Дарья Телегина

ДУШНЫЕ БАНДИТЫ

Снова посвящается Инне Шакулиной

От автора

«От малых причин бывают весьма важные последствия; так, отгрызение заусенца причинило моему знакомому рак…» Это высказывание Козьмы Пруткова, безусловно, выскользнуло из памяти пенсионерки Марии Даниловны Суховой, которая совершенно случайно столкнулась с преступлением и вполне могла бы пройти мимо, ничем не нарушив привычное течение своей жизни. Но нет! Наша героиня не раздумывая пустилась на поиски преступников, и это в корне изменило все ее существование, до того довольно размеренное и однообразное, наполнило его необычными событиями, захватывающими происшествиями, лишило спокойствия…

Волею судьбы на автора возложена сколь нелегкая, столь же и приятная обязанность осветить приключения пенсионерки Суховой. Теперь уже невозможно с уверенностью определить, чем занималась она раньше. Наверняка известны лишь недавние события, положившие начало ее похождениям и выявившие множество весьма полезных качеств и навыков, о которых сама Мария Даниловна прежде даже не догадывалась. Книга «Первое дело Суховой» повествует о первых столкновениях пенсионерки Суховой с преступностью.

Борьба с человеконенавистнической тоталитарной сектой; противостояние вооруженному террористу; обезвреживание одержимого навязчивой идеей маньяка; пресечение деятельности группировок наркобизнеса и киднэппинга; успешное раскрытие как банальных квартирных краж, так и запутанных, до мелочей продуманных убийств — все это внезапно ворвалось в жизнь скромной пожилой женщины и стало неотъемлемой частью ее существования.

Безудержная страсть Марии Даниловны к авантюрам и ее разнообразные недюжинные способности каждый раз глубоко изумляли не только автора, но и действующих лиц — оперуполномоченного Алексеева, до прихода в органы учившегося в Духовной семинарии; и ровесника нашей героини, Петра Эриковича Эрте, — с которыми Мария Даниловна крепко сдружилась и плечо к плечу боролась с преступностью на страницах «Первого дела…».

Но криминогенная обстановка в Санкт-Петербурге по-прежнему остается напряженной, и наши герои не раз оказываются в самой гуще событий. Жизнь их продолжается, как продолжаются и забавные приключения, некоторые из которых нашли отражение в этой книге.

Тьма Египетская

— Говорю вам, это — тьма египетская. Она теперь заключена есть во скляницу, а ежели — Боже избави — разбить эту скляницу алибо откупорить — она сейчас же и расточится!

По всей земле расточится! И свету уж ни чуточки не будет, и вси мы будем тогда во тьме ходящие!

— Свят! Свят! Свят! — в религиозном ужасе шептала, крестясь, Макрида.

В. В. КРЕСТОВСКИЙ

«Петербургские трущобы»

Улица была немноголюдна. Миловидная, аккуратно одетая женщина лет шестидесяти не спеша брела по тротуару, бросая внимательные взгляды по сторонам. Озираясь, она сворачивала порой в подворотни, ненадолго заходила в подъезды, но сразу же возвращалась назад. Цель ее поисков пока не обнаруживалась. Дойдя до конца улицы, она направилась обратно, уже по противоположной стороне, продолжая подробно исследовать местность. Последний на ее пути двор был проходным, позволяющим, срезав значительный угол, сразу же оказаться на шумном Загородном проспекте. Пожилая женщина удовлетворенно кивнула, — похоже, она наконец нашла то, что искала. Развернувшись, она прибавила шагу и уверенно вновь двинулась по улице в сторону Фонтанки. На мгновение она остановилась, раскрыла сумочку и извлекла сигареты. Поморщившись, будто вспомнив о чем-то, пожилая женщина с печальным вздохом убрала их, достав вместо сигарет подушечку «Орбит». Этой секундной задержки хватило какой-то опирающейся на палку старухе, стоящей неподалеку и уже давно с интересом наблюдающей за перемещениями элегантной пожилой женщины.

— Что вы здесь все ходите? Ищете что? — проворчала она.

— Нет, ничего, все в порядке, — скороговоркой произнесла женщина и поспешила вперед, провожаемая неодобрительным взглядом местной жительницы.

Она решительно распахнула дверь подъезда и поднялась на несколько ступенек вверх. Около небрежно написанной таблички «Без боли и страха. МЦ Карина» она остановилась, вынула и выбросила жвачку и, смахнув несуществующую грязь с одежды и пригладив прическу, вошла внутрь.

Изображая сомнения в реальности заявления «Без боли и страха», она робко потопталась в небольшом уютном холле, на самом же деле внимательно изучая обстановку. Затем, подойдя к стойке с надписью «Регистратура», посетительница спросила:

— Можно у вас записаться?

Молодая женщина в аккуратном белом халатике, нехотя оторвавшись от телевизора, с экрана которого мужчина с умным видом и несоответственно несерьезными глазами растолковывал чей-то сон, ответила, периодически бросая взгляды на экран:

— Можно. Что у вас? К какому врачу пойдем?

— Пломба выпала… Боли нет, просто неприятно как-то… — охотно сообщила посетительница.

— Понимаю, — сочувственно кивнула регистраторша. — Если хотите, могу на сейчас номерок дать, доктор Мазурик свободна…

— Мазурик? — удивилась пожилая женщина.

— Очень хороший врач. Я сама только у нее лечу…

— Ну, если вы рекомендуете… Давайте, пойду сейчас.

— Значит, даю на сейчас. Держите номерок… Фамилия, имя, отчество… Адрес… Все, вот карточка, ее стоимость тысяча, оплатите вместе с работой доктора… Проходите, туда, по коридору…

Женщина, чуть перегнувшись через стойку, указала ей кабинет и вновь прилипла к экрану. В холле было по-прежнему пусто.

«Пока что все складывается удачно, — отметила про себя посетительница. — Если не считать разве что той ведьмы на улице… Да ладно, вряд ли она меня опознает…»

— Можно? — чуть приоткрыв дверь, вопросила она в щелочку.

— Заходите. Сумочку можете сюда положить. Вот кресло, располагайтесь… — щебетала приятная блондинка в годах, поливая цветы на подоконнике.

— Доктор, вы знаете… Я очень боюсь боли… Никогда в жизни не лечила зубы без боли… Просто даже не верю, что это возможно, — лепетала пациентка в кресле.

Врач улыбнулась:

— Значит, вас ожидает приятный сюрприз. Давайте взглянем… Удобно сидите? Хорошо… — Она включила яркую лампу и, взяв инструмент, принялась исследовать рот клиентки.

— Та-ак… Та-ак… — чуть удивленно бормотала она. — Да ведь у вас прекрасные зубы! И пломбочки, — доктор легко постучала по одной из пломб, — крепкие, новые, и мосты… Почти все в порядке… Вас, видимо, эта троечка беспокоит?

— У-у, — утвердительно промычала больная.

— Ну и вот еще здесь можно, — продолжала осмотр стоматолог, — и, пожалуй, четверка с пятеркой эти… не очень…

Она убрала инструменты и начала заполнять карточку.

— Теперь — оплата. Если делать подешевле, то по тридцать пять за пломбу. В глубине я могу вам такие поставить. А вот на троечку рекомендовала бы хороший, более дорогой материал… Улыбнитесь!

Пациентка выдавила жалкую улыбку.

— Вот видите! Пломба со временем потемнеет, будет некрасиво. А если мы подберем вам под цвет зубов…

— А эта… дорогая… сколько будет стоить?

— Сто двадцать тысяч. Мы даем гарантию один год. И будет абсолютно не больно. А в следующий раз, допустим, придете — сделаем четыре и пять, сегодня я не успею, через сорок минут назначено…

— Да, я согласна. Что ж, здоровье — это не то, на чем следует экономить… Сто двадцать у меня с собой есть… — пожилая женщина расслабилась в кресле и достала из кармана носовой платок.

— Вот квитанция, — отложив ручку, стоматолог протянула ей бумажку. — Стоимость заполнения карточки внесена. Карточку не теряйте, это ваше право на гарантию. Сходите оплатите, я пока все подготовлю…

Легкое недоумение, лишь на мгновение отразившееся на лице больной, тотчас же сменилось выражением полного согласия, она покинула кресло и, захватив сумочку, вышла в коридор. Регистраторша по-прежнему внимала телевизору, слушая советы на тему страхования жизни. Печально покачав головой, пожилая женщина очень быстро пересекла холл, выскочила на лестницу и поспешила вниз. Квитанция, скомканная до маленького комочка, отлетела в угол подъезда.

«Прокол… — думала она, свернув на Загородный не воспользовавшись заранее присмотренным проходным двором. — Бывает… Жаль, столько времени потеряла… А, плевать! Еще найду что-нибудь… — Она жадно закурила и встала на троллейбусной остановке. — Во черт! Это, небось, та карга сглазила… Что ж за невезуха пошла! Второй раз подряд… Но и удачи есть, грех жаловаться… Ничего, этот кабинет — не первый и не последний…»

Вдали показался троллейбус.

— Мария Даниловна дома? — спросил оперуполномоченный Петр Алексеев у открывшего дверь жильца большой коммунальной квартиры, расположенной в Спасском переулке, близ Сенной площади.

— Кажись, — лениво ответил тот и, вяло взмахнув рукой, впустил гостя.

— А, Петруша! — обрадовалась пенсионерка Сухова, приветливо улыбаясь. — Заходите, заходите! Не ждала, но очень, очень рада…

Она была не по-домашнему нарядно одета, и это не укрылось от наблюдательного опера.

— Гостей ждете?

— Да нет, разве что вас…

— Что-то вы, простите за банальность, заврались, — усмехнулся Алексеев, присаживаясь к столу. — Так ждете или не ждете? Выберите что-нибудь одно…

— Ну… Сегодня же годовщина! Поэтому и ждала. Думала, что вы не вспомните, — вот и не ждала, — улыбаясь, разъяснила старушка.

— Складно звоните! Поверим… Думаю, вы еще что-нибудь такое же убедительное сочините, если что… Вы у нас калач тертый…

— Ну уж… — не зная, стоит ли воспринимать последнее заявление гостя как комплимент, потупилась Мария Даниловна.

— А я, признаться, по тому же поводу у вас. Помню, как же такое забудешь! Вот, выдался свободный вечерок, дай, думаю, заскочу, отметим… — Петруха раскрыл сумку и выставил на стол бутылку кагора, торт и банку тушенки.

— Отметим! — обрадовалась Сухова и прибавила к угощению тарелку с нарезанными колбасой и сыром. — Только… — замялась она в раздумье, — что с тушенкой-то делать? Кагор закусывать? Или мне сейчас за водкой сбегать?

— Да нет, это я так захватил, — как-то засмущался опер. — Видели в фильмах? Приходит человек куда-нибудь, обязательно тушенку из вещмешка выкладывает… Я думал, прилично…

— Это, наверное, когда про войну… С фронта, солдатский паек… Так они еще мыло приносили, — засмеялась хозяйка. — Помню, в сорок третьем, мне тогда лет… мало, в общем, было; дядя Витя вернулся…

Петруха, заскучав, тоскливо оглядывался вокруг. Заметив, что собеседник слушает невнимательно, Мария Даниловна деликатно замолчала, начав хлопотать с посудой.

— Вы что-то говорили? Я, простите, задумался, — произнес опер.

— Вот, все готово, — обвела рукой угощение хозяйка. — Кушайте на здоровье. Ой, рюмки… или лучше бокалы? Что лучше?.. Забыла поставить… — метнулась она к буфету.

— Все равно, — снисходительно разрешил Алексеев.

— Н-да… Ровно год назад… Эх, не умею я говорить тосты! — вздохнула Сухова и отпила кагор. — Ой, что же вы ничего не едите?

— Спасибо, Мария Даниловна. Колбаску, сыр — с радостью бы, да не сегодня.

— Что случилось? Болеете? — участливо спросила хозяйка. — У меня уголек есть, хороший, активированный…

— Что есть? А, не надо. Спасибо. Не в этом дело…

— А в чем?

— Ну… Пятница сегодня… День постный…

— Постный? Ах да… То есть ничего нельзя есть?

— Ну, кое-что можно… Кроме мясного, молочного…

— Значит, торт вы тоже мне принесли?

— Нет, торт я как раз буду… Он вроде как вафельный… Я его за постный держу, по нашим трудным временам… Кто его знает, из чего он сделан? — Петруха разрезал аппетитно захрустевший торт.

— Ну, тогда и колбасу берите, — уговаривала Мария Даниловна. — Моя знакомая на мясокомбинате работала, так она такое про вареные колбасы рассказывала… Не к столу будь сказано…

— Вас бы в рекламное агентство! — засмеялся опер. — Звучит прямо так привлекательно…

— А что, я что-то не то сказала?

— Да нет, все в порядке. Угощайтесь сами, я все-таки отнесу вышеназванный таинственный продукт к разряду мясных… А что вы торт не берете?

— Ох, извините… Не могу… Зуб у меня… Болеть не болит, но на сладкое реагирует. Я даже в чай теперь меньше сахара кладу…

— Так сходите вылечите! — от души посоветовал Петруха. — Поликлиника-то — в двух шагах, на вашей же улице…

— Да… — поморщилась хозяйка. — Даром лечиться — лечиться даром! Это я уже назубок усвоила… И на зубах также… В последний раз ходила — ковырялись, ковырялись, мучили, а через месяц все вывалилось… Нет, туда я больше ни ногой, уж увольте! А на платную поликлинику… эх… пока денег не могу скопить… А потом, все думаю — может, и вообще не лечить? Вон, Клавдия Ивановна, мы работали когда-то вместе, стояла в очереди на бесплатное протезирование годами, вылечила ну абсолютно все зубы, уж намучилась тоже — будь здоров! А как только закончила — умерла, на даче сердце прихватило, пока «скорую» вызвали… Выходит, зря человек миллионы нервных клеток в зубной поликлинике оставил, а финал один… — Сухова грустно покачала головой.

— Ну, финал у нас у всех один, — уверенно сообщил Алексеев. — А зубы лечить все же надо. Вы еще… всех нас переживете!

— Да что вы! — в ужасе замахала руками Мария Даниловна. — Ни за что! Что же вы это думаете: хожу я такая, дряхлая, беззубая, всех похоронившая, одинокая-одинокая…

— Ну ладно, поживем — увидим… Давайте еще вам налью…

— Н-да… — протянула Сухова, вновь опрокинув рюмку. — Каким чудесным образом мы с вами тогда, год назад, столкнулись!

— И не говорите… Я ведь вас подозревал! Смешно вспомнить!

— Следили… А я… ну да, калач тертый! — засмеялась Мария Даниловна. — Думаю порой, как же сильно моя жизнь за этот год переменилась! Наполнилась приключениями, опасностями! Да и я сама… Не могла даже представить, что способна буду на подобную прыть!

— Да уж… — покачал головой Петруха. — Подумать только, ведь с вашей помощью мы прихлопнули этих душегубов на острове! Как вы бесстрашно сражались, а какую смекалку проявили! За вас! — он поднял рюмку.

— За меня! — согласилась пожилая женщина. — До чего же вкусно! Где вы это вино покупаете?

— Да это подарок… Однокурсник бывший зашел, угостил…

— Хороший, выходит, однокурсник!

— Ничего, — кивнул Алексеев. — Жаль только человека, сам свое будущее в кагоре утопил…

— Алкаш, что ли? — поморщилась Мария Даниловна.

— Ну, не совсем еще… Это, знаете ли, бич профессии, можно сказать профзаболевание…

— Как же таких в органах держат? Сами с алкашами боретесь, — и сами же пьянствуете! — возмутилась она.

— При чем тут органы? Мы же с ним вместе в семинарии учились! Он закончил, стал священником, только, дурак, целибат принял…

— А это что за пойло? Про «Красную шапочку» слышала, известная отрава… А это что? Что-то новенькое, заморское?

— Ну разве что заморское… — усмехнулся Петруха. — Только из другой области… Перед принятием сана человек должен определиться относительно супружества.

— Знаю, знаю! Или поп, или монах! — блеснула эрудицией Мария Даниловна.

— Ну, не совсем так… Семинарист, верно, может принять образ ангельский, то есть монашество; может жениться; а может, если не чувствует достаточно сил для подвига иноческого, это ведь весьма непростой путь… В этом случае, если он не желает связывать себя узами брака, но хочет стать священником, он дает обет безбрачия, целомудрия — что-то наподобие католического, в России это сравнительно недавно укоренилось… Но обещания обещаниями, а жизнь-то гораздо сложнее! Некоторые не выдерживают… Несколько лет назад на Украине митрополит был… многодетный! Рыба гниет с головы… Что уж говорить о рядовых служителях культа!

— И ваш этот знакомый тоже загулял? — предположила Мария Даниловна.

— Да, знаете старую церковную притчу? Одного монаха бес начал искушать, заставил выбирать: или вина выпить, или мяса съесть, или с женщиной, ну, того-этого… Монах по простоте душевной подумал: «Ну что будет от стакана вина? В иные дни церковный устав допускает употребление оного…» Выпил. Потом так хорошо стало — мяса съел… Ну а после и к женщине потянуло… Так и с отцом Илларионом было… Служить после этого он уже не мог: узнали, расстригли, в данном случае сана лишили, — расстригают ведь постриженных в монашество при тех же «заслугах»…

— Вот, значит, что означает «расстрига»! — удивилась хозяйка.

— Теперь он, — продолжал Петруха, — на одном приходе пономарем, псаломщиком, и виночерпием заодно…

— Разве есть такая должность? Неплохо! — улыбнулась Мария Даниловна.

— Официально, конечно, нет. Он сам учредил — достает для храма кагор, ну и не только для храма, ясное дело…

— Тут я его понимаю, — кивнула пожилая женщина. — До чего же вкусно! Налейте, пожалуйста, еще!

— С удовольствием.

Они выпили еще и еще. Беседа плавно перетекала с одного предмета на другой, старушка вспоминала молодость, оперуполномоченный рассказывал о курьезных случаях на работе… Мария Даниловна выбежала в коридор ответить на телефонный звонок. Когда она вернулась, Петруха от нечего делать листал книги, лежащие на столике.

— Что это вы — снами интересуетесь? — с улыбкой спросил он, листая «Сонник».

— Да! — оживилась Мария Даниловна. — Решила вот внести ясность… Может, вы посоветуете? Здесь, — она махнула рукой в сторону книги, — ничего толкового не нашла… Меня один и тот же сон преследует — подробности разные, а смысл один и тот же…

Петруха не успел остановить словоохотливую собеседницу; она, закурив, продолжала щебетать:

— Почти каждую ночь мне снится что-то связанное с метро… Обычно я куда-то в нем еду, затем оказывается, что не могу найти выхода, иду по длиннющим туннелям, читаю противоречащие один другому указатели, иду, выхода все нет… Тогда я возвращаюсь на платформу, сажусь в поезд, а он ездит по кругу, типа как в Москве по кольцевой, только между двумя станциями — туда и обратно, а на улицу уже не выбраться… Действуют все время разные люди, или еду я все время с разными целями, но в конечном итоге оказываюсь в этой безнадежной подземной западне… Сегодня вот вновь проснулась в холодном поту: как обычно, села — уже в конце сна — в вагон, машинист объявляет: «Следующая станция — „Рыба“!» Почему — «Рыба»? Не знаю… Во сне меня это совершенно, представьте, не удивило, я даже стала прикидывать, что «Рыба» где-то неподалеку от «Обухова» и как, мол, я оттуда смогу верхним транспортом домой добраться… А из метро не выйти… И все сначала… Как бы вы это растолковали? — с надеждой воззрилась она на опера.

— Хм… Занятно, — задумался он. — Вообще-то святые отцы учат не принимать всерьез сны, поскольку это есть искушения бесовские, специально посылаемые, чтобы человек искал в них какой-то особый смысл, гадал будущее, не задумываясь о промысле Божьем…

— Н-да? — недоверчиво переспросила Мария Даниловна. — Ну не знаю. Я вообще-то в сны верю… Один раз мне приснилось, что зубы болят, причем не только у меня — у всех вокруг, все какие-то страшные, беззубые ходили… Проснулась, завтракаю — и что вы думаете? Вылетает пломба! Ну как?

— Да ничего особенного, по-моему, — возразил Алексеев. — Ночью ваши зубы уже готовы были расстаться с пломбой, болезненный процесс начался — еще пока незаметно для вас, отражаясь лишь в подсознании, которое и продиктовало сей сон вашему разуму. Это и есть объяснение большинства «таинственных» совпадений.

— Какой же вы… материалист! — разочарованно протянула Мария Даниловна. — Нет, вы меня не убедили. Я все собираюсь в «Доброе утро» позвонить, знаете — там есть рубрика «Сновости», ученые сны толкуют… Только уж больно они меня раздражают!

— Смотрел я эту рубрику, — с улыбкой заявил Петруха. — Я и сам могу сказать вам, как они бы вам объяснили. Мол, в вашей жизни… — он принял глубокомысленный вид, — существует нечто, представляющее скрытую угрозу… Вы о ней сами пока не догадываетесь, но сны — это предупреждение, предложение внимательно проанализировать ваши обстоятельства и устранить угрожающую ситуацию. Метро же в данном случае может означать, что угроза откуда-то из-под земли, или еще что-то, нужно хорошенько подумать, не обязательно, что вам следует прекратить пользоваться этим видом транспорта, скорее всего это именно аллегория…

— Да… — удивленно смотрела на него хозяйка. — Здорово это вы сообразили! Только что бы это могло значить?

— Ну не знаю… Может, у вас соседи снизу шумят? — предположил опер.

— Подумаю, подумаю… Спасибо вам огромное! — обрадовалась пожилая женщина. — Зря только деньги на этот мусор, — она кивнула в сторону книги, — выбросила! В следующий раз только с вами буду консультироваться!

— Нет уж, увольте! — засмеялся опер. — Это же чушь собачья! Подобные книжонки и сами по себе ерунда, а в вашем случае — особенно бесполезны… Это же репринт! С дореволюционного издания! Тогда метро не было! Оно разве что в страшном сне могло присниться! Так что спите себе спокойно, дорогая Мария Даниловна, и не берите в голову! Лучше не курите перед сном или спите с открытой форточкой…

— Поспишь, как же… Эти глухие идиоты во дворе всю ночь горланят или ящик врубят так, что в коридоре даже слышно… Меня шум с улицы ужасно раздражает…

— Вот видите, — пожал плечами опер. — Может, это и есть корень всех ваших проблем?

— Если бы… — печально вздохнула пожилая женщина. — Час от часу не легче!

— Что такое? — поинтересовался Алексеев.

— Я к телефону подходила, помните? С ума сойти! Приезжает родственница, гостить будет… Слава Богу, только пару дней…

— Ну что ж в этом такого страшного? Подвиг гостеприимства весьма не прост, но при том душеполезен…

— А ну вас! Вам бы… Я ее почти не помню, не виделись четверть века, поди… Куда хоть с приезжими ходят?

— Ну… В Эрмитаж, — задумался Алексеев. — В Мариинский театр, если билеты достанете… В Петродворец… Если погода позволит… Завтра вроде дожди обещали? Не слышали?

— Не знаю… Завтра мне на вокзал… Ух… Назвался груздем — полезай в кузов…

— В смысле — вам еще налить? — широко улыбнувшись, предложил Алексеев.

— Давайте! Гулять так гулять… За вас! — резко подняла она рюмку, чуть пролив на скатерть.

— Ну… — отчего-то засмущался Петруха.

— Нет-нет! Не возражайте! — энергично произнесла женщина. — Я безумно рада, что судьба свела меня с вами! Милиционер, то есть защитник наших интересов! Умный, эрудированный собеседник! Спортсмен! Вы ведь спортсмен? Нет? Ну все равно! И наконец, просто красавец! Ваше здоровье!

— Ну, красавец-то тут при чем? — покраснел опер.

— Подумать только, такой молодой, такой образованный… — продолжала петь дифирамбы Мария Даниловна. — И к тому же лицо духовное…

— Хотите сказать, что у меня одухотворенное лицо? — засмеялся Алексеев. — Лица духовные — это священники…

— Ну, одна малина! — отмахнулась повеселевшая хозяйка. — Я вот, кстати, вас тут вспоминала, в церковь зашла… Вы, наверное, должны знать… Мне соседка сказала, только имени никак не могла вспомнить… Есть такой святой, который от зубной боли помогает? Говорят, нужно ему свечку поставить и все пройдет…

— Вы имеете в виду, вероятно, святого священномученика Антипу, епископа Пергамского, — улыбнулся Петруха. — Ему, верно, приписывают исцеление от различных болезней, в том числе и зубных… Только не думаю, что все так прямолинейно: поставил свечку — взятку, что ли, дал, — и прошло… С верой надо подходить… А у вас скорее суеверие…

— Ну, я в этом не разбираюсь… Зашла я в церковь, — охотно продолжала Мария Даниловна, вновь наполнив рюмку, — хотела у кого-нибудь спросить, посоветоваться, но была служба, все при деле… Стояла, ждала, слушала… Ну вот скажите, что у вас там поют? Смех один, да и только!

— Что? — удивился Алексеев. — Вам смешно на службе было?

— Конечно. Я внимательно слушала. Вот что это, а? Ответьте: «Очи мои выну ко Господу». Зачем? Это раз. И еще, почище: «Я крокодила пред тобою!» Нет, я все понимаю, но стоит ли до такой степени унижать себя? Ну что вы смеетесь? А, сами даже не замечали, признавайтесь!

— Да ну вас, в самом деле, — смеясь, произнес Петруха. — Все просто объясняется. На церковнославянский язык «всегда» переводится как «выну». Теперь яснее стало? А насчет крокодила… Может, бегемота? Вы не ошиблись?

— Нет, я точно расслышала…

— Шучу. «Яко кадило пред Тобою» — вот точное звучание. Так что сей экзотический представитель фауны здесь тоже ни при чем… Что такое кадило, думаю, объяснять не надо?

Мария Даниловна насупилась и опорожнила бутылку, вылив к себе в рюмку последние капли. На тарелку с колбасой и сыром, жужжа, села муха. Машинально отогнав ее, Алексеев встал и собрался уходить:

— Ну хорошо. Славно скоротали вечерок, отметили… Мало ли, не скоро теперь увидимся… Давайте договоримся: каждый год восьмого сентября встречаться и отмечать, вспоминать былое…

— Думаете, целый год не встретимся? — ужаснулась пожилая женщина. — Вас что, в другое отделение переводят?

— Да нет, это я так… На всякий случай, — пожал плечами Петруха. — А третий наш участник, Петр Эрикович, где?

— Там же, в деревне — ну, той, что неподалеку от не к ночи будь помянутого острова… Он всегда в это время там отдыхает… Клюква пошла, рыбку ловит… Я захожу иногда, цветы поливаю… Он мне ключи оставил…

— «Станция „Рыба“!» — засмеялся опер. — И клюква развесистая… До свидания! — он повернулся к выходу.

— Стойте, стойте! Еще тортик остался, возьмите, а? — окликнула его Мария Даниловна.

— Ну вы даете! — присвистнул Алексеев. — Что ж я, по-вашему, как в анекдоте: пришел с тортиком, ушел с тортиком… Обижаете!

— Так я же все равно не могу съесть!

— Ну, там срок годности два месяца. Будет повод все-таки зубы вылечить. Или соседей угостите… Шучу, — поспешно добавил он, увидев гримасу недовольства на лице собеседницы. — Да хотя бы эту вашу родственницу кормите… Счастливо оставаться!

Закрылась дверь; хозяйка принялась готовиться ко сну. Было поздно…

Поезд опаздывал. Самое обидное в этом было то, что Мария Даниловна разумеется, даже не догадывавшаяся, что ей предстоит затянувшееся ожидание, с трудом поднялась раньше обычного и поспешно принялась наводить порядок в комнате, желая произвести приятное впечатление на гостью… Но все валилось у нее из рук — не то от последствий вчерашнего вечера, не то от волнения перед неизбежной встречей… Убирая со стола грязную посуду, она зацепила рукой коробку с остатками вафельного торта, и тот, упав, покрыл пол мелкими хрустящими кусочками… Устранив неожиданное загрязнение, Мария Даниловна резко подняла голову и больно ударилась о край стола, отчего ее любимая чашка повторила судьбу торта… Справившись наконец с уборкой, она удовлетворенно отметила, что успевает еще сбегать в магазин за покупками, но ей не удалось тотчас же выскочить на улицу, поскольку пришлось чистить туфли, неизвестно почему не почищенные вовремя, а к длинному элегантному плащу, который женщина собралась надеть в этот пасмурный день, грязная обувь совершенно не подходила… Стремительно совершив набег в ближайший магазин, Мария Даниловна, не раздеваясь, бросила продукты прямо на стол и поспешила на вокзал, с ужасом воображая сцену, которую устроит ей встреченная с опозданием родственница…

…Меряя шагами пространство вокзала, Мария Даниловна почувствовала прилив голода и пожалела о том, что не успела, и, как оказалось, совершенно напрасно, позавтракать. Она сунула руку в карман плаща, пошарила по другим карманам — кошелька нигде не было. Женщина сообразила, что он, видимо, остался в сумочке, а та в свою очередь составляла компанию продуктам, купленным с утра. В очередной раз прокляв охваченную жаждой путешествий родственницу, Мария Даниловна бросила голодный взгляд на ларек, полный еды, даже самую дешевую из которой она не могла сейчас приобрести… Сглотнув слюну, она опустила глаза подальше от искушения, а именно вниз, и тут же на нее нахлынула радость. Совершив нелепый на первый взгляд скачок, она ловко поставила ногу на оброненную кем-то пятитысячную купюру, затем с достоинством наклонилась, будто перешнуровывая модный высокий ботинок, и аккуратно извлекла из-под подошвы деньги.

«Давно это мне так не везло! — удивилась она. — Та-ак… Полакомимся… шоколадкой или печеньем? Вот это — просто обожаю, бисквит с прослойкой… Черт! Зубы! Что, если заболят, от сладкого-то… Нечего запускать было, сиди теперь голодной!» Она с грустью попрощалась с изобилием товаров и вновь побрела по вокзалу. Наткнувшись на лоток с фруктами, она обрадовалась и, получив сдачу, с аппетитом впилась зубами в нежную мякоть банана, засунув еще пару в глубокий карман.

До предполагаемого прибытия поезда все еще оставалось много времени. В который раз скользнув глазами по вывеске, извещающей о проходящей тут же выставке рептилий, пожилая женщина сосчитала оставшиеся деньги и от нечего делать направилась туда.

Посетителей было крайне мало, и Мария Даниловна могла свободно любоваться отвратительными в большинстве своем тварями, а также насекомыми, почему-то тоже ютившимися под одной крышей с ними.

Первое, что она заметила и что поразило ее до глубины души, была маленькая коробочка из оргстекла, в которой лежали колоссальных, в сравнении с привычными, размеров тараканы. Любопытная пожилая женщина тихонько постучала пальцами по стенке — насекомые зашуршали и принялись копошиться… Ее передернуло, но, прочитав аннотацию, извещавшую о том, что в условиях свойственного Петербургу прохладного климата этот вид не приживется, она удовлетворила свою жажду знаний и перешла к следующим живым экспонатам выставки.

Равнодушно пройдя мимо красивых, но все же засушенных бабочек и хмыкнув при виде самых обыкновенных тараканов с воли, просто прибежавших погреться возле теплых аквариумов и террариумов, Мария Даниловна кружила по помещению, бегло читая названия заточенных здесь представителей фауны.

«С ума сойти, — качала головой она. — Рядом с домом, в двух, можно сказать, шагах от дома, точно такая же выставка! Сколько раз мимо ходила… При нормальном стечении обстоятельств меня на такое смотреть и калачом не заманишь…» Вспомнив о вкусном, она достала спрятанный про запас банан и чуть было не начала его чистить, но тут взгляд ее упал на обглоданную довольно приличных размеров кость, неизвестно кому принадлежавшую ранее, но теперь ее хозяйкой определенно была среднеазиатская гюрза, невзрачная на вид и, видимо, сытая. Потеряв аппетит, Мария Даниловна взглянула на часы и, обругав мысленно всех, начиная с министра путей сообщения и заканчивая советской властью вообще, снова принялась разглядывать экспозицию.

«Двупятнистые… узорчатые полозы… Серый варан… спит, счастливчик… Пятнистый… э-у-бле-фар! Ему бы в „Блеф-клубе“ играть! Вместе со своим однокамерником — длинноногим сциником… то есть сцинком… А, какая разница! Кто из них кто?» Мария Даниловна пристально вгляделась внутрь террариума, но различить из множества зарывшихся в песок ящериц, кто из них эублефар, а кто сцинк, так и не смогла. Кавказская жаба ее совершенно не заинтересовала, зато парагвайская анаконда, напротив, производила впечатление. «Черепаха болотная… Уж колхидский… Песчаная эфа… очень ядовитая… раз, два, целых три! А это почему закрыто бумагой? Унесли на реставрацию, что ли?» Она прочитала подпись: «Кобра среднеазиатская» — и тут же узнала, что вряд ли ей посчастливится взглянуть на нее, если она снова не найдет пяти тысяч, — как оказалось, змея агрессивна и легко травмируется от бросков на стекло, что, видимо, она предпринимает в отместку докучливым экскурсантам, а меньше чем за указанную сумму расстраивать это пресмыкающееся было нерентабельно…

Следующий экспонат, называвшийся «нильским триониксом», являлся гастрономической ценностью на своей исторической родине и внешне напоминал огромную черепаху, что не соблазнило голодную женщину, не любительницу подобных деликатесов.

В соседнем террариуме скучало существо, издали опознанное Марией Даниловной. «Ну, вот это — крокодил, ни с чем не спутаешь!» — подумала она и даже чуть-чуть обиделась прозванию, которое он официально носил. «Тупорылый крокодил! Сами вы тупорылые! Нормальное рыло… в смысле для крокодила… ну, может, только капельку…» Он был явно немолод и спокойно смотрел своими черными глазами прямо на посетительницу, казалось совершенно не видя ее. Даже змеи изредка делали хоть какие-то движения, он же лежал в воде совершенно не шевелясь. Его грубая костяная кожа, похоже, перенесла много испытаний — она была старой и загрубевшей. Торчавшие из закрытой пасти белые зубы были уже частично обломаны.

— Чем же вы его кормите? — полюбопытствовала пожилая женщина, заметив смотрителя.

— Добровольцами! — ухмыльнулся тот.

— Не жалко зверюшек? — на всякий случай перевела тему Мария Даниловна. — Держите их тут, в неволе… Вон этот крокодил, несчастный, скучает…

— «Молодой крокодил ищет себе друга…» — рассмеялся смотритель. — Может, объявление в «Рекламе-Шанс» тиснуть? Кстати, он и немолодой — этот вид вообще недолгожители, ему больше двадцати лет, и по их меркам — он старик… Они к тому же и коротышки — максимально дорастают до метра восьмидесяти, просто карлик!

— Типичный, — согласилась Мария Даниловна.

— Тупорылые вообще никого не интересуют, — продолжал смотритель. — Обычно изучают крокодилов, живущих в Штатах, а это — почти не изученный вид…

— А почему вы его так назвали? «Тупорылый»… Неизящно…

— Я лично никак его не называл. А видели бы вы других! Я уж не говорю о панцирном, у того одна морда — восемь метров, и вся узкая! А гавиал…

— А почему у вас эти, аллигаторы, не представлены? — спросила посетительница.

— Аллигаторы у нас вообще не представлены, — снисходительно разъяснил смотритель. — Это исключительно американский вид. А этот браток — обитатель Африки… Их, кстати, все меньше и меньше становится… Вряд ли на родине он бы дожил до столь преклонного возраста… Вы знаете, чем они ценны?

— Конечно! — уверенно заявила Мария Даниловна. — Кошелечки, сумочки, туфельки… — Она мечтательно вздохнула. — Кстати, у вас там, я видела, продаются всякие браслетики из змей… А нет ли таких же, только с перламутровыми пуговицами? Или из крокодиловой кожи, но дешевого?

— Нет, у нас такого нет… А вот его родственников истребляют не только или даже не столько ради кожи, сколько ради мускусных желез… А из них изготовляют помаду и духи!

— Фу, гадость какая! — поморщилась брезгливая Мария Даниловна.

— Их действительно мало осталось, — сокрушался служитель. — В Египте, к примеру, они полностью истреблены… Это, кстати, восходит к глубокой древности, когда в некоторых местах крокодилов обожествляли, был даже город Крокодилополь! Но в основном на всей территории их преследовали… Предполагают, что их существовало два вида: более крупный отличался свирепостью и хищностью и считался представителем злого начала, а другой же, более мелкий, появлялся только с наступлением разлития Нила, и его считали символом счастья, поэтому приручали, украшали золотом и драгоценностями и после смерти тщательно бальзамировали. Подобные мумии постоянно находили в древних гробницах! Крокодил вообще, кажется, олицетворял собою империю и силу египтян…

— Надо же, — качала головой пожилая женщина. — Как вы интересно рассказываете! А вот скажите, вон там у вас какая-то гастрономическая ценность скучает… Съесть не собираетесь? Все-таки времена трудные…

— Лично я — пока нет! — развеселился смотритель. — Хотя не удивлюсь, если кто-нибудь польстится… Какую гадость ни возьми, все сплошь деликатесы — лягушки, червяки, улитки…

— Ну, улитки — это довольно вкусно, — возразила Мария Даниловна. — Если только не знаешь, что ешь… Меня угостили как-то — я наворачивала за обе щеки, пока не узнала, из чего это… Сразу ком в горле встал…

— И крокодилы, кстати, весьма ценятся туземцами в смысле кулинарии… Это на наш взгляд их мясо отдает мускусом… А они жрут себе… На вкус, как говорится, на цвет…

— Это точно… — улыбнулась Мария Даниловна. — Вот у меня, к примеру, соседи… Ой! Не опаздываю ли я? А-ах! — Она, даже не успев попрощаться, ринулась к выходу, не без основания подозревая, что нужный ей поезд уже прибыл.

Мария Даниловна — в который уже раз — тяжело вздохнула. Сам по себе неожиданный приезд дальней родственницы казался ей нелепым, неуместным… Никаких определенных планов на ближайшие дни у пожилой женщины построено не было, но сама гостья с первой же минуты встречи возбудила в душе Марии Даниловны глухое раздражение, все более крепнувшее с каждой минутой.

«Ух… И щебечет… и щебечет… Рта не дает раскрыть… Что, впрочем, не так уж плохо… Мне-то с ней о чем говорить?.. Сколько же лет мы не виделись? Двадцать? Двадцать пять? Старею, память отказывает… Калерия… Хм… Как же мы ее называли? Калюша? Нет, не то… Наверное, Лера… Да, точно… И кто мы с ней? Не сестры, это точно… А, вот как, значит: мы с Павлом Александровичем — троюродные брат и сестра, мои и его родители — соответственно, двоюродные… Стало быть, их родители — родные братья-сестры… Короче, у нас с Павлушей непосредственно общие только прадеды… Что ж с того?.. Калерия! А она, выходит, супруга моего троюродного братца, ныне покойного… Феноменально! Одно утешает: если следующий ее визит наступит с тем же интервалом, мне тогда стукнет…» — Мария Даниловна задумалась. В математике она никогда не была особенно сильна…

— Ну вот, — говорила между тем вдова троюродного брата, — а в прошлом году я в Хабаровск ездила. Далеко, ничего не скажешь, но коль уж выделили льготу — ну согласись, грех не воспользоваться! За свои-то, кровные, не то что в Хабаровск — за город-то лишний раз не съездишь… Цены-то — ого-го! А в Хабаровске у меня сватья, то есть не совсем сватья, Колькина мать у нас же, в Перми, живет, квартиру недавно получила — две остановки от нас, удобно… Светка с Колькой когда со мной, а когда с ней детей оставляют… Ну вот, а там, в Хабаровске-то, — сватьи сводная сестра, так я к ней задарма-то и ездила… Ничего, пусть государство оплачивает, пахали-пахали всю жизнь, а все сбережения — коту под хвост, пенсия нищенская… Хорошо, хоть квартплата тоже льготная, а то и не знаю, как бы мы вовремя выплачивали… Нам за лето одних пеней пятьдесят тыщ набежало…

— Пришли, — мрачно прервала ее Мария Даниловна. Она по привычке сложила пальцы правой руки в немыслимую на первый взгляд «козу» и поднесла руку к прямоугольному отверстию рядом с дверной ручкой подъезда, но тут же опустила ее и процедила:

— А, тьфу ты, вечно забываю…

— Недавно кодовый замок украли? — посочувствовала Калерия. — И у нас тоже, представляешь? Вот бандитизм разгулялся! Куда только милиция смотрит? Уж года полтора как украли, а они ничего не предпринимают… Дармоеды! У них зарплата знаешь какая? Да еще взятки… Кругом коррупция… — С усилием опустив тяжелую сумку на колесиках, она со страшным грохотом поволокла ее наверх. Мария Даниловна, еще на вокзале нагруженная гостьей объемистым чемоданом, засеменила вслед.

— Какой этаж? Третий? — как ни в чем не бывало продолжала Калерия. — У меня шестой, но с лифтом… Хотя он ломается часто… Так вот, слушай дальше: месяца где-то два назад возвращаемся мы вечером с дачи, только присела отдохнуть — звонок в дверь, открываем — стоит молодой парень… Мы в наше время на фабриках-заводах вкалывали, себя не жалели… А этот: здрасьте, мол, я представитель фирмы, устанавливающей несъемные дверные замки с особо надежным укреплением, вам как раз такой на входную дверь нужен… Ну, мы все обрадовались… Никуда бегать, ничего не надо — завтра, говорит, мастер начнет работать… А я как сердцем чувствовала! Между нами говоря, я этих черных терпеть не могу, так и оказалось — прохвост! Сдавайте, говорит, двадцать процентов от стоимости…

Мария Даниловна открыла дверь в квартиру. Таща за собой сумку, гостья безостановочно рассказывала:

— Ух ты, какой длинный коридор! Сколько же мастики в каждую уборку нужно бухнуть! Сюда? Ничего, уютненько… Ну, мы, дураки, заплатили ему десять тыщ… Нет чтоб документы посмотреть, ну хоть какие-нибудь! Неловко как-то, будто не доверяем… А ведь время такое — себе и то не всегда можно доверять… А он так ловко убедил нас, что весь подъезд еще днем сдал, одни мы остались, и соседка по лестнице, как на грех, выскочила на наш базар, подтвердила: мол, с радостью заплатила и нам советует… Воровство-то кругом…

Калерия на мгновение замолчала, удивленная необычным грохотом, раздавшимся из открытого окна.

— Это склад у нас во дворе, — пояснила Мария Даниловна. — Телегу толкают. А мостовая вся разбита — вот и шум… Надоели до чего! Кстати, даже если бы вы документы у вашего проходимца посмотрели — это бы еще ничего не означало… Даже паспорт можно подделать, купить… А уж всякие справки с печатями, накладные, доверенности — мол, что ты являешься представителем какой-нибудь фирмы, — это вообще элементарно делается! Пойди я на такое, то уж точно бы всякими липами основательно запас… — Она осеклась, не смея рассчитывать на взаимопонимание со стороны собеседницы.

— Да брось ты! Проще всего, конечно, найти на улице печать — и штампуй все подряд! Но это — вопрос везения, лотерея… Обычно делается так: организовывается какое-нибудь АО, ТОО, ИЧП — да что угодно! Раньше это вообще гроши стоило! Получаешь печать… Занимаешься бизнесом, не занимаешься, это уж как хочешь… А потом самоликвидируешься: претензии, мол, в установленный законом срок и тому подобное… Ах, печать сдать? Так, извините, ее как раз давеча украли… И все, используй ее потом где хочешь… можно, к примеру, на накладные ставить — тогда налог платить не надо…

Мария Даниловна краем глаза взглянула на буфет, за резной дверцей которого в керамической вазочке покоилась таинственным образом доставшаяся ей некогда печать некоего несуществующего ныне малого предприятия, которой она иногда пользовалась…

— Где у вас сортир? — прервала ее размышления Калерия.

Снова вздохнув, хозяйка проводила гостью.

«Как там вчера вдохновлял Петруха? — попыталась она себя утешить. — Добродетель гостеприимства… Или нет — подвиг странноприимства… Ладно, хоть не надолго… Оказывается, в ее планах отправиться дальше в Ивангород к кому-то столь же „родному“, как я… Калюшка-путешественница… Но два-то эти дня придется попариться… В Эрмитаж, в Петродворец, не в Мариинку — так еще в какой-нибудь театр… Гостинка, Пассаж, ДЛТ… На кораблике покататься… С высоты Исаакия окинуть взглядом город… — Последние мысли вызвали у нее неприятные воспоминания. Лето этого года было необыкновенно насыщено событиями. Жизнь скромной с виду пенсионерки неоднократно подвергалась смертельной опасности. В частности, путешествуя по каналу Грибоедова на катере, она чуть было не стала жертвой перестрелки, а на колоннаде Исаакиевского собора едва не погибла от руки одержимой жаждой мести маньячки… — Не-ет! — уверенно заявила Мария Даниловна сама себе. — Ни к воде, ни к Исаакию я теперь и на пушечный выстрел не подойду! Ох, нет… До выстрелов-то не должно дойти дело… Да-аа… На эти объекты у меня теперь аллергия! Пусть Калерия в одиночестве развлекается…»

— А это что у вас? Кухня? Метров двадцать? — голосистая гостья по-хозяйски озиралась вокруг.

— Двадцать пять, — уточнила Мария Даниловна.

— Много жильцов?

— Ох много… — Хозяйка задумчиво принялась перечислять: — Я — это раз. Наташенька с Леночкой — три. Пучики — итого шесть. Семеновна с дедом — восемь… Ее дочь с семьей — одиннадцать… Одиннадцать человек, то есть пять семей.

— По пяти, выходит, метров на семью? — подсчитала Калерия. — Ничего, нормально, считай, что просто у тебя хрущевская кухня…

— Ладно, — не стала ей перечить Сухова.

— Ну что, покушаем, что ли? — предложила Калерия.

— Да… Я… вот… пельмени… — засуетилась Мария Даниловна и подскочила к кастрюльке, в которой бурлила вода.

— Домашние? — оживилась гостья. — Мы у себя, бывает, налепим на месяц вперед, объеденье! Целый месяц одни пельмени и едим!

— Надоело, поди? — посочувствовала пожилая женщина.

— Нет, вкусно ведь! А… это что, у тебя, выходит, из пачки? «Останкинские»? — Она заметно расстроилась. — Ну, я таких и не ем…

Мария Даниловна теребила в руках пачку, не решаясь высыпать ее содержимое в воду, расстроенная, что не угодила гостье.

— Ну ладно, — пошла на попятную та. — У тебя ведь небось пенсия маленькая? Чего не сожрешь с голодухи! А завтра я с раннего утра на рынок сбегаю… Сегодня уже не до того… Далеко у вас рынок? Рядом? Вот и отлично! Мяска куплю, прокрутим его, котлет нажарим…

— У меня и мясорубки-то нет, давно сломалась, — улыбнувшись неуемной энергии гостьи, развела руками пенсионерка Сухова.

— Да ты что? Вот это да! Мы бы без мясорубки пропали! — искренне поразилась Калерия. — Ну ладно, тогда щей наварим! А далеко ли от вас этот… Апрашкин двор? Я по телевизору видела — там у вас все покупают…

Мария Даниловна вновь тяжело вздохнула.

За эти сутки, вмещающие в себя, как и все остальные, ровно двадцать четыре часа, Калерия из Перми успела совершить фантастическое количество походов и пробежек по культурным центрам и торговым точкам северной столицы. В комнате Марии Даниловны появилась огромная полосатая сумка, набитая покупками. Каждый раз вздыхая: «Ну как же все дорого! Безобразие!» — Калерия тем не менее приобретала очередной подарок очередным родственникам. В Петродворец гостья ехать отказалась, сославшись на нехватку времени и невозможность осмотреть все достопримечательности за два коротких дня. Из огромного множества петербургских музеев она посетила лишь ближайшие к дому Марии Даниловны, забежав мимоходом между магазинами в Музей истории религии, Русский и Этнографический, а также почему-то в мемориальную квартиру писателя Зощенко и Музей гигиены, которые, как оказалось, располагались также неподалеку. Верная данному самой себе обещанию, Мария Даниловна напрочь отказалась сопровождать гостью в Исаакиевский собор, и той пришлось удовольствоваться Музеем музыкальных инструментов, что на Исаакиевской площади. Пожилая женщина покорно сопутствовала полной энергии Калерии во всех ее стремительных походах, постоянно возвращаясь в мыслях к жалобной песенке «И мой сурок со мною»… Совершенно выбившись из сил, они вернулись вечером домой. Казалось, что даже Калерия несколько устала, но это впечатление было ошибочным: отдохнув в кресле пару минут, она снова вскочила и бросилась на кухню готовить сытный ужин из купленных по дороге продуктов. Мария Даниловна с ужасом прислушалась, ожидая должных раздаться звуков протеста со стороны соседки Семеновны, дамы весьма склочного характера, чьим свойством было цепляться ко всем жильцам квартиры даже без видимого к тому повода, и никоим образом не упустившей бы возможности обругать постороннего человека, не имеющего никаких прав на коммунальной территории… Но этого не произошло; выглянув на кухню, хозяйка с величайшим удивлением обнаружила гостью мирно беседующей со скандальной старухой на весьма злободневные темы: о высоких ценах, наглой молодежи и увлекательной «Санта-Барбаре»…

«Рыбак рыбака видит издалека…» — хмыкнула Мария Даниловна и вернулась к себе. Накрывая на стол, она с радостью отметила, что ровно через сутки ее муки гостеприимства подойдут к концу…

— Завтра… Что у нас завтра… — бормотала Калерия после ужина, расположившись за столом над картой города и периодически поглядывая в список культурных объектов. — Эх, жаль, времени мало… Надо было Светку не слушать, на неделю ехать… Ей, видите ли, пятнадцатого на работу, а в садик она не успела младшую записать… Придется сидеть, что ж, все-таки родная внучка… Столько интересного не могу посетить! Нет, в следующем году я надолго приеду!

— Угу, — мрачно кивнула хозяйка, усевшись на подоконнике и выпуская дым в окно. Несмотря на решительные протесты гостьи, она не пожелала курить в других местах, где-нибудь на лестнице или на кухне, и уж тем более завязывать с этой не казавшейся ей вредной привычкой. Но уступить все же пришлось — она курила на подоконнике, что на самом деле было чистейшей воды формальностью, поскольку дым упорно не желал покидать помещение…

— Ну, в Эрмитаж-то грех не сходить! — уверенно заявила Калерия. — Кровь из носу, но завтра выберемся! Как же, быть в Ленинграде и не сходить в Эрмитаж! Некультурно!

— Как раз сейчас там выставка, «Неведомые шедевры», — поддержала ее Мария Даниловна. — Я читала, что люди специально даже из других стран приезжают… Из частных коллекций картины, никогда ранее не выставлявшиеся! Я вот, правда, все не выберусь… Даже стыдно… Вот завтра и сходим!

— А оттуда… — размышляла гостья, — может, в Кунсткамеру? Недалеко, да? Или в Петропавловскую крепость? Или в Зоологический музей?

— Да куда тебе столько впечатлений-то? — изумилась пенсионерка Сухова. — В Зоологический вообще одни детишки ходят… Чего ты, чучело полярной совы хочешь осмотреть? Или консервированных эмбрионов — они и там, и в Кунсткамере… Давай лучше спокойно, не спеша по Летнему саду побродим, тише едешь — дальше будешь…

— Во! Крейсер «Аврора»! — воскликнула Калерия. — Рядом с Петропавловской крепостью… Хочу!

— Вовсе не рядом… — пробурчала Мария Даниловна. — Ну раз уж ты так решительно настроена, на здоровье! Тогда я лично ложусь спать. Устала, знаешь ли…

Калерия не нашла что возразить, и пожилые женщины принялись готовиться ко сну…

…Поезд уверенно мчался по туннелю, не останавливаясь на станциях, что почему-то совершенно не беспокоило наполнявших вагон пассажиров… Каждый из них занимался своими делами: кто-то увлеченно читал, кто-то оживленно беседовал со спутниками, иные задумчиво смотрели перед собой или же просто дремали… Молодая женщина, придерживая одной рукой коляску, держала в другой какую-то книгу… Малыш заворочался, затем заплакал; женщина, быстро засунув книгу в сумку, извлекла оттуда резиновую игрушку и с нарочито веселым лицом, с каким нередко обращаются к детям, засюсюкала: «У-ти маленький, сясь приедем!» — давя одновременно на игрушку, огласившую вагон отвратительным пронзительным писком… Мария Даниловна с раздражением поглядела в их сторону. Ребенок уже сам держал в ручках свое утешение — ярко-зеленого крокодильчика с неимоверных размеров челюстями и интенсивно нажимал на его бока. «Да когда же это кончится!» — возмутилась про себя Сухова и вновь прилипла к окну, за которым одна за другой мелькали совершенно незнакомые ей станции… «Как такие мерзкие игрушки называются? — вновь содрогнулась она. — Кажется, „уйди-уйди“? Ну и писк! Да чтоб они все там провалились!» Звуки внезапно прекратились. Она с недоумением оглянулась — матери с коляской не было. На ее месте спокойно стоял молодой человек. Порывшись в пакете, он достал кассету, не спеша вставил ее в плейер и закрыл глаза, погрузившись в мир музыки. «Ерунда какая-то… — вздрогнула Мария Даниловна. — А где же эти?» Она скользнула глазами по пассажирам вагона, и ей показалось, что все они уже исчезли, уступив места новым… «Нет, ну точно… Вон там — разве эти япоши сидели? Нет, я бы сразу запомнила… Сидят, сюсюкают… „Сянь-тянь-сюнь-сень“… Карту города развернули… Тоже… в Эрмитаж собрались? А я куда еду? На вокзал… Родственницу встречать… О Боже, опаздываю! Кошмар, как же она мой дом найдет!» — покрылась холодным потом Мария Даниловна. Она вновь посмотрела за окно — поезд как раз выскочил из темного туннеля и так же быстро миновал очередную станцию. «Ч-черт… Даже название не успела прочитать… А как же, что же… Неужели никто не выходит?» Она перевела взгляд на азиатов — вместо них пожилая чета, раскрыв газету, тихо шепталась, обсуждая, видимо, какую-то статью… «Надо выходить!» — решительно заявила себе пенсионерка Сухова и выпрыгнула из вагона на перрон, проскочив прямо сквозь стену… Не успев даже удивиться, она двинулась вперед, бросая мимоходом взгляд на электронные часы, являющиеся непременным атрибутом каждой станции. Теперь на них горели только нули. Сухова покачала головой и посмотрела на свою руку. В ремешок были встроены изящные песочные часики. Помотав рукой в разные стороны, она так и не смогла понять, сколько же времени они показывают, и, недоуменно хмыкнув, слилась с плотным потоком пассажиров и направилась к эскалатору. «Интересно, а откуда они здесь взялись? С моего поезда? Но он же не останавливался! Ладно, а какая это станция? Где-то должен быть указатель…» Но указателя нигде не было видно, и Мария Даниловна вместе со всеми уныло брела по длинному, освещенному яркими лампами холодного света коридору. Она уже много раз сворачивала в разветвления; сам коридор, казалось, был прорыт не прямо, а со множеством изгибов, но конца ему не было… «Ротагила… Ротагила…» — раздался свистящий шепот где-то рядом с ней. Она оглянулась: молодая женщина в залихватски надвинутом на лоб берете, оживленно указывая рукой куда-то вперед, толкала в нерешительности остановившегося своего спутника — подростка в вязаной шапочке и в не по сезону и возрасту коротких шортах. «Чушь… Люди странные… Куда же мне идти?» — вздрогнула Мария Даниловна от нехорошего предчувствия. «Ротагила!» — зазвучало отовсюду вокруг: каждый спешащий по бесконечному коридору человек с необъяснимым восторгом повторял загадочное слово… «Ротагила?» — в раздумье произнесла Сухова и тут же заметила выход, куда, толпясь, направлялись ее случайные спутники. Сдавленная со всех сторон, она также миновала небольшой проем в стене… Первое, что она увидела, покинув коридор, была коляска, из которой, опасно свесившись, ей подмигнул давешний малыш с необыкновенно взрослым, даже старым лицом… Он вытащил из кармана комбинезончика ту самую ярко-зеленую игрушку и снова сдавил ее с недетской силой… Мария Даниловна в ужасе заткнула уши, но не смогла полностью изолировать себя от раздавшегося резкого звука, — сначала писка, затем какого-то звона…

…Звонил будильник. Калерия, чуть приподнявшись на постели, удивленно смотрела на хозяйку, которая, вместо того чтобы отключить его — достаточно было лишь протянуть руку, — лежала, заткнув уши напряженно сжатыми руками, нервно вздрагивая… Гостья подошла к тумбочке, нажала кнопку — трель прекратилась. Она легко толкнула Марию Даниловну, та открыла глаза и, ничего еще не понимая, изумленно произнесла:

— Ты?!! Откуда? Как ты добралась?

— Чего? — не поняла Калерия, на всякий случай одернув халатик.

— Извини, что опоздала… Транспорт подвел… — просительно пролепетала хозяйка, все еще не отойдя ото сна.

— Куда опоздала?! — расширила глаза гостья. — А, приснилось что-то, что ли? Будильник звонит, звонит…

— Точно… — Мария Даниловна растерянно обвела глазами свою комнату, будто впервые ее видя. — Нет, точно, сон… Бред какой-то…

Она встала и, вспомнив наставления Петрухи, распахнула окно. Оттуда немедленно послышалась брань, крикливые голоса грузчиков, их клокочущий хохот…

— Гады… Полдевятого, ну и горланят! — немедленно проснулась она, столкнувшись с реальностью. Задумчиво вернулась пенсионерка Сухова к постели и тихо опустилась на ее край.

— Кошмар, что ли, приснился? — вновь спросила Калерия, уже переодевшаяся, с чайником в руке. — Мелиссу надо на ночь пить, хорошо нервы успокаивает…

— Мелиссу? — переспросила Мария Даниловна, думая о чем-то своем.

— Ну да, не слышала? У тебя нет? Я вышлю, у нас на даче я целую грядочку выделила… В чай можно заваривать, очень полезно… — от чистого сердца советовала Калерия.

— Да, да… — кивала хозяйка, вспоминая сон.

«Ротагила… Ротагила… Как заклинание какое-то…

Мумба-юмба! Нет, лечиться надо… Или… все же в „Сновости“ позвонить?» — так и не могла принять решение она.

Позавтракав, женщины быстро собрались и отправились в культпоход. Свежий ветер с Невы отогнал от несчастной Марии Даниловны последние остатки ночного наваждения, а радость от предстоящей встречи с прекрасным наполнила ее душу…

— Французская живопись? — с подозрением оглядев афишу выставки, недовольно произнесла Калерия.

— Ну да, — пожала плечами ее спутница.

— А что там? — вопросила гостья.

— Ну… Как это — что? Картины! Гоген, Пикассо, импрессионисты… Менее известные мастера, — с удивлением перечисляла Сухова.

— Пи-кас-со? Тьфу! За это еще деньги платить! — возмутилась Калерия. — Терпеть ненавижу! Это где все в виде кубиков и квадратиков? Или вытянутые, вроде глистов? Нет, не пойду!

— Да что ты? — изумилась Мария Даниловна. — Это… это же произведения мирового класса! Нравятся они нам или нет… мне-то, положим, именно Пикассо тоже не очень… Но не один же он там!

— Еще этот, Ван Гог безухий, — сердито парировала Калерия.

— При чем здесь вообще Ван Гог? К тому же ему «митьки» свои уши подарили, акт милосердия совершили, насколько я знаю, — забормотала Мария Даниловна, но родственница уже не слышала ее, устремившись к кассам.

— Да… красота… — восхищенно произнесла Калерия, остановившись перед Главной лестницей.

— Поднимаемся? — предложила Мария Даниловна.

— Нет, после… Сначала нужно первый этаж осмотреть, — деловито заявила гостья и потянула ее вправо.

— Да там же… ничего особенного! — попыталась возразить та. — Египет, Древняя Греция, Рим… Устанем, а до самого важного так и не дойдем…

— Дойдем! Все осмотрим! — уверила ее Калерия.

— Да ведь годы нужны, чтобы все пристально осмотреть!

— Брось ты, пробежимся — глянем! — Женщины вновь свернули, уже влево, и оказались в мрачноватом Египетском зале.

Мария Даниловна равнодушно смотрела перед собой, Калерия же, напротив, подойдя к стеклянным стендам, внимательно изучала их содержимое.

— Смотри, Марусь! Они, выходит, как матрешки, вкладывались один в другой! — самостоятельно совершила открытие гостья из Перми, рассматривая огромные раскрашенные саркофаги. — Вот, этот в этот, этот — в этот…

Мария Даниловна кивнула и не спеша двинулась по залу, окидывая беглым взглядом экспонаты. Неожиданно, наверное, даже для самой себя Калерия, как ребенок, заинтересовалась Древним Египтом. Она увлеченно читала комментарии, с любопытством разглядывала изящные фигурки непонятных богов…

Мария Даниловна склонилась у одного из шкафов, заметив табличку, извещающую о заключении мирного договора между хеттами и фараоном Рамсесом II. «Рамсес Второй… — задумалась она. — Что-то ведь известное… Чем же? Не только же тем, что у него были любимые песни… И были ли? Надо же, древнейший международный мирный договор… 1296 год… до нашей эры! Обалдеть!» Она вздрогнула, ибо за спиной у нее в этот момент раздался отвратительный писк, напомнивший ей о неприятном сновидении. Мария Даниловна резко обернулась: неподалеку стояла молодая женщина — другая, не похожая на ту, что была во сне, — и махала игрушкой симпатичному малышу, собравшемуся было капризничать под строгими сводами Эрмитажа… Игрушка оказалась резиновой и периодически издавала так похожий на писк звук…

— Не шумите. Заберите ребенка, — сердито одернула молодую мать смотрительница.

— Извините, пожалуйста! — покраснев, произнесла та и подбежала к малютке.

— Зачем вообще с такими ходить, — ворчала сотрудница музея.

— Так не с кем оставить, — с достоинством ответила женщина и, указывая на серьезного мальчика лет шести с блокнотом в руках, пояснила: — Старшего — не оторвать! Для него музей — лучшая награда! Радоваться надо, что не собак по дворам гоняет, а древностями интересуется… А эту куда ж я дену?

Маленькая девочка уже успокоилась и, сжав в одном кулачке игрушку, другой протянула матери, и обе они медленно, со скоростью, доступной коротеньким годовалым ножкам, побрели по залу. Мария Даниловна улыбнулась и заглянула через плечо серьезного мальчика. Он уже закончил срисовывать одну из статуэток и теперь озирался, выбирая новый объект.

— Тебе нравится? — удивилась пожилая женщина.

— Очень, — заметно смущаясь, ответил ребенок.

— Надо же, — она покачала головой.

— Я уже много знаю! Мне мама книжку читала — «Мифы Древнего Египта». Вот это, я нарисовал, бог мудрости Тот…

— Ну молодец! — похвалила Мария Даниловна.

— А еще я начал книгу писать, — доверительно сообщил мальчик. — Только она сейчас дома. А называться будет «Сокровища Хеопса»…

— Вот это да! — только и нашла что сказать изумленная Мария Даниловна.

— А сейчас я что-нибудь по фантазии нарисую, — решил ребенок и присел на корточки посредине зала.

Не желая мешать юному будущему гению, пожилая женщина отошла и, ища глазами Калерию, направилась в другой конец. Гостьи нигде не было видно. За одним из стендов пенсионерка Сухова вновь встретилась с молодой матерью, со смехом глядящей на свое годовалое чадо. Малютка стояла зачарованно уставившись на темную высохшую мумию. Протянув в ее направлении ручку с оттопыренным указательным пальчиком, она произносила одной себе понятные слова:

— Ы! Ы! Ы! Ма-ма — ы!

Отступив шажок назад, девочка случайно наступила на выпавшую, видимо от избытка восторга, игрушку гадко-зеленого цвета. Египетский зал вновь огласился пищанием, и Марию Даниловну вновь передернуло.

«Ротагила… — вспомнила она, и какой-то неприятный холодок наполнил ее изнутри. — Ротагила…» Она машинально обернулась и увидела, что мать уже уносит хныкающую малышку, крепко держащую игрушечного зеленого крокодильчика, затем так же машинально подошла поближе к мумии и вгляделась в пояснительную надпись.

«Мумия жреца Па-ди-иста. Десятый век до нашей эры», — задумчиво произнесла она про себя и перевела глаза на лицо несчастного жреца, усопшего три тысячи лет назад. «Па-ди-ист», — вновь повторила она мысленно. «Ро-та-гила!» — отозвалось где-то внутри. «О Боже! — вдруг осенило ее. — Ротагила — аллигатор, только наоборот! Ротагила — то же крокодил!» Посетившая догадка показалась бы ей смешной, но внутренний холодок все еще не отпускал ее. «Мумия жреца Па-ди-иста… Па-ди-ист… Господи, да я уже сто раз это читала! Па-ди-ист! Аллигатор! Ну и рожа у него!» — с раздражением еще раз взглянула пенсионерка на коричневое лицо с закрытыми глазами и страшным оскалом неплохо для столь почтенного возраста сохранившихся зубов и решительно собралась отправиться на поиски Калерии.

Та как раз входила в зал с противоположной стороны. Быстро сбежав по ступенькам, она, запыхавшись, произнесла:

— Маруся, да вот ты где! А я тебя ищу! Как же мы разминулись? Я тебя не заметила! Уже до греков дошла — ну где, думаю, ты? В туалет, что ли, ходила?

— Да нет, — сердито пробурчала Мария Даниловна, — я все время тут была…

— Ну ладно, на первом побывали, пойдем на второй? — потянула ее к выходу гостья. — Если захочешь, сама потом, уже без меня, античность осмотришь.

— Непременно, — кивнула та. — А что, там что-то интересное было? Все запомнила? Будет что внукам рассказать?

— Чего ж тут рассказывать? — возразила Калерия. — Статуи как статуи, Зевсы-Юпитеры… Даже видела — это… ну как его… Срам один… «Спящий Гермафродит»! Безобразие! Здесь ведь и дети ходят! — Разговаривая, женщины вновь подошли к Главной лестнице и принялись подниматься.

— Я слышала, экскурсанты говорили, что часы с павлином будут бить. Бежим! — устремилась неутомимая Калерия к консультанту, желая уточнить место ожидаемого действия…

Неторопливо прихлебывая чай, Мария Даниловна вытянула усталые ноги.

— Разве ты без сахара пьешь? — удивилась Калерия.

— Да? А я не положила? — рассеянно переспросила хозяйка и придвинула сахарницу. Бросив взгляд на часы, она удовлетворенно кивнула: «Пора и спать… А с утра… Ту-ту! Прощай, Калерушка! И буду… отдыхать, отдыхать и отдыхать!»

— Старею, знаешь ли, — протянула Мария Даниловна. — Уж как я сегодня умоталась — не передать!

— Да, загоняла я тебя! — весело подтвердила гостья. — А нечего! В столице, считай, живешь, а часто ли к культуре приобщаешься? То-то! Следующим летом с тобой в Пушкин, Павловск и Петродворец съездим! В Кронштадт, не знаешь, легко можно попасть?

Мария Даниловна тяжело вздохнула, но, решив заранее, за год, не расстраиваться, выдавила улыбку и, окинув взглядом уже упакованные вещи, спросила:

— Ладно, поздно… Все подготовила? Не проспим?

— Не должны… Да, вот растяпа! Чуть не забыла! Я ведь, хотя и на пять лет тебя моложе, тоже, представь, в маразм впадаю…

«В каком это смысле — тоже?» — обиделась Сухова. Калерия, не обратив внимания на собственную бестактность, радостно продолжала:

— Специально, с самого верху положила… А потом автоматически вглубь засунула… Вот, держи! Это тебе!

— Спасибо… — Хозяйка вертела в руках коробку дорогих шоколадных конфет. — Не стоило беспокоиться…

— Да что ты, какое беспокойство! Светка же на кондитерской работает, им вместо зарплаты конфеты дают — денег, как всегда, на предприятии нет… — разъяснила Калерия.

«Ага, вот двух зайцев и убили — и подарок вроде приличный, и деньги сэкономили», — ехидно подумала пожилая женщина, но вежливо поблагодарила:

— Спасибо… Я очень люблю шоколад… Жаль, сейчас не могу — зубы лечить надо…

— Ничего, вылечишь! Не запускай! А то будешь как эта мумия — краше в гроб кладут…

Мария Даниловна как-то неприятно поразилась не столько самому по себе неэтичному сравнению, сколько совпадению с ее собственными в этот момент мыслями, воспоминаниями о торчащих желто-коричневых зубах некогда могущественного жреца…

— Пора спать, — поднялась она и, плотно задергивая занавески, оставила открытой форточку, после чего, захватив сигареты и пепельницу, отправилась отдать должное любимой привычке за пределами комнаты, решив внять совету Алексеева спать на свежем воздухе в целях профилактики ночных кошмаров…

Будущая теща оперуполномоченного Алексеева, закрывшись в своей комнате, нет-нет да и подходила к двери и внимательно прислушивалась к происходящему, стараясь контролировать ситуацию. В соседней, отделенной крохотным пространством коридора комнате ссорились Петруха и ее дочь Олеся.

«Только бы посуду не стали бить, — грустно подумала Нелли Владимировна. — Надо было давно еще сервиз перенести… и сервант заодно… Переедет он к нам наконец или нет? Двоим-то больше места будет нужно… Ох… Кричат… Не разобрать ничего… Вот дура девка, говорила я ей — скажи сразу… Дотянула до последнего… Как он-то отнесся? Мужик есть мужик… Всем им одно подавай… А остальное, мол, не их забота… Ого, как голос повысил! Мент… Привык на зэков своих орать… Нет, пойду вмешаюсь! Тоже мне — начальник! Раз уж собирается породниться с интеллигентной семьей — пусть будет любезен эти свои милицейские приемы на работе оставить… И что она в нем нашла? Как это всегда хвалят — „не пьет, не курит“?.. Этот же — и пьет, и курит… Не так уж много, правда, другие и больше закладывают… Взять хоть Николая из сто двадцатой… На глазах спился… Такой был труженик, отец семейства, жена — умница, красавица, хозяйка хорошая… А потерял работу — и началось… Петька-то хоть пока работает… Хотя скажи мне кто пару лет назад, что Олеська себе мента найдет! Ни за что бы не поверила… Ан вот оно как… Однако стихло… Нет, опять, теперь уже она голос повысила… Надо выйти… Как бы до худого не дошло… Нет, не будет же он ее бить! Такой был тихий, положительный… А кто его знает! Все-таки работа должна оставить неизгладимый след… Выползу-ка тихонько, на разведку… Будто чайник поставить… — Женщина осторожно повернула ручку двери, но снова отпрянула: — Нет, страшно… Попадусь еще под горячую руку… Вмешаться-то несложно, да ведь могу им все испортить… Милые бранятся — только тешатся… Вряд ли она готова вот так запросто такого мужика упустить… Непьющий, работящий… Баньку вот на даче срубил… Красавец, наконец… Отпугнуть-то легко… Пусть сама разбирается, авось еще помирятся! Вон мы с Митенькой покойным… Характерец-то у него был… А Олеська — вся в него… Чуть что не по ней — за дверь и была такова, погуляет, погуляет, успокоится — и все в порядке… Митя-то дольше отходил: бывало, уйдет, хлопнет дверью так, что стекла звенят, посуда падает…» — Размышления Нелли Владимировны прервал громкий хлопок, в коридоре что-то упало… Женщина, ожидая самого неприятного, с трепетом выглянула за дверь. Смущенный Алексеев, наспех всунув ноги в ботинки, выскочил на улицу, успев напоследок крикнуть:

— Я ее сейчас догоню!

Снова стукнула дверь. «Куда там!» — покачала головой будущая теща, заранее расстроившись. С тоской оглядевшись вокруг, она принялась за уборку в коридоре…

…Полчища людей двигались вдоль берега… Темнело, и Мария Даниловна, наблюдая за ними откуда-то сверху, с трудом различила, что это люди — пешие и на колесницах. Пытаясь рассмотреть внимательнее, она напряглась и, похоже, несколько приблизилась к ним, уже остановившимся для отдыха. Повозки были украшены причудливыми изображениями, люди одеты в какие-то необычные, смутно знакомые одеяния… Присмотревшись, пенсионерка Сухова безошибочно узнала в них египтян… Недавно опустившееся за море солнце вновь поднялось над горизонтом, осветив какие-то холмы… При свете дня египтяне продолжали свой поход, переправившись через реку, и Мария Даниловна заметила, что все они вооружены… Войско решительно направлялось вперед, ничего особенного на пути его не происходило, но пожилая женщина с интересом наблюдала за ним, ловя каждую мелочь… Она то взирала с высоты полета птиц, и тогда люди казались крохотными, не больше муравьев, ряды — стройными, уверенно двигающимися к известной только им цели; то неведомым образом приближалась, оказываясь совсем рядом, и тогда она замечала детали одежды, смуглые, необычные лица, слышала чужую, непонятную ей речь… Каждая большая группа воинов, как догадалась Мария Даниловна, — а всего она насчитала их четыре, — была посвящена своему богу, а многие колесницы увенчивались штандартом с изображением идола — покровителя армии. «Какие чудовища… — содрогнулась пенсионерка Сухова, внимательно вглядевшись в одно из изображений. — Длинные волосы… Звериная морда… Огромные злобные глаза, будто налитые кровью… Кто это?» — «Сет!» — тут же прозвучал ответ в ее голове.

«Сет? Что такое Сет? — не поняла она и всмотрелась в символ другой армии. — Голова птичья… Только круглее… А шар — со змеей, что ли? Вместо шапки… Ничего не понимаю!»

«Силен Ра — слабы враги! Высок Ра — низки враги! Жив Ра — мертвы враги!» — будто откуда-то издалека пронеслось вдруг в ее сознании. «Ра? — смогла задуматься Мария Даниловна. — Это что-то знакомое… Бог… солнца, да?» — «Вознесся Ра — пали враги!» — прозвучало отзвуком как бы в ответ.

С высоты обзора, доступного неведомым образом Марии Даниловне, было ясно, что между каждой из четырех армий существовал значительный интервал. «Маленькие… как оловянные солдатики… — улыбнулась она. — Где-то я видела игрушечное сражение? Где же? Когда?…» Она приблизилась к первой группе войск и неожиданно для себя узнала одного из едущих в авангарде. «Дорогое убранство колесницы… Богатая одежда… А на голове-то! Что-то царское! Это же, верно, фараон! Молодой, лицо решительное!» — «Рэмсс…» — отозвалось издалека. «Рэмсс? Рамсес… Второй, что ли?»

События будто увеличили скорость. Как на быстро прокручиваемой кинопленке, замелькали действующие лица… Первая армия расположилась на привал; те же, что находились в отдалении, все еще продвигались вперед, но разделявшее их расстояние было пока велико… Двое людей с азиатскими лицами что-то сообщали молодому фараону, тот внимательно слушал, и Марии Даниловне показалось, что он рад услышанному. Внезапно она ужаснулась: она отчетливо увидела, как из их уст выползают черные змеи, оплетая вождя египтян, заползая к нему в уши… В страхе она отпрянула и снова оказалась высоко над землей. Немного южнее тысячи вражеских колесниц уничтожали одну из египетских армий. Еще живые солдаты в панике бежали к армии Рамсеса, надеясь укрыться там от безжалостных преследователей. Сухова вскрикнула, но, конечно же, не была услышана: лагерь ни о чем не подозревающих воинов кольцом окружался противниками — грозными бородатыми хеттами, как сразу догадалась наблюдательница. Многим тысячам воинов не суждено будет увидеть рассвет…

«Вы в засаде! Бегите, пока кольцо не сомкнулось! Силы не равны — я же вижу! Это ловушка!» — хотелось крикнуть ей, но голос ее потонул в пронзительном звоне…

— Послушай, что-то ты сдавать стала… — мягко касаясь плеча Марии Даниловны, произнесла Калерия. — Кричишь по ночам… Вот, вся дрожишь… Выпей хоть валерьянки… Сейчас накапаю…

Мария Даниловна, облокотившись на руку, молча позволила поухаживать за собой, приняла лекарство. Мрачные ощущения, оставленные сном, не покидали ее, ей все еще казалось, что происшедшее было не просто реальностью, — участие в этом ее самой не вызывало у нее в тот момент сомнений…

— Оставайся дома, поняла? Хлеб, булка есть, дальше кухни — ни ногой! — распоряжалась гостья.

— Постой… Ты же сегодня уезжаешь? — с трудом сообразила Мария Даниловна. — Я же проводить должна…

— Не должна. Здоровье, Марусенька, это самое дорогое, что у нас есть. Не шути с этим. Это ведь я так перед тобой виновата — не рассчитала, что тебе тяжело меня сопровождать будет… Нет уж, до вокзала доберусь сама, ты только объяснишь — справлюсь… А ты лечись! — не допускающим возражений тоном заявила гостья и плотно укутала хозяйку одеялом. «Годы берут свое… — печально подумала она. — Неужели и я через пять лет такая же нервная буду?…»

Посидев на дорожку прямо на чемодане и энергично чмокнув довольную в глубине души хозяйку в щечку, Калерия наконец уехала. Облегченно вздохнув, Мария Даниловна вскочила с постели и подошла к окну.

«С ума сойти… Египет… Да ведь мне уже лет тридцать Египет не снился! Неужели опять, все сначала? Ну нет, уж лучше в метро колесить… Станция „Рыба“!» — подмигнула она самой себе и закрыла форточку, после чего снова нырнула под одеяло, желая поспать еще пару часиков…

На этот раз она выспалась без приключений. С удовольствием напившись уже в полдень кофе, она занялась наведением порядка в комнате и довольно преуспела в этом, как вдруг услышала звонок в дверь. Комната ее располагалась далеко, и она обычно не ходила открывать — всегда кто-то из соседей оказывался ближе. Но звонок все звонил, и пожилая женщина догадалась, что она одна в квартире. Сунув ноги в шлепанцы, она поспешила по коридору.

На пороге стоял мальчик в толстых круглых очках, беретике и с портфелем в руках.

— Здравствуйте, я из двести пятьдесят третьей школы. Мы — юные тимуровцы, записываем всех лиц пожилого возраста…

Мария Даниловна машинально провела себе по щеке, затем покачала головой, подумав: «Ну и чего обиделась? Действительно, давно уже не девочка… Лицо-то пожилое, ничего не скажешь! Хотя… если к косметологу заглянуть… Кажется, через улицу кабинет есть…» Мальчик с умным видом продолжал:

— Мы помогаем тем, кто нуждается в нашей помощи: ходим в магазины, в аптеки, можем погулять с собакой или почитать вслух…

— А что, это идея! — обрадовалась Сухова. — Пойдем, я тебя чаем напою! А потом ты мне почитаешь… А там, глядишь, и собачку заведу — давно хочу, да выгуливать лень… Как хорошо, что молодежь за ум взялась! И то верно — сегодня вы нам помогаете, завтра мы вам… То есть не мы, а ваши внуки…

Мальчик в раздумьях топтался на пороге.

— Идем, идем! — она решительно увлекла его в комнату.

— Садись сюда. Так, молодец… Сейчас я устроюсь поудобнее…

— Нет, погодите! — нашелся слегка ошалевший от ее напора ребенок. — Я сначала должен вас записать! — Он полез в портфель.

— Понимаю, — согласилась Мария Даниловна. — Значит, так: родилась я в одна тысяча девятьсот трид…

— Вы кто? — перебил ее мальчик. — Нам нужно все по порядку: инвалид? блокадник? пенсионер? ветеран? Ну и так далее… — Он нетерпеливо листал тетрадь со множеством записей на разграфленных страницах.

— Не инвалид, к счастью, — радостно сообщила Мария Даниловна. — А так — и блокадник, и пенсионер… — Она замолчала. Глаза ее, рассеяно скользившие по книжным полкам в поисках подходящего совместного чтения, наткнулись на книгу, при виде которой пожилая женщина воскликнула:

— Ой! Боже мой, как некрасиво…

Мальчик, откровенно озиравшийся вокруг в то время, пока хозяйка искала книгу, вздрогнул и посмотрел на Марию Даниловну. Она же, продолжая стоять к нему спиной, сказала:

— Ну и память! Ну как же так можно! Мне же Петр Эрикович еще полгода назад книжку дал… А я просто забыла! Ну можешь себе представить? — обернулась она к гостю. Ребенок, приняв вид необычайной занятости, писал что-то в тетрадке.

— Тебя как зовут?

— Вова. Я, значит, отмечу: блокадник, пенсионер… Фамилия, имя, отчество?

Мария Даниловна представилась, затем, встав на стул, дотянулась до забытой книги.

— Вот. Ну как хорошо, что ты, Вова, пришел! Неудобно ведь перед человеком…

— Вы одинокая? — строго спросил Вова.

— Да, куда уж одинокее! То есть, ну одинокая, в общем, — сама поражаясь своему косноязычию, подтвердила хозяйка.

— Ну ладно, — оторвался Вова от записей. — Вы нам подходите. Берем вас на учет.

— Теперь приступим? — обрадовалась пенсионерка Сухова.

— Еще, чуть не забыл! — почти искренне сказал мальчик, но его выдавал какой-то азартный блеск глаз, который Мария Даниловна непременно бы заметила и заподозрила бы что-то неладное, не уткнись она в найденную книгу.

— А, что? — подняла голову она.

— Нам необходимо записать номер вашего пенсионного удостоверения, — чуть медленнее, чем нужно было бы, произнес Вова, сверля глазами непрозрачные дверцы буфета.

— Конечно, понимаю. Порядок есть порядок, — кивнула Мария Даниловна и, отвернувшись, извлекла откуда-то тряпичный сверток. Она плюхнула его на стол и разложила перед гостем документы. Заметив плохо скрытое удивление, она, широко улыбнувшись, пояснила:

— Я их всегда при себе ношу! Все! А то мало ли соседи со… то есть украдут… Залезали уже… А у нас как? Без документов — никуда, без бумажки ты букашка…

Вова переписывал номер удостоверения, но на лице его не чувствовалось радости от выполненного долга.

— Ну что ж, давайте я вам немного почитаю, раз это пока единственная ваша просьба… А в магазин, в аптеку — оставите заявку…

— Да с этим я сама справлюсь! — обнадежила его хозяйка. — Держи, читай с той страницы, где закладка. Начала и забыла! Ну не читается, не идет! Может, на слух легче будет?

Сухова откинулась в кресле и закрыла глаза. Чтение не наступало, — шурша страницами, Вова судорожно обшаривал комнату взглядом, понимая, что спустя минуту будет лишен этой возможности.

— Ну? — потеряла терпение Мария Даниловна.

— «Две трети масонов… — забубнил мальчик, — не могут ответить на вопрос об истинном характере собственного бога»… Что это за муть? — Он посмотрел на обложку и прочел: — «За фасадом масонского храма»…

— Ты же только начал! — возмутилась Мария Даниловна. — Ну хотя бы главу-то прочти!

— «В нем зашифрованы имена трех богов, — продолжал монотонно читать Вова. — Еврейского Яхве, ханаанского Ваала и египетского Осириса. Два последних относятся к не дошедшим до нынешних дней религиям. Осирис — древнеегипетский бог подземелья, загробного царства…»

— Постой! Остановись! — крикнула слушательница и вскочила с кресла, уронив на пол плед. — Где, где ты это вычитал?

— Да здесь, где вы сказали, — ткнул пальцем в страницу Вова, обрадовавшись заминке и выбрав на этот раз объектом своего пристального внимания комод.

— «Вытекающие из недр христианства…» — бормотала она, — так… «золото становилось для них высшим смыслом…» так… Ага! Вот! «Древние египтяне с их культом священных животных сделали быка божеством Солнца и золота одновременно… Моисей, выведший свой народ из Египта…» Сколько же можно! При чем тут Египет? Почему он не дает мне покоя, всюду лезет на глаза?

— У меня в горле пересохло, — решив наконец переходить к действию, сообщил мальчик.

— Ой, извини, пожалуйста! — воскликнула Мария Даниловна, всегда боявшаяся нарушить законы гостеприимства. — Хочешь чаю? А может быть, какао? Я могу сварить!

— Чай… — задумался Вова. — Или нет, какао! Или лучше, если можно, и того, и другого! Вот. Можно?

— Да, конечно! Только посиди тогда немного, ладно? Я постараюсь побыстрее… Сейчас, поставлю молоко, оно закипит… — Мария Даниловна с воодушевлением выбежала из комнаты, но, не успев даже включить газ, услышала новый звонок и, помня, что соседей дома нет, устремилась к двери.

— Не отвлеку вас? — как-то печально вопросил Алексеев и, не дожидаясь ответа, направился в комнату.

Вову они застигли врасплох. Никак не ожидая такого стремительного закипания молока, он деловито ворошил содержимое одного из ящиков комода. В кармане его уже лежала небольшая шкатулка, что было практически незаметно.

Мария Даниловна открыла рот от изумления.

— Ваш? — обернулся к ней опер, но, уловив охватившее ее недоумение, пристально посмотрел на мальчика:

— А ну-ка, орел… Нет уж, теперь стесняться поздно! Давай-ка, развернись… Ага, очки, глаза… серые, да? Ну точно. Рост, вес… Все совпадает!

— С чем совпадает? — почти уже догадавшись, на всякий случай уточнила Мария Даниловна. Вова напряженно хмурил брови.

— С описаниями потерпевших совпадает! — радостно сообщил Петруха. — И портфельчик на месте… Вас он что, тоже осчастливить предлагал? Шефская помощь, так сказать…

— Юный тимуровец он, — сурово выдавила Мария Даниловна.

— Скорее, юный гайдаровец! Эх вы, простота! Когда тимуровцы-то были? В вашем детстве? Ну даже если в моем… А это он уборку проводит? Ну, Миша…

— Он — Вова, — уточнила Мария Даниловна.

— А на той неделе был Мишей. Еще Олегом, если память мне не изменяет… Сынок, ответь, — подмигнул ему Алексеев, — это уборка какая — влажная или сухая?

— Я буду говорить только в присутствии моего адвоката! — нашелся Вова.

— Ну что ж, — усмехнулся Петруха. — Ты имеешь право на один телефонный звонок…

— Что за чушь? — удивилась Мария Даниловна. — Он же несовершеннолетний! Какой звонок, какой адвокат?

— А он это и сам прекрасно знает! Охота дурачком прикидываться… или чересчур умным, что, по-моему, одно и то же… пускай, жалко, что ли? Пойдем-ка, дорогой гражданин…

— Куда? — отступил назад Вова, крепко прижимая к себе портфель.

— Куда следует! — многозначительно произнес опер.

— С чего бы это? Не пойду я никуда! Я вас не знаю, вы меня не знаете… Силой по улице потащите? Мне люди помогут! — затараторил находчивый «тимуровец».

— Оперуполномоченный Алексеев! — представился Петруха и привычным движением опустил руку в карман. Лицо его едва заметно посерело, но, делая вид, что ничего не произошло, он вынул какую-то жестяную бляху и, умело помахав ею перед носом незадачливого воришки, засунул обратно.

— Я ведь, голубчик, могу не силой, как ты изволил выразиться, тащить тебя… Что я, нанятый? В тебе полмешка сахара весу, даже побольше… Ищи дурака! Я звякну, машинка подъедет… Би-би! Прокатишься с ветерком, правда, обломаю тебя: недалеко тут…

Подавленный моральным, а может быть, и физическим превосходством, Вова молчал, репетируя мысленно, по-видимому, свой предстоящий разговор с адвокатом.

— Присмотрите за ним пока, — кивнул опер Марии Даниловне. Та с готовностью кивнула. Лицо мальчика озарилось мимолетной, тут же скрытой радостью, и опытный Петруха догадался, что юный мошенник замыслил побег.

— Не обижайтесь, пожалуйста, Мария Даниловна, — обратился Петруха к хозяйке, — но я вынужден, пока звоню, запереть вас с этим господином… Как твоя фамилия? Ну молчи, молчи. Большой вроде, а не знаешь… У меня племяннице четыре — она и то свою фамилию назубок выучила… — Алексеев вынул на глазах ошеломленной пенсионерки ключи из замочной скважины и пояснил: — Видите ли, ну кто его знает? Может, он какое-нибудь каратэ-шмаратэ изучил, или выудит из-за пазухи баллончик… или книжкой вас огреет… — Опер невзначай поднял и повертел только что читанную книгу и хмыкнул, заметив ее название, затем положил на место и вышел. Послышался лязг запираемой двери.

Вова сел на стул и принялся копаться в портфеле. Мария Даниловна мысленно возмущалась: «Нет, я все понимаю, но закрыть… меня! В моей же собственной комнате! Да еще с малолетним преступником!»

— Ах ты, гад! — погрозила она ему кулаком. — Объегорить захотел! Я тебе покажу!

Вова извлек наконец то, что искал. Эффектно щелкнув зажигалкой, он закурил «Кэмэл», смяв пустую пачку и демонстративно бросив ее на пол.

— Вот мерзавец! — воскликнула хозяйка. — Ах ты… Еще пепел стряхивает! Прекрати, кому говорят! — Она накинулась на мальчика и, схватив его за шиворот, с максимально доступной ей силой встряхнула. Выпала шкатулка. От потасовки, увечий в которой Марии Даниловне было бы не избежать, ее спас вовремя вернувшийся Алексеев.

Комната наполнилась дымом. Сухова нервно курила, меря шагами пространство. Петруха, листая книгу о масонах, изредка хмыкал, но комментировать, похоже, не собирался.

Подъехали коллеги. Сбивчиво рассказав работникам милиции суть дела, потерпевшая составила заявление и договорилась о последующих, к сожалению обязательных для нее, визитах.

Наконец все кончилось, и Алексеев, развалившись в кресле, произнес:

— Ну-с, любезная Мария Даниловна! Сколько мы с вами сегодня сэкономили?

— В каком смысле?

— Ну, что у вас тут ценного запрятано? На сколько бы он вас обнес?

— Бог его знает… Гад! Не знаю, что бы он еще нашел… Вредитель! Ну молодежь! А в шкатулке — фамильные драгоценности… Не просто дорогостоящие, но и ценные как память, реликвия…

— До чего ж редко мне жалко потерпевших! — признался неожиданно опер. — Даже вас, при всем уважении…

— Что это вы хотите сказать?

— То, что сказал. Ну не идиотизм ли — хранить всякий старый хлам типа порванных резиновых сапог на антресолях, а золотишко — на самом видном месте? Нет чтоб наоборот… Вот вы — часто эти свои украшения надеваете? Нет? Вот видите! Так убирайте подальше! Захотите покрасоваться — можно и на антресоли слазить, ничего… По крайней мере от таких мимолетных воришек будете застрахованы, а чтоб грабители рангом повыше вами занялись — так это вряд ли, без наводки не полезут… За меня можете не беспокоиться — я буду нем как рыба…

— Пожалуй, вы в чем-то правы, — задумалась пенсионерка.

— А то! Вон, где-то — слышали? — воры вынесли из квартиры не видик, не ценности, а какой-то неисправный черно-белый телевизор…

— На детали? — догадалась Мария Даниловна.

— Если бы… Такое только по наводке возможно — хозяева в телевизоре миллионов пятьдесят хранили… То-то…

— Ладно, убедили! — согласилась женщина. — Как же вы кстати зашли! И не только в смысле этого «тимуровца»… Мне ваш совет нужен!

— Интересно… а мне, представьте, ваш…

— Ну надо же, какое совпадение! Давайте, вы первый!

— Хорошо… Даже, скорее, не совет… Просто неплохо бы мне ваше мнение узнать… Вы человек опытный…

— Что же произошло? Рассказывайте! — предложила Сухова.

— Ну, произошло одно событие… Хм, даже два… Одно плохое, а другое еще хуже… С какого бы начать?

— Давайте с наихудшего! — набралась мужества Мария Даниловна.

— Эх… Даже не знаю… В общем… Олеся… — опер замолк, подбирая слова.

— Поссорились? — предположила Мария Даниловна. — Это ничего, помиритесь! Вот, помню, в ранней еще молодости…

— Да не совсем так, — задумчиво перебил ее Петруха. — Я тут узнал одну новость и не могу прийти к какому-либо решению…

— Не тяните, да говорите же наконец!

— Моя Олеся… Ей же двадцать пять! Я думал, вот попалась хорошая девушка, из приличной семьи, образованная… А она… А у нее…

— Стоп, стоп! Все поняла! У нее будет ребенок, да? — перебила слушательница и, не услышав ответа, быстро продолжала:

— Так это еще дело поправимое! Я бы, конечно, посоветовала родить, все-таки дети украшают нашу жизнь… Эх… — печально вздохнула она, вспомнив свои утраты. — Но раз вы так категорически настроены, ну и прерывайте! Сейчас же можно чуть ли не до тридцати недель… Могу в газете объявления посмотреть…

— Да что вы! Не в этом совсем дело! — взмолился Петруха, останавливая кипучую деятельность собеседницы. — И вообще, аборт есть убийство и запрещен правилами Шестого Вселенского и поместного Анкирского соборов! Проблема-то иная… У нее уже есть ребенок!

— Да? Вот это да… Что ж она вам не сказала?

— Вот и я ее о том же спросил… В первый класс пошел в этом году! С ума сойти! Да не будь его школа такой навороченной, может, я бы только после свадьбы об этом узнал!

— При чем тут школа?

— Ох, да ей пришлось раскрыть тайну… Всех родственников, знакомых на уши подняли — учебники, тетрадки… Во, точно, еще в «Судостроителе»-то я не был!

— Каком «Судостроителе»?

— Да здесь, на Садовой, книжный! Может, там эти прописи продаются? Весь город обегал, сколько очередей отстоял!

— Прописи? — не поняла Сухова. — А что, это дефицит?

— Каких только нет в продаже! В каждой школе — своя программа, а чтоб не перепутали, на обложках разные картинки. Этим вот приспичили прописи с крокодильчиками! С жирафами — повсюду, с медведями, с зайчиками… А нужных — нигде нет!

— С крокодильчиками? — стало как-то нехорошо на душе у Марии Даниловны, усмотревшей и в этом более чем случайном совпадении зловещее предзнаменование.

— Ну да, с ними… — мрачно кивнул опер. — Она же — вот хитрая! — вначале список покупок всучила, я ничего такого и не заподозрил… Мало ли, подумал, кто-то из любимых воспитанников в школу пошел, она же логопед, детишки ее обожают! Она такая приветливая, добрая, умная… и хитрая! Обегав полгорода, я уже не рад поручению был, вернулся, говорю: «Милая, может, перебьется твой ученик без этих крокодильчиков?» А она — в слезы, ну тут-то все и началось! Все ведь обидно — и то, что скрывала… А теперь еще думать надо — я же не готов к детям, нет, я теоретически не против, но сразу семилетнего? С ним же подружиться надо, контакт найти… Жилищные условия создать, наконец…

— Н-да… — качала головой Мария Даниловна. — Вот незадача… Хотя — если вы спрашиваете мое мнение — я считаю, что вы должны не просто простить ее, а как бы даже забыть об этом неприятном инциденте… Принять как должное… Да, подружиться с мальчиком, чтобы из него такой вот Вовочка не вырос… Ну и все прочее… Это если вы хотите восстановить хорошие отношения с вашей подругой…

— Думаете? — с надеждой спросил Петруха.

— Уверена! По крайней мере, будь я на ее месте, я бы ждала только такой реакции… А то вон я в газете прочитала… Одна женщина в Америке утопила двух маленьких детей — оказывается, ее возлюбленный сказал, что с детьми она ему не нужна… Вот она буквально все и истолковала…

— Да что там в Америке! И здесь таких примеров… — вздохнул Алексеев.

— Ладно, а что же за вторая новость? Та, что не такая плохая? С этой разобрались, вовсе и не страшно оказалось, — напомнила Сухова.

— А, ну вторая вообще-то напрямую вытекает из первой, да тут вы мне, к сожалению, ничем не поможете… Мы же с Олесей, когда ругались, уж так сильно поскандалили… Я, конечно, виноват, не нужно было так… В общем, она выскочила, дверью хлопнула и была такова!

— Теперь ее найти не можете? — подсказала Мария Даниловна.

— Честно говоря, не искал пока… Ну обошел вокруг дома — а дальше-то где? Да это все вчера вечером было… Наверное, уже вернулась… Плохо другое: она мое удостоверение унесла!

— Как унесла? Назло?

— Да вряд ли… Хотя вы, женщины, народ непредсказуемый…

— Ну уж… — обрадовалась сомнительному комплименту Мария Даниловна.

— Я, знаете ли, в выходной в баню ходил… Да… Вот и отдал ей на сохранение, а потом забыл — то да се, прописи эти… Вот неприятность!

— Извините, Петр Алексеевич, я вот заметила: когда вы мальчика арестовывали, вы ему какой-то… жетон, что ли, показали?

— Ну да, жетон… — засмущался Петруха. — А что еще было делать? Надо было что-то предъявить!

— Какой же жетон?

— Ну этот, обычный, контролеров в транспорте…

— Откуда он у вас?

— А, — отмахнулся Алексеев. — Пойду лучше Олесе позвоню… Днем звонил уже — занято было, потом и коллеги подъехали… — Он решительно вышел из комнаты и спустя несколько минут вернулся, уже сильно обескураженный.

— Так и не приходила? — осенила Сухову догадка.

— Да нет… Пришла… Глупо так примирение с поиска документа начинать… Плакала… Так дело-то вот в чем: нет его у нее!

— Нет?

— Нет. Было, а теперь полезла в сумочку, перерыла — и нет!

— Может, в транспорте украли?

— Вряд ли… Она сказала, что после ссоры зашла к подруге, та в соседнем подъезде живет… Просидела полночи… А там — гости, целая квартира народу! И сумочка — в коридоре, бесхозная… Ищи теперь его свищи… Вот проблема. Думал, меньшее из двух зол, а вышло… На работе теперь…

— Жалко… — посочувствовала слушательница.

— Ладно, вы-то тут ни при чем! Сам разберусь. Вы ведь мне тоже что-то хотели сказать?

— Я… — потупилась Мария Даниловна. — Да нет, ничего особенного сравнительно с вашими делами…

— А все же? — настаивал Петруха.

— Ну, сны меня замучили… Опять про Египет… Лет тридцать уже такое не снилось…

— Сны! — выдохнул Алексеев. — Снова вы за свои глупости! Подождите, почему Египет? Вам же про метро? Или не вам? Кто же мне про метро вкручивал? Станция «Рыба»… Нет, точно вы! Не отпирайтесь! И… почему тридцать лет? Вы что же, бывали там?

— Бывала, — улыбнулась Мария Даниловна. — Поначалу все забыть не могла, все сны вокруг этого крутились…

— Романтическое путешествие? — засмеялся опер. — Круиз, роман? Хотя нет, какие же круизы в те-то годы…

— Да уж… Далеко не круиз, — загадочно подмигнула Мария Даниловна. — И всего-то несколько, считай, дней… Ну и дураки же эти арабы! На них пушки смотрят, а они — развернутся неизвестно куда, ручки сложат и гудят по-своему… Вот и продули…

— Ну не «неизвестно куда», а в сторону Мекки, — разъяснил опер. — Они-то действительно проиграли семидневную войну… И вы, стало быть, вместе с ними…

— Да… Давно это произошло… Вас, наверное, еще на свете-то не было?

— Ну, вы мне льстите… Ладно, — встав, Алексеев кивнул и собрался к выходу.

— Погодите, а сон? Растолкуете?

— Нет уж, извините, но я и сам в эту ерунду не верю и вам не советую.

Мария Даниловна осталась одна. Тщательно подметя пол за нежданными гостями, она присела, размышляя, как бы ей провести сегодняшний день…

Дождь кончился, и Мария Даниловна с удовольствием вдохнула свежий сентябрьский воздух. На душе потеплело, когда она подумала о том, как же обрадуется Петруха ее приобретению. Спрятавшись от дождя в какой-то крохотный полуподвальный магазинчик, она с удивлением обнаружила в его ассортименте прописи с крокодильчиками на обложке и немедленно купила сразу несколько штук в помощь Петрухиному окончательному примирению. Теперь же она сидела на скамеечке под желтеющими деревьями, курила и раздумывала, чем бы заняться дальше.

«Дома Петрухи нет… А рабочий телефон я забыла… Может, просто по „02“ позвонить? Или заругаются… Не знаю, право… По идее, они должны продиктовать номер нужного мне отделения милиции, — вот так я и сделаю! Все равно автомат пока занят… Докурю — и попробую что-нибудь разузнать. Надо же ему приятную новость сообщить…» Последние мысли пенсионерка Сухова додумывала как-то вяло. Внезапно ее охватила необычная слабость, она прикрыла глаза и уже не смогла их открыть, погрузившись в глубокий сон прямо на скамейке. Сигарета обожгла ей пальцы, но она даже не заметила этого. Рука разжалась сама, окурок выпал на землю… Мария Даниловна ровно дышала, откинувшись на спинку скамьи…

Накрапывал противный мелкий дождик, и пожилая женщина раскрыла зонт. «Пора срочно заканчивать, — думала она, уверенно шагая в нужном направлении. — Скоро без плаща на улицу и не выйдешь. А с верхней одеждой не избежать осложнений… Ну, если сегодня не повезет! Нет, должно… Жизнь же как зебра, полосами… Не бывает, чтобы одни неудачи… Так, все, вот она!» Поеживаясь от сильного ветра, она свернула с Лермонтовского проспекта и пошла по одной из перпендикулярных улиц. Совсем неподалеку от поворота на одном из домов висела вывеска: «Медицинский кооператив „Улыбка“», но женщина, отметив ее краем глаза, степенно прошествовала дальше. Она свернула в следующий подъезд, вернулась обратно на улицу, затем зашла в арку и, внимательно осмотрев ее, вновь продолжила путь… Развернувшись в конце улицы, пожилая женщина направилась к Лермонтовскому, продолжая тщательно исследовать окрестности.

Войдя в один из дворов, она тотчас же привлекла к себе внимание старушек, удобно устроившихся на скамейке, защищенной козырьком от дождя.

— Вы что-то ищете? Эй, постойте, давайте я подскажу! — заметив пристальные взгляды пожилой женщины, шарящие по всему двору, приветливо и вместе с тем достаточно навязчиво обратилась к ней одна из местных жительниц.

«Проще ответить… — мелькнуло у исследовательницы. — Мало ли привяжутся… сглазят…»

— Это… пятый дом? — вертя в руках мятую бумажку, взятую для пущего правдоподобия, нашлась она.

— Нет, это вы не туда свернули! Следующий, следующая арка! — радостно поделилась бабка.

— Благодарю вас! — величаво кивнула пожилая женщина и спокойно направилась дальше, заходя, как и прежде, в каждый подъезд и двор.

Подъезд, расположенный прямо на противоположной стороне улицы от кооператива «Улыбка», был именно тем, нужным ей. Брезгливо перешагнув через какую-то темную, резко пахнущую лужу, она толкнула дверь, вышла во двор, который определенно был проходным и выводил на следующую улицу.

«Все. Тылы прикрыты, — деловито отметила она. — Теперь — „Орбит“».

Жуя на ходу, она добрела до «Улыбки» и распахнула дверь кооператива, лишь на мгновение остановившись, чтобы трижды поплевать через плечо. Маленький комочек жвачки остался лежать на пороге…

— Здравствуйте, я бы хотела полечить зубы, — чуть дрожащим от волнения голосом сообщила она женщине, восседающей за стойкой регистратуры.

— Первый раз здесь?

— Да… Нельзя ли прямо сейчас?

— Можно… Зоя Ивановна свободна… Вы на лечение? Или протезировать?

— Нет-нет, лечить… Мост полетел, да и пломба одна…

— Хорошо, доктор посмотрит. Взгляните на прейскурант. Устраивает? Хорошо, заполню карточку… идите! — Улыбнувшись, что, видимо, входило в непременную обязанность работников кооператива, регистраторша занялась своими делами.

— Постойте! — вдруг окликнула она пациентку.

«Ну вот, провал…» — похолодела та.

— У вас с зонта капает! Оставьте, здесь никто не возьмет…

Молча прислонив зонтик к стене пустого холла, пациентка обреченно поплелась в кабинет.

Молодая хохотушка, в последний раз хмыкнув, с видимой неохотой отложила какой-то журнал и, профессионально широко улыбнувшись, предложила пожилой женщине занять место в кресле.

— Та-ак… — вела она осмотр, делая пометки в карточке. — Так… Да у вас отличные зубы! Учитывая возраст, конечно…

— Да! — гордо заявила пациентка. — Во-первых, я всегда жую «Орбит» без сахара. Во-вторых, стараюсь есть сладкого меньше, чем хотелось бы… В треть…

— Сегодня можно троечку сделать, — перебила стоматолог. — Какой суммой располагаете? Подешевле сделать, подороже?

— Можно подороже, — разрешила пожилая женщина. — А то при улыбке заметно будет…

— Логично, — согласилась врач и взялась за бормашину.

— Ой, а анестезию? Что, не надо? Я боюсь, когда больно! — затрепетала пациентка.

— Думаю, незачем, — покачала головой доктор. — Больно быть не должно, если же возникнут неприятные ощущения, давайте мне знать. Я буду работать аккуратненько… Ротик пошире…

«В-жжжжжж», — заработал страшный аппарат, казалось уместный лишь в камерах пыток… Пациентка мужественно терпела. Впрочем, больно действительно не было, а отвратительные жгуще-бурящие ощущения все-таки были неизбежны в пути к здоровым зубам…

— Ну что же вы дрожите! — не переставала возмущаться стоматолог. — Я же ничего ужасного не делаю! Прикусите, постучите… Сейчас отшлифую… Все. — Она отвернулась и принялась что-то записывать.

— Все? — обрадовалась пожилая женщина. — Ну надо же! Терпимо…

— В этом и есть коренное отличие лечения у нас от районных поликлиник… Можете, кстати, кушать сразу — все затвердело, материал хороший… А остальными зубами давайте в следующий раз займемся… Когда вам удобно?

— Вы знаете, я только как следующую пенсию получу, в начале октября, только тогда и смогу…

— Ну ладно. Можете позвонить, записаться… Телефон в карточке, — кивнула доктор и протянула листок бумаги:

— Пожалуйста. Вот квитанция, оплатите в регистратуре.

Сдерживая нервную дрожь, пожилая женщина взяла бумажку и вежливо попрощалась. Она напрягла все свои силы, приготовившись к самому сложному в тщательно продуманном плане операции.

Спокойно закрыв за собой дверь, она медленно направилась по коридору. Расположение помещений в этом кооперативе было не самым удачным из тех, что ей попадались, но далеко не безнадежным. Войдя в холл, она демонстративно залезла в сумочку, бормоча:

— Сейчас, сейчас… Специально поглубже от грабителей убираю… Прямо в трамваях сумки режут…

Отвлекающий маневр удался: регистраторша отвела от пациентки взгляд, и, к счастью последней, в этот момент зазвонил телефон.

— Кооператив «Улыбка», — проворковала регистраторша в трубку. — Да, записаться можно… Сегодня она была в утро…

«Путь свободен!» — мысленно возликовала посетительница и с несвойственной возрасту прытью выскочила на улицу.

— Вы забыли зонтик! — машинально крикнула женщина из-за стойки, но тут же, осознав драматичность ситуации, истошно закричала: — Держите ее! Она не заплатила! Держите! Лена, Валя, да где же вы? Бегите!

Молоденькая санитарка выбежала из кабинета, привлеченная шумом. Разобравшись, в чем дело, она, не накинув куртки, бросилась в погоню, но было уже поздно. Тщательно проведенная рекогносцировка местности помогла беглянке скрыться. Промокнув до нитки, девушка вернулась в кооператив и, чертыхнувшись, сняла мокрый халат.

— Ушла? — с тайной надеждой на отрицательный ответ вопросила регистраторша.

— Нет, в кармане лежит! — зло огрызнулась санитарка.

— Звоню в милицию! — потянулась к телефону регистраторша. — Или нам самим идти надо, не знаешь?

Девушка пожала плечами. В холл высыпало еще несколько работников стоматологии.

— На сколько, Зоя Ивановна? — спросила одна из врачей.

— Сто тридцать. — Молодой смешливой женщине было уже не весело.

— Алло! Милиция! — кричала регистраторша. Задержите опасную мошенницу! Приметы: пожилая… Что? Что совершила? Она…

Старомодный зонтик, стоя в лужице натекшей с него дождевой воды, сиротливо скучал у стены…

…Довольная пожилая женщина быстро выбежала на Садовую, потом не спеша подошла к остановке и села в так кстати подъехавший трамвай, даже не успев поинтересоваться его номером. Главное было уехать подальше от этого места. Она с удовлетворением нащупала языком новую пломбу, затем вздохнула, вспомнив про забытый зонтик, и наказала себе, что до наступления холодов хорошо бы посетить еще пару стоматологических кабинетов…

«…Ты проклята, богиня неба! Отныне и навеки ни в один из дней года ты не сможешь рожать детей и навсегда останешься бездетной!» — услышала Мария Даниловна громовой голос. Прекрасная женщина, в отчаянии заломив руки, тщетно молила о пощаде величественного и непреклонного человека-сокола с солнечным диском на голове… Непрерывным дождем полились слезы богини неба на землю, но могущественный властелин богов не изменил своего решения.

Сердце Марии Даниловны сжалось от сострадания к несчастной. Неожиданно появился высокий мужчина с бронзово-смуглым телом и головой птицы ибиса с изогнутым длинным клювом. Он спокойно усмехнулся за спиной плачущей:

— Там, где сила бесполезна, выручит ум!

— Ты сумеешь мне помочь? — спросила богиня неба Нут с надеждой и недоверием. Сопереживающая вместе с ней пожилая женщина напряглась, желая получить обнадеживающий ответ.

— Да, — ответил бог мудрости Тот, крутя в руках пальмовую ветвь.

— Но как? — усомнилась Нут. — Маат, богиня справедливости и миропорядка, разделила год на три равные части: время Разлива, время Всходов и время Урожая. В каждом же из них по четыре месяца, а в месяце — тридцать суток, поровну поделенные между луной и солнцем… Луна твердо хранит этот порядок! О горе мне, я проклята на все триста шестьдесят дней! — причитала богиня Нут.

— Я скоро вернусь к тебе, — сказал Тот с загадочной улыбкой. Он превратился в ибиса, вспорхнул и улетел. Бросив утешающий взгляд на по-прежнему рыдающую богиню, который та, разумеется, не заметила, любопытная наблюдательница устремилась в погоню за хитрой птицей.

Добродушная Луна, скучающая одна среди неразговорчивых звезд, очень обрадовалась гостю. Она усадила Тота на циновку, расставила изысканные кушанья и с жадностью принялась внимать новостям. Тот — веселый и остроумный рассказчик — поведал ей обо всем новом, происшедшем в мире, умолчав лишь о ссоре Ра и Нут. Когда гость умолк, Луна предложила:

— Давай теперь играть в шашки! — Ей очень не хотелось снова оставаться одной, а занять гостя больше было нечем.

— Что ж, давай, раз тебе хочется… — протянул Тот как бы в нерешительности. — Только… знаешь что? Просто так играть неинтересно. Игра должна быть азартной, согласна?

«А то!» — хмыкнула Мария Даниловна.

Луна не могла принять решения:

— Но как же быть? Ведь у меня ничего нет, кроме света, которым я по ночам освещаю небо…

— Вот и хорошо, — быстро согласился бог мудрости, пока собеседница не передумала. — На него и будем играть. Не на весь свет, конечно, — это слишком много. Возьми от каждого дня всего лишь маленькую часть, сложи их вместе — это и будет ставкой…

— Но я не могу этого сделать! Я хранительница времени…

— Да не надо целого дня! — вкрадчиво убеждал Тот. — Убавь хоть по несколько минут — никто и не заметит…

Мария Даниловна попыталась подсчитать, что же получится, но не смогла вспомнить ни одного математического правила даже в пределах однозначных цифр.

«Вечно я калькулятор дома забываю!» — рассердилась она на себя.

— А впрочем, как хочешь, — холодно добавил Тот и сделал вид, что собирается уходить.

— Подожди! — испугалась Луна. — Я согласна… Только я убавлю очень маленький кусочек… Всего одну семьдесят вторую часть, — решительно добавила Луна, видимо более сильная в математике, нежели Мария Даниловна.

Тот кивнул в знак согласия, и они сели играть.

Пожилая женщина изо всех сил болела за Тота, хотевшего, как она поняла, помочь несчастной богине неба. Наивная Луна надеялась одержать верх над богом мудрости, но, как она ни старалась, исход был предопределен заранее. Получив огромное удовольствие от необычного турнира, болельщица радостно констатировала полный разгром хранительницы времени.

— Возьми свой выигрыш, — пробурчала Луна и смешала шашки на доске.

Монотонным голосом бог мудрости принялся подсчитывать, и простодушная Луна с ужасом услышала, что она, укоротив каждый из своих трехсот шестидесяти дней, проиграла целых пять суток! Поняв, что она наделала, Луна в отчаянии схватилась за голову — но было поздно.

Свой выигрыш Тот прибавил к солнечному году, и это были дни, на которые не распространялось проклятие Ра. Мудрый бог отправился сообщить новость несчастной Нут, но прежде следовало поставить об этом в известность верховного владыку.

«Не делай этого! — испугалась Мария Даниловна. — Что стоит ему проклясть и эти дополнительные дни, а заодно и тебя наказать за нахальную проделку!»

Но бог мудрости знал, что делал.

— Воздаю тебе хвалу, великий Ра! — вкрадчиво начал Тот и, как бы между делом, ненавязчиво рассказал о некотором изменении времени. Ра было осерчал и обрушился на Тота, грозя ему всеми мыслимыми и немыслимыми карами… Пожилая женщина в страхе отвернулась, испугавшись наказания и для себя — как молчаливой наблюдательницы.

— Славный и могучий Ра! — покорно склонив голову, произнес мудрый бог. — Ты вправе поступать по своему разумению… Но не станешь же ты проклинать то, что посвящено тебе! Эти новые дни — они в твою честь, о великий владыка!

Ра усмехнулся и, задобренный таким богатым подарком, простил Тоту его выходку.

Прямо на глазах Марии Даниловны время ускорило свой ход. Дни сменялись ночами, и тотчас же наступал новый день… Этот безумный круговорот продолжался до тех пор, пока не наступили новые, выигранные дни. В эти дни Нут произвела на свет детей.

Младенец, родившийся первым, заплакал так громко, что земля задрожала, а в небе вспыхнуло зарево. Наблюдательница почувствовала охвативший ее трепет. Все стихии, казалось, славили новорожденного.

«Осирис! Осирис! Будущий царь!» — звучало отовсюду. Это не понравилось Суховой. Она принялась вспоминать, где же совсем, казалось, недавно ей попадалось это имя, уже тогда как-то нехорошо отозвавшись в душе… В размышлениях она пропустила появление следующего ребенка, не вызвавшего, впрочем, величественных приветствий со стороны природных явлений.

Наступил третий день. В мир пришел третий младенец, и Мария Даниловна увидела, как землю охватили войны и стихийные бедствия. Цветущие города на глазах превращались в пустыню. Младенец обернул звериную морду и, казалось, со злобой взглянул на невидимую наблюдательницу своими красными глазами. «Сет… Великий бог разрушения!» — пронеслось где-то вдали…

«Сет? — задумалась Мария Даниловна. — А, Сет! Покровитель одной из армий Рамсеса! Бог войны?» — «Бог войны, пустыни, стихийных бедствий!» — прозвучал ответ таинственного комментатора.

В мире нарастал хаос. Люди неистово убивали друг друга, ураганы сметали все на своем пути… Мария Даниловна вздрогнула, раздался какой-то звон…

Она стояла посреди своей комнаты. На полу, источая запах винных паров, валялась разбитая бутылка кагора, темно-красная жидкость заливала пол. Рядом лежала ее сумка, и Сухова наклонилась, чтобы уберечь ее от приближающегося винного потока. На секунду ей показалось, что в луже кровавого цвета блеснули злобные глаза… Она зажмурилась, посмотрела снова. «Ерунда… Галлюцинации… — вздохнула Мария Даниловна. — Теперь полдня паркет отмывать… А запах…»

Она взяла сумочку, расстроившись, что зря выбросила деньга на так понравившийся ей напиток, и тут заметила аккуратно обернутые в бумагу прописи. Пенсионерка Сухова присела, отложив покупку, и обхватила руками виски.

«Так, спокойно… Я вышла погулять… Это помню. Купила кагор… Как же, забудешь такое!.. Дальше… Начался дождь… Случайно попались эти тетрадки… А вот дозвонилась ли я до Петрухи? Кажется, нет… Погоди-ка, а как же я дома-то оказалась? Звонила ему, звонила… И вдруг — дома… Странно… А сон… Сон мне ночью снился… Так как же я домой добралась? Нет, ну добралась-то — это по крайней мере не вызывает сомнений… Не могла же я прилететь или незаметно как-то… Наверное, просто пришла, и все, чего же всякую ерунду запоминать… Просто не обратила внимания, обычный путь домой!» — успокоила себя пожилая женщина и, найдя телефон оперуполномоченного Алексеева, поспешила в коридор, чтобы договориться о встрече с целью вручения прописей.

Петруха заглянул в соседний кабинет. Увидев, что коллега в принципе ничем не занят, если, конечно, не считать разговора с какой-то потерпевшей, от которого он явно устал, Алексеев вошел и с порога брякнул:

— Паш, у тебя аспиринчика нет?

Пришел он не за этим. Тщетно желая разыскать потерянное удостоверение своими силами, опер решил сначала отработать все, даже заведомо безнадежные версии. С утра Петруха уже здесь был, и он питал слабую надежду, что случайно обронил свой документ, убирая, например, пивные бутылки, опустошенные накануне, причем без ведома хозяина кабинета, отчего бутылки следовало унести непременно до его прихода. «Позже, ну когда все узнают, что я посеял, Маркин непременно вспомнит мой визит, но в голове его четко отпечатается аспирин…» Довольный своим планом непонятно для чего нужной конспирации, Петруха равнодушно выслушал отрицательный ответ и, продолжая жадно пожирать глазами пространство под рабочим столом, невольно вникал в суть проблемы немолодой женщины в белом халате, торчащем из-под плаща.

— Так вы ее найдете, да? На сто тридцать тысяч ведь убытку! Приметы вот, все! Мы ее хорошо запомнили! Ну невероятно: солидная, интеллигентная с виду, пожилая старушка, а какая наглость!

Усмехнувшись мысленно эпитету «пожилая» в сочетании с существительным, и без того однозначно указывающим на возраст, Петруха хотел было уйти, расстроившись от бесплодных поисков, но внезапно до него дошел сам смысл последней фразы.

— Старушка? — вопросил он. — Чего натворила-то?

— Да, — отмахнулся Маркин. — Вы идите, гражданочка, все уже ясно. Все написали, все объяснили… Бум искать, надо будет — вас вызовут.

— Посидите еще, — остановил готовую уйти гражданку Алексеев.

Коллега, от которого не укрылось пристальное осматривание Петрухой пола, принятое им по простоте душевной за любование ножками немолодой потерпевшей, удивленно спросил:

— Ну зачем ты, а? У себя все уже раскрыл?

— Не-а, у себя — почти ничего. А вот у тебя — мигом. Знаю я одну ровесницу, дай-ка взглянуть описание… Так-так… Ну вот! С тебя причитается!

— Иди ты! — не поверил Паша. — Мало ли таких бабок? «Анна Ивановна Иванова»! Они же документы не спрашивают! От балды имя и адрес назвала, поимела спокойненько зубной кооператив — и была такова…

— Бормашину, что ли, сперла? То-то я думаю — зубы у нее болят… — размышлял опер.

— Сам ты бормашину, — ухмыльнулся Маркин. — Пришла, полечилась… «Подороже материальчик используйте, уж будьте так любезны… Как раз пенсию получила…» А они сначала работают, а потом уже деньги берут, — чего не сделаешь в целях привлечения клиентов! Мол, даже неловко о деньгах заикаться… Вот увидите, как мы работаем, — сами заплатить захотите… Смех, да и только! И название — «Улыбка»! Как раз к ситуации!

— Я на вас жаловаться буду! — насупилась потерпевшая.

— Опишите, пожалуйста, еще раз, на словах, — попросил ее Петруха. — Все подробно — как она выглядела?

— Невысокая… Нормального, в общем, роста… Не сутулая даже… Лет не знаю сколько — около шестидесяти, видимо, но за собой следит, видно сразу… Одета элегантно… Я дочери такой же пиджак справила — дорогой, длинный, в мелкую елочку… Да, и зонтик она оставила! Там же отпечатки пальцев! Запишите, я забыла сразу сказать! — оживилась женщина, сидевшая еще днем за стойкой регистратуры.

— Пиджак… Зонтик… — запоминал опер. — «Улыбка». «Улыбка»… Это где-то… Попадалось мне на глаза…

— Ну знаешь — на углу с Лермонтовским?

— А, да я же чуть не каждый день мимо хожу! Я же живу рядом! — удивился Алексеев. — Хм, а какой она адрес назвала? Понятно, что липовый, а все же? — Он зашелестел бумагами. — Елки, ну проныра, а? Шутница хренова! Ну я ей задам!

— Чего, бабушка, что ли, твоя? — предположил коллега.

— Чертова она бабушка, а не моя! — рассвирепел Алексеев. — Это же мой адрес! Вот бледная поганка! Вы свободны, гражданка! — заметив нездоровое любопытство на лице регистраторши, решительно выгонял ее Петруха.

— Кумовство развели… — пробурчала та, уходя. — Я буду жаловаться!

— Подождал бы, когда терпила уйдет, — укоризненно произнес Маркин.

— Да хрен с ней! Не моя же она, в самом деле, бабка! Мне-то что? Наоборот, если я сейчас ее с поличным возьму — тебе же все лавры и достанутся!

— Уговорил, — улыбнулся коллега. — Ты иди бери ее, а я тут лавров подожду. У меня еще столько работы…

— Я знаешь что сделаю? Я пока поговорю с ней, — засомневался Алексеев. — Не могу поверить… Хотя другой такой авантюристки, думаю, просто в природе нет… Но все же… Спугнуть-то ее — не спугнем, не будет же она пломбу из зуба выковыривать! К тому же надо по городу проверить — а вдруг она так повсюду отмечалась? Во рту-то сколько? Тридцать три зуба?

— Чего? Тридцать два! Да и то в молодые годы. У меня, к примеру, пять выбито, два вырвали, зато зуб мудрости режется…

— В карты? — прослушав почти всю фразу, уточнил Алексеев.

— Что с тобой? А, аспирин! — сообразил Паша. — Шел бы ты домой, что ли… Перебрал вчера, да?

— Шел бы я домой, верно, — согласился Петруха. — Только жаль, что не ты мой начальник. А я не твой. Ну раз у тебя нет аспирина…

— Так про бабку — не забудь, проверь, а? — напомнил коллега уходящему Петрухе.

— Не забуду мать родную, — мрачно заявил Алексеев и направился в кабинет напротив, якобы в поисках лекарства…

Марии Даниловне так и не удалось дозвониться до Петрухи и порадовать его удачным приобретением. Долгое время было занято, потом никто не мог найти его на месте. Решив подышать свежим воздухом и заодно застигнуть опера непосредственно на работе, Сухова собралась и вышла на улицу. Уже сворачивая на площадь, она нос к носу столкнулась с Алексеевым.

— Петруша! Как хорошо! А я как раз к вам…

«Явка с повинной, — мелькнуло у опера. — Молодец, много ей не дадут, то есть вообще ничего не дадут… Присудят из пенсии отчислять гроши, да в течение пяти лет… Инфляция, то да се… Может, и мне стоит зубами заняться?»

— Хорошо, — решив не раскрывать пока карты, кивнул опер. — Только давайте хоть отойдем куда-нибудь, а то промокнем…

— Может, кофейку глотнем? В кафешке? К себе не приглашаю, извините, у меня так не убрано, жуть! А у меня для вас сюрприз!

«Знаю, — не удивился Петруха. — „Кафешка!“ Ладно, почему бы и нет?»

Они свернули на Садовую и зашли в кафе-мороженое, пристроившись в конце небольшой очереди. Мария Даниловна откинула капюшон на плечи.

— Что-то вы недостаточно против нашей погоды вооружились, — начал издалека опер. — Что тут плащ! Зонт нужен! Льет днями напролет!

— И не говорите! — согласилась Мария Даниловна. — Могло бы хоть в сентябре солнышко еще посветить, и так ведь весь октябрь, ноябрь — ливни…

— Так что ж вы без зонта? — гнул свое Петруха.

— И верно, — вздрогнув, задумалась Сухова. — Что же это я без зонта? Выходит, забыла… Пожалуйста, два пирожных и кофе…

— Где? — подался вперед опер. Он тоже заказал кофе, и они прошли к столику.

— Где? — наморщила лоб пожилая женщина. — Где? — произнесла она нараспев, пытаясь вспомнить.

«Ага! — заклокотало внутри у Алексеева. — Сейчас сочинит!»

— Наверное, там, в парке… Я сидела на скамеечке — вы не поверите!..

— Отчего же? — не поверил Алексеев.

— Да нет, в этом-то ничего, конечно, странного нет, — продолжала, смущаясь, собеседница. — Странно другое — у меня целый кусок дня просто выпал из жизни!

— Подобрали? — мрачно пошутил Петруха.

— Ай-ай-ай! Грешно смеяться над больными людьми! — покачала головой Сухова.

— То-то я вижу, какая вы больная, — удивился Алексеев. — Смотрите сами — что вы едите?

— Картошку! Это пирожное такое, не встречали? — с удовольствием поглощая второе, объяснила Мария Даниловна.

— Да нет, встречал… У вас же зубы болели!

— Ну да, болели…

— Так что же теперь?

— Не знаю, — равнодушно пожала плечами собеседница.

— Как «не знаю»? Зубы или болят, или не болят!

— Да не знаю, и все! Вроде теперь — все в порядке!

— С каких это пор? — напрягся Алексеев.

— С сегод… Наташенька, Леночка, идите к нам! — неожиданно отскочила она от стола. — Это мои соседки, — объяснила она, вернувшись. — Сейчас возьмут мороженое и подойдут.

— Зачем? — сердито спросил Алексеев.

— Что значит «зачем»? — обиделась пожилая женщина. — У вас что, на меня монополия?

— Так вы, значит, кусок жизни сегодня «потеряли», — напомнил Алексеев, стараясь успеть до появления соседок.

— Говорила… Ну это так, образно…

— Со скольких до скольких?

— Сейчас подумаю… Так… Дома я оказалась в пять… А в магазинчике, — да, кстати, я же вам прописи купила! — в магазинчике… Он с обеда открылся… Значит, после двух или трех… И чем я занималась в это время — ума не приложу!

«Совпадает», — отметил Петруха и вскрикнул:

— Прописи? С крокодильчиками? Да что же вы раньше не сказали?!

— Не успела, — примирительно ответила Сухова. — Сейчас, сейчас…

— Сколько я вам должен? — потянулся к кошельку опер.

— Да что вы! Это подарок! Не обижайте меня! Тем более что я как раз пенсию получила…

Услышав о пенсии, Петруха вновь погрустнел, все более укрепляясь в подозрениях. Мария Даниловна выложила на столик подарок и принялась его разворачивать.

— Вот. Ученье, как говорится, свет, а неученье… — начала она и внезапно осеклась. Алексеев с веселым недоумением переводил взгляд с обложки тетрадок на изумленное лицо собеседницы.

— Это что, тоже ваша шуточка? — нашелся он.

Пропустив мимо ушей «тоже», Мария Даниловна поднесла ближе к глазам прописи, затем покачала головой и с тяжелым вздохом положила их обратно.

— Не может быть… Я же точно крокодильчиков видела… Специально купила… — расстроенно забормотала она.

— Может, вам случайно не те завернули? Еще обменять можно! — с надеждой предположил Петруха.

— Да нет… Там только один вид был — это точно… Но что же я, ослепла, что ли? Как я могла жирафов с крокодилами спутать? Дались мне эти крокодилы! Господи! Неужели я сошла с ума?!!

— Спасибо большое вам, Мария Даниловна, за заботу, — утешительно произнес Алексеев. — Видимо, вам действительно следует отдыхать больше, возможно, вы переутомились… Попробуйте еще к окулисту сходить…

— Да при чем здесь окулист! — в сердцах выкрикнула пожилая женщина. Посетители кафе бросили удивленные взгляды в ее сторону. — Когда вместо одного явно видно другое… Здесь психиатр нужен! Ну почему — крокодилы? За что они меня преследуют?.. — Хлопнув чашкой по столу, она медленно поплелась к выходу, так и не успев разделить трапезу с приятными соседками, все еще томящимися в очереди. Алексеев, чуть подождав, также вышел на улицу. Ему нужно было определиться в решении.

«Все на нее указывает… — размышлял он по дороге. — Но скорее она жертва… Жертва своей навязчивой идеи… Совершает непонятные даже самой себе поступки, забывает о них, путается в объяснениях… Причем сама выглядит достаточно искренне… Любого, кто ее не знает, обкрутит в два счета… Мастерица вешать… Что-то точно не так, и что же мне следует предпринять? С зубами-то, кажется, ясно… Она, кто же еще? Да еще адресом моим прикрылась… Это-то, впрочем, может, и не специально… Какой-то адрес надо было называть, а мой, видимо, в голове крутился… Ну аферистка! Но неужели она думает, что я стану ее покрывать? Я-то не стану, ну а если она об этом не догадывается? Блин… Тетка-то славная, только лихая уж больно… Но все же так уж зарываться не стоило… Вот как: потворствовать в этих ее нарушениях закона я точно не буду — эдак в следующий раз ей в голову придет, допустим, валютник обнести… Мало ли, решит, что я — ее „крыша“ и все, мол, с рук сойдет… Но и сам распутывать это идиотское зубное дело не стану… Слава Богу, не на моей территории… Хотя… дернуло же за язык… Пашку подводить тоже не хочется… Тем более что без меня он всю жизнь собесы трясти будет в поисках неизвестной бабки… Да… ляпнул, что догадываюсь… Хотя я же просто обалдел… Описание — один в один товарищ Сухова… Неужели в Питере еще одна такая лихачка объявилась? Фиг знает, все может быть… Перестройка, рыночная экономика, денег ни у кого нет, зубы болят… Даром лечиться — лечиться даром… Вон в нашей хотя бы районной поликлинике такие мастера сидят… Эх, гады… Не удивительно, что люди хотят получше сделать, идут в платные кабинеты… А пенсионерам-то — не по карману! Им-то за что с зубами мучиться? Работали всю жизнь, а достойной старости, выходит, не заслужили? Мол, все претензии — к советской власти? Ну нет, это несправедливо! Да хрен с этим зубным кооперативом! Сто тридцать тысяч — что, деньги для них? А для нее — огромные… И молодец, не забыла обо мне, прописи купила… Пусть не те, а все же приятно… — растрогался Петруха. — Нет, все, решено: что это у Пашки, первое, что ли, безнадежное дело? Хрена с два. Одним глухарем больше, одним меньше… Плевать! А ее надо предупредить, чтоб все-таки завязывала со своими криминальными похождениями… От тюрьмы да от сумы… Н-да… Только как бы это поделикатнее сделать, не обидеть?» Принявший решение Алексеев бодро зашагал дальше.

Мария Даниловна тем временем вернулась домой, поставила подогреваться чайник, но, не желая дожидаться его кипения в обществе опостылевших коммунальных соседей, поплелась в свою комнату. Громкий стук в дверь и истошные выкрики: «Спалить нас захотела? Мы, что ли, должны чайку на подносе принести?» — вывели ее из какого-то бессознательного состояния, в котором она пребывала, сидя в кресле. «Забыла… Да никогда со мной такого не было!» — в ужасе подумала она, сходила за чайником с оплавленной, отвратительно пахнущей паленой пластмассой ручкой, устало брякнула его на стол и вновь опустилась в кресло. Какой-то внезапный порыв заставил ее встать. Совершенно неожиданно для себя она потянулась к антикварному стулу, взялась за резную ножку, перевернув его и внимательно осмотрев, подумала: «Подходит…» — «Господи, для чего — подходит?» — мелькнуло тут же у нее в голове. Ответа не последовало; вместо этого она, с силой швырнув стул об пол, отломала красивую ножку, приготовилась выломать и остальные… «Пока достаточно», — как бы издалека прозвучала команда. Не успевая задуматься о причинах своего более чем странного поведения, Мария Даниловна залезла в шкаф и достала столярно-плотничьи инструменты.

…Ее звали к телефону, но она не отвечала… Соседка Наташа, с которой в последнее время у Суховой сложились доверительные отношения, заглянула было, но, увидев, что пожилая женщина занята, извинилась и закрыла дверь… Мария Даниловна не стала даже интересоваться, что той было нужно… Сжав зубы и отирая пот со лба, она кромсала, вначале неловко, но с каждой минутой все более уверенно, деревянную ножку до тех пор, пока в ее руках не оказалась довольно грубо сделанная небольшая фигурка человечка с простыми чертами лица и в какой-то ниспадающей одежде. «Хорошо», — подумала она. «Для чего — хорошо? Зачем мне это?» — вопросило постепенно возвращающееся к ней сознание. В страхе, будто что-то гадкое, она отбросила таинственную поделку и тут же ощутила дикую резь в животе. Так плохо она себя еще никогда не чувствовала. На коленях, с трудом сдерживая стоны, она подползла к брошенной фигурке и с отвращением дотронулась до нее, подчиняясь каким-то неясным внутренним посылам. Боль, казалось, на мгновение стихла. Неосознанным движением она крепко схватила небольшого деревянного человечка, смутно догадываясь, что сейчас все должно кончиться… Так и случилось: едва фигурка оказалась в ее маленькой сморщенной ладони, живот прошел, — казалось, никогда и не болел. Ей стало хорошо; чувство неизъяснимого блаженства наполнило ее. Бережно отнесла Мария Даниловна поделку к полке и собралась украсить ею интерьер своей комнаты. «Нет. Подальше от глаз…» — услышала она внутри себя команду и тотчас же подчинилась ей. Спрятав деревянного человечка внутрь буфета, она как-то инстинктивно прислушалась, уже ожидая комментария. «Отдыхай», — одобрительно разрешил ей кто-то, и она направилась к кровати. Зачарованное состояние, похоже, прошло, и, уже сидя на краю постели, Мария Даниловна с любопытством и страхом перед чем-то непонятным анализировала свои поступки. «Я это или не я? Чушь… Тогда зачем все это? — воззрилась она на гору стружки, устилающей пол. — Кружок „Умелые руки“? Не поздновато ли? А, это я практикую пока, завтра гробик себе выстругаю… Из чего? Ну найду на помойке, к примеру… Как еще объяснить? Бред какой-то… Ага! Ого! Отлично! Вдруг повезет? Ведь сумасшедшие не имеют права проживать в коммунальной квартире! Должны теперь отдельную дать! Должны… — расстроилась она. — Никому они ничего не должны… Вон напротив, у Иваныча, туберкулез в открытой форме, у соседей — дети, и всем — плевать, не выселяют опасного больного! Ну вот, допустим, приду я в жилищный отдел. Здрасьте, мол, я сошла с ума! Давайте квартиру! Сейчас, ответят они, мы только один маленький звоночек совершим, всего-то две циферки набрать, — будет вам и квартира, и питание за счет государства… А если, ну, допустим, всем уже станет заметно… Соседи пойдут жаловаться: не можем, мол, проживать под одной крышей с психбольной… Эффект тот же — да скорее они сразу меня в „Скворечник“ затокарят… Или нет, на Пряжку… это ближе… Нет! Пусть я с приветом, причем, кажется, уже с большим и пламенным… Но им я этого не дам понять! Нет! Родилась здесь — здесь и помру! Уступать соседям мою комнату! Мое последнее пристанище!..» Она рухнула на подушку и заснула. Закончился еще один день, полный напряженных и загадочных событий…

…Яркий свет луны освещал неистовую схватку двух непримиримых противников. Высокий стройный человек с длинными волосами и заостренным книзу клювом на птичьей голове яростно атаковал соперника, по звериной морде и злобно блестящим красным глазам которого пожилая женщина узнала бога разрушений Сета… Вот-вот, казалось, должна была наступить победа человека-птицы, но, почти пронзенный копьем, Сет в последний момент извернулся и длинным ножом исполосовал лицо врага, разрезав тому глаз. Луна стремительно начала убывать. В последних лучах гаснущего света Мария Даниловна заметила, как Сет, превратившись в крокодила, нырнул в воду…

Недолго скорбела она о поражении воина, заранее симпатичного ей оттого уже, что он сражался с отвратительным богом стихийных бедствий… Внезапно появился уже знакомый ей человек с хитрым лицом птицы ибиса и умело срастил куски глаза… На небе вновь засиял полный диск луны…

Подчиняясь неведомой силе, наблюдательница перенеслась в огромный, украшенный золотом чертог, полный мужчин и женщин, прекрасных и уродливых, с лицами людей, зверей или птиц, в странных одеяниях и с еще более странными украшениями на головах…

— Владыка, — промолвил бог мудрости Тот, обращаясь к человеку-соколу, сидящему на возвышении. — Мы должны решить, кто будет царем Севера и Юга.

«Так вот что они не поделили! — догадалась Мария Даниловна. — Ничего, за это стоит побороться! Хотя, по мне, так ни царства, ни полцарства не надо… Что с ними делать? Удовольствовалась бы отдельной, благоустроенной, со всеми удобствами, в хорошем районе могилкой… Я сказала „могилкой“? — вздрогнула она мысленно. — Квартиркой! Конечно же квартиркой! Деревянной или лучше каменной, нечего экономить… Что-о? Какой — деревянной? Да что со мной?»

Боги тем временем продолжали спорить, решая важный для них вопрос.

— Пусть спор решится состязанием! — предложил один из них.

— Мы будем драться! — обрадованно воскликнул Сет и с торжеством посмотрел на своего противника.

— Нет! — решительно заявила одна из женщин, с красивым печальным лицом.

— Почему же ты возражаешь, Исида? — удивился тот, кто предложил сражение.

— Нет! — вновь воскликнула она. — О, если бы Сет был честен и благороден! Но он не таков. Он непременно нарушит условия состязания и сделает какую-нибудь подлость! Я ему не верю. Вспомните, как он убил моего мужа Осириса! Трус! — она смерила врага уничтожающим взглядом. — У тебя даже не хватило смелости вызвать Осириса на бой, ты обманом заманил его к себе в дом и предательски убил! А перед этим клялся ему в братской любви и дружбе! Омерзительней тебя нет никого в целом свете, гадкий предводитель тьмы — змей, крокодилов и гиппопотамов, мерзких нечистых животных!

Услыхав эти слова, Сет рассвирепел: грива его взъерошилась, лицо стало багровым. В зале поднялся невообразимый шум… Сухова, внимательно слушая речи, пыталась сопоставить уже известную ей информацию с новой… Она погрузилась в раздумья на тему постоянно преследующих ее крокодилов…

— Клянусь, что этот юнец Гор, сын Осириса, не станет царем, пока мы не померяемся силами! — надрывался криком Сет. — Мы не будем драться, не будем проливать кровь. Мы построим себе ладьи и поплывем наперегонки. Ладьи из камня! Мы будем в одинаковых условиях, и победит тот, кто придет первым, никакого обмана! Победитель и станет владыкой!

— Он лжет! — воскликнула Исида.

«Это же видно! — поддержала ее пенсионерка Сухова. — Такое гадкое существо… Да гоните его в шею, и дело с концом!»

— Хорошо! Я согласен! — неожиданно даже для своей матери Исиды вдруг объявил Гор во всеуслышание. — Но это состязание будет последним!

Все приготовления к решающей схватке были закончены. Сухова видела, как Сет, убежав высоко в горы, отколол дубиной вершину скалы и вытесал из нее ладью, а сын Исиды построил себе ладью из кедрового дерева, обмазав его сверху гипсом. С виду его лодка ничем не отличалась от каменной.

«Молодец! — похвалила его Мария Даниловна. — Против этого подлого обманщика все средства хороши! Я лично считаю, что нельзя такой важный вопрос полагать на волю случая… Мало ли кто лучше лодкой управляет! К царским-то обязанностям это никакого отношения не имеет! А трон по праву принадлежит Гору! Этот красноглазый гад, покровитель гадов, обманом отнял его у его отца… Все в порядке, удачи тебе, малыш!»

…Соперники уселись, каждый в свою ладью, и по команде взмахнули веслами. Лодка Гора легко заскользила по воде, лодка же глупого Сета, едва отчалив от берега, с бульканьем ушла под воду.

Разъяренный Сет превратился в гиппопотама и бросился вдогонку за противником.

— Я убью тебя! — хрипел он. — Ты никогда не будешь царем!

В страхе замерла Исида, наблюдая с берега:

— Боги, помогите Гору! Этот коварный злодей убьет моего сына! Я же говорила — ему нельзя верить!

Боги переполошились, один только Гор сохранял невозмутимость. Не проявляя ни малейших признаков волнения, он ждал, когда Сет подплывет поближе, затем встал во весь рост, держа в руках гарпун.

Глаза гиппопотама округлились от ужаса.

— Спасите! — завизжал он. — Великий Ра! Спаси меня! Я признаю, что проиграл, и никогда больше не буду оспаривать у Гора власть!

Все в нетерпении замерли, ожидая решения верховного бога.

— Пощади его! — приказал Ра. — Ты царь Египта, Гор! Ликуйте и падите ниц перед вашим властелином!

Клокоча от досады, поверженный и униженный гиппопотам-Сет поспешил скрыться долой с насмешливых глаз…

«Обманули дурака на четыре кулака!» — ликовала Мария Даниловна, но тут же с удивлением обнаружила, что все перед ней изменилось. По небу величаво плыла ладья, вспенивая острым носом воду небесного океана. В шатре, на украшенном искусной резьбой золоченом троне, восседал Ра. У подножия трона, скрестив ноги, сидел бог мудрости, держа в руках развернутый папирусный свиток. Посреди ладьи, разливая вокруг себя сияние, лежало солнце.

Вся свита владыки была здесь — известные и неизвестные зрительнице боги почтительно замерли вокруг. Но как же была удивлена она, заметив ненавистного, побежденного, казалось бы, навсегда Сета, наравне с другими оберегающего солнце от таящихся на пути его следования опасностей!

Она бросила взор на землю — и увидела множество храмов и святилищ, украшенных символикой бога войны… Фараоны вступали на престол один за другим, и некоторые из них воздавали неимоверные почести злобному Сету…

«Какая несправедливость! — расстроилась пенсионерка Сухова. — Что же это они такие неразборчивые? Все равно кому поклоняться — лишь бы поклоняться? Или он их каким-то особенным могуществом наделяет?»

Повсюду раздавались торжественные гимны, славящие бога войны, пустыни и стихийных бедствий.

«Тьфу ты!» — плюнула в сердцах Мария Даниловна и открыла глаза. За окном стучал дождь, унылый серый свет скрытого за плотными облаками солнца тоскливо освещал комнату. «Что это там Ра на своей ладье, о чем думает? Светить, сиять надо! — покачала головой она и засмеялась: — Вот уже и поверила во всю эту чушь… Ну да ладно, хотя бы не остается такого гнетущего настроения, как после снов о метро… Интересно, но непонятно! Почему мне с таким постоянством снится эта странная тема… Ладно, метро — ведь езжу я в нем чуть ли не ежедневно… А! Наверное, я в детстве мифологией увлекалась? И теперь подсознание выталкивает информацию на поверхность? Да нет, что-то не припомню такого… До мифологии ли было? Война, голод… А может, еще вспомню что-нибудь, мало ли, все-таки разберусь, зачем это…» Она посмотрела на часы и, осененная блестящей, как ей показалось, идеей, подбежала к телефону.

Несколько раз, едва она набирала «восьмерку», линия была занята. Наконец раздался длинный гудок, Мария Даниловна радостно принялась крутить диск. Номер и код она знала наизусть — столько раз хотела позвонить, да все не могла собраться.

— Слушаю вас…

— Алло! — волнуясь, произнесла Сухова. — Это канал «Доброе утро»? «Сновости»?

— А пошла ты! — почему-то обиделись на том конце провода и повесили трубку.

Расстроившись таким неудачным началом дня, Мария Даниловна не стала перезванивать и невесело побрела обратно в комнату.

Ожидающие трамвая люди даже, наверное, не обратили особого внимания на подъехавшую к расположенному рядом с остановкой обувному магазину «Волгу» с зеленой полосой. Человек с инкассаторской сумкой привычно вошел в магазин, выполняя свои профессиональные обязанности.

Пожилая, но явно следящая за своей внешностью женщина в модной аккуратной одежде, в элегантной шляпке на тщательно уложенных волосах и с сумочкой, из которой мило выглядывали спицы, воспользовавшись кратковременным перерывом в движении транспорта по шумной Садовой улице, перебежала через трамвайные пути и остановилась около «Волги», не обратив, казалось, никакого внимания на профиль работы машины.

Она постучалась в стекло и робко начала, обращаясь к водителю:

— Молодой человек! Молодой человек! Пожалуйста, будьте так любезны…

Водитель, находящийся при исполнении весьма серьезных обязанностей, смерил ее взглядом и пришел к выводу, что в течение пары минут он явно свободен, а представление о гипотетической угрозе никак не вязалось с обликом пожилой, приятной наружности дамы.

Он чуть-чуть подопустил стекло и, вопросительно взглянув на нее, спросил:

— Да?

— Молодой человек! Пожалуйста, помогите мне! Вот, посмотрите… — она дрожащей рукой протягивала ему бумажку с какими-то каракулями.

«Как она похожа на мою бабушку! — растрогался водитель. — Все никак не могу съездить… Каждый год обещаю… Как бы не опоздать… Ведь приеду-то, похоже, только на похороны… А она там, у себя… такая же беспомощная…» — мелькнуло в голове у молодого человека за рулем, и он опустил стекло еще ниже, намереваясь взять бумажку, прочитать и ответить пожилой женщине.

Однако та, не дожидаясь, когда водитель протянет руку, сама пропихнула листочек внутрь. Едва человек прищурился, силясь разобрать непонятные надписи, она стремительно изъяла длинную острую спицу из сумочки и с силой воткнула ее в глаз ни о чем не подозревающему водителю, рукой зажимая ему рот. Так же быстро выдернув спицу, она пронзила ею второй глаз, вынула и, резко проведя ею по плечу мертвого уже человека, уничтожила следы крови на страшном в руках убийцы орудии…

Умело, за считанные секунды, проведя операцию, оставшуюся совершенно не замеченной никем из прохожих, женщина как ни в чем не бывало обошла машину и остановилась неподалеку. Инкассатор не заставил себя ждать. Сделав несколько шагов по направлению к машине, он неожиданно почувствовал, как необыкновенно сильным рывком кто-то выдернул у него сумку с деньгами, одновременно с тем чем-то острым и могильно-ледяным коснувшись незащищенного участка тела чуть выше бронежилета… Так ничего и не успев понять, инкассатор рухнул на землю. Пожилая женщина резко вытащила спицу из горла инкассатора и бросилась бежать. Она неслась в сторону находящегося рядом переулка Бринько, изобилующего, несмотря на малую свою протяженность, проходными дворами… Она распихивала попадающихся на пути людей с такой силой, которой позавидовали бы лучшие игроки американского футбола… Люди отлетали на несколько метров… Если у кого-то из законопослушных граждан и возникла было идея пресечь побег преступницы, они оставили ее как заведомо бессмысленную…

Отделение милиции находилось неподалеку, благодаря чему, — хотя, возможно, как раз несмотря на это, — на место преступления бригада прибыла сразу же. Тем не менее почти все свидетели успели весьма предусмотрительно скрыться, воспользовавшись кстати подвернувшимся трамваем, вероятно даже совсем не того номера, который они ожидали на той самой остановке, возле которой произошло двойное убийство. В действительности же только три с половиной человека терпеливо дожидались приезда милиции, каждый по своим причинам. Продавщица овощного лотка никак не могла бросить свой товар так внезапно; мужчина лет пятидесяти в когда-то дорогой, но теперь заметно изношенной одежде искренне стремился помочь следствию, а молодая женщина с семилетним ребенком остались из-за любознательности последнего.

Оперуполномоченный Петр Алексеев как раз возвращался с обеда, а заодно и из ближайшего книжного магазина, не порадовавшего его, как и прочие, ассортиментом канцелярских и школьных товаров… Издали заметив скопление людей, он с ходу включился в работу.

— Ну что, как всегда? Никто ничего не видел? — оценил он обстановку, бросив взгляд на нездоровое оживление на лицах множества праздно толпящихся зевак.

— Почти никто, — поправил его опер Семенюк.

— Да? А кто же? И что они говорят?

— Пока — пишут, вон, загляни в автобус, — посоветовал коллега.

Из специального автобуса, в который обычно загружали торговцев кавказской национальности и прочих торговцев с близлежащего Сенного рынка, ранее задержанные были спешно отпущены под честное слово больше не попадаться, и теперь в нем же ценные свидетели давали показания.

— «Видела, видела»! — возмущалась женщина лет тридцати пяти. — Ни хрена я не видела! У меня фруктов-овощей знаете на сколько? Да еще этот мудила привязался из-за каких-то поганых ста рублей… — Она неприязненно посмотрела в сторону другого свидетеля, немолодого мужчины. Тот запальчиво воскликнул:

— Положим, не из-за ста рублей! Хотя и сто рублей тоже деньги! Если, скажем, для вас это не деньги, конечно, я понимаю, такие, как вы, в день на миллионы обвешиваете…

— Какие миллионы! — крикнула продавщица. — Постоял бы тут в любую погоду, да целый день на ногах! Умный нашелся — учить…

— Почему это вот никогда не дадут больше, не обвесят в нашу пользу? — размышлял вслух незадачливый покупатель. — Все только в свою… Туда сто рублей, сюда сто рублей…

— Итого двести, — сосчитал Алексеев. — Ладно, а по делу что?

— Читай, — протянул ему показания кто-то из коллег.

— «Видел со спины…» Замечательно! «Шляпа отбрасывала тень на лицо…» Зорро, что ли, новый объявился? А этот представитель подрастающего поколения тут зачем? Наркотики попутно толкал?

— Что вы себе позволяете? — возмутилась мать мальчика.

— К сожалению, ничего… — признался Петруха. — А если чем обидел — так извините, работа такая… Радовались бы, что ваш… Это ваш? Что он не толкает… Почему, кстати? Не думали? Все толкают… Вон буквально на днях…

— Он фотографировал, — подсказал опер Семенюк.

— Чего? — не понял Петруха.

— Ну, фотографировал! Спасибо Анатолию Александровичу, презентовал каждому первокласснику к новому учебному году по фотоаппарату, — пояснил осведомленный коллега. — Не слыхал, что ли?

— А, точно, что-то краем уха… Ну чего вы опять о грустном, о первоклассниках? — поморщился Алексеев. — Итак, чего у него там?

— «Смена»! — гордо заявил ребенок. — Нам Екатерина Вячеславовна рассказала, какую кнопку нажимать, а сегодня мы с мамой шли из школы и купили пленку… Дядя в магазине помог ее зарядить…

— Неплохое начало первых шагов в фотографии! — усмехнулся Петруха. — И как же ты догадался, что нужно именно в этот момент снимать? Что ты перед этим видел?

— Мы стояли на остановке, потому что у мамы ноги устали со мной по магазинам бегать, — терпеливо начал рассказывать первоклассник. Мама поморщилась от обилия подробностей, но не прерывала, поощряя самостоятельное общение со взрослыми. Мальчик продолжал: — И пока трамвая все не было, зато было солнышко, и еще мне понравился дядя из «Волги», потому что мама сказала, что это инкассатор приехал, а это здорово!

— А почему?

— Ну не знаю…

— Ну а кто такие инкассаторы, хотя бы ты знаешь? — улыбнулся Алексеев.

— Не-а, зато похоже на терминаторов…

— Определенно сходство есть, — важно кивнул Петруха.

— Я его сфотографировал! Только жалко, что это не «Полароид», а то так интересно, получилось что-нибудь или нет…

— А мне-то как интересно! — согласился Петруха. — А что ты потом снял? После?

— Потом, кажется, ничего, — наморщил лоб ребенок. — Подумаю…

— Потрясающе! — воскликнул Алексеев. — А для чего же они тут парятся? — обернулся он к коллеге.

— Да он тебе не все сказал, — разъяснил тот.

— Да? Ну, рассказывай… Как тебя зовут? Коля? Молодец, Коля! Вот ты кем хочешь вырасти? Милиционером не хочешь? Правильно! Я тоже раньше не хотел! — признался Петруха. — Ну так что ты видел?

— Когда она побежала, а инкассатор упал, я, правда, сначала спиной стоял, но когда он упал, я ее сфотографировал!

— Ничего себе! Да ты ценный свидетель!

— Даже несколько раз, пока бежала! — добавил довольный мальчик.

— Вот это молодежь, я понимаю! Всегда начеку! — радовался Алексеев. — Хочешь, я приду в твою школу в форме и расскажу всему классу, как ты помог милиции…

— Не надо, а? — жалобно посмотрел на него школьник. — Засмеют…

Не обидевшись, Петруха переключился на опрос его матери:

— Ну а вы что видели?

— Ничего! — решительно заявила она. — И кстати, мы уже все рассказали, теперь мы пойдем?

— Ну как это «ничего»? — не поверил опер. — Раз были, значит, видели… Инкассатора не видели!

— Так еще живого, когда он в магазин входил! Потом я все время смотрела в ту сторону, откуда трамвай должен был подойти… Пятнадцать минут на остановке простояли, быстрее бы пешком дошли… Колька теребил меня за рукав, да я его не слушала: он же часто теребит, я никогда внимания не обращаю…

— Адреса, фамилии записаны? Хорошо, идите. Понадобитесь — придется вас вызвать, — сообщил Алексеев.

— Ну, я тоже пойду? — поднялся было мужчина. — Я все уже рассказал, все написал…

— Минуточку, товарищ… — Алексеев взглянул в бумаги и уверенно продолжил: — Александр Иванович Прохоренков? Так? Ну что, Александр Иванович, я, видите ли, позже подключился, так что не сочтите за труд, устно еще разок обрисуйте мне…

— Эх… — устало вздохнул свидетель, но, понимая, что долг перед отечеством есть долг и выполнять его следует до конца, покорно начал: — Как я только потом понял, она и того, первого, в машине тоже… Но я этого не видел, спиной же стоял… Она мне все гниль подсовывала, а у меня больная мама, она такое есть не станет… А я старался погнилее вынуть да за весами следил…

— За собой следи! — выкрикнула продавщица. — А если видишь, что на лотке гниль, так че берешь-то? Побегай по площади, выбери, где посвежее… Я, что ли, эти твои говенные помидоры вырастила?

— Интересно, — произнес Петруха. — Если вас вот прямо сейчас выпустить на улицу, вы продолжите плодоовощную тему обсуждать или же каждый вернется к своим делам? Я отчего-то думаю, что вернетесь… Я прав? Так что заканчивайте свой базар и говорите четко и по существу дела. Пожалуйста, Александр Иванович.

— Да ничего, к сожалению, я и не видел! Вот если бы знал, что рядом такое происходит, — смотрел бы во все глаза! Боковым только где-то зрением заметил необычное такое движение вниз…

— Чего-чего? Попроще можно? — остановил его Алексеев.

— Упал то есть инкассатор. Ну а когда упал — тут уж я смотрел! Но она очень быстро бежала! Уж так быстро — просто невероятно!

— Сам момент убийства, выходит, не видели?

— Нет, к сожалению, — вновь сокрушался Прохоренков. — Но меня сразу поразило, с какой силой она распихивала прохожих! Это же просто подвиги Геракла!

— Она — это кто? — перешел к самому главному вопросу опер. — Лицо, одежда, детали всякие…

— Ну, лицо… — разочарованно протянул мужчина. — Когда она неподалеку от меня пристроилась, ну будто трамвая ждет, я даже и не обратил внимания, ну, может, мельком… Шляпа все закрывала, хотя видно, что в летах дама…

— В летах — это, по-вашему, сколько? — нахмурился опер, уставший от потока не слишком ценной пока информации.

— Ну старая — сразу же видно!

— Что за пенсионер несознательный пошел! — развел руками Алексеев. — Вчера, сегодня… Что же завтра она совершит?!

— Не сказала бы, что пенсионерка! — вставила реплику продавщица. — Даже вряд ли!

— Почему вы так думаете… Галина Игоревна? — обратился к ней Петруха.

— Да где вы видали, чтоб пенсионеры так одевались? Я, вот только как сюда встала, хоть начала дела поправлять…

— Оно и понятно — обворовываете, обвешиваете! — встрял Александр Иванович.

— Да пошел ты! Целыми днями вот такие — нервы треплют! Нет, я уверена, что это кто-то помоложе, и даже не обязательно женщина! Вон мужики эти бывают… ну как их? Втранссексуалы! Я уж молчу о просто голубых! Баба так драться не будет! А переодеться — любой может! Нет, наши пенсионеры так не одеваются! Я таких еще не встречала!

— Зато я встречал, — не согласился с ней Петруха, одновременно радующийся, что дело так скоро будет раскрыто, и злящийся на зарывшую себя с головой его знакомую пенсионерку Сухову.

Он принялся еще раз читать показания, качая головой. Несмотря на то что лица никто из свидетелей четко не разглядел, он был просто уверен в правильности своей догадки.

— А орудие? Не найдено? — поднял он голову.

— Можно идти? — жалобно вопросили свидетели.

— Идите, вызовут! — разрешил один из сотрудников и продолжал отвечать уже Алексееву:

— Нет, не найдено. Что-то типа иглы? Укол, что ли… Разберутся…

— Укол зонтиком… Зонтик свидетели видели? — задумался Петруха. — Хотя нет, откуда… Она же посеяла…

— Кто? — не понял коллега.

— Да нет, ерунда… А что в машине?

— Вот, хочешь — смотри, — Семенюк протянул Петрухе тщательно разглаженный листок бумаги.

— Это что за херня такая? — все более раздражался тот.

— Во рту водителя было. Зажато. Стиснуто, иначе говоря.

— Интересно… Что, он почувствовал опасность и решил сжевать? Только не успел? Что здесь вообще-то написано?

— А я знаю? — зло ответил коллега. — Но думаю, здесь нужно искать какую-то связь со шпионажем… Посольство надо запрашивать… Вот только не пойму какое…

— Разве что египетское, — мрачно посоветовал Алексеев, пристально глядя на бумажку, покрытую непонятными египетскими иероглифами…

Даже оказавшись дома, Алексеев все не мог забыть сегодняшнее двойное убийство на Садовой. На этот раз ему хватило соображения не заявить всенародно о своих далеко не смутных догадках по поводу личности убийцы, но легче от этого не было. Он разрывался от выбора между чувством привязанности к Марии Даниловне и долгом перед честными налогоплательщиками.

«Где-то это все уже было… — в который раз устало думал он. — Ах да… „Ты убегаешь — я догоняю…“, „Свободу Юрию Деточкину!“… Ей же вышка светит, что она, не понимает? Видно, годы сказались на психике… Маразм, с ума сошла… Жуть! Вот о ком бы никогда не подумал как о маразматике… Живая, смышленая такая старушка… Просто в голове не укладывается… Сама, причем неоднократно, обезвреживала преступников, помогала… Вот что значит дилетант! Перегрузка, сама зациклилась на преступлениях… Конечно! Только это ее и оправдывает — в нормальном же состоянии она на такое не способна! Невменяемая… Оправдают… Ну и что? Все равно в дурку упекут, до конца дней… А много ли ей их осталось? С другой же стороны, не останови ее сейчас — кто знает, что она завтра совершит? Каждый день — новость одна хуже другой, и все „аккуратные старушки“ фигурируют… Она, не иначе! Но все равно… Вот я, допустим, это знаю… Смогу ли пойти и арестовать? Ну, даже задержать?.. Я — нет… Рука не поднимется… В принципе, именно я-то для этого и не нужен… Особенно при отсутствии удостоверения… Может, я вообще теперь самозванец? А настоящий Петр Алексеев на задании… Кретин! Этой напасти еще не хватало… Ну ладно, ну не я пойду ее брать… Желающие-то найдутся… А мне, выходит, отводится роль Иуды? Она-то, конечно, не Учитель… А я все равно Иудой оказываюсь… Да… Или пойти и честно все, что знаю о ней, выложить… настучать, иначе говоря… или не пойти и не выложить, то есть сокрыть… Так и так плохо… Что же делать? В принципе, если она больше совсем ничего такого не сделает, то по имеющимся на сегодня данным — это верный глухарь… По „шляпе“ не найдешь — мало ли шляп… Значит, что — простить сегодняшнее? Как же, это же не безобидные „зубки“, погибли ни в чем не повинные люди… И надежды, что она на этом остановится, на самом-то деле немного… С какой стати? Заскоки если уж приходят, так не уйдут ни за что… Не могу же я просто ждать, причем как на иголках, ее нового преступления? И, судя по сегодняшнему зверству и мастерству, она… опасна? Да, очень опасна! Блин… Ну не могу поверить! Может, все это — зловещие совпадения? Бывает же так… Бывает, как же! Много ли я могу аналогов припомнить? Вряд ли… А здесь что именно на нее указывает? Нет, точно! Ну что я на ней зациклился? То, что она не выглядит как среднестатистический совковый пенсионер — с авоськой и в мешковидном пальто времен развитого социализма, — еще ничего не значит! В Питере пусть не тысячи, но уж несколько-то следящих за собой пожилых женщин точно найдется! Опять же — свидетели вспоминали о какой-то необыкновенной даже для мужчин силе… Она бы так не смогла! Хотя… кто знает? В критические моменты могут вскрыться внутренние резервы организма… Но не такие же, чтоб на несколько метров легким движением руки прохожих отпихивать? Ну, они могли и преувеличить, это понятно… И вообще, похоже, что я это из-за зубного кидалова убийство на нее вешаю… Действительно! Просто совпало — вчера женщина лет шестидесяти стоматологов обнесла, я подумал на нее… Кстати, и здесь-то — одни предположения! И тут — бах! На следующий день, в том же районе, и лишь предположительно — пожилой… Все! Простите меня, товарищ Сухова! Надо пойти с зубами ее разобраться, сравнительно с сегодняшним — это не криминал… Попытаюсь разговорить, то да се… Если пойму, что бесплатно зубы вылечила она, узнаю ненавязчиво насчет сегодняшнего… Господи, а вдруг у нее стопроцентное алиби! Может, все так просто и окажется… Предупрежу, чтоб не светилась больше… по крайней мере пока… В самом крайнем случае… ну одолжу ей на зубы… Уф-фф… Вот, кажется, все и разъяснилось… Стоп. А идиотская записка в зубах у мертвого водителя? Тоже совпадение? Египет, Египет… Ну и что, что Египет? Ну снился он ей… Подумаешь! Что ж она, после этого по-русски разучилась, буквы забыла? С какой стати писать записку по-египетски? Да еще, кажется, по-древнеегипетски… Бред… Недоразумение какое-то очередное… Нет… Случайностей что-то слишком много… Все, решил. Первым делом поговорю с ней, а там видно будет…»

Марии Даниловне было страшно. «Почему так темно? Мрак, в жуткой черноте какие-то смутные силуэты… Или кажется? Совершенно ничего не видать… Разве так бывает? Может, хоть звезды?.. Какие еще звезды? Разве я на улице? А где я вообще? И почему такое леденящее душу состояние? Я, наверное, умерла… А как насчет света в конце туннеля? Все, кто оттуда вернулся, рассказывали… А, видно, в том-то и дело, они же вернулись! Значит, по другому пути двигались… Что же из того? Выходит, мне вернуться не суждено… А почему же я думаю? Я же умерла! А, получается, прав Петруха — душа есть, и она бессмертна… Так что же, так теперь всю жизнь будет? Господи, какую жизнь? Жизнь кончена… Теперь я на пороге вечности… И это — тот самый ад? Котлы, сковородки… Или это все бабушкины сказки? И без того жутко… Все как будто оцепенело… Страх пробирает до косточек… Каких еще косточек, я же — душа? И чего я боюсь? Разве может быть еще хуже? Не знаю, видно, может… Или?.. Неужели я жива! И погребена заживо! Как Гоголь! Надо стучаться, кричать! Может, я пока в морге, может, еще вытащат? Как же пошевелиться? Ох… Ох… Почему не получается? Ничего не понимаю! И что это за постоянные какие-то противные шаркающие звуки? То стихают, то нарастают… Или вот опять — гробовая тишина… То-то и оно, что гробовая… Вот оно, оказывается, как бывает! Только бы вернуться! Уж я ему расскажу про этот „свет в конце туннеля“! Голоса… Голоса? Голоса! Ближе… Люди! Помогите! Я же здесь, я живая!.. Снова тихо… Почему они не услышали, я же кричала! Хотя непонятно как — рта же не открыть… Но что за люди, почему, зачем? Откуда? Кто? Или… ангелы? Бесы? Ну почему я никогда не интересовалась? Теперь уж, видно, слишком поздно… Но все же были же голоса! Надо было внимательно слушать! Такой шанс упустила… Тихо! Опять! Говорите, я вас слушаю!..»

— Погребальная процессия, оглашая окрестности плачем и стонами, переправлялась на лодках, и на западном берегу ее встречали жрецы, облаченные в маски богов Преисподней. Они не…

«Все стихло… Последнее-то и так с трудом разобрала… Что-то проясняется… Кажется…»

— …Перед каменными вратами, которые охраняли два чудовища… О великий владыка Дуата Осирис! Я пришел к тебе, чтобы обрести блаженство в твоем Царстве. Сердце мое безгрешно. Ну и так далее!

«Совершенно ничего не понимаю! Голос звонкий, даже веселый… Как-то не соответствует мрачности момента… А какой мрачности? Разве они знают, что меня уже нет? И кто они, какое им дело до меня? И что это вообще за „и так далее“, как-то перечеркивающее патетику высказываний?..»

— …Наслаждаться отдыхом, в саркофаг клали ушебти — деревянные или глиняные фигурки писцов, жнецов, пастухов… В полях Камыша человечек-ушебти должен вместо своего хозяина выйти вперед и откликнуться: «Я здесь!» — после чего отправиться работать туда, куда ему прикажут…

«Очень интересно! Теперь я понимаю! Есть еще надежда! Это же сон! Снова сон! Опять — про Египет!

Только… с помехами! Как в телевизоре — звук есть, изображения нет! Я сама никогда не могла это исправить! Вызывала мастера! Ура! Не буду теперь на всякий случай даже стараться пошевелиться, мало ли что-нибудь испорчу! Остается только ждать, когда проснусь! Эх, горе не беда! Перебьемся без изображения! Проснуться бы!..»

Мария Даниловна равнодушно оглядела свою комнату. Ни гора стружек на полу, ни засохший букет в вазе, ни даже таракан, беспардонно проползший в щель под дверью прямо на глазах хозяйки, казалось бы, на верную свою смерть, ибо прежде подобных гостей она всегда встречала, вооружившись дихлофосом или же на худой конец тапкой, — все это, как ни странно, совершенно не волновало пенсионерку Сухову сейчас. Простояв некоторое время в оцепенении, тупо глядя в какую-то одну точку перед собой, она едва заметно кивнула, затем ровными шагами подошла к шкафу и достала чемодан. Вначале она принялась запихивать в него вещи как попало, попросту вывалив содержимое шкафа на пол, но затем, как-то внезапно осунувшись, она с виноватым видом аккуратно повесила одежду обратно, упаковав в чемодан лишь самое необходимое. Чуть помедлив, она вновь согласно качнула головой, не глядя сняла с гвоздика ключик и необычной для нее ровной, почти автоматической походкой направилась в ванную, где, отперев принадлежащий ей ящичек, забрала мыло и зубную щетку. Двигаясь так же прямо, она вернулась к себе, полностью игнорируя то и дело попадавшихся на пути соседей, как раз возвращающихся с работы, что, впрочем, не особенно их удивило, поскольку за все эти десятилетия, проведенные в коммуналке, Суховой так и не удалось — да и не хотелось — вписаться в их недружный коллектив… Войдя в комнату, Мария Даниловна убрала в чемодан все, что принесла из ванной, повесила обратно ключик и хотела было присесть, но тут же, подскочив, бросилась к буфету и бережно извлекла оттуда недавнюю свою поделку. Завернув ее в новенькую, приготовленную кому-то в подарок кружевную салфетку, она добавила ее к содержимому чемодана. Еще раз осмотрев комнату, она удовлетворенно кивнула, взялась за ручку чемодана и потянулась было к выключателю… Отдернув руку, она с виноватым видом надела плащ. Выглянув в окно, она решительно закуталась в узорчатый платок и надела шляпку. Черты лица ее, до того почти неподвижные, смягчились, — казалось, она вспомнила что-то важное. Взяв большую корзину, она неуверенно начала составлять в нее цветы в горшках, украшавшие подоконник. Закончив, она вопросительно взглянула куда-то в пространство, но, видимо не получив ответа, чуть пожала плечом и снова взялась за чемодан. Выключив свет, Мария Даниловна вышла из комнаты, обе ее руки были заняты… Коридор оказался пуст, и лишь негромкий хлопок входной двери, не замеченный никем из жильцов, прозвучал прощанием…

Алексеев шел по Садовой, направляясь к Марии Даниловне за разъяснениями. Трамвая, как и всегда, когда это нужно, долго не было, и он решил идти пешком. Погода стояла сносная — дело клонилось к вечеру, и уже заметно похолодало, дул ветерок, но хотя бы не было дождя, и Петруха уже не жалел о пешей прогулке. Проходя мимо родного отделения милиции, он вдруг остановился как вкопанный, осененный неожиданно пришедшей в голову идеей. Не успев даже задуматься ни о ее абсурдности, ни тем более о неприятностях, которые могут случиться вследствие ее реализации, опер машинально оглянулся и быстро вошел внутрь. Ему явно сопутствовала удача; спустя несколько минут он уже спокойно продолжал свой путь в Спасский переулок, и лишь слегка оттопыренный карман плаща и чуть смущенный вид самого Алексеева указывали на то, что внезапно возникший в его голове план приведен в действие…

«Ну надо же… — все еще недоумевал он, приближаясь к дому Суховой. — Что это на меня нашло? Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что я… собственноручно… выкраду вещественное доказательство! Круто! Помутнение, как у нее? Хотя ладно, ерунда… Подумаешь, проблема! Даже наоборот — проявил, можно сказать, усиленное рвение к работе… Лаборатория перегружена, пленочку бы эту проявили ну в лучшем случае через месяц… А так — завтра уже с результатами на работу приду! Молодец, скажут! Это если полезная пленка, что очень маловероятно… А что значит — полезная? Если там лицо четко? А если это все-таки ее лицо? И я об этом первый узнаю? Только не это! Ну а все-таки… что стану делать? Придется припирать ее к стенке? „Нечего было убивать!“ Ну и опять все сначала… Ее посадят, а я — терзайся всю жизнь… Зачем же я тогда изъял этот фотоаппарат? Да затем и изъял, чтоб сокрыть, если все так обернется! Да! Слабо самому себе признаться? Вот до чего дошел — улики воровать… С кем поведешься… Ну ладно… Страшно хочется поскорее проявить пленочку, но сначала, раз уж дошел, поставлю все точки над „i“… Поговорю… деликатно, аккуратненько так… Чтобы не спугнуть, если что… К тому же не следует забывать, что она стала опасна… Блин! Вот я уже и не сомневаюсь, похоже? Рассуждаю, будто это само собой разумеется…» — ужаснулся он, но далее развивать эту тему было некогда. Петруха уверенно надавил на кнопку звонка.

— Мария Даниловна дома?

— Да… ковыляла тут, видел, — ответил открывший дверь сосед и впустил Алексеева. Тот сразу же направился в хорошо знакомую ему комнату и постучался. Никто не отзывался и не открывал дверь.

…Тихонько опустив набитый чемодан и корзину, наполненную комнатными растениями, на площадку верхнего этажа, Мария Даниловна выждала, когда за непрошеным гостем захлопнется дверь ее квартиры, удовлетворенно хмыкнув ответу не заметившего ее ухода соседа, и, подхватив вещи, бросилась вниз…

«…Темно за дверью-то… Зря приперся, — разозлился Алексеев. — Только время зря потратил… Обувь стоптал… Да чего я разнылся! Заладил — зря, не зря…» Он в сердцах стукнул по двери кулаком, она дрогнула и приоткрылась.

Почувствовав неладное и заранее готовясь увидеть что-нибудь вроде трупа пенсионерки Суховой или еще чего похуже, что-то такое, что даже видавший всякое опытный оперуполномоченный Алексеев не мог четко сформулировать за ту секунду, что отделяла его от проникновения в комнату без приглашения, Петруха все-таки вошел и закрылся, на всякий случай не включая пока свет…

Было тихо. Звуки, порожденные ежевечерней соседской кипучей деятельностью, в расчет не шли. Глаза его скоро привыкли к темноте, к тому же шторы были не задернуты, и свет, падавший из освещенных окон дома, стоящего напротив, был достаточным для того, чтобы прийти к выводу, что по крайней мере в пределах прямой видимости трупа нет.

Нажав на выключатель, Алексеев уже подробно исследовал комнату, заглянув во все шкафы и даже в буфет, в крохотных отделениях которого тело — если, конечно, следовало искать именно его — могло бы поместиться разве что по частям…

Петруха вздохнул, — казалось, какая-то тяжесть упала с его плеч. Закурив, он опустился в хорошо знакомое и уже, пожалуй, полюбившееся кресло и принялся раздумывать.

«Так. Она никогда не оставляла комнату открытой. Никогда! Соседи те еще… Уж мне ли не знать… Ну допустим, она где-то в квартире… В ванной или в… ну, рядом… На кухне… В гостях в соседней комнате… Пойти порыскать?»

Так он и сделал. Но на общей коммунальной площади пенсионерки Суховой не было. Соседи, к которым он заглядывал, также дружно отрицали ее присутствие лично у них, но горячо убеждали, что она точно где-то здесь, поскольку все, буквально все видели ее несколько минут назад.

— В ванной! В ванной, говорю, она! — радостно сообщила Семеновна. — Шла, ни здрасьте, ни до свиданья, будто королева какая…

«Ясно. Раз только что была — уже хорошо. Значит, действительно выскочила на пару минут, в булочную… Какую булочную? Поздно… Да нет, еще что-нибудь точно открыто… Но почему не заперла дверь? Сдает… Эх, прощай подруга боевая! — расстроился Алексеев. — Ну, подожду с полчасика, там видно будет».

Он действительно просидел в комнате некоторое время, листая какие-то книги; время шло, хозяйка не появлялась.

«Мура все это! — с досадой захлопнув надоевшее чтение, Алексеев встал. — Пойду. Нет, вот что: ведь подозреваю я ее? Это так. Значит… Придется, хоть и не хочется… А если она вдруг войдет? А, плевать! Скажу, что ищу… ну, скажу… Что это, точно, „За фасадом масонского храма“ решил почитать, а найти сразу не смог… Подумаешь, в пару ящичков загляну… Здесь нет… Кресло отодвину… Тоже нет… Куда она эту сумку могла запрятать?.. Шкаф… Нет… Пол простукать? И отчего он стружкой покрыт? Неслучайно… В мебель пыталась прятать?» Увлекшись, опер тщательно исследовал все пригодные, и даже не очень, места для хранения инкассаторской сумки и, не обнаружив ее, тем не менее обрадован не был.

«На нет и суда нет… Это только так говорится… Вот она куда ушла! Прятать! Но куда? Да мало ли… С ее-то логикой! Запросто может в камеру хранения снести, даже не завернув ни во что… Вот и объясняется, что дверь не заперла, — так волновалась… До замков ли было? Ну ладно». Бросив последний и решительный взгляд на комнату, он вдруг задумался, пытаясь сообразить, что же все-таки сразу показалось ему странным. Мысль, казалось, была совсем близко, но тем не менее постоянно ускользала. С досадой он подошел к окну, чтобы выбросить окурок, — не обнаружив пепельницы, аккуратный Алексеев ссыпал пепел в спешно свернутый бумажный фунтик, который не хотелось носить с собой… «Да вот в чем дело! — радостно хлопнул он себя по лбу. — Окно… совершенно пустое! У нее же вечно тут герань какая-то, ванька мокрый… Розочки… лютики-цветочки… Где они? Вчера — были! Точно! А это значит… А это значит, что она действительно собралась свалить, и надолго! А цветочки отнесла кому-то из знакомых, чтоб не засохли, не погибли… Цветочки ей жалко! Змея подколодная… Пригрел на свою голову! Ну все, никаких покрываний! Завтра же сдаю опасную преступницу, и все, буду безжалостен! А может, прямо сегодня? Быстрее на след выйдешь — быстрее поймаешь? Да ладно… дам фору… пусть бежит… Ну как не порадеть родному человечку! Убежит — и хрен с ней, может, завяжет хоть… Но цветы… Цветы… Что-то они мне напоминают…» Алексеев, кажется что-то вспомнив, направился было к телефону, но уже у самой двери остановился. «Нет. По крайней мере пока… Вон, точно — Семеновна ее любимая с кем-то базарит… Год сюда хожу, и каждый раз, чтобы позвонить, приходится удостоверение показывать… С позиции силы говорить… А теперь… Ну скажу я ей — да это же, мол, я! Вы меня уже сто раз видели! А она — покажите документы. Ну, пошлю ее… А она позвонит в отделение, спросит: „Работает у вас такой?“ — „Работает“, — скажут… „А почему он удостоверение не показывает?“ Да ну, была охота париться… И из автомата позвоню… Коммуналка хренова!» Определившись в выборе, Алексеев плотно прикрыл дверь, не забыв выключить свет, и, не прощаясь, покинул квартиру.

Фотолюбителем Петруха не был. Но не был он, впрочем, и фотоненавистником — просто не увлекался фотоделом, и все. Однако необходимые для проявления пленки и печати фотографий инструменты и материалы у него дома были, и потому безумная на первый взгляд идея без ведома коллег завладеть на некоторое время чужим фотоаппаратом не была в реальности безумной. Этажом выше проживала достаточно милая семья, младший представитель которой, десятилетний Павлик, нашел, как ему казалось, дело всей своей жизни. Он постоянно фотографировал, проявлял, печатал, совершенствуя беспрестанно свое мастерство, зачастую в ущерб прямым обязанностям школьника, а именно вовремя сделанным урокам и вынесению мусорного ведра. Родители Павлика, поначалу отнесшиеся к увлечению сына с умилением, все более раздражались, натыкаясь на развешенные повсюду пленки и снимки или кружа возле мест общего пользования, на двери которых висело детским почерком написанное предупреждение: «Ни входить! Свет ни зажигать! Идет процесс!!!» Санузел был совмещенный, квартира — маленькой и однокомнатной, деньги же на все материалы брались из скудных зарплат родителей, а они, напуганные рэкетом вообще и детским рэкетом в частности, не спешили подвигнуть свое чадо на коммерческий фотопромысел… Так или иначе, после какого-то очередного родительского собрания они, разгромленные и пристыженные, выместили свой праведный гнев на Павлике, пригрозив уничтожить все то, что было ему так дорого… Хитрый Павлик, не дожидаясь воплощения в жизнь угроз, тайком отнес всю аппаратуру доброму дяде Пете, согласившемуся похранить ее хотя бы до следующей четверти…

Теперь Петруха, выгребя все из шкафа, силился разобраться и вспомнить, как и когда каждый из этих предметов и пакетиков используется. В детстве он тоже ходил в фотокружок. Но занятия в нем оказались непродолжительными: радостно отщелкав целую пленку, Петя засунул ее в специальную коробочку, залил проявителем, выдержал сколько следует и промыл. Не успев или забыв от переполнявшего его счастья влить закрепитель, Петруша раскатал пленку, любуясь удачно вышедшим кадром дерущихся собак во дворе, четким, до последней морщинки, добрым лицом любимой бабушки, дивясь с непривычки ее черной в негативном отображении коже… Внезапно, прямо на его глазах, изображение потускнело… Судорожно вернув пленку на место и с избытком наполнив коробочку закрепителем, Петя уже понимал, что все пропало, что кадры, с любовью выискиваемые в течение месяца, утрачены безвозвратно… С погибшей пленкой желание посещать фотокружок отчего-то тоже сошло на нет — в те годы будущий оперуполномоченный еще не отличался целеустремленностью и усидчивостью…

Отогнав досадные воспоминания детства, Алексеев волевым усилием заставил себя думать только по существу дела, и спустя положенное на фотопроцесс время он вглядывался в те несколько кадров, которые успел отщелкать первоклассник Коля.

«Это, наверное, он сам… — прищурившись, думал опер. — Мама, наверное, сфотографировала… Резко, четко… Стоит, маленький такой, с ранцем… Улыбается… Прямо я в молодые годы… Следующий кадр — что-то невообразимое…» Заправив пленку в увеличитель, он максимально укрупнил изображение, но все равно было непонятно. «Эх, Павлик… Растрясу я тебя еще и на бумагу… Как на плату за хранение…» Произведя все необходимые операции, Петруха со смехом смотрел на фотографию, на которой из-под мятой обложки от шоколадки, почти спрятанная в траве, испуганно высовывала мордочку обыкновенная мышка. «Надо же… Нашел объект… На газоне где-то… Хотя в его возрасте это так интересно! Мышки, собачки…» Быстро отпечатав все кадры — а их и было-то немного, поскольку пленка была куплена за полчаса до убийства, — Алексеев разложил их перед собой и, освещаемый красной фотолампой, которую давно уже можно было выключить, внимательно разглядывал, перекладывая с места на место.

«Инкассатор… Терминатор, в его понимании… Узнать можно, но чуть засвечено… Конечно, в семь ли лет в выдержках-диафрагмах разбираться! А дальше вообще ерунда… Резко и четко — угол дома вдали; видимо, объект находился именно там… Но что за придурок влез в этот момент между фотоаппаратом и убийцей! Все дело испортил… Шатаются туда-сюда… Ноги бы оторвать, если не сказать иначе… Это… Это точно она… Убийца… если она, конечно, женщина… Со спины, в длинном плаще, шляпе… Бежит, а потому вышло нерезко… Кто угодно может быть! Меня так одень — и я подойду! Рост… вроде бы самый обычный… Не разберешь… Так… То же самое, только она еще дальше отбежала… И еще более размыто… Бред… Старался, старался, а результатов никаких! Ни „за“, ни „против“… Может, хоть поощрят как-нибудь за проявленную инициативу? Ускорение процесса расследования? Когда еще эта пленка была бы готова, а все сидели бы и возлагали бы на нее большие надежды… Чушь… Короче, начнем опять с нуля… В первый раз, что ли?» Он встал, нехотя свернул фотодеятельность, кое-как убрав все на прежнее место, и направился к телефону. Набрав несколько цифр, он с досадой опустил трубку: «Нет. Если она здесь ни при чем, а это, скорее всего, так, я с этим звонком… Поздновато для напрасного беспокойства… Можно и завтра…» Завершив этим размышлением полный забот день, Алексеев отправился спать.

«Кто это там, вдали? Так стремительно несется? И почему все вокруг взволнованно гудят? Плащ, шляпа! О! Точно! Скорее! Сейчас проходными уйдет!» — мелькнуло у Петрухи, и он с ходу включился в погоню. Таинственная особа в длинном плаще цвета «хаки», изящно перепрыгнув большую лужу, скрылась в подворотне. Но опер, знающий если не все проходные дворы на своей территории, то уж по крайней мере многие, не оплошал и, уже упустив из виду беглянку, наверняка знал, куда она сможет добраться, срезав таким образом угол. Он бежал, резко отталкивая попадающихся на пути прохожих, которые почему-то не падали, а, напротив, горячо благодарили Алексеева, посылая вслед ему воздушные поцелуи, которых он, впрочем, не мог увидеть; иные громко ободряли его: «Так держать! Не робей, Петруха! Догоняй, догоняй ее! Мы верим — у тебя все, все получится!»

Выскочив на Московский проспект, Алексеев прищурился и тотчас же заметил на другой его стороне мелькнувшую в толпе ту самую шляпу. В бешеном темпе двигаясь следом, он оказался у входа на станцию метро «Садовая». Ступеньки круто уходили вниз, и полы длинного плаща исчезли за поворотом, ведущим в глубь станции…

В два прыжка, будто усатый брат Марио из одноименной компьютерной игры, перескочив ступеньки, Петруха ринулся вперед и едва успел затормозить перед глухой кирпичной стеной, представшей перед ним. На поверхности кирпичей красовалась мраморная доска с аккуратными золотыми буквами.

«„Масонский храм“, — с удивлением прочитал Алексеев. — Что же это значит? Как же мне ее догнать? Куда она делась? Как пройти дальше?» — теснились в его голове вопросы. Он недоуменно огляделся и, встретившись взглядом с каким-то иссушенным старичком в мятой длинной одежде и огромных солнечных очках, закрывающих почти все лицо, сразу же получил ответ, не успев вопросить вслух.

— За фасад! Туда, за фасад! — дребезжащим голосом выкрикнул старичок, махая костлявой рукой куда-то вперед. Алексеев посмотрел в указанную сторону, ничего нового не обнаружил, но сделал несколько шагов — и через несколько мгновений глухая кирпичная стена оказалась уже у него за спиной.

Впереди находился эскалатор, но попасть на него можно было, лишь минуя турникеты. По привычке потянувшись за удостоверением, опер выругался, вовремя вспомнив, что искать его при себе бесполезно. Охлопывая карманы в поисках денег или жетона, он наткнулся на сделанные накануне и все еще мокрые, слипшиеся фотографии. Заметив их, контролер удовлетворенно кивнул и сделал приветливый жест, приглашая опера проследовать на эскалатор.

Петруха бросился к нему.

— Погодите! А хлеб-соль? — жалобно воскликнул контролер, но опер только отмахнулся:

— Некогда! На обратном пути!

Все эскалаторы — а было их отчего-то целых пять — работали на подъем. Но догадаться об этом сразу было трудно: множество пассажиров стояли на них лицом вниз, будто бы самодвижущиеся ступени двигались в недра земли… Подойдя к эскалатору вплотную, Петруха едва не был сбит плотным потоком пассажиров, уверенно пятившихся наверх… «Бр-р-р!» — замотал головой опер и, схватившись за поручень, прыгнул на эскалатор, распихивая людей, и устремился вниз вопреки механическому ходу лестницы…

В самом конце эскалатора знакомая фигура в плаще и шляпе спокойно стояла, с кем-то беседуя, но при виде приближающегося Петрухи, не прощаясь с собеседником, опять побежала дальше…

«Не все потеряно! Могу успеть!» — обрадовался взявший след Алексеев. Он несся по туннелю. Прошло много времени, но тот и не собирался кончаться. Петруха чуть замедлил ход, переводя дыхание. Объект преследования, обернувшись, заметил это и также не спеша продолжал путь. Обернувшись и оценив, что разделяющее их расстояние все еще достаточно велико, беглянка позволила себе подразнить опера, нарочито замедленным движением вынув что-то из сумки и помахав изумленному Алексееву. «Вот гадина!» — разозлился тот, но быстро бежать не хватало сил. Впрочем, умело уходящая от погони женщина все еще была в поле зрения, и он не терял надежды на успех. Теперь он мог внимательно осматриваться вокруг, продолжая идти вперед. В стенах необыкновенно длинного туннеля были какие-то темные ниши, которые он до этого стремительно проскакивал. Проходя мимо одной из них, он повернул голову и удивился, обнаружив, что в ней неподвижно кто-то стоит. «Памятник не памятник… — задумался Петруха. — Вроде бы станция-то не сталинского периода? Никогда на Садовой памятников не замечал… Почему она какая-то… странная?» Следующую нишу он оглядел уже пристальнее. Человек был обмотан чем-то белым, стоял он не шевелясь, но, едва Петруха поравнялся с ним, лицо его как-то глумливо ухмыльнулось, глаз залихватски подмигнул. «Это же… инкассатор? — с ужасом узнал Алексеев. — Точно, но как? Почему?» Почувствовав, что силы вернулись к нему, он устремился вперед, пролетая мимо таинственных статуй в нишах, всех в белом, с лицами убитых на Садовой инкассаторов. Иные приветливо махали ему руками, отчего отвратительные белые ленты колыхались в воздухе, другие, распрямив плечи, принимали героические позы… «Waiting, I’ll be back!», — звучало из темных углублений в стенах коридора…

Туннель, казавшийся бесконечным, вдруг резко оборвался, и Петруха оказался вынесенным на платформу неизвестно откуда взявшейся толпой пассажиров, в которую не преминула затесаться находчивая беглянка. Она вскочила в поезд, до которого Алексееву было еще далеко, и, высунув голову из дверей, показала язык. Поля шляпы свисали вниз, и Петруха никак не мог рассмотреть ее лица. Он бежал и бежал, до последнего вагона уже было недалеко, но из динамиков прозвучало: «Осторожно, двери закрываются…» Женщина в шляпе, эффектно взмахнув рукой, швырнула Алексееву какую-то пачку бумаги, и он, лишь на мгновение взглянув на нее, сразу же узнал прописи с веселыми зелеными крокодильчиками на обложке. Разрываясь между зудящим желанием остановиться, поднять прописи и наладить с их помощью давшие трещину личные дела и необходимостью догнать наглую преступницу, Петруха, не давая волю чувствам, хладнокровно оценил ситуацию и в последнюю секунду успел запрыгнуть в вагон уже набирающего ход поезда, последняя дверь которого отчего-то осталась незакрытой…

— Пропустите… Пропустите… — распихивая локтями пассажиров, бросился было Алексеев вперед в поисках той, кого он так долго преследовал, но неожиданно остановился в полной растерянности.

Все, кто ехал в вагоне, были в широкополых шляпах и длинных плащах цвета «хаки». Обернув к нему лица — молодые и старые, детские, женские, мужские, с бородами, усами или без оных, — люди, расширив глаза, шептали:

— Масоны… Масоны… Масоны… Масоны…

— На сегодня хватит масонов! Всем — спасибо! Все свободны! — раздался голос машиниста. — Следующая станция —…

«Только не „Рыба!“» — ужаснулся Алексеев.

— …«Рыба»! — отчеканил машинист.

В то же мгновение вагон опустел. Открывая двери между вагонами, Петруха бежал в начало поезда. Его ослепил солнечный свет, резко ворвавшийся из окон. Поезд выскочил из-под земли и мчался теперь по безлюдной пустыне, среди песков которой то и дело возвышались беспорядочные груды камней…

Алексеев все распахивал двери, одну за другой, но никак не мог добраться до начала состава. Внезапно он остановился и в изумлении уставился на Марию Даниловну, в полном одиночестве преспокойно сидящую в каком-то очередном вагоне. Одета она была по-домашнему, голову ее украшала чуть сбившаяся набок косыночка, из-под которой кокетливо торчали бигуди… Ноги в тапочках были закинуты одна на другую… Пенсионерка увлеченно читала газету.

— Ой, Петруша! Как хорошо, что вы здесь! — искренне обрадовалась она. — Мне так нужна ваша помощь… Вы знаете? Вот, в газетах пишут… Оказывается — рыбы питаются крокодилами! А? Ну как вам это? — победно блеснув глазами, она вновь погрузилась в чтение.

«Что за бред? — нахмурился Петруха. — И почему… почему она в бигуди? Она же никогда не делала такую прическу!» Не давая себе времени на раздумья, он бросился снова вперед и, дернув дверь, наконец-то оказался в кабине машиниста.

Справа и слева по ходу поезда с резким звоном опускались шлагбаумы. Пытаясь перекричать пронзительный, все не кончающийся звук, Алексеев наклонился к машинисту, привлекая его внимание.

— «Рыба»! Вы сказали — «Рыба»! Но почему? — крикнул он, но голос его потонул в несмолкающем звоне будильника…

Мария Даниловна нервно ходила вдоль Дворцовой набережной. С Невы дул сильный ветер, но она, казалось, не замечала этого. До открытия Эрмитажа оставалось пятнадцать минут. «Сколько там? — вновь взглянула она на часы. — Без четверти… Может, раньше откроют? Вряд ли… С какой стати? Что это, кинотеатр?» Она снова закурила и опять принялась шагать.

Наконец в первых рядах немногочисленных экскурсантов пожилая женщина проникла внутрь и, поспешно сдав в гардероб плащ, устремилась в Египетский зал.

Желание попасть туда, и как можно скорее, было у нее очень сильно, но она не могла объяснить его и даже не задавала себе такой вопрос. Побродить среди жалких остатков когда-то великой древней культуры было сейчас для Суховой совершенно естественным и не требовало объяснений.

Она ходила и вглядывалась в экспонаты, не обращая на этот раз никакого внимания на пояснительные таблички. Движение ее по залу не было беспорядочным. Равнодушно проскакивая мимо одних стендов, она замирала перед другими, жадно впиваясь глазами в не слишком понятные и не особенно интересные случайному посетителю предметы.

Весь стеллаж справа от мумии, к которой она не проявила заметного интереса, занимали саркофаги. Желая осмотреть их максимально, Мария Даниловна все вертелась вокруг стеклянных шкафов, то приближая лицо почти вплотную, то чуть отходя назад, прищурившись, стараясь запечатлеть их в памяти во всей красе и в полном объеме.

Молодая парочка, обнявшись, остановилась рядом, с изумлением глядя на пожилую женщину, присевшую возле выставленных для обозрения деревянных раскрашенных саркофагов и разглядывающую их, похоже, снизу.

— На себя примеряет? — негромко пошутил парень. Девушка захихикала.

Мария Даниловна, которая вряд ли могла расслышать эту тихую реплику, казалось, догадалась, о чем шла речь, и смерила незадачливых экскурсантов взглядом, полным ярости и угрозы, и это произвело на молодых людей впечатление. Оставив даже мысли о подобных шутках, они пулей выскочили из зала.

— А это… Кира, смотри, что за славные вазочки! — защебетала какая-то полная туристка в цветастом платье. К ней подошла ее подруга сходной комплекции и стиля одежды. Женщины, оценивающе разглядывая принятые ими за вазочки предметы, шушукались, прикидывали, по-видимому, как бы они их использовали в своих жилищах.

— Это канопы! — строго заявила им Мария Даниловна.

— Канопы? Что такое канопы? — спросила одна из женщин.

— Да вон, Тань, смотри — сказано: для внутренностей! — заметила пояснительную надпись другая.

— Фарш хранить? Ливер? — не поняла Таня.

— Как вы смеете глумиться над священным! — возвысила вдруг голос Мария Даниловна. — Внутренности умерших опускали в специальные погребальные сосуды — канопы, которые изготавливались в виде богов Загробного Царства. Вот, вы можете сами внимательно посмотреть: это — бог Дуамутев, это Кебех-сенув, это Имеет, а это Хапи! Их доверху наполняли специальными настоями из трав и намертво закрывали крышками…

Мария Даниловна увлеченно рассказывала, не заметив, как сникли и потихоньку ушли собеседницы. Закончив, Сухова вновь внимательно осмотрела ряд экспонатов и гордо покинула Египетский зал, не задумываясь, зачем она вообще сюда приходила…

В узком коридоре, ведущем к выходу, ее настиг аппетитный запах еды, доносящийся из кафе. Мария Даниловна с удивлением вспомнила, что еще не завтракала, и тотчас же почувствовала легкое головокружение.

Прихлебывая чай и яростно уничтожая самую большую шоколадку, которая нашлась в ассортименте, Мария Даниловна думала: «Провалы, провалы… Зловещие провалы в памяти… Да-с… Отчего-то я была уверена, что меня маразм не коснется? Годы… Не такие уж и годы… Могла бы еще лет хотя бы десять продержаться… Хотя… что такое десять лет в сравнении с вечностью?.. Ну при чем здесь вечность? Лечиться пора… По поликлиникам бегать… А я даже страховой полис еще не получила… Надо, надо… Нет, никогда я голодной на улицу не выходила… И уж курить натощак? Сама себе враг, иначе и не скажешь… Ладно, раз уж я тут, пойду, что ли, толком „Неведомые шедевры“ посмотрю… Ни в античность, ни тем более в Египет не попрусь — зачем? Хватит с меня снов на эту тему…» Довольная принятым решением, она вышла из кафе, и тут же ее взгляд упал на освещенные витрины магазинчика, торгующего разнообразными сувенирами и книгами по искусству. Она неуверенно вошла внутрь.

Внимание ее привлекли тщательно выполненные подделки под Египет. «Здорово! Красиво! — восхищалась она. — Приехал откуда-нибудь… Купил… Потом сидишь себе дома, рассказываешь: „Был я в Эрмитаже… Чего только не видел! Вот, что-то вроде этого“… И эдак небрежно указываешь на такой сувенирчик… А стоит-то ого-го! Хотя… может, наберется?» Она полезла в кошелек и с недоумением уставилась на плотно набивающие его купюры. «Не мое! — была ее первая мысль. — Хм. Но кошелек — мой… — тут же пришла вторая. — А, ладно… Что, это единственное, что я за эти дни забыла? Отнюдь нет… Тогда зачем мучиться, вспоминать? Лежат — и хорошо! Смогу купить все, что захочу!» Не давая себе расслабиться в мечтах, она принялась прикидывать, какой из псевдоегипетских сувениров ей нужен именно сейчас.

— Молодой человек! — робко окликнула она продавца. Тот оторвался от своих дел и взглянул на нее, определяя возможную покупательную способность клиентки. Так и не успев прийти к какому-либо выводу, он, не раздумывая, ринулся к другому покупателю, чья платежеспособность бросалась в глаза за много метров.

— Фьедоскино, Пальех! — изображая свободное владение иностранным языком, указывал продавец на выставленные в шкафу шкатулки. Потенциальный клиент, толстый американец с большим фотоаппаратом и солидной пачкой денег в руке, лениво ткнул в сторону одной из шкатулок.

— Джаст э момент! — растянулся в улыбке продавец и отпер шкаф.

Мария Даниловна нетерпеливо мялась возле интересующих ее предметов, но американец вдруг передумал, вразвалку подошел к следующему стенду. Продавец последовал за ним, бойко щебеча по-английски.

«Да кончится это когда-нибудь или нет? — возмутилась пенсионерка Сухова. — Что за ярко выраженный национализм? Вот гады! А может, я — мама Рокфеллера? Или этого, ну, кто там сейчас самый богатый?»

Американец подошел к своей жене, на удивление тощей, и, небрежно взмахнув рукой, дал добро на приобретение какой-то брошки ручной работы. Мария Даниловна ждала. Она могла бы уйти, тем более, что даже не знала точно, зачем ей понадобилось что-то покупать в таком дорогом и явно хамском магазине, но осталась стоять уже из принципа — потеряв полчаса, обидно было уйти, не достигнув цели.

Американке брошка наконец-то была куплена, и Мария Даниловна, тоже выставив вперед руку с деньгами, думая привлечь этим к себе внимание, прошла чуть вперед. Но неожиданно туристу с другого континента понадобились оловянные солдатики. Яростно тыкая пальцем в витрину, он что-то быстро говорил. Продавец открыл стенд и принялся демонстрировать фигурки:

— Тин солдиерз! Напольён! Хэнд-мэйд ворк! — щебетал продавец. Американец кивал, одобряя, или качал головой, отвергая товар. Выбрав пару фигурок, он расплатился и вместе с женой покинул магазин.

«Ну все. Ну теперь-то он меня обслужит! — уверила себя пожилая женщина. — Да еще как миленький! И объяснит все, что понадобится!»

Но не тут-то было. Тщетно взывала Мария Даниловна к молодому человеку, занятому теперь заполнением места на освободившихся благодаря покупкам последних клиентов полках.

«Ну гад! — рассвирепела она. — Такое пренебрежение к соотечественникам! Ишь как перед империалистами лебезил! Да я бы тебя… Да чтоб тебя… Ах ты сраный засранец!»

Как выстрел, резким хлопком прозвучало что-то за спиной у сердитой Марии Даниловны. Молодой человек, выронив оловянного солдатика, с дико перекошенным лицом уже мчался куда-то в сторону служебных помещений, крепко обхватив живот. В воздухе едва уловимо разносилось зловоние…

Недоумевая, Сухова отвернулась, и тут взгляд ее упал на незакрытые вследствие поспешного отступления продавца стеллажи. Самые разнообразные миниатюрные солдатики наполняли их полки.

«Так. Ну все. Мое терпение лопнуло, — желая оправдаться в своих глазах, подумала пожилая женщина и быстро погрузила руку в недра стеллажа. — Время, между прочим, деньги! А этот хам меня тут уже чуть ли не час продержал! Так ему и надо! — Одна за другой фигурки перекочевывали в ее вместительную сумочку. — Блин, ну не досадно ли, что стенд с украшениями, к примеру, не говоря уже о египетских сувенирах, остался заперт! Ну да ладно! Солдатики тоже пригодятся! Знаю я одного любителя, будет кого порадовать!» Набрав некоторое их количество, Мария Даниловна степенно вышла из пустого магазина, так и оставшись никем не замеченной.

На Дворцовой площади она сразу же села в троллейбус и, гордо прижимая к себе сумочку с сувенирами, спокойно смотрела в окно. «Ой! Ой! — вдруг подскочила она. — Да я же сейчас проеду! Не успею выйти…» Ожесточенно работая локтями, она проскочила к выходу и в последнюю минуту все-таки успела сойти. Напряжение момента спало, и Сухова с некоторым удивлением осмотрелась. «Что это мне в голову ударило? — задумалась она. — Мне же еще три… или нет, четыре… вечно путаю… ну, как минимум, три остановки! Зачем это я на Морской вылезла? А! Теперь дошло! Я же тут стала жить!» — кивнула она себе головой и направилась в квартиру, где жил ее знакомый, пенсионер Петр Эрикович, пребывающий в настоящее время на даче и попросивший ее перед отъездом заглядывать иногда, поливать цветы… «А ведь я к нему переехала… — продолжала вспоминать она по дороге. — Ну то есть не прямо к нему… — покрылась она краской, — а так, пока его нет… А зачем? Можно же просто заходить, с цветами же не нужно постоянно сидеть, что они, больные?.. Нет, это я больная… Склероз… А почему бы и не пожить недельку-другую, квартира свободна, все удобства… Никаких соседей… Нормально! Переехала, чтобы отдохнуть от коммуналки!» Радуясь так удачно найденному ответу, она уже поднималась по лестнице. С непривычки долго проковырявшись с замком, она наконец попала в квартиру и, остолбенев, встала на пороге.

Все в небольшом, еще недавно прибранном коридорчике было перерыто, но даже не это напугало пожилую женщину. Едва она закрыла за собой дверь, тут же перед ней предстал довольно крепкий молодой человек с напряженным лицом.

«Караул! Грабят!» — хотелось закричать Марии Даниловне, но она испугалась и промолчала.

Человек, похоже, изучающе смотрел на нее.

— Я, наверное, этажом ошиблась… — залепетала пенсионерка и потянулась к замку.

— Оставайтесь на месте! — властно приказал человек и взмахнул красной книжечкой.

— Секундочку, — подняла брови женщина. — Я, извините, без очков, не разглядела… Позвольте? — она решительно протянула руку к почти уже скрывшемуся в кармане пиджака удостоверению.

— А вы, собственно, кто? — как-то вяло вопросил человек и засунул удостоверение поглубже.

— Я? Я — невеста Петра Эриковича! У нас гражданский брак! Живу я здесь! А вы если из милиции, то должны удостоверение в развернутом виде показывать! Или я сейчас позвоню вам в отделение…

— Звоните на здоровье, — пожал плечами мужчина и нехотя извлек красную книжечку. — Ну смотрите, раз уж вы такая подозрительная…

— Я-то нет, а вот соседка у меня… со мной даже не сравнишь… — затараторила Мария Даниловна, изучая запись.

— Угу. Та-ак… Что-то не очень-то вы и похожи? — пришла к выводу она, сравнивая фотографию и лицо собеседника.

— Ну… Так я там с бородой… А теперь сбрил, не модно все-таки… — принялся оправдываться тот.

— Все ясно! — захлопнула книжечку Сухова.

Человек протянул руку, но она, попятившись к стене, стремительно засунула удостоверение куда-то в глубь своей одежды.

— Что такое? — нахмурив брови, приближался мужчина.

— Сами знаете! — прокручивая в голове путь к отступлению, выкрикнула Мария Даниловна. — Не ва…

Человек, резко перепрыгнув разделявшее их расстояние, крепко обхватил пенсионерку Сухову и заломил ей руку, пытаясь при этом нащупать спрятанный пропуск.

— Ой! Ой! Щекотно! — захохотала Мария Даниловна.

Еще сильнее скрутив ее руку, человек уверенно продолжал поиски.

Мария Даниловна от души смеялась.

— Ой! Ну хватит вам! Ой! Да вы что, серьезно? Да вы же теперь, как честный человек, должны будете на мне жениться! Охо-хо! А вам этого Петр Эрикович не простит! На дуэль вызовет!

Обнаружив, что своими силами ему явно не справиться, человек решил говорить с вредной бабкой с позиции силы. Прекратив бесполезные поиски, он быстро вытащил нож и приставил его к горлу пенсионерки:

— Удостоверение, живо! И тихо!

Заламывать руки мужчина определенно не умел, во всяком случае до сего момента Марии Даниловне было и не больно, и не страшно. Теперь же нож остро впивался в ее хрупкую шею, она шевельнулась — лезвие чуть надрезало кожу…

— Ой! Больно! Я же сейчас умру! Отпустите!

— Удостоверение!

«Нет… Даже если дам… Убьет… Я же его видела! Свидетелей не оставляют… — замелькало у нее в голове. — Ой! Убьет! Помогите! Я не хочу умирать!»

— Ну, ты… — начал терять терпение человек с ножом, но не успел даже закончить свою угрозу. Еще немного — и нож бы пронзил Марию Даниловну… Ощутив в эту секунду неимоверный прилив сил, она ловко вывернулась и, не давая опомниться убийце, схватила его одной рукой за подбородок, другой за затылок и рывком развернула голову. Раздался характерный хруст шеи. Голова мужчины как-то безвольно поникла. Отбросив жертву в сторону, Сухова вынула из не окоченевшей еще в смертельном сжатии руки нож, засунула его к себе в сумочку, после чего без особых усилий отволокла покойника и плюхнула в пустую ванную.

«Гад… Теперь и не помоешься… „Отдельная квартира“!» — разозлилась она. Обнаружив прямо в ванной, на полочке, большие ножницы, Мария Даниловна без содрогания коротко остригла мужчине волосы, выбросила их в мусорное ведро, затем начала считать деньги, неожиданно обнаруженные в кошельке еще в музее. Денег было много, и ей быстро надоело.

«А, точно хватит! — уверенно заявила она сама себе. — Обойдется по самому низшему разряду…»

Тщательно заперев квартиру, Мария Даниловна отправилась на рынок…

Нагруженная множеством покупок, она довольная возвращалась домой на Большую Морскую. Уже перед самым подъездом пожилая женщина остановилась, переводя дух. Обычно стесненная в средствах, она никогда не могла накупить столько всего сразу. Она массировала онемевшие руки, когда из расчищаемого подвала двое мужчин в замызганной рабочей одежде вынесли деревянные носилки, нагруженные строительным мусором. Ссыпав его, они встали, решив перекурить.

Когда облачко пыли, поднятое остатками старых стен, осело, блуждающий взгляд уставшей женщины зацепился за возвышающийся над всем этим хламом большой темный плоский предмет полукруглой формы. Неровно севшая пыль давала понять, что на нем присутствуют какие-то буквы. Любопытствующая Мария Даниловна, перешагнув через огромную кучу песка, приблизилась к горе мусора. Работники, поначалу решив, что ее заинтересовал торчащий из мусора старый ботинок, проводили ее сочувствующим взглядом.

Сдув пыль со старой вывески из черного стекла, она прочитала: «Книги на вѣсъ. Книжный магазинъ Ѳ. Полуектова» — и пришла в восторг от изящества некогда совершенно обычного предмета. Повернувшись к рабочим, она робко произнесла:

— Молодые люди! Можно вас спросить?..

Один из них тотчас же участливо отозвался:

— Да-да, бабуся, сейчас! — и выудил из-под груды досок несколько пустых бутылок: — Во! Больше пока нету, но к вечеру, надеюсь, еще будет!

— Ой, спасибо! — отвергла дар Мария Даниловна. — Нет, я хотела попросить вот это! — она с трепетом указала на старинную вывеску.

— Да берите, только оно тяжелое.

— Спасибо! Я только продукты отнесу… Я мигом! Вы уж не разбивайте, пожалуйста!

— Постараемся! — уверил ее один из рабочих.

— Легко! — присовокупил другой.

Отнеся покупки наверх, она не преминула спуститься и повторить восхождение, бережно обхватив вывеску, которая, разумеется, не была нужна ей практически, но напоминала о горячо любимых ею дореволюционных временах, которые она сама, ввиду достаточно позднего рождения, не застала, но неплохо знала по воспоминаниям диссидентов-родителей и оттого питала сентиментальную привязанность ко всему связанному с их молодостью…

Выгрузив вывеску в коридоре, она немедля приступила к более важным занятиям.

Она прошла на кухню и вывалила в раковину несколько килограммов крупной черной редьки — самой дорогой и самой качественной из продаваемых на рынке. Тщательно вымыв ее, она подключила к сети электросоковыжималку и до последней капли отжала из горы овощей сок, заполнив им несколько банок. Не давая себе отдыха, Мария Даниловна прошла в ванную, где по-прежнему находился убитый ею в процессе самообороны грабитель. Без малейших признаков содрогания или отвращения Сухова раздела его, взяла всю его одежду, освободив предварительно карманы от содержимого, решив чуть позже заняться его изучением. Сложив одежду в большой мешок, в котором уже лежали плащ цвета «хаки» и широкополая шляпа, Мария Даниловна крепко завязала его и припрятала до подходящего времени в кладовку. Затем она вернулась в ванную, уже с иголкой и тонкой шелковой ниткой, и спокойно принялась зашивать усопшему глаза, поместив предварительно под каждое веко стеклянную бусину. Полагалось же на самом деле класть туда самоцветы, но магазин как назло оказался закрыт по техническим причинам, бегать по всему городу в поисках аналогичного товара ей, нагруженной редькой, не хотелось, и грабителю пришлось удовольствоваться недорогой чешской бижутерией. Облив клеем остриженные волосы мертвеца, она пригладила их и, отойдя чуть назад, насколько это было возможно в не слишком просторном помещении, полюбовалась на свою работу. Но на этом предварительные приготовления не были закончены. Затянув какие-то невразумительные на первый взгляд гимны, она включила душ и уверенно принялась мыть покойника. С шумом лилась вода, громко звучала непривычная современному уху мелодия, четко выводимая Суховой… С последними звуками песни она выключила душ и перевернула тело на живот. Теперь ей предстояла основная часть работы.

Умело введя заранее подготовленную трубку в естественное отверстие, расположенное чуть ниже спины, она через воронку медленно принялась наполнять покойного соком редьки, продолжая громко петь странные гимны.

Время шло. Наконец, когда сок почти что подошел к концу, тело, похоже, заполнилось. Крепко заткнув отверстие, она, не прекращая петь, совершила ряд каких-то вращательных движений руками, несколько раз подпрыгнула, произвела непонятные манипуляции головой. Затем, так же резко, остановилась и замолкла. Посчитав, что на настоящий момент ее функции окончены, Мария Даниловна задернула занавеску, оставив мертвого мужчину дожидаться следующих, запланированных на более позднее время действий…

Вылив ненужный более сок, тщательно вымыв посуду, оставшуюся от таинственных процедур, она, мурлыкая под нос что-то веселенькое, наспех приготовила себе еду, быстро перекусила и тотчас же вновь взялась за дело.

Не раздумывая о том, как отнесется настоящий хозяин квартиры к разрушению его мебели, она умело разломала несколько стульев и, вооружившись инструментом для резьбы по дереву, заправски принялась вытачивать самые разнообразные фигурки, весьма напоминающие те, что выставлены в Египетском зале Государственного Эрмитажа…

Освободившись только к вечеру, оперуполномоченный Петр Алексеев направлялся на Большую Морскую — в квартиру его общего с Марией Даниловной знакомого, Петра Эриковича Эрте, дозвониться до которого он не смог, но решил все-таки попытаться разведать что-нибудь на месте. Свернув во двор и не заходя в нужный подъезд, Петруха поднял голову и с радостью обнаружил, что в окнах квартиры Эрте горит свет.

«Ну хорошо! Может, только что вернулся… Или телефон сломан… Или даже она сама там… По крайней мере хоть что-нибудь да узнаю!» — обрадовался опер и устремился наверх.

Он попал в удачный момент. Утомленная кипучей деятельностью последних часов, Сухова полулежала в кресле, безуспешно стараясь научиться выпускать дым кольцами. Оторванная от сколь интересного, столь же и бесполезного занятия длинным звонком в дверь, она с явной неохотой все же вышла в коридор и впустила гостя.

— Ой, Петруша! Как хорошо, что вы здесь! — искренне обрадовалась она. — Мне так нужна ваша помощь… Вы знаете…

Она продолжала что-то говорить, но Алексеев застыл в оцепенении. Мария Даниловна — реальная, в квартире на Большой Морской, — сама о том не догадываясь, дословно повторила фразу, произнесенную ею же, но во сне, который напрочь вылетел у Алексеева из головы с последними трелями будильника и который нахлынул теперь на него, обволакивая гнетущим ужасом.

— Я что-то не то сказала? — осеклась вдруг пенсионерка Сухова. — Что у вас такой странный взгляд?

— Ух… Нет, ничего… Задумался, — решил не вдаваться в подробности опер. — Простите, вы что-то говорили?

— Да! Да проходите, я так рада! Вот тапочки… Как все-таки здорово — отдельная квартира! — щебетала пожилая женщина. — Можно тапочки прямо в коридоре хранить, не сопрет никто… Вы не могли бы где-нибудь похлопотать? Может, мне выделят квартирку? Мне ведь много не надо, лишь бы без соседей… Ну не крайние этажи, конечно. Слышали? Сейчас ветеранов в какие-то крутые дома селят, со всеми удобствами плюс буфет и видеотека там же… У нас вон на Гражданской улице один такой заселили уже… Я бы поехала…

— Вы об этом хотели меня попросить? — удивился Алексеев, устроившись на кухне и радостно наблюдая хлопоты хозяйки у плиты, предвещающие скорое насыщение гостя.

— Нет, что вы! Это так, к слову… Я думала, вы мне в другом поможете… Кажется, вы умеете выпускать дым колечками? Научите, а? А то до седых волос дожила, а такой ерунды все не могу проделать, — кокетливо повторила она свою просьбу, высказанную еще в коридоре.

— Чего? — ошалел Петруха, не проникнувшись глобальностью проблемы. — Я? Дым колечками? Да кто вам сказал?

— Что? Разве вы не умеете? — расстроилась Мария Даниловна. — Ну, значит, я все перепутала… Путать стала, знаете ли… А, точно, вы же бросили курить!

— Бросил, — согласился Алексеев, закуривая.

— Не поняла? — удивившись, посмотрела на него Сухова.

— Ну, я твердо решил — завязываю с курением! Вот… А оно пока не может решить того же… В общем, оно со мной пока еще не завязало, но я не теряю надежды… Я ведь такой скучный тип, отвяжется, куда денется? Опять же святые отцы неоднократно указывали на пагубность сей душенеполезной привычки…

— Логично, — согласилась Мария Даниловна. — Чем вас угостить? В наличии чаек, кофеек растворимый… А хотите — яишенку сварганю?

— Хочу, — признался Алексеев. — Но завтра. То есть хочу-то сегодня, но съесть смогу только завтра…

— А, постный день, — догадалась эрудированная Мария Даниловна.

— Он самый. Так что кофе с булочкой подойдет. Пойду руки помою? — Петруха встал и направился в ванную.

— Мыло, полотенце, все найдете! — уверила его хозяйка.

— Легко! — Петруха включил свет. Вместо того чтобы зажглась лампа в ванной, неожиданно вся квартира погрузилась в темноту.

— Ах, черт! Пробки вышибло! — догадался опер. — Где тут у него пробки? — Он побрел по коридору, освещая путь маленьким пламенем зажигалки. — Ага. Вот. Порядок. — Счетчик ровно загудел, и в квартире снова стало уютно.

Алексеев снова подошел к ванной, надавил на выключатель… В помещении по-прежнему было темно.

— Так и есть — лампочка перегорела! Знаете, где поискать запасные? — крикнул он снующей по кухне хозяйке.

— Поищем! — уверила она его. — Секундочку, Петр Алексеевич, помогите мне, пожалуйста!

Петруха подошел к ней:

— С удовольствием!

— Откройте, будьте так любезны, эту банку! Так туго закручена… — объясняла Мария Даниловна. — Можно, конечно, открывашкой подцепить, но тогда крышка повредится, в следующий раз не закатать будет… Герметизация нарушится… У меня артрит, не могу сильно руки поворачивать… то есть напрягать… А у вас если открутить не выйдет, можно в кипяток опустить, только я выйду, потому что страх как взрывов боюсь… Однажды у меня прямо в руках банка лопнула… Я так пугаюсь резких звуков… Даже когда воздушные шарики лопаются…

Петруха морщился, но тактично не обрывал болтушку. Он без особых усилий вскрыл банку, поставил ее на стол и, облизнувшись, вновь направился в коридор.

— Может, в кладовке есть лампочки? — вопросил он. — Вам не попадались?

— Ох… — присоединилась к поискам пожилая женщина. — Где-то попадались, но где? — Она заглядывала в коробки, ящички и шкафы. — Может, вообще не здесь, а у меня, в Спасском… Что-то с памятью моей стало…

— Все, что было не со мной, помню! — подсказал опер.

— Да! Откуда вы знаете? — испугалась Мария Даниловна. — Вы знаете, у меня порой такие странные воспоминания, видения…

— Очень интересно! Позже расскажете! — предложил опер, стоя на взгроможденных один на другой стульях, на цыпочках пытаясь дотянуться до самой верхней полки кладовки.

— Что, простите, вы сказали? — крикнула Сухова, не расслышав фразу, глухо донесшуюся из недр встроенного шкафа.

— Потом рас… Блин! — плюхнулся с высоты Петруха. Удар, вызванный падением, был смягчен большим мешком с чем-то мягким, расположенным в самом низу кладовки.

— Ой! Вы сильно ушиблись? — участливо спросила хозяйка.

— Да нет, пустяки, дело, как говорится, житейское, — обрадовал ее гость. — Хорошо, тюк этот валялся…

— Будем еще искать? — напомнила она. — Может, попробовать в комнате?

— Давайте, — согласился Алексеев. — Сколько вы тут еще собираетесь гостить? Неудобно ванну-то принимать в темноте…

Они вошли в комнату, и Петруха изумленно уставился на покрытый стружкой пол.

— Что это? Хм, я ведь, знаете, к вам вчера заходил, искал вас, так там тоже стружка… Выпиливаете что-то?

— Да… Сама не знаю, что это на меня нашло! — искренне засмеялась Мария Даниловна. — Как жизнь скучна, когда боренья нет!

— Да я открыл же вам банку вроде бы? — с недоумением спросил Алексеев.

— Да не варенья, а боренья! Это фигурально! Закончились наши с вами розыски преступников, а я уже так привыкла время не без пользы проводить… А знаете, поделки, оказывается, так интересно! Хотите покажу, что получилось?

Алексеев не успел ответить, нагло перебитый пронзительно засвистевшим чайником. И гость, и хозяйка дружно поспешили на кухню, не в силах более выносить отвратительный свист.

— Ну ладно, — помотал головой Петруха. — Руки-то я так и не помыл!

— Хотите, можно и кухне, раз в ванной темно, — предложила Мария Даниловна. — Только здесь мыла нет! Представляете, я даже все не могу привыкнуть: посуду они моют в машине, удобно — заливаешь раствор вот из этой баночки… А я так боюсь техники, тем более незнакомой… мою по старинке, сама, лью эту жидкость — и ничего, нормально… Хотите, вам на руки налью?

— Не знаю… — как-то задумался опер. — Я вообще-то так перемазался в этой кладовке…

— А можно иначе! — нашлась Мария Даниловна. — Вот свечка, сейчас… — выдвинула она ящик стола. — Пойдемте, я посвечу вам!

Они последовали в ванную. Не обратив никакого внимания на плотно задернутую занавеску, Петруха при неярком свете огня спокойно умылся и даже почистил щеткой одежду. Насухо вытерев руки, он наконец уселся за стол и набросился на угощение.

— А вот скажите, Мария Даниловна, — утолив первый голод, не спеша начал он. — Отчего это вы так резко сменили место жительства? Мы же вроде виделись на днях, вы не говорили, что собираетесь переезжать?

— Не говорила, верно, — кивнула Сухова, поглощая который уже по счету бутерброд с вареньем. — Да как-то так уж получилось… Давно следовало бы… Петр Эрикович уж, поди, недели две у себя в деревне? Скоро, наверное, и вернется? Сразу надо было — уж так соседи осточертели, видеть их не могу… А тут — не успею от них отдохнуть, и снова к тем же постылым рожам возвращаться…

— Да… Коммуналка — дело такое, — согласился Алексеев, не увидев ничего предосудительного в желании пожить в отдельной квартире хоть недолго. — Ну хорошо. А как ваши зубы? — гнул он свою линию.

— Зубы? — удивилась Мария Даниловна. — Нормально. Ах зубы! Вы имеете в виду, точно! Я же жаловалась на них! Вот голова дырявая! Ничего, не беспокоят…

— В поликлинику не обращались?

— Нет, — удивленная настойчивостью собеседника, ответила Сухова.

— Совсем-совсем? Ни в какую, ни в какую? — не верил опер.

— Да что с вами? Совсем! Ни в какую! А что, много их, что ли? У нас на улице, по крайней мере, одна — районная. Ну да, признаюсь, зашла я туда как-то… летом еще, кажется… Номерки не давали, надо в начале смены подходить… Ну, прочитала я от нечего делать фамилии врачей… Вы только подумайте! Кто там работает!

— Кто? — не понял Петруха. — Понятно, стоматологи!

— «Стоматологи»! — возмущенно передразнила Мария Даниловна. — Такое ощущение, что их нарочно, по фамилиям, набирали! Я запомнила — вы только послушайте: доктор Померанцев… Помереть в кресле хотите — ну тогда и обращайтесь на здоровье…

Алексеев засмеялся:

— При чем здесь «помирать»? Фамилия «Померанцев» — от слова «померанец», что означает «апельсин», горький плод вообще… Старое название… Типично искусственное образование — в церковной среде пару веков назад будущим священникам нередко давали благозвучные, с их точки зрения, фамилии взамен старых, не приличествующих духовным лицам… Нехорошо, к примеру, будущим пастырям быть… ну не знаю… Скоблей какой-нибудь… или Култышкиным…

— Ну, допустим, — нехотя согласилась собеседница. — А другие? Доктор Умрихин! Там же! — И, не давая Петрухе пуститься в этимологические дебри, уверенно продолжала: — Доктор Застенкер! А также доктор Лонгерман и доктор Некрутман! И в их же компании доктор Халявко! Хотите полечиться? Я — нет! Да, и еще доктор Малышко — целых два!

— Ну, Малышки-то чем вам не угодили? — развеселился Алексеев. — Нежно и трогательно. Я их видел — две милые сестренки, обе где-то под метр восемьдесят… А Халявко вообще замечательный врач — я сам только у нее лечусь!

— Еще кофе? — сердито перебила пристыженная хозяйка.

— Да, пожалуй, — согласился опер, уже сытый, но не задавший еще всех вопросов. — Хорошо, закроем зубную тему… А вот ответьте, пожалуйста: что вы делали вчера в шестнадцать двадцать две?

— Возможно… Ну, скорее всего, то же, что и в шестнадцать двадцать одну, — неуверенно произнесла Сухова.

— А именно? — напрягся опер.

— Думаю, что спала. Сморило как-то днем… Давление. Я такая чувствительная теперь стала… Магнитные бури за версту чую…

— За какую еще версту? Спали, говорите? Чушь! Вас видели на Садовой! Напротив «Океана»! Ну так как, вспоминаете или помочь? — Напряжение тяжелого рабочего дня дало себя знать: несвойственное обычно достаточно деликатному Алексееву раздражение выплеснулось наружу.

— А, возле «Океана»! — отчего-то просияла Мария Даниловна. — Ну, это-то я помню… На часы, правда, не смотрела…

— А куда тогда вы смотрели?

— Ну… на эту… сантехнику, с позволения сказать… фирменную… У ж так она мне нравится… Так бы сидела и сидела, будь все это у меня дома установлено… Но соседи эти идиотские… Ведь даже накопи я на эдакие комфортабельные удобства… Нет, не подумайте, у меня левых доходов нет! Но гипотетически… Накоплю, установим… Так они, гады, мигом все зас… Загадят, — добавила она тихо.

— Ох… — ужаснулся Петруха. — Ну вы и трепло! Извините за выражение… Хорошо, а в обувном, напротив, не были?

— В обувном — не была. Скажу честно. А что, надо было? Я тут удачно в «секонд-хэнде» ботиночки приобрела, недорого, и такие удобные, ну прямо по ноге… Натуральная кожа… Хотите, покажу?

— Нет, — решительно заявил Алексеев, но, заметив ее огорчение, мягко добавил: — Позже.

Они закурили, и Петруха напряженно размышлял: «Н-да… Если она и притворяется… Какая же хорошая актриса! Ни малейшей тени смущения, отвечает явно искренне, пытается вспомнить… А с реальностью как-то не согласовывается… Значит, одно из двух — или врет, или действительно это не она! Ну, теперь-то можно вот что предложить…» И он предложил:

— Мария Даниловна, я могу на вас рассчитывать? Сможете мне помочь?

— Безусловно, — кивнула та. — Ой, ну что ж вы не смотрели? Колечко было! Фу! Фу! Уф! — принялась она дуть, но уже безуспешно.

— Видите ли, — не обратив внимания на ее неуместную выходку, продолжал Алексеев, — совершено одно преступление, и мы подозреваем неизвестную пока особу ваших примерно лет…

— Да что вы говорите! — всплеснула руками Мария Даниловна, чуть не опрокинув пепельницу. — Быть не может! Седина в голову — бес в ребро? Да кто же из моих ровесниц решится! Хотя… может, бомжиха какая-нибудь? А что, вполне… На днях вот с соседкой на лестнице разговорилась… Господи! Из подъезда среди бела, можно сказать, дня сперли низ от коляски! Верх она дома хранит, целиком тяжело таскать, а низ — остов с колесами — приковывает к батарее велосипедным замком… На второй день — перекусили и были таковы! Ну скажите, не беспредел ли? Я ей посоветовала в милицию обращаться… Правильно?

— Правильно, правильно, — машинально согласился опер, думая о своем. — Что? Куда обратиться? Сейчас, ну что же вы, давайте бригаду вызовем, весь город на ноги поднимем в поисках остова от коляски!

— Подумаешь! — надулась собеседница. — Она, между прочим, будущего гражданина растит! Или гражданку, забыла спросить… И еще — честный налогоплательщик! А вам, конечно, не до того…

— Да ладно вам, — примирительно отмахнулся Петруха. — Знаете, я бы не прочь коляску вашу поискать, если бы с меня другие дела сняли… Вот, к примеру, зверски убиты два инкассатора, похищена значительная сумма денег… Их семьи, их товарищи по работе будут скорбеть… А я — искать остов коляски… Понимаете?

— Да, — кивнула Мария Даниловна. — Извините… А все-таки страшно далеки вы от народа! Пока вы свои коррупции-мафии там всякие разыскиваете, кто-то, может, в петлю лезть от украденного кошелька с последней тысячей… Или от невозможности выкатить погулять малыша…

— Претензии к советской власти! — буркнул Петруха. — Это я всегда так говорю… Советской власти уже нет, а все говорю и говорю… между прочим, и раньше, тогда тоже не боялся — говорил!

— Не волнуйтесь, — заботливо взглянула на него Сухова. — Переутомились вы, Петруша… В отпуск бы… Или в деревню… грибочки пособирать, ягодки… Рыбу…

— Рыбу… — кивнул Алексеев. — Спасибо. Не надо. В общем, так: согласны помочь? Хорошо. Завтра мы будем опознание проводить… Подозреваемая, к сожалению, так пока и не найдена… Но делать что-то надо… Чем больше мероприятий организовал — пусть с нулевым результатом, — тем больше, выходит, отработал версий… Так и запишем: свидетели никого не опознали… Будем работать в других направлениях… Так придете?

— Приду, конечно приду! — обрадовалась собеседница. — Только какой же я свидетель? Я у «Океана», кажется, была до обеда… Даже этого точно не помню… А уж кого опознавать надо — ума не приложу!

— И не надо! По крайней мере здесь! Не вы, а вас будут опознавать! — ляпнул Алексеев и тут же поправился: — В том смысле, что мы пригласим сходных с вами особ, свидетели глянут и скажут ну что-то типа: «Не… У той ноги длиннее были». Хотя это они как раз вряд ли скажут… Ну типа: «Ростом выше… Нос крючком». Ну не знаю, в общем, что они скажут… Договорились?

— Конечно! Во сколько подходить?

— Сидите дома в первой половине дня! Я за вами зайду. Так будет вернее, — ненавязчиво убеждал ее Петруха.

— Ладно. А как одеваться? Что-то особенное нужно?

— Быстро. Других критериев нет… Хотя… У вас есть что-нибудь этакое… — Алексеев начертал расплывчатые фигуры в воздухе. — Ну шляпа, длинный плащ…

— Кажется, нет, — нахмурилась Мария Даниловна. — Представьте себе, я была уверена, что было что-то такое… Но никак не могу найти… Должно быть, соседи сперли… Попадись мне эта советская власть!

— Да? — задумался Алексеев. — Хотя… поди найди плащ в Питере! Весь город в плащах… А в чем же тогда ходите? Мерзнете?

— Да я тут нашла у Петра Эриковича в шкафу… пиджачок такой стильный… Так понравился… Теплый и даже, как мне кажется, модный. Я, правда, не уверена…

— Ну хорошо! — оборвал ее опер. — До завтра. Будьте дома.

Мария Даниловна проводила гостя, заперла дверь, вымыла посуду и собралась в одиночестве и скуке провести оставшееся время. Несмотря на поздний час, спать ей не хотелось; она устроилась в кресле и собралась скоротать вечер за вязанием, но не могла найти ни спиц, ни начатой несколько дней назад варежки. Печально покачав головой, она выглянула в окно. На улице было темно и немноголюдно. Окна квартиры выходили на две стороны, и Сухова, перейдя в соседнюю комнату, внимательно осмотрела мрачный двор, тьма в котором не рассеивалась, несмотря на несколько освещенных окон флигеля.

«Пора! — пришло в голову ей. — Ну что, ты там, голубчик?» — Она заглянула в ванную, взгляд ее наткнулся на занавеску. Щелкнув выключателем, она поморщилась: свет не зажигался. «Лампочка, что ли, перегорела? — раздосадовалась Мария Даниловна. — Как некстати! Не то чтобы я боялась темноты… Или боюсь… Неприятно как-то…» Осветив коридор и прижав скамеечкой дверь в ванную, чтобы та не закрылась, Мария Даниловна вошла внутрь, решительно отдернула занавеску и с жалостью посмотрела на труп. «Ох, бедолага! — мысленно вздохнула она. — Кабы я заранее к твоему погребению готовилась… Ну где, скажи ты мне, я за пару часов в этом проклятом городе разыщу натровый щелок? А без него… как без рук… Да… Ну ничего… Песочек тоже подойдет… Где-то я видела? А, тут же, во дворе! Вряд ли они за семьдесят-то дней такую гору уберут… К тому же, может, ты и раньше до кондиции дойдешь… Климат-то иной… Как процесс пойдет? Вот на тебе и узнаем… А за это время я все остальное необходимое прикуплю… Чем заполнить тебя — найдем, это самое простое… Внутренности не нужно будет в канопы упаковывать, раз уж мы с тобой договорились, что по третьему разряду… Редька — штука крепкая, все разъест… Будешь пуст, как пузырь… Вот… Так что остаются амулеты — ну, это за мной, будь уверен… Маски, пектораль — все будет… А бинтов-то сколько же на тебя уйдет? — Она в задумчивости воззрилась на покойника. — Ладно. В путь. Надеюсь, что душа Ба вовремя прилетит к тебе и ты не заблудишься в Дуате, найдешь дорогу в Великий Чертог Двух Истин… Вряд ли при своей грешной жизни ты выучил все нужные заклинания… Без меня тебе не избежать опасностей в том пути… Ничего, я все тебе положу… все подготовлю… позабочусь…»

Пенсионерка Сухова легко подняла убитого, взяв его на обе руки, как спящего младенца, и, чинно шагая, медленно вышла из квартиры и осторожно спустилась вниз. Несмотря на темноту во дворе, она хорошо все видела. Бережно опустив ношу на землю, Мария Даниловна на удивление быстро вырыла руками с краю песочной кучи достаточного объема нору, погрузила в нее усопшего и тщательно забросала его песком — так, что он оказывался в самой глубине песчаной горы, едва заметно передвинутой…

С чувством выполненного долга она вернулась домой и заснула.

…Откуда-то спереди пахнуло водой, и Мария Даниловна вышла на берег. Перед ней расстилалась гладь широкой реки.

Стояла чудесная ночь. Было тихо. Слегка разрезав неподвижные воды и прошуршав по песчаной кромке, длинная и узкая лодка уткнулась в берег у самых ног пенсионерки Суховой.

Веселый негр, окинув ее взглядом, очень быстро произнес:

— Эй-мэм-ну-что-будем-ехать-на-тот-берег-или-нет?

«Интересно, будем или нет?» — задалась вопросом пожилая женщина.

Она в раздумье почесала голову и неуверенно кивнула:

— Ну давай, будем…

Она заняла место; легко оттолкнувшись, негр направил лодку в темноту. Мария Даниловна удивленно озиралась вокруг, но ничего не видела. Негру же, напротив, не хотелось молчать:

— Мэм-неплохая-погода-стоит-сегодня?

— Не так ли, — согласилась Сухова.

Озадаченный ее ответом, собеседник на некоторое время притих, затем спросил:

— Надолго-к-нам-мэм?

Озадаченная в свою очередь его вопросом, она уточнила:

— А куда — к вам?

— К нам… в город… — он широко улыбнулся, обнажив два ряда блестящих белых зубов, и, приблизив свое лицо почти вплотную, тихо произнес:

— В Город… Ме-е-ертвых!!!

Одновременно с этими словами нос лодки уткнулся в песок. Мария Даниловна испуганно обернулась. В лунном свете над пустыней возвышались огромные пирамиды, ниже вершин каждой из которых светился глаз. Все видимое пространство вокруг было странно-зеленого цвета, хотя иных источников освещения, кроме самой обычной, привычной луны, пенсионерка Сухова не обнаружила.

Со всех сторон вдруг выскочили веселые египтяне в разноцветных маленьких бумажных колпачках и, осыпая ее серпантином, дудели во всякие дудочки и свистелки. На все голоса они кричали ей, приветливо и зазывно размахивая руками:

— Добро пожаловать в Город Мертвых!

Прямо перед путешественницей возникла многолюдная толпа с бенгальскими огнями, фонариками и огромными, ярко-желтыми тыквами, почему-то без уже ставших привычными вырезанных в них отверстий для глаз… Над толпой возвышался колоссальных размеров плакат: «Happy Birthday!»

— А у кого день рождения? — вгляделась Мария Даниловна в веселые лица, ища виновника торжества, на секунду забывшая о мрачности окружающей ее обстановки и приготовившаяся подключиться ко всеобщему празднику. Все смотрели на нее, кивали, улыбались, подмигивали…

«Хм… Как сообщить им, что они меня с кем-то спутали? Разве у меня сегодня день рождения?» — подумала она.

К ней подскочил человек, одетый в штанишки Микки-Мауса и с головой шакала:

— Хай! Поздравляю! Ты сегодня родилась у нас, в Городе Мертвых… Присоединяйся к вечеринке!

Перед не успевшей опомниться пожилой женщиной проплыл большой торт, покрытый глазурью, украшенный множеством свечек и ярко горящими бенгальскими огнями. Мария Даниловна нахмурилась, пытаясь сосчитать свечи, но постоянно сбивалась и начинала сначала. Взгляд ее опустился чуть ниже, и она с ужасом увидела, что каждая свечка воткнута не в аппетитное безе, как показалось ей сначала, а в человеческий череп… Торт на глазах увеличивался в размерах, черепа были уже размером с настоящую человеческую голову, и в каждой пустой глазнице загорелся огромный зеленый глаз, пронзающий ее наводящими страх лучами…

Микки-Шакал, ткнув себя в грудь большим пальцем, весело продолжал:

— Я — Анубис. Я покажу тебе, как здесь прекрасно! Пойдем за мной! — Он схватил ее за руку и увлек куда-то.

Они оказались перед каменными вратами, охраняемыми двумя чудовищами. Мария Даниловна вздрогнула и резко отстранилась, почти столкнувшись с ними.

— Боишься? — усмехнулся Анубис. — Наплюй! Это так, туристов гонять, нечего зря шастать… Вон этот — забыла? Я напомню… Ну короче, который со змеиной головой — Нехебкау, а тот, что с волчьей, — Упуаут… Привратнички-с!

— Я… Я, кажется, должна им что-то сказать? — залепетала Мария Даниловна. — Это… Ну как его… О великий владыка Дуата Осирис! Я пришел, то есть пришла, обрести блажен…

— А, да брось ты! — засмеялся Анубис. — Так давно к нам никто не приходил… Они уже сами забыли, что ты им должна сказать… Пропустите, это со мной! — властно выкрикнул он. Ворота остались неподвижными. — Во блин, опять заело! — разозлился Анубис и, достав кредитную карточку, умело просунул ее в щель возле замка. Раздался щелчок, створки медленно, но верно поползли в разные стороны. Пенсионерка Сухова украдкой засунула шпильку обратно в прическу, — второй из известных ей понаслышке способов проникновения внутрь при отсутствии ключа не пришлось даже предлагать…

За воротами они сели в маленький белый автомобиль, который что-то напоминал Марии Даниловне. Оглянувшись, она увидела за сиденьями сумку с клюшками для гольфа. Не успев даже четко сформулировать в сознании мелькнувшую смутную догадку, она ощутила какое-то неудобство. Привстав, Сухова обнаружила, что пренеприятнейшим образом приклеилась к сиденью посредством выплюнутой кем-то жевательной резинки. Она собралась было расстроиться, но отвлеклась, машинально запихнув в рот огромную горсть горячего еще попкорна, сунутого ей только что кем-то, исчезнувшим так стремительно и не успевшим остаться у нее в памяти…

Автомобиль внезапно оказался на рельсах и, набирая темп, помчался по извилистым американским горкам. У Марии Даниловны перехватило дыхание, она зажмурилась, не в силах наблюдать крутую траекторию их пути… Сердце ее то билось в учащенном ритме, то замирало, перемещаясь, казалось, в пятки… Поддавшись присущему ей любопытству, она приоткрыла глаза — рядом с ней по-прежнему восседал ее веселый спутник, на шакальей голове которого довольно нелепо смотрелись наушники плейера… Он чуть раскачивался, наслаждаясь слышной только ему одному музыкой и, похоже, получая удовольствие от острых ощущений поездки по горкам… Что-то странное показалось ей вокруг. Она внимательно вгляделась и с удивлением констатировала, что автомобиль уверенно мчится — высоко вверх, резко вниз, круто налево, внезапно направо, — но не по рельсам, а по каким-то белым полосам… Она оглянулась — там, где они уже проехали, белые рельсы обвисли и трепетали на ветру, как ленты… Они уже двигались по какому-то туннелю, все стены которого были разрисованы и исписаны, но, пролетая мимо на сногсшибательной скорости, пожилая женщина никак не могла ухватиться взглядом ни за одно изображение… «На, держи!» — повернувшись, сунул ей что-то в руки Анубис. «Что это?» — сразу же вопросила она, удивленно вертя фигурку маленького деревянного человечка, изящно выполненную в египетском, казалось бы, стиле, но с противогазом на голове… «Бог воздуха Шу! — пояснил, оскалив звериную пасть, ее проводник. — Сейчас на нас посыплются раскаленные угли… Да не стремайся ты, это спецэффекты, они светят, да не греют! Переживем! — Он загоготал, и сам, вероятно, понимая неуместность этого слова в Городе Мертвых… — Ну а после тебя должен душить и выедать тебе глаза ядовитый дым… А ты как думала? Запростяк, на халяву прокатиться? Дым будет реальный… Душный, я бы сказал… Но с этим — проедешь как миленькая! Легко!» Заметив невеселое выражение лица путешественницы, Анубис продолжал: «Да брось ты киснуть! Сейчас вообще одно фуфло, а не дорога! Как не фиг делать! Вот раньше и драконы бы тебе попались, и демоны бы наехали, и змеи бы искусали… Одними бы заклинаниями не отделалась! Еще вагон фенек за собой тащить бы пришлось — на каждую напасть по амулету… Гы!.. Замри! Отомри! Все, сдавай реквизит обратно! — Анубис отобрал фигурку бога Шу. — Проехали „черемуху“. Вон там — да поздно, проскочили уже! — ариты! Комнаты, можно сказать, отдыха! Да нам незачем, не особо и напрягались, верно ведь? Теперь уж недалеко… Главное, в поворот вписаться… У-ух!» Резко свернув в один из множества изгибов, автомобиль остановился перед глухой кирпичной стеной.

Посредине нее, вероятно, некогда была прибита массивная мраморная доска, о которой теперь напоминал более светлый, не покрытый таким плотным слоем копоти, как остальные кирпичи вокруг, прямоугольник… Вместо нее теперь на поверхности виднелись два листочка желтоватого цвета, удерживаемые яркими магнитными прищепками.

«Великий Чертог Двух Истин», — прочитала на одном из них Сухова. «In God We Trust», — извещал другой. Непонятным образом пройдя сквозь стену, они двигались по плохо освещенному коридору, постоянно шарахаясь от злобно шипящих змей, обвивающих массивные колонны, пока не вступили в зал Суда.

Наполняющие просторное помещение с золотыми стенами боги, спешно бросив посторонние занятия, стремительно заняли отведенные им места, разделившись на две группы. Кто-то уже был в подобающем случаю головном уборе, украшенном пером, иные только водружали убор на себя. У одной из богинь перо сломалось, и она, выругавшись сквозь зубы, извлекла откуда-то из складок одежды прозрачную клейкую ленту и наспех устранила повреждение…

В самом центре на высоком троне восседал, по-видимому, судья, держащий в руках какую-то крючковатую палку и что-то наподобие метелки. Лицо его плавно перетекало в темную и узкую, сходящую на нет где-то в районе груди, бородку. Глаза были скрыты круглыми ленноновскими очечками с непрозрачными стеклами. Едва заметив Марию Даниловну, он подскочил и диким голосом закричал:

— Какой кретин ее сюда притащил?!

— Но, Великий Осирис… — начал было Анубис, сменив свойственный ему до того развязный тон на заискивающий.

— Молчать! — перешел на визг Осирис. — Ты уволен! Вы все уволены! — Боги, изумленно переглядываясь, зашептались. Судья продолжал: — Да! Ты, ты, ты… Все! Все уволены! Я разрываю контракты! — Он яростно схватил свитки папируса и принялся их раздирать.

— А профсоюзы? — подал голос один из уволенных.

— Имел я ваши профсоюзы! — взвизгнул Осирис, продолжая осыпать зал мелкими кусочками папируса. Закончив, он воздел руки и воскликнул:

— С кем? С кем я работаю?!!

Боги воздержались от ответа на риторический вопрос, оставшись при своих мнениях.

Еще раз взглянув на Марию Даниловну, Осирис скомкал очки, приблизил к незваной, как оказалось, гостье свое лицо и тихим грозным шепотом, переходящим в крик, произнес:

— Вон! Во-о-он отсюда!!!

Недоуменно пожав плечами, пожилая женщина с достоинством развернулась и направилась к выходу, стараясь не думать о предстоящем ей головокружительном пути обратно.

— В шею ее! — продолжал брызгать слюной Осирис.

К ней потянулись тысячи рук, жаждущих выполнить приказ в надежде вернуться на работу…

— В шею! В шею! — раздавались визгливые голоса отовсюду. Ее грубо вытолкнули за двери… Под ней оказалась бездна. Успев заметить это, Мария Даниловна тут же полетела вниз…

Она все летела и летела… Рядом с ней пристроился молодой очкастый студентик, который, лежа на спине, листал какую-то книгу и говорил гнусавым голосом:

— Знаете ли вы, многоуважаемая, что, по профессору Фрейду, полет во сне означает половой акт?

Подмигнув ей, юноша взмахнул руками, тут же превратившимися в крылья, и полетел куда-то в сторону, отшвырнув свою книгу.

Изменив траекторию полета, книга настигла Сухову и, медленно проплыв перед ее глазами — так, что та успела прочитать название: «За фасадом масонского храма», — развернулась и больно шлепнула Марию Даниловну по голове… Она вскрикнула, падая все быстрее…

Пенсионерка Сухова проснулась на полу. Опрокинутый торшер все еще горел, хотя в нем уже не было необходимости — комната щедро была залита лучами неяркого осеннего солнца…

Оперуполномоченный Алексеев и пенсионерка Сухова, свернув с Исаакиевской площади, бодро продолжали путь по Вознесенскому, направляясь на опознание. По дороге Петруха бегло вводил спутницу в курс дела.

— Это, если признаться, большая удача, что вы согласились посидеть… Сами подумайте, — да вон, к примеру, по той стороне, видите? — идет гипотетически подходящая нам женщина — немолодая, аккуратная… Так же и свидетели преступницу описывают…

— Догнать? — встрепенулась Мария Даниловна.

— Попробуйте! — усмехнулся опер. — И что дальше? Вы скажете ей, что она здорово похожа на преступницу и потому ей оказана большая честь потерять час драгоценного времени, помогая следствию? Да она, скорее всего, покрутит пальцем у виска, пошлет вас… в лучшем случае именно в отделение милиции… Скажет, что в «Сезоне» распродажа сосисок, у которых вечером срок годности истекает, и что туда-то она и спешит… Это ведь жуткая проблема — подобрать подсадных…

— Да что вы? — изумилась пожилая женщина. — Быть не может! Любой честный гражданин должен сознавать ответственность…

— Ну-ну, — усмехался Петруха. — Идеалистка вы!

— Сколько еще человек вам не хватает? — деловито спросила Мария Даниловна.

— Ну, одной вашей ровесницы было бы достаточно, — сообщил опер. — Взяли вчера одну даму, с лицом без определенного места жительства и, естественно, занятий… Все-таки инкассаторы… Тут запросто не отвертишься, нужно деятельность развивать… Тетка-то — смех! — почти карлица, ежу понятно, что не та, да не повезло ей — одежду себе подобрала не в стиле… В длинном плаще была — ну ровно та убийца!

— Плащ — это уже полдела! — кивнула собеседница.

— Вы серьезно? — поднял одну бровь опер. — На самом-то деле ясно, что она ни при чем… Говорит, что плащ на помойке нашла еще весной… Скорее всего, так и есть, ну и хрен с ней. Отработаем версию, комар носа не подточит…

— Хотите спор? — перебила его спутница, заметив, что теоретически пригодная в деле опознания пожилая женщина двигалась совсем неподалеку от них, выйдя из какого-то магазина.

— Спор? О чем и на что?

— Ну, на что… На кагор! Сможете достать? — загорелись глаза у Марии Даниловны.

— Ну, допустим… Это если я продую! А вы что на кон поставите?

— Я?.. Ой, свернет сейчас! Порадую вас, найду чем! Итак, спорим, что я ее уговорю? — ринулась Мария Данил овна за женщиной.

Алексеев недоверчиво хмыкнул и, остановившись в ожидании исхода уговоров, закурил. На другой стороне проспекта пожилые женщины о чем-то беседовали, вначале степенно и неуверенно, затем все более оживленно, точно две старинные приятельницы.

«Ну что они там так долго? — с раздражением подумал Петруха, взглянув на часы. — Или согласна, или нет. Чего еще-то обсуждать? Пойти, что ли? Напомнить, куда мы с утра собрались? Может, она забыла? Или испорчу все? А может… вон еще тетка бредет… Ее, что ли, сагитировать? Нет, фиг согласится… С авоськами… Рыбий хвост выглядывает… Такая если и пойдет, так все вокруг рыбой провоняют… Или…» Он принялся озираться в поисках альтернативных кандидаток и не заметил, как к нему подошли две улыбающиеся старушки.

— Познакомься, Петечка, — активно подмигивая оперу, озадаченному ее неожиданной фамильярностью, ласково произнесла Мария Даниловна. — Вот, голубчик, как ты и просил… Это — Анна Егоровна Загребина, согласна нам помочь… Представляешь, мы тут разговорились, оказалось… Ну просто невероятно! Данила Антонович — ну, мой папенька и твой, соответственно, прадедушка… ты его, конечно, не помнишь… И отец Анны Егоровны — Егор… Михайлович, да? Так вот, они в одной гимназии учились! Она тоже всю жизнь в нашем районе так и прожила… Ну прямо как я…

— Как здорово! — поспешно согласился, не до конца разобравшись в бурном словесном потоке, льющемся из уст Марии Даниловны, Алексеев. — Давайте, когда все закончится, поболтаем, стариной тряхнем… У нас дома, согласна, бабушка? — Веселые огоньки заплясали у него в глазах, когда он, пристально взглянув в лицо Марии Даниловны, задал последний вопрос. — А сейчас нам надо спешить! Как хорошо, Анна Егоровна, что вы согласились… Пойдемте, это, надеюсь, ненадолго… Здесь уже совсем рядом…

Они вывернули на Садовую, и вскоре уже пожилые женщины в компании понятых внимательно выслушивали свои права и обязанности, монотонным голосом произносимые молодым следователем с безнадежно скучающим лицом.

Мария Даниловна и Анна Егоровна примостились на диване, продолжив увлекательную беседу. Инспектор Маркин, приведя из камеры задержанную накануне «подозреваемую» особу, уличенную в ношении длинного плаща, предложил ей также занять место среди подсадных, попросив заодно последних некоторое время не разговаривать. От бомжихи отвратительно пахло, и Анна Егоровна, которой понесчастливилось сидеть рядом с ней, отвернулась, похоже, сожалея о необдуманном решении помочь следствию. Мария Даниловна, которой повезло чуть больше, с нетерпением ожидала начала процедуры, в которой ей еще никогда не приходилось участвовать.

Заранее проинструктировав первого из приглашенных свидетелей, мужчину средних лет, инспектор пригласил его войти.

Тем же безразличным ко всему голосом предупредив Александра Ивановича Прохоренкова об ответственности за дачу ложных показаний, следователь предложил ему внимательно посмотреть на сидящих людей и сообщить, не узнает ли он кого-нибудь из них. Александр Иванович принялся мерить шагами пространство кабинета, останавливаясь возле каждой из женщин и пристально с ног до головы оглядывая их и затем продолжая свое движение. Это длилось достаточно долго. Маркин, потеряв терпение, встал и тоже немного прошелся.

— У меня есть некоторые соображения, — неуверенно сообщил наконец свидетель.

— Ну? — напрягся инспектор, застыв возле дивана.

— Только… трудно, вообще-то… она же в шляпе была…

— Ну вот опять все сначала! — рассердился Маркин. — Не похожи — так и скажите. Похож кто-то — тоже так и скажите… А что толку-то от этого — «не уверен»… «вроде бы…».

— Похожа! — сверкнув глазами, твердо заявил Прохоренков.

Он сверлил глазами вжавшуюся в диван Марию Даниловну. Ту захлестнул ужас: «Я? Я похожа? Я — на преступницу? Я убила инкассаторов? Да он что, с ума сошел? Эх, Петруха… Вот не ожидала такой подлости… Заранее сговорился с мужиком… На меня глухарь решил повесить… Гад… То-то он все выспрашивал, приватизирована ли моя комната… А я-то… Ведь приватизируй мы квартиру… Дура! Могла бы… Собиралась ему комнату завещать… Молодой… Ему нужно семью устраивать… Урыла бы себя с головой… Ну, а раз с жильем ему не обломилось, он разозлился… отомстить решил… Я, значит, убила инкассаторов! Превосходно! Что еще изволите? Может, я и заложников в Буденновске взяла?.. Блин… Смотрит не отрываясь… Да мне же за это вышка светит! Сейчас заявит, что точно я! И тогда — все, смертная казнь… Ну, даже если пожизненное… Все! Конец жизни! Караул!» Она покрылась ледяным потом и задрожала, не обратив даже внимания на прозвучавшие где-то в глубине сознания слова успокоения: «Все в порядке… Все позади… Успокойся…» Мария Даниловна нервно кусала пальцы, не сразу заметив, что что-то изменилось в кабинете. Свидетель что-то сказал, отчего в неуютном душном помещении воцарилась гнетущая, недоуменная тишина.

Наконец она подняла глаза. Следователь, привстав из-за стола, отделался все-таки от скучающего выражения лица. Его вполне могли бы пригласить на съемки финального эпизода в фильме по пьесе «Ревизор». Инспектор Маркин стоял, хлопая глазами и открыв от удивления рот. Даже понятые, первые вернувшие себе дар речи, хихикали в стороне.

— Повторите, пожалуйста! — нашелся все же следователь и, вновь присев, помотал головой и произнес: — Кого из этих женщин вы узнаете?

— Кто сказал — женщин? — нахмурился свидетель. — Он! Я теперь точно узнал! Да и шляпы никакой не надо! Точно, он! — Выставив вперед руку, Прохоренков ожесточенно махал ею в сторону остолбеневшего Маркина.

— Павел Артемович, подойдите на секундочку, — подозвал инспектора следователь и прошептал что-то на ухо.

— Да трезвый! Трезвый! — громким шепотом ответил тот. — И сейчас трезвый, видно же! И тогда был! Что это с ним? Больной, что ли?

Следователь вновь что-то тихо ему сказал, и инспектор, отстранившись, с посеревшим лицом предложил свидетелю расписаться и покинуть кабинет.

Вошла вторая свидетельница — продавщица овощей. Ознакомившись со своими правами и обязанностями, она подошла к дивану и, окинув каждую из сидевших долгим взглядом, уверенно заявила:

— Типичное не то!

Инспектор, вставший, на всякий случай, спиной к окну, вынул носовой платок и попытался высморкаться, стараясь максимально закрыть лицо. Привлеченная трубными звуками, издаваемыми его носом, свидетельница ненароком повернулась, затем пристально посмотрела на Маркина и сказала:

— Вот. Это был он. Теперь я хорошо узнала.

— Галина Игоревна! — обратился к ней следователь. — Вы, как я понимаю, в показаниях заявили, что видели пожилую женщину…

— Вовсе нет! — парировала свидетельница. — Я заявила, что видела кого-то, кого можно принять за пожилую женщину! Вон, пусть он отойдет от окна! Видите? Вот такого роста и была! То есть был! А шляпу надень, так и вообще одно лицо! Я уверена! Тем более что шляпа все-таки не до подбородка была! Нос, овал лица, даже глаза… Я все же лицом стояла, не спиной же! Он! Где расписаться?

Опознание, которое должно было бы завершиться с уходом второй свидетельницы, решили продлить. Быстро сбегали в школу за мальчиком, которого поначалу не собирались привлекать к процедуре ввиду несовершеннолетия и предполагаемой бесполезности шитого, казалось бы, белыми нитками опознания.

Мария Даниловна и Анна Егоровна курили, весело воркуя о своем; следователь строчил что-то за столом, не поднимая головы, изредка с подозрением поглядывая на инспектора, на котором не было лица.

В сопровождении миловидной учительницы пришел первоклассник Коля. Поинтересовавшись с порога судьбой фотоаппарата и узнав, что скоро получит его обратно, Коля обрадовался и спросил:

— Хорошо, что вы меня позвали! Я вчера… — он чуть понизил голос, искоса глядя на учительницу, — математику не успел сделать… Только никому не говорите! — закончил он шепотом.

— Ладно, — бесстрастно кивнул следователь. — Только и ты, Коля Овчаренко… должен нам помочь… Ты ведь был тогда возле самого места преступления? Давай, не для протокола, а так… Кто-нибудь здесь похож на человека, убившего инкассаторов? Учти, что врать, то есть лгать, короче обманывать, нехорошо!

— Я знаю, — обиделся мальчик. — Нам в школе говорят…

— Итак? — заскучал следователь.

Коля, чувствуя себя центром внимания, несколько раз прошелся по кабинету, четко вымеряя шаг и заложив руки за спину. Он несколько раз останавливался взглядом на Марии Даниловне, совершенно игнорировал присутствие бомжихи и довольно пристально один раз посмотрел на Анну Егоровну, но это легко объяснилось приколотым на лацкане ее пиджака смешным маленьким значочком в форме буквы «М», с надписью внутри: «Я люблю „Муху“». «Муха», как знал Коля, был первый отечественный журнал комиксов. Удовлетворенно кивнув и наказав себе попытаться потом, когда все закончится, поклянчить значок, мальчик остановился напротив Марии Даниловны и изучал ее лицо. Ей опять стало нехорошо. «Да почему? — взывала она мысленно. — Ну что они ко мне привязались! Не хочу в тюрьму!»

Коля чуть закатил глаза и каким-то механическим голосом сообщил:

— Это не она. Здесь ее нет.

Он размеренными шагами отошел назад и, уже поворачиваясь, заметил готового провалиться сквозь землю Маркина.

— Вот он. Я его фотографировал. Я узнал, — бесстрастно сказал Коля. Миловидное и живое еще несколько минут назад личико застыло в какой-то неподвижной маске.

— Коля, тебе нехорошо? Все в порядке? — подбежала к нему учительница. — Видите же — ребенок переутомился! Им же трудно вот так сразу к школе привыкать! — набросилась она на следователя. — Все? Мы пойдем? Он все сказал, что вам требовалось?

— Все, идите, — безвольно махнул рукой тот. — Так, товарищи, надо расписаться, все свободны… Нет, гражданочка Илюхина, — резко обломал он вскочившую на радостях бомжиху. — Вы останьтесь.

— А че? Теперь-то че? Не я, они же показали! — возразила бомжиха.

— А то на вас ничего больше нет! — покачал головой следователь. — Нужно будет — отпустим, никуда не денемся… Пока вы еще задержаны!

— Во хрен! — обозлилась та. — Точно ведь, сопрут!

— Что — сопрут? — не понял следователь.

— Че, че! Макулатуру! Я набрала, только припрятала — повязали! Да ненадежно — не успела! Вот и сопрут! Эх… Столько таскала, тачкой даже обзавелась…

— Коляской! Я знаю, коляской! — вдруг закричала Мария Даниловна. — То-то я думаю — где ее видела? Она все у нас в подъезде вертелась! А потом у соседки коляску украла, чтоб макулатуру свою возить! Ручки надорвать боится! Не стыдно у детей-то брать? Вредительница! Стрелять таких надо!

Собиравшаяся поначалу все отрицать, Илюхина, не выдержав сокрушительного напора, сдалась и созналась:

— А чё она там стояла? Они себе еще купют — им на то пособие и плотют! А мне на чем-то надо возить! Во тебе! — Неожиданно она подалась вперед, выставив заскорузлую фигу пенсионерке Суховой.

Сделав вид, что ее все это абсолютно не касается, Мария Даниловна, откланявшись, взяла под руку свою новую подругу, Анну Егоровну, и обе дамы чинно покинули кабинет.

— Павел Артемьич! — окликнул собравшегося слинять инспектора следователь. — Това… Гражданин Маркин! Останьтесь!

Пожилые женщины ожидали зеленого сигнала светофора, когда из дверей отделения милиции, запыхавшись, выскочил Петруха. Анна Егоровна, стукнув пальцем по циферблату часиков, кивнула и поспешила на переход, а Мария Даниловна, развернувшись, двинулась навстречу Алексееву.

— Ну как все прошло, удачно? — издалека обратилась она.

Умеривший шаг Петруха неожиданно поскользнулся на невоспитанно брошенной кем-то прямо на тротуаре банановой шкурке и неловко плюхнулся на стоявшую рядом машину.

— Черт побери! — классически заявил он, приподнимаясь. Резко завыла сигнализация.

— Все в порядке? — участливо спросила подошедшая пенсионерка Сухова.

— Все… — устало вздохнул опер. — Отойдем в сторонку? Будет теперь полдня пиликать, не перекричишь! — махнул он рукой.

— Давайте, — согласилась Мария Даниловна. — Хотя, наверное, сейчас хозяин должен выскочить — отключить…

Они продолжали разговор, стоя чуть поодаль.

— Выскочит, как же! — усмехнулся Алексеев. — Это же Пашки Маркина машина, его теперь часа два, не меньше, мурыжить будут…

— Да что вы говорите? — изумилась Сухова. — Думаете, так серьезно? Мне и самой показалось во всем этом что-то странное…

— Ну, не знаю, насколько серьезно… Совершенно невероятно, что он инкассаторов порешил… — покачал головой Петруха. — Но что на свидетелей, причем на всех сразу, нашло? Затмение какое-то… Они же не сговаривались!

— А почему бы и нет? — возразила Сухова. — Знаете, я читала…

— Простите, Мария Даниловна, мне на работу надо бы возвращаться… Я просто хотел поблагодарить вас за участие и, конечно же, за вашу замечательную новую подругу… И верно, вы были правы! Выиграли спор — с меня бутылка, помню… Заскочу как-нибудь, отдам вам должок, и обсудим все подробнее…

Они тепло распрощались и разошлись, каждый в свою сторону…

Пенсионерка Сухова зашла ненадолго в родную постылую коммуналку, разобрала свою сумочку, что-то выложив, а что-то, напротив, добавив к ее содержимому, и вновь поспешила на улицу.

Несколько поплутав по обширной Петроградской стороне, она нашла наконец офис туристической фирмы, с которой уже заранее созвонилась, и решительно вошла внутрь.

Столы в небольшом, наспех отремонтированном помещении были завалены яркими буклетиками с изображениями всевозможных государств, отелей и различных достопримечательностей. Это изобилие рекламы призвано было, по-видимому, помочь определиться потенциальному клиенту в выборе, но у пожилой женщины с непривычки разбежались глаза, и, не знай она наверняка, куда именно она хочет поехать, множество этих буклетов только бы всерьез озадачило ее.

Оторвавшись от своих занятий и тяжело вздохнув при том, немилая девушка очень мило улыбнулась и произнесла:

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, — отдавая дань законам вежливости, начала Мария Даниловна. — Понимаете ли, я звонила вам… Я хочу поехать в Египет.

— Да, — откликнулась девушка. — Пожалуйста. Мы предлагаем поездку в Каир, Хургаду, Александрию… Тур от восьми дней…

— Так, — в нерешительности протянула клиентка, — Хургада, вы говорите? Где это находится? Впервые слышу…

— Что вы! Это прекрасный курорт на берегу Красного моря. Он расположен напротив двух других курортов — еврейского и арабского. Очень хорошее место! Замечательный отдых! Восхитительный сервис!

«Сейчас она добавит, — подумала Мария Даниловна, — что сама предпочитает только там отдыхать…»

Она почти угадала.

— Я всем именно Хургаду рекомендую, — действительно добавила девушка. — Мои родственники ездили — они просто в восторге!

— Нет, нет, спасибо, — пресекла ее восторженную речь пенсионерка Сухова. — Из того, что вы предлагаете… Александрия — вообще дыра несусветная… Провинция…

— Простите — что? — не поняла девушка.

Не обращая на нее внимания, Мария Даниловна вполголоса продолжала размышлять:

— Каир, Каир… Нижний Египет… Хорошо, хоть на правом берегу… Ничего, можно будет как-нибудь добраться…

— О чем вы? — недоумевала сотрудница туристического агентства. — В программу тура входит посещение пирамид Гизе: всемирно известных пирамид Хеопса, Хефрена и Мин… как же его? Минкерина! — заученно произнесла она.

— «Хеопса»! — передразнила Мария Даниловна. — Темнота! Мало ли как греки их называют! Надо говорить — пирамиды Хуфу, Хафра и Менкаура! Именно так звали великих фараонов! Да и то приблизительно, как это звучит на вашем варварском языке!

Девушка не стала уточнять, что означает «на вашем» и носительницей какого другого языка является клиентка; она послушно согласилась, отметив про себя, что старость — не радость. Мария Даниловна же все еще не могла определиться в выборе маршрута.

— Скажите, — уже спокойнее произнесла она, — а южнее ничего у вас нет в плане?

— Нет, да что там смотреть? — удивилась девушка. — Отдыхайте на курортах Хургады, любуйтесь древностями Каира, Александрии… Вот и весь Египет!

— Как же, весь! — разозлилась Сухова. — «Древности»! Оба этих города появились-то недавно, в этой вашей эре! А ведь страна имеет богатейшую историю задолго до того! Например, в десятом веке до начала вашего летосчисления Великий князь Шеншок основал великую двадцать вторую династию, объединив разрозненное и ослабленное тогда государство! Это величайшая страница в истории Египта! «Древности Александрии», ха! А храмы Карнака и Луксора близ Фив? А лабиринты Аменемхета Третьего? А Фаюмский оазис с его городом Крокодилополем? А? Вот туда-то я бы и хотела поехать! Вы хоть слышали о Крокодилополе?

— Нет, к стыду своему, должна сознаться, — печально вздохнула девушка, ощущая скорее не стыд, а издержки работы с людьми.

— Ладно, Каир ваш сгодится, раз ничего ближе к Верхнему Египту у вас нет! — пошла на попятную Сухова. — Все же оттуда не так уж далеко… — добавила она еле слышно.

— Хорошо! — просияла сотрудница фирмы. — У вас есть загранпаспорт?

Мария Даниловна протянула документ.

— Сейчас мы снимем ксерокопию. Стоимость поездки — четыреста пятьдесят долларов США. Дешевле не найдете. Восемь дней, выезд еженедельно, по средам…

— Чем скорее я отправлюсь — тем лучше, — сообщила клиентка.

— Одну секундочку. Позвоню, узнаю, есть ли места.

Сделав звонок, девушка вежливо улыбнулась:

— Сегодня четверг, а вот в следующую среду вы готовы ехать?

— Да, меня бы это вполне устроило, — на мгновение задумавшись, дала ответ Мария Даниловна.

— Вы можете прямо сейчас оплатить путевку?

— Хм… Вы знаете, у меня нет при себе долларов! Только рубли!

— Ну что вы! Оплата в рублях, по биржевому курсу! — быстро произнесла девушка и, заподозрив неладное, добавила: — Совершение валютных операций запрещено законом! — Затем, на всякий случай, она снова повторила: — У нас оплата только в рублях!

— Сколько же это будет? — раздраженно спросила пенсионерка Сухова, теребя сумочку.

Девушка посчитала и назвала сумму.

Мария Даниловна порылась в сумке и нерешительно сказала:

— К сожалению, при себе у меня столько не наберется…

«При себе! — скептически подумала работница. — Дай Бог, чтобы дома набралось! Зря полчаса мозги пудрит!»

— Когда последний срок заплатить? — уточнила клиентка.

— Ну, если вы сейчас можете оплатить двадцать процентов, то остальную сумму можете внести… ну, до понедельника. Выходные, естественно, не в счет… Завтра или в понедельник. Устраивает?

— Хорошо, — решила Мария Даниловна.

Она отсчитала деньги, получила квитанцию и, попрощавшись, вышла на улицу.

Мария Даниловна вернулась на Сенную, но не пошла домой. У нее было еще много дел вне дома…

Прошло несколько часов с момента окончания опознания, и знающий об этом какой-нибудь посторонний наблюдатель был бы удивлен, вновь заметив пенсионерку Сухову возле отделения милиции. Но таковых поблизости не оказалось, и она, не привлекая к себе любопытных взглядов, степенно прошлась мимо принадлежащего инспектору Маркину личного транспортного средства. Теперь в ее сумочке было одним предметом больше, но об этом также никто не знал.

Как бы невзначай остановившись возле машины, Мария Даниловна наклонилась, вроде бы завязывая шнурок. Бросив внимательные взоры вокруг и убедившись, что никто на нее не смотрит, она не удивилась: «Конечно, годы уже не те… Вот лет тридцать назад…» — и, возясь одной рукой со шнурком, быстро пронзила шину переднего левого колеса маленьким армейским ножом, сжимаемым другой рукой. Все произошло мгновенно; распрямившись, она не торопясь направилась дальше. Зайдя в овощной магазин, она бегло оглядела продукты, некоторые из которых она была бы не прочь купить, но не сейчас. Сейчас было некогда, а из окон магазина наблюдать за машиной было неудобно… Мария Даниловна медленно вышла на улицу, и тут ей сопутствовала удача. Из дверей отделения вышел Маркин с сердитым выражением лица. Сухова отвернулась и приняла безразличный вид, стоя неподалеку. Не глядя по сторонам, инспектор завел автомобиль, и тот двинулся с места. Мария Даниловна не спеша отправилась следом, ожидая результатов своей хулиганской деятельности. Машина не проехала и полсотни метров, как прокол дал о себе знать. Остановившись, Маркин вышел и, стукнув в сердцах по капоту, выругался:

—..! Ну что за день?..!

Мария Даниловна потихоньку двигалась мимо него. Она была одета несколько иначе, чем днем, да рассерженный Маркин вряд ли способен был разглядывать проходящих старушек, сравнивая их с одной из случайных подсадных… Он открыл багажник, вынул инструмент и запасное колесо, захлопнул его и отправился менять. Мария Даниловна заняла выжидательную позицию. Закончив ремонт, Маркин убрал в багажник проколотое колесо и, не закрыв его, вернулся за инструментом… Поймав удачный момент, Сухова быстро и незаметно кинула в машину какой-то сверток и отошла в сторону, продолжая наблюдать развитие событий. Инспектор положил в багажник инструмент, запер его, не догадываясь, что там одним предметом прибыло…

Мысленно помахав рукой удаляющейся машине, Мария Даниловна подошла к телефону-автомату…

— Милиция? — любезно вопросила она. — Тут по телевизору говорили об убийстве на Садовой… Просили позвонить… Да? Все верно? Так вот! Я только что видела убийцу! Он ехал в машине! Да, прямо сейчас! По Вознесенскому! Да, записала! Номер машины…

«…Песчаная эфа… Привет, привет! Нильский трионикс… с гарниром… Сетчатый питон… Видела я его в тот раз или нет? А, не помню… Где же? Ну где же он?» Мария Даниловна, быстро продвигаясь по выставке рептилий, подошла наконец к аквариуму, ради встречи с обитателем которого она и посетила выставку вновь.

«Тупорылый крокодил… Osteolaemus tetraspis… Вот…» Вздохнув, она остановилась и надолго застыла перед стеклом.

«Молодой крокодил ищет друзей», — вспомнила она классику в мультфильмах и невесело усмехнулась. «Бедный… Одинокий… Старый… Двадцать, говорите, лет?.. Вот каково весь остаток жизни просидеть в клетке… Пусть кормят, пусть тепло… На родине, однако, уж всяко не холоднее… Какой печальный финал! Может, лучше умереть молодым, но на свободе? Скушать не один десяток охотников и туземцев, пролить моря крокодиловых слез… Чем так, прозябать, влачить безрадостное существование… Типа дома для престарелых… Скучно тебе… Сидишь, а эти ходят, зырят… Посмотрели, ушли домой, забыли… Нет, твоей участи не позавидуешь!..»

Шло время, менялись скучающие посетители… Кто-то возмущался высокой стоимостью входного билета; кто-то просто коротал время в ожидании поезда, родители специально приводили своих юных чад в этот «филиал зоопарка»… Шумная стайка школьников, ненадолго наполнив помещение гамом веселых ребячьих голосов, так же дружно упорхнула… Пожилая женщина по-прежнему стояла возле крокодила, глядя ему прямо в черные неподвижные глаза, и что-то тихо шептала…

Петруха стремительно выскочил на платформу, но на этот раз он опоздал. Поезд, дразняще стоявший все это время и гостеприимно впускавший внутрь себя нескончаемые толпы пассажиров, резко тронулся, захлопывая на ходу двери, едва Алексеев занес ногу…

Не растерявшись, опер спрыгнул на пути и сломя голову помчался вдогонку… Состав двигался отчего-то медленно, достаточно для того, чтобы бегущий Петруха мог наблюдать происходящее в последнем вагоне сквозь большое прозрачное стекло, но при том недостаточно все же медленно для того, чтобы он мог его догнать… Внутри вагона суетились какие-то люди, ожесточенно размахивая руками, споря, пересчитывая деньги… Кто-то исписывал мелом доску, стирая и вновь нанося цифры… Один из пассажиров, приплюснув лицо вплотную к стеклу, стал корчить Алексееву смешные и ужасные рожи, грозя при этом кулаком; другой, отодвинув первого, наоборот, энергично махал ему, подбадривая и помахивая стопкой купюр… «Вот гады!» — разозлился Петруха, продолжающий без устали гнаться за наглым поездом. — «Это что же выходит, они на меня поставили? Точно! Им всем глубоко плевать, справлюсь я или нет в глобальном смысле… Просто одним нужно, чтобы я не успел, другим — чтоб успел… Только из-за денег! Да пошли они все!» Он прибавил ходу, но поезд, подмигнув фонарем, также чуть увеличил скорость. «Ну мне же нужно! Непременно нужно на поезд! — в расстроенных чувствах взывал Алексеев. — А эти рожи за стеклом… Глумятся, чуть ли не убить меня готовы… Зато другие — за меня болеют… И вот ведь досадно: как я ни поступи, — одна часть непременно разорится, а другая наживется на мне… Хочу я этого или нет…»

Рядом с ним неожиданно пристроился бежать мальчик, с ранцем на спине, что, казалось, совершенно не мешало ему двигаться со скоростью совершеннолетнего опера… «Давай, давай! Быстрее!» — кричал ребенок.

«Где-то я его видел… — задумался Алексеев. — Блин, ну чего он разорался? Ему-то что?»

Мальчик, придерживая фотоаппарат одной рукой, другой принялся интенсивно махать Петрухе, указывая куда-то вперед.

— Что? Что там? — не понимал тот.

Ребенок открыл рот, но вместо ответа надул огромный пузырь жевательной резинки, который тут же оглушительно лопнул, отчего в двери последнего, по-прежнему маняще близкого, вагона с треском вывалилось стекло.

— Поднажми! Ну! Давай же! Я верю в тебя! — крикнул мальчик.

«А почему бы не попробовать?» — устало подумал Алексеев и попробовал, но безрезультатно.

— Сейчас! Приготовься! — сообщил ребенок и, продемонстрировав Петрухе небольшой черный пульт, добавил: — Это поможет!

Он с силой надавил на одну из кнопок, ярко-красного цвета, и опер, почувствовав небывалый прилив энергии, высоко подпрыгнул, будто оттолкнувшись от трамплина.

— Зараза! — выругался мальчик самым страшным, видимо, из известных ему слов. — У меня еще недавно, я еще не совсем освоил… Сейчас! — Он нажал другую кнопку, и Алексеев, отскочив от земли, как мяч, выбил в потолке пробоину. Он спокойно продолжал бежать дальше, не обратив внимания, что из проема посыпались кирпичи с какими-то цифрами и заиграла быстрая веселая мелодия.

— Пятьсот очков! — победно воскликнул ребенок. — Ну теперь точно знаю, что надо было нажать…

Он что-то крутанул или нажал, и Петруха, подтолкнутый неведомой силой, аккуратно приземлился в конце вагона. Позади, уже не спеша, все еще бежал мальчик с ранцем, радостно махая маленьким фотоаппаратом «Смена», и кричал:

— Снято! Ура, снято!

Петруха огляделся. Вагон был пуст, и даже следов пребывания в нем азартных пассажиров не было.

Не раздумывая понапрасну, Алексеев устремился вперед, распахивая двери, соединяющие вагоны. Пустой поезд мчался по темному туннелю, станций на пути не попадалось…

Петруха устал и присел на одну из скамей. Он уже отчаялся обнаружить первый вагон, и ему в голову закралась странная мысль, что его нет здесь вовсе, что вагоны сцеплены кольцом и что он уже десять, если не больше, раз пробежал по кругу… На глаза ему попалась надпись «Экстренная связь с машинистом», он задумчиво пожал плечами, не зная еще наверняка, что собирается сообщить, если таковой откликнется, и нажал на кнопку.

Послышалось шуршание, треск, затем отчетливо громкое тиканье. Тщетно взывал опер, в ответ ему раздавались лишь размеренные звуки ударов… Он оставил бесполезное занятие и, отдохнув, бросился бежать вновь…

Уже издали он заметил Марию Даниловну. Открыв очередную дверь, Алексеев влетел в вагон и подбежал к ней. Она, похоже, не видела его, стоя спиной и с усилием выламывая поручень.

— Да что вы делаете? — ужаснулся Петруха, забыв даже поздороваться, пораженный упорством пожилой женщины.

— А, Петечка… — улыбнулась, обернувшись, она. Лицо ее показалось Алексееву каким-то чужим. Черты, казалось, были те же, но какие-то неприятные, заостренные, холодные; улыбка — наигранной.

— Вот и хорошо… — продолжала она, вцепившись в металлический стержень. — Поможете мне…

— В чем? — плюхнулся на сиденье Алексеев, не собирающийся принимать участия в вандализме.

— Помогите вот этот отломать… Один уже есть, теперь нужен второй… — спокойно объяснила пассажирка.

— Один? Уже? Где? Да зачем вам?

— Ну, как зачем? — Она, казалось, обиделась. — Скажете тоже! Я вот спицы посеяла, ищу-ищу, нигде нет… А вязать-то надо, согласитесь!

Опер машинально кивнул, затем изумленно воскликнул:

— Чушь! Ничего не понимаю! Ломать-то зачем? Вы в магазине не пробовали купить?

— В магазине! — усмехнулась Мария Даниловна и закурила, давая отдых уставшим рукам. Где-то сверху запиликала пожарная сигнализация. Сухова, подскочив, ловко ударила по ней выломанной металлической палкой. Пиликанье прекратилось.

— То-то! — подмигнула она растерявшемуся оперу. — «Не курить!» Может, еще и не дышать? Совсем с ума сошли! Я свои права хорошо знаю!

— Нет, но зачем поезд крушить? — удивлялся Алексеев. — Надо было просто пойти купить…

— «Пойти»! «Купить»! — казалось, развеселилась собеседница. — Номера-то все небось переписаны! — Она опять подмигнула и встала, снова применяя силу к поручню.

— Что? О чем вы? — переспросил Алексеев, но тут же замер, обратив внимание на одну из рук Марии Даниловны. Вместо привычной кисти она умело действовала крюком, торчащим прямо из рукава и вполне заменяющим пальцы…

— Что это? — расширив глаза, тихо спросил он. — Я никогда раньше не замечал…

— Это? — не поняла вначале собеседница. — Ах это! — Она взмахнула сверкнувшим крюком. — Да пустяки, дело житейское!

— Что вы такое говорите? Как же пустяки?

— Да ну, бросьте вы! Мы же взрослые люди!

— Да откуда? Когда? Как? — недоумевал опер.

— Вот привязались! — кокетливо погрозив необычным завершением руки, женщина широко улыбнулась: — Эх… Придется вам все рассказать…

— Да уж! — обрадовался Алексеев. — ' Слушаю вас!

— Мне… руку… — понизив голос до свистящего шепота и беспрестанно оглядываясь, таинственно сообщила Мария Даниловна, — откусил… в неравной схватке… Чуть было сама не погибла… Да удалось отделаться… Швырнула в него… А он и проглотил… Кстати, — уже громко и весело добавила она, — вы не знаете, который сейчас час?

— Не знаю, — пожал плечами Петруха, не много понявший в странном признании.

— А напрасно! Может, вы на работу опаздываете? — она подняла одну бровь.

«Вот чудеса! — изумился в глубине души Алексеев. — Уж что-что, а это-то — одна бровь! — у нее никогда не получалось! Всегда обе вверх ползли! Ну нет, что-то тут не то! Во что угодно поверю, но чтоб она так лихо одну бровь заламывала?! Нет! Это не она!»

— А я бы, на вашем, конечно, месте, — продолжала ехидно говорить пенсионерка Сухова, — все же поинтересовалась! Как бы не опоздать!

— А где же? — оглянулся Алексеев. — У меня часов нет, станций тоже, похоже на то, не предвидится…

— А вы туда, туда загляните! — подсказала Мария Даниловна, кивая в сторону кабины машиниста. — Только — тсс! — Она прижала палец к губам, затем, отвернувшись, принялась за работу.

«Хм… Странно…» — покачал головой Алексеев и неуверенно направился вперед. По мере приближения слышалось все более громкое тиканье. «Ага! — обрадовался он. — Не знаю, как насчет машиниста, а часы-то там точно есть!» Он распахнул на себя дверь…

…Огромный крокодил, развернувшись, смотрел прямо ему в глаза и плакал. Петруха вздрогнул и попятился назад. Крокодил, промокнув слезы рукавом плаща, валяющегося возле кресла, зевнул, обнажив два ряда неопрятных, казалось прокуренных, желтых зубов… Тиканье стало еще более громким, совсем невыносимым… Ровные удары звучали как набат… Превозмогая отвращение, Алексеев привстал на цыпочки и заглянул в пасть, держась при этом все же на безопасном расстоянии.

Застрявший в горле крокодила большой круглый будильник вдруг резко и громко зазвонил… Алексеев вздрогнул вновь — крокодил, захлопнув рот, уже встал и надвигался на опера, возвышаясь огромной махиной своего тела… Петруха хотел было бежать, осознав, что ничего иного ему и не остается, но с противоположной стороны к нему двигалась Сухова, угрожающе размахивая обеими выломанными металлическими палками…

— Нужно всегда быть в хорошей форме! — качая головой, злобно усмехнулась Мария Даниловна. — Вот вы, Петечка, разве в хорошей форме?

Алексеев задумался и в недоумении окинул себя взглядом. Обнаружил он удивительные вещи: мало того, что был он в штатском, это было бы еще полбеды, — одет он был отчего-то в короткий купальный халат и резиновые тапочки. Почувствовав себя более чем неуютно, он растерянно переступил голыми, несколько нестройными и чуть мохнатыми ногами, ощущая, что зверски замерзает…

— Вот видите, молодой человек! — торжествующе продолжала добивать его пожилая женщина. — Ай-ай-ай! Фи! Какой дурной вкус! Вот, взгляните на меня — я всегда в хорошей форме, хотя даже не догадываюсь об этом! А не догадываться — это и есть лучшая форма!

Слегка повернув голову, Петруха заметил, что крокодил, уверенно кивавший в течение всей этой тирады, принялся медленно распахивать широкую пасть…

— А оттуда, улыбаясь, вылезает Бармалей! Сюрприз, сюрприз! — весело закричал выпрыгнувший из недр крокодила Бармалей с лицом инспектора Маркина.

— На абордаж! Все на одного! — размахивая наганом и кривой саблей, воззвал Маркин, и кольцо врагов вокруг Алексеева начало сужаться… Он метался, будто затравленный зверь… Все громче звонил будильник, не переставая оглушительно тикать…

Карман халата неожиданно стал тяжелеть… Петруха сунул в него руку и, к великой своей радости, обнаружил там оружие.

Оперуполномоченный Алексеев выхватил пистолет… Бух!!! Бах!!!..

…Он открыл глаза. Телефон заливался трелями. Потянувшись к аппарату, опер заметил валяющийся на полу будильник…

— Алло! — рявкнул он.

— Мужик, ты че? А Маринка где?

— Какая еще Маринка? — сердитый спросонья, гаркнул он.

— Обыкновенная! Гы! А то не знаешь! Ну позови, не будь падлой! И че ты у ней ваще делаешь?

Петруха бросил трубку, разозлившись на такое дурацкое начало дня. Было уже достаточно поздно, о чем можно было узнать, взглянув на бодро тикающий на полу будильник, давно свое отзвонивший.

Опер вздохнул и полез в шкаф за припасенной бутылкой кагора.

— Вот так-то, Мария Даниловна, — покачал головой Петруха, выпив принесенного им вина. — И что-то вы там еще говорили… Много всего, я уж точно и не припомню… И вообще, действие — почище Спилберга! А крюк этот ну просто врезался в память намертво!.. Как лихо вы им трясли! Н-да… Еле ведь ушел… Или не ушел? Уже не сообразить… Чем же все кончилось?.. Вам налить?

— Спасибо, Петруша, я попозже… Как-то, знаете ли, с утра… Не в моих правилах… — Мария Даниловна сидела за столом в своей комнате, подперев голову рукой с самыми прозаическими пальцами, и кивала в продолжение всей истории.

— Что же за чертовщина с этими снами! — воскликнул опер, вновь наполнив себе рюмку. — Бред полный! А вот засядет в голову и мурыжит потом целый день…

— Ну наконец-то! — обрадовалась Сухова. — А я вам что говорила? А вы все не верили! Нет, сновидения игнорировать нельзя! Это скрытая информация, она нам не зря посылается! Важно только научиться читать ее! Просто мы пока неспособны…

— Да какая информация! — отмахнулся Петруха. — Ну что, по-вашему, может означать крокодил, проглотивший часы? Что у человечества не осталось времени, поскольку движется угроза с Востока? Или с Юга — оттуда, где крокодилы живут?

— А что, не исключено, — хозяйка, задумавшись, почесала голову.

— Да ладно! — поморщился опер. — Ничего это не означает, кроме того, что я иногда племянникам книжки читаю, Питера Пэна, к примеру! Или то, что вы на меня бросились, будто черепашка-ниндзя, размахивая палками! Прикажете ждать от вас подвоха?

— Приказать не прикажу, — потупилась Мария Даниловна, — но, знаете ли, я теперь как-то странно себя все время чувствую… Не то к психиатру пора обращаться, не то к гадалке… Я вон даже газетки отложила, схожу, быть может, к колдуну какому-нибудь…

— Что вы! — ужаснулся Алексеев. — Ни в коем случае! Это же вы себе только навредите! Все эти экстрасенсы, маги — они же бесовской силой могущественны!

— Ну, не знаю, — позволила себе не согласиться пенсионерка Сухова. — Это ваша субъективная точка зрения. Я вот почти уверена, что меня сглазили! Сами посудите, на полчаса, можно сказать, домой заглянула, то да се захватить, лампочку опять же… А Семеновна на меня уставилась — чуть дырку глазами в спине не просверлила! Сглазила, не иначе! А мне-то какие сны снятся! Еще почище ваших! С ума можно сойти! — невесело закончила она, вдруг сообразив, что последнее восклицание гораздо ближе к реальности, чем ей бы того хотелось…

— Хрен с ними, со снами, извините за выражение! — промолвил опер, опустошив и снова наполнив небольшую рюмку.

— Нет уж, позвольте! — возмутилась собеседница. — Вы мне свой сон рассказали — теперь так просто не отделаетесь, придется и мой выслушать! Как же иначе?

— Ну давайте, — согласился Петруха и приготовился скучать.

— Ну, в общем… Вам как, все сны последних дней или только сегодняшний?

— Сегодняшний! — в ужасе вскричал Петруха и демонстративно посмотрел на часы.

— Ну ладно, спешите, я понимаю… А я, знаете, почему спросила? Сегодня мне как раз не самое интересное снилось, вот в те ночи… Ну хорошо, хорошо! — заметив жалобный взгляд опера, перешла она к сути дела. — Мало того, что постоянно — Египет и Египет, каждую ночь… Это маленькое предисловие! Чтоб понятней было! А сегодня вообще черт знает что! Будто я снова в Египетском зале Эрмитажа… Вы бывали там?

— Хм… Кажется, только в школе… Не помню… — задумался Алексеев.

— Вот и я никогда раньше не была любительницей подобного! Один раз только и занесло, случайно, когда родственница гостила… С тех пор ни разу в этом зале не была, а вот снится упорно, каждую ночь, то из мифологии что-то, то вообще фантасмагория какая-то…

— Ближе к делу, — решился все-таки оборвать ее Петруха, с самого начала догадывавшийся, что краткого рассказа он не услышит.

— Да уж куда ближе! — Глаза у Суховой горели, казалось, она села на своего любимого конька. — И вот сегодня во сне будто бы я снова в этом самом зале и вижу экспонаты, и преподробнейшим образом! Даже не нужно таблички читать — откуда-то я знаю, что это, зачем то… Ну откуда, скажите, мне могло бы это присниться, если я мельком все осматривала? Непонятно. Ну вот, дальше. Самое интересное то, что я в этом зале нахожусь как будто ночью — темно, никого нет, вроде бы где-то горит сигнализация… Скучновато вам слушать, согласна, действия особого-то нет… Но вы только представьте себе мой ужас! Меня этот сон в такое угнетенное состояние духа вогнал…

— Так выпьем же… — поднял рюмку Петруха, приготовившись произнести шутливый тост, но осекся, заметив сердитый взгляд женщины, совершенно не склонной в данный момент к шуткам.

— Ужас-то в том, что я не иду по залу, как вы могли вначале подумать…

— Летите? — предположил тоскующий Алексеев. — Если летите, это хорошо, это я вам могу объяснить: летать во сне — означает расти!

— Я где-то слышала иное мнение, — насупилась Мария Даниловна. — Не перебивайте! Не иду, не лечу, не плыву я! Я как будто на одном каком-то месте нахожусь и вижу, соответственно, только небольшую часть зала… Представляете — всю ночь, весь сон любоваться раскрашенными гробами и баночками для хранения внутренностей!

— Н-да, — усмехнулся Петруха. — Невесело! А вы идти не пробовали?

— Пробовала, но я вообще не чувствовала, что способна пошевелиться! И мне как-то не по себе было… Вот, вспомнила — и опять прямо мороз по коже…

— Да, печально… — подвел итоги Петруха. — Гулять надо больше, витамины кушать… Нервы беречь. Я вот все забываю: восстанавливаются или не восстанавливаются нервные клетки? То одно заявляют, то другое, я запутался… Так что не напрягайтесь, отдыхайте… Как все-таки хорошо на пенсии! А тут вкалываешь, вкалываешь… Только, казалось бы, отпуск отгулял, а такое ощущение, что несколько лет спины не разгибал… Эх, кому жизнь — карамелька, а кому — муки сплошные…

— Ну что вы, не преувеличивайте! — утешительно заявила Сухова. — И вот, кстати: что там все-таки с вашим товарищем? Выяснилось что-нибудь определенное?

— Гусь свинье не товарищ! — уверенно отчеканил Алексеев и на всякий случай разъяснил: — В смысле — я ему не товарищ! И вообще, ничего я в деле с инкассаторами не понимаю! Вчера просто день потрясений был! А с утра сделал пару звонков, узнал окончание истории… Ух! — Он вздохнул, покачав головой.

— Расскажите, расскажите!

— Вот… — отпив кагора, продолжил Петруха. — Где-то через пару часиков после окончания опознания Маркина выпустили… Коллега все-таки… Улик нет, а свидетельские показания хоть и важны, безусловно, но одних их все же недостаточно, учитывая к тому же множество неясностей во всем этом… Короче: тут же, представьте себе, раздался анонимный звонок, кто-то сообщил, что убийца движется по Вознесенскому проспекту, назвали номер машины… Ну тут все, конечно, на уши встали… И догнали… Маркина! В его машине, в багажнике, была обнаружена инкассаторская сумка! Пустая, к сожалению. Теперь предстоит деньги искать, но сама по себе улика неслабая!

— Ну и? — с напряжением спросила Мария Даниловна.

— Ну! Он психанул, попытался уйти… Дурак! Сами понимаете, милиция у нас хорошая, люди работают опытные… Уйти ему не удалось!

— И что? Подстрелили? Пал? — предположила пенсионерка Сухова.

— Пал… Скорее, секам! Секам башка ему теперь! Хотя и пал тоже, только в другом, как оказалось, смысле…

— Простите? Я, видимо, задумалась… Что-то ничего не поняла…

— Ну, поймали, посадили в кутузку, повели на допрос… Он там выл, на стены, можно сказать, бросался… Но алиби представить не мог…

— Как не мог? В смысле — глупости говорил? Ну, типа того, что спал, чему свидетелей не было? Это же неумно! Кто же спит днем? — размышляла собеседница. — Или вообще заявил, что не помнит? Это, ясное дело, чушь собачья! Понятно, я могу забыть, у меня, извините, годы не те, провалы в памяти… уже зловещие… Но милиционер же никак не может забыть, чем занимался в такой-то час такого-то дня! Если милиционеры станут такое забывать, чего же от простых граждан требовать?

— Его, между прочим, и не у нас в отделении допрашивали, — продолжал делиться опер. — Я и сам далеко не со всеми подробностями знаком, но мой однокурсник, оказалось, как раз работает там, где его допрашивали…

— Ваш? — перебила дотошная пенсионерка. — По семинарии?

— Ну, Мария Даниловна! — поперхнулся кагором собеседник. — Ну… Ну вы даете! Конечно же не по семинарии! А, вы решили, что он у Маркина последнюю исповедь принимал? Ха, а что, неплохая идея!.. Ну вот, и где-то к часу ночи он все-таки выдал свое алиби… А к трем взяли и свидетелей, подтвердивших его…

— А их-то за что? — ужаснулась Сухова. — Вот каково, выходит, свидетелем быть? Вот не знала… Спасибо, что подсказали…

— Ох… — устало отмахнулся Алексеев. — Маркин, оказывается, в момент этого двойного убийства вместе с помощниками… естественно, не у нас работающими… Вытряхивал деньги с какого-то должника… Это он так себе вторую зарплату… или, скорее, первую… сделал. Знаете, как это сейчас практикуется: был наемным работником по возвращению долгов… Работа по контракту…

Мария Даниловна непонимающе хлопала глазами:

— Гербалайф, что ли?

— Ох… Темнота… — устало пожал плечами опер. — Бандформирование! Так ясно?

— Ну, так бы сразу и сказали! — повеселела Мария Даниловна.

— Ну, и попутно еще кое-что выяснилось, — продолжал Алексеев. — Например, помните, может быть, знаменитый случай, когда одной опасной преступнице прямо в камеру предварительного заключения кто-то передал пистолет с шестнадцатью боевыми патронами? Ну, это же еще так мусолилось разными средствами массовой информации. Документальные, художественные… или, скорее, низкохудожественные ленты снимали, чуть ли не каждая газета репортаж об этом печатала… Какой-то фильм даже премию на Каннском фестивале отхватил…

— Да… — задумалась Сухова. — Она, кажется, бежала, кого-то ранив? Или нет, ее ранили и бежали… Нет, что-то краем уха…

— Ну, это в телеверсии так преподнесли, — поморщился Петруха. — На самом деле ей не удалось, в решающий момент выяснилось, что патроны были холостыми, и тогда-то ее легко повязали и вернули обратно в КПЗ… Так суть не в том: до вчерашнего вечера следствие ломало голову, кто же принес ей оружие? Не только журналисты, — киношники и мои коллеги строили одно предположение за другим, сама преступница то и дело выдвигала логичные на первый взгляд, противоречащие одна другой и абсолютно лживые на деле версии, отработка которых заняла последний год… Так вот это он, Пашка Маркин, и передал! Он признался, что из личных симпатий, поскольку уверился, что дама невиновна… Она же, как стало известно, пыталась его выгораживать, но все сходится на том, что имели место и симпатии, и взятка… Вот из-за таких-то и растет неуважение к милиции!

— А зря! — поддержала опера Мария Даниловна. — Хотя понять обывателя можно. Я, признаться, и сама раньше вашего брата недолюбливала… Теперь-то я знаю, милиционер милиционеру рознь! Нельзя всех под одну гребенку!

— Нельзя, — кивнул Петруха. Заметив, что собеседница, уничтожившая в течение разговора как минимум дюжину бутербродов с вареньем, вновь потянулась к сладкому, он вспомнил свои подозрения последних дней и весело сообщил:

— Знаете, Мария Даниловна, теперь-то могу вам признаться…

— М-м-м? — вопросительно попыталась произнести она, жуя.

— Я вас подозревал… Сам не понимаю, ну почему, что ни произойдет, я первым делом на вас грешу? А? Ваша, видимо, школа… Это же вы у нас — мастер беспочвенных подозрений! Ну, не обижайтесь, пожалуйста, я просто хотел, чтобы между нами не было недомолвок…

— Но я точно не убивала инкассаторов! — надувшись, заявила Мария Даниловна. — У меня пистолета нет — это раз, и на Садовой я была днем, до обеда, — это два-с!

— Пистолет там вообще ни при чем, — заметил опер, — а на Садовой вы могли появиться и дважды, почему нет? Ох, ну вот, опять вы меня на подозрение выводите! Нет, этот вопрос я уже отработал, вы невиновны! Речь о другом: вы знаете, какое на днях забавное мошенничество вскрылось?

— Хм… — погрузилась в раздумья Сухова. — Нет, постойте, не говорите, дайте я сама угадаю!

Опер с возрастающим интересом взирал на собеседницу.

— Я слежу за криминальной хроникой в прессе! — гордо сообщила она. — Так… Вы имеете в виду тот потешный случай, когда в квартиру позвонили милиционеры, грабители же, увидев их в глазок, испугались и, не видя иного выхода, попрятались? Один залез на антресоли, а второй спрыгнул на балкон этажом ниже и накрылся половиком? Я хохотала до слез!

— Не смешите меня! У меня самого сейчас слезы от ваших историй потекут! Завязывайте вы с этим криминальным чтивом! А то как бы вам не увлечься слишком…

— Ну, а вы что мне хотели рассказать?

— Да я теперь уже и не знаю, стоит ли… Вы так все близко к сердцу принимаете…

— Ну пожалуйста! — жалобно заканючила старушка.

— Ну ладно, — махнул рукой опер. — В общем, почему я вас поначалу подозревал? Да все из-за этих зубов, которые то у вас болят, то вдруг внезапно проходят ни с того ни с сего… Дело было так: одна особа, которую потерпевшие описывают как женщину лет шестидесяти, интеллигентного вида, аккуратно одетую… Похоже на вас, не так ли? Так вот она в течение нескольких месяцев посещала платные зубные кабинеты и в тех из них, где лечение проводилось до расплаты, ставила себе самые дорогие пломбы, проходила самые качественные процедуры… А потом прямо из кабинета, с неоплаченной квитанцией в руке, шмыгала за дверь и бывала такова! По городу набралось десять таких случаев, и все десять совершены одним лицом!

— Ну и ну! — изумилась Мария Даниловна. — А теперь что же, задержали ее?

— Пока нет, — вздохнул опер. — Что такое фоторобот для пятимиллионного города! Поди найди! Вот разве что точное описание ее полости рта у нас имеется… Но не будешь же отлавливать на улице всех ваших ровесниц и заглядывать им в зубы? Интересно то, что все случаи — в центральных районах, видимо, она должна жить где-то тут, но это особенно ничего не проясняет… Последний был зафиксирован у нас, на Лабутина… Да, кстати: вы знаете мой адрес?

— Знаю! — уверенно заявила Сухова. — Лабутина, пройти до конца, затем свернуть налево… нет, направо… Там во вторую арку…

— Да нет, в первую! — поправил Петруха. — А номера?

— Не помню, — искренне пожала она плечами.

— Верю, — вздохнул Алексеев. — Это я так, на всякий случай… Я знаю, что это были не вы! Я первым делом, как на вас подумал, зашел в нашу районную, бесплатную… Сравнил карточки… У мошенницы есть одна характерная деталь во рту, дефект… Врачи мне разъяснили… В общем, она — это не вы!

— Ура! — согласилась Мария Даниловна. — А при чем ваш адрес?

— Так она в одном из кабинетов посмела заявить, что проживает в моей квартире! Теперь-то я понимаю, что это просто случайные цифры, от фонаря… Шла по Лабутина — и сказала, что живет на Лабутина…

— Хорошо… — медленно произнесла Мария Даниловна. — Петруша… А вот скажите… У нас тут на Вознесенском есть медицинский кооператив… «Надежда»… Там она не лечилась? Не знаете?

— По крайней мере, пока оттуда жалоб не поступало! — опрометчиво сообщил опер.

Мария Даниловна облегченно вздохнула и резко перевела тему:

— Интересно, а кто же все-таки убил инкассаторов?

Алексеев, тоскливо пожиравший глазами проигранную им в споре бутылку, опустошенную уже наполовину, причем им одним, и мысленно прикидывавший, прилично ли будет налить еще, в ответ тяжело вздохнул и, определившись в выборе, плеснул темно-красной жидкости в рюмку.

Алексеев ушел, и Мария Даниловна принялась собираться. Она не все рассказала своему собеседнику; в действительности же Сухова, замученная и перепуганная ночными видениями, уже договорилась о встрече со знахаркой, гарантирующей, судя по объявлению в газете, снятие порчи, наговора и родовых проклятий, исцеление кожных, желудочно-кишечных и прочих заболеваний, избавление от одиночества и полового бессилия, а также полную защиту от черных сил. Не столько предпоследнее, сколько последнее особенно привлекало Марию Даниловну, и опубликованный там же, в объявлении, призыв: «Уставшие, заблудшие, приидите — и откроются врата свободы и спокойствия» — она восприняла как обращенный лично к ней…

Заранее обговорив время визита и уточнив адрес, она с трепетом и надеждой понеслась на троллейбусе навстречу судьбе… Недолго проплутав по закоулкам в центре города, Мария Даниловна, чувствуя, как сильнее колотится ее сердце, подошла к двери квартиры и позвонила… Звонка, впрочем, она не услышала и, чуть подождав, робко постучалась…

Дверь распахнулась, и пенсионерка Сухова вошла внутрь, кивнув в ответ представшей на пороге миловидной, хрупкой девчушке, впустившей ее.

— Приветствую вас в Чертоге Судьбы! — торжественным замогильным голосом произнесла девушка, строго и скромно одетая. Кружевной воротничок и две жиденькие светлые косички усиливали ее сходство со школьницей. Она вопросительно взглянула на посетительницу, и, опережая ее реплику, та забормотала:

— Я вам звонила… Мне назначено…

— Хорошо, — кивнула девушка и подошла к столу. Обстановка небольшого помещения никак не соответствовала своему возвышенному названию. Современный дизайн, типично офисная мебель, невысокий столик с пачкой журналов, призванных скрасить досуг посетителей, ожидающих встречи с судьбой, явись они одновременно и в большом количестве, в чем Мария Даниловна засомневалась. «Несолидно как-то… Нетаинственно… Такое ощущение, что мне сейчас распечатают на компьютере информацию, ну типа того, как в газетках астрологические прогнозы: мол, двадцатого остерегайтесь подписывать контракты, а двадцать пятого вас ожидает удача на амурном фронте… Профанация! Уйти, что ли?» Она все терзалась, и, видимо заметив это, девушка взяла инициативу в свои руки. Не давая клиентке опомниться, она с милой улыбкой попросила плату, та, не успев еще набраться мужества для отповеди, машинально протянула деньги. Девушка выписала квитанцию, отдала ее посетительнице, убрав деньги в сейф, вмонтированный в стену. Присев к столу, она указала Суховой на стоящее неподалеку удобное кресло и, предложив полностью расслабиться, спросила:

— Сообщите, пожалуйста, дату вашего рождения — подробно: место, время, вплоть до минут и секунд…

— Да откуда же мне знать? Я же тогда маленькая была!

Девушка хмыкнула, прикрыв рот ладошкой, Мария Даниловна возмущенно продолжала:

— Ну, год, день — это, разумеется, я знаю. Помню, мама давно как-то говорила, что вроде бы я вечером родилась… Не то в шесть, не то в семь… А, точно! Когда мы садились за стол отмечать — меня вроде бы еще не было, а к концу первой бутылки — кажется, уже была…

— Да нет, не знаете, так не знаете, — улыбаясь, пояснила девушка, щелкая клавишами компьютера. — Просто чем полнее информация, тем, разумеется, точнее ответ… Та-ак? — удивленно вчитывалась она в выданное компьютером резюме. — Интересно…

— Могу я узнать? — полюбопытствовала пожилая женщина.

— Да, конечно, — чуть растерянно ответила девушка, но не протянула ей отпечатанный лист, а, напротив, отложила далеко в сторону. — Сейчас еще рано говорить о чем-то определенном… Все сразу в конце сеанса, идет?

Мария Даниловна, заплатив значительную сумму, не была с этим согласна, но девушка решительно продолжала:

— Заходите в Чертог Судьбы! Провидица Агафья ждет вас! — Она вскочила и упорхнула за шуршащую занавеску, приглашая посетительницу проследовать за собой. Мария Даниловна, чуть помешкав, встала… Над дверным проемом, отделенным занавеской, зажглась табличка «Следующий», что не произвело приятного впечатления на пенсионерку Сухову.

Тяжело вздохнув, она вошла в смежную комнату и огляделась.

Царил полумрак. Множество расставленных повсюду свечей создавали ту желанную атмосферу таинственности, которую и рассчитывала встретить здесь Мария Даниловна. «Ага, — сразу же меркантильно прикинула она. — Теперь понятно, почему так дорого — это же сколько денег на одни только свечки надо вбухать!» Густой запах ладана плотно насыщал все пространство. Резкий и вместе с тем приятный для обоняния, он наполнил легкие Марии Даниловны, у нее закружилась голова, ей стало душно… Она чуть качнулась и оперлась о край стола, но тут же отдернула руку от его могильно-ледяной поверхности. Она внимательно осмотрела стол — он был многоугольным, и ей все никак не удавалось сосчитать количество углов… Сделан он был из стекла, столешница расчерчена, будто изрезана, темными линиями, делящими ее на разноцветные геометрические фигуры… Сухова подняла голову — потолок, казалось, не был параллелен полу, а представлял собою полусферу, густо-черную, с расположенными на ней звездами. Глаза Марии Даниловны уже привыкли к темноте, и она отчетливо различила, что по всем четырем углам комнаты висят иконы, едва освещаемые крохотными пляшущими языками пламени изящных лампад… Ей стало как-то не по себе. Она по-прежнему была одна в этом странном помещении и поневоле продолжала осмотр. Кроме икон, стены были увешаны различными картинками с неизвестными ей людьми и непонятными сюжетами, показавшимися почему-то индийскими. Надписи, иероглифы, мелкие рисунки заполняли свободную от картин площадь стен.

Раздался какой-то шорох — Мария Даниловна оглянулась. За многогранным столом сидела девушка, как две капли воды похожая на ту, что встретила ее вначале. Теперь волосы ее были распущены и неопрятными патлами свисали по плечам, а одета она была в расшитую замысловатыми узорами хламиду. Перетасовав колоду карт, провидица Агафья протянула ее Марии Даниловне, предлагая сколько-нибудь сдвинуть. Та так и поступила, в глубине души радуясь, что процесс пошел… Раскинув карты по столу только в одном ей ведомом порядке. Агафья недовольно поморщилась, собрала их, раскинула снова… Она явно погрузилась в размышления, помогая этому процессу интенсивным грызением ногтей.

— Что-то не так? — напомнила о себе посетительница, успевшая соскучиться.

— Что? А, нет… — помотала головой девушка, но объяснять ничего не стала. — Вот что. Выпейте пока кофе! — махнула она рукой, и, приглядевшись, пенсионерка Сухова обнаружила в одном из углов столик и небольшую чашечку на его поверхности.

— Да я как-то не хочу… — неуверенно начала она.

— Надо! — не терпящим возражений тоном заявила Агафья.

Опустошив чашку сваренного, видимо, по особенному рецепту и совершенно не соответствующего ее вкусовым привязанностям кофе, Сухова недовольно поморщилась и хотела поставить чашку обратно, но ту перехватила девушка и, произведя какие-то манипуляции, уставилась на осадок. Лицо ее было напряженным и нахмуренным. Это все больше настораживало Марию Даниловну.

— Ладно, — удивленно поведя головой, перешла девушка к следующей части программы. — Теперь дальше… Вот, скомкайте! — Она протянула какую-то бумагу ничего не понимающей клиентке, та попыталась ее внимательно рассмотреть, но Агафья решительно остановила:

— Не надо. Комкайте, кладите на это блюдо… Все — сами! И потом поджигайте! Та информация, которую вы несете… — Она осеклась и замолкла. Ярко вспыхнув и быстро сгорев, бумага образовала странную форму какого-то плоского вытянутого предмета.

«Гроб! Точно!» — прошибло холодным потом Сухову. Агафья, похоже, пришла к такому же выводу — во всяком случае выражение ее лица было безрадостным. Несколько секунд, показавшиеся Марии Даниловне вечностью, прошли в гнетущей тишине, затем каким-то унылым голосом Агафья сообщила:

— Дела обстоят так… За вашу сумму я могу сделать для вас последнее… — Она встала и принесла стеклянный шар.

— Секундочку! — возразила пожилая женщина. — Вы вот все делаете, делаете… А как мне узнать? Я же спросить пришла!

— Я отвечу вам, — глухо произнесла девушка. — Но чтобы дать истинный ответ, я должна не от вас узнать ваши проблемы, поскольку слова лживы; вы, облекая происходящее в несовершенную форму слов, будете все дальше и дальше уходить от истины… Теперь мне многое понятно — то, о чем вы сами не можете даже догадываться… Давайте закончим и тогда обсудим дальнейшие действия…

— Меня сглазили? Сглазили, да? Скажите?

— Тссс! — приложила палец к губам Агафья. — Все не так просто, когда сталкиваешься с миром потусторонних явлений… «Сглаз», «порча» — это слова, понятные обывателю… Скажи я вам, вы «закодированы», вы, пожалуй, тоже решите, что поняли, в чем дело… А на самом же деле… Но не будем пока делать скоропалительных выводов! Дайте руки!

Женщины вместе накрыли шар руками. Агафья принялась шептать, и сколько Мария Даниловна ни вслушивалась, она не могла разобрать смысла.

Закатив глаза, девушка глухим голосом воззвала:

— Кто ты?!!

— Именем Сета — отойди! — неожиданным, резким и грубым мужским голосом вырвался ответ из уст ошеломленной Марии Даниловны. Девушка, как будто получившая электрический разряд, отскочила… Сухова сняла руки с поверхности шара и с любопытством оглядела все еще не пришедшую в себя растерянную Агафью.

— Ну так что? — Любопытство, все еще не получающее удовлетворения, уже начало порядком раздражать пожилую женщину.

— Мне… мне надо подготовиться! — запинаясь, быстро произнесла провидица. — Каждый человек в этом безумном мире одержим демоном…

— Н-да? — скептически подняла брови клиентка.

— Но в вас… В вас — такое!!! — Агафья расширила глаза и, казалось, не в силах была даже продолжать объяснение. — Он — он сильнее меня! Для общения с ним я должна подготовиться…

— Он? Кто он? В каком это смысле? — недоумевала Мария Даниловна. — Уж не думаете ли вы, голубушка, намекать, что я беременна?

— Кто-то… — бубнила Агафья, — кто-то овладел вами…

— Но-но! Я не позволю! — возмутилась посетительница.

— Без вашего, возможно, ведома… Его могущество велико, и я пока даже не могу точно сказать насколько…

— Да кто? Что за ерунда?

— Мне даже не удалось узнать его! Сколько было у меня в практике случаев, бывало, по часу удавалось беседовать с духами… Но здесь — ну и сила! — Она уже успокоилась и даже с легким восхищением оглядывала хрупкую пожилую женщину.

— Так что же мне дальше делать? — вопросила та.

— Ох… Видите ли, практические меры, которые я должна к вам применить, это разговор отдельный. Существует прейскурант, но я даже пока точно не знаю, что нужно предпринимать… Случай редкий, я должна основательно подготовиться, да и у вас с собой вряд ли такая сумма найдется…

— Какая? Разве я мало заплатила?

— Оплаченное я отработала.

— Да? Сжигание бумажек? Чашечка кофе — не дороговато ли?

— Когда вернемся в офис, я вам распечатаю все, что стало известно, это даст вам некоторое знание, но сами вы не справитесь…

— Ну так ведь я и знала! Только выброшенные деньги! — разъярилась Мария Даниловна.

— Ну еще кое-что я вам смогу предложить, — покачала головой Агафья и протянула ей маленький пузырек: — Вот. Святая вода. Я вообще-то не практикую какие-либо характерные предметы определенной религии; я считаю, что одна отдельно взятая религия не может обладать всей полнотой силы… Только в объединении всех мировых религий…

Мария Даниловна сердито перебила:

— Не дороговато ли — пузырек! Ха!

— Ну, извините, — развела руками провидица. — Моя работа — раз. Аренда помещения — два. Лицензия — три. Налоги — четыре. Я бы даже добавила — пять и шесть. Знаете, сколько на налоги уходит? Опять же за крышу много берут…

«Удивительно… Думает, на дурочку напала! — хмыкнула про себя пенсионерка. — Будто я не знаю, что в любом арендуемом помещении есть крыша, — следовательно, это одна статья расходов!» Но, увидев, что выторговать больше ей ничего не удается, она примирительно кивнула и потянулась за пузырьком со святой водой.

Агафья, расширив от удивления глаза, смотрела на происходящее.

Едва руки клиентки приблизились к бутылочке, та слегка отъехала в сторону. Глядящая в этот момент в лицо собеседницы, Мария Даниловна не поняла, в чем дело, и протянула руку дальше. Бутылочка снова передвинулась, уже угрожающе зависнув над краем стола. Сжав пальцы и так и не захватив пузырька, Сухова сердито посмотрела наконец прямо перед собой — вода была в нескольких сантиметрах от нее.

— Маразм, — извинительно пожала она плечами. — Руки дырявые…

Она направила руку к пузырьку, который тут же, не допуская соприкосновения, соскользнул на пол и разбился…

— Плохо дело… — еле слышно произнесла Агафья и достала новый флакон. — Теперь всем предлагать буду… Надо же… Говорили, что помогает! Сама еще не видела!

Мария Даниловна непонимающе смотрела на нее.

— Давайте я вам в карман положу! — нашлась девушка. Она приблизилась к Суховой и с некоторой дрожью в пальцах осторожно опустила пузырек в карман ее пиджака.

Пожилая женщина почувствовала, что карман наполнился невыносимой тяжестью… Ее затрясло… Она попыталась кивнуть в знак благодарности, но голова будто одеревенела… Язык отказывался произнести самые простые слова…

Мария Даниловна пулей выскочила из Чертога Судьбы, не обратив даже внимания на призыв Агафьи задержаться, чтобы подождать распечатку нагаданной информации…

Она стремительно неслась вниз по лестнице, когда раздался звон разбитого стекла. Силы, подгонявшие ее до того, теперь оставили ее. Она остановилась, в недоумении глядя себе под ноги.

На ступеньке валялся разбитый на мелкие части флакон. Карман пиджака, казалось, был прожжен и свисал темными обгорелыми лохмотьями… Всюду на ее одежде, куда достигли брызги от святой воды, остались дымящиеся следы…

Марию Даниловну охватил глубокий ужас. Не помня себя, она унесла ноги из подъезда, как-то добралась домой…

Она прошла по коридору, грубо отпихнув соседку, протягивающую ей какой-то счет за коммунальные услуги… Заперлась в комнате, не реагируя на возмущенные выкрики за дверью… Прикрыла глаза…

— …Здесь представлены саркофаги — в них было принято хоронить египтян! — раздался голос молодой особы, бойко сыплющей словами. — Если египтянин был беден, его мумию клали в простой деревянный гроб. Здесь на витрине представлены подобные… А в центре зала вы видите каменные саркофаги! Очень часто для мумии делали несколько футляров в форме человеческой фигуры, которые вкладывались один в другой, как наши матрешки! На стенках, с внутренней стороны, писали имена богов…

Мария Даниловна отчетливо видела все, что происходило перед ней. Толпа туристов, со скучающим видом оглядывавшая стенд с саркофагами, переместилась в сторону, ее место заняли отдельные экскурсанты… Ей было тесно и душно, но недостаточно душно для того, чтобы задохнуться… Низко над головой нависал стеклянный потолок, сбоку, почти вплотную, возвышалась стеклянная стена…

— Мумия жреца Па-ди-иста. Десятый век до нашей эры! — прочитал кто-то вслух. Это была молодая женщина с двумя сыновьями-близнецами. Глядя прямо в глаза Марии Даниловне, как ей казалось, они определенно не видели ее и комментировали нечто совершенно не соответствующее ее облику.

— Коричневый весь! — брезгливо заявил близнец в очках.

— Горел, что ли? — вопросил другой.

— Мам, а что он в простыне? — поинтересовался первый.

— Ну… — не успела ответить женщина, как ее опередил один из сыновей, шепнув что-то на ухо брату, и оба они захихикали.

«Какие гнусные голосочки! — возмутилась Сухова. — Да прекратите вы! Придурки! Вытащите меня отсюда! Хм… Прекратили… Ушли… Вон новые туристы, смотрят во все глаза…»

— Мумия жреца Па-ди-иста. Десятый век до нашей эры. Смотри, Галь, под вопросом! Откопали, а когда жил — точно не знают! — ухмыльнулся какой-то детина и, обняв свою Галку, не спеша отошел в сторону.

Люди сменялись одни за другими… Порой наступала тишина… Марии Даниловне, поначалу решившей, что это — всего лишь очередной сон, стало жутко. Она поняла, что выбраться из стеклянного гроба и заскорузлого коричневого трупа уже не сможет…

Беспрестанно озираясь, Па-ди-ист пробирался по коммунальному коридору. Закрыв на все замки дверь комнаты Марии Даниловны, он опустил ношу на стол и задумчиво окинул ее взором.

«Опять старуха, — раздраженно подумал он. — Климат, что ли, у них способствует такому невиданному долголетию? Похоже, Великий Ра шестьдесят, нет, семьдесят раз по триста шестьдесят пять путешествий совершил при ее жизни… А меня-то Властитель Сет за что наказал? Поселил в тело женщины! Не человека — женщины! Да еще престарелой! Слишком мало времени остается ее телу прожить… Как бы не опоздать, успеть бы все к моему Воскресению в Чертоге Двух Истин подготовить! О Великий! Остались ли в моей земле приверженцы Твои? Ох… Ладно, пора за работу… Хоть и неплохо для первого раза она справилась со священным обрядом… Все же руки непривычные… Надо упражняться… Боги, боги! Пощадите, нет здесь парасхитов! Придется самому наносить увечья телу, впадать в святотатство… Но без этого не совершить обряда…»

Он взял ведро и отправился в ванную. На обратном пути он столкнулся в коридоре с соседкой Наталией.

— Вам помочь, Мария Даниловна? — дружелюбно предложила та, не обратив в темноте внимания на то, с какой легкостью Сухова несет полное воды ведро.

Жрец, чуть повернув голову, зло блеснул глазами, отдав женщине мысленный приказ.

Наташа попятилась и прижалась к стене, пропуская наполнившую ее душу непонятным ужасом соседку.

Па-ди-ист, затворившись в оккупированной им комнате, поставил ведро и подошел к столу. На нем лежала зловредная некогда Семеновна, теперь бездыханная, с темным подтеком запекшейся крови на виске.

Он безучастно раздел ее, убедив себя не содрогаться от отвращения к дряблому телу. Затянув гимны на одному ему в Санкт-Петербурге понятном языке, он омыл покойницу и решительно надрезал ее живот. После этого он на мгновение приостановил свою деятельность, раздумывая: «Как же одному сыграть все роли? Святотатец-парасхит, содеяв преступление против тела, сразу же обращается в бегство, а жрецы-бальзамировщики и родственники должны преследовать его, проклиная и швыряя камни… Позвать родственников ее? Молодые на даче, муж жестоко наказан богами, забравшими его разум… Да и не поймут, помешают… Варвары! Придется так…» Он, осторожно выглянув в коридор и убедившись, что тот пуст, выскочил из комнаты, проклиная себя по-египетски, впрочем негромко. «Достаточно!» — удовлетворенно кивнул Па-ди-ист и вернулся к трупу. Водрузив на голову маску шакала, жрец чуть поморщился ее непрофессиональному изготовлению и произнес поговорку, которая могла бы быть переведена на русский язык, как «На безрыбье и рак рыба». Он взял кусок тонкой проволоки, ранее принесенный прежней владелицей тела, подчинявшейся его неслышным приказам, и умело согнул, преобразив его в крюк. Уверенно продев крюк в ноздри бездыханной Семеновне и не забывая при этом декламировать предписанные обрядом тексты, он удалил мозг вредной старухи, который, как оказалось, все же прятался в ее неумной голове. Впрыснув внутрь заранее припасенные Марией Даниловной снадобья, он перешел к манипуляциям с телом. Вычистив брюшную полость от внутренностей, он внимательно осмотрелся и громко выругался. «Так. Заминка. Повредит это ее душе? Все равно, придется положить пока… ну, вот банка подойдет… Эх, понесло же ее за этой смертельной водой! Чуть все не погубила! Пришлось раньше намеченного переселяться… Наверное, она канопы оставила там, где жила последние дни… Закончу — придется идти за ними. Нехорошо как-то обряд нарушить…» Он промывал и прочищал брюшную полость покойницы, голося гимны и радуясь возвращению мастерства. Наконец зашив тело и произнеся последние положенные при том слова, он снова задумался: «Вот только натровый щелок она не достала… Надо будет самому добывать… А пока, чтобы не испортилось… Куда бы его положить? Здесь есть ванная, это я знаю. Да, но здесь почему-то еще какие-то людишки живут… Боги! У нас последний раб имел несколько комнат с собственным отхожим местом, а не делил его с соседями… О Великий Сет! О нет!» Па-ди-ист вздрогнул от логически последовавшей при воспоминаниях о коммунальных удобствах мысли о необходимости — рано или поздно — посетить их для своих личных нужд в презренном женском теле! Но пока дела еще были не закончены. Он склеил Семеновне волосы и приготовился зашить глаза. Под веки необходимо было класть самоцветы, и не долго думая жрец раскрыл шкатулку пенсионерки Суховой и извлек оттуда серьги с янтарем. В каждой желтой капельке навеки был погребен крохотный паучок. Такие украшения стоили намного дороже чисто желтых прозрачных камушков, но Па-ди-ист порадовался не этому. Бог, которому он беззаветно служил три тысячи лет назад, покровительствовал всему гадкому, что ползало по земле и плавало в воде; камни с пауками — это было как раз то, что нужно.

«Теперь — вперед, за канопами! О боги Дуамутеф, Кебехсенуф, Имсети и Хапи! Скоро и вы примете под свой покров внутренности этой рабыни, которой несказанно посчастливилось быть погребенной по царскому разряду! Так… — уже более приземленно подумал он далее, — как же ее сохранить? А, здесь продают белую гадость из молока. Чтобы она не таяла, обкладывают льдом… По дороге надо забрать!» Полностью уверенный в магической силе своего влияния на презренных варваров, он отправился на улицу.

Жрец Па-ди-ист раздраженно шагал по Петербургу. Он ненавидел этот город за его холод… За его вечный холод… Он знал его, он прекрасно знал его благодаря памяти этой мерзкой старушки, которую он специально сохранил в ее — теперь уже своей — голове… И потому он ненавидел еще больше… Единственное, что хоть немного радовало его, — это обилие камней и гранита. В этом чувствовалось что-то родное, что-то свое… В этих камнях и украденных из Египта статуях Горемахета — древнего даже для него правителя Хафра, воцарившегося среди богов, — которого невежественные варвары обозвали диким словом «Сфинкс», он слышал далекие отзвуки своего времени — времени, когда он был счастлив и могуществен…

Сумка в руках бывшей Марии Даниловны, набитая сухим льдом, без труда отобранным у продавцов мороженого, и канопами, ушебти и прочими ритуальными амулетами и предметами, заботливо изготовленными пенсионеркой Суховой, не казалась ему, обладающему несметной физической силой, тяжелой… Он сам не заметил, как ноги принесли его на круглую площадь с радующим его дурной глаз обелиском, возносящимся к небу… Чтобы не чувствовать себя одиноким в этом чужом городе, жрец направился навестить заточенного в неволе крокодила.

Едва он вошел на территорию выставки, произошло непредвиденное. По помещению забегали, суетясь, служители… Па-ди-ист сделал несколько шагов к расположенному в центре террариуму, где находилось священное животное, и остановился. Все работники столпились тут же, обсуждая происшедшее. Кто-то, выплюнув «беломорину», повернулся и произнес:

— Сдох, зараза! Все, мамаша, на сегодня выставка закрывается!

Быстро оценив обстановку, жрец сжал перед собой ладони, прошептал тонкими старушечьими губами несколько заклинаний и быстро воздел руки к небу, держа ладони параллельно земле. В ту же секунду все находившиеся в помещении схватились за животы, скорчившись от непреодолимого желания, и бросились к единственному имеющемуся вблизи туалету. Дышать вокруг стало тяжело, но Па-ди-ист с легкостью игнорировал эту временную трудность.

Он разломал террариум, бережно взял охладевшего ко всему крокодила, завернул его в валяющийся тут же плащ билетерши и спокойно вышел.

Жрецу не пришло в голову задернуть занавески в комнате Марии Даниловны, и если бы жильцы из дома, стоящего напротив, полюбопытствовали и решились провести несколько часов, прилипнув к окну, они увидели бы весьма необычное зрелище… Но они, видимо, были чем-то заняты, и Па-ди-ист без свидетелей совершал священнодействие.

Внутренностям Семеновны так и не суждено было занять место в специальных сосудах, крышки которых имели обличье четырех сыновей бога Гора… Пальма первенства в системе ценностей жреца безусловно принадлежала крокодилу. Совершив над ним обряд бальзамирования, Па-ди-ист в последний раз поклонился трупу священного животного, лежащему теперь на столе, и занялся телом Семеновны. Внимательно осмотрев комнату, наиболее подходящим местом для его хранения он выбрал диван. Убрав внутрь него труп и обложив его со всех сторон льдом, жрец счел свою миссию завершенной, по крайней мере до утра. Он уже знал, чем займется завтра…

За окнами было темно. Пятница подходила к концу. Отыскав чайник и спички, жрец Па-ди-ист направился на коммунальную кухню…

Алексееву не спалось. Впрочем, спать было еще рано, но весь день — то ли от перемены давления, то ли от накопившегося переутомления, а быть может, от обильного возлияния кагора с утра, — он откровенно клевал носом. Еще засветло вернувшись домой, он в предвкушении здорового крепкого сна нырнул в постель, но безуспешно — заснуть не удавалось. Потеряв час и так и не достигнув результата, он встал и занялся домашними делами, включив от скуки телевизор. На экране, сменяя друг друга, мелькали люди и события; Петруха, мурлыкая себе что-то под нос, пылесосил и вытирал пыль, мыл скопившуюся за полмесяца посуду и пришивал пуговицы…

— Тема сегодняшней игры — Древний Египет! — радостно возвестил ведущий. — Здесь, на табло, зашифровано слово, всем нам хорошо знакомое! — Петруха обернулся и уставился в телевизор. — Как называется человек, занимающий должность чуть ниже фараона, обладающий неизмеримым могуществом, а также рядом практических медицинских навыков? Сто очков на барабане, буква?

— Ы! — предположил кто-то из участников.

— Пум-пу-пум-пу-пум! — послышалось в студии.

— Ну как же, Иван Иванович, такое простое слово, — вкрадчиво убеждал ведущий. — Всего-то четыре буквы… Триста очков! Ну, буква!

— И! — пропищала следующая участница.

— Пум-пу-пум-пу-пум!

— Нет такой буквы! — обрадовался Якубович. — Евгений Петрович, крутите барабан!

— Я хочу передать привет, — пробасил Евгений Петрович.

— Пожалуйста! — кивнул ведущий.

— Я передаю привет маме, бабушке и тете Гале, а также моим коллегам по работе, моим бывшим учителям и работникам РЭУ-5, всегда беспрекословно выдававшим мне справки по мере необходимости, билетным кассирам, продавшим мне такой хороший билет, не у туалета, когда я ехал к вам на передачу…

У ведущего поползли вверх брови, но он не препятствовал проявлению дружелюбия у участников, которым только один раз в жизни посчастливилось предстать перед многомиллионной аудиторией…

— …а также всем сотрудникам Государственного Эрмитажа! — бодро закончил Евгений.

— Все? Никого не забыли? — поинтересовался Якубович.

— Все, — смутился Евгений. — Буква А!

— Пум-пу-пум-пу-пум!

— «Жрец», придурки! — раздраженно процедил Петруха. В ту секунду изображение на экране изменилось, появилась новая тройка игроков, но Алексеева это не удивило — он решил, что отвлекся на что-то, хотя никак не мог вспомнить на что…

— Чем занимались, повторяю, чем занимались жрецы в Древнем Египте? Крутите барабан! — призвал ведущий. — Ваша буква?

— М! — угадал новый участник.

— Есть такая буква! Право хода остается за вами!

— Буква А!

— Есть такая буква! Пятьсот очков… Буква?

— Г? — предположил участник.

— Почему? — вопросил Якубович. — Почему зал не взрывается апплодисментами? Есть такая буква! Вы готовы назвать слово?

— Я буду крутить барабан, — сообщил не уверенный в ответе человек, и так и поступил.

Откусив зубами нитку, Петруха бросил взгляд на экран.

— МАГ… Да что за идиотов они пускают на эту передачу! Магия! — вскрикнул он.

Тут же возникла новая тройка, завертелся барабан, прозвучало задание…

— Какое животное боготворилось приверженцами культа Сета? — с умным видом вопросил Якубович. — Григорий Федорович, расскажите пока немного о себе! Кто вы, откуда, чем занимаетесь?

— Я инкассатор! — гордо заявил игрок. Алексеев впился глазами в экран и с ужасом узнал одного из убитых на Садовой. «Быть не может! — похолодело у него внутри. — А, мне, наверное, не сообщили, что он оклемался… Да нет, ерунда… А, точно, передача же заранее записывается!»

— В каком городе вы живете?

— В Санкт-Петербурге!

— Замечательно! Вы банкрот! Ход переходит к вам, Виктор, пожалуйста, расскажите нам…

— Я инкассатор из Санкт-Петербурга!

— Коллеги? — подмигнул ведущий. — Трудно работать? А! Вы также банкрот! Наш следующий участник — Алексей Симаков, тоже из Петербурга! Двести пятьдесят очков на барабане — буква?

— К? — подумал вслух Алексей.

— Есть такая буква! Даже две! — обрадовался Якубович. — Вы готовы назвать слово? Нет? Ну, тогда расскажите телезрителям: кто вы по профессии?

— Грабитель! — сообщил Алексей. Петруха ошалело смотрел в телевизор, поражаясь откровенному признанию и удивляясь тому, что не может узнать человека, вряд ли случайно оказавшегося в одной связке с убитыми на Садовой инкассаторами.

— Да, — качал головой Якубович. — Кого только не встретишь на нашем Поле Чудес! Здесь и ветераны, и ветеринары, и пионеры, и пенсионеры. Ваши коллеги, Алексей, наверняка уже участвовали в наших прошлых играх, но ни у кого не хватило мужества признаться в этом! Студия, поприветствуем храбреца!

Раздались аплодисменты. Храбрец смущенно поклонился.

— А скажите, много ли получают грабители? — полюбопытствовал ведущий.

— Ну, это раз на раз не приходится, — замялся Алексей. — Вот, помню, пришел я один раз на хату…

«Совсем охренели! — разозлился опер. — Да его из зала под белы ручки вывести должны! Беспредел — воры преспокойненько делятся секретами мастерства, им хлопают…»

— Сектор «Приз»! — захлебнулся радостью ведущий. Зрители разразились аплодисментами. Длинноногая девица, покачиваясь в такт победно звучащей музыке, внесла ящик. — Предлагаю вам сразу миллион, и расходимся?

— Нет, приз!

— Вы отказываетесь от миллиона ста тысяч?

— Приз! — гудела студия.

— Приз! — уверенно кивал Алексей.

— Ну подумайте, — вкрадчиво убеждал Якубович. — Зачем вам этот приз? Смотрите, вот, трясу ящик… Совсем легонький! Вдруг там пакетик супа? Или шариковая ручка? А на миллион триста вы вон сколько пакетиков купите!

— Приз! Приз! — взывал зал.

— Не, приз! — помотал головой Алексей. — Он мне для работы нужен!

— С кем я разговариваю? — шутливо обиделся Якубович. — Конечно, что вам полтора миллиона? Вы же за вечер в десять раз больше можете заработать…

— Я обычно днем хожу, когда все на работе, — разъяснил Алексей.

— Отлично! — ликовал Якубович. — Последний раз предлагаю — миллион семьсот? Ну, я так и знал… Два миллиона?

— Приз! Я с ним куда больше срублю! — стоял на своем Алексей и в нетерпении весь напрягся.

— Держите ваш приз! — как бы нехотя протянул ему что-то ведущий. Грабитель подпрыгнул от радости и продемонстрировал в камеру маленькую красную книжечку. Петруха вздрогнул.

— Разверните, покажите всем! — предложил Леонид Аркадьевич.

— Второе отделение милиции… Алексеев Петр Алексеевич! — прочитал счастливчик и помахал развернутым удостоверением.

— А ничего, даже немного похожи, — сравнил Якубович. — Мой вам совет — отпустите бороду, так и не отличишь!

— Можно, — ухмыльнулся грабитель. Алексеев затрясся в бессильной ярости, не смея верить своим глазам.

— Я готов назвать слово! — встрял инкассатор, дождавшись, когда грабитель с призом покинул игровой стол, и, крутанув барабан, громко выкрикнул:

— Крокодил!

Раздался шквал аплодисментов, замелькали рекламные ролики, вновь появился ведущий, возгласивший: «Игра со зрителями!»

— Здесь, на табло, зашифровано слово, обозначающее наиболее известный экспонат Египетского зала Государственного Эрмитажа! Ну?

— Икона! — крикнул кто-то.

— «Икона»! — усмехнулся ведущий. — Может, свеча?

— Книга! Ладан! Кагор! — предлагали свои версии зрители, мечтая о призе.

— «Водка»! — парировал Якубович.

— Мумия! — крикнул кто-то сверху.

— Мумия! Конечно, мумия! — расцвел Леонид Аркадьевич. — Кто вы, представьтесь?

Он приветливо кивал спустившейся победительнице игры со зрителями, и Петруха с удивлением узнал ее.

— Революция Семеновна Ривкина! — торжественно произнесла она.

— Откуда, чем занимаетесь?

— Сейчас уже ничем, а еще недавно была пенсионеркой. Жила в Ленинграде! — сообщила Семеновна.

«Неужели переехала? — просиял Алексеев. — То-то Мария Даниловна обрадуется!»

— Вот ваш приз! — щелкнул пальцами Якубович, и на экране появился поднос с четырьмя сосудами, крышка каждого имела форму какой-то злобной звериной морды.

— Это канопы! — пояснил ведущий. — Уверяю вас — они вам очень, очень нужны!

Довольная Семеновна подхватила сосуды и исчезла из Поля зрения.

— Я объявляю о начале финальной игры! Вот задание, — бойко продолжал вести передачу Якубович. — Что практиковали жрецы культа Сета в Древнем Египте? Тишина в студии! Задание трудное!

Игроки крутили барабан, называли буквы, ясности пока не наступало как для них, так и для неожиданно для самого себя поглощенного игрой Алексеева.

— Разрешите вручить вам подарок? — прозвучал робкий голос, и на экране появилась Мария Даниловна.

— У вас сто очков…

— Сначала подарок! — зашуршала она каким-то свертком и вскоре извлекла его содержимое.

— Это ритуальный наряд… спецодежда, можно сказать, — объясняла она, наряжая ведущего. — Жрецы облачались в него, бальзамируя усопших.

Якубович продемонстрировал многомиллионной аудитории, как выглядел бы жрец десятки веков назад, будь он сходной с ним комплекции.

— Сто очков… Буква? — напомнил он, весело сверкая глазами из-под громоздкой маски шакала.

— Я попробую назвать слова… «Обмен душами»!

— Абсолютно верно! — захохотал «шакал». Пенсионерка Сухова скромно раскланялась.

Алексеев пристально смотрел на экран, отказываясь верить увиденному и услышанному.

— Вот задание на суперигру! Слова длинные, поэтому я разрешаю вам открыть четыре буквы! Ну, Петр Алексеевич, вы готовы?

Петруха, не отрываясь, взирал на себя, размышляющего в телевизоре над вариантами ответов.

— Повторяю! Кого должен спасти оперуполномоченный Алексеев?

— М… Д… А… И… — задумчиво произнес опер с экрана.

— Динь! Динь! Динь!.. — открывались угаданные буквы.

— «МА-И-ДА-И-А», — машинально прочитал он и тут же, одновременно со своим двойником, воскликнул: — Мария Даниловна!

— Аплодирует студия! Аплодируют телезрители! Конечно — Марию Даниловну Сухову! Ее нужно спасти! — кричал ведущий. — Приз победителю суперигры!

«Честный отче!.. — вновь изумился Петруха очередному появившемуся сюрпризу. — Отец Илларион! Ты-то здесь что делаешь?»

Нога за ногу по залу плелся бывший однокурсник Петрухи, а ныне разжалованный в пономари еще один любитель кагора, отец Илларион. Подойдя вплотную к оперу, он торжественно вручил ему книгу — тяжелую, антикварную — и благословил, стараясь отворачиваться от камеры.

— Великий Требник митрополита Петра Могилы! — зычно возвестил Леонид Аркадьевич. — Вашего тезки, к слову! — добавил он, ухмыляясь. — И если вы своевременно не воспользуетесь требником, то станете полным тезкой! Петром Могилой! Шутка! Ха-ха-ха! Держите крепко, он вам очень скоро понадобится!

— Спасибо, — растерянно кивнул Петруха и смахнул слезу.

— У меня еще одно приятное сообщение! — заявил ведущий. — Туристическая фирма «Сет-Трэвэл» учредила специальный приз для одного из участников нашей передачи. Призером единогласно избрана Мария Даниловна! Аплодисменты в студии! Вот! — горячо пожал он руку смущенной Суховой. — Вот бесплатная путевка в Египет! Вы можете ехать в любое удобное для вас время! «Лучшие отели, лучшие экскурсии, лучшее питание под сенью древних пирамид» — вот девиз фирмы «Сет-Трэвэл». А вам, — обернувшись к крепко прижимающему к груди книгу Алексееву, продолжал Якубович, — утешительный приз от туристической фирмы — билет до станции «Рыба»!

Зал разразился радостными выкриками, зрители хлопали не жалея рук, звучала победная музыка…

Дразняще помахивая путевкой, Мария Даниловна приблизилась к оперу и негромко сказала:

— Путевка, между прочим, на два лица!

Петруха просиял было, но пожилая женщина ехидно добавила:

— Но я вас не возьму! Знаю я вас, вы халявщик известный! И лицо у вас не то! Неподходящее! — она подмигнула, и в этот момент привычные черты ее милого некогда лица на глазах преобразились. Иссушенная желтая кожа, заострившиеся скулы, повисшие бурого цвета патлы составляли облик стоящей напротив Суховой. Опер попятился, прикрываясь Великим Требником. Шагнувшая было навстречу ему с угрожающим видом бывшая Мария Даниловна остановилась и заслонила глаза коричневой сморщенной ладонью. Заметив это, Алексеев раскрыл книгу и наугад прочитал несколько слов.

— Нет! Никогда-а-а! Только не это-о-о! — жутко возопила пенсионерка и в панике бежала. Петруха пустился в погоню…

…Дернувшись, он зацепил шнур, и надрывно жужжавший пылесос наконец замолчал. Алексеев огляделся — в квартире повсюду горел свет, приглушенно бормотал телевизор, транслирующий новости… Он помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. Тягостное ощущение, оставленное сном, не покидало его… Он задумчиво подошел к книжным полкам и бережно достал Великий Требник митрополита Петра Могилы…

«Как странно, — подумал Алексеев. — Мне же он чуть ли не чудом достался… Царский подарок… Малознакомый священник совершенно неожиданно всучил, да еще сказал… Что же он сказал? О Боже! Так ведь и сказал: „Я чувствую — он вам скоро пригодится!“ Не может быть! Неужели все это правда? Нет, ну тусовки с Полем Чудес, конечно, чушь, но вот переселение душ? Я, конечно, не материалист, но не настолько же! Да, но если это так… Фигня, не может это быть так! Ну ладно, а если все-таки… То многое обьясняется! Ох… Надо спасать пенсионерку Сухову! Но как? Да нет, ерунда… А с какой это стати меня кошмары стали мучить? Никогда прежде такого не было… Нет, ну само по себе это, конечно, можно объяснить… Уже неделю, да, выходит, почти неделю, как с Олесей поссорились, так и не встречались… А это пагубно сказывается на организме… Логично. Хорошо. — Он поставил книгу обратно на полку, но, покачав головой, вновь снял ее. — Нет, все равно. Она, конечно, не пушинка, но поносить с собой можно, не надорвусь… Зайти завтра, попробовать, когда отвернется, почитать чуток… А если ее передернет? Во, так и проверю! Жрец не жрец, а все же мало, что ли, я бесноватых повидал? Я уж не говорю о монастырях — там через одного паломники едут бесов выгонять… Такие попадаются! Ух! Да и в Питере на каждом шагу… Ну ладно, гадать можно до бесконечности… Утро вечера мудренее. Проверю. Раз никому не скажу — никто и не засмеет!» — выкрутился он и, довольный, крепко заснул, уже без сновидений.

…Близилось три часа ночи… Ровесник века Борис Львович Ривкин сидел и плакал. Сегодняшний день выпал из его жизни. Это был на редкость пустой день. Его дражайшая супруга как вышла днем в соседнюю комнату за мясорубкой, так с тех пор куда-то и задевалась… Ее исчезновение уничтожило, перечеркнуло этот день — первый за много лет день, прожитый без телевизора… Борис Львович, давно уже разучившийся включать телевизор, сидел и плакал…

Было утро субботнего дня, и Петруха недолго ожидал на лестнице, когда ему откроют.

— Вы к Марь-Даниллне? — узнала гостя соседка Наташа. Опер кивнул.

— Проходите, не стойте на пороге — плохая примета… — Она закрыла дверь и продолжала: — Ее нет, но…

— Что — но? — почуял неладное Алексеев.

— Я знаю, вы в милиции работаете… Видите ли, с ней что-то странное! Вот уже несколько дней не здоровается, а со мной она всегда здоровается! — тараторила Наташа. — Нет, я не имею в виду, чтобы вы ее за хулиганство привлекли… Я в другом смысле… Может, она заболела? А как ее убедишь лечиться? Только друзья смогут… Я в том смысле, что, может, вы повлияете? Представляете, ходит по коридору как бледная тень, глазами зыркает… Аж дрожь пробирает! Я уж не говорю о том, что она счет за телефон отказалась оплатить… Не отказалась как бы, а просто мимо проскочила — и в комнате заперлась! Никогда такого не было! Ладно, счет подождет, ну даже если отключат… Дело в другом: она изменилась!

Алексеев, насупившись, внимательно слушал.

— А сегодня, — продолжала женщина, — я с утра опять с ней столкнулась, она прошла, будто меня и не знает, какой-то длинный сверток под мышкой, завернуто что-то… Шасть — и на лестницу! Ни здрассьте, ни до свидания…

— Во сколько?

— Не помню… Час или два назад…

— Куда, конечно, не знаете? — на всякий случай поинтересовался Петруха.

— Откуда? — пожала плечами Наташа.

Поблагодарив ее, опер подошел к комнате Суховой, подергал дверь — та не поддалась. Решив, что вламываться пока незачем, он попрощался с глядящей на него с надеждой соседкой и вышел на улицу.

Книга оттягивала ему руку, и он шел не спеша. Огромное скопление людей возле входа в метро «Садовая», на которых он не обратил особого внимания по дороге к Суховой, теперь заинтересовало его.

Никто не мог ни войти, ни выйти. Люди возмущенно ругались, толпа их то увеличивалась, то несколько уменьшалась, — не в силах дождаться открытия станции, кто-то бежал к трамваю или предпринимал пеший поход…

— Безобразие! — брызгала слюной женщина средних лет, с большой сумкой на колесиках. — Мало того что «Сенную» каждый день закрывают аж до полтретьего!..

— Теперь уже до семи, сволочи! — поддержал ее праведный гнев мужчина-ровесник.

— Что хочут, то и делают! — продолжала та. — И никаких объявлений!

— Верно, — кивнул собеседник, — в будние дни — хоть и неудобно, да попривыкли… А в выходные? То открыто, то закрыто! Идиотизм! С какой стати на «Горьковскую» я буду ехать через «Достоевскую»! С ума сошли!

— И чего тогда «Садовую» закрыли? Хоть бы сказали, откроют или нет, а то только отойдешь — обязательно откроют!

— Закон подлости, — прибавил кто-то в толпе. Знакомые с этим законом граждане терпеливо дожидались впуска внутрь.

— Пойдем, Сережа, — какая-то женщина потянула ребенка за руку, — наверное, бесполезно ждать…

— Думаете? — обратился к ней кто-то, так, на всякий случай.

— Не знаю, — неуверенно ответила та. — Помните, весной как-то, и тоже в субботу… У нас бассейн, я наверняка помню! Обе станции были перекрыты: кто-то сообщил, что заложена бомба… Только после обеда и разобрались…

— Бомба? — прошелестело в толпе.

— Говорят, на «Садовой» бомба, — уверенно сообщал один другому.

Сто раз пожалев об отсутствии удостоверения, Петруха развернулся и хотел было уйти, догадываясь, что запросто внутрь не попадет, а незапросто ему не хотелось, да и казалось ненужным.

— Алексеев! — услышал он откуда-то сбоку. — Граждане зажали?

— Мишка? — узнал Петруха коллегу. — Чего там?

— Та-ам? — Михаил покрутил пальцем у виска, пожимая одновременно плечами. — Пойдем! Сейчас ОМОН подъедет, тут не до шуток будет… Расступитесь, граждане! — Он энергично вклинился в толпу, таща за собой Петруху. Пройдя кордон милиции, они подошли к эскалаторам, которые работали как на спуск, так и на подъем, но пассажирами были только милиционеры. Это насмешило опера, неожиданно вспомнившего свой последний визит на эту станцию, происшедший во сне.

Два оперуполномоченных быстро двигались по туннелю, встречая на пути лишь коллег. Обсуждать происходящее было некогда. Охваченный каким-то боевым настроением, Петруха шагал вперед, зная, что сейчас все само объяснится.

Они подошли к ступеням, ведущим на платформу, и остановились. Пройти дальше не представлялось возможным. Множество сотрудников милиции нетерпеливо переминались здесь, а также напротив, у отключенных эскалаторов, ведущих на Сенную площадь. В самом центре платформы сновала маленькая, сухонькая фигурка в каком-то мешковидном наряде и в вытянутой формы маске на голове. Петруха с восхищением присвистнул, глядя на то, как легко, ребром ладони, она разрубает скамьи на ровные кирпичики и, оглашая пространство странными, если не сказать более, песнопениями, укладывает их каким-то пирамидальным образом. Что-то защемило у него внутри, и он, пытаясь придать голосу безразличные интонации, спросил у спутника:

— Как это прикажете понимать?

— …! — разделил его удивление коллега. — Ни … не понимаю!

— Так чего они все стоят? Ждут, когда закончит? Чтоб потом в музей отправить?

— Ага, в музей! Пойди пройди попробуй!

— Так что мешает? — не понимал Петруха.

— А хрен его знает! Доходишь до какого-то предела — и все, стена! Хрен, ну рассказал бы кто — ни за что бы не поверил! — недоумевал Михаил. — Ну стена, и все! Видно, слышно, а не преодолеть!..!

— Так чего тогда вообще ждут? Может, отпустит?

— Ну, хотя бы не я за операцию отвечаю! Ждут — значит, надо. Мало ли что дальше произойдет? Хотели подрывников позвать, да, говорят, все метро покоситься может… Вплоть до станции «Академическая»!

— Ну ее-то все равно постоянно чинят! А кто это вообще, хоть известно? — с ужасом ожидая ответа, спросил Алексеев.

— Я позже пришел, а так слышал, что бабка какая-то! Вроде как она вначале без маски была… Но, думаю, брешут: где же видано, чтоб бабки так рубили? Небось китаец какой или еще в том же роде…

— Ясно, — кивнул Петруха и, подумав, приоткрыл книгу.

— Чего это у тебя? — насторожился коллега.

— Так, книжечка, — уклончиво произнес опер, напряженно ища нужные страницы.

— Скучно? Почитать решил?

— Ну… так, — отмахнулся Алексеев и негромко начал, украдкой перекрестившись: — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Казалось, только рядом с ним стоящий Михаил мог слышать тихие слова Петрухи: он стоял разинув рот от удивления. Но до фигурки в центре, похоже, тоже дошло: вздрогнув, она на мгновение приостановила свою странную деятельность, обернулась, пытаясь рассмотреть, откуда исходит угроза, но, видимо, не придав еще значения важности случившегося, вновь отвернулась и принялась за свое.

Алексеев открыл было рот, чтобы продолжить, но краем глаза заметил какое-то движение неподалеку. Сосед, подозвав других сотрудников милиции, указывал на Петруху пальцем и что-то яростно шептал.

«Сейчас повяжут! — мелькнуло у того. — А ведь тут надолго! И не только не успею Марии Даниловне помочь — так ведь еще безнадежно поздно будет, когда выпустят… И выпустят ли? Нет, срочно давать деру!» Коллеги угрожающе приближались. Приняв беззаботный вид, Алексеев захлопнул книгу и с идиотской улыбочкой проронил:

— Ну, я пошел тогда? Дела, некогда…

— Эй, Алексеев, задержись! — попытался пресечь бегство Михаил.

— Нет, Мишка, давай в другой раз! Чего мне-то тут делать? Тем более выходной, я вообще-то в «Букинист» намылился, книжку надо спихнуть… — затараторил опер и поспешил наверх.

Он направлялся к Эрмитажу. Он был даже готов вложить в столь благое дело собственные деньги, поймать машину, но удача сопутствовала ему, потратиться не пришлось, ибо тотчас же появился троллейбус, двигавшийся по напряженной Гороховой улице достаточно быстро и простаивавший в частых здесь пробках ровно столько же драгоценного времени, сколько и легковые машины…

Наконец, запыхавшись, Петруха влетел в Египетский зал.

Усталое сознание пенсионерки Суховой, возможно, еще спало в этот утренний час, или же оно обрадовалось, рассмотрев спасателя сквозь выпуклые зашитые веки; Петруха не знал ответа. Подсознательно он все же ожидал какого-то, хоть крохотного, знака внимания со стороны мумии и слегка расстроился. Но тут же, вспомнив странную прозрачную стену на станции «Садовая», ошарашенные лица сотрудников органов, он решительно раскрыл книгу, перекрестился и, полностью игнорируя изумление экскурсантов и музейных работников, негромко начал:

— Живый в помощи Вышняго…

«О, ладан! Ладан-то я забыл!» — вовремя сообразил он и усугубил свое и без того не вызывающее понимания со стороны окружающих поведение ровными взмахами кадила с дымящимся ладаном.

— Прекратите курить! Пожар начнется! Что вы себе позволяете? Это же музей! — громко возмутилась служительница древности, не посчитавшая пока возможным прицепиться к посетителю только из-за одного чтения книги.

«Точно! — расстроился опер. — Глупо вот так сразу срезаться…»

Ладан у него в запасах дома оказался последним, его было очень мало, и, без особых усилий потушив, Петруха спрятал кадило и уверенно продолжал:

— Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни…

Негромкие поначалу слова звучали все с большей силой; уже давно забывший свою семинарскую практику, оперуполномоченный Алексеев легко вспоминал прежние навыки, попутно радуясь, что всегда хорошо учился. Он уже перелистнул страницу; не зная, достигает ли его чтение поставленной цели или нет, он уже сам не мог оторваться, ощущая величие произносимого… Вокруг него все увеличивалась толпа любопытных, и сотрудники музея решили наконец навести порядок и пресечь действия религиозного фанатика… При входе в зал показались представители охраны. Уже властно расталкивая туристов, они было подошли к упорно продолжающему читать, креститься и кланяться Петрухе, но их остановили. Седой, хорошо одетый мужчина, развернув к милиционерам обе ладони, властно заявил:

— Стоп, стоп! Не имеете права!

— Да пошел ты! — искренне изумившись, произнес охранник, но человек убежденно стоял на своем:

— Он лично вам мешает? Нет! Он портит экспонаты? Нет. Посетители музея слишком скопились? Да. Вот их и отгоняйте, если положено… А его не трогайте!

— А вы, собственно, кто? — не привыкший к подобному, какому-то уж слишком уверенному отпору, спросил милиционер.

— Я — председатель комиссии по правам человека! — гордо сообщил собеседник, взмахнув удостоверением.

— Позвольте? — протянул руку охранник, догадываясь, что если это действительно так, то лучше, пока во всяком случае, не связываться…

— Гай Фишерман… — задумчиво прочитал он и сличил фотографию. Внешность совпадала.

— Я сопровождаю делегацию из Штатов. Вы хотите, чтобы весь мир узнал о том, что в свободной демократической обновленной России до сих пор сажают за религиозные убеждения?

Охранник оглянулся: полтора десятка отвратительно сытых туристов с немым упреком испепеляли его взглядом на месте.

«А если и вправду неприятности будут? — промелькнуло у того. — Хрен, надо пойти с начальством посоветоваться… Экспонаты-то он, и верно, не портит, но ответственность на себя я брать не желаю! Вот еще, нашли крайнего!» Он вернул удостоверение, туристы одобрительно закивали, приветствуя прогрессивное решение.

— Кончилось время проклятых коммунюг! — наседал Фишерман. — Это раньше: чуть не такой, как все, — тебя уже хватают! Не-ет, господа хорошие, у нас человек имеет право отправлять свои религиозные потребности!

— Но не где же угодно и не когда же угодно! — попытался возразить милиционер.

— Даже если вы и правы… Подчеркиваю — даже! Тем не менее прошу обратить внимание… Нет, требую! Во-первых, он никому не мешает! Пожалуйста, зайдите слева от него или справа и осматривайте мумию сколько душе угодно! Во-вторых, если бы это вошло у него в систему — верно, пусть составляет заявку, подает в мэрию… Я со своей стороны приложу все усилия, чтобы резолюция была положительной! В третьих, — он чуть понизил голос, — неудобно, все-таки делегация… Каждый второй здесь — Ви Ай Пи — вери импортант персон! — Услышав знакомые слова, каждый второй американец кивнул головой. — Пускай они вернутся на родину и всем расскажут, какими семимильными шагами движутся у нас реформы… Хотя бы в области прав человека!

То ли милиционер был окончательно убежден собеседником, то ли он решил переложить ответственность на плечи старших по званию, — так или иначе, он бочком ретировался, Петруха, выигравший в результате этой так кстати возникшей перепалки время, уже подходил к концу…

…Слова молитв, произносимые под сводами Египетского зала, достигали своей цели… Милиционеры, оккупировавшие «Садовую», с удивлением обнаружили, что странная хулиганка, казалось, на глазах теряла силы. Внимательно наблюдая занятный театр одной актрисы, многие заметили, что она уже без прежней легкости — напротив, с явными усилиями — все еще продолжала разбивать скамьи, сооружая пирамиду, но движения ее все замедлялись, несколько раз она покачнулась и чуть было не упала… Прозвучал сигнал, и со всех сторон раздались выстрелы… Пули проскакивали сквозь невидимый барьер и градом сыпались вокруг преступницы. Обрадовавшись, работники милиции рванулись вперед, но их плотные тела по-прежнему не могли преодолеть стену… Все, что им пока оставалось, — это без устали применять табельное оружие, но пока безрезультатно: сталкиваясь с преградой, пули чуть изменяли свой путь и летели несколько не туда, куда были посылаемы. Просчитать ее траекторию ни у кого не получалось, и оставалось лишь уповать на счастливую случайность…

— …Даждь заклинание мое о страшном Имени Твоем совершаемо, грозно быти ему, владыце лукавствия… — замогильным голосом читал Петруха. Посетители музея уважительно молчали…

— И заповеждь ему отнити оттуду! И обрати на бежание! Наступи на змею и скорпию!.. — гулко разносились заключительные слова заклятия…

…Пули-дуры, хотя и не достигали своей цели, все же порядком раздражали Па-ди-иста. Чувствуя, что и без того теряет, с катастрофической скоростью теряет силы, а тут еще приходится отвлекаться на сыплющийся град пуль, он на мгновение приостановил почти уже подошедшее к концу строительство, зловеще выкрикнул несколько слов…

— …И ныне, и присно, и во веки веков. А-минь! — торжественно закончил Алексеев, почему-то в глубине души уверенный, что все уже в порядке, что не зря он выставлял себя на потеху досужим экскурсантам…

…Несколько минут — по счастью, всего несколько, ибо жрец не успел или же не смог сотворить заклятие, обрекающее несчастные жертвы на вечную потерю зрения, — все находящиеся как под землей, так и на поверхности, вблизи «Садовой», милиционеры бродили, широко распахнув глаза, но ничего ими не видя…

…Веселые санитары в белых халатах, недавно появившиеся в Египетском зале, попавшие в Государственный Эрмитаж, разумеется, бесплатно, снисходительно улыбнулись, выслушав последнюю Петрухину тираду, и, едва американские особо важные персоны направились осматривать античное искусство, умело скрутили руки довольному и еще не до конца пришедшему в себя оперу…

…Воспользовавшись всеобщей суматохой и неразберихой, царившей в метро, Мария Даниловна — а это была уже она — скинула ритуальные наряды и, прошмыгнув между тщетно трущими себе глаза милиционерами, направилась домой…

В коридоре было тихо и темно. Кто-то из жильцов, наверное, гулял, наслаждаясь теплым сентябрьским деньком; другие, вероятно, отдыхали у себя в комнатах после напряженной трудовой недели… Она включила свет и не спеша двинулась вперед.

Одна из соседских дверей была приоткрыта. Еще недавно за ней жила гроза всей квартиры, пьяница Ефремова. После ряда трагикомических событий комната освободилась, и ее получили самые нуждающиеся, живущие впятером в одной комнате, — семья пенсионерки Семеновны. Однако они не устремились переезжать немедленно: решив накопить денег на новую мебель к новоселью, они пока сдавали дополнительную площадь; и вот в эту-то комнату заглянула Мария Даниловна.

Убогую мебель покрывали кое-как наваленные вещи, и столь же небрежно валялись съемщики — двое мужчин лет около сорока, дружно и громко храпевшие. От наблюдательной Суховой не ускользнул отвратительный, тяжелый сивушный запах, наполняющий помещение. Краем глаза она также заметила мясорубку с отколотой ручкой, отчего-то возлежащую на полу. Посетовав, что, избавившись от одной пьяницы, квартира приобрела сразу двух — пусть временных, но это не особенно утешало, — Мария Даниловна направилась к себе.

Она почувствовала дикую усталость и, не успев оглядеться, рухнула на диван и погрузилась в крепкий сон.

Тотчас же перед ней предстала Семеновна и с упреком набросилась на кроткую соседку:

— Ага! Ей бы все лежать! Дрыхнуть! А они мне, между прочим, мясорубку не отдали!

— Почему? — пожала плечами Мария Даниловна. — Она же там, я видела!

— Ну так пойди и забери! Мне они сказали, что продали и пропили! Кровососы! Пустила на свою голову! — захлебывалась от ярости Семеновна.

— Никуда я не пойду! — теряя спокойствие, возразила Мария Даниловна. — Очень надо! Ваши, кажется, находки? На вокзале — где вы их нашли?

— Боишься! Трусишь! — ликовала соседка. — Думаешь, драться полезут? А ты не боись — я с ними подралась даже, и ничего!

— Сами и идите! Да в конце концов, оставьте меня в покое!

— Как же! — усмехнулась Семеновна. — Как же я к ним пойду, если ты меня не пускаешь?

— Я? Я не пускаю?

— А то! Плевать, что Борис Львович там голодный сидит… Конечно, благородные! Мы для тебя — слуги! Ну, пусти, сама схожу… — И Семеновна накинулась на Марию Даниловну с кулаками, но та не сдвинулась с места. Устав от бесполезной полудраки, старуха погрозила ей пальцем и запрыгнула на стол. Растянувшись, она закрыла глаза и замерла.

Мария Даниловна некоторое время изумленно смотрела на нее, дивясь наглости, но вскоре ей это наскучило, и она проснулась.

Присев на диван, она с некоторым недоумением взирала на окружающую ее обстановку — запустение, неубранная посуда, безвозвратно разломанные стулья… Она встала, желая навести порядок как в комнате, так и в своей голове, пытаясь сопоставить отрывочные воспоминания последних дней со следами разрушительной деятельности. На столе, возле банки с чем-то гадким, покрытым запекшейся кровью, она обнаружила свои любимые серьги, которые не носила ввиду их громоздкости, но тем не менее питала к ним симпатию. Кто-то бесстыдно выковырял из них янтарь, и она расстроилась. Опершись на стол, хозяйка окинула взглядом неуютную комнату, прикидывая, с чего бы начать уборку. Глаза наткнулись на диван, и какой-то глухой толчок в сердце заставил ее подойти к нему и открыть…

Неизвестно, что ожидала увидеть внутри Мария Даниловна, но уж никак не обнаженную Семеновну со шрамами на теле, склеенными волосами и необычно выпуклыми зашитыми глазами. Несколько секунд простояв в легком шоке, она захлопнула диван и вновь открыла, уверенная, что тело исчезнет, поскольку подобная находка казалась ей реальной только для сна… Труп, разумеется, остался на своем месте. Неожиданно женщину осенила догадка. Она, превозмогая отвращение, наклонилась и разглядела рану на виске. Вспомнив о валяющейся в соседской комнате мясорубке, столь необходимой Ривкиным в домашнем хозяйстве, а также о предположительно криминогенных наклонностях съемщиков, Мария Даниловна уже знала причину гибели горячо нелюбимой соседки. Но это не избавляло ее от необходимости принятия решения, ни при каких обстоятельствах она не желала оставаться в комнате с мертвым телом, даже до прихода милиции, который, возможно, наступил бы весьма вскоре, но совершенно неизвестно, что бы повлек за собой… Давать показания, писать заявления, участвовать в очных ставках — все это было ей сейчас не под силу… Она поднатужилась и извлекла тело из дивана. Взгляд ее вновь упал на странные веки соседки. Осторожно пощупав их одним пальцем, Мария Даниловна подивилась их твердости. Вдруг что-то, какое-то неясное воспоминание промелькнуло у нее в голове: она нашла скальпель и вспорола шов…

На ладони ее лежал янтарь с крохотным замурованным внутри паучком… Повторив операцию на втором глазу, Сухова восстановила статус-кво в серьгах, после чего бросила их в мисочку, наказав себе не забыть ошпарить кипятком на досуге.

Она выглянула в коридор — там по-прежнему было тихо. Судьба была благосклонна к Суховой, и ей не пришлось впоследствии объяснять, откуда в ее комнате появился труп. Вытащив соседку за пределы своего жилища, она поспешно потащила ее туда, где спали пьяные мужчины. Положив тело неподалеку от входной двери, она стремглав выскочила в коридор и вернулась к себе. Теперь Мария Даниловна осматривала свою комнату уже более внимательно, не пропуская ни одной мелочи во избежание неприятностей.

В углу стоял тюк с какой-то одеждой. Развернув его, она было обрадовалась, что нашла казавшиеся потерянными плащ и шляпу, но тут же нахмурилась, отчетливо осознав, что именно эти вещи и были надеты на убийце инкассаторов. Добавив в тюк одежду, опознанную ею как принадлежащую Семеновне, пенсионерка Сухова спустилась вниз. В соседнем доме располагался пункт по приему вторсырья, по субботам он работал только до обеда, но она успела. Избавившись от улик и даже получив за них пусть мизерную, но все же сумму денег, Мария Даниловна вернулась к себе и задумчиво воззрилась на банку с чем-то кровавым. Не зная наверняка, она предположила, что это могло раньше принадлежать Семеновне, и, крадучись, подсунула в чужую комнату и этот неприятный предмет, не забыв стереть отпечатки пальцев. Один из мужчин пошевелился, и она вовремя успела унести ноги, с ужасом и затаенным смехом ожидая их реакции на необычную находку с похмелья… Она закурила и села в кресло. Единственное, что напоминало сейчас о кошмарах последних дней, был беспорядок, но обычный, бытовой, устранить который можно было всегда — хоть и не без труда, но зато без подозрений; да еще туго набитый кошелек, о котором пожилая женщина пока не вспомнила, да, вероятно, и вспомнив, вряд ли стала бы от него избавляться… Она потушила окурок и вскочила, услышав телефонный звонок.

— Мария Даниловна? — прозвучал приветливый голос.

— А, Петр Эрикович! Наконец-то! Вы приехали! Вот здорово! — обрадовалась та.

— Да, звонил вам все утро, вас не было… Как вообще тут дела?

— Дела?! — чуть не подпрыгнула Сухова от переполнявшей ее информации, но своевременно осеклась. — Дела? Да как всегда, все путем…

— Ну, отсутствие новостей — уже хорошая новость, — утешил ее собеседник. — Я так в деревне одичал, а тут приехал, включил телевизор — такое показывают…

— Что? — напряглась пенсионерка Сухова.

— Не знаю, я сразу выключил… Отвык от цивилизации, телевизор, радио — все раздражает… Даже к электричеству постепенно привыкаю…

— Да, кстати, у вас там лампочка в ванной перегорела… мы искали с Петром Алексеевичем, искали…

— А, вот, выходит, почему у меня стулья разломаны! Я как раз хотел вас спросить…

— И у вас тоже? — ужаснулась Мария Даниловна.

— Как это — тоже? Это что, сейчас поветрие такое? Ходят «ломаные бандиты» какие-нибудь и все ломают? Интересно…

— Вы знаете… Петр Эрикович, вы только не сердитесь! Я вам позже все лично объясню… Сейчас не могу — соседи! — прошептала она в трубку. — И ущерб оплачу! Со следующей пенсии… Вы только не обижайтесь!

— Да какие обиды, Мария Даниловна! Что вы, я просто поинтересовался! Да, кстати, вы не знаете, отчего это у нас такое обилие комнатных цветов развелось? Я что-то не припоминаю, чтобы столько оставлял…

— Верно, — задумалась Мария Даниловна, — а, там же еще мои цветы!

— Понятно, — кивнул собеседник.

Чуть помолчав, Сухова сказала:

— Петр Эрикович, ну а как вам мой подарок?

— Ваш? Подарок? Вы о чем?

— Ну как же! Там где-то в кабинете должен стоять, весь в бантиках и ленточках! — объяснила пожилая женщина.

— Да ну? Я, признаться, еще в кабинет не заходил…

— Ну ладно, — слегка расстроилась Сухова, — тогда потом как-нибудь на досуге взглянете…

— Ну что вы! Если вы не спешите… Вы не спешите? Я сейчас!

Мария Даниловна непродолжительное время поскучала, затем в трубке раздалось шуршание и шорох раздираемых бумаг, после чего Петр Эрикович воскликнул:

— Не может быть! Здорово! Ну и ну! С ума сойти! Это что, от вас?

— Вам понравилось? — с замиранием произнесла собеседница.

— Не то слово! Как хорошо! Ну наконец-то!

— То есть они, эти солдатики, вам нужны? — просияла она.

— Пригодятся, — небрежно ответил Пекка и тут же добавил странную, на взгляд Марии Даниловны, фразу: — Ну, теперь-то они мне заплатят как миленькие! Никуда не денутся!

— Звучит как откровения шантажиста какого-нибудь, — улыбнулась пенсионерка. — Что это вы имеете в виду? Кто это вам должен заплатить?

— Эрмитаж, халявщики! — отрезал старичок. — Я им ставлю фигурки на комиссию, тут зашел как-то перед отъездом, оказалось — они месяц там провалялись, у них места, видите ли, не было их выставлять! А теперь, раз фигурки ушли, я получу наконец свои деньги… Постойте, это же огромные деньги! Как вы могли так потратиться? Спасибо, конечно, но…

— Погодите, — сквозь смех произнесла Мария Даниловна. — То есть что, выходит, я вам ваши же фигурки подарила? Принесла Иа его собственный хвост? Безвозбезддо, то есть дадом? — прогнусавила она.

— Выходит, — засмеялся Пекка. — Только мне неловко как-то…

— Да бросьте вы! Свои люди! Тем более что, насколько я припоминаю, они мне по дешевке достались…

— Уценили? — ужаснулся собеседник.

— Да нет, не знаю, вряд ли… Сейчас я не могу вам все объяснить, считайте, что их оттуда похитили, а я нашла, — это весьма недалеко от истины…

— Раз похитили, все равно заплатят, — уверенно согласился Пекка и взял на себя смелость предположить: — А кто? Уж не вы ли?

— Ой, извините, мне уже некогда разговаривать… Соседи телефон просят освободить, — покривила душой она. — Созвонимся! До свидания! — Мария Даниловна поспешно бросила трубку и пошла в комнату…

«Уважаемая Мария Даниловна!

Не знаю, право, когда теперь увидимся… Времени свободного у меня ныне достаточно, и потому я решил рассказать вам все, как было. Многого, конечно, я не знаю, да и не могу знать наверняка, поэтому поправьте меня, если я в чем-то ошибусь…

Да… Явление, с которым нам пришлось столкнуться, невозможно объяснить с рационалистической точки зрения, но тот факт, что все стало по-прежнему, все вернулось на свои места, говорит о том, что в главном я не ошибся: обмен душами имел место! И кто, как не Вы, тому подтверждение! Правда, толку от этого мало… Но не будем о грустном…

Итак, попытаюсь восстановить события хронологически. Вместе с Вашей родственницей вы посетили Эрмитаж. Подойдя к мумии, Вы, вероятно, мысленно произнесли какие-то слова, сами, разумеется, о том не подозревая, которые пробудили спящую душу жреца. Я когда-то что-то читал о египетской религии и теперь припоминаю, что в древности наравне с культами прочих „богов“ существовал культ „бога“ разрушений Сета, приверженцы которого поклонялись мерзким, с точки зрения египтян, животным типа крокодилов и бегемотов, а также практиковали все то, что называется сейчас „шаманизмом“, магией… Они реально были колдунами, однако попробуйте скажите об этом кому-нибудь! Но мы-то с Вами знаем…

Основная масса египтян веровала в то, что, умерев телом, они будут продолжать жизнь в Полях Камыша, причем прелюбопытнейшим образом. Вообще, у них была не одна, а целых пять душ, но не будем сейчас вдаваться в подробности… Одна из душ, Ба, символизировала жизненную силу, и, когда она покидала тело, человек умирал, а затем, когда она возвращалась к мумии, — оживал… Нелепо, да? И разумеется, как и во всех религиях, и там были отклонения от общепринятых верований. Существовала некая секта, членам которой недостаточно было ожить в мумии, в Царстве Мертвых… Они хотели жить, и жить реально! Потому перед смертью, возможно даже неестественной, добровольно принятой ранее положенного каждому человеку срока, они каким-либо образом зашифровывали ключ к своему будущему земному воскресению! Они готовы были ждать долгие годы, и, выходит, не ошибались! Произнеся мысленно что-то, сами сможете вспомнить что (только, умоляю, дома, а не в Египетском зале!), Вы вернули из небытия проклятую душу жреца, и он, вначале постепенно, а потом и полностью, оккупировал Ваше тело… Увы, увы! Сколько несчастий принесло это, но я далек от того, чтобы обвинять Вас, тем более что все уже позади… И именно по этой причине я не стану сообщать никуда, что это Вы убили инкассаторов!

Да, Вы! Но не бойтесь — Вы не виноваты, и об этом никто не узнает. Быстро освоившись в современном мире, он принялся действовать. Не знаю точно, зачем ему были нужны деньги, — столько денег! — но, очевидно, именно с этой Целью он (с Вашей, к несчастью, помощью) совершает нападение на инкассаторов. Не знаю, я думал об этом… На его месте… Не смейтесь, я и сам понимаю, сколь нелепо это звучит! Но все же… Окажись я на его месте, что бы я стал делать? Конечно же, пытаться вернуться на родину! Я уж не говорю о климате, но там хоть один вид родных пирамид будет душу согревать… Это, конечно, всего лишь предположение, но посмотрите у себя дома внимательно: может быть, обнаружите путевку, билет в Египет… Да мало ли что! Хотя, впрочем, это уже не так важно… Двух жизней все равно не вернешь… Потом — это дикое похищение крокодила с выставки… Да, слухами земля полнится! Пусть это далеко не на моей территории, но все стало известно. Правда, говорят, что он умер сам, своей смертью, но вот совпадение! Именно в тот момент, когда Вас (его) занесло на выставку… Жрец как-то гипнотизировал окружающих, и этим объясняется небывалый успех безумной акции в метро „Садовая“! Не вмешайся я вовремя… Ну ладно, а Вы только представьте, что он вообразил! Превратить метро в усыпальницу священного животного! Полгорода оставить без связи! Нет, если бы я сам этого не видел, вряд ли бы кому-нибудь поверил… Интересно, где сейчас все, что Вы так старательно мастерили: канопы, ушебти, амулеты для почившего крокодила, сама его мумия… Выбросили, когда станцию в порядок приводили, или в музей отправили? Или какая-нибудь комиссия по аномальным явлениям исследует их? Вот Вам и „Станция „Рыба““! Сон, как говорится, в руку…

Кстати, не знаю, совпадение или нет, но в Эрмитаже моя миссия едва ли была бы успешна, не вмешайся какой-то правозащитник… И фамилия у него какая-то… рыбная… Никак не могу сообразить… Ну, может, Вы газеты читаете, услышите где-нибудь… Ему мы с Вами обязаны, даже Вы в гораздо большей степени, чем я…

Слышал я и еще пару новостей. Одна — по поводу Семеновны. Здесь, я уверен, вина не Ваша. Случайные жильцы, протрезвев, все вспомнили, ну или им помогли вспомнить, это неважно. Единственное, что они напрочь отказываются признать, — это сексуальные на нее посягательства, чему следствие, разумеется, не верит, поскольку она, как Вам известно, обнаружена голой… Когда выяснилось, что она еще и набальзамирована, все вообще выпали, можно сказать, в осадок, но съемщики Ваши упорно отрицают свое в том участие… Они настолько были ошарашены видом и состоянием ее трупа, что не смогли отвертеться от случайного убийства — мол, запустили в голову ее с…(густо зачеркнуто) мясорубкой, чтоб отвалила… Вторая же новость, которую я узнал, весьма любопытна. Это убийство тоже вешают на несчастных, весьма далеких от египетских проблем мужиков; не знаю, что из этого выйдет… Представьте, во дворе того самого дома, где живет наш уважаемый Петр Эрикович, найдено обнаженное забальзамированное тело мужчины… Правда, невозможно установить, разве что очень приблизительно, когда было совершено преступление, и способ бальзамирования иной… Вам, случайно, это ни о чем не напоминает?

Ну вот, пожалуй, и все, что я хотел Вам рассказать. От себя добавлю совет: не пренебрегайте матерью-Церковью, Вам теперь непременно нужно поблагодарить Бога за чудесное избавление… Я же все больше склоняюсь к тому, чтобы уйти с работы… Хотя, впрочем, пока не знаю…

До свидания! Надеюсь, что вскоре увидимся.

Петя Алексеев. 28 сентября 1995 года.

P. S. С Олесей мы помирились! Надеюсь, что окончательно!

P. P. S. Пожалуйста, не сочтите за труд — поищите дома получше, я уверен, что у вас должно найтись мое удостоверение…»

…Мария Даниловна, смахнув слезу, отложила письмо. Печально покачав головой, во всем соглашаясь с невидимым собеседником, она встала, положила в сумочку действительно найденное удостоверение и, охнув: «Батюшки, опаздываю!» — выбежала на улицу. Зуб, который так внезапно перестал ее беспокоить, едва душа жреца облюбовала ее в качестве своего нового места жительства, сразу же, как только все вернулось на свои места, начал потихоньку давать о себе знать. Набравшись несказанного мужества, Мария Даниловна наконец решилась прибегнуть к помощи медицины, но обратилась она не в «районную-бесплатную», а в ближайший стоматологический кооператив, что на Вознесенском проспекте… Она заранее взяла номерок и теперь спешила на прием…

Спустя час она стремительно выскочила из дверей платного кабинета и ринулась сломя голову через дорогу, нырнув в один из проходных дворов, которые ей не пришлось изучать заранее, ибо она была коренной жительницей своего района… Мария Даниловна успела вовремя: как только она скрылась в арке, на пороге кооператива возникла унылая женщина в белом халате, с тоской вглядывающаяся в прохожих… Бессильно погрозив в воздухе кулаком, она вернулась на рабочее место и принялась накручивать диск телефона:

— Алло! Милиция?..

…По противоположной стороне Вознесенского не спеша двигалась Анна Егоровна Загребина — случайно приглашенная Марией Даниловной «подсадная»… Она с удивлением заметила пулей проскочившую мимо нее пенсионерку Сухову, затем перевела взгляд на двери платной поликлиники и все поняла… Сердито выплюнув ненужный, по крайней мере теперь, «Орбит», она закурила и мысленно выругалась: «А ведь это моя идея! Ну как же она додумалась?!»

…Немного поплутав для заметания следов, Мария Даниловна вышла на Садовую, печально взглянула на отделение милиции, отгоняя неприятные воспоминания, и, радостно ощупывая языком новые — самые дорогие! — пломбы, вошла в овощной магазин…

Вскоре уже, отчаявшись дождаться трамвая, она брела по Садовой дальше, неся в авоське несколько апельсинов. «Бедный… — жалостливо думала она. — Как там кормят? Ничего не написал… Кажется, здесь надо свернуть — так до Пряжки короче…»

Сентябрь в том году выдался теплым…

Эпилог

— Чушь собачья!

— Ты серьезно?

— Полнейшая чушь! — недовольным голосом повторил оперуполномоченный Петр Алексеев и, взяв в руки книгу, помахал перед лицом собеседницы. — Ты откуда это все взяла? Кто тебе рассказал?

— Скажешь, неправда? — женщина вопросительно подняла брови.

— Ну, это уже другой вопрос… — отчего-то замялся опер. — Важно не то! — добавил он уже решительно. — Во-первых, отчего же ты выставила меня эдаким религиозным фанатиком, прямо-таки Иваном Бездомным? В отделении засмеют!

— Ну и что? Он милый! И потом, совсем непохоже, — улыбнулась женщина.

— А мне тут уже передали, что некоторое сходство прослеживается… — пробурчал Алексеев. — А во-вторых, я считаю, что это — очень вредная книга!

— Почему вредная? Как раз наоборот! — возразила ее создательница. — Темные силы побеждаются православием! Вон сколько сейчас экстрасенсов по телевизору, к примеру, заявляют: мы, мол, изгоняем бесов, но без молитв, а так, энергиями всякими! Это же жуть! Только с Божьей помощью можно… Ну, ты сам знаешь!

— Знаю, не знаю… Все совсем не так было!

— А как? Кого из нас из Эрмитажа увезли? Меня? Нет, голубчик!

— Тебе Сухова все рассказала? — хмыкнул опер. — Представляю, как ваши буйные фантазии объединились, и…

— Ну, положим, Сухова тоже дала некоторые сведения, — покачала головой собеседница. — Но и без того многое у меня на глазах произошло. Кое-что я, положим, домыслила, сама связала концы с концами… А кое-что и видела! Ту же акцию на Садовой — ну почему полдня в метро не пускали? А потом еще месяц станцию в порядок приводили? А? То-то! А в Египетском зале до сих пор можно услышать историю, как ты там кадилом махал… Смотрительницам не часто такое приходится видеть, по крайней мере в стенах Эрмитажа!

— А ты все ходишь в Египетский зал? — усмехнулся Алексеев.

— Приходится, — кивнула женщина. — Я же рассказывала, сынок на Египте помешался, тоже вот книжку написал… Ты только послушай, это просто класс! Она состоит из четырех частей: «Непонятные дни»… Чувствуешь? Крутая завязка! Дальше — «Убийство Хеопса» — уже детектив! Потом — «Сокровища Хеопса» и, наконец, даже «Воскрешение Хеопса»! Прямо я — и мистика тебе, и преступление…

— Сокровища… Воскрешение… — наморщив лоб, повторил Петруха. — Это как-то символично… Воскрешение жреца у нас уже было, пусть временное, но не буду отрицать, раз уж ты все знаешь… Балаболка!

— Ну-ну… — засмеялась женщина.

— А вот сокровища… Это интересно! Нет, правда, послушай! Пока я в дур… ну, в больнице лежал, Даниловна ведь в Египет все-таки моталась, ты в курсе?

— Не-а… — удивленно произнесла собеседница.

— Точно! Я пытался до нее дозвониться, а потом так, из любопытства, проверил по своим каналам… Всего-то недельный тур, вот только чего она скрывает, а?

— То есть ты ее напрямую спросил, была ли она недавно в Египте, а она замялась?

— «Замялась»! Как же! Замнется она! Нагородила опять невесть что, по своему обыкновению, — со смехом сообщил Алексеев. — Но я однозначно установил, что она выезжала по той самой путевке, что приобрела по приказу жреца…

— Круто! А зачем, как ты думаешь?

— Вот именно — зачем! Теперь понятно — за сокровищами! Зачем же еще? Иначе бы рассказала, уж не сомневайся! Всех бы замучила просмотрами фотографий, слайдов, ну и так далее…

— Верно, — согласилась женщина. — И предположу еще: если бы она не нашла сокровищ, тоже бы рассказала о поездке…

— Конечно!

— Ну и ну… То есть теперь она — обладательница… По наводке трехтысячелетнего покойника! Богачка! — изумленно качала головой женщина.

— Похоже на то, — согласился опер. — И главное, мы-то ее хорошо знаем — упрется и не скажет, хоть что с ней делай! Конечно, боится, что государство — наше ли, египетское, без разницы! — отберет львиную долю, если вообще не все…

— Прямо завидно, — вздохнула собеседница. — Но мы ее не выдадим, а?

— Да нет, понятное дело, — кивнул Петруха.

— Лучше я к ней как-нибудь Ваську подошлю! — продолжала размышлять женщина. — Наедет на нее со своим увлечением, книжечку про своего Хеопса почитает… Глядишь — она растрогается, осчастливит ребенка…

— Попробуй, — пожал плечами опер.

— Ну ладно. А почему все же ты решил, что книга вредная?

— Ну как же! — разволновался Алексеев. — Прочитает какой-нибудь недотепа, приколется, пойдет в Египетский зал, начнет подбирать заклинания, ту же «Ротагилу» несчастную вспомнит… И все! Начинай сначала!

— Ага, признал! Значит, именно так все и было! — обрадовалась писательница.

— Ну… как тебе сказать… — отвел глаза опер.

— Да все уже ясно сказано! А твое предположение, конечно, любопытное, но это же все ерунда! Я, конечно, не материалистка, но не настолько же! В такое невозможно поверить! Вам с Суховой действительно удалось вступить с ним в контакт, ну типа того, как с помощью блюдечка духов вызывают, и только-то! А остальное — коллективное заблуждение. Думаю, что реально это все-таки невозможно. Просто вы оба чересчур впечатлительные натуры. Как там говорят — «гипнобельные»? Точно не помнишь?

— Гипнотические… Гипнозные… Не знаю! — хлопнул по столу Алексеев. Он встал, женщина проводила его взглядом:

— Ты чего? Сейчас очередное апостольское правило найдешь?

— Погоди… Вот мы сейчас трепали языком, а мне все не по себе было… А теперь я определенно что-то почувствовал… Нет, точно! О Боже! Неужели все сначала? Не может быть…

Он помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. Мрачное предчувствие, нахлынувшее глухой волной, не покидало его…

Оперуполномоченный Петр Алексеев задумчиво подошел к книжным полкам и бережно достал Великий Требник митрополита Петра Могилы…

Душные бандиты

Я и сама в ужасе, и не знаю, как быть дальше. На всякий случай буду жить спустя рукава. И вам строго завещаю:

Режьте всегда, не примеривши ни одного раза, вместо прежних семи.

Отвечайте всегда не подумавши.

Никогда не смотрите себе под ноги.

Ну, с Богом! Начинаем!

ТЭФФИ

«Причины и следствия»

Ей было под тридцать, и она была глубоко несчастна. По крайней мере ей так казалось, стоило лишь задуматься о собственном безрадостном существовании… А к мыслям об этом она возвращалась постоянно, соскакивая на столь неблагодарную тему практически всегда, с любой другой…

Поезд метро только что ушел, и она терпеливо приготовилась ждать следующий, привычно окидывая взглядом немногочисленных пассажиров.

Его она заметила сразу. Сердце ее забилось в учащенном ритме. Приняв безразличный вид, она как бы невзначай чуть переместилась, рассчитывая оказаться в одном вагоне с ним.

Подошел следующий поезд, почти пустой. Они оказались сидящими напротив друг друга.

— Осторожно, двери закрываются…

«Конечно… Естественно — не обратил никакого внимания! — ничуть не удивившись, обреченно расстроилась она. — Поздно… Приду — и сразу же нырну в постель. „Можно ли ложиться спать с хорошей книгой?“ — „Да, если больше не с кем!..“ Одна, всегда одна… Есть хочется… Сначала перекушу… А что дома есть?.. Все как обычно… Никаких деликатесов… Как же давно я ничего по-настоящему вкусного не ела!.. Пару месяцев уж точно… Да, верно, в конце, кажется, лета была удачная полоса жизни… А так — приходится влачить полуголодное существование…

Денег нет… Никогда нет… Гроши, жалкие гроши — и те вечно с опозданием выплачивают!.. Почти все на квартплату уходят… Какая там еда! А одежда!.. Эх… И откуда у народа деньги? Вон все вокруг так хорошо одеты… А я третий год в уже заметно облезлой куртке на синтепоне… Скоро зима — в туфлях не побегаешь… Да и туфли-то — „прощай, молодость“!.. И то верно, разве не „прощай“? Не за горами тридцатник… А там вообще годы полетят, оглянуться не успеешь…

Деньги, деньги… Где же вас взять? Непременно нужно сейчас найти… С чего бы урезать? Может, проездной не покупать? А как на работу ездить? Поверху? Часа два будет уходить… Не знаю, надо подумать… Даже на самые дешевые сапоги, пусть из заменителя, пусть турецкие… Все равно не хватает!..

…Взглянул на меня… Вроде бы мельком… Нет, точно, — специально, именно на меня!.. Уткнулся в газету… Это для вида, слепому ясно! Ну неужели?.. Эх… Вот если так сумочку переложить, прикрою заплату на куртке… Сумочка-то — ну точно старуха Шапокляк! Лучше б вообще сегодня с пустыми руками вышла… Знала бы, что такой спутник… Подающий надежды…

Ничего не подающий!.. Вон, читает, читает… Кретин! Может, не обратил внимания?.. Хм… Еще раз стрельнул глазами… Определенно проявляет интерес!.. А если так и не подойдет? Попробовать самой?.. До сих пор не умею… Как-то нелепо, натянуто выходит… Как же это вообще можно проделать? Сколько раз — то будто бы улицу уточняю… То сумочку „ненароком“ роняю… Дохлый номер! Никому дела нет! Нет, один-то раз уроненная сумочка не оставила прохожего равнодушным… Так я его и не догнала! Гад…

Все всегда идут мимо меня… Всем плевать… Но как, что делать? Не лезть же, в самом деле, с идиотскими разговорами о погоде? Это вызовет только презрительный взгляд в ответ… Никогда, никто!.. Ну, почти никогда… почти никто… со мной на улице не знакомится…

А где же еще знакомиться? На работе, что ли? Так там одни бабы… Ну, не считая этого, из подсобки, Витька, что ли? Или Толяна? Коляна? Все они одинаковые, гадкие люмпены… Даже посмотреть противно… Не говоря уже о…

Хм… Однако этот все поглядывает… Или, скорее, подглядывает… Ура!!! Нет, хватит ликовать… Как всегда, ничем не закончится… Может, он обратил внимание, что туфли — клееные-переклееные, и сидит, тихонько прикалывается… Точно — на ноги смотрел… Вроде бы мельком, да я же заметила!

Эх… Хороша я, хороша, плохо лишь одета… Никто замуж не берет… Да нет, зачем — замуж? Этого-то как раз не надо… Знали бы они все… Ведь только обратите внимание, начните первыми! А там — я уж знаю, что делать… Возьму инициативу в свои руки…

Посмотрел снова… И опять опустил глаза… Ну неужели такая интересная газета?! Какая хоть?.. Плохо видно… Ну не буду же я по городу в очках ходить! Последний шанс терять… А линзы… Они же безумно дорогие! Даже очки… Какие сейчас можно оправы заказать, просто произведения искусства! Только не с моими финансами… За километр, похоже, слышно, что они поют романсы…

Потому-то никто на меня и не клюет… Золушка… Как же, Золушка! У той хоть внешность была… А я… А у меня… Кто же это утешал, что я не толстая, а… как это? „Статная“! Фига с два! Даже „в меру упитанная“ — слабо сказано… Жирная! Да, жирная! Конечно! А с чего бы стройной быть? Макароны и булка… Мяса сто лет не ела… „Фруктово-овощная диета“!.. На какие шиши? Не говоря уже о всяких „гербалайфах“ и прочем… А кожа?.. Уж, кажется, давно не пятнадцать лет, а прыщи — как грибы в разгар сезона… Лезут, что с ними ни делаешь! Хорошо советовать, сходи, мол, к косметологу… А расплачиваться чем?..

Интересно, он тоже до кольца? Уже недолго осталось… Пока еще не вышел… Шансы мои растут, растут!!! Нет, не надо предаваться эйфории… Чем выше взлетишь, тем больнее падать… Верно подмечено… Не стоит и настраиваться… Вот если бы…

Что — „если бы“?! Если бы он сам начал знакомиться? Да, а что? А почему бы и нет? Если сам начнет, вот тогда и буду строить планы…

…Мужчины любят или толстых женщин, или… очень толстых… Как же! Держи карман шире! Это только наша раскормленная сестра так говорит… По крайней мере, куда ни глянь — все только со стройными встречаются… Вот взять Вичку… Ни кожи ни рожи! Тощая, как щепка! А за ней же хвостом ходят, прохода не дают! И парни все — один лучше другого! Она только пальчиком махнет — все на коленях, готовы выполнить любые желания… А все почему? Я, кажется, что-то читала…

А, точно, о сексапильности! Вроде как это какое-то совершенно особое качество, никакого отношения к внешним данным не имеющее… Что-то вроде каких-то гормонов, издающих притягательный запах… Конкретно их не унюхаешь, действуют на уровне подсознания… Везет же некоторым! Для таких познакомиться — не проблема… Только выбирай…

Ну а мне что же остается?.. Надо как-то самой выкручиваться…

Но где же мужиков искать? На дискотеку, что ли, идти? Боюсь… Одна — ни за что! А к подруге пристроиться… Тогда надо сначала подругу завести… Замкнутый круг…

В театре можно… Один раз повезло… Ну и что? А раз пятнадцать — только зря таскалась… В гробу я их спектакль видела! Только кучу денег зря потратила… А сейчас настолько туго, что даже раз в месяц не могу себе позволить — в театр… Нерентабельно… Пока еще по улицам можно даром ходить… Или в метро — все равно же еду!

Надо еще раз попробовать через газету… Только чью же фотографию послать? Даже вспоминать грустно… Посылала свою — ни одна собака не ответила! Сволочи! Ну, конечно, не считая черных… Совершенно неприемлемо!.. И была, кажется, еще пара типов… Рожи — ну типичные проходимцы! Такие или из-за жилья, или вообще маньяки… Бр-р-р! Даже встретиться страшно… Но выбора другого, похоже, не остается… Годы проходят… Скоро вообще — жутко подумать!.. Ладно, пусть газета остается параллельным вариантом…

А вот здесь, похоже, все-таки что-то наклевывается! Поглядывает!

Теперь получше видно… Хм… Это он „Спид-Инфо“ читает… Во придурок! Тоже, небось, очередной грязный извращенец!.. Кто же еще эту похабель может читать?.. „Ну оч-чень интересная газета!“ Фу!

Нет, решительно выкидываю его из головы! Мне такие не нравятся!

Если бы… Как раз такие и нравятся! Фигура-то что надо… Мечта… Лицо мужественное, решительное… А одет как!..

Только бы он догадался!.. Пристал бы! Пристал бы — отпора не будет! Я сговорчивая! Эх… Одет… Сначала я его медленно раздену… Потом…

Ладно, обломайся! Еще ничего не ясно… Интересно, кто он? Чем занимается? Бизнесмен, коммерсант? Крутой, сразу видно…

Вот такой же, похожий, парень у Светки… А ведь тоже — разглядел ее! Она же раньше выглядела — ну просто „девчоночка фабричная“… Разодел в пух и прах, в салоны сводил… Оказалась не хуже Шэрон Стоун… Сразу почувствовала себя женщиной… Королевой… Меня, может быть, тоже — окружи вниманием, и я не хуже буду… Все начнут тогда меня замечать… И тогда…

„Тогда“! Когда „тогда“? Кто же меня разоденет?

У других-то, если парня нет, так хоть предки содержат… Вот оттого-то я никому и не нужна… Нет материальной базы, а отсюда нет уверенности в себе… А это отталкивает… Печально…

Чушь! Откуда они знают — уверена я в себе или нет?.. Да нет, знают… Чувствуется…

Но ведь, допустим, летом… У меня же было классное платье! Я просто летала, никаких комплексов… Уверенная-уверенная…

А толку? Похоже, все только прикалывались за спиной — надо же, выпендрилась… Разоделась… С такой-то внешностью — и наряжаться! Ей бы авоськи таскать!..

Все, приехали… Конечная… Я лично выхожу! И дальше мне — на трамвай… И пилить, и пилить… А тебе?

Давай пристраивайся! Не пожалеешь! Некогда будет!.. Это я все думаю… А ведь не произнесу… Не смогу сама навязаться…

Может, бедром крутануть… Походочку сексуальную изобразить? Как же это? Вон, точно, в „Служебном романе“ прямо про меня: „Скрючилась — и почесала! Будто сваи заколачивает!“»

…Женщина вступила на эскалатор, продолжая напряженно думать на занимающую ее тему. Она как бы ненароком обернулась — интересующий ее молодой человек стоял прямо позади, через несколько ступенек. Час был поздний, пассажиров — мало… Радость в ее душе все нарастала, но она не переставала убеждать себя, что на улице все скорее всего и оборвется, он свернет куда-нибудь в сторону… Эскалатор закончился, она подошла к дверям…

«Осторожно, двери закрываются!»

«Ох, как я устал… И зачем только я купил эту дурацкую машину! За неделю третий раз ломается! Какой же я все-таки идиот! Надо было поднакопить денег, купить новую… Эту хрен теперь продашь… Запаришься… Вот приходится на метро кататься…

Тоска зеленая… Чем бы сегодня заняться?

Приду, развалюсь в кресле, ноги вытяну… Видик врублю… Блин! Поздно, ларек с кассетами уже закрыт… Старье, что ли, позырить? Не… Не греет…

Нажраться, что ли, с тоски?.. Один не пью… А с кем?

Или телку какую склеить?

Может, Таньке позвонить? Да ну ее… С ней скучно… Дура! Все-то ей не нравится, что ни придумаешь…

А может, рядом что имеется?

Блин… На весь вагон — одна телка и та какая-то рябая…

Хотя ничего, пухленькая…

Кольца нет… Скорее всего, не замужем… Даже наверняка… Такая мымра всем бы свое кольцо под нос пихала: „Посмотрите, я не обделенная! Я — замужем! Ко мне аж каждую неделю милок со штампом в паспорте по пьяни в постель ложится!“

Тьфу! Какие бабы дуры!

А пальчики все же пухленькие… Такие ломать хорошо…

Посмотрела… Озабоченная… Надо газетой прикрыться… Что пишут? „Мама, я черного люблю…“ Кретинки… Ну пресса! Сами же — про СПИД, и сами же — про черных… Мол, хорошо… Гнать их всех надо отсюда, обезьян…

„Жеребец для любимой“… В смысле лошадь, конь… Интересно… „В постели лихая наездница всегда владеет инициативой…“ Идите вы! Посмотрел бы я на эту наездницу… Только где бы подцепить…

Не, ну а про жеребцов конкретно? Если б я имел коня… Если б конь имел меня… Реально или нет? Че не написали?..

Все еще сидит… Не вышла… А рожа-то пухлая… большая… Об такую можно много сигарет загасить… Красиво получится… Кричать, наверное, будет!

Мочки сросшиеся… Это я люблю… Аккуратным разрезом сделать из них правильные… Идеальные уши… Ух! Дух захватывает! Обычно они так вопят при этом!

Не проявлять видимого интереса… пока… Та-ак… Пошуршим газеткой… Блин, ну херня! „Доктор, доктор! У нас трудности в интимной жизни!“ Придурки! А он что им отвечает? „Когда вы начали встречаться с молодыми людьми?“ „А какие вам снятся сны?“ Ну и проблемки! Проще надо быть, проще!

А может, действительно, если у нее отдельная квартирка… Можно будет поразвлечься… Завтра все равно только к часу за машиной ехать…

А что? Вон, она на меня тоже поглядывает… Так что склеить вполне реально…

Следующая страница… Топ-модель какая-то… Сто пятнадцать сантиметров ноги! Фотографии какие-то… странные. Это уже уродство какое-то… Всего должно быть в меру… Тем более исследования проводились: чем длиннее ноги, тем баба холоднее… И, соответственно, наоборот… Не, я до таких вешалок ходячих не любитель… А вот этот пончик — в самый раз… Особенно с учетом коротких ног… Ничего… выходит, темперамент должен быть! Подходящий…

Хорошо бы она недалеко от метро жила… К тому же сейчас холодно. Надо будет тогда бутылку покупать… А есть ли у меня с собой деньги? Вроде должно хватить…

Ну все, моя станция… Она сидит… Решил — остаюсь!

Интересно, что у нее под курткой? Талии, наверно, совсем нет… Это хорошо… Сначала я, наверно, сделаю ей надрезы по бокам… Она будет кричать… Она будет громко кричать! Красная, горячая кровь будет струиться по ее жирному телу…

Как прекрасны запах крови и запах женщины вместе…

Как она красиво будет смотреться на белой простыне — теплая, мягкая, в красных кровавых линиях…

Потом я выправлю ей ноги, чтобы они не были такими кривыми…

Будь она этой топ-моделью из газеты… Хрен бы что с ней можно было бы сделать! А, нет, тоже интересно: укоротить! Отрезать, до нормальной длины… Метра достаточно, даже много… Пилой отпиливать…

Пальцы… Что бы сотворить с пальцами? Интересно, у нее есть дома мясорубка?.. Нет, так она быстро потеряет сознание… Неинтересно… Я так не играю…

Вернемся к лицу… Волосы… волосы… волосы… Что-то ничего не придумать… Сжечь их к черту! А классно, наверно: бегает такая кубышка с факелом на голове! Лишь бы раньше времени не сдохла…

Я, как папа Карло, вырежу из нее настоящую женщину…

Ох, как она меня заводит!..»

…Стоя на эскалаторе, он буквально пожирал ее глазами, готовясь к решительной атаке наверху.

Она подошла к дверям, ведущим на улицу…

— Девушка, можно вас на секундочку?

Она уже была готова к знакомству, но шаг замедлила только снаружи, как бы нехотя остановилась и молча взглянула на молодого человека.

— Знаешь, — начал он развязно, — у меня сегодня такой тяжелый день был… Неприятности, машина сломалась… Все один к одному… Дома так сыро, неуютно… Разбито окно, дует ветер…

«Ну-ну… — скептически думала она, еле сдерживая радость. — Сейчас скажешь, что ключи дома забыл или на работе… Дурачок, не нужно так усиленно стараться! Хотя формальности есть формальности; вот согласись я так сразу, без предисловий… Еще испугаешься… Ну, давай, что там у тебя?»

Он тем временем увлеченно продолжал:

— А тут еще, только в метро обнаружил… Представляешь — забыл ключи в машине! Пока обратно сгоняю, уже закроют… Не знаешь ли, может, тут есть кафе? Ну, или что-нибудь, где можно хотя бы пару часиков перекантоваться? Или какое-нибудь заведение, которое всю ночь работает? — Он вопросительно взглянул на нее, прекрасно зная, что ничего подобного в этом районе нет.

— Не знаю, — пожала плечами женщина. — Я как-то по кафе не хожу…

— Ну давай тогда я тебя провожу? Поздно, одной опасно по улицам ходить… А потом… Эх… Позвоню кому-нибудь… Может, хоть где-то меня ждут в гости… Приютят…

— Вон мой трамвай, — кивнула она, радуясь, что столь удачное начало избавляет ее от долгого ломания и одновременно является убедительной причиной столь быстрого согласия. — Проводи, если хочешь! Мне еще от остановки по темному двору тащиться…

— Трамвай? — прищурился он, глядя вдаль. — Успею, подожди, сейчас! — Он рванулся к ларьку, стремительно купил бутылку вина, и они подбежали к остановке.

— А вино зачем? — усмехнулась она в трамвае.

— Ну… Я же потом все же в гости собираюсь… Пока еще не знаю, к кому…

— Можно и ко мне, — волнуясь, произнесла она решающие слова. — Если действительно планов определенных нет…

— А это удобно? Маму не разбужу? — деланно засмущался мужчина.

— Я одна живу, никого не разбудишь… У меня, конечно, не ахти как… Но, по крайней мере, все стекла целы… Может, скучновато будет… Зато тепло…

— Ну, скучновато не будет! — ухмыльнулся он и тут же осадил себя: — Я тихий, мне много не надо… Меня, кстати, Сашей зовут…

— А меня — Кристиной, — кокетливо улыбнувшись, соврала женщина. На самом деле ее звали Людой, но она ненавидела это имя, казавшееся ей тяжеловесным, каким-то неуклюжим и многопудовым…

— А чем ты занимаешься? — продолжал Саша.

— Я… так, всем помаленьку… Пишу статьи… А вообще, в основное время — секретарь-референт… — Эти профессии казались ей возвышенными, названия звучали райской музыкой… Она никому не рассказывала, что работает в библиотеке, причем даже не на абонементе, где можно общаться с различными людьми, а в фондах, среди тысяч пыльных томов…

— Интересно, — кивнул тот, не поверив. — А я — брокер. И дилер.

Это также не соответствовало действительности, но кто, когда смог бы это проверить? Ей, как и многим другим, так же случайно встреченным им прежде, оставалось жить от силы пару часов…

— Приехали, — сообщила Люда, и они поплелись по темному кварталу.

Каждый из них улыбался, предвкушая исполнение сокровенных желаний…

Женщина отперла квартиру и пригласила гостя войти. Он снял верхнюю одежду и, получив утвердительный кивок на свой вопросительный взгляд, прошел на кухню. Стульев было всего два, и он выбрал место подальше от окна — чтобы не продуло. Сидя спиной к двери, он размышлял:

«Одна живет… Хорошо! Прекрасно!.. Вполне могла бы с престарелой мамой… Небогатая, видно сразу… Оно и понятно — откуда? Мужа нет, самой на нормальную жизнь ей не заработать… На престижную работу с такой внешностью не берут… Вряд ли она способна на что-то выдающееся! „Секретарь“! „Референт“! „Журналистка“! Хрена с два! Или воспитательница, или уборщица… или санитарка какая-нибудь… Ни богатого любовника… Ни даже бедного… Эх, был бы у нее кухонный комбайн! Вот потеху бы устроили!.. Хотя откуда?»

Саша выставил на стол бутылку. Люда мельтешила по крохотной кухне, собирая ужин.

«Давай бегай… пока, — ухмылялся он. — Сейчас ты сядешь… Бутылочку откроем… Дернем… Ты расслабишься… Размякнешь… В самый раз… Музыку бы надо врубить… Стены тонкие, новостроечные… Как бы соседей не всполошить…»

— Кристин, у тебя магнитофона нет?

— Нет, а что?

— Ничего… Жаль… Сейчас бы музычку врубить…

— Ну, радио…

— Валяй!

«Сейчас, сейчас… — трепетала она. — До сих пор не могу поверить… Нет, надо успокоиться… Все в порядке… Первый раз, что ли? Главное, не показать, что волнуюсь… Хотя неважно… Может, наоборот… Маленькая, робкая девочка… Растрогается… Проще будет…»

Она приглушила свет, оставив только настольную лампу, извлекла из глубины полок две толстые свечки, сдула с них пыль, зажгла…

«Запылились… Давненько лежат… Две горящие свечи… Красиво, изысканно… Поставлю подальше от края стола… Еще опрокинутся не вовремя… Саша… Не было у меня еще Саши… Теперь будет… Будет! Саша плюс Кристина — сладкая парочка… У, сладенький ты мой!.. Теперь все будет хорошо… Просто… Самое трудное — позади… Клюнул…»

Она надела большой клеенчатый передник. Гость отрешенно любовался игрой пламени свечей…

Она вышла из кухни и четким, отработанным движением достала неприметно хранящийся за дверью молоток…

Со всей силы Люда ударила его по темени… Голова мужчины безвольно плюхнулась на покрытый клеенкой стол… Дрожащими от возбуждения руками женщина вынула недавно купленный большой нож с лазерной заточкой и привычно отрезала гостю голову. Ее не смущала брызнувшая во все стороны кровь. В кухне не было предметов, с которых нельзя было бы ее смыть…

«Как давно у меня не было мужчин! — ликовала Люда. — Как я люблю мужское мясо!»

Она закатала рукава и принялась за дело…

Трое мужчин разного возраста вошли в подъезд и, остановившись возле окна, дружно закурили.

— Сегодня ты звонишь, — напомнил один. Тот, к кому был обращен приказ, молча кивнул.

— Ну все. Лестница, похоже, тихая. У меня так каждую минуту кто-нибудь шастает. Пошли! — распорядился тот же человек и со своими спутниками подошел к двери одной из квартир.

— Несколько звонков — коммуналка? — предположил кто-то из них.

— А по хрен! Начинай!

Послышалась трель звонка, затем — шаркающие шаги. Старческий голос вопросил:

— Кто там?

— Я к Игорю Андреевичу! — сразу же ответил тот, кому это было поручено.

— Нет его. На работе! — Пожилой жилец собрался было отойти, но человек уверенно продолжал:

— Разрешите, я ему записку напишу?

— Пиши! В почтовый ящик положишь! — милостиво позволил старик и двинулся по коридору обратно. Ничего подозрительного в желании кого-то встретиться с его соседом он не усмотрел, но дверь оставил закрытой.

Это не особенно смутило посетителей.

— Хрен его знает, кто еще дома… И сколько там вообще комнат… Ну что ж, начали! — отдал команду старший. Все трое быстро надели противогазы; один из них уже вставил в замок ключ…

— Только бы этот старый хрыч на цепочку не заперся! — пробубнил старший из-под противогаза.

— Да ладно! Свалить успеем — пока он до двери еще доплетется!

Удача была на их стороне; ворвавшись в квартиру, каждый из них принялся за отведенную ему роль. Один остался стоять у входной двери, другой бросился по коридору, звеня ключами, пытаясь вычислить комнату Игоря Андреевича, чьей связкой они орудовали. Третий мужчина, распыляя повсюду какой-то газ из баллончика, следовал за вторым.

— Во, Серый, подходит! — сообщил ключник.

— Вперед! — кивнул его товарищ, умело направив струю газа в сторону выползшего на шум старика. Тот, хватая отравленный воздух, хлопал ртом, точно оказавшаяся на суше рыба. Через мгновение он сник и, потеряв сознание, по стенке осел на пол. Если кто-то еще и находился в квартире, его ожидала та же участь — ядовитые пары наполнили все окружающее пространство…

Стоящему при входе вору досталась самая скучная работа — в коммунальном коридоре не хранилось абсолютно ничего ценного. Было похоже, что жильцы не доверяли не только посторонним, но и друг другу. Коридор не был даже захламлен, ибо любой хлам можно было сдать в пункты приема вторсырья, и никто не хотел искушать этой возможностью нелюбимых соседей; здесь не было ни старых велосипедов или стиральных машин, ни даже тапочек. Грабитель скучал, но поста своего не покидал. Он знал, что в безукоризненной четкости совместных действий и кроется успех всей операции.

В комнате между тем двое остальных, уже набив принесенные с собой сумки крупными предметами зависти типа видеомагнитофона с парой дюжин кассет в придачу, рыскали в поисках чего-то более мелкого, также представляющего ценность…

— Ну, Ген, где же у ево деньги-то могут быть? — вопросил один.

— А я знаю? — огрызнулся Гена. — Может, ваще нет. Зарплату, может, ему не плотют? Михалычу, кажись, полгода не платили, так он знаешь чего жрал? У ево нашелся яичный порошок, еще по талонам купленный… Банку откроешь — уже на всю кухню вонища… А он ниче, попривык… Разболтает на воде, жарит… Я это «го-млетом» называю… Ха-ха-ха! Так полгода и жрал протухший порошок… Денег не было!

— Да ну? А че потом?

— Ну а потом заплатили, он их, понятно, прогулял — теперь перловку варит… Вот и етот Игорек, может, из таких… В госучреждении за бесплатно пашет…

— Да, дурак! — согласился Серый. — Продал бы, к примеру, видик — были бы деньги, мы бы их взяли…

Товарище изумлением посмотрел на него:

— Ты че? А тебе не без разницы — мы же и так видак взяли! А денежки он мог бы потратить… Не, уже нормально, окупили поход…

— Во, бумаги — смотри! — обнаружил Серый что-то в одном из ящиков потертой полированной стенки.

— Ценные? — поморщился Гена. — Не люблю етово… Запаришься, куда сдавать…

— А я почем знаю? Вижу — бумаги, вот и говорю, мало ли че…

— Дай гляну, — протянул руку Гена. — А-О-М-М-М, — медленно прочитал он. — Во хрен! Вона где все его денежки! Так небось с тех пор и не оклемается… Придурок! Лучше бы золотишка купил…

— Вон, среди штанов было… — Серый вертел в руках массивный перстень-печатку.

— Годится, — кивнул товарищ, — ладно, давай побыстрее, сматывать пора… — Они судорожно принялись пихать в сумки, в которых было пока свободное место, все, что попадалось под руки: бутылку водки, наполовину пустую, календарь на позапрошлый год — с почти раздетыми, но все же не совсем, девочками; новую, с биркой, рубашку, и туда же — неновую, но чем-то приглянувшуюся футболку, пару обуви в довольно сносном состоянии и прочие мелочи быта, не оставляя Игорю Андреевичу ни малейшего шанса.

Не потрудившись закрыть дверь, они вышли в коридор, где по-прежнему возлежал временно отрубленный сосед, проявивший излишнюю бдительность. Сторож дал им понять, что его вахта прошла без осложнений.

Грабители, глубоко вдохнув про запас, стянули и упаковали от любопытных глаз подальше противогазы, быстро выскочили на лестницу и, волоча набитые сумки, устремились на улицу.

Игорь Андреевич, вернувшись домой вечером, будет неприятно поражен…

Мужчина лет тридцати пяти, с печальным лицом, неплохо одетый, вышел из машины, чтобы купить сигареты. К ларьку подошел другой, на вид его ровесник, одетый чуть хуже, — видимо, также с целью что-то приобрести. Неожиданно он устремил пристальный взор на стоящего впереди него человека и затем неуверенно произнес:

— Пашка?

Человек обернулся, вопросительное выражение его лица сменилось на радостное, и он воскликнул:

— Сережка? Ты? Сколько лет, сколько зим!

— Ну! — прозвучал довольный ответ. Последовало горячее рукопожатие. Между тем подошла очередь, Павел купил сигареты, его примеру последовал Сергей; они отошли в сторону.

— Ну… ну ты даешь! — радовался Павел. — Может, зайдем куда-нибудь? Слушай, ну здорово! Лет десять не виделись?

— Кажется, — кивнул собеседник. Он огляделся и предложил: — Здесь рядом этот, ну как его — ресторанчик мексиканской кухни! Нормально — посидим, отметим…

— Здорово, — согласился Павел.

Они зашли в действительно расположенный неподалеку подвальчик, наполненный оглушающими звуками музыки и аппетитными ароматами.

Мужчины удобно устроились на легких металлических стульях, заказали показавшиеся им привлекательными блюда. Официант, похожий на обрусевшего мексиканца, являющийся, скорее всего, омексиканенным петербуржцем, принес им еду.

Уплетая большие картофелины, запеченные в фольге, по вкусу весьма напоминающие самые обычные, отечественные, поглощая лепешки с острыми приправами и запивая все это пивом «Монарх», собеседники продолжали разговор.

— Ну надо же, — удивленно качал головой Павел. — Ты, оказывается, тоже давно в Питере? Как же мы не встретились раньше?

— Ну, — уклончиво ответил Сергей, — я наездами… То долго тут живу, а то… не было меня, в общем, несколько лет…

— За кордон мотался? — завистливо спросил Павел. — Я-то только в турпоездке был… Так хотел работать там, да… — Он отмахнулся.

— Ну… вроде того, — не отрицал Сергей, широко улыбаясь при этом.

— А я вот сразу, как мы закончили, уехал из Шадринска к чертовой матери, — говорил Павел. — Ну чего там делать, сам посуди? Сначала по специальности работал, потом свою фирму открыл…

— Ну и как? Богато? — прищурился Сергей.

— Да какое там! Первые годы еще ничего… А сейчас больше проблем, чем доходов… «Наложке» плати, «крыше» плати, таможня совсем озверела… И всем плевать, что дела не идут… Пара сделок сорвалась, эх, да что говорить… — Он закурил, при воспоминаниях лицо его вновь помрачнело.

— На мели сидишь?

— Ну не то чтобы совсем, — пожал плечами Павел, — но так… Хотелось бы лучше. Много лучше…

— А с семьей у тебя как?

— С семьей! — невесело воскликнул Павел. — С семьей… Да хуже некуда! Нет, то есть, конечно, могло бы быть хуже… Но и без того хреново… А ты-то женат? Понимаешь, наверное?

— Не, я не женат, — улыбнулся Сергей. — Ну так че там у тебя? Изменяет? — каким-то нездоровым любопытством загорелись у него глаза.

— Да ну… «Изменяет»! Ее в постель поди еще затащи!

— Ну? — усомнился собеседник. — А мож, к тебе не затащить, а с другими…

— Иди ты… — обиделся Павел. — Нет, дело в другом: много там всего было, эх… Надоели, в общем, друг другу… В печенках она у меня сидит!

— Так разведись!

— Легко! И что дальше? Квартира — ее, машина — ее, дача — ее…

— Ты чего, все на нее записал?

— Ничего я не записывал! Что за эти годы купил, почти все пришлось продать… Долги были, прижали… Все, ну абсолютно все имущество нажито Вероникой до брака! То есть к ней и отойдет! А я — гол, как сокол… Комната есть, в коммуналке, сдаю сейчас… Вот туда и придется переезжать… В коммуналку! Была охота!

— Да, невесело, — согласился Сергей.

— И главное — она же все время торчит дома! Вообще на улицу ни ногой! Идиотка… Последний год болеть стала… Все болеет и болеет, как старуха… На улицу выйдет — простуда… А весной ногу подвернула, знаешь, когда гололед… Растопило снег, а потом — бах, заморозки… И все, — сидит, сидит… Зараза! Боится! Я ей говорю: «Ну вышла бы хоть на свежий воздух подышать-погулять… У тебя же астма!» Ни хрена! Ни машина ее не задавит, ни кирпич какой на голову…

— Да… Я и сам болеть не люблю, а других больных вообще не выношу, — поддержал его Сергей.

— Надоела как — представить себе не можешь! Ну ладно, нашел я себе подругу…

— Ничего?

— Ничего-то ничего… Все они «ничего», когда денег много… Да, знаешь, мне как-то не улыбается быть папиком… И финансы не те, да и возраст, кажется, еще подходящий для более бескорыстных отношений…

— Ну, так бесконечно же ты не сможешь вот так мучиться, — предположил Сергей. — Не думал как-то капитально с женой решить?

— Ну а чего тут решить? — недоумевающе пожал плечами Павел. — Сам я ее, что ли, тюкать должен? Так меня сразу же и повяжут… Естественно, кто же еще под подозрением? Только я…

— Ну, можно и профессионала найти… В наше-то время…

— Не знаю… Сложно все это… Ну даже если найду… Среди своих у меня подобных людей нет… А возьмешь со стороны — так потом еще шантажировать будут…

— Как у тебя с деньгами? — серьезно спросил Сергей.

— Да как тебе сказать? С деньгами хорошо, без денег — плохо…

— Ну а найдись, ну, допустим, такой человек… Чем бы ты расплачивался? За халяву никто на мокруху не пойдет… Много бабок надо…

— Ну, смотря сколько бы запросили… — задумчиво ответил Павел. — Залез бы в долги… Это я пока еще могу себе позволить…

— А отдавать нашел бы чем?

— Ну, потом… если все чисто сработано… Тогда я смогу продать дачу, рассчитался бы полностью…

— Дача хорошая?

— Да неплохая…

— Далеко? А то, я слышал, сейчас шесть соток в дальних садоводствах разве что задаром спихнуть можно…

— Да не, у нас в Пери… Близко, участок нормальный…

— Сколько она потянет?

— Ну… тонны две баксов…

Сергей поморщился:

— За две никто мараться не станет… Не, ну, может, бомж какой-нибудь тебе ее и за ящик водки грохнет, так толку-то? Качество будет соответственное…

— Да какая разница, — возразил Павел, — все равно некому предложить…

— Ну как — некому? — загадочно произнес Сергей. — Можно подумать…

— Что значит «можно»? Я думал-думал, без толку. Ты, что ли, что-нибудь собираешься предложить?

— Ну… есть у меня на примете ребятки… Работаем вместе…

— Ты? На мокрухе?!

— Да нет… пока. До мокрух дело не доходило… Вон, взгляни! — Сергей полез в сумку, достал номер «Рекламы-Шанс» и, развернув на нужной странице, протянул собеседнику:

— Читал, нет? Тогда читай! В разделе «Происшествия»!

— Все, что ли? — прищурился Павел.

— Да не, статью «Душные бандиты»!

Павел изумленно поднял глаза на бывшего однокурсника:

— Это ты, что ли, «душный»?

— Читай, читай! — уклонился от ответа тот.

Павел скользил глазами по строчкам:

«Способы квартирных краж становятся все изощреннее. Еще, казалось бы, не канули в лету самые простые, когда грабители проникали в квартиры, представляясь сантехниками, почтальонами или даже работниками милиции, но криминальная мысль не стоит на месте! Зачем рисковать, мозолить глаза всему подъезду, провоцируя подозрительность жильцов, когда можно, своевременно запасаясь ключами, просто открыть дверь… Некоторым нашим согражданам никак не дает покоя слава печально известного „АУМ СИНРИКЕ“, и, держа в одной руке ключи, а в другой — баллон с неустановленным пока отравляющим веществом, воры преспокойно достигают своей цели, предусмотрительно обезопасив себя противогазами… 3 октября в Адмиралтейском районе произошла подобная кража — уже шестая за последние три месяца. Ее близнецы-сестры были совершены в различных районах города. Грабители брали все подряд, начиная от легковыносимой бытовой техники и кончая пригодными еще к носке тапочками… Почти все потерпевшие вспомнили, что незадолго до ограбления у них были похищены сумки, в которых находились ключи от квартир и документы, дающие возможность установить адрес дверей, к которым эти ключи подходят. Никто из них не счел нужным немедленно поменять замки, за что и были наказаны. Как бы ни была дорога смена замка — это все же дешевле годами наживаемого имущества!»

— Ну? — спросил Сергей, заметив, что Павел дочитал.

— Ну? — пожал плечами тот. — Не вижу связи…

— Ну как же! — возмутился Сергей. — Если бы ты нашел три… нет, три с половиной тонны, можно было бы договориться…

— А ты хорошо их знаешь? — не мог пока решиться Павел.

— Хорошо… Прекрасно! Мы когда вдвоем, когда втроем работаем… Так что им — по штуке на нос, мне — полторы… Годится?

— Да как вы все собираетесь проделать?

— Да легко! Ты говоришь, она астматик?

— Астматик, аллергик…

— Ну, повезло тебе, — иронично произнес Сергей. — Смотри: от тебя всего лишь требуется обеспечить себе надежное алиби… Обговорим время, когда тебе, да и нам, удобно… У тебя есть что-нибудь на примете? Надо, чтобы не один какой-нибудь твой дружок тебя видел, а чтоб человек двадцать, и ни на секунду с глаз не удаляться… Ну, не знаю, на работе, где еще? В бане…

— Найду, — тихо сказал Павел. — Что дальше?

— А дальше… Приходим мы, когда она одна… К ней, кстати, может подруга какая-нибудь заскочить? Как бы все не испортила… Хотя ерунда, подруга-то жить останется… если только она тоже не из общества инвалидов-астматиков…

— Да нет, таких у Вероники нет… Да вряд ли кто-то зайдет… Обычно звонят заранее — если что, можно будет перенести… сеанс…

— Ага, сеанс! Ну вот, заходим мы, открываем твоими ключиками, бах-бух… то есть газом пшик-пшик! Она засыпает… навечно…

— А если… оклемается? — Несмотря на то что решение избавиться от супруги Павел принял давно, слова давались ему с трудом.

— Ну знаешь! — развел руками Сергей. — Ну откуда я знаю наверняка-то? Должна откинуться! Можно ударной дозой ее окатить… Хотя в любом деле, сам знаешь, бывают проколы… Но если б и так — не боись, отработаем, дважды платить не придется… Ну как?

Павел задумчиво молчал. Сергей продолжал:

— Сам посуди — она от газа сдохнет, никто и не подумает на мокруху! Только тебе сумочку «потерять» надо…

— На самом деле?

— Да ты че? Ну, просто сходишь к ментам, оставишь заявку, что украли… Только не сейчас, а то подозрительным покажется, что ты так долго замки не менял… Нет, ровно накануне! И все!

— Пока не знаю, — не решался Павел.

— Оно и понятно… Годами, можно сказать, лелеял мечту… А тут тебе на блюдечке преподносят… «Не готов»! — ухмылялся Сергей. — Ничего, у меня-то время есть… Подумай, выбери день, алиби… Только, смотри, сам себя не обхитри… А ну как она первая с тобой разведется? Если она на развод подаст, ты все же подпадешь под подозрение… Докажут не докажут — другой вопрос… Светиться-то зачем?

— Хорошо, — кивнул Павел. — Я пока не могу сказать ничего определенного… Идея-то интересная… Давай, свой телефон, я запишу. — Он потянулся в карман.

— Не, — широко улыбнулся Сергей. — Я без телефона живу…

— Да? — не поверил Павел, но догадался, что настаивать бесполезно. — Ну ладно, вот моя визитка, держи… Позвони… ну дней через пять…

— Ладно, — кивнул Сергей. После этого разговор как-то не вязался; собеседники попрощались и разошлись в разные стороны…

Мария Даниловна Сухова, дама пенсионного возраста, как всегда восхитившись красотой Никольского собора, купола которого ярко отливали золотом на фоне необыкновенно чистого осеннего неба, спустилась со ступенек детской поликлиники и собралась было насладиться пешей прогулкой, когда за ее спиной раздался решительный голос:

— Руки вверх! Это ограбление!

Руки Суховой, подчиняясь приказу, действительно поползли вверх, но тут в поле ее зрения попал обладатель голоса, и она, шутливо пригрозив, рассмеялась:

— Ну, Петруша, вы меня и напугали! Я уж приготовилась выбирать между кошельком и жизнью…

Оперуполномоченный Алексеев, виновато хихикнув, извинился:

— Ну простите, пожалуйста! Все никак не могу удержаться, чтобы не разыграть вас…

— Ну что вы, право, как школьник! — укоризненно помахала она пальцем.

— Ну извините, извините… Да я бы не только вас — многих бы хотел разыграть, — принялся оправдываться Петруха, — вот только неприятностей боюсь… Вы-то хоть меня знаете, а окажись любой другой на вашем месте? Если я в штатском — и впрямь за грабителя примет… Ладно, кошелек свой всучит и убежит… А мало ли обороняться начнет? Мне-то что — ему неприятности будут… А если я в форме — так точно за бандита-самозванца примут, тут уж вообще последствия непредсказуемы…

Мария Даниловна с интересом смотрела на Алексеева:

— А вы уверены, что правильно профессию выбрали? Нет, я ничего такого не хочу сказать, просто… у вас так убедительно получается…

— Ну простите, — развел руками Петруха. — Глупая шутка… А вы, позвольте спросить… — он отчего-то подозрительно прищурился и внимательно оглядел пенсионерку Сухову, пытаясь убедиться, не прячет ли она чего-нибудь где-нибудь при себе, — вы здесь что делаете? Заболел кто-то?

— Да, — чуть удивившись его заинтересованности, спокойно разъяснила пожилая женщина. — У соседки, Наташеньки, дочка… Звонила она звонила в поликлинику все утро… Да сами, наверное, знаете, — она махнула рукой, — быстрее добежать, чем дозвониться: занято, занято, занято… Все болеют вокруг, гриппы, простуды… А я все равно собиралась за покупками, дай, думаю, заскочу, вызову доктора… Жалко Леночку, температура высокая…

— Жаль, — кивнул Петруха.

— А вы-то здесь как? — удивилась в свою очередь Мария Даниловна.

— Работа, работа… — устало вздохнул опер. — Правда, я пока еще на больничном, да вот попросили подменить…

— А как вы себя чувствуете? — участливо спросила Сухова.

— Ничего, нормально! — сердито ответил Петруха. — Стыдно! Уж кому, как не вам, не знать, что я и не был болен!

— Да, да, — с виноватым видом быстро согласилась Мария Даниловна, подумав: «Лучше ему не перечить! Все-таки кто знает? Прошло ли бесследно пребывание в дурдоме? С кем поведешься…»

— А что здесь произошло? — сменила она тему разговора.

— Да как всегда и всюду, — устало вздохнул Алексеев. — Банальная кража…

— Ну быть не может! — возмутилась Мария Даниловна. — Это ведь детская поликлиника! Ну неужели у кого-то на детей рука поднялась?

— Поднялась, поднялась, — подтвердил опер. — Хотя здесь — точно кто-то из работников… Сами подумайте: застелили на третьем этаже новый линолеум, отечественный, конечно, но дорогой да, главное, новый… В четырнадцать тридцать его еще видели, группа пятилеток пробежала по нему из кабинета лечебной физкультуры… А в пятнадцать, когда пришла заниматься следующая группа, не хватало уже целого куска шириной два метра, а длиной… Не помню, в протоколе записано, в общем много. Ну подумайте сами: открепить, смотать, да еще и вынести такой рулон! И остаться незамеченным! Это же просто фантастика!

— Может быть, через окно спустили? — предположила Мария Даниловна.

— Может… Все равно никто ничего не заметил! Да самое-то смешное в этой истории как раз не кража…

— А что тогда?

— Все это на прошлой неделе еще было, сегодня мы просто опять приходили, ну, опрашивать всех потенциальных свидетелей и тому подобное… Дело вот в чем: не доверяя родной милиции, сотрудники решили прибегнуть к помощи экстрасенса! Представляете? Теперь это в порядке вещей… А сегодня рабочий день начался с находки злополучного куска линолеума на третьем этаже! Видимо, преступник был уверен, что милиция его не сможет найти… А вот экстрасенс — другое дело! Он на улики не смотрит… Он сердцем чует… Вот, собственно, и сошло это преступление на «нет»… Нет ущерба — нет и грабителя…

— Н-да… — покачала головой пенсионерка Сухова. — А что же мы все у входа стоим? Может, зайдете ко мне, перекусите…

— Нет, спасибо, Мария Даниловна, некогда, — ответил Петруха. — Вы сейчас в сторону дома? Я немного пройду с вами, мне в том же направлении…

Разговаривая о том о сем, попутчики не спеша двинулись по Екатерингофскому проспекту, носящему ныне имя славного композитора Римского-Корсакова. Совершенно неожиданно Сухова воскликнула: «Я заскочу на секундочку?» — и, не дожидаясь Петрухиного ответа, нырнула в какой-то подвальчик. Опер, держащий в руках сигарету, не мог тотчас же последовать ее примеру и потому остался стоять у входа, не решив еще, присоединяться к ней после того как докурит или не стоит, и пока снаружи наслаждался по-сентябрьски теплой октябрьской погодой… Вывеска гласила: «Фурнитура», и Алексеев с веселым интересом рассматривал яркие аляповатые предметы, выставленные на витрине, от нечего делать гадая, что именно из них понадобилось пожилой женщине…

Мария Даниловна, находившаяся внутри магазинчика, уже обнаружила то, зачем пришла, и потянулась было к сумочке, когда услышала, что кто-то еще вбежал в полупустой магазин. Она стояла спиной к выходу и не могла видеть вошедшего, но догадалась, что это мог быть только Алексеев, тем более что сразу же последовавшие за тем слова полностью подтвердили ее предположение.

Фраза прозвучала громко и отрывисто:

— Спокойно. Это налет. Никому не двигаться!

— Ах, Петруша, ну сколько же можно? — качая головой, с порицанием в голосе сказала она и, развернувшись, шаловливо взмахнула длинным зонтиком-тростью, желая пресечь надоевшие шутки молодого человека.

Зонтик уперся в чье-то горло. Сухова ошалело глядела перед собой. Это был явно не Петруша, а какой-то тип в закрывающей все лицо шапочке с прорезями для глаз. В руке его дрожал пистолет, зубы под шапочкой тоже вдруг начали отбивать дробь…

— Не двигаться. Это милиция! — сообщил о своем появлении оперуполномоченный Алексеев, появившийся наконец в магазине, и, профессионально обезвредив преступника, передал его подоспевшему охраннику.

…Они снова пошли по проспекту, дыша свежим осенним воздухом.

— Да… Ну и ну! — не могла прийти в себя Мария Даниловна, с удивлением, будто впервые видя, уставившись на собственный зонтик. — Я ведь была уверена, что это вы так пошутили!

— Зато результат-то каков! — похвалил Петруха. — Здорово! Я ведь на улице стоял, он прошмыгнул мимо, а я даже не сообразил сразу-то! Представляете, ну отметил машинально, вот, думаю, чудак — так тепло, а он в шапке аж до подбородка… Потом подумал — ну, может, уши болят… И только после этого как подскочил, ворвался — а вы уже его… Ха-ха-ха! Ловко, ничего не скажешь!

— Да это случайно, — потупилась пенсионерка Сухова. — Если б нарочно старалась попасть, обязательно бы вышло мимо…

— Это точно! — согласился опер.

— А что же мы там не остались? — поинтересовалась Мария Даниловна. — Оформлять протоколы, ну и так далее?

— Вот именно «и так далее»! — назидательно сказал Алексеев. — Вам что, времени некуда девать? Данные свои оставили — и достаточно. Надо будет — вызовут! А я вообще на больничном. Имею право…

— Ну хорошо, хорошо, убедили! — залепетала Сухова. — Я и сама не собиралась… Так, на всякий случай спросила…

— А что вам там понадобилось?

— Ну… не скажу!

— Да? — подмигнул Петруха. — Это почему?

— Вы опять смеяться будете!

— Если не надо, то не буду! — пообещал Алексеев. — Ну скажите, а то любопытство покоя не дает…

— Паричок я там один приглядела… — негромко произнесла пожилая женщина, искоса взглянув на опера.

Подавив усмешку, он спросил:

— Паричок? Да что вы? Это еще зачем?

— Не знаю…

— Что? Опять темните?

— Вовсе нет! — обиделась Мария Даниловна. — Вы спросили — я честно ответила: паричок… А вот зачем он нужен — пока не знаю… Захотелось! Разве всему обязательно должно быть какое-то объяснение?

— Да… — развел руками Петруха. — Я-то всегда считал, что да, должно быть… Но когда речь заходит о вас… — покачал он весело головой.

Оказавшись на Садовой, опер огляделся:

— Я — на остановку, а вы?

— Да я не спешу, — улыбнулась Сухова. — Могу с вами за компанию постоять. Пока еще трамвай подойдет…

Алексеев напряженно вгляделся в даль, но рельсы были пусты. Печально вздохнув, он закурил и, обернувшись к спутнице, произнес:

— Ну а вообще, Мария Даниловна, как вы тут поживаете? После больницы у нас все не было времени толком поговорить…

— Да, да! — радостно воскликнула пожилая женщина. — Я как раз хотела вам рассказать! Я ведь уезжала…

— Ну и? — предположил опер самое худшее.

— Ну и… там такое! Такое произошло!

— Где — там? Какое «такое»? Рассказывайте все по порядку! — заинтересовался Петруха и надел солнечные очки с зеркальными стеклами, то ли не желая напрягать глаза на чересчур ярком солнце, то ли оставляя за собой право поскучать незаметно для собеседницы.

— Да, хорошо, — забормотала Мария Даниловна. — Сейчас соберусь с мыслями… Так… В общем, мы с Петром Эриковичем ездили в деревню…

— Туда? К нему? Это туда, где мы год назад?..

— Ну да… Именно туда… В Коростылево…

— И что? Там что-то произошло? Опять в связи с островом?

— Да нет, вовсе нет! Ну что вы все время перебиваете!

— Ну не буду, не буду… Простите!

— Итак! — сердито заявила Сухова. — В общем, погода стояла — вы себе даже не представляете!

— Куда уж мне… — буркнул Петруха, но, по счастью, не был услышан говоруньей.

— Тихие, прозрачные дни… Большой, весь золотой, подсохший и поредевший лес, тонкий аромат опавшей листвы… Воздух так чист, точно его совсем нет… А как квохтают дрозды на коралловых рябинах в чащах! Эх… Я целыми днями напролет гуляла, любовалась красотами… Осеннее небо легкое и такое просторное и глубокое… Взовьется вдруг откуда-нибудь ястребок в прозрачном воздухе и замрет на одном месте, трепеща острыми крылышками. А в ясную даль убегают четко видные телеграфные столбы, и проволоки их, как серебряные струны, скользят по склону ясного неба… Местность ровная, видно далеко… Покажется вдалеке какая-нибудь баба с вязанкой хвороста за плечами или мужичок, нетвердой походкой бредущий…

— Бунин! — с усмешкой оборвал Алексеев.

— Бунин? — задумалась Мария Даниловна. — Нет, Сенька Бунин еще в том году в город перебрался… Скорее, Ленин…

— Ленин? — удивился в свою очередь Петруха.

— Ну да, там живет, представьте себе, Ленин! Степан Ленин, серьезно! Запил сильно теперь, как магазин, или, как они там говорят, магазин, закрыли… А раньше он там продавцом работал… Я даже стих сочинила… Навеяло как-то, на лирику потянуло… Хотите, прочту? — И, не дожидаясь ответа, она задумчиво продекламировала:

Встретила я Ленина!

Он мне водку продавал…

Пусть его зовут Степаном,

Год рождения не тот…

Все равно, для нас он — Ленин!

Пусть нам водку продает!

— Ну как?

— Потрясающе! Здорово! — оценил опер. — Подумать только, в прозе вы — Бунин… Иван, а в поэзии… ну не Пушкин, конечно… Демьян Бедный! Устроит?

— Смеетесь, да? — догадалась пенсионерка Сухова. — Ну-ну…

— Простите! Ну так что все-таки вы мне хотели рассказать? Впечатления от природы? Я, конечно, за городом давно не был, за настоящим в смысле «за городом», — садоводство не в счет… Но в смысле природы — это я в курсе, красиво, кто же спорит?

— Убийство! — неожиданно резко перешла к делу собеседница. — Там убийство произошло!

— Да ну? На ловца и зверь бежит… И, как всегда, вы там весьма кстати оказались! — похвалил Петруха. — Раскрыли?

— Да нет, что вы! — замахала руками Сухова. — Куда уж мне!

— А коллеги что решили?

— Не знаю… Мы же сразу уехали! — принялась она оправдываться. — Да это и не в самом Коростылеве произошло, рядом, — в соседней деревне, то есть деревнях…

— В смысле — как в соседних? Несколько убийств?

— Да нет, к счастью, одно, только в двух деревнях сразу!

— Как так?

— Ну, там такое дело… Две небольшие деревушки расположены рядом, причем граница между ними проходит весьма странным образом. Судите сами: когда-то давно, еще до революции, было большое, богатое село Выкрестово… Там некое чудесное знамение, говорят, было, прямо среди болот… И какой-то богатый купец построил по обету церковь…

— Интересно… — согласился опер.

— Интересно не только это! — воскликнула пенсионерка Сухова. — Церковь была крохотная, деревянная… Он-то планировал возвести ее огромной, но не успел — то ли разорился, то ли помер… Никто толком не знает, давно все было… А самое прикольное, если так можно выразиться, вот что: когда собирались строить Исаакиевский собор, ну этот, наш…

— Ну понятно, что наш! Дальше!

— Был объявлен конкурс, — продолжала Мария Даниловна. — Победил проект Монферрана, это всем известно. А два других проекта тоже были воплощены! Так вот, один храм стоит в Выкрестове, а другой — не знаю, где-то тоже в России… Нет, представляете себе — болота, деревня в полном смысле этого слова, и вдруг прямо на ровном месте эдакая махина, мало чем нашему уступающая! Грандиозно, монументально!

— Обалдеть, — согласился Алексеев. — Занятно!

— Ну так вот. Село, говорю, было большое, оно все росло и росло и практически слилось со стоящей некогда поодаль крохотной, в шесть дворов, деревушкой Галкино.

— Понятно, — кивнул Петруха. — Ну и что? Шесть дворов — Галкина, а остальное — Выкрестово, вот и граница!

— Так-то оно так, да не совсем! — победно воскликнула пожилая женщина. — А в нашем веке, когда был курс на вымирание русской деревни, Галкино в принципе не увеличилось, не уменьшилось, а вот Выкрестово сильно пострадало… Осталось два жилых дома, церковь и несколько домов, населенных церковнослужителями и иже с ними… И все. А между церковными постройками — концом Выкрестова с одной стороны и домами коренных обитателей, концом с другой стороны, — простирается широкое поле, и, если проходишь оба эти селения насквозь, создается впечатление, что Галкино — большая деревня, а Выкрестово все состоит лишь из клерикальных структур…

— А на самом деле? — зевнув, спросил Петруха.

— А на самом деле граница этих двух деревень — неприметный в сухую погоду ручеек, протекающий между двумя рядом стоящими домами… Однако большую часть года он все-таки весьма заметен и по свойствам своим получил название… Только я вам его не скажу! — потупилась Сухова и тут же бойко добавила: — Вот так эти деревни и разделяются!

— Скажете, скажете! — с улыбкой произнес Алексеев. — С какой стати вообще что-то рассказывать, а потом останавливаться на полуслове? Или все говорите, или вообще вот на этой топографической ноте и закончим наш разговор…

— Ну ладно! — приняла решение Мария Даниловна. — Сами напросились! Хотя это никакого отношения к делу не имеет!

— Вот как?

— Да!

— А все же?

— Сраный! Получили? Сраный ручей — вот так он и называется!

— Фи, как вульгарно! — Алексеев сделал вид, что глубоко шокирован услышанным. — Ну ладно, а дальше? Кто-то там утонул? Погряз?

— Да нет. В нем не погрязнешь… Заляпаешься разве что, — объяснила Мария Даниловна. — А вообще там лесов не так много, в основном одни болота… Клюквы зато — море… Я несколько ведер привезла! Вам отсыпать?

— Отсыпать, отсыпать! — разрешил Алексеев. — Дальше?

— Ну вот. О чем это я? Ах да… Местность там вполне подходящая для истории о собаке Баскервилей… Особенно когда солнце не выглядывает… Тоскливо, уныло, серо… Да вы сами видели…

— Ну и?

— Ну! Вот тут-то самое главное! Над этими деревнями, можете себе представить, висит проклятие!

— Рода Баскервилей! — продолжил опер. — Вы серьезно?

— Совершенно серьезно! Хотя почтенные англичане здесь, разумеется, ни при чем. Дело в том, что раз в несколько десятилетий — и так уже на протяжении веков! — происходит трагедия, одна и та же: сын переезжает отца на тракторе!

— Да ну? — не поверил Алексеев.

— Да! — уверенно заявила собеседница. — В двадцатом веке четыре таких случая было, даже очевидцы только совсем недавно и умерли…

— Угу, — кивал Петруха.

— Ну, и рассказывают, что до революции — еще до революции! — все началось! И каждый раз одно и то же, одно и то же! Сын — отца!

— И до революции — на тракторе? — уточнил Алексеев.

— Конечно! Хм… Хотя вряд ли… Ну, не знаю, — выкрутилась пойманная на неувязке рассказчица. — Возможно, тогда — на телеге, разве это так важно?

— Да нет, это я для ясности, — пожал плечами опер. — И, посмею предположить, очередное отцеубийство-то и случилось у вас на глазах?

— Почти! То есть очередное — это да, а вот на глазах — нет… Я-то ничего не видела… Да и никто ничего не видел… Темно, поздно… Свидетелей не было… А мы с Петром Эриковичем как раз с утречка раненько встали и направились к Выкрестову за клюквой… Вокруг Коростылева — одни грибы, да их в этом году не густо. К тому же Петр Эрикович грибов не ест… Так вот, вышли мы рано, на заре, когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы… Выходишь из теплого дома и с головой окунаешься в лиловатый туман, сквозь который ярко блестит кое-где утреннее солнце…

— Вы опять за свое? — перебил Петруха. — То есть за откровенный плагиат? Убийство, убийство! Переходите к делу!

— Ну вот, — насупившись, продолжала Мария Даниловна. — Подошли к соседней деревне, уже с полными ведерками, зашли в первую избу чайку попить — а там же все друг друга знают, все гостям рады… Ну, нам и принялись рассказывать! Как раз только тело увезли, ну буквально перед нами… Еще меловой контур, можно сказать, не размылся дождем…

— Чего? Контур не размылся? В деревне? Там что, асфальт? Или сын отца в помещении переехал? — раздраженно воскликнул опер.

— Ну, это я фигурально… Конечно, никакого контура — откуда? Да и милиция там вся — участковый, мне, извините, в дедушки годящийся… Прогулялись мы на место преступления, там все так свежо, да еще местные жители в красках живописали… Я будто своими глазами все увидела…

— Ладно, — кивнул Алексеев. — Ну а что же тут странного? Ну сын. Ну отца. Ну переехал. Признает хоть? Нет? А мотив какой? А, понятно — проклятие! — качал головой Петруха с серьезным видом, однако глаза его искрились смехом, что осталось совершенно не замеченным Суховой, видящей разве что свое отражение в стеклах очков собеседника.

— Да вот тут-то самое непонятное и начинается! — таинственно сообщила она. — Следствие, конечно, первым делом подумало на сына… Только вот я не уверена… Может, вы что подскажете? Все-таки жалко невинного человека на электрический стул сажать…

— Разве там есть электричество? — засмеялся опер.

— Есть! То есть бывает, иногда. Чаще всего — все-таки нет! Да не в этом дело!

— А в чем? Ну, говорите. Почему вы думаете, что сын не виноват?

— Просто мне так кажется, — неуверенно произнесла пожилая женщина. — Я с ним раньше встречалась — в прошлые поездки… Петр Эрикович его нанимал как-то на ремонтные работы — крышу починить, то да се… Знаете, хоть он и типично деревенский мужичок, ну пьющий, как все там, но такой деликатный, что ли… Разговорились, он рассказал, что всегда хорошо в школе учился… Литературу любит… Это в деревне-то! Данте наизусть читает!

— Ну да? — прищурился Петруха.

— Да, вот как иногда бывает! Не оскудел еще талантами русский народ! Если бы кто-нибудь его воспитанием своевременно занялся, дал бы ему образование — из него мог бы вполне ученый выйти… Или просто дельный человек… Но у него условий не было — с детства тяжелый труд, беспробудное окружающее пьянство, сверстники-уголовники…

— Ну ладно, это все лирика, — махнул рукой Алексеев. — А конкретно — он ведь получал в случае смерти отца наследство?

— Ну да, это-то очевидно, — с грустью признала рассказчица. — Дом теперь лично его. Если оправдают, конечно. Но мне удалось узнать много других подробностей!

— Каких же?

— Разных. И оттого появляется еще ряд подозреваемых. Например: сами они — из Галкина, а в соседнем, через ручей, доме живет Клава Титовна…

— Клавдия Титовна? Отчество? — уточнил опер.

— Не знаю, наверное прозвище… У них у всех там прозвища! Раз всегда говорят — Клава Титовна, значит, не отчество… Неважно! Так эта Клава всю жизнь покойного Василия ненавидела!

— Это за что же?

— Говорят, он ее сердце разбил! Раньше она его любила — в ранней молодости… А он перед самой свадьбой вдруг отказался, опозорил ее, поматросил, что называется, и бросил, а сам женился на Нюшке, то есть матери своего сына Толика, ныне подозреваемого номер один…

— Так. Любила, теперь — ненавидит… Убийство из ревности… Не поздновато ли?

— Ревности все возрасты покорны! Вы знаете, там такие характеры! Люди твердые, как сталь! Любят — так жизнь за любовь положат… А уж ненавидят — так берегись! Я видела эту Клаву! Это, я вам скажу, нечто! Здоровая, крепкая! Любого за пояс заткнет! Коня на скаку остановит! В горящую избу войдет!

— Зачем? — засмеялся Петруха. — А, теперь Некрасов! Вот что значит разговаривать с образованным человеком! Так и сыплете цитатами! А мне другие строчки больше нравятся — помните, оттуда же: «Сидит, как на стуле, двухлетний ребенок у ней на груди!» Это же какой-то фильм ужасов, если представить, как это будет в реальности выглядеть, а?

— Точно! — кивнула Мария Даниловна.

— Ну, и чем еще это ваша Титовна подозрительна? — напомнил опер.

— Да всем! Вообще про нее поговаривают, что она «того»! Я-то сама с ней не общалась, но видела — зыркает из-под мохнатых насупленных бровей — будь здоров! А вот при мне — какой-то малец… Они детей — мальцами называют! Малец бросил палку ей в огород, так она, что вы думаете? Швырнула в него камнем! Правда, не попала, и тут же как сиганет через забор, как погонится за ним! И прямо бить стала, это своей-то увесистой ручищей! Ребенок орет, козы блеют, бараны мычат… Вы бы слышали!

— Слышал! — усмехнулся Петруха, — Мычат, насколько я припоминаю, обычно коровы…

— Ну неважно… В общем, она мне совершенно не понравилась.

— Мне, по вашему субъективному рассказу, тоже, но это еще не факты. К тому же этот малец тоже хорош — зачем чужие огороды портить?

— Да, тут я с вами соглашусь. Молодежь там та еще… Никакой надежды на возрождение деревни не оставляют… На стариках только все и держится… Молодые не работают, только пьют… Дети брошены, никто ими не занимается… Этот малец, кстати, только его Клава отпустила, отбежал на безопасное расстояние и тут же развернулся и, погрозив ей кулаком, знаете что крикнул?

— Угадать с трех раз?

— Попробуйте… Хотя вряд ли с точностью удастся…

— Ну ладно, не буду! Что же?

— «Фак ю»! Представляете? Докатились! Мало им родного русского мата, которым дети в деревне, кстати, владеют гораздо свободнее, чем иные взрослые в городе… Так мало того! Он, видимо, тут же догадался, что рассыпает бисер перед свиньями, иначе говоря, что его собеседница вряд ли смотрела те же фильмы, что и он… Пока Клава соображала, что именно он ей сказал, мальчишка уже быстро перевел: «Убирайся вон, грязный извращенец!»

— Довольно-таки вольный перевод, — ухмыльнулся опер.

— Возможно, — пожала плечами пенсионерка Сухова.

— Ну хорошо. А что-нибудь еще указывает на то, что это именно она, а не кто-то другой переехал Василия? Ну, например, отсутствие алиби?

— Да! И это тоже! У нее нет алиби!

— А где оно!

— В бане! Видите ли, все произошло поздно вечером в субботу, а суббота в деревне — испокон веков сложившийся банный день. Днем баню топят, последние дела за неделю заканчивают, вечером моются, ну, потом, понятно, закладывают… И представляете — казалось бы, советская власть, все такое, а они до сих пор по воскресеньям не работают! Ведь кажется, это грех — в воскресенье работать? В деревне об этом помнят, и если что-то делают, то ясно ощущают, что поступают неправильно, по необходимости…

— Ну-ну, — скептически произнес Петруха. — И что же они тогда по воскресеньям делают? В церковь ходят, благо рядом? Священное Писание читают? Благотворительностью занимаются? Все как положено?

— Нет, кажется, — уже без прежнего пафоса сказала Мария Даниловна.

— Да даже не кажется, а так и есть, уж я-то знаю! Воскресенье для них просто повод ничего не делать и законно — мол, праздник — напиться, причем чем больше праздник, тем сильнее напиваются… Так?

— Так. Ну а что им еще делать? Чем можно досуг в деревне занять? Клуб на дрова разобрали… Аборигены со слезами вспоминают, что когда-то там кино крутили и танцы бывали… В церковь, правда, захаживают, да в основном мои ровесницы… Молодняк как-то не особенно…

— Вот именно. А ведь изначально воскресенье как день отдыха был положен в том смысле, — разъяснял Петруха, — чтобы посвящать его Богу. Шесть дней — себе, своим нуждам, а седьмой — Создателю. А если седьмой день утратил свое благочестивое назначение, то, соответственно, никакой особой заслуги в ничегонеделании по воскресеньям нет. Сам по себе отдых от работы хоть и достоин понимания, но уж никак не восхищения! Ну ладно, это все не имеет никакого отношения к делу… Что-то мы с вами много отвлекаемся от существа…

— Ну и что? — пожала плечами Мария Даниловна. — Я вот тут книжку одну читала… Детективчик, с позволения сказать… Так там одни рассуждения да размышления, все только думают о нравах эпохи или говорят всякие прописные истины… А потом, где-то страниц за десять до конца, совершенно ненавязчиво устанавливают, кому принадлежал пистолет, из которого было совершено убийство, — и все! Даже не рассматривается вопрос, что его могли когда-то подарить, потерять, убийца мог выкрасть… Ну мало ли что! То есть мотивы были у всех, но раз пистолет только одного человека — он-то и убил! Ну как все просто! А разговаривали всю книгу — будь здоров! Чем же мы хуже?

— Мы — лучше! — уверенно заявил Алексеев. — Ну и что вы этим хотите сказать? Давайте тогда с другой стороны подойдем: чей это был трактор?

— Да Васьков и был! Он же на старости лет в арендаторы записался, да мало того! Таким убежденным демократом был! Когда перестройка еще только началась, помните, там все эти дела с Ельциным были, — он бегал по деревне с плакатом на груди, призывая голосовать за него! Прямо повернулся на политике! Кто о чем, а он только рот открывал — тут же его на политику сворачивало… Особенно же все коммунистов ругал, уж теперь-то, казалось бы, хватился! Поезд давно ушел… А он, как говорят, все их, бедных, крыл… И вот тут, кстати, можно предположить еще одного возможного убийцу…

— Да? Интересно… И кого же?

— Председателя сельсовета! Бывшего… Как же его? — Сухова наморщила лоб, вспоминая. — Олег Михалыч, что ли? Неважно… Пусть пока будет Олег Михалыч… Он как раз полный антипат, ну в смысле антипод Ваську покойному… Убежденнейший коммунист! Знаете, попадаются такие, идейные…

— Знаю, — кивнул Петруха, — дальше?

— Рассказывали, что, когда августовский путч начался, он уж таким гоголем ходил, торжествовал — не то слово! Флаги самолично повсюду развесил, речи толкал, был бы танк — думаю, проехался бы победным парадом по владениям… Они вроде тогда даже с Васьком чуть до смерти не подрались — хорошо, односельчане вовремя разняли… В общем, ненавидели друг друга — будь здоров!

— Ну и что? — усмехнулся опер. — Я вот, к примеру, очень не люблю… Даже ненавижу одну из продавщиц в нашей булочной… Она вечно сдачу будто бы забывает дать… Причем так естественно у нее выходит! Напомнишь — отдаст, не напомнишь — попрощайся с деньгами… Меня такие жулики безумно раздражают! Думаете, я стану ее убивать? Ну, согласен, пример неудачный, даже дурацкий… Но кто, скажите мне, в глухой деревне будет из-за политики убивать? В верхних эшелонах власти-то такое далеко не каждый день…

— Зато очевидцы припоминают, — злорадно сообщила Мария Даниловна, — что вечером, перед баней, когда еще не слишком темно было… кто-то видел, как Васек и Олег Михалыч ссорятся! Драки не было вроде, но сердитые голоса, ругань… Вот воссоздайте мысленно картину преступления! Допустим, Васек Олегу говорит: «Ты комбикорма почем покупал?» Тот, например, ему ответил. Васек на это: «Однако дороговато…» А Олег: «А ты че хотел? Дерьмократы твои… такие-то… вконец страну разорили! Ограбили, обокрали! За границу продали!» — «Да кому наши такие-то комбикорма за границей нужны? У них всем техника управляет!» — «А ты своего Ельцина не защищай! Вредитель!» И хватанул, допустим, Васька за грудки. Тот увернулся, а Олег все наседает: «Я те покажу демократия! Я тя научу настоящую власть уважать!» — «Да пошел ты со своей властью! Навластвовались уже семьдесят лет, хватит! Твой Зюганов сам вредитель!» — «Это Зюганов — вредитель?» Ну и так далее. А прибавить к этому, что оба они уже к тому времени были изрядно пьяны… Слово за слово… Олег мог сделать вид, что успокоился, а сам дождался, когда совсем стемнеет и Васек из бани к Таньке пойдет, — он и при живой жене всегда к ней ходил… А уж как померла Нюшка — так и вовсе безо всякого стыда… Ну вот, пошел, допустим, к Таньке, а тут из кустов выворачивает Олег — и давит его!

— Ага, — кивал Алексеев. — Левая нога — хрусть! — пополам. Правая нога — хрусть! — пополам… Голова как, на месте? Или откатилась?

— Шутите, шутите!

— А что еще остается? — возразил Алексеев. — Хотите, я вам расскажу, как эта ваша Клава тогда убила его? Фактов все равно нет, а почему бы и не погадать?

— Ну угадывайте! — разрешила Мария Даниловна.

— Подкараулила она его, когда он шел в баню… С медным тазом… Или у дверей дожидалась… Неважно… Темнота, ей стыдится нечего, никто не увидит… Накинулась с разборками: «Что же ты, гад такой-разтакой, к этой шлюхе шастаешь! Неужели я тебе не мила! И живем-то рядом! Перешел бы ко мне, уж как было бы хорошо! Вернись, я все прощу! У меня и изба просторнее…» Васек ей, допустим, что-то ответил, возможно не слишком грубое, отчего она возымела беспочвенную надежду и распахнула ему навстречу свои могучие объятия, надвигаясь на несчастную жертву огромным телом, дыша ядреной смесью самогона и лука… А он, скажем, отстранился… Она все не унимается… Тогда Василий продекламировал ей что-то типа: «Отстань, беззубая, твои противны ласки! С морщин бесчисленных искусственные краски как известь сыплются и падают на грудь. Припомни близкий Стикс и страсти позабудь…» Хотя вряд ли, — остановил он себя. — Это же его сын в литературе разбирался? Ну все равно! Что-то аналогичное, только более низменным стилем… Прозой жизни с использованием оборотов типа «Пошел вон, грязный извращенец!». Короче, разозлил ее донельзя, лишил последней надежды… А она и решила: «Раз не мне — тогда никому!» И все! Не поинтересовавшись, молился ли он на ночь, нет ли, влезла в трактор, стоящий, естественно, неподалеку… Как говорится, любовь сэра Генри грозит бедой только сэру Генри…

— Логично, — согласилась Мария Даниловна. — Вот и я вам о том же! Я ее в числе первых подозреваемых назвала!

— А много их вообще-то? — ужаснулся Алексеев.

— Ну… — задумалась она, — так… Если не считать несчастного сына, то, пожалуй, еще два!

— Да что вы! — удивился опер. — Ну, мало того — какие страсти-мордасти в эдакой глубинке бушуют… И нате вам, вы всех запомнили — имена, характеры, мотивы, связи, явки… Делать вам нечего!

— Нечего! — послушно кивнула Сухова.

— Ну ладно, раз начали, — давайте, что ли, продолжать… Кто там у вас на очереди?

— Священник! — победно заявила Мария Даниловна.

— Священник? — переспросил Алексеев, хотя прекрасно расслышал.

— Ну да! А что тут такого? Что, священники — особенные? Почему он должен быть вне подозрений?

— А почему под подозрением? — не понимал Петруха. — Что-то у вас все под подозрением… Вот, к примеру, вы — чем занимались в ту ночь, с субботы на воскресенье?

— Я? — отчего-то смутилась пожилая женщина.

— Да, вы! — торжествовал Петруха.

— А при чем тут я?

— Мало ли? Хотите, угадаю?

— Не хочу!

— Поздно! Итак. Вы ведь несколько раз в тех краях бывали… Да-да, не отпирайтесь! Голубику собирали — это июль! Малину? Я варенье у вас ел, помню! Вот. Допустим, встретили вы этого Василия где-нибудь на болоте… Он, допустим, пер на своем тракторе, как на танке… А вы сидите себе на кочке, бидончик ягодкой нагружаете… А он едет! Все кустики, гад, потоптал! Вы разозлились, затаили злобу… Так! Скажете — нет? Ну, было такое?

— Откуда вам известно? — тихо произнесла Мария Даниловна.

— Это элементарно! Что я, деревенских не знаю? Им природа по фиг! У моей тетки в деревне местные уничтожили огромные плантации ежевики… Просто так — жгли рядом траву, чтоб лучше росла, а ягоды заодно и сгорели… Трава — это важно, корову кормить… А ягоды — на фиг они им? Ну вот. Пусть этого вам было мало для убийства, согласен. В следующий раз, предположим, этот Василий шатался в нетрезвом виде, нарушал тишину и покой… Уж я-то прекрасно знаю, как трепетно вы к тишине относитесь! «Радости жизни изведав сполна, я выбираю тебя, тишина!» Или мотор на всю ночь оставил тарахтящим, а сам спать ушел… А вы всю ночь глаз не могли сомкнуть… Ну и какой-нибудь последней каплей могло быть то, что Васек завалился на гряду, на которой вы все лето трепетно выращивали какой-нибудь чахлый кустик помидоров. Ухаживали, ухаживали, а он в одночасье все погубил… Все! Терпение ваше лопнуло, вы забираетесь в трактор и, решив поначалу просто попугать невоспитанного соседа, катите себе… Он бежит за вами… Или навстречу… Вы — прямо, на слабачка… А он не въехал в ситуацию, думал, вы свернете… А вы могли просто с управлением не справиться… И все — хрусть!..

— Да что вы! Да в самом деле! — взмолилась Сухова. — Да как же это? Да я даже не представляю, каким образом трактором управлять!

— Ну, тут много ума не нужно! Ну что? Глупо, да? А ваши версии, одна другой нелепее? Ну, что еще ваш священник натворил, а? Давайте, я весь внимание…

— Подумаешь! — пожала плечами Мария Даниловна. — Рука руку моет! Кумовство развели! Думаете, я не понимаю, что это вы из-за священника так взъелись? «Коллеги»! Ха!

— Ах так? — рассердился Петруха. — Так что вы делали в ночь с субботы на воскресенье? И не уходите от ответа! За эти пять минут перепалки вы уже должны были сочинить что-нибудь убедительное! Ну?

— А мне и не нужно сочинять! — обиженно заявила пожилая женщина. — Я прекрасно помню, чем занималась!

— Ну, чем? Чем?

— В бане была!

— Да ну? — разочарованно протянул опер. — Не могли придумать что-нибудь пооригинальнее?

— Пооригинальнее — могла! Легко! Например, что мы с Петром Эриковичем решили Хэлловин[1] отпраздновать — пусть на пару месяцев раньше, какая разница? Нам эта Америка не указ! Вычистили тыквы, сделали маски и бегали по всей деревне с горящими свечами, завернувшись в простыни! Все Коростылево нас в течение всей ночи видело, будучи глубоко шокировано нашим поведением! А убийство-то в Галкине произошло! В пяти километрах от нас! Вот и алиби! Годится?

— Н-да… — почесал голову Алексеев. — Ну а с баней — кто сможет подтвердить, что вы там были?

— Что вы себе позволяете! — вспыхнула пенсионерка Сухова.

— Ясно, — кивнул Петруха. — Ну, алиби Петра Эриковича, видимо, аналогичное?

— Естественно, — пожала плечами Мария Даниловна.

— Ну а тыквы как? Выросли? Много?

— Да ну, лучше и не спрашивайте! — печально сказала она. — Хорошо, хоть ухода они не требуют, никто с ними особенно не парился… Росли, росли, а потом вдруг все погнили…

— И накрылся ваш Хэлловин медным тазом! — засмеялся опер. — И поделом! Нечего бесноваться! Праздник-то — бесовский! Ну ладно. Переходим к духовным особам. Итак?

— Итак, — кивнула Мария Даниловна. — Сейчас в Выкрестове служит довольно молодой человек, отец Иоанн Борисович Ватманов…

— Ватманов? — усмехнулся Алексеев. — Может быть, Кульманов?

— Почему Кульманов? Вы что, его знаете? Я что, опять что-то перепутала?

— Да нет, не знаю… Просто ассоциация сразу возникла…

— Тогда и не перебивайте! Подумаешь! Тоже мне, видали, — «Петр Алексеев»! Да такой революционер был! Ну и что? Я что, хоть раз вас этим попрекнула?

— Ну попрекните, — ухмыляясь, разрешил опер. — Может, легче станет.

— Да ну вас! — стараясь не раздражаться, Сухова продолжала рассказ: — Человек он, как я уже сказала, молодой. Неженатый, но и не монах, а этот, вы, кажется, термин такой произносили…

— Целибат, — разъяснил Алексеев.

— Верно! А я все не могла вспомнить! Народ его «целибатором» называет — ну, по типу «элеватор», что ли?

— Возможно. И это кажется вам подозрительным? Отчего, мол, молодой, а с женщинами завязал? А, понимаю, понимаю! Сейчас передадите какую-нибудь деревенскую сплетню, ну что-то вроде противоестественной тяги отца Иоанна к мужчинам, в числе которых и был покойный Василий? Нет? Что тогда еще?

— Полно вам, Петр Алексеевич! — пожурила его собеседница. — Все-таки речь идет об убийстве! А вы все шутите…

— Ну а откуда вы уверены, что об убийстве? — возразил Алексеев. — Вы же сразу уехали, так? А что, если вскрытие обнаружило, что Васек просто напился до чертиков, заснул, замерз? Или сердце прихватило прямо на дороге?

— Ну… — развела руками Сухова, — ну откуда мне знать? Может, и так… Но что мне мешает просто размышлять на эту тему? А вы все-таки специалист, мало ли — подскажете…

— Ну ладно. Продолжайте свое дилетантское расследование! — снизошел Петруха. — Какие проблемы были между покойным и священником?

— Да вот, представьте, были! Василий наряду с коммунистами всегда попов ругал — всех вообще и конкретного в частности. Был ярким антиклерикалом.

— А, «опиум для народа» и все такое?

— Точно. Космонавты, как ему было известно, Бога не встретили, и это его обнадеживало, было важным аргументом…

— То есть он постоянно вел диспуты с батюшкой?

— Какие там диспуты! — замахала руками Мария Даниловна. — Он более решительно действовал. К тому же ему не давала покоя мысль, что все попы — бездельники, тунеядцы, мироеды, кровососы, ну и так далее… Мол, бабки им последнюю копейку несут, а он еще глумится над ними…

— Как это — «глумится»?

— Ну, рассказывают, что этот отец Иоанн — человек своеобразных взглядов. Он обожал в проповедях говорить о суетности земного, бренности материальных благ…

— А что, есть другое мнение? — улыбнулся Алексеев. — Может быть, кому-нибудь удалось не умереть? Ну, кроме Вечного Жида, так это легенда… Или возможно унести с собой в могилу квартиру, машину, золото? Я, по крайней мере, о таком еще не слышал…

— Во-во! Все вы одним миром мазаны! — воскликнула Сухова.

— Понятно — одним! — усмехнулся Петруха. — При крещении каждого человека мажут миром. А миро — это же не одеколон какой-нибудь, вроде бы и один, да сортов много… Миро таинственным образом изготовляется раз в году Православным Патриархом. Оно по определению всегда одно и то же!

— Пошло-поехало! — сердито сказала Мария Даниловна. — Чего ж он тогда такой меркантильный, а? Ладно, не забывал в конце проповедей напомнить, что церковную десятину еще никто не отменял, потому десятую часть своих нищенских пенсий старушки непременно должны ему жаловать, а также десятую часть свободного времени пахать на его огороде… Так еще и вел просветительскую работу о своевременном завещании недвижимости, а впрочем, и движимости — ему! И до того доходило, что набожные прихожанки там сплошь да рядом доживают свой век в уже не своих, а будущих церковных домах, обделив прямых, родных наследников… Так, одна особо рьяная женщина подарила церкви пожарную машину!

— Пожарную машину? Зачем? Там что, пожары часто?

— Часто! Но это уже другой вопрос! Спросите лучше — откуда у нее машина?

— Да, действительно, а откуда?

— Вот смеху — представляете, недавно, когда кончилась наконец-то советская власть, началась так называемая перестройка…

— Я в курсе! — перебил ее Петруха.

— Ну что вы, в самом деле! С мыслей сбиваете! Ну вот. Стали совхозы ликвидировать, а имущество совхозное делить по паям. Люди-то хотели денег, но их не было, поэтому пришлось брать то, что было. Кому трактор достался, причем на несколько дворов один, и тот в нерабочем состоянии, а этой вот женщине — пожарная машина. Ну зачем ей она — понятно, незачем. Можно, конечно, огород поливать, только уж больно хлопотно, по старинке-то проще… Вот она ее и подарила! А этот наш бессребреник не постеснялся, взял…

— Ладно, оставьте ваши морали! Не хватало еще вновь пуститься в пространные рассуждения о падении нравов… Вы что-то упомянули о частых пожарах?

— Вот тут-то собака и зарыта! Василий, по-видимому, был могучим пироманом — не раз грозился поджечь церковное хозяйство!

— Да что вы?

— Да! И не только грозился! Он даже отсидел как-то пятнадцать суток за неудачный поджог поповского дома…

— А почему «неудачный»? Своевременно пресекли?

— Да нет! У попа-то дом — каменный! Тоже мне: «Собирайте сокровища на небесах»! А себе эдакую махину отгрохал — из Галкина видать!

— Любой дом непрочен, если в небе сталь! — покачал головой Петруха, всю жизнь мечтавший о собственном каменном доме. — Ну а почему бы священнику не заявить в органы, что ему постоянно угрожают?

— Да заявлял он! — со смехом ответила Мария Даниловна. — А толку-то? Васек с участковым местным — лучшие собутыльники! И все, как это вы любите говорить, претензии к советской власти?

— К ней самой! — кивнул Алексеев.

— Да, и тут надо добавить, что Васек еще лет десять или пятнадцать назад даже сидел, и как раз в связи со своими взглядами!

— Как демократ? Политический диссидент?

— Как же! — усмехнулась Сухова. — За нападение на предыдущего священника! Напился как-то и бросился на того с ножом! К счастью, обошлось без жертв, но тот быстренько унес из деревни ноги, и несколько лет никто вообще не служил… Потом Васек вышел, а здесь уже новый служит — молодой, крепкий… И начались его антипатии сначала…

— Бедненький! — вздохнул Алексеев. Мария Даниловна не стала уточнять, кто именно из них бедненький, и бойко продолжала:

— Тут я перехожу к самому главному!

— Ну наконец-то! — вздохнул Петруха.

— Итак, — не замечая яда в его голосе, говорила Сухова, — буквально накануне гибели Василий все-таки осуществил свои желания! Поджег-таки одну церковную постройку!

— Совсем бедненький, — покачал головой опер.

— Да почему? — потеряла терпение пожилая женщина. — И кто?

— Василий!

— Почему?

— Ну как же? — сокрушался Алексеев. — Ладно, поджег — построить можно… Как же это он не понимал, что сам собирает горящие уголья на свою грешную голову! Провести жизнь в такой нелепой борьбе — а результат? Где он теперь? В аду! Ему даже отпевание не поможет!

— Во-во! Так отец Иоанн и сказал! — удивленно согласилась Мария Даниловна. — Ну отчего же это вы все знаете?

— Работа такая, — загадочно ответил Петруха.

— Он даже отпевать его отказался, ну слыханное ли дело? Как же так можно — последний долг… Жена Василия всю жизнь в церковь ходила, свечки ставила… Доход тем самым укрепляла… А он уперся и ни в какую! Не буду, говорит, отпевать, и все! Мол, не христианин он! Мало ли что крещен в детстве!

— Понятное дело! — пожал плечами Алексеев. — Если человек всю жизнь с церковью боролся, что же он хочет от нее после смерти получить?

— А прощение? — язвительно заявила пенсионерка Сухова.

— А каноны? — парировал опер. — По канонам церкви, отпевают только ее членов, а Василий ваш никак в них не годится… Так? Как раз наоборот, отец Иоанн достаточно трепетно и совершенно правильно относится к церковным правилам… Другое дело, что нигде их уже не выполняют, поэтому по-человечески он, в принципе, не прав, тем более деревня, всё на виду… Ладно, так что же это вы думаете: раз Васек поджег дом — батюшка его за это и тюкнул? А после еще и отпевать отказался? Круто! Ничего не скажешь!

— Отказался, потому что бессовестный! А тюкнуть тоже мог случайно… Все эти годы Василий угрожал ему, строил, можно сказать, козни… Только отец Иоанн, не в пример прошлому своему коллеге, парень крепкий, спортивный — не где-нибудь, а в Институте физкультуры раньше учился! Профессиональный спортсмен! Правда, в деревне этому долго не верили: местные Майки Тайсоны все лезли к нему силушкой помериться… Но со временем поняли, что кишка тонка против его приемов, напрямую не приставали — разве что исподтишка пакости строили…

— Что это вы все во множественном числе? — подозрительно вопросил Алексеев.

— Да один, что ли, Васек попа не любил? Никто его там не любит!

— Несчастный! Одинокий! — притворно всхлипнул Петруха.

— Ну, вовсе не одинокий! — заступилась за батюшку Мария Даниловна. — Это мужики его не любят!

— А бабы? — поднял брови опер.

— А бабы — любят!

— Нелепо как-то звучит применительно к священнослужителю, вы не находите? — улыбнулся Петруха.

— А он сам не находит?

— Что вы хотите сказать?

— Ну, мне-то все равно, я хоть и не атеистка, положим, но до посещения служб еще пока, уж извините, не доросла… Но вот отчего у него прихожане все только одного пола? Прекрасного?

— Ну, это вполне понятно, — попытался объяснить Алексеев. — В деревне же и без того мужчин не много, а пожилых и вообще по пальцам можно пересчитать — война…

— Ну, о пожилых и речи нет, — повела плечом Мария Даниловна. — А отчего, позвольте вас спросить, молодые к нему ездят? Пачками? Стайками?

— К нему? В такую-то даль?

— Да! Что ни выходные — непременно группка барышень, на каблучках, под зонтиками, в газовых косыночках… Ковыляют по болотам — смех! Иные и подолгу живут — работы много, сами знаете, огород, куры, да еще в хоре поют… Я зашла, послушала — пищат, как мыши!

— Ну, отчего пищат — извините, не в курсе… Ну и то, что ездят, — не так уж удивительно. Сейчас это довольно распространенное явление. Ищут духовности подальше от города, мол: дальше — чище… Я и сам слыхал, как одна рафинированная барышня своего духовника характеризовала примерно так: «Спиритуальный…» Эдаким томным голосочком… Может, он светило православия!

— Не знаю, какое место он в православии занимает, — сердито возразила пенсионерка Сухова, — а в деревне он — бельмо на глазу! Прямо патриархальная идиллия: то он с одной духовной дочерью вечерком раков идет ловить, то с другой — за грибочками… Я-то не осуждаю, упаси Боже! Просто в деревне, где все на виду, вроде большой коммуналки, людям скучно, они все на себя примеряют… Нет, на здоровье! Может, он и на самом деле в лесу грибы ищет, не знаю, а деревенские просто уверены, что он за иными удовольствиями в лес удаляется!

— Эх… — тяжко вздохнул Петруха, но не стал комментировать. — Выходит, деревенские ему завидуют?

— И завидуют, и злятся — это какое же несоответствие слова и дела! В проповедях одно, а в реальности… Даже взять хоть этот поджог! Сожгли-то не что иное, как дом, где эти самые девицы останавливались на ночлег!

— Интересно…

— Да вряд ли! Просто проще всего поджечь было! Изба старая, ветхая… Особого труда не надо…

— Но, выходит, точно и не известно, кто именно поджег? Кто угодно из завистников мог? — предположил Петруха.

— Выходит, — кивнула Сухова. — Но скорее всего все-таки Василий… Он же огнем бредил!

— Ну хорошо. Тогда вот как могло быть тем трагическим вечером, — начал гадать опер. — Встретились случайно отец Иоанн и Василий. Мужик по пьяни начал попу угрожать. Тот поначалу реагировал спокойно или напоминал о своих бойцовских качествах… Васек все заводился… Потом намекнул или даже похвастался уничтожением недвижимости, принадлежащей церкви… Отец Иоанн вспылил… Но руки все же не поднял. Вспомнил о девятом правиле Двукратного Константинопольского собора, карающем священнослужителя извержением из сана за рукоприкладство… Но слово за слово, то да се… Василий выхватывает бутылку и пытается ударить ею батюшку по голове… Тот уворачивается, заламывает обидчику руку… Васек принимается тузить его по крепкому мускулистому телу… Священник терзается: уложить ли врага одной левой, благо перевес сил явно налицо, а окружающая темнота и непросвещенность возможных свидетелей в вопросах церковных канонов позволят сойти этой драке с рук, или же остаться верным своему призванию, не нарушить пусть даже такого, казалось бы, нелепого, но все же правила, ведь Бога-то не обманешь! Отец Иоанн честно рассудил, что после избиения неверного, нанесшего обиду, он все равно перед Богом уже не священник. Он оставил Василия и поспешил удалиться. Но он ошибся. Как он глубоко ошибся! Непротивление злу насилием — идея неблагодарная, особенно в наши неспокойные дни! Ослепленный яростью, Васек бросается ему вдогонку. Оглянувшись, отец Иоанн моментально решает во что бы то ни стало не принимать боя, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… Он пускается наутек, из всех своих спортивных сил. Но у врага открылось, казалось бы, второе дыхание: он преследует свою кроткую жертву, размахивая ломом, палкой — да мало ли чем? Впереди замаячил темный силуэт трактора… Батюшка вскакивает внутрь, заводит его… Пытаясь остановить беглеца и одновременно угонщика, Василий подскакивает слишком близко, но теряет равновесие и падает… Гусеницы… Или колесный трактор? А, неважно… Гусеницы неумолимо нависают над упавшим преследователем… Отец Иоанн изо всех сил старается остановиться, развернуться… Но не успевает… Хрусть! Хрусть! Чав! Чав! Священник поспешно ретируется… Топит горе в вине… Или не топит… Ну а остальное — меловой контур и прочее — вы знаете…

— Складно звоните, — оценила рассказ Мария Даниловна. — Здорово! Мне понравилось!

— Спасибо, — засмущался опер.

— А как же тогда с четвертым подозреваемым? Даже нелепо как-то, сравнивая с вашими животрепещущими подробностями…

— Ничего, давайте все-таки сравним! Рассказывайте! Кого еще вы там подозреваете?

— Ну… В общем, Толик — сын Васька — ходил к одной женщине… Она в Ширяеве живет…

— Ширяево? Славненько! — усмехнулся Петруха. — А это еще где?

— Километрах в полутора от обоих населенных пунктов… Она довольно населенная, там еще какие-то остатки МТС сохранились…

— Чего-чего? МТС-то тут при чем?

— Вы правы, совершенно ни при чем! Короче, женщина-то эта — Верка Колиха…

— Какая Верка? — не понял или не расслышал Алексеев.

— Ну, Колиха! Чего тут неясного? Там же, если по фамилии, все сплошь или Ивановы, или Ширяевы… Запутаешься, о ком идет речь… Всех женщин, естественно, зовут по мужу. Муж Вася — жена Васиха, Коля — значит, Колиха… А у мужиков, чтоб путаницы не было, прозвища. Так и живут, и ничего, понимают друг друга…

— Ну, так Колиха… — напомнил Петруха.

— Ну вот. Ходит Толик к ней. Казалось бы, ладно, дело молодое… Только Коле, мужу ее, это как-то не по душе было… Отсталый человек! Устраивал жене скандалы, бил ее, Толика бил… Они вроде бы прекращали встречаться, а потом кто-нибудь случайно замечал их вместе — далеко в лесу или в чужом хлеву… Ну неважно. Я до этих подробностей не охотница. Дело в другом — Колька неоднократно грозился отомстить Тольке, но если бы он его просто убил — все бы сразу на него подумали. Кто же еще? Все остальные к Толику хорошо относятся… Вот он и придумал! Убил отца — все сразу заподозрят сына, особенно учитывая напряженные отношения между последними, не говоря уже о легендах, царящих в этой местности… Толика посадят лет на…

— На пятерку! Вряд ли больше! — разъяснил опер.

— Ну, он-то мог этого и не знать! Думал, что упекут соперника аж на всю катушку… А потом, возможно, учитывал моральный фактор: дескать, не удалось кулаками жену к супружеской верности склонить, так, может, она на уголовника перестанет заглядываться?

— Ну хорошо, это все предположения. А есть ли какие-нибудь факты, подтверждающие их реальность?

— Есть! — воскликнула Мария Даниловна. — Как раз накануне, в пятницу, Верка Колиха ездила по делам в райцентр. Колька проводил ее до остановки, посадил в автобус, убедился, что Толик не едет… А тот — вот хитрец! — не поленился пешком пять километров прошагать, сел на следующей остановке… Что они вдвоем в городе делали? А?

— Вы меня спрашиваете?

— Да нет, это я так, риторически… Короче, языки длинные, до Кольки это, естественно, дошло… Он понял, что его прежние методы убеждения не достигают цели, и перешел в наступление…

— Но все равно, — покачал головой опер, — пусть ревность, бесспорно, свирепое чувство, все же как-то невероятно, что он пойдет и запросто невиновного человека убьет, чтоб другого, виновного, урыть…

— Да, но тем самым вечером его видели возле трактора!

— Да что вы?

— Да! Нюшка Васиха возвращалась от соседей с молоком — она сама свою корову сдала, старая, сил уже нет скотину держать…

— Погодите… Что-то я запутался… Нюшка Васиха — жена Василия. Покойного. Так он же сам, кажется, вы говорили, вдовец?

— Нет! Покойник — да, давно вдовец, так он — не Вася, а Васек! Его жена была Нюшкой Васьковой!

А Нюшка Васиха — жена другого деревенского Василия, тоже, как и тезки, Иванова, поэтому и звали их чуть иначе — Вася Иванов и Васек Иванов…

— Бр-р-р! Совсем вы меня запутали! Дурдом какой-то! Что ж там, одни Васи да Нюши?

— Ну да! Почти так! А как же они должны зваться? Ведь, сами знаете, в деревне до сих пор по святцам называют… Василий сколько раз в году выпадает?

— Двадцать пять! — на секунду задумавшись, сообщил Алексеев.

— Вот именно! А Анна?

— Пятнадцать!

— То-то! Даже если в какой-то день несколько различных имен, все равно выберут или Василия, или Анну — и красиво, и дедов-бабок так же звали…

— Логично, — согласился Петруха. — Допустим, родились вы… ну двенадцатого июня… На этот день выпадает память девяти мучеников Кизических: Феогнида, Руфа, Антипатра, Феостиха, Артема, Магна, Феодота, Фавмасия и Филимона, а также святых Мемнона, Диодора, Родопиана и Василия… Так что, как видите, «при всем богатстве выбора другой альтернативы нет»! Быть вам Василием!

— Мне?

— Ну, не вам, а рожденному двенадцатого июня…

— Так… Однако мы увлеклись, — заметила Сухова.

— Точно, — покачал головой Алексеев. — Меньше надо детективов читать. Что-то вы говорили о свидетельнице…

— Да-да! — откликнулась Мария Даниловна. — В общем, Нюшка Васиха поздно вечером видела, как Колька шастал возле Васькова трактора!

— Интересно… А что он там делал, неизвестно?

— Конечно, нет! Темно… Фонари же там не горят… А она и так совсем плохо видит, даже две пары очков на носу…

— Хороший свидетель! — кивнул опер. — Необычайно ценный! А откуда вообще уверенность, что это был именно Колька, а не кто иной?

— Да нет, она, кажется, парой слов с ним перекинулась… Так, ни о чем… Поздоровалась…

— Совсем ни о чем?

— Ну, он какую-то ерунду спросил, типа: «Не видела ли ты Васька?»

— Действительно, совсем ерунда! — хмыкнул опер.

— А она ответила, что самого не видела, но заметила лучик фонарика в направлении от Васьковой бани к его же дому… Значит, он уже помылся и шел домой…

— Да, пустяки! Ненужная информация! А может, это сын помылся?

— Ну, может, сын! Я-то откуда знаю?

— Понятно… Значит, Колька проявлял интерес… — задумался Алексеев. — Тогда все очень даже укладывается в нашу схему. Забирается это он в трактор, поджидает свою жертву и давит ее…

— Вот именно! А посадят все равно сына! Хотя вон сколько человек с тем же успехом могло осуществить свои черные замыслы! — расстроенно воскликнула пенсионерка Сухова.

— Ну и к чему же мы пришли? — размышлял Петруха. — Давайте повторим все сначала. Первое — ревность отвергнутой дамы. Видеть-то ее никто не видел на месте преступления, но зато в пользу нашего предположения говорит ее крутой характер и могучее телосложение, что, естественно, никакой, даже косвенной, уликой не является, однако характеризует обладательницу этих качеств как человека далеко не робкого десятка, готового с кулаками отстаивать свои права. Так. Но эта версия все же кажется мне наименее убедительной. Далее — председатель сельсовета. Здесь наши действующие лица не сошлись во взглядах, к тому же оба были изрядно нетрезвы. Это плюс. Плюс — нам, минус, естественно, — им обоим. К тому же Олега Михалыча, кажется, слышали как раз в тот вечер — спорили, ссорились они. Это еще один плюс нам и еще один — огромный — минус ему. Так. Возможно, вполне возможно… Ну, священника все же я напрочь отметаю, как невозможное по определению…

— А я нет! — сердито заявила Сухова. — Принципиально!

— Ну и останемся каждый при своем мнении, — пожал плечами опер, — что это меняет? Ладно, и теперь наш четвертый подозреваемый — Николай. Выглядит все, конечно, наиглупейшим образом, прямо как в мексиканских мыльных операх, но народ наш любит их, вполне может приколоться и претворить в жизнь… Но, опять же, зачем он крутился возле трактора? Василия искал? Вряд ли случайно…

— Да! — поддержала его мысль Мария Даниловна. — Не погибни Васек после того — не было бы в этом ничего странного. Колька мог его разыскивать, ну, допустим, желая вернуть что-то ранее одолженное или же с целью, наоборот, попросить что-то… Кто знает? Но нет! Утром, чуть только холодно и ярко засияло на востоке над тяжелыми свинцовыми тучами на жидком голубом небе солнце, а из-за этих туч медленно выплыли хребты снеговых гор-облаков, бегущих низко и быстро, стремительно, точно дым, затуманивая солнце…

— Чего-чего? — поморщился Петруха. — Вас опять на лирику потянуло?

— Извините… Короче, рано утром уже обнаружили мертвого Васька, в грязи развороченной тракторами деревенской дороги…

— Постойте, постойте! — поднял руку Алексеев. — Погодите. Мы же еще само место преступления внимательно не осмотрели… Вашим пытливым глазом, конечно… Ну, описывайте!

— Что описывать? — замерла Мария Даниловна, не слишком пристально в свое время изучившая место преступления и теперь напряженно вспоминающая.

— Ну как там все вокруг трактора выглядело? — раздраженно спросил опер. — А то что это — вы только про людей запоминаете? Маловато для расследования. Даже дилетантского. Подумайте! Возьмите хоть Шерлока Холмса! С чего он начинал любое расследование? Сразу же, на четвереньках, прочесывал всю местность, рассматривая следы, собирая разные там всякие окурки, кусочки ниточек и тому подобное…

— Ну, на четвереньках! — возмутилась Сухова. — Я, знаете ли, не так много запасной одежды в поездку взяла! А вот интересно, в рекламах как-то не слыхала… Борщ, знаю, «Ариэль» отстирывает… А вот коровий навоз? Бараний? Овечий? Не знаете? Я вот тоже. Поэтому насчет четверенек — это уж увольте. И насчет окурков — также. С утра там вся деревня топталась, а уж вредят здоровью там буквально все! Никто легкие не бережет — да и зачем? Воздух и так кристально чист… В отличие от земли, покрытой… Да чем только не покрытой!

— Ясно, — погрустнел Петруха.

— Какие же тогда можно сделать выводы? — с трепетом спросила Мария Даниловна.

— Выводы, выводы… — почесал голову опер. — Спросите что-нибудь полегче! Ну ладно, попытайтесь хотя бы вспомнить, какая там дорога.

— В каком смысле какая?

— Грунтовая?

— А что называется грунтовой?

— Как это? Вы не знаете?

— Нет, ну, наверное, видела сто раз, но не представляю, какое название каждой из дорог полагается… Какие они хоть бывают?

— Ну разные. Не так уж и много: асфальт, к примеру…

— Нет, понятно, не асфальт…

— Бетон?

— Конечно, нет…

— Щебенка? Это, — пояснил Алексеев, заметив на лице собеседницы как искреннее желание помочь, так и выражение полнейшего недоумения, — когда все засыпано мелкими камешками… Тележку, например, неудобно катить — все время о камни тормозится…

— Нет, не щебенка… Просто плотная грязь…

— Вот и выходит, что грунтовая! Широкая?

— Ну… так…

— Машины по ней ездят?

— Не видела! Там ни у кого машин нет! Вот трактора — да, ездят постоянно, все разворочено… Хотя теперь припоминаю: там, уже где-то возле церкви, действительно асфальт — планировали некогда соединить деревни хорошей дорогой с сельсоветом, да не успели до перестройки, так все и брошено… А один участок там вообще потешный! Представляете, рабочие все подготовили к укладке асфальта, утрамбовали, разровняли — и в связи с окончанием рабочего дня прекратили свою деятельность… А поздно вечером кто-то из деревенских, весело проведя время, отправился домой на тракторе, плуг у которого был почему-то опущен… Ну забыл мужик, не обратил внимания! До того ли ему было — старался в дерево не впилиться… И перепахал километра два подготовленной дороги!

— О времена, о нравы! — покачал головой Алексеев.

— Ну да! Так с тех пор на дороги там и махнули рукой…

— Да бросьте вы! А с каких пор по всей России на дороги рукой махнули? Кроме трассы Москва — Питер, нигде больше и ездить нельзя…

— Да… Бесхозяйственность, — поддакивала Сухова. — Претензии к советской власти!

— Итак, — поморщился Алексеев. — Старая, разбитая тракторами грунтовая дорога в Галкине…

— Угу, — согласилась Мария Даниловна.

— Колеи глубокие?

— Колеи… колеи… — наморщила она лоб. — Да, верно! Особенно, кажется, правая!

— Так-так-так… — размышлял Петруха. — А тело валялось… Где?

— Сейчас… — Сухова закрыла глаза, воссоздавая в памяти место происшествия с максимальной точностью. — Так! На левой колее, точно!

— Да? Это интересно… — протянул опер.

— Интересно? — встрепенулась пожилая женщина. — Вам что, уже ясна картина преступления?

— Абсолютно не ясна! — воскликнул Алексеев. — Давайте вспоминать дальше. Трактор все-таки какой? Колесный, гусеничный?

— Гусеничный.

— Хм. А вот скажите, там случайно рядом с левой колеей камешек не валялся?

— Ну, если вы это называете камешком…

— Продолжайте, продолжайте! — загорелись глаза у Петрухи, что, впрочем, за темными стеклами очков осталось незаметным.

— По мне, так это целый валун!

— Да? Как на картине «Витязь на распутье»? Налево пойдешь…

— Ну, не прямо такой… Ну, где-то с чемодан, думаю…

— Хорошо. Очень хорошо. А не заметили ли вы там ломика?

— Представьте себе, заметила!

— Что, лежал лом?

— Да, лежал! Только недолго — сперли сразу… А что тут такого? — недоумевала Мария Даниловна.

— Да так, ничего… — неожиданно засмеялся опер. — Н-да-с… А в колее выемки не было?

— Была, — подумав, сообщила та.

— То есть камень, похоже, был вынут из колеи?

— Похоже… А что?

— Милейшая! Да будет вам известно, что гусеница трактора, наехав на большой камень, будет прокручиваться, не имея возможности сцепляться с землей и двигать вперед то, что, по замыслу конструкторов, она призвана двигать, то есть трактор…

— Вы уверены?

— Уверен? Ха! Это же… ну как колесо на льду — скользит, прокручивается… В данной ситуации трактор должен был бы завертеться на одном месте, но, по всей видимости, правая колея была настолько глубока, что не позволила ему совершать головокружительные повороты на одном месте…

— Ну ладно, мне надоело! При чем здесь все это?

— Да при том, уважаемая, что в этом-то все и дело!

— Да что вы?

— Да! Покойный, по недостаточно трезвому состоянию, не догадался заглушить двигатель трактора и полез выковыривать ломом камешек, который вы называете валуном… Это, к его великому сожалению, которого ему уже не суждено испытать, ему удалось. Итогом же сей операции явилось раздавленное тело хмельного тракториста, возлежащее на пустой осенней дороге, бурой лентой бегущей среди деревушек, все понижаясь с полями и поднимаясь с пригорками, теряющейся где-то далеко в лесах и болотах…

— Так себе из вас Бунин, — пробурчала под нос Мария Даниловна.

— Ну извините, — развел руками Алексеев.

— Что же, выходит, я это все зря расследовала?

— Выходит, — улыбнулся опер.

— Нет, ну как же? — возмутилась она. — То есть ничего не было? Не было ревности Клавы, идейности Олега Михалыча, мстительности священника и интриг Кольки? Ничего этого?

— Ну почему же, — утешал ее Петруха. — Этого-то добра — сколько угодно. Вы собрали интересный материал, много узнали о незнакомых вам прежде людях… Это же само по себе трудно и достойно уважения!

— Ну и что? Ведь зря! Ну скажите — зря?

— Зря! — кивнул опер. — Но вы же не виноваты! Я, скорее, виноват — с самого начала надо было с конкретного начинать, а не слушать ваши психологические изыски…

— Невольное самоубийство, — тихо произнесла пенсионерка Сухова.

— Да. Невольное. Значит, в принципе, ну теоретически, его все-таки можно отпеть, — снизошел Алексеев. — Член церкви, не член церкви, а родственникам всяко легче, когда они могут на всю катушку свой последний долг выполнить…

— Значит, Толик невиновен? — просияла Мария Даниловна.

— Однозначно! — уверил ее Алексеев.

— И то хорошо! — весело сказала она. Оживленный до того разговор как-то сам собой прекратился, собеседники подняли головы и огляделись вокруг.

— А трамвая так и нет! — первой сказала Мария Даниловна. Петруха подумал то же самое.

— Ну, я пойду домой, что ли? — Она почувствовала себя как-то неуютно.

— Да и я тоже… Все равно опоздал, куда собирался, — печально сообщил Алексеев. — А чего они не ходят, вы не знаете?

— Нет, не знаю… Вот гады! Во всем цивилизованном мире на каждой остановке бы транспаранты висели: мол, с такого часа по такой прекращается движение трамваев по такой-то причине…

— Вот именно по «такой-то»! Эпитет подберите сами! — невесело усмехнулся опер. — А у нас полдня можно простоять…

— Да мы, похоже, и простояли, — хмыкнула Сухова.

— Да… вот государство… сволочное, — качал головой Петруха. — Имеют нас, как хотят…

— Претензии знаете к чему? — напомнила пенсионерка Сухова, уже уходя.

— Увы, — кивнул ей в ответ Алексеев и зашагал в противоположном направлении.

Сытно поужинав, Людмила убрала все съедобное, с ее извращенной точки зрения, в холодильник. Она равнодушно бросила взгляд на прочие останки убитого, вымыла нож и задумалась.

«Надо уничтожить все следы, — приняла женщина мгновенное решение. — Никто, кажется, нас вместе не видел! Был, конечно, риск, что эта дура… как ее там? Нина Санна, что ли? Вечно из окна торчит… Пенсионерка… Делать нечего… Хорошо, мы вчера поздно шли… Спала уже, наверное… Мне свидетели ни к чему… Хотя, конечно, невозможно мне ничего определенного пришить… Поди еще докажи — я или не я всех этих мужиков… Но береженого, как известно… Эх… Теперь, как всегда, проблема избавляться от тела… Устала, голова уже не варит… Хорошо, во времени я не ограничена! Завтра соображу, что там у нас на очереди… Видно будет!»

Но оставлять на виду неприятные останки все же не хотелось. Ей было противно дотрагиваться до мертвой, уже холодной кожи, и, превозмогая отвращение, Люда вынесла голову, брезгливо держа пальцами за волосы… По коридору потянулся кровавый след…

Она бросила голову малознакомого ей Саши в ванную, открыла воду и, куря, безразлично наблюдала, как кровь утекает в трубу…

…Зазвонил будильник. В первое мгновение, еще не окончательно расставшись со снами, Люда, сощурившись, с недоумением взирала на циферблат, пытаясь сообразить, отчего часы заведены на много ранее обычного времени, но, сразу же вспомнив удачу вчерашнего вечера, довольно ухмыльнулась и, мгновенно проснувшись и полностью придя в сознание, вскочила с кровати. Приведя себя в порядок, женщина упаковала отрезанную голову в плотный непрозрачный полиэтиленовый пакет, крепко его перевязав и с удовлетворением отметив, что влага высохла и голова практически сухая.

«Никто ничего не заподозрит… — подумала она, раскрыв блокнот с какими-то своими записями. — А ведь бывают же идиоты! Нет, я просто не понимаю, как такое возможно! Убить-то ничего, у всех ума и силы хватает… А вот потом… Придурки! Сами себя с головой урывают! То тащат в сумке части тела, а оттуда кровь всю мостовую заливает… А то… где же это я ну буквально на днях, что ли, читала? Какой-то алкаш пришел в гости к таким же выродкам-алкашам… Ну они, понятно, повздорили… Как это всегда у быдла бывает… Не то бабу, не то бутылку не поделили… Хозяева квартиры убили гостя, а потом задумались, чего бы это с ним дальше делать? Козлы… И ничего умнее не придумали, как выносить по частям на ближайшую помойку! Они бы еще в мусоропровод спустили! Видимо, просто дом не оборудован, а то так бы непременно и поступили бы! Ну где у людей мозги? Говорят, в голове… Не знаю, как-то пока трепанацией не занималась… Может, попробовать как-нибудь? На досуге? Говорят, деликатес? Ладно, это все потом… А эти явно пропили свои мозги… И этот, вчерашний… Витя? А, нет, кажется, Саша… Бутылку принес… Девушку соблазнять! Ха-ха-ха! Пошел ты со своей бутылкой! — Она встала и, резко отбив о край раковины горлышко, выпила спиртное. — Ненавижу пьянь! Ладно, а вот те пьяные идиоты бросили в свою помоечку руку или ногу… не помню уже… И пошли куда-то… отсыпаться, что ли? Точно, так рядом с трупаком и возлежали! Никуда, мол, он не денется, так по частям и собирались в течение дня выносить… А милиция-то тем временем отчего-то не дремала! Отчего бы? Хрен с ней… В общем, быстренько в помойке частицу нашли, опросили дворников или кого-то там еще на предмет криминогенности ближайших жильцов… Вычислили этих алкашей. Заявились… И сразу же обнаружили остальные фрагменты! Дело открыли — дело закрыли… Мигом… Возбудили — удовлетворили… Не отходя от помойки… Как все просто! Не-ет, голубчики, со мной такое не пройдет! Не на такую дуру напали! Да и не напали еще! Эх, жаль, повязали Игорька-дурачка, теперь на улицу Ленсовета как-то опасно подкидывать… Еще заподозрят что-то неладное, начнут соображать, что нужно в других районах разыскивать… На меня еще выйдут… Как? А хрен их знает, лучше не светиться… Мало ли до каких достижений экспертиза дошла? Может, у покойников в глазах последние кадры жизни отпечатываются? То есть мое лицо… Вряд ли, чушь, конечно, фантастика… А все же… Я что-то такое читала… Нет, надо действовать наверняка! Тише едешь — дальше будешь… Хотя с Ленсовета все же обидно… Очень оттуда до работы удобно добираться… Но нет, Московский район теперь надолго закрыт для заметания следов… Где еще я давно части не оставляла?.. Так, вот схема… Можно в Веселом Поселке… Давненько я туда не подкидывала… Нет, черт! Мало времени, могу на работу опоздать… Незачем… Можно, пожалуй, на Васильевский — туда, к Приморской, зарулить… Хотя… дважды за один год… Не стоит… Что же это город такой маленький! Свой район всяко отпадает, а те, где давно не была, все один другого дальше… А с нашим транспортом связываться… О! Ничего себе! Так я же в Октябрьском еще… это что же — ни разу? Вот это да! Как же я его упустила? А, ну он такой дурацкий, одна станция метро на весь район… И та на самой его границе… На Гороховой уже Куйбышевский начинается, а там я в последний раз оставляла; значит, как выйду со станции, нужно сразу влево двигать… А оттуда — ничего, должна успеть… Пересадочку придется сделать… Ладно, заметано! Вперед — на площадь Мира!»

— «Сенная»! Следующая станция…

Никто, как всегда, не обращал никакого внимания на полную, с угрюмым прыщеватым лицом и с набитой сумкой в руках молодую женщину, быстро вбежавшую на эскалатор и так же поспешно выскочившую на людную площадь. Окинув пространство беглым взглядом, Люда, вклиниваясь в толпу праздно и по делу шатающихся горожан и гостей города, стремительно побежала по намеченному маршруту. Дойдя до ближайших жилых домов, она в недоумении остановилась: никаких признаков мусорных бачков не было и в помине. Лицо ее приняло задумчивое выражение, но она устремилась вперед, пересекла Московский проспект и продолжала двигаться по Садовой улице, внимательно заглядывая в каждую подворотню. Она все углублялась и углублялась в недра бывшего Октябрьского — ныне Адмиралтейского — района, не ведая о том, что еще несколько лет назад администрация города решила осчастливить, вернее, «осчастливить» его обитателей снесением с лица земли всех помоек. Виной тому было расположение на данной территории здания мэрии, работникам которой, очевидно, претило лицезрение, равно как и обоняние, отходов жизнедеятельности петербуржцев. Несчастные жители Октябрьского района однажды обнаружили в своих почтовых ящиках загадочные листовки-опросники, где власть имущие интересовались, желали бы жители или нет, чтобы мусор вывозили на машинах в строго отведенное время. Абсолютное большинство населения, разумеется, отвергло эту идею как посягательство на свое свободное время и ущемление прав. Но никого это, понятно, не смутило, и в еще один, далеко не прекрасный, день на двери каждого подъезда появилось извещение о том, что по инициативе администрации, а также в целях борьбы за чистоту города машина будет забирать мусор дважды в день. Первое время люди возмущались, потом, естественно, привыкли, как привыкают они теперь ко всему. Лишь отдельные несознательные личности продолжали упорно выкладывать отходы туда, где, как они еще помнили, некогда красовались мусорные бачки… Но в основном все законопослушные граждане, не желая засорять родной город, а возможно, напуганные колоссальных размеров штрафом, грозящим нечистоплотным грязнулям, причем чуть ли не каждые полгода дворники мелом приписывали на стене очередной ноль к исходной сумме, — так или иначе, но все, как правило, своевременно устремлялись на встречу с мусорной машиной, привыкнув уже организовывать свои дела согласно выдуманному кем-то расписанию…

Все это было абсолютно неизвестно Люде, уже несколько тяготившейся своей зловещей ношей. Она, кажется, начала догадываться о чем-то подобном, но автоматически все дальше, и дальше продвигалась в глубь столь неудачного как в помойном, так и в транспортном отношении района, никак не придя к определенному выводу: то ли ей стоит вернуться и попытать счастья через Гороховую, в Куйбышевском, то ли еще не все потеряно и рано или поздно мусорный бачок все же отыщется…

«Как отсюда вообще теперь выбираться? — огляделась она. — Если даже прямо сейчас избавлюсь… Еще двадцать минут обратно, до метро… О нет! Оно же закрыто! Через пять минут перестанут впускать! Только выпускать! Ну, райончик! Придурки! Нет, надо срочно, прямо тут где-нибудь, бросать… Не везти же на работу… Девчонки привяжутся: „Что купила? Что купила?“ Тьфу! Дурищи! И возле работы не бросишь… Мало ли найдут, шум до нас дойдет… Все! Сворачиваю… Нет, тут проспект широкий, опасно оставлять… Вон и дворничиха, как назло, шастает со своей поганой метлой… Сверну еще раз… Улочка какая-то неприметная… А отсюда — бегом на остановку… Там, впереди, я видела трамвайную остановку…»

Люда дошла до конца небольшой улицы, остановилась и огляделась. На ее счастье, прохожих не было. Она быстро выложила темный сверток поверх груды мусора в одной из подворотен, затем спокойно развернулась и направилась к трамваю.

На работу она успела вовремя.

Оперуполномоченный Петр Алексеев, насвистывая, взглянул на часы — до прибытия мусорной машины оставалось пять минут. Он непременно должен был к ней успеть, ибо накануне побаловал себя рыбкой, кота знакомого не имел, и оставлять отходы на несколько дней уж тем более не входило в его планы. Все же ближайшие вечера и утра были у него плотно заняты, и потому Петруха, завязывая шнурки, был доволен, что как раз успевает вынести гадко пахнущий мусор, лишая мух и тараканов лакомства. Уже взявшись за ручку двери, Алексеев обнаружил, что не имеет даже отдаленного представления о том, где могут быть ключи от дома. Ругнувшись, он опустил ношу на пол и принялся интенсивно обшаривать все карманы. Результаты поисков были неутешительными. Проклиная все на свете, Алексеев нагнулся и пошарил рукой в разных неприметных закутках маленького коридора, совмещенного как с кухней, так и с санузлом. Наконец счастье ему улыбнулось: отряхивая руку от паутины, притаившейся за батареей, он сжимал связку невесть как и когда завалившихся туда ключей.

Петруха быстро выскочил на улицу, благо проживал на первом этаже. Дорогу ему перебежала черная соседская кошка, но он, как человек стойких религиозных убеждений, не имеющих ничего общего со старушечьими предрассудками, не придал этому никакого значения и стремительно пересек место, где только что плавно проследовала кошка.

— Доброе утро, Петр Алексеевич, — раздалось где-то рядом. — Не спешите! Незачем!

Алексеев посмотрел в сторону голоса — к нему обращалась соседка, живущая в том же подъезде. Пока он мучительно напрягался, вспоминая, как же ее зовут, чтобы не показаться невежливым, женщина продолжала говорить:

— Вот наглость! Как всегда, никому до нас нет дела!

— А что такое? — удивился Петруха, в принципе с этим высказыванием согласный.

— Да как это что? Перенесли время прихода машины! И хоть бы какое объявление повесили, как же! Оказывается, она теперь на час раньше приходит! Безобразие!

— Безобразие, — кивнул опер. Взгляд его упал на пустые ведра в руках собеседницы.

«Хм. Говорят, плохая примета — с утра встретить… Блин, осталось еще черной кошке придать значение! Ну да, а как же иначе? Машину отменили, то есть время перенесли… Неудача — так оно и выходит… Как это там, „приметы верные и суеверные“? Кажется, была такая просветительная брошюрка? Выходит, и про кошек и пустые ведра тоже верная примета… Хм… А почему же они у нее пустые, раз машина уже давно прошла», — задумался Петруха и задал вопрос вслух.

— А! Да я там вывалила, в подворотне! Знала бы, так не пошла бы! Но раз уж вышла — неужели опять все это г… обратно домой нести?

— Логично, — произнес Алексеев и, заглушая голос совести громким насвистыванием, поспешил последовать примеру соседки, глубоко осуждая себя за некультурный поступок, но категорически не желая возвращаться в тесную квартирку с ведром объедков.

В большой неприятной куче копалась собака. Алексеев шуганул ее, желая высыпать содержимое ведра так, чтобы не испачкать своей одежды. Обиженно тявкая, шавка все же отошла, оценив неравенство сил.

Ожесточенно тряся ведром над кучей, Петруха старался смотреть и дышать в сторону и, уже закончив, неудачно зацепил какой-то пакет с чужим мусором. Резко дернув на себя ведро, Алексеев отошел было от стихийно организованной помойки, но тут же замер на месте.

Прямо на него медленно катилась улыбающаяся голова.

«Чур меня! — мысленно вздрогнул опер, закрыл и открыл глаза. — Свят! Свят! Свят!» Он помотал головой — своей, которая пока еще была на месте, — наваждение не рассеялось. Чужая голова по-прежнему лежала у его ног. Как-то криво застывшие губы вряд ли были растянуты в улыбке, как показалось Петрухе на первый взгляд, но похоже было, что загадочному незнакомцу, несмотря на трагизм его настоящего положения, отчего-то дьявольски весело.

«Аннушка уже купила подсолнечное масло, — промелькнуло у него. — Не только купила, но даже и разлила… Голова Берлиоза — не композитора… Тьфу ты! Может, это сон? Вчера уж так долго мусолили тему о раздавленном трактористе… Отпечаталось в сознании… Про сон — это не сон, а про не сон — это сон… В Багдаде все спокойно… Да нет, понятно, что это все наяву… Увы… Эх… где-то у меня таблетки должны валяться — те, что мне в дурдоме выдали… Зря, похоже, я их не принимал… Теперь самое время… А, вот дворничиха идет! Как кстати!»

Алексеев подозвал женщину и наказал ей никуда не отлучаться с места кошмарной находки, сам же отправился домой — избавиться от ведра, принять успокоительное и вызвать коллег…

«Приметы верные, — думал он по дороге, — это когда ласточки низко над землей летают, значит, к дождю. А приметы суеверные, как принято считать, — это как раз всякие пустые ведра, кошки, тринадцатое число… Блин! Пятница, тринадцатого! Сегодня — пятница, тринадцатого! Вот и не верь во все это…»

Петруха так разволновался, что никак не мог вспомнить номер телефона своего места работы, и полез в записную книжку…

— Три ложки? — произнесла болезненного вида женщина в халате и, не дожидаясь ответа, быстро насыпала сахар в кофе — ровно три ложки.

— Дорогая, — поморщился мужчина. — Ну я же тебе говорил, что три — это в чай, а в кофе — полторы! Кофе должен чуть горчить! Ну сколько же можно объяснять! — раздраженно воскликнул он, но неожиданно вздрогнул и более мягким взглядом посмотрел на жену.

Пожав плечами, та безразлично пододвинула мужу масло и булку и опустилась на табурет, глядя в окно.

— Вероника! Ну, малыш, не сердись! — примирительно сказал мужчина.

— Да что ты, Павлик, я и не думаю, — ответила она тоном, не вызывающим сомнений в затаенной обиде.

Дожевывая холодную, будто резиновую, яичницу, сдобренную кетчупом, оставившим во рту Павлика неприятный привкус, он парой глотков опустошил чашку и бросился в коридор.

— Ну вот ведь досада! — крикнул он, путаясь в шнурках. — Что за идиотский будильник! Ну почему он никогда не звонит, когда надо?

Вероника покачала головой, воздержавшись от ответа.

— А ты не слышала? — настаивал Павел.

— Нет, — удивленно ответила та, — да я вообще не слышу звуков из твоей комнаты… Мне-то будильник ни к чему, сам знаешь, что в девять я как по команде сама просыпаюсь… Я не виновата, что тебе именно сегодня приспичило вставать раньше обычного… Вернешься-то как всегда?

— Да это уже не важ… — начал было Павел, но вовремя остановился.

— Что, прости, ты сказал? — подняла брови жена.

— Даже не знаю, — поправился он. — Сейчас — важная встреча в офисе по поводу…

Вероника устало взмахнула рукой:

— Милый, избавь меня от твоих служебных дел, а?

— Хорошо, хорошо, киска. В общем, целый день верчусь как белка в колесе… Вечером буду.

Он надел кожаную куртку и потянулся к ручке двери, но на мгновение замер, обернулся к жене и посмотрел на нее неожиданно нежным взором:

— Прощай, Вероника… — Он сделал шаг и поцеловал жену в щеку.

Она вздрогнула. В последнее время отношения между супругами стали более чем прохладными; за внешне дружелюбными словами угадывалась плохо скрываемая обоюдная ненависть, и оттого прощальный поцелуй, столь естественный в счастливых семьях, выглядел здесь нелепо и натянуто.

— До свидания. Удачи! — как-то неуверенно протянула Вероника.

Павел уже взял себя в руки и выскользнул на лестницу.

Трясущимися руками отпирая машину, он корил себя:

«Слизняк! Не мог не растрогаться! Как же — в последний раз видимся! Идиот! Неужели она догадалась? Хотя чушь! Не может быть! Это в кино на каждом шагу запросто убивают… С чего бы ей меня заподозрить?.. Но я тоже хорош! Сколько месяцев вынашивал замыслы… Почти привык, что рано или поздно ее не будет… Не будет! А теперь, когда это так близко к реальности… Еще немного, и… Эх! Чуть слезу не пустил! Как же — привык, столько лет рядом… будь она неладна! Ничего, скоро, очень скоро будет… неладна! Отольются мои слезки!»

Он уже гнал машину вперед, к одному из четко намеченных пунктов алиби, продолжая думать: «Но ведь как неудачно день начался… День! И как это меня угораздило выбрать именно пятницу, и именно тринадцатого! Сразу ведь и в голову не пришло! Кретин! С утра все не заладилось… В десять — половину одиннадцатого должны „душные“ к работе приступить… А меня с девяти не должно было быть дома! Как неудачно — проспал! Специально ведь свой застарелый бронхит откопал, на процедуры записался… С девяти до девяти сорока меня бы вся поликлиника видела! Медсестра бы запомнила, с гардеробщицей бы поболтал, номерок бы долго искал, на часы бы взглянул, она точно меня не забыла бы… „Бы“! Вот именно, что „бы“! Теперь важно, чтобы они до десяти не появились, в офисе я раньше, чем через двадцать минут, никак не окажусь, даже при самом удачном раскладе… А если еще и в пробку попаду… Не дай Бог! Вообще будет похоже, что я газом нафукал и дал деру — в офис… Нет, скорее, скорее… Туда, где меня знают и подтвердят…»

Стоящий на дороге человек в форме работника ГАИ выбрал в качестве очередной жертвы именно машину Павла, приказал ему остановиться…

Вероника села в кресло и погрузилась в раздумья.

«Странно… Как странно… Что-то тут не так… Что-то не так… Но что? То, как он на меня перед уходом посмотрел? Что это, какое-то чувство жалости промелькнуло в глазах? Или у меня мнительность? Да нет! Никогда он на меня так не смотрел! Ну разве что в первый год, когда меня собака укусила… Любил тогда… Пока в поликлинику вел, глаз не спускал… Вот так же жалостливо смотрел… Казалось, сам мою боль переживает… А сейчас? Какая-то иная жалость, даже вроде брезгливости… Физиономист-то я неплохой… Психолог доморощенный… Нет, я не ошибаюсь! А уж поцелуй этот… „прощай, любимая!“. Стоп. А ведь он так и сказал — „Прощай“. Не „пока“, не „счастливо“, как обычно… Ну все. Все ясно. Это провал. Полный провал. Сейчас придут с обыском!..»

Вероника решительно подошла с стенному шкафу, распахнула створки и достала из-за вещей то, что там обычно не находится в нормальной квартире. Раскрыв чемодан, она укладывала в него прослушивающие устройства, позволяющие ей не только быть в курсе происходящего внутри расположенного по диагонали от ее окон Латвийского консульства, но и своевременно информировать об этом Центр…

Раздался звонок в дверь. Вероника вздрогнула, но тут же приказала себе успокоиться. Она была далеко не новичком в своем деле и с годами выработала у себя железный характер, стойкое самообладание, крепкие нервы и потрясающее актерское мастерство, позволяющее ей столько лет убедительно играть отягощенную заболеваниями домохозяйку…

Звонок раздался вновь, и она на цыпочках вышла в коридор и заглянула в глазок. Как она ни крепилась, все же некоторое напряжение в душе ее присутствовало, и теперь Вероника с облегчением вздохнула.

На лестнице нетерпеливо ожидала отклика из-за двери соседка — женщина лет сорока, внезапно ставшая безработной и все еще не нашедшая своего места в новых экономических условиях… Отношения между соседками были теплыми; они всегда обращались именно друг ко другу по общим жилищным делам: поинтересоваться, включили ли отопление, уточнить номер жилконторы…

— Да, Лена? — чуть приоткрыла Вероника дверь. Впустить гостью в квартиру она не могла — аппаратура лежала как раз на самом виду.

— Вероникочка, извини за беспокойство, — защебетала соседка, но, заметив какое-то необычно напряженное лицо той, продолжала уже вопросительно: — У тебя все в порядке?

— Да, всё, — вяло ответила Вероника, но дверь пошире не открыла.

— Я не разбудила тебя? — допытывалась настырная Лена.

— Нет, нет! — раздраженно выкрикнула хозяйка.

— Извини, — оставила соседка расспросы, чувствуя их бесполезность, — я хотела миксер попросить… Знаешь, у меня белки остались, я тесто делала, а на яичницу их пускать — как-то недостаточно сытно будет… Хочу безе еще испечь, оглоедов своих порадовать… А мой так все и сломан… Так дашь?

— Конечно, — пожала плечами Вероника.

Соседка устремилась было вперед, желая войти внутрь, но дверь перед самым ее носом захлопнулась, оставив его обладательницу в полном недоумении по поводу негостеприимства гостеприимной некогда Вероники.

Через несколько мгновений, показавшихся Лене долгими минутами, Вероника просунула в щель миксер и собралась попрощаться, но Лена снова воскликнула:

— Извини, пожалуйста, я еще хотела спросить — сколько времени? У меня часы остановились, ну те мои, точные, а стенные всегда врут, так что я наверняка не знаю…

У Лены не было телефона, воспользоваться услугами службы «08» она, естественно, не могла, и этот вопрос не удивил Веронику. Заглянув за угол коридора, она уточнила время и сообщила соседке:

— Без пяти десять. Ну в крайнем случае без четырех. Извини, я очень занята. В другой раз поболтаем!

Она решительно захлопнула дверь, не давая Лене возможности даже сказать прощальную фразу. Задумчиво покачав головой, Лена скрылась в своей квартире.

Вероника поспешно продолжала собирать вещи, связанные с ее необычной работой. Ее раздражало, что приходится ковыряться в земле, вынимая из цветочного горшка микровидеокамеру и микрофон направленного действия, — столько времени ушло на пристрелку к месту слежения! Угол был очень неудачен, но, к ее сожалению, все квартиры прямо напротив консульства были заняты работниками соответствующих служб того государства, в котором она находилась в настоящий момент…

Наконец всё — абсолютно всё — было упаковано. Оставалось привести квартиру в порядок, уничтожить следы поспешных сборов, и Вероника задумалась, стоит ли заняться этим прямо сейчас, или есть более срочные дела. По идее, следовало сообщить в Центр о провале. Но тут ее посетили скептические настроения. Волна удивления, нахлынувшая на нее сразу после расставания с мужем, сошла на нет, и теперь женщина более здраво анализировала, не поддалась ли она беспочвенной панике и не повредит ли ее карьере сообщение о тревоге в том случае, если тревога на самом деле ложная… Она вновь и вновь вспоминала последние слова и поведение Павла и все никак не могла прийти к какому-либо определенному выводу. Провал, в принципе, был для нее неожиданностью — ничто его не предвещало, все ее действия были прекрасно законспирированы…

Снова раздался звонок в дверь.

«Ленка… Со своим… то есть моим миксером… Угораздило же! Как не вовремя!» — вздохнула Вероника и осторожно взглянула в глазок.

На лестничной площадке переминались несколько мужчин с незнакомыми и неприятными ей лицами.

Она резко отпрянула от двери и бросилась к окну. Всё на улице показалось ей подозрительным. Под окнами стояло несколько черных машин, рядом с которыми прохаживались люди в дорогих костюмах. Но этого было мало! Какой-то не внушающий доверия старичок читал газету, частенько отрывая от страницы взор и бросая его куда-то в сторону ее дома. Некий молодой человек, видно, неспроста выгуливал большую собаку, которую, вкупе с ее хозяином, Вероника никогда прежде здесь не встречала…

Звонок раздался еще раз.

«Но как? — мелькало у нее в голове. — Когда? Кому он меня выдал? Москалям? Эстонцам? А, должно быть, латышам продал… Сдал… Гад… Змея на груди…»

Звонок послышался в третий раз. Женщина снова посмотрела в глазок: мужчина на лестнице надевал противогаз, его спутники стояли вне поля зрения…

«Точно, латыши… Группа захвата, — подумала Вероника и погладила хромированный ствол браунинга с уничтоженным номером, приготовившись встретить врага во всеоружии. — Ну нет… Дешево я им не дамся!»

Она прошмыгнула в комнату, опустилась в кресло.

«Интересно, как быстро они взломают дверь?»

Браунинг наполнял тяжестью ее руку. Вероника отложила его в сторону: «Нет… Не люблю крови… и шума…»

Женщина задумчиво сидела, теребя красивый кулон на длинной цепочке. Внезапно она встрепенулась: послышалось отчетливое движение ключа в замочной скважине. «Как, откуда у них ключи? Ах да… Павел же с ними…» — как-то равнодушно подумала она и, развинтив кулон, извлекла из него маленькую капсулу.

Ключ тем временем вращался во втором замке…

Стремительно засунув капсулу в рот, Вероника откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

«Пусть это будет для вас сюрпризом… и уроком… Контрразведка Латвии, ха! Не возьмете меня! Будет или по-моему, или вообще — никак!» — была последняя промелькнувшая у нее мысль.

Легко открылся третий замок, но Вероника этого уже не услышала…

…Наполнив коридор газом, мужчины в противогазах уверенно вошли в квартиру. Было тихо. Взломщики проследовали в ближайшую к выходу комнату — она была пуста. Один из вошедших тут же устремился к ящикам комода и принялся их ворошить.

— Много не бери! Так, мелочи, для вида, — напомнил, гнусавя в противогазе, главный. Его спутник кивнул, продолжая свою деятельность.

Двое других перешли в соседнюю комнату.

— Всё, отрубилась! — заметил первый.

— Естественно, — пожал плечами второй. — Постой. А это… Пушка-то зачем? Он ничего не говорил… Это что же, домохозяйка коротает время, держа под рукой пистолет?

— Да… Ни… себе! — согласился первый.

— Не дышит. Слышь, Серега, пульса нет! — проверил он, подойдя ближе.

— Хорошо, — кивнул тот. — Так и должно быть. Она же астматик, больная вся! Ладно, теперь быстро косим ограбление и сваливаем… Что-то мне здесь не нравится…

— Смотри, а чего все разрыто?

— А я знаю?

— Не, Серый, точно, она сваливать, похоже, собралась! Вот чемодан…

— Нам же меньше работы. Чемодан берем, и ствол давай сюда. Пригодится, — распорядился Сергей, — так, быстро вываливай все вон из того… Миха, да выше, еще выше! Вон оттуда! Там бумаги, мы договорились, будто бы мы оттуда деньги взяли…

— А мы не возьмем?

— Нет. Сказал — нет! Все, что возьмем, все равно вернем, кретин! Мы за газ достаточно получим! Ну? Вроде ничего? Катит?

— А то! — огляделся Миша. — Все разворочено, газом воняет… Ее уже в живых нет, а менты не знают, что, где тут хранилось… Нормально, выкрутится твой мужик… Хотя я бы еще чего-нибудь содрал… Вон, может, золотишко с нее снять? Колечко, цепочку?

— Отвали! Все испортим только… Хотя нет, если оставить, подозрительно покажется: почему не взяли… Снимай!

Спутник подошел к женщине и избавил ее от украшений.

Послышался резкий звонок в дверь.

Все вздрогнули и на мгновение замерли.

— Принесла кого-то нелегкая! — с ужасом произнес Сергей.

— Серый, чё делать-то, а? — запаниковал вошедший из другой комнаты третий компаньон.

— Успокойся, Шурик, успокойся! — скомандовал Сергей. — Если это подстава, Пашка об этом пожалеет… Долго и мучительно будет жалеть… А если это случайный гость, левый… Ну и что? Позвонит-позвонит и уйдет! Куда денется? Ну, даже если это кто-то с ключом… Хотя не должно такого быть… Ну и хрен с тем! Всяко он без противогаза!

Звонок раздался еще раз, мужчины в полной тишине ожидали дальнейшего развития событий. Вскоре Сергей на цыпочках пробрался в коридор и осторожно посмотрел в глазок. Площадка была пуста, но напротив громко захлопнулась дверь.

— Спокойно! — сообщил он, вернувшись к товарищам. — Похоже, соседи приходили…

— Унюхали, что ли?

— Да ты чё? Напротив квартира! Нет, скорее всего так, по-соседски… К тебе, чё ли, соседи не заходят?

— Да мне и своих, коммунальных, хватает! — ответил Михаил.

— Ну ладно. Порылись, дело чисто сработали — сваливаем! — распорядился Сергей.

Им удалось незаметно покинуть квартиру.

— Еще чаю? — улыбнувшись, спросила Мария Даниловна, отметив, с какой жадностью ее гость проглотил содержимое чашки.

— Да. Пожалуйста. Еще чаю, и еще — пива, и можно с хлебом, — чувствуя себя как дома, Петр Алексеев придвинул хозяйке чашку и пустой бокал. Та поспешила исполнить долг гостеприимства.

— Да-а-а… — протянул Петруха, отхлебнув чая, затем выпив пива. — Ну и денек выдался! Думал, хоть отдохну на больничном, вроде как второй отпуск… Куда там!

— Что-то произошло? — не составило труда догадаться Марии Даниловне.

— Ну да… «Что-то»… То самое слово… — откинувшись в кресле, опер решил поделиться с собеседницей информацией.

— Пятница тринадцатого! Ха! Еще не хватало привыкнуть по каждому поводу через плечо сплевывать или по деревяшке стучать… Знаете, есть такие люди…

— Суеверные? — подсказала пенсионерка Сухова.

— Ну да, только я не о том хотел сказать… Попадаются такие… Раздражают меня ужасно: мало того что стучат, чтобы не «сглазить», так непременно по своей голове, намекая, что у них, мол, голова равна дереву, пню, такая же тупая… Юмористы хреновы! И действительно же — тупо, не смешно, банально!

— Это они вас обидели? — предположила Мария Даниловна.

— Ну да… Если бы… Я бы их сам обидел… Нет… С утра все, как нарочно, началось: черная кошка, пустые ведра… Эх, плесните еще, пожалуйста, пивка!

— С удовольствием, — хозяйка наполнила два бокала. — Так в чем же все-таки дело?

— Да фигня какая-то, извините за выражение… Нашел, представляете себе, на помойке… Тьфу ты! — Алексеев в сердцах отбросил зажигалку, упорно не желавшую выдать порцию пламени, и потянулся к спичкам.

Во время этой непродолжительной заминки Мария Даниловна изо всех сил пыталась представить, что именно обнаружил собеседник на помойке, дав себе на всякий случай слово впредь мимо оных не проходить, а, подобно иным категориям граждан, внимательно их осматривать…

— Нашли на помойке, — кивнула она, — продолжайте!

— Отрезанную голову! — уже спокойно произнес опер, посмотрев в глаза пенсионерки Суховой, рассчитывая получить удовольствие от произведенного последними словами эффекта.

— Что, простите? — не поняла та. Эффект явно не удался.

— Отрезанную голову молодого мужчины, — раздраженно повторил опер.

— А, голову, — протянула Сухова, осознав лишь, что находка не представляет особой материальной ценности. — Что-о? — наконец-то дошел до нее смысл сказанного.

— Вот именно! — подмигнул Петруха. — Совсем озверел черный Абдула!

— В каком это смысле?

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Просто так говорится… Народ наш что-то порядком озверел… Слыханное ли дело — такое найти раньше, до перестройки! А в наши дни — да на каждом шагу! Месяца не проходит, как непременно какие-либо фрагменты тел извлекают из бачков… А сколько еще аналогичного незаметно совершает путешествие на городскую свалку! Ведь не станешь каждую помойку осматривать! Но для случайных находок — уж больно часто!

— Ну и ну! — покачала головой Мария Даниловна. — Странно как-то все… Что же это за садисты орудуют? Убивать — всегда убивали… Но неужели расчленение так популярно стало?

— Ну, это самый простой способ избавиться от трупа, — разъяснил Алексеев. — Да, только не понимайте мои слова буквально, как руководство к действию!

— Ну что вы!

— Как же, знаю я вас… Ладно, шучу… Я-то, конечно, всякого повидал, будь здоров, но сам еще никогда в такой идиотской ситуации не оказывался, — ну прямо на моей родной помойке!

— Совсем стыд потеряли!

— Ну вот. Пришлось опять целый день на работе проторчать, пока с головой этой разбирались… Берлиоза несчастного…

— Как? Тоже Берлиоза? В смысле — опять?

— Да нет, это она у меня лично под таким кодовым названием проходит, — поморщившись, объяснил Петруха. — Пока неизвестно, чья она.

— А что, разве реально установить? — поинтересовалась пожилая женщина.

— Вообще, конечно, нет. Разве что родственники заявят, что человек пропал, и по лицу опознают… Но у этого есть некая примета, потому, думаю, будет проще. Если кто-то его начнет разыскивать — возможно, разыщет… Хотя, конечно, родным не позавидуешь — увидеть такое…

— А знаете, я где-то читала, — начала таинственным голосом Сухова, — что в древности люди умели оживлять головы… Это у какой-то народности даже культом было… Вроде как таскали повсюду с собой засушенную головёшку в мешочке, а когда надо было будущее узнать, проделывали какие-то манипуляции, вопрошали, — она и отвечала… Вот бы вам в уголовной практике такое ввести! Сразу бы раскрываемость повысилась…

— Не то слово, — согласился Алексеев, хмыкнув.

— А еще… Нет, послушайте, правда! Вы только не смейтесь… Я еще читала прелюбопытнейшую вещь… Представляете, несколько лет назад подходит к часовому, который у Мавзолея стоит, некий человек, причем дело к ночи близится…

— И говорит: «Отдай свое сердце!» — блеснув глазами, жутким замогильным голосом произнес Алексеев, изображая детские «страшилки».

— Ну вот… Вечно вы перебиваете… Над кем смеетесь? Над собой смеетесь! — с пафосом продекламировала Мария Даниловна.

— Да, да, над собой, — поспешил согласиться опер. — Простите. Продолжайте, пожалуйста: итак, подходит к часовому…

— И говорит, — живо откликнулась пожилая женщина, — впустите, мол, меня в Мавзолей…

— Зачем? — удивился Петруха.

— Погодите. Это уже другой вопрос. Часовой его, понятно, посылает, как это принято говорить, «куда подальше». А этот человек тогда достает какую-то бумагу, разворачивает ее… Часовой своими глазами читает: «Предъявителя сего пропускать ко мне в любое время. В. Ульянов (Ленин)». Ну, каково?

— Круто! — оценил Алексеев. — И это все?

— Нет, что вы! Я совсем еще даже до главного не дошла… Короче, связались с комендантом Кремля… Или с кем там положено — это уж не знаю, извините…

— Неважно. В данном случае неважно, — смилостивился опер.

— Ну вот. И выясняется, что документ — подлинный, написан действительно Лениным и выдан он Хаммеру — тому самому, который после революции вагонами из России национальные богатства вывозил… Это же известный исторический факт, что он с Лениным многажды тогда встречался… Ильич ему вполне мог такую бумагу выдать…

— Мог, — согласился Алексеев. — Вполне.

— Ну вот. А человек этот, владелец документа, и оказался не кем иным, как тем самым Хаммером — ленинским компаньоном по разграблению России… На этом он, видно, капиталец себе и сколотил… Этот-то Хаммер — известный богач, еще в Москве какой-то центр, ну, знаете, наверное…

— Слышал, — кивнул Петруха. — Так он же помер!

— Помер, верно. Но тогда еще жив был… Неважно! В общем, не знаю, верить или нет, но в Мавзолей его пропустили — все же сам хозяин, пусть покойный уже семь десятков лет, но ведь разрешил! Письменное завещание, можно сказать, оставил…

— Так, — подтвердил опер. — Только к чему вы все это?

— Именно к тому! К говорящим головам! Что, скажите, ему понадобилось делать в полночь с трупом наедине? Вот то-то и оно! Не иначе как вопрошать о будущем!

— Не иначе, — усмехнулся Алексеев. — Хотя ему это знание что-то не очень помогло…

— Нет, я серьезно! — обиделась Сухова, заметив, что собеседник не придал значения ее рассказу.

— Ну, допустим, — пожав плечами, снисходительно сказал Петруха, — ну даже если все это и так… Уж мы-то с вами такое пережили — страшно вспомнить…

— Особенно на ночь глядя, — понизив голос, согласилась Мария Даниловна.

— В общем, нас там не было, наверняка говорить — рискованно, а печатному слову, уж извините, я не привык слепо доверять… Короче, так это или иначе — вы же не знаете заклинаний, чтобы голову на беседу раскрутить? Нет? Вот именно! Значит, и мечтать на эту тему бессмысленно…

— Мечтать не вредно — так дети говорят, — сообщила Мария Даниловна.

— Не вредно, пожалуй… Только бесполезно! Так что давайте оставим эти далекие от реальности идеи…

— Ну ладно, — нехотя ответила та. — А как вообще у вас день прошел? Дальше-то хоть было что-то хорошее?

— Как же, было! — печально произнес Алексеев. — Только, казалось бы, с головой закончили, я уже домой намылился — как тут же напрягли на труп… Людей, знаете, не хватает, а я совершенно не вовремя подвернулся на рабочем месте…

— Расскажите, расскажите! — просияла пожилая женщина. — Обожаю про трупы!

— Да? — пристально посмотрел на нее Петруха. — Моменто мори, что ли? С каких это пор у вас такие некрофильские интересы?

— Типун вам на язык! — возмутилась пенсионерка Сухова. — Почему бы мне не проявлять интерес к преступлениям или, иначе говоря, к процессу их раскрытия? Перефразируя известное изречение, позволю себе заявить: «Преступник можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»

— Нескладушки-неладушки! Хлоп по макушке! — засмеялся Петруха. — Так тоже дети говорят…

— Вот тоже мне, какой вы привередливый! Все вам не так! — сердито ответила Мария Даниловна. — Кто из нас филолог?

— А кто? — поинтересовался Алексеев.

— Я! Вот кто! Ну, не томите душу! Что там про труп?

— А, про труп… — Петруха поскучнел. — Да ничего интересного. Труп как труп. Муж жену отравил. Обычная бытовуха…

— Признался?

— Пока нет. Да куда денется? Признается! — уверенно сказал опер. — Против фактов не попрешь! Хотя обставил он это мастерски, но слишком профессионально — на том и погорел…

— Очень интересно! Ну пожалуйста! — канючила Сухова.

— Ну ладно, — закурив, начал рассказывать Петруха. — Не знаю, слышали вы или нет, — в общем, в течение нескольких месяцев по городу орудует группа грабителей с довольно своеобразным почерком преступлений…

— Любопытно!

— Век живи — век учись! Потерпевшие, когда приходили в себя, сообщали примерно одно и то же: трое мужчин в противогазах проникают с помощью ключей в квартиры, распространяют по всему помещению какое-то отравляющее вещество, отключая свидетелей на некоторое время. Всё, что представляет для них интерес — от украшений и магнитофонов до каких-нибудь порножурналов или носков, бывших в употреблении, — всё это забирают, спокойненько покидают квартиру, после чего жертвы приходят в себя и бегут в милицию…

— Вы сказали: с помощью ключей… А откуда они брали ключи? — поинтересовалась внимательно слушавшая пожилая женщина.

— А вот откуда. Все было предусмотрено. Операция начиналась задолго до проникновения в квартиру. Грабители похищали у наиболее беззащитных, на их взгляд, или рассеянных, уж точно не знаю, сумки… Происходило это, как удалось установить, всегда на вокзале… По-видимому, или они сами живут в пригороде и пользуются постоянно какой-то определенной линией движения электричек, или же где-то неподалеку от Балтийского вокзала…

— А в сумках, выходит, были ключи и документы? — догадалась Мария Даниловна.

— Понятное дело! А если в сумке были одни только ключи или же вообще таковых не обнаруживалось, они довольствовались лишь ее содержимым… Этого тоже, при определенном везении, достаточно для заработка… Какие-нибудь карманники ведь только содержимым карманов и живут… Ну а эти, с Витебского вокзала, и тем и тем промышляли… Возможно, они действительно живут в пригороде и не так часто ездят в электричках, а когда уж ездят, то даром времени не теряют… Промышляй они только кражей ключей с документами — мы бы имели гораздо большее число аналогичных преступлений…

— Вы сказали что-то о своеобразном почерке, — уточнила Мария Даниловна. — То есть они распыляли газ, а сами в это время грабили? Неплохо…

— Хотите попробовать? — прищурился Петруха.

— Да что вы, мне тут другое в голову пришло… Да, кстати, а почему они сами не травились? Закаленные были?

— Нет, — рассмеялся опер, — все проще — они были вооружены противогазами. Из-за того их вообще невозможно найти — разве что по счастливой случайности, благодаря которой, между прочим, чуть ли не львиная доля преступлений раскрывается… Но это наша маленькая профессиональная тайна, вы уж, пожалуйста, никому не говорите…

— Да уж конечно, — кивнула Сухова. — А почему потерпевшие, раз уж они теряли ключи, не меняли на дверях замки?

— Да по халатности своей, — махнул рукой Алексеев. — К тому же вполне возможно, что многие все-таки меняли, посему преступления с применением газа обламывались на пороге и, следовательно, в милицию заявлять было некому и незачем…

— Логично. У нас вот, еще когда Зинка жила, ну пьянь эта, помните? Она тоже как-то ключи посеяла, так никто не стал из-за нее разоряться, скидываться на новый замок, — кому охота из-за идиотки своему кошельку урон наносить? Она помыкалась-помыкалась, торчала перед дверями, торчала, пока кто-нибудь из соседей не открывал ей дверь… В общем, пришлось ей сэкономить на выпивке и за свой счет сделать дубликат с соседской связки…

— Зато вам повезло, что не «душные бандиты» — их так журналисты окрестили — у нее ключи похитили… Видимо, просто где-то у ларька обронила…

— Да уж… Вот, кстати, я что хотела вам предложить: а давайте устроим на них засаду?

— Что? Вы это о чем?

— Ну как же! Неужели вам для плана не пригодится какое-нибудь раскрытое дело?

— Еще как пригодится! Только что это вы задумали? Уж не собираетесь ли вы…

— Вот именно! Очень даже собираюсь! Беру сумочку… У меня полно ненужных сумочек! Кладу туда всякое барахло… У меня полно всякого барахла…

— Не сомневаюсь! — перебил опер. — У меня тоже. Может, и мое заодно захватите?

— Непременно! Ну вот. Хожу-брожу по вокзалу… Или сажусь в электропоезд… Это надо решить… Ну, можно позже… Выбираю наиболее подозрительных личностей, забываю у них на глазах сумочку… Они ко мне — а вы у меня… Бах! Бух! И поймали на месте преступления! А? Ну, каково?

— Гениально! — хмыкнул Алексеев. — Процент вероятности того, что вы именно их встретите, знаете каков? Да никаков! Я в совпадения не верю! В лучшем случае — для меня, имею в виду, лучшем — к вам просто грабители-дилетанты заявятся… Ну захвачу я их на своей территории… в чем на самом деле глубоко сомневаюсь… Фигня все это!

— А если я буду нарочно очень долго по вокзалу-поезду болтаться, так что воры не смогут меня не заметить… Они должны будут обратить внимание, что я такая растяпа… Грех не ограбить! Только ленивый не ограбит! Они обязательно ко мне привяжутся… У них же глаз наметанный… Это мы с вами на вокзалах на расписание смотрим, на рельсы, убегающие к горизонту… А они — на людей: кто больше зевает… Или кто получше одет… Я и оденусь подороже… Да! Ключей закажу связок пять… Или лучше шесть… Пенсию прибавили, так что некоторой суммой я располагаю… Причем ключи «забуду» только от входной двери… Мало ли накладка какая выйдет — в комнату мою они все равно не попадут… А вот документы… Документы…

— Да бросьте вы, в самом деле! — прервал наконец ее Петруха, слушавший с нескрываемым удивлением. — Вы что, неужели серьезно?

— Еще как! — сердито продолжала Мария Даниловна. — Нет, вы уж, пожалуйста, следите за моей мыслью! С документами я тоже придумала неплохо! Зачем паспорт? Совершенно незачем! Вполне достаточно старой справки из жилконторы, рецепта, направления на анализы… Там же всюду адрес пишется! Здорово? Бумажек этих ненужных у меня — немерено…

— Равно как и сумочек, — усмехнулся Алексеев. — Бред!

— Ну вот! — пропустила мимо ушей его последний комментарий Мария Даниловна. — И главное-то — знаете что? Ну просто сама судьба велит мне этим заняться!

— Что «главное»? Отчего «велит»? — поинтересовался безмерно забавляющийся разговором Петруха.

— У меня и респиратор есть! Выдержит газовую атаку, как вы думаете? — с трепетом спросила пожилая женщина.

— Забудьте об этом! — властно произнес опер. — Выбросьте из головы эти глупости, понятно? Только вашей самодеятельности мне не хватало для полного счастья!

Мария Даниловна насупилась. Алексеев, чтобы разрядить обстановку, примирительным тоном продолжал:

— Так вот. К чему это я все рассказываю…

— Знаю, в нашем районе такое же произошло!

— Откуда вы знаете? — удивился опер.

— Потерпевший рассказывал, я слышала…

— Как это? Где вы его встретили? Да какой потерпевший?

— Не знаю какой! Дедок в булочной кому-то долго и обстоятельно поведывал эту историю… Я нарочно остановилась неподалеку, чтобы внимательно послушать… Жаль только, он так невнятно пересказывал, я мало что поняла… Только теперь сообразила, что это одна и та же история…

— А, теперь дошло! Это вы про то ограбление на Гривцова, в начале месяца… Да, точно, они тогда впервые в нашем районе засветились… Нет, сегодняшний случай на Галерной улице произошел… Муж вернулся вечером, обнаружил жену навеки уснувшей, в квартире все разворочено, якобы пропало что-то, запах отравляющих веществ, правда уже слабый…

— А почему «якобы»? Ведь вы говорите, определенный почерк преступлений, так при чем же здесь несчастный вдовец? Разве он виноват, что в его отсутствие в квартиру вломились «душные бандиты»… Погодите, а почему жена — мертва? Разве они убивали своих жертв?

— Вот в том-то и дело! Они не убивали. Им это незачем было. А вот мужу — очень было надо. Он, конечно, изображает убитого горем человека… Но то, что удалось узнать уже сразу, наводит тень на многие его показания…

— И что же?

— Ну, во-первых, то, что не такие уж у них душевные отношения были… Скорее, душные… Дело медленно шло к разводу, в результате которого муж оставался гол как сокол…

— Это вам соседи рассказали? — догадалась Сухова.

— Да, соседи, вернее, в основном одна, ближайшая соседка — подруга убитой… Она была достаточно осведомлена о происходящем внутри семьи Куприяновых… То есть мотив налицо. Это раз…

— Не знаю, — скептически покачала головой Мария Даниловна. — Я бы на вашем месте не стала придавать словам соседей никакого значения… Все они всегда сплетники, могут не знать того, что есть на самом деле, и уж наверняка знают то, чего никогда не было… На примере нашей квартиры это очень четко можно отследить…

— Да нет, — отмахнулся Алексеев. — Там, в отличие от вашей, квартира отдельная… Отношения между соседями, соответственно, иные… А потом, зачастую именно информация соседей оказывается чуть ли не единственным ключом к расследованию…

— Как знаете, — вновь покачала головой Мария Даниловна. — Но мой вам совет…

— Ну ладно. В данном случае это не самое главное… Важнее то, что обвиняемый не имеет алиби!

— Неужели не подготовился? — ужаснулась пожилая женщина. — Да что он, совсем того? Все настоящие убийцы всегда алиби запасаются… Значит, точно выходит, что он ни при чем…

— Однако ну вы и знаток-с… — усмехнулся опер. — Нет, многое на нем сходится… Мы же всего несколько часов работали, а уже кучу материала накопали…

— Например?

— Например, то, что покойная была отравлена! Но не газом, а ядом! Повезло, что соседка, обнаружив дверь квартиры незапертой, взяла на себя смелость войти туда на правах подруги… Обнаружив же труп, она не упала в обморок, а немедленно проявила гражданскую сознательность, тотчас же вызвала милицию… Ее показания явились необычайно ценными — удалось с точностью до пятнадцати минут установить время смерти. Ровно без пяти десять — она так хорошо запомнила, потому что как раз спросила у Куприяновой, который час, — соседка зашла к ней за… за чем же? За тостером, за миксером…

— Еще бывает электрояйцеварка! Я в магазине видела и всегда потешалась! — добавила собеседница.

— Да ну вас! Это, впрочем, и неважно… А через пятнадцать минут у соседей уже никто не открывал дверь, не отвечал на звонок, хотя она долго на площадке простояла… Еще минут через десять она вновь вышла и чисто машинально взялась за дверную ручку… Дверь поддалась, и она… Ну, это я уже говорил…

— Интересно, — согласилась Сухова и закурила.

— Ну да, — кивнул Алексеев и также задымил, — и в процессе работы сразу же стали заметны неувязки.

Сходство с настоящими «душными бандитами» оказалось только поверхностным. Убийца ведь, не являясь, естественно, членом банды, знал о ее действиях только понаслышке, возможно из газеты… Поэтому не смог воссоздать всех мелочей… Ну, первое и самое очевидное — совершенно иной газ… Второе — во всех пострадавших квартирах преступники оставляли свои отпечатки пальцев, полностью уверенные в том, что их невозможно вычислить. В этом-то они, пожалуй, правы… Ну вот. А здесь действовали либо в перчатках, что не похоже на почерк «душных»…

— Либо в презервативах! — победно заявила Мария Даниловна.

— Что-о? — подался вперед не столь сведущий в вопросах конспирации опер.

— Ну, я тут книжечку любопытную читала… Там грабитель на пальцы надевал эти, ну… изделия эти самые! Обнаружил, что так даже руки гораздо подвижнее, несравнимо удобнее, чем в перчатках, а эффект тот же — отпечатков не остается…

— Н-да… Ну вы даете! — только и нашел что сказать Алексеев. — Ну даже если так… Хм… Все равно, «душным»-то это как-то в голову не приходило… Нет, речь о другом — убил муж, и это ясно! В квартире только его и покойной жены отпечатки… Но это еще что! Опять же вернемся к вопросу об алиби… Он утверждает, что ушел из дома в половине десятого… Без пяти десять, как вы помните, женщина была еще жива… Яд — это установлено — моментально действующий. Значит, докажи он, что около десяти был где-то в другом месте, все бы еще могло ему сойти… Хотя все равно я бы не исключил версию о том, что он подсыпал яд, допустим, в стакан с водой, из которого она, скажем, ежедневно ровно в десять запивала лекарство… Она была нездорова… После этого Куприянова могла стакан вымыть и в ту же секунду умереть. Небольшой шанс, согласен, но не исключено… Здесь бы, конечно, пришлось покопаться… Но нет, так же вопрос не стоит… Без пяти десять он еще был дома, факт! Что-то происходило между супругами в тот момент, какая-то сцена… Оттого Вероника не впустила соседку, хотя обычно бывала гораздо гостеприимнее… Павел травит ее, сбегает… Возможно, это не было заранее подготовлено, потому он и алиби выдумал совершенно идиотское…

— Что в читальном зале библиотеке сидел? Я бы, наверное, что-нибудь такое, умное, приготовила…

— А как оттуда сбежишь? — парировал Алексеев. — Нет! Он заявляет, что без десяти десять его тормознул гаишник где-то уже за Невским и промурыжил полчаса… А оттуда он якобы помчался к себе в офис, где с десяти часов его ожидали на какую-то деловую встречу…

— Ну и что? Не проверить насчет ГАИ?

— Проверить! В том-то и дело! Никакая ГАИ его не останавливала — это непреложный факт. А в офисе он действительно появился около половины одиннадцатого, опоздав к встрече… А от Галерной до офиса — как раз полчаса, так что все, ну решительно все совпадает! Встреча, как выяснилось, была достаточно важная, и он никак не должен был опаздывать…

— Как же тогда? — задалась вопросом Мария Даниловна.

— А вот так. С утра они повздорили, причем крупно. Возможно, Вероника пригрозила, что немедленно идет подавать заявление о разводе… Могли, например, вскрыться факты, с которыми она не желала мириться… Любовница или пропажа какой-нибудь семейной реликвии… Да мало ли еще что может волновать обиженную супругу! Она грозится, нарастает скандал… Павел чувствует, что угрозы на этот раз не пустые, и понимает, что нельзя допустить даже подачи заявления… Ведь убей он ее после этого — он становится подозреваемым номер один! Тогда он травит жену, затем, вспомнив газетную публикацию, создает видимость ограбления «душными бандитами»…

— На что же он мог рассчитывать? — усомнилась Мария Даниловна. — На то, что экспертиза следов яда не обнаружит?

— Конечно, — пожал плечами Петруха. — Вполне могла и не обнаружить… Эксперт эксперту рознь… Или же он в ядах не особенно разбирается… Приобрел, допустим, где-то, где его убедили, что яд не оставляет следов… Ну вот. А почему он не просто, а именно «душное» ограбление изобразил, спросите вы?

— Да, спрошу! — кивнула Сухова. — Почему?

— Да потому, что Вероника страдала астмой, аллергией… Вдыхание газа само по себе, даже без яда, могло кончиться для нее летально… Но все же стопроцентной уверенности в этом у Павла не было… Ну вот. А все эти неувязки в целом дали довольно четкую картину… Правда, уж больно уверенно он валит на «душных»… Убеждает, что как раз вчера у него украли сумку, где были ключи и документы, о чем он немедленно сообщил в милицию…

— Вот видите! Все совпадает! — обрадовалась Мария Даниловна.

— Да ерунда все это! Втирание очков! — разозлился опер. — Возможно, разборки между супругами начались еще вчера или вообще гораздо раньше… Но не слишком давно, ибо не так уж тщательно было все подготовлено… А сумка, якобы похищенная… Так, видите ли, Куприянов — первый из пострадавших от «душных», у кого сумку украли в метро! Причем в нашем, на Садовой! В газетной статье, я ее читал, ничего не было сказано о пропаже сумок именно на вокзале, а лишь вообще, в общих чертах… Вот он и вообразил, что совершенно не важно, где сумку «потерять»…

— А если «душные» повсюду воруют сумки? Или еще одни «душные» объявились? — настаивала на невиновности Павла абсолютно незнакомая с ним Мария Даниловна.

— А если то! А если сё! — рассерженно произнес Петруха. — Разберемся! Время есть! Невиновного не посадим! А вообще, прошу заметить, ваши дилетантские советы только все путают. Хоть бы что-то толковое предложили…

— Я и предложила! — напомнила пенсионерка Сухова. — Давайте устроим засаду, отловим настоящих «душных» — тут-то все и выяснится: были они на Галерной или не были…

— Ну все! — встал Алексеев. — Спасибо, все было очень вкусно! И думать об этом забудьте! А я, пожалуй, пойду… Такой тяжелый день, а тут еще эти ваши более чем странные идеи… До свидания…

Мария Даниловна, вздохнув, закрыла за ним дверь и полезла в шкаф, где, как она помнила, хранилась запасная связка ключей. Мастерская была поблизости, и она твердо решила завтра изготовить дубликаты…

Пенсионерка Сухова дрожащими от волнения руками перекладывала на столе «всякий хлам», отбирая то, что должно было наполнить одну из множества ненужных ей сумочек — приманку для вокзальных грабителей…

«Вот! Вполне подойдет! — остановила она свой выбор на пустом конверте с четко написанным адресом ее места жительства. — Только… не покажется ли им подозрительным, что он пустой? Ерунда, засуну старую открытку…» Она, порывшись в ящике с бумагами, вложила в конверт первую попавшуюся открытку, но тут же, сообразив, что совершила глупость, вынула ее и внимательно рассмотрела. «Дорогая Маруся, — прочитала Сухова. — Поздравляю тебя с нашим замечательным Женским днем!»

«Не годится! — решительно отвергла она находку. — С чего это я, на самом деле, стала бы в октябре восьмимартовское поздравление носить? Хотя, с другой стороны, — ну чего я так стараюсь? Неужели грабителям придет в голову, что я — подсадная утка? Бред… Вот и Петруха то же самое сказал… Так что все в порядке… Вот им ключи, вот адрес… И пусть будут довольны… Может, станцию метро на конверте подписать? Кто же знает, где наш переулок расположен? Гости говорят, что по полчаса на Сенной вопрошают, где Спасский, а все отвечают, что впервые слышат… Хотя на самом-то деле всего-то нужно трамвайную линию перейти — и вот он, как на ладони… Нет, перебьются… Пусть по справочной уточняют…»

Она решительно затолкала конверт в сумку, добавила туда старую пудреницу с потрескавшимся зеркальцем, носовой платок и потертый кошелек, положив в него пару тысяч и несколько монет.

«Эх… Если вообще денег не класть — вдруг они даже грабить не пойдут? Нищета, подумают… Вот и выйдет, что на ключи зря разорилась… А если с первого раза не повезет… Что же, так тысячи на ветер выбрасывать? Тоже обидно… Нет, должно повезти! А когда их задержим, я с Петрухи эти траты сниму… Все же ему премию должны будут дать… Или не должны? Ну, пусть это будет ему мой подарок… Ко Дню милиции… Лучше поздно, чем никогда!»

Мария Даниловна надела элегантный плащ и, поглядев в зеркало, с удовлетворением отметила, что смотрится вполне состоятельно. Она и раньше, теперь же — особенно, уделяла огромное внимание одежде и, благодаря хорошему вкусу и тщательному уходу за своей, к сожалению, определенно не молодеющей внешностью, выглядела не хуже сытых иностранных туристок-ровесниц, которых в огромном множестве можно встретить на улицах Петербурга и которые, как день от ночи, отличаются от среднестатистических совковых пенсионеров.

Мария Даниловна вышла на улицу и побрела в сторону метро. Внезапно она вздрогнула от пришедшей ей на ум мысли и остановилась, задумчиво почесывая голову.

«Боже мой… Вот и на меня проруха нашлась… — думала она. — Маразм… Куда же я иду? На какой же вокзал? Он же, точно, называл… Кажется, Балтийский… Или нет, Витебский… Не Московский — точно… С Московского у меня у самой дача… Это бы я наверняка не забыла, отметила бы совпадение… Значит, все-таки Балтийский… Или Витебский? Вот недотепа! Может, позвонить Петрухе? Ага… Он не только не скажет — из одной только вредности, нарочно. Так еще и разозлится… Упечет в кутузку… На сколько там можно просто так, ни за что? А, неважно… В любом случае, из принципа обидно… Я же человеку помочь хочу, а он же еще сажает ни за что… Это он может… Знаю я его… Господи, да что я на личности перешла? Совершенно некстати… В общем, не буду Алексееву звонить — это решено… А может, все-таки… Попробую наплести, будто за город на уик-энд собираюсь… Как раз самый энд и есть — воскресенье… Спрошу так, невзначай, на каком вокзале бандиты орудуют? Где нужно ухо востро держать? Дурочку эдакую изобразить… Бесполезно… Он тоже не лыком шит… Далеко не лыком… Сразу догадается, что это я неспроста выспрашиваю… Съязвит что-нибудь типа… ну что на любом вокзале бандиты орудуют… Да и не на вокзале… Повсюду нужно начеку быть… Ага, и еще непременно с уик-эндом уроет… Сообщит, например, что воскресенье — вовсе не конец, а, напротив, начало всей недели, как это принято у них, в церковном времяисчислении… Образованность свою покажет… И останусь я не просто ни с чем, так еще и обсмеянная… Нет уж! На память не буду напраслину возводить — я же прекрасно помню, что он про Балтийский вокзал говорил! Во-во! Так что с сумочкой наперевес — и вперед, на метро!»

Ободрив себя и придя наконец к окончательному решению, Мария Даниловна доехала до станции «Балтийская» и с раздражением обнаружила, что вокзал пребывает в какой-то неподвижной — видимо, в связи с выходным днем или вообще в связи с типично советским стилем работы, — стадии ремонта… Обходя длинный забор, она мысленно ругалась: «Они бы еще через Варшавский вокзал вход сделали! Представляю, каково тем, кто каждые выходные, как на работу, на дачу мотается… Эдакие километры до электрички топать! А где теперь кассы? Поди разберись… Впрочем, мне-то они как раз и не нужны… Буду маячить туда-сюда… Мало ли кто-то подозрительный попадется…»

Что она будет делать, попадись ей кто-то подозрительный, Мария Даниловна наверняка еще не решила, надеясь, что ситуация сама подскажет ей правильную линию поведения с предполагаемыми ворами. По части экспромтов пенсионерка Сухова всегда была мастерицей и нисколько не волновалась, что свою-то роль она сыграет удачно. Проблема оказалась в другом: подозрительными на вокзале были если не все, то уж через одного точно.

Женщин с детьми и пенсионеров с тележками и саженцами Мария Даниловна сразу отмела из числа подозреваемых как людей, не способных на неординарные поступки. Мужчины же на вокзале попадались самые разные, и как молодой, так и не очень, как бедно, так и богато одетый («Небось в награбленном!» — подумала Сухова) представитель сильной половины человечества мог оказаться «душным бандитом». Женщины, особенно околобомжовского внешнего облика, также вызывали у нее подозрения.

«Вполне возможно, — размышляла пенсионерка, — что грабители имеют подруг… Логично… И как раз подруги и могут быть похитительницами сумок, а их мужчины выполняют только основную, квартирную работу… Да… Но эдак я далеко не уеду… То есть до бесконечности можно тут прохаживаться или даже заехать куда-нибудь… в какое-нибудь Калище… Одно название чего стоит! И остаться ни с чем… То есть со своей сумочкой…»

Мария Даниловна действительно рисковала именно до бесконечности прохаживаться, не достигнув результатов. День перевалил на свою вторую половину, но никто до сих пор на ее сумочку так и не посягнул. Она даже остановилась у какой-то группки небрежно одетых, явно живущих в пригороде мужичков, решив от отчаяния просто «забыть» сумку и стремительно скрыться… Но вовремя одумалась — доказательств, что эти люди являются теми, кто ей нужен, у нее, естественно, не было, а ключами разбрасываться все же не хотелось…

Наконец Мария Даниловна приняла решение сесть в электропоезд до станции… Впрочем, она даже не поинтересовалась, до какой станции он проследует и с какими остановками… Пора было менять линию поведения, и поездка в электричке на расстояние одной остановки, причем даже без билета, как раз и могла привнести что-то новое в ход так неудачно начавшейся операции…

Сухова зашла в вагон и остановилась в тамбуре. Никто, казалось, не обращал на нее никакого внимания. Она нарочно чуть отставила в сторону руку, на которой болталась сумка, и демонстративно отвернулась, глядя куда-то вбок и глубоко погрузившись в раздумья о своих следующих действиях.

— Осторожно. Двери закрываются, — будто издалека возвестил машинист. Послышался звук включения механизма закрывания дверей, и в ту же секунду совсем недавно вставший рядом с пожилой женщиной молодой человек самого обычного вида резко дернул за сумочку, выхватил ее из дрожащих от радости рук владелицы и выскочил из поезда, быстро унося как ноги, так и похищенное в сторону города…

Двери закрылись, электропоезд медленно набирал ход…

Пассажиры сочувственно смотрели на жертву транспортных грабителей.

— Ура-а-а! — захлебнувшись от переполнявшего ее счастья, закричала жертва.

Сочувствие в глазах окружающих удвоилось.

Мария Даниловна едва дождалась ближайшей станции, вышла и пересела на обратный поезд. По Балтийскому вокзалу она шла очень быстро, подняв воротник и почти до глаз обмотавшись шалью — так, на всякий случай, чтобы никто не узнал ее и не смог всучить сумочку, не представляющую даже для воров никакой материальной ценности…

По дороге домой она зашла в магазин, решив запастись продуктами для длительной засады…

Мария Даниловна здраво рассудила, что рано утром грабители в квартиру не полезут. Звонок в дверь только перепугает жильцов, а ночью и вообще может быть заперто на цепочку… К тому же следующий день предстоял рабочий, и оттого первая половина дня казалась ей наиболее выгодным временем совершения квартирной кражи…

Пожилых людей, кроме нее, в квартире уже не было. После загадочной гибели соседки Семеновны ее дочь и зять, не долго думая, отправили в дом престарелых вдовца покойной, впавшего в глубочайшее детство Бориса Львовича. Они бы с радостью направили туда и Марию Даниловну, но, к их величайшему сожалению, не могли этого сделать… Остальные же соседи были вполне трудоспособны, и едва за последним из них, убегающим на работу, захлопнулась дверь, пенсионерка Сухова радостно надела респиратор и напряженно, на самом краешке, примостилась в кресле, ожидая «душного» визита…

Время шло, и она порядком проголодалась. Сдвинув респиратор на нос — так, чтоб не быть захваченной врасплох, — она наспех перекусила сухим пайком, запила комом вставшие в горле сухари чаем из термоса, одолженного у соседки, и вновь заняла выжидательную позицию.

Ей было скучно. Она схватила какой-то журнал, попыталась читать, но вскоре поймала себя на том, что в десятый раз перечитывает одну и ту же строчку, смысл которой упорно не доходил до ее напряженного сознания. Она в сердцах отбросила чтение и включила радио, но тут же выключила, чуть было не сплюнув от досады на саму себя, но и тут вовремя остановившись. Мария Даниловна верно догадалась, что звуки радио смогут заглушить звонок в дверь и уж тем более она прослушает поворот ключа в замке — в том случае, если бандиты решат действовать без звонка…

Ужасно хотелось курить, но она мужественно переносила это, убеждая себя в том, что враг-то как раз и не дремлет и непременно ворвется в самый неожиданный момент.

Спустя еще какое-то время хозяйка поняла, что покинуть комнату ей все же придется, как бы ей ни хотелось не делать этого. Она заранее обдумала тактику и решила, что ее дом — ну пусть не целый дом, а всего лишь комната в коммуналке — ее крепость. В своих родных стенах она чувствовала себя увереннее, чем на чужой коммунальной территории. Пенсионерка Сухова еще точно не знала, что же она будет делать, приди грабители к ней на самом деле, — ведь на помощь Петрухи не приходилось рассчитывать… У нее было несколько запасных вариантов задержания врагов. Первый из них казался ей самым простым, и именно потому она не хотела оказаться в коридоре в момент проникновения… Услышав поворот ключа и убедившись, что пришли вовсе не соседи, Мария Даниловна собиралась высунуться из окна, с которого она предусмотрительно сняла все комнатные растения, и изо всех сил завопить на весь двор, взывая о помощи. Надежда на то, что граждане во дворе проявят гражданскую сознательность и немедленно вызовут подмогу, была невелика, и это понимала даже такая идеалистка, как пенсионерка Сухова. Потому существовал и второй вариант.

Она опустила руку в карман платья и в который уже раз трепетно нащупала небольшой, дамский, но все же настоящий пистолет, правда — без патронов, о чем ставить в известность грабителей она, разумеется, не собиралась…

Посещение санузла, причем немедленное, все же было неизбежным… Это слегка смешивало планы воинственной Марии Даниловны, но проигнорировать необходимость она при всем желании никак не могла… Положившись на волю случая и решив заодно совместить приятное с полезным, Сухова, нахлобучив респиратор на лоб, затянулась сигаретой и совершила быструю пробежку в противоположный конец коридора — туда, где размещались самые посещаемые места общего пользования…

Судьба сыграла с ней злую шутку… Бандиты, действительно не позвонив в звонок, стремительно ворвались в квартиру и тут же наполнили ее отравляющим веществом…

Открывание хлипкой коммунальной двери совпало со звуками льющейся воды, и женщина, ни о чем не подозревая, вышла в коридор, с новыми силами готовая к засаде…

Газ подействовал мгновенно, и она медленно опустилась на давно не мытый пол…

Грабителей было двое. Первый из них интенсивно распылял газ повсюду, второй же приготовился закрыть входную дверь, но не преуспел в этом: кто-то удачно вставил в сужающееся пространство ногу…

Вору ничего не оставалось сделать, как наступить на нее. Но желаемого эффекта он этим не достиг, напротив, прибавилось еще несколько неприятных для воров моментов.

Во-первых, тот, кто пребывал еще на лестничной площадке, слишком сильно, видимо плечом, надавил на дверь…

«А ботинки-то у меня из Торгограда!» — злорадно подумал этот «кто-то», не давший захлопнуться двери.

А во-вторых, что было уже совсем не по-джентльменски, чья-то рука со стороны лестницы пролезла в дверную щель и дернула противника за противогаз.

К чести противогаза, он сидел очень плотно и не слетел с головы, но зато его владелец получил прекрасную возможность проверить крепость послекапремонтовских стен этого дома своим лбом…

Когда оперуполномоченный Алексеев — а это, разумеется, был он — освободил от излишней тяжести свою руку, тело преступника безвольно сползло на пол и примостилось рядом с отдыхающей не по своей воле Марией Даниловной.

Ворвавшись в квартиру, Петруха умело сбил с ног второго грабителя и сорвал с него противогаз. Вора постигла та же участь, что и пенсионерку Сухову.

Алексеев же, помедлив какую-то долю секунды, натянул противогаз на себя, размышляя: «Береженого Бог бережет… А интересно, я-то почему задыхаться не начал? Вон этот… сразу отрубился, как глотнул отравленного воздуха… А ничего, не рой другому яму! Однако… на меня-то — ноль воздействия… Я же дольше этой гадостью дышал… Хм! Последствия лечения? Верно, выходит, что на тех, кто в „дурке“ лежал, газы не действуют?.. Что же это, теперь я — вроде того всем печально известного террориста Сенечки, который хотел взорвать Дворец бракосочетания с помощью куска пенопласта, который он выдал за СВУ, а все-то наивно и купились… РУОП, ФСК — ну все на ушах стояли… От „черемухи“ у всех вокруг хлынули слезы… А Сенечка хихикал и язык показывал… Вот и я, пожалуй, могу ему теперь компанию составлять… Оно и видно… Вот сейчас кто-нибудь из соседей домой вернется — во зрелище будет! „Дикое поле“ впору снимать… Стоит мент в противогазе в чужой квартире… И не отопрешься ведь… Модно в наших рядах коррупцию, бандитизм выискивать… Ладно, пора за дело, — потянулся Петруха к телефону, желая вызвать подмогу. — Однако молодец же Сухова! — не мог не отметить он. — Вот ведь втемяшилось в голову… „Засада!“, „Задержать с поличным“… Задержала… Не появись я вовремя… Еще бы один „глухарек“ завис, да еще на моей территории… Эх…»

Героически обезвредивший банду «душных грабителей», Алексеев набрал телефонный номер…

Петруха стоял на трамвайной остановке, тоскливо глядя вдаль. Общественный транспорт работал из рук вон плохо, и Алексеев в который раз в этом убеждался. Моросил мелкий дождик, и его раздражало и это, и то, что зонта он с собой не догадался захватить, выйдя из дома в ясную погоду. Вспомнив свое недавнее, вместе с Марией Даниловной, длительное и безрезультатное ожидание трамвая, он в очередной раз предъявил претензии приказавшей долго жить советской власти и решительно зашагал по унылому новостроечному району, желая добраться до метро пешком.

Алексеев остановился возле знака пешеходного перехода. Светофором он снабжен не был, к радости водителей, которые, казалось, и не собирались дать проход пешеходам. Воспользовавшись секундным перерывом в движении плотного потока машин, Алексеев, вместе с остальными пешими неудачниками, рванулся было вперед, как вдруг невесть откуда вывернувшая «девятка» стремительно приблизилась, не давая пешеходам возможности пересечь улицу… Люди чуть попятились назад, но не все. Петруха с ужасом увидел, как какая-то молодая женщина, видимо задумавшись, не обратила на появившуюся машину никакого внимания и продолжала путь, рискуя быть сбитой. Опер одним прыжком подскочил к ней и дернул с силой на себя. Он успел вовремя, в самый последний момент. «Девятка», слегка зацепив сумку женщины, быстро промчалась мимо, и из-за темноты сгущающихся сумерек Алексеев не смог, да и не успел бы рассмотреть и запомнить ее номер. Сохранившая свою жизнь благодаря своевременному вмешательству опера женщина теперь всхлипывала и со стоном переминалась с ноги на ногу.

— Что с вами? — участливо спросил Петруха, но не успел получить ответа. Новая пауза в движении транспорта вселила в пешеходов надежду на успех, и все они ринулись вперед, к тротуару. Их примеру последовал и опер, на всякий случай крепко схватив рассеянную женщину и волоча за собой. Та не переставала вскрикивать.

— Да что с вами? — с некоторым раздражением снова спросил Алексеев, когда опасность пасть под колесами уже миновала.

— Ногу… кажется… подвернула… — со слезами на глазах сообщила та.

— Да? Попробуйте ступить на нее! — скомандовал опер.

Она послушалась, но тут же вскрикнула:

— Ой! Ой, как больно!

— Ну что с вами делать? — с тоской в голосе произнес опер. — Вы далеко отсюда живете? Или в больницу вас отвести — здесь рядом, я знаю… Хотя нет, в травмпункт надо…

— Да нет, незачем в травмпункт! — покачала головой женщина. — Ну что они могут такого сделать, чего бы я сама не могла? Если бы вы могли… Впрочем, я не могу вас об этом просить…

— О чем? — вздохнул Алексеев, искренне сожалея, что не остался ждать трамвая.

— Я совсем рядом живу… Вы бы только довели меня до дома…

— Ну хорошо, — решился человеколюбивый Алексеев. — Не бросать же вас так, с травмой, посреди дороги… Мало ли еще опять под машину попадете… Ну, показывайте дорогу, что ли…

Женщина буквально повисла у него на руке, с тихим стоном подволакивая за собой поврежденную ногу. Жила она, и верно, недалеко. Завидев свой дом, она, казалось, убыстрила, насколько могла, шаги и неуверенно обратилась к Алексееву:

— Извините, пожалуйста…

— Да? — откликнулся тот, проявляя максимум вежливости в этой раздражающей его ситуации.

— Не могли бы вы… Могу ли я рассчитывать, что вы проводите меня прямо до квартиры?

— Высоко живете?

— Высоко… Правда, есть лифт… Но я что-то… У меня голова кружится… Как бы не упасть на пороге…

— Ладно, — согласился Петруха, не найдя в этом желании ничего странного.

— Отлично! Как хорошо! — ликовала женщина. — Сейчас уже придем… А завтра я могу договориться не ходить на работу… Все пройдет, это ерунда, я знаю…

— А вы не боитесь вот так, запросто, к незнакомым людям обращаться? — поинтересовался Петруха, разряжая на несколько секунд воцарившуюся тягостную тишину.

— Ну, вы же мне только что жизнь спасли! Спасибо! — заявила женщина. — Шестой, пожалуйста… — пояснила она в лифте. — А я ведь даже так вас и не поблагодарила! Вот невежда! Может быть, вы заглянете на секундочку? А? Я чайку согрею… Погода такая мерзкая, легко простудиться…

— Нет, что вы, спасибо, — резко ответил Петруха и тут же добавил: — Да, пожалуй…

Женщина несколько удивленно взглянула на него, но он не стал ей объяснять, что непоследовательность в его ответе вызвана просто банальным чувством голода, резко нахлынувшим на него при одном только напоминании о чае… В другой день он непременно бы отказался, как и сделал это сгоряча поначалу, поскольку женщина была не просто малопривлекательная, но какая-то странная — отвратительная и вызывающая сочувствие одновременно. Алексеев, как и большинство людей, не был любителем подобных компаний, но он слишком уж устал за сегодняшний, насыщенный событиями день и в суматохе не успел поесть. Согласившись, он исподлобья взглянул на спутницу и отметил плохо скрытую радость, озарившую ее лицо.

«Озабоченная какая-то… — с отвращением вздрогнул он. — Приставать, что ли, будет… А, плевать! Я-то уж смогу себя защитить… Не на того напала! Изнасилование мента… Это что-то новенькое… Выпью чая… Хлеба какого-нибудь съем… И быстро уношу ноги…»

— Меня Кристина зовут, — томно улыбнувшись, произнесла женщина, отпирая дверь квартиры.

— Петр… Алексеевич, — стараясь придать голосу максимум солидности, сказал опер, но вышло как-то жалко, он не вовремя поперхнулся и испортил весь эффект.

— Вот здесь я и живу… одна, — продолжала ворковать хозяйка, широким жестом пригласив гостя войти.

Петруха, напрочь проигнорировав предложенные женщиной тапочки, не разуваясь, прошел на кухню, не волнуясь о том, что покажется невоспитанным. Его опять посетило раздражение, усугубленное безликим интерьером квартиры. Особенно же его угнетала кухня, в которой всё, что только можно, вплоть до стульев, было покрыто клеенкой.

Кристина поставила на огонь чайник и, мурлыкая под нос какую-то мелодию, что безмерно оскорбляло пусть не абсолютный, но все же слух Петрухи, принялась быстро нарезать колбасу и хлеб.

— Жутко устала, — улыбнувшись, призналась она. — А проголодалась — не то слово!

Она плотоядно облизнулась, обнажив ряд мелких крысиных зубов, и в подтверждение своей последней фразы засунула в рот кусок хлеба.

— После работы пошла в жилконтору, такую очередь отстояла, потом в магазин, потом… — тараторила хозяйка.

— Я, признаться, тоже устал, — решил намекнуть на то, что она зря на него рассчитывает, Петруха. — Такой день выдался! С утра в газовую атаку попал… Потом на работе измотался, как… не знаю кто… Выжат как лимон… А сейчас вот из больницы — здесь у вас, неподалеку… Знакомая там лежит, слишком сильную дозу отравляющих веществ получила… Прогноз вроде бы благоприятный, как говорят доктора, да я все же переживаю… Весь на нервах…

— Близкая знакомая? — спросила женщина и отошла в сторону, надевая большой клеенчатый фартук.

— Очень близкая… Молодая, — покривил душой опер, — да здоровье не очень… А к больницам я с недоверием отношусь… Сам недавно из больницы… Нервный я, болею много! — продолжал разочаровывать озабоченную хозяйку Алексеев.

— Да все сейчас больные, — кивнула та, если и расстроившись, то не подав виду. — Экология, время такое…

Она стояла за спиной гостя, крепко сжимая в руке молоток. Петр Алексеевич сидел неподвижно, задумчиво глядя на причудливую игру свечей, зажженных Кристиной. Глубоко вздохнув, женщина занесла молоток над головой опера, который между тем говорил, соглашаясь с последним высказыванием хозяйки:

— Это точно! Придите в поликлинику — там одни молодые, и все боле… — Он вздрогнул и резко подскочил на стуле.

На плите стоял чайник со свистком. Он уже был готов закипеть и огласить пространство кухни отвратительным пронзительным звуком. Алексеев же, будучи действительно человеком нервным, что раньше было абсолютно неизвестно даже ему, но ярко проявилось после лечения в психиатрической больнице, совершенно не мог выносить резких звуков… Он знал это, он боялся их, они сводили его с ума…

Петруха подскочил и с силой выключил газ. Начавший было свою громкую песню свисток ограничился первой пробной, довольно тихой, нотой и успокоился. Чай вскипел…

Молоток описал траекторию в стороне от головы гостя и с грохотом врезался в стол.

Алексеев снова вздрогнул, не ожидая выводящего его из состояния душевного равновесия звука с совершенно противоположной плите стороны. Он обернулся, внимательно посмотрел на молоток, затем перевел взгляд на лицо Кристины, выражающее смесь испуга, недоумения и решительности повторить свое негостеприимное действие…

Петруха понял всё… По крайней мере, так ему показалось. Но он не успел ничего предпринять, равно как и хозяйка.

Раздался звонок в дверь.

Крепко держа молоток и схватив покушавшуюся на его жизнь женщину за руку, он беззвучно спросил:

— Это еще кто? Твои соучастники?

— Не знаю… — шепотом и с ненавистью в голосе ответила она, пытаясь выкрутиться из мускулистой руки опера.

— Не ври, — спокойно произнес он, не придя еще к мнению, правду или нет сообщила ему хозяйка.

Замок неожиданно начал щелкать. Люда с неописуемым изумлением смотрела в сторону двери, и Алексеев ей поверил.

Через мгновение дверь распахнулась, на пороге появились три человека, лица которых были скрыты за противогазами. Квартира быстро наполнилась запахом отравляющих веществ.

Хозяйка сникла и стала заваливаться на пол. Опер не стал ей в этом препятствовать.

«Теперь понимаю! — мелькнуло у него. — Это мне снится! Конечно! Я же их утром задержал! Хрен! Гады! Выпустили, что ли? Вот так всегда! Ловишь, ловишь… Жизни не жалеешь… А они выпускают… Улик, видите ли, маловато… Ну я вам всем сейчас покажу! Я террорист, я Иван Помидоров! На меня ваши газы не действуют!»

Последнее, что увидели до глубины души удивленные грабители, был стремительный бросок на них человека с полным ярости взглядом… Человек умело сорвал с них противогазы…

Операция, проведенная Алексеевым, увенчалась успехом. Он печально покачал головой, недоумевая, отчего ему одному из всего города приходится пресекать именно этот вид преступлений. Затем, надев все же на всякий случай противогаз, не желая опытным путем проверять, как же долго он может вдыхать распыленную ворами отраву, Петруха набрал номер милиции и, гнусавя, объяснил ситуацию…

— Господи! Такси! Это же так дорого! Ну давайте, Петечка, хоть я заплачу! — не переставала настаивать Мария Даниловна, но Алексеев решительно пресек ее просьбы:

— Нет, уважаемая Мария Даниловна! Я и так ваш должник!

Он бережно проводил ее до квартиры и нерешительно топтался на пороге.

— Что же вы, не зайдете? — удивилась хозяйка.

— Да я бы зашел… Только вы, наверное, устали… Все-таки после больницы… Отдохнуть надо…

— Да я там наотдыхалась — врагу не пожелаю!

— Что? — не совсем понял опер, но приглашение принял и вошел в квартиру.

— Да там же совершенно нечего делать! Ну совершенно! Такая скука! Хорошо, хоть вы навестили… Да и то ненадолго, а все остальное время — что делать? С ума можно сойти! Теперь-то я вам вдвойне сочувствую, ну, я имею в виду, когда вы на Пряжку попали…

— Вот только не надо, а? — поморщился Алексеев. — Ну пожалуйста! Так хорошо начали, а вы — снова о неприятном…

— Ну ладно, ладно, — стушевалась пенсионерка Сухова. — Ну, давайте о приятном. Вы говорили, что вы мой должник! Здорово! Только я точно не припоминаю… Подскажите, а?

— Ну вы даете! — развеселился опер. — Вот, значит, что для вас приятное? А я, между прочим, образно выразился! Я благодаря вам преступление все-таки раскрыл! Нет, два… Погодите… Даже три… Или нет, если с убийством на Галерной — то четыре! Ух ты! И всё благодаря вашей «засаде»! Ну, я даже представить себе не мог, что все так закончится…

— Да что вы? Ну, очень рада услышать… Вы всегда говорите, если от меня что-то нужно, ладно? Мало ли понадобится человека в банду внедрить… Смотрели на днях «Бешеные псы»? Классно они там, да? Это я завсегда — пожалуйста!

— Не сомневаюсь! — ехидно сказал Петруха.

— Ну ладно, расскажите! Расскажите, пожалуйста, как вы всё раскрыли! — приставала Мария Даниловна.

— Ну… столько всего интересного, — нерешительно начал опер, пытаясь составить в голове связную картину.

— В общем, «душных бандитов», как я поняла, вы задержали, — подсказала пожилая женщина.

— Да, целых две банды, — спокойно произнес Алексеев. — Хотя нет, не совсем целых… Последний, недостающий компонент одной из банд попался вообще совершенно случайно, и то его уже забрали…

— Погодите, погодите… Что-то я ничего не понимаю! Какой ингредиент? То есть компонент? И что значит две банды? Как это?

— Ну, значится, так, — качая головой, объяснил Петруха. — Первоначально, действительно, «душная банда» была одна, в составе ее было три человека, все — жители пригорода, это я, кстати, верно предположил! Два лица с определенным местом жительства, но без определенных занятий, причем они совсем недавно уволились — незачем на работу ходить стало, раз такие заработки нашли… А третий — племянник одного из грабителей, учащийся ПТУ…

— Пэтэушник, значит, — скептически сказала Сухова. — Я всегда их терпеть не могла…

— Это ваша субъективная точка зрения, — покачал головой собеседник. — В общем, неважно. Их-то я взял действительно случайно, просто чудом… И всё из-за вас…

— Да! Я же говорила, что нужна засада! — ликовала Мария Даниловна. — А вы: «Чушь!», «Невероятно!». Вот видите!

— Да нет. Ваша засада сюда достаточно косвенно относится. Разве что благодаря ей вы оказались в больнице, я отправился вас навестить…

— Кстати, как же это все-таки мило с вашей стороны! — растрогалась пожилая женщина.

— Спасибо… Не стоит благодарности, — засмущался опер. — Вчера — вы меня навещали, сегодня — я вас… Я ваши апельсинчики никогда не забуду! Так приятно!

— Ну что вы! Я всегда готова вас навестить!

— Давайте лучше думать, что больше не придется! — предложил Алексеев. — Итак, возвращаясь из больницы, я познакомился с некоей дамой и проводил ее до дому… И когда я сидел у нее в квартире…

— Вот как? — подозрительно глядя на него, перебила Сухова. — А как же Олеся? Что это вы, в донжуанство ударились?

— Никуда я не ударился, — поморщился Петруха. — И какое там донжуанство! Вы бы ее видели! Натуральный крокодил!

— Нет! Нет! Не говорите этого слова! — воскликнула в ужасе Мария Даниловна.

— Да? А почему?

— Это… Вы помните… ну, тот ужас про жреца… ну когда я… когда вы меня…

— Помню. А при чем тут крокодил?

— Вот! Вот вы опять! А у меня прямо мороз по коже! Я же, кажется, именно этим словом его пробудила!

— Ну ладно. Нам рано жить воспоминаньями, — заявил опер. — Короче, женщину эту я совсем по другой причине провожал: она ногу подвернула… А я как раз проголодался… И как впоследствии выяснилось, она тоже…

Алексеев деликатно замолк, терзаясь сомнениями, стоит ли посвящать собеседницу в ужасающие наклонности своей новой знакомой.

— А это-то тут при чем? — раздраженно спросила Мария Даниловна, чувствуя, что теряет нить разговора.

— А при том, — решился наконец Алексеев. — Людоедкой оказалась девушка! Так-то! Она… меня… Меня! Съесть собралась!

— Да быть не может, — всплеснула руками Сухова. — Это… это как-то все больше в газетах да в криминальных репортажах… Но чтоб так… на улице… людоеды запросто расхаживали! Да еще женщины! Поверить не могу!

— И тем не менее! В холодильнике обнаружились некоторые части, которые составляли некогда единое целое с головой, ну, той самой, что у меня на помойке валялась…

— Обалдеть! Вот это совпадение! — изумилась Мария Даниловна.

— Не совпадение, — дидактическим тоном произнес опер, — а результат систематической, слаженной, продуманной до мелочей оперативно-розыскной работы!

— Шутите? — не поверила Сухова.

— Шучу! — согласился Петруха. — Короче, девушка-то, несмотря на свои зверские пристрастия, характером обладала не слишком сильным и легко раскололась…

— Неужели призналась?

— Да. По крайней мере в шести случаях людоедства… И имя-то у нее соответственное — Люда… Хотя она его, похоже, стеснялась и представилась мне Кристиной…

— Так круче, понимаю, — кивала Мария Даниловна. — Ну неужели она всех этих шестерых слопала? Ужас!

— Слопала… На самом-то деле, думаю, гораздо больше, чем шестерых… Просто мы ее припугнули, что раскатаем все домашние заготовки и все равно сами узнаем, сколько душ на ее совести… Она поверила, что это возможно выяснить, и призналась… Видимо, эти шестеро последних — в виде консервов и сушеностей… А прошлых, старых жертв уже ищи-свищи… Никогда не узнаешь — кого, когда…

— И ей, естественно, ничего за это не будет?

— Естественно, — пожал плечами Алексеев. — Мы же гуманисты! На букву «г»… — отчего-то счел нужным добавить он. — Таких жалеть надо! Они, людоедики, бедные! Больные! Им лечиться надо! А вот, к примеру, если ты случайно человека сбил на машине — ух! Ты враг! Мотай на всю катушку! В следующий раз внимательнее будешь!

— Не волнуйтесь! — почуяв неладное, поспешила успокоить его Мария Даниловна. — А неизвестно, кого и когда она… все-таки? Люди ведь, наверное, до сих пор ждут своих родственников, ищут…

— Неизвестно. Увы. Ну, кроме того последнего случая с головой Берлиоза… Берлиоз-то наш оказался не кем иным, как опасным маньяком, совершившим бесчисленный ряд надругательств и насилий над женщинами… Он, так же как и Люда, знакомился на улице, только, в отличие от нее, не затаскивал жертву к себе, получая вследствие того проблему избавления от трупа, а шел к доверчивым одиноким женщинам в гости и там жестоко мучил их… Несколько лет уже мы находили трупы с его неповторимым почерком… Только одной удалось вырваться… Она тоже умерла. Но перед тем, в больнице, истекая кровью, описала садиста… Мы разыскивали его… Но все, что у нас было, это особая примета… Ведь имя, род занятий он обычно придумывал, знакомясь…

— Примета? — встрепенулась старушка. — Это интересно!

— Да бросьте вы! Примета как примета… Татуировка за ухом… Поэтому находка головы с этой татуировкой…

— С какой татуировкой? Уж разъясните все до конца!

— Ну… не могу вам описать…

— А вы нарисуйте! Мне же любые подробности важны!

— Да для чего?

— Как это? Для полноты картины! Ну и все же? Что там у него было изображено?

— Вот ведь привязались! — огрызнулся опер. — Да ничего особенного, разговоров больше! Всего-то: «Хомо сум, хумани нихиль а мэ алиэнум путо»! Вот это у него за ухом начертано!

— Да что вы! — изумилась Мария Даниловна. — Ни за что бы не подумала, что такое возможно!

— Да… Народ наш на выдумки богат… Это ведь по-латыни! А в переводе означает…

— Погодите, погодите! — испуганно перебила слушательница. — Нет, я сама хочу перевести! Вопрос принципа… Я ведь учила когда-то… Хомо… Хомо сум, говорите? — она наморщила лоб.

Петруха, прищурившись, с улыбкой глядел на нее, поставив на то, что память собеседницу подведет.

— Подумать только! — нарушила наконец тишину пенсионерка Сухова. — Нон мульта, сэд мультум! — в тон татуировке ответила она.

В свою очередь Алексеев нахмурился, пытаясь понять, прекрасно сознавая, что не может преуспеть в этом…

— Сдаюсь, сдаюсь! — шутливо поднял он руки.

— Да… Я сказала «Не много, но многое», то есть: какое же глубокое содержание в этих немногих словах! «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо!» И как это все у него за одним ухом поместилось?

— С трудом, — признался опер. — С помощью лупы разбирались.

— Ну и придурок! — заявила неожиданно пожилая женщина. — Садист, выходит? А она, людоедка, его, получается, съела? Сильнее оказалась? Поделом! Собаке — собачья смерть!

— Ух, какая вы кровожадная! — весело произнес Алексеев.

— Да уж! И не стыжусь этого! — подтвердила собеседница. — Итак, это вы два преступления раскрыли — убийство «Берлиоза» и его, соответственно, зверские злодеяния…

— Нет, преступления нашего «Берлиоза» я даже забыл приплюсовать к общему числу ваших побед… Ух ты!

— Ну а остальные — остальные раскрытые преступления, а? — напомнила Мария Даниловна. — Людоедка — это раз. Она-то уж вообще в нашей истории как-то слева… Начали-то мы с «душных бандитов»! Давайте не отвлекаться, по порядку…

— Да мы и так по порядку, — возразил Петруха. — Итак, сижу это я у Людочки… Только избежал разделки собственной туши… Держу ее крепко, а сам думаю — то ли ее же молотком воспользоваться, нанести ответный удар, чтобы спокойно потом куда следует препроводить… То ли просто заявить, что она задержана, но это вообще-то было рискованно… Девушка она агрессивная, да еще так разозлилась, что я от ее удара увернулся… В общем, не успел я толком выработать программу дальнейших своих действий, как врываются в квартиру трое в противогазах — и все сначала, повторение утренней сцены в вашей квартире…

— Как так? Ничего не понимаю! — помотала головой Мария Даниловна. — Что же они, раздвоились? Вернее, растроились? Или сквозь стены милиции просочились и вернулись к своим темным делам?

— Все гораздо проще, уважаемая Мария Даниловна! — снисходительно разъяснил опер. — Слава первооткрывателей, изобретателей этой идеи газовых ограблений не дала покоя другим нечестным людям… Им понравилась эта идея, и они, побывав на Галерной… Да, они, как оказалось, были там, но об этом — позже! Так вот, побывав на Галерной улице и ограбив квартиру, решили продолжать подвизаться на сей стезе. Но как попадать в другие квартиры? Нужны ключи. Где их взять? Да там же, на вокзале!

— На каком? — машинально спросила Сухова.

— Хороший вопрос! — усмехнулся опер. — Первая банда всегда действовала на Витебском — повторяю, они жили в том направлении. Вы же пошли… на Балтийский, кажется?

— Да, — чуть обиженно произнесла Мария Даниловна. — Вы же сами так сказали — орудуют, мол, на Витеб… то есть Балтийском вокзале…

— Вот именно! Я уж точно не помню, что сказал… Но, видимо, просто ошибся… Случайно названия перепутал… Задумался… С Балтийского у тещи… пока еще будущей… Все пока что под вопросом, к сожалению… Так вот, у нее — с Балтийского вокзала дача! Я автоматически этот вокзал назвал… Но это-то и помогло все распутать!

— Здорово!

— Еще бы! По какой-то невероятной случайности ваш безумный, на первый… да и на не первый взгляд, план сработал. Именно члены второй «душной» банды похитили у вас сумочку… Остальное вы знаете…

— Увы, — вздохнула Мария Даниловна. — Как своевременно вы тогда появились! Ну что бы я без вас делала?

— Да ничего страшного! Оклемались бы рано или поздно… Их отравляющее вещество же не было смертельным! К счастью. Ну лишились бы чего-то ценного… Ерунда, дело наживное!

— Ничего себе «ерунда»! — рассерженно ответила Сухова. — Ведь только моя комната изо всей квартиры и была незаперта! Уж они бы там разгулялись!

— А вы не послушались моего совета? Не убрали все ценное подальше — на антресоли? Вряд ли бы они полезли так далеко… Все-таки опасно долго в чужой, да еще огромной коммуналке торчать… Посмотрели бы они, что у вас по шкафам да сундучкам один хлам, обломались бы, что на нищую пенсионерку, которая давно все ценности на барахолке продала, нарвались, и ушли бы восвояси…

— Нет, не послушала, — с виноватым видом согласилась она. — Как-то все-таки это дико…

— Времена такие! Привыкать надо!

— Ну хорошо. Людоедка, это раз, — напомнила Мария Даниловна, — «душная» банда — два-с и даже три-с… А четвертое? Убийство на Галерной? Вы что-то говорили, что все это как-то связано… Не пойму только как…

— До конца еще не все ясно, — покачал головой Алексеев, — но в общих чертах могу сообщить вам следующее. Павел Куприянов — ну, тот самый веселый вдовец — убеждает, что сам не убивал свою жену… Ха, кто ему поверит? Но плетет, что нанял для этого каких-то своих знакомых, вернее, одного своего знакомого, который со товарищи и взялся провернуть все это дело… Мол, придут они, напшикают газом… Жена — астматик, подышит-подышит, да и откинется… И никто не заподозрит убийства — мол, просто грабители переусердствовали, случайно на больную напали…

— Ну что? Все вроде бы логично, — задумалась Сухова. — А что ему за это будет?

— За это, конечно, будет, но не так много, как за непосредственное убийство, в чем я почти не сомневаюсь…

— Отчего же?

— Да оттого, что вы забыли про яд! Бандитам-то незачем было ядом ее травить! Не вписывается это в их почерк, пусть он даже и ворованный… Вор у вора почерк украл! Не-ет, уважаемая! Все было именно так — он отравил, а затем, возможно, не сам, как я вначале думал, но с помощью товарищей разыграл видимость ограбления… Сам-то Павел только с виду крутой такой, бизнесмен, видите ли, уверен в себе… Чуть посидел, попарился — мигом во всем признался! Сейчас народ-то ушлый пошел, знает, что на одних косвенных уликах обвинения не выстроишь, непременно оправдают… Если тебя никто конкретно не видел в момент совершения преступления — все, свободен, гуляй, как ветер в поле… Пусть ты был там за час до обнаружения трупа, пусть у тебя хоть сто мотивов и ни одного алиби… Оправдают, будьте уверены!

— Да? — задумчиво протянула пенсионерка Сухова. — Это интересно.

— Я вам! — пригрозил опер. — Даже не думайте! Итак, вся надежда в таких случаях — найти орудие убийства: нож, пистолет, топор… Да мало ли их!

— Это точно, — согласилась Мария Даниловна.

— Ну, в случае с ядом, скорее всего, искать нечего… Не обязательно же — даже маловероятно — его наливают из флакончика, не забыв оставить на последнем отпечатки пальцев и забыв сполоснуть… Отравить можно крохотной таблеточкой, которая имелась у отравителя в единственном экземпляре…

— Согласна, — кивнула собеседница. — Как же вам трудно работать!

— Приятно, что хоть кто-то так считает, — кивнул Алексеев. — Ну вот. В нашем случае вся надежда — на чистосердечное признание убийцы… А его-то мы почти что и получили! Признался, что хотел ее смерти, — как миленький признается, что содействовал переезду ее в мир иной… Никуда не денется! И не такие признавались! Этот-то слабак, нервишки не крепкие…

— А если в отказ пойдет? — внесла долю скептицизма в уверенные рассуждения собеседника Мария Даниловна. — На суде заявит, что вы… ну не вы, так коллеги выбили из него вместе с почками признание? Так ведь бывает?

— Бывает, — кивнул Алексеев. — Ну что тут сделаешь? Работать надо! К тому же вы забываете о «душных» номер два! Они уже признались, что были на Галерной… Женщина к тому моменту лежала мертвой… Они тут как свидетели выступят — что их газ, если она отравлена! Другие, ушлые-то, может, и увернулись бы, придумали бы сто разных версий… Да Павел совсем должен сникнуть от таких очевидных фактов… Вот и раскрыли, короче говоря, мы с вами убийство на Галерной! Так-то!

— Так, — подтвердила пожилая женщина. — Что-то еще вы мне не разъяснили… Погодите, погодите… Вертится на языке… Что-то насчет ингредиентов… Компонентов? А? Не помните?

— Ох… Все-то вы буквально понимаете, — вздохнул Алексеев. — Дело в том, что обе «душные» банды состояли из трех человек…

— Совпадение? — предположила Мария Даниловна.

— И да и нет. В принципе, удобнее работать втроем. Но в крайнем случае можно и вдвоем — так они к вам ворвались… А вообще, если трое идут, роли распределяются так: двое по комнатам шарят — быстрее можно управиться, а один обязательно должен стоять на входе, при дверях… Вратарем быть, одним словом.

— Почему «вратарем»? — опешила Сухова.

— Ну как почему? Вратарь — от слова «ворота»…

— Безусловно, — кивнула собеседница. — Только это в хоккее. Или нет, в футболе…

— И там и там, а вообще, — пояснил опер, — так в монастырях стоящий у ворот сторож называется — не привратник, а именно вратарь… Мне это слово симпатично…

— Напрасно мы в этимологические дебри углубляемся, — заметила Мария Даниловна. — Я скоро с преступлениями совсем запутаюсь. В общем, ходили они втроем…

— Ну да. Только третий из «новых душных» или отказался на новое дело пойти, или они его не смогли вычислить, или вообще решили не брать в долю… Разберемся! В общем, этот-то третий «ингредиент» оказался тем еще фруктом!

— Да ну?

— Мы его тоже вычислить не могли! Его компаньоны утверждали, что не знают его адреса, причем так упорно, несмотря ни на что, утверждали, что ну решительно ничего не удавалось узнать о его местонахождении…

— В каком это смысле — «несмотря ни на что»? — насторожилась Мария Даниловна. — Я вот тут… вы только не ругайтесь! Я читала, что вы… ну в смысле вообще вы — милиция… действительно избиваете задержанных… ну, то есть применяете… — Последние слова она произносила робко и каким-то извиняющимся тоном, будто избивала сама и теперь глубоко стыдилась этого.

— Что-то вы начитаны чрезмерно! — буркнул опер. — Это не имеет никакого отношения к делу!

— Служебная тайна? — догадалась Сухова.

— Ну, типа того… По крайней мере, могу вас успокоить — лично я не сторонник силовых методов…

— Всегда их другим, то есть коллегам, доверяете?

— А задержали мы Сергея Тетеркина, — словно бы не услышав последнего предположения собеседницы, спокойно продолжал Петруха, — совершенно случайно…

— Как всё и всегда! — не удивилась Мария Даниловна.

— Поспорил бы я с вами, да некогда, — отмахнулся Алексеев. — Короче, проводили какую-то обычную облаву в казино, задержали по городу аж полтыщи человек… А у нашего Сергея при себе была пушка… То есть пистолет! А то мало ли вы снова буквально подумаете… Короче, только выяснили, что он и дополнял, вернее, даже возглавлял вторую «душную» банду, на этом-то все интересное и закончилось…

— Самоубийство? Сплел веревку из носков и, как честный человек… да? — с ужасом вопросила Сухова.

— Н-да-с… Странное у вас, однако, понятие о честности, — протянул Петруха. — Нет! Уж кто-кто, а этот-то жил, жив и будет жить! Ну, какое-то время точно…

— Так что же произошло? Тянете, тянете! Ну вы и рассказчик! — возмутилась Мария Даниловна.

— Мог бы я вас упрекнуть, мол, «ну вы и слушатель», перебиваете постоянно… — покачал головой Алексеев. — Но не буду! Игнорирую ваши упреки и, на ваш выбор, продолжу или уйду…

— Нет, что вы! Конечно продолжайте! Простите…

— Ну вот. Забрала его Федеральная служба контрразведки…

— Что? А это-то с какой стати?

— Ну, знаете ли, они нас как-то в известность не поставили… Забрали на правах сильного — и все. Единственное, что нам самим достоверно известно, — это то, что пистолет, обнаруженный у Тетеркина, имел интересную судьбу… За ним такой след тянется! Хоррибиле дикту! — перешел от волнения на латынь Алексеев.

— Почему «страшно сказать»? — переспросила полиглотка Сухова. — Так заинтриговали — и нате вам, в кусты!

— Ну, в общем, так. Из него Каплан стреляла в Ленина…

— Что-о?

— Да! Но это что, еще цветочки! Он засветился во время революции на Кубе, военного переворота в Чехословакии, из него стреляли в Папу Римского, вот только не помню, попали или нет… Эксперт столько всего говорил! Невозможно все упомнить…

— Да что вы! — не поверила Мария Даниловна. — Это, наверное, какая-то ошибка… Недоразумение…

— Исключено! К тому же… ладно, это все дела древние… Но пули из этого пистолета были выпущены буквально в любом мало-мальски крупном политическом преступлении, будь то убийство Пальме — ну помните, был такой деятель, швед, что ли… Или швейцарец… Я эти страны все время путаю… Так вот, почти любое убийство — от глав государств до консулов — было совершено при помощи этого пистолета… Крупно Тетеркин с ним влетел! Такие стволы на тротуаре не валяются, уж тут-то ему не отвертеться!

— Бывает же такое! — вздохнула Мария Даниловна. — Хотя, знаете ли, меня это как-то не очень занимает… Я ужасно не люблю детективы про политику… Неинтересно как-то… Вот обычная наша совковая бытовуха — сосед соседа топором тюкнул… Или муж у жены шубу украл и в утильсырье сдал… Могу читать сколько угодно, запоем! А уж слушать! А тут, выходит, политика приплетается? Фи!

— Ну, она здесь достаточно слева… Главное, что обе «душные» банды обезврежены, с людоедством в одном отдельно взятом случае временно покончено, убийство на Галерной почти раскрыто…

— Ну и маньяк с татуировкой получил по заслугам! — добавила Мария Даниловна. — Надеюсь, что больше действительно в городе хотя бы «душных» бандитов не будет!

— Кто знает, — задумчиво протянул Алексеев. — Народ у нас сообразительный… Газом нынче легко обзавестись — бери и грабь! Вон недавно до чего дошли… Пятеро семнадцатилетних девушек, вооружившись одним на всех газовым баллончиком, вышли на большую дорогу… Разбойничать, я имею в виду. Действовали банально, аж до зевоты скучно… Подходили к наиболее уязвимым жертвам — ровесницам, гуляющим в меньшем численном составе, и для затравки спрашивали, сколько времени. Наивные девушки бросали взгляд на часы; налетчицы, впрочем, тоже. Уж куда, зачем им столько часов — я не знаю! Они говорили, что собирались их кому-то продать…

— Да… — кивнула Сухова. — Уж как странно — из-за такой ерунды, как часы, за решетку садиться! Грабили бы — так уж не меньше чем на миллион сразу… А то глупо мелочиться…

— Ну да, вам, как Раскольникову, сразу весь капитал нужен! — усмехнулся Алексеев. — Короче, обнаружив, что у жертв часы присутствовали, лихие дивчины атаковали хранительниц времени из баллончика, избавляли их от часов и спокойненько шли дальше, на встречу со следующими доверчивыми ровесницами…

— Точно, вооружившись баллончиками, много дел можно натворить! — согласилась Мария Даниловна. — А вот скажите… Вы за свою службу в органах, безусловно, всякого навидались… А когда-нибудь вы видели круглые глаза вьетнамца?

— Нет, — улыбнулся образности высказывания Петруха. — А вы, как я понимаю, видели?

— Ну да! — довольно сообщила Мария Даниловна. — Зрелище было — это что-то! Вот послушайте: у нас тут, возле Гауптвахты, все произошло… Хорошо, я чуть поодаль шла… В общем, по тротуару, согласно всем законам и правилам дорожного движения, брел себе спокойно несчастный вьетнамец…

— Несчастный — потому что впоследствии с ним что-то случилось, или вообще, по определению «вьетнамец»? — уточнил опер.

— Какой вы недогадливый! — воскликнула Мария Даниловна. — Ну конечно, и потому, и потому! Неужели вьетнамец вообще может быть счастлив? Да никогда! А пережив такое, чему я поневоле была свидетельницей, уж вдвойне!

— Итак, — напомнил Петруха.

— Итак, он шел по тротуару. А где, позвольте спросить, еще людям ходить? Может, летать выучиться, раз уж мы так постоянно водителям мешаем одним фактом своего существования? Этот гад — я имею в виду, естественно, водителя — выворачивает из-за Гауптвахты… Ну, из-за того, что Сенная навеки теперь перерыта, машинам стало негде ездить, и они все время гоняют по пешеходной зоне площади… Нет, ну я, конечно, могу их понять чисто теоретически, но все равно они должны преимущественное право прохода оставлять людям…

— Вьетнамец! — потерял терпение Алексеев.

— Да, вьетнамец! Впрочем, кто его знает, я уже сомневаюсь… Может, он на самом деле кореец был. Или китаец…

— Или японец, — раздраженно добавил опер. — Не суть важно. В общем, он…

— В общем, его машина поначалу было пропустила, и он эдак своим обычным темпом продолжал двигаться… Как вдруг она как поедет! То есть он должен был принять моментальное решение: или броситься стремительно вперед, или отступить назад… Я заметила, что далеко не все люди в критической ситуации способны мгновенно сориентироваться; напротив, на некоторых как бы оцепенение нападает…

— Ну так что? На него тоже напало?

— Ну вроде того… Или он справедливо решил, что с какой это стати он должен уступать машине — все-таки он в своих правах, идет по пешеходной зоне…

— А водитель напомнил ему, что так-то оно так, да не так, поскольку ни о каких правах не может идти и речи, раз он вьетнамец или кореец, то есть приезжий? — предположил Алексеев.

— Типа того… Водитель как высунется да как начнет отборнейшим матом крыть несчастного пешехода…

— А тому по фиг! Он хлопает глазами и говорит: «Не понимай!» — закончил за собеседницу Петруха.

— Да нет! Похоже, что он очень даже «понимай», потому что в ответ на сию негостеприимную тираду вьетнамец вынул газовый баллончик и опрыскал из него как водителя, так заодно и всё, что было в салоне, то есть и пассажиры невольно надышались газом, за что они должны были благодарить своего водителя…

— Круто! Решительный, значит, пешеход нынче пошел! — усмехнулся Петруха.

— Круче другое! — пояснила рассказчица. — Водитель-то не растерялся и выстрелил в обидчика из газового, но уже пистолета!

— Вот гад! — прокомментировал опер.

— Не то слово! — согласилась Мария Даниловна. — У того, бедного, все ухо в крови… Он стоит, вскрикивает… Машина тут же дала дёру, так как вьетнамец, совершая обстрел из баллончика, поневоле уступил ей дорогу…

— Да… Стоит вскрикивает… — кивал Алексеев. — А глаза — круглые-круглые!

— Точно! Ну и зрелище было, я вам доложу!

— Как? — испугался Петруха. — Доложите? То есть это еще не вся история? Что еще?

— Да нет, вся… Хотя, может, конечно, продолжение и было, только я об этом не знаю… Ведь, наверное, он потом пошел в милицию заявление написать… Дело должны завести, если он номера запомнил… Ну, как это там у вас в законном порядке делается…

— Да бросьте вы, какое дело! Даже если он и пошел в милицию, вряд ли стали бы дело возбуждать, отписали бы скорее всего… Да сейчас и потерпевшие-то всякие бывают… Вон мне приятель из патрульной службы рассказывал: ехали они вечером, даже почти ночью… И у них на глазах прямо на улице мужичка какого-то на «гоп-стоп» взяли — ну, грабеж, карманы потрошили… Ну, воров, естественно, сразу тепленьких, они даже разбежаться не успели, в машину… А терпила сразу и говорит: «Вы мне мое барахлишко верните, а с этими ребятками просто при помощи своих спецсредств поговорите…»

Заметив недоумение в глазах Марии Даниловны, Алексеев пояснил:

— При помощи дубинок! Ну вот. Будь там сержантский состав, — продолжал он, — может, на этом все бы и закончилось. А мой приятель — лейтенант. То ли ему скучно было, то ли он за честь мундира болел… Короче, поволок их в управление. А терпила ему все втолковывает: «Что толку заяву писать, дело возбуждать, что дальше-то? Они что, хорошими станут? Хрена с два! Ну, направите вы их на курсы повышения квалификации, в тюрьму то есть… Ну, выйдут они оттуда, причем достаточно скоро… Меня же еще потом найдут… И не только грабить не перестанут — еще и на мокруху с легкостью пойдут! Вот кабы их за это расстрелять! Это было бы эффективно. А раз нет, то отлупите их хорошенько — душу свою отведите, и довольно с них будет…» А? Ну, каково? Ну как в таких условиях работать можно?

— И не говорите, — сказала Мария Даниловна. — А по улицам-то ходить — вообще невозможно! Страшно!

— Страшно, — кивнул опер. — Но все же ходят — а куда денешься? Дома, выходит, тоже не легче — сидишь, сидишь, а к тебе «душные» заваливаются… Кстати, они не банальным баллончиком пользовались — на одну вашу квартиру несколько бы понадобилось… Но многие люди имеют какие-то выходы на всякие химические вещества… С работы, возможно, тащат… Следствие установит… А что толку — всегда масса не пойманных еще любителей навести ужас на окружающих найдется…

— Да, кстати! — воскликнула Мария Даниловна. — Я вас как раз хотела спросить, а где бы мне приобрести газовый баллончик?

— Зачем? Что вы задумали?

— Да ничего особенного, — честно ответила собеседница. — У всех же вокруг есть… У меня тоже был, да потерялся куда-то… А теперь — ну мало ли я в такую же переделку попаду?

— С вас станется… Скажите лучше вот что: откуда у вас пистолет?

— Пистолет? — сделала невинные глаза пенсионерка Сухова. — Какой пистолет?

— Обыкновенный! Маленький, изящный, дамский… С перламут…

— С перламутровыми пуговицами! — отшутилась Мария Даниловна. — Я вот, кстати, все хотела узнать… Вы человек образованный, начитанный… Не помните ли, что там говорил Луначарский о трех университетах? Я себя тоже считала интеллигентным человеком, да без знания этого высказывания как-то стыдно… А?

— Вовсе это некстати! — парировал Алексеев. — Нет уж, не уходите от ответа! Откуда у вас пистолет?

— А у вас он откуда? — язвительно спросила Сухова.

— Ох… Ну и мастерица вы выкручиваться… От вас, уважаемая, от вас!

— Что-то не припоминаю… — наморщила лоб Мария Даниловна.

— Ничего, я помогу! Когда вы у себя в коридоре от газа сникли, по стеночке вниз сползли… Я, когда обезвредил уже всю банду, обратил внимание, что карман вашего платья как-то подозрительно оттопырен… А у меня на такое глаз наметан…

— Что? То есть вы меня обыскали? — подняла брови Мария Даниловна.

— Не вас, а только один ваш карман!

— Оч-чень интересно! — вспыхнула она. — А куда, подскажите, уж не сочтите за труд, я могу на вас жаловаться? Между прочим… Понятых, как я понимаю, при этом не было? Ага! А известно ли вам, что улики, полученные незаконным путем, не являются доказательствами! Что, съели?

— Не-а, — хрустя яблоком, помотал головой Петруха. — А вам, любезная, известно ли, что вы мне сейчас процитировали?

— М-м-м… — задумалась пожилая женщина. — А, кажется, «Рекламу-Шанс»!

— Вполне возможно, не буду спорить… А изначально эта фраза — из законодательств некоторых буржуазных стран! Так-то! Мы-то с вами — пока еще в стране Советов, как бы она теперь ни называлась! Позволю себе, как мне кажется, к месту, привести двустишие поэта Вишневского… Он чудак тот еще, но некоторые мысли довольно любопытны… Вот послушайте, где мы!

Мы в глубокой… хм, ну и так понятно…

Оставайтесь с нами!

Алексеев смущенно замолк, прикидывая, не переборщил ли он, оскорбляя нежные ушки изящной дамы. Та же, вымученно улыбнувшись, выдавила:

— Поэт, говорите? Ха! А вы меня все Буниным попрекали! Да знаете ли вы, что если убрать Бунина из русской литературы, то она оскудеет, обеднеет… Ну и так далее…

— Знаю, — кивнул опер. — Это Горький так считал. Вот так и произошло… Бунина сейчас никто не читает…

— Я читаю! — вступилась за честь Ивана Алексеевича женщина.

— Похвально. Так что там у нас насчет пистолета?

— Да, верно! Когда вы мне его вернете? Времена-то опасные… Раз уж вы темните насчет баллончика… Придется самой на мафиозные структуры выходить… Я его приобрести твердо решила!

— Всё. Или говорите, откуда у вас оружие, или… — Опер многозначительно замолк, рассчитывая произвести эффект одним этим «или», предлагая собеседнице самой представить свою последующую горькую участь.

— Ну да, — скептически произнесла она. — Сейчас вы заявите, что из него покончил самоубийством Адольф Гитлер или пули из него нашли в теле этого, чилийского, Сальвадора… как его? Дали, что ли? Ну которого Пиночет сменил?

— Альенде! Сальвадора Альенде! — выкрикнул Алексеев. — Нет, а что, вы думаете, могло такое быть? Я его еще не проверял, но раз уж вы настаиваете…

— Нет, нет, что вы! — испуганно замахала руками пенсионерка Сухова. — Не надо проверять! Потому что…

— Ну что «потому что»? — победно наседая на нее собеседник.

— Потому что я из него никогда не стреляла! У меня к нему и патронов-то нету!

— А кто стрелял?

— Если и стрелял, то все равно его нет уже с нами…

— Кого — нет?

— Да того, кто мне этот несчастный пистолет подарил!

— Ну наконец-то! Подарил, выходит! — облегченно вздохнул Алексеев. — Кто? Имя, фамилия…

— Нет, не буду капать на кристально честного человека… Тем более что все равно, как я уже сказала, он умер… Но я знаю, что привез он его из Берлина, как раз после войны…

— Интересно… — протянул Петруха. — Выходит, что ваша бредовая мысль о Гитлере не так уж невероятна…

— Да полно вам! Это был совершенно безобидный, хороший человек! И главное, отличный работник! Главный инженер завода! Не что-то там вам! Вот!

— Ладно, — кивнул Петруха. — Всё, что надо, легко проверить. Можете и дальше запираться сколько хотите. Но если пистолет действительно где-то засветился… Не позавидую я вам…

— Будем надеяться, что нет!

— Ну хорошо… — миролюбиво подытожил Петруха. — Сегодня что у нас? Четверг, девятнадцатое? Завтра мне к врачу… Больничный закрывать… Вот и отдохнул… Дурак! Думал, отлежусь, отосплюсь на больничном… А все из-за вас! Всю неделю…

— Раскрывали и раскрывали! — напомнила Мария Даниловна.

— Ну, нет худа без добра. Хорошо. Отдыхайте, приходите в себя… Все-таки совковые больницы…

— И не говорите! Даром лечиться — лечиться даром! — согласилась Мария Даниловна.

— В общем, я пойду, — сказал Алексеев и направился к двери. Вслед ему Мария Даниловна быстро выкрикнула:

— Цетэрум цензэо Картагинэм дэлендам эссэ!

— Чего-чего? — помотал головой Петруха. — При чем здесь Карфаген?

— Не знаю, — пожала плечами Сухова. — Просто в остальном я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен! Ну, помните этого римского сенатора, Катона Старшего…

— Я его уже не застал… — буркнул опер.

— Он же все свои речи, ну на любую тему, неизменно заканчивал призывом к войне с Карфагеном! Вот я и подумала — актуально, насущно… Вы же постоянно с кем-то ведете незримый бой.

— Логично… — на выходе произнес Петруха и поспешил унести ноги из квартиры словоохотливой Марии Даниловны.

Пенсионерка Сухова и пенсионер Эрте мирно попивали чаёк. Мария Даниловна нанесла визит своему почтенному приятелю, в очередной раз за это время съездившему и вернувшемуся из деревни.

— Забор починили? — деловито спрашивала она.

— Да, успел до заморозков… Пока земля мягкая, поставил столбы…

— А что, у вас там были заморозки?

— Нет, не было! Я и говорю — успел до заморозков!

Они вновь отхлебнули горячей жидкости. На некоторое время воцарилась тишина.

— Вещи от мышей подвесили? — поинтересовалась гостья.

— Не все… Да я же еще поеду! Пока холода не установятся, бояться нечего… Они зимой лютовать начинают, — объяснил собеседник. Намазав два бутерброда, он предложил один из них гостье, сам откусил от второго. Повисла пауза.

— Рябину собрали? — нарушила тишину Сухова.

— Ага, — жуя, кивнул Петр Эрикович. — Потом возьмете, я много привез…

Они вновь углубились в трапезу. Мария Даниловна размышляла, о чем бы еще поговорить. Дело было не в том, что ей не о чем было поговорить с Пеккой, — напротив, за время его отсутствия столько всего произошло, что она никак не могла решить, с чего начать повествование, каким образом наиболее эффектно подать материал и, вообще, как бы поуместнее перевести беседу в интересующее ее русло.

— Сашка Почтовихин явку с повинной написал, — как бы между делом, продолжая прихлебывать чай, сообщил Пекка.

— Что? — поперхнулась собеседница.

— Сашка Почтовихин явку с повинной написал! — внятно повторил хозяин.

— Как это? По какому поводу? — почти догадываясь о случившемся, спросила пожилая женщина. — Он же нормальный мужик!

— Вот потому-то и написал, что нормальный! — разъяснил Пекка. — Честный! Осталась еще совесть в народе!

— Не могу поверить… — качала головой Мария Даниловна. — Ну он-то тут при чем? Погодите, может, мы о чем-то разном говорим? Это касается смерти Васька?

— Ну да. На следующий же день, когда мы уезжали уже в город, все и выяснилось. Муки совести подсказали Сашке правильное решение… Жалко, конечно, теперь придется ему сидеть… Да там, в деревне, через одного все сидели… Не будет белой вороной…

— Господи! Да за что он его? А это точно?

— Точно, точно! Я потом в сельсовет ходил, налог за землю платил — там столкнулся с участковым, все подробности и узнал…

— Ну рассказывайте! Пожалуйста! — взмолилась Мария Даниловна.

— Да все просто было, — махнул рукой Пекка. — Васёк после бани, как всегда, к Таньке двинул — расстояние-то три дома! А он, естественно, шикануть захотел, на тракторе! К миленькой, с ветерком! Это-то его и сгубило… Гусеница напоролась на камень, он не заглушил мотор, а поставил на холостые обороты и вылез выковыривать препятствие… И так уж случилось, что как раз мимо шел Сашка… Он воспользовался моментом. Решение созрело моментально… Если бы он все продумывал, то наверняка или бы удали не хватило, или столько бы улик оставил, что его и так бы взяли… Трудно же чисто, профессионально подготовить преступление… Это, уж я вам доложу, несравнимо труднее, чем саму операцию провести…

— Да? — насторожилась Сухова. — А вы откуда знаете?

— Догадываюсь, — уклончиво ответил собеседник. — В общем, не признайся Сашка — так бы «глухарем» дело и зависло бы… Или на самоубийство бы списали… В общем, вскочил он в трактор, запустил его и смылся! Трактор дернул и переехал незадачливого тракториста… Вот так-то все и было…

— Да что вы! Ну надо же! Постойте! А зачем? Зачем он это сделал? Как-то в голове не укладывается: Сашка же довольно тихий мужик был…

— Каким он был, таким он и остался! — назидательно объяснил Петр Эрикович. — Может, из-за этого-то трагедия и случилась… Дело уходит в глубь годов…

— Да ну? Опять какая-нибудь местная легенда?

— Да не легенда. Быль! Оказывается, незадолго до своей гибели Василий наехал… Ну, в смысле не на тракторе, а морально наехал на Сашку! Шантажировать его вздумал! А это уж занятие не только неблагородное, так еще и жутко опасное! Так Васёк сам себе могилку-то и вырыл…

— Ну так в чем там дело?

— Он заявил, что сообщит Сашкиной дочери, что она ему, Сашке, не родная, а ему, Ваську, наоборот, родная… Девчонке-то четырнадцать лет… Такой возраст — время крайностей, юношеского максимализма… Кто ее знает, как она могла отреагировать! Узнай мы такое про себя в наши годы, наверное бы, усмехнулись, прикололись — и не более того… А в четырнадцать это может быть трагедией! Девчонка может сбиться с пути, уйти из дома, оказаться на панели… Да мало ли что! В общем, Сашка что-то примерное и предположил и, естественно, всячески противился тому, чтобы Лизка узнала правду…

— Так это правда?

— Он решил, что да!

— А сам он что, выходит, только теперь об этом узнал?

— Да, Василий ему как бы глаза раскрыл…

— Ну, так это и вовсе ерунда! — покачала головой гостья. — Ну даже если Василий сказал, что гулял с его женой… Максимально могут быть претензии к жене… Столько лет прошло, а он вдруг вспомнил, что зачал ребенка! Чистый блеф! При чем тут девочка?

— Не знаю, но Сашка поверил. Говорят, что Василий в подробностях пересказал сцену соблазнения Нюшки-почтовихи — Сашкиной жены… Мол, пришла она, принесла Ваську телеграмму… А он, пока делал вид, что ищет очки, чтобы расписаться на квитанции… Какие очки! Это он специально время тянул… То да сё… Погода, говорил, была плохая, Нюшка устала стоять на пороге, села передохнуть, ноги к печке протянула — валенки посушить… Он ей стопочку «для сугреву» предложил… Она вообще-то баба непьющая, да тут продрогла, согласилась… Быстро захмелела, тот ее и взял… Вот такие подробности…

— Ну, это же просто телега, наверняка! — возмутилась пожилая женщина.

— По крайней мере, Сашке так не показалось! Дело в том, что Васёк назвал день и час соблазнения! Он, видите ли, наверняка запомнил!

— Или просчитал — отнял от дня рождения Лизаветы, — возразила Мария Даниловна.

— В том-то и дело, что многое сходится! Сашки тогда не было в деревне — уезжал куда-то на заработки, что ли, бросил молодую жену… А потом родилась дочь… Жена убеждала его, что недоношенная, семимесячная… Мол, такое бывает, нормально…

Врачи хорошие, дети выживают… В общем, и убедила — так что с тех пор Сашка и не задумывался, пока Василий не напомнил… На свою же голову… Денег требовал… И водки, разумеется…

— Да, платить обидно… Тем более за такой «подарок», — кивнула слушательница. — Правильно он его!

— Да нет! — поморщился Пекка. — Сашка и то так не считает! Не знаю, стал бы он выполнять условия шантажиста, не стал бы, — неизвестно, но он случайно убил! Поддавшись накопившемуся раздражению последних дней, вызванному ошеломляющей информацией!

— Жаль… Однако вот как все было… А уж я-то тут такого навоображала! Да и Петр Алексеевич на самоубийство подумал…

— Справедливо заметил некогда еще Козьма Прутков, — сообщил Петр Эрикович: — «Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий!»

— Что-что? — помотала головой пенсионерка Сухова. — Не поняла — повторите, пожалуйста!

Петр Эрикович, тяжело вздохнув, повторил…

Сергей Тетеркин чувствовал себя усталым.

Он отъехал от заправочной станции и гнал машину в сторону Латвии. Задание Центра было выполнено. Одно только омрачало его воспоминания о работе в Санкт-Петербурге: неприятности, которые там произошли, это нелепое задержание в казино… Но при том его не могло не радовать, что и из этой ситуации ему удалось извлечь выгоду…

«Какого черта я потащил с собой в казино этот легендарный пистолет! — думал он, глядя на дорогу. — Хрен бы они меня без него отловили… Зато теперь буду получать две зарплаты, — одну, как и раньше, от Риги, другую теперь — от Москвы… Бабок, как и баб, много не бывает…»

Единственное, чего он не знал, стремительно удаляясь от Петербурга, — того, что один из работников заправки был литовец, который умело и незаметно заменил лежащую на заднем сиденье в машине Сергея тоненькую книжечку «Сочи — Базель» на точно такую же, отличающуюся разве что вмонтированной в нее маленькой пластиковой взрывчаткой с дистанционным управлением…

— Три… Два… Один… Пуск! — произнес по-литовски работник бензоколонки и нажал на кнопку…

Явка с повинной

Власти, они ведь глубоко не копают, подбирают готовенькое, то, что лежит на поверхности, и, не мешкая, творят скорый суд. Им ведь главное — восстановить спокойствие и порядок, а не добиться торжества справедливости.

ЭЛЛИС ПИТЕРС

«Страсти по мощам»

По грязному кухонному столу пробежал таракан. Щелчком сбросив его на пол, мужчина поморщился, затушил папиросу в консервной банке, уже полной окурков, и сказал:

— Ты уж извини, Толик, что я на тебя свои проблемы навешал… Душу излил…

— Да ладно, Вовка, чего там! — похлопал его по плечу Толик, человек лет сорока, одетый в засаленный спортивный костюм с обвисшими коленками. — Какие проблемы?

Не спрашивая согласия, он налил водки в стакан соседа, плеснул себе и выпил, понюхав засохший кусок хлеба.

— Не могу больше терпеть! — хлопнул рукой по столу Владимир, мужчина чуть за тридцать, одетый так же по-домашнему небрежно.

— Не терпи, — исподлобья взглянул на него Толик.

Не услышав совета, Вова истерично взвизгнул:

— Достала уже, понимаешь?

Собеседник согласно кивнул. В это же время раздался громкий стук в стену. Мужчины переглянулись.

— Стерва! — понизив голос, прокомментировал Владимир.

— Это точно, — кивнул Анатолий. — Сколько тут рядом с вами, бок, можно сказать, о бок, живу — не понимаю, как ты ее терпишь? Молодой мужик должен жить один, баб водить, гулять на всю катушку — ну все как полагается… А сидишь тут, горшки за ней выносишь…

— Блин… Хорошо хоть до горшков пока не дошло… — тихо произнес Вова. — А так — это ты верно заметил. «Должен жить один»… Гадина! Всю жизнь ей под ноги возьми да положи! — Он продолжал теперь уже нарочито писклявым голосом: — «Вовочка, надолго не уходи — я одна боюсь!», «Не шуми, Володечка, я хочу спать!». Тьфу!

— Взял бы, к примеру, занялся бы бизнесом, купил бы квартиру, ну все такое, — предложил сосед. — Свалил бы от тетки — чего ты ей, нянька, что ли?

— Свалил бы… Куда, на хрен, я могу свалить? — почти выкрикнул Владимир, но вовремя осекся. — Была ведь квартира! Была, да сплыла… — добавил он тише. — Все у меня было!

— И куда делось? — закурив, лениво спросил Толик, смотря в окно, за которым было темно.

— Сгорело все… — выдавил Вова.

— Страховать надо было!

— Да какое «страховать»! «Сгорело»! За долги сгорело, понятно? Такие терки были — надо радоваться, что жив остался! А теперь все, что имею, — это допотопная «пятерка» да эта сраная комнатка по месту прописки! Ч-черт!

— А че было, расскажи, а?

— Да ничего особенного, — покачал головой Вова. — Не один я тогда погорел — все! Да и до сих пор горят в этом сволочном государстве с его вонючими законами!

— Диссидент? — подмигнул Толик.

— Сам ты… Только ведь раскрутился, начал подниматься, так дело хорошо шло… Ты пойми, ведь не только из-за бабок — принципиально обидно, что ничем в совке не займешься, обязательно крылышки подрежут!

— Раскрутился, — напомнил сосед. — Ну, дальше?

— Я возил тачки из-за бугра. Это ведь, знаешь, в худшем случае пятьдесят процентов прибыли, а обычно — сто! Сто процентов навара — ты прикинь!

— Прикидываю, — кивнул Анатолий. — Неплохо.

— Ну а потом резко, как снег на голову, — бух! Пошлина на тачки! А у меня как раз перегонялась партия машин… И ничего с ними было уже не сделать!

— Говорят, скоро отменят эту пошлину…

— Говорят… Да теперь-то чего? Поезд ушел. Теперь мне уже и не подняться! Половине города был должен! Кое с кем расплатился… С самыми крутыми… Даже вспоминать не хочется… Думал ведь, что обойдется, я ж не крал их деньги, это же совок виноват! Да не обошлось…

— А сейчас?

— Ну, сейчас-то я более или менее спокоен — долгов еще немерено, да вроде терпят, не требуют… И все равно — кручусь как могу, да какое там — на квартиру, на долги-то не наработаешь! Блин, ну что же делать?

За тонкой стеной послышалось поскрипывание паркета, шаркающие шаги, мерящие пространство.

— Гнида… — прошептал Вова. — Разбудили, так она теперь всю ночь спать не будет, да запилит еще… «Из-за ваших, Володечка, разговоров я не спала, так что уж будь любезен…»

— Н-да… — протянул Толик. — В двенадцати метрах с престарелой теткой — не позавидуешь!

— Да хоть в двадцати! Хоть в ста! С ее-то характером!

— Безвыходных положений не бывает, — понизив голос, сообщил сосед.

— Конечно, — пожал плечами Вова. — Весьма вероятно, что я ее переживу, отчего бы и не пережить? Все-таки на сорок лет моложе… Да только в нашем роду много долгожителей! Реально, что она еще лет двадцать спокойно протянет! Тогда уж точно до горшков дело дойдет!

— Двадцать… — усмехнулся Толик. — Бери выше! Библию читал? Святая, говорят, книга! У меня дочка, ну, малолетка, она с моей бывшей проживает, так вот она в какую-то воскресную школу ходит, рассказывала тут как-то мне. Слышь, а? — раньше люди по триста лет жили! Нои-Авраамы! А потом, мол, за грехи время наше сократилось… Но все же — протяни она сто лет, а? Каково?

— Тебе хорошо шутить… — сдавленно произнес Владимир.

— Рабы заслуживают своей участи, — негромко сказал Толик.

— Рабы… — машинально повторил сосед. — Ты это к чему?

— Да к тому… Зачем ей еще двадцать лет небо коптить? Пожила свое, погуляла — пора и тебе дать дорогу… Сечешь?

— Погоди, погоди… Ты что же, предлагаешь ее убить? — почти шепотом спросил Вова.

— Ясное дело, — закурив, кивнул Толик.

— Ерунда, — помотал головой Владимир. — Как? Когда? Да и без толку! Сразу меня же и посадят! У нее ж и знакомых нет, ну кроме бабок во дворике! Понятно, что только я — больше некому!

— Это-то понятно, но можно все так обернуть, что и ее уже с нами не будет, и тебя не привлечешь…

— У меня денег нет, — догадался Вова.

— У меня тоже, — сообщил Толик.

— Тогда при чем здесь все это? Чего ты тогда душу травишь? Что-то я тебя не понимаю!

— Да куда уж проще, недотепа! Темнота ты, Вовка! Есть выход, и он одинаково выгоден и тебе, и мне…

— Я на все согласен! Говори!

— Ну, слушай! Ничего нового-то я, в сущности, не предлагаю. Я убиваю твоего врага. Ты в это время крутишься где-нибудь среди людей, обеспечиваешь себе стопроцентное алиби. Пусть ее смерть выгодна только тебе, ну и что? Менты ничего не докажут, если в момент гибели ты был в другом месте, и желательно подальше отсюда… Усек?

— Ты что же… ты… сам… ее? — расширил в изумлении глаза собеседник.

— Ну да… — пожал плечами Толик. — А че такого-то? Делов-то! Будь она молодая беременная баба, я б не стал — грех, че и говорить-то! А эта старая карга свое отжила! Сам ведь так считаешь, скажешь — нет?

— Ну, спасибо, сосед! — пожал ему руку Вова. — Вечно буду тебе благодарен! Мы тут такую гулянку устроим!

— Не спеши, — осадил его Толик. — Я тебе, как говорится, помогу, но затем и ты мне помочь должен…

— Как? — похолодел Вова.

— Так! Я ведь тоже врага имею, и ситуация сходная: если я сам его пришью, тут же меня и повяжут, легко вычислят. Ну ничего, похороним твою Кланю — и за мое дело возьмемся. То есть ты возьмешься.

— Я?! Да я же никогда!.. Я не умею! Не смогу!

— Не боись! Мужик, а уже и раскис! Ниче такого от тебя и не потребуется. Я за эти дни все подготовлю. Объясню подробно попозже. Пойми одно: тебе несложно будет! Совсем несложно! Зато подумай о результате! Останешься один в комнате, делай что хошь! Можно даже ванну в кухню поставить, думаю, влезет; а хошь — разъедем квартиру, получим по отдельной в новостройках… И ничего мне должен не будешь! А?

— Согласен, — помолчав, тихо сказал Владимир.

Держа под курткой фомку, только что купленную, но, в целях конспирации, на другом конце города, Анатолий поднимался по лестнице. Он давно жил в этом доме и знал наверняка, что все соседи из квартиры напротив были сейчас на работе. Никем не замеченный, он остановился на площадке своего, последнего, этажа, трижды сплюнув через левое плечо, натянул на руки резиновые перчатки, затем, достав фомку, аккуратно обтер ее салфеткой…

Предварительные приготовления на этом закончились. Просунув фомку в дверную щель около замка, Анатолий подналег на нее. Древесина слегка расщепилась, и старая хилая дверь поддалась. Зайдя в квартиру, он притворил ее и в некотором недоумении замер.

«Что за черт! — сердито думал взломщик. — Бывает, чашку уронишь, так эта старая развалина тут же ковыляет: „Не шумите, Анатолий, я сколько раз вас просила!“ А тут — что за дела? Спит она там? В сортире сидит? Зараза! Не крушить же в самом деле тут все! Была охота — еще восстанавливать потом! Это совершенно незачем! Моя задача — проникнуть, тюкнуть ее прямо в коридоре, потому что она непременно должна была выползти! Изобразить эдаких незадачливых воришек, которые не рассчитывали на мокруху и потому слиняли, ничего не взяв с перепугу! Вот гадина! Не то слово! Надо ее как-то оттуда выкуривать… Время идет — ну мало ли, как всегда по закону подлости выходит, принесет кого-нибудь нелегкая… Нет, нужно ее срочно убирать…»

— Клавдия Федоровна! Клавдия Федоровна! — громко крикнул он, стукнув ногой в дверь соседки.

— Какое хамство! Анатолий, вы снова пьяны! — послышался недовольный женский голос. Бубнил телевизор, и было похоже, что старуха не собирается от него отрываться.

— Клавдия Федоровна! Там гуманитарную помощь дают! — пришло в голову Толику.

Пожилая женщина полулежала в кресле. Так и не подумав встать, она пробурчала себе под нос:

— Мне пенсию платят! Пусть и небольшую, да не привыкла побираться! Нужны нам их капиталистические подачки!

— В жилконторе! Надо сейчас с паспортом подойти! — настаивал не услышавший отклика сосед.

Клавдия Федоровна не спеша приподнялась и, медленно подойдя к телевизору, прибавила громкость.

«Зараза, — правильно понял ситуацию Анатолий. — И я хорош — не с того бока наехал. Что же еще ей сообщить?»

— Клавдия Федоровна! Тут счет за коммунальные услуги пришел! — нашелся он, секунду помедлив.

— Просуньте под дверь! — визгливо выкрикнула женщина.

«Ну… Ну дрянь… — клокотало все внутри у Анатолия. — Ну неужели чует? Да быть не может!»

Ощутив прилив ярости, он снова начал:

— Большая задолженность! Выгляньте, давайте разберемся!

— Мы всегда вовремя оплачиваем! — прозвучал ответ.

— Ну нет! Я за тот месяц тоже вовремя платил! Если они неправильно начислили, так и надо посмотреть, разобраться! — настаивал сосед. — А там я сбегаю в бухгалтерию, шею им намылю! Вы только взгляните!

— Ни днем, ни ночью покою от вас нет, — пробурчала Клавдия Федоровна. — Такое кино интересное…

Но, подумав, она решила внести ясность в ситуацию с платежами и отперла дверь.

Стоя на пороге своей комнаты, пожилая женщина обреченно взглянула на назойливого соседа:

— Ну что там у вас?

— Посмотрите! — ликовал тот. — Вот сюда, поближе к свету, а то здесь как раз лампочка перегорела…

Приговаривая, он увлек соседку в глубь коридора.

— Где? Да о чем вы? — произнесла она, прищурившись и не замечая хорошо знакомого листочка розового цвета. — Где же счет?

— Сейчас, сейчас, — бормотал Толик. Он стоял чуть поодаль, отведя руку с фомкой в сторону, за угол изогнутого коридора, так, что женщина не могла ее видеть.

— Держите! — весело выкрикнул он и с размаху метнул орудие убийства, вложив в бросок максимум силы.

Пожилая женщина не успела ничего сообразить. Острый конец фомки, пробив черепную коробку чуть выше левого виска, вонзился в мозг. Клавдия Федоровна упала замертво.

Анатолий подошел к жертве, брезгливо разглядывая ее: «Готова. Чисто сработано. Хорошо, далеко стоял — кровью не измазался. Так, теперь не терять времени, действовать дальше…»

Толик зашел на кухню и, сняв резиновые перчатки, небрежно бросил их возле раковины. Недовольно покачав головой, он снова взял их и засунул глубоко за батарею, но, похоже, и на этот раз не остался доволен.

«Да что это я, в самом деле! Распсиховался, как баба! — осадил он себя. — Все уже позади. Теперь разве что с ментами встречаться, а я нервничаю. Ну у кого вызовут подозрения перчатки? Обычная вещь на кухне или в ванной… Жаль, ванной нет, все Клавка, дура, возражала, мол, всю жизнь без ванной прожили, и ничего… Вот теперь-то точно — ничего! Для нее… Куда теперь? „02“ или семизначный, нашего отделения? Не, нужно „02“, слыханное ли дело — труп в квартире! Пора звонить…»

— Алло… Алло! Милиция! — звонко выкрикнул он в трубку…

Шли поминки, на которых было совсем немного народу — убитый горем племянник, сосед Анатолий и две пенсионерки из этого же дома, подруги покойной по прогулкам во дворике.

— Как я вам соболезную, молодой человек! — произнесла одна из пожилых женщин. — Душевный человек была Клавдия Федоровна!

— Такая интеллигентная, никогда не сплетничала, — добавила другая.

Смахнув слезу, Владимир кивнул.

— И что же вы, мужики, не поставили хороших замков на дверь! — упрекнула гостья хозяев. — Сколько в газетах, по радио сообщают, что преступность выросла, бандитизм развелся, кражи кругом…

— Да некогда все как-то было… — оправдывался племянник, не забывая при том налегать как на водку, так и на закуску. — Разве могло в голову прийти, что кто-то сюда полезет? Что у нас взять-то можно? — Задав риторический вопрос, он обвел взглядом действительно небогато обставленную комнату.

— Ироды! — продолжала гостья. — Сейчас ведь все, что под руку попадется, тянут! Вон, Максимовны-то дочка на первом этаже проживает, так у ей банку с солеными огурцами из окна вытащили! Стекло разбили и украли! После войны — и то…

— Ну, не скажи, — задумчиво перебила вторая гостья. — Уж после войны чего только не было! Уголовники один за одним под амнистию попадали… Но сейчас, и верно, время-то мирное, да довели народ до предела… Или до беспредела…

— Безобразие! — согласилась первая. — Теперь одна только надежда, что люди одумаются, за коммунистов проголосуют — может, все как прежде и обернется…

— Глупости, — возразила вторая пожилая женщина. — Что ж ты, Александра, думаешь, что сразу тебе колбаса по два двадцать в магазинах появится? По-моему, кого ни выбери, лучше уже не будет!

— Напрасно ты так считаешь…

— Я-то что, мне-то немного осталось — молодых жалко!

«Молодые» — Анатолий и Владимир — с еле скрываемым смехом наблюдали диспут пожилых женщин о политике. Разговор постепенно вновь свернул в прежнее русло — вспомнили о невосполнимой утрате.

— Простить себе не могу! — надрывно воскликнул Вова.

— Не терзайтесь так, молодой человек… — участливо кивнула одна из женщин.

— Да нет, Мария Денисовна… — всхлипнул Вова.

— Даниловна, — мягко поправила та.

— Никогда себе не прощу! — хлопнул по столу кулаком осиротевший племянник, опрокинув стакан, но, казалось, даже не заметив этого.

— Не стоит все же так-то переживать! — настаивала Мария Даниловна. — Мы с Александрой Ивановной вам настоятельно советуем… Жизнь есть жизнь, ваше дело молодое…

— Да, да, — кивала Александра Ивановна. — И потом, преступников обязательно ведь найдут! Скажи, Марусь, ведь найдут?

— Непременно, — с серьезным видом поддержала подругу Мария Даниловна Сухова, решив, что покривить душой в данной ситуации — единственно возможная линия поведения.

Ее неуверенность в возможностях следственных органов разделял и сосед Толик. Он в свою очередь счел нужным поделиться своим мнением:

— Да не, вряд ли кого-то вычислят! Я сам говорил с жильцами — никто, как всегда, ничего не видел! Эх, таких краж по городу каждый день — сотни!

— Ведь, кажется, далее ничего не пропало? — поинтересовалась пенсионерка Сухова.

— Вот именно, — ответил Владимир. — Зашли, дверь взломали, думали — дома никого нет… Тетя Клава ведь не всегда к телефону подходила… А шум в коридоре, видимо, привлек ее внимание, она выглянула — и… — Он громко всхлипнул.

— Бандиты, да и только! — подытожила Александра Ивановна. — Не погнушались свидетельницу убить! Совсем совесть потеряли! А как убили — так уж украсть-то и не смогли, не сдюжили… И куда только милиция смотрит? А? — Она злорадно оглядела лица сидящих.

— Я, со своей стороны, конечно, не премину поинтересоваться… — робко откликнулась Мария Даниловна, решив, что вопрос обращен именно к ней.

— Что? — не поняла подруга.

— Спрошу, говорю, — куда милиция смотрит! — пояснила пенсионерка Сухова.

— Да, да, конечно, — как-то настороженно поспешил согласиться Толик. — Только без толку…

— И не говорите, — пожала плечами Мария Даниловна, внимательно посмотрев на него.

— И до чего же обидно, — покаянно сообщил Владимир, — ведь я мог… Мог бы предотвратить! Если б знал!!!

— Да? — подняла брови Сухова.

— Ну да… — уже как-то неуверенно кивнул тот. — В смысле, что я как раз тем утром с другом встречался… Надо было сразу домой вернуться — ничего бы и не произошло! А я, как последний дурак, потащился к нему в гости, на другой конец города… Подумаешь, друг! Когда речь шла о жизни и смерти… О-ох…

Он налил себе и снова выпил. Анатолий бросил в его сторону опасливый взгляд, беспокоясь, не сболтнет ли захмелевший соучастник чего-нибудь лишнего.

Мария Даниловна задумчиво катала по столу хлебный шарик. Поймав себя на этом бессмысленном занятии, она повела плечами, встала и нерешительно произнесла:

— Владимир… э-э-э?

— Просто Во-ва… — запинаясь, ответил тот.

— Простите мою назойливость, Владимир, у меня такая просьба… Не знаю, как вам ее и изложить…

— Говорите, Марь-Давидовна! — разрешил племянник.

Обиженно поджав губы, она не стала его поправлять и быстро сказала:

— Владимир! Вам, вероятно, Клавдия Федоровна говорила… Но даже если нет — Шурочка свидетель, мы при ней это обсуждали… Дело в том, что я давала вашей тете пуховый платок, как раз накануне ее гибели…

Владимир непонимающе смотрел на нее. Александра Ивановна сочла своим долгом подтвердить слова подруги, энергично закивав головой.

— Так дело в том, — продолжала Сухова, — что платок не мой. Он очень дорого стоит, Клавдия Федоровна взяла его померить, посмотреть — подойдет или нет… Я не настаивала, чтобы она немедленно приняла решение, — все-таки деньги большие… Но уже прошло много времени, и я должна или платок, или необходимую сумму вернуть… Его принесла одна женщина, моя бывшая ученица — она теперь на какой-то фабрике работает, им зарплату задерживают, разрешают брать продукцией, вот она и пытается продавать по всем знакомым, а я и решила помочь — почему бы и нет? — и себе взяла, показать? — Последние фразы пенсионерка Сухова выпалила скороговоркой, опасаясь, что может быть перебита, вследствие чего окажется в весьма затруднительном финансовом положении.

Но она ошиблась: если Владимир и в самом деле не особенно понял суть проблемы, то уж пафосом ее проникся и, неуверенно посмотрев в сторону платяного шкафа, кивнул:

— Хм… Он, наверное, там.

— Хорошо бы… — мечтательно протянула пожилая женщина.

— Или в шкафу, или в коридоре, — думал вслух Вова.

— Так вы взглянете?

— Да… — Он попытался встать из-за стола, но покачнулся и плюхнулся обратно на стул.

— Что-то меня… слегка… повело… — с извинительными интонациями произнес он.

— Ничего, ничего, понимаю… — участливо сказала Мария Даниловна, закусив от досады губу.

— А… Давайте сами, — махнул рукой племянник.

— Это удобно?

— Конечно! — бросил тот, затем вопросительно взглянул на Толика и, получив в ответ неопределенное пожатие плечами, уверенно повторил: — Конечно, удобно! Чего там!

Мария Даниловна покачала головой и подошла к шкафу. Открыв отделение, она скользнула глазами по полкам с одеждой и постельным бельем.

— Ищите, ищите! — разрешил Владимир. — Мои вещи — в другом месте, тетя все свое здесь хранила. Больше-то и негде!

— Ясно, — кивнула Сухова и вгляделась в стопки вещей.

Платок она обнаружила не сразу. Тот был аккуратно завернут в бумагу и лежал в дальнем углу. Но Мария Даниловна не жалела о потраченном на поиски времени. Обернувшись, она искоса оглядела собравшихся — мужчины о чем-то негромко переговаривались, Александра Ивановна намазывала на кусок булки масло, одновременно с тем размышляя, стоит ли еще выпить в память об усопшей приятельнице.

Пенсионерка Сухова решительно выгребла с полки нужный ей сверток, умело подцепив при этом неожиданную находку, забирать которую она не имела права, но которую все же забрала, подчиняясь настойчивому внутреннему голосу.

Никто ничего не заметил, и это только укрепило пожилую женщину в уверенности, что она поступила правильно. Не обременяя себя муками совести, она вернулась к компании, произнесла несколько обычных на поминках фраз и поспешила откланяться. За ней последовала и вторая гостья.

— Даже меня разжалобил! — рассмеялся Толик, едва за женщинами закрылась дверь.

— Ничего все прошло, да? Правдоподобно? — подмигнул ему Владимир. Он протянул руку к фотографии покойной тетки, повертел ее в руках и отшвырнул в угол комнаты.

— Собаке — собачья смерть! — прокомментировал он то ли свой жест, то ли вообще отношение к происшедшему.

— Ну ладно, — кивнул Анатолий. — Бабок покормили, скорбь в глазах общественности изобразили… Так, хорошо…

— Просто прекрасно! Превосходно! — ликовал Вова. Открыв новую бутылку, он налил в свой стакан водки.

— Помянем! — трагическим голосом произнес он, затем гулко расхохотался, чуть расплескав водку. Хохот перешел в какие-то истерические всхлипы.

— Быстро ты пьянеешь, — чуть удивленно протянул сосед.

— Д-да? Думаешь?

— Не думаю, а вижу! Чуть все дело не испортил, да ладно, обошлось! Я уже как на иголках в конце сидел, боялся, что ты того и гляди чего-нибудь ляпнешь!

— Не ляпнул? — похолодел Вова.

— Не, говорю — обошлось!

— Спасибо! — прослезился Владимир. — Если б не ты… Мало того, что все организовал… Бабок позвать придумал… Главное — все устроил…

— Ну что ж, — медленно произнес Толик. — Я рад, что угодил тебе. Теперь и твоя очередь.

Лицо Вовы приняло удрученное выражение. Тайная надежда, что ему не придется отдавать этот долг — или, по крайней мере, если уж придется, то не так скоро, — не оправдалась.

— Уже пора? — печально спросил он.

— Всему свое время, — покачал головой Толик. — Сейчас ты выпил, а это только повредит делу. Извинить-то я тебя могу — все же родного существа лишился, такое, понимаешь ли, горе…

Вова захихикал.

— На днях тебя проинструктирую. Жди, — коротко произнес Анатолий и вышел из комнаты, оставив соседа тосковать в одиночестве.

Пенсионерка Сухова вернулась к себе, сняла верхнюю одежду и задумчиво подошла к окну.

«Вот их окна… — подумала она, отдернув занавеску. — Значит, Клавы больше нет… Пора бы привыкнуть, что с каждым годом вокруг меня все больше утрат… Нет, привыкнуть к этому, конечно, невозможно… Но в данном случае — особенно… Что-то странное было во всем этом… фарсе… Фарсе? Да, именно фарсе! „Безутешный племянник“! Ха! Кого они хотят обмануть? Меня? Да нет, не именно меня, а всех вообще! Но почему я так решила? Вроде бы полной уверенности нет, но что-то мне подсказывает: я права! Так… Надо по порядку: что меня натолкнуло на подобное предположение? Что утвердило в нем?..»

— Мария Даниловна, к телефону! — забарабанили и закричали соседи за дверью.

— Скажите, что меня нет дома! Будьте так любезны! — не желая отрываться от напряженного мыслительного процесса, выкрикнула она в ответ и, присев на подоконник и сверля глазами стекла, за которыми еще недавно жила ее подруга, пенсионерка Сухова продолжала усиленно думать.

«Ну, само по себе это „ограбление“ довольно странное… По-моему, совершенно нелогично объяснение, что убили ее случайно, планируя лишь кражу. Ерунда. Если хватило мужества расправиться со свидетелем — с какой тогда стати просто так, без добычи, ноги уносить? Комната ее оставалась открытой. Уж точно могли бы заскочить, схватить что угодно, первое попавшееся… Чтоб не совсем даром-то время тратить! Так, это первое. Второе: эти странные поминки. Зачем они? Нет, ну то, что это традиция, понятно. Дело в другом. Как бы ни изображал скорбь племянник, все-таки тетка — не такое уж близкое родство. И отношения у них были неважные — я-то знаю! Сколько раз Клава жаловалась! Даже не вникая в суть их конфликтов… Не имеет значения, кто из них бывал прав, кто виноват, — определенно одно: характер у нее был далеко не сахар… А он уж так печалился, места себе не находил… С чего бы это? Остался один в комнате. Жилищный вопрос… Достаточно веская причина… Да? То есть вот так сразу я и вывела, что он — убийца? Интересно… Хотя нет, у него же алиби! Алиби… По-моему, чем оно надежнее, тем это подозрительнее. Да и что такое свидетельство друга? Может, он его просто покрывает? Легко! Значит, берем племянника на заметку. Но вот его сосед… Анатолий, кажется… Неприятный тип. И как-то Владимир на него… рабски, что ли, поглядывал? Будто он от соседа зависит… Эх… Как там сейчас говорят? Запутки-непонятки… Как бы эту парочку расколоть? Калачи они тертые, видно сразу. Особенно тот, что постарше, — Толик. Может, начать за ним следить? Оригинально! Толку-то! Хватилась — махать кулаками после драки! Даже от трупа им не надо избавляться — похоронили и забыли. Вроде бы… где же это я читала? Если преступление не раскрыто, не разрешают хоронить, пока не найдут убийцу… Или это не у нас, а у них? Не помню… Да какая разница! Сейчас такой беспредел, больше половины убийств остается нераскрытыми… Где же все эти трупы хранить? Придется отдельный город мертвых строить… А что, как в Древнем Египте, — почему бы и нет? Расселить, скажем, весь правый берег Невы и на том месте возвести огромный комплекс для неотмщенных жертв криминальной революции…»

— Мария Даниловна! Можно вас на минуточку? — послышался в коридоре голос кого-то из соседей.

— Нельзя. Меня нет, — решительно заявила Сухова, продолжая размышлять.

«Лезут, лезут… Коммуналка проклятая! Вот так и Клава всю жизнь промаялась в коммуналке с бесчувственным племянничком и соседом-люмпеном… И похоронили-то не по-человечески! Сожгли… Конечно, ничего удивительного тут нет, сейчас многих кремируют… Но мне лично это неприятно. Как это разъяснял Петруха? Тело должно быть предано земле. А потом, когда конец света наступит, тело воскреснет в преображенном виде… Н-да… Тоже звучит как-то странновато… Но все равно — вот хорошо, что вспомнила… Надо бы не забыть завещание оставить, чтоб меня ни в коем случае не сжигали… А кто же за этим проследит? Разве что Алексеев… Родных у меня нет, а он, как человек стойких религиозных убеждений, позаботится о моем христианском упокоении… Надо ему показать наше семейное место на кладбище. Не хочу в вазочке храниться в каком-то там „колумбарии“! И при чем там вообще Колумб? Индейцев он, что ли, сжигал? Ох, что-то меня занесло не в ту сторону… На чем я остановилась? Ага, Петруха-то и займется моими похоронами, чтобы все по-людски было… А на фиг ему это нужно? Тогда я ему все свое имущество оставлю — дачу, машину… она ведь еще катается, так что пригодится, хоть и старенькая… мебель… антикварная, как-никак…

Стоп. А что получил племянник в результате смерти тетки? Интересно… Может, у нее накопления были? Н-да… И как же я это могу проверить?

Так и могу! Зачем же еще я ключи умыкнула? Та связка в шкафу среди белья — точно от входной двери, я при выходе сравнила, должна подойти! И мужики вряд ли заметят пропажу — ключи либо лично Клавины, а она мало ли куда могла их задевать, либо вообще запасные, на случай потери… Так что, если они немедленно замки не сменят, у меня есть прекрасное подспорье в моем расследовании.

Как у меня все просто! И когда же это я загляну к ним в квартиру без приглашения? Мало того что опасно, в милицию сдадут, и никакое знакомство с оперуполномоченным Алексеевым не выручит… так еще и нужно тщательно следить, выяснить, когда их дома не бывает… Вот в наше время как было просто! С девяти до шести все на работе, железно. А с этими двумя я постоянно сталкиваюсь днем… Может, они сутки через трое работают? Но тогда, если их смены не одновременно, дело безнадежное! Обязательно каждый день кто-то дома! Эх… Ну ладно, оставим это, вдруг будущее само подскажет способ и время действия…

Еще вариант: может быть, не будущее, а самое что ни на есть настоящее в лице Алексеева даст какой-то совет, как этими ключами распорядиться? Размечталась… А что? Я бы на его месте обязательно посоветовала что-нибудь… Я бы… А он непременно засмеет… А то и статью пришьет… Тогда про ключи ему не буду говорить. Решено. Конечно, он, как типичный… нет, ну не такой уж типичный… но все же как представитель органов, не способен к широкому полету мысли и размаху действий…

Но поговорить с ним все же надо. Как-никак, именно он первый прибыл на место преступления, оформлял там все… Возможно, тоже заподозрил что-то… И в слаженности наших действий кроется победа, уж я-то знаю!

Ну ладно. Утро вечера мудренее. Это я к чему? Сейчас как раз утро, значит, не откладывая на вечер, нужно дальше вырабатывать тактику и стратегию борьбы с преступностью.»

И Мария Даниловна со свойственным ей упорством продолжала свое расследование, пока еще мысленное…

Следующий день выдался погожим, и пенсионерка Сухова отправилась на прогулку. Ноги сами занесли Марию Даниловну в Юсуповский садик, где она с умилением наблюдала за малышами, лепящими снежных баб, подростками, забрасывающими друг друга снежками, катанием людей всех возрастов с крутой ледяной горки… Она и сама чуть было не последовала примеру последних, но вовремя осадила себя, решив, что это все же было бы чересчур. К тому же Мария Даниловна сильно замерзла и уже направилась было к выходу, по обыкновению ругая про себя районные власти, неизвестно для чего отдавшие распоряжение наглухо запереть для всех удобные и привычные ворота, позволяющие выйти на Садовую улицу. «Перекопали садик летом. Как же, помню! Разворотили все, ворота заперли, чтоб никто зря не шатался. Все бы хорошо, а что дальше? Строительные работы так и остались в своей начальной стадии, теперь уже заледенело, покрылось снегом… Чего проще было бы дать людям возможность нормально заходить? Нет, чем с нами хуже, тем, кажется, нам лучше… Сейчас, чтобы войти в садик, нужно такой крюк отмахать… И все в порядке, все привыкли…»

Неизвестно, как долго бы еще продолжалось это ворчание, не обрати она внимания на двух мужчин, сидящих на скамейке. Вид их отчего-то показался наметанному глазу пенсионерки Суховой заговорщицким. Она остановилась в стороне, пристально наблюдая за мужчинами, в одном из которых без труда узнала соседа Клавдии Федоровны, Анатолия.

Мужчины о чем-то разговаривали, склонив головы друг к другу. В руках незнакомого Марии Даниловне человека был дипломат — толстый, из темной кожи, с цифровыми замками. Мужчина, покопавшись внутри, вынул руки и взглянул на Толика — тот кивнул. Хозяин дипломата набрал цифровой код под пристальным наблюдением своего соседа по скамейке, затем передал ему дипломат. Толик осторожно положил его себе на колени, залез в карман и, оглянувшись, но, по счастью, не заметив пенсионерки Суховой, быстро вручил мужчине толстую пачку денег.

«Доллары! — не ускользнуло от внимания пожилой женщины. — Пересчитывает… Почему? Понятно — потому что продал дипломат. Все логично. Только зачем он Толику? Не похож он на респектабельного бизнесмена… И на нереспектабельного — тоже не похож… И на бизнесмена… Тьфу! Надо сменить пластинку! Ага! Ну какая же я молодец! Сразу их просекла, сразу почувствовала, что затевают неладное… Какой же нормальный человек будет в такой холод на скамейке сидеть! А как только узнала Клавиного соседа — все! Преступление налицо!

Хм… Какое преступление? Не знаю! Но все равно, я уверена — тут что-то не то! Ладно… А теперь как поступить? За кем из них нужно следить? Ч-черт! Одного уже упустила… Поди догони! Молодой, ноги длинные — ишь поскакал! Побеги я сейчас за ним — точно привлеку к себе внимание… Остается Толик… Поплетусь вслед… И не заподозрит никто — наш район, погулять вот вышла… Вперед!»

С охотничьим азартом Мария Даниловна пустилась по следу подозрительного Толика с дипломатом в руке. Он двигался быстро, не оглядываясь, и Мария Даниловна не рисковала быть замеченной среди многолюдных улиц в районе Сенной площади.

«Уф-ф! Интересно… Как же долго он будет так шагать? Еще немного — и все, сойду с дистанции… Одышка… Курить надо бросать… Что там рекламируют? „Никотинэл?“ Чушь! Толик сам курит не меньше моего… Значит, скоро должен сбавить ход…»

Анатолий действительно замедлил шаги, но не по той причине, что пришла на ум преследовательнице. Не спеша двигаясь по Гороховой улице, в самом ее конце, неподалеку от ТЮЗа, Анатолий неуверенно свернул в одну из арок. Мария Даниловна последовала было за ним, но разделяющее их расстояние было велико, и это уберегло Сухову от провала операции.

Еле слышно ругнувшись, Толик вернулся на улицу, потом, пройдя чуть вперед и нырнув в следующую подворотню, зашел в один из подъездов мрачного двора-колодца. Мария Даниловна терзалась, выбирая правильную тактику, и, пока она размышляла, Толик, весело насвистывая, вышел из подъезда уже с пустыми руками.

Пенсионерка Сухова едва успела отпрянуть и, приняв безразличный вид, направиться в сторону ТЮЗа, верно рассчитав, что со спины Толик, даже если обернется, вряд ли ее узнает.

Она подошла к остановке и села в тут же подошедший троллейбус, не забыв при этом отметить безукоризненность действия закона подлости, по которому, спеши она, троллейбус бы и не подумал появиться, а вот теперь, когда ей совершенно все равно, он, как назло, предстал на остановке, соблазняя усталую пожилую женщину пустым салоном за гостеприимно распахнутыми дверями…

Несясь в троллейбусе по Гороховой в направлении Садовой, Мария Даниловна заметила Анатолия, шагающего, очевидно, домой…

«Что-то я узнала… — думала преследовательница, завершив удачную операцию. — Но что? Зачем мне эта информация? Ну, купил он навороченный дипломат. Отнес к кому-то… Даже арестуй его сейчас Алексеев… В чем я лично не только сомневаюсь — напротив, даже уверена, что не арестует! Ну даже если б и арестовал, что с того? Улики, доказательства — где они? Подумаешь, мне эти похождения с дипломатом кажутся странными, если не сказать более… Ни для кого это не аргумент! Что подозрительно Юпитеру, вовсе не подозрительно быку… Так вроде бы… Ну ладно… Не надо зря расстраиваться… Смотри-ка — всего сутки прошли, а я уже получила новые данные. Главное теперь — правильно их проанализировать. Этим-то я дома и займусь…»

Владимир как раз ставил чайник на огонь, когда раздался лязг замка. Он вздрогнул, но тут же убедил себя не волноваться. С момента разговора с соседом о предстоящей отдаче долга Вова боялся с ним встречаться, но и не мог себе позволить скрыться, догадываясь, что станет тогда объектом шантажа.

Пока Толик раздевался, вполголоса ругая морозную погоду, молодой человек уже успокоил себя, насколько смог, и с наигранной веселостью поздоровался с вошедшим на кухню соседом.

— Привет, привет, — отмахнулся тот и сразу же перешел к делу. — Все готово, Вовчик!

— Что… готово? — упавшим голосом переспросил Владимир, догадываясь, о чем идет речь.

— Да не робей! Сложнее муху прихлопнуть! Чай горячий? Нет? Продрог как собака!

Анатолий расположился на кухне, вытянув ноги.

— Чувствуешь, как свободно стало? Никто не выползет, замечание тебе не сделает: «Не курите!», «Уберите посуду из раковины!». А? Ценишь?

— Ценю, ценю, — пробурчал Вова. — Вскипел. Тебе налить?

— Плесни, коли не шутишь! — Не вставая, Толик дотянулся до шкафчика с соседской посудой, извлек оттуда большую красивую чашку и протянул Вове. — Клавкина? Я помню. Подаришь, не пожмотишься?

— Бери… — равнодушно произнес молодой человек, с трепетом ожидая начала серьезного разговора. Он отхлебнул горячего чаю, обжегся, но продолжал пить, затравленно поглядывая на Анатолия.

— Ну ладно, — отдохнув и отогревшись, произнес тот. — Завтра.

— Уже завтра?

— А че тянуть? Какая тебе разница — завтра, через месяц? Все равно же не отвертишься! А мне — чем скорее, тем лучше! Да я бы и сам сделал, ни секунды не медля, но, говорю, — на хрен ментам козырь в руки давать? Шурик… Жертва твоя, то есть наша… он всем говорил, что проблемы со мной… А сам он — точно божья коровка, врагов нет ни одного, имущества нет — ну ничего нет! Никто его даже случайно тюкнуть не может!

— Почему? А если так же, как с Клавкой, — предложил Вова. — Видимость ограбления, а?

— В случае с твоей теткой — все чисто, у нее же врагов не было! А если Шурика так же пришить, менты начнут версии отрабатывать, на меня точно выйдут — а там, глядишь, просекут, что алиби нет, да общие наши знакомые наговорят чего не следует…

— А в чем проблема-то?

— Ну, я у него бабок взял.

— Может, проще отдать? — вздохнул Владимир.

— У тебя лишние есть? Нет? Я так и думал. И вообще, ты в наши дела не лезь. Это вендетта, можно сказать, по-корсикански! Я считаю, что свои взял, потому как он еще раньше подставил меня сильно. А Шурик, естественно, другого мнения.

— А если просто — не отдавать, и все? — с надеждой спросил Вова. — Раз он — «божья коровка», значит, тебе и бояться нечего. Не пришлет к тебе «крышу». У меня гораздо круче было — и то разобрался без мокрухи…

— Пошел ты! — рассердился Толик. — Я тебя советником, что ли, нанял? Мои дела — это мои дела. С чего я тебе все подробности буду выкладывать? Достаточно того, что уже знаешь. Я принял решение убрать Шурика — так будь уж любезен! Как от тетушки избавиться — «Толик, ну помоги, друг!» А как должок возвращать — так в кусты?

Нахмурившись, сосед приподнялся и угрожающе посмотрел на Владимира. Тот сразу же пошел на попятную:

— Да нет, Толик, ты все не так понял! Я не отказываюсь, я просто хотел… просто подумал… вдруг…

— Хватит! — стукнул кулаком по столу Анатолий. — Думай лучше сейчас. Запоминай, слушай внимательно.

— Да, да… Я готов…

— Значит, так. Завтра где-то в десять я звоню своему корешку. Я у него храню кой-какие вещички… Он сидит дома и ждет, когда ты заскочишь и заберешь…

— Зачем такие сложности?

— Какие?

— Ну почему я должен куда-то ехать, что-то брать… Принес бы сам домой, а я бы уже отсюда…

— Дело об убийстве закрыто? А если ментам снова придет в их безмозглую башку сюда заявиться? Начнут рыться, копаться…

— Согласен. А твоего друга не удивляет, что ты у него дома камеру хранения устроил? И кстати, он знает, что я должен забрать и зачем?

— Ну, ты меня удивляешь, Вовчик! Приду эдак я к другу и скажу: «Посторожи пока, Севка, ствол, а то у меня стремно!» Не, я ему отдал дипломат, и все. Сказал, что для меня это — ценная вещь, а живу-то я в коммуналке, да и налет на днях был, попытка ограбления… ха-ха-ха… Нормально! Ему и в голову ничего не придет! А внутрь он не залезет — во-первых, я его хорошо знаю, потому и выбрал именно Севку, а во-вторых, там цифровой замок, так что запросто не откроешь. Ясно? Еще вопросы есть?

— Есть, — кивнул Владимир. — Дальше-то что?

— Дальше так же просто, — ухмыльнулся Анатолий. — Берешь дипломат, садишься в свою тачку, катишь на Васильевский. Тормозишь на набережной, открываешь и читаешь план действий. Элементарно!

— Ватсон! — продолжил Вова. — По-моему, как-то запарно. Почему именно на Васильевский? Может, сразу, как получу твой чемодан, тут же все прочитаю и начну осмысливать?

— Да не, это не принципиально, просто я, когда кумекал на эту тему, пришел к такому выводу. У Севки рядом с подъездом — опорный пункт. Ну откроешь ты дипломат, а тут мало ли мент какой мимо пройдет, ствол засечет — и все! Конец, крышка! И мне, и тебе! Так что гораздо спокойнее — кати сразу к месту боевых действий, там во все и врубишься.

— Логично. Шурик твой на Васильевском, как я понимаю, живет?

— Да. Сподручнее, удобнее именно там всю информацию получить. В дипломате точная карта — в какой двор зайти, и записка, что сказать, как сделать… Его дом уже почти расселен, так что на лестнице тебе никто не попадется. Когда скажешь, что от меня с деньгами, — он сразу тебя впустит. Не на пороге же пересчитывать? Ха! Он даже не догадается, что вместо бабок я ему пулю приготовил!

— Хорошо, — покачал головой молодой человек. — Хорошо, что дом не жилой. Но пистолет все же с глушителем?

— Ясное дело! Войдешь, откроешь дипломат, будто бы там деньги, и все! Дело техники. Главное, не тянуть, не говорить речей, как в кино, а сразу — наводи и бей!

Владимир задумчиво кивнул.

— Да брось ты маяться! — воскликнул Толик. — Мне с твоей теткой куда сложнее было! Мнительная, зараза! Знаешь, сколько я тут парился, уговаривая ее из комнаты выползти?

— А он один дома будет? Вдруг гости у него? — нахмурился Вова.

— Один! Он одинокий и нелюдимый — наверняка один, он же завсегда один сидит! — втолковывал сосед.

— Ну ладно… Еще что-нибудь?

— Тебе мало? Все. Гуляй. До завтра — свободен. Да и после того — ха-ха-ха! Совершенно свободен! За час все обернешь, и ноу проблем!

— Скорей бы все кончилось, — мрачно произнес Вова.

— Скоро. Очень скоро все кончится, — ответил Толик, сделав упор на слове «все».

Позавтракав, Мария Даниловна примостилась на широком подоконнике в своей комнате и пристально уставилась на окна соседнего флигеля. Это вошло уже у нее в привычку, хотя до сих пор визуальное наблюдение результатов не дало. Она сидела, курила и размышляла: «Как же дальше все это раскручивать? Эх… Точно ведь без помощи Петрухи не обойтись, а что с того? Болтается неизвестно где, и никак я не могу ему выложить информацию… Звоню-звоню, скоро уже диск, наверное, сломается… И каждый раз — одно и то же. На работе сообщают, что он отсутствует. И как ни уточняешь — „на трупе“ да „на трупе“. Как это понимать? Все на одном и том же или же люди мрут направо-налево, и именно на его территории? Скорее всего, он сидит у себя в кабинете и посмеивается. Да, точно так! А по телефону просит передавать, что его нет. Для меня. Надоело ему, выходит, преступников ловить. К тому же он еще не знает, что я его решила наследником оставить! Значит, и нет ему особого интереса со мной общаться… Н-да… Насчет наследства тогда придется хорошенько подумать… Ведь дружба, окрашенная корыстными перспективами для него и загробными — для меня, как-то не привлекает…

А домой сколько раз звонила! И так же без толку. Этот хитрец поставил у себя автоответчик… Так возмутительно развязно записался! „Это сами знаете кто, и я сами знаете где… А с вами вообще разговаривает автосекретарь, так что потрудитесь оставить сообщение после писка!“ С ума сойти! После этого его „писка“ так и хочется пискнуть, а не серьезное дело изложить! Ну ладно, я смирилась, оставила сообщение… И что, он перезвонил? Дудки!»

Мария Даниловна встала, в сердцах задернула занавеску и направилась в коридор.

«Так и поступлю! Застукаю его прямо на рабочем месте — никуда, голубчик, не денется! Мог бы хоть раз позвонить за это время… Хотя… А если я напрасно на него сержусь? Я ведь и сама хороша! То болтаюсь по городу в погоне за призраками, то просто не подхожу к телефону, когда неохота… Вот бы и мне автоответчик завести! Да… Не будь соседей… Они-то враз сломают… Да где же она?»

Сухова сердито притопнула ногой. Варежка, столь необходимая для выхода на улицу в зимнее время, упорно не желала находиться. Правая лежала в кармане пальто, а ее левая сестрица куда-то запропастилась.

«Тут вроде бы я всюду посмотрела… — нахмурилась Мария Даниловна. — Значит, посеяла на улице. Вчера. Днем, когда следила. После этого я сидела дома, никуда не выходя. Так. Но где же? В Юсуповском? Помнится, я там порядком замерзла… Нет, тогда еще обе варежки были на месте. Значит, позже. В процессе погони. Не уверена, но может статься, что там, на Гороховой… Когда он в подъезд нырнул, а я его ждала. Полезла за зажигалкой, сняла, чтобы чиркнуть… Точно! Потом же я в троллейбус села, и сразу домой! Вот оно что! Конечно, можно взять и запасные, но почему бы не попытаться поискать там, где оставила? Нередко добрые люди находят потерянную варежку и, так как одна она никому не нужна, кладут повыше — на чье-нибудь окно, за трубу… Не такие уж, выходит, добрые… Лежи, допустим, две варежки — обязательно бы взяли… Ну ладно, некогда морализировать… В путь! Кто ищет, тот всегда найдет!.. Да? Даже в том случае, если прохожий унес находку домой? Так, про запас? Да ну меня! Обязательно настроение испорчу, если никого рядом нет, так хоть самой себе. Ну и характер…»

Мария Даниловна поспешила на Гороховую улицу.

Она без труда узнала нужный дворик. Внимательно оглядев все трубы и подоконники, пенсионерка Сухова разочарованно вздохнула и похвалила себя за предусмотрительно захваченную пару рукавиц. Она вышла на улицу и принялась ее осматривать.

Чуть впереди она увидела какое-то яркое, непонятной формы пятно, расположенное за урной, и, решив, что оно вполне может быть предметом ее поисков, бросилась к нему.

Путь оказался не так прост, как она думала. Поскользнувшись, пенсионерка Сухова упала на тротуар.

Самое обидное было то, что пятно при более близком рассмотрении ничего общего с потерянной варежкой не имело. Увлеченная поисками, Мария Даниловна даже умудрилась забыть, что потеряла коричневую рукавицу, а побежала к фантику ярко-желтого цвета. Ругая свою неосторожность и забывчивость, Сухова медленно поднялась и хотела было пойти, но почувствовала резкую боль в ноге. Хромая, она сделала несколько шагов и привалилась к стене дома. В этот момент из арки вышел человек, и Мария Даниловна, узнав его, радостно крикнула:

— Владимир! Володя! Вова! Вовочка!

Мужчина недоуменно оглянулся, нахмурился, пытаясь вспомнить, видел ли он когда-либо эту женщину, зовущую его как своего старого знакомого. Не придя к какому-либо определенному выводу, он вознамерился было идти дальше, но Мария Даниловна, от которой не ускользнуло, что в руках мужчины был тот самый дипломат, с новыми силами продолжала взывать:

— Владимир! Пожалуйста, помогите мне!

— Мария… м-м-м? — неуверенно обратился он к пожилой женщине.

— Мария Даниловна! — закивала та. — Я на днях у вас дома на поминках была! Мы с вашей тетей дружили!

То ли некстати встреченная знакомая, то ли воспоминание о тете подействовали на Владимира: лицо его омрачилось, но уйти он уже не мог.

— Вам плохо? — произнес он.

— Да! Представляете, упала, поскользнулась… То есть наоборот — поскользнулась сначала, а только затем упала! — защебетала пенсионерка Сухова. — Вы не могли бы меня проводить?

«„Какая наглость!“ — должен подумать он! — мелькнуло у нее в голове. — По крайней мере, я бы на его месте только так бы и подумала! Вот пошлет меня сейчас подальше… А дипломат… уедет в неизвестном направлении… Нужно настаивать! Взывать! Давить на жалость!»

«Какая наглость! — одновременно с ней подумал Вова. — Нет, ну надо же — „Проводите“! Делать больше нечего! От одной тетки избавился, так теперь что же, всю жизнь ее ровесницам помогать? Ну нет! Однако… Убегу я сейчас… А она затеет скандал… Мало того что всему дому насплетничает… Это-то мне безразлично… Но вдруг в милицию пожалуется? С нее станется… А они обратят на меня пристальное внимание… Копнут… Допрашивать будут… Я не выдержу… Методы-то у них…»

— Пожалуйста! Ну хоть до остановки! — жалобно настаивала Мария Даниловна. — А там, надеюсь, попадутся добрые люди, помогут выйти, может быть, кто-то и до дома сопроводит… Вдруг…

— Ну ладно, — принял решение Владимир. — Я на машине. Но очень тороплюсь. В принципе могу вас подбросить до канала, а там уж совсем рядом, доберетесь как-нибудь? Я бы и сам вас довел, но, извините, пожалуйста, очень, очень спешу…

— До канала! Чудесно! — воскликнула Мария Даниловна. — Куда сейчас?

Охнув, она оторвалась от стены и вопросительно взглянула на Вову. Тот, крепко сжимая дипломат в одной руке, другой заботливо подхватил пожилую женщину, проводил до машины и усадил внутрь.

Они поехали. До канала Грибоедова было совсем недалеко, и пенсионерка Сухова судорожно перебирала в голове варианты своих действий, но ничего толкового не могла придумать. Она решила во что бы то ни стало завладеть дипломатом, но как осуществить этот план — она не знала.

«Можно опрыскать его из газового баллончика… — размышляла Мария Даниловна. — Нет, не сейчас, конечно, а как только остановит машину. Хорошо. Но рискованно. Временная победа может обернуться продолжительным поражением. Что, если он заявит в милицию, когда очухается? Нет, связываться с милицией совсем некстати. Или даже еще хуже… Например, чемоданчик набит деньгами мафии… Какая там милиция! Они же меня без суда и следствия… Но не могу же я вот так просто выйти и остаться ни с чем? Если бы удалось стащить этот дипломат как бы случайно, без насилия с моей стороны… Всегда можно будет отвертеться, мол, ошиблась, приняла за свой… Вряд ли мафия меня тюкнет! По крайней мере будем надеяться, что вряд ли… Сыграть эдакую рассеянную дурочку… Или клептоманку… Да… Похоже, это все, что остается. Значит, нужно как-то отвлечь его внимание при выходе из машины… Дипломат спрячу под пальто… Расстегну его заранее… А там — сразу в проходной, ныряю и скрываюсь! Следы-то заметать я умею! И бежать можно не домой, а куда-нибудь к знакомым… Там и решу, что буду делать дальше. Во всяком случае, ничего иного в голову не приходит. Эх, была не была!»

Мария Даниловна, набравшись мужества, приготовилась к решающему моменту операции. Машина уже пересекала Садовую, еще несколько секунд — и Владимир должен был затормозить, избавляясь от непрошеной пассажирки…

Он остановился раньше, чем планировал, подчиняясь жесту сотрудника ГАИ. Закусив от волнения губу, Владимир опустил стекло и приготовился к разговору с милиционером.

Тот не спеша подошел к машине; сквозь зубы, так, что ни Вова, ни тем более Мария Даниловна не разобрали ни слова, представился… Водитель явно волновался, и это не ускользнуло от милиционера. Он молча протянул руку. Владимир немедленно достал документы и передал ему. Так же молча сотрудник ГАИ дал понять, что водителю необходимо выйти и проследовать за ним в служебную машину.

Возможно, что дальнейшие события были гораздо более насыщены звуками, репликами, вопросами и объяснениями… Все это совершенно не интересовало пенсионерку Сухову. Радуясь столь удачному подспорью и решив, что оно послано ей небом, благословляющим на продолжение расследования, Мария Даниловна незаметно покинула машину Владимира, предоставив тому в одиночестве решать свои проблемы. Под полой пальто у нее скрывался дипломат…

«Домой все же опасно…» — здраво рассудила Мария Даниловна. Она зашла в какой-то подъезд, поднялась на несколько этажей и выложила на подоконник похищенный дипломат.

Внимательно осмотрев его, пожилая женщина поняла, что просто, без усилий, его не открыть, а ковырять ключами — единственными острыми предметами, нашедшимися в сумочке, — стоя притом в чужом холодном подъезде и ежеминутно рискуя быть обнаруженной, она не хотела. К тому же пенсионерке Суховой пришла в голову неожиданная мысль.

«Деньги… Конечно, хорошо бы там были деньги… Поделим пополам с Петрухой… Нет, почему это — пополам? Я все проворачивай, мерзни, подвергайся опасности — а ему ни за что половину? Тридцати… Нет, даже двадцати пяти процентов за глаза и за уши ему хватит! Ну вот. Поделим по-братски, а он за это Вовку засудит, посадят лет на… дцать!

Мечты, мечты… К тому же если он невиновен… С чего это я такая кровожадная? Деньги так действуют? Мелко, недостойно… — Мария Даниловна укоризненно покачала головой. — Да еще вдруг там все — в стодолларовых купюрах? В старых, зеленых? А с Нового года, до которого остался-то месяц, говорят, зеленые отменяются… Нужно будет их на розовые менять… Или срочно тратить… Что мне нужно? Во-первых, микроволновка. Во-вторых, телефон проведу в комнату. Куплю личный номер, поставлю автоответчик… Запишу тоже что-нибудь веселенькое, не хуже, чем у Алексеева. Например: „Ага! Думали, что я дома? А меня-то и нет! Так что после писка…“ Нет, какое-то корявое слово… У меня есть редактор знакомый, не забыть проконсультироваться. В третьих, куплю…

Опять я за свое! Ну что за глупости! Делю не просто шкуру неубитого медведя, а еще хуже: шкуру убитого, у которого осталась семья, жаждущая мести… Нет, лучше бы там не было денег! А то искушение почище „Рафаэлло“… „Рафаэлло“, впрочем, тоже куплю, а то так дорого, с пенсии не могу себе позволить…

Бомба! Вот что остановило меня с самого начала! Будь там деньги, я бы, наверное, зубами разгрызла кожу… Но ведь бомба — вполне реально! Помнится, совсем недавно, в аэропорту, когда я летела в… нет, кажется, уже из Египта… Неважно! Поставила я чемоданчик, а потом что-то меня отвлекло, я отошла… Хватилась — где вещи? Не видать! Бегаю по залу, ищу, соображаю, когда я в последний раз была с чемоданом… И вдруг — в людном-то аэропорту! — пустое пространство. Стоит преспокойненько мой багаж, одинокий-одинокий, а неподалеку служащие суетятся… Наверняка саперов уже вызвали… Конечно, чемодан без хозяина в наше время — ничего, кроме бомбы, в голову и не придет! И вот смеху-то было, когда я, растолкав зевак, подошла и взяла его! На меня как на камикадзе смотрели! Жаль, орден за героизм не дали…

К чему это я? А, ну у нас-то криминогенная обстановка почище, чем в любой стране мира! Значит, здесь легко может оказаться бомба. Не тикает?»

Мария Даниловна осторожно прислонила ухо к дипломату, но, как ни старалась, ничего не услышала.

«Это ничего не меняет! — решила она. — Тикают бомбы, когда они поставлены на определенное время. А бывают и другие, например срабатывающие при открытии… Или с дистанционным управлением!»

От озарившей ее догадки пожилая женщина похолодела и машинально отпрянула в сторону.

Взрыва, разумеется, не последовало. На площадке верхнего этажа кто-то хлопнул дверью, послышались шаги…

«Ну, — не долго думая, приняла решение Сухова, — будем надеяться, что здесь не бомба. Да чушь, с какой стати! Конечно, здесь или деньги, или оружие! Ну на худой конец наркотики!»

Она взяла дипломат и поспешила вниз, не желая попадаться на глаза жильцам этого дома. В раздражении вернувшись в машину, Владимир завел ее и поехал дальше, к не радующей его цели. Он был необычайно зол и на неожиданную задержку, отнявшую столько времени, и на непредвиденные вследствие того расходы, и вообще на полосу неудач, в которую, похоже, вошла его жизнь. Единственное, что хоть немного утешало Вову, было избавление от надоевшей тетки, однако и это создавало проблемы, повергшие его в уныние.

Застряв в пробке на пересечении Гороховой и Адмиралтейского проспекта, Владимир закурил, бросил взгляд на сиденье, где должен был лежать дипломат, и похолодел.

Дипломата на месте не было. Он помотал головой, не веря глазам своим, затем убедил себя в том, что этого просто не может быть, и нагнулся, ища на полу…

Позади засигналили недовольные водители. Владимир нехотя оторвался от поисков в салоне, быстро оценил транспортную ситуацию и тронулся с места, не переставая ломать голову над пропажей. Он мчался к Васильевскому острову, все еще надеясь на чудо, рассчитывая в спокойной обстановке найти упавший, как он думал, дипломат…

Прошел час. Салон был обыскан до последнего сантиметра. Попалась даже записная книжка, исчезнувшая около года назад, что повлекло тогда за собой неприятности… Дипломат не обнаружился. Владимир терзался в поисках ответа: то ли его украла пожилая женщина, что казалось ему самым невероятным вариантом; то ли он выронил этот ценный предмет еще до ее посадки в машину; то ли исчезновение дипломата явилось результатом четкой, до мелочей продуманной операции, осуществленной милиционерами, один из которых отвлекал его внимание, в то время как другой извлек дипломат из машины…

В отчаянии молодой человек завел мотор и ринулся вперед, не имея еще пока определенных планов, перебирая в голове друзей, которые могли бы приютить его в эту трудную минуту… К объяснениям с соседом Вова был не готов…

Анатолий вернулся домой. Он устал и замерз.

Поставив на газ чайник, он уселся на табурет и ухмыльнулся: «Да… Удивил я сегодня Тоньку… Явился с утра, цветочки принес, с тещей бывшей вежливо побазарил, дочку гулять вытащил… То дозваться не могли, а то — нате вам, принимайте папку дорогого! Небось Тонька-то решила, что я снова мириться задумал… Пускай, пускай… жалко, что ли? Главное, что не только они — почитай, все Красное Село меня с Ленкой видело! Со всеми соседкам поздоровался, погоду, цены обсудили… А из Красного попробуй-ка на Васильевском окажись! Как ни крути, менты не притянут! Далековато, даже на тачке не обернуться! Хорошо я все рассчитал…»

Толик посмотрел на часы, задумчиво повел головой и с чашкой горячего чая направился в комнату. Там он включил телевизор и, пропустив мимо ушей очередной ненавязчивый рекламный блок, в нетерпении воззрился на экран.

— В эфире — Информ-ТВ, новости из Петербурга, — весело защебетала диктор.

«Ну… Ну же! — напрягся Толик. — Осточертели ваши переговоры-перемирия! К событиям в городе переходи!»

— Светская хроника… — беззаботно сообщила диктор.

«По хрен! — разозлился Анатолий. — Открыли выставку, закрыли выставку… Неужто ничего поинтереснее не произошло?»

— Наш следующий выпуск… — прозвучало с экрана.

«Да уж посмотрим, не сомневайся! — мысленно ответил ей Толик. — Блин! Неужели я где-то облажался? Если все прошло по плану… А иначе и быть не могло! Не такой же Вовка дурак, чтоб чемодан ментам снести! Я же его из-под земли достану! Даже если мне срок вкатают, а он отмажется! Выйду и замочу, и он-то это прекрасно должен был понять! Нет, что-то не то… Может быть… Да, скорее всего так! Этот взрыв — недостаточно важное событие в масштабах города! Я-то вообразил, что все средства массовой информации тут же раструбят: „Взрыв на Васильевском… Мелкий предприниматель взорвался в своей машине… Следствие установило, что покойный имел неоплаченные долги…“ Ну да! Взорвался, и все. Раз журналистов в тот момент рядом не оказалось, с чего бы им репортаж делать? Ну я дурак! Надо было „Шурика“ на Чапыгина поселить, рядом с телецентром…

А теперь тогда что? Да ничего! Жить, как жил. Ничего не видел, ничего не знаю! Ушел сосед с утра. Куда ушел, зачем ушел? Мне не докладывал! Менты должны быстро личность установить, значит, рано или поздно сюда заявятся. А я — ни при чем! Это у Вовки заморочки, долги, бизнес… Покрутят, покрутят — и на глухарь все сведут. А мне все же не стоит время терять… Где же Ленкино свидетельство о рождении? У меня или у Тоньки? Пойду погляжу…»

Толик подошел к секретеру и принялся перебирать бумаги.

«На неделе в жилконтору сбегать… Все формы вовремя взять… Справки, документы… Сколько их потребуется, чтобы квартиру на себя оформить! Совок, бюрократы… Хорошо, что дочка со мной прописана, — всяко комнату ихнюю нам дадут, никуда не денутся! Кому ж еще? Мы ж с ней разнополые! Вот и будет Ленке приданое, а пока подрастет — я тут хозяин, все ж таки двухкомнатная, пусть малогабаритная, зато в центре… В кухне точно угол отгорожу, ванну втисну, назло Клавке-стерве! Плиту перенесу, моечку поставлю, кафелечек поклею… Или на большую в новостройке поменять, подумаю…

Повезло так повезло, ничего не скажешь! Ни Клавкину, ни тем более Вовкину смерть на меня не повесишь. А он, дурак, купился! „Шурик“, долги! Ха-ха-ха! Открыл, надо думать, дипломат без свидетелей… „Инструкция…“ А там — бах-бух! Надеюсь, что не обманул тот мужик, все сработало… Ура!»

…Пока Анатолий улыбался радужным перспективам, Владимир в компании одного из друзей заливал свои проблемы водкой…

Довольная Мария Даниловна вышла из рентгеновского кабинета, в котором работала одна из ее бывших учениц.

Пенсионерка Сухова была и удовлетворена и вместе с тем несколько обеспокоена результатом исследования. Немного подумав, Мария Даниловна подошла к окну и еще раз взглянула на снимок.

В правильном прямоугольничке дипломата четко угадывалась ручная граната, так называемая «лимонка», от которой тянулись какие-то веревочки или проводки.

«Что это? — размышляла Сухова. — Зачем? Торговля оружием? Вряд ли… Из-за одной „лимонки“ целый дипломат тащить? Маловероятно… Но тогда получается, что Анатолий… Неужели? Надо все хорошенько осмыслить… Хотя однозначно — все улики против него… Н-да… А что же мне делать? Петруха! Только он теперь подскажет выход…»

— Плохи дела? — участливо обратился к Марии Даниловне один из посетителей поликлиники, мужчина пенсионного возраста, заметив, с каким удрученным лицом Сухова убрала в сумочку снимок.

— Угу, — пробурчала она, не желая вдаваться в подробности.

— Не волнуйтесь! — воскликнул мужчина. — Еще ничего не значит! Во-первых, запросто могли снимки перепутать! Во-вторых, часто так бывает: врачи говорят, что осталось жить, допустим, год, а человек мобилизует все резервы и перешагивает этот порог! Доктора только руками разводят, а он живет и живет! Вон взять хоть мою тещу — девятьсот первого года рождения, уж чего только у нее не нашли, а она, представьте себе, даже не собирается помирать! И никакая зараза ее не возьмет! — Последние слова собеседник выкрикнул сердито. Но Марию Даниловну мало интересовала его антипатия к пышущей здоровьем теще. Мысль ее уцепилась за предположение об ошибке; она задумчиво повторила:

— Снимки, говорите, перепутали?

— Да, да, бывает! Что там у вас? Затемнение? Патология в легочных полях?

— Спасибо, я, пожалуй, пойду, — резко пожала плечами Сухова, вовремя сообразив, что показывать снимок незнакомому человеку незачем, да и рискованно; а надежда на то, что кто-то из пациентов поликлиники носит в легких «лимонку» и именно его снимок попал к ней по ошибке, была достаточно невероятна даже для смелой фантазии Марии Даниловны.

Она поймала такси, решив, что промедление может быть смерти подобно, и поспешила разыскивать оперуполномоченного Алексеева.

По дороге машина несколько раз останавливалась, пожилая женщина подбегала к телефону-автомату, надеясь дозвониться до Петрухи, но все было безуспешно. На работе сообщили, что у него сегодня выходной день, а дома на звонок отвечал автоответчик, веселым Петрухиным голосом извещавший, что «сами знаете кто» находится «сами знаете где».

Пенсионерка Сухова не имела даже отдаленного представления о том, где искать Алексеева, и такси просто мчалось к Сенной.

Попросив водителя затормозить возле очередного автомата, Сухова выскочила, сжимая в руке последний жетон, ругая при этом безудержно щелкающий счетчик, праздного Петруху, его безответственного автосекретаря и прочие неприятности жизни вообще. Она подбежала к автомату, опустила жетон в щель и принялась накручивать диск, пожелав Алексееву провалиться вместе со своим выходным днем…

Раздались короткие гудки, но и пожелание пенсионерки Суховой отчасти осуществилось. Жетон, очевидно приняв гнев пожилой женщины на свой счет, провалился в недра телефона, и извлечь его оттуда не представлялось возможным.

— Ну что за день! — в сердцах выкрикнула Мария Даниловна.

Покопавшись в сумочке, она достала мятую купюру и устремилась вперед, заметив на довольно пустынной улице прохожего. На возмущенные выкрики шофера, решившего, что пассажирка собирается удалиться, не оплатив проезд, она не обратила внимания.

— Молодой человек! Пожалуйста! — вложив в голос максимум надежды, крикнула Мария Даниловна. Интонации получились столь жалобными, что любой, даже самый бессердечный прохожий остановился бы, подумав, что речь идет по меньшей мере о жизни и смерти.

Любой, но не оперуполномоченный Алексеев, который, разумеется, узнал свою знакомую, но застыл на месте только по причине неожиданной встречи, не сомневаясь, что Мария Даниловна сейчас попросит какой-нибудь пустяк.

— Здравствуйте! Какими судьбами? — шагнул он навстречу.

Пенсионерка Сухова хлопала глазами от изумления, впрочем недолго. Удача в течение всего дня явно сопутствовала ей, несмотря даже на то, что Мария Даниловна не хотела это признавать. Петруха — тот, кого она, казалось бы безуспешно, пыталась найти, стоял перед нею; но главное — дипломат, загруженный важными и опасными уликами, находился у пожилой женщины, поскольку она не могла оставить его в машине даже на время своих коротких пробежек к телефону.

«А рубль в сегодняшней программе… то есть на счетчике в такси, — вспомнила Сухова, — равен семи с половиной тысячам! С ума сойти можно! Что я, Рокфеллер, что ли? Русская, да не новая! Озверел этот таксопарк — такие деньги заламывать! И всего-то проехала из Гавани к Сенной… А сумма — ого-го! Что ж меня связывает с шофером? Да ничего, кроме моего недовольства относительно платы за проезд! Ну, о нем он сейчас и сам догадается!»

— Вперед! Срочно! Вопрос жизни и смерти! — зловещим шепотом крикнула Мария Даниловна и придала лицу столь решительное выражение, что хорошо знавший ее Алексеев немедленно послушался и бросился вдогонку Суховой, удаляющейся с редкой в ее годы скоростью.

— Туда, а затем туда! — обернувшись, сообщила она Петрухе и скрылась в проходном подъезде. Алексеев четко выполнил указания.

Нерасторопному шоферу, оставшемуся ни с чем, предстояло угадать, в какую из дверей нырнули еще секунду назад бывшие в поле зрения люди… Озираясь, он обошел двор, заглянул во все подъезды, но так ничего и не узнал, да и время было безвозвратно упущено…

…Пробежав пару кварталов, пользуясь только проходными дворами, о существовании многих из которых догадывались только коренные жители района, пенсионерка Сухова и Алексеев остановились, тяжело дыша.

— Все? Опасность миновала? — выдавил Петруха.

— Да… Если только на улицу не выйдем…

— А что на улице? — уже спокойно произнес опер.

— Ну… Город-то маленький! Мало ли он как раз будет ехать и случайно меня заметит… Уф-ф-ф!

— Кто? Да что случилось?

— Случилось? — задумчиво переспросила Мария Даниловна. — Случилось страшное!

— Да ну? — начал терять терпение Петруха. — А все же?! А то, извините, у меня вообще-то дела были… Может, отпустите?

— Дела? — чуть не подпрыгнула на месте Сухова. — Какие могут быть дела, когда одно преступление совершилось, а другое я предотвратила и теперь не знаю, что с этим делать! «Дела»!

— Значит, за вами гонится преступник, расстроенный тем, что вы ему помешали? — осведомился Петруха.

— Интересно, — ушла от ответа Сухова. — Отсюда куда ближе будет — к вам или ко мне?

— До меня здесь два шага… Что? С какой стати?

— Нужно срочно обсудить одно дело! Промедление смерти подобно! — таинственно произнесла Мария Даниловна. — К вам так к вам, я не возражаю. Только обязательно куда-то надо, а то я замерзла. Целый день на свежем воздухе — знаете, даже как-то надоело…

— Ну и ну! — покачал головой, поражаясь ее наглости, опер.

— Идемте же! — настаивала Сухова, и Алексеев согласился.

— Я сильно ваш выход испортила? — миролюбиво спросила по дороге спутница.

— Ну… так… — повел плечом Петруха.

— А куда вы собирались, если не секрет?

— Да так, пустяки… В баню, — чуть смущенно признался Алексеев.

— Действительно, пустяки…

Петруха хмыкнул, ожидая другого ответа. Между тем они подошли к его дому.

Зайдя в квартиру, Мария Даниловна сняла верхнюю одежду, умудрившись при этом ни на секунду не расстаться с дипломатом.

Алексеев, с удивлением взиравший на ее манипуляции с рукавами и шнурками, восхищенно заметил:

— Класс!

— Вы о чем?

— Да все о том же… — вздохнул хозяин. — А в чемоданчике у вас что, позвольте полюбопытствовать?

— Позволить? Не позволить? — размышляла вслух гостья. — Нет уж! Сначала покормите, только побыстрее! Всему свое время! Расскажу, едва утолю первый голод.

— И много их у вас?

— Что, простите?

— Ну… — замялся Алексеев. — Как вам сказать? Насколько плотно вы решили у меня отобедать?

— А что? Законы гостеприимства в этом доме не выполняются? — нахмурилась пенсионерка Сухова. — Ах да, как я могла забыть! В Уголовном кодексе же таких законов нет!

— В Кодексе вообще законов нет, — усмехнулся опер. — Там статьи, насколько я помню.

— Тогда в чем же дело? — спросила Мария Даниловна и, отчаявшись дождаться приглашения, решительно прошла к столу и села.

— Так ведь пост! — с сокрушением сказал Петруха.

— И вы… голодаете? — ужаснулась пожилая женщина, расстраиваясь скорее оттого, что отощавший и обессиленный Алексеев вряд ли сможет помочь ей обезвредить преступников.

— Нет, не голодаю, конечно, но ни мяса, ни сыра с колбасой не могу вам предложить…

— Ну, давайте тогда то, что Бог послал! — разрешила гостья.

— Как хотите, — улыбнулся Петруха и выставил на стол большую миску с мелко нарезанной сырой капустой.

Мария Даниловна приподнялась, пытаясь заглянуть в холодильник, но не преуспела в этом. Поколебавшись мгновение, хозяин добавил к угощению еще одну миску — с чем-то белым, издающим резкий запах.

— Ну, милости прошу! — повел он рукой и, перекрестившись, приступил к еде.

— Это, простите, что? — нахмурилась Мария Даниловна.

— Капуста, — хрустя, пояснил Петруха.

— Да вижу, что капуста! А… рыбка? Икорка? Хотя бы масло! — взмолилась Мария Даниловна.

— Только не сегодня. И вообще, когда я ем — я лично глух и нем! — стараясь не чавкать, сообщил Алексеев.

— Нет уж, погодите! — возмутилась Сухова. — Я прекрасно осведомлена! Кроме мяса и молока, еще же полно продуктов! Рыба вареная; рыба сушеная; рыба, наконец, вяленая! В консервах, если на то пошло! Масло подсолнечное, кукурузное, оливковое! И даже шоколадный крем «Алиса»! Только растительные ингредиенты — я специально уточняла!

— Согласен, — кивнул Петруха. — Я же говорю — только не сегодня. Чаю налить?

— С сухарями?

— Конечно.

— Налейте… — пробурчала Мария Даниловна. — Так что сегодня? Почему?

— Если не случится никакого праздника, то в понедельник, среду и пяток назначается сухоядение, а во вторник и четверток разрешается вино и елей.

— Н-да? — с сомнением покачала головой гостья.

— Да. Это не я придумал. Ну так что ваш червячок? Заморили вы его? Пора бы рассказать, по какой причине я остался, простите за шокирующие подробности, немытый!

— «Червячок»! Вы себя заморите! — печально произнесла Сухова. — Ладно. Я, как плюралист, не стану комментировать ваш религиозный фанатизм…

Алексеев угрюмо смотрел на нее, и Мария Даниловна, не развивая последнюю мысль, перешла наконец к сути дела:

— Помните убийство Клавдии Федоровны Борисовой из нашего дома, ну, пару дней назад?

— Смутно… Ну вроде помню… Допустим. А что?

— Не «допустим»! — возмутилась пожилая женщина. — А уж постарайтесь все детально припомнить! Это важно!

— Ну помню, помню, — проворчал опер. — Квартирные воришки фомкой в нее запустили. А вам удалось узнать что-то еще?

— Мне многое удалось узнать. И теперь я уже не уверена, что воришки вообще были! Скорее всего, убийца — ее племянник, или сосед, или даже они оба!

— Оригинально! И что же вас натолкнуло на такой вывод?

— Натолкнуло? Кажется, поминки!

— Они напились и признались? — скептически произнес Петруха.

— Нет. Мне с самого начала показалось нелепым — зачем им нужно было устраивать поминки?

— Языческие пережитки, что и говорить, — кивнул Алексеев. — Зеркала, задернутые тряпкой; стопочка для усопшей… Так?

— Так… Не в том дело! Посудите сами: если два мужика хотят напиться, тем более что и повод есть, зачем они будут приглашать двух немолодых подруг покойной? В компанию мы им явно не годимся, умершей тетке если и небезразлично, кто о ней помнит, так ее же мнение в расчет не берется! Родственников у Клавы не осталось, значит, никто не мог обязать их выставлять угощение — «за упокой»… Вот, как ни крути, и выходит, что оба соучастника нарочно, чтобы не вызывать кривотолков, устроили показательное выступление на тему бесконечной скорби…

— Н-да… — устало вздохнул Петруха. — Ну вы и нагородили!

— Я? Нагородила? — возмутилась пенсионерка Сухова. — Я для вас же стараюсь, вы ведь за «глухаря» это дело держите, а мы вместе с вами раскроем его… Чем это так пахнет? — не выдержала она, в продолжение всего разговора принюхиваясь и морща нос.

— Пахнет все-таки? — расстроился хозяин. — Извините…

Он, печально покачав головой, будто прощаясь, дотянулся до миски с чем-то непонятным белого цвета и резко опрокинул ее над мусорным ведром, после чего плотно прикрыл его крышкой.

— Редька, — сообщил он. — Приготовил на той неделе, да как-то не пошла… Выходит, что кулинар из меня так себе…

— Главное, чтобы сыщик из вас был хороший! — назидательно сказана Мария Даниловна.

— Ну так о чем мы? О поминках?

— Нет, ну поминки — это как отправная точка! Я задумалась, пришла к выводу, что оба они — и Толик, и Вова — крайне подозрительны, начала следить, и вот результат, — Сухова гордо сверкнула глазами и эффектно постучала пальцем по дипломату, но вдруг, вспомнив о его содержимом, вздрогнула и резко отдернула руку.

— Что там у вас? — усмехнулся опер. — Вы так испуганно выглядите… Бомба?

— Ага, — кивнула Мария Даниловна и закурила.

— Да… да вы что! Вы… мне… бомбу принесли? Вот спасибо! Давайте разворотим мою квартиру, может, мне государство тогда получше выделит, с раздельным санузлом? А? Как вы думаете?

— Ну уж нет! Тогда я ее у себя в комнате взорву — чтоб из коммуналки выехать!

— Ну ладно. Шутки — шутками, а я что-то перестал понимать. Объясняйте, в чем дело!

Бережно отложив дипломат в сторону, Мария Даниловна продемонстрировала снимок того, что у него внутри, и в общих чертах сказала, каким образом она напала на след преступников. В ее кратком повествовании нашлось место для упоминания о потерянной варежке и ушибленной ноге, но сообщить о неуплате по счетчику такси она не сочла нужным.

— Понятненько… Квартирный вопрос, выходит, их испортил… — выслушав, задумчиво протянул Алексеев. — Теперь я понимаю, почему мы так бежали…

— Понимаете? — ужаснулась Сухова.

— Он же мог за вами гнаться! Отобрал бы дипломат и довершил бы свое черное дело…

— Да нет, он уже далеко…

— Кто далеко?

— Владимир…

— Тогда… Ну-ка выкладывайте все!

— Придется… — потупилась пенсионерка Сухова. — Только сначала дайте мне слово, что не рассердитесь!

— Не дам! — отрезал опер.

— Я так и знала… — не удивилась та. — В общем, я не заплатила таксисту. Возмутительно — такие деньги с пожилых людей брать! Он бы еще небось на чай запросил! Нужно скидку на проезд в такси делать! Пускай депутаты внесут такое предложение — пенсионерам такси бесплатно! А? Как вы считаете?

— Сказал бы я вам, как я считаю… — Тяжело вздохнув, Петруха все же воздержался от комментариев. — Ну что с вами делать? А если он мне же оставит заявление о вас? Прикажете покрывать?

— Конечно! Это же полнейшее безобразие! С нашими-то пенсиями… Не слыхали, не собираются ли их увеличивать?

— Не в курсе… Кандидаты в депутаты чего только не обещают, это слыхал.

— А вы, кстати, за кого голосовать будете?

— Я? — переспросил Алексеев. — Ни за кого. Я вообще не пойду — на фиг нужно?

— Что? Да как у вас только язык повернулся? Такая гражданская несознательность! — искренне возмутилась пенсионерка Сухова. — Ведь наше с вами будущее от этого зависит!

— Да? — скептически произнес Петруха. — Не знаю, не знаю. Я сколько раз ни ходил на выборы — ну никогда не совпадало! За кого ни проголосую — обязательно пройдет другой кандидат!

И что же теперь, как прикажете считать? Если, допустим, я вообще против института президентского правления как такового, я за монархию — ну и что? Народ выбрал все-таки президента! Что же, мне полностью игнорировать этот факт? Считать, что в России президента нет? Глупо… Так и теперь — не вижу никакого смысла, все равно мой выбор не совпадает с выбором большинства… Такой уж я оригинальный человек! А вы, как я полагаю, приняли решение?

— Конечно! — гордо ответила Мария Даниловна. — Я буду голосовать за Партию любителей пива!

— Потрясающе! — хмыкнул опер.

— А что? Самая клевая, между прочим, партия! Да-да! Не смейтесь!

— И не думаю! — сквозь смех произнес Алексеев.

— Нет, вы только послушайте! Вот это — люди действия!

— Да? — усомнился собеседник. — И что же они делали?

— Много чего! Например, катили на Думу бочку!

— Подумаешь! — пожал плечами Петруха. — Это не слишком-то оригинально.

— Да нет, они в буквальном смысле — бочку! — радостно сообщила пенсионерка Сухова. — Они прошествовали по Тверской улице, толкая деревянный бочонок к зданию нижней палаты парламента! А на груди активистов движения были плакаты типа: «Доколе?!», «Надоело!», «Стыдоба!», ну и в том же роде…

— Занятно, — кивнул Алексеев. — Это все?

— Как же! — парировала Мария Даниловна. — Еще припоминаю замечательную акцию — по случаю шестой годовщины чудесного спасения Бориса Ельцина из вод неизвестной реки!

— Чего-чего?

— Ну, разве вы не помните, как шесть лет назад какое-то неудачное покушение, что ли, было…

— Ну и?

— Ну и праздновали! Два добровольца были сброшены в фонтан. Падая, они выкрикивали: «Ельцин — наш дирижер!», после чего были им вручены звездочки, а воды той самой реки решили признать священными…

— Кощунство какое-то… — пожал плечами Петруха.

— А наша жизнь не кощунство? Сплошное кощунство и свинство! А они, кстати, так и заявляют: «Долой свинство!»

— Замечательно!

— А еще… А еще они, — продолжала агитировать Мария Даниловна, — размыли метр государственной границы между Украиной и Россией! Пивом! И установили на этом месте щит с изображением двух переплетенных рук с кружками и надписью: «Третьим будешь?». Здорово ведь, согласитесь?

— И вы думаете, что они ваши интересы в Думе отстаивать будут?

— Вряд ли, — улыбнулась пожилая женщина. — Но надеюсь, что пиво существенно подешевеет…

— Хорошо бы, — согласился опер.

— Так идемте тогда на выборы? Подумайте, как это важно!

— Давайте лучше подумаем, что нам с этим делать, — кивнул Алексеев в сторону дипломата.

— Н-да… Озадачили вы меня… Я-то считала, что как раз вы что-то дельное посоветуете…

— Ну а что можно посоветовать? Ну задержим мы обоих жильцов нехорошей квартиры… Предъявим чемоданчик… Они оба отопрутся… Тупик!

— Ну а отпечатки пальцев на дипломате?

— Ну что вы, Мария Даниловна, в самом деле! Вспомните хоть Штирлица! Заявят они, что помогали вам поднести вещи, — как тогда сами отвертитесь?

— И что же, — поникшим голосом произнесла Сухова, — я зря все это проделала?

— Скорее всего… Вот только если…

— Что «если»? — с надеждой взглянула она на опера.

— Ну… У меня выходной… Можно, конечно, неофициально что-нибудь предпринять…

— Конечно! В первый раз, что ли? — ликовала пенсионерка Сухова. — Только что?

— Пока не знаю… Дайте подумать…

— Время идет! У меня есть план… Ну не план, а что-то вроде того… Какие-то смутные идеи забрели в голову… Прочла я тут вечером детективчик один… о мощах… — понизив голос, сообщила Мария Даниловна.

— Ну что же, рассказывайте, — разрешил Петруха.

Гостья так же негромко и отчего-то постоянно озираясь изложила свой план. Алексеев, в продолжение ее речи неоднократно хмыкавший и изумленно мотавший головой, подвел итог:

— Чушь!

— Это почему же? — обиделась Мария Даниловна.

— Посудите сами: да мы и в квартиру-то не попадем! А если позвонить, весь эффект испортим…

— Отчего же? Очень даже попадем!

— Сейчас скажете, — улыбнулся Алексеев, — что покойная как раз перед смертью дала вам ключи — так, на всякий случай?

— Скажу! — не покраснев, соврала Сухова.

— Сделаю вид, что поверил вам, — кивнул Петруха. — Некогда учить вас уму-разуму…

— Да и незачем! — тихо добавила гостья…

— Ну ладно… Надо все детали проработать, чтобы нигде не сорвалось…

— Согласна. Только один момент мне пока кажется неясным. Где сейчас Владимир? Если он дома, то…

— Понятное дело, — перебил ее опер. — Если дома, то выработаем план номер два, тогда героиней будете вы…

— Я?

— А что вы думали? Придется! Сами же напросились! Но это опаснее, поэтому будем ориентироваться на первый вариант.

— Хорошо бы… Но откуда мы будем знать наверняка, что Вовы нет дома?

— Ну, — задумался Алексеев, — вот что! Вам сейчас в Спасский нельзя ни в коем случае. Мы тут прикидываем, гадаем, а в реальности, может быть, все совсем по-другому… Оставайтесь у меня, чувствуйте себя как дома… А я схожу к нашим подозреваемым…

— К нашим преступникам!

— Пока еще — подозреваемым! Схожу, будто по работе. Тем более дело-то на мне, так что никого это не удивит…

— Неплохо! — похвалила пенсионерка Сухова.

— А вы как думали? Загляну, порасспрашиваю о том о сем, и после этого приступим к решительным действиям…

— Я как раз успею принять ванну! — томным голосом произнесла гостья. — Надеюсь, вы не будете возражать?

— Я-то нет, — смеясь, ответил Петруха. — Но вряд ли это вам суждено… По крайней мере сегодня!

— Это отчего же?

— А вы попробуйте угадать! С трех, скажем, раз!

— А… понимаю… Вы же в баню шли!

— Ага, — кивнул опер.

— Значит, или горячую воду отключили, или трубы прорвало, или ванна треснула? — предположила гостья.

— И то, и другое, и третье! — сообщил хозяин дома. — Ну ладно. Уж полночь близится…

— Да? — удивилась Мария Даниловна. — У вас на часах только начало восьмого!

— Ну да. С каждой минутой полночь все ближе и ближе, не так ли? В общем, я побегу навещу Толика, да по дороге ладану надо бы прикупить… Располагайтесь!

Алексеев быстро вышел из квартиры.

Пенсионерка Сухова обвела глазами кухню и, заметив на одной из полок пачку с надписью «Макароны», подвинула табуретку и полезла за ней…

Оперуполномоченный Алексеев, не отрывая пальца, жал на кнопочку звонка. Послышались шаги, мужской голос спросил:

— Кто там?

— Откройте, милиция! — мрачно сообщил Петруха.

Анатолий, с напряжением ожидавший подобного визита весь день, поспешил впустить посетителя.

— Оперуполномоченный Алексеев, — солидным голосом заявил опер. — Куда пройдем?

И, не дожидаясь ответа хозяина, Петруха решительно вошел к нему в комнату и сел на стул.

— Фамилия, имя, отчество? — сверля Толика глазами, задал вопрос Алексеев.

— Да я же уже вам… — удивленно начал Анатолий, надеющийся получить информацию о без вести пропавшем Владимире.

— Молчать! — хлопнул кулаком по столу Петруха. — Отвечать коротко, ясно и по существу! Я дважды не повторяю!

— Корзинин Анатолий Сергеевич…

— Год и место рождения!

— Одна тысяча девятьсот пять… Вам документы предъявить? У меня они как раз здесь, под рукой… — залепетал Толик.

— Почему? — угрожающе рявкнул опер.

— Как это… почему?

— Почему — под рукой? Зачем вы их подготовили?

— Что вы имеете в виду?

— Нам все известно! — отрезал Алексеев, приведя подозреваемого в полнейшее недоумение.

Пытаясь собраться с мыслями, Анатолий взял пачку «Беломора», но она выскользнула из его дрожащих рук, и папиросы раскатились по полу. Он нагнулся, но не удержал равновесия — то ли от волнения, то ли от своего не вполне трезвого состояния. Хозяин пошатнулся и упал. Попытавшись резко подняться, он не преуспел и в этом.

Алексеев злорадно наблюдал за Толиком, ползающим по комнате за укатившимися папиросами. Наконец мужчина встал, сжимая пачку в руке, и вопросительно взглянул на посетителя.

— Продолжайте! — милостиво разрешил Петруха.

— Что продолжать? Уже все собрал… — неуверенно сказал Толик.

— Может, хватит в молчанку играть? — раскатисто крикнул опер, пристально глядя в лицо хозяина и безуспешно пытаясь поймать его бегающий взгляд.

Петруху безмерно забавляла его роль. Будучи при исполнении, он никогда не кричал на подозреваемых, оставляя этот неинтеллигентный стиль работы своим коллегам. Но сегодня он действовал неофициально, о чем Анатолий, разумеется, не догадывался, и в задачу опера входило именно запугивание. Было похоже, что определенных результатов на этом неблагородном поприще он уже достиг…

— Где ваши соседи? — подавляюще спросил Алексеев.

— Как это «где»? — переспросил Анатолий, только что убедивший себя, что все в порядке, что он нигде не мог засыпаться и что у мента, бывшего таким вежливым несколько дней назад, сегодня просто плохое настроение. Последний же вопрос опера снова выбил его из колеи, глаза его по-прежнему не могли смотреть прямо, продолжая совершать быстрые движения по всей комнате. Дрожащим голосом он произнес:

— Какие соседи? Борисова умерла… Вы же знаете!

— Мы все знаем! — припечатал Петруха. — Так вы, кажется, говорили, что ее неизвестные убили? Взломали дверь, ворвались, застрелили.

— Фомкой! Фомкой в нее запустили! — поправил Толик.

— Ага! — сверкнув глазами, расхохотался Алексеев. — А кто, позвольте спросить, вам это сказал? Откуда вы можете знать? А?

— Я? Как это… Ну как же это? — испугался Толик, судорожно вспоминая, не сболтнул ли он чего-нибудь лишнего.

— Все, — гулко отчеканил опер. — Здесь мне все ясно!

— Что вам ясно? — взвизгнул хозяин.

— Молчать! Отвечать только «да» и «нет»! Борисов Вэ Эн дома?

— Нет…

— Давно ушел?

— Да…

— Куда? — Петруха приподнялся, сжав кулаки.

Анатолий открыл было рот, но тут же захлопнул его, терзаясь от невозможности ответить на этот вопрос одним из навязанных ему коротких слов и размышляя, что именно он вообще может сообщить на эту тему.

— Ну все! — снова хлопнул кулаком по столу Алексеев, незаметно бросив при этом жалобный взгляд на свой кулак.

Хозяин молчал, не зная, как вести себя дальше.

— Ваш сосед Владимир Борисов, — медленно сообщил опер, — погиб сегодня, взорвавшись в своей машине!

— Да? — воскликнул Толик. На долю секунды лицо его озарилось радостью, но он вовремя взял себя в руки и сокрушающимся тоном продолжил: — Какое несчастье! Не может быть! Вы уверены?

— Уверен, — мягко подтвердил Петруха. — Чем вы занимались в первой половине дня?

— Я? Я к семье ездил… В Красное Село! Это очень далеко от… Вообще от всего далеко! Он же не там взорвался? — затараторил хозяин.

— Не там. Ваше алиби мы уже проверили, все совпадает. Могу вас поздравить, гражданин… нет, товарищ Корзинин! Вы тут абсолютно ни при чем!

— Спасибо… — облегченно выдохнул Толик.

— Ну ладно, — спокойно подытожил Алексеев. — Все в порядке, следствие по делу об убийстве Борисовой Ка Эф еще продолжается, вас вызовут, когда потребуется… Но неофициально могу вам сказать: вас никто ни в чем не подозревает, не беспокойтесь… Можете собирать справки…

— Какие справки? — напрягся Толик.

— На жилплощадь! — проронил Алексеев и, не прощаясь, покинул квартиру.

Задержавшись на несколько мгновений у двери, Петруха удовлетворенно кивнул и поспешил к Марии Даниловне.

Теперь им предстоял завершающий этап операции…

Мария Даниловна полулежала в кресле и смотрела телевизор. Поморщившись, Петруха убавил громкость и вопросительно взглянул на гостью.

— Что… уже пора? — испуганно спросила та.

— Промедление смерти подобно! — напомнил хозяин. — А что, вы передумали?

— Да нет! Ни в коем случае! Просто я тут так согрелась… Разомлела…

— Ну знаете! Сами все затеяли, а теперь что же, отменять? Я ходил, кривлялся перед Анатолием, как идиот…

— Да, кстати! Как сходили?

— Нормально, — буркнул опер. — Вначале запугивал его…

— Зачем? Вдруг он даст деру?

— Может, — задумчиво согласился Алексеев. — Мне и самому кажется, что я несколько перегнул палку… Но это вначале! Потом мы помирились, я его успокоил!

— Тогда хорошо, — кивнула Сухова.

— А как вы тут? Все тихо, спокойно? — в свою очередь спросил хозяин.

— Да… — как-то неуверенно сказала Мария Даниловна.

— Да — «да» или да — «нет»? — заметил ее колебания Петруха.

— Да — «не знаю», — призналась гостья.

— В каком смысле?

— Ну… было несколько звонков по телефону… Мне так надоел ваш автоответчик!

— И? — поднял одну бровь Петруха.

— И я сняла трубку… только раз! Ничего, а? — с надеждой спросила пенсионерка Сухова.

— Совсем ничего! — хмыкнул Алексеев. — Допустим, звонила бы моя будущая теща… А тут вы своим томным голосом: «Хэллоу»… Что она должна подумать?

— Какой ужас! — тихо произнесла гостья. — Нет! Вам повезло! Она не звонила!

— Кто же тогда?

— Не знаю. Не то шутники какие-то, не то социологический опрос… Я не совсем поняла…

— Поконкретнее, пожалуйста!

— Ну… В общем, позвонили, завели разговор насчет выборов…

— Ага! Тут-то вы и сели на своего любимого конька! — улыбнулся Алексеев. — Про Любителей пива рассказали?

— Было дело… — тихо призналась пенсионерка Сухова.

— Вот так-то и рождаются слухи о пьянстве работников правоохранительных органов! — засмеялся опер.

— Слухи? — ехидно переспросила Мария Даниловна.

— Ну, короче! Что дальше?

— А дальше человек на другом конце провода вдруг заявляет: имейте, мол, в виду, что девятнадцатого декабря мы всех вас к стенке поставим!

— Девятнадцатого? — наморщил лоб Алексеев. — Почему — девятнадцатого? Выборы же семнадцатого?

— Ну-ну, — усмехнулась собеседница. — Вот и я что-то в этом роде сказала. А там вдруг раздается зычный гогот… Отсмеявшись, человек сообщает, что все это — не более чем тест на стереотип мышления! Оказывается, практически все люди тотчас же удивляются, почему именно «девятнадцатого»! И ни один не спросит: «Почему, за что — к стенке?»! Представляете? Вот до чего нас довели!

— Не знаю, до чего они — нас, а вот вы меня сейчас точно доведете! — сердито сообщил Петруха. — Переходим к делу. Ладан я купил, свечки… — Он потянулся к шкафу, вынул несколько толстых восковых свечей и бережно завернул их в бумагу.

— Разве это все?

— Нет, сейчас! — Хозяин быстро сновал по комнате, упаковывая сумку. — Телевизор выключите, — напомнил он гостье, продолжающей праздно сидеть в кресле.

— Ну, теперь все! — довольно вздохнул он, застегнув сумку.

Раздался телефонный звонок. Мария Даниловна дернулась было к аппарату, но хозяин сердито остановил ее:

— Мало вам?

— Нет, нет, Петруша, что вы! Я больше не буду…

— Сейчас автоответчик подключится, а нас уже все равно, считайте, что и нет! — сказал Алексеев.

Он помог гостье надеть пальто, откусил большой кусок от буханки хлеба и задумчиво произнес:

— Уж полночь близится… Хотим мы того или нет…

— Пора! — решительно кивнула Сухова.

— Господи, благослови! — перекрестился Алексеев, и заговорщики отправились на задание…

— Вы не устали? Может быть, я хоть дипломат понесу? — с трудом поспевая за быстро шагающим опером, предложила пенсионерка Сухова.

— «Хоть!» — хмыкнул тот. — Да я вам и сумку, в которой ничего особенного нет, и ту не поручу!

Мария Даниловна обиженно засопела.

— Да нет, поймите меня правильно! — пошел на попятную Алексеев. — Просто мне не тяжело, а вам зачем перетруждаться?

— Логично, — ответила Сухова, оставшись при своей обиде.

Они подошли к подъезду. Петруха бросил взгляд на окна последнего этажа. В квартире было темно.

— А вдруг никого нет? Вдруг он ушел? — обеспокоенно спросила Мария Даниловна.

— Ручаться на сто процентов не могу, — сказал опер, — но попробовать все же стоит. Да и на этаже мы сможем кое-что узнать…

— Что же?

— Всему свое время! — назидательно прошептал Петруха.

Молча они поднялись по окутанной тишиной лестнице, наполненной неприятными затхлыми запахами.

— Кажется, пришли! — тихо сказал Петруха.

Мария Даниловна в недоумении уставилась на дверь нужной им квартиры. На ней висела криво прикрепленная полоска бумаги с лиловым, размытым по краям штампом.

— Что это? — изумленно спросила она.

— Это? — спокойно ответил Алексеев и, наклонившись, внимательно рассмотрел бумажку. — Все в порядке. Он дома и один!

— Откуда вы знаете? — не поверила Сухова.

— Ну как же! Уходя, я налепил вот это, — небрежным движением Петруха отодрал полоску. — Так, на всякий случай. Если бы она оказалась порванной, это могло бы означать, что Толик ушел совсем; ушел и вернулся; появился, наконец, сосед; пришел кто-то из гостей… Да мало ли что! Но я рискнул — зато теперь мы наверняка знаем, что квартиру он не покидал!

— А если через окно, по трубе? — предположила Сухова.

— Скорее в трубу. На помеле, — пробурчал опер. Он достал из кармана бумажные полоски с печатями, на этот раз две, смазал их клеем и аккуратно прилепил так, что частично они держались на двери, а частично болтались у косяка.

Тихо проникнув в квартиру, заговорщики притворили за собой дверь. Снаружи создалась иллюзия, что помещение опечатано милицией…

Было темно.

— Начинаем? — еле слышно произнес Алексеев.

— Да… — кивнула Мария Даниловна, успевшая подготовиться во время Петрухиных манипуляций с бумажками.

— Сейчас… — прошептал опер. Он открыл сумку и быстро достал все необходимое…

После ухода оперуполномоченного Анатолий не находил себе места. Первой его мыслью было бежать — куда угодно, подальше и надолго, ибо он не сомневался, что преступления раскрыты. Поспешно собирая вещи, Толик наткнулся на приготовленную к подаче в жилищный отдел пачку документов и остановился в раздумье. Бросать начатое дело не стоило.

«Нет… Быть не может, что они догадались… Да хоть и догадались — улик-то нет! — успокаивал он себя. — А на нет, как известно, и суда нет… Раскис, как баба! Подумаешь, пришел мент, сорвал на мне свою злость… Спокойно ушел… Точно! Ничего у них нет на меня и быть не может!»

Он пресек свои терзания, принял для пущей храбрости все, что оставалось дома из спиртного, и опустился на диван.

Тот показался ему жестковатым, и Анатолий подстелил одеяло, собравшись посмотреть выпуск петербургских новостей… Но он никак не мог себя заставить приподняться, чтобы включить телевизор. От батареи тянуло теплом… Одна за другой накатывались на него волны дремоты, с которой уже не было сил бороться… Толик крепко уснул.

Странный, навязчивый и тревожный сон внезапно нарушил его бессознательное состояние. Женский голос взывал к нему, негромко но явственно: «Анатолий… Анатолий… Анатолий…»

Он перевернулся на другой бок, но зов не прекратился.

Анатолий встрепенулся, встал и напряженно замер, пытаясь что-то разглядеть в темноте. Какой-то необычный запах — резкий и приятный — наполнял помещение… Медленно открылась дверь, и пламя свечи в руках какой-то бесформенной фигуры неумолимо приближалось к испуганному хозяину…

Толик отшатнулся и бросил взгляд в окно. Ему показалось, будто кто-то смотрит оттуда, с улицы, с высоты пятого этажа… Мороз пробежал у него по коже.

Спокойный тихий голос настойчиво повторял:

— Анатолий… Анатолий… Анатолий… Что ты наделал?

Сон оставил его. Прямо перед ним, на расстоянии нескольких метров, замерла белая фигура с отставленной в сторону рукой, в которой ярко горела толстая свеча… Тени играли на стенах и потолке…

— Зачем ты убил меня? — чуть возвысив голос, произнесла таинственная гостья. — Анатолий, как это неинтеллигентно! — прозвучали язвительные интонации, и мужчина узнал голос Клавдии Федоровны.

— Я не убивал! — попытался возразить он, леденея от ужаса. — Это ошибка! Я вошел, а она… то есть вы уже лежали…

— Думаешь, что сможешь и меня обмануть, как обманул милицию?

Голос зазвучал размеренно и бесстрастно:

— Ты, вознамерившийся получить всю квартиру… Отдельную двухкомнатную квартиру в центре, со всеми удобствами…

— С какими еще удобствами? — нашелся Толик. — Вы же сами не хотели ванну устанавливать! Установили бы — так, может, ниче бы и не было!

— Значит, ты признаешь, что убил меня? — печально спросила гостья.

— Я? — начал было Анатолий, но та его перебила:

— Небеса видят все, и тебе не сокрыть свой грех! Зачем ты не дал мне завершить земной путь как было начертано? Зачем ты прервал его в расцвете лет?

— В каком еще расцвете! Тоже мне…

— В расцвете! — отчеканила гостья. — И по твоей вине я умерла без покаяния! На колени!!!

Трясущийся от страха Анатолий поспешил исполнить приказание: он повалился на четвереньки, затравленно глядя на хозяйку положения.

— Пощади меня! Я… сам не ведал, что творю! — сообщил он, на секунду задумавшись и мысленно похвалив себя за удачно найденный ответ.

Женщина молчала, собираясь, видимо, нанести новый сокрушительный словесный удар. Подумав, что он не был понят, Толик пытался вспомнить что-нибудь связанное в его представлении с загробным миром.

— Паки… Паки и паки! Житие мое… — сопровождая странное заявление интенсивным качанием головы, сообщил он.

— Какое еще «житие твое»! — разозлилась гостья. — У тебя осталась только одна надежда — покаяние! Анатолий, убийца, говори! Сознавайся!

— Не виноватый я! — настаивал Толик. — Я никого не убивал!

— И меня не убивал? — глухо вопросила вторая, незаметно появившаяся в комнате фигура, чьи руки были убраны за спину.

— Тебя? Вовка… Ты, что ли?

— Я… — прозвучал замогильный ответ.

— Не-е-ет! — крикнул Анатолий и прикрыл лицо руками.

— Да-а-а! — передразнили фигуры хором.

— Сосед… А еще говорил, что друг… — напомнил «Вова».

— Друг! — закивал Толик.

— Будь другом, помоги нам! — миролюбиво попросил мужчина в белом.

— Я? Помочь? Я все сделаю — только оставьте меня в покое!

— Оставим, — печально согласилась женщина.

— Что? Что вам нужно?

— Анатолий… — медленно произнес «Вова». — Ты убил нас, глупо отпираться… Тем более что мы это сами знаем… Речь о другом… Мы оба умерли не своей смертью — она есть фомкой убиенная, а я — от «лимонки» взорвавшийся…

— Ну и?

— Мы будем вечно пребывать в этих стенах, доколе не обретем покой… Мы будем вечно тревожить твой сон…

— Нет, не надо, а? Чего вас, отпеть, что ли? Вы только скажите!

— Нас ни Бог, ни черт не берут, — спокойно продолжал разъяснять «Вова». — Ты же, Анатолий, сотворив смертоубийство, уже сгубил свою душу… Теперь ты должен скрепить договор! Ну?

Что-то прошелестело в темной комнате. Женщина безмолвно протягивала хозяину чистый лист бумаги, мужчина передал ему ручку…

— Что? Где? Что я должен написать? — дрожа, спросил Толик.

— Внизу, — глухо сказал «Вова». — Только подпись, и ничего более… И мы растворимся в то же мгновение…

— Да? — с надеждой переспросил Анатолий и размашисто расписался. — А почему красным цветом?

— Красным? — Казалось, «Вова» также был удивлен. — Ну конечно, красным, каким же еще! — уверенно добавил он. — Это кровь! Моя кровь! Ее кровь! Кровь всех невинно убиенных!

— Вы же сказали, что растворитесь! — взмолился Толик.

— Растворяемся, — кивнула мужская фигура и, пятясь, скрылась за дверью. Сделав несколько маленьких шажков в том же направлении, женщина вдруг остановилась и твердым голосом сказала:

— Знай, что я пришла к тебе не по своей воле. Но мне велено исполнить твою просьбу…

— Какую еще просьбу?

— Не было просьбы? Тем лучше. Прощаю тебе мою смерть, с тем чтобы ты женился на моей воспитаннице Марии Даниловне…

За дверью раздалось сдавленное хихиканье, не достигшее, по счастью, ушей изумленного Анатолия.

— Чего? — хлопая глазами, переспросил тот.

— Ну нет так нет! — облегченно вздохнула гостья. — И последнее.

— Еще и последнее? Да провалитесь вы!

Фигура отступила чуть назад и принялась чертить свечой какие-то крестообразные знаки, что произвело на перепуганного Толика неизгладимое впечатление.

— Хватит! Последнее… Вы сказали — последнее…

— Да. Возьми это. Оно теперь твое…

— Что это? Что там? Зачем?

— Узнаешь… — гулко прозвучал ответ. Свеча внезапно погасла.

Несколько секунд Анатолий просидел в оцепенении, затем, боясь зажечь свет, подался вперед и нащупал то, что оставила зловещая гостья…

Тихо прикрыв дверь и оторвав ненужные теперь полоски с печатями, фигуры, не снимая простыней, помчались вниз по лестнице, не обратив в спешке внимания на притулившегося на подоконнике человека…

— Ну все, — стягивая маскарадный костюм, облегченно вздохнул Алексеев. — И дипломат не потребовалось предъявлять. Сам сознался! Класс!

— Класс! — кивнула освободившаяся от белого женщина.

— Где же он? Давайте обратно!

— Кто? — с невинным видом спросила она.

— Дипломат! — напомнил Петруха.

— Там… — Махнула рукой Мария Даниловна. — Бежим, а?

— Что-о? — выдохнул Алексеев. Свой вопрос он не успел продолжить. Где-то наверху раздался взрыв. Зазвенели стекла…

Мстители бросились в соседний подъезд — туда, где жила пенсионерка Сухова.

Из подъезда выскочил Владимир. Еще пару минут назад, не решаясь войти в опечатанную квартиру, он в задумчивости сидел на подоконнике, пытаясь понять, что же случилось за время его отсутствия. Странные фигуры, а затем и взрыв рассеяли остатки его самообладания. Он вскочил в машину и помчался к кому-нибудь из друзей — куда угодно, только подальше отсюда… Ему не пришло в голову, что он является теперь единственным владельцем двухкомнатной квартиры в центре…

— Хвалю! — укоризненно произнес Алексеев в комнате Марии Даниловны.

— Да? Я так и знала! — ликовала та.

— Да не хвалю, а «хвалю»! — раздраженно пояснил опер. — Что же теперь — одного «глухаря» мы с вами забили, — он помахал листочком с подписью Анатолия, — так нате вам! Новый «глухарь»! Я же должен буду искать убийцу Анатолия!

— Чушь! — возразила Сухова. — Он сам себя убил. Несчастный случай. Его даже отпевать можно, я знаю!

— Зачем вы это сделали? — устало вздохнул Петруха.

— Собаке собачья смерть! — отчеканила пенсионерка Сухова. — На сколько бы его посадили? На пять? Семь лет? Горбатого могила исправит! Понятно? Только могила!

— Жуть! — покачал головой Петруха. — Имейте в виду — я ваши методы не одобряю.

— Что же, заложите? — прищурилась хозяйка.

— Разве я сказал, что заложу? — подмигнул Алексеев. — Эх, одним «глухарем» больше, одним меньше… Может, от расследования гибели Корзинина удастся отмазаться… У меня еще отгулов на неделю… Да я в баню так и не сходил…

— Ну извините! — поджала губы пенсионерка Сухова.

— Чего уж там! — махнул рукой опер. — Но вот дело об убийстве Борисовой можно смело закрывать — явка с повинной! Ага! Даже лучше — предсмертная записка! Корзинкин не вынес укоров совести, написал признание и сам взорвался! Клево!

— А я что говорила? — обрадовалась Мария Даниловна. — А неплохо у меня Клавин голос вышел, согласитесь? «Анатолий, как неинтеллигентно!» — проскрипела она.

— Неплохо, — кивнул опер. — У вас получилось даже лучше, чем я мог себе представить! Так убедительно!

— Я польщена! — покраснела пожилая женщина.

— Но что вас надоумило предложить ему… ох, я чуть не умер тогда от смеха! — улыбнулся Петруха. — Ну, это ваше странное заявление… жениться на воспитаннице, то есть на вас!

— Я что, и правда так говорила? — удивилась Сухова.

— Именно так! И вышло удачно. Он так испугался!

— Слова лились как будто сами собой, — подумав, призналась Мария Даниловна.

— Да… Похоже, мы были не так уж далеки от истины, — покачав головой, решил Алексеев. — Наверное, сама Клавдия вашими устами высказала свое мнение…

— Какой ужас! — воскликнула Сухова. — А если бы он согласился? Бр-р-р! Я, знаете ли, закоренелый холостяк! Кстати, вас покормить?

— Хорошо бы. А что вы можете предложить?

— Предложить могу многое… — пространно начала хозяйка.

— Рыба есть? — перешел к делу гость.

— Рыба? Есть… Но сегодня же пятница! У вас ведь, кажется, это, как его — сухоядение?

— Было! Но уже суббота, ведь после полуночи — новый день! — весело объяснил Петруха. — По уставу можно и рыбу ясти, и вино пити!

— Вино? — наморщила лоб Мария Даниловна. — Вина не обещаю. Но пиво есть, и много. Как всегда!

— А я и не сомневался, — усмехнулся Алексеев.

Примечания

1

Хэлловин — древний кельтский праздник поклонения смерти. Совпадает с празднованием западными христианами Дня Всех Святых.

Content

Дарья Телегина
ДУШНЫЕ БАНДИТЫ

От автора

Тьма Египетская

Душные бандиты

Явка с повинной

Примечания