился на кухне, другой — в спальне. На стене появился крупномасштабный план Петербурга, где Платон отмечал кнопками с красными головками места самоубийств. У подъезда стояла потертая серая «девятка».

— Не квартира, а партизанский штаб какой-то, — проворчала Марго, и в ее голосе Платону послышалась противоречивая смесь одобрения и неудовольствия.

Совершив служебное преступление, Марго принесла из прокуратуры домой дискету с полной информацией о самоубийцах. Их количество уже перевалило за семьдесят. Платон по-всякому перетасовывал данные о них на компьютере, надеясь найти какую-либо закономерность, общую особенность или принцип рокового выбора — то же самое в свое время пыталась сделать Марго вручную и на менее обширном материале. Результат был, увы, тот же самый и констатировал лишь очевидное: девяносто процентов погибших — мужчины в возрасте от семнадцати до семидесяти, и почти все случаи, кроме двух, произошли в Петербурге и области. Правда, данные по другим областям были наверняка неполные.

Изучение территориального распределения самоубийств оказалось более продуктивным. Красные кнопки на плане разместились неравномерно: чем дальше от северо-восточной части города, тем их было меньше. По мере приближения к Охте они сгущались, образуя севернее Красногвардейской площади сплошное багровое пятно.

— Где-то здесь их гнездо, — будничным тоном заключил Платон.

— Возражений нет, — кивнула Марго.

Результат был наглядный и бесспорный, но она чувствовала легкое разочарование: покойный Легион жил совсем в другой части города, на Васильевском острове.

Платон выделил на плане района зону площадью около половины квадратного километра, которую следовало считать эпицентром кровавого безобразия, и они решили ее досконально обследовать. Въехав на машине в самый центр зоны, точнехонько в котором торчала жилая многоэтажка, они ступили на землю опасной местности осторожно, как на минное поле. Им казалось, сам воздух насыщен здесь смертью, и за ними наблюдают сотни если не глаз, то электронных следящих устройств. Но вскоре они убедились, что вокруг них — обычный микрорайон, замусоренный и пыльный, живущий обычной жизнью. Сновали прохожие, мелькали автомобили, бегали и кричали дети, слонялись местные пьяницы и бездомные собаки. И никому до них двоих не было дела. Оба прекрасно понимали, что ничего экстраординарного тут не увидят, и тем не менее чувствовали острую необходимость пройти по каждому переулку, сунуться в каждый двор и посмотреть на каждый дом собственными глазами.

Они провели в «зоне» почти целый день, исходили ее вдоль и поперек, и даже перекусили в самой ее середине в не слишком опрятном кафе. Все кругом выглядело более чем обыденно, но состояние предельной настороженности не покидало их до конца этой своеобразной прогулки.

На оконтуренной территории оказалось два цеха металлообрабатывающего завода и ведущая к ним железнодорожная ветка, автомастерские, склады с колючей проволокой поверх ограды, котлован строящегося здания и несколько десятков жилых домов, в которых, соответственно, обитали десятки тысяч человек. Прочесать такой участок города, проверить каждое помещение и установить личность каждого жителя — в принципе, задача доступная, но только при наличии достаточных для городской прокуратуры оснований и четко обозначенного объекта поисков. Ни того, ни другого у них сейчас не было. Нельзя ничего найти, когда не известно, что надо искать. Оба прекрасно знали эту банальную заповедь и хотели всего лишь осмотреть площадку, потенциальное место будущего действия. Но законы психологии таковы, что человек не может наблюдать, не имея в виду ничего конкретного, — он невольно создает в воображении, с той или иной степенью произвола, искомые образы. На обратном пути, в машине, Платон со смущенным смешком сознался, что все время поглядывал на крыши в поисках передающей антенны необычного вида. Марго же просматривала на столбах и стенах все объявления, особенно рукописные, в надежде на сведения о сборищах каких-либо сект или религиозных церемониях.

— Завидная последовательность, — скептически откомментировал ее признание Платон, — но скорее всего, мы оба ошиблись. Может быть, надо было искать научную лабораторию?

— Это несложно проверить. Завтра же сделаю, — кротко согласилась Марго.

На следующий день она выяснила, что в данном микрорайоне нет не только лабораторий, но и вообще ничего, имеющего отношение к миру науки, даже кооперативных жилых домов научных учреждений.

А на стол к ней легла новая папка с делом очередного самоубийцы: вечером вскрыл себе вены подсобный рабочий в том самом кафе, где Марго и Платон обедали. Какое дикое совпадение… Оно не давало покоя ей целый день, но высказаться вслух она смогла только вечером:

— А что, если это — намеренная выходка, и вовсе не случайное совпадение? Неужели ОНО над нами еще и издевается, на своем языке?

— Может, и издевается, — философски отозвался Платон, не спеша выпустив струю дыма.

— И ты считаешь, что к этому можно отнестись безразлично?

— Я считаю, что мы не можем себе позволить такую роскошь, как эмоции.

Его ответ Марго не понравился; она поджала губы и замолчала.

— Ты знаешь, почему мангуста выигрывает дуэль у кобры? — спросил Платон, докурив сигарету.

— Мне бы твои заботы, — проворчала она, но уже добродушным тоном. — Наверное, не боится яда?

— Ничего подобного. Укус королевской кобры убивает любое животное размерами меньше буйвола.

— Значит, быстрее прыгает?

— Тоже неверно. Скорость у них одинаковая. Бросок кобры длится две сотых секунды, и прыжок мангусты — примерно столько же.

— Тогда как же? — Марго против воли заинтересовалась этой дурацкой проблемой.

— За счет более высокой организации. Мангуста приготовилась прыгнуть на шею кобры, единственное слабое место змеи, и спасение той только в том, чтобы наклониться и выставить навстречу готовую к броску морду. Мангуста прыгает в сторону и прицеливается в шею кобры сбоку — та вынуждена молниеносно наклониться в ту же сторону и опять подставить приоткрытую пасть. Мангуста прыгает на прежнее место, и все повторяется. Возникает согласованное ритмическое движение, нечто вроде танца: мангуста прыгает вправо-влево, а кобра в такт раскачивается, как маятник. Движение устоялось, и тогда мангуста меняет темп, начинает прыгать чуть скорее, опережая кобру. А та, обладая такой же скоростью единичного броска, как и мангуста, оказывается более медлительной, когда речь идет об изменении ритма. Их движения смещаются по фазе, и наступает момент, когда мангуста оказывается сбоку и уверенно совершает бросок на незащищенную шею… Но главное вот что: во время поединка мангуста совершенно спокойна, будто охотится на бабочек, это все отмечают. Ей нельзя раздражаться, иначе она погибнет.

— Экий ты баснописец… Что же, я готова не раздражаться, если ты мне покажешь кобру. Оттого и злюсь, что не вижу.

— Рано или поздно увидишь. — Взгляд Платона на секунду застыл, и он очень тихо добавил. — А ритм движения мы уже знаем. Она убивает раз в неделю.

Марго никогда не думала, что в одну короткую фразу, сказанную ровным негромким голосом, можно вложить столько ненависти. Похоже, она его недооценивает.

А он встал из-за стола, подошел к висящему на стене плану города и принялся спокойно рассматривать красное пятно, образованное шляпками кнопок, словно ожидая от него подсказки.

И, как ни странно, он ее получил — так, по крайней мере, показалось Марго. Прямо колдун какой-то, поразилась она.

Платон вернулся к столу, сел, лениво закурил сигарету, как бы с сомнением поглядел на Марго и со скучающим видом спросил:

— Итак, дела всех самоубийц со всего города попадают непременно к тебе?

Она уже хорошо знала этот его рассеянный тон — он означал, что у него на уме новая идея.

— Да, ко мне, — неуверенно подтвердила Марго, недоумевая, почему он задает вопрос о том, что ему и так отлично известно.

— А если человек не погиб? Если ему помешали, как мне, например, — он чуть заметно усмехнулся, — дело все равно попадет к тебе?

— Нет… Вообще никакого дела не будет, — ответила она с удивлением и ошарашенно замолчала. — Господи, как же я не смекнула! Ну и голова у тебя, обалдеть… — Марго подумала, что последняя фраза прозвучала слишком льстиво, но сейчас ей было на это наплевать.

— Как же можно найти таких людей? — продолжал он рассуждать с полной невозмутимостью. — Кому-то вызовут «скорую», кто-то попадет в «травму», кто-то — в реанимацию, а если повезет, можно угодить и в психушку.

— Все верно и гениально, — согласилась Марго, но энтузиазма в ее голосе поубавилось. — Только как мы управимся? Это значит, больше чем за год просмотреть журналы всех станций «скорой», всех травматологических пунктов, хирургических отделений и реанимаций, — подытожила она уныло. — Тут работа для целой бригады…

— Ничего, разберемся. К тому же, ты отстаешь от жизни. Даже у нас в больнице всю информацию вводят в компьютер… правда, с моей подачи. Но уж здесь-то — «травма» и «скорая» наверняка.

Он оказался прав — значительная часта нужной им информации нашлась в компьютерах. Препятствий им никто не чинил — следователь в таких местах фигура столь же привычная, как и медперсонал.

Повозиться пришлось все же изрядно, в основном потому, что многие записи выводили на ложный след. Врачи, особенно «скорой помощи», писали на ходу, наспех, и далеко не всегда уточняли, каким именно образом пострадавший вскрыл себе вены. Иногда цепочка записей приводила к безуспешной попытке реанимации, и фамилия пациента закономерно обнаруживалась в заголовках папок в кабинете Марго. Окончательный «урожай» составил девять человек, которым в силу стечения обстоятельств удалось вырваться из когтей неведомой инстанции, жаждавшей их крови. Все они были живы и, как выяснилось позднее, суицидных попыток повторять не пытались — то есть эта смерть, промахнувшись однажды, не посягала на свою жертву вторично. Двое из них пребывали в психиатрических лечебницах, четверо жили в семьях, один, студент, — в общежитии, и двое — пенсионер и продавец магазина строительных товаров — существовали в одиночестве. Помимо этих предварительных сведений, Марго, по журналам «скорой» и «неотложки», удалось выяснить, что всех их теперь объединяла общая болезнь — эпилепсия.

Несмотря на интенсивные штудии в лечебных учреждениях, взятые на себя в основном Платоном, ибо Марго имела еще нагрузку и на работе, они дважды посещали роковой пятачок на Охте, который между собой называли «логовом» или «зоной». Для чего они туда ездили, объяснить ни тот, ни другая не могли — их туда просто тянуло, и все.

Платон первым сформулировал напрашивающийся вывод:

— Похоже, нам нужна там явочная квартира.

За этим дело не стало, и через два дня они арендовали двухкомнатную квартиру в самом центре «логова», на девятом этаже «точечного» дома. Они проводили там часть времени, даже иногда ночевали, чувствуя себя разведчиками в тылу врага, и время не притупляло ощущения опасности. Впрочем, эти достаточно острые эмоции не мешали их общей работе, а, скорее, стимулировали активность.

Сейчас им предстояло получить хоть какую-то информацию от неудачливых самоубийц, которых они на своем рабочем жаргоне именовали для краткости «эпилептиками». Не сговариваясь, оба почему-то сочли естественным начать с обитателей психлечебниц. Один из них содержался на Пряжке, а второй — в «Скворечнике», то есть больнице имени Скворцова-Степанова.

На Пряжку попал тридцатилетний водитель бульдозера, несмотря на молодость, уже с уголовным прошлым. В силу своей крайней агрессивности он числился в «буйных». По свидетельству жены и начальства на службе, он был агрессивен всегда, от природы, из-за чего и попал в свое время на скамью подсудимых; неудачная же суицидная попытка разбередила в нем лютую злобу ко всем окружающим.

В больнице Марго приняли любезно, и ее служебного удостоверения оказалось достаточно, чтобы познакомиться и с историей болезни, и самим пациентом. Здесь еще витали остатки прежнего пиетета по отношению к органам наведения порядка, когда психиатр смотрел на следователя как на «старшего брата».

Марго провели к бульдозеристу в палату. Он лежал неподвижно, словно растекшись по койке, которую явно превосходил габаритами, и чем-то напоминал тушу убитого зверя. Дежурная медсестра объяснила, что он пытался затеять драку с санитарами, и только что получил внушительную дозу транквилизатора. Глаза его были раскрыты, но смотрели бессмысленно, и лицо, несмотря на расслабленность, сохраняло угрюмое и злобное выражение. Момент для визита явно был неудачным, но медсестра утешила Марго в том смысле, что и в другое время разговаривать с ним невозможно.

— Он, что, все время молчит?

— Если бы молчал… Сплошной мат и угрозы.

— Какие именно угрозы? Постарайтесь вспомнить как можно точнее.

— Угрозы очень простые: убью… изобью… прибью. Иногда еще… всех вас к ногтю, скоро… доберусь до вас, очень скоро… Вот и все.

— А после припадков эпилепсии он говорит что-нибудь?

— Когда как. Но все то же самое: убью, прибью, и ругань.

— А какие-нибудь имена? Или странные слова, к примеру, — центурион, галион?

— Да вы что? — девица бесцеремонно прыснула. — Он, кроме матерных, никаких слов не знает. Вот, ей-богу…

Похоже, она была права, и Марго оставила ей свой телефон с просьбой в случае чего позвонить — исключительно ради поддержания общей методичности действий.

В «Скворечнике» Марго встретили, мягко говоря, без большого радушия. Главного врача не было, а заведующая отделением, довольно молодая для этой должности дама — приблизительно ровесница Марго, не пустила ее дальше своего кабинета:

— Нет, его беспокоить нельзя, это я как лечащий врач утверждаю. Он только начинает приходить в себя, и вдруг вы — с вашими вопросами именно о том, что ему нужно забыть. Тем более, Философьев — поэт, драматург, натура возбудимая, творческая… нет, нет… месяца через два… может быть.

— Хорошо. Меня интересует не он, а его эпилепсия. Точнее, то, что он говорит после припадков. Кто-нибудь из персонала мог это слышать?

— У нас бред больных не подслушивают. Это неэтично. Поймите же, душевнобольные, как никто другой, нуждаются в уважении.

— Я не спорю, конечно, — Марго была озадачена, — но все же… в разумных пределах…

— Вот я и слежу, чтобы все было в разумных пределах, — нахально перебила ее врачиха. — У вас все, надеюсь?

— Почти. Я могу взглянуть на историю болезни?

— Вы отдаете себе отчет, о чем просите? Это врачебная тайна.

Ну и карга, разозлилась Марго. Вроде не старая, а уже карга. Она поняла, что ей просто необходимо основательно пообщаться с драматургом. Творческая натура — это именно то, что ей надо.

Ничего не оставалось, как пойти ябедничать прокурору. Он долго не мог взять в толк, о чем идет речь, а когда понял, ужасно возмутился и принялся обиженно качать головой:

— Нет, так нельзя… С прокуратурой так нельзя… Так дело не пойдет…

К сожалению, обоим было понятно, что официального сумасшедшего вызвать на допрос невозможно, и выписать ордер на беседу с пациентом психушки тоже нельзя.

— Ладно, организуем, если тебе так уж занадобилось, — проворчал прокурор таким тоном, будто собирался сделать Марго личное одолжение. — Я тебя… э-э… поставлю в известность.

Она отлично представляла, как он будет действовать. Если этой психиатрической дурище плевать на прокуратуру, то, может быть, главному врачу не наплевать, а если и ему тоже, то в Управлении больницами наверняка сыщется кто-то, желающий помочь правоохранительным инстанциям. В результате вредную тетку так или иначе приструнят. Мерзость, конечно, а вот для дела нужно…

В ожидании результатов усилий начальства Марго решила ознакомиться с прошлым поэта и драматурга. Она знала, что после покушений на самоубийство людей в психушках долго не держат, если они, конечно, не заговариваются и не пробуют повторять суицидных опытов. А этот здесь уже больше года — значит, за ним числилось нечто интересное в прошлом, и потому следовало копнуть его послужной список. Во-первых, позвонив в Союз писателей, она выяснила, что он считается известным поэтом, а вот как драматурга его там не знают. Марго повезло: она сразу же нашла бывшую постоянную любовницу поэта, которой он столько попортил крови, что та радостно восприняла интерес прокуратуры к его персоне и охотно выкладывала все, что о нем знала. Будучи дамой среднего возраста, она сохранила замашки богемной девицы, встретила Марго сонная и в халате, каждые десять минут удалялась на кухню сварить очередную порцию кофе и прикуривала сигарету от сигареты.

Он приехал в Петербург — тогда еще Ленинград — из провинции, поступил в Театральный институт, проучился три семестра на театроведческом отделении и был отчислен за академическую неуспеваемость. Остался жить в Петербурге, существуя на скромное пособие, присылаемое родителями. Чтобы как-то оправдать свое безделье, начал сочинять стихи и писать пьесы. Стихи не печатали, пьесы не ставили. Он, естественно, объяснял это тем, что его произведения противоречат официозной идеологии.

— На самом деле никакой идеологией у него и не пахло, — рассказчица скривила рот, словно съела кусок лимона. — Просто стихи были дерьмовые. Пьесы еще так-сяк, а стихи — дерьмо. Да вот, поглядите сами. — Порывшись в ящике письменного стола, она протянула Марго несколько помятых машинописных листков.

Пробежав их глазами, Марго не обнаружила ничего интересного. Строчки были разной длины, никакой рифмы, а сочетания слов казались нелепыми и бессмысленными. Она была твердо уверена — попадись эти листки случайно, без вводных пояснений, ей бы и в голову не пришло, что их надо считать стихами.

— Я в этом не разбираюсь, — заметила дипломатично Марго. — А в рифму стихов он писать не умел?

— Умел, но не Бог весть как. — Собеседница с любопытством заглянула Марго в лицо. — Главное, в той среде, где он вращался, рифмованными стихами авторитета было не заработать.

— Но ведь он в конце концов стал известным поэтом? — осторожно ввернула Марго.

— «Известный поэт» никогда не означало «хороший поэт», — раздраженно фыркнула дама. — Вот такая ирония судьбы: поэт никудышный, но стал известным, а драматург — ничего, но нигде не ставился, кроме самодеятельных театров… Впрочем, к чему это я? А, как он стал известным… это было так странно… но до этого еще далеко… Знаете, лучше я по порядку, а то совсем запутаюсь.

Марго согласно кивнула, хотя уже начала дуреть от многословия и беспричинной нервозности рассказчицы.

— Понимаете, Советская власть брала на себя все. Поэтов и художников, я имею в виду неофициальных, постоянно трепали, в их сборища засылали гэбистов, таскали их на допросы и кого-то даже сажали. КГБ, который был пугалом для всего мира, своим мрачным авторитетом подтверждал ежедневно: да, эти люди — значимые персоны. А когда режим рухнул, каждому пришлось доказывать заново, что он поэт или художник. Интересующее вас лицо — мы тогда жили вместе — он чувствовал себя, как рыба, выброшенная на песок. Валить свои неудачи стало не на кого. А он скорее бы умер, чем признал себя бездарью. Если раньше его публикациям мешала Советская власть, то теперь ее сменили бесы, демоны разных рангов. Он не был от рождения сумасшедшим, он им сам себя сделал ради того, чтобы не стать лицом в толпе, сохранить право считаться личностью. Демоны стали постоянными участниками его жизни. Они строили козни в нематериальных сферах, а на Земле воплощались в редакторов журналов и режиссеров петербургских театров, мешавших реализации его творчества. Однажды он решил навести порядок в мире. Он тогда жил у меня, а свою комнатенку использовал, как говорится, для случайных связей. И вот он накупил свечей, чуть не сотню, разместил их все в комнате, зажег, постелил на стол крахмальную скатерть и расставил тарелки по числу главных демонов. Затем каким-то хитрым способом приманил демонов на эти сияющие тарелки, и когда они уютно на них расселись, поджег заранее подготовленные по углам кучи мусора и тряпья. Дождавшись, когда как следует разгорится, сказал краткую речь демонам, в смысле: «Пришел вам конец», разделся догола, поскольку бесы умеют прятаться в складках одежды, и спустился на улицу по водосточной трубе, благо, был всего лишь третий этаж. После этого вызвал с автомата пожарную команду с таким расчетом, чтобы демоны успели сгореть, но соседи не пострадали. А уже пожарные, застав его на улице — дело было в ноябре — в голом виде, вызвали ему «скорую». Попал в «Скворечник», провел там полгода, получил инвалидность. Так что он у них старожил. Вот такая история…

— Но все-таки, как он стал известным поэтом?

— О, как же я забыла! Это самое главное! Это фантастика! Он шатался по улицам, бормотал под нос свои стихи и иногда читал их у знакомых в квартирах — там, где это ему дозволялось. И тут, ни с того, ни с сего, редакторы наших толстых журналов — а ведь это такие люди, что муху с собственного носа согнать, и то рукой шевелить не любят — начинают вдруг суетиться, лично звонить по разным телефонам и спрашивать, как найти поэта Философьева. Наговорили ему лестных слов, и пошло — публикация за публикацией, а потом появились и книжки. У всех нас крыша поехала, совершенно необъяснимая история. А он стал меняться: сделался важным, угрюмым, задумчивым, и после к тому же началась эпилепсия. Но я тогда с ним уже не якшалась.

— Как вы сказали? — изумилась Марго. — Эпилепсия? Сколько же лет он ею болеет?

— Лет пять… или шесть.

— Пять-шесть лет?

— А чему вы, собственно, удивляетесь? Эпилепсия не смертельна, ею можно болеть всю жизнь… Хотя, у него это было странно, врачи тогда удивлялись… Все-таки, это болезнь генетическая, в среднем возрасте ни с того ни с сего обычно не начинается.

— Спасибо, вы мне очень помогли. И очень интересно все рассказали. — Марго приготовилась встать, но всерьез опасалась, что ее будет покачивать. Она была готова поверить, что человека можно заговорить насмерть.

— О, я тут ни при чем. Это жизнь такая веселая. У нас много занятного случается… Кстати, если с деловой частью покончено, не хочешь ли рюмку вермута? — Внезапный переход на «ты» привел Марго в смятение, ибо грозил продолжением беседы уже в дружеском ключе.

Марго с ужасом поняла, что хозяйка дома готова болтать сколько угодно, час за часом, без малейшего напряжения, и скорее всего даже не заметит, как ее слушательница отойдет в мир иной.

Она осторожно поднялась из-за стола, придерживаясь рукой за спинку стула.

— Соблазнительное предложение, — вымученно улыбнулась она, — но увы, меня ждет работа.

— Если что, забегай, — с удручившей Марго бодростью уже в дверях напутствовала ее хозяйка и, едва успев захлопнуть дверь, тотчас открыла снова. — Эй, постой-ка! Если будешь иметь с ним дело, учти: он хитрый, как… как не знаю, кто. Он гений вранья. Он может обвести вокруг пальца человека умнее себя, который заранее готов к его фокусам. Поняла? Ну, пока.

Марго поделилась с Платоном самым интересным своим открытием: эпилепсия у поэта началась не в прошлом году, после суицидной попытки, а на несколько лет раньше. Легион был тогда еще жив, и если эпилепсия — свидетельство какой-то внутренней связи с ним, то сия творческая личность представляет для них объект особой значимости.

Платон отнесся к ее рассуждениям с некоторой долей скептицизма:

— Не можем же мы увязывать любую эпилепсию, проявляющуюся впервые у взрослого человека, обязательно с Легионом. Мы знаем одно — она возникает после специфических попыток самоубийства. Но с конечным выводом я согласен: этого поэта нужно — как у вас говорят — разрабатывать.

Тем временем сделали свое дело телефонные рычаги начальства Марго, и она была допущена в психушку, более того, можно сказать, въехала в нее триумфально. Сначала ее провели к главному врачу, который извинился за неправильное поведение своего сотрудника и спросил, желает ли она беседовать с Философьевым у него в кабинете или предпочитает в палате.

— В палате, — без запинки заявила Марго.

— У вас верное чувство ситуации, — тонко улыбнулся главный врач. — Для них очень важна привычная обстановка.

Затем он вызвал в свой кабинет заведующую отделением и приказал проводить Марго в палату, а также «создать условия для работы».

Врачиха была крайне раздражена, что Марго сочла совершенно естественным, но, помимо этого, еще и нервозна. Эге, голубушка, удивилась Марго, да ты меня просто боишься… Какие же такие грешки числятся за тобой? Личные отношения с пациентом, что ли?

— Сколько у них человек в палате? — как ни в чем не бывало по пути спросила Марго.

— Четыре, — буркнула карга обиженно.

Когда они вошли в палату, Марго без пояснений сообразила, кто из четверых Философьев. Он сидел по-турецки на койке и что-то вещал, а остальные слушали со вниманием, пожалуй, даже с подобострастием. Своей вальяжностью и апломбом он напоминал тюремного пахана, и Марго ощутила к нему неприязнь, но тут же ее погасила, ибо такой человек наверняка должен был обладать повышенной интуицией.

— Ко мне гость, — обратился он к своей аудитории, не меняя позы, — давайте закончим потом. — Его голос звучал печально и кротко, но притом и значительно.

Все трое слушателей согласно покивали головами и бесшумно пересели на койку подальше от него, у окна.

После взаимных представлений Марго был предложен единственный стул, а врачиха непринужденно уселась на койку, явно вознамерившись присутствовать при беседе.

Пока Марго прикидывала, как ее выпроводить достаточно решительно, но без силовых интонаций, чтобы собеседник не зажался еще до начала разговора, драматург сам проявил инициативу:

— Я думаю, наша гостья будет чувствовать себя естественнее, если мы будем беседовать вдвоем. — Глаза его светились умом и грустью, а голос звучал виновато и непреклонно сразу.

Ничего себе, больной, не без злорадства мысленно усмехнулась Марго. Но для чего он это сделал — решил подыграть Марго, заранее вербуя ее в сторонники, или хотел досадить врачихе?

Та обменялась с ним коротким взглядом, молча поднялась и ушла. Можно было подумать, она опасалась, как бы он не выболтал чего лишнего. Их отношения явно не укладывались в стандартную схему пациент — доктор.

У Марго была своя заготовка для начала разговора, но словоохотливость поэта смяла ее планы. Он говорил негромко, в ключе интимного понимания, и взглядом, и интонациями давая почувствовать, что с радостью опустился до интеллектуального уровня собеседника и полностью открыт для него:

— Сегодня удачный день. Я ждал встречи с вами, но не надеялся, что это случится именно сегодня. Это — Знак. Я очень рад, что мы с вами наконец встретились.

— Вы хотите сказать, что знали о моем существовании? — спросила Марго задумчиво и вполголоса, чтобы не разрушить доверительного характера беседы.

— Конечно. Я не знал, как вы выглядите и вашего имени, но не сомневался: вы должны появиться. Именно сейчас, когда мы в преддверии важнейших перемен в мире, мне так необходимы союзники, и вы среди них — главнейший. Вы об этом еще не догадываетесь, но вам уготована важная роль в грядущих событиях.

— Вы меня пугаете.

— Испуг — это естественно, и его не нужно стыдиться. — Философьев сделал мягкий жест раскрытой ладонью, то ли благословляя Марго, то ли отпуская ей все грехи, прошлые и будущие. — Страх скоро пройдет, как только вы осознаете свою роль и свою силу. Вы о многом могли заранее догадаться, но просто об этом не думали. Во-первых, мы с вами тезки. Мое имя Петр, а петра по-гречески — камень, филео — любить, а софия — мудрость. Мои имя и фамилия означают: камень, любящий мудрость. А Маргарита — это жемчужина, Софрон — благоразумный, то есть вас зовут «Благоразумная Жемчужина». По-моему, очень красиво, но дело не в этом. Камень, любящий мудрость и благоразумная жемчужина — это, по смыслу, одно и то же. В наших фамилиях общий корень, «соф», такие совпадения случайными не бывают. Теперь вы понимаете, что наша встреча сегодня — событие большой важности?

— Да, но почему так важно сегодня? Отчего именно сегодня? И какая роль меня ожидает? — пролепетала Марго, окончательно потерявшая нить его рассуждений.

От его умствований и вкрадчивой, требующей полного понимания, манеры изложения, у нее голова пошла кругом. Вот ведь окаянный, совсем заморочил… Марго провела по лицу ладонью, но ощущение дури не исчезло. Да, нелегкий у психиатров кусок хлеба… его врачихе не позавидуешь… а может, она попросту свихнулась?.. Когда-то давно ей Платон втолковывал о законе адекватности следящей и отслеживаемой систем, это что-то из кибернетики… А если и субъект, и объект исследования — существа живые, происходит взаимопроникновение способов мышления и ценностных синдромов… По-простому, после достаточно долгого общения можно поменять местами психиатра и психа, полицейского и преступника, и от этого ничего не изменится… Тогда она только посмеялась, хотя и восхитилась, как ловко Платон жонглирует парадоксами. А может, на самом деле все так и есть?

Не без усилия заставив свое сознание отвлечься от потока мыслей и вслушаться в усыпляюще-складную речь поэта, Марго понадеялась, что не пропустила ничего, представляющего интерес для дела. На слово «Легион», произнесенное даже шепотом, она вскинулась бы мгновенно. Но он продолжал нести околесицу, упакованную в грамотные литературные фразы:

— В условиях, когда новые теории и новые модели Вселенной создаются на каждом шагу, когда пропаганда зла выглядит умно и наукообразно, естественно, бесконечно трудно разобраться, что же происходит на самом деле. Я еще вчера сомневался, но теперь совершенно ясно, что большая разборка вот-вот начнется. Нас отделяют от нее дни, а может быть, даже — часы. Ваше появление — важный Знак, но, конечно, есть и другие. Все ресурсы накопления сил исчерпаны, это видно хотя бы по тому, что творится в мире. Безумие политиков, войны, катастрофы, массовые психозы — это только верхушка айсберга, десять одиннадцатых которого скрыты от наших глаз. Я думаю, и с достаточными основаниями, что расстановка сил — в нашу пользу. Лжепророки и лжебожества займут свое место там, где им полагается быть, то есть нигде, и в первую очередь тот, который сидит сейчас на самом верху и думает, что он — главный. Вы понимаете, кого я имею в виду? — Философьев опасливо огляделся и понизил голос до шепота.

У Марго же перед глазами навязчиво маячил кадр из детской мультяшки: в снегу, меж сугробов, сидит волк и, задрав голову, воет на огромную желтую луну.

— Вам это может показаться странным, а на самом деле — закономерно, и со временем вы поймете, что так и должно быть — очищение мира, его обновление начнется с петербургских театров. Все будет названо своими именами, все расставлены по местам, и мои пьесы будут идти по всему городу. Зло будет посрамлено навсегда, и анонимное ныне добро, — он снова понизил голос, — обретет наконец свое истинное имя, Легион… Легио Прима…

Сонливость Марго мигом исчезла, она вся напружинилась и почувствовала, как у нее участился пульс. Только бы он этого не заметил — впрочем, не страшно, сочтет впечатлением от своей болтовни.

— Это будет прекрасно, мы будем сидеть на пиру с ним рядом, и станем ему равны. И прольется такой свет, что все будут благостны и чисты.

— Хотелось бы, — осторожно вздохнула Марго, — но что это значит — Легион? Простите меня, но я думала… в Древнем Риме… это что-то вроде дивизии.

— Да, конечно. — Поэт улыбнулся добро и снисходительно, — это действительно так, воинское подразделение. Но Легион — еще и символ бесчисленности, и имя Бога истинного, он примет в себя людей, как море — ручейки воды. Каждый человек будет каплей в океане, именуемом Легион. И всем будет светло.

— Надо же, а я ничего не знала, — искренне удивилась Марго. — Вы хоть раз его видели?

— Как можно увидеть Бога истинного? — он улыбнулся еще ласковее. — Смертному не вынести этого. Но это будет, после Преображения. Всеобщего Преображения. Мы увидим его.

— Боже, как интересно! Никогда не думала, что такое возможно. Невероятно, и все-таки хочется во все это верить. Но он является вам? Говорит с вами? Сам или через кого-то? Во сне или днем?

Должно быть, она перегнула палку, задав серию слишком прямых вопросов. Взгляд поэта насупился, а лицо стало таким, будто он на рынке и следит, как ему отсчитывают сдачу. Впрочем, она тут же заметила, что он поглядывает в сторону двери, и тоже скосила глаза — там возникла фигура заведующей отделением.

— Надеюсь, у вас все? Откуда бы вы ни пришли, здесь лечебное учреждение.

— Она кощунствует, но я выведу ее к Свету, — шепнул Марго поэт, неожиданно положив руку ей на колено — на левое, то, которое не просматривалось от двери. — Приходите во впускные дни, как простой посетитель.

Марго ничего не осталось, как откланяться со всей возможной в данной ситуации любезностью.

Ближайший впускной день в больнице, не совпадающий с дежурством психиатрической мегеры, предвиделся через восемь дней, в среду, и Марго, помимо подтягивания «хвостов» на службе, имела время ознакомиться с достижениями Платона.

Оказалось, за последнюю неделю он проявил завидную предприимчивость и освоил ремесло гипнотизера, имея в виду самому поработать с «эпилептиками». В ответ на недоверчивое удивление Марго он пожал плечами:

— А что тут особенного? В студенческое время мы все этим баловались, из любопытства. Кое-что вспомнилось… ну, взял еще пару уроков, за плату. Ничего сложного… А вот вступать с ними в контакт — действительно сложно.

Платону удалось переговорить со всеми «эпилептиками», кроме поэта Философьева, взятого на откуп Марго, и бульдозериста с Пряжки, признанного в качестве источника информации совершенно неперспективным. Из семи человек только двое помнили о своей суицидной попытке, остальные знали о ней со слов врачей или родственников. Но все они держались настороженно и боялись чего-то, хотя сами не знали чего. Боялись и Платона, несмотря на его респектабельный вид, хорошо опознаваемую врачебную манеру разговора и то, что он представлялся, как член выдуманной им ассоциации по борьбе с эпилепсией. Марго с грустью подумала, что полгода назад Платон счел бы такую, в общем-то, невинную ложь чуть ли не преступлением. Но объективно открывшаяся в нем изворотливость работала на пользу дела.

Трое человек, включая одинокого пенсионера, категорически отказались от сеанса гипноза, причем пенсионер проявил агрессивность, усмотрев в предложении потенциальную возможность насилия с целью завладеть его единственным достоянием — однокомнатной квартирой. Трое других соглашались подвергнуться гипнозу только за плату, ссылаясь на то, что во всем мире за участие в медицинских опытах платят хорошие деньги. Студент запросил тысячу рублей, торговец строительными товарами — семьдесят пять долларов, и непременно «зелеными», а семейный автослесарь — пятьсот. Жена, которая от его имени вела переговоры, заявила нахальным тоном:

— Ассоциация ты или не ассоциация, нас не касается. Клади пять сотен и проводи твой сеанс. А рисковать по дешевке здоровьем я мужику не позволю.

— Да какой здесь риск? — разозлился Платон. — Риск будет, если все оставить, как есть. Это же делается в конечном итоге именно для вашей пользы!

— Я свою пользу сама понимаю. Мне семью кормить надо. Я тебе цену сказала, у меня на халяву не заработаешь.

— Что вы несете?! Какой заработок? Как на сеансе гипноза можно заработать?

— Значит, знаешь, как заработать. Иначе бы сюда не пришел. Раз тебе надо, плати.

— Вам самой не смешно? У нас разговор точь-в-точь, как у Чичикова с Коробочкой!

— С какой еще коробочкой? К чему это ты приплел?

— Гоголь это, «Мертвые души»! Ты в школе-то хотя бы училась, Гоголя проходила? Или хоть кино по телевизору видела?

— А, в школе… Гоголь… — проговорила она озадаченно и тут же, следуя своей непостижимой логике, выпалила: — Ну, тогда триста. Считай, задаром.

— Тьфу, дубиноголовая! — не выдержал Платон. — Да пропади ты пропадом!

— Чего ругаешься? Я сама мать своих детей. Пришел, еще и ругается… дурак ночной.

Он, не прощаясь, вылетел на лестницу и, уже успев пробежать несколько пролетов, услышал сверху спокойный голос:

— Передумаешь — приходи.

На улице, успокоившись, он удивился своей реакции. Простая женщина, привыкла торговаться по любому поводу… и чего это он так… И еще подумал, что нечаянное сравнение самого себя с Чичиковым может оказаться куда как знаменательным.

Из всех «эпилептиков» только один, школьный учитель, выразил готовность пройти сеанс гипноза бесплатно — ради науки. С него Платон и начал. Он помнил, что на каком-то этапе эксперимент может стать опасным для здоровья пациента, и тогда главное — вовремя успеть вывести его из транса, до того как психическое состояние станет неподконтрольным. Но, трезво оценивая себя по максимуму, как гипнотизера средней силы, он решил, что риск для пациента незначителен. Раньше его остановила бы самая ничтожная, исчезающе-малая степень риска, но теперь он был не врачом, а сыщиком.

Впрочем, его предположения оправдались. Только с четвертой попытки ему удалось ввести учителя в гипнотическое состояние, причем настолько неглубокое, что тот при первом же ощущении приближающегося кошмара сам вышел из транса, как люди пробуждаются от дурных снов. Поэтому услышать и записать удалось немногое — буквально несколько слов:

— Оно было нечто, ни теплое, ни холодное… Легио пробудил… гаахх… блаженство раствориться… гаахх…

После сеанса состоялась общенаучная беседа за бутылкой водки, дабы поддержать в учителе ощущение сопричастности к серьезным исследованиям — Платон имел твердое убеждение, что всякое бескорыстие, столь редкое ныне, нуждается в поощрении. Избегая прямого вранья, но и не открывая лишних карт, Платон сообщил, что изучает связь между ненаследственной эпилепсией и суицидными попытками, а поскольку таковая может быть обнаружена только на уровне подсознания, то и приходится прибегать к гипнозу.

— Значит, вас должны интересовать мои сновидения. — Сообразив, о чем идет речь, учитель опередил расспросы Платона. — Но я вас разочарую: сны мне снятся до крайности редко и, так сказать, малыми дозами. Но попробую что-нибудь вспомнить… Один сон помню точно, его видел дважды. Я иду вверх по лестнице. Ступени широкие, даже не широкие, а бесконечные — ни влево, ни вправо конца не видно. А снизу подступает вода, мне приходится идти все быстрее, потом надо бежать. Что наверху — не видно, там пятно света, и его цвет постепенно меняется. Сначала темный, багровый, потом розовый, лиловый и, наконец, фиолетовый, нестерпимо яркий. Просыпаюсь от боли в глазах. И еще шум, вроде шума прибоя, но с какими-то всхлипываниями… Пожалуй, все… Ага, вот еще вспомнил. Я иду по песку. Он сырой и плотный, будто заглаженный волнами. Чувствую, сзади приближается что-то страшное, и ускоряю шаги. Тут же вижу других людей, они тоже спешат. Я в толпе. Все бегут. Старуха с букетом цветов визгливо кричит: «Он там! Тот, кто поможет, там!» Она тут же падает и сворачивается клубком, как болонка. А я бегу дальше. Я снова один и бегу изо всех сил. Теперь я больше всего хочу увидеть Того, кто поможет. Лишь бы добежать до него, но бежать все труднее. Становится очень страшно. Дышать тяжело… А что дальше — не помню…

— К сожалению, я не доктор Фрейд, — виновато улыбнулся Платон. — Скажите, а в ваших снах никогда не звучало слово «Легион»?

— Как странно… В снах не звучало. Но недавно пришло в голову во время урока. Ни с того, ни с сего. А ведь я математику преподаю, не историю. И никак не мог от него отделаться, звучит в ушах и все тут. Но почему вы спросили? Вернее, как угадали? И что это значит?

— У некоторых моих пациентов… — Платон замялся, подбирая оборот речи поделикатнее, — с аналогичной историей болезни… это слово постоянно высвечивается в сознании. А вот что это значит — я именно и пытаюсь понять. Оно у вас ассоциируется с какими-либо образами?

— Нет, просто звук. Обещаю прислушаться повнимательнее… если повторится, конечно.

Следующим объектом обследования был студент. Он учился на третьем курсе Ветеринарного института. Платон вводил его в гипнотическое состояние трижды, и ни разу не смог внушить, что приступ эпилепсии только что кончился — вместо этого начинался натуральный припадок. На третий раз он не стал выводить пациента из транса — в конце концов, одним припадком больше, ничего страшного для молодого организма. И действительно, студент перенес припадок легко, но после него заснул, не произнеся ни слова. Что же касалось снов, то ему снились исключительно девушки, в основном, полураздетые и готовые ему отдаться. Впрочем, он все-таки вспомнил один не эротический сон, который иногда повторялся:

— Я марширую. Нас много. При каждом шаге звук жутко клевый, даже малость земля дрожит. А ритм такой четкий, что от него торчишь, как на «колесах». И потом словно кто в такт шагам повторяет: «Мы — легион, мы — легион». Тут уж по-большому балдеешь. Чувствуешь себя… ну… как бы клеточкой крутейшего организма. И главное, вот: вокруг что-то опасное, серьезная разборка наклевывается, но страха нет, а наоборот, идет кайф, потому что, пока маршируем, нам все по фигу. Не сбивайся с ритма, и торчи себе… Такой мощный приход, просыпаться не хочется.

Когда очередь дошла до продавца, тот, опасаясь, что от его услуг могут отказаться, по собственному почину снизил цену до пятидесяти долларов. За эти деньги Платон получил от него немногое: снов он почти не видел, и припомнил только один, как он раскладывает ценники на винтах-саморезах, и они тут же неизвестно куда деваются. После сеанса гипноза, имитирующего окончание припадка эпилепсии, говорил очень мало, только отдельные слова, бессвязные и произносимые неразборчиво:

— Цветные шары… воплощаюсь… гаахх… слияние…

Кроме того, было сложное слово, прозвучавшее очень неясно, и Платон не был уверен, что расшифровал его правильно: «функциоразум». Самым интересным он счел слово «гаахх». Оно уже прозвучало в послеэпилептическом бреду учителя, но тогда Платон решил, что, возможно, это нечто вроде междометия, связанного с ощущением нехватки воздуха — он по опыту знал, что астматики во время приступов издают гортанные хрипы, похожие по звучанию. Теперь стало ясно: это совершенно конкретное слово. Только что оно значит?

Для очистки совести он позвонил автослесарю и выслушал сногсшибательный ответ его жены:

— А, это ты? Приходи, если хочешь. Только цены-то я уже вызнала. Так что, теперь — штука зеленых.

— Вы с ума сошли, — простонал Платон и бросил трубку — не ради экономии Лолитиных денег, а не желая поощрять столь беспардонное рвачество. Он решил оставить «эпилептиков», по крайней мере на время, в покое и заняться выяснением, что такое «гаахх».

А Марго, наконец, получила возможность действовать: настал «впускной» день в «Скворечнике». Помня, что Философьев курит, она приготовила ему подношение в виде блока «Мальборо» и отправилась на свидание.

Они встретились на больничном дворе, и он сразу понес несусветное:

— Пора понять, что общепринятые моральные коды создаются культурой и всегда становятся рабочим инструментом преобладающей элиты общества, приспосабливаются к амбициям власть имущих и обеспечивают устойчивость статус кво. Но поскольку смысл нашей жизни определяет не то, что мы делаем, а то, что мы думаем, и особенно, КАК мы думаем, может показаться, что только смертность может придать нашему существованию личное значение. На самом же деле лишь чувство юмора оказывается реальным средством на пути превращения в Бога…

Марго даже не пробовала вникнуть в содержание его разглагольствований, а он говорил и говорил, складно, проникновенно, и ни одна фраза, ни одно слово сами по себе не звучали глупо, но в целом составляли совершенную абракадабру. Она болезненно ощущала свою беспомощность, словно сидела в кресле зубного врача, приняв как неизбежность жужжание бормашины. Ее мысли текли своим чередом, и одна из них показалась ей страшной: а вдруг она сама — просто дура, и не может его понять, и все, что он говорит, полно глубокого смысла. Нужно было срочно переломить ситуацию, но оказалось, вклиниться в его гладкую речь далеко не просто. Закаленный в словесных турнирах, поэт там, где в тексте следовало быть запятой или точке и где нормальные люди делают паузу, наоборот, произносил слова слитно, не оставляя собеседнику возможности вставить что бы то ни было. При этом через определенные паузы, как бы подчеркивая значимость отдельных слов, он легко касался Марго пальцами, поочередно дотрагиваясь до ее рук, плеч и даже груди. Она не придумала ничего лучше, как уронить принесенный блок сигарет и вскрикнуть негромко «Ой!». Помедлив, он присел, чтобы поднять сигареты, и Марго, наконец, смогла хоть что-то сказать:

— Это вам.

И не дав ему снова захватить инициативу, без паузы продолжила:

— Вы говорите интересные вещи, хотя я не все поняла. И главное, не совсем ясно, какую роль в этом может сыграть Легион?

Оглядевшись по сторонам с хитрой, чуть вороватой, и одновременно благостной улыбкой, Философьев приложил кончик пальца к губам:

— Сия тайна велика есть.

— И все-таки?

— Еще не настало время, — он интимно понизил голос, — это самое сокровенное, и мы ведь пока недостаточно знаем друг друга. — Он бесцеремонно и плотно положил ладонь на левую грудь Марго. Убедившись, что она не склонна к резким движениям, он добавил: — Для начала скажу: Легион — Сын Человеческий. Истинный Сын Человеческий, и истинное дитя Вселенского Поля Животворящего.

Марго не пыталась стряхнуть его руку. Ощущать ее не было неприятно, даже при том, что большим пальцем он осторожно старался прощупать сосок, но особого удовольствия она не испытывала. Что же, не противно — уже полдела, пришла в голову неожиданная и, по ее меркам, циничная мысль. Она вспомнила предупреждение его бывшей сожительницы, насколько он хитер. Ведь надо же, через пять минут общения изловчился обозначить хамскую цену своей информации и при этом обойтись без скандала. Ведь если бы просто заявил: «Сперва вам придется со мной переспать», то схлопотал бы увесистую затрещину, даром что официальный сумасшедший.

— Ладно. Попробуем узнать друг друга получше. — Своей ладонью Марго накрыла его руку и прижала ее плотно к себе, подтверждая заключение сделки, и только после этого отстранилась. По ее представлениям об этике человеческих отношений подобную договоренность следовало предварительно согласовать с Платоном, но она не сомневалась, он, не задумываясь, скажет: «Валяй». Ну и черт с ним. Назвался груздем, полезай в кузов, уныло подумала она. Куда денешься… Стоп. А где же он думает это сделать? Значит, хочет отсюда сбежать? И чтобы она организовала побег? Действительно, куда как хитер! Конечно, она согласится. Тем более что в этом даже не будет состава преступления.

Философьев словно читал ее мысли:

— Ты наверняка понимаешь, — он перешел непринужденно на «ты» и заговорил уже совсем свойским тоном, — что в преддверии грядущих событий мне находиться здесь неуместно.

— И что ты предлагаешь? — нарочито рассеянно спросила Марго.

— Люди часто думают: вот это сложно, а вон то просто. А на деле оказывается наоборот: это просто, а то — сложно.

— Не поняла.

— Все думают, из дурика трудно выбраться. А это пустяк. Трудно сразу же не попасть обратно.

— А, вот ты о чем, — небрежно махнула рукой Марго. — Это я беру на себя.

В следующий «впускной» день Платон принес в портфеле цивильную одежду для поэта. Тот переоделся в уборной и покинул больницу через проходную, держа Платона под руку и оживленно с ним болтая. Марго наблюдала эту сцену, ошиваясь около вахтерши, чтобы в случае чего ее отвлечь. Но все и так прошло гладко.

Они с Платоном решили содержать поэта в явочной квартире в «логове», причем, по крайней мере, первые несколько суток около него должен находиться неотлучно кто-нибудь из них двоих. Против ожиданий такая опека не вызвала протеста со стороны пленника; он требовал только, чтобы вечерняя и ночная «смены» были закреплены за Марго.

Заниматься любовью с ним оказалось приятно и неутомительно. В постели он был нетребователен и кроток. Осознав себя вполне шлюхой, Марго совершенно успокоилась. С Платоном она по-деловому договорилась, что, в угоду ее провинциальной старомодности, они прекратят спать вместе, пока поэт не будет водворен снова в психушку. Трудно давалось Марго только одно: переносить непрерывный поток болтовни, разумной по форме и бессмысленной по содержанию. Часть этого нелегкого бремени взял на себя Платон. Марго была просто не в состоянии анализировать на ходу бредятину, которую нес Философьев, и Платон с завидным терпением часами прослушивал диктофонные записи.

Марго перестала расспрашивать поэта о Легионе, ибо любой прямой вопрос будил в нем шизофреническую подозрительность и он тотчас замыкался. Она предпочла положиться на его природную болтливость и не ошиблась. Сначала он стал делать туманные намеки, упоминая вскользь Легиона и провоцируя Марго на расспросы, а столкнувшись с полным отсутствием интереса с ее стороны, принялся проповедовать о божественной сущности Легиона, стараясь обратить Марго в свою веру. Она изображала строптивую, настроенную скептически, но не вовсе безнадежную ученицу, тем самым стимулируя его разговорчивость.

Марго ничего не понимала в религиозных делах, все, что касалось верований, было для нее заведомой чепухой, но она допускала, что многие люди могут искренне заблуждаться, с той или иной степенью логичности выстраивая в уме веру в несуществующее. Но то, что творилось в голове у Философьева, ставило ее в тупик. Никакой логики в его декларациях не было, и в ответ на любые вопросы по этому поводу он высокомерно кривился и снисходительно повторял одно и то же объяснение: истинная вера не нуждается в логике, она намного выше ее. При каждом удобном случае он цитировал Неистового Тертуллиана: «Верую, ибо это абсурдно», так что Марго, в конце концов, возненавидела этого, существовавшего в незапамятные времена, религиозного фанатика. Ее разум никак не хотел принимать всерьез болтовню Философьева, она была бы просто счастлива счесть все это плодом его больной фантазии, но не могла себе этого позволить, ибо проклятые самоубийства продолжались с неумолимой методичностью. И, увы, она ни на минуту не забывала, что в бреду других неудачливых самоубийц тоже присутствовало это, ставшее привычным и, порой, вызывающее у нее омерзение, слово «Легион».

Несмотря на многословие, обилие посторонних выдумок и бессмыслиц и вообще изрядную путаницу в голове Философьева, Марго совместно с Платоном постепенно удалось воссоздать приблизительную модель его вероучения. Оно гласило, что истинный Мессия и есть Легион. Он — богочеловек, Сын человеческий и одновременно — Бог-сын, но не Бога-отца, а Вселенского Поля Животворящего. Иисусу Христу, в зависимости от настроения, поэт отводил разные роли. Вариант первый: Христос — просто святой, один из пророков, чье явление было генеральной репетицией пришествия Легиона. Вариант второй: Христос был предварительным, опять же, по выражению поэта — репетиционным воплощением Легиона. И, наконец, третий: Христос — лжемессия, самозванец. Независимо ни от чего люди сейчас не могут уже поклоняться бородатому персонажу в сандалиях. Вселенная стремительно расширяется и развивается, и Бог, будучи Информационной сущностью Вселенной, развивается тоже. Человек, создавший искусственный интеллект, вышедший в космос, превзошедший науки, нуждается в покровительстве Бога современности, совместимого с компьютерной реальностью и генной инженерией. Этот Бог — Легион, Бог дерзновенных, Бог человекобогов, Бог превзошедших и знающих.

Положение самого Философьева следующее: он возлюбленный, первозванный апостол Легиона. Недаром же имя его — Петр, и ему суждено стать краеугольным камнем новой церкви, Церкви Легиона. Как возник Легион? Это божественная тайна. Сначала он был человеком, но давно уже стал Богом. Как поэт с ним общается? Легион иногда по своей божественной воле входит в его сознание, очищает его душу и просвещает разум. Истинный Бог сам посещает человека, и для этого нет нужды часами простаивать на коленях перед иконами. Но в силу своего особого положения он, поэт Философьев, может и по собственной воле призывать Легиона и даже задавать ему вопросы.

Легион посещает души и других людей и живет в них, а они это чувствуют, но многие не знают даже его имени. Впрочем, скоро уже будут знать. Или, иначе: пока что Легион присутствует в сознании людей анонимно, но уже близок час, когда каждый будет в полной мере ощущать присутствие своего Бога и произносить его имя. Тема предстоящей в скором времени не то легализации, не то инаугурации Легиона постоянно возникала в речах Философьева.

— Похоже, в божественных сферах назревает нечто вроде путча, — с кислой улыбкой заметил Платон. — Чушь, конечно, но почему-то настораживает.

— Он врет все время, как сивый мерин. Выдумывает, надеюсь. Вариант мании величия шизофреника, — не очень уверенно предположила Марго. — Хотя, действительно, настораживает… Да я и без его придумок привыкла ждать гадостей.

За неделю сожительства с поэтом Марго совершенно вымоталась. Днем ее ждала обычная, подчас суетливая работа, а по ночам он не давал ей спать. И отнюдь не сексуальными домогательствами — по этой части он довольно быстро выдохся, а бесконечными рассуждениями и поучениями. Ее натурально тошнило от многозначительного вещания, сопровождаемого серьезным доверительным взглядом и прикосновениями к различным частям ее тела. Рассудив, что он уже выболтал о Легионе гораздо больше, чем знал сам, Марго подумывала, не пора ли вернуть его на духовную родину, то есть в психушку — и чуть не совершила ошибку.

В пятницу ночью, под утро, когда он как будто выговорился, и Марго надеялась, наконец, поспать, у него случился эпилептический припадок. А потом он заговорил негромко и отрешенно, и его речь разительно отличалась от того, что она привыкла слышать. Это длилось долго, минут сорок, не меньше, и Марго больше всего боялась, как бы не сели батарейки в диктофоне. Она поняла — все ее постельные труды окупились.

Разговор шел о Легионе, но отнюдь не в ключе обычной апологии. Это были, хотя и обрывки, но холодного, отстраненного рассказа о нем. Будь поэт в сознании, его разум наверняка расценил бы эту речь, как кощунственную, и запретил бы ее.

«В бытие Легиона имелась определенная двойственность, которую его сверхсознание воспринимало болезненно, как потенциальную угрозу существованию».

«Непонятные, но и неодолимые силы заставляли его время от времени совершать точечные инвазии, то есть воплощаться на короткое время в элементарные мыслящие единицы».

«При очередном воплощении в свой субинтеллект Легион констатировал, что две тысячи лет назад вселенский процессор Поля Животворящего функционировал идеально».

«Как всякая сущность высокого уровня, Легион всегда стремился к совершенству».

«Этот кошмар был бесконечным, ибо Легион уже заглянул туда, где времени не существовало, но его воля, хотя и пульсируя, все еще действовала».

Для Марго эти и остальные, им подобные, фразы были китайской грамотой, но она чувствовала, что наконец получила доступ к существенной информации, предназначенной, так сказать, для служебного пользования. Ничего, Платон разберется, утешала она себя.

Платон сразу вцепился в эту кассету и стал похож на охотничью собаку, идущую про свежему следу. Прослушав первые фразы, он не стал их никак комментировать, только коротко бросил:

— Это важно.

Всю следующую ночь он просидел за компьютером, терпеливо занимаясь распечаткой записи.

Марго же неусыпно следила за поэтом, главным образом опасаясь прозевать следующий приступ эпилепсии. Но он, как назло, никак не случался. Так прошло несколько дней, и Марго поинтересовалась у Платона, существуют ли лекарственные препараты, стимулирующие эпилепсию.

— Слово «лекарственные» следует, вероятно, понимать условно? — мрачно усмехнулся тот. — Думаю, существуют, но я их не знаю. И вообще, я уже через многое переступил, но такое… пока для меня это слишком.

Тогда она попробовала уговорить Философьева согласиться на сеанс гипноза — он решительно отказался. Через день она вернулась к разговору о гипнозе, и это была ошибка: он насторожился и почти перестал разговаривать.

Ночью она проснулась, почувствовав поблизости какое-то шевеление. Приоткрыв осторожно глаза, она увидела, что Философьев, сложив на подоконнике в кучу ее и свою одежду, перебирает ее и внимательно рассматривает, словно ищет что-то мелкое, наподобие насекомых.

— Ты что? — удивленно спросила Марго.

— Т-с-с… — Поэт приложил палец к губам. — Похоже, нас посетили. — Он энергично захлопал ладонями около белья Марго, будто охотился на моль.

Марго направилась к уборной и, убедившись, что замок наружной двери заперт на дополнительные обороты, спрятала ключ в укромном месте прихожей. Когда она вернулась в постель, Философьев уже лежал и, довольно ловко имитируя храп, подглядывал сквозь чуть приоткрытые веки.

Потом он бросил валять дурака и заснул непритворно, Марго тоже перестала бороться со сном. А утром она его не обнаружила ни рядом с собой, ни вообще в квартире. Замок был по-прежнему заперт, ключ на месте, а дверь в лоджию оказалась открытой. Но самая пикантная подробность заключалась в том, что вся одежда Философьева, включая трусы и носки, осталась дома. Стало быть, он обнаружил бесов не только в доме, но и в складках одежды и воспользовался единственным возможным способом от них избавиться.

Устройство лоджий позволяло без большого труда как спуститься вниз, на восьмой этаж, так и перебраться в соседние квартиры по горизонтали. Марго обошла все этажи, начиная со своего, девятого, с жалобой, что к ней ночью, под утро, некто пытался проникнуть из лоджии, и она, естественно, беспокоится. В половине квартир, в том числе в и расположенной непосредственно внизу, на звонки не реагировали, а там, где открывали двери, никто ничего подозрительного не заметил.

Философьев ухитрился проболтаться где-то четыре дня, и только на пятый объявился в своей родной психушке. Марго подивилась его ловкости, но не стала делать попыток немедленно восстановить с ним контакт. Она предпочла отоспаться и занялась приведением в порядок дел на работе, запущенных за последнее время. Еще через два дня она вернулась в свою собственную квартиру и воссоединилась с несколько одичавшим без ее присмотра Платоном. Тот отказался пока комментировать распечатки речей Философьева, желая сначала «кое в чем разобраться». Он опять все дни, с утра до вечера, просиживал в научных библиотеках.

5

Марго писала следственное заключение по делу о вполне заурядном убийстве во время вооруженного ограбления, когда ей принесли и положили на стол две новые папки. Мельком глянув на них и убедившись, что речь идет о двух очередных самоубийствах, она рассеянно отложила их в сторону — и тут же на себя разозлилась. Значит, она уже привыкла к этому безобразию, стала воспринимать его, как обыденное. А ведь число самоубийц скоро дойдет до сотни, они же с Платоном топчутся на месте. И сама она дошла до того, что смотрит на эти, все-таки, убийства, как на нечто неприятное, но неизбежное и чуть ли не естественное. Марго ощутила короткий укол страха и вдруг поняла, что страх в ней давно уже поселился, она просто загнала его в глубину сознания.

Вечером она выплеснула свое раздражение на Платона. Если он не может предложить ничего конкретного, пусть хотя бы объяснит, чем он занят целыми днями. Вопрос был отчасти риторический, поскольку Марго видела, как он без конца перетасовывает на компьютере отрывочные и загадочные фразы из откровений Философьева, стараясь получить связный текст. Но она хотела понять, чего он ожидает от этого текста и что ищет в библиотеках.

Платон словно бы и не заметил агрессии в ее тоне. От текстов «эпилептиков» он хочет только одного, хотя и не простого результата: понять, что же такое Легион сейчас, ибо приходится признать, что в какой-то форме он существует. К сожалению, текстов маловато, но кое-чего он достиг и готов поделиться с Марго своими мыслями. А вот что касается библиотек, то они имеют к интересующей их тематике гораздо более прямое отношение, чем, по-видимому, предполагает Марго.

— Это в каком же смысле? — недоверчивым тоном спросила она, стараясь настроиться на критический лад по отношению к его речам.

— Если ты помнишь, — начал Платон лекторским тоном, — в диктофонных записях, сделанных во время сеансов гипноза, присутствует непонятное слово «гаах». Это не междометие и не случайный возглас, поскольку оно встречается трижды, и у разных людей. Естественно, я решил выяснить, что это такое…

— И ты хочешь сказать, что занимался этой интересной проблемой целую неделю?

— Примерно… В общедоступных словарях и энциклопедиях слово «гаах» не обнаружилось, — продолжил Платон невозмутимо, не реагируя на ее скептическую интонацию, — но я проявил дотошность, и в старом издании «Британской энциклопедии», более чем столетней давности, нашел идентичное слово, с несколько другим написанием — «гаввах», через дабл-ю.

У Марго сама собой пропала охота вставлять замечания, она сидела смирно, как послушная школьница. Удивительно… сколько всего случилась за год, для нее, можно сказать, весь мир перевернулся, она сама теперь — другой человек, да и Платон тоже, и отношения у них стали совсем иными, чем раньше, — диковатыми, странными, но одно осталось неизменным: как только Платон начинал говорить, она растопыривала уши и внимательно слушала.

— Это редчайший случай, чтобы из «Британской энциклопедии» исключали слово. Вероятно, обнаружилась ненадежность или непроверяемость источника.

— И что же там написано? — Против собственной воли, Марго была заинтригована.

— Там написано, — он позволил себе едва заметную усмешку, — что это — одно из понятий восточной алхимии, обозначающее некую разновидность биологической энергии, специфическую эманацию, присущую только живой материи. И все. Возможно, эта заметка была исключена из последующих изданий именно из-за расплывчатости формулировки. «Британская энциклопедия» всегда гордилась точностью и конкретностью.

— Это их проблемы. А ты сам по этому поводу что думаешь?

— Для начала я не стал думать, а стал искать. На Востоке алхимия многократно подвергалась запретам, и сведений о ней очень мало. Но отдельные отрывки из древних рукописей сохранились и были опубликованы, а кое-что проникло в трактаты европейских алхимиков. Я нашел два упоминания о «гаах», и оба — весьма туманные. «Гаах» — это эманация, дающая возможность видеть сквозь непрозрачные предметы и получать знания, недоступные обыкновенному человеку. «Гаах» связана с человеческими жертвоприношениями, ее когда-то использовали жрецы кровожадных культов, запрещенных еще в древности. Иметь дело с «гаах» крайне опасно, и на голову пользователя рано или поздно обрушиваются умопомрачительные несчастья.

— Постой-ка. Что значит «связаны с человеческими жертвоприношениями»? Нельзя ли поконкретнее?

— Самое конкретное, что мне встретилось — «кровавые жертвоприношения», или в другом варианте перевода — «жертвоприношения кровью».

— Все равно не очень-то понятно. Ну, и что же дальше?

— Дальше, уже зная, что меня интересует, я мог обратиться за консультацией к специалистам.

— О, Господи! — У Марго вырвался истерический смешок. — Где же ты нашел специалистов по такой бредятине?

— В Институте Востока, естественно. — Платон глянул на нее с недоумением. — И они мне кое в чем помогли. Во-первых, лингвистические данные. Язык часто хранит сведения о том, что сами люди давно забыли. Слово «гаах» встречается в культовых текстах Древнего Вавилона, и еще Финикии, и, в зависимости от контекста, переводится, как «сила крови» или «знание крови». Во-вторых, я нашел человека, специально занимающегося эзотерическими культами…

— А это что такое? — бесцеремонно перебила Марго.

— Культы, к участию в которых допускался ограниченный круг посвященных. По-нашему — работавшие в режиме секретности. Именно поэтому о них известно немногое… Так вот, в Древнем мире, и в частности, в Финикии, существовали секты, жрецы которых использовали в ритуалах энергию «гаах». С ее помощью они заставляли говорить мертвых, а также вступали в общение с подземными богами, которые передавали им удивительные знания и дар предвидения. Прямых описаний обрядов нет, но по косвенным указаниям в текстах эффект «гаах» был ограничен во времени истечением крови жертвы.

— Экая мерзость… хотя, отчасти похоже на то, с чем мы имеем дело. Но ведь это все восточные страшилки, и к тому же допотопного времени.

— Эти страшилки бытуют во всем мире, в фольклоре и мифологии. Вспомни, например, «Одиссею». Когда Одиссей отправляется ко входу в Аид, чтобы услышать пророчества старца Тиресия, тот обретает дар провидения только отведав жертвенной крови: «Но отойди же от ямы, свой меч отложи отточенный, чтобы мне крови напиться и всю тебе правду поведать».

— Ты что, и Гомера всего наизусть помнишь? — возмущенно спросила Марго, не в шутку раздражившись его излишней образованностью.

— Нет, конечно. Но я просматривал все, что мог найти о кровавых жертвоприношениях. Для нас тут главное что — душа Тиресия получает дар прозрения с помощью крови, да и к другим мертвым, которые толпятся за спиной Тиресия, память и способность общаться возвращаются только тогда, когда они получают доступ к жертвенной крови… Подобные сюжеты встречаются в фольклоре на всех континентах. Да хоть наши самые обыкновенные вурдалаки. Кто такой вурдалак? Покойник, пьющий кровь живых людей. А зачем ему это? Чтобы вернуть себе память. Мотивация тяги к свежей крови всюду одна: отведав ее, покойник восстанавливает свою память, а стало быть, и личность — что по сути одно и то же.

— Я понимаю, к чему ты клонишь. Но ведь все это — всего лишь сказки, нельзя же к ним относиться серьезно.

— Мы столкнулись с чем-то, что нельзя назвать иначе, как сверхъестественным. И не нужно бояться этого слова: сверхъестественное — всего лишь лежащее за пределами усвоенного нами опыта. И если мы хотим чего-то добиться, то должны расширить свой разум до возможностей восприятия и логических операций на уровне этого самого сверхъестественного.

— Сложновато для меня это.

— Если сложновато, нечего сюда и соваться. Пора бы тебе понять, что в этом деле отпечатков пальцев и фотороботов не предвидится.

— Это, увы, единственное, что мне понятно, — примирительно проворчала Марго.

— Кровь — многоуровневая динамическая структура: чем больше ее изучают, тем сложнее она оказывается. Это не просто физиологическая жидкость, переносящая кислород и убивающая бактерии. Кровь, например, содержит полную информацию об организме: в принципе, по одной капле крови можно восстановить человека. И она же — главный накопитель энергии. Практически вся биологическая энергия человека находится именно в крови. Куда же девается энергия при ее истечении? Скорее всего, во всех этих легендах, к которым ты относишься столь скептически, речь идет именно об энергетическом заряде крови.

— Ладно, спорить не буду, давай дальше.

— Ты подумай: если, прямо скажем, не слишком-то аппетитная сказочка тысячелетиями передается из поколения в поколение, значит, она имеет какую-то информационную ценность.

— Я же сказала: спорить не буду.

— А теперь взглянем на дело совсем с другой стороны. В поступках каждого сумасшедшего и любого преступника, какими бы абсурдными они ни казались, обязательно присутствует своя логика. Это Шекспир… ну а ты наверняка знаешь это из опыта. «Просто так» преступления не совершаются. Значит, если мы говорим о Легионе, то эти, называя вещи своими именами, убийства, сопровождаемые обильным истечением крови, зачем-то ему нужны. Всерьез нужны, ибо он проявляет о них заботу с достойной лучшего применения методичностью.

Впервые вместо принятого у них в обиходе неопределенного «оно» и «это» Платон употребил местоимение «он». Значит, признал его существование… И Марго, уже второй раз за день, на долю секунды испытала бездумный панический страх, который тотчас заставила себя подавить. Только бы он не заметил…

— Ты говоришь о нем так, будто он — реальный человек, — пробормотала Марго, непроизвольно употребив местоимение мужского рода и тем самым, по сути, тоже признав его реальность.

— Человек, не человек — не знаю, но действующее лицо — определенно. В конце концов, мы имеем дело с фактами, а факты — штука упрямая, как говорил один из классиков философии.

— Хорошо, — покорно согласилась Марго, — будем говорить о Легионе.

— Если тебе психологически будет легче, станем считать слово «Легион» названием условным, обозначающим нечто, в чем нам предстоит разбираться. — Платон сделал паузу, чтобы дождаться подтверждающего кивка с ее стороны. — Перечислим известные нам свойства этого «нечто». Первое: он, или оно, периодически убивает людей одним и тем же способом, обуславливающим обильное истечение крови. Зачем он это делает — оставим пока знак вопроса.

— Вурдалак — он вурдалак и есть, — пожала плечами Марго.

— Второе: это «нечто» каким-то образом связано с конкретным, физически умершим человеком. Третье: он или оно обладает волей и разумом, хотя и действует со своей специфической логикой, нам пока непонятной. Четвертое: оно способно неведомым для нас образом вселяться в сознание почти любого человека, подменять его разум и диктовать ему любые действия, вплоть до самоуничтожения. Одно из последствий таких вторжений — эпилепсия. И, наконец, пятое: оно способно внушать убеждение в собственном всезнании, всемогуществе и благости, или, проще говоря, претендует в сознании людей на положение божества. Кажется, ничего не забыл?.. Ага, центр его активности почему-то на Охте… Можешь добавить что-нибудь?

— Пожалуй, все… только вот еще: если все это не сплошной бред, в чем я пока не уверена, то он внушает своим последователям, что имеет право претендовать на роль легального божества, и возможно, на собственный культ.

— Действительно, об этом я не подумал. А насчет собственного культа… это ты здорово… мне не пришло в голову. Конечно, вилами на воде писано… да ведь и остальное… Ну, хорошо. Итак: объективно существует нечто, обладающее вышеназванными свойствами. И мы с тобой, стало быть, хотим это нечто обезвредить… Ты чему улыбаешься?

— Звучит смешно. Как можно это обезвредить? Если оно такое, как ты говоришь… нематериальное… что ему можно сделать? Все равно, что воевать со снегопадом.

— Во-первых, к твоему сведению, со снегопадом воевать можно. И вполне успешно. А во-вторых, давай лучше поищем его слабые места. Главное — он не всемогущ и не всеведущ, иначе давно бы нас вычислил и уничтожил.

— А если мы для него — все равно, что муравьи, и наша возня его не беспокоит?

— Надеюсь, что нет. Но как возможную гипотезу будем иметь в виду… Второе слабое место — его двойственность. С одной стороны, он своим апологетам внушает, что он — сплошное благо. И одновременно кое-кого убивает. Как совместить это? С учетом того, что мы знаем о «гаах», логично предположить, что убийства — вынужденные, — единственное для него средство поддержать свою жизнеспособность. И заметь, на Земле крови льется и без него предостаточно — значит, для него важны убийства, организованные им самим, и притом совершенно определенным образом… Кроме того, чисто гипотетически, я могу наметить третье слабое место: противоречие между претензией на всеблагостность и необходимостью убивать должно порождать у всякой мыслящей и чувствующей структуры жестокие комплексы. Он должен болезненно реагировать на любые негативные или хотя бы критические мнения по своему адресу… Так что видишь, все не так уж и безнадежно: три слабых места мы у него уже знаем. Может, и другие найдутся.

— Послушай, или я — полная дура, или тебя слегка заносит. Что проку с этих его «слабых мест» и с твоих гипотез, если мы и понятия не имеем, как к нему подступиться? А реально, на практике, как мы можем этим воспользоваться?

— Вполне конкретно. Поскольку он не всезнающ, мы можем готовить против него масштабные акции, соблюдая, конечно, определенную скрытность. Меры безопасности нам еще предстоит разработать. Второе: если самоубийства жизненно необходимы для его существования, то если им воспрепятствовать на какой-то срок, возможно уничтожение Легиона. И наконец, его вероятная рефлексия: активные нападки на него и разоблачения в средствах информации могут вывести его из себя, заставить потерять равновесие и спровоцировать на неадекватные действия.

То, что он называл Легиона по имени, окончательно разозлило Марго:

— Ты меня смешишь. Да если бы мы могли, как ты изволил выразиться, «воспрепятствовать самоубийствам», стали бы мы копаться в этом дерьме! Я восхищена твоей любознательностью, но лично меня в этом деле ничего не интересует, кроме как именно «воспрепятствовать самоубийствам»!

— А я… хочу… его… уничтожить, — произнес Платон глухо, словно давясь словами, но тут же перешел на прежний ровный тон: — Всякое явление имеет свой механизм действия. Волевой импульс Легиона, предписывающий человеку самоуничтожение, транслируется каким-то образом. Стало быть, в принципе, его можно заблокировать или подавить помехами. Другое дело, что пока мы не знаем, как это сделать практически.

— То-то и оно, что не знаем… Я как-то Лолке присоветовала нанять шамана с бубном. Вот и нам, видно, пришла пора звать шамана. Если, конечно, не выяснится, что ты где-то успел научиться шаманствовать.

— К сожалению, нет. У меня не настолько широкое образование, — Платон безмятежно улыбнулся. — Поэтому придется пригласить профессионального шамана.

— Что?! — Вялая маска скептицизма мигом слетела с лица Марго.

— Не волнуйся, ничего страшного. Шаманы бывают разные. Не обязательно с бубном.

— Например?

— Существуют телепаты. Существуют люди, якобы, умеющие измерять биополя и улавливать биосигналы.

— По-моему, это еще хуже. Неужто ты готов иметь с ними дело?

— Ничего не поделаешь: закон адекватности. Для охоты на сумасшедшего медведя нужна безумная собака.

— Они все шарлатаны или ненормальные.

— Или то и другое сразу. Так все говорят. Но кто тебе сказал, что экстрасенс должен быть нормальным человеком? Он уже по сути своей ненормален. Нам нужен такой, у кого поменьше шарлатанства и побольше ненормальности. Их сейчас много, так что выбор богатый.

— Хорошо, я согласна. И с чего ты хочешь начать?

— Не с «чего», а с «кого». С телепатов. Телепатия, к твоему сведению, не считается в наше время ни чем-то сверхъестественным, ни шарлатанством. Другое дело, что эффективность у них невысокая, и зависит от многих случайностей. Опыт может получиться либо не получиться, и никто не может сказать, почему. Они в основном над этим и бьются, над воспроизводимостью опытов. Но сейчас, несмотря на несколько унизительное собирательное название — «парапсихология», их область деятельности признается вполне законным ответвлением науки.

— И как же с ними вступить в контакт? У них своя биржа, что ли?

— Биржи нет. А в контакт я уже вступил. И имей в виду, что первый из них, с кем тебе предстоит познакомиться, не коммерческий экстрасенс, предлагающий свои услуги за деньги, а ученый. Меня ему представили люди, мнение которых он уважает, и услышав, что речь идет о сложной нестандартной проблеме, он заинтересовался. Думаю, лучше всего пригласить его к нам на ужин. Не пугайся, в быту он человек непритязательный.

На следующий день, во время подготовки к приему гостя, Платон сообщил о нем некоторые предварительные сведения. Прежде всего, он — признанный авторитет во всем, что касается передачи мыслей и образов на расстоянии. Зовут его Аристарх Александрович Гронский, он происходит из старинной дворянской семьи, и в их роду постоянно бытовал интерес к оккультизму и вообще ко всяким загадочным явлениям. После революции и красного террора Гронских в России уцелело мало. Но его бабка сделала весьма своеобразную карьеру: во время второй мировой войны она входила в специальный штат оккультистов, приближенных к Сталину, который, как и Гитлер, к оккультизму относился серьезно. Семейная легенда гласит, что она могла на гладкой поверхности воды вызывать изображения карт германского Генерального штаба настолько ясно, что их могли рассматривать присутствующие генералы. Кончила она плохо, несмотря на свои феноменальные способности не сумев разглядеть вовремя ни приказа о своем аресте, ни списка приговоренных к расстрелу. Родители Гронского погибли в лагерях, он воспитывался в детдоме, и собственное происхождение стало ему известно только в зрелом возрасте. Сейчас ему за шестьдесят. Телепатией увлекается давно, со времени окончания Психологического факультета, когда он начал экспериментировать с картами Зенера.

— С какими картами? — удивилась Марго.

— Карты Зенера — классический объект телепатии. Это набор карточек с различными геометрическими фигурами. Во время сеанса связи телепат-«передатчик» выбирает одну из них и сосредоточивается на геометрическом образе, а телепат-«приемник» должен выбрать соответствующую карту. При этом они могут находиться на разных континентах, или, к примеру, на самолете и на подводной лодке. В лучших опытах число совпадений превышает восемьдесят процентов, то есть о случайности результата не может быть и речи.

— Надо же… только этого нам не хватало… — горестно покачала головой Марго. Впрочем, то, что Гронский вырос в детдоме, пробудило к нему невольную симпатию.

— Если хочешь, чтобы работа с ним была продуктивной, — в голосе Платона появились нотки раздражения, что наблюдалось крайне редко, — постарайся преодолеть твое… несколько отсталое представление об этих вещах. По тематике телепатии постоянно появляются научные публикации, это не входит в компетенцию базарных гадалок, это — раздел науки.

— Ладно… постараюсь, — уныло пообещала Марго, но в ее тоне не чувствовалось оптимизма.

Внешний вид телепата Марго отчасти разочаровал. Она ожидала увидеть взлохмаченного фанатика своей псевдонауки с безумным блеском в глазах, а он оказался спокойным седым человеком в элегантном сером костюме, непримечательной внешности и с безупречными манерами. Ей подумалось, он больше похож на международного шпиона, чем на телепата, — впрочем, ее представления о тех и других были почерпнуты из книжек и кинофильмов. За столом он охотнее слушал, чем говорил, но, поддерживая беседу, рассказал смешную историю о сеансе дальней связи с Американским континентом. Проводился он в рамках программ международной ассоциации телепатов, и время начала работы согласовывалось по телефону. Дело было в советские времена, и за полчаса до начала сеанса к нему заявились два вежливых человека из КГБ, которым поручили присутствовать при сеансе связи с Америкой. Они просидели весь вечер в углу на диване, пока хозяин дома тужился над восприятием сигналов, как на грех в этот день абсолютно неуловимых. Когда уже после полуночи он сообщил им, что сегодня его постигла неудача и сеанс не состоялся, они невозмутимо откланялись и удалились.

Платон упорно старался направить разговор на конкретные возможности телепатии. В частности, его интересовало, можно ли перехватить «чужой» сигнал, адресованный другому человеку.

— Иногда такое случается, — Гронский бросил короткий удивленный взгляд на Платона, — но в нашем деле это считается помехой.

— А можно ли уловить направление, откуда поступает сигнал?

Ответ последовал неожиданный:

— Или да, или нет.

Марго откровенно фыркнула.

— Я понимаю, это звучит забавно, но так оно и есть. Если я чувствую направление, то знаю об этом, а если не чувствую — то и не почувствую, как ни старайся.

Свои способности как приемника — а это в их деле наиболее существенно — Гронский оценивал трезво. Он дал список людей, по общему признанию обладавших существенно большими возможностями. Марго почувствовала, что Платон счел этот список ценным приобретением.

Предварительное «прощупывание» телепата длилось уже более часа, и Марго дивилась, с какой непринужденностью он скрывал наверняка возникшее у него недоумение — какого черта его сюда пригласили? Щекотливость ситуации заключалась в том, что помочь он мог, только зная основные обстоятельства дела, и они должны были решить на ходу, в его присутствии, достаточно ли он «свой», чтобы выложить ему свои невеселые заботы.

— Ну что же, Марго, — рассеянным тоном спросил Платон, откупоривая вторую бутылку коньяка, — мы рискнем обременить Аристарха Александровича просьбой о помощи?

Как всегда, реплика Платона была точно рассчитана: он давал возможность Марго остановить посвящение в их дела телепата, но ставил перед ней энергетический барьер — свое несогласие она могла выразить только с помощью жесткого «вето». Слегка раздражившись тем, что он уже все решил за них двоих, она, тем не менее, кивнула и обронила бесцветным голосом:

— Почему нет? Давай рискнем, — и, предвидя ненужные с ее точки зрения тактичные реверансы в свой адрес, добавила: — Только, давай, рассказывать будешь ты.

Платон ухитрился изложить суть дела как чисто научную, а не криминальную, проблему, и Гронский именно так ее и воспринял — как сложную интеллектуальную, чуть ли не абстрактную, задачу.

Удивительные люди, подумала Марго. Пожалуй, больше всего ее поразило, что, выслушивая историю, после которой любой нормальный человек выразил бы желание измерить температуру рассказчика, Гронский не выказал ни чрезмерного изумления, ни сомнений в правдоподобности услышанного. Значит, все-таки, все они — сумасшедшие, с некоторым удовлетворением решила Марго.

— Постараюсь помочь, — деловито, хотя и несколько высокопарно, заявил телепат. — Такую интересную возможность упускать нельзя. Смею надеяться, мы здесь можем столкнуться с совершенно не изученными явлениями.

— Ничуть не сомневаюсь, — поддакнул ему Платон.

Марго решила внести разумную ноту в их диалог:

— Только давайте заранее согласуем меры безопасности.

— Какие меры? — любезно поинтересовался Гронский, но с таким видом, будто только что обратил внимание на существование Марго.

— Безопасности. Вашей личной безопасности. В этом деле — кругом трупы, а вы разговариваете, словно собираетесь на научный семинар.

— О, конечно, мы все согласуем. Но, полагаю, это лучше сделать в контексте общей организации исследования, — заткнув рот Марго сей ученой сентенцией, Платон занялся обсуждением деталей предстоящего эксперимента. О Марго они просто забыли, и она, удалившись на кухню, принялась варить кофе, нарочито гремя посудой.

Порешили на том, что Гронский на несколько дней поселится в явочной квартире в «зоне». Марго пыталась настоять на постоянном присутствии напарника, но телепат категорически отказался:

— Биополе любого ассистента, и особенно ваше, эмоционально активное, — телепат галантно поклонился в сторону Марго, — будет создавать помехи. Вам наверняка хорошо известно, — добавил он, обращаясь уже только к Платону, — что во время самых страшных эпидемий врачи почти не болеют. Со мной — то же самое: я профессионал.

Единственным, на чем ей удалось настоять, было обещание все время держать под рукой мобильный телефон с однокнопочной настройкой вызова номера Марго. Телепат был также снабжен диктофоном и обязался фиксировать с его помощью, либо на бумаге, любые свои впечатления, и даже мысли, имеющие отношение к делу. Кроме того, на время добровольного заточения он взял с собой черновую рукопись научной статьи, которую намеревался отредактировать.

— Интеллектуальные занятия, не слишком интенсивные, не нарушают готовности к приему, — пояснил он, — важно избегать игры эмоций и посторонних влияний.

Телепата водворили в «зону» ранним утром, и Марго рассчитывала несколько дней пожить спокойно, то есть проводя дневные часы на службе, а вечерние — у телевизора и на кухне. Но уже вечером, уловив из телефонного разговора с Гронским, что тот до крайности возбужден, они нанесли ему инспекционный визит.

Телепат пребывал в ажиотаже, что по контрасту с его обычной чопорной сдержанностью казалось даже пугающим. Его распирали впечатления, и он обрадовался их приезду: ему было необходимо выговориться.

— Что-то невероятное! Я и не думал, что такое возможно! Здесь просто перекресток миров, другого названия не придумать!

— Это не обнадеживает, — скептическим тоном заметила Марго, — мы и с одним-то миром едва справляемся. — Ее разбирало любопытство, но она хотела выслушать отчет телепата в деловом, а не восторженном ключе.

Тот ее понял и продолжил более спокойно:

— Представьте себе, что вы много исследовали пространство, казавшееся пустым, и вам удавалось заметить лишь отдельные атомы, да и то крайне редко. И вдруг это пространство заполняется потоками, мириадами разнообразнейших частиц — вы догадываетесь, что я должен испытывать?

— Мы рады за вас… и за себя тоже.

— Я непрерывно, ежесекундно, улавливаю тысячи мыслей и образов… вернее, не улавливаю, а ощущаю… воспринять их все сразу выше моих возможностей, фиксируется ничтожная доля, только самые яркие, самые сильные… Вы знаете, слова беспомощны для описания того, что здесь творится!

— Давайте действовать по порядку. Прежде всего, вам необходимо успокоиться. — Платон извлек из кармана фляжку коньяка. — Как вам кажется, все эти мысли принадлежат одному человеку?

— Нет, таких людей не бывает! Это мысли тысяч, может быть, миллионов людей, их бесчисленное множество… Как бы вам объяснить… Представьте себе, что вы попали внутрь и можете следить за работой гигантского мозга, где вместо каждого нейрона — обычный человеческий мозг. Это сверхмозг, метамозг! Объединение в единый разум множества обычных умов… Я пока не в состоянии это осмыслить. Свихнуться можно.

— Нет, пожалуйста, только не это. — Марго его эйфория раздражала и внушала беспокойство. — А есть определенное направление, откуда приходят эти сигналы, вам удалось его зафиксировать?

— Отовсюду! Ими заполнено все пространство!.. Когда направление ощущалось четко, я отмечал его прямо здесь. — Убрав со стола руки, он откинулся на спинку стула, и Марго с Платоном увидели десятки стрелок, испещрявших столешницу. Стрелки имели самые разнообразные направления, но примерно половина из них дружно указывала в одну сторону, на северо-восток.

— Два жилых дома, склады, виадук над железнодорожным путем и еще один жилой дом, — перечислила Марго. Она настолько хорошо помнила карту микрорайона, что для нее не составило труда мысленно провести на ней линию, обозначенную доминирующим направлением стрелок.

— Все верно, — подтвердил Платон, — если аналогичные наблюдения повторить из другого дома, пересечение линий покажет вероятный источник. В морском деле, — его лицо болезненно скривилось, — это называется пеленгацией.

— Теперь о характере сигналов. Если я верно вас поняла, то они двух категорий — мысли и образы. Или, иначе — слова и картинки, правильно?

— Совершенно неправильно. Мысли — не обязательно слова. Есть мысли, не выразимые словами, например, о взаимоотношении понятий. Но есть и слова — обрывки стихов, возгласы, целые фразы, и умные, и бессмысленные… и просто отдельные слова. А образы тоже разные — звуки речи, шум, музыка, ощущения тепла, света, дождя — всего не перечесть. И картинки, разумеется, тоже… Даже приблизительно все описать невозможно… Фрагменты мыслей, ощущений, эмоций тысяч людей сразу. — Гронский сжал пальцами виски. — Боюсь, моя бедная голова может этого не выдержать.

— Может быть, вам стоит на время уехать отсюда? — предложил Платон.

— Нет, сутки я еще продержусь, а там посмотрим.

— Тогда хотя бы выпейте коньяка… И теперь вот что… То, что вы перечислили, по-видимому, просто рабочая циркуляция информации, пользуясь вашей терминологией, в сверх- или метамозге, внутри которого вы оказались. Вроде как цеховой производственный шум. А какие-нибудь императивы, приказы вам удалось уловить?

— В огромном количестве, тысячи. Просьбы, приказы, мольбы, требования — уйти или не уходить, встать с постели или лечь спать, что-то принести, унести, передать, что-нибудь немедленно сделать или не делать ни в коем случае.

— А приказа убить кого-нибудь? Или себя самого? Или, наоборот, не убивать? Чего-либо подобного не было?

— Нет, ничего похожего… Убийства упоминались, но не в таком контексте.

— Давайте договоримся: если вы перехватываете жесткий императив совершить самоубийство, и особенно — конкретным способом — вскрытием вен, то постараетесь уловить направление, точно засекаете время и сразу звоните нам.

— Хорошо. Я, наверное, именно так поступил бы и без всякого инструктажа.

— А как вы думаете, оно… он, этот сверхмозг… замечает ваше, так сказать, безбилетное присутствие?

— Не знаю… этого я не почувствовал. Думаю, нет. Скорее всего, он воспринимает меня просто как частицу самого себя… если у него вообще существует процедура внутренней инспекции.

— Постойте-ка, — спохватилась Марго, — а как же вы будете спать? Вы здесь не заснете. Давайте, на ночь мы вас все-таки вывезем.

— Я об этом думал, конечно. Видите ли, одну ночь не поспать — для меня не проблема. А мне очень уж хочется выяснить, как все это будет выглядеть ночью. Дело в том, что обычная передача образов на расстоянии ночью бывает намного успешнее, чем днем.

— Что же, вам виднее, — не очень уверенно согласился Платон. — Но в любом случае, и именно ночью особенно: звоните в любой момент без стеснения, и мы немедленно здесь появимся.

Всю первую половину ночи невнятное беспокойство не оставляло Марго, ей не спалось, и около четырех она позвонила в «логово».

— Все невероятно интересно, — заявил телепат возбужденным и бодрым голосом, — вы и представить не можете, как интересно. Это стоит бессонной ночи. Но я не против, если утром, после десяти, вы меня заберете отсюда, чтобы я отдохнул.

Марго успокоилась и смогла, наконец, уснуть. Она проспала до одиннадцати, благо, выдался выходной день. Платон, просидевший полночи над книгами, беспробудно спал. Удивившись, что телепат до сих пор не позвонил, Марго набрала его номер — трубку никто не брал. Может быть, заснул все-таки, с надеждой подумала Марго, но вчерашняя тревога проснулась и терзала ее с удвоенной силой. Она бесцеремонно растолкала Платона и, не дав ему даже выпить кофе, заставила сесть за руль.

Дверь явочной квартиры оказалась захлопнутой, но внутри никого не было. В прихожей путь преграждала опрокинутая табуретка, на кухне горел газ под раскаленным выкипевшим кофейником, и все помещения заполнял смрад сгоревшего кофе. Телефонная трубка валялась под стулом, на котором обычно сидел телепат, а на столе обнаружился недоеденный бутерброд и пустая кофейная чашка. Положение кнопок диктофона соответствовало режиму записи, и кассета успела перемотаться целиком. Марго вернула пленку к началу.

Сначала было слышно негромкое покашливание и приглушенный ритмический стук — видимо, пальцами по столу. Потом пошел текст.

«Звуковой образ: музыка, тихая, но неприятная и неотвязная».

«Ощущение боли в пояснице и всплеск раздражения по этому поводу. Никаких образов».

«Зрительный образ: темная фигура в подворотне. С ней связано ощущение страха».

«Женский голос: однообразный перечень чисел. Вероятно, какой-то код».

«Целая серия зрительных образов: красивые яркие картинки парковой местности. Сезон — летний».

«Неясное видение двери… нет, скорее ощущение, что рядом дверь. Обостренное сексуальное влечение к объекту за дверью».

Отложив подробное изучение текста на будущее, Марго включила ускоренное прослушивание и нашла последнюю запись.

«Десять минут девятого. Сильный императивный импульс, сильнее всех прочих… непререкаемый, властный… да, он полностью подчиняет, неповиновение невозможно… требует что-то сделать, внушает страх… страх сделать неправильно… да, так и есть!.. О-о-о!»

Речь Гронского, вначале тихая и бесстрастная, к концу записи ускорялась и становилась громче, переходя почти на крик. Заканчивалось же все настоящим воплем, то ли страха, то ли боли.

— Вероятно, все-таки страха, — произнесла Марго вслух, отвечая собственным мыслям, и, встретив недоуменный взгляд Платона, пояснила: — Посторонних людей здесь, как будто, не было… впрочем, после проверю… следов насилия нет. В начале последней записи он еще совершенно спокоен, а бежал в ужасе от чего-то, что ему примерещилось. Табуретку по пути опрокинул, но дверь нашел время захлопнуть — значит, ему казалось, что этот его кошмар — здесь, внутри.

Пришлось опрашивать соседей, но долго ходить не понадобилось: двумя этажами ниже жила словоохотливая домохозяйка. Да, утром были жуткие крики на лестнице, не только она, все слышали. Точное время? В девятом часу, сына кормила завтраком. Ему до школы рукой подать, а приходится выгонять за полчаса, иначе обязательно опоздает. И чем он занимается по пути — кто его знает… Что, поточнее? Нет, точнее не помню… И сама ничего не видела. Кто видел? Полковник с восьмого этажа. Он и «скорую» вызвал, когда тот с лестничного балкона выпрыгнул. Потом милиция по квартирам ходила, паспорт его показывали. Дядька-то здесь не прописан, так они все выспрашивали, у кого был в гостях. Да только, вроде бы, никто не признался.

Все было ясно, но для порядка съездили в морг и опознали труп. А вечером нанесли визит полковнику. Тот встретил их не слишком любезно:

— Я уже давал показания милиции. Мне сказать больше нечего.

— Видите ли, это дело уже вне компетенции милиции. Оно несколько сложнее, чем кажется.

Удостоверение Марго произвело надлежащий эффект, и полковник сделался более общительным. Точное время? Конечно, заметил. Он садится в свою машину каждый день ровно в восемь пятнадцать. Он заведует кафедрой в Академии тыла и транспорта и прибывает на службу в восемь сорок пять, за четверть часа до начала учебных занятий. Никогда не опаздывает и того же требует от своих офицеров. А крики он услышал, когда уже надел плащ-накидку и собирался надеть фуражку, стало быть в восемь двенадцать. Он открыл дверь и увидел пожилого человека приличного вида, который с отчаянным воплем бежал по лестнице сверху. Он хотел предложить ему свою помощь и спросил, что случилось, но тот почему-то испугался и его, полковника, и вместо того чтобы дождаться лифта, понесся дальше, на переход к седьмому этажу. Полковник последовал за ним, и он, выскочив на переходную площадку, не побежал дальше, а перелез через перила и спрыгнул вниз. Он, полковник, вызвал «Скорую помощь», объяснил им, в чем дело, и дал свой служебный телефон. На кафедру он прибыл в восемь пятьдесят шесть, с ним такое случается второй раз за последние три года. В первый раз — из-за визита германского канцлера, ГАИ тогда перекрыло движение. Когда успел дать показания милиции? На службе, они ему позвонили.

На улице дул резкий холодный ветер и хлестал дождь со снегом, дворники не успевали очищать ветровое стекло, и Платон вел машину медленно. Несмотря на включенную печку, Марго трясло от холода.

— Это нервное, — профессионально-врачебным тоном констатировал Платон, — тебе нужно выпить водки.

Дома она оделась в теплую кофту и опустила на окнах шторы, но ее все равно знобило, и казалось, за стеклом повисло что-то чужое, смертельно опасное. Платон же выглядел озабоченным, но спокойным.

— Экий ты невозмутимый, — не зная, к чему прицепиться, попрекнула его Марго, — из жести ты сделан, что ли?

— Я тебе уже раз говорил: на войне, как на войне. — Платон нисколько не раздражился ее беспричинной агрессией. — Давай лучше выпьем.

Марго только сейчас заметила, что он уже успел собрать на стол, и вполне толково.

— Да пойми же ты, — жалобно сказала она, — мне просто страшно. Я боюсь и толком не знаю, чего именно, и от этого еще страшнее.

— Ну и что? Это естественно, но уже не имеет значения. К твоему сведению, мне тоже страшно. Но к делу это никаким образом не относится. — Платон сосредоточенно занялся наполнением рюмок.

— Ну, как, ты в порядке? — спросил он, выдержав приличную с его точки зрения паузу, две или три минуты.

— Да, уже ничего, — уныло выговорила Марго ожидаемый им ответ.

Она поняла, что хотя бы минимального обсуждения событий избежать не удастся, и смирилась с этим.

— Как ты считаешь, сегодняшнее — это издержки производства или расширение ассортимента услуг нашего любезного Легиона? — Вопрос прозвучал желчно, и Марго подумала, что ему их теперешние дела — вовсе не как с гуся вода, хоть он и старается выглядеть непробиваемым. Уж чего-чего, а желчности в нем раньше не замечалось ни при каких обстоятельствах.

— Думаю, издержки производства.

— Я тоже. Значит, пока тактику менять не будем.

Некоторое время оба молча курили, и пауза показалась Марго томительной.

— Я вся — внимание.

— Завтра же присмотрю следующую кандидатуру.

— Тоже телепата?

— Ничего другого пока не придумать. Будем играть в открытую, выложим все, как есть. Если запросит деньги, заплатим. И поставим обязательным условием присутствие ассистента.

— Я согласна, — вяло кивнула Марго. Она ощущала полную беспомощность и хотела одного, чтобы этот разговор поскорее закончился.

— Нам понадобится в «зоне» еще одна квартирка. Чтобы определить направление с другой базы.

— Хорошо, — у Марго не хватило сил даже разозлиться: Платон не считал нужным хотя бы формально с ней посоветоваться, а просто давал поручение отправиться к Паулс за деньгами.

— Постарайся расслабиться. Ну, хоть немножко, — он заметно смягчился. — А вообще-то… теперь многое зависит от того, получишь ли ты завтра очередную папку.

— Ты знаешь, я все время только об этом думаю… А сейчас давай выпьем и пойдем спать, а то я разревусь прямо здесь, за столом.

6

На следующий день Марго получила папку. Ее принесли перед обеденным перерывом. Некто по фамилии Сидоров, сорока шести лет от роду, не работающий, проживающий далеко от Охты, на Петергофском шоссе, вскрыл себе вены вчера в девятом часу утра.

Марго совершила специальный выезд на место происшествия, чтобы повторно допросить очевидцев, точнее, очевидца, ибо единственным свидетелем по делу была подруга покойного, имевшая статус приходящей любовницы и проживающая в том же доме. Накануне она осталась ночевать у Сидорова, но поскольку, в отличие от него, работала, то завела будильник на половину восьмого. Она продавщица, в магазин ей к девяти, поэтому села на кухне завтракать в восемь. А Сидоров продолжал лежать в постели. Точное время? Ровно восемь, точнее некуда. Она включила телевизор, и едва успела присесть за стол и налить себе рюмочку для опохмелки, началась программа новостей. Какой канал? Первый. А минут через пять, когда показали чеченского президента, вышел из комнаты Сидоров, сказал, из солидарности выпьет с ней кофе, ну и, ясное дело, стопочку. Но сперва пошел в ванную, или, может, в уборную, кто его знает, санузел-то совмещенный. Он там застрял, но она его дергать не стала, потому что не дело это — торопить человека в уборной, а выпила кофе самостоятельно. Когда новости кончились, она посмотрела прогноз погоды — в Петербурге плюс два и снег с дождем, выключила телевизор и окликнула Сидорова через дверь, но он не ответил. Вообще-то он пустого базара не любил, поэтому она оставила его в покое и пошла в комнату делать макияж — с похмелья все-таки, а в магазине надо прилично выглядеть. Уже направляясь к выходу, забежала на кухню, сказать «чао», а он все сидит в ванной. Во сколько? Без пятнадцати девять, по часам заметила, ей только-только добежать до магазина. Она стала его звать, потом стучать кулаками и, наконец, решилась высадить плечом дверь, хотя знала, что он бы этого не одобрил. Он сидел на полу с распоротой рукой, в луже крови. Она перетянула ему руку как можно туже первым, что попалось под руку — полотенцем. Он был без сознания, и пульс не прощупывался. Она вызвала «Скорую помощь». Вот и все. Да, еще позвонила в магазин, что опоздает.

Зная, что новости на первом канале не запаздывают, Марго тем не менее позвонила в Москву на телевидение. Редакторша программы заверила ее, что и на этот раз по времени все было точно, передача вышла в эфир ровно в восемь, чеченский президент появился на экране в восемь ноль девять, а прогноз погоды закончился в восемь двадцать два.

В нарушение служебной этики и закона, Марго принесла эту папку домой показать Платону. Он изучил ее, как и диктофонную запись показаний свидетельницы, во всех подробностях, и на лице его заиграла напряженная сухая улыбка:

— Отлично. Теперь мы умеем фиксировать, когда этот волк собирается испить крови.

Марго не понравились плотоядные складки около его напряженных губ и охотничий блеск в глазах.

— Прямо так уже и «умеем»? — спросила она нарочито ленивым тоном. — И именно мы с тобой?

Платон не пожелал заметить саркастическую интонацию:

— Оператора найдем, с ним задержки не будет. А что единичного совпадения мало, это верно. — Он коротко усмехнулся. — У тебя обнаружился подлинно научный склад интеллекта. Будем проверять… Только я нюхом чую, что мы засекли этого вурдалака.

Марго нанесла визит Паулс. И не только по финансовой надобности — за ней все же время от времени следовало присматривать.

Лолу она обнаружила не в лучшей форме. В ее поведении чувствовалась настороженность и неуверенность, движения иногда прерывались непонятными и неприятными заминками, наподобие стоп-кадра в кино, а в глазах, в глубине, поселился, по-видимому, ставший привычным, страх. Марго подумала, что и в ее собственном взгляде, наверное, читается нечто подобное.

От прежней Лолиты остались шикарная журнальная внешность первосортной шлюхи и хорошие манеры. Марго она приняла радушно, и притом вполне искренне. Как у них уже было заведено, сели выпить, по причине дрянной погоды расположившись у электрического камина.

Марго неспешно отчитывалась: по ее понятиям о справедливости Паулс за свои деньги имела право на информацию, да и по-человечески — тоже. И еще она надеялась, что сообщения об определенных успехах расследования приободрят Лолу, но та лишь зябко куталась в плед, и к страху в ее глазах прибавилось еще и загнанное выражение.

— Для чего ты так подробно рассказываешь? Я слишком боюсь всего этого, и у меня совсем нет любопытства.

— Это лирика, — строго сказала Марго. — Раз ты замешана в этом деле, тебе нужно знать о нем все, что возможно. Человеку слепым кротом быть негоже.

— Экая ты вся разумная, правильная. И из какой книжки ты вылезла…

— Мне это за комплимент считать, или как?

— За комплимент, ясное дело. — Лола неожиданно развеселилась. — А вообще-то, ты не из книжки, ты из кино. Знаешь, кто ты? Американский шериф. Он, уж если в кого вцепится, ни за что не выпустит. Полгорода разнесет, половину населения перестреляет, но преступника арестует или прикончит.

— Зря ты так, — благодушно проворчала Марго, — полицейские у них юридически грамотные, нашим по этой части до них далеко. Я была раз на встрече с их стажерами, так представь себе, у них каждый случай не то что применения, а просто извлечения на свет божий табельного оружия служит предметом специального разбирательства. С показаниями, протоколом и заключением хотя бы помощника прокурора. Вот так-то… Ну ладно, засиделась я у тебя что-то. Ты уж не обижайся, буду и дальше держать тебя в курсе дела… на всякий случай.

К найму второй квартиры Платон подошел научно. Прочертив на плане микрорайона через их дом линию в направлении, указанном покойным Гронским, он отметил в «зоне» несколько домов, наиболее удаленных от этой линии.

— Нам годится любой из них, — пояснил он, — так мы его запеленгуем с максимальной точностью.

Снять квартиру труда не составило. Из двух предлагавшихся вариантов Платон предпочел помещение на втором этаже.

— Теперь прыгать в окошко можно, сколько захочется, — откомментировал он свой выбор со сдержанной улыбкой. — Грязновато внизу, но сойдет.

В рабочем обиходе Марго и Платона новое обиталище стало именоваться «явка-два», а первая квартира задним числом получила название «явка-один».

Итак, гнездышко было готово, требовалось подобрать для него обитателя.

В списке, оставшемся в наследство от Гронского, значилось пять фамилий, четыре мужских и одна женская, номера телефонов были написаны лишь около трех. В течение целого дня ни один из них на звонки не отзывался, лишь поздним вечером, после одиннадцати, удалось дозвониться по номеру, соответствующему неблагозвучной фамилии Гурдыбов. В ответ на извинения по поводу столь позднего звонка сонный голос баритонального тембра изрек:

— Все в порядке, я только что встал.

— Может, лучше позвонить завтра утром? — деликатно предложил Платон.

— Да нет же! Днем я сплю и телефон отключаю, — почему-то обиженным тоном откликнулся телепат, но, как видно, снизойдя к явному невежеству звонящего, назидательно добавил: — Ночь — главное время суток. На сон ее расходуют только убогие люди.

Без комментариев проглотив этот своеобразный комплимент, Платон поинтересовался, когда с ним можно встретиться.

— Я принимаю только по ночам, — последовал безапелляционный ответ. — И вообще, я занятой человек. Но чувствую, у вас дело срочное. Готов, в виде исключения, встретиться прямо сейчас.

По указанному адресу они нашли сильно обветшалый дом, на фасаде которого, несмотря на темное время суток, светилось лишь несколько окон, что придавало ему нежилой вид. На лестнице было темно и шныряли кошки, табличек с номерами квартир при свете зажигалки они не обнаружили и позвонили наугад в одну из дверей на площадке третьего этажа. Открыли без задержки, перед ними стояла кряжистая усатая женщина с бульдожьей челюстью.

— Чего надо? — приветствовала она их с дежурной, ненапористой хамоватостью.

— Извините, если ошиблись. Мы ищем двадцать девятую квартиру.

Угрюмое выражение на ее лице неожиданно сменила умильная улыбка:

— Так вы к Володечке, к колдуну? Это вам на пятый этаж. Наверху не спешите, осторожненько ноги ставьте, там одной ступенечки не хватает… Да уж ладно, постойте, я фонарик возьму, посвечу. — Она ретировалась назад, в шипящее и смердящее запахом жарящейся рыбы нутро своей кухни, и действительно вернулась с фонариком.

— Так что, он и вправду колдун? — рассеянно спросила Марго, в слабом свете пляшущего луча выискивая взглядом ожидаемую дыру между ступеньками.

— А как же, колдун и есть. Тут у нас была ведьма на втором этаже, никому житья не давала, так Володечка ее усмирил.

— Это как, житья не давала? Скандалила, что ли?

— Нет, это я с ней больше скандалила. Порчу она насылала, на все квартиры подряд — то телевизор не работает, то холодильник сам размораживается, а то что-нибудь и похуже.

— И как же он ее усмирил?

— А просто. Встретил на лестнице и спрашивает: «Ну, сколько это будет еще продолжаться?» Голос строгий такой, а сам он стал расширяться, так что от перил до стенки все место занял, ей-то дуре и не пройти. Тут она как захнычет, извини, мол, больше не буду, и все ему кланяется. А потом говорит: «Ты уж прости меня глупую, что сразу тебя не признала, я вот только сейчас поняла, что ты — Люцифер». А он и ни капельки не смягчился. «Ну, смотри у меня», — говорит, и ушел.

«Володечка» оказался экземпляром столь странным, что, как показалось Марго, не только у нее, но и у Платона возникли сомнения, можно ли иметь с ним дело. Открыв дверь, он долго стоял на пороге, созерцая посетителей без заметного интереса и никак не выражая своего к ним отношения. Он дважды приоткрыл рот, как бы собираясь что-то сказать, но так и не счел нужным этого сделать. Покатые плечи, короткая конусообразная шея, совершенно круглые желтые глаза и манера резко захлопывать рот, будто он только что проглотил какую-то мелкую живность и боится ее упустить, делали его похожим на гигантского грызуна-мутанта. И, неведомо как, возникало впечатление, что его тело обладает непомерной пугающей тяжестью. В довершение всего этого, одет он был в женский жакет большого размера. Возраст его нельзя было угадать даже приблизительно. Не меньше двадцати пяти и не больше пятидесяти, решила Марго.

Наконец колдун отодвинулся назад и в сторону, уступая гостям путь в прихожую, а затем проследовал впереди них на кухню. Его способ перемещения трудно было назвать ходьбой, он словно перетекал из одной конфигурации в другую, наподобие огромной амебы, и это плавное движение завораживало. Угнездившись на стуле, он с безразличием пронаблюдал, как посетители, помедлив, разместились, за неимением других стульев, на деревянной скамье у стены. При этом он успел дважды проглотить воображаемое насекомое.

— Хотите чаю? — спросил он, берясь за стакан с бурой жидкостью.

— Нет, спасибо, — быстро сказала Марго, опасаясь, что Платон может опрометчиво выразить согласие. Ибо успела заметить, что чай заварен в чугунной сковородке, стоящей посередине стола, хотя у плиты на полке имелся заварной чайник.

— Чай с живой праной можно сварить только в сковороде, — пояснил он равнодушно.

Марго не понравилось, что он напрямую отвечал ее мыслям. Ничего не поделаешь, телепат, огорченно подумала она.

— С праной? — удивился Платон. — При чем здесь прана?

Марго хотела уже разозлиться — что ему, мало здесь одного клоуна, — но бестактное выступление Платона неожиданно оказалось удачным.

— Прана — энергия дыхания, — внушительно произнес Володечка, ему явно нравилось поучать, и неуместный вопрос Платона пробудил его к жизни. — Все живое имеет дыхание. Если я правильно обращаюсь к чаю, он соглашается отдать мне свою прану.

— Отлично, — заявил Платон радостно, — но мы здесь по другому вопросу. Нам посоветовал к вам обратиться Аристарх Александрович Гронский… вы его знаете?

Никакой реакции не последовало, хозяин дома продолжал прихлебывать свой коричневый напиток.

— Так знаете или нет?

— Знаю.

— Он сказал, что вы сможете справиться со стоящей перед нами задачей…

— Я могу все.

— То есть как?

— Все что угодно.

— Тем лучше. Ситуация такая: нам известно, что некий сильный… чрезвычайно сильный телепат время от времени приказывает отдельным людям совершить самоубийство… вскрыть себе вены. И они это делают… Вам это не кажется… скажем так, нереальным?

— Не кажется. Дело обычное.

— Нам нужно перехватить и запеленговать этот сигнал. То есть отметить точное время и направление, с которого он поступает. Вам это под силу?

— Я же сказал: мне все под силу.

— Гм… тогда второй вопрос: вы нам согласны помочь? Он приоткрыл рот, тут же захлопнул его и безразлично уставился в стену своими круглыми звериными глазками, будто ничего и не слышал.

Вот истукан, мысленно выругалась Марго.

Володечка перевел взгляд на нее, будто лишь сейчас заметил, и изрек:

— Кому адресованы эти сообщения, вы не знаете.

— Не знаем, — подтвердила она.

— И времени выхода на связь тоже не знаете.

— Именно так.

— Значит, надо сидеть и ждать, — глубокомысленно заключил телепат и умолк, глядя вдаль и, как будто, ожидая озарения свыше.

Вскоре он, по-видимому, его получил и задумчиво объявил результат:

— Пять долларов в час и по десять за каждый сигнал.

Вымогатель и кровопийца, аттестовала его про себя Марго. Вот фигу ему… найдем другого.

— Ну ладно, только для вас: три в час и пять за сигнал.

— Договорились, — поспешно согласился Платон, чувствуя, что Марго готова послать прохвоста подальше. — Дополнительные условия: во-первых, ваше рабочее место будет на Охте, мы вас туда доставим. И второе: в течение всего времени ваших дежурств один из нас будет находиться в соседней комнате.

Последовала долгая пауза и решительный ответ:

— Тогда еще десять в сутки.

Терпение Марго лопнуло:

— Да идите вы к черту! Пошли отсюда, Платон.

Володечка боязливо подул себе на плечи:

— Не нужно произносить таких слов… Ладно, буду терпеть вас бесплатно. Я сговорчивый, — совершенно неожиданно для слушателей он кокетливо хихикнул.

Его водворили на «явку-два» следующей ночью.

Платон проанализировал имеющуюся в их распоряжении уже целую сотню самоубийств и установил, что по времени они распределяются равномерно в течение суток. Таким образом, время дежурства не имеет значения, и пожелание Володечки функционировать только по ночам было сочтено приемлемым. Дабы никто из участников не переутомлялся, «рабочий день», выражаясь условно, установили с полуночи до пяти утра. Ассистирование Володечке, по крайней мере на ближайшие дни, Платон взял полностью на себя, поскольку Марго надо ходить еще и на службу. Но первое дежурство она пропустить не могла, поэтому поехали втроем.

Очутившись в «зоне», Володечка, в отличие от покойного Гронского, ни восторга, ни интереса не выказал.

— Беспокойное место. Шумно, — изрек он недовольно.

— То есть как, шумно? — поразилась Марго: ей казалось, кругом полная тишина.

— Астральный шум сильный. Ментальный шум тоже. И вообще… везде так и шныряют.

— Кто шныряет?

— Лярвы.

— Что такое лярвы? — заинтересовался Платон.

— И здесь на стенках висят.

— Но что это? Объясните.

— Блевотина человека в астрале.

— Перестаньте валять дурака! — взбеленилась Марго. — Отвечайте толком, когда вас спрашивают! И пользуйтесь, пожалуйста, пристойными словами.

— Я-то пристойными пользуюсь, — флегматично огрызнулся Володечка, — а вот вы… задаете глупые вопросы, да еще злитесь, тут в астральном поле и появляются новые лярвы. Вы их и выпускаете. А они сами собой не пропадают, значит, загрязняете астрал… Злоба, страх, раздражение, обиды всякие — каждый раз возникают лярвы. Здесь их и так полно… место такое.

— Понятно, — примирительным тоном объявил Платон, — вы уж простите наше незнание. Если вы не против, я немного введу вас в курс дела.

— Не надо.

— Просто кое-какие детали, отмеченные во время сеанса Аристарха Александровича Гронского, для вашей же…

— Мне не нужны профанические знания. Все, что понадобится, я выясню сам.

— Но это необходимо для вашей безопасности…

— У вас нет силы. Вы не можете меня защитить. У меня есть сила. Я сам о себе позабочусь.

Он уселся у стола, выпрямив свое веретенообразное туловище и слегка запрокинув голову, словно высматривал что-то в одному ему видной дали. Марго и Платон коротали время на кухне за кофе и газетой с кроссвордами и лишь изредка заглядывали к нему — он сидел неподвижно, столбом, словно гигантский суслик, караулящий свою норку. От предложенного растворимого кофе он отказался, снизойдя до краткого объяснения:

— У него мертвая прана.

Так он просидел, не вставая с места, до пяти утра, и за это время не сделал ни одной пометки на лежащей перед ним бумаге и ни разу не включил диктофон.

— И вы не восприняли ни одного сообщения? — спросил Платон, стараясь преувеличенным удивлением скрыть проснувшуюся в нем подозрительность.

— Не воспринял. Такого, какое вам надо.

— Но неужели не было ничего интересного?

— Что интересное? Шум? Вам это неинтересно, — он вдруг по-детски лукаво скосил глаза: — А вы помните, что каждый сигнал стоит пятеру?

Это было, пожалуй, единственной в нем чертой, вызывающей симпатию: мгновенное превращение тяжеловесного монстра в ребенка. Тоже монстра, но все-таки ребенка.

В машине Володечка получил свои честно заработанные пятнадцать долларов, и был доставлен домой.

Оставшись с Платоном вдвоем, Марго первая задала вопрос, вертевшийся у обоих на языке:

— А он не шарлатан?

— Кто его знает… Надеюсь, Гронский не мог так ошибиться.

Следующие две ночи дали такой же, то есть нулевой, результат, и Марго одолели сомнения:

— Может попробуем кого другого?

— Не спеши. Убийства повторяются с периодичностью примерно раз в неделю. — Они давно уже в обиходе стали именовать эти самоубийства их подлинными названиями, убийствами. — А неделя — это сто шестьдесят восемь часов. Значит, вероятность, что очередное убийство выпадет именно на эти три дежурства — менее десяти процентов. Думаю, менять его рано.

— Больно грамотный ты, — проворчала Марго. Ее раздражал застой в делах.

— Чисто полицейский ход мысли, — пожал он плечами.

В последующие несколько ночей Платон ассистировал Володечке самостоятельно, а Марго в одиночку отсыпалась в своей постели.

Володечка не менял своего поведения, он отсиживал свои пятичасовые смены неподвижно, с терпением стерегущего добычу животного, и неизменно отказывался от кофе и бутербродов, так что в конце концов Платон перестал что-либо ему предлагать.

В первый раз телепат пошевелился во время шестого дежурства в час тридцать ночи. Как удалось подглядеть Платону из коридора, он довольно долго что-то старательно рисовал на бумаге. Хотя на столе лежал диктофон, и Володечка согласился с присутствием этого прибора, он заранее объявил, что включать его не намерен, дабы не подвергаться воздействию дурной энергии, исходящей от этого неправедного изобретения.

С результатом его стараний Платон смог ознакомиться в пять, по окончании смены. На листе бумаги были жирно нарисованы три стрелки, с некоторым разнобоем указывающие примерно одно направление, южное. Также имелась запись корявыми печатными буквами: «Приказ разрезать свои руки и вены тоже так штоб сильно текла кровь очень сильный приказ даже мне хочитца это зделать но не буду». В дополнение ко всем добродетелям Володечка был еще и малограмотным.

Через день Марго получила соответствующее дело, по порядку уже сто четвертое. Покойника обнаружили и вызвали «скорую» только утром, но по медицинскому заключению самоубийство было совершено в первой половине ночи. Марго нашла врача, писавшего заключение, и пыталась добиться от него уточнения времени.

— От часа до трех, точнее сказать не могу. Да вам-то какая разница?

— Значит, разница есть, если спрашиваю, — хмуро огрызнулась она.

— Я понимаю… да вы не сердитесь. Только если вы сомневаетесь, то напрасно: здесь самоубийство чистое, без подвоха. — Его лицо выражало недоумение и покорность.

Марго стало совестно: чего же она так? Усталый пожилой человек, и она его разбудила после ночной смены — мог бы и послать ее подальше.

— Да, вы совершенно правы, так оно и есть. Но поверьте, это действительно важно, иначе не стала бы вас беспокоить. Извините, пожалуйста.

— Ну что вы, — почему-то смутился врач, — это моя работа.

Итак, концы с концами вроде бы сходились, но Платон, повинуясь своей занудной методичности, продолжал пасти по ночам телепата и тратить Лолитины доллары, пока тот не зафиксировал еще один сигнал. На это раз запись гласила: «Приказание сибя убить сильней чем впрошлый раз откуда идет не знаю идет со всех сторон мне сичас не нравитца это дело потому что хочитца убить себя». Отдельно, внизу листа, имелась любопытнейшая приписка: «Все время попадаитца слово легион мне нравитца это слово».

Когда Марго получила на службе папку, подтверждающую достоверность донесения Володечки, с ним расплатились согласно с договоренностью, добавив поощрительную десятку премиальных, и предупредили, что его услуги могут еще понадобиться в будущем.

Ни Марго, ни Платон больше не сомневались: с помощью телепатов можно с достаточной степенью надежности перехватывать импульсы, инициирующие самоубийства. Но эта возможность, увы, ничего не могла дать, если не удастся найти способа блокировать или подавлять эти дьявольские сигналы. Платон заявил, ему нужно думать и консультироваться, но сначала следует отыскать место, где находится предполагаемый источник импульсов.

Линии, проведенные на плане от обеих квартир в направлениях, указанных телепатами, пересеклись на обнесенной забором территории складов. Выбрав из окрестных многоэтажек самую высокую и забравшись на открытую лестничную площадку верхнего шестнадцатого этажа, Платон и Марго долго разглядывали в бинокль это место, выглядящее внешне уныло и буднично и тем не менее казавшееся обоим теперь зловещим.

О солидности владельцев территории свидетельствовали не только ее размеры, приблизительно с футбольное поле, но и прежде всего забор — высокий, сплошной, в две доски, увенчанный наверху метровой паутиной колючей проволоки на консолях. На переднем плане, сразу за проходной и воротами виднелись четыре эллинга — серебристые, длинные, с выступающими полукольцами ребер, они напоминали гигантских гусениц, улегшихся рядком отдохнуть. А за ними, в дальней части площадки, стояли два трехэтажных здания и несколько легких металлических построек, похожих на большие гаражи. Между зданиями время от времени с деловитым видом курсировали какие-то люди, судя по одежде и манере держаться, «белые воротнички». Там явно размещались учреждения, причем активно функционирующие. Несколько раз из здания в здание проследовали люди в белых халатах.

— Значит, все-таки лаборатория, — задумчиво и негромко пробормотал Платон.

Насмотревшись вдоволь, они удалились восвояси, возбужденные, особенно Марго, тем, что в этом деле впервые появилось нечто видимое и осязаемое, помимо трупов. Но оба понимали, что их отделяет глубочайшая пропасть от того момента, когда на преступника можно будет надеть наручники. И в глубине сознания маячил неисчезающий проклятый вопрос: а есть ли у этого преступника руки как таковые? Если это — чистый обособившийся разум, то на что ему можно надеть наручники, или что — вместо наручников?

Платон продолжал консультации с парапсихологами, экстрасенсами и прочими мистагогами, а Марго занялась более прозаическими материями, отысканием владельца серебристых эллингов и предполагаемой лаборатории за колючей проволокой. Это оказалось не слишком сложным, но результат получился не вдохновляющий.

Территория принадлежала концерну «РАП», что расшифровывалось, как «Российское авиационное приборостроение». Это был один из осколков, и отнюдь не мелких, бывшего советского оборонного комплекса. Узнать о концерне не удалось практически ничего, кроме того, что он владеет десятками объектов во всех концах страны общей стоимостью более четырех миллиардов долларов. Подобно тому, как в термитнике поддерживается температура и состав воздуха каменноугольного леса точно такие, какими они были сто миллионов лет назад, на предприятиях концерна сохранялся уклад ушедшего в прошлое режима, защищенный от контакта с внешним миром барьерами повышенной секретности, отлаженным механизмом слежки за поведением и настроением сотрудников и специфической системой оплаты труда, ставящей во главу угла лояльность по отношению к фирме и личную преданность начальству.

Выяснить даже в общих чертах, чем занимается филиал РАПа на Охте, Марго не удалось. Ей пришло в голову, что хоть что-нибудь о делах концерна может знать Паулс: ведь в конце концов, как в любой специфической социальной сфере, среди предпринимателей должны циркулировать свои сплетни и бытовать свой бизнес-фольклор.

Лола, без сомнения, была польщена, что Марго к ней обратилась за помощью интеллектуального характера, но без подготовки сказать ничего не могла. Обещала разузнать, что сумеет.

Со свойственной ей пунктуальностью она позвонила точно в оговоренный срок, через два дня. Честно предупредив, что сведения весьма скудные, тем не менее передавать их по телефону не пожелала. Марго подумала было, что Лолита просто ищет повода выпить с нею, да заодно и разжиться свежими новостями о ходе расследования — но оказалось, нет. Она боялась говорить об этом концерне даже дома, и вдвойне — по телефону. Стало быть, ее интуиция, причудливый гибрид женского инстинкта и чутья дельца, уже увязала это военно-промышленное чудище со своим злополучным покойным братцем. А ведь Марго ни словом не обмолвилась, откуда идет ее интерес к концерну.

Информация, действительно, была скромной. В Петербурге РАП имеет четыре объекта: два завода, конструкторское бюро и склад комплектующих деталей и готовой продукции. Склад располагается на Охте, несомненно, именно его Марго и наблюдала в бинокль три дня назад.

— Прости, там действительно только склад? — недоуменно перебила Марго. — И никаких производственных или исследовательских подразделений?

— Нет… склад, он и есть склад. А почему он у тебя вызывает сомнения? — в свою очередь удивилась Лола.

— Да так… объясню чуть позднее. Сначала ты договори до конца.

— Говорить почти нечего. В смысле платежей и поставок концерн вполне корректен, но его все равно недолюбливают. Это можно понять: промышленные монстры никому не нравятся. Руководство концерна не агрессивно, и за последнюю пару лет здесь у нас они никого не сожрали, видно мелкая дичь им не нужна. Но их все равно боятся. Тоже понятно: слишком большая сила за ними. Ведь они не только авиаприборы делают, а еще и системы вооружения. Но есть и другое: о них говорят чаще всего с омерзением. Вот это парадоксально — могучая фирма, ведет себя вроде бы пристойно, а все время ползут гаденькие слухи. Будто оружие поставляют кому попало, в том числе откровенным бандитам, и зеленый свет им дают чуть ли не прямо из Кремля. Будто втайне от всего мира разрабатывают космическое оружие, запрещенное международными соглашениями. Будто у них иногда бесследно исчезают люди, и концов найти невозможно. Будто у них целый штат колдунов, напускающих порчу на тех, кто стоит у них на дороге. И все остальные сплетни примерно в таком же духе. А конкретного — ничего. Странно.

— Да, не густо, — согласилась Марго. — Теперь послушай меня.

В течение всего ее рассказа Лола сидела тихо, не шевелясь и не задавая вопросов. Впрочем, отметила Марго с удовольствием, она была напугана не слишком сильно.

— Странно… уж к чему-чему, а к оборонке мой покойный братец отношения не имел. Папаша — да, а тот нет. Ладно, это лирика, как ты говоришь… Так тебе что — хотелось бы побывать в этих домишках на складе?

— Хотелось бы… — недовольно передразнила ее Марго. — Если бы, да кабы… Небось, в спальню президента проще пробраться, чем туда. А ты чего спрашиваешь? Вопрос риторический, или как?

— Или как… Пока ничего не знаю. Тем более, ничего не обещаю. В жизни расклады бывают разные, сама знаешь. Попробую выяснить, нельзя ли под них подкопаться.

— Ты что такое надумала? — вскинулась Марго.

— Пока ничего. Если надумаю, поставлю тебя в известность.

На том и расстались. Марго волей-неволей погрузилась в дела служебные. Удивительное совпадение: и Платон, и Лолита сейчас вели себя по отношению к ней одинаково. Оба что-то разнюхивали, а ей предлагали передохнуть, постоять в сторонке.

Платон являлся домой только ночевать. Днем он торчал в библиотеках, а вечерами якшался с экстрасенсами, магами, лозоходцами и прочей шушерой, и возвращался поздно, голодный и одуревший. У Марго давно не было так много свободного времени, и — странное дело — вместо того, чтобы сесть почитать книжку или, на худой конец, к телевизору, она предпочитала навещать обе пустующие квартиры в «зоне» и прогуливаться там по улицам, на которых ей была знакома уже каждая выбоина в асфальте. Ее тянуло туда.

Она с детства знала расхожую присказку, что преступника-де тянет на место преступления. Но, всю взрослую жизнь имея дело с преступниками, знала также, что это чисто литературная выдумка. Преступники стараются держаться подальше от места правонарушения… может быть, потому что тоже знают эту присказку с детства. А она не преступник… и вот болтается в «зоне»… Чего она ждет от этих прогулок?.. Скорее всего, ничего.

Но даже бессмысленная настойчивость иногда вознаграждается. Бесцельные прогулки Марго принесли неожиданный урожай. Она дважды видела в «зоне» Володечку-телепата. Любопытно было уже то, что, стало быть, существовали причины, способные заставить Володечку подняться с койки не в одиннадцать, а по крайней мере в восемь вечера. В первый раз он мелькнул на другой стороне улицы, и пока она стояла у светофора перед непрерывным потоком машин, пропал без следа. Во второй раз ей удалось «сесть ему на хвост», и она пасла его в течение более двух часов. К ее удивлению, он, как и она сама, шлялся по улицам без видимой цели, методично каждые пятнадцать-двадцать минут выпивая по банке пива. Надо думать, в пиве полно живой праны… однако, куда же в него столько лезет… этой жидкой праны?

Марго в качестве топтуна была полным дилетантом, и мало-мальски внимательный человек мгновенно бы ее разоблачил, но Володечка, к счастью, был настолько занят процессами в астральном и ментальном мирах, что убогая реальность его не занимала.

Ее подмывало подойти к нему и спросить, какого черта ему здесь надо, но она воздержалась от этого шага: наверняка, в лучшем случае, вылепит что-нибудь заумное и хамоватое. Лучше оставить его в покое — так хотя бы есть шанс, что при очередном контакте что-нибудь выболтает. Впрочем, в мыслях Марго появление Володечки в «зоне» само собой увязалось с его же текстом: «Все время попадаитца слово легион мне нравитца это слово». Это ее почему-то настораживало.

Она рассказала об этом эпизоде Платону, но тот не был заметно обеспокоен:

— Надо как-нибудь придумать предлог, чтобы навестить его и прощупать, — обронил он рассеянно и, похоже, тут же забыл о телепате.

Тот, к величайшему изумлению обоих, через несколько дней сам дал о себе знать телефонным звонком, последовавшим точно в полночь.

— Ну, сколько еще это будет продолжаться? — задал он Марго свой коронный вопрос, из чего она заключила, что Володечка ее идентифицировал как ведьму.

— Вы о чем, собственно? — с искренним удивлением откликнулась она.

— Не умышляй на Легиона. Он — Спаситель.

— Уверяю вас, я ничего не злоумышляю.

— Обмануть меня хочешь? Кишка тонка.

— А кто такой Легион? И какое вы имеете к нему отношение?

— Легион знает все. Про тебя тоже знает. Я ему рассказал. Он тебя накажет. В последний раз говорю, перестань вредить Легиону. — Не дожидаясь ответа, он бросил трубку.

Платона неожиданное выступление Володечки почему-то развеселило:

— Значит, он болтался по «зоне», чтобы попробовать съякшаться с Легионом и наябедничать на тебя. Заметь — не на меня, только на тебя. Укротитель ведьм, ничего не поделаешь. — Он сдержанно засмеялся.

Марго не к месту подумалось, что она давно не слышала его смеха. Чувства юмора он не потерял, но оно проявлялось теперь или саркастическими усмешками, или сухой мимолетной улыбкой.

— Подожди веселиться, посмеешься потом, — решилась она призвать Платона к порядку. — Думаешь, он действительно умудрился вступить в контакт с Легионом? И действительно смог донести на нас?

— Не берусь судить, но уверен: сейчас это не имеет никакого значения, в любом случае от Легиона следует ждать гадостей. — Он перестал улыбаться, и лицо его сделалось тоскливым и настороженным. — А вообще, ты права. Нам нужно с ним разобраться.

— С кем именно?

— С обоими. Но сначала с Володечкой. Только немного позднее, чтобы не спугнуть раньше времени.

Но жизнь и Легион рассудили по-своему. Через несколько дней Марго получила папку с делом о самоубийстве гражданина Гурдыбова Владимира, не работающего, не женатого, закончившего свой земной путь в возрасте тридцати четырех лет.

— Вот и ответ. Выходит, сумел-таки наладить контакт, — мрачно усмехнулся Платон.

— Но что это значит? Наказание за надоедливость? Или за то, что сунулся, куда не надо? Или… божественный черный юмор?

— Как знать… Скорее всего, подвернулся под руку в качестве биологического сырья.

— Так или иначе, — отрешенно резюмировала Марго, — смертность среди телепатов пока стопроцентная.

— Смертность везде стопроцентная, — небрежно отмахнулся Платон.

Долго осмысливать гибель Володечки Марго не пришлось, потому что через два дня позвонила Паулс.

— У меня для тебя сюрприз, — промурлыкала она из трубки. Таких бархатистых оттенков в ее голосе Марго давно уже не слышала.

Она отправилась к Лоле немедленно. Ее ожидал накрытый стол и праздничная тональность общения: Лолита явно была довольна собой. И вполне обоснованно, как стало ясно после первых же ее слов.

Марго не могла вникнуть во все детали ее повествования, но общий смысл его сводился к тому, что с подачи Паулс ее фирма перекупила у другой компании более шестидесяти процентов риска по страховке объектов РАПа в Петербурге. Оказывается, это обычная практика в страховом деле. Далее последовали подробности, в которых Марго разобраться не могла, но главный результат заключался в том, что Лола имела право, и даже была обязана, провести инспекцию объектов страхования. И она, ни много ни мало, намеревалась на Охтинский склад запустить Марго и Платона под видом инспекторов.

— Авантюра, — было первой реакцией Марго.

— Ничего подобного. Все будет по закону. Ты и твой… напарник… напишете мне заявления — прошу, мол, принять меня на временную работу на должность внештатного инспектора… Остальное я беру на себя. Получите удостоверения. И ничего особенного тут нет — у нас разные люди работают.

— И что же — они нас так прямо и пустят на свой сверхсекретный объект? Не проверяя, кто мы такие?

— Так прямо и пустят, — развеселилась Лола, — со страховыми инспекторами не спорят. И к тому же вот эти контракты, — она махнула рукой в сторону журнального столика, где лежал ворох деловых бумаг, — содержат для тебя небольшой подарок.

— Мне начинает казаться, сегодня у меня день рождения.

— В договоре о страховании склада на Охте значатся только эллинги, гаражи и помещения для охранников. И ничего более — ни производственных площадей, ни конструкторских бюро, ни лабораторий. Улавливаешь?

— Не совсем. Пусть так… но что это конкретно для меня означает?

Лола сокрушенно покачала головой:

— Означает, что ты можешь высказать удивление и неудовольствие по поводу наличия на территории не обозначенных в документах подразделений. Можешь даже намекнуть на необходимость пересмотра существующего договора ввиду наличия в нем серьезных погрешностей. А в качестве поблажки — уже твоя добрая воля согласиться подписать документы, если ты, конечно, не обнаружишь в этих зданиях никаких факторов, повышающих риск страхователя.

— И они нас туда впустят?

— Не просто впустят, а любезнейше пригласят. И ты сможешь совать нос, куда вздумается, — нет ли где чего взрывоопасного, пожароопасного, токсичного или повышенной радиации. Они тебе и газоанализаторы, и счетчик Гейгера принесут, если захочешь… Ну как тебе это?

— Оказывается, у меня еще и Новый Год, кроме дня рождения… А ты с нами не пойдешь?

— Ни в коем случае. Это дело инспекторов, как раз уровень их компетенции. Появление директора в такой ситуации означало бы некий демарш с непонятными целями, и началась бы долгая разборка. Это во-вторых. А во-первых — я скорее повешусь, чем полезу в такое место… Ладно, давай-ка малость расслабимся. По-моему, я честно заработала часок отдыха.

— Не сомневайся… Но я все еще окончательно не уверовала: неужто для страховых инспекторов не существует никаких барьеров?

— Страховые компании такая же сила, как и банки. Страхователь имеет право на полную информацию о предмете страховки. Нашей работе никогда не мешают, это обходится слишком дорого. — Лола настроилась на благодушный лад. — Во время Второй мировой войны немецкие подводные лодки торпедировали американские транспорты сразу по выходе из портов, будто заранее знали час и минуту отплытия. Оказалось, немецкие компании перекупали часть риска у американского Ллойда, и, соответственно, получали право на информацию о рейсе. Время отплытия передавалось по кабелю в Германию за двое суток до выхода корабля. Самое любопытное: когда ФБР докопалось в чем дело, эту практику удалось прекратить далеко не сразу, и какое-то время суда продолжали тонуть. Ни одно судно в мире не может выйти из порта без страховки, а на страховые компании оказать давление очень трудно. Даже правительству.

Марго на нее поглядывала с изумлением. Она была однозначно уверена, что Лолку, кроме секса и жратвы, всерьез не занимает ничто. И то, с каким, можно сказать, воодушевлением она вещала сейчас о своей профессии, не вязалось с этим мнением. Ей захотелось спровоцировать Паулс на дальнейшие откровения.

— Но как это у тебя получилось? Нельзя же в любой момент купить, что вздумается? Придется, наверное, переплатить, а ты ведь не можешь действовать своей фирме в убыток?

— Разумеется, не могу. Все дело в конъюнктуре, стечении обстоятельств. История, кстати, довольно забавная. — Лола скинула туфли и залезла в кресло с ногами. — Наши конкуренты, компания «Сирин», — учредители астрологического бюро, и у них постоянная тесная связь. Кроме того, их обслуживают какие-то маги. Магическая страховка сделок, разоблачение происков враждебных фирм и тому подобное… понятное дело, на астральном уровне — это нынче в моде, слыхала наверное?

— Я думала, это все — шутки. Неужто — всерьез? — Марго совершенно растерялась.

— Многие предприниматели, и заметь, не из худших, учитывают советы магов вполне серьезно. И уверены, что это им помогает. А дельцы в основном — люди практичные, свою выгоду животом чуют. В «Сирине» больше верят астрологам, хотя и магам тоже. Так вот, еще полгода назад астрологи определили по звездам, что со следующего года иметь дела с РАПом будет опасно и убыточно. Они обратились к магам, и те поддакнули астрологам… Информация эта — сама понимаешь, секретная, но у меня там есть свои источники… Одним словом, они уступили часть сделок недорого. А наш директорат — им что… пропели мне хором хвалебную песнь.

— И вправду, забавно… Только трудно поверить, что все это делают взрослые люди.

— Как сказать… Жизнь сложна. Но опыт показывает: если человек крепко верит, что ему что-то помогает или вредит, то оно действительно помогает или вредит. — Лола явно пришла в философское настроение.

— Ты уж извини, мне пора. — Марго решительно поднялась. — Мы с тобой еще пофилософствуем, случай представится.

В назначенный срок Марго и Платон получили удостоверения внештатных инспекторов страхового общества «Ковчег», и Лолита снабдила их ворохом должностных инструкций, копий договоров и бланков протоколов инспекции. Позвонив по номеру телефона, указанному в соответствующем договоре, они были приглашены проинспектировать Охтинскую площадку следующим утром.

Подходя в восемь утра к двери монументальной проходной, осененной кружевным плетением нависающей сверху колючей проволоки, Марго чувствовала себя маленьким человечком из мультяшки, проникающим в замок злого волшебника. Платон же полностью вошел в образ педантичного служаки, и въедливый взгляд придиры и крючкотвора не обещал владельцам предприятия ничего хорошего.

За проходной уже ожидал специально приехавший администратор и его секретарша, и они их встретили радостно, словно дальних, но любимых родственников, приехавших из Австралии или Канады. Начали с эллингов. Платон и впрямь почувствовал себя инспектором. Он с такой настырностью лез во все мелочи, то требуя акты об испытаниях системы пожаротушения, то промеряя рулеткой проемы аварийных выходов или расстояния между нагромождениями складированной аппаратуры, что Марго стала задаваться вопросом: а не забыл ли он, зачем, собственно, сюда пришел? Ей самой очень скоро осточертели гидранты, огнетушители и датчики аварийной сигнализации, и она уже начала было злиться на Платона: в конце концов, терпение хозяев тоже не беспредельно, и нужно, чтобы его хоть сколько-то осталось на финал.

Наконец, был осмотрен последний, четвертый эллинг, и Марго облегченно вздохнула, но администратор у самого выхода вдруг как-то незаметно и ловко завел их в стеклянный вольер, где, словно редкостное животное, обычно обитал сменный начальник охраны объекта. Сейчас там его не было, а взамен почему-то обнаружился накрытый стол, с водкой, коньяком и недурными закусками.

Платон был неподражаем. Не спеша осмотревшись, он объявил с полной невозмутимостью:

— К этому помещению претензий не имеем. Давайте, продолжим осмотр.

— Но это все! Больше ничего нет.

— Почему же нет? — Платон извлек из кейса пачку бумаг. — Вот здесь значатся еще гаражи… и подсобные помещения.

— Их никто никогда не смотрел. Ну подумайте сами, что может быть в подсобках? Или в гаражах?

— Как, что? Вот, здесь записано: огнетушители, пожарная сигнализация, условия хранения горюче-смазочных материалов… Из-за этих вещей, знаете ли, начинается пятьдесят восемь процентов пожаров.

Последние цифры Платон выдумал на ходу, экспромтом, но они добили администратора:

— Хорошо, идемте.

Действие инспекционно-трудового спектакля переместилось в гаражи, и к концу его Марго не могла решить, кого больше допек Платон — администратора или ее саму.

По выходе из последнего гаража Платон с картинным изумлением, разведя руками, вперил взор в здания, ради которых и был затеян весь этот балаган.

— А это что?!

— Подсобные помещения, — бодро отрапортовал администратор.

— Вы, наверное, шутите? Капитальные трехэтажные строения — какие же это подсобки? И к тому же, там люди. Вон, видите? И свет почти во всех окнах.

Администратор совсем потерял лицо:

— Здесь всегда было пусто. Вот ей-богу, были подсобки. Людей поместили временно, пока проектное бюро ремонтируется. Завтра их уже тут не будет, поверьте, пожалуйста… как говорится, под честное слово, а уж я… — Он загнанно огляделся. — Я в долгу не останусь.

— Да нет, что вы, — брезгливо отстранился Платон, — это все несерьезно. Нужна новая генеральная экспертиза и новый договор…

— Умоляю, не надо. Вы меня режете. Да вы зайдите туда, — администратор боязливо покосился на ближайшее здание, — хоть на первый этаж, в вестибюль. И увидите сами — ничего там особенного… Ну что вы, право… Давайте заглянем.

— У меня нет полномочий решать такие вопросы. А если что случится? Мне отвечать… Нет, нельзя.

— Ничего не случится! Уверяю вас, ничего совершенно! Ну, хотите, осмотрите все целиком, оба здания! Походите, посмотрите, убедитесь… Только я их предупрежу, а то, знаете, научные работники все-таки. — На протяжении всей последней тирады он косился на злополучные строения, и выражение страха на его физиономии не вязалось с ласковыми интонациями голоса.

Восприняв молчание Платона, как согласие, он рысцой направился к входу в ближайшее здание:

— Одну секундочку, я сейчас. Ровно одну секунду…

— Ну, ты и ловкач, — покачала головой Марго, — заставил-таки беднягу уламывать нас туда заглянуть… Грамотно сделано.

— Для нас любопытны два нюанса, — академическим тоном заметил Платон. — Первое: ему не велено именно сюда без спросу приводить посторонних. Второе: он панически боится этих зданий или их обитателей.

Тем временем вернулся администратор с вымученной улыбкой на лице:

— Ну вот, я же говорил, все устроится… полный порядок, — затараторил он суетливо, а затем добавил шепотом, словно приглашал принять участие в заговоре: — Идемте.

Интерьеры здания поражали, начиная с вестибюля и коридоров. Крашеные белой масляной краской стены, на полу линолеум, но на этом линолеуме — мягкий ворсистый ковер толщиной сантиметров в пять, а у голых стен — диваны темно-зеленого бархата, наводящие на мысль о номерах «люкс» в провинциальной гостинице.

— Помесь борделя с психушкой, — пробормотала себе под нос Марго.

Администратор тотчас уставился на нее вопросительным и преданным взглядом.

— Нет, нет, это я так, про себя… пустяк, — отмахнулась она от него.

Против ожиданий, на выходящих в коридор дверях не заметно было ни щелей электронных запоров, ни даже простейших кодовых замков, а только старые добрые замочные скважины.

Платон бесцеремонно открывал все двери подряд. Сначала они попали в биологическую лабораторию. Она занимала весь первый этаж и, как все в этом здании, была крайне странной. Приятно поражало обилие света и удивительно чистый воздух. Везде вдоль окон красовались экзотические растения, прекрасные представители тропической флоры. Помимо казенных лабораторных столов и высоких вертящихся кресел и табуретов, кое-где нелепейшим образом красовались обитые шелком козетки, пуфики, и даже ломберный стол с зеленым сукном.

Черт-те что, недоумевала Марго, неужели они тут все — сумасшедшие? Только сейчас она обратила внимание, что в пределах видимости нет ни одного человека.

— Из персонала кто-нибудь есть? — громко и важно спросил Платон.

— Есть, есть, а как же, — откликнулся непонятно откуда выплывший улыбчивый толстяк в очках и белом халате, — Епифанов, руководитель лаборатории.

— У вас всегда так пусто? — позволил себе удивиться Платон.

— Нет, просто научные сотрудники приходят позже. У нас не регламентированный рабочий день.

— Давайте, осмотрим ваши площади. — Платону отлично удавалась роль туповатого служаки.

— Конечно, конечно. — Толстяк гостеприимным жестом указал на проем следующей двери и повел их по анфиладе таких же светлых комнат.

Администратор и секретарша следовали на приличном расстоянии, но все же таком, чтобы хорошо слышать любой вопрос посетителей.

Платон на ходу оглядывал обычные предметы лабораторного обихода — клетки с мышами и крысами, стойки с пробирками, микроскопы, бинокуляры, томографы, даже два электронных микроскопа, термостаты, компьютеры. Была и незнакомая ему аппаратура, о назначении которой он не мог даже приблизительно догадаться.

— Это что, все — биология? — поинтересовался он строгим голосом.

— Именно, именно биология, — откликнулся их гид, чему-то радуясь, вероятно — простодушию неотесанного инспектора.

На лице Платона отразилась усиленная и тяжелая работы мысли:

— А… постойте… при чем здесь авиация? Вы же, кажется, самолеты делаете?

— Мы все на свете делаем! — еще больше развеселился ученый. — В том числе системы жизнеобеспечения. В стратосфере и в космосе, в условиях невесомости и перегрузок. И тут уж без биологии — никуда… Но, вообще-то, учреждение у нас уникальное: мы позволяем каждому заниматься тем, что ему интересно. Для любого человека науки это — великое счастье. Редкая фирма может позволить себе подобную роскошь… Впрочем, что это я… вряд ли вас занимают такие материи.

— Почему… познавательно. Но вы правы, это нас не касается, — пробурчал угрюмо Платон, заметив повышенное внимание на физиономии администратора. — С открытым огнем работаете?

— Что вы, что вы! У нас все только на электричестве.

— Болезнетворные бактерии не разводите?

— Нет… не разводим, — задыхаясь от смеха, еле выдавил из себя толстяк и, только утерев платком слезы, нашел в себе силы продолжить экскурсию. При своей тучности он ухитрялся двигаться так плавно, что казалось, он не идет, а катится, будто огромный мячик.

Внимание Платона привлекли ряды стоек с пробирками, в коих кишели многочисленные черные точки. Ага, похоже, дрозофилы… и, значит, генетика… это уже след в сторону Легиона, и космос тут не при чем.

— А это еще что за пакость? — Он шагнул к стеллажам с пробирками, чтобы убедиться, что не ошибся, не преминув при этом скорчить брезгливую мину.

— Это фруктовая муха, дрозофила. Экспериментальная популяция, — скучным голосом пояснил ученый, которому, как видно, надоели дурацкие вопросы слишком настырного инспектора.

— Заразы от них не бывает? — подозрительно поинтересовался Платон, одновременно прикидывая, что общее количество пробирок — более тысячи, и стало быть, они означают вполне серьезную исследовательскую работу, а не просто желание поиграться с генетикой, что иногда встречается в среде биологов.

— Нет, не бывает, — откровенно зевнул толстяк.

— Хорошо, — Платон изобразил голосом равноценную скуку, — вопросов больше не имеем. По вашему этажу акт подписываем. — Он расписался на запасном бланке протокола, что, вообще говоря, не имело никакого смысла, но произвело на начальника лаборатории благоприятное впечатление.

Второй этаж занимали химики, глава которых, в отличие от биолога, был мрачным, долговязым и молчаливым. В ответ на простодушный вопрос Платона, какое отношение имеет к авиации все это изобилие колб, реторт, змеевиков и прочей химической утвари, он раздраженно пожал плечами и медленно процедил сквозь зубы:

— Никакого.

Сначала Платон даже приблизительно не мог догадаться, чем они тут занимаются. Он норовил задерживаться и задавать вопросы именно в тех местах, где имелись банки, колбы или пробирки, снабженные этикетками, но ничего, кроме очевидного и банального факта, что они работают с органическими соединениями, установить не смог. Приметив к концу обхода в одном из последних помещений письменный стол с разложенными на нем бумагами, он, чтобы получить возможность заглянуть в них, с глубокомысленным видом уже вторично за сегодняшний день произнес идиотскую фразу:

— По вашему этажу акт подписываем.

Бесцеремонно усевшись за стол, он разложил на нем свои бланки и, расписываясь, успел все-таки заглянуть в научные бумажки — они, в большинстве, пестрели непонятными ему схемами и формулами, но кое-где красовались подзабытые со студенческих времен и все же опознаваемые цепочки белковых молекул… Значит, биохимия.

Третий этаж населяли физики и электронщики, причем несколько человек обнаружилось на своих рабочих местах. Вид у них был такой, будто они не на службе, а занимаются исследованиями из чистой любознательности, в свое удовольствие.

Начальник лаборатории, рассеянный и флегматичный, оглядев посетителей, задумчиво пожевал губами:

— Я сейчас малость занят… Вы пока сами… походите кругом, посмотрите… Если что понадобится, мой кабинет вон там. — Он вяло махнул рукой в конец коридора, куда неспешно и удалился.

Для Марго и Платона это было удачей, но администратор и секретарша продолжали сопровождать их, и даже сократили дистанцию до нескольких шагов.

— Маргарита Климовна, — Платон неожиданно заговорил начальственным тоном, — вы пройдитесь по правому крылу здания, а я возьму на себя левое. Так мы с вами скорее управимся.

Оказавшийся перед выбором администратор, естественно, сел на хвост Платону, и Марго была предоставлена полная свобода от опеки. Она заходила подряд во все двери, на которых, как и внизу, замки отсутствовали. Она, конечно, не могла извлечь ничего полезного из разглядывания диковинных для нее аппаратуры и оборудования, кроме того что они были новейшими, а клейма и марки принадлежали самым известным фирмам. Но зато она могла вступать в разговоры с людьми, и ей удалось найти человека, расположенного к общению. Молодой парень, он окончил физический факультет и аспирантуру, получил за свою работу престижную премию, защитил кандидатскую диссертацию, и вот: его бывший профессор пригласил в эту лабораторию. О такой обстановке он не мог даже мечтать! Тему исследований он выбрал сам, разумеется, с учетом советов профессора, и теперь занят именно тем, чем всегда увлекался, и может заказывать любое оборудование, так что он совершенно счастлив. Здесь никто никому не мешает, и потому все работают с увлечением. Он специалист по электронной оптике, ну, грубо говоря, — электронные микроскопы, но когда ему приходит в голову отвлечься на что-то другое, администрацией это не только не осуждается, но даже приветствуется. Недавно на него вдруг, ни с того ни с сего, накатила блажь создать излучатель поляризованных импульсных возмущений бета-кси-поля… что это такое?.. ну, это наподобие поляризации электромагнитного пучка, только… нет, пожалуй, не объяснить… да собственно, и неважно. В общем, нечто вроде научной игрушки, виртуозного баловства. Главное, он этот прибор изобрел, и никто его не осудил за напрасную трату времени и средств в угоду собственной прихоти. Наоборот, наговорили комплиментов на ученом совете, хотя кое-кто и улыбался.

Спустившись с крыльца на двор и направляясь ко второму зданию, Марго подумала, что у страховых инспекторов работа прямо-таки собачья. Платон тоже выглядел приморенным, что не осталось незамеченным для опытного глаза администратора. Но на его взгляд, полный мольбы и надежды, Платон отреагировал непреклонным покачиванием головы. Впрочем, всех четверых участников этого пешего пробега радовала мысль, что вторая трехэтажка раза в два-три меньше предыдущей.

В атмосфере здания, начиная с вестибюля, ощущалось нечто застывшее, что побуждало ходить, по возможности, тихо и понижать голос, как в музее или на кладбище. Внизу, помимо вестибюля, размещались два просторных пустых холла, буфет и, как ни странно, бильярдная. Единственным предметом на первом этаже, напоминающим о существовании обычной реальности, был бильярд — старинный, приземистый, красного дерева, с зеленым сукном и толстыми ножками. Остальная же мебель выглядела так, будто дизайнерам из бесконечного многообразия возможных геометрических форм рекомендовали в первую очередь использовать параболические спутниковые антенны разных размеров. Вся утварь была сделана из пластика цвета графита и отличалась такой массивностью, что казалась литой. Стены покрывали панели примерно такого же цвета, но более темные; их шершавая поверхность поглощала звук и буквально впитывала свет, создавая по углам полумрак.

— Веселенькие у них интерьеры, — вполголоса заметила Марго.

— Так они же на «ты» с космосом, — одними губами улыбнулся Платон.

Из живых существ на первом этаже обнаружилась только буфетчица; при виде посетителей она поднялась со своего параболоидного стула и заняла место у стойки с казенной, но достаточно гостеприимной улыбкой. Опытный взгляд Платона отметил, что позади нее на полках красовались спиртные напитки исключительно высокого качества.

Подметив его любопытство, администратор сделал последнюю вялую попытку остановить вторжение:

— Буфет бесплатный для научных сотрудников… и для вас тоже.

Отделка холла и центрального коридора на втором этаже повторяла черно-серую гамму первого, но смягчалась обилием экзотической флоры.

— И как они растут в такой тьме? — тихонько удивилась Марго.

— Для них это естественно, в тропическом лесу растениям нижнего яруса перепадает мало света, — рассеянно пояснил Платон, заработав этой репликой ошарашенный взгляд администратора.

Видя, что эти варвары направляются в коридор, явно нацеливаясь открывать все двери подряд, он прошептал с благоговением:

— Будьте осторожны. Здесь кабинеты начальства.

— Начальства чего? — почему-то раздраженно и уже не понижая голоса поинтересовался Платон. — Лабораторий, склада, всей фирмы?

— А вот это меня не касается, — администратор тоже чуть повысил голос, — и вас тоже. — Увидев, что Платон взялся за ручку двери, он в ужасе выдохнул: — Туда нельзя!

Не обращая на него внимания, Платон сделал шаг внутрь и увидел то, что категорически не вязалось со всем предыдущим: старинные шкафы, диван и кресла, золотые корешки книг и раскрытый рояль; никаких компьютеров, экзотики и параболических форм. Людей тоже не было.

— Здесь жилое помещение, — равнодушно констатировал он, отступая в коридор.

Ткнувшись наугад еще в одну дверь, он обнаружил другой вариант обстановки: изобилие ковров, восточные диваны и солидную коллекцию фарфоровых или, быть может, фаянсовых статуэток кошек. В этих комнатах явно обитали вполне конкретные люди, имевшие право потакать своим индивидуальным вкусам и наклонностям.

— Это тоже жилое помещение, а не кабинет. Но это — не наше дело. — Платон повернулся и энергично зашагал назад, по направлению к холлу.

Администратор догнал его лишь на лестнице, на площадке третьего этажа и попытался преградить путь к двери.

— Здесь конференцзал. Посторонним сюда нельзя, — агрессивно объявил он, растеряв остатки первоначальной елейности.

— Перестаньте валять дурака. Вы сами нас сюда пригласили.

— Сюда я вас не приглашал! — в голосе администратора появились визгливые нотки. — Сюда посторонним нельзя! Здесь начальство.

— Стихийные бедствия не отличают начальников от подчиненных. — Усвоив, что тут избегают шума, Платон старался говорить как можно громче. — Откройте, пожалуйста, дверь. Единственное, чего вы добьетесь, — в эту дверь войдем не мы вдвоем, а целая группа экспертов, вместе с вашим начальством.

— Нет! Я не имею права!

Тем временем до площадки добрались секретарша и Марго, и тут, к изумлению всех четверых, дверь, ведущая внутрь, стала медленно отворяться. Стало тихо. На пороге из темной пустоты материализовался человек средних лет в темно-сером хорошо сшитом костюме и совершенно непримечательной внешности, кроме одной мелочи: он был очень спокоен, избыточно, сверх всякой меры спокоен.

— В чем дело, Хлопин?

— Это страховые инспектора, — на администратора жалко было смотреть, он съежился, как бродяжка перед омоновцем, — я им говорю, сюда нельзя, а они все равно требуют…

— Это их работа. Извинитесь перед ними и не мешайте. — Как показалось Марго, обладатель спокойного голоса исчез в сумраке коридора раньше, чем кончил говорить.

Миновав нечто вроде прихожей с пустующими комнатенками по бокам (для охранников?), они вступили в помещение, именуемое здесь конференцзалом. Выглядел он впечатляюще: несмотря на усталость, нервное напряжение и обилие уже виденных странных вещей, Марго и Платон смогли еще раз удивиться. Судя по выражениям лиц секретарши и администратора, они попали сюда тоже впервые и были поражены не меньше гостей.

Стены покрывал все тот же аспидно-серый звуко- и светопоглощающий материал, окна отсутствовали, где-то высоко наверху растворялся в темноте потолок. Скрытые источники света наполняли воздух неярким холодным сиянием. В зале как будто ничего не было, кроме огромного, непомерно длинного стола и девяти кресел — одного с торца, противоположного входу, и восьми, установленных по четыре вдоль длинных сторон. Выходило, целый зал предназначался всего для девяти человек — по крайней мере для девяти человек, имеющих исключительное право сидеть во время своих таинственных сборищ. При этом размеры стола были таковы, что эти девять участников могли бы, при желании, за ним не только сидеть, но и укладываться на нем спать, не мешая друг другу. Черная полированная столешница мерцала серебристыми искрами. Точно такое же мерцание исходило и от вогнутых, овальной формы, спинок кресел, высотой превосходящих сидящего человека не меньше чем вдвое. Несмотря на дикость и претенциозность интерьера, в нем присутствовала своеобразная мрачная эстетика, завораживающая зрителя. Это место идеально подходило для съемок фильма об инопланетянах или о секте сатанистов.

Чтобы не потерять лица, Платон громко спросил:

— Запасной выход имеется?

— Н-не знаю… — Администратор сник окончательно. — Наверное, имеется.

— Ладно, поверим на слово, — снисходительно проворчал Платон. — Акт подписываем.

Он бесцеремонно уселся в одно из кресел и разложил перед собой бланки, которые принялся методично и не спеша подписывать, а затем предложил то же самое сделать Марго и администратору. Она тоже рискнула сесть в кресло, чтобы расписаться на протоколах, но никаких особенных ощущений, кроме неудобства и неуютности, не испытала. После этого они, наконец, избавили администратора от своего, столь обременительного для него, присутствия.

Выйдя из проходной, Марго неожиданно впала в состояние эйфорического счастья, испытывая нежность и к лужам на асфальте, и к беспросветному серому небу, и к сырому гадкому воздуху. Подставив ладони тающему на лету моросящему мокрому снегу, она даже вслух рассмеялась.

— Нервная перегрузка, — деловито поставил диагноз Платон, отпирая машину. — Да и я не намного лучше тебя. Мы оба нуждаемся в стаканчике чего-нибудь крепкого. Ей-ей, сегодня мы его заслужили.

По пути, с обоюдного молчаливого согласия, они избегали обсуждать увиденное, и только вечером, когда мысли и эмоции насколько-то устоялись, решились подвести итоги своего авантюрного предприятия.

Разговор начал Платон, с вопроса, заданного нейтральным тоном:

— Как ты оцениваешь все это? Общее впечатление.

— Бредовое. Не то народный университет, не то дворец культуры.

— Поднимай выше, — хмыкнул он, — скорее, частная академия наук за колючей проволокой.

— В системе Академии работают взрослые люди. А от этих остается странное ощущение… именно невзрослости, точнее не скажешь. Они полны энтузиазма познания, как первокурсники… Ты, кстати, еще не слышал вот этого, — Марго включила запись своей беседы со специалистом по электронной оптике.

— Вот-вот, — удовлетворенно кивнул Платон, когда диктофон умолк, — я ожидал чего-то подобного.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь себе: человек увлечен исследованиями, и вдруг их прерывает, чтобы создать совершенно посторонний прибор, с его точки зрения — игрушку. Абсурд. Но все становится логичным, если предположить, что прибор занадобился кому-то, обладающему даром внушения. Это — форма заказа. Твой друг выполняет заказ, но убежден, что действует по собственной прихоти. Спонтанность поведения и детское восприятие давно культивируются в «большой науке». И молодой физик счастлив, он в восторге от самого себя и окружающей обстановки. Конечно, он никогда не додумается, что им попросту манипулируют. Так уж повелось, что ученые — это большие дети.

— Которым время от времени удается поиграть со спичками, — скептически добавила Марго. — В конечном итоге, все люди — большие дети. Но это не освобождает от уголовной ответственности… Теперь объясни, почему ты ожидал «чего-то подобного»?

— Эти проклятые самоубийства продолжаются уже почти два года. Больше сотни погибших. А реакция со стороны правоохранительной системы — нулевая.

— Я уже тебе говорила, что наша система старается похоронить все необычное. Ты обратил внимание, что даже министр внутренних дел по телевидению говорит «право-хоронительные органы»? — усмехнулась Марго. — Так что лично меня это не удивляет.

— И все-таки: подобную информацию прятать без конца невозможно, это понятно всякому. Должны найтись люди, готовые раскрутить эти самоубийства, хотя бы для того, чтобы свалить конкурента или начальника. Но их пока нет. Я об этом давно задумывался. Похоже, что в арсенале Легиона, кроме примитивной импульсной директивы вскрыть себе вены, есть ненавязчивое подсказывание или внушение мыслей, которые объект воздействия воспринимает как свои собственные.

— Весьма возможно. Но, по-моему, пока недостаточно доказательно.

— А теперь вернемся к увиденному. Дворовая академия наук. Прихоть барина, вроде крепостного театра? Но ты видела их аппаратуру, все вместе стоит как минимум десятки миллионов долларов. И сопоставь это с тем, какие люди возглавляют авиационный концерн. Они нищему копейку не подадут. А если уж жертвуют в какой-нибудь фонд, так прилюдно, под хвалебные песнопения прессы и телевидения. Такие люди, когда им требуются исследования, создают целевые лаборатории и следят, чтобы в них высоколобые даром свой хлеб не ели. А тут — тайный благотворительный центр для развития чистой науки… Значит, руководство концерна действует по внушению, другого объяснения предложить не могу.

— Гм… получается вроде бы складно.

— Если так, пришло время попытаться построить модель интересующего нас явления. Существует или существовало нечто мыслящее, именующее себя Легионом, способное проникать в сознания обыкновенных людей. Существуют также его адепты, одного из них мы, вероятно, видели. Всего их, или, по крайней мере, главных, девять или восемь.

— Почему «или восемь»? — не утерпела Марго. — Ведь кресел-то девять?

— Девятое кресло может быть предназначено для символического присутствия их нематериального или воображаемого патрона.

— Эк у тебя все предусмотрено. — Марго покачала головой не то укоризненно, не то одобрительно.

— Адепты — обычные люди, хотя наверняка по каким-то параметрам выдающиеся. Они унаследовали от Легиона, или развили в себе, или обрели с помощью научных приспособлений возможность влиять на чужие сознания, генерируя и передавая на расстоянии либо мощные императивные импульсы, приказы, подавляющие волю индивидуума, либо идеи и мысли, принимаемые объектом воздействия за свои. Обладая огромной властью, они почему-то нуждаются, возможно, именно для поддержания этой власти, в регулярных жертвоприношениях, иначе бы мы вообще о них не узнали.

— Постой, но если они обладают большой властью и без своего, как ты красиво выразился, «нематериального патрона», то на кой черт им эти жертвоприношения, не вызывающие практически у любого человека ничего, кроме отвращения и ужаса?

— Мы должны привыкнуть к тому, что в этом деле есть вещи, которых мы никогда не поймем. Нам важно построить цепь рассуждений так, чтобы выводы не зависели от непонятных элементов. У нас нет оснований сомневаться в том, что жертвоприношения для них — не извращенная забава, а жесткая жизненная необходимость. Поэтому прекращение жертвоприношений равносильно уничтожению всего этого образования, и наоборот.

— Ты опять за свое. Я уже от тебя это слышала. Прекратить, уничтожить… Но как прекратить? Если бы можно было их всех арестовать и изолировать…

— Не изолировать, а физически уничтожить, — ввернул Платон, и Марго удивилась, с какой легкостью он предложил такую поправку.

— Но их преступления пока недоказуемы. Никто не выпишет ордера не то что на арест, даже на обыск.

— Да уж, из-за того, что у них странные интерьеры и забавные производственные отношения, полк спецназа штурмовать эти склады не станет. И учти, даже если разогнать их контору, снести здания и кого-то отправить в следственный изолятор, ровным счетом ничего не изменится. Если идти по этому пути, уничтожать их нужно всех сразу. Но не бросать же на них атомную бомбу.

— Что же тогда делать?

— Искать уязвимые места. И думать, как ударить по ним. Ударить наверняка.

— Мы только и делаем, что думаем.

— Сегодня, например, — устало улыбнулся Платон.

— Извини… просто я иногда прихожу в отчаяние. Скоро два года, как я занимаюсь этим… ты меньше, но тоже достаточно. И мы не сдвинулись с мертвой точки. Ничего не удалось сделать.

— Ты не права. Удалось многое.

— А именно?

— Ты увидела, наконец, человека из плоти и крови, на которого, в принципе, можно надеть наручники… и посадить его за решетку.

— И это все?

— Мы представляем хоть как-то, с чем имеем дело.

— Предположим.

— И мы приблизительно знаем, что следует сделать. Хотя и не знаем, как.

— Возможно. Но разве от этого легче?

— Но самое главное то, что изменились мы сами. Те, кем мы были год-два назад, для войны с таким противником не годились. Ты бы, да и я, вероятно, тоже, просто не поверила бы в его существование. Считай, мы мутировали в сторону боеспособности. Нечто вроде заточки инструмента. Это достижение.

— Ты прав, конечно… Хороший ты утешитель. А откуда у тебя слесарная терминология?

— Как, ты не знаешь? До Медицинского я успел поработать станочником. — Платон зевнул и выразительно поглядел в сторону холодильника. — Знаю одно: не евши, против такого врага ничего не придумаешь.

— Хорошо. Еще один, последний вопрос… Хотя, пожалуй, и не по делу… Как ты считаешь, чего они добиваются? Какого рожна им надо? Ты об этом задумывался?

— Разумеется, и не раз. Можно только гадать, тем более что цель не обязательно у всех одинаковая. Чего хочет Легион, если он, как таковой, существует — одному черту известно… возможно, просто продлить свое странное существование. Что же касается адептов… кто знает… Во всяком случае, они обладают огромной властью, а стремление к власти — мощный стимул. История показывает, что многие люди, в том числе выдающиеся, предпочитали тайную власть явной. Но бывали и те, кто желал любой ценой пробиться к власти легальной… Чужая душа — потемки, а такие души — и вовсе кромешная тьма.

— Да, тьма кромешная… И мы опять при пиковом интересе.

7

Терпение Марго в очередной раз подвергалось испытанию. После гастрольного выступления в качестве страхового инспектора она в течение недели занималась только служебными делами. За это время она отправила на скамью подсудимых супружескую пару вымогателей, воспылавших бескорыстной любовью к одинокой старушке и взамен любви выбивавших из нее завещание квартиры столь активно, что она не выжила. А коллекция самоубийц в шкафу ее кабинета пополнилась еще одной папкой. Хотя Платон ей и втолковывал, как ощутимо они за последний месяц продвинулись вперед, Марго, понимая умом его правоту, все-таки не могла отделаться от ощущения, что уже в который раз они отброшены к исходной позиции и должны все начинать с нуля.

Платон опять якшался с людьми, которых Марго, в силу недавнего опыта, уже не могла считать сплошь шарлатанами, но по-прежнему недолюбливала. Правда, ей в утешение, он утверждал, что теперь ищет в этой среде уже не специалиста по перехвату Легионовых мерзких приказов, а его потенциального уничтожителя, образно говоря — киллера.

Марго до крайности не понравилось, что он употребил это слово:

— Послушай, в Кодексе есть точные простые слова: убийцы или мошенники, а нынче они вдруг сделались — киллеры да дилеры. Сделай милость, уж со мной-то постарайся обойтись без «киллеров».

— Ха… когда речь идет о покойнике, «убийца» звучит странно. Впрочем, ты права, «киллер» тоже. Будем называть его ликвидатором.

— Спасибо, что не «терминатором», — поморщилась она, хотя раздражали ее не слова, а то, что Легион и все с ним связанное после каждой попытки до него добраться казался все более недоступным.

— Понимаю тебя. Но спешить нельзя — ведь этого человека придется полностью посвятить в наши проблемы… надеюсь через несколько дней тебе его показать.

— И как ты себе представляешь, он возьмется за дело?

— Он должен научиться блокировать эти проклятые сигналы… или как-то иначе ему помешать. Я пока сам не знаю… да и он, думаю, тоже. Наберись немного терпения, подожди до смотрин.

Смотрины состоялись через неделю. Появление нового персонажа Платон, как обычно, предварил кратким сообщением о его достоинствах. «Ликвидатора» зовут Юрий Антонович Фугасов, он выпускник географического факультета Педагогического института, окончил аспирантуру, но диссертацию не защитил. Занимается исследованиями биоэнергетики и биополей. Опубликовал несколько десятков статей и заметок. В официальной академической науке не приобрел не то что авторитета, но даже элементарного уважения. Его опыты считаются некорректными, а выводы — спекулятивными. Но среди биоэнергетиков, то есть в среде псевдонаучной, к его достижениям относятся с пиететом, при том, что как человека терпеть не могут из-за сварливого характера и мелкой непорядочности. Ему семьдесят с чем-то лет, но он весьма энергичен… многие считают, что даже слишком.

— Судя по всему, обаятельная личность, — заметила Марго с кислой миной. — Поздравляю тебя с такой находкой… И фамилия бандитская. Фугасов… надо же.

— Ничего, для «ликвидатора» в самый раз.

— Могу я поинтересоваться, почему из всех вариантов ты выбрал именно этого симпатягу?

— Потому что он единственный, кому удается экспериментально распознавать и моделировать телепатические сигналы, подобные тем, что интересуют нас. Даже те, кто абсолютно его не выносит, уклончиво соглашаются, что «ему иногда кое-что удается». У него, будто бы, есть приборы, или приспособления, способные улавливать вспышки биологической агрессии. Гарантии нет, что это не липа, но если он действительно изобрел такие приспособления, то, авось, придумает и «глушилку» для этих сигналов… Сама понимаешь, нам сейчас привередничать некогда.

Марго приготовилась увидеть монстра, но по внешнему виду Фугасов оказался не слишком экзотическим явлением. У нее он вызвал отчетливую антипатию. Явившись в пиджаке и при галстуке, он выглядел все равно неопрятным, и прежде чем с ним общаться, хотелось его хорошенько прополоскать под душем.

Зато на поведенческом уровне странностей у него хватало. Высокий и дородный, он двигался как-то необычно. Марго не сразу сообразила, в чем дело. Казалось, внутри у него вместо мускулов — моторчики, которые, поочередно включаясь, обеспечивают нужные перемещения частей тела. Мог бы играть в кино роботов, предположила она. Очень крупная голова формой напоминала бочонок, и когда Фугасов хотел посмотреть на что-нибудь, то, вместо того чтобы перевести взгляд, поворачивал голову целиком, как башню танка. Лицо его было малоподвижно, и на нем красовалась либо застывшая самодовольная улыбка, либо не менее самодовольная многозначительная серьезность. Говорил он громко, на одной ноте, правильными отрывистыми фразами, и сказав нечто остроумное, с собственной точки зрения, издавал очень странный смех, состоящий из раздельных повторяющихся покашливаний. Похож на дауна, мысленно подвела итог Марго.

Марго и Платон для начала представились как частные лица и, по предварительной договоренности между собой, не стали сразу раскрывать карты, а, в контексте застольной беседы, предложили Фугасову задачу в абстрактном варианте: если, мол, некто время от времени излучает опасные агрессивные импульсы, то можно ли найти способ помешать этой вредоносной активности?

— Если это возможно, то кто-нибудь мог бы это сделать. А если невозможно, то никто, кроме меня, не сделает. — Он говорил неразборчиво, не переставая жевать. Ел он невиданным и мерзким способом, склоняя голову набок над самой тарелкой и сталкивая с нее вилкой куски мяса в широко открытый рот.

— Вы хотите сказать, что такая задача вам по силам?

— Мне все по силам. Нерешаемых проблем нет. Есть проблемы, которые люди не умеют решить. Это другое дело. В этой области я могу все.

Ко всему прочему, Фугасов оказался еще и пьяницей, и как только графин с водкой опустел, бесцеремонно потребовал продолжения. Он быстро пьянел и вскоре начал нести просто чушь. Почувствовав, что у хозяев складывается о нем неблагоприятное впечатление, он произнес с надрывом в голосе:

— Да, да, что поделаешь… высоты мысли, парение духа… и бренная плоть… потребности тела, — он презрительным жестом указал на стопку водки, которую тотчас и опорожнил, — трагическое противоречие…

Платон с помощью Марго погрузил его в машину и доставил домой. Они даже не стали обсуждать эту кандидатуру — в ответ на вопросительный и насмешливый взгляд Марго Платон только молча кивнул.

Но на следующий день Фугасов позвонил сам. Разумным и трезвым голосом он заявил, что обдумал предложенную ему задачу, находит ее достаточно интересной и хочет им кое-что показать, причем немедленно.

— Придется ехать к этому Фугасу. — Лицо Платона выражало скепсис и озадаченность одновременно.

С этого момента они больше не называли его ни ликвидатором, ни терминатором, а исключительно Фугасом — кличка прилипла к нему сразу и навсегда.

Он пригласил их приехать в свою частную лабораторию — именно так он выразился, и они по пути гадали, что эти слова могут обозначать.

Звонок не работал, но входная дверь была приоткрыта, и они проникли внутрь самостоятельно, не дожидаясь приглашения. Лаборатория оказалась двумя комнатами в мансарде, по каким-то причинам находившимися в распоряжении Фугаса; как выяснилось впоследствии, они за ним числились в качестве художественной мастерской. Здесь дышалось легко из-за обилия света и зелени, первое ощущение было, что они попали в оранжерею. При более внимательном рассмотрении впечатление уточнилось: это был некий гибрид оранжереи и радиомастерской. Вперемежку с растениями в полном беспорядке располагались какие-то электронные аппараты, приборы, приборчики, везде валялись разбросанные радиодетали, на подоконнике дымился разогретый паяльник, источающий запах плавленной канифоли. Среди темно-зеленой листвы, словно диковинный зверь в джунглях, разгуливал Фугас. Сегодня он выглядел совсем иначе, казался важным и неприступным. Хотя Марго знала, что ему за семьдесят, назвать его стариком было нельзя, но и человеком средних лет — тем более; привычные человеческие мерки к нему не подходили. Она почему-то решила, что примерно так выглядели последние динозавры в эпоху их вымирания.

Марго показалось, Фугас не заметил их вторжения, но он, продолжая стоять к ним спиной, произнес монотонным механическим голосом:

— О вашем приходе мне сообщили приборы. Они зафиксировали появление новых биополей.

Он, наконец, соизволил повернуться к гостям лицом и стал похож на актера, ожидающего на просцениуме аплодисментов.

— Чрезвычайно интересно, — сдержанно подыграл ему Платон.

— Они и сейчас на вас реагируют. — Неуклюже сложив пополам свое грузное туловище, он поглядел на стрелки смонтированных на панели приборов, в которых Платон признал обыкновенные миллиамперметры. — Вы находитесь в слишком активном эмоциональном состоянии. Это еще не агрессия, но определенная готовность к агрессии. Вы, наверное, чем-то раздражены?

— Пустяки, дело житейское, — беспечно пропела Марго, мысленно чертыхнувшись, и тут же опасливо покосилась на стрелки приборов.

— Ладно. Тогда обратите внимание вот на этот прибор. Насколько я понимаю, он вас должен заинтересовать в первую очередь. — Фугас величественно прошествовал к окну и остановился перед пластиковым корытцем на подставке, в коем росли в два ряда десятка полтора престранных растений. Они состояли из ветвящихся стебельков, листья привычного вида у них вообще отсутствовали, а окраска была в основном пурпурная и фиолетовая, лишь местами переходящая в бледно-зеленую.

— Это и есть… прибор… который вы имели в виду? — изумился Платон.

Фугас медленно кивнул головой, самодовольно и снисходительно улыбаясь:

— А вы ожидали увидеть циферблаты, рычаги и колесики? — Он громко засмеялся своим кашляющим смехом.

Присмотревшись получше, Платон разглядел на каждом растении по нескольку опоясывающих стебли крохотных темных колечек, от которых тянулись тонкие проводки. Провода вели к стоящему на подоконнике электронному аппарату с рядами сигнальных лампочек и стрелочными приборами. Фугас щелкнул тумблером на панели, и сигнальные лампочки стали мигать и светиться. В целом вид у этого — Платон затруднялся даже мысленно его как-то назвать — сооружения был убогий и доморощенный, напоминая образцы детского творчества в кружках юных техников. Все это выглядело до крайности несолидно.

— Тогда, может быть, вы нам объясните… э-э… принцип действия вашего прибора?

— Он простой, как табуретка. — Фугас не спеша покашлял, приглашая вместе с ним посмеяться удачной шутке. — Его действие основано на кожно-гальваническом эффекте. Растения реагируют на эмоциональные состояния, как положительные, так и негативные, на агрессивные импульсы, на увечья и гибель растений и животных. Их реакция проявляется в изменении поверхностного сопротивления или электрической проводимости, и его можно измерить физическими приборами. В этом, собственно, и состоит кожно-гальванический эффект. Он присущ не только растениям, но и любым живым существам. Надеюсь, вы поняли: мы не умеем непосредственно улавливать чью-нибудь эмоциональную активность, но зато можем зафиксировать реакцию на нее растений. Они не ошибаются. Вот это — солерос обыкновенный, у него кожно-гальванический эффект развит очень сильно. Вопросы будут? Пожалуйста. Не стесняйтесь.

— Все понятно. Вы потрясающе объясняете. А можно увидеть его… ваш прибор… так сказать, в действии?

— Конечно, можно, — в голосе Фугаса зазвучало недовольство, — и не «так сказать», а просто в действии.

Он явно счел этот вопрос попыткой усомниться в его научной дееспособности и с минуту обиженно жевал губами, глядя в окно. Платон тоже счел за лучшее отмолчаться, решив, что Фугас настолько привык к обвинениям в шарлатанстве и безграмотности, что должен уметь справляться со своим больным самолюбием, а любое объяснение воспримет как дополнительный повод оскорбиться.

— Я вас попрошу встать вот сюда, если вас это не затруднит, — продолжил Фугас нарочито деловым тоном, одновременно избытком вежливости предотвращая дальнейшие бестактные вопросы. — А вас попрошу, — он качнулся всем туловищем, изображая поклон в сторону Марго, — следить за этими стрелками и вот этой сигнальной лампочкой. Ваша задача, — он снова повернулся к Платону, — вызвать в себе состояние агрессии. Представьте, что вы хотите меня убить. Очень хотите, и прямо сейчас.

— Гм… постараюсь… — не очень уверенно отозвался Платон.

Марго злорадно подумала, что если он спасует, то уж у нее-то это получится превосходно. И тут же она поняла, что недооценила Платона. Его взгляд, нацеленный на Фугаса, сделался хищным, и мышцы лица напряглись. Реакция растений последовала немедленно: стрелки измерительных приборов резко отклонились вправо, и на панели замигала красная сигнальная лампочка.

— Вот видите, это несложно, — удовлетворенно заулыбался Фугас; он вновь обрел свой апломб и самодовольство. — Стрелочные приборы показывают состояние отдельных растений, а лампочка загорается, когда ток на сумматоре достигает критического значения. Кроме лампочки можно подключить зуммер… на случай, если исследователь заснет во время опытов. — Ритмическое покашливание возвестило, что последняя фраза содержала смешную шутку и всем присутствующим следует посмеяться. Платон и Марго вслед за ним изобразили на лицах сдержанные улыбки.

— А вот еще одна любопытная штучка, — нараспев объявил Фугас, направляясь в соседнюю комнату. — Очень, очень интересная штучка… — Очевидный успех демонстрации опыта привел его в игривое настроение.

Он остановился в углу, где в аквариумах и лоханках всевозможных фасонов произрастали водоросли.

— Это тоже детектор агрессивных импульсов, — Фугас остановился перед узким продолговатым аквариумом с буро-желтыми водорослями, — но основанный на другом принципе. Цистазира, как все живое, тоже обладает кожно-гальваническим эффектом, но, помимо него, при восприятии резких всплесков эмоций выделяет в небольшом количестве органические кислоты. Обратите внимание, вода в аквариуме проточная, только движется очень медленно, со скоростью около сантиметра в секунду. А вот в этом сосуде, через который она протекает, имеется индикатор кислотности. При появлении самого ничтожного количества кислоты вода здесь приобретет оранжевый цвет. Все понятно?.. Тогда давайте повторим наш эксперимент Только на этот раз главную роль предложим сыграть даме. Надеюсь, вы сможете возбудить в себе агрессивные чувства?

— Не сомневайтесь, — заверила его Марго, становясь на указанное ей место.

Без большого труда вызвав в себе озлобление против Фугаса, она с испугом поняла, что и в самом деле не прочь его если не убить, то по крайней мере треснуть чем-либо тяжелым. И ведь даже напакостить еще не успел, а все равно раздражает… это любовь с первого взгляда.

Прошло примерно полминуты, после чего вода в специально подсвеченном сосуде с индикатором стала сперва розоватой, а затем ярко-оранжевой.

— Я полагаю, два опыта для начала достаточно. Вы согласны?

— Да, конечно, — согласился Платон.

— Вы считаете демонстрацию убедительной?

— Да.

— И вы тоже? — Фугас медленно повернул свою котлоподобную голову в сторону Марго.

— И я тоже.

— Отлично. Будем считать, что почва для серьезного разговора подготовлена. Сначала вы изложите, что от меня требуется. А я вам скажу, когда смогу приступить к работе. И сколько будут стоить опыты.

Деловая беседа состоялась у письменного стола, под сенью вьющихся по веревочкам растений. Вводил Фугаса в курс дела Платон. Он, как и Марго, не проникся доверием к доморощенному гению, и потому сообщил только минимально необходимые сведения. А именно: существует некто или нечто, генерирующее мощные телепатические приказы, адресованные конкретным людям. Телепаты эти сигналы улавливают вполне уверенно. Смысл приказов всегда один: убить себя путем вскрытия вен, и жертвы беспрекословно повинуются, действуя как зомби. Соответствующие самоубийства случаются, в среднем, раз в неделю. Что требуется от Фугаса: найти способ нейтрализовать или блокировать эти импульсы.

— В качестве дополнительной полезной информации можем точно указать направление, с которого поступают сигналы, — добавила Марго.

— Откуда вы знаете направление? — Фугас на секунду развернул свою голову лицом в ее сторону и тотчас вернул в прежнее положения, давая понять, что главным собеседником по-прежнему считает Платона.

— Источник пока секретный, — ответила Марго служебным тоном, и Фугасу пришлось повторить процедуру поворачивания головы в ее сторону.

— Если вы будете скрывать от меня важные вещи, — он говорил теперь лающим голосом и брызгая слюной, — никакой совместной работы не будет. Я не функционирую в условиях недоверия. Повторяю вопрос: откуда вам известно направление, да еще точное?

— Это следственная тайна. Разглашению не подлежит, — со скучающими интонациями уточнила Марго и выложила на стол свое удостоверение. — Я следователь прокуратуры.

Расшифровка ее служебного положения не смутила Фугаса, а, наоборот, прибавила ему спеси и нахальства:

— А вы тогда кто? Не иначе, из Интерпола? — Он перенацелил свое лицо на Платона, одновременно издавая частое покашливание, обозначающее иронический смех.

— Нет, я частный сыщик, — скромно оценил собственную роль Платон.

— Ладно, придется терпеть недоверие. — Фугас подвигал губами, тщательно прожевывая обиду. — Но для дела от этого будет один вред. Я вас честно предупреждаю… Ну, что поделаешь. Я человек маленький. Права голоса не имею. Давайте договариваться.

Но договориться с ним о чем бы то ни было оказалось не просто. Он затевал споры из-за любой мелочи, встречая в штыки разумные доводы и выставляя в ответ разнообразные нелепые требования. Марго никак не могла решить, что это означает — бескорыстную склочность, желание набить себе цену или какие-то тайные далеко идущие цели.

Сошлись на том, что сначала он научится улавливать роковые сигналы, затем их исследует и создаст систему блокирования. О последней он говорил с такой уверенностью, что Платон не сдержал удивления:

— Но как вы рассчитываете это сделать? Ведь не можете же вы заставить растения еще и генерировать подавляющие импульсы?

— А вот это мой производственный секрет. Так сказать, интеллектуальная собственность. Все это хранится вот здесь, — Фугас постучал себя пальцем в висок, — и никому не доступно. Надеюсь, у вас ордера на обыск в голове еще не выписывают? — Он жизнерадостно и громко закашлял, выставив себе, очевидно, высший балл за удачную шутку.

— Отчего же не выписывают? Выписывают. Обыск в голове называется допросом, — любезно разъяснила Марго. — Но нас ваши технологии не интересуют. Нам важен исключительно результат.

Предложение на первых порах продублировать поиск сигналов с помощью телепатии он отверг с повышенной агрессивностью:

— Я не выношу шарлатанов. Магов и телепатов в моей лаборатории не потерплю. Я вполне обойдусь своими средствами. У меня есть прибор (вероятно, следовало понимать: «есть растение»), достаточно чувствительный к тому, о чем вы говорите.

— Хорошо, обойдемся без телепатов, — спокойно согласилась Марго. — У нас и без них будет надежный способ проверить ваши наблюдения.

— Я не соглашусь, чтобы меня проверяли какими-то сомнительными методами. И к тому же, я полагаю, совершенно секретными?

— Нет, не секретными. Их гриф — «для служебного пользования». И никаких сомнительных методов. Протоколы милиции, данные судебно-медицинской экспертизы и следственное заключение — все это надежные документы. Достоверность выводов гарантирована.

— Мы с вами говорим на разных языках, — раздраженно пролаял Фугас.

— Но говорим все-таки об одном и том же, — ввернул Платон, решив, что конфронтация спорящих зашла слишком далеко.

Наиболее утомительным оказался разговор о вознаграждении. В Фугасе обнаружились две противоречивые тенденции: во-первых, обыкновенная и вполне естественная жадность и, во-вторых, поза бескорыстного служителя науки. Он заявил, что не берет никаких гонораров, ибо он ученый, а не шабашник, но нуждается в компенсации затрат средств на постановку опытов и своего драгоценного времени. Далее следовал нескончаемый перечень цен на растения, химические вещества и детали электронной аппаратуры, почему-то сплошь в долларах. Выходило, что на весь период сотрудничества заказчики будут должны ему за каждый день, включая сегодняшний, по двадцать долларов, за постановку каждого эксперимента — по восемьдесят два доллара и отдельно, за удобрения и витамины для растений, — семьдесят пять долларов.

— А теперь послушайте меня, драгоценнейший, — произнес Платон церемонным ледяным тоном. — Нет, нет, не перебивайте пожалуйста… я ведь вас внимательно слушал… Так вот: нас не интересуют никакие промежуточные результаты, в том числе фиксация сигналов. Мы и так получаем сведения о каждом из них. Нам важен только конечный результат; подавление этих импульсов и прекращение вызываемых ими самоубийств. Если вам удастся подавлять все импульсы в течение месяца, вы получите тысячу долларов. Если нет — ни копейки. За два месяца — соответственно, две тысячи… Вы можете нам дать ответ сейчас либо, если хотите, подумать день или два… Это все, что я хотел вам сказать.

— Да вы что? Это просто грабеж! — брызгая слюной, Фугас перешел на высокие ноты. — Вы предлагаете кабальные условия! И совершенно бесчеловечные! Я же не автомат! Да я просто могу заснуть на минуту и прозевать ваш проклятый импульс! И вы мне тогда — кукиш? Так получается?

— Вот это — законный вопрос. Мы будем вас подменять, и, заметьте, совершенно бесплатно. Если понадобится, наймем еще ассистентов.

— Мне не нужны ассистенты, и вы в том числе. Я все делаю сам.

— Я хочу, чтобы вы кое-что себе уяснили. Нам важно, более того, необходимо подавление всех без исключения импульсов. Разумеется, после перехода от экспериментальной стадии нашего сотрудничества к практической. Иначе вся эта затея лишена смысла. Один пропущенный сигнал — и вся работа насмарку. Вы отдаете себе отчет, что берете на себя серьезную ответственность? Если вы поколдуете с вашими… э… приборами и скажете, что ничего не выходит, мы с вами разойдемся полюбовно. Но если вы возьметесь за работу, ответственность будет нешутейной. Где хорошая оплата труда, там и ответственность — ваш жизненный опыт должен вам помочь это понять.

— Вы мне что, угрожаете?

— Никоим образом. При любом трудовом соглашении первым делом оговаривается ответственность сторон. Разве вам не знакома эта практика?

Фугас грузно поднялся и проследовал в дальний угол лаборатории, где долго сопел и сдувал пыль с листиков каких-то растений, словно советуясь с ними.

— Ладно, — заявил он, вернувшись к столу, — я вынужден принять ваши условия. Хотя с моей стороны это — чистая благотворительность.

Усвоив, что денег даром платить не будут, Фугас рьяно взялся за дело. Переместиться в «зону» он отказался, ссылаясь на то, что его «приборы» обладают достаточной чувствительностью, а в непривычном месте могут отказаться работать. С ним спорить не стали: его лаборатория размещалась на Арсенальной улице, и расстояние по прямой до «зоны» составляло около километра. Он теперь круглые сутки проводил среди растений и спал непосредственно под ними на раскладушке. Платон ежедневно завозил ему еду и выпивку, благодаря чему Фугас постепенно стал проникаться симпатией к работодателям. Свои установки, помимо сигнальных лампочек, он снабдил электрическими звонками, которые будили его в любое время дня и ночи. Отлучался он крайне редко и ненадолго, неохотно доверяя свою вахту Платону.

Через шесть дней Фугас вручил Платону двойной лист из школьной тетради «в клеточку», аккуратно разграфленный карандашом по линейке. Над столбцами размещались надписи: № п/п, дата, часы, минуты, секунды, №№ приборов, интенсивность сигнала. Около последнего заголовка имелся значок сноски, и внизу листа круглым бисерным почерком было выведено: «Интенсивность указана в процентах от максимума шкалы соответствующего прибора». Всего в списке было сорок восемь номеров, то есть растения зафиксировали именно столько внушающих им тревогу импульсов биополя.

— Это пока еще пристрелка, — с важностью доложил Фугас, — а вы теперь должны мне сказать, какие из этих сигналов представляют для вас интерес.

— Хорошо, — Платон непроизвольно заговорил тоже многозначительным тоном, — мы проведем анализ и сообщим результат завтра.

«Анализ» заключался в сопоставлении времени единственного самоубийства, происшедшего за последнюю неделю, с часами и минутами, указанными в списке раздражающе аккуратным почерком Фугаса. Один сигнал подошел по времени, и его сочли идентифицированным, хотя момент самоубийства был известен с точностью всего лишь до десяти — пятнадцати минут.

Фугас с удовлетворенным видом обвел красным фломастером число «девятнадцать» в столбце «№ п/п»:

— Превосходно, превосходно. Будем корректировать. — К величайшему удивлению Платона, он замурлыкал песенку, демонстрируя такое полное отсутствие слуха, что уловить мелодию было невозможно.

Прошло еще десять дней, и Марго с Платоном получили еще один, столь же педантично оформленный список. На этот раз он содержал девять номеров, из которых два соответствовали происшедшим самоубийствам.

— Как видите, кольцо сужается, — напыжился самодовольно Фугас. — И не нужно ни магов, ни телепатов.

— Да, прогресс налицо, — согласился Платон, и Марго тоже кивнула. — Насколько я понимаю, вам удается постепенно выделить группу растений, реагирующих исключительно на нужные импульсы?

— Ха, вы мыслите в верном направлении. Но это только полдела. Окончательный ключ к опознаванию сигнала будет состоять из перечня приборов, реагирующих на него, с указанием степени реакции, и перечня приборов, не реагирующих. Надеюсь вы поняли? Отсутствие реакции такой же значимый признак, как и сама реакция. Вот, например, я уже установил, что водоросли не откликаются на то, что вы ищете… Так что злодейство вашего Легиона исключительно сухопутное. — Частым и энергичным покашливанием он изобразил активное веселье.

— Что?! Что вы сказали?

— Ничего особенного. А в чем дело?.. Я отметил чисто сухопутный характер искомого злодейства. — Фугас снова закашлял, сочтя свою остроту достойной того, чтобы посмеяться ей дважды.

— Простите, но мне, как говорится, послышалось престранное слово…

— Какое слово? Я ничего такого не говорил. Странными словами, с вашего позволения, я не пользуюсь.

— Но мне показалось, вы произнесли не то «легион», не то что-то похожее.

— Легион?.. Да, действительно… Очень странно. Ни с того, ни с сего, само на язык навернулось… Так сказать, шутка подсознания. — Фугас коротко засмеялся, то есть кашлянул два раза подряд.

— Гм… будем считать шуткой подсознания, — с сомнением пробормотал Платон.

Этот мимолетный эпизод обеспокоил и Марго, и Платона — ведь Володечка-телепат незадолго до своей смерти столкнулся с такой же шуткой подсознания. Они считали вредным для дела раньше времени дезавуировать имя Легиона, но поскольку речь шла как-никак о человеческой жизни, они решили предупредить Фугаса.

Но они недооценили его упрямство и самонадеянность. Выслушав их, он скорчил надменную физиономию, отчего стал похож на верблюда, собравшегося в кого-то плюнуть:

— Все это — для людей с неустойчивой психикой. У меня нервы железные, и я не гипнабелен.

На следующей неделе на листке, с педантичностью тупицы-отличника разграфленном до самого низа, были заполнены всего две строки. В одной из них было указано время очередного самоубийства.

Решив поощрить Фугаса, Марго и Платон нанесли ему совместный визит, привезя с собой увеличенную порцию любимой им «Смирновской перцовой».

— Мы восхищены вашими результатами. Вам удается пока улавливать все нужные сигналы. Это блестящее достижение. А то, что вы зафиксировали один паразитный импульс, практического значения не имеет. В конце концов, если система подавления будет раз-другой включена вхолостую, никакой беды не случится.

— Это еще как сказать… Над этим еще надо подумать… И очень хорошо надо подумать… — забормотал Фугас нараспев, хитрым выражением уже порозовевшего от водки лица давая понять, что у него имеются, и отнюдь не простые, соображения на этот счет. Хотя он и старался всячески показать, что его духовный уровень выше суетных похвал дилетантов, детская радость, доставленная ему, в общем, достаточно сдержанным панегириком Платона, была очевидной. Судьба его явно не баловала избытком поклонников.

— Мы поражены, как быстро вы справились со сложнейшей проблемой, — продолжал поливать его елеем Платон, — и, может быть, уже пора взяться за подавление сигналов? Не теряя попутного ветра и духа удачи?

— Работа ведется. Не беспокойтесь, — с пьяной развязностью отмахнулся Фугас.

— Но на каком принципе может работать такой прибор? Это генератор или усилитель каких-то уже существующих полей? Неужели вы можете решить и нерешаемую задачу? При всем моем восхищении, мне трудно в это поверить.

— Я могу решить любую задачу. — Взгляд Фугаса сделался угрюмым. Благодушную фазу его опьянения сменила стадия подозрительная, а язык стал заплетаться. — Но у меня тоже есть свои секреты. Это открытие века. Я рисковать не собираюсь. Работа ведется. С вас этого хватит. Вы меня поняли? — Он захлопнул свой рот, и тяжелые челюсти сомкнулись так плотно, что казалось, он запер их на вмонтированный между зубами замок.

Марго и Платон поднялись и стали прощаться, но Фугас их уже не слышал. Глаза его смотрели бессмысленно и стеклянно, он привалился к столу, ища положение устойчивого равновесия, но не мог преодолеть тенденции к сползанию со стула на пол. Они кое-как довели его до раскладушки, на которую он безжизненно обрушился.

— Утомительный человек, — заметила по пути домой Марго. — И не думаю, что он захочет хоть что-нибудь объяснить. Да и вряд ли сможет: он ведь умелец, и весь его разум — в пальцах.

— И все-таки надо понять, что и как он делает. Знаешь, нам надо бы специалиста по электронике, который смог бы разобраться в его поделках. Только специалист нужен классный, и чтоб умел держать язык за зубами. Я таких, к сожалению, не знаю.

— Я одного знала… только давно это было. Во всем, что касалось электроники и компьютеров, он мог все… делал чудеса в буквальном смысле. Но человек был невероятно омерзительный… б-р-р.

— А нельзя ли его найти? Где он сейчас?

— Не знаю. Надо думать, на зоне, отбывает свой срок… если не погиб, не сбежал.

— И когда он освободится?

— Не знаю. Срок у него не крутой — лет пять, кажется… хотя нет, четыре… Гм… значит, совсем скоро выйдет.

— Нам бы такого нужно… Попробуй узнать.

— Попробую…

— И еще думаю, нельзя полностью полагаться на приборы Фугаса, и тем более на него самого, даже по части приема сигналов. Надо найти еще одного телепата. Пусть дублирует его многоумные растения, а Фугасу об этом знать не обязательно.

— Я не против, вреда не будет… Но тебя-то с чего вдруг подозрительность одолела? Или приметил что-нибудь, что я проглядела?

— Не вдруг одолела, а с самого начала. Просто иной кандидатуры не было. Человек он дурной и вздорный, к тому же невзрослый, способен на глупые выходки. И сейчас у него в глазах какая-то странная дурь, того и гляди, выкинет непотребное.

— Похоже на правду… только сам рассуди, что он такое особенное может придумать?

— Не знаю. Знал бы — не беспокоился.

— Разве что сам зарежется… — мечтательно предположила Марго. — Да ведь он такой крепколобый, его, небось, никакой телепатией не проймешь.

— Лишь на это и надеюсь, — усмехнулся Платон. — Но все же будем за ним присматривать.

Они навещали лабораторию ежедневно, снабжая Фугаса пищей и водкой, он же не возражал против слишком частых визитов и принимал гостей с самодовольным радушием. Он усердно работал, сооружая причудливые приборы, наводящие своим видом на мысль о школьных радиокружках. Марго и Платона он приветствовал всегда одной и той же жизнерадостной фразой:

— Привет труженикам невидимого фронта!

Затем следовала какая-нибудь дежурная шутка в духе:

— Скоро, скоро «астральная глушилка» будет готова.

Фугас был высокого мнения о собственном чувстве юмора и иногда изощрялся в остроумии утомительным для окружающих образом:

— Скоро все люди будут жить в виртуальной реальности. Чем я, по сути, занимаюсь? Готовлю для вашего Легиона виртуальный осиновый кол. Электронный осиновый кол — ха, ха. Вот это настоящая фантастика! А то, подумаешь — звездные войны.

— Давайте договоримся, — строго сказал Платон, — просто так, для красного словца, никаких имен произносить не станем.

— А, так наши Пинкертоны еще и суеверны! Не поминать Нечистого к ночи! — Любовно пошлепывая по боку только что врученную ему бутылку водки, Фугас обозначил шутливый характер своей реплики коротким покашливанием.

Жизнь вошла в колею, хотя и дикую, но достаточно однообразную. Марго добросовестно тянула привычную лямку на службе и потому посещала Фугаса всего два-три раза в неделю, Платон же имел удовольствие выслушивать его шутки и заверения в том, что работа продвигается наилучшим образом, ежедневно. Но вскоре, к сожалению, выяснилось, что интуиция не обманула Платона.

В один прекрасный день, явившись с обычным инспекционным визитом, они обнаружили входную дверь Фугаса открытой нараспашку. Платон уже несколько раз намекал ему, что на период ответственной и, более того, опасной работы нужно расстаться с привычкой оставлять дверь не запертой. Фугас не спорил и, отпустив какую-нибудь изысканную шутку по этому поводу, театрально, с ужимками, защелкивал замок. Но его бдительности хватало ненадолго, и через сутки все повторялось сначала.

— Пожалуй, даже для него это — слишком. Сделай ему, наконец, основательную выволочку. Тебя он хоть немного побаивается.

— Не меня побаивается, а урезания водочного пайка, — хмыкнул Платон.

Марго решительно взялась за ручку, намереваясь с назидательной громкостью захлопнуть дверь, но Платон остановил ее:

— Тихо. Там что-то происходит.

Стараясь не шуметь, они прошли на кухню, и затем — в первую комнату лаборатории, где никого не было. Зато из второй комнаты доносились оживленные голоса, казалось, принадлежавшие не менее, чем десятку человек. Из двери вырывался необычно яркий свет.

Гомон внезапно стих, и женский голос спросил:

— Но если в нашем городе хозяйничает такое чудовищное зло, его нужно истребить как можно скорее! Когда вы приступите к решительным действиям?

— Это пока военная тайна, — покашливая, заявил Фугас. — Я ведь уже говорил, что работаю не один. Мне помогают так называемые «компетентные органы». — Раздалось снова покашливание. — Но вы не беспокойтесь. Когда «день икс» приблизится, я вам сообщу.

На и без того ослепительный свет, льющийся из двери, наложились голубые вспышки «блицев», и защелкали фотозатворы, а в проеме появилась спина человека с громоздкой видеокамерой на плече. Сомнений быть не могло: Фугас устроил пресс-конференцию.

— Вот сволочь! — с чувством прошептала Марго.

— Но, насколько я понял, ваши возможности намного шире, чем нейтрализация мелкой сошки, какого-то там Легиона, — вмешался рокочущий баритон. — Получается, в вашей власти погасить все агрессивные всплески эмоций? Вы можете прекратить убийства, грабежи и вообще всякое насилие, это так?

— Да, конечно. Но это дело будущего, — простодушно подтвердил Фугас, не понимая, что над ним в открытую издеваются.

Раздалось сдержанное хихиканье.

— Ох, дожить бы до этого, — произнес веселый женский голос, — только бы поскорее!

Смех сделался громким и безудержным.

— Напрасно смеетесь! — Фугас наконец понял, что над ним потешаются, и, стараясь перекричать общее веселье, перешел на визгливые ноты. — Вы что думаете, следователь прокуратуры по особо важным делам просто так, от нечего делать, пришел просить у меня помощи?

— Ну, довольно. — Марго схватила Платона за рукав и энергично потянула за собой к выходу. — Нам не хватает только, чтобы наши физиономии красовались завтра в газетах! — со злостью добавила она уже на улице.

8

Конфиденциальность входила в условия договора с Фугасом, и, следственно, последняя выходка была вопиющим его нарушением. Платон устроил Фугасу серьезную экзекуцию, угрозив всевозможными бедами, в первую очередь — лишением пайка и гонорара, если тот еще раз ляпнет хоть слово о Легионе не то что прессе, но даже случайному собутыльнику. От себя же лично, в качестве премии, пообещал его просто придушить. Нелегкая дернула Фугаса в этот момент ухмыльнуться, и он тотчас увидел, как лицо гостя превратилось в страшную белую маску, а руки, оказавшиеся вдруг непомерно длинными, схватили его за уши и притянули почти вплотную к этой маске.

— Ну-ка, посмотри мне в глаза… внимательнее… еще смотри… не смей отводить, хуже будет… — Тихий и сиплый голос, с колючей отчетливостью произносящий каждую букву, казался режущим, словно скальпель.

Когда Фугас высмотрел в его глазах что-то для себя крайне неприятное и начал от страха икать, Платон оттолкнул его голову, как случайно оказавшийся в руках ненужный предмет.

— Мы не собираемся с вами шутить, и вы не пытайтесь шутить с нами, — сказал он спокойно.

В течение нескольких дней Платон скупал в ларьках все газеты, без исключения, и тщательно их просматривал. К счастью, пресс-конференция Фугаса не имела серьезного резонанса. Материал дали только четыре газеты, не брезгующие ничем, такие, как «Аномалия» и «Северный мистик», да и то в ключе курьезного репортажа о забавном городском сумасшедшем. В одной из заметок, в числе смешных выдумок чудака, упоминалось о следователе прокуратуры Софроновой, по словам Фугасова, будто бы обратившейся к нему за помощью.

— Пустяки, — отмахнулась Марго, — вряд ли мое начальство сует нос в такие газеты. Я больше опасаюсь реакции Легиона на эту историю.

Но время шло, и со стороны Легиона никакой дополнительной активности не последовало. Фугас жил и здравствовал, ковырялся в своей электронике и, оправившись от шока, вызванного наездом Платона, пребывал в жизнерадостном состоянии. Платон заверил его, что по окончании военных действий, после сокрушения Легиона, Фугас сможет писать мемуары, давать интервью и торчать перед телекамерами хоть до посинения.

А вот до стола прокурора маленькая газетная вырезка, неведомо какими путями, в конце концов добралась, и Марго была вызвана для объяснений.

— Сумасшедший — он и есть сумасшедший, — пожала она плечами, — мне рекомендовали его как специалиста по всякой там телепатии, а он оказался психом.

— Ну ладно, проехали, — прокурор благодушно смахнул со стола заметку в мусорную корзину. — Да вот еще что… ты Легиона-то особенно не разрабатывай. Я тебе что велел? Самоубийства копить. Вот ты и копи. Поняла? — Он поднял указательный палец и тонко улыбнулся. — Иногда следует понимать начальство буквально. Это большая премудрость, когда как понимать. Смекаешь?

На Марго этот разговор произвел неприятное, более того, жуткое впечатление. Почему он так по-свойски, по-домашнему упомянул Легиона? Человек, случайно столкнувшийся в газетной заметке со странным именем, не станет употреблять его так запросто, будто привычно. И то, что Легион связан с самоубийствами, для него тоже вроде бы само собой разумеется. А ведь он это вычитал, как потешную версию, в той же газетенке. Того и гляди, как покойный Володечка, скажет: «Не смей умышлять на Легиона!» Что это значит? Осознает ли он смысл своих слов или действует по команде, как зомби? В любом случае вывод один: его теперь надо остерегаться.

Марго явилась домой в ужасе, и Платону ее рассказ тоже не понравился.

— Вполне логично, но скверно. Такого следовало ожидать, но начинается слишком рано. Мы еще совсем не готовы.

— Мягко сказано. Я теряю голову: когда все подряд начнут действовать по его указке, весь мир превратится в одну большую психушку! И мы с тобой — если найдем в себе силы сохранить разум, нас просто уничтожат физически!

— Подожди устраивать панику, приведи себя в порядок. Истерика — это то, чего мы себе не можем позволить. Обрати внимание, он показывает нам свое слабое место. Помнишь, мы говорили о его двойственности и вероятной рефлексии? Он сейчас еще раз подтверждает эту догадку. Смотри сама: он может, или нам кажется, что может, заставить почти всякого человека сделать все, что угодно. Но на деле, чего он требует от людей? Во-первых, самоубийств, причем, строго дозированных. Я убежден, они ему абсолютно необходимы. А сверх этого он использует свои практически неограниченные возможности только ради того, чтобы предотвращать любую огласку. Значит, он осознает самоубийства как собственные преступления и стремится их скрыть, засекретить. Рано или поздно мы этим обстоятельством воспользуемся.

— Я уже говорила: ты великий утешитель… Посмотрим… Ладно, я в порядке и готова заняться делом.

— Стало быть, все в норме… Тогда давай так: подберем еще одного подходящего телепата, и я одновременно стану надзирать за Фугасом. А ты будешь искать по тюрьмам и лагерям твоего электронного… как его назвать?.. злодея, гения, мага.

Они снова вернулись к списку, оставшемуся в наследство от покойного Гронского. Там имелось теперь, после вычеркивания Володечки, четыре фамилии и два телефонных номера. Попытки по ним дозвониться никакого результата не дали. Тогда Марго по служебным каналам запросила адреса всех четверых — и получила их только два, а двое других в качестве жителей Петербурга нигде не значились.

— Они живут, как птицы небесные, — озабоченно констатировал Платон, — ищи ветра в поле. Спасибо, хоть двое нашлось.

— Начнем с женщины, — предложила Марго, — все-таки в них этот бес реже вселяется… Костоедова Елизавета Петровна… гм… императрица.

— Только с неаппетитной фамилией… ну, да ладно… поехали ее искать.

Телепатка оказалась миниатюрным и миловидным, очень юным созданием с карими глазами и добрым собачьим взглядом. Она встретила их приветливо и, еще не выяснив, кто они и зачем пришли, предложила чай из диких трав собственного сбора. Она выглядела человеком абсолютно нормальным, и только внимательно вглядевшись в ее слишком близко к переносице посаженные глаза, Марго уловила в их глубине нечто настораживающее — не то чтобы безумие, а скорее готовность к безумию.

— Господи, какая молоденькая, — удивилась Марго, прихлебывая ароматный, но безвкусный желто-зеленый напиток. — Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— И когда же это с вами случилось? — Марго сочувственно покачала головой.

В ответ, не спрашивая, что именно посетительница имеет в виду, Лиза звонко рассмеялась:

— Думаю, что с рождения. Сколько помню себя, всегда знала мысли всех, кого видела. И долго не могла поверить, что другие этого не могут. Я и говорить начала только после четырех лет — мне это казалось ненужным.

— Вы живете одна? А родители?

— Мать далеко, на Алтае, — ее лицо поскучнело и сделалось безучастным, — а отца вообще нет.

— Извините. Но поверьте, это не праздное любопытство.

Лиза лишь чуть заметно кивнула.

Она явно располагала к доверию, и Платон, без всякого предварительного прощупывания, коротко изложил, зачем они к ней явились. Он при этом не стал скрывать, что предлагаемая работа таит в себе определенную опасность. Ее это не испугало, но совершенно ошарашила смерть Гронского, к которому она питала огромное почтение. Что же касалось Володечки, то его судьба не вызвала у нее даже серьезного удивления.

— Он сам шел к этому, — обронила Лиза равнодушно, — он жил нечисто.

В целом услышанное не показалось ей невероятным, и она изъявила готовность помочь без всяких предварительных условий. Проблемы возникли, когда выяснилось, что от нее потребуются огромные затраты времени — недели, а быть может, и месяцы.

— Вы знаете… боюсь, что я не смогу столько. — Она искренне огорчилась.

Марго удалось без больших усилий вытянуть из нее, в чем дело. Оказалось, она вынуждена зарабатывать в качестве экстрасенса-целителя, и деньги ей нужны не только на прожитие, но главным образом для поездки в Америку, в школу неошаманизма. К весне — школа летняя — она должна накопить пять тысяч долларов, а сейчас у нее меньше трех, и потому ей приходится трудиться в поте лица.

Марго в изумлении успела уже приоткрыть рот, но была остановлена предостерегающим жестом Платона:

— Если вся загвоздка в деньгах, то мы скомпенсируем все ваши затраты, и вы поедете в свой шаманский университет. Дело настолько серьезное, что мы добудем для этого деньги.

Лиза согласилась мгновенно и даже заметно повеселела. Брать деньги за целительство — нехорошо и опасно, можно только продукты. Она, конечно, ни с кого ничего не требует и берет, кто сколько даст, но все равно очень рада, что может избежать этого.

— Если экстрасенс хочет жить чисто, ему нельзя брать никаких денег.

— Но зачем вам этот… неошаманизм? — Марго смогла, наконец, задать свой вопрос. — Вы ведь и так уже… — Она замялась, затрудняясь сколько-нибудь четко аттестовать достижения Лизы.

— Что: и так уже? — строго спросила та. — Я всего лишь человек с природными способностями. Мне нужно знание, нужны новые технологии и, главное, нужна преемственность дара. Без этого ничего не получится.

Марго не рискнула проявить дальнейшее любопытство, слишком потрясенная тем, что о шаманских делах можно говорить в терминах «новые технологии».

— А что такое неошаманизм? — задал Платон более рациональный вопрос.

— Его создатель — О’Брайен. Он возродил шаманизм на основе современных знаний. Он использует новейшие средства для выхода в высшие миры.

— А какие именно?

— Психоделическую музыку, он выпустил специальные диски. Технику йоги. Цветные стробоскопы… я не знаю всего.

— И, разумеется, химию? Какие-нибудь препараты?

— Да, конечно. Ведь классический шаманизм тоже использовал мухоморы.

— Ничего себе — шаман с лазерными дисками, — недоверчиво протянула Марго. — Я-то думала, шаман всегда с бубном.

— Дело не в бубне, а в сути. Даже в старину в Сибири бывало камлание не только с бубном, но и с луком и стрелой. Оно считалось более древним и более сильным. Суть шаманизма не в бубне, а в путешествии в параллельные миры, влияющие на события нашего мира. Бубен обтягивался шкурой трехгодовалого теленка оленя, он, как и стрела, был символическим транспортным средством, на котором совершалось путешествие в верхние миры. Так что это — всего лишь символ, помогавший совершить пространственный переход. Зная это, современный шаман в бубне не нуждается, у него есть другие средства… Я вас, наверное, утомила моими пояснениями? — В ее голосе звучал определенный апломб и удовлетворенность академической глубиной своих познаний.

— Нет, что вы… очень образовательно, — без большого энтузиазма откликнулась Марго. — Но, увы, нам пора откланиваться.

— Ну вот, — сокрушенно заявила она в машине, — мы и допрыгались до шамана с бубном.

— Не волнуйся, бубнов не будет, — утешил ее Платон. — Будут лазерные диски и стробоскопы, она же тебе все объяснила.

— Хрен редьки не слаще, — недовольно процедила Марго, и разговор оборвался.

На самом деле ее раздражала вовсе не шаманка — от нее остались, в конечном итоге, положительные эмоции. Портила Марго настроение необходимость искать электронного гения, компьютерного пакостника, отбывающего где-то в лагерях заслуженное наказание. Она хорошо помнила омерзение, которое он у нее вызывал во время следствия несколько лет назад, и отчетливое ощущение, что любые контакты с ним, даже по долгу службы, рано или поздно принесут несчастье. В свое время, упрятав его за колючую проволоку, она облегченно вздохнула, а теперь ей предстоит искать его и иметь с ним дело по собственной воле.

На запрос, составленный по всей форме и отосланный месяц назад, Марго пока никакого ответа не получила. Понимая, что ей придется более активно заняться поисками, она откладывала их под любыми предлогами. Сейчас все предлоги были исчерпаны, и она безоговорочно решила с ближайшего понедельника вплотную приступить к неприятному делу.

Но жизнь часто потворствует тайным желаниям человека вопреки его явным и разумным намерениям. В понедельник утром позвонил Фугас и сообщил, что «виртуальный осиновый кол» готов.

Они тотчас сорвались в его лабораторию. Новый прибор располагался в углу и был отгорожен от остальной территории неуклюжей самопальной ширмой, несомненно собственноручным изделием Фугаса. Сначала он не хотел пускать их за ширму, заявив, что аппарат совершенно секретный и до получения на него патента никому не будет показан, но после довольно долгих препирательств им все же было разрешено обозрение этого продукта научной мысли.

Аппарат был громоздким, занимал целый стол и чем-то напоминал первый радиопередатчик Александра Попова, виденный Марго в свое время на картинке в школьном учебнике физики. Состоял он в основном из нагромождения разных электронных приборов, но кроме них имелись четыре глянцевых темных цилиндра непонятной природы и длинные стеклянные трубки со впаянными электродами, заполненные какой-то жидкостью, в коей плавали мелкие зеленые не то крупинки, не то листики, в общем, нечто вроде микроскопических водорослей. Объяснять принцип действия этого изумительного сооружения Фугас наотрез отказался, утверждая, что это — его частная интеллектуальная собственность. Впрочем, ни Марго, ни Платон не сомневались: он долго не выдержит и скоро сам начнет хвастаться и болтать о гениальности своего изобретения.

— И что же, эта штука сможет нейтрализовать опасные телепатические сигналы, которые нас беспокоят? — спросил Платон с точно отмеренным оттенком сомнения, достаточным, чтобы спровоцировать на дополнительные объяснения, но не дающим повода для перехода к активной обороне.

— А это мы скоро увидим. Как говорится, вскрытие покажет. — Фугас радостно покашлял и повторил нараспев: — Увидим, увидим, вскрытие покажет.

Он явно пребывал в эйфории от сознания собственной гениальности.

— Можно вопрос? — вмешалась Марго. — Предположим, вы включили этот ваш аппарат на какое-то время, на сутки, к примеру. И он все это время будет нейтрализовать все телепатические сигналы? Или только те, о которых у нас с вами идет речь? — Она нарочито избегала произнесения вслух имени Легиона. — Только вы уж заранее извините, если я глупость спрашиваю.

— Это не глупость, — поддержал ее Платон, — я хотел спросить то же самое.

— Вы оба не понимаете сущности задачи, которую я решаю. — Фугас сделался серьезным и мгновенно стал похож на верблюда и лицом, и осанкой. — Во-первых, вы пользуетесь неудачными терминами. «Телепатические сигналы» — это чепуха. Давайте говорить «биоэнергетические импульсы», так будет лучше… Так вот, вы видите здесь, в числе прочего, электронную аппаратуру. Она может вырабатывать только электромагнитные поля. Проще говоря, радиосигналы. Никакого отношения к биоэнергетическим импульсам они не имеют. У тех и других принципиально различная природа. Надеюсь, это понятно?

— Понятно. Но тогда как же…

— А вот так. Я не собираюсь выдавать вам сути моих открытий. Скажу только, что здесь, — он сделал паузу и простер руки над своим детищем, — происходят сложнейшие электронные процессы. И как их побочный продукт, с точки зрения электроники, но никак не нашей с вами, совершается аккумуляция биоэнергии, достаточная для импульсного выброса. Вот он-то и должен подавить те самые сигналы, которые вы так неудачно называете телепатическими. Биоэнергетические сигналы, по своему смыслу, имеют импульсный характер. Нейтрализующий сигнал, соответственно, тоже должен быть импульсным.

— Иными словами, вы хотите сказать, что ваш аппарат не может работать в непрерывном режиме.

— Дело не в том, что он не может работать, а в том, что не может быть непрерывного режима. Объясняю еще раз. — Фугас нажал клавишу на панели управления, и зажглось несколько сигнальных лампочек. — Сейчас аппарат находится в рабочем дежурном режиме. Теперь я включаю накопитель, — он нажал другую клавишу, и с задержкой в долю секунды вспыхнула яркая красная лампочка. — Только что приборы сформировали и отправили в пространство мощный биоэнергетический импульс, который подавил или отменил, как хотите, все другие импульсы такой же природы. Это вроде охоты: утка летит, вы стреляете. — Он сдержанно кашлянул, предлагая оценить остроумие сравнения. — Теперь все, надеюсь, понятно?

— Понятно… И с какой частотой… с какой скоростью ваш аппарат может формировать импульсы?

— Вопрос по существу. Ровно с такой скоростью, с какой вы будете успевать нажимать клавишу. Приборам требуются десятые доли секунды.

— Отлично. Когда вы готовы приступить к практическим испытаниям?

— Хоть завтра.

Договорились, что Платон с утра явится в лабораторию и затем будет заниматься жизнеобеспечением Фугаса и подменять его во время сна таким образом, чтобы наблюдение было круглосуточным и непрерывным.

Одновременно в одной из «явочных» квартир в «зоне» поселили Лизу, и Марго, в свою очередь, должна была заниматься ее жизнеобеспечением. Об этом Фугас, естественно, ничего не знал. Связь между собой Марго и Платон поддерживали по сотовому телефону.

Потянулись дни напряженного ожидания, утомительные и нервные для всех, кроме Фугаса. Тому было все нипочем. Он пил водку, требуя усиленного пайка в связи с выходом «на боевое дежурство», ни на секунду не терял своей идиотической жизнерадостности и непрерывно, когда не спал, изводил Платона тяжеловесным остроумием и разглагольствованиями о собственной гениальности. Спал он, к сожалению, мало.

Остальные же, включая Лизу, которая, по-видимому, невольно перенимала психологическое состояние Марго, не могли отделаться от постоянного предчувствия чего-то страшного. А ведь, чисто формально, ожидались предельно простые и будничные события: рано или поздно должны были загореться сигнальные лампочки и включиться звонки, кстати, вовсе не громкие, нескольких постоянно включенных «приборов» Фугаса, после чего он, либо Платон, нажмет клавишу своего безумного генератора. Казалось бы, реальной причины для нервозности не было, и тем не менее и Марго с Лизой, и Платон, отнюдь не отличавшийся мнительностью, все время испытывали ощущение близкой опасности. Особенно обострялось оно по ночам.

Через несколько дней даже Фугас стал проявлять беспокойство, но оно напоминало нетерпение ребенка, ожидающего, когда же, наконец, можно будет взять из-под елки подарки.

Почти недельное ожидание так всех измотало, что когда на исходе шестых суток, в воскресенье под утро, ожидаемое событие совершилось, его восприняли если не с радостью, то с облегчением, а Фугас — с откровенным ликованием.

В четыре тридцать две раздались звонки трех «приборов» Фугаса, и он, раздувшись от важности, нажал клавишу генератора, который помигал лампочками и, по утверждению своего создателя, выплеснул в астральное или какое-то другое неведомое пространство мощный импульс, призванный заблокировать все другие мыслимые и немыслимые сигналы родственной ему природы. Платон снимал процедуру нажатия клавиши видеокамерой, причем Фугас настоял, чтобы крупным планом были показаны настольный календарь и часы, хотя дата и время съемки и так отмечались в кадре.

— Это же историческая съемка, — заявил он, от возбуждения брызгая слюной, — все должно быть предельно наглядно.

Покончив с историческими кадрами, Платон позвонил Марго и получил ожидаемый ответ:

— Да, да, нам все новости уже известны.

Они договорились в телефонных разговорах не пользоваться открытым текстом, хотя и не знали, есть ли в этом какой-либо смысл. Впрочем, пока обсуждать было нечего. О том, сработала или нет «глушилка» Фугаса, станет известно только завтра по тому, состоялось только что или не состоялось очередное самоубийство.

Снова потянулось томительное ожидание. Платон испытывал ощущения человека, выстрелившего в своего противника наугад в темноте и не знающего, попал он в него или тот лишь временно затаился.

В отличие от Платона Фугас не сомневался в поражении цели и пребывал в приподнятом настроении:

— Ну-с, господин Легион, к барьеру! — декламировал он веселым голосом. — Заряжайте ваш пистолет, за вами еще один выстрел!

Его самодовольство и легкомыслие изрядно раздражало Платона.

— Да подождите вы кукарекать, — проворчал он, — может быть, он вообще не заметил ваших усилий.

— Был, был в истории такой персонаж, — благодушно балагурил в ответ Фугас, приняв горделивую верблюжью осанку, — если помните, его звали Фома.

В пять восемнадцать, через сорок шесть минут после первого сигнала звонки Фугасовых приборов опять заработали. Торжествующе оглянувшись на Платона и заодно убедившись, что в его руках — работающая видеокамера, он вычурным актерским жестом нажал клавишу генератора помех.

— Все, господин Легион, игра сыграна! — радостно бубнил Фугас. — Заказывайте себе виртуальный гроб! — Он долго смеялся, то есть покашливал, на всякие лады повторяя: — Да, да, виртуальный гроб, господин Легион!

— Помолчали бы лучше, вы же не в цирке фокусы показываете, — не сдержался Платон, — накликаете какую-нибудь пакость.

— Ах, как мы все-таки суеверны! Все маловеры так суеверны! — запел беззаботно Фугас, не подозревая, с каким трудом поглядывающий исподлобья собеседник подавляет желание стукнуть его по голове чем попало.

В пять двадцать восемь звонки и сигнальные лампочки приборов ожили в третий раз за сегодняшний день.

— Шах и мат! — объявил Фугас, нажимая клавишу. — Я добил его! И вы, почтеннейший Фома, наконец уверовали?

Фугас получался кругом прав, и останавливать его было бесполезно.

— Примите поздравления, — не очень жизнерадостно выдавил из себя Платон. — Насчет того, что вы добили его, пока сомневаюсь, но он определенно на вашу аппаратуру реагирует. Это уже кое-что.

— «Кое-что»! — возмущенно передразнил Фугас. — Это не «кое-что», а победа! Выигрыш всухую!

Звонок сотового телефона у Платона в кармане избавил его от необходимости комментировать бахвальство Фугаса.

— Приезжай как можно скорее, — лаконично попросила Марго, и в трубке раздались короткие гудки.

Строго наказав Фугасу не терять бдительности, Платон вылетел на лестницу.

На «явочной» квартире ничего особенно страшного не происходило. Лиза, бледная и неподвижная, лежала на диванчике, и около нее суетилась Марго, пытаясь заставить ее выпить воды.

Платон, взяв больную за руку и нащупав пульс, тут же отошел от нее, сел за стол и закурил сигарету:

— Ничего опасного. Просто глубокий обморок.

— Я боялась, что это сердечный приступ. В первый момент мне показалось, что она умерла… или умирает. Это было так внезапно… — Марго осознала, что устроила панику без достаточной причины, и теперь чувствовала себя несколько неловко.

— Как это случилось?

— Очень просто. Она сидела вот здесь, где сейчас сидишь ты. После приема второго сигнала она сказала, что это — чудовищное насилие, и попросила воды, а минут через десять вскрикнула и потеряла сознание. Я уложила ее и позвонила тебе… наверное, можно было и подождать, но я не могла понять, что с ней творится.

— Это была ее реакция на третий сигнал. Но ты все сделала правильно, — снисходительно заметил Платон и добавил со скептической интонацией: — Опасаюсь, что для шаманской профессии она слишком впечатлительна.

— Иронизировать, когда имеется повод, проще простого. — Марго сочла нужным взять Лизу под защиту. — Лучше помог бы ей прийти в себя.

— Зачем? Пусть отдохнет. В конце концов, обморок — это защитная реакция организма.

Платон оказался прав: вскоре Лиза зашевелилась, открыла глаза и без посторонней помощи приняла сидячее положение.

— Извините. Со мной такое редко бывает.

Отвергнув предложенный кофе, как совокупность ядовитых веществ, Лиза изготовила подходящий к случаю травяной отвар, который вернул ей силы и жизнерадостность. Говорить она начала сама, не дожидаясь, когда ее об этом попросят.

— Боюсь, что разочарую вас. Мои впечатления очень скудные. В первый раз было то, что вам уже известно со слов… других людей. Но все-таки попробую описать. Это был совершенно внезапный импульс, предлагающий совершить самоубийство, вскрыв себе вены ножницами или ножом. Он был адресован не мне, но если бы мне, я бы не устояла. В этом какая-то непреодолимая сила. Это и внешний приказ, и внезапно возникшая внутренняя потребность, или необходимость, будто человек всю жизнь готовился только к этому — по сигналу вскрыть себе вены… И вдруг на меня обрушилось еще что-то, вроде кошмарного шума, только не звукового, вы понимаете. Этот шум был отвратителен и причинял боль, он мучительно бил по нервам, но в нем потонуло все — и первый сигнал, и вообще, все мое сознание… Я, конечно, говорю бестолково…

— Нет, нет, вы хорошо говорите, — поспешно заверил ее Платон.

— А во второй раз было ощущение жуткого, чудовищного насилия, настолько непреодолимого, что я даже не понимала, чего ему от меня надо. Я просто чувствовала, что подвергаюсь обработке каким-то сверхсильным давлением, превращаюсь из человека в вещество, в плазму… Ну, а третий сигнал… бр-р… как будто сразу ко всем нервам приложили раскаленные утюги… мне казалось, я взорвалась, распалась на атомы. Когда я очнулась, то прежде всего удивилась, что у меня есть руки, ноги, глаза… Вот, пожалуй, и все. — Она улыбнулась. — В общем, впечатления червяка, которого расклевывает курица.

— А дополнительный сигнал, заглушающий первый, как вы его удачно назвали — шум, он каждый раз появлялся?

— Во второй раз — да, я даже успела подумать, что это оборонительная реакция моего подсознания… А в третий раз — не знаю. Был такой сильный шок, что я отключилась и не успела ничего ни понять, ни заметить.

— Не очень-то складно у нас получается, — подвела итог Марго. — Похоже, эта работенка для тебя слишком опасная. Думаю, нам лучше всего отвезти тебя прямо сейчас домой. Не стоит тебе с нами связываться.

— Ничего подобного, — выждав небольшую паузу, спокойно высказалась Лиза, — я не собираюсь пасовать перед этой злой силой. Мне предстоит и в будущем сталкиваться с такими вещами, я должна научиться с ними справляться… А вот насчет поехать домой, это ты хорошо придумала. Здесь — слишком близко. Дома у меня лучше получится.

Платон глянул на Марго с любопытством: с чего бы это они уже успели перейти на «ты», но Лиза истолковала его взгляд по-своему:

— Не бойтесь, я не пропущу ничего. Это такое сильное, что я не прозеваю даже во сне. Не беспокойтесь за меня, я справлюсь.

— Ладно, попробуем, — неохотно согласилась Марго, — но по первости мы за тобой будем приглядывать… Только ты мне объясни вот что: ежели ты, к примеру, согласилась бы с нами расстаться, то ведь эти сигналы теперь все равно бы тебя доставали? Или нет?

— Нет, — засмеялась Лиза, — нужно настроиться. Если не настроиться, ничего не почувствуешь.

— Что значит настроиться? — вмешался Платон.

— Вот этого мне никак не объяснить. Нужно захотеть, что ли… нет, нужно именно настроиться… Но вот, что было бы здесь — не знаю. Здесь слишком близко к этому. И вообще, тут такое место… плохое какое-то.

В результате решили, что Марго сейчас отправится к Лизе, а Платон — к Фугасу, чтобы дать тому возможность немного поспать. А в середине дня, когда Марго поедет на службу, к Лизе переберется Платон.

Утро и первая половина дня не принесли ничего нового. К двум часам дня Марго поехала в прокуратуру, и еще ни разу за долгую трудовую жизнь она не подходила к своему рабочему столу с таким нетерпением и волнением.

В числе ожидавших ее документов дел о самоубийствах не было. На случай ошибки она навела в канцелярии справки — нет, такие дела не поступали. Тогда она обзвонила станции «скорой помощи» — за ночь произошло два самоубийства, но оба — с помощью больших доз снотворного, а случаев вскрытия вен не было.

Она не могла найти в себе силы торчать на работе и заниматься текущими делами — не просидев за столом и получаса, Марго удалилась. Ее захлестнула безграничная эйфория, и только какими-то последними остатками благоразумия она понимала, что теряет чувство реальности и что это опасно.

К моменту встречи с Платоном ей удалось восстановить в себе главенство здравого смысла, чтобы они вместе могли дать трезвую оценку происшедшему. Оба сошлись во мнении, что победу праздновать рано и что Легион не позволит себя уничтожить без отчаянного сопротивления. Оба считали, что у них впервые появилось реальное оружие против Легиона, но его предстоит основательно усовершенствовать.

— И еще одна неприятная забота, — хмуро добавил Платон, — мы не можем исключительно полагаться на такую личность, как Фугас. Ты с этим согласна?

— Да. — Марго не колебалась ни секунды, хотя и догадалась, к чему он клонит. — Ты считаешь необходимым проникнуть в секреты Фугаса, грубо говоря, выкрасть его изобретение?

— Именно так.

— Я тоже думаю, что у нас нет выбора. Как только мы сообщим ему о первом успехе, он тут же начнет выдуриваться. Хотелось бы потянуть с этим, сколько возможно.

— Все, что мог, я зафиксировал — зарисовал схемы «приборов», со всех сторон сфотографировал, скопировал все надписи на деталях. Но лучше всего, чтобы специалист глянул на это собственными глазами. Где же твой черный гений электроники?

— Сведений о нем пока нет. Но под амнистию он не попал, это я проверить смогла. Если жив, значит, в лагере. А вытащить человека из лагеря — сам понимаешь, дело не быстрое.

— Придется поискать на время другого, хоть и не хочется обрастать лишними людьми.

Дальнейшие дела организовали так: дежурства Фугаса и Платона в лаборатории продолжались, Марго часть времени проводила на службе, а остальное — у Лизы. Та обещала в отсутствие Марго не «настраиваться» на контакт с Легионом, но иногда это обещание нарушала, в чем чистосердечно признавалась post factum.

— Ничего не могу поделать: иной раз просто чувствую необходимость. Да ты не беспокойся, я думаю, у меня уже есть иммунитет.

Марго пришлось поневоле примириться с ее упрямством. Передышку, по неизвестным причинам предоставленную им Легионом, она использовала для поисков специалиста по электронике. Не имея подходящих знакомств, она, естественно, обратилась за помощью к Паулс, тем более, что ее следовало проинформировать о первых ощутимых успехах в войне с Легионом.

Марго заявилась к Лоле все еще в бравом, приподнятом настроении, а та, напротив, выглядела сонной, вялой и даже пришибленной.

— Чего это ты такая? — удивилась Марго, привыкшая видеть Лолиту собранной и подтянутой, независимо от ее душевного состояния. — Приболела, что ли?

Лола медленно покачала головой, словно прикидывая, стоит ли открывать рот, чтобы заговорить:

— Нет, я здорова… Настроение дерьмовое.

— Есть причина?

— Не знаю… Есть, наверное. Только для тебя это не причина.

— И все-таки?

— Кругом гадость какая-то. Везде. Висит в воздухе. Дышать, и то противно.

— Насчет воздуха ты напрасно, воздух у тебя превосходный, — утешила ее Марго. — Это у тебя, не иначе, из-за погоды. На улице, действительно, пакость: слякоть и мокрый снег.

— Я же сразу сказала: ты не поймешь. При чем здесь погода? — В голосе Лолы появились раздраженные нотки, что она позволяла себе крайне редко. — И все люди словно взбесились. Ведут себя дико, странно. У нас кассирша — ни с того, ни с сего, прихватила наличность и сбежала. И ведь, главное, никакого шанса — ее сразу же и поймала наша служба безопасности, и в милицию не звонили. Живет без мужа, с ребенком, несколько лет безупречной работы — какая оса ее укусила?

— Это чисто российское, — заметила философски Марго, — я не раз с таким сталкивалась: человек лет двадцать работает, считается эталоном честности, и вдруг возьмет да и стащит какую-нибудь мелочь, и вся жизнь — псу под хвост. Это у нас, действительно, в воздухе. Да ведь не только что появилось, а всегда было.

— Может быть. Ну, а наша администрация? Все прямо осатанели… Под суд, под суд немедленно!.. А на самом деле им хотелось бы разорвать ее на месте руками. Я говорю: мы все деловые люди, так давайте действовать в соответствии с нашей выгодой. Для чего нам трепать имя фирмы по судам и газетам? Все на месте, да и, сами понимаете, что наличность — тьфу… Кассиршу эту не судить, а лечить надо. Или предложить другую работу, ну, уволить в крайнем случае… Так нет, кричат — чтоб другим неповадно было… Требуют крови, прямо как одурели. Только почему вдруг все сразу? — Лола на секунду примолкла и ворчливо добавила: — Вот и ты какая-то дурная, по-моему.

— У меня есть причина. Имею право… Ты меня, может, сесть пригласишь? Заодно и сама отдохнешь, а то бегаешь из угла в угол, что кошка ошпаренная. Коньяк-то у тебя, кстати, есть?

— И вправду, дурная… Почему именно коньяк?

— Для тепла и ясности в голове. Я ведь не о смысле жизни пришла посудачить, а о делах посерьезнее.

— Ты меня, однако, пугаешь. — Принеся коньяк и усевшись с ногами в кресле, Лола заметно оттаяла.

— Ну вот, так-то лучше, — заметила одобрительно Марго, — теперь с тобой и разговаривать можно.

С первых же ее слов лицо Лолы застыло, и вся она оцепенела, забыв даже о рюмке, которую держала в руке.

Закончив повествование о своих достижениях, Марго ожидала если не восхищения, то по крайней мере одобрения, но Лола продолжала сидеть молча и неподвижно. Ее глаза округлились, и вглядевшись, Марго поняла, что в них нет ничего, кроме страха.

— Знаешь, — Лола, наконец, нашла в себе силы заговорить, — я только сейчас поняла: когда мы с тобой все это затеяли, я, про себя, была уверена, что ничего не получится. Я действовала только для очистки совести, а иначе побоялась бы и пальцем шевельнуть…

— Не так уж и много ты действовала… Теперь послушай меня. Хватит тебе трястись от страха при одном упоминании его имени. Подумаешь, страшнее Легиона на свете зверя нет… А я тебе вот что скажу: нет такого зверя, который не оставлял бы следов. Мы вышли на его след, и надо его загонять. По этому поводу я и пришла. Довольно праздновать труса, налей-ка нам еще по рюмке и взбодрись. Или ты раздумала мне помогать в этом деле?

Лола покорно взялась за бутылку.

— Конечно, буду помогать, чем смогу. Куда я денусь? Теперь уже деться некуда… Что тебе нужно сейчас?

— Ну, ты действительно не хороша… Неужто не сообразила? Фугасов — человек ненадежный, нам нельзя от него зависеть. Нужен человек, круто смекающий в электронике, не только мозгом, но и руками. Чтобы он поглядел на цацки Фугасова, а потом сделал такие же. Кроме того, надо, чтобы он не болтал лишнего и не пытался на этом деле затеять самостоятельный бизнес… и вообще, знал бы, что ты его в любой момент можешь прижучить.

— Ну, у тебя и запросы… Попробую поискать.

— Только не тяни. Легион того и гляди может огрызнуться… У меня-то такой человек есть, да вот незадача: сидит в лагере, где — не знаю. Пока его оттуда выковыряешь…

— Завтра с утра займусь. Есть, куда ткнуться, но все бумажки в офисе… Ты что, уже дальше бежать собралась?

— Что поделаешь… время.

— Посиди пять минут. Давай-ка еще по рюмке. Все-таки тебя надо поздравить, ты уж извини, с опозданием. Это я от страха сдурела.

Марго согласно кивнула: похоже, Лолка пришла в себя, и следовало ее поддержать морально. Как всегда, когда речь заходила о конкретных вещах, ее деловая хватка брала верх над эмоциями. Порода такая…

— Я тебе вот что хотела сказать, — Лола замолкла и поглядела на собеседницу как бы с сомнением. — Только не говори сразу, что я несу околесицу… Мне кажется, в воздухе какая-то дурь. Я ведь только один эпизод рассказала. И другие люди ведут себя странно, не настолько, как кассирша, но все равно неадекватно. Крайне нервозно, неразумно и агрессивно. Я думаю… — она снова замялась и, набравшись решимости, выпалила: — Мне кажется, это оттого, что вы разворошили Легиона. Ты боишься, что он огрызнется, а он уже огрызается таким вот образом.

Марго отметила как положительный симптом то, что Лола рискнула назвать его вслух по имени. Но все же мозги ей вправить необходимо.

— Про околесицу говорить не буду. Хотя бы потому, что ты попросила. Но по-моему, это типичное суеверие, когда все неприятности приписываются абстрактной злой силе. Легион, как бы он непонятен ни был, явление конкретное, и нельзя на него валить все подряд, к примеру, затмения солнца… Ну, а как маловероятную, но, тем не менее, гипотезу твое заявление можно принять.

— Как ты научно стала выражаться, — хихикнула Лола. — Надо думать, от своего… родственника набралась? Но спасибо, что дурой не обругала, я ждала этого… И чтобы с этим покончить: я на него все подряд не валю. Просто у меня чувство такое, оно еще до твоего прихода возникло, что все эти свихи у людей, общая нервозность, как-то связаны с ним. Это не суеверие, а интуиция.

— Ладно, — усмехнулась Марго, вставая с кресла. — Знаешь, какая любимая присказка у Фугасова? Он ее напевает все время: вскрытие покажет.

Следующие несколько дней у Марго были суматошными. Устоявшийся ритм криминальной жизни города нарушился, преступность перехлестнула привычные рамки, и прокуратура была завалена неожиданными и срочными делами. Количество квартирных ограблений за неделю возросло вдвое, грабежей на улице — тоже. Подскочило число убийств, в основном за счет бессмысленных, то есть нераскрываемых, и изнасилований. Статистика угонов автомобилей и дорожно-транспортных происшествий, равно как и кабацких потасовок с увечьями, никого уже не беспокоила. Самоубийства участились более чем втрое, но случаев вскрытия вен «по-легионовски» среди них не было.

Мир явно сошел с ума, и Марго после разговора с Паулс не могла отделаться от ощущения, что это как-то связано с Легионом. Заразила ее Лолка, что ли?.. Он словно демонстрировал результаты необдуманного вмешательства в его дела, показывал, насколько высока и кошмарна цена всего лишь одного-единственного самоубийства в неделю. Может, не следовало его ворошить?

Мысли такого рода неотступно преследовали Марго, и она не могла поделиться ими с Платоном, женским чутьем осознавая, что в их отношениях тут же возникнет глубокая трещина, которую заделать никогда не удастся. Просто нужно взять себя в руки, не идти на поводу у суеверной Лолки и собственной мнительности, а энергично заняться делом.

Несмотря на нехватку времени, она активно взялась за поиски своего бывшего подследственного, одновременно затребовала из архива его дело и, в нарушение служебной этики, сняла с него ксерокопию. При этом она действовала не вполне логично, ибо, зная деловую корректность Паулс, не сомневалась, что обещанный ею человек появится через день или два. А поиски электронного пакостника еще неизвестно когда увенчаются успехом, но Марго в таких вещах привыкла полагаться на свою интуицию. Она теперь не доверяла начальству и торопилась использовать служебные каналы на случай, если в дальнейшем ее лишат такой возможности.

Лола справилась со своей задачей через двое суток, и как поняла Марго из ее рассказа, ей пришлось пошустрить основательно. Три года назад в Лолитиной фирме, то есть страховом обществе «Ковчег», за компьютерной сетью присматривал человек по фамилии Фрумкис. Естественно, он пытался клеиться к Лоле, но она осталась равнодушной к его предложениям.

— Понимаешь, — принялась она объяснять с деловитой серьезностью, — он был длинный, с тощей шеей и костлявыми пальцами, а мужчина с такими руками в постели — одно несчастье, ничего, как надо, не сделает…

— Постой-ка, — перебила бесцеремонно Марго, — у нас, вроде, на очереди другие проблемы.

— Ну а я о чем говорю? — удивилась Лолита. — Так вот, я ему и сказала, что он мне без надобности. А он скоро вляпался в какую-то историю и, чтобы отмазаться, стал искать три штуки баксов. Ну, подкатился с этим ко мне, и я ему их дала, под расписку. Обещал через полгода вернуть, а когда срок истек, говорит: не могу, хоть режь. Я, естественно, отвечаю, мол, ни резать, ни наезжать не буду, но если в нашей фирме хочешь иметь лицо, а не морду, постарайся отдать. С этих пор он стал меня обходить сторонкой, и я скоро его невзлюбила.

— Из-за денег?

— Нет. Терпеть не могу мужчин, которые меня боятся. Один был такой, мужик, вроде, что надо…

— Подожди, про него потом. Сначала с этим покончим. Он для наших-то дел годится, что ли?

— Еще как годится. Даром, что руки костлявые и сам неуклюжий, он с компьютерами у нас чудеса делал. И любое приспособление, когда надо было, мог в пять минут смастерить. Тебя, как я понимаю, в первую очередь это интересует?

— Интересует.

— От нас он вскоре уволился. А расписка его у меня осталась. Вчера я его нашла, так и так, говорю, есть для тебя работенка. Дело чистое, криминалом не пахнет. Сделаешь — расписку порву, и еще приплачу, смотря по работе. Но если станешь болтать или заводить там свои шашни, то к тебе придут серьезные люди по этой самой расписочке должок выколачивать.

— И он что, согласился?

— А куда же он денется? — Лола подавила зевок, преобразовав его в насмешливую улыбку. — Так что он твой, с потрохами.

Наутро Марго получила свою новую собственность. Фрумкис был действительно крайне нескладным человеком, и Марго сразу же поймала себя на том, что прикидывает, как он стал бы вести себя в постели. Вот ведь, Лолкины заморочки… до чего прилипчивые… хуже тифа.

Он же старательно демонстрировал, что осознает себя именно собственностью. Не задавал вопросов, и вообще молчал, пока Марго или Платон к нему не обратятся, но зато, когда его о чем-либо спрашивали, отвечал быстро и четко, с радостной готовностью, казавшейся вполне искренней. Образцовый раб, заключила Марго.

Объяснив Фрумкису суть задачи — разобраться в схемах электронных устройств Фугаса, а затем сделать работающие копии, Платон привел его в «лабораторию» и представил как своего коллегу и помощника по сыскному агентству. Фрумкис вел себя идеально: не выказывал ни малейшего любопытства к аппаратуре, позволив себе лишь поинтересоваться, надежно ли она перехватывает сигналы, не бросал на Платона многозначительных взглядов и проложил кратчайший путь к сердцу Фугаса, при первой же возможности вытащив из кармана пальто бутылку водки. Уже на следующий день он был возведен, по витиеватому и загадочному определению Фугаса, в чин «полномочного ассистента» и допущен к тумблерам управления приборами, в то время как Платону они доверялись неохотно и ненадолго. Заглянув проведать их вечером, Платон обнаружил Фугаса мертвецки пьяным, спящим на раскладушке. При этом он издавал громкий и мерзкий храп, который уже сам по себе, вероятно, мог бы подавить любые сигналы Легиона. Фрумкис же, благоухающий водкой, но деятельный, копался в нутре «виртуального осинового кола», вооружившись блокнотом и портативным тестером.

Легион бездействовал, по части вспарывания вен, в общей сложности почти две недели. И только в ночь с двенадцатого на тринадцатый день, ровно в два замигали лампочки на приборах Фугаса, запищали зуммеры и зазвенели звонки.

Платон и Марго, избравшие в этот вечер местом ночлега ее квартирку, уже спали, когда зазвонил телефон, и Марго, стараясь не давать воли сонному раздражению, потянулась к трубке.

Это была Лиза:

— Мне снятся кошмары.

— Хорошо, сейчас буду. — Остатки сна у Марго мигом улетучились.

Лизу они специально не инструктировали на предмет телефонной конспирации, и вот надо же… сама придумала… боится открытого текста.

Когда они уже успели наспех одеться, позвонил Фрумкис:

— Вы знаете, мне во сне такое мерещится… — произнес он мечтательным тоном.

Ну, этот-то тертый калач… и, по-видимому, с крепкими нервами… тут все понятно.

Уходя, Платон протянул было руку к выключателю, но Марго попросила:

— Не гаси свет, не надо, — и, в ответ на его удивленный взгляд, пояснила: — Не люблю возвращаться в темную квартиру… с недавних пор… раньше меня темнота не беспокоила.

— Ты полагаешь, мы сегодня вернемся? — задумчиво поинтересовался он.

Забросив Марго к шаманке, Платон поехал на Охту, беспардонно превышая скорость.

Пробудившийся от пьяного сна Фугас выглядел отвратительно, а Фрумкис, в противоположность ему — свежим, деловитым и слегка возбужденным.

Сигнал был однократным и средней интенсивности.

— Запаздывание нашего импульса составило не больше половины секунды, — научно-производственным тоном отрапортовал Фрумкис.

Прокашлявшись и умывшись, Фугас приобрел более или менее человеческий облик. Он тут же удалился на кухню, откуда вернулся с бутылкой и рюмками.

— Предлагаю отметить начало охотничьего сезона. Вот, нас как раз трое… Картина «Охотники на привале»… — Он обрел свое обычное чувство юмора.

В отличие от них, Марго в это время пила в обществе Лизы настой из трав, бодрящий и ароматный.

Лиза на этот раз перенесла оба сигнала — и Легиона, и Фугаса — сравнительно легко, то ли оттого, что жила далеко от «зоны», на Пушкинской, то ли, как обещала, выработала в себе иммунитет.

В сумочке Марго запищал сотовый телефон — звонил Платон, чтобы пожелать спокойной ночи. Это значило, на Арсенальной все в порядке.

Следующая атака Легиона последовала через час, в три, секунда в секунду. Интенсивность импульса не увеличилась, и Лиза приняла его без вреда для себя, как и час назад, четко распознав оба сигнала.

Астрономическая точность Легиона почему-то вызвала у Марго отдельное раздражение. Как по секундомеру работает… аккуратист… недаром фамилия — Паулс, из немцев небось… то-то и Лолка такая всегда пунктуальная.

Позвонил Платон и сообщил, что ему по-прежнему снятся кошмары.

— Это даже хорошо, что избытком фантазии ты не страдаешь, — проворчала Марго, все еще злясь на бессмысленную методичность Легиона.

За минуту до четырех обе сидели, нахохлившись, и, следя за секундной стрелкой, Марго непроизвольно втянула голову в плечи, как кошка, на которую замахнулись палкой.

Удар последовал точно в ожидаемую секунду, и Марго показалось, что она его тоже почувствовала, хотя это была исключительно работа воображения. А лицо Лизы сморщилось, как от зубной боли, и она приложила пальцы к вискам, но через несколько секунд болезненное выражение сменилось удивлением:

— Сейчас был только один сигнал… первый.

Мысленно призывая себя к дисциплине, Марго выждала десять минут, и только тогда набрала номер Платона. Он не отвечал. Тогда она набрала номер сотового телефона, которым был снабжен Фрумкис, затем квартирный телефон Фугаса — все с тем же результатом.

— Если что, возвращайся, я все равно спать не буду, — напутствовала ее Лиза уже в дверях.

Марго добралась до Охты на первом подвернувшемся частнике и еще на значительном расстоянии от нужного места увидела в окнах окрестных домов оранжевые отсветы пламени. Послышалась сирена пожарного автомобиля, и тут же их обошла на большой скорости патрульная машина милиции.

Подъехав поближе, Марго отпустила частника и пошла дальше пешком. Дом Фугаса горел, и пожарные лестницы тянулись к верхним его этажам. Внизу суетились пожарники и милиция, метались полуодетые люди, санитары «скорой помощи» кого-то, отчаянно кричащего, силой укладывали на носилки. Несмотря на раннее время, пятый час утра, собралась стайка зрителей, и Марго в нее затесалась. Пытаться проникнуть внутрь было бессмысленно: на центральной лестнице, которая вела к мансарде Фугаса, со звоном лопались стекла, и сквозь горящие рамы хлестало бледное пламя.

Марго стала расспрашивать зрителей — в основном это были владельцы автомобилей, выскочившие, чтобы отогнать свои транспортные средства в безопасное место. Впечатления всех были почти одинаковые. В четвертом часу их разбудил звук сильного взрыва, и беспокойство за свои машины заставило их наспех одеться и выбраться на улицу. Верхняя часть дома была разрушена взрывом, полыхало пламя, и пожар быстро распространялся на нижележащие этажи. Один из свидетелей утверждал нечто странное: поскольку из его окна хорошо просматривался и дом, который сейчас горит, и запаркованная перед ним его собственная машина, он, услыхав взрыв и еще не успев одеться, глянул вниз и увидел отъезжающий на большой скорости милицейский автомобиль. Номер, конечно, разглядеть не мог. Предъявив свое удостоверение, Марго записала его адрес и телефон.

Она чувствовала, что из-за шокового состояния утратила способность быстро соображать, и старалась вернуть ее, сосредоточив все усилия только на этом. То ли эти усилия, то ли разговоры с автолюбителями привели ее к вопросу: а где же машина Платона? В обозреваемых окрестностях горящего дома ее не было. Несколько автомашин, хозяева которых не объявились, пожарные, как потенциальный материал новых возгораний и взрывов, отволокли в сторону, невзирая на визг и улюлюканье охранной сигнализации. Но серой «девятки» среди них не обнаружилось, и Марго быстрым шагом, почти бегом, отправилась ее искать.

Планомерно обходя все окрестные дворы и переулки, она все свои надежды сосредоточила на этой потертой «девятке», вернее, на ее отсутствии. Если нет машины, в доме не было и Платона.

Марго разумом понимала, что взрыв случился именно в лаборатории Фугаса, и это наверняка дело рук, или мозгов, или что у него там есть — Легиона, и в мансарде никто не мог остаться в живых — но тем не менее ее сознание отказывалось принять к сведению эти обстоятельства. Она искала Платона, ибо верила в него, верила, что он не такой человек, чтобы погибнуть от какого-то взрыва или пожара. А в критических ситуациях вера намного сильнее разума. Марго не к месту вспомнила столь ненавистное ей в свое время изречение: «Верую, ибо это абсурдно». Возможно, этот фанатик был вовсе не таким идиотом, как ей казалось.

Она отогнала отвлеченные мысли-паразиты и ускорила шаги, сконцентрировав внимание на осмотре всех машин серого цвета, попадающих в поле зрения.

«Девятку» она нашла в двух кварталах от Фугасова дома, в тупиковом кривом переулке, и бросилась к ней бегом. Машина стояла косо, одним колесом на поребрике, двигатель не заглох, работал, дверца была приоткрыта, из нее свешивалась нога водителя. За рулем сидел Платон, вернее, не сидел, а полулежал без сознания. Успев удивиться, что никто не попытался угнать машину, Марго приложила руку к его шее. Пульс прощупывался. Она покачала головой и неожиданно для себя удивленно сказала:

— Верую, ибо это абсурдно.

Перетаскивая Платона на соседнее сиденье, она, видно, причинила ему боль — он застонал и открыл глаза.

— А… это ты…

— Я отвезу тебя в травму. Куда лучше?

— В травму нельзя… домой…

Платон опять потерял сознание, но ее вера в него была столь велика, что она, вопреки здравому смыслу, подчинилась его приказу, даже отданному в таком состоянии.

Машину она вела кое-как — Платон только начал ее учить, чуть не насильно, а она-то, дура, еще отлынивала. Прав у нее, естественно, не было, и тем не менее она с некоторым злорадством подумала, что не завидует тому гаишнику, который попробует ее остановить.

Еще издали Марго разглядела пожарные лестницы, языки пламени и суету милиции у своего дома, и тотчас, не размышляя ни секунды, стала разворачиваться. Без всяких расспросов она знала, что пожар начался со взрыва в ее квартире. И подумала: странно, что именно сегодня на нее нашла блажь, уходя, оставить свет в квартире. Говорят, бывают вещие сны… а это тогда — вещая блажь.

Несмотря на то, что разворот на узкой улице в темное время суток был для нее пока сложным маневром, она улучила долю секунды, чтобы с нежностью взглянуть на Платона. Ведь надо же… в полубессознательном состоянии… единственные слова, на которые сил хватило… в травму нельзя… действительно было нельзя.

Марго сейчас доверяла только двум людям: Паулс и Лизе. Но к Лолке тоже нельзя — она под прицелом… Оставалась шаманка.

Лиза открыла, когда Марго еще не успела отпустить кнопку звонка, словно ждала ее прямо у двери, и они, сбежав вниз, к машине, вдвоем кое-как затащили Платона на Лизин третий этаж.

9

Платон проспал целый день и пришел в сознание только вечером. Согласно диагнозу Лизы, у него были переломы двух ребер и множество ушибов. Благодаря то ли травяным отварам Лизы, то ли ее несложным манипуляциям ладонями вокруг больных мест, он чувствовал себя хорошо и мог говорить, не утомляясь. Некоторой неожиданностью, и прежде всего для него самого, было то, что он начал слегка заикаться — очевидно, последствия контузии взрывом.

Марго и Лиза надеялись узнать от него, что же именно произошло ночью, но он мог рассказать только, каким образом остался в живых. Спас его от смерти Фугас, перед тем как самому отправиться в мир иной. После второго и опять безуспешного покушения Легиона на чью-то жизнь они все трое — Фрумкис, Фугас и Платон продолжали пребывать в состоянии боевой готовности, но делать было нечего, а водка в бутылке иссякла. Фугас стал намекать, что хорошо бы для бодрости и поднятия духа купить еще пару бутылок, и Фрумкис его поддержал. Платон рассудил, что, поскольку Фрумкис от водки только хорошеет и даже становится как бы трезвее, а Фугасу, наоборот, лучше было бы опять отключиться, идею следует считать продуктивной. Он оставил их наблюдать за приборами, а сам оделся, вышел на лестницу и успел спуститься на целый марш, когда в лаборатории произошел взрыв. Сперва лишь почувствовав, что неведомая сила мягко его обволакивает и куда-то несет по воздуху, он только через долю секунды услышал грохот, который почему-то сразу идентифицировал как взрыв, и успел на лету, пока его не вплющило в стену, удивиться, почему взрывная волна обходится с ним так нежно, будто вовсе и не собирается его убивать.

Вероятно, Платон так и остался бы лежать на лестнице черного хода горящего здания, если бы взрыв не повредил трубы водопроводной сети. Он очнулся от того, что на него сверху лилась холодная вода, а лицо обдавало жаром вырывающихся из двери лаборатории языков пламени. Попытавшись встать, он упал и скатился еще на один пролет вниз, а следующие пролеты одолел, перевалившись через перила и медленно сползая по ним.

Когда он, держась за стенку, выбрался на улицу, уже появились пожарные. Один из них отвел его в сторону, по счастью, в том направлении, где он оставил машину, усадил в снежную кучу и приказал ждать «Скорую помощь». Сидя в сугробе, он уговаривал себя не терять сознания и, хотя каждое движение давалось с трудом, прикладывал к лицу грязный подтаявший снег. По неизвестно откуда взявшемуся, но отчетливому убеждению, что в больницу попадать нельзя, он при появлении «Скорой помощи» нашел в себе силы преодолеть несколько метров, отделявших его от машины, отпереть дверцу, забраться в кресло и через некоторое время завести двигатель. Больше он ничего не помнил.

Выслушав рассказ о пожаре в доме Марго, Платон заметил задумчивым и, как ей показалось, даже уважительным тоном:

— Внушительно огрызается.

— Куда уж внушительнее, — Марго уныло перечислила: — Гронский, Володечка, Фугас, Фрумкис. Четыре — ноль в пользу Легиона.

— Почему же четыре — ноль? Мы с тобой пока живы, и Лиза, и Паулс… по крайней мере четыре — четыре. Ладно, потом посчитаемся. А сейчас надо думать, что делать дальше.

— Думать нечего, — вмешалась Лиза. — Лежать. Три дня, не меньше.

— И одного дня хватит. В конце концов, я тоже врач… — Платон снова перевел взгляд на Марго. — Ты на свое пожарище не ходила?

— Нет.

— И не ходи пока… есть мыслишка…

— Знаю, уже обдумывала. Лечь на дно, прикинуться трупом. Идея богатая, трупу разрешено многое, чего живому делать нельзя. И от прокурора сейчас можно ждать незнамо чего… Все так, да только должность следователя тоже немало дает… Вот уж задачка…

— Покойнику должность следователя ничего не дает, — попытался пожать плечами Платон, но вместо этого болезненно сморщился.

— А ты не мучайся, — светским тоном посоветовала Лиза Марго, — если сегодня суббота, то уж до понедельника сообразишь, что делать.

— Надо посмотреть выпуски новостей, — вернул разговор в практическое русло Платон.

— Что верно, то верно… — Марго повернулась к Лизе: — У тебя, небось, и телевизора нет?

— Нет, — виновато подтвердила та, — зачем он мне?

— И радио тоже?

— И радио.

— Экая ты чудная. Ничего, это поправимо… я имею в виду телевизор.

Поход в ближайший магазин и приобретение портативного телевизора отняли у Марго полчаса.

Взрывы и пожары в Петербурге были новостью номер один на всех каналах, не только на местных. В ночь с пятницы на субботу неизвестные лица обстреляли из гранатомета два дома. По лаборатории известного ученого-биоэнергетика Фугасова был произведен один выстрел, и по квартире следователя прокуратуры по особо важным делам Софроновой — два. Помимо Фугасова, его ассистента, пока неопознанного, и следователя Софроновой, имеется еще много жертв, не менее десятка, но конкретные цифры пока не сообщаются. Обилие жертв объясняется в первом случае быстрым распространением пожара из-за горючих веществ, хранившихся в лаборатории, а во втором — ветхостью дома так называемой «хрущевской» постройки: он частично развалился на глазах у пожарных, один из которых погиб под обломками. Обе акции в целом расценивались как вылазка мафии против правоохранительных органов, хотя способа пристегнуть к ним биоэнергетика репортеры пока не нашли. Скандальной «изюминкой», обострявшей общий интерес к событию, было то, что в обоих случаях нашлись свидетели, видевшие людей в омоновской форме и уезжающую милицейскую машину.

В наиболее подробном специальном репортаже Марго довелось наблюдать опознание собственного трупа. В кадре появилась старуха с седыми нечесаными космами, склонившаяся над месивом из обгоревших тряпок и чьих-то частей тела, а затем показали крупным планом лицо, испачканное сажей, и оскалившийся в злорадной ухмылке беззубый рот:

— Да, это она… важнячка… — старуха затрясла плечами и энергично притопнула ногой.

Несмотря на определенный драматизм ситуации, Марго не сдержала смеха. Платон и Лиза воззрились на нее с удивлением, и ей пришлось объяснить, в чем дело.

Старуха, в прошлом неоднократно судимая за жульничество и мелкое воровство, жила в соседней парадной. Случайно узнав, кто такая Марго, она прониклась к ней ненавистью, причем не личной, а исключительно по долгу классового самосознания.

— Сука… важнячка… еще спляшу на твоих похоронах, — шамкала она при каждой встрече.

— Пляши, пляши, сколько хочешь. Главное, не воруй больше, — огрызалась иногда беззлобно Марго, на что старая ведьма реагировала уже беспредметным матом.

— Вот и сбылась у человека мечта, — задумчиво улыбнулась Лиза.

— По-моему, это перст судьбы, — откомментировал увиденное Платон, не потерявший способность мыслить практически.

— Тебе не кажется, что судьба слишком часто стала решать за меня? Я хотела бы это делать сама.

— Камень, выпущенный из пращи, тоже думает, что летит по собственной воле, — усмехнулся он.

Решили устроить военный совет с участием Паулс, поскольку в случае перехода Марго на нелегальное положение на нее ляжет дополнительная нагрузка. Позвонить ей с уличного таксофона поручили Лизе, и та, следуя инструкциям Платона, назначила свидание на соседней улице, с тем чтобы достаточно заметная машина Лолы не маячила слишком близко от дома.

— Я не сомневалась, что ты жива, — заявила Паулс прямо с порога, — ни на секунду им не поверила.

Марго отметила с удовлетворением, но и некоторым беспокойством, что со стороны Лолы никакой заметной реакции на Платона — ни агрессивной, ни оборонительной — не последовало. Отпустило, значит…

Договорились практически мгновенно. Без каких бы то ни было условий Лола выразила готовность идти на любые затраты — времени, усилий и денег.

Платон выполнил свое обещание, или угрозу, — на следующий день он встал с постели и, хоть и не очень уверенно, передвигался по дому, а в понедельник утром совершил уже прогулку по улице, причем, совмещая приятное с полезным: обошел близлежащих торговцев газетами и вернулся, отягощенный увесистым ворохом прессы. Заметок, касающихся взрывов, там нашлось предостаточно, и он погрузился в их изучение с великим усердием.

К обеду он выложил перед Марго целую пачку газетных вырезок. Наиболее обстоятельный материал, объемом в целую страницу, поместила «Криминальная хроника», под заголовком «Легион идет в атаку». Автор был в числе репортеров, принимавших в свое время участие в пресс-конференции Фугаса, и писал довольно толково. Его интерпретация событий сводилась к тому, что в Петербурге вот уже скоро как два года действует некая мрачная криминальная группа, нечто среднее между сектой и бандой. До сих пор их «визитной карточкой» были систематические изуверские убийства, замаскированные под самоубийства. Название банды — Легион — несомненно свидетельствует о ее многочисленности или, как минимум, о тенденции к расширению своих рядов. Число их жертв измеряется сотнями. Организация отличается высоким уровнем конспирации и военной дисциплиной, благодаря чему ни один из бандитов до сих пор не пойман. О своих целях и требованиях эта преступная группировка еще не заявляла ни разу, что, вероятно, означает далеко идущие планы по занятию ключевых позиций в экономических и властных структурах. Прокуратура, совершенно беспомощная в данном случае, стараясь скрыть свое бессилие, вместо того чтобы бить тревогу и передать это дело ФСБ, всячески замазывает размах бедствия, утаивает его от общественности. Следствие по столь масштабной преступной деятельности было поручено — курам на смех, как и бандитам, — одному-единственному следователю, Маргарите Софроновой. Не располагая возможностями для серьезного расследования, она вынуждена была связаться с телепатами и биоэнергетиками — как говорится, утопающий за соломинку хватается. Это, вообще говоря, первый случай официального сотрудничества правоохранительных органов с парапсихологами и магами. Несмотря на то, что следствие приняло исключительно романтический и декоративный характер, Легион не потерпел даже такой смехотворной попытки сунуться в его дела и тремя выстрелами из гранатомета расправился и со следователем Софроновой, и с биоэнергетиком Фугасовым, а заодно с его ассистентом и еще с двумя десятками ни в чем неповинных людей. В качестве вызывающей и циничной насмешки над правоохранительными органами киллеры были одеты в милицейскую форму и прикатили на места расправы в милицейской машине.

— Ловко, гад, излагает, — хмыкнула Марго. — И нюх есть, того гляди, до нас доберется.

— Если доберется, то не скоро. Черт с ним… Для нас главное, что мы его, Легиона поганого, допекли и что у нашего бестелесного духа появились руки, способные пользоваться оружием. Надо выяснить, что это за руки.

Итак, Паулс, едва успев выразить готовность к неограниченному сотрудничеству, сразу же получила первое конспиративное задание: нанять частного детектива и попробовать выяснить, кто стрелял по окнам. Лола поручила эту работу главе службы безопасности «Ковчега», бывшему капитану милиции, который умел за деньги добывать в системе наведения порядка практически любую информацию.

Но услуги частного детектива не понадобились. Через два дня все стало известно из газет. Управление внутренних дел пыталось засекретить эту информацию, но она была настолько скандальной, что скрыть ее от пронырливых репортеров не удалось. Никакого карнавала не было. Оба налета совершили настоящие омоновцы на своей служебной машине. В ту злосчастную ночь они производили обыск и изъятие незаконно хранимого оружия в квартире некоего частного лица. К трем часам все закончилось. Незадачливый владелец арсенала и его приятель, оказавшие вооруженное сопротивление, были отправлены в морг, а все четыре участника оперативной группы, живые и невредимые, доложив по радиотелефону об успешном завершении операции, поехали сдавать конфискованное оружие, в том числе два гранатомета. И все четверо утверждают, что с этого момента и до половины шестого утра, когда их задержали, они ничего не помнят, словно находились в обмороке. Но их действия удалось проследить без большого труда. Сначала они прямиком направились на Охту, на Арсенальную улицу, и разгромили лабораторию биоэнергетика, а затем переместились на вторую боевую позицию и шарахнули из гранатомета по окнам следователя. «Очнулись» они в пять утра, на Васильевском острове, вдалеке от своего места назначения, не понимая, как попали сюда, куда и зачем едут и, главное, каким образом из их памяти полностью выпали два часа. Для обсуждения своего нелепого положения они остановились на Университетской набережной, где их и задержали. Следователи ФСБ, в чьи руки они попали, считая, что версия о временной групповой амнезии — просто выдумка, и притом наивная, тем не менее из них пока ничего не выколотили. Как о странной и любопытной детали сообщалось также, что у всех четверых случаются припадки эпилепсии, коей ни один из них ранее не болел.

— Несчастные ребята, замордуют их до смерти, а им признаваться-то не в чем. — Марго с хмурым видом отложила газету. — Разве что эти господа в серых костюмах додумаются до сеансов гипноза…

Платон никакого интереса к судьбе невезучих омоновцев не проявил, его мысль работала в другом направлении:

— Обрати внимание, он заранее ничего не планирует, в нужный момент берет первого, кто попадется под руку, и отдает приказ немедленно действовать. При этом разум исполнителя, как и при самоубийствах, подменяется чьим-то другим, скорее всего, самого Легиона.

Отставной капитан милиции не зря получал свои деньги, и еще через два дня Лола принесла информацию, до которой любопытные носы репортеров не дотянулись. Из-за ночных взрывов и шумихи вокруг них, самоубийствами «по-легионовски» — именно так их стала именовать пресса — заинтересовалась Генеральная прокуратура, и в Петербурге объявился ее сотрудник. Он устроил выволочку начальнику Марго, районному прокурору, обвинив его в преступной бездеятельности и чуть ли не в саботаже, и приказал передать все материалы о самоубийствах уже сформированной следственной бригаде ФСБ. И начальник Марго, теперь уже бывший, вытряхнул из ее стола, сейфа и шкафов все, имеющее отношение к самоубийствам, до последней бумажки, но вместо того чтобы передать их столичным сыщикам, тщательно все уничтожил, а затем вскрыл себе вены.

— Экая ты везучая, — заметила Марго Лоле, — я изъяла из дел твою фамилию, где могла, но они бы все равно на тебя вышли. А вот теперь — вряд ли…

Поскольку Марго сейчас не имела доступа к сводкам преступлений и происшествий, добычу этих сведений поручили все тому же отставному капитану. Увы, догадка Лолы, которая две недели назад казалась мрачной фантазией, полностью подтвердилась. Статистика преступлений, катастроф и, вообще, всяких нелепых несчастий была просто сумасшедшей. Сомнений не осталось: нервозность Легиона порождала в жизни человеческого общества потерю устойчивости и разумных основ бытия. Московская пресса не замедлила окрестить Петербург «криминальной столицей России».

Марго одолевали кощунственные мысли. Может быть, они с Платоном не ведают, что творят? И в результате их деятельности из бутылки будет выпущен джин такой чудовищной мощи и злобности, что все ныне существующие беды покажутся пустяком? Если даже первые выпады против Легиона по числу жертв соответствуют стихийному бедствию, то что будет, если дело дойдет до серьезной угрозы его существованию? Его агония может оказаться невообразимо страшной и унести больше жизней, чем размеренные, так сказать, «плановые» самоубийства за ближайшие несколько тысяч лет!

Она держала эти мысли на задворках сознания, не смея заговорить о них с Платоном. Он все равно сумеет ее убедить, что Легион независимо ни от каких обстоятельств подлежит ликвидации, а их союз потеряет монолитность, жизнь сделается и сложнее, и тяжелее.

Платон же, по крайней мере внешне, выглядел невозмутимо, словно не понимая, что они оказались у разбитого корыта и все нужно начинать с нуля. Постепенно оправляясь от ушибов и контузии, он не желал терять времени зря и придумал себе занятие, показавшееся Марго зловещим. По его требованию Паулс предоставила в их пользование очередной компьютер, и Платон приступил к составлению не то записки, не то отчета, сжато излагая все, что им известно о Легионе.

— Нельзя, чтобы все хранилось только у нас в головах, — хладнокровно объяснил он Марго, — он нас может совершенно неожиданно уничтожить.

— Стало быть, ты составляешь завещание, — спокойно кивнула она. — Что же, это предусмотрительно… только наследство уж больно редкостное.

Настало время решить окончательно, следует ли Марго восстать из мертвых и явиться в прокуратуру с подходящей «легендой» о причинах временного отсутствия, либо продолжать числиться в покойниках. И Платон, и Паулс считали наилучшим второй, загробный вариант. Оба настаивали на том, что коварство Легиона безгранично, а что касалось Платона, то, как подозревала Марго, он, вероятно, втайне считал ее нелегальное положение дополнительной страховкой от каких бы то ни было компромиссов.

Жизнь избавила Марго от необходимости принимать решение, сделав это за нее. К концу первой после взрывов недели произошло два противоречивых события, одно ожидаемое, а второе — совершенно неожиданное. Первое состояло в том, что в газетах появился некролог по поводу ее безвременной и геройской кончины. А о втором сообщил осведомитель Лолы: на Марго был объявлен всероссийский розыск.

— По-моему, недвусмысленная подсказка, — обронил учительским тоном Платон, и ей ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

В сложившейся ситуации Марго видела одну-единственную положительную черту: у нее полностью отпала проблема выбора. Ей не оставалось ничего другого, как направить всю энергию на поиски компьютерного преступника, своего бывшего подследственного. К счастью, копию его дела, довольно объемистого, и все заметки, к нему относящиеся, она не оставила дома, а прихватила с собой к Лизе, чтобы было чем заняться во время ночных бдений.

В свое время, стремясь понять мотивы его действий, она довольно тщательно изучила его биографию.

Звали его Станислав Гусецкий, и, направляясь в изолятор для первого знакомства с ним, Марго пробормотала себе под нос:

— Ну ладно… поглядим на этого гуся.

Но подследственный оказался похож не на гуся, а на хитрущего пронырливого кота, к тому же, несмотря на такую меру пресечения, как содержание под стражей, довольного жизнью и собственной персоной. Он был маленького роста, худощав и подвижен. Трусоватые, глубоко посаженные глазки, наглая ухмылка и гаденькие черные усики сразу же внушили Марго отвращение, и только спустя некоторое время она поняла, что за этой фатоватой внешностью скрываются феноменальные умственные способности. В отличие от большинства подозреваемых, он не выказывал враждебности в отношении следователя, а только легкое пренебрежение, и охотно отвечал на любые вопросы. Он работал в коммерческом банке с сомнительной репутацией и, будучи уникальным специалистом по взлому чужих компьютерных сетей, занимался преступной деятельностью, не отходя от своего служебного компьютера. Потерпевшей стороной были несколько крупных концернов и банков, в том числе даже Центральный. Вскоре Марго с удивлением выяснила, что люди, заработавшие на этой афере не один миллион долларов и ухитрившиеся не попасть под следствие, платили одному из важнейших исполнителей, притом самому квалифицированному, в общем-то, по сути, гроши. На вопрос, почему он соглашался на это, Гусецкий заявил с гнусной доверительной улыбочкой:

— Я же не профессионал, а любитель. Я просто развлекался.

Помимо соучастия в «хищении в особо крупных размерах», он заодно запустил в компьютерные сети двух солидных банков уникальный по живучести и зловредности вирус, который принес им гигантские убытки и выбил их из большого бизнеса по крайней мере на два месяца. На вопрос, зачем он это сделал, Гусецкий весело ответил:

— За бабки, — и назвал опять смехотворную для таких дел сумму, а в качестве заказчиков — имена людей, обладающих огромными деньгами и властью, указав при этом обстоятельства и даты контактов с ними.

Проверив и убедившись, что он, вроде бы, не врет, Марго вернулась к этому разговору:

— Вы, как будто, не похожи на самоубийцу. Почему вы назвали мне имена этих людей?

— Потому что вы не впишете их в протокол. Вы тоже не похожи на самоубийцу. — Он нахально рассмеялся ей прямо в лицо.

Он, конечно, был прав: Марго эту информацию, образно выражаясь, вынесла за скобки, и больше к ней в допросах не возвращалась. Но диктофонную кассету с записью по поводу вируса она сохранила.

Когда-то ее первый начальник преподал ей эту профессиональную премудрость: если есть возможность, не следует вытряхивать подследственного до дна, лучше оставить неучтенными кое-какие грешки или соучастия, чтобы было чем припугнуть его впоследствии. Мало ли что может от него понадобиться… И вот теперь она собиралась использовать старую кассету как рычаг, чтобы заставить Гусецкого принять участие в войне с Легионом. Кассета, правда, была уничтожена взрывом и пожаром в ее квартире, но он-то ведь этого не знает…

Склонность к мелким пакостям в Гусецком проявилась рано, и отнюдь не из-за несчастливого детства — он рос в нормальной семье, в Петербурге, тогда еще Ленинграде. После седьмого класса у него обнаружилась основательная одаренность к шахматам, и его приняли в детскую шахматную школу, где, по сути, готовили будущих профессионалов. Там он получил прозвище Гаденыш, которое прилипло к нему на всю жизнь. Он на эту кличку не обижался, зная, что неоднократный чемпион мира, величайший шахматист всех времен и народов Карпухин когда-то в аналогичной шахматной школе имел такое же прозвище. Но, в отличие от него, Гусецкий шахматной карьеры не сделал: он в своем юном возрасте развел в школе такие интриги, что был оттуда изгнан и не вынес из нее ничего, кроме клички.

Далее он поступил на математико-механический факультет Университета, и уже в студенческие годы славился способностью втравливать людей в ссоры и скандалы. Он всегда точно знал, с учетом заведомой к себе антипатии, кому и что надо сказать, чтобы вызвать столкновение интересов. Причем, делал он это без всякой для себя выгоды, можно сказать, пакостил бескорыстно.

Он окончил Университет специалистом по математическому обеспечению вычислительных машин и получил распределение в Казань, в Русско-Болгарский институт по адаптации американских компьютерных программ. Для него это было такой же удачей, как для навозного жука, несомого буйным ветром, угодить прямо в лепешку коровьего дерьма.

Сей достославный центр науки своим возникновением был обязан тому факту, что Болгария, единственная из социалистических стран, имела статус слаборазвитой страны, и американцы, по какой-то международной разнарядке, поставляли им компьютеры и пакеты управленческих программ, запрещенные тогда к экспорту в Советский Союз. Программы прямиком переправлялись в Казань, где наши ученые, в меру своих знаний и способностей, пытались их потрошить и приспосабливать к социалистической действительности. Но это была лишь одна, как ни странно, наиболее пристойная сторона деятельности Казанского института.

Все это происходило при Андропове, последнем из советских начальников, бредивших глобальной революцией и разрушением всемирного царства капитала. Ради дестабилизации мировой капиталистической системы шли на все, вплоть до создания под городом Горьким учебных лагерей для террористов всех мастей, именовавшихся бойцами освободительных движений. И немалая роль в будущей победе над империализмом отводилась компьютерным вирусам. Требовалось создать столь прилипчивые и разрушительные вирусы, чтобы в один прекрасный день, будучи запущенными в мировую компьютерную сеть, они, по крайней мере на время, парализовали бы финансовую, экономическую и военно-техническую жизнь всех развитых стран.

И вот Гаденыш попал прямиком в отдел, занятый этими достойнейшими научными проблемами. У него оказался природный талант к вирусотворчеству, и из множества людей, время от времени в разных концах света проклинавших внезапно взбесившиеся компьютеры, ни один не знал, что обязан своими несчастьями этому невзрачному усатому человечку, внешностью напоминающему не то голодного кота, не то сытого таракана.

Хотя Гаденыша в Институте все терпеть не могли, никто не сомневался: он скоро станет большим советским ученым, и с ним старались не ссориться. Но талантам его не суждено было расцвести в полной мере: мировой капитализм оставили в покое, а вот «вирусный» институт разогнали. Казань стала татарской столицей, и Гаденыш вернулся на родину, в Петербург, где и нашел прибежище в маленькой фирме, выпускавшей специфические приборы, всевозможные «жучки» и прочую электронную пакость. Гаденыш пришелся здесь ко двору и успел сконструировать несколько интересных устройств к моменту, когда фирма была закрыта из-за криминальных аспектов своей деятельности. Тогда он впервые попал в поле зрения правоохранительной системы, но пока лишь в качестве свидетеля. Затем он перебрался на спокойное место, в коммерческий банк, где отвечал за бесперебойную работу компьютерной сети. Здесь-то его и разыскал один бывший коллега из Казани, предложивший участие в масштабной финансовой афере.

В течение всего времени следствия и при составлении следственного заключения Марго отчасти находилась под магией того факта, что Гаденыш принимал участие в преступных деяниях без серьезной для себя корысти. Если бы речь шла об убийстве или другой форме насилия, Марго бы сочла это отягчающим обстоятельством, но поскольку его роль ограничивалась щелканьем клавишами компьютера, она сделала все, чтобы вывести его из состава группы главных преступников. Благодаря ее усилиям Гусецкий, будучи важнейшим техническим исполнителем преступления, получил всего четыре года лишения свободы, значительно меньше тех, кто шел «паровозом».

В последние дни пребывания на службе Марго удалось выяснить о судьбе Гаденыша только то, что по отбытии половины срока, с учетом хорошего поведения, суд отправил его на оставшиеся два года в места ограничения свободы, или, в просторечии, на «химию». Подсчеты показывали, что в данный момент ему оставалось досидеть там примерно три месяца. В качестве специальной насмешки судьбы, городишко, в который он попал, носил название Раздольный.

Дальнейшими поисками Гаденыша решил заняться Платон, считая свое физическое состояние уже вполне удовлетворительным. Он категорически отверг и настойчивое стремление Марго принять участие в экспедиции, и предложение Паулс дать ему в сопровождающие своего человека.

Он отправился в путь на машине, благо, Раздольный располагался немногим более, чем в двухстах километрах от Петербурга. Но по прибытии туда Платону показалось, что проехал он несоизмеримо большее расстояние и попал если не на другую планету, то во всяком случае в другую историческую эпоху. Хозяином города был комбинат химических удобрений, и заводские трубы, мрачно подсвеченные красными сигнальными огнями, днем и ночью изрыгали густые зловонные дымы, даже в темное время суток выделявшиеся черным цветом на фоне бурого неба. Не желая документировать свой визит, Платон не поехал в гостиницу, а снял комнату у первой подвернувшейся около автобусного вокзала старухи.

Свои поиски он начал с утра, и город произвел на него еще более гнетущее впечатление, чем вечером. Из всего многообразия существующих в мире красок для этого места у Создателя нашлась только одна — серая. Зато атмосферные осадки здесь были цветными: тяжелые хлопья мокрого снега отсвечивали то зеленым, то желтым и, растаяв на капоте автомобиля, оставляли оливковые пятна. Несмотря на легкий мороз, три или четыре градуса, везде поблескивали незамерзающие лужи с мутными радужными разводами. На улицах не было видно ни одного дерева. Хотя день еще лишь начинался, у ларьков со спиртным толклись изрядно подвыпившие люди, и Платон дважды заметил лежащих на снегу пьяных.

Пытаясь выяснить, какое подразделение милиции занимается учетом лиц, приговоренных к ограничению свободы, и надзором за ними, он столкнулся с однообразным нежеланием всех, к кому обращался с вопросами, не только разговаривать или помочь советом, но даже просто поздороваться. Платону не удавалось ни с кем вступить в контакт, пока он не додумался предлагать собеседникам деньги. За ничтожные суммы они преодолевали свою угрюмую необщительность и делились имевшейся у них информацией. Все единодушно настаивали на том, что в милицию нельзя обращаться ни по какому поводу, — они здесь всяких приезжих не любят. А если начать предлагать деньги, могут отобрать все, что есть, избить и к тому еще задержать за драку. Лучше пойти на комбинат, этот человек все равно там работает, больше негде. Там тоже приезжих не любят, но за деньги могут и постараться.

Платон последовал этим рекомендациям и следующим утром уже располагал адресом, где жил Гусецкий, вернее, где ему жить полагалось, потому что на работу он уже месяца полтора не являлся.

«Химиков» расселяли в обычные квартиры, по шесть-семь человек в каждую. «Ограничение свободы» означало, что они не имеют права выезжать за пределы города, после десяти вечера должны находиться дома и выпроваживать к этому времени гостей.

В квартире Гаденыша днем никого не оказалось, и пришлось дожидаться вечера. Его товарищем по комнате, где они жили вдвоем, оказался туповатый, но незлобивый парень. Предложив ему в качестве поощрения не купюры, а пару бутылок водки и присев с ним выпить, Платон снискал его благорасположение и через час знал все, что тот мог сообщить.

Гусецкий уже полтора месяца был в бегах. Милиция, ясное дело, никуда о беглых не сообщает, это будет считаться недостатком в работе. А он сам потом явится — куда ему деться — и положит капитану на лапу. Если, конечно, назад на зону не хочет.

— Но с какой же стати он убежал, когда оставалось отбыть всего четыре месяца с небольшим? — удивился Платон, подливая водку в стаканы.

— Оттого что нужда пришла. Петух жареный клюнул, вот и сделал ноги, — последовал загадочный ответ.

Постепенно выяснилось следующее. Отделение милиции, надзирающее за «химиками», своими силами наблюдать за ними всеми не может. Это делают специальные народные дружины, активисты-добровольцы из числа тех же «химиков». Они после десяти вечера совершают рейды по квартирам, проверяя, на месте ли их обитатели, нет ли у них посторонних и соблюдаются ли чистота и порядок. При этом, как правило, происходит и вымогательство, впрочем, достаточно скромное, дружинники много не требуют. Ну вот, бутылку водки, к примеру. Но тем, кто давать не хочет или не может или почему-то не нравится бригадиру дружинников, приходится солоно. Могут избить до полусмерти за то, что неаккуратно стоят тапочки. А Гусецкий такой — он мало кому нравится. Он любого умеет придурком выставить. И вот в магазине однажды, когда бригадир дружинников стал денег на водку требовать, он возьми и скажи ему: «Ну куда тебе еще водку, у тебя и так геморрой от задницы уже до морды дошел». А кругом люди, все ржут, потому что морда у дружинника действительно какая-то геморройная. Хотел он на него бросится, да много народу, и иные не прочь под шумок с ним сквитаться. Промолчал и ушел. А Гусецкому куда деться? С ним такое и раньше бывало — не удержится, скажет лишнее, а что дальше делать — не знает. Ясно, ночью придет дружина, и сколько к утру у него целых костей останется — неизвестно. Вот он и дал деру. А дружинник со злости зарубил топором одного доходягу и сейчас ждет суда.

Марго тем временем в Петербурге маялась вынужденным бездействием. Она чувствовала, что нельзя давать Легиону время на восстановление равновесия и следует атаковать его как можно скорее. А Платон, как назло, застрял в этом треклятом Раздольном. За трое суток отсутствия он удосужился позвонить всего один раз, сообщив, что лично у него все в порядке и помощь не требуется, а дела, к сожалению, обстоят не так хорошо, как хотелось бы. Марго поняла его в том смысле, что Гаденыша он не обнаружил. Но тогда зачем ему понадобилось торчать там столько времени?

С возвращением Платона все стало на свои места: Марго теперь было ясно, что делать. Она-то отлично знала, что Гаденыш, несмотря на кажущуюся истеричность, тщательно просчитывает последствия своих ходов. Публичное дразнение дружинника означало, что он уже тогда собирался удрать и готовил себе отмазку на будущее. Он, конечно, предвидел, что озверевший болван кого-нибудь изувечит, хотя на такую удачу, как декоративное убийство топором, может, и не надеялся. При подобном раскладе, после явки с повинной, и милиция, и суд посмотрят на побег сквозь пальцы, а если к тому же не поскупиться на взятку, то все сойдет с рук безнаказанно. Отсюда следовал очевидный вывод: кому-то, помимо Марго и Платона, понадобились мозговые услуги Гаденыша, и тот получил достаточно выгодное предложение. И этот пока неведомый заказчик наверняка связан с бывшими его компаньонами.

Марго решила, что может безбоязненно выходить на них по очереди: за каждым из них числились грешки той или иной тяжести, и вряд ли они откажут Марго в такой пустяковой услуге, как помочь найти Гаденыша. Если им известно, что она сама в розыске, это только увеличит шансы на успех. Конечно, при условии, что мероприятие, на которое ангажирован Гаденыш, не такого масштаба, чтобы уничтожать всех подряд, кто попробует к нему приблизиться.

Марго принялась методично разыскивать бывших подельников Гаденыша из тех, кто шел в ногу с прогрессом и сделал компьютеры инструментом криминального бизнеса. Они все разгуливали уже на свободе — ни Уголовный кодекс, ни люди, составляющие правоохранительную систему, не были приспособлены к войне с интеллектуальной экономической преступностью.

Задачка оказалась не слишком сложной. Марго пришлось пообщаться всего с тремя несимпатичными ей людьми, чтобы познакомиться с дамой, у которой на нелегальном положении жил Гаденыш. Он охотно согласился на встречу с Марго, отлично понимая, что ее ни капельки не занимает его побег с «химии», и ей нужно что-то другое. Ссориться же с этой «важнячкой», как он знал по прежнему опыту, было куда как невыгодно.

10

Свидание состоялось на нейтральной территории в совершенно пустой квартире расселяемого и с виду уже нежилого дома, принадлежащей кому-то из знакомых Гаденыша. Дверь была не заперта, и Марго застала его сидящим по-зэковски, на корточках у стены. Встать он не соизволил, но концы его прилизанных черных усиков раздвинулись в улыбке, крайне нахальной и одновременно выражающей радостное изумление. Марго, чтобы не выглядеть глупо, ничего не оставалось, как усесться рядом с ним на пол.

Гаденыш ее долго рассматривал, словно внезапно увидел нечто диковинное.

— Красивая ты, однако, женщина… Выходит, по мне соскучилась? Или не с кем сыграть в шахматы?

Марго готова была согласиться с обращением на «ты», тем более что в следственной практике это случалось нередко, но развязность его полезно было слегка притушить, и она произнесла рассудительным тоном:

— Я же тебе не подруга, так что комплименты твои без надобности… Ты мне нужен по делу, стало быть, давай без базара.

— Да ты что же, начальница? Ты так круто не запрягай! Столько не виделись, я к тебе всей душой, а ты сразу на меня Полкана спускаешь!

— Вижу, лагерных словечек набрался, — усмехнулась Марго, — только для меня не старайся, я-то этого эсперанто наслушалась… Ты мне вот что скажи: для чего тебя сюда с «химии» высвистали?

— Ну вот, говоришь, по делу пришла, а у самой, как прежде, одни вопросы, — горестно запричитал Гаденыш.

— Не виляй. На делишки твои мне начхать. И на твоих нанимателей — тоже. Я одно хочу знать: нет ли за тобой крутого чего? Мне сейчас подставляться под чужие грехи нельзя. Так что, выкладывай.

— Пустяковое дело, начальница. Тут одна фирма себе офисные хоромы отгрохала. И строители — курвы продажные — по заказу ихних врагов все стены разной электроникой начинили. А ведь я по жучкам когда-то горбатился. Крыша пока не протекает, сама знаешь, и руки не под дрын заточены. Вот они меня и позвали, домишко маленько вычистить.

— Название фирмы?

— Коммерческая тайна, начальница… Разве что, для тебя лично: «Фибротерм»… полимеры всякие.

— Ладно. Авось, не врешь. Ты, вроде, не из тех, кто два раза подряд на одни грабли наступает… Есть для тебя работа. Не официальная, но честная. Примерно на месяц. Сделаешь — отмажу от «химии», и еще деньги получишь. Зеленых тысячи три.

— А не сделаю?

— Будешь предоставлен своей судьбе.

— А уж ты шепнешь ей на ушко? Насчет строгого режима? Ты ведь с моей судьбой давно покорешилась. — В его глазах сквозь веселье блеснули злобные искорки.

— Брось ты это. Ты и так в полном дерьме. И я тебя не шантажирую, а просто прошу. Но не отрицаю, в случае чего, огрызнуться сумею… Сам понимаешь.

— И что за работа такая? — Гаденыш снова стал радостно-благодушен.

— Редкостная. Можно сказать, небывалая.

— Загадки загадываешь… Работенка-то, наверно, рисковая?

— Есть немножко. Только риск — что у меня, что у тебя — будет одинаковый. А ты знаешь, я по-дурному подставляться не стану.

— Ловкий ты все-таки человек, начальница: удалось тебе разбудить мое любопытство… Ладно, попробуем сыграть в твою рулетку.

Для начала Гаденыша поместили в одно из «конспиративных» жилищ на Охте. От своей сожительницы он отказался с легкостью. Не сочтя нужным даже с ней попрощаться, он съехал с квартиры в ее отсутствие, оставив на столе лаконичную записку: «Меняю хату, пока».

— Подавать заяву в милицию она точно не станет, — пояснил он Марго с сальной улыбочкой. — Эта телка ментов как чумы боится.

В курс дела его вводил Платон. К нему Гаденыш сперва отнесся с опаской, но постепенно привык и после пары мелких размолвок стал беспрекословно выполнять все его требования. Тем не менее, главной во всем этом предприятии он продолжал считать Марго. Уловив, что место, где его поселили, в домашнем лексиконе его нанимателей именуется «зоной», он радостно пошутил:

— Ну, начальница, с тобой, как ни крути, все одно, попадаешь на зону.

Платон же счел его удачной находкой. Его не раздражали ни дурные манеры, ни вульгарный жаргон, ни наглое самодовольство Гаденыша. Главное — он был профессионалом высокого класса и нужного профиля. Платон снабдил его полной информацией обо всем, имеющем отношение к Легиону, не утаивая даже мелочей, и Гаденышу не потребовалось никакого специального времени для психологической адаптации к весьма необычным предложенным обстоятельствам; его работающий с изумительной четкостью мозг мгновенно охватил проблему во всех ее аспектах, как вынужден был признать Платон, не хуже, а может быть и лучше, чем он сам. Платон понял, почему Марго искала этого человека со столь фанатичным упрямством — они оба чувствовали, что для победы над Легионом нужен пакостник, уникальный, невиданный, Пакостник с большой буквы, а Гаденыш именно таковым и являлся — от рождения, по воспитанию и по опыту трудовой деятельности.

Внимательно изучив фотоснимки Фугасовой установки в целом и отдельных ее узлов, зарисовки Платона и диктофонные записи скудных пояснений Фугаса о принципах работы его аппаратуры, Гаденыш, как показалось Платону, пришел в задумчивое состояние. Но, глянув повнимательнее на плутоватую физиономию и подрагивающие усики, он понял, что пакостник от души веселится и смеется странным беззвучным смехом.

— И ты говоришь, ему было семьдесят лет? — Гаденыш изволил, наконец, обратить внимание на вопросительный взгляд Платона. — Как же такой идиот смог так долго прожить? Живительно… Дурак дураком, а кончил, как викинг, в огне…

— Но ведь эта штука работала. — Платон кивнул на ворох фотографий, раскиданных на столе.

— Господь мудаков любит. У иного уж и чердак прохудился, а Господь ему на голову — яблоко, и он снова за человека канает.

Платон теперь редко отвлекался на посторонние мысли, не относящиеся непосредственно к проблеме уничтожения Легиона, но сейчас не мог не отметить, насколько точно держится Гаденыш в своем образе. Фамильярная ссылка на Исаака Ньютона в таком контексте отливала рафинированной, утонченной пакостностью.

— Но эта штука работала, — повторил он спокойно, без нажима.

— Он кое-что с чем-то спутал, — радостно ухмыльнулся Гаденыш и показал на пальцах, что с чем спутал покойный биоэнергетик.

Не снисходя до более подробных разъяснений, он уселся за стол и принялся что-то писать на отдельном листе бумаги, который затем протянул Платону:

— Мне понадобится несколько книжек. Это не раритеты, а так… на уровне чуть выше учебников. Но чем скорее, тем лучше… И я здесь почему-то не вижу компьютера. Нужна память не меньше десяти гигабайт.

Платону вторично не удалось избежать мысли, прямо не относящейся к делу: об удивительной непринужденности, с которой Гаденыш переходил от блатного жаргона к университетской манере выражаться.

Над книжками и за компьютером Гаденыш просидел два дня, после чего выразил готовность перейти к конструкторской деятельности. Вдвоем с Платоном они отправились в Автово, на рынок, где торгуют всевозможной электроникой, и закупили там огромное количество приборов, деталей и инструментов. Квартира стала похожа на радиомастерскую, и в воздухе, мешаясь с табачным дымом, повис приторный запах канифоли. В течение следующей недели поездки на рынок повторялись еще дважды, и Платон с удовольствием наблюдал, как Гаденыш трудится, не покладая рук.

Но тот, будучи человеком расчетливым, отличался еще и повышенным уровнем истерии, которая, собственно, и была источником всех его невзгод. Даже недолгий период устойчивого равновесия в жизни его не устраивал, и Гаденыш, явно вопреки собственным разумным интересам, стал предпринимать попытки как-то зацепить Платона.

— Послушай, ты весь такой бронированный, неуязвимый… Тебя можно в Ниагарский водопад скинуть, и с тобой ничего не будет. Как тебе это удается?

— Не знаю. Уж какой есть, — рассеянно, как от мухи, отмахнулся Платон.

— Ты вроде атомной бомбы. Яйцевидный, стальной и сварные швы все заполированы. Но ведь где-то детонатор у тебя есть? Мне-то можешь признаться, есть?

— Только безумец, поселившись рядом с атомной бомбой, станет нащупывать у нее детонатор, — усмехнулся Платон, стараясь, чтобы ответ прозвучал благодушно, но, судя по довольной улыбке Гаденыша, ему это не удалось.

Тот же на следующий день возобновил свои приставания:

— Мы с тобой тут живем, как в шизо. А вертухаев-то нет, и колючки тоже, может, отдохнем маленько, расслабимся?

— Нет времени, — жестко отрезал Платон. — Сделаешь дело, тогда расслабляйся, сколько захочешь.

— Да ведь мы тут сгнием. Сколько можно? — захныкал Гаденыш. — Мы же здесь с тобой в натуре на зоне. Одного не пойму, как ты сюда попал? Я-то зэк, меня сюда важнячка пристроила, и я у нее на крючке. А ты вроде как доктор — от какого же триппера ты себе зону-то прописал?

Зная, что его прямой взгляд уже давно стал крайне неприятен для окружающих, Платон подошел вплотную к Гаденышу и заглянул ему в глаза:

— А я здесь, как говорится, по велению сердца, — он сдержанно улыбнулся, — но тебе разбираться в этом не советую.

На лицо Гаденыша выполз страх, тут же сменившийся радостным изумлением:

— Так ты мент! Ментяра! — восторженно завопил он. — Ментовка ко мне мента подселила!

— Не волнуйся, уж кем-кем, а ментом я никогда не был, — примирительно заметил Платон: он не хотел, чтобы Гаденыш довел себя до истерики.

Но тот успокоился так же внезапно, как и возбудился, и улегся на свою раскладушку.

— Все люди менты. Только одни об этом знают, а другие не знают… — произнес он через минуту. — Ты не знал, а теперь знаешь.

Он битых два часа провалялся на койке, сообразив, что самый верный способ пронять Платона — бездействие. Тот же, прекрасно понимая, что Гаденыш добивается именно скандала, и не с какими-то далеко идущими целями, а просто потому, что скандал — его естественная потребность, тем не менее готов был сорваться и начать воспитывать пакостника вручную. На счастье обоих, заявилась Марго, которая к ним наведывалась почти каждый день.

— Слушай, начальница, — воспрял духом Гаденыш, — мы с тобой на усиленный режим не закладывались. Ты бы хоть водяры поставила, что ли.

Марго молча и не спеша принялась разгружать принесенную сумку с продуктами, в числе каковых обнаружились две бутылки водки.

— Это не проблема, — пояснила она спокойно, — водки не жалко. Пейте на здоровье, если ты не склонен к пьяным истерикам.

— Да ты что, какая истерика? Я человек маленький, мне истерики не по карману… Только что значит «пейте»? Ты уж с нами присядь, с этим волчиной я вдвоем пить не буду. У него — смотри, какие глаза — ледяные, голодные. Он мою печенку заживо схавает, не подавится.

На всем протяжении этой речи Марго невозмутимо накрывала на стол.

— Это хорошо, что ты хоть кого-то боишься… Чем скорее работу сделаешь, тем скорей от него избавишься.

Подобные сцены повторялись, в среднем, через день, и Марго больше всего боялась, что Платон может выйти из себя и как следует отлупить Гаденыша, после чего от него можно будет ждать непредсказуемых пакостей. А изводить людей Гаденыш умел виртуозно, он легко находил больные точки у собеседника и периодически наносил по ним удары, ухитряясь делать это каждый раз неожиданно.

Но работать он тоже умел, плюс к тому — побаивался Марго, и потому дело двигалось достаточно быстро. На шестнадцатый день с момента заточения на «явочной» квартире он представил свое первое творение. Это был прибор величиной с телефонный аппарат, заключенный в металлический кожух и снабженный выдвижной антенной. Даже для таких неискушенных людей, как Марго и Платон, было очевидно, что это устройство по техническому уровню многократно превосходит неуклюжие сооружения покойного Фугаса.

— Что это? — спросила Марго.

— Генератор со специальным спектром частот. То же самое, что было на его фотках, — он пренебрежительно кивнул в сторону Платона, — только раз в пятьсот мощнее. Даже если твой Легион отвалит на Северный полюс и начнет гандошить белых медведей, я его и там достану.

— Но ведь у него в состав установки входили какие-то водоросли, или что-то похожее, — осторожно вставил Платон.

— Водоросли он с тем же успехом мог запихнуть себе в задницу. Я же тебе объяснял, что он был мудаком, а ты так и не понял.

— Но если водоросли ни при чем, то как же его прибор работал?

— Неужели ты думаешь, что я могу объяснить это твоим ментовским мозгам? — презрительно усмехнулся Гаденыш.

— А ты все-таки поднатужься, — попросила Марго ласковым голосом, — постарайся маленько просветить нас, круглых-то дураков.

— Любознательная ты, однако, начальница… Только что тебе в этом проку… Так вот, как эта штука работает, не знает никто — ни я, ни ты, ни покойный мудак, разве что сам Легион. Я тебе одно гарантирую: никаких биоволн или биоизлучений от его изделий не исходило. — Он небрежно поворошил на столе фотоснимки. — Они излучали только электромагнитные колебания, по простому — радиоволны. Это был радиопередатчик, только со специальным набором частот и хитрой их модуляцией. Откуда он их взял — от своих растений, или Господь его надоумил, или Легион вразумил — не знаю. А уж эти радиочастоты выбивают биологические излучения то ли из самого Легиона, то ли из жертвы, то ли из обоих сразу — не знаю. Этот волчара, — Гаденыш покосился в сторону Платона, — все хорошо срисовал, в том числе маркировку деталей, так что я скопировал нужный спектр частот… Ну как, поняла хоть что-нибудь?

— Поняла, отчего ж не понять… — Марго разочарованно разглядывала его прибор. — Стало быть, это просто радиопередатчик?

— Радиопередатчик, только не простой. С широким спектром частот, сложной их модуляцией и сумасшедшей мощностью. Такие радиопередатчики называются электромагнитными бомбами, — чуть обиженно пояснил Гаденыш.

— Электромагнитная бомба… — задумчиво повторил Платон.

— И она… он… будет действовать? — недоверчиво продолжала допрос Марго.

— Будет, начальница, еще как.

— Надо бы его испытать.

— Зачем? У меня осечек не бывает. Если у того мудака прибор действовал, то этот будет работать намного лучше. Зачем предупреждать Легиона заранее? Только в древности разные придурки посылали малявы: иду, мол, на вы. Нам-то надо готовиться к настоящей войне.

— Я бы все-таки испытала.

— Как хочешь, — пожал плечами Гаденыш, — ты ментовка, тебе виднее… Только я его уже целую неделю испытываю.

— Это как же?

— А вот так. — Он извлек из кармана и протянул ей пластиковый футляр величиной со спичечный коробок. — Это такой же излучатель, только малой мощности. Радиус действия несколько метров. Работает в постоянном режиме.

— Ну, ты и гусь! — восхитилась Марго. — Стало быть, первым делом решил обезопасить себя?

— А как же иначе? Я жуть как крови боюсь, особенно своей собственной.

— Постой-ка, — вскинулся Платон, — почему же я не заметил, как ты смастерил эту штуку?

— Я на зоне сидел. А ты нет, — снисходительно ухмыльнулся Гаденыш.

— Ладно, — кивнул Платон, — думаю, он прав. Незачем предупреждать Легиона, не то он придумает другой способ осуществлять свои дьявольские обряды… Только я слыхал кое-что об электромагнитных бомбах… Ты это всерьез? — повернулся он к Гаденышу.

— Ясное дело, всерьез. Легион — не муха, на клейкую ленту его не поймаешь. А против лома нет приема.

— Могут быть аварии в промышленности, катастрофы на транспорте… и еще мало ли что, — пояснил Платон в ответ на недоуменный взгляд Марго.

— Это так? — хмуро спросила она у Гаденыша.

— А чего же ты хотела, начальница? — заверещал тот. — И на елку влезть, и жопу не ободрать? Так не бывает. Мы же не в подкидного дурачка играем! Ты что, только сейчас въезжаешь, с чем связалась?

— Ладно, — процедил мрачно Платон, слегка посерев лицом, — другого выхода у нас нет. Будем пробовать.

На прощанье Марго попросила Гаденыша одолжить ей карманный излучатель, чтобы испытать его на себе.

— Бери, начальница. Другому бы не дал, — он с пакостной улыбкой скосил глаза на Платона, — а для тебя не жалко… Да ты за меня не переживай, у меня запасной есть. — Он довольно хихикнул.

— Ну, ты и гусь, — негромко повторила Марго.

Генератор она взяла, естественно, не для себя — вторжения Легиона в свое сознание она давно не боялась — она хотела знать, что о нем скажет Лиза.

— Шум, — коротко определила та.

— Если бы рядом с тобой была эта штука, ты смогла бы принимать сигналы Легиона?

— Нет. Я сейчас все равно, что глухая.

После этого Марго успокоилась, но излучатель оставила при себе — на случай, если по воле судьбы Гаденыш отправится вдогонку за Фугасом.

Строить индикаторы Легионовых сигналов Гаденыш отказался, заявив, что это ему не по профилю. Поэтому решили произвести передислокацию сил: Марго поселилась на «явочной» квартире, чтобы ассистировать Гаденышу и надзирать за ним, а Платон был откомандирован к шаманке Лизе, дабы вместе с ней найти подходящего второго телепата, лучше тоже женского пола, поскольку женщины устойчивее мужчин по отношению к вторжениям Легиона.

От этой перестановки жизнь у всех стала намного спокойнее. Марго удалось поладить с Гаденышем. Деловито отвергнув его предложение с ним переспать, она соглашалась помимо продуктов покупать водку и вечерами умеренно с ним выпивать. Гаденыш старался не задирать Марго и за рюмкой водки охотно делился планами уничтожения Легиона. Совсем не кривляться и не валять дурака он, конечно, не мог, но в основном задача, с которой он столкнулся, ему нравилась — и масштабом, и нестандартностью, более того, небывалостью, и тем, что требовалось изобрести глобальную пакость для разрушения совершенно неизвестного, но наверняка глобального же организма. Он смотрел на свою работу, как на азартную суперигру втемную.

Записка Платона, сводящая воедино всю имеющуюся информацию о Легионе, занимала больше сотни компьютерных страниц. Внимательно ее изучив, Гаденыш заявил с презрительной и умиленной улыбочкой:

— Аккуратист твой волчара… бухгалтер.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Марго с любопытством, тщательно скрыв раздражение. (Не дай Бог, заметит — потом спасу не будет.)

— Такой материал мужик собрал… натурально, досье. Все по полочкам разложил… А дальше чердак не пашет. Самого главного и не сделал.

— И что же ты считаешь главным?

— И ты тоже, начальница, не въезжаешь? Эх, хотя ты сама и не дура, мозги у тебя все равно ментовские… И как вам, ментам, удается приличных людей залавливать — никак не пойму. Ведь на зоне какие умы сидят… умельцы, мыслители… Ты могла бы, к примеру, в полиэтиленовом пакете на открытом огне воду вскипятить и чифирь сварить? А ребята запросто делают.

— Оно, конечно, искусство, не спорю, — рассудительно согласилась Марго, — но таких-то умельцев по лагерям и не сосчитаешь. А вот то, что тебе надо сделать, это, действительно, работа штучная, редкостная. Оттого тебя и обхаживаю. — Она решила слегка польстить его самомнению. — Так все-таки, что же главное в этом деле?

— Главное — построить модель явления. — В голосе Гаденыша звучали теперь скука и равнодушие. — Без нее ничего не сделаешь. Если твой Легион — что-то вроде мыслящего облака, надо покупать у чеченцев градобойные пушки. А если он, к примеру, — стая умных тараканов, надо «Рейд» на толкучке искать… Вот ты, как его себе представляешь?

Вопрос застал Марго врасплох. До чего же у него ум ехидный… но зато точный, этого нельзя не признать… Глупое положение: не ответить — значит расписаться в собственной дурости, ответить — тотчас с дерьмом смешает… Ну и черт с ним в конце концов… Сочтя тему беседы достаточно заманчивой, она решила проглотить наживку:

— Мы о внешнем виде не думали… и считали фантазии на эту тему вредными и даже опасными. В сущности, само название — Легион — отчасти условное… Нам казалось, главное — держать в голове его основные свойства… Прежде всего, ОНО — умное, намного умнее обычного человека. Оно может вторгаться в чужое сознание, проникать в чужие мысли и навязывать свои. Может отдавать приказы, такие, что человек начинает действовать бессознательно, как зомби, теряет инстинкт самосохранения и не чувствует физической боли. Оно действует на расстоянии, в любое время суток, и находит нужного ему человека практически мгновенно. Что еще?.. Ему почему-то периодически нужно убивать людей, то есть заставлять их самих себя убивать… но это одно и то же… Разве это не модель? Ведь перечень свойств — это и есть модель?

Гаденыш, который с начала речи Марго хихикал вполголоса, теперь расхохотался вслух:

— Ну, ты даешь, начальница!.. Перечень свойств — чем не модель? Конечно, модель! Нечто аморфное, страшное, умное, всезнающее и кровожадное. Эта модель популярная, особенно у туземцев, которые сидят на пальмах и хавают бананы. Твоя модель называется — злые духи. Значит, тебе путь один: в церковь, и ставь Боженьке свечки. Против злого духа больше ничего не придумаешь… Это ты сама, или твой волчина такую теорию разработал?

Марго, в глубине души считавшая свое описание не таким уж и глупым, слегка обиделась:

— Зубоскалить легко. Тема-то благодатная… А ты сам что предложишь?

— Вот, смотри. Ты, когда о нем говоришь, да и волчара твой тоже, — начинаешь с чего: ОНО умное. А интеллект, это что? Обработка и хранение информации. Процессор плюс память. Значит, первый вопрос, который надо себе задать — какой носитель у этого интеллекта?

Гаденыш умолк, и Марго, чтобы сдвинуть его с мертвой точки, пожала плечами:

— Мало ли какой…

— Золотые твои слова. Вот именно: мало ли какой. Мы пока знаем два носителя: клеточный, то есть обычный мозг, и кристаллический, тот, что в компьютерах. Но ситуация-то у нас не нормативная, фантастическая, значит и носитель может быть фантастическим. Какой-нибудь био-сверх-мозг, выращенный в лаборатории этими курвами-учеными на заказ или возникший случайно из кучи перепревшего навоза. А то, поднимай выше — немолекулярная, волновая структура или мыслящее биополе… Того и гляди, крыша съедет.

— Что верно, то верно, — подтвердила Марго.

— А теперь подойдем к нему с другой стороны. У него есть комплексы, рефлексия, стремление спрятать свои грешки, выглядеть хорошим, красивым. Все это — свойства человеческие, машинному разуму их не привьешь, как нельзя трактор заразить сифилисом. Интеллект у него чисто человеческий. Такой интеллект не подселишь в компьютер, будь он хоть величиной с паровоз. Но вот если он вырастал свой сверхмозг в большой бочке из какой-нибудь высоконаучной слизи, то накормить его человеческими умами можно, сколько поместится в эту бочку… Только эта гипотеза, как и машинный ум, тоже, к сожалению, не канает.

— Почему «к сожалению» и почему «не канает»?

— К сожалению, потому что тогда все было бы просто. Требовалось бы только найти эту бочку и подсыпать туда крысиного яда или стирального порошка. Или, по-легионовски, бабахнуть по ней из гранатомета. Как это сделать — другой вопрос, но уже чисто технический.

— Гм… и почему же эта идея не канает?

— Потому что эта мыслящая бочка, имея способность управлять людьми, давно уже навела бы в мире идеальный порядок, по-своему, разумеется. Все ходили бы по струнке, были бы счастливы, и если этой интеллектуальной биомассе без человеческой крови обойтись невозможно, она получала бы ее втихаря, как спецпаек, в нужных количествах. А Легион вырастил бы себя из гомункулуса до нормальных размеров в стеклянном аквариуме и по праздникам стоял бы на мавзолее и махал народу рукой. Про него по радио пели бы песни, и детишки подносили ему цветы… Но всего этого нет. Он легко раздражается, нервничает. Посылает на дело случайных, первых попавшихся людей. При первой же хилой попытке на него наехать он действует неуверенно, с паузами. И очень боится прослыть злодеем, прячет концы в воду, хотя кто его может схватить за руку? Значит, ощущает неустойчивость своего положения, чувствует зависимость от того, какого мнения о нем люди в массе. По-моему, все яснее ясного. Только ментовский ум может не понять, что к чему.

— Да ладно тебе, давай дальше.

— Так что дело обстоит наихудшим для тебя образом, начальница. Носитель этого интеллекта — мозги обычных людей, которые эта падла научилась как-то объединять. Вспомни того молодого придурка из электронной лаборатории: он думает, что делает что-то по своей прихоти, а сам в это время является ячейкой сверхмозга, о существовании которого и понятия не имеет. Легион, как и следует из его имени, — это множество людей, он мыслит их мозгами, потому и не может делать внаглую то, что им в среднем кажется недопустимым. Сперва ему надо изменить их образ мышления… Может быть, со временем, это ему и удастся. Въезжаешь? Чтобы засадить Легиона на зону или прописать ему вышку, нужно арестовать или убить много тысяч людей, а до того надо еще выявить, кого именно подмял под себя Легион.

— Так ты к чему свою речь ведешь? Что бороться с ним бессмысленно? Тогда для чего ты все это делаешь? — Марго обвела взглядом излучатели Гаденыша, их уже было десятков пять, аккуратно разложенные рядами вдоль стенки. — Кстати, на кой черт тебе их так много? — добавила она подозрительным тоном.

— Ну, начальница, — хихикнул он, — я торчу от твоих ментовских заморочек. Ты любой разговор оформляешь допросом. Четыре вопроса подряд, и ни одного ответа… Ладно. Самый простой — последний. Неужто не врубаешься? Они же ему не в кайф пойдут, он станет их уничтожать, а делать новые будет некогда. И устраивать перекур нельзя — он тут же очухается. Значит, их нужно много.

— Сколько?

— Откуда мне знать? Думаю сделать сотню. Разместим на чердаках или крышах, управление, понятно, дистанционное. Включать будем по очереди, в разных концах города. Авось, доберется до них не сразу. Предположим, каждая успеет сработать раз по пять, тогда получается пятьсот блокировок. Если он это выдержит, будем считать, что таким способом его не проймешь.

— Излагаешь разумно… Ну, а первые три вопроса?

— На все три ответ один и тот же: я человек подневольный. Ты приказала — я делаю.

— Это не ответ. Если с ним воевать невозможно, то все наши действия — прямое самоубийство. Разве ты к этому склонен?

— Воевать всегда можно… А вот чем это кончится — другое дело.

— Послушай, хватит вилять. Ни тебе, ни мне, ни Платону назад пути нет. А ты у нас, в мозговом смысле, идешь паровозом. Тебе никуда не деться, ты, можно сказать, — главный стратег этой войны. Вот давай и пофантазируем, как же с ним воевать.

— Ишь, как заговорила… Ладно, давай фантазировать… Вот мы с тобой начали включать эти штуки и перекрыли ему кислород, — Гаденыш слегка усмехнулся, — вернее, гемоглобин. Почему ему это не нравится? Может быть, он и вправду боится задохнуться, а может быть, ему просто не хочется переходить к более диким действиям: он же, падла, интеллигентный… Вот видишь, фантазировать надо осторожно… Я лично думаю, ему без этого гемоглобина и в самом деле не выжить. Только не нужно давать ему спокойно думать. Вирус бы в него запустить, что ли…

— Да как же в него запустить вирус? — удивилась Марго. — Он ведь не компьютер, ему в дисковод зараженную дискету не вставишь.

— Во всякую систему, где циркулирует информация, можно запустить вирус. Нужно только подсунуть данные, которые система наверняка схавает. Любую информацию, которая касается его самого, Легион не будет блокировать, а станет ее обрабатывать.

— И ты надеешься, что, при его-то сверхинтеллекте, он прозевает вирус? К тому же я не понимаю, как этот вирус может выглядеть.

— Что ты не понимаешь, это нормально. Ты и простейший компьютерный вирус вряд ли себе представляешь. А прозевает, не прозевает — не знаю. Главное, он не сможет его нейтрализовать на вводе: их у него множество. Это обычные головы, обычных людей, с обычными бараньими мозгами.

— А им ты его, твой вирус, каким образом предложишь?

— Любым. Какие-то тексты запустим в Интернет, причем сделаем так, чтобы они потом сами собой выскакивали на экранах пользователей. Что-то — по телевидению, в виде рекламы, что-то — в газетных и радиообъявлениях. К примеру, новая водка «Легион» или потерялся кобель по кличке Легион. Каждый текст сам по себе безобиден, но при их совмещении в определенном порядке обнаружатся зашифрованные паразитарные команды, способные прилипать к любым программам. То есть вирус загружается «спящим», и сможет активизироваться только при обработке больших файлов… Это я, начальница, сам когда-то придумал, и Родина за эту фигню отвалила мне приличную премию.

— Ты у нас гениальный… это я давно выучила. Ты хочешь сказать, что отдельный носитель вируса ничего заметить не сможет, а почувствует его лишь сам Легион?

— Именно так, начальница, светлая твоя голова!.. Отдельные бараны тоже почувствуют, но уже через Легиона. Тогда у многих чердак протечет, ты уж к этому приготовься. И надо будет сделать так, чтобы любое безобразие, какое случится, народ валил бы на Легиона — он ведь самолюбивый, и это увеличит шансы довести его до потери устойчивости, по-простому, до истерики. Тогда, может, и задохнется.

Подобные беседы Марго вела с Гаденышем и в дальнейшем, хотя и не надеялась ни разобраться в его творчестве, ни проконтролировать все действия, а просто потому, что он нуждался в зрителе. Ошибка Платона в отношениях с ним именно в том и была, что он не обращал внимания на ужимки и выходки Гаденыша.

Слова Марго, сказанные в шутку, что он-де — главный стратег в войне с Легионом, постепенно становились реальностью. Он планировал все, он был спецом, и Марго себя чувствовала при нем комиссаром с наганом. Впрочем, она не видела в этом ничего зазорного.

За месяц, считая от первого свидания с Марго, Гаденыш успел сделать многое. Помимо сотни излучателей, он сконструировал радиостанцию для связи с ними, и несмотря на сугубо кустарные условия производства, вся эта продукция имела вполне фирменный вид. Управление излучателями могло осуществляться либо со специального пульта, либо с клавиатуры компьютера. Количество компьютеров возросло до пяти, и в крохотной «явочной» квартирке теперь было негде повернуться. Настало время подумать о более просторной штаб-квартире для предстоящей схватки с Легионом, тем более, что телепаты не могли работать в «зоне», в непосредственной близости к источнику сигналов. Заботой о найме подходящего помещения Марго нагрузила Паулс.

Пришла пора заняться утомительной черной работой — размещением сотни излучателей в разных концах города. Задача оказалась более простой, чем предполагала Марго — в каждом районе имелось достаточное количество заброшенных расселенных домов, неотапливаемые чердаки которых не привлекали даже бомжей. Все же на эту работу у Платона с Гаденышем ушло около недели, и чтобы они по пути не перегрызлись, Марго приходилось их сопровождать. Вечерами, налазавшись по грязным лестницам и намерзнувшись на сквозняках, все трое поневоле садились пить водку, и Марго с удовольствием заметила, что отношения Гаденыша и Платона сделались более сносными.

Излучатели могли автономно работать в дежурном режиме примерно два месяца, и запаса энергии должно было хватить не менее чем на пятьдесят блокировочных импульсов. Гаденыш такой ресурс счел достаточным, хотя, конечно, при необходимости замена источников питания не составила бы труда. Управляющий излучателями компьютер теперь был включен круглые сутки, и периодически выводил на экран информацию об исправности опекаемых им приборов. При получении тревожного сигнала компьютер должен был вводить в действие излучатели в определенном порядке и, в случае отказа одного из них, мгновенно включать следующий по очереди, одновременно сообщая об инциденте соответствующим текстом на мониторе и звуковым сигналом на пульте управления.

Теперь Гаденыш занялся выведением вирусов и разработкой провокационных текстов для Легиона. Как все это будет работать, он объяснять Марго даже не пытался, а только сказал, что конечная цель — сделать поведение отдельного мозга, при включении его в общую сеть сверхинтеллекта Легиона, непредсказуемым.

Иногда, утверждая, что одурел от сидения за компьютерами, Гаденыш, якобы для отдыха, конструировал какие-то приборы, занимавшие все больше места.

— И для чего ты все это намастрячил? — из чистого любопытства спросила однажды Марго.

— Вспомогательная аппаратура, начальница, — небрежно отмахнулся Гаденыш, но Марго не понравился при этом его короткий хитренький взгляд исподтишка. Впрочем, ее внимание тут же было отвлечено совершенно удивительным для него заявлением: — А ты знаешь, начальница, я был не прав.

— Ты о чем? — спросила она подозрительно, ожидая подвоха.

— Я насчет индикаторов на этого сучару… на Легиона. Блокировочный комплекс у меня современный, может действовать сам по себе, а мы, как недоумки, будем сидеть и смотреть в рот телепатке. Это вроде автоматической линии производства, где в конце конвейера стоит баба с лопатой… Я тут слепил кое-что, так что давай сюда твою шаманку.

В тот же день Гаденыша, с его новыми приборами и рабочим компьютером, перевезли к Лизе, и Марго там тоже осталась, чтобы надзирать за его поведением.

Против ожиданий, он не стал ни хамить Лизе, ни изводить ее, и даже не приставал с интимными предложениями. Установив на своих индикаторах рабочий следящий режим, он плотно уселся за компьютер и принялся колдовать над вирусами.

Но Лизе он все равно активно не понравился.

— Я устаю от него, — пожаловалась она Марго через день. — Очень сильный поток отрицательной энергии.

— Что поделаешь, биологическая конструкция у него такая. За то и прозвали Гаденышем.

— Забери-ка его отсюда, — жалобно попросила Лиза. — Лучше я буду звонить по телефону, какая разница? Не бойся, я ничего не прозеваю.

— Как скажешь, — согласилась Марго. — В конце концов, сейчас речь идет всего лишь о диагностике.

Гаденыша вернули на прежнее место, и он, словно бы и не заметив двух переездов, продолжал сидеть за компьютером.

Одновременно через Паулс ее порученец, бывший капитан милиции, получил задание добывать информацию обо всех случаях самоубийств «по-легионовски».

Индикаторы Гаденыша научились распознавать кровожадные импульсы Легиона намного скорее, чем в свое время «приборы» Фугаса. После небольших дополнений в конструкции, идентификация и «глушение» сигналов теперь могли происходить полностью автоматически.

Для всех неприятной новостью оказалось то, что теперь самоубийства происходили каждые два-три дня.

— Нервничает, падла позорная, вот гемоглобина и не хватает, — со злорадной ухмылкой заметил Гаденыш. — Неужто зачуял что-то?

Тем временем Лола подготовила помещение для штаб-квартиры — пять комнат, обставленных, как офис средней руки. Располагалась новая база на Петроградской стороне, в двух шагах от собственного жилья Паулс.

— Да, размах у тебя есть, не мелочишься, — похвалила ее Марго во время предварительного осмотра.

— Не ночевать же вам всем вповалку в одной комнате.

При перемене места дислокации с Марго произошел неожиданный и досадный инцидент. Когда перевозка аппаратуры и личных вещей была уже закончена, она осталась в «явочной» квартире одна, чтобы не спеша собрать все оставшиеся мелочи. Платон должен был ее увезти следующим, последним рейсом.

Она не столько опасалась забыть что-либо нужное, сколько хотела оставить квартиру стерильной, так чтобы нельзя было определить, кто и чем здесь занимался. Она тщательно вымела обе комнатенки и кухню, затем, дивясь собственной педантичности, проверила полки, шкафы и ящики столов. Результатом ее деятельности оказалась изрядная куча радиодеталей, мятой бумаги и пачек от сигарет, так что ей пришлось этот хлам выносить на лестницу, к мусоропроводу, в несколько приемов. Дверь, понятно, оставалась открытой. Закрывая заслонку мусоропровода, Марго услышала, как на ее этаже остановился лифт и из него кто-то вышел, но ожидаемого позвякивания ключей и хлопка закрываемой двери не последовало. Поскольку Платону уже полагалось вернуться, Марго вошла в квартиру, ожидая увидеть именно его. Но вместо Платона перед ней предстал небритый оборванец, в котором она лишь через пару секунд признала поэта Философьева. Он молча уставился на нее тусклым взглядом наркомана.

— Ну что, опять сбежал из психушки? — спросила Марго, чтобы как-то прервать утомительное молчание.

— Я пришел вразумить тебя. Легион благ.

— Тебе нельзя в таком виде болтаться по городу.

— Повторяй за мной: Легион благ.

— Перестань нести чушь, — раздражилась Марго. — Сукин сын твой Легион.

— Ты кощунствуешь против Него. Это наказуемо, — скучным голосом произнес поэт и, вытащив из кармана кухонный нож, бросился на Марго.

Двигался он неуклюже, поэтому Марго, припомнив студенческие тренировки по боевому самбо, без труда выбила из его руки нож и броском через бедро уложила на пол. Философьев остался лежать неподвижно, и ей стало совестно: он был настолько неловок и слаб, что отобрать у него нож можно было и без специальных приемов.

— Кто это? — послышался от двери спокойный голос Платона.

— Петербургский поэт Философьев… Но похоже, я малость перестаралась.

— Ничего подобного. Он исподтишка подглядывает.

— Да?.. Слушай, Петр: хватит валять дурака, вставай.

Поэт послушно встал.

— Ты выглядишь хуже бомжа. Давай, мы тебя отвезем в «Скворечник».

— Нет, нет, — в глазах Философьева возник неподдельный страх, — отпусти меня. Я боюсь врачей. — Он показал пальцем на Платона.

Марго и Платон удивленно переглянулись.

— Тебе есть, куда пойти?

— Я пойду домой. На вас обоих кишат бесы.

— Покажи ключ от дома.

Философьев покорно достал из кармана связку ключей и слегка побренчал ими.

— Ладно… не дури больше.

Выйдя на лестницу, поэт направился вниз пешком, опасаясь, по-видимому, в лифте набраться бесов от Марго и Платона.

— Надо было все-таки отвезти его в психушку насильно. Только вот устраивать шум не хотелось, — заметила Марго уже в машине.

— Не беспокойся, он туда и так попадет. И вообще, за него не волнуйся: натурального сумасшествия в нем — пять процентов, а остальные девяносто пять — симуляция.

— Да, он очень хитрый. Это я помню.

Переезд на новую территорию ознаменовался еще одним любопытным событием, знакомством Гаденыша и Лолиты.

Он трудился в поте лица, расставляя на столах аппаратуру, когда Лола зашла поглядеть, как идет обустройство базы. Дверь открыла Марго. Завидев Паулс издали, Гаденыш бросил моток провода, который держал в руках, на пол и побежал навстречу, но в нескольких шагах остановился, словно наткнувшись на неожиданное препятствие, и принялся ее разглядывать нахальным, откровенно похотливым взглядом.

— Ой-ой-ой, начальница, — запричитал он, — это надо же, какие невероятные женщины по нашей грешной Земле хиляют!

Лола выдержала долгую паузу, в свою очередь с любопытством рассматривая Гаденыша, и произнесла спокойно, но почему-то обращаясь к нему на «ты»:

— Может, поздороваешься для начала?

— Ну, конечно же, здравствуй! Здравствуй на многие лета! — он согнулся в шутовском поклоне. — Ты уж меня, придурка, прости: я как тебя увидел, тут же крыша и съехала!

— Не паясничай, — как ребенку, строго, но ласково сказала Лолита, — я не люблю этого.

— Хорошо, больше не буду, — ответил Гаденыш разумным голосом, и Лолита, дружелюбно ему кивнув, взяла Марго под руку и отправилась осматривать другие комнаты.

Марго было ясно, как день, что Гаденыш приглянулся Лолите, и, с учетом ее замашек, неизбежно в ближайшее время должен оказаться в ее постели. Паулс тотчас подтвердила ее догадку.

— Ты, надеюсь, не против? — спросила она без церемоний, правда, со смущенной усмешкой.

— Нисколько. Тем более, что при запуске вирусов и текстовых провокаций для Легиона ему без тебя не обойтись. — Марго на ходу смекнула, что, выпендриваясь перед Лолой, Гаденыш постарается сделать свою часть работы с блеском. — Только приобщи к делу одно замечание. У тебя есть привычка выставлять за дверь мужиков, которые тебе не потрафят. А он, учти, — не подарок, не зря прозвали Гаденышем. Но его до конца операции ты выкинуть не сможешь. Он человек истеричный и лагерный, может сильно нагадить. А мы и так не знаем, чем вся эта история кончится… И вообще, его нельзя оставлять без присмотра.

— Ничего, — хихикнула Лола, — я люблю все испорченное.

К вечеру размещение на новом месте дислокации завершилось. Самую большую комнату, получившую название «аппаратная», отвели для «боевой» аппаратуры, то есть для индикаторов сигналов следящих компьютеров и приборов, управляющих излучателями. На стене Платон повесил крупномасштабный план города, где кнопками с цветными головками отметил места расположения излучателей. Вторую комнату заняли Марго и Платон, со своими персональными компьютерами, в третьей поселили Гаденыша. Он устроил там радиомастерскую и, оставив минимальную территорию для койки и рабочего компьютера, загромоздил все свободное пространство загадочной «вспомогательной аппаратурой», по-прежнему возбуждавшей любопытство и подозрительность Марго. Маленькую комнатенку зарезервировали для Лизы, присутствие которой Платон считал необходимым не только потому, что не мог полностью и безоговорочно довериться Гаденышу, но, главным образом, чтобы вовремя засечь новые фокусы Легиона, если таковые последуют. А в последней оставшейся комнате устроили столовую, причем Лола лично озаботилась ее оснащением. Она заявилась вторично уже после десяти, и Платону с Гаденышем пришлось дважды спуститься к ее машине, чтобы поднять наверх все привезенные ею сумки с посудой, продуктами и бутылками.

— Новоселье нужно отпраздновать, — пояснила она деловито, — иначе толку не будет.

Так получилось, что стол был накрыт как раз к полуночи. Пока Платон откупоривал шампанское, Гаденыш доверил Лоле включить следящую аппаратуру. На панелях индикаторов загорелись зеленые лампочки, на одном мониторе высветились данные о готовности излучателей к работе, а на втором повисла надпись: «Зафиксировано сигналов — 0». Блок инициации излучателей был пока отключен.

— Ни хера себе Новый Год, — высказался Гаденыш, опорожнив свой фужер, за что тут же заработал от Лолиты ласковый подзатыльник, перешедший в легкое поглаживание.

— Не надо так выражаться при дамах… Тебя еще воспитывать и воспитывать.

Но от аналогии с Новым Годом никто уже отрешиться не мог, и за столом установилась праздничная атмосфера. Первый шаг к предстоящей войне с Легионом был сделан, и всем хотелось верить в победу.

К сожалению, общая эйфория длилась недолго. В ноль пятнадцать на пульте управления заверещал звуковой сигнал, и все четверо, вскочив из-за стола, бросились в соседнюю «аппаратную». На панелях приборов мигали красные лампочки, а на мониторе возникла надпись: «Зафиксировано сигналов — 1», и рядом с ней — табличка с указанием времени, даты, направления, с которого поступил импульс, частоты, интенсивности и характера модуляции. Кроме того, была загадочная для Марго и Платона строка: «Природа сигнала — тип А», но им сейчас было не до расспросов на эту тему.

— А вот и поздравилка от пахана! — почему-то радостным тоном откомментировал Гаденыш.

— Зато аппаратуру проверили, — не очень уверенно добавил Платон. — Отлично работает.

— Да, ты действительно классный специалист. — Лолита перевела умиленный взгляд с экрана компьютера на бутерброд с красной икрой, который держала в руке, и затем на Гаденыша, из чего стало ясно, что он ее сейчас занимает гораздо больше, чем Легион.

Сразу же последовал телефонный звонок Лизы: она, пунктуально выполняя договоренность, сообщила, что ей приснился дурной сон.

— Слушай, начальница, я здесь боюсь ночевать, — запричитал Гаденыш, формально адресуясь к Марго, но при этом просительно и нахально заглядывая в глаза Лолиты.

— Не егози, — лаконично оборвала она его стоны и величественно объяснила Марго: — Джентльмен хочет сказать, что нам с ним пора обсудить текстовые вторжения в систему Легиона… Но сначала мы должны выпить и закусить. Мой братец уже пятнадцать лет пытается испортить мне аппетит, но ему ни разу не удалось это сделать.

Ее речь немного сгладила гнетущее впечатление, но все знали, что именно в данный момент какой-то бедолага, быть может, совсем рядом, вспарывает себе вены. И, естественно, мысли каждого занимал вопрос: случайное это совпадение или очередная висельная шутка Легиона?

— Это случайность, — решительным тоном ответил за всех Платон, — знай он, что мы тут затеваем, он предупредил бы нас более существенным жестом… Думаю, Лола права: нам нужно выпить и закусить.

Он вернулся к столу и принялся разливать водку, всем своим видом давая понять, что единственный достойный ответ на вылазку Легиона — перейти на крепкие напитки.

Но вечер все равно не заладился. Лолита с Гаденышем, пребывавшие в очевидном сексуальном томлении, вскоре откланялись, а Марго и Платон слишком устали, чтобы долго засиживаться за столом.

Уже в постели, приноравливаясь к новому, непривычному месту спанья, Марго, не удержавшись, спросила:

— Ты действительно думаешь, что здесь не опасно?

— Если мы начнем шарахаться от каждого звонка на пульте, — в голосе Платона прозвучало еле заметное раздражение, — то далеко не уедем. Не в такую игру играем.

Ночь прошла спокойно. Утром, восприняв наставления Марго буквально, Паулс самолично привела Гаденыша. В отличие от Лолиты, годившейся для обложки модного журнала, он выглядел потрепанным и усталым, но на кошачьей физиономии мерцала сытая улыбочка.

— Докладываю, начальница: заключенный номер тысяча двести пять прибыл во вверенное вам исправительно-трудовое заведение, — отрапортовал он с шутовской почтительностью, краем глаза следя за реакцией Лолы на свою выходку.

— Не кривляйся, а то пожалеешь, — пропела та в ответ и, послав ему воздушный поцелуй, удалилась.

Расчет Марго оказался верен: теперь, несмотря на постоянное недосыпание и облезлый вид, Гаденыш стал трудиться с удвоенной энергией. Уж чему-чему, а вертеть мужиками Лолка за свою распутную жизнь научилась.

Помимо работы на компьютере с вирусами и текстами, Гаденыш успевал мастерить еще какие-то приборы, пополнявшие его парк «вспомогательной аппаратуры», которая и так уже в его комнате занимала стеллаж во всю стену. Марго потребовала объяснений, для чего это делается.

— Как бы тебе объяснить, начальница… Это что-то вроде мышеловки, ловушка для Легиона. Задел на будущее, на случай, если первый раунд мы проиграем.

— А конкретнее?

— Все очень просто. Ты же знаешь, что надежность канала передачи связана с несущей частотой таким отношением. — Он написал на листе бумаги громоздкую формулу. — Но, с другой стороны, энтропийные критерии нам подсказывают. — Последовали еще две строки формул. — В результате мы приходим к дилемме. — Он исписал значками и цифрами все оставшееся место.

Издевается, сволочь… Да, комиссарская доля нелегкая. Придется терпеть. И не припугнешь его — тут же нагадит.

— Ладно, делай, что хочешь. Но без моего ведома ничего не включай. С Легионом шутки плохи.

Марго поручила Лоле выяснить, что такое затевает Гаденыш. Но, хотя той бабьей хитрости не занимать, вытянуть из него не удалось ничего.

— Темнит и не клюет ни на какие наживки, — объяснила она Марго через неделю. — Скорее всего, просто блеф. Лагерные замашки. Да ну его… Главное, через пару дней мы будем готовы.

11

На последний военный совет перед началом решительной схватки с Легионом Лола явилась с букетиком гиацинтов, который ей преподнес на автостоянке совершенно незнакомый человек.

— Господи, — удивилась Марго, — да ведь уже весна, а я и не заметила… до чего же мы одичали.

Обсуждение придумок Гаденыша было чисто формальным. Никто из троих не мог не то что корректировать его предложения, но даже достаточно обоснованно с ними согласиться. Он разработал несколько вирусов с разными периодами активизации, которые должны были допечь Легиона, как выразился Гаденыш, на микро- и макроуровнях. Кроме того, они с Лолитой составили больше сотни текстовых провокаций, то есть разнообразных рекламных сообщений, где так или иначе упоминалось слово Легион. Цель состояла в том, чтобы ввести имя Легиона в массовый обиход в дурном, пошлом контексте навязчивой газетной и телевизионной рекламы или двусмысленных объявлений, имея в виду в будущем увязать с этим именем любые шокирующие общество преступления и массовые бедствия. У Гаденыша были уже готовые соображения, как это сделать.

Все идеи были одобрены без споров, обсуждались только технические аспекты. Внедрением вирусов Гаденыш намеревался заняться сам, причем, хотел это сделать прямо из той квартиры, где все они находились. Платон считал, что лучше воспользоваться телефоном одной из «явочных» квартир, но Гаденыш находил эту предосторожность излишней, утверждая, что выяснить, с какой телефонной линии в компьютерную сеть попал вирус, не под силу не только Легиону, но и самому Господу Богу. Сошлись на том, что он передаст свои начиненные вирусами файлы с домашнего модема Лолы.

— Легион меня еще ни разу не трогал, — флегматично пояснила она, — а возможностей было хоть отбавляй.

С подачи Лолы Гаденыш прочитал краткую лекцию о том, как будут работать его вирусы. Он их запустит по нескольким каналам в Интернет, а кроме того в наиболее разветвленные компьютерные сети, например, банковские или железнодорожные. Проникнуть в них — для него пустяк. Существующие антивирусные программы их не обнаружат, об этом он позаботился, и пользователи на первых порах их вообще не почувствуют. Постепенно активизируясь, вирусы сформируют кодовые комбинации цифр, или букв, или слов, включая ключевое слово «Легион», которые периодически будут появляться на экранах и в распечатках компьютеров, никак, впрочем, не вредя пользователю. Таким образом вирусы в массовом порядке начнут мигрировать из компьютеров в головы людей, на ходу трансформируясь в «мозговые» вирусы. В мозгах людей должны сформироваться своеобразные информационные «тромбы», каковые и так имеются у любого человека, но эти будут специализированы нужным образом. Большинство людей их вообще не заметит, и никто уж не придаст значения тому, что, сталкиваясь с определенными сочетаниями цифр, букв или слов, человек на долю секунды будет выпадать из мыслительного процесса, а затем с удивлением вспоминать: «О чем же это я думал». В конце концов, нечто подобное с каждым происходит хотя бы один раз на день. Но как только данный конкретный мозг должен будет занять свое место в мыслящей цепочке Легиона, эффект информационных «тромбов» будет взрывной: человек сможет совершить действия, прямо противоположные тем, которых потребует участие в гигантском разуме Легиона. Все, что он сказал, объяснил Гаденыш, литературно и приблизительно, и относится только к одному варианту вируса — макровирусу, но суммарный эффект, как он надеется, должен привести если не к полному разрушению, то к серьезным сбоям в функционировании «этой проклятой империи мысли».

Марго и Платон невольно переглянулись — такой академической речи от Гаденыша они еще не слышали.

Военные действия начались. Гаденыш засел за компьютер в квартире Паулс, а сама она занялась газетными и телевизионными объявлениями. Действовать ей пришлось через подставных лиц, и она столкнулась и с извечной дилеммой всех конспираторов: действуешь сам — рискуешь «засветиться», нанимаешь посредников — рискуешь утечкой информации.

Вечером того же дня в «аппаратной» штаб-квартиры Гаденыш включил блок активизации излучателей и поставил их на «боевое дежурство». На этот раз обошлось без шампанского, но кое-что за ужином было выпито.

Лолита была бледна, неспокойна, и все время поеживалась, как от холода, хотя в доме было тепло, даже жарко.

— Как странно: война началась, а кругом все тихо, бесшумно… Но от этого только страшнее: я кожей чувствую, как весь мир наливается какой-то жутью.

— Вы слишком впечатлительны. Как врач, советую выпить водки. — Платон был собран, его движения отличались упругой экономностью, а в сосредоточенном взгляде появился ровный азартный блеск.

Гаденыш пребывал в радостном возбуждении:

— Какая разница — тихо, шумно. Джинна из бутылки мы выпустили, и он будет мочить всех подряд. Выпьем за его здоровье!

— Ну что же, — из всех четверых Марго единственная была в своем обычном состоянии, — как говорится, и да поможет нам Бог!

Два следующих дня не принесли никаких новостей. Война обещала быть затяжной, «окопной», и «штабной» быт как-то сразу устоялся, приобретя характер привычной рутины. Днем Гаденыш возился со своей «вспомогательной» аппаратурой, на которую Марго махнула рукой, а вечером, после девяти, заходила Лолита, которая, поболтав с Марго и выпив пару рюмок, уводила его на ночь к себе домой. Чтобы контролировать неожиданные выходки Легиона, если таковые последуют, в маленькой комнате поселили Лизу. Днем она имела привычку спать, и во сне без ущерба переносила отрицательную энергию Гаденыша, а по ночам штудировала свои колдовские книги, что избавляло Платона и Марго от утомительных дежурств в ночную смену. Днем Марго и Платон по очереди дежурили в аппаратной, где один из двух телевизоров всегда был включен и настроен на местный канал, дабы не прозевать сколько-нибудь значительных городских событий.

Тишина нарушилась на третий день после объявления войны Легиону. В десять утра загудели зуммеры системы слежения, тотчас заверещал звуковой сигнал блока управления излучателями, вслед за ними поочередно пискнули оба рабочих компьютера, оповещая, что получена новая информация, и дежурные приборы в течение нескольких секунд перемигивались красными и желтыми лампочками сверх постоянно мерцающих зеленых. Затем вся аппаратура успокоилась. На следящем компьютере, которому было предписано начать отсчет импульсов заново, появилась строка: «Зафиксировано сигналов — 1», и характеристики сигнала, а на втором, управляющем излучателями, высветилась надпись: «Подавлено сигналов — 1», и под ней номер излучателя, продолжительность и мощность подавляющего импульса.

За несколько минут до этого события Лолита привела Гаденыша, и он мог в полной мере насладиться своим триумфом.

Все напряженно ожидали дальнейших действий Легиона, и даже Лола задержалась на полчаса, решившись опоздать в офис, что для нее было очень серьезной акцией. Но за полчаса ничего не случилось, и она отбыла на работу.

Следующий импульс был запеленгован через полтора часа, затем, уже третий сегодня, — через сорок минут, а потом через восемь минут — еще два, с промежутком всего лишь семнадцать секунд. Все они были подавлены, и атака Легиона захлебнулась.

Ожидание стало крайне томительным. Тишина казалась опасной и напряженной, в любую секунду мог начаться новый шквал наступления, и никто не знал, чего еще можно ожидать от Легиона. Чтобы не сидеть без дела, Платон решил проверить уже сработавшие излучатели и переместить их на новые позиции, имея в виду выяснить, станет ли Легион их уничтожать. Ему удалось найти только четыре из пяти приборов, а второй, по порядку работы, бесследно исчез. Тем не менее, управляющий излучателями компьютер еще в течение почти двух часов утверждал, что номер второй исправен, а затем отметил прекращение его действия.

— Раскурочили, суки, — обиженно констатировал Гаденыш.

Ему ничего не оставалось, как засесть за новую, дополнительную партию излучателей. Эти приборы второго поколения должны были извещать управляющий компьютер о любом изменении своего местоположения.

Снова наступило затишье. Из-за напряженного ожидания время тянулось бесконечно.

Через три дня начали поступать сообщения от милицейского осведомителя Лолы: каждое утро в разных концах города, в безлюдных закоулках, в подвалах, на чердаках, обнаруживались трупы варварски убитых людей, со вспоротыми венами. За неделю насчиталось полтора десятка убийств. О самоубийствах не могло быть и речи: на всех трупах имелись следы насилия, часть жертв была связана или прикована к массивным предметам наручниками. Милиция даже не пыталась засекретить эту информацию от репортеров, а те, мгновенно уловив связь с загадочными самоубийствами «по-легионовски», не скупились на броские заголовки. «Легион жаждет крови», «Легион обнажает зубы», «Легион-кровопийца» — каждый из газетчиков изощрялся, как мог.

— Это надо же, начальница, такой интеллект, а работает так грубо, вручную, — откомментировал события Гаденыш. — По-моему, он психует. Похоже, наш СПИД начал работать.

Его физиономия расплылась в самодовольной улыбке, Марго же испытывала труднопреодолимое искушение закатить ему увесистую оплеуху. Вот удивился бы…

Убийства прекратились так же внезапно, как начались, и опять пришлось ждать дальнейших действий Легиона. Марго впервые задалась вопросом, который ей раньше не приходил в голову: выдержит ли ее собственная нервная система эту войну? Да и Платону внешняя невозмутимость давалась нелегко — Марго его знала достаточно хорошо, чтобы почувствовать это. По вечерам они оглушали себя изрядными дозами алкоголя — иначе не удавалось заснуть, а с утра Лиза отпаивала их отварами своих лесных трав. Лолита тоже созналась Марго, что сейчас они с Гаденышем больше пьют, чем занимаются сексом. А Марго отдельно отметила, что последнее время во взгляде Лолы, когда она смотрит на Гаденыша, взамен прежнего умиления появилась скука. Она, как паучиха, решила Марго, после полового акта норовит слопать партнера.

До сих пор легче всех переносила нервозную обстановку самая хрупкая участница военных действий — Лиза. Но теперь она жаловалась, что по ночам ощущает воздействие отрицательной энергии, и более того, утверждала, что источник ее находится в комнате Гаденыша, несмотря на его отсутствие.

Марго сразу насторожилась. В первый же раз, когда Гаденыш удалился на ночь к Лолите, он перед уходом тщательно запер на ключ дверь своей комнаты.

— Извини, начальница, — криво усмехнулся он, — это мои лагерные заморочки. У меня так долго не было двери, которую я мог бы запереть, что нуждаюсь в такой психотерапии.

Марго тогда лишь пожала плечами. Днем дверь в его комнату была прикрыта, и они с Платоном изредка к нему заходили, но не видели ничего, кроме компьютеров, книг, пустых бутылок, раскиданных всюду радиодеталей и компьютерных плат да стеллажей со «вспомогательной» аппаратурой. Неужели он все-таки там что-то прячет? Кто его знает, человек лагерный…

Немецкие корни Паулс сказывались в практичности, которую она не теряла ни при каких обстоятельствах. И, в частности, арендуя «штабную» квартиру, она сделала это за счет своей фирмы, которой в ближайшее время понадобится новый, дополнительный офис. Зная Лолу, Марго не сомневалась, что у нее есть комплект запасных ключей, и скорее всего не один. Так и оказалось на самом деле, и Лола тайком от Гаденыша передала Марго нужный ключ.

Ночью, как только Лиза заявила, что потоки дурной энергии устремились в пространство, Марго разбудила Платона, и они втроем отправились с инспекцией на территорию Гаденыша.

Войдя, Платон не сразу нащупал на стене выключатель, и некоторое время они стояли у двери в темноте. То, что они увидели, впечатляло. Там, где днем всю стену заполняли только серые панели приборов на стеллажах и сплетения электрических кабелей, сейчас сияло и переливалось цветными огоньками многоглазое чудище, в нижней части которого на экране компьютера плясали таблицы, надписи, бесконечные ряды чисел и разноцветные схемы. Когда Платон, наконец, включил свет, праздничная декоративность зрелища исчезла. Перед ними было всего лишь несколько десятков разнокалиберных приборов, управляемых компьютером и миганием сигнальных лампочек, выражающих свое усердие в работе, но ощущение, что это — некий машинный монстр, живущий собственной злокачественной жизнью, осталось.

— Каков прохвост, — изумилась Марго, — вспомогательная аппаратура… задел на будущее… Но все-таки, что же это такое?

— Даже приблизительно не догадываюсь, — обескураженно пробормотал Платон, — но от него достоверно несет какой-то дурью.

— Вот, вот, — подхватила Лиза, — я же говорила, сильная отрицательная энергия. ОНО излучает сигналы, непонятные мне, но они сродни сигналам Легиона. Они одной породы. Я чувствую, эта штука — опасная. Она может приманить сюда Легиона.

Марго неприятно укололо то, что Лиза применительно к этой установке Гаденыша употребила местоимение ОНО — в свое время они с Платоном, еще не осознав реальности Легиона, именно так называли его. Подавив возникший где-то в солнечном сплетении страх, грозящий заполонить все ее существо и парализовать разум, Марго заставила себя сказать небрежным тоном:

— Ладно, экскурсия окончена. Думаю, трогать эту штуку не стоит, авось, до завтра ничего не случится.

Но спать уже никому не хотелось. Марго и Платон уселись за стол пить кофе, и Лиза присоединилась к ним со своими травами.

Утром Гаденышу устроили перекрестный допрос. Он юлил и паясничал, утверждая, что все это — лишь пробные поделки, попытка создать индикаторы излучений Легиона более совершенные, чем у них сейчас в работе.

— Ты пойми же, начальница, он, паскуда, наверняка будет видоизменяться, и нам нужны средства, чтобы отследить его эволюцию. Я ведь только для тебя и стараюсь!

Дав ему покривляться вволю, Марго встала и, заложив руки за спину, отошла к окну. Гаденыш съежился, по опыту зная, что такое поведение следователя не предвещает хорошего.

— Вот что, — служебным голосом сказала Марго, — мне твоя «вспомогательная» аппаратура не нравится. Если ты сейчас же не объяснишь, что это такое, так, чтобы я поверила, я все это немедленно выключу и отдам на экспертизу, кому сочту нужным.

Взгляд Гаденыша стал по-крысиному загнанным, и рот ощерился — казалось, он подыскивает подходящий предмет, чтобы его укусить. Но он продолжал упорно молчать.

— Как знаешь. — Пожав плечами, Марго, не спеша, направилась к его комнате.

— Остановись, начальница! — завизжал Гаденыш и попытался броситься на нее, но Платон усадил его на место столь энергично, что стул под ним чуть не развалился.

— Ах ты, волчара, убить хочешь? — Гаденыш, снова вскочив, попытался ударить Платона, и тот завернул ему руки за спину.

Пытаясь выскользнуть, Гаденыш извивался, визжал и всхлипывал, на губах появилась пена — у него началась уже непритворная истерика.

— Он похож на одержимого, из которого изгоняют бесов. — Лиза подошла к нему вплотную и внимательно оглядела. — Я приведу его в норму. — Она приблизила к голове Гаденыша раскрытые ладони.

— Ведьма, сука, колдунья вонючая! — заверещал тот. — Уберите от меня эту шаманскую курву! — Он попытался боднуть Лизу головой.

Платон отвесил ему крепкую затрещину, как показалось Марго, не только по необходимости, но и с удовольствием. Гаденыш мигом успокоился.

— При истериках иногда помогает, — флегматично заметил Платон.

— Что же ты, начальница, делаешь? — горестно, но спокойно запричитал Гаденыш. — Я ведь эксклюзивно для тебя стараюсь. Этими штуками, — он махнул рукой в сторону пульта управления излучателями, — ты Легиона не добьешь. Надо знать, что он будет вытворять дальше. А там, — он повернулся к двери в свою комнату, — там самообучающаяся модель Легиона. Сечешь? Виртуальный Легион, ручной, домашний. Он сейчас в стадии обучения, а когда сформируется, можно будет прогнозировать все действия настоящего Легиона. Иначе его не победить.

— Предположим. Но он все время излучает в пространство какие-то сигналы. Для чего это?

— Ты совсем не знаешь кибернетики. — Гаденыш сокрушенно покачал головой. — Обучающаяся программа может эволюционировать только в режиме диалога. Это азы науки, начальница.

— Постой, снова концы с концами не сходятся. Легион почти две недели молчит. О каком же диалоге с ним может идти речь?

— Ох, начальница, на одних силовых, грубых импульсах модель не построишь. У Легиона бесчисленное множество разнообразных сигналов. Они имеют свои особенности — ну, там, спектр частот и характер модуляции. А эта машина научилась их узнавать. Пока она у него только учится, а потом сможет его сбивать с толку, блокировать любые его движения. Это единственный путь к победе, начальница.

Общее молчание длилось почти минуту.

— Похоже, сейчас не врешь, — произнесла, наконец, Марго. — А если врешь, то не полностью. Только зря ты это без спросу затеял… — Она оглядела всех, сидящих за столом. — Теперь нам предстоит решить, насколько опасно это виртуальное ручное чудовище.

— Да нисколько не опасно, начальница, — хлопотливо заговорил Гаденыш, хотя Марго адресовалась явно не к нему. — Это же вроде ослабленной культуры бактерий, которая для прививок. Сечешь? Не сама холера, а сыворотка от холеры.

— Раз твоя машина принимает сигналы Легиона, он принимает ее сигналы, и в конце концов заинтересуется ими. — В голосе Марго появились раздраженные нотки. — Ты своими игрушками можешь засветить нашу квартиру.

— Да ты что, начальница? Легиону не до того, мало ли, какие-то сигналы. Их наверняка в мире много. Ну, а если со временем и заинтересуется, то гандошить сразу не станет. Ведь он ему, хоть и машинный, а родственник. — Гаденыш радостно усмехнулся собственной шутке.

— Или ты опять что-то темнишь, или у тебя голова не в порядке, — раздумчиво констатировала Марго. — Скорее, думаю, первое… Так что будем делать?

Платон предложил соломоново решение: виртуального Легиона не уничтожать, а перевезти в другое место, например, в одну из «явочных» квартир в «зону».

— Поближе к оригиналу, — сухо улыбнулся он.

— А по-моему, эта штука опасна, где бы она ни находилась, — робко вставила Лиза.

— Ты права, девочка, — грустно согласилась Марго, — только нынче мы в таком положении, что, куда ни ткнись, кругом все опасное.

— Нельзя, начальница, даже на время нельзя его отключать, — снова затараторил всем уже надоевший своими причитаниями и враньем Гаденыш.

— Это твои проблемы, — жестко оборвала его Марго, отдельно раздраженная тем, что он по отношению к этой дурацкой машине воспользовался местоимением мужского рода. Значит, и впрямь видит в ней Легиона…

Перебазирование виртуального Легиона на новое место жительства потребовало трех рейсов на машине. Гаденышу обещали возможность навещать свое детище раз в сутки.

Разборка с Гаденышем всем, включая его самого, предоставила определенную эмоциональную разрядку. Но теперь ситуация сидения на вулкане в ожидании, когда он проснется, возобновилась.

Марго с беспокойством стала замечать в глазах Лолиты, когда она смотрела на Гаденыша, неудовольствие — слава Богу, пока не отвращение. Сколько еще у нее хватит сил нести этот крест?.. До сих пор своих обязательств она не нарушала. Пусть терпит… Труженица…

Вулкан бездействовал ровно пятнадцать суток. Извержение началось ночью, во втором часу, с обычных импульсов Легиона, предписывающих самоубийства. Они методично следовали точно через минуту в течение часа, всего шестьдесят сигналов, и все были подавлены. Такого массированного наступления Легион еще не предпринимал, и Платон решил на всякий случай вызвать Гаденыша. Его извлекли телефонным звонком из постели Лолиты, и она пришла вместе с ним, желая поглядеть, что происходит. Как выяснилось позднее, ее любопытство спасло ей жизнь.

В отражении первой атаки Легиона участвовали шестьдесят излучателей, а всего их теперь по городу было установлено около трехсот. Резерв был велик, но кто знает, быть может Легион решит одолеть эти электромагнитные бомбы измором, повторяя свои импульсы бесконечно? Впрочем, рассуждал Платон, если возможности самого Легиона, в смысле импульсов, неограничены, то вряд ли то же самое относится к физическому уничтожению излучателей. В любом случае Платон хотел выяснить, будет ли Легион громить излучатели, а если будет, то какими методами, и заранее установил несколько из них так, чтобы дома, на чердаках которых они находились, были видны из «штабной» квартиры в бинокль. Два из этих излучателей попали в число первых шестидесяти, и теперь Платон поочередно с Марго непрерывно наблюдали за соответствующими двумя высокими крышами.

Ответ не заставил себя долго ждать: сразу же после появления Гаденыша и Лолиты последовали две вспышки, и через пару секунд донесся приглушенный расстоянием грохот двух взрывов. Одновременно компьютер сообщил о выходе из рабочего состояния соответствующих излучателей. Легион опять воспользовался старым добрым гранатометом. Да и что еще, собственно, можно было придумать?.. В обоих домах после взрыва начался пожар, в бинокль были ясно видны языки пламени. Значит, этой ночью надо ожидать по меньшей мере шестьдесят пожаров. Дорого же ценит Легион свою нематериальную персону…

Физическая агрессия Легиона требовала изменения тактики. Платон поручил Гаденышу перекоммутировать излучатели таким образом, чтобы каждый очередной включался подряд столько раз, сколько успеет сработать до своего уничтожения. Гаденыш выполнил это задание, набрав короткую команду на клавиатуре компьютера.

Марго задала ему вопрос, до которого, как ни странно, до сих пор никто не додумался: а не может ли Легион запеленговать радиоприказы, передаваемые из штаб-квартиры излучателям?

— Не может, — уверенно заявил Гаденыш, — это сообщения на частотах мобильных телефонов, они неотличимы от обычных телефонных переговоров. А уж этой ночью, начальница, думаю, много людей будут звонить друг другу.

Он расплылся в веселой ухмылке, и Марго почувствовала, что желание съездить ему по физиономии становится для нее дежурным.

Вскоре грохнул совсем близкий взрыв, под ногами затрясся пол, и в окнах задребезжали стекла. Марго и Платон переглянулись: он предусмотрительно не разместил ни одного излучателя в радиусе километра от точки, где они сейчас находились.

— Не твоя ли это квартира? — Марго с любопытством глянула на Паулс: если это так, то не иначе ангелы-хранители надоумили ее заявиться сюда. Она крайне редко проводила ночи вне дома.

Лола набрала номер своего телефона и долго слушала в трубке гудки.

— Ах ты, дрянь, неужели… — Она побледнела так, что ее лицо стало похоже на маску Пьеро. — Автоответчик не работает… похоже, линия оборвана.

— Я схожу, проверю, — вызвался Платон.

Он вернулся через пятнадцать минут:

— Да, так и есть. Весь этаж разнесло, но пожар не сильный.

Лола была в шоке и торопливо повторяла Марго:

— Он меня никогда не трогал… Это кто-то другой… Он бы меня не тронул… Это кто-то другой…

— Бог с тобой, опомнись, — попыталась урезонить ее Марго, — кому еще могло такое понадобиться? И вообще… думаю, с нас хватит одного Легиона.

— Легион бы меня не тронул… Это кто-то другой, — продолжала однообразно талдычить Лола, и Марго ничего не осталось, как прибегнуть к испытанному средству, хорошей стопке водки.

— Налей-ка и мне, начальница, — засуетился Гаденыш, — я тоже нервный.

В результате выпили все. К Лоле вернулся нормальный цвет лица и обычный товарный вид, но испуг ее не прошел.

— Понимаешь, мне плевать на квартиру. Она застрахована, а самые нужные документы с собой… И все-таки: Легион бы меня не тронул. Это кто-то другой.

— Ну вот, затвердила сорока Якова… Ты прямо как Галилей. — Марго засмеялась, но слова Лолы засели в ее уме болезненной занозой.

— Ладно, попробуем улыбнуться. — На лице Лолиты появилась хотя и не слишком веселая, но улыбка. — У меня, знаешь ли, от всего этого аппетит разыгрался. Ночевать мне все равно негде, так что пойдем-ка, приготовим пищу… Место женщины, в конечном итоге, на кухне.

Поняв, что она болтовней пытается заглушить страх, Марго согласно кивнула.

Разогрев еду и направляясь в столовую, чтобы накрыть стол, они застали в «аппаратной» удивительную картину: Лиза, Платон и Гаденыш, которые в обычных условиях ближе, чем на два метра, друг к другу не подходили, теперь сидели, тесно сомкнув плечи и завороженно смотрели на экран монитора.

— Ты только посмотри, — громко изумилась Марго, — ну прямо как на футбол глазеют!

— А ты глянь сама, начальница, — бодро отозвался Гаденыш, — такого чемпионата ты еще не видала!

Она подошла поближе. Компьютер коротко пискнул, и на экране возникла надпись: «4.02. Отказ излучателя № 28». Помигав, надпись исчезла, а взамен нее появились две строки: «Неисправных излучателей — 28. Готовы к работе — 275».

Платон встал и поглядел на часы:

— За полтора часа он уничтожил почти половину сработавших приборов. Значит, наш обеденный перерыв продлится еще столько же. Полагаю, есть смысл подкрепиться.

За столом он выглядел совершенно невозмутимым. Вот ведь, пришло в ум Марго, ему бы надо быть генералом, войска в атаку водить… а он почему-то врач… впрочем, какой он сейчас врач… И вообще, как все странно… В городе творится черт знает что, а они, по сути и заварившие всю эту кашу, преспокойно едят и пьют… и назад пути нет…

Словно прочитав ее мысли, Гаденыш вытер усы и жизнерадостно заявил:

— Картина Репина «Пир во время чумы».

— Поразительно, — сморщилась брезгливо Лолита, — до чего же ты любишь банальности.

— Да куда уж нам, мы люди простецкие, — злобно ощерившись, заныл Гаденыш. — Это ты — телка из литерного коровника… А «Гибель Помпеи» не хочешь?

Глаза Лолиты сузились, она отложила вилку и оглядела Гаденыша, будто только сейчас увидела. Марго, опустив руку под стол, сильно сжала ее колено.

— Беру свои слова назад, — после паузы промурлыкала Лола, — ты действительно эрудит.

Шестидесятый излучатель был уничтожен в пять тридцать три, и ровно через четыре минуты началась новая атака Легиона. На этот раз она носила шквальный характер. Интервал времени между первыми двумя импульсами составил тридцать секунд, третий импульс последовал еще через пять секунд, затем промежутки стали все более сокращаться, и надписи на экране превратились в мельтешащий хаос. Только позднее, запросив компьютер, Гаденыш выяснил, что их частота иногда достигала десяти в секунду. Источников питания излучателя номер шестьдесят один хватило на семьдесят два импульса, после чего был включен следующий. Этот натиск Легиона длился шестнадцать минут с секундами, затем атака захлебнулась. На ее отражение были полностью истрачены энергетические ресурсы ста тридцати двух излучателей.

Хотя работала исключительно электроника, Марго и Платон чувствовали себя совершенно выпотрошенными, будто воевали с врагом врукопашную. Лола с трудом справлялась со страхом, ей мерещилось, вот-вот произойдет что-то невообразимо ужасное. Гаденыш, наоборот, чувствовал себя превосходно, сыто улыбался и с удовлетворением поглядывал на свою аппаратуру. Тяжелее всех далась эта вакханалия электромагнитных и биополей Лизе — как она сказала потом, ее ощущения были такими, будто ее пятнадцать минут подряд дубасили палкой по голове.

Но сейчас всех пятерых занимало не столько собственное самочувствие, сколько вопрос, почему Легион прекратил наступление? В его неограниченных возможностях испускать свои дьявольские импульсы не сомневался никто. Еще полчаса такой же интенсивной «работы» — и они остались бы безоружными. Почему же он остановился?

— Думаю, у него крыша едет. Наши вирусы-то работают, — предложил свою версию Гаденыш.

— Ой ли, — усомнилась Марго.

— Вирусы работают, — настаивал он. — СПИД сам собой не проходит. Бараньи мозги, которые использует Легион, могут взбеситься, если им покажется, что результаты его деятельности слишком крутые.

— Э-эх, — вздохнула Марго, — вилами на воде писано.

Никто из остальных не пожелал вмешиваться в их диалог. В тот момент они еще не знали, какими бедствиями обернулись для города эти четверть часа почти непрерывной работы излучателей.

В шесть часов заработало телевидение, и положение стало постепенно проясняться. Расхожая репортерская версия была такова: во всем виновата небезызвестная изуверская банда под названием «Легион». Один из журналистов пустил в оборот труднопроизносимое и тем не менее прижившееся словечко «бандсекта». Этой ночью бандсектанты терроризировали город с целью вскоре предъявить свои требования, и, судя по масштабам террора, претензии их должны быть чудовищными. Они устроили несколько десятков взрывов и пожаров, опять убили больше десяти человек печально известным «легионовским» способом, вспоров им вены, и в довершение всего привели в действие электромагнитную бомбу, из-за которой на пятнадцать минут в радиусе сорока километров вышла из строя вся электроника. При посадке в аэропорту столкнулись два пассажирских самолета, три транспортных самолета потеряли в воздухе управление и совершили вынужденную посадку, причем один вдребезги разбился, произошло не менее двух столкновений поездов, имеются сведения о многочисленных авариях на производстве. Для борьбы с террористами ночью были подняты по тревоге все резервы спецназа. Население просят не паниковать, ситуация под контролем, и в ближайшие часы в городе будет наведен полный порядок.

Местные радиостанции излагали события менее официально и охотно делились пока не подтвержденными сведениями. Бандсектанты для своих взрывных акций пользуются гранатометами и в качестве объектов нападения выбирают нежилые дома, надо думать, не желая прежде времени восстанавливать против себя население. Спецназу ночью удалось изловить по меньшей мере троих гранатометчиков. Два первых действовали в паре. Они оказались телохранителями солидного коммерсанта и утверждают, что не помнят, ни почему покинули дом своего клиента, ни где раздобыли гранатомет, ни зачем стреляли в верхний этаж пустого дома. С третьим же бомбистом ситуация, якобы, еще более причудливая: им оказался один из спецназовцев, час назад еще спавший в своей казарме; понятное дело, он тоже ничего не помнит.

Один из досужих газетчиков предложил свое, весьма оригинальное, толкование событий: Легион — никакая не банда, а злобный сверхмозг, выращенный учеными для военных целей. Но они, как всегда, что-то недоглядели, и сверхоружие, взбесившись, вырвалось на свободу. Как ни странно, эта гротескная выдумка была ближе к истине, чем другие разумные версии.

Несмотря на успокоительные заверения властей, с семи утра началось повальное бегство людей из города. На всех магистралях возникали безнадежные «пробки», и число дорожно-транспортных происшествий не поддавалось учету. Пригородные поезда были набиты битком, междугородные автобусы на автовокзале брали штурмом.

Но поскольку новых случаев насилия и провокаций не последовало, подавляющая часть населения, вняв увещеваниям властей, вернулась к обычной жизни и отправилась на работу.

Паулс тоже в свое урочное время поехала в офис.

— Экая ты, однако, упрямая, — одобрительно заметила ей Марго.

— Упрямство здесь ни при чем, — с полной серьезностью возразила Лола, — просто для меня отношение к работе равно отношению к Богу.

Сразу после ее отъезда Гаденыш стал проситься проведать своего «виртуального Легиона».

— Ты же пойми, начальница, — вдохновенно убеждал он Марго, — здесь все на автоматике, есть я или нет, работает одинаково. А излучателей осталась как раз половина. Еще один наезд Легиона, и им конец. А что дальше — кранты. Сейчас самое время, когда у него крыша едет, парализовать его изнутри. Хватит ему людей гандошить. Мы с тобой и так уже сколько народу замочили.

Он, как всегда, точно попал в уязвимое место. Марго мучила именно эта мысль. Ей вспомнились слова Лолы: «Ты — американский шериф. Он полгорода разнесет, половину людей перестреляет, но преступника все-таки прикончит». Давняя шутка обернулась теперь реальностью.

Рассуждал Гаденыш логично, и особых причин возражать у Марго не было. Ее вводило в сомнение только одно: слишком уж страстно он рвался на свидание со своим ручным чудовищем. Впрочем, что он за час-другой сможет там натворить…

— Ладно, езжай. Мы с Лизой хоть пару часов отдохнем от тебя.

Очутившись на «явочной» квартире, Гаденыш предложил Платону:

— Послушай, ты оставь меня на пару часов, а сам пока съезди туда, чтобы наши тетки не дергались. Все-таки, мужик в доме — для них большое дело.

Прозвучало это естественно, но Платона насторожило одно: голос Гаденыша был дружелюбным, в нем не чувствовалось стремления ни досадить, ни поиздеваться над собеседником. Значит, что-то не так…

— Нет, — жестко ответил он, — я подожду тебя здесь. Даю тебе ровно час.

— Как знаешь, — пробормотал Гаденыш рассеянно и уселся перед компьютером.

Платон же расположился в кресле и принялся курить сигареты одну за другой, чтобы не заснуть после этой сумасшедшей ночи. Все же, под мягкое стрекотание клавиатуры и периодическое попискивание компьютера, он впал в приятную прострацию, не теряя при этом ощущения реальности.

Последнее, что Платон почувствовал перед тем, как потерять сознание, были спазмы в горле и резь в глазах.

Очнулся он от настойчивых телефонных звонков. Дотянувшись до трубки, он услышал голос Марго:

— Почему ты не берешь трубку? Уже четыре часа.

— У тебя все в порядке? Тогда подожди. Я кое в чем разберусь.

Ни Гаденыша, ни его аппаратуры в квартире не было. Все еще ощущая жжение в глазах и носоглотке, Платон с трудом встал и, цепляясь за стены, пошел в ванную, промыл глаза и прополоскал горло. Стало немного легче.

Он проверил карманы: автомобильные права и ключи от машины исчезли. Под креслом валялся газовый баллончик — не без натуги нагнувшись, он сунул его в карман и вышел на лестницу.

Свежий весенний воздух оказался целительным, Платон быстро приходил в себя. Машина стояла на месте. Вскрыв ее с помощью ключей от квартиры и лишь слегка попортив замок, он нашел в перчаточном ящике запасные ключи. Только бы не нарваться на проверку документов… мигом в бомбометатели произведут…

— Гаденыш сбежал, — доложил он лаконично Марго, — и вывез аппаратуру.

— Как это получилось? — спросила она спокойно.

— А вот так, — Платон протянул ей баллончик.

— Гм… газ «си-эс, кобра»… сильный газ. — она нажала на головку баллончика, он был пуст. — Это что же, он на тебя — целый баллончик? Мог и убить, однако. Считай, повезло.

— Где же он его взял? Ведь все время был на виду.

— Он человек лагерный. А баллончик — Лолкин, я помню. У нее, значит, и стибрил.

— Ну и сволочь!

Марго глянула на него удивленно: он крайне редко ругался.

— Ничего, поймаем, — она очень старалась, чтобы голос звучал как можно увереннее. — Только я не понимаю мотивов… Он — беглый, и может вернуться на зону. Кроме меня, никто ему не поможет. Да и деньги пообещала приличные.

— Может, Лола?

— Нет, он у нее ничего не заработал. А на бедность она не подает.

— А если он успел ее обокрасть?

— Лолка хорошо умеет смотреть за своим имуществом. И к тому же знала, с кем имеет дело.

— Тогда все концы сходятся в одну точку: его аппаратура. То-то он с ней так носился. Не знаю, чего он ждет от нее, но, видно, конкретных результатов добился, раз делает на нее ставку.

— Не обязательно. Он человек истеричный и часто принимает желаемое за действительное, потому всегда и оказывается в дерьме. На роду у него так написано.

— Он твердил, что это — модель Легиона. Неужто он выучился каким-то Легионовым штукам?

— Давай, не будем гадать. Все равно, пока не поймаем, ничего и не выясним… Давай лучше подумаем, что сейчас с Легионом делать?

— Воевать до последнего патрона. — Платон усмехнулся. — То бишь излучателя. Потом — стратегическое отступление, и все опять сначала. А пока будем уповать на эти чертовы вирусы и Господа Бога.

После семи заехала Лола и доложила, что успела обзавестись новой квартирой.

— Вот телефон и адрес. — Она вырвала листок из блокнота.

Марго рассказала ей о бегстве Гаденыша:

— Будь осторожна. Он может сейчас быть опасен.

— Я на него плетку найду. Только бы появился. Все равно ведь придется его искать… Я, пожалуй, озабочу своего человека… Давай, перезвонимся вечером. Понадобится помощь, приеду.

На прощание Лола объявила:

— Хочу похвастаться, — и, вытащив из сумочки здоровенный пистолет, протянула его Марго.

— «Глок»… серьезная игрушка. Пятнадцатизарядный? — та взвесила его на ладони. — И сравнительно легкий… Ты хочешь сказать, что тебе на него дали лицензию? Да еще так быстро?

— Заявка давно была… но после вчерашнего… сама понимаешь… — Лола свернула губы «бантиком». — Ну, пришлось поощрить…

— Ты им только без крайности-то не размахивай. Если что, это пахнет сроками, — напутствовала ее Марго.

Лиза проспала весь день. Она поднялась в одиннадцать вечера, веселая, как воробей на рассвете.

— А этого… вашего человека нет? Без него хорошо дышится.

— Ничего хорошего нет. Он сбежал, хотя еще нужен.

— Ну и ладно, обойдемся без него.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю больше, чем тебе кажется. Вот увидишь. К удивлению Марго, ее несколько приободрил наивный оптимизм Лизы.

Легион возобновил наступление сразу после полуночи. На этот раз — короткими очередями, по пять-шесть импульсов, с разрывом между ними в доли секунды. Он опять начал уничтожать излучатели, но не все подряд, а только некоторые, на выбор. Его действия казались бессмысленными. Какую цель он этим преследовал? Может быть, действительно заработали вирусы, и это — его агония?

Без десяти час Лиза внезапно вскрикнула и зажала свои виски ладонями. Марго бросилась к ней, но она уже опустила руки.

— Все в порядке. Но я чуть не потеряла сознание. Жуткий, оглушающий сигнал оттуда. — Она показала на комнату Гаденыша. — Как булыжником по затылку.

— Но там ничего нет, никаких приборов он не оставил, — возразила Марго. — Это не оттуда.

— Нет, оттуда, — заупрямилась Лиза.

Платон молча встал и направился в пустую комнату, Лиза и Марго последовали за ним. Там действительно было совершенно пусто. Только отдельные детали и мусор.

— Ты ошиблась, — подтвердил он.

— Мне показалась, ЭТО шло сверху. — Лиза поглядела на потолок. — Может, вон там?

Самая верхняя полка стеллажа отстояла сантиметров на двадцать от потолка, так что предмет, положенный на нее у стены, снизу не был бы виден.

Платон принес из прихожей стремянку и залез на ее верхнюю ступеньку. А дальше он действовал с такой скоростью, что Марго и Лиза не сразу поняли, что и зачем он делает.

Сунув руку в пространство между полкой и потолком, он вытащил оттуда излучатель, точно такой, как все остальные. Затем, соскользнув, почти спрыгнув, вниз, он бегом помчался в «аппаратную» и перед компьютером, управляющим излучателями, с размаха, изо всех сил, швырнул прибор на пол. На мониторе возникла надпись: «Отказ излучателя № 278». Он тотчас набрал на клавиатуре запрос: «Время срабатывания излучателя 278». Ответ гласил: ноль часов, пятьдесят минут.

Лиза, наконец, сообразила, что случилось:

— Он донес на нас Легиону! Да еще таким диким способом!

Платон попытался приподнять пульт управления излучателями, и Марго с ужасом поняла, что он хочет эвакуировать аппаратуру.

— Оставь! Прошло четыре минуты, в нашем распоряжении не более трех. Бежим!

— Я без этого не уйду, — его лицо превратилось в страшную плоскую маску, напоминающую скульптурные реконструкции неандертальцев.

— Я клянусь тебе, что найду его и буду водить, как пса, на цепи, пока он не сделает все это заново. Но сейчас надо бежать!

Вместе с Лизой Марго удалось вытащить его на лестницу, и все трое вприпрыжку понеслись вниз. Они были уже во дворе и успели отбежать на несколько метров от двери, когда наверху грохнул взрыв. На них посыпались разнокалиберные обломки и строительный мусор. Марго получила болезненный толчок в спину, а Лиза упала. Рядом лежал кусок штукатурки, ударивший ее по голове. Она была без сознания, в волосах показалась кровь. Платон подхватил ее на руки и побежал дальше. Он последнее время для конспирации не ставил машину на улице, а парковал ее в ближних дворах, и это сейчас их спасло, потому что, как выяснилось позднее, часть стены со стороны улицы рухнула на мостовую.

Когда они пристраивали Лизу на заднем сиденье так, чтобы ее голова оказалась у Марго на коленях, все небо осветилось яркой вспышкой, а через несколько секунд до них докатился мощный раскатистый гром, и даже сидя в машине, они почувствовали, как под колесами затряслась земля.

— Это уже не гранатомет, — пробормотал Платон, заводя двигатель.

Они проходными дворами удалились от своего пожарища и, выбравшись на широкую улицу, увидели багровое зарево над всей северо-восточной частью города, а затем там стало ползти ввысь и шириться гигантское оранжевое облако, с лиловыми и желтыми завихрениями.

— Это Охта, — беззвучно прошептала Марго.

12

Поехали к Лизе. И Марго, и Платону ее крохотная квартира казалась единственным местом, где они смогут чувствовать себя в безопасности.

Марго принялась звонить Лоле, телефон у той все время был занят, но она продолжала с упорством раз за разом набирать номер.

Платон тем временем занимался Лизой. Выяснив, что кости черепа целы, он выбрил волосы вокруг раны и обработал ее подручными средствами. Лиза все еще была без сознания, и это избавило его от забот об анестезии.

Сидя у телефона, Марго наблюдала за ним краем глаза. Никакой он не генерал… все-таки врач… обо всем ведь на свете забыл, генералы себя так не ведут…

Наконец, Марго дозвонилась до Паулс:

— У тебя телефон в порядке? Сплошные короткие гудки.

— Извини, деловые переговоры.

— В такое-то время? У меня для тебя новости.

— У меня для тебя тоже. Где ты?

— У Лизы. Штаб-квартира больше не существует.

— Уже знаю. Сейчас приеду.

Она появилась через четверть часа, прихватив из машины аптечку с неплохим набором медикаментов. Но уже пришедшая в сознание Лиза от инъекций категорически отказалась, а взамен этого подробно проинструктировала Марго, из каких пакетов и с каких полок взять травы и как приготовить нужный отвар.

Пока Марго возилась на кухне, Лола продолжала звонить по сотовому телефону.

— Извини, — озабоченно улыбнулась она, — но речь идет о серьезных суммах.

Марго поразило, что прекрасно воспитанная Лола преспокойно позволяет себе в три часа ночи звонить другим, надо думать, столь же хорошо воспитанным людям, и они, судя по репликам, не посылают ее ко всем чертям. Да, бизнесмены-то, оказывается, не зря хлеб едят.

Отведав любимых лесных трав, Лиза порозовела, и на лице ее возникла слабая улыбка.

— У меня для вас добрая весть. Больше нет Легиона.

— Ангел ты наш, — засмеялась Марго, — твоими бы устами да мед пить.

— Не смейся надо мной… В мире чисто, я чувствую.

— Хорошо, что ты это чувствуешь. Значит, с тобой все в порядке. Сейчас это главное.

— Не смейся… увидишь… увидишь завтра сама… а сейчас я… мне пора… — Не закончив фразы, Лиза уснула, продолжая слегка улыбаться.

Отойдя от нее, Марго обнаружила, что сидящий в кресле Платон тоже спит.

— Сперва давай твои новости, — предложила Лола, — потому что мои наверняка будут длиннее.

— Хорошо, — согласилась Марго. — Перед тем, как сбежать, Гаденыш донес на нас Легиону… на своем языке. Он спрятал в квартире излучатель, и как только тот заработал, Легион нас засек. Если бы не Лиза, он бы с нами покончил… Представляешь, какая ядовитая гадина? И хитер, как шакал… Остерегайся его.

— Приняла к сведению. Это все?

— Он утащил всю свою аппаратуру, это не просто, больше сотни килограммов груза. А он не дурак. Значит, делает на нее какую-то ставку, наверняка пакостную и, вероятно, не зря. Так что держи ухо востро.

— Уже держу. Теперь все?.. Тогда послушай меня. Лиза, может быть, и права. Насчет Легиона. Три часа назад склад на Охте взлетел на воздух.

— Мы видели зарево. Я о нем почему-то сразу подумала. Но ты-то как успела узнать?

— Работа такая, — не без гордости усмехнулась Лола, — о разрушении крупных объектов страховые компании узнают первыми, после водителя головного танка… Так вот: с военного аэродрома, за городом, стартовал транспортный самолет. На борту было восемьдесят тонн горючего и столько же — боеприпасов, для свободолюбивого народа какой-то южной страны. Вместо того, чтобы облететь вокруг города в соответствии с предписанным маршрутом, командир повернул прямо на юг. Его засекли радары, но он не отвечал на запросы. Начальники не знали, как быть: не сбивать же его над городом, в самом деле. Долетев до Охты, он резко пошел вниз и врезался в землю посреди склада, который ты инспектировала… Вот собственно и все. Там теперь котлован, и окрестные дома пострадали. Работает комиссия, в том числе наши эксперты… Но главное — что, может, Лиза права? Ведь сигналы-то шли оттуда.

— Хотелось бы… Но трудно поверить: он живуч и хитер, что твой Гаденыш. Что же он, — как скорпион, — укусил сам себя?

— Как знать. Может, вирусы или излучатели… В этом деле есть свой черный юмор: самолет зафрахтовал РАП, «Российское авиационное приборостроение», и часть груза была взята именно с этого склада… куда он странным образом и вернулся. Если здесь замешан сам Легион, то это последняя из его висельных шуток.

— Твоей фирме придется теперь раскошеливаться?

— Не обязательно. Вопреки законам и договору с нами, они хранили на складе кое-какие боеприпасы. Это меняет многое, в том числе размер страховой премии. Предстоит судебная тяжба… Кстати, спасибо, что напомнила… — Лола снова взялась за свой телефон. — Э, да ты засыпаешь… Ладно, позвоню из машины. Спи, ты заработала отдых.

Проводив ее, Марго еле добрела до дивана и заснула, не раздеваясь.

Они прожили у Лизы еще три дня, пока та окончательно не оправилась, а затем переехали в одну из арендованных квартир на Охте, естественно, не отмеченную присутствием Гаденыша. Прощаясь, Лиза принесла пачку бумаг:

— Не забудь. Это ваше.

Марго с недоумением заглянула в них — это были распечатки диктофонных записей эпилептиков, над которыми Платон в свое время колдовал на компьютере.

— Как давно это было, — засмеялась она и повернулась к Платону. — Можно выкинуть, я полагаю.

— Ни в коем случае. Еще может понадобиться.

Поначалу они перезванивались с Лизой и Лолитой ежедневно, но постепенно звонки стали реже. При каждом разговоре Лиза подтверждала, что никаких признаков присутствия Легиона в этом мире нет, да и не будет. Сначала ее убежденность передалась Лолите, а затем и Марго уверовала, что больше никогда не столкнется с этой гадостью.

После переезда от Лизы Марго дала себе несколько дней отдыха, а затем набралась решимости и заявилась на работу.

Новый прокурор встретил ее, как близкую родственницу, вернувшуюся из чеченского плена. Все ее действия он полностью одобрил:

— Правильно сделала, что легла на дно. Эти бандюги тебя убили бы. Ты им здорово насолила. — Как и прежний начальник, он сразу стал к ней обращаться на «ты».

Двухмесячное отсутствие ей оформили как отпуск за свой счет, и в ближайшее время обещали новую квартиру.

Марго с удовольствием погрузилась в столь надоевшую когда-то рутинную работу — дела о разбойных нападениях и вооруженных грабежах казались ей атрибутами устоявшегося благополучного быта. Но ее новая спокойная жизнь продлилась всего две недели. Оторвав Марго от расследования очередного хищения, прокурор в середине рабочего дня срочно вызвал ее к себе. На его лице, вместо обычного благодушия, застыла хмурая многозначительность.

— Похоже, по твоей части, — он протянул ей папку.

Марго ее раскрыла и почувствовала, что задыхается, как в дурном сне при неотвратимом приближении ужаса. Постепенно ее разум осваивал конкретные сведения. Пять самоубийств сразу, классических «по-легионовски», со вспарыванием вен ножницами. Случилось это сегодня утром, между половиной одиннадцатого и одиннадцатью, в «Скворечнике», то есть в больнице Скворцова-Степанова. Четверо больных и врач, заведующая отделением. Все вместе, коллективная акция. Марго никак не могла разобрать плохо пропечатанные фамилии, но наконец нашла то, что искала: в числе остальных — Философьев. Значит, заведующая отделением — та сварливая дама, с которой она когда-то собачилась.

Марго вышла из кабинета, ссутулившись — у нее было такое чувство, как будто ей на спину надели рюкзак с кирпичами. Господи, неужели опять все сначала?

Взяв себя в руки, она изучила содержание незатейливых документов и пошла оформлять ордер на обыск в палате и кабинете врачихи. Раз уж кошмар возродился, и Легион восстает из пепла, она должна знать, что именно этой мымре было о нем известно.

Подписывая ордер, прокурор удивился:

— Да зачем тебе обыск? Ты не того… это дело не педалируй. Сейчас это никому не понравится. Подтверди факт самоубийства, и все. А мотивы… псих, он на то и псих, что ему не нужны мотивы.

У Марго было что возразить, но она только вскользь заметила:

— Но среди них есть психиатр.

— Кто их разберет: психиатры… психи… К нам не поступали пока указания, как их различать. — Прокурор подмигнул Марго с благодушной улыбкой.

Странно, подумала она, начальник, вроде бы, новый, а шутки — точь-в-точь, как у прежнего.

Обыск в палате не дал ничего, кроме нескольких листков с заумными текстами Философьева. Просматривая их на ходу, Марго успела даже задаться вопросом: следует или нет считать их стихами? Зато в кабинете заведующей отделением Марго нашла то, за что полгода назад была готова на все: диктофонные записи бесед с Философьевым и его эпилептического бреда, частичные их распечатки, а также его объемистую рукопись, посвященную Легиону. В остальном она буквально выполнила пожелание начальства: подтвердила факт самоубийства, не заостряя даже внимания на его коллективном характере.

Кассеты и распечатки она передала для исследования Платону, на которого возвращение Легиона произвело примерно такое же впечатление, как и на нее.

— Нужно было предвидеть такую возможность, — процедил он внезапно охрипшим голосом.

Вечером позвонила Лиза:

— Не хочу тебя пугать, но утром я почувствовала жуткий сигнал. Очень сильный и агрессивный.

— Точное время заметила?

— Да, без двадцати одиннадцать. Только он был не такой, как у Легиона. Так что, может быть, это еще ничего не значит.

— К сожалению, значит. В это время себе вскрыли вены сразу пять человек. — Марго сейчас было настолько на все наплевать, что она, пренебрегая всякой конспирацией, говорила открытым текстом.

— Ужас какой… Но, все равно сигнал был не такой… Может, это не он? Этот наш… со своей аппаратурой, к примеру?

— Такой, не такой — какая разница? Это именно Легион, потому что среди тех пяти был человек, тесно с ним связанный.

— Понимаешь, сигнал был, но я все равно чувствую: Легиона нет. Это совершенно точно.

— Мне бы твой оптимизм. Для меня главное, что есть свежие трупы. Это факт. А против фактов переть невозможно… Ладно, хорошо, что ты не теряешь бдительности. Ты умница.

Несколько раз за вечер Марго пыталась дозвониться до Паулс, но каждый раз натыкалась на автоответчик.

Платон выглядел нарочито подтянутым, но это обмануть Марго не могло: он был в таком же стрессовом состоянии, как и она. Они не знали, что делать. И как в самое тяжелое, уже казавшееся забытым, время, они сели вдвоем за стол пить водку.

Лолита позвонила сама, уже ночью, около часа, и голос у нее был какой-то странный, потусторонний:

— Мне нужно поговорить с тобой, только с глазу на глаз.

Она вскоре заехала за Марго, а Платон, не дожидаясь ее ухода, сел сортировать больничные распечатки. Живительный человек, прямо как из железа…

Новая квартира Лолиты помещалась снова на Петроградской — у нее было явное пристрастие к этому району. Она молча вела машину, и открыла рот только посередине пути:

— Я сегодня совершила убийство.

— Это как?

— Обыкновенно. Человека убила.

Только этого еще не хватало… Марго хотелось выругаться, но она осторожно спросила, хотя знала ответ заранее:

— И кого ты прикончила?

— Гаденыша.

Они ехали дальше молча, и молча поднялись на третий этаж. Усадив гостью за стол, Лола шмыгнула носом и попыталась начать говорить, но Марго ее перебила:

— Тут без выпивки не обойтись. У тебя водка есть?

Лола покорно кивнула и принесла бутылку.

— А теперь рассказывай по порядку.

Хотя Лолита ни своего рабочего телефона, ни адреса Гаденышу не давала, он ее как-то нашел и с утра заявился в офис. Мало того, что он сам по себе не вписывался в обстановку, так еще и вел себя предельно нахально, и Лоле, чтобы не попасть в неловкое положение, пришлось выйти с ним на улицу. Гаденыш отвесил ей пару сомнительных комплиментов и предложил немедленно отправиться к ней домой и заняться любовью. Она же ему объяснила, что он ей до крайности неприятен и ни о какой любви не может быть речи.

— Он такой мерзкий, и как я могла с ним спать? — удивилась она простодушно.

— Не отвлекайся, рассказывай дальше, — вернула ее к исходной теме Марго.

Но, сказала ему Лолита, поскольку он свою работу выполнил, она заплатит ему обещанные три тысячи долларов, вместе с Марго примет участие в улаживании дел с милицией и даже готова оплатить его досрочное освобождение. В ответ она услышала грубость.

— А если дословно? — поинтересовалась Марго.

— Дословно: «Откупаешься, телка?»

Далее он сказал, что не нуждается в подачках, и в отмазках на «химии» тоже, потому что скоро начальник милиции перед ним станет бегать на цирлах, и баксов у него будет, как грязи. А Лолиту он безумно любит и хочет сделать счастливой. Но раз она этого не желает, что же, насильно мил не будешь. И все же в память об их великой любви он хочет ей показать одну вещь, касающуюся ее и Легиона. Ехать недалеко. Она согласилась, но не стала брать свою машину, а остановила такси, и они поехали по указанному им адресу на Васильевский остров, в полупустой, почти полностью расселенный дом.

— На Десятую линию?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Я там встретилась с ним в первый раз. Давай дальше.

Он привел ее в квартиру с голыми стенами, где единственной «мебелью» была его чудовищная установка, которая с тех пор, как они ее видели, сделалась вдвое больше. В ней, кроме компьютера и электронных приборов, появились какие-то резервуары и медные трубки. Затем он заявил, что в этой установке содержится полная и точная копия Легиона. Одним словом, он, Гаденыш — не кто иной, как Алладин, а в установке сидит джинн, и он, когда захочет, может выпускать его на волю.

— Только теперь, дорогуша, Легион у меня будет шестеркой, а я — паханом. И я тебе ерепениться не советую.

Дальше он опять понес о своей великой любви к ней и о том, что они созданы друг для друга и будут безмерно счастливы. А в заключение предложил выбирать: или с ним безмятежное счастье и благоденствие, или без него одни неприятности, и, в частности, для начала он превратит в хлам ее фирму, чтобы Лола не кичилась своими бабками.

Лола ему ответила в том смысле, что он, оказывается, не только скотина, а еще и сумасшедший. Ей же пора откланиваться, и, несмотря ни на что, ее первоначальные предложения остаются в силе.

После этого Гаденыш стал похож на самую злобную макаку и стал тарабанить по клавиатуре компьютера.

— Ну, смотри, сучка, что сейчас будет.

Вся аппаратура активизировалась, начали мигать сигнальные лампочки, а в резервуарах или еще где-то возникло шипение и урчание.

— И тут, представляешь, я почувствовала ужас и омерзение, как от прежнего Легиона, я боялась, меня стошнит, и я упаду в обморок. Самое страшное: это не было гипнозом или внушением, Легион был настоящий!

Пока Гаденыш стучал клавишами, приговаривая: «Ну, давай, Легиончик, покажи этой суке!», Лолита вытащила из сумочки свой «Глок» и принялась палить по панелям приборов. Компьютер поднял отчаянный писк, а из приборов посыпались голубые искры, раздался громкий хлопок. Гаденыш заверещал и бросился на нее, но она выстрелила ему под ноги, и он отступил, став перед своими приборами и раскинув руки, с криком: «А слабо тебе, сука позорная, замочить человека». Она же сменила обойму и перенесла огонь на верхние ярусы установки, в том числе и на резервуары непонятного назначения. Из них хлынула желтая жидкость, которая тут же загорелась, и раздался глухой взрыв. Ее отбросило к двери, а всю комнату охватил огонь. Гаденыш даже не вскрикнул: его, вероятно, сразу убило током. Когда Лола смогла встать, он уже совсем обгорел, насколько она видела сквозь огонь. Но она все равно бы не полезла за ним, даже будь он жив, потому что и саму ее обрызгало той же гадостью, и она загорелась бы тоже. Понимая, что с минуты на минуту сюда могут сбежаться люди, она спустилась по лестнице, благо, второй этаж, и ушла проходными дворами, которых на Васильевском предостаточно.

— Вот и все… Что скажешь?

— Не скажу, а спрошу. Во сколько все это случилось?

— За компьютер он взялся в десять тридцать пять. Я, когда с ним стала прощаться, глянула на часы. А дальше не знаю, думаю все длилось минуты четыре.

Вместо ответа Марго радостно засмеялась, встала, подошла к Лолите и смачно поцеловала ее в губы. Та совсем ошалела:

— Э, что с тобой? Ты что? Я за тобой лесбиянских заморочек не замечала.

— Их и сейчас нет, — Марго безудержно хохотала, — но если бы ты пристрелила его на пять минут раньше, — она всхлипывала от смеха, — я бы точно стала домогаться твоей любви!

— Остановись, пожалуйста, — жалобно попросила Лола, — а то я не знаю, у кого из нас с головой плохо.

Марго, наконец, кое-как справилась со смехом:

— Дело в том, что в это самое время пять человек сразу вспороли себе вены ножницами. И Лиза заметила этот импульс. Мы с Платоном были уверены, что Легион возродился, и даже запили с горя.

Теперь они хохотали уже вдвоем.

Когда смеяться стало невмочь, Лола, вытерев слезы, спросила:

— Ты хочешь сказать, что меня не арестуют.

— Во-первых, тебя не станут искать. Копаться в этом никто не будет: подумаешь, беглый каторжник. Сам себя спьяну взорвал и сжег. Во-вторых, это не убийство. Даже статья «Оставление в опасности», и та не проходит. Ты в огонь лезть не обязана. Но главное: после того, что мы устроили в городе две недели назад, это такой пустяк! — Их обеих опять одолел приступ смеха.

Марго первая справилась с эйфорией:

— Я должна снять бремя с Платона. — Она потянулась к телефону и добавила, набирая номер: — И вообще, хорошо бы поспать.

Но они долго еще не могли угомониться.

Жизнь вошла в мирную колею. В конце мая проводили Лизу в Америку. Лола, не грешившая скупостью, пожелала обеспечить ее как следует, и когда та стала отнекиваться, решительно заявила:

— Я не позволю тебе там существовать кое-как. Ты же не занюханный африканский мганга, а гордый русский шаман, и должна жить достойно!

Все прыснули со смеху, и Марго подумала, что у Лолиты теперь, как у нее самой год назад, неожиданно стало прорезываться чувство юмора.

После Лизы стал готовиться к отъезду Платон. Он провел телефонные переговоры со своей больницей — его в ней ждали с распростертыми объятиями.

— А ты там не закиснешь? — с сомнением спросила Марго.

— Пришло время собирать камни, — пожал он плечами. — Мы с тобой их усердно разбрасывали… А работать там совсем некому.

Все кассеты, распечатки и рукописи, касающиеся Легиона, он увез с собой:

— Попробую разобраться в этом феномене, если время позволит… А ты в отпуск-то приезжай.

— У меня теперь отпуск не скоро, — улыбнулась Марго.

С Лолитой она изредка продолжала встречаться — поболтать и выпить по рюмочке.

Как и было обещано, Марго дали новую квартиру, взамен уничтоженной бомбистами Легиона, и она ее понемногу обживала. Однажды к концу рабочего дня к ней подошел ее бывший сожитель, начальник экспертной группы:

— У тебя же квартира новая, может надо чего помочь? Семья-то моя на даче… И новоселье отметить бы, как положено.

— Отчего же? Можно и отметить, — согласилась Марго.

Они сделали это в тот же день, хорошенько выпив и закусив, посмотрели телевизионный сериал, и он остался у нее на ночь. На другой день повторилось то же самое, и к концу недели Марго пришла к выводу, что скука — это разновидность комфорта.

Время потекло незаметно, как прежде. В сентябре Марго получила по почте бандероль от Платона. В ней обнаружилась довольно объемистая компьютерная распечатка, заголовок которой гласил: «Книга Легиона». Марго прочитала ее целиком, хотя и без большого интереса.

— Фантазер, — покачала она головой. — Да и был ли вообще Легион?

13

Книга Легиона

Он родился в год розового свечения. У нас на севере мало кто обращает внимание на эти переменчивые оттенки неба в темное время суток, в конце концов, всего лишь игру атмосферного электричества, но его мать — тогда еще будущую мать — завораживали потоки красноватого, порой даже кровавого цвета, вливавшиеся в ту слякотную петербургскую зиму в привычную лиловую гамму ночной небесной фосфоресценции. Специалисты по магнитным бурям и прочим космическим явлениям могли бы, вероятно, объяснить, какими именно излучениями обусловлен сей оптический феномен, но беременную женщину вполне устраивало подсознательное ощущение присутствия в мире чего-то необычного.

Ребенок родился душной и жаркой августовской ночью, когда трудно вообразить, что обложенное тучами беспросветно черное небо в какое-то другое время года способно светиться. Появление сына на свет она не смогла осмыслить как событие рядовое, равноценное десяткам тысяч других рождений, совершающихся ежедневно, и хотела дать ему имя, вторгшееся в ее сознание во сне — Гелион, в честь солнечного Бога. Но девица, заполнявшая метрику, по рассеянности написала вместо него «Легион» и ухитрилась уверить протестующую мать, что это имя звучит лучше.

В течение всего первого года жизни ребенка ее не покидало смутное чувство присутствия чего-то странного, порядком ее утомившее, отчего она стала невольно относиться к сыну даже чуть настороженно, пока, после отнятия младенца от груди, беспокоящие ее ощущения до поры до времени не исчезли.

Заговорил он поздно, после четырех лет, но отсталым ребенком его никто не считал. При этом он никакими активными действиями не доказывал своего развития, и, тем не менее, все гости единодушно твердили, что мальчик очень умный и, скорее всего, одаренный. Причиной был его отрешенный, но какой-то проникающий взгляд, который он никогда не отводил в сторону первым, и среди взрослых не находилось желающих всматриваться в эти слишком спокойные и слишком внимательные детские глаза. И еще: никто не выказывал обычно столь распространенного стремления потискать ребенка, затеять с ним на полу или на диване возню — не то чтобы он этому специально противился, а просто как-то не получалось.

Игрушками он не интересовался, а когда ему их слишком энергично навязывали, даже проявлял недовольство. Он воспринимал это примерно как попытку засунуть ему в рот что-либо невкусное. И конечно, никто из взрослых не догадывался, что он уже давно, с первых же проблесков сознания, нашел себе игрушки в тысячу раз более интересные, чем нелепые, ярко раскрашенные предметы, приносимые гостями и складываемые у его кроватки в унылую кучу.

Впрочем, сказать, что ему удалось найти свои собственные игрушки, будет неточно: он просто обнаружил увлекательную, приводящую в состояние азарта, заполненность ими окружающего мира. С первым из этих, условно говоря, объектов, он познакомился в двухмесячном возрасте, еще не умея как следует распознавать форму и цвет предметов: каждое появление около его детской кроватки матери, имевшей тогда образ Обладательницы теплого соска с молоком, предварялось плавным приближением некоего приятного сгустка тепла и света, которое он ощущал даже лежа с закрытыми глазами или во сне. С развитием зрительных представлений о мире он стал воспринимать эти объекты как шары золотистого цвета, и однажды ему показалось, что шары двигаются скорее или медленнее в зависимости от его собственного желания. Ему захотелось заставить один из них перемещаться в обратном направлении, однако, шар не подчинился его мысленному приказу и только немного замедлил движение. Это вызвало у него обиду и раздражение, он готов был заплакать, но вдруг увидел, как шар приобрел красноватый цвет и поплыл в сторону матери, вызвав с ее стороны целый поток тревожных зеленых, уже не шаров, а вытянутых каплевидных форм.

На втором году жизни он вполне освоил игру в цветные шары не только с матерью, но и со всеми, кто оказывался в поле его зрения, и на языке этих красочных объектов распознавал широкий спектр человеческих эмоций, большинство из которых его детскому уму были пока непостижимы. Он научился управлять движением шаров, деформировать их по собственной воле, и тем самым в определенных пределах манипулировать душевными состояниями других людей. Чаще всего жертвой неведомых никому способностей ребенка оказывался его дядька со стороны матери, который, приходя, считал своим долгом облобызать племянника мясистыми губами, хотя эта процедура — маленький Легион знал это совершенно точно — доставляла ему почти такое же отвращение, как и самому предмету его внимания. Он подолгу медленно ел и много говорил, вернее, не говорил, а рассуждал и поучал, непрерывно распространяя неприятные приплюснутые шаровидные тела серого цвета. Мальчик научился усилием мысли вытягивать их в жгуты, разрывать на части и в таком виде возвращать говорящему, от чего тому через некоторое время становилось жарко и душно, он сбивался с мысли, недоуменно оглядывался по сторонам, подозрительно посматривал на ребенка и вскоре откланивался.

К концу третьего года жизни Легион пережил событие, означавшее для его сознания сильную встряску. Был дождливый ветреный день: хлюпанье воды за окном и непрерывная дробь капель по стеклам раздражали ребенка — он с утра капризничал. Мать пыталась заинтересовать его игрой в кубики, но он с деловитым упрямством расшвыривал их по сторонам, и, оставив его за этим занятием, она удалилась на кухню. В доме больше никого не было. Раскидав кубики, Легион побрел за матерью и, остановившись в дверях, стал наблюдать, как она режет овощи для салата, — она же его не видела. Его интересовали не сами ее действия, а поток цветных шаров, который они порождали. Помимо скучных коричневатых, означавших озабоченность хозяйственными делами, по воздуху плыли лиловые шары разных размеров и оттенков, и он понимал, что они выражают удовольствие от сочного звука, с которым нож разрезает овощи, от их запаха и от предчувствия, какими вкусными они окажутся на тарелке. Периодически появлялись хорошо знакомые ему золотистые шары когда она думала, что эта еда понравится мальчику и он будет есть с аппетитом. Но было и другое, непонятное: бледные желто-зеленые продолговатые образования, он смутно чувствовал, что за ними крылись обида, тоска и беспокойство, направленные на кого-то, ему не известного. Постояв с минуту у двери и все еще незамеченный матерью, он, движимый любопытством и остатками раздражения, не растраченными на кубики, заставил весь этот размеренно двигавшийся цветной поток остановиться, смешаться и направиться назад, к своему источнику. Мать вздрогнула, и, еще не успев услышать ее негромкого вскрика, он увидел вереницу вздрагивающих оранжевых шаров боли и досады. Но его внимание было тотчас отвлечено от этих шаров явлением, ранее им не виденным и доставившим острые, пугающие и блаженные ощущения. Окружающее пространство и его самого поглотили прозрачные пульсирующие волны бледно-оранжевого цвета, несмотря на свою неяркость, мощью превосходящие — он это чувствовал с предельной ясностью — все действующие в природе силы. Все кругом вдруг стало для него прозрачно и понятно, он словно отделился от своей телесной оболочки, мог проникать взглядом сквозь любые препятствия и познавать внутренний мир любого живого существа: матери, бестолково и суматошно искавшей в шкафу пузырек с йодом, мух на оконном стекле, голубей на карнизе дома напротив, кошек, собак и прохожих на улице. Но самым волнующим и страшным было внезапное обретение абсолютной памяти, появление уводящего в прошлое бездонного тоннеля времени, хранящего все подробности его прежних рождений и смертей, наводящего ужас бесчисленностью людей и событий. И одновременно возникло уверенное ощущение, что это состояние прозрения, безграничного всезнания не исчезнет, останется с ним навсегда.

Детский мозг и хрупкое тельце не выдержали неожиданно обрушившейся лавины информации — маленький Легион потерял сознание и осел на пол. Мать, едва успев обмотать порезанный палец платком, отнесла ребенка в постель и стала смачивать ему виски и лоб холодной водой, пытаясь привести его в чувство, но он только конвульсивно вздрагивал, и губы лепетали что-то, совершенно ей непонятное; несколько раз повторилось странное и неприятное по звучанию слово: «гаахх». Затем все его тело отчаянно напряглось и изогнулось дугой, а на губах выступила пена. Вспомнив то немногое, что ей было известно об эпилепсии, она засунула ему в рот серебряную ложку и вызвала «Скорую помощь».

Когда она подоспела, припадок уже закончился. Мальчик, бледный и обессиленный, спал глухим обморочным сном, дыша размеренно и спокойно. Врачи обнадежили женщину в том смысле, что у маленьких детей эпилепсия случается крайне редко и весьма вероятно, что припадок больше не повторится, а настоящая эпилепсия, которая дается человеку на всю жизнь, может проявиться позднее, в подростковом возрасте. Но все же порекомендовали пройти обследование.

На другой день Легион попал в больницу, но не ради обследования, а оттого что ночью у него начался сильный жар. Заведующая отделением затруднялась поставить диагноз: часть симптомов в заболевании ребенка указывала на менингит, а часть совершенно к нему не подходила. Так или иначе, это слово в истории болезни так и не было написано, а мальчик провел на больничной койке почти месяц и покинул лечебницу здоровым ребенком, хотя выглядел ослабевшим и грустным.

С этих пор за ним ничего странного не замечалось, если не считать того, что он был не по возрасту замкнут и по-прежнему не интересовался игрушками. Пойдя в школу, учился хорошо, но друзьями не обзавелся и в обычных ребячьих затеях участия не принимал. Таких детей, как правило, не любят, и они становятся в классе козлами отпущения. Но с Легионом этого не случилось: когда его пытались дразнить или провоцировать на драку, достаточно было его спокойного проникающего взгляда, чтобы остановить нападавших. Нельзя сказать, чтобы его пугались — нет, просто пропадала охота не то что конфликтовать, но и вообще иметь с ним дело.

Игру в цветные шары он не только не возобновлял, но даже не помнил о ней. Защитные реакции сознания просто вытравили этот круг воспоминаний из его памяти. Только ночами изредка его преследовали медленно плывущие в пространстве цветные шары и виделись диковинно одетые люди, говорящие гортанными голосами, — тогда он просыпался в страхе и боялся снова засыпать в темноте.

Без всяких усилий перебираясь из класса в класс в смутном ожидании впереди чего-то интересного и важного, он поступил на биологический факультет Университета и, поскольку иных оценок, кроме пятерок, давно уже не имел, попал на престижную специализацию — генетику. Но, в отличие от своих товарищей по привилегированной группе, больших восторгов по этому поводу не испытывал: он не чувствовал в себе никакого особого призвания ни к науке вообще, ни к биологии и генетике в частности. В своих действиях он руководствовался почти неосознанными стремлениями и неясной надеждой, что именно биология поможет ему вспомнить нечто очень важное, давно забытое, но по праву ему принадлежащее. Несмотря на его скрытность, это было заметно со стороны, и ему иногда в шутку говорили, будто он похож на ищейку, потерявшую след.

Только на втором курсе, значительно позже, чем у других, с ним произошли — при всем желании первой любовью это назвать было бы невозможно — первые половые контакты. Приобщение к этой, столь значимой для большинства людей сфере жизни не стало для него радостным потрясением, и в дальнейшем он уделял этому предмету куда меньше внимания, чем учебному процессу. На эмоциональном уровне он даже одобрил свою пониженную сексуальность, ибо повышенная, как он мог наблюдать на многих примерах, служила постоянным источником хлопот и неприятностей, не говоря уже о том, что отвлекала от научных занятий. Тогда он и не подозревал, какой досадный сюрприз в этой области ждет его впереди.

Все началось, когда он, уже будучи аспирантом, защитил диссертацию на втором году обучения, и началось с банальнейшей мелочи семейных отношений: неожиданно объявился его отец, которого он раньше ни разу не видел. Насколько он знал, у того были какие-то скверные разборки с матерью, вникать в каковые он не имел ни малейшего желания. Как бы там ни было, его папаша, в прошлом технократ, а ныне — преуспевающий промышленник, прослышав, что его сын приобрел репутацию восходящей звезды академического мира, решил наладить с ним отношения. Щедро финансируя как личную жизнь, так и научные программы сына, он требовал взамен одного: чтобы молодой ученый изредка появлялся вместе с ним на банкетах, приемах и вообще перед телекамерами. И однажды он попросил сына о пустяковой услуге: немного поднатаскать по математике и биологии тринадцатилетнюю дочь от своего последнего брака. По его словам, девчонка была не дура, но училась из рук вон плохо, и никакие репетиторы ей не помогали. Теперь же он надеялся, авторитет и престиж свежеобретенного гениального брата произведут на нее впечатление.

Ее имя — Лариса — отец находил неаристократичным, слишком уж простоватым, и звал дочь Лолитой, имея в виду Лолиту Торрес, хотя по циничной иронии судьбы ей в прообразы годилась совсем другая Лолита. Когда она в первый раз появилась на пороге жилья Легиона, он был потрясен: перед ним стояла форменная сексбомба. И самое неприятное: он почувствовал к ней неодолимое влечение. Его личный миф о пониженной собственной сексуальности мгновенно рассеялся. В дни занятий с момента, когда раздавался звонок в дверь и до того, как она, уходя, скрывалась за створками лифта, его пенис пребывал непрерывно в состоянии эрекции, что явно не укрывалось от ее уже наметанного взгляда, в котором, к сожалению, ни одобрения, ни любопытства, ни даже простого сочувствия он не замечал. А когда он пытался невзначай потрогать ее или прижаться к ней, она небрежно и досадливо уклонялась либо деловито, как неодушевленный предмет, перекладывала его руки в сторону от себя. Ее равнодушие, вопреки доводам разума, только разжигало его страсть и придавало ей маниакальный характер.

Острота ситуации для Легиона еще более усилилась, когда он обнаружил, что Лолита в свои тринадцать лет зоологически блудлива, как самая похотливая коза. Однажды она опоздала на вечерний урок, и он, в ожидании ее слоняясь по квартире, рассеянно подошел к окну и увидел свою юную ученицу, которая в затененном углу скверика, непосредственно под его, брата и учителя, окнами, совокуплялась на скамейке с каким-то неопрятным юнцом, не смущаясь восхищенными взглядами пенсионера, тянувшего на соседней скамейке из горлышка бутылку пива. А еще через день, по окончании урока, он направился за какой-то мелочью на улицу и этажом ниже буквально споткнулся о свою сестренку, которая, мягко говоря, занималась любовью прямо на ступеньках с вечно пьяным мордоворотом, не то дворником, не то водопроводчиком из его дома. Теперь он понял, почему все ее прежние занятия с репетиторами не давали никаких результатов: она просто во время уроков трахалась с учителями. Чтобы проверить эту догадку, он задал ей прямой вопрос, на который она без ложной стыдливости ответила утвердительно.

Обе эти вульгарные сцены довели его возбуждение до предела, и Легион перешел к активным действиям. Он вступил с ней в откровенные переговоры, все называя своими именами и предлагая взамен сеанса кровосмесительного греха вещи, деньги и вообще исполнение любых пожеланий, но Лола отклонила все его предложения с деловитостью опытной продажной шлюхи. Тогда, совершенно потеряв голову, он попытался прибегнуть к насилию, рассчитывая, что в какой-то момент похоть полностью ее захлестнет и подавит все другие эмоции. Но она сопротивлялась бесстрастно и отчужденно, не впадая в интимную ярость жертвы по отношению к насильнику, и он отпустил ее, не исчерпав и половины своих физических возможностей, пораженный холодной злобой и отвращением, хлеставшими из ее блудливых глаз. Отдышавшись и кое-как поправив одежду, она спокойно выразила готовность продолжить занятия алгеброй. И на следующий день явилась на занятия как ни в чем не бывало, не попытавшись ни наябедничать отцу, ни просто попросить сменить учителя.

К счастью для Легиона настало лето, и Лола отправилась в загородное имение отца, в семейном обиходе именовавшееся фазендой, дабы за время каникул осчастливить все мужское население их дачного поселка. Легион же, в какой-то мере избавившись от гнета похоти, попытался разумно заняться анализом происходившего с ним этой весной. Для начала он переспал с несколькими девицами, по фактуре напоминавшими Лолиту, — благо, не было недостатка в студентках, глядящих на него восторженными глазами. И его прежний, поставленный самому себе диагноз — пониженная сексуальность — вновь подтвердился. Далее, во время поездки на научный симпозиум, в гостинице, он клюнул на предложение швейцара и нанял на ночь сразу двух малолетних проституток — и увы, из этого эксперимента вытекала уже не пониженная сексуальность, а просто асексуальность.

Твердо зная, что в любом исследовании негативный результат так же информативен, как и позитивный, он стал обдумывать полученные экспериментальные данные. В конце концов, рассуждал он, любые сексуальные контакты, в том числе и гомосексуальные, ведут к обмену генной информацией. И если временные эпизодические предпочтения, которые особь проявляет при выборе партнера, вполне можно объяснить случайными особенностями развития фенотипа, то столь жесткая избирательность, которая выпала ему на долю, может быть истолкована только на генном уровне.

Ему самому показалась смешной склонность считать аппарат генетики универсальной панацеей — как говорится, у каждой жабы свое кваканье, — но Легион отогнал не относящиеся к делу мысли и сосредоточился на конструктивной программе действий. Иными словами, он решил сделать анализы дезоксирибонуклеиновых кислот себе и Лолите, а затем хорошенько помозговать над их генетическими кодами.

Вопрос упирался в то, как раздобыть каплю крови девчонки, и он отложил эту операцию до ее ближайшего наезда в город — не может ведь она просидеть на даче все лето безвылазно. Пока же он проделал тщательный анализ собственной ДНК, а плановую научную тематику забросил: ему вдруг стало бесконечно скучно копаться в подробностях процессов репликации хромосом. Он много бродил по городу просто так, без всякой цели, наблюдая уличную жизнь, на которую до сих пор не обращал внимания. И еще, хотя это может показаться странным, он размышлял о Боге. Не о религии — она была для него нонсенсом, паразитарным образованием ноосферы, — а именно о Боге. Как всякий мыслящий биолог, по мере углубления в механизмы поддержания и развития жизни, он быстро осознал абсурдность гипотез о ее стохастическом возникновении, откуда неумолимо следовал вывод о существовании Творца. Он представлялся Легиону сверхразумом с безграничным объемом оперативной памяти, и то, что людям пока неизвестна природа среды-носителя этой памяти, вовсе не означало абсолютную непознаваемость ее хозяина. Легион полагал, что Бог — это некое охватывающее всю Вселенную мыслящее поле, и следовательно, давнюю и наивную попытку престарелого Альберта Эйнштейна построить общую теорию поля, из которого все известные поля вытекали бы как частные случаи, следует расценивать как попытку создания общей теории Бога. Понимая, что в каждом деле есть замысел и механизм воплощения, он считал изучение последнего естественным ключом к познанию Бога. Это, собственно, как он теперь понял, и было для него стимулом к занятиям биологией, а вовсе не традиционная научная любознательность.

Тем временем его родитель вернулся из заграничного круиза и привез сестрицу в город на несколько дней, чтобы она получила свою порцию городских увеселений, то есть для разнообразия потрахалась бы не на траве, а в парадняках. Легиону пришлось сопровождать его в бизнес-клуб на банкет, по окончании которого он преподнес отцу загодя сочиненную историю о том, что в его Институте идут исследования кое-каких генетических заболеваний, и хотя они достаточно редки, он все же беспокоится и хотел бы взять у отца и сестры по несколько капель крови для анализа. Выдумка было достаточно правдоподобной, поскольку такие исследования, в принципе, велись. Отцу идея пришлась по вкусу, ибо даже среди персон, равных ему по положению, наверняка далеко не у всех были генные карты.

Процедура взятия крови совершилась в лаборатории Института. С отцом все прошло, естественно, гладко, а Лолита долго не соглашалась предоставить в распоряжение Легиона свой палец, словно опасаясь подвоха со стороны гениального братца, и в последний момент попыталась отдернуть руку, из-за чего прокол подушечки безымянного пальца превратился в небольшой порез. Это не помешало ему набрать в капиллярную трубку нужное количество крови, но когда он поднес к ранке ватный тампон с перекисью водорода, Лолита ухитрилась вырвать палец и мигом засунула его в рот, чтобы унять кровотечение ненаучным методом зализывания. Несмотря на резкость движения, при этом упали на пол еще две капли крови, и оба момента вытекания капель из ранки обозначились для Легиона двумя импульсными вспышками бледнооранжевого призрачного свечения, подарив ему два кратких, измеряемых миллисекундами, периода нежданного и блаженного прозрения. Он успел вспомнить забытый эпизод из раннего детства, цветные шары, ощущение всезнания, и заглянуть на мгновение в пугающий бездонностью колодец генной памяти, и услышать странное слово «гаахх». Но теперь он уже знал, что оно означает: именно это розовое мерцание, эманацию прозрения и раскрытия беспредельной памяти.

Лолита даже перестала сосать свой палец, почуяв, что во всей этой пакостной комедии с анализом крови ее братец умудрился-таки словить свой извращенный кайф, и смотрела на него волком, или, правильнее сказать, волчицей. Отец тоже почувствовал, что произошло нечто неординарное, и удивленно оглядывал лабораторию.

Теперь у Легиона совсем не стало свободного времени. Помимо анализов ДНК Лолиты и отца (последний он счел нелишним для полноты картины), ему предстояло изучить природу явления «гаахх», притом, начиная с нуля. Плановую научную работу он просто прекратил, не желая тратить на нее ни минуты, хотя и понимал, что в результате придется покинуть Институт. Ему было на это наплевать: зная инерционность академических учреждений, он полагал, что в запасе у него примерно полгода, и рассчитывал успеть проделать все необходимые исследования. Он чувствовал внутренний императив, не позволяющий отвлекаться ни на что другое, причем настолько жесткий, что не имело смысла докапываться до его истоков — нарушить его было бы все равно невозможно. У него было такое ощущение, словно он участвует в гонках на выживание.

Покончив с анализами, он заложил их данные в компьютер и, просидев за ним двое суток, получил поразительный результат. В случае, если бы инцест с Лолитой привел к зачатию, то с вероятностью более девяноста процентов генетическая цепочка плода полностью совпала бы с его, Легиона, собственной. По всем законам это было абсурдом, ибо устоявшаяся незыблемая теория исключала подобные совпадения, но тем не менее после двукратной проверки вывод подтвердился — приходилось признать в данном случае возможность реализации невозможного.

Обдумывание парадокса привело к неожиданному умозаключению. До сих пор все известные постулаты о дискретности человеческих душ, об изначальной уникальности и неуничтожимости каждого отдельного эго вызывали у Легиона сомнения в первую очередь тем, что не мог же, в самом деле, Создатель штамповать эти пресловутые души, создав для их производства некое подобие обувного конвейера. А механизм их генерации оказался много проще: все бесконечное многообразие человеческих «я» было сотворено одним росчерком, и даже не пера, а мысли — двойная спираль ДНК, обеспечивая огромное количество генных комбинаций (с практической точки зрения — бесконечное), фактически исключала тождественную мультипликацию организмов. Безупречность творения вызвала у Легиона чувство, напоминающее зависть, и он мысленно себя осадил, опасаясь в отношении к Творцу оттенка «ловко устроился».

Но в таком случае, что касалось его, Легиона, — возможность именно тождественного повторения генной цепочки означала репликацию его личности и, по-видимому, репликацию сознания, то есть непредусмотренный замыслом Творения факт. Теперь ему стало понятно озверелое сопротивление девчонки: она просто запрограммирована на то, чтобы не дать реализоваться непредусмотренному событию. От этого дух захватывало: он, Легион, воочию наблюдал, как Господь Бог исправляет опечатку, латает свои огрехи. Это было похлеще, чем в аспирантские времена найти ошибку в трудах научного руководителя. Ну, а если это не огрех? Если так и предусмотрено Замыслом, и он, Легион, просто получил некий выигрыш в этой вселенской генной рулетке? Голову можно сломать…

Подобные догадки, иногда совершенно поразительные и запредельно парадоксальные, теперь все время теснились в его уме. И вообще, с ним творилось что-то необъяснимое — про себя он условно назвал это расширением сознания.

Началось с того, что Легион стал иногда испытывать целую гамму не связанных с сиюминутной реальностью ощущений. Однажды, работая на компьютере, видя экран монитора и чувствуя телом свое пластиковое вращающееся кресло, он одновременно с полной отчетливостью осознал себя лежащим на горячем пляжном песке у сине-зеленого моря, под шум прибоя и крики чаек. Он решил, что это выходка памяти, хотя слишком уж сильным казалось впечатление реальности южной жары, пения ветра и запаха водорослей. Впрочем, он сейчас был готов к тому, что с ним будут твориться странные вещи, более того — давно был готов к этому.

В другой раз ему довелось пережить одновременно несколько состояний, причем в одном из них он наслаждался плавным полетом над землей под легкими полупрозрачными крыльями, и встречный поток воздуха приятно холодил лицо. И эту сумму ощущений уже невозможно было объяснить ни причудами памяти, ни игрой воображения: он никогда не летал на дельтаплане и не мог знать деталей его устройства, которые — он специально проверил — оказались совершенно точными.

Выходило, он обладал способностью каким-то образом проникать в чужие сознания. Это порождало массу вопросов, и поскольку речь шла о чем-то, совершенно неизведанном, никакие предположения нельзя было отвергать как заведомо абсурдные. Приняв в качестве обоснованной гипотезы, что он вторгается во вполне конкретные состояния конкретных людей, Легион первым делом задался вопросом, синхронны ли наблюдаемые факты чужой жизни его собственной или он проживает чьи-то воспоминания? Он не мог об этом судить по времени суток и положению солнца, ибо учитывал существование часовых поясов, но ждал, когда в его поле зрения попадут какие-нибудь часы, надеясь извлечь искомый результат из положения минутной стрелки. Когда это, наконец, случилось, время совпало. Итак, проникновение в чужие состояния происходило без смещения во времени. Что же касалось географических границ изучаемого явления, то, судя по разнообразию и, порой, экзотичности воспринимаемых зрением ландшафтов, его телепатические возможности не ограничивались в пространстве узким радиусом действия.

Продолжая свои наблюдения, он невольно тренировался во вхождении в сферы чужих восприятий. Теперь, уловив любое мимолетное ощущение, например, осязательное или зрительное, он мог незначительным усилием воли его прояснить и дополнить четкими данными всех остальных органов чувств неизвестного ему по имени, но совершенно определенного человека. Пока что он мог проживать состояния своих объектов вторжения (именно так он их про себя называл) исключительно на уровне сенсорного восприятия, но вскоре заметил, что, испытывая достаточно долго всю полноту сенсуальной партитуры объекта, он начинал внедряться и в эмоциональную сферу.

Это занятие оказалось увлекательной игрой, тем более азартной, что впереди ему виделись новые и практически необозримые перспективы — как известно, аппетит приходит во время еды. Но сначала Легион решил в полной мере насытиться ставшей для него внезапно доступной полнотой человеческих эмоций, ибо обнаружил, что до сих пор в этой области довольствовался голодным пайком. С детства все его радости и печали проистекали, в основном, на интеллектуальном уровне, и он даже отдаленно не представлял, какого размаха может достигать наслаждение чисто биологической стороной бытия. Его поражало, сколько удовольствия может доставить выход из-под ледяных струй водопада под жаркое солнце, или ныряние в зеленоватые глубины теплого океана, да и просто поедание вкусной пищи голодным человеком. Он принимал участие в бурных половых актах своих объектов вторжения, в том числе, и женщин, и понял, насколько смехотворным был его личный опыт в этих делах.

Относительно выбора объектов вторжения Легион пришел к заключению, что он происходит подсознательно, с априорной направленностью на положительные эмоции, и ему казалось соблазнительным перевести эти процессы в область сознания. Играя чужими страстями, он значительно усовершенствовался в технике вторжения. Если поначалу он мог проживать состояния сразу нескольких людей только на уровне сенсорного восприятия, а входя в эмоциональную сферу, мгновенно «отключался» от всех объектов, кроме избранного, в том числе и от своей «базовой личности» (ему пришлось для внутреннего употребления ввести этот термин), то теперь Легион мог совмещать эмоциональные всплески сразу нескольких персонажей, составляя из них своеобразные коктейли. Это позволило ему пережить целый ряд головокружительных, совершенно определенно — надчеловеческих состояний (курсив, хотя и мысленный — самого Легиона), и на этом пути он столкнулся с неожиданными, в том числе, и неприятными, открытиями. Так, внедрившись в сознание сразу нескольких воинов какого-то дикого племени (это оказалось несложно, поскольку во время боя все они были связаны единым агрессивным порывом), Легион испытал блаженство безграничной всесокрушающей ярости, доступное разве что мифологическим богам и демонам. Но при совмещении двух или нескольких половых актов эффект оказался прямо противоположным: удовольствие не умножалось, а быстро иссякало, порождая скуку и апатию. Однажды он проник в сознание и мужчины, и женщины, занимавшихся любовью, и вдруг испытал к ним жгучее отвращение, причем оказался как бы в плену их возбуждения, не имея возможности их покинуть до завершения оргазма. Дело кончилось для него приступом тошноты, рвотой и головной болью — он решил, что на эмоциональном уровне произошло нечто аналогичное инцесту.

Постоянно стремясь взять процессы вторжения под контроль сознания, он научился переживать и негативные чужие эмоции, что иногда доставляло весьма и весьма болезненные ощущения. Один раз он обрушил на себя болевой шок человека, раненного ножом в печень, и один раз — жесточайшие страдания жертвы, казнимой варварским способом. Но зато, совместив половой акт средней интенсивности (в мужском исполнении) с болями женщины, мучительно переносящей месячные, он неожиданно испытал головокружительное наслаждение — так Легион начал приобщаться к азам садомазохизма. Он установил также, что для достижения истинного блаженства композицию эмоций следует подчинять определенным законам. Например, в случае совмещения взаимно противоречивых ощущений их интенсивности не могут быть одного порядка: одна должна доминировать, а другая — служить контрастирующим фоном.

Постепенно Легион настолько усовершенствовался в восприятии чужих эмоций, что его внутреннее зрение в каждый момент времени улавливало их бесчисленное множество, а он мог выбирать любые из них и укрупнять своей волей до желаемого масштаба. Ему представлялось, что он в южной степи, слыша стрекотание мириадов насекомых, может выделять отдельные голоса и превращать их источники в существа, равномасштабные себе. Теперь для него Земля была окружена плотной оболочкой ощущений и чувств, динамичной, пульсирующей, непрерывно обновляющейся оболочкой, и он назвал ее для себя сенсуальной сферой или сенсосферой (выражающий родственное понятие термин «астральный» он сразу отбросил, как обросший множеством посторонних смыслов и загаженный колдунами и оккультистами). Он даже успел задаться вопросом, можно ли сенсосферу считать составной частью ноосферы, но отложил его решение до будущих времен.

А пока перед Легионом маячили более насущные проблемы, и, не понимая умом почему, он чувствовал: с их решением нужно спешить — мысль, что он участвует в гонке на выживание, не оставляла его даже во сне.

Первой и наиболее простой задачей было научиться идентифицировать чужие сознания, каким-то образом «помечать» приглянувшиеся эмоциональные микрокосмы, чтобы повторно входить в них. Теперь он, проникая в чувственный мир очередного объекта, сразу выделял характерный для того комплекс ощущений, инвариантный относительно времени и перемен настроения персонажа: собственный запах, вкус слюны, осязательную картину зубов и полости рта, световой орнамент сетчатки при закрытых глазах и своеобразный осязательный рисунок, образуемый игрой напряжений и расслаблений мышц лица, особенно вокруг глаз. Получался как бы сенсорный слепок личности, сенсуальный синдром, легко находимый в континууме сенсосферы Земли, подобно тому как при спектральном анализе без труда выделяется набор линий, присущий искомому веществу или элементу. Запоминание этих синдромов для Легиона не создавало проблем: он же не занимался — хотя бы и на сенсуальном уровне — переписью населения земного шара, и в конечном итоге его интересовали именно те личностные слепки, которые сами запоминались. Впрочем, он стал замечать, что параллельно расширению его, Легиона, сознания, происходит и расширение памяти, то есть его личная натура подстраивается к возникающим запросам — он не пытался даже гадать, за счет каких резервов, откладывая эту проблему, как и многое другое, на будущее.

Как бы то ни было, в его памяти теперь размещался, фигурально говоря, каталог человеческих душ. Против ожиданий, он представлялся Легиону отнюдь не в виде дискретной, неточной или ячеистой структуры, а чем-то вроде большого облака, сероватого, играющего приглушенными цветными оттенками. Когда его воображение воспроизводило ключевое ощущение (которое ему в данный момент угодно было сделать ключевым), облачная масса приходила в движение и выделяла шаровидное образование, медленно приближающееся в поле зрения. По мере дальнейшей работы воображения, а иногда, казалось ему, и само по себе, шло последовательное дробление серовато-лиловой массы на все меньшие и все более близкие шарообразные сгустки, последний из которых, подплыв и повиснув перед глазами, раскрывался искомым сенсуальным комплексом, и Легион мгновенно оказывался в чувственном и эмоциональном потоке избранного объекта вторжения.

В результате некоторой тренировки поиск желаемых объектов стал происходить без усилий, а после нескольких проникновений в один и тот же объект вхождение в него осуществлялось кратким, почти мимолетным волевым посылом, словно мысленным нажатием клавиши компьютера.

Далее Легион видел три проблемы. Первая: научиться попадать в эмоциональную сферу объекта не только из сенсосферы, но и напрямую из физического мира, или, попросту, «влезать в душу» любого человека, попавшего в его поле зрения. Вторая: попробовать проникнуть из сенсуальной и эмоциональной сфер в ментальную, в мысли объекта. И наконец, третья, потенциально наиболее опасная: нельзя ли вмешаться в мышление объекта, то есть, хотя это и некрасиво звучит, в какой-то мере им управлять?

Легион, разумеется, предпочел бы разбираться в этих вопросах поочередно, исходя из краеугольного принципа науки — расчленять сложную проблему на несколько более простых, но опасался, что в данном случае возможно только комплексное решение, иначе говоря — что все три задачи взаимосвязаны.

Первый шаг в любом случае представлялся ему одинаковым: следовало добиться достаточно долгого проникновения в мир восприятия какого-либо объекта, чтобы идентифицировать его в пространстве с точностью до города, улицы, дома, проще говоря — выяснить, где он существует, и, наконец, увидеть его непосредственно. Сложность этого дела заключалась в том, что он поначалу измерял продолжительность вторжений секундами, а теперь, после всех тренировок, — двумя или тремя минутами, по истечении которых сперва возникало жесткое ощущение дискомфорта, а затем происходило кратковременное отключение сознания и возвращение в него в собственном теле. Повторное вхождение в тот же самый объект удавалось проделать не скорее, чем через четверть часа.

Надеясь на способность своего мозга адаптироваться к предъявляемым ему новым требованиям, Легион теперь часами отслеживал состояния перспективных объектов, то есть потенциально находящихся в одном с ним городе. Это оказалось безумно скучно — все равно что просматривать без конца фрагменты немого фильма о неинтересной жизни неинтересного человека, снятого в натуральном масштабе времени. Определить географическое местонахождение объекта оказалось непросто, даже если он находился на улице: люди крайне редко воспринимали зрением здания, улицы, площади целиком, одним словом, городской пейзаж, как таковой, а перед глазами мелькали, в основном, детали — выбоины тротуара и лужи, светофоры, подворотни, двери и номера домов. Но Легион, несмотря на скуку и периодические неприятные импульсы, упорно продолжал свои изыскания — и однажды ему повезло.

На дворе стоял дождливый октябрь, и Легион, естественно, пристраивался к объектам, испытывающим ощущение уличной сырости и прохлады, но все они, как назло, старались поскорее оказаться внутри помещений. И вот, наконец, ему удалось найти человека, который слонялся по городу и явно никуда не спешил. Он был не по сезону легко одет — Легион спиной чувствовал промоченную моросящим дождем куртку, и правый башмак протекал — пальцы ноги в нем мокли и мерзли, и при каждом шаге слышалось противное хлюпанье. Помимо дождевых неприятностей, объект испытывал чувство голода (похоже, с утра ничего не ел, решил Легион). Тем не менее он пребывал в хорошем настроении — это Легион сразу заметил — и был сосредоточен на том, что мысленно перебирал вереницы слов, некоторые из них иногда произнося вслух. Язык оказался русским, и это давало надежду. Легиону удавалось разобрать лишь редкие отдельные слова, но он хорошо улавливал общий ритм — несомненный и достаточно приятный ритм четкого стихотворного размера. Иногда поток слов останавливался, и одна и та же строка с небольшими изменениями повторялась несколько раз, либо с неуверенной интонацией произносились изолированные слова, а затем снова восстанавливался ласкающий слух внятный размер стиха. Итак, судьба свела Легиона с бродячим поэтом, под осенней моросью сочинявшим стихи. И самым важным для Легиона было то, что в отличие от других объектов, поэт видел город — Легион за это проникся к нему почти нежностью. Улицы, проплывавшие перед глазами поэта, сразу показались Легиону знакомыми, и вскоре он увидел то, что нельзя было спутать ни с чем на свете, — набережную Невы и кованый орнамент ворот Летнего сада. На время перестав бормотать стихи, поэт проследовал внутрь сада и побрел по боковой узкой дорожке, по самому ее краю, норовя при этом заодно ворошить ногами груды опавших листьев и прислушиваясь к их шуршанию. Легион удивился, сколь прекрасны и легки эти звуки — ведь впервые он слышал их ухом поэта. Специальным усилием вырвавшись из их плена, он выбежал на улицу и остановил первую попавшуюся машину.

Через десять минут он был уже в Летнем саду и тотчас настроился снова на внутренний мир поэта — тот стоял, опершись на ограду Фонтанки, и сосредоточенно разглядывал оранжевые и желтые листья, медленно плывущие по темной воде. Выбравшись почти бегом к набережной, Легион наконец увидел поэта обычным зрением.

До него было шагов двадцать, и Легион едва успел разглядеть потертый джинсовый костюм, соломенные, нечесаные и, похоже, немытые волосы, задумчивое веснушчатое лицо. Появление Легиона вызвало у поэта волну невнятного, но сильного беспокойства — он выпрямился и стал удаляться уже не прогулочным, а нервным и скорым шагом. Легион же переживал несуразную смесь эмоций как собственных, так и принадлежавших поэту: любопытство и желание приблизиться, гораздо более неодолимое, чем самое сильное любопытство, свой непонятного происхождения страх и внезапную встревоженность поэта, и его жесткое нежелание очутиться вблизи от этого холеного, одетого с иголочки, сытого пижона, каким ему виделся он, Легион. Сильнее всего оказалось стремление сократить дистанцию, и он стал догонять поэта. Тот, не оглядываясь, почувствовал это и побежал, не оставляя Легиону другой возможности, как тоже перейти на бег.

Спортивный тренированный Легион быстро настигал голодного поэта, но когда расстояние сократилось до нескольких метров, с ним стало твориться нечто несуразное, хотя, вообще говоря, предсказуемое. Его охватила буря противоречивых ощущений, и он уже не мог распознать, какие из них кому принадлежат, его легкие трепыхались в попытке совместить ритмы двух дыханий, сердце аритмично дергалось, мускулы конвульсивно и вразнобой сокращались. Поэт издал сдавленный крик и побежал изо всей мочи, а Легион потерял сознание и, как подстреленный, рухнул на гранитные плиты. Через пару минут он начал было приходить в себя, и тут с ним случился первый в его взрослой жизни припадок эпилепсии.

Две девчонки, в нарушение закона выгуливавшие в саду своих собачек, опознали описанное в художественной литературе заболевание и вызвали «Скорую помощь».

Итак, он получил первое предупреждение. Война объявлена: Легион против Господа Бога. Надежда на выигрыш в генной лотерее не оправдалась — он, Легион, оказался особой точкой вселенского уравнения жизни и подлежал выбраковке. В силу присущей ему внутренней дерзости он не считал свою игру безнадежной: ведь не может же Создатель уничтожить его напрямую хотя бы потому, что он — слишком мелкий объект; значит, он подпадает под действие некой автоматической системы прополки, предусмотренной для таких случаев Великим Огородником, или чего-то вроде подпрограммы корректировки орфографии Текста Творения — ну, а всякую кибернетику можно обвести вокруг пальца, если вовремя разобраться в ее алгоритмах. Любопытно, что ему не пришло в голову затаиться и прикинуться обыкновенным человеком — особая точка есть особая точка, и механизмы автоматического поиска рано или поздно его обнаружат. А кроме того, уже вкусив первые капли сверх- или надчеловеческого состояния, он не мог отказаться от этого волшебного напитка и готов был ценой любого риска выпить его до конца.

Привычное хладнокровие исследователя, соединившись с новообретенным хладнокровием игрока, дало Легиону силы с полной невозмутимостью продолжить свои изыскания. Результат последнего опыта означал ровно то, что означал: противопоказано вступать в прямой контакт с объектом вторжения, подходить к нему ближе нескольких метров и попадать в его поле зрения, но при всем этом вполне допустимо вести за ним визуальное наблюдение на подходящей дистанции.

С этого он и начал. Его родитель, как по заказу вовремя, подарил ему свой автомобиль «Вольво» (сменив его на более престижный «Порше»), и Легион, вооружась биноклем, отслеживал перемещения по холодному мокрому городу бродячего поэта, обреченного стать объектом его экспериментов. Он видел некий терпкий юмор судьбы в том, чтобы, сидя за рулем в теплом салоне комфортабельного автомобиля, испытывать тем не менее в полном объеме ощущения своего персонажа, слоняющегося по лужам на осеннем ветру в промокшей одежде и дырявых ботинках. Хотя он придерживался солидной дистанции, поэт теперь пребывал постоянно в беспокойстве и настороженности. Легиону не удавалось избежать возмущения душевного равновесия объекта, хотя это и нарушало чистоту эксперимента. Ничего не поделаешь, в конце концов, это извечная проблема любой экспериментальной науки: не разбив яйца, невозможно сделать яичницу.

И вскоре первая яичница получилась. Он научился вторгаться во внутренний мир поэта, не настраиваясь на его сенсуальные излучения, а отталкиваясь исключительно от зрительных впечатлений. Поначалу ему долго приходилось вживаться в моторику объекта, натуральнейшим образом копируя его манеру сутулиться и перекашивать плечи, и мысленно воспроизводить сумму мускульных усилий при ходьбе, но постепенно он научился, едва поймав объективом бинокля знакомую фигуру в линялой джинсовке, проникать в его эмоциональный мир коротким точным посылом так же непринужденно, как усаживаться в кресло своего автомобиля. Доведя эту процедуру до полного автоматизма, Легион начал проделывать то же самое и с другими прохожими. Сначала это давалось ценой утомительных усилий и получалось один раз из пятидесяти, но постепенно он усовершенствовался настолько, что мог внедряться в сознание примерно каждого второго наугад выбранного прохожего. Однако значительная часть людей все же оставалась для него недоступной, словно прикрытой неким защитным экраном.

Несмотря на расширение сферы влияния, бродячий поэт остался для Легиона первой и любимой игрушкой. Привлекала его восприимчивость — он был один из немногих, кто чувствовал вторжение в свое сознание, хотя, конечно, не мог понять, что с ним происходит. Теперь Легион мог пребывать в его внутреннем мире как угодно долго, не утомляясь и не переставая ощущать свою собственную личность, и более того — он мог параллельно совершать вторжения в другие объекты. Его мозг понемногу подстраивался к непривычным вначале состояниям многоличностного бытия.

Чутье исследователя не подвело Легиона: именно поэт оказался той благодатной почвой, на которой удалось вырастить вожделенные способы вхождения в чужой разум. Вживаясь все подробнее в его эмоции, оперируя все более крупными планами, словно под бинокуляром, сортируя мельчайшие оттенки ощущений, он сначала стал ясно слышать речь объекта, затем внутреннюю речь, то есть мысли, выраженные словами, и, наконец, просто понимать мысли поэта, по крайней мере, достаточно отчетливо оформленные, ибо всякая мысль порождает ощущения — нужно только уметь их расшифровывать.

И, наконец, последний качественный переход (точнее, мнившийся ограниченному пока человеческой логикой уму Легиона последним и самым сложным) — вмешательство в чужие мысли и, соответственно, жизнь — против всех ожиданий совершился непринужденно, практически сам собой. Проникнув в мысли поэта, Легион стал в них невольно участвовать, и вскоре обнаружилось, что они могут думать и принимать решения вместе, причем, ощущая вторжение Легиона и осмысливая его как наитие свыше, поэт тем не менее воспринимал результаты их совместной деятельности как свои собственные. Началось это с самой интимной и значимой сферы сознания поэта — со стихов. В собственном, базовом интеллекте Легиона поэзии отводилось ничтожное место — всего лишь как специфическому, причудливому, и все же частному явлению ноосферы. Но входя в душевный мир поэта, Легион проникался глобальной значимостью поэзии, ее приматом по отношению ко всем другим видам человеческой деятельности, признавал ее отблеском божественного в земной жизни.

Знакомство с Легионом (если сумму постоянных вторжений неопознанной сущности можно считать знакомством) изменило творчество поэта. У того только что завершился разрывом роман с девчонкой из богатой семьи, столь же нелепый, как попытка спаривания насекомого с млекопитающим. Это существо с ликом ангела, сказочным телом и примитивным практичным разумом пыталось приобщить его к своему убогому миру теннисных кортов и светских раутов, где мужчины появлялись в пиджаках и при галстуках, каковые вообще не числились в гардеробе поэта. И, соответственно фактам жизни, основным мотивом его стихов было хрустальное одиночество в сияющем волшебной игрой света, но чертовски холодном мире. Теперь же в его строки все чаще вторгались философские мысли, безоговорочно признаваемые им за прозрения, о множественности духовных миров, о неравноценности человеческих сознаний и восхождении в высшие, надчеловеческие состояния. В его стихах возникла авторитарность, стремление кого-то поучать и куда-то звать, а в звуковом рисунке появилась не присущая ему ранее чеканность. Однажды он записал весьма удивившую Легиона строфу:

Из бездны, тьмою казнимой,

Путь обретешь к свету —

Я, Легио Прима,

Тебе обещаю это.

Дело в том, что, выражаясь светскими терминами, Легион не сообщал поэту своего имени, и даже в самых неконтролируемых закоулках мышления не называл себя так — Легион Первый. Legio Prima — это слишком беспардонно отдавало императорским Римом, а уж чего-чего, так именно тяги к императорской атрибутике у Легиона не было совершенно. Однако, несмотря на некоторую анекдотичность, это маленькое четверостишие заставило Легиона задуматься о многом. Из него с очевидностью вытекало, что не только он вторгался в сознание поэта, но и тот, в свою очередь, вторгался в сознание самого Легиона. Собственно говоря, это можно было предсказать a priori — что проникновение наверняка в какой-то мере взаимно. Легион в свое время продумывал эту коллизию, но только применительно не к себе, а к Творцу. У него не было сомнений в том, что Бог, проникая в людей, предусматривает их ответное проникновение в себя, тем самым обогащаясь и развиваясь. И более того, заложив в сотворенные миры страстную тягу к целенаправленному творчеству и развитию, пожинает урожай в виде сжигания постоянно накапливающейся собственной энтропии, то есть своеобразной божественной гигиеной обеспечивает свою бесконечную протяженность во времени, или попросту — бессмертие. Эти мысли естественным образом сливались со вторым вопросом, порожденным все тем же четверостишием: если в нем, Легионе, отсутствуют императорские гены, гены земного владыки, в чем же тогда его претензия? На что нацелена его беспримерная дерзость? На то, чтобы приобщиться к сонму высших сущностей — безусловно, но каких именно? Мало ли их — разнообразные демоны, божества низшего и среднего ранга, наконец, всевозможные Силы, Престолы, Власти и прочие — хотя, это уже чины дворцовые, а ему, Легиону, придворным не быть, он чувствовал совершенно точно. Он счел опасным додумывать эту тему до конца, да и всегда считал методологически неправильным этикетировать нереализованные явления; по-простому — не следует издавать победный рык, не приготовившись толком к прыжку. Любопытно, что совпадение своего имени с самоназванием евангельского беса он считал чисто случайным и не придавал ему никакого значения.

А пока он уточнил для себя смысл особых точек Всеобщего Поля Животворящего (в просторечии — Духа Святого): они теогенны (термин самого Легиона), и именно в силу способности порождать новых богов подлежат выкалыванию. Простое уничтожение потенциальных аутсайдеров, поддержание раз навсегда установленного порядка, в примитивной интерпретации — история Кроноса, пожирающего своих детей. Кроме того, он понял, что особые точки — отнюдь не просчет Творения: на определенных этапах человечество остро нуждалось в достаточном количестве богов различных рангов.

А еще он пришел к выводу чисто практическому, что обратную связь — в данном случае информационное проникновение поэта в его, Легиона, сознание — нужно строго дозировать, иначе она толкает на несвоевременные действия или, по крайней мере, мысли. А ему нельзя забывать, что он находится уже на таком уровне, где мысль равна действию.

Легион стал все реже посещать сознание поэта — мир велик и людей в нем много, а он не для того затеял более чем рискованную, более чем безумную, вообще не поддающуюся адекватной дефиниции игру, чтобы образовать причудливый и абсурдный симбиоз. Ему нужен был стремительный взлет и взрывное развитие, но не желая становиться Богом Неблагодарным, он решил наградить поэта. Он внушил солидным издателям, что печатание стихов его любимца принесет им прибыль и всеобщее уважение. Книги поэта появились на прилавке, и его стихи стали входить в моду. Обладая приличным счетом в банке, Легион мог бы позволить себе переслать поэту некоторую сумму, чтобы избавить того от унизительной нищеты, но это был бы слишком приземленный (сугубо человеческий) способ действия, и он предпочел кооптировать в число поклонников поэта несколько зажиточных персонажей, обеспечивших ему безбедное существование.

Сам же Легион в очередной раз действовал по излюбленной методике количественного накопления в ожидании качественного скачка. Он теперь постоянно существовал одновременно в сотнях человеческих душ и умов, и число это непрерывно росло. Когда оно перевалило за тысячу, Легион счел количественный контроль бессмысленным и неинтересным. Его «я» трансформировалось, адаптируясь к новым условиям, и он стал ощущать себя сверхличностью, обладателем супермозга, чьими ячейками, подобно нейронам примитивного, банального органа мышления, являлись обыкновенные человеческие умы, которые (если бы ему понадобились словесные обозначения) он, вероятно, назвал бы элементарными. Наиболее наглядной моделью его нового эго было представление о некоем подобии океана, играющего эмоциональными и интеллектуальными волнами, причем унаследовавшего от первоначальной личности Легиона примат интеллектуальной деятельности. Его личный, «исходный» мозг почти совсем потерялся в этом величественном хоре, но Легион оберегал его обособленность и уделял ему определенное внимание, как инициирующей аномалии, песчинке-избраннице, с которой начался рост супержемчужины в раковине гигантской тридакны. Точно так же он проявлял специальную заботу и о своем теле, хотя уже при всем желании не смог бы в нем пребывать эксклюзивно и секунды (истории про джиннов, которые, будучи выпущены из кувшинов, могли по своей прихоти поместиться в них снова, оказались выдумкой). Его тело заслуживало особого внимания не только как раритет, alma mater его первоначального «я» — оно пока оставалось существенной для дальнейшего загадкой, ибо, обладая сверхразумом, Легион тем не менее не знал, что же сейчас является средой-носителем этого пресловутого «я» и как на него повлияет неизбежная со временем физическая смерть первоначального вместилища. И вообще, самое близкое оказалось самым таинственным — его эго, загадочный симбиоз воли и представления, оставалось для него такой же тайной, как и в самом начале развития. Если путь трансформации и расширения разума, пусть нелегкий и непростой, был вполне понятен, то его воля оставалась «вещью в себе», черным ящиком; обнаружив неисчерпаемые запасы активности, она без усилий широко распахнулась и с легкостью управляла гигантским конгломератом, каковым сейчас осознавал себя Легион, — и это было непостижимо.

Да, его тело (уже напрашивалось выражение: бывшее его тело) требовало специального внимания, как ни парадоксально, именно в силу того, что он не мог ему уделять достаточного внимания. В конце концов, его сверхсознание контролировало теперь десятки, а может быть, и сотни тысяч тел, и он обо всех них так или иначе заботился, причем вовсе не из абстрактного человеколюбия, а воспринимая их как части самого себя, как клетки своего глобального организма.

Его же собственное тело существовало в прежней скромной квартире, и он с ним поддерживал связь на уровне однопроцентного присутствия, то есть суммарного пребывания в нем, причем отнюдь не эксклюзивного, примерно пятнадцать минут в сутки. Все попечения о нем он возложил на двух живущих по соседству дам, и они, уверовав в его божественную сущность, с восторгом обслуживали его круглосуточно. Хотя в отсутствие Легиона его тело было ничем иным, как зомби, дамы охотно предавались с ним любовным утехам и во время половых актов, кстати, весьма посредственных, испытывали глубочайшие оргазмы за счет убежденности, что трахаются непосредственно с Богом.

Как ни странно, его тело так и не было уволено из Института генетики, поскольку в положенные сроки сдавало годовые отчеты и что-то говорило на Ученых советах. Обратив внимание на этот забавный факт, Легион закрепил возникшее положение в назидание научному миру.

Но тело порождало и далеко не шутейные проблемы. Несмотря на моционы, тренажеры, правильное питание и нормальную половую жизнь, не говоря уже о лучших врачах, тело дряхлело в ускоренном темпе, по сравнению с обыкновенными человеческими организмами. К тому же участились эпилептические припадки, и они были напрямую связаны именно с посещениями Легионом своей прежней материальной оболочки. Он стоял перед неприятным выбором: либо стимулировать развитие становящейся уже опасной эпилепсии, либо обречь тело на превращение в ускоренно стареющую биомассу. Нелепость ситуации заключалась в том, что он давно уже не идентифицировал себя с этим пустым коконом, попросту говоря, тот ему был не нужен, но он не знал, как связано бытие его «я» и, конкретно, его воли, с зоологическим существованием оболочки. Он, Легион, сверхразум, сверхсущность, неважно, употреблять слово «Бог» или нет, — он не знал, смертен он или бессмертен. Это приводило Легиона (в пересчете на человеческие эмоции) в состояние бешенства.

Поэтому он все время имел в виду возможный, хотя и временный, выход из положения — репликацию собственной личности. Пришла пора вспомнить о его сестрице Лолите, которая, как он теперь понимал, тоже представляла собой некую особую точку одушевленного пространства. Легион постоянно держал ее в поле зрения, но косвенным путем, через посредников, ибо она, и видимо не случайно, оказалась в той части человеческой популяции, где вторжение Легиона в сознание было невозможно. За прошедший десяток лет — именно столько они не виделись, она превратилась в опытную и по-прежнему ненасытную шлюху с дипломом экономиста. Унаследовав от отца деловую хватку, Лолита, несмотря на юный возраст, состояла в совете директоров страхового общества, фактически принадлежавшего папаше. Никакой наклонности обзавестись семьей и, тем более, детьми не проявляла.

Прикидывая, как лучше к ней подобраться, Легион сразу отверг вариант контактирования с ней в своем теле: ее антипатия к нему носила жесткий физиологический характер и, по-видимому, отличалась устойчивостью, так что его появление лишь вызвало бы с ее стороны настороженность. Следовало найти другое решение задачи.

Для начала он выбрал две лучшие лаборатории, где умели консервировать и сохранять сперму, посетил их и оставил на хранение нужное количество своего генного материала — это давало определенную страховку на будущее.

Теперь нужно было внедриться в окружение Лолиты. Сразу же выяснилось, что она, повинуясь какому-то сучьему инстинкту, выбирала себе партнеров (подруг или просто друзей у нее не имелось), в сознание которых, как и в ее, он вторгаться не мог. Но все-таки ему удалось найти одного из ее, условно выражаясь, постоянных любовников, доступного ему, Легиону. Минимально и пассивно присутствуя в его сознании, он два дня отслеживал ситуацию, пока парочка на ночь глядя не отправилась за город, на фазенду. Когда дело дошло до сексуальных игрищ, Легион активно включился в сознание этого жеребца, считая полезным изучить ее постельные замашки и, к собственному удивлению, все еще питая некое, запоздавшее на десять лет, так сказать, рудиментарное любопытство — что же она такое в постели?

Результат получился неожиданный: она, уже успев основательно завестись, мыча от похоти и безжалостно терзая ногтями плечи и спину партнера, внезапно издала злобное «Ах, ты сволочь!» и чертовски больно ударила его (партнера и одновременно Легиона) костяшками пальцев в верхнюю челюсть под носом, после чего уселась на подушках и принялась нараспев, монотонно ругаться. Парень даже не разозлился — столь велико было его изумление.

Легион тоже был озадачен — но не собственно ее реакцией, а жесткостью барьера. Он снова и снова повторял попытки вторжения в сознания персонажей из ее окружения, и вообще людей, ранее недоступных для его проникновения — и недоступность неизменно подтверждалась с удивительным постоянством. Ему не удавалось ни за что зацепиться, найти хотя бы намеки на природу этой невидимой, но совершенно непреодолимой завесы. Речь явно шла о каких-то фундаментальных свойствах человеческой натуры, определяющих толерантность либо нетолерантность по отношению к нему. Его интуиция и знания — а теперь это были суммарные интуиция и знания тысяч людей — подсказывали, что эта завеса не биологического свойства. Он, наконец, пришел к единственно возможному выводу: эта завеса означала попросту запертые двери, сообщение, что данная ячейка уже занята. Ему теперь казалось странным, что он не понял этого раньше: у него не было никаких оснований считать себя первым и единственным. Это объяснение, естественно, не касалось Лолиты: особая точка — это совсем другое дело.

Итак, конкуренция. Снова накопление количества в расчете, что рано или поздно оно будет вознаграждено качеством. Легион стремительно расширял сферу своего влияния и теперь знал: недостаточно сделать человека частицей той сверхсущности, которой является он, Легион; нужно заблокировать возможные посторонние вторжения, нужно, чтобы сам человек осознавал себя ячейкой сверхорганизма, ячейкой необходимой, и соответственно испытывал бы пиетет по отношению к этому сверхорганизму. К нему, Легиону. К Богу. Как же он ошибался раньше, пребывая разумом в эмбриональном состоянии и считая религии нонсенсом: в них — величайший смысл.

«Аз есмь Господь твой. Да не будут тебе бози иные разве мене.»

Гениально.

Стремительный рост сверхсущности, именуемой Легион, породил для него, кроме задачи блокировки, запирания ячеек, и вторую, не менее серьезную проблему. Количество частиц росло по законам цепной реакции, а где цепная реакция, там и проблема устойчивости. Поле — какое угодно, Мыслящее, Животворящее, хоть сам Творец — если оно динамично, содержит проблему устойчивости.

Он уже сталкивался с опасностью дестабилизации на практике. Время от времени игра волн эмоционального и думающего океана, каковым он себя теперь ощущал, в результате наложения случайностей и последующей интерференции приводила к резонансному развитию автоколебаний, к возмущениям глобальным, чреватым катастрофой, то есть уничтожением значительной части ячеек и в конечном итоге его самого, Легиона. Ему приходилось прибегать к чрезвычайным мерам, вмешиваться напрямую в мысли множества людей, подавлять или возбуждать психику больших групп населения, уподобляясь фантастическому вселенскому пожарнику, но эти катаклизмы все равно приводили к серьезным разрушениям в его организме и ощутимым потерям мыслящих клеток — самоубийствам, преступлениям, промышленным и военным катастрофам и отказам элементов вследствие сумасшествия. Теперь, когда с каждым днем количество ячеек Легиона увеличивалось, росла, соответственно, и опасность спонтанных глобальных катаклизмов.

Решение проблемы определенно существовало: обычный человеческий мозг. Опасная неустойчивость мозга как динамической системы наблюдалась, грубо говоря, у одного из тысячи — и это при постоянном вторжении вредных химических агентов из загрязненного воздуха и воды, некачественного алкоголя и пищи. Все дело заключалось в принципах самоорганизации. Легион выделил в себе специальное образование, направленно мыслящий орган, состоящий из лучших людских умов — математиков, нейрофизиологов и системных кибернетиков. Каждый из них занимался частными вопросами, иногда удивляясь, какие странные проблемы и мысли переполняют его голову, но в целом они образовали сверхмозг столь мощный, что ему по силам были любые задачи.

Их общая напряженная деятельность принесла плоды через год. Были найдены критерии устойчивости, длительной и кратковременной, и принципы самоорганизации, гарантирующей выполнение этих критериев. Практическая реализация свелась к инъекции в элементарные умы определенных позитивных знаний, моральных установок и некоторых мистических представлений, причем дифференцированно относительно различных групп населения. И главное, была разработана система самовоспроизводства распределения и дозировки информации среди разных групп популяции.

Отношение Легиона к миру менялось. Он почти полностью изжил рудиментарный сгусток стремлений и эмоций, доставшийся в наследство от прежней гуманоидной сущности. Его разум и его «я» стали суммарным разумом и суммарным «я» миллионов людей, составляющих его организм. И когда подавляющее их большинство не испытывало страха и неуверенности, Легион приближался к состоянию безмятежности. В его суммарном сознании запечатлелась важная истина: безмятежность есть существенное свойство Бога. Но как может быть безмятежной сверхсущность, не знающая, конечна она во времени или нет?

В бытии Легиона теперь имелась определенная двойственность, и его сверхсознание воспринимало ее болезненно, как потенциальную угрозу существованию.

Да, он ощущал себя мыслящим и чувствующим океаном, и отдельные люди были клетками его тела. Их социальные роли, характер развития, умственный уровень и степень активности соответствовали их принадлежности к различным функциональным зонам (простейшая аналогия — органам) Легиона, и своевременное отмирание изношенных и нарождение новых клеток были естественным и безболезненным процессом, не нарушавшим состояния безмятежности. Гибель здоровых, молодых клеток, особенно массовая, отдавалась болью во всем организме и требовала немедленной реакции, выделения мыслящих оперативных образований и целительных действий. Такие примитивные понятия, как любовь, ненависть, радость, страдание и тому подобное, полностью для него отпали. Но поскольку он был Бог живой, то нуждался в некоторых эквивалентах чувств, и ему их заменяли тенденции. Он стимулировал работу творческих клеток, чтобы они неустанно трудились над снижением общей энтропии. Если в каких-то общностях клеток возникал застой в процессах информационного метаболизма (в пересчете на человеческие ощущения — нога затекла от неподвижности), он создавал очаги локальной дестабилизации, порождавшие вихревые потоки в сенсуальном поле и, соответственно, в ноосфере. Поначалу смысл божественного бытия Легиона сводился к инстинктам безмятежной игры океана, поддержания его динамической устойчивости и ограничения уровня энтропии. Но постепенно он обнаружил в себе некое подобие медленного колебательного процесса — периодического порождения безмятежным и безэмоциональным целым частных образований, композиций из сотен или тысяч элементов, в какой-то мере наделенных свойствами личностей, с последующим их растворением (после внесения в человеческую популяцию спонтанных, не проработанных заранее идей или стимулов) в исходной среде, то есть в самом Легионе. Его суммарный менталитет воспринимал эти явления как положительные, подтверждающие неразрушимость общего континуума земной жизни, как симптомы божественной саморегуляции.

Но было и другое. Непонятные, но и непреодолимые силы заставляли его время от времени совершать точечные инвазии, то есть воплощаться на короткое время в элементарные мыслящие единицы, чтобы с их одномерных позиций попытаться взглянуть на многомерное целое и, хуже того, испытать состояния, даже страсти, молекулярного существа, минимального кванта ноосферы. Избавиться от этого оказалось так же невозможно, как отучить обезьяну чесаться. Конечно же, это была рефлексия, комплексы, рудиментарная дань прошлому зооморфному состоянию — но ведь не мог же продуцировать эти комплексы дряблый его бывший мозг в не менее дряблом его бывшем теле! Увы, это были неконтролируемые рефлексы божественного мыслящего океана, состоящего из миллионов элементарных умов и, следственно, из квинтиллионов нейронов. Закон взаимности действовал в самом абсурдном варианте: если кошка захочет пародировать короля, то король обязан в ответ пародировать кошку! Жалкие болезни примитивного существа — неврозы трилобита, шизофрения радиолярии, эпилепсия амебы — проецировались на разум Вселенной и заставляли гримасничать одно из совершенных творений мироздания — ноосферу.

Приняв это свое свойство, и соответственно двойственность, как нечто временно неизбежное, как признак переходного процесса, Легион каждый раз, совершая точечные вторжения и опускаясь тем самым до человеческого уровня мышления, внутренне усмехался: на какой же низкой ступени стояли божества античного пантеона, ни дня не обходившиеся без воплощения в приземленном облике и обусловившие этим анекдотичность собственной мифологии.

Излюбленным объектом точечных инвазий для Легиона оставался бродячий поэт. Впрочем, давно уже не бродячий, а модный и почитаемый, к тому же мнящий себя сверхчеловеком — издержки избранничества. Краткие вторжения Легиона в свое сознание он воспринимал как озарения свыше и, не страдая ложной скромностью, пребывал в уверенности, что его посещает непосредственно Бог-Отец или, в других терминах, Абсолют. С похвальной сдержанностью он не употреблял имени божьего всуе, а обозначал предполагаемую инстанцию иносказательно, в зашифрованных поэтических образах:

От неба до преисподней

Все и вся высветив,

Мой путь озарили молнии

Из самой вышней выси.

Во время очередной инвазии Легион обнаружил, что поэт, отложив на время поэтическое творчество, пишет ритмическую прозу, обкатывая постоянно в уме фразы с претензией, к счастью, небезосновательной, на слог эпический, а иногда сбиваясь даже на библейскую стилистику. Когда он окончательно выбрал название сочинения — «Книга Легиона», стало ясно, что поэт, ни много, ни мало, пишет священную книгу. Менталитет Легиона отнес это начинание к разряду положительных спонтанных движений: «Книге Легиона», и может быть, не одной, пора появиться на свет. Однако обнаружилось забавное недоразумение: Легионом поэт именовал самого себя, не пренебрегая при этом (хотя и со стыдливыми оговорками) словом Мессия.

Когда Легион вправил мозги зарвавшемуся апологету, тот с гибкостью истинно творческой натуры перевел себя в категорию апостолов — имя поэта было Петр, что давало богатую почву для разнообразных и многозначительных аллюзий.

В отличие от Евангелий Нового Завета сочинение поэта было бессюжетным — оно и понятно, ведь он не знал ничего конкретного о прошлом Легиона. Поэтому «Книга Легиона» строилась как последовательность откровений и заклинаний.

О, люди, — вы как черви слепые! Что есть земля, в которой вы роетесь? Я вам говорю — не забывайте о Боге! И не устану вам повторять — в сердце своем помните Бога!

Иные думают, только в давние времена Бог являл себя человекам. А я свидетельствую — Он мне явился, Легио Прима, Легион Первый!

Иные думают — что было, ушло навсегда, и больше того не будет. А я говорю — все повторяется, и свидетельствую — Он мне сказал: «Ты — Петр, и на камне сем создам Церковь Мою».

Иные думают — что человеку, превзошедшему науки и знания, дерзнувшему стартовать в Космос, что ему Бог? А я говорю: Он — Бог современности, Бог превзошедших и знающих. Бог безумных и дерзких, истинный Бог ваш, и имя ему Легион.

Иные считают, что бытие Божие совершается в заоблачных высях, в других мирах и галактиках. А я говорю — Бог живет с нами, среди и внутри нас. И как человеку нельзя жить без Бога, так и Богу быть невозможно без человека. Не устану вам повторять: помните Бога в сердце своем! Помните Легиона!

Глобальный интеллект Легиона пока еще не выработал однозначного решения, какой в точности должна быть главная Книга, и потому его устраивали несколько расплывчатые излияния новоявленного апостола: они просто внедряли в элементарные сознания имя нового Бога и готовили их к восприятию грядущей новой религии, догматы которой будут своевременно явлены.

Настала пора разработать оптимальные религиозные технологии, и воля Легиона побудила его разум выделить интеллектуальное образование из нескольких десятков тысяч элементарных умов — священников разных религий и конфессий, историков, этнографов, психологов, математиков и системных программистов. Никто из них, разумеется, и понятия не имел о решаемой проблеме в целом, и каждый считал, что ему ни с того ни с сего пришла блажь поразвлечься умом, копаясь в каких-то частных и странных вопросах; между ними происходил обмен информацией, но они его воспринимали как спонтанные озарения, которым так много значения придают творческие натуры.

Они разработали критерии оптимизации информационных инъекций во времени и пространстве, соотношения понятного и непостижимого в священных текстах, скорости введения в оборот базовых религиозных идей и сопутствующей мифологии. Были разработаны даже примерные образцы апокрифов, ересей и лжеучений, как необходимых составляющих общего религиозного процесса (при условии правильной дозировки). Исследовалась также сравнительная эффективность разных способов распространения новой религии, и оказалось, что несмотря на развитие технических средств коммуникации, не следует пренебрегать живыми пророками и проповедниками, ибо любые варианты mass-media часто вызывают у людей недоверие. Из технических же средств предпочтительнее всего компьютеры.

Для окончательной проверки теории, а также из любопытства (специализированному субинтеллекту мыслящего океана были не чужды, хотя и в несколько обобщенном виде, человеческие слабости), на компьютерах были полностью смоделированы все значимые параметры жизни Pax Romania к началу Новой Эры — экономика, верования, искусство, позитивные знания, география, природные условия, даже ландшафт, как фактор психологического воздействия. А затем был поставлен вопрос о целесообразности и оптимизации процедуры введения новой религии. Через несколько часов напряженной работы всех участников контрольного эксперимента был получен ожидаемый и одновременно поразительный результат: именно христианство (с точностью до манеры изложения догматов), именно Иудея, именно богочеловек и именно распятие. Место и время явления Христа, длительность его жизни, количество и сроки появления пророков и апологетов — все было выбрано наилучшим и наиточнейшим образом. Ко времени Рождества Христа по всей Ойкумене была нарушена каноничность обрядов всех бытовавших тогда культов, и все верования пошатнулись — прекрасная подготовка почвы для посева семян новой мировой религии. При очередном воплощении в свой субинтеллект Легион констатировал, что две тысячи лет назад вселенский процессор Поля Животворящего функционировал идеально.

Относительно современности та же программа отметила определенное сходство общей ситуации с той, что возникла две тысячи лет назад, — почти поголовное разрыхление религиозных представлений и растерянность перед непонятностью устройства мира. Это было главной предпосылкой успешного внедрения новой религии — для нее словно специально была подготовлена ниша, однако у Легиона имелись серьезные сомнения, действительно ли эта ниша предназначалась ему. Но в любом случае исследование подсказывало оптимальный характер грядущей религиозной доктрины и сроки начала ее формальной легализации — подходящее время должно было наступить через пять-десять лет, а до тех пор следовало стимулировать латентное развитие новой веры, чтобы в нужный момент наилучшим образом инициировать цепную реакцию ее тотального торжества.

Поэт продолжал писать «Книгу Легиона», и тот не вмешивался в это творчество, хотя и продолжал периодически совершать точечные инвазии в его сознание. Определенно, имена людям даются не зря, и поэт оставался любимцем Легиона, маленькой человеческой слабостью Бога. К сожалению, постоянные вторжения в сознание поэта не проходили бесследно для его физиологии и привели к развитию эпилепсии. Обладая кое-какими, хотя и случайными, сведениями об истории религий, поэт рассудил, что священная болезнь уравнивает его с Магометом, и принял ее, как почетный дар своего Бога.

Как всякая сущность высокого уровня, Легион стремился к совершенству. Совершенство заключалось в безмятежности и недеянии, в бытии на грани не-бытия, которое существу клеточному с его грубым биологическим метаболизмом показалось бы анабиозом, а на самом деле было блаженным сном наяву, высшей игровой реальностью. Любая материальная деятельность нарушала совершенство. Мифологемы восточных религий, диковатые когда-то для Легиона-человека, стали естественной составляющей обобщенного сознания Легиона-божества.

Вначале было ОНО. ОНО не было нечто, но ОНО и не было ничто. ОНО не было ни теплое, ни холодное, ни легкое, ни тяжелое, ни конечное, ни бесконечное. ОНО было никакое. Потом что-то произошло, и ОНО создало первого человека.

Понятно, что обозначение первого творения словом «человек» следует считать чисто условным, ибо из частей его тела возникли небо и земля, моря и континенты. Для Легиона теперь само собой разумелось, что этот «первочеловек» — некое образование из конечного числа элементов, которое ОНО (Абсолют) отщепило (отщепил) от себя, создав нечто, способное к деятельности.

Для Легиона стало практикой то, что человеку-Легиону казалось ранее надуманной схоластической истиной: совершенное божество недейственно, действенное божество несовершенно. По сути, простое следствие одной из скучноватых теорем кибернетики (всякая замкнутая система неполна, всякая полная система не замкнута), оно сильно ограничивало и порой делало иллюзорным всемогущество Легиона-Бога. Деятельные образования, которые он выделял из себя, увы, закономерно обладали слабостями низших сущностей, в частности, человека, и чем конкретнее были задачи этих суббожественных и надчеловеческих организмов, тем сильнее и конкретнее проявлялись слабости.

И наконец, для Легиона стало естественной фазой циклов бытия то самое пресловутое ЧТО-ТО (для человеческого ума — всего лишь литературный ход, логическая уловка), побуждающее самодостаточный абсолют, божественное ОНО, к активности. Проецируя себя на высшее ОНО, менталитет Легиона опознавал это ЧТО-ТО прежде всего как накопление энтропии, не исключая возможности и других, ему пока непостижимых мотивов. А для самого Легиона ЧТО-ТО означало, увы, более широкий круг вопросов — таких, как проблема устойчивости, которая все еще иногда требовала конкретного вмешательства, или воспроизводство среды обитания популяции. Но наибольшим источником беспокойства было незнание степени долговечности и точного адреса носителя воли, обиталища «я» Легиона-Бога. Это незнание отдавалось в элементарных умах постоянной настороженностью и неуверенностью в своем завтра.

Между тем процесс старения, правильнее сказать, распада бывшего тела Легиона, ускоренно шел к неотвратимому концу. И по мере его приближения у Легиона все чаще возникала непонятная потребность точечного воплощения в этот, уже почти разлагающийся, биологический объект. Соответствующий частный субразум Легиона расценивал эту потребность как неприятный и опасный симптом — не существует ли слишком тесная связь между эго Легиона и ненужным умирающим организмом?

Осознавая себя сущностью развивающейся, Легион мог ожидать, что происходящая в нем эволюция распутает многие узелки, и тенденцией Легиона-Бога по этому поводу было недеяние и выжидание, но выделенный функцио-разум — теперь безусловно функцио-разум номер один — требовал решительных мер подстраховки, хотя бы и временного характера. Конкретно — репликации организма и личности Легиона-человека.

Итак, перед целенаправленным функцио-разумом стояла, казалось бы, несложная задача: уговорить или вынудить некую Ларису Паулс согласиться на искусственное оплодотворение спермой неизвестного ей донора, а затем выносить плод и родить ребенка. Функцио-разум решил проблему посредством простейшей комбинации, как шахматную трехходовку.

Ход первый (подготовительный): одна из дочерних компаний американского «Ллойда» предложила папаше Паулсу на выгодных условиях совместную страховку кое-каких портовых сооружений. Во время поездки в Штаты папаша свел знакомство с родственником своего делового партнера, знаменитым тамошним доктором, обладателем коллекции образцов спермы нобелевских лауреатов, благодаря которым честолюбивые женщины зачинают гениальных детей. Услуги этого доктора считаются престижными в мировом масштабе.

Ход второй (шах): папа-Паулс, сначала в ненавязчивой форме, стал внушать Лолите, что семейный бизнес нуждается в наследнике, и пора бы ей такового родить, пока она окончательно не спилась и не истаскалась. Поскольку те случайные болваны, с которыми она делит постель, явно не годятся ни для создания семьи, ни для деторождения, он предлагает ей превосходный выход из положения — зачатие от престижной американской пробирки ничуть не менее респектабельно, чем в законном браке. Лолита, разумеется, сперва закобенилась, но папа проявил настойчивость и добился ее согласия, не использовав даже полностью весь свой арсенал средств принуждения.

Ход третий (шах и мат): Лолита была доставлена в Штаты и, после полного клинического обследования, подверглась несложной процедуре искусственного оплодотворения. Через неделю, с помощью новейшей электронной аппаратуры и кое-каких анализов, доктор определил, что зачатие гения совершилось. Предварительная подмена образца спермы была проведена без ведома знаменитого ученого.

Одновременно с зачатием, с точностью до секунды, наступила окончательная смерть уже полуживого бывшего тела Легиона, что с метафизической точки зрения было вполне закономерно. Неведомая сила, некий биологический долг заставил Легиона именно в этот момент совершить точечное воплощение в распадающуюся клеточную массу, и он вынужден был при полной ясности своего сверхсознания пережить шоковые мгновения клинической смерти. В этот миг у миллионов людей одновременно на короткую долю секунды потемнело в глазах и случился сбой в ритме сердца, но никто не обратил на такой пустяк особого внимания — теперь чуть не каждый день магнитные бури, да и мало ли всякой дряни циркулирует в атмосфере.

Для Легиона же произошло событие огромной важности: гибель тела не оборвала его бытия, а отключение сознания на тридцать четыре миллисекунды следовало признать неопасной издержкой, естественной данью зоологическому способу происхождения. Правда, функцио-разум усмотрел злую иронию в том, что ответ на вопрос о природе носителя «я» Легиона, его воли, так и не был получен. Более того, точное совпадение во времени обоих событий наводило на неприятные догадки по этому поводу. Впрочем, как бы там ни было, промежуточная цель достигнута: Лолита, чьи ужас и отвращение по отношению к Легиону были столь сильны, что проявлялись даже опосредованно, распространяясь на всех, в кого Легион хоть однажды совершал вторжение, — она теперь вынашивала его плод и одновременно его самого телесное воплощение. Способность себя воспроизвести, зачать самому себя — качество, безусловно, чисто божественное.

Но, увы, шахматная задачка оказалась не такой простой, какой выглядела вначале. После визита в Штаты в Лолиту словно вселились демоны. Предупредив только свою секретаршу в офисе, она внезапно сорвалась в Югославию, как выяснилось, с целью искупаться в Адриатическом море. Там она подцепила голландского культуриста и принялась с ним заниматься сексом где попало, злостно и повсеместно вредя общественной нравственности. Пока полиция присматривалась к этой скандальной парочке, Лолита учинила еще одну выходку. С ее подачи, точнее, под ее нажимом, культурист впервые в жизни приобщился к алкоголю. Ей стало интересно, что из этого выйдет, и она влила в него полбутылки добротного коньяка. Результат получился, хотя и предсказуемый, тем не менее фантастический: гора мяса, ежедневно пожиравшая две корзины овощей и фруктов не менее двадцати различных наименований, сделалась неуправляемой. Голландцу показалось, что официанты смотрят на его подружку похотливыми глазами (что наверняка соответствовало действительности), и сто килограммов взбесившихся мускулов стали крушить все подряд. Мало того, что он сломал окружающим несколько рук, ног и ребер (справедливости ради следует отметить — непреднамеренно), в озверении швыряя столы и кресла куда ни попадя, он превратил в осколки весь зеркально-хрустальный кабацкий интерьер. Оба очутились в полицейском участке, и поскольку ресторан был одним из самых фешенебельных на побережье, счет компенсации обещал быть астрономическим. К счастью, папа культуриста оказался покруче Лолитиного. Он мгновенно прилетел из Амстердама, чтобы предотвратить огласку скандала в прессе, выплатил, не торгуясь, крупные суммы всем имеющим претензии, и культурист под присмотром телохранителей папаши был препровожден на родину.

Лолита же перебралась в Варну, где нашла себе местного болгарского партнера, с которым запила вполне по-славянски (чего с нею раньше никогда не случалось). Дело кончилось пьяной истерикой, внезапным недомоганием с высокой температурой и выкидышем. Проведя неделю в больнице, она вернулась в Россию и преспокойно занялась делами, вскоре восстановив привычный образ жизни. Когда папа-Паулс, пожурив дочь за слишком уж разухабистое поведение, заметил ей в утешение, что в банке спермы препаратов еще предостаточно, она деловито, без всякого оттенка огорчения в голосе, объяснила, что иметь детей уже никогда не сможет.

А Легио Прима устоял. Империя Легиона, глобальный континуум разума, эмоций и ощущений, подчиненный его воле, не рухнул. Но момент гибели эмбриона отдался в гигантском сверхорганизме куда более болезненно, чем смерть одряхлевшего бывшего тела Легиона. Отключение сознания на этот раз длилось несколько секунд — подлинный обморок Бога. У элементарных единиц, входящих в состав Легиона, непонятное явление вызвало массовый шок. Большинство восприняло странное событие как предупреждение, малую репетицию конца света в такой форме, какую не предсказывал ни один пророк. По миру прокатилась волна самоубийств, потери рассудка, абсурдных поступков и нелепых убийств. Это безумие длилось почти сутки, и Легион не мог его остановить, ибо его сознание было неустойчиво. Оно непредсказуемо, можно сказать, конвульсивно пульсировало, то сужаясь до объединенных сознаний случайных групп элементарных существ, то расширяясь до прежних границ, а затем становилось вдруг точечным сознанием индивида или на миг затухало вовсе. По суммарному ощущению это казалось припадком человеческой эпилепсии, спроецированным на высшую сущность — выражаясь условно, эпилепсией Бога.

Прекратился этот глобальный припадок так же внезапно, как начался. Инициирующий очаг исцеления, возникнув на севере, в Петербурге, за полсекунды охватил территорию Европы, а еще через шесть секунд здоровье всех клеток Легиона и связи между ними, и, соответственно, здоровье сверхорганизма в целом, восстановились.

Первым стремлением Легиона, как впрочем и всех, имевшихся внутри него субразумов, вплоть до элементарных, было досконально выяснить, что именно произошло и как предотвратить подобное в будущем. В этот момент Легиону довелось познать совершенство второго рода, состоящее не в безмятежности и недеянии, а в действиях, отвечающих единому стремлению как всего организма, так и любых его субразумов, включая отдельные мыслящие клетки.

Несмотря на всеобщее напряжение, связанное с ликвидацией множественных нарушений нормальной жизни, Легион выделил из себя мощный функцио-разум для подробного изучения происшедшего. Оно было проведено в течение нескольких часов.

Катастрофа началась с гибели эмбриона двухмесячного возраста во чреве Ларисы Паулс, пребывавшей в пьяном безобразии на болгарском морском курорте. Этот эмбрион не поддающимся исследованию образом, но совершенно достоверно был базовой точкой эго и воли Легиона. При отсутствии эквивалентной базовой точки подобные нарушения устойчивости глобального организма, увы, совершенно неизбежны и в дальнейшем. Восстановление воли и самосознания Легиона совершилось в результате попытки самоубийства достаточно известного поэта в Санкт-Петербурге. Спасла его от смерти сожительница, выследившая поэта из ревности и успевшая вовремя вызвать «Скорую помощь». Личных причин для ухода из жизни у него не было, но он воспринял происходящее как наступление конца света и в помрачении рассудка решил, что самоубийство, совершенное определенным образом, может спасти мир. Эта дикая идея фантастическим образом оказалась прозрением. Не понимая, что делает, поэт вскрыл себе вены кухонным ножом, и обильное истечение крови с одновременным разрушением ее динамической структуры привело к высвобождению специфической энергии, известной в древних эзотерических культах Востока под названием «гаахх». Вследствие квантовой природы процесса выделения энергии «гаахх» она образовала пульсирующее поле, которое и восстановило устойчивость сознания глобального организма Легиона. Сущность явления гаахх современной физике неясна, но детальному изучению оно не подлежит в силу заведомой аморальности такого исследования.

Итак, менталитет Легиона, будучи интегральным человеческим менталитетом, заранее отверг любые, даже корректные, попытки вникнуть в суть явления «гаахх», как потенциальный шаг к человеческим жертвоприношениям. Одновременно функциональный субразум отметил, что варварские кровавые культы древности были следствием суеверий в буквальном смысле слова, то есть следствием веры в неполноценных богов, но отнюдь не бессмысленны. Воля Легиона не могла навязать разуму изучение «гаахх», ибо это означало бы фиксацию неполноценности Бога и узаконивание изуверства в сознании людей. Но любой субразум Легиона наследовал его инстинкт самосохранения, и соответственно искал способы стабилизации его бытия. Гарантировать устойчивость глобального организма Легиона могла замена его паразитарного присутствия в сознаниях людей на легальное в них существование, иначе говоря — массовое внедрение его культа, новой религии, основные параметры которой уже были разработаны ранее. Бог жив, пока люди о нем помнят и думают. Но если для Бога-Сына, как следует из Евангелия, достаточно трех верующих, то для божества ранга Легиона, по приближенным расчетам, требовалось непрерывное и осознанное его присутствие в мыслях либо эмоциях десятков тысяч людей. Любопытно, что на одном из промежуточных уровней функцио-разума было сначала использовано выражение «для демона ранга Легиона», но соответствующий субразум его откорректировал под давлением общей лояльности по отношению к Легиону. Эта мелочь внесла некоторое беспокойство в его суммарный менталитет.

Хотя новая религия и методика ее введения в элементарные сознания были заранее подготовлены, оптимальное время для ее восприятия еще не настало. Начало ее легализации раньше нужного срока было столь же опасно, как и промедление, грозившее очередным катаклизмом.

Поскольку речь шла о религии современности, о «Боге превзошедших и знающих», предполагалось, что основную порцию информации элементарные умы должны получить через компьютеры. Психологический анализ показал, что использование телевидения нецелесообразно — всерьез принимают происходящее на экране лишь несколько процентов популяции, а вот к своим компьютерам большинство населения относится с доверием, и явленное через них будет воспринято как нечто солидное, заслуживающее внимания. За компьютерными сообщениями должна была последовать печатная продукция, и только после нее могли вступить в действие остальные средства массовой информации, включая и телевидение. Люди должны были осмыслить увиденное и прочитанное не как нечто совершенно новое, а как то, что давно уже в них жило и только сейчас получило стройное оформление. Но для полного успеха было недостаточно некой суммы информации, хотя бы и предваренной постоянными внутренними вторжениями Легиона, — требовались живые проповедники, но важнее всего было явление в мир Богочеловека, Мессии. Снова возник вопрос о репликации личности Легиона-человека, и снова вступил в действие функцио-разум, занятый злополучной Ларисой Паулс.

Она знала, что не сможет родить ребенка, и это ее нисколько не огорчало. Она знала также, что способна к овогенезу, и следственно, возможно ее оплодотворение с последующей пересадкой зародыша к другой женщине-донору. По сути, от нее требовалась одна-единственная яйцеклетка, но именно ею — одной из множества ей ненужных — она ни за что не хотела поделиться, и все разговоры на эту тему, даже со стороны отца, не говоря о других, встречала с крайней враждебностью. Конечно, получить от нее желаемое можно было под наркозом или гипнозом, либо с помощью иных форм изощренного насилия, но суммарный человеческий разум Легиона, как и в случае с гаахх, блокировал такое решение. Поэтому функцио-разум постоянно пытался реализовать компромиссный вариант — найти человека, способного без прямого насилия оказать давление на Паулс, и внушить ему программу действий.

Итак, подвергаясь опасности новых катаклизмов, в том числе гибельных для Легиона, а следовательно и для огромного числа элементарных особей, он все же вынужден был выжидать. Сейчас вероятность благополучного внедрения новой религии и достижения долговременной устойчивости составляла немногим более пятидесяти процентов, то есть степень риска была неприемлемой. Через десять лет шансы на успех повышались до восьмидесяти пяти процентов, а при наличии живого Мессии, хотя бы и детского возраста, — до девяноста восьми процентов, с чем уже можно было, по необходимости, примириться.

Время шло, и бытие Легиона протекало спокойно. Предчувствие возможной катастрофы опустилось в глубины элементарных сознаний и давало о себе знать только медленным накоплением смутной тревоги, ответственность за которую, как обычно, возлагали на потепление климата и перепады атмосферного давления. Все попытки, направленные на репликацию личности Легиона, оставались пока безуспешными — в рамках действий, допустимых с точки зрения общечеловеческого разума, добиться чего-либо от Ларисы Паулс не удавалось.

Так прошел год, и функцио-разум Легиона отметил, что темпы прироста вероятности успешной имплантации культа Легиона (тринадцать процентов) соответствуют ожидавшимся. Надежда на скорое достижение всеобщей безопасности понемногу укреплялась.

Но увы, неизбежное — неизбежно. Все началось достаточно абстрактно, с постепенного, но очень последовательного повышения солнечной активности, так сказать, внепланового, не предсказанного гелиографическими службами. Настала весна, и из всей живой природы первыми отреагировали на своевольное возбуждение светила растения. Кустарники и деревья дали необычно мощные многочисленные побеги с укрупненными цветами и листьями, но особенно буйно, словно в приступе необузданной жадности к росту, проявили себя травянистые. Вдоль проселочных дорог кипрей и борщевник вымахали в высоту до четырех-пяти метров, создавая для проезжающих экзотические пейзажи, не то африканские, не то австралийские, и теперь легко было поверить старым россказням американских писателей о траве в прериях, где могли целиком укрыться лошадь со всадником. Затем появились странные насекомые — крупные, невероятно голодные комары с лиловыми крыльями, огромные и злющие божьи коровки, над гигантскими одуванчиками чуть не метрового роста порхали бабочки фантастических, с точки зрения одуревших от счастья энтомологов, расцветок. Млекопитающие же, включая людей, отреагировали подъемом жизненной активности. В социальной жизни это выразилось в повышении предприимчивости, массовой склонности к авантюрам, агрессивности и в бодрой готовности к оживлению застарелых вялотекущих конфликтов — в общем, во всем том, что некоторые исследователи называют пассионарностью. Мозги людей заполонили пресловутые «новые трихины», бесы азарта и страстей, и настал момент, когда уже не насчитывалось необходимого минимума, десятка тысяч человек, ощущающих в своем сознании присутствие Легиона, а у него не было средств наставить на путь истинный мгновенно и одновременно множество выходящих из-под контроля умов. Сверхсознание Легиона потеряло единство и начало распадаться.

Эпилепсия, конвульсивная пульсация представления о себе и мире, мгновенные вспышки случайных фрагментов сознания, падение в пустоту в облаке осколков взорванного зеркала, по отражениям в которых крупицы раздробленного разума пытаются осмыслить происходящее и найти путь к спасению — примерно таковы были ощущения Легиона. Он воплощался попеременно в элементы калейдоскопа, состоящего не только из отдельных людей и случайных комбинаций из них, но и из клочьев разодранных на части личностей. Этот кошмар был бесконечным, ибо Легион уже заглянул туда, где времени не существовало, но его воля, хотя и пульсируя, все еще действовала. И именно она, в момент случайного секундного вторжения в сознание бывшего научного работника, заставила бедолагу вскрыть себе вены ножницами, причем почти полностью разрушенный разум Легиона пытался воспрепятствовать этому действию, восприняв его как собственное самоубийство.

Как и во время первой катастрофы Легиона, случившейся примерно год назад, восстановление всего сверхорганизма совершилось менее чем за десять секунд. Но за первые шесть секунд заново формирующийся, еще неполноценный сверхразум Легиона успел сделать то, что через последующие шесть секунд должно было стать недоступным для возрожденного глобального менталитета. Под двойным давлением — личной воли и возбужденного происшедшим инстинкта самосохранения — Легион сформировал специальный функцио-разум, жестко нацеленный на предотвращение подобных катастроф в будущем и освобожденный от запретов морального и этического порядка. Это, в частности, означало право исследовать и использовать явление гаахх. Специальный функцио-разум, или спецразум, как его, независимо друг от друга, окрестили в мыслях занявшие в нем узловые ячейки индивидуумы, был основан на принципах самоорганизации и автономии от сверхмозга Легиона, и защищен от вторжений извне, в том числе и самого Легиона, институтом секретности. Последний был вскоре дополнен системой внутренних блокировок, выработанной в процессе самоорганизации нового интеллектуального образования. Когда окончательно сформировался суммарный общечеловеческий менталитет Легиона, он, сопоставляя оставшиеся в памяти скудные и противоречивые сведения о создании спецразума, однозначно его осудил и принял решение о ликвидации. Но оказалось, что поступление информации из спецразума в общий, так сказать, гласный менталитет Легиона уже полностью заблокировано, и ликвидация возможна лишь путем последовательного выявления соответствующих элементарных особей и их изоляции, либо уничтожения, либо интенсивной промывки мозгов, что с моральных позиций было так же неприемлемо, как и сам спецразум, не говоря уже о чисто технических трудностях.

Спецразум же энергично само организовывался, укреплял свою безопасность и интеллектуальную мощь, а также, сделавшись достаточно автономной частью Легиона и служа ему прежде всего в интересах самосохранения, создавал собственный менталитет и собственную мифологию. Идеологи спецразума, обладая бóльшей, по сравнению с обычными людьми, осведомленностью, мнили себя сверхчеловеками, пророками, и претендовали на собственное толкование мира, в том числе и религиозной истории. Непонятное для большинства верующих возникновение Сатаны и прочих падших ангелов (ведь Бог создал все сущее, значит, и Дьявола тоже?) спецразум трактовал предельно просто: Дьявол — не что иное, как служба безопасности Господа Бога, как говорится, труженик невидимого фронта. По теории, Бог — Всеблагий и Всемогущий, а на деле, если Всеблагий, то не все методы использовать могущий, и вот ради них-то, запретных для Всеблагого методов, и создана отделенная напрочь от Бога служба безопасности, попросту — Дьявол. Сейчас он и его темное воинство все еще оболганы и запачканы пропагандистской грязью, но придет время, и Вселенная узнает правду.

Свободный от моральных запретов, имея четкую цель, спецразум энергично к ней продвигался, не стесняясь в выборе средств. Явление «гаахх» изучалось в закрытой лаборатории, защищенной секретностью на всех возможных уровнях. Теоретических глубин от исследователей не требовалось, и вскоре были получены первые практические результаты. Выяснилось, что отнюдь не всякое истечение крови приводит к образованию поля «гаахх». Разрушение динамической структуры крови может происходить по различным схемам, и лишь одна из них, включающая в себя цепную реакцию распада клеток, приводит к нужному результату. Например, при истечении из капиллярной трубки или пробирки вообще не происходит высвобождение энергии. Для реализации явления «гаахх» требуется истечение из живого организма, при условии предварительного специального структурирования крови, определенного энергетического и эмоционального состояния подопытного. Были также собраны и подвергнуты анализу сведения об использовании «гаахх» в древности, причем попутно было отмечено, что именно отсутствием научной базы объяснялся низкий процент эффективности соответствующих обрядов и как результат — общая дискредитация метода.

На практике поле «гаахх» обладало способностью стабилизировать ментальные структуры, не имеющие конкретного материального носителя, и, по-видимому, изначально предназначалось для стабилизации после смерти субъекта его мыслящей и чувствующей сущности, так называемой души. Важнейшим результатом для спецразума оказалось, что гаахх может обеспечить не только устойчивость сверхмозга Легиона, но и автономную устойчивость самого спецразума. Иными словами, выяснилось, что при систематической подпитке спецразум может существовать самостоятельно, не входя в состав Легиона, и даже выжить в случае разрушения последнего.

Чисто эмпирически было установлено, что еженедельной подпитки энергией гаахх достаточно, чтобы в сверхорганизмах ни Легиона, ни самого спецразума не наблюдалось сколько-нибудь тревожных симптомов. Такой расход человеческого материала — одна единица в неделю — был признан несущественным, с учетом того, что в условиях реальной жизни популяции люди по собственному неразумию либо неосторожности ежедневно гибли тысячами. К тому же из соображений гуманности спецразум брал на себя все неприятные ощущения, включая страх смерти и физическую боль, сам же подопытный был полностью избавлен от негативных эмоций.

Хотя слова жертвоприношение и жертва никогда не употреблялись, а только плановый эксперимент и подопытный, факт оставался фактом: спецразум тайно узаконил регулярные человеческие жертвоприношения, и сведения об этом просочились в интеллект Легиона. Последнему ничего не оставалось, как наложить жесткую блокировку на эту информацию, и все же она оказала влияние на элементарные особи на подсознательном уровне, индуцируя в них смутное, но устойчивое ожидание чего-то запредельно ужасного.

Таким образом, потенциальный конфликт между собственно Легионом и спецразумом сформировался, и со временем он должен был вылиться в вопрос «кто кого». Но с активными действиями и тот, и другой медлили.

Функцио-разумы Легиона, совмещающие его инстинкт самосохранения с общечеловеческим менталитетом, выжидали оптимальных условий для легализации его в качестве божества, после чего он не будет нуждаться в энергии «гаахх» для сохранения устойчивости и сможет подвергнуть себя лечению, уничтожив рвущуюся к власти злокачественную опухоль.

У спецразума же были свои внутренние проблемы. Девять его олигархов, поочередно занимающих на советах председательское кресло и управляющих автономным надчеловеческим интеллектом, в отличие от Легиона, с биологической точки зрения были обыкновенными людьми. Они, наравне с Легионом, вершили судьбы мира, проникали в сознание и подсознание людей, составляющих минимальные ячейки возглавляемого ими сверхмозга, но, привыкнув называть их элементарными особями, сами в такой же мере, как и они, были подвержены естественным процессам старения, смерти и всем прочим низменным свойствам, обусловленным человеческой физиологией. Все они воспринимали это как трагическое противоречие и, зная уязвимые места Легиона, считали его дар случайным, а волю — слабой, недостаточно целеустремленной и отягощенной вредными предрассудками, перенесенными на сверхчеловеческий уровень из примитивного прошлого. Каждый из них был готов его заменить, и достигнутые ими знания и степень развития их автономной науки, в принципе, позволяли произвести перестановку, в результате которой место Легиона Первого занял бы Легион Второй. Но их было девять, и допустить между собой конкуренцию — означало бы для них гибель. Выход был только один: превратить самих себя в пантеон. Легиону Второму предстояло быть олигархическим, а к такой, коллективной трансформации они чисто технологически были пока не готовы. Все усилия их исследовательского центра были направлены сейчас на это. Промежуточные результаты мозгового штурма были вполне обнадеживающими, и спецразум исподтишка, не бросая открытого вызова, начал превентивную подготовку к ниспровержению Легиона. Она состояла в последовательной дискредитации самого Легиона и общей дестабилизации его гигантской империи мысли, с тем чтобы после ее крушения новые благодетели восстановили Разум и Закон в человеческой популяции.

Кровавые жертвоприношения продолжались в прежнем ритме, раз в неделю, но если сначала они обставлялись так, что подопытный бесследно исчезал в результате планового эксперимента, и это не вызывало в элементарных умах ни паники, ни возмущения, то теперь спецразум действовал неуклюже, оставляя трупы энергетических доноров для всеобщего обозрения. Механизмы наведения порядка человеческой популяции рано или поздно должны были идентифицировать их как жертвы преступлений и заняться их расследованием. Когда это случилось, нашлись люди, которые по долгу службы закономерно пришли к выводу о существовании Легиона и его ответственности за преступления. Имя Легиона стало появляться в средствах массовой информации в негативном контексте. Легиону же удавалось все реже блокировать распространение таких сведений, поскольку спецразум этому распространению всячески потворствовал. Вероятность успешной легализации Легиона в качестве божества стала резко снижаться. Докопавшись до истинной роли спецразума в этих событиях, Легион уже не мог ничего предпринять, ибо его сверхорганизм стал неустойчивым и нуждался в постоянной подпитке энергией «гаахх» — уничтожение спецразума для него было равносильно самоликвидации. Некоторые элементарные умы с помощью примитивной аппаратуры научились нейтрализовывать импульсы спецразума, предписывающие самоубийства и инициирующие высвобождение «гаахх», что представляло угрозу не только для Легиона, но и для самого спецразума. Последний стал подавлять эти приборы нарочито грубыми методами, приводившими к массовой гибели элементарных особей, всеобщей панике и беспорядкам. Слово «Легион» превратилось в символ зла, в церквях ему провозгласили «анафему». Социальный функцио-разум Легиона пришел к выводу, что теперь легализоваться в элементарных умах он может только при непрерывном мощном излучении «гаахх» и только в качестве злого духа, кровожадного демона.

Легиону, на уровнях всех его субразумов, стало ясно, что он обречен, и он принял решение об уничтожении спецразума. Он совершил точечную инвазию в сознание командира военно-транспортного самолета с грузом боеприпасов на борту, приостановил мозговую деятельность остальных членов экипажа и взял курс на главную резиденцию спецразума, а затем ввел машину в пике. Последними ощущениями Легиона, как и командира корабля, были чудовищный, непереносимый рев двигателей, сильная вибрация кресла и аварийное хлопотание сигнальных лампочек на приборах щита управления.

Content

Наль Подольский
Книга Легиона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13