Джонатан Гримвуд

Последний пир

Сэму, навсегда…

День знает то, о чем и не подозревало утро.

Пролог

Ангелы смерти скребутся в мою дверь.

Бродя по коридорам и улавливая отражение собственных запавших глаз, что вперились в меня из потускневших зеркал, я сознаю: они — зеркала — не лгут. Дни моей жизни на исходе.

Учителя в школе говорят детям: начни сначала. Вот и я, взявшись писать историю своей жизни, хочу начать с самого начала. Франсуа-Мари Аруэ, более известный под псевдонимом Вольтер, начал свой «Опыт о нравах и духе народов» с описания зари человечества. Но как можно знать наверняка, где они, эти истоки? Что следует считать началом моей истории — встречу с Виржини, поступление в военную академию и знакомство с Жеромом и Шарлотом, или же день, когда я встретил Эмиля? А может, все началось с навозной кучи, возле которой я ловил и поедал жуков? Оглядываясь назад, я понимаю: то был счастливейший день моей жизни. Поэтому давайте начнем с навозной кучи — она ничем не хуже остальных возможных зачинов.

Жан-Мари д’Ому

1790

1723

Трапеза у навозной кучи

Мое первое воспоминание: я сижу спиной у навозной кучи, солнце приятно греет макушку, и я блаженно жую жука-оленя. Стирая с подбородка сок и облизывая губы, гадаю, скоро ли удастся поймать еще.

Жуки на вкус такие же, чем они питаются. Все съедобное имеет вкус того, что само оно ест или вбирает из почвы, и у жуков-оленей, кормившихся навозом во дворе моего дома, был привкус навоза — сладкий привкус придорожной травы. Я скормил лошади последнее сено и знал, что она в своем ветхом стойле, и цокот копыт, доносившийся из-за ворот, принадлежит другой лошади.

Я мог бы встать и поклониться, как меня учили. Но солнце тем летом пекло особенно яростно, папа и мама все еще спали в комнате с закрытыми ставнями, и мне приказали их не беспокоить. Так что я остался сидеть.

На счастье, мне подвернулся еще один жук-олень, и я успел сунуть его в рот ровно в тот миг, когда в воротах показался незнакомец: при всем желании он не успел бы отнять у меня добычу. Незнакомец выругался. По правую и левую руку возникли еще два всадника.

— Ведь он отравится! — У незнакомца был низкий голос и морщины, а глаза скрывались в тени широкополой шляпы с пером. Такое строгое лицо я видел впервые в жизни. — Остановите его, виконт…

Человек, к которому он обратился, соскользнул с лошади и привстал рядом со мной на одно колено.

— Плюй, — велел он, протянув мне руку.

Я помотал головой.

Его лицо исказила досадливая гримаса, но голос остался мягким. Он наклонился еще ниже, и наши глаза оказались почти на одном уровне. От него пахло вином, чесноком и сыром. От этого запаха у меня потекли слюнки.

— Ты отравишься.

Я быстро прожевал жука, проглотил, выплюнул изжеванный панцирь в ладонь и положил рядом с остальными. Виконт проследил взглядом за моим движением, и глаза его округлились: на земле лежало с дюжину таких черных панцирей.

— Ваше высочество…

Что-то в его голосе заставило спешиться строгого господина. Опускаясь на колено рядом со мной, тот поморщился от боли в ноге. Глянув на панцири, он обменялся взглядом с виконтом, и вместе они с тоской обернулись к дверям нашего дома.

— Неделя прошла… — сказал строгий господин. — Или две?

— Когда написано письмо, ваше высочество?

Старик вытащил из кармана листок бумаги, развернул и пробежал его взглядом.

— Месяц назад, — мрачно произнес он, окинул взглядом владения моей семьи и нахмурился.

Для меня этот ветхий замок был домом — не замок, а одно название, как понял я спустя много лет. Скорее фермерская лачуга. Стояла она на склоне холма с виноградниками, которые моя семья продала местному купцу, чтобы наскрести денег на покупку брату офицерского чина.

— Войдите в дом, — распорядился господин.

Виконт поднялся.

Тогда спешился и третий незнакомец. Только теперь я увидел, что он еще очень юн, хотя мне, конечно, все равно показался взрослым мужчиной. Он раскрыл рот, но тут же захлопнул его от предостерегающего взгляда господина. Они были очень похожи. Отец и сын? Дедушка и внук? Братья?.. Нет, разница в возрасте слишком велика.

— Помоги виконту, — приказал старик.

— Чем?

— Обратись ко мне как подобает. — Голос прозвучал очень резко.

— Прошу прощения, ваше высочество. Чем покорный слуга может помочь верному соратнику господина?

— Филипп, ты мой сын…

— Не сын, бастард.

Юноша громко хлопнул дверью, и на двор опустилась тишина. Впрочем, теперь это была тишина совсем иного рода: не тишина уединения, но тишина, полная присутствия людей. Солнце жарило, сладко пахло навозом, и из щели между булыжниками выполз еще один жук-олень — поменьше, чем предыдущий. Моя рука метнулась к добыче, но старик оказался проворней: он схватил меня за руку и пристально посмотрел мне в глаза.

— Мое! — сказал я.

Он отрицательно покачал головой.

— Поделим? — предложил я без особой надежды на то, что строгий господин в самом деле со мной поделится. Взрослые вообще не делятся.

Он словно бы обдумал мое предложение. По крайней мере хватка его ослабла, и он погрустнел.

— Жук маловат.

— Я вам другого найду.

— Ты ешь жуков?

— Только черных, — уточнил я, показывая на панцири, затвердевшие под летним солнцем. — Коричневые кислые.

— Отпусти его! — приказал старик твердым, не терпящим возражений тоном.

Я поднял ладонь и с сожалением смотрел, как жук спрятался под разбитым булыжником. Там он помедлил, словно чувствуя, что за ним наблюдают, затем побежал дальше и скрылся в тени конюшни.

За моей спиной открылась ставня. Я не обернулся и потому не знал, кто ее открыл: виконт или угрюмый юноша. Старик поднял голову и мрачно кивнул — видимо, ему беззвучно сообщили что-то одними губами, — затем вновь поглядел на меня и натянуто улыбнулся. Он ничего не говорил, тишину нарушало лишь далекое мычанье коров. Поскольку я давно уяснил, что говорить — дело взрослых, а мое дело — молчать, я молчал.

На деревьях ссорились вороны, где-то вдалеке лаяла собака, а за моей спиной грохотали ставни: виконт и юноша распахивали все окна в доме, пока мы со строгим господином сидели на корточках во дворе и терпеливо ждали. Из навозной кучи выбрался очередной жук, моя рука дрогнула, но к насекомому не потянулась. Старик одобрительно кивнул.

— Ты голоден?

Я тоже кивнул.

— Иди за мной! — велел он и медленно поднялся на ноги.

На лошадь он не сел, а взял ее за уздечку и повел за ворота. Остальные лошади сразу пошли следом, как привязанные. Мы шагали медленно, потому что ноги у меня были еще коротки, а у старика — больны. Высокий, в длинной красной мантии, расшитой золотом, черных чулках и туфлях с красными пряжками, раньше он явно был толще, потому что одежда на нем висела. На рукаве белело пятно от соуса, под ногтями грязь. В складках длинного парика я заметил вшей. Вши, кстати, съедобны. Тогда я этого еще не знал, но их можно есть. Лучше всего — поджаренными и с ароматными приправами, которые перебьют специфический привкус.

Мы вышли за ворота на солнце: оказалось, строгий господин привел с собой целую армию. По одну сторону дороги выстроились всадники, человек десять, а прямо перед нами стояли еще пятьдесят человек, с мечами, все одетые вразнобой — но при этом во фраках и широкополых шляпах с пером. Один пришпорил коня, но строгий господин так резко вскинул руку, что всадник едва не свалился на землю. К нам вышел невысокий человек в коричневом плаще.

— Еды, — приказал господин.

С вьючной лошади сняли большую плетеную корзину, и прямо на грязной проселочной дороге расстелили самый настоящий ковер. Больше стелить было негде: по обеим сторонам дороги поднимались высокие насыпи. Я узнал хлеб и холодную курятину, однако остальные угощения видел впервые. Человек в коричневом плаще — видимо, слуга, но очень влиятельный, — низко поклонился строгому господину, указывая ему на ковер.

— Да не для меня, болван! Для него.

Меня толкнули вперед, и я упал на колени перед корзиной. Пальцы впились в мягкий липкий сыр. Я, не думая, тут же облизал их и замер от восторга: вкус сыра был столь совершенен, что мир вокруг перестал существовать. Через секунду он вновь возник из небытия, и я слизал с руки последний кусочек. Маслянистая мякоть сыра, белая, с темно-синими прожилками, напоминала драгоценный камень.

— Рокфор, — пояснил господин.

— Роффор… — повторил я.

Он улыбнулся моей неуклюжей попытке выговорить название сыра, отломил кусок хлеба и, как тряпкой, стер им сыр с моих пальцев. Я потянулся за этим куском. Хлеб был невероятно мягкий и отлично сочетался с сыром. За вторым куском рокфора последовал третий и четвертый: вскоре от булки хлеба осталась половина, сыр исчез, и у меня заболел живот. За моей трапезой наблюдала сотня придворных, солдат и слуг, а со склонов виноградника — сотня крестьян. Они были слишком далеко и не могли различить, что происходит, но такой огромной конной армии они не видели в наших краях уже много лет.

— Ваше высочество… — произнес подошедший сзади виконт.

— Что вы нашли?

Виконт беспокойно взглянул на меня, и строгий господин понимающе кивнул.

— Помойте мальчику руки, — приказал он слуге в коричневом плаще. — И лицо заодно.

— В доме?

— Нет! Ни в коем случае. Я видел неподалеку ручей, ступайте туда. Вот. — Он протянул ему салфетку.

Вода была свежая и прохладная. Я запил ею насыщенное послевкусие сыра и позволил слуге протереть мои руки и лицо мокрой салфеткой. В воде плескались мелкие рыбешки: я быстро сунул руку в ручей, и одна забилась у меня между пальцев. Она все еще билась, когда я ее проглотил.

Слуга оторопел.

— Хотите, для вас тоже поймаю?

Он мотнул головой и еще раз протер мое лицо, убирая из-под носа засохшие сопли и желтую корку из уголков глаз. Когда мы вернулись, у ворот стояла еще более мрачная тишина. Виконт опустился передо мной на колено — прямо в грязь — и спросил, куда подевались все вещи из дома.

— Их забрали.

— Кто?

— Деревенские.

— Что они сказали? — Он говорил очень серьезно — настолько серьезно, что даже я это понял.

— Мой папа им задолжал.

— Это они запретили тебе входить в дом?

Я кивнул. Мне сказали, что родители спят и их нельзя тревожить. Поскольку отец тоже предупредил, что они с мамой очень устали и будут спать, я не удивился.

А вот то, что деревенские унесли с собой наши скудные пожитки, было странно. На все мои вопросы взрослые обычно отвечали «так надо», поэтому я не стал и спрашивать.

— Где ты спал?

— В конюшне, когда шел дождь. В ясную погоду — во дворе.

Строгий господин стал вспоминать и, видимо, так и не припомнил, когда последний раз шел дождь. Но я-то знал, что прятался от дождя в конюшне всего раза два. Крыша протекала — как все крыши в нашем хозяйстве, — зато с лошадью было веселее.

Прежде чем встать, виконт сказал:

— Это регент. Называй его «ваше высочество».

Он поглядел на старика: тот стоял, положив руку на шею лошади, и молча наблюдал за нами.

— Поклонись.

Я поклонился — как можно почтительней. Регент ответил печальной улыбкой и едва заметно кивнул.

— Итак? — спросил он.

— Все украли крестьяне.

— Имена известны?

Виконт снова наклонился ко мне и повторил вопрос регента, хотя я прекрасно его расслышал. Я стал перечислять всех, кто заходил к нам в дом, и регент приказал слуге в коричневом плаще внимательно слушать. Затем слуга обратился к одному из солдат, и тот уехал, а следом поскакали еще трое.

— Как тебя зовут? — спросил меня угрюмый юноша.

— Филипп… — вмешался регент.

— Надо же знать его имя! — возмутился юноша. — Мало ли кто он такой.

Старик вздохнул.

— Назови свое имя.

— Жан-Мари, — ответил я.

Он подождал, затем снисходительно улыбнулся, и я понял, что ему этого мало. Свое полное имя я знал, а еще весь алфавит и счет до двадцати. Иногда мог и до пятидесяти сосчитать без ошибок.

— Жан-Мари Шарль д’Ому, ваше высочество.

Он посмотрел на виконта, и тот пожал плечами. Я понял, что оба очень мною довольны. Юноша по имени Филипп разозлился пуще прежнего, но в другом расположении духа я его и не видел, потому внимания на это не обратил.

Регент сказал:

— Посадите его в багажную телегу.

— Он поедет с нами? — уточнил виконт.

— До Лиможа. Там должен быть сиротский приют.

Виконт подался вперед и что-то тихо произнес. Регент задумался, затем кивнул.

— Вы правы. Можно определить его в Сен-Люс. Мэру велите продать имение и лошадь, а вырученные деньги направить прямиком в школу. Предупредите их, что лично я заинтересован в ребенке.

Низко поклонившись, виконт отправил одного из солдат искать мэра.

Солдат и мэр вскоре пришли, но первыми явились те четыре всадника, которых отправили в деревню за названными мною людьми. Их повесили на деревьях еще прежде, чем мэр въехал на дорогу, ведущую к нашему имению. Я изо всех сил пытался не смотреть, как они дергаются; наконец виконт заметил, что я все равно смотрю, велел мне забраться в телегу и отвернуться.

Видеть я их перестал.

Однако возмущенные крики слышал прекрасно; потом они перешли в мольбы и причитания. В конце концов крестьяне прокляли свою жестокую судьбу и заявили, что мой отец действительно им задолжал. В этом, насколько я понял, никто не сомневался. Но забирать у него вещи они не имели права. К тому же мой отец был дворянин, а закон всегда на стороне знати.

Не-знать, висящая на деревьях, была одета куда лучше меня. У одного я заметил на ногах кожаные туфли вместо деревянных башмаков, какие обычно носят крестьяне. И все же он был крестьянин, приписанный к земле и обязанный служить своему господину. Деревенских жителей могли обложить непомерной данью, пытать, калечить и лишить земли вообще без суда.

Со мной так поступить не могли. И работать я, разумеется, не мог. Только на своей собственной земле, но у меня ее не было. К тому времени я уже догадался, что родители умерли.

Мне полагалось зарыдать или хотя бы захныкать… Однако мой отец был угрюмым безмолвным человеком, который порол меня за дело и без дела, а мать напоминала бледную тень — и защиты от нее ждать не приходилось, как не ждешь защиты от тени.

По сей день я сожалею, что так мало по ним скорбел.

Покидая родное имение, которое вскоре должны были выставить на продажу, я мог думать лишь об удивительном вкусе голубого сыра. Грустил я только по дряхлой лошадке, хромой и засиженной мухами, с вылинявшей гривой и ободранным хвостом. Все считали, что у клячи прескверный нрав, но она была мне единственным другом с тех пор, как я неверными шагами вошел в конюшню и плюхнулся в сено у ее ног.

— Не оглядывайся, — сказал виконт.

По его тону я понял, что там еще вешают крестьян. Несколько дергающихся тел отбрасывали тени на пыльную дорогу. Тени эти вскоре замерли — так постепенно успокаивается волна в оросительных каналах, когда пускают воду.

Виконт Луи д’Аверн был верным помощником строгого господина — его высочества герцога Орлеанского, которого все величали регентом. До февраля того года он приходился наставником юному Людовику X V. Мне он показался глубоким стариком, но ему было всего лишь сорок девять — сейчас я более чем на двадцать лет старше. В декабре того же 1723 года от Рождества Христова он умер. Не вынес груза ответственности, тяжелой болезни и потери власти.

Теперь о моих родителях. Отец был болван, а мать скорее умерла бы с голоду, чем украла яблоко из соседского сада и тем опорочила имя семьи, в которую некогда с такой гордостью вошла. В нашей нелепой стране есть два способа лишиться дворянского титула… Точнее, прежде было два, пока всякие учредительные собрания не принялись отменять титулы и забирать у дворян земли.

Когда-то все это имело значение, но очень скоро о сословных привилегиях никто уже и не вспоминал. Итак, речь идет об утрате права вследствие неисполнения своих феодальных обязанностей. И лишении дворянства в силу занятия запрещенными видами деятельности, главным образом торговлей или возделыванием чужой земли вместо собственной. У моего отца обязанностей было мало, навыков и занятий — никаких, а унаследованный клочок земли он продал, чтобы купить брату офицерский чин в кавалерии. Жертва оказалась напрасной: брат погиб в первой же битве. Его похоронили в грязной канаве и быстро забыли. А потом родился я.

1724

Школа

Мое следующее воспоминание датируется годом позже. То, что случилось между отъездом из родительского имения и поступлением в школу Сен-Люс, было слишком предсказуемо и почти не оставило отпечатка в моей памяти. Солнце вставало и садилось; старуха, жившая в сторожке у школьных ворот, кормила меня дважды в день — один раз сразу после восхода, второй на закате, — а я за это кормил ее кур и сам заботился о себе. Еда была безвкусная и однообразная, но благодаря регулярности и размеру порций я все же рос и развивался. В мои обязанности входило задавать корм петуху и курам. Петух был старый, злой и совсем скоро должен был отправиться в котел. Курам это не грозило, покуда они неслись, и я иногда врал, что оступился и выронил одно яйцо или же забыл покормить птиц вечером, и одна ничего не снесла. Быть может, старуха мне даже верила.

Когда яиц было много, я брал одно и выпивал; густой желток стекал по подбородку, я вытирал его рукой и облизывал пальцы. Зимние желтки на вкус были кислее летних. Осенние отдавали выгоревшей землей и солнцем. У весенних желтков тоже был особый вкус. Вкус весны. Все, что можно поймать, убить, выкопать или сорвать весной, имеет такой вкус. Про другие времена года этого не скажешь.

Старуха называла меня своим страннышом и даже почти не шлепала, если ловила на краже еды. Когда мне чего-то не хватало, я добывал это сам. У ворот росла дикая яблоня: плоды ее были кислы, а червяки внутри — еще кислей. Жуки во дворе оказались не такими сладкими, как у нас дома, а сыр был твердым, как воск — ни намека на синие прожилки рокфора и чудесный запах плесени. Живя в сторожке у ворот Сен-Люс, я пробовал много нового: паутину и уховерток (похожи на пыль, выплюнул), пауков (похожи на незрелые яблоки), куриные и собственные испражнения (куриные горькие, мои — почти безвкусные). Еще я отведал воробьиных яиц и головастиков из ручья. И то, и другое заинтересовало меня не столько вкусом, сколько текстурой: склизкой, но по-разному. Старуха помогала присматривать за учениками школы и получила задание воспитывать меня до тех пор, пока я не смогу в нее поступить. Скоро этот день настал.

Она предупредила, что в школе есть мужчины, которые любят маленьких мальчиков больше положенного, а мои сверстники бывают очень жестоки. Я должен уметь постоять за себя. Конечно, она заступится за меня при случае, но трус в школе долго не протянет.

Директор подумал-подумал, надо ли дожидаться моего семилетия, и в итоге решил, что хватит и шести с половиной. Мне полагалось называть его «господин», как и всех старших, кроме слуг — они будут называть господином меня.

— Все понял?

Старуха выстирала мою одежду, умыла меня и заставила съесть тарелку овсяной каши. Только тут, заметив узел с новой одеждой — чуть более приличной курткой и новыми панталонами, — я сообразил, что покормил старухиных кур в последний раз. Вечером им придется ждать ее возвращения.

— Будь храбрым, — сказала она напоследок, — и все получится.

Старухино лицо скривилось, и она замерла, как бы раздумывая, поцеловать меня или обнять на прощание. Она говорила без ошибок и знала грамоту, но вынуждена была зарабатывать себе на хлеб и жила в крохотной сторожке. А еда… видимо, еда ей была безразлична; изо дня в день она готовила одно и то же. Старуха посмотрела на меня, я посмотрел на старуху, и наконец до меня дошло, что в школу я пойду один.

Взяв узел, я отправился по дороге к школе и с удивлением обнаружил, что идти довольно далеко. Спустя несколько минут я обернулся: старуха все еще стояла у ворот. Я помахал, она тоже помахала, и я зашагал дальше, размахивая узелком.

Ветер был еще по-летнему теплым, дорога сухой, а трава вокруг — слегка пожелтелой. Бутень стоял уже голый и так и ждал, когда из него сделают свистки и духовые трубки (и то, и другое я открыл для себя совсем недавно). На каштанах по обеим сторонам дороги висело множество плодов; я сорвал несколько самых крупных, очистил, отполировал орехи до блеска и бросил в карман. Каштаны валялись и на дороге, их я тоже собирал, покуда не набил карманы до отказа.

Тут ко мне подбежал мальчишка. Он протянул руку и властно сказал:

— Отдай!

Так меня встретили в школе, где я еще никого не знал. Перед этим я прожил год под одной крышей со старухой, которая не приходилась мне ни родственницей, ни другом, ни слугой, ни хозяйкой. Позже я узнал, что ученикам выходить на дорогу между воротами и школой запрещалось; дюжина мальчишек с удивлением глазели на меня, одетого в школьную форму, и гадали, откуда я взялся и какое наказание мне грозит за побег со школьного двора.

— Дай, не то получишь! — пригрозил мне мальчишка, все еще протягивая руку.

Я молча смотрел на него.

Он принадлежал к человеческому роду, как и я, но я впервые видел мальчика так близко. Играл я всегда один — или просто сидел, если играть запрещали. Старуха не предлагала мне завести друзей, а сам я не чувствовал в том надобности. Мысль, что я должен делиться с кем-то своими каштанами, показалась мне нелепой.

— Я предупредил.

Под внимательными взорами друзей он размахнулся и ударил меня по лицу. Я качнулся, зажав руками окровавленный нос, и услышал громкий хохот.

— Хочешь каштанов?..

— «Очешь каштадов?» — передразнил меня обидчик.

— На!

Я швырнул горсть орехов прямо ему в лицо и, когда он зажмурился, с размаху ударил его кулаком в нос.

Он качнулся точь-в-точь как я, и тогда я нанес второй удар — столь сильный, что у меня на костяшках лопнула кожа. Обидчик был на несколько дюймов выше и явно старше меня, но от удара он упал на землю и съежился.

Школу Сен-Люс огораживал ржавый кованый забор; в стене главного здания была арка, которая вела во внутренний двор.

— Эй, ты кто такой?.. — К нам плелся какой-то старик. — Отвечай.

— Жан-Мари.

Какой-то другой мальчишка рассмеялся и тут же умолк под сердитым взглядом старика.

— Он еще маленький и не знает наших порядков. Дайте ему две недели передышки. Поняли?

— Да, учитель.

— Фамилия у тебя есть?

— Д’Ому, господин… Жан-Мари Шарль д’Ому.

Он нарочно меня спросил, чтобы остальные узнали мое имя — это я понял лишь много лет спустя. Доктор Морел, семидесятилетний старик, был прежним директором школы и отцом нового директора. Мне он показался древним старцем. Положив руку мне на плечо, доктор Морел повел меня сквозь арку в темный внутренний двор, на который со всех сторон выходили окна классных и жилых комнат. В противоположной стене я заметил арку поменьше.

— И ты иди, — бросил он через плечо моему обидчику. Тот неохотно поплелся за нами.

— Дюра, — сказал мальчик, протягивая руку.

Я недоуменно уставился на нее.

— Надо пожать.

— Ты же меня ударил!

— Ну и что? Так положено.

Я взял его за руку, и он кивнул.

— Эмиль Дюра. Второклассник.

Старик обернулся и с улыбкой смотрел, как мы пожимаем друг другу руки.

— Не опаздывайте, — сказал он Эмилю, — но сперва познакомь его с классом.

— Каким?

— Читать умеешь? — спросил меня старик.

— Да, господин. — Старуха научила меня остальным буквам алфавита.

— Сколько будет пятьдесят минус двадцать?

— Тридцать, господин.

Старик задумался на миг, а потом объявил:

— Будешь учиться в моем классе. Отвечает за тебя Эмиль. А в наказание…

— Господин… — хотел было возразить Эмиль.

— Думаешь, я поверю, что он ударил тебя первым?

— Пока моя вина не доказана, я не виновен. Верите вы мне или нет.

Доктор Морел вздохнул:

— Всю эту казуистику оставь дома, Дюра. Оставь ее таким людям, как твой отец. — Он обхватил лицо Эмиля ладонями и резко повернул к себе. — А теперь говори правду: это ты ударил первым?

Лицо у мальчика было узкое и настороженное, кудри темные, а ногти чистые. Это меня удивило. Я еще никогда не видел чистых ногтей.

Эмиль обдумал вопрос учителя.

— Да, господин.

Так я познакомился с Эмилем Дюра, сыном адвоката. Он учился здесь потому, что за его учебу платил отец. По выходным Эмиль уезжал домой, отчего остальные относились к нему с долей презрения и восхищения. Его отец был очень богат, а поскольку школа Сен-Люс предназначалась для детей обедневших дворян (таковых хватило на пять классов по сорок человек), это тоже делало его чужаком. Именно потому мальчишки заставили его выйти мне навстречу и ударить меня. Будь он де Дюра, жизнь Эмиля была бы куда проще. Отсутствие частицы «де» в фамилии отличало его от остальных, хотя в том возрасте я еще не мог этого понять.

В первый день ничего особенного не произошло. Я ходил всюду за Эмилем и тихо сидел за партой. Мне удалось правильно ответить на три вопроса, заданных учителем, однако другим он задавал вопросы посложней — на них я бы ответить не смог. Когда Эмиль склонил голову над книгой и стал читать про себя, я сделал то же самое, подглядев у него номер страницы. Я просмотрел ее трижды и почти ничего не понял, но когда пришел мой черед, прочел свою строку четко и громко. «Славу великих людей следует измерять способами, какими она достигнута…»

Эмиль сидел через две парты от меня, и его цитата пришлась почти на конец списка. Вскоре, однако, мы сели вместе — обоим стало ясно, что драка на школьном дворе сделала нас друзьями. Цитата Эмиля звучала так: «Прежде чем сильно чего-то желать, следует навести справки, счастлив ли нынешний обладатель желаемого».

Позже я узнал и имя автора — Ларошфуко, еще позже — кто он такой и почему его «Максимы» столь знамениты. Имя напомнило мне название сыра, которым угощал меня регент, а вскоре Эмиль привез мне из дома завернутый в бумагу гостинец — тот самый сыр. Вкус у него оказался точь-в-точь такой же: плесени, цокота лошадиных копыт по мостовой, навозных жуков и солнца.

За первые две недели в школе Сен-Люс я многое узнал от Эмиля: каких мальчишек и учителей остерегаться, кому можно доверять и что такое каникулы. Эмиль стал мне настоящим другом. Однажды какой-то мальчик — старше и сильнее меня, поскольку я был самым маленьким в школе, — попытался забрать мою рабочую тетрадь. Его тетрадь украли, а такая потеря каралась поркой. Эмиль тут же за меня вступился, и вместе мы легко прогнали обидчика.

Наша дружба длилась многие годы, и разбить эти узы могли только узы другие, куда более могущественные и беспощадные. Но это произойдет в столь отдаленном будущем, что мальчишками мы не могли о нем и помыслить: наши дни тянулись целую вечность, а память жадно проглатывала все подробности об окружающем мире.

— Надо хорошо учиться, хорошо играть в спортивные игры, хорошо драться… — Эмиль скорбно ухмыльнулся и потрогал уже желтеющий синяк, который я ему поставил. Из солидарности я дотронулся до разбитой губы, хотя болячка уже почти сошла, а отек — и подавно. Писаные правила понять и запомнить не составляло труда, к тому же они всегда были на виду, на табличке в главной рекреации. С неписаными правилами дело обстояло куда сложней. Однако (это относилось и к школе, и к миру взрослых) любые правила можно было упростить и свести к самым главным. Этим Эмиль и занимался, широко расставив ноги и убрав руки за спину, — наверняка такую позу принимал его отец, выступая в суде.

— Драться можно и нужно, но не забывай и читать.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Тогда учителя оставят тебя в покое.

Видимо, он имел в виду, что доктор Паскаль и прочие учителя должны как можно чаще видеть меня за учебой, а мальчишки — в драках. На всякий случай я уточнил. Эмиль кивнул. Мне было шесть, а ему целых восемь: уж он-то знал, как устроен мир. Я приложил все силы, чтобы выполнять его наставления, и в результате учителя меня любили, а друзей становилось все больше. Побитые мной мальчишки хотели со мной дружить, чтобы избежать побоев, их приятели тоже. Через некоторое время я перестал драться и считать друзей. Они по-прежнему хорошо ко мне относились, но ничего не получали взамен. Эмиль стал исключением.

Мы вместе играли, и его отец даже разрешил мне погостить у них в выходные. Я приехал в грязных обносках, а покинул их дом в одежде Эмиля, из которой тот вырос. Что еще важнее — я вволю наелся и набил карманы кусками разных сыров. Мама Эмиля подивилась моей любви к рокфору и спросила, где я его пробовал.

— Меня угостил его высочество регент.

Она взглянула на мужа, затем на Эмиля — тот пожал плечами, допуская, что я говорю правду, но не зная наверняка. Мне пришлось рассказать Эмилю, как герцог Орлеанский оказался во дворе моего дома и уехал, оставив позади десяток повешенных на деревьях крестьян. Про жуков я умолчал.

Эмиль потом передал мне слова матери: иногда судьба бывает милостивее, чем это нам кажется. Иногда она даже добра к тем, кто отчаянно нуждается в ее доброте. Я полюбил мадам Дюра всем сердцем, и она заменила мне мать. Эмиль считал меня своей собственностью и поэтому тоже хотел, чтобы я ей понравился. Его, единственного ребенка, баловали и ласкали, как дофина. Даже сварливый господин Дюра одобрил мою дружбу с сыном.

Он был невысокого роста, носил дорогую одежду и драгоценный перстень на пальце, верхнее платье застегивал наглухо и регулярно чистил ногти. Порой я замечал, как он переводит взгляд с меня на сына и обратно, словно пытаясь найти сходства и отличия. Эмиль был опрятней и по-прежнему выше меня, хотя я уже подрос. Ел я больше, с удовольствием уминая все, что давали, — и этим заслужил любовь мадам Дюра, крупной женщины в золотых браслетах, которая обожала устраивать в саду званые ужины. Господин Дюра представлял интересы школы и барона де Бельви, поэтому его сына приняли в школу, а меня отпустили на каникулы к ним в гости.

Вежливость была у меня в крови, как у всякого дворянина, и с Эмилем я обращался на равных — никто не говорил мне, что так не положено. Позже я обзавелся и другими друзьями. Они сразу заявили, что Эмиль — простолюдин, и дружить с ним нельзя. Я посмотрел на них, на себя, на Эмиля и не увидел никакой разницы. Мы одинаково одевались и учились в одной школе, ели одинаковую пищу и ходили на одни и те же уроки. Пожалуй, Эмиль был чище и опрятней нас, да и спал дома, а не в школьной спальне, но все это не делало его хуже. Наоборот, ему повезло. Мы знали, что крестьяне совсем другие.

Эти серые, почти одинаковые создания равнодушно глазели на нас с полей, когда дважды в год мы покидали стены школы: чтобы побывать на ярмарке в Мабонне и на ужине у барона де Бельви, местного землевладельца и основателя школы. Крестьяне носили грязные лох мотья и жили в лачугах, они были покрыты такой толстой вонючей коростой из грязи и пота, что отличить мужчин от женщин было почти невозможно. И хотя порой мы замечали в толпе мальчишек с широко распахнутыми от любопытства глазами или миловидных девчонок, мы знали, во что они превратятся. Так было всегда — и будет, думали мы. А главное, так думали они сами, поэтому так оно и было.

1728

Казнь собаки

Как приготовить мышь

Сперва утопить. Если прибить, в мясо попадут осколки костей. Выпотрошить, снять шкурку, промыть в воде. Связать три-четыре тушки вместе, обмазать мокрой глиной и запечь в костре. Либо разрубить пополам и зажарить с мелко порезанным луком, посыпав солью, перцем и тимьяном. Так же готовятся и воробьи. На вкус как курица.

Как приготовить воробья

Выпотрошить, ощипать, отрезать лапки и промыть тушки в воде. Выкладывать слоями в горшок, пересыпая солью. Перед приготовлением смыть соль и обжарить в небольшом количестве оливкового масла. В отдельной сковороде поджарить до прозрачности лук, добавить порезанные кубиками помидоры. Выложить воробьев в сковороду с соусом и посыпать свежим базиликом. На вкус как курица.

Как приготовить кошку

Выпотрошить, снять шкуру, отрезать голову, хвост и лапы, тщательно промыть в чистой воде. Тушка неотличима от кроличьей, ее можно также жарить на открытом огне. Насадить на вертел, обмазать маслом, приправить эстрагоном. Готовность определять, протыкая мясо ножом: вытекающий сок должен быть прозрачным. На вкус как курица.

Как приготовить собаку

Выпотрошить, снять шкуру, разрубить. Ляжки слишком жирные и потому не годятся в пищу, мясо на боках, нарезанное крупными кусками, можно жарить, остальное тушить, в крайнем случае тоже жарить. Специфический запах и лишний жир можно удалить, предварительно отварив мясо в воде. Обильно полить соусом или приправить перцем чили. На вкус как кислая баранина.

Печальная истина состоит в том, что, за исключением собаки, почти все животные на вкус одинаковы. Те, чье мясо не похоже на курицу или говядину, напоминают на вкус баранину. Когда готовишь мясо, секрет разнообразия — в приправах. Овощи, фрукты и травы куда более интересны и разнообразны на вкус, нежели звери, которые ими питаются. Да и наши описания в корне неверны: мы говорим, что кошачье мясо похоже на курятину, но, если бы нас вскармливали кошачьим бульоном, мы бы думали наоборот.

«Как приготовить мышь» — мой первый рецепт, который я записал аккуратным почерком в небольшой блокнот, украденный у учителя. Мне было десять, и насчет вкуса я ошибся. Мышиное мясо показалось мне больше похожим на курятину, нежели на говядину, поскольку я был еще юн и неопытен. Кошка и собака изменили мою жизнь. Сперва я приготовил кошатину, но в этой части своего повествования я расскажу про другую, дикую кошку, запутавшуюся в зарослях терновника.

Однако всему свое время. Перед случаем с кошкой меня выпороли. Когда мне было девять, умер старый директор, и все ходили по школе на цыпочках. Мы поняли, что дело неладно, когда у всех отменили уроки, а в ворота въехала карета доктора. Новый директор школы лично повел его наверх.

Провожали старика всей школой.

На следующий год никто не умер, а еще через год, когда мне исполнилось одиннадцать, в школе появился новый учитель, доктор Форе, преподававший латынь и теологию. Меня он невзлюбил с первого взгляда. Ему не нравилось мое лицо, наша дружба с Эмилем, которую он находил подозрительной, а также то, что следующие каникулы я собирался провести в гостях у Эмиля, хотя по правилам должен был остаться в школе. В первую же неделю он выпорол меня за «отвратительные при вычки».

Я съел сырую улитку. Вообще-то нас часто кормили тушеными улитками, а учителя ели их сваренными в сливочном масле и приправленными чесноком. Но сырая улитка — это совсем другое дело. К тому же я нашел ее в куче нечистот из школьного туалета. Доктор Форе заявил, что мои ягодицы станут такими же влажными, как улитка, только от розог. После пятничных молитв и благословения он приказал мне подняться к кафедре, снять штаны и ухватиться за дальний край небольшого стола, в результате чего я растянулся на нем с голым задом.

Розги были из ивовых прутьев, отмокавших целую ночь в бочке с соленой водой — ее внесли в зал два мальчика. Соленая вода придает розгам упругость и предотвращает кровотечение. Первый удар заставил меня подскочить: пальцы, вцепившиеся в край стола, громко хрустнули.

Мне было одиннадцать. Все, кого я знал в этом мире, молча смотрели на мою битву с болью, обжигающей тело. Эмиль велел мне кричать. Он сказал, что негодяи вроде доктора Форе любят крики. Если я стану кричать, все закончится гораздо быстрей. Но от боли мне так сдавило горло, что наружу не могло вырваться ни единого звука.

Второй удар оказался еще сильней, а после третьего стена актового зала поплыла и зрение мое померкло.

Я наконец ойкнул и услышал за спиной довольное бормотание доктора Форе. Четвертый удар я снес молча: в самый ответственный момент на меня накатила темнота. После пятого мой рот открылся в безмолвном крике, а от шестого я бы выплюнул легкие, если б не поднял глаза и не увидел за приоткрытой дверью девочку. У нее были темные грязные волосы, от ужаса она широко распахнула глаза и приоткрыла рот. Моя ровесница или, может, на год старше.

Девочка. В школе, где учились сто пятьдесят мальчиков.

Шестой удар выбил из меня сдавленный стон, и тут вперед вышел директор. Он велел доктору Форе остановиться. Я снова поднял глаза: девочка исчезла, дверь была плотно закрыта. Директор помог мне встать и отдал на попечение двух одноклассников. Если меня начнет лихорадить, об этом надлежит немедленно сообщить его жене. Доктор Форе, презрительно наблюдавший за происходящим, бросил на меня гневный взгляд. Я в ответ широко улыбнулся, и это привело его в ярость.

Наутро остальные мальчишки встретили меня аплодисментами. Я был героем, вынесшим шесть ударов розгами без единого крика. Мне пришлось скинуть штаны и стоять с голым задом, пока одноклассники по очереди оценивали мои боевые ранения. Многие решили, что порка побила прежний рекорд, когда прошлым летом директор со всей силы нанес несчастному десять ударов тростью. Рекордсмен целую минуту разглядывал мой зад, а класс, затаив дыхание, дожидался вердикта. Наконец он великодушно кивнул и сказал, что мне попало сильней.

Его благородный ответ встретили новым взрывом аплодисментов.

— Ты болван?! — прошипел Эмиль, когда овации стихли и все принялись открывать учебники на нужной странице, которую полагалось прочесть вслух своему соседу или про себя. — Теперь тебе еще больше достанется!

Эмиль знал, что говорил, но на сей раз он ошибся. Доктор Форе не рискнул бы выпороть меня еще раз: а ну как я снова стерплю? Ему не удалось выбить из меня ни единого крика, да к тому же порку прекратил директор. Да, мы с Эмилем понимали, что у меня появился заклятый враг. Однако доктор Форе не стал бы еще раз унижаться на глазах у всей школы.

Он отомстил иначе. Не сумев сломать меня, он решил сломать Эмиля. Это случилось на следующей же неделе. Эмиль якобы совершил какой-то проступок и уже в четверг утром лежал на столе в актовом зале, а доктор Форе с ухмылкой на лице стискивал в руках розгу. Конечно, Эмиль кричал. Он кричал так громко, что младшие затыкали от страха уши. После третьего удара потекла кровь, и директор потребовал уменьшить силу ударов. Это не помогло, Эмиль все равно заходился в плаче.

Аплодисментами его никто не встречал. Никто не просил его снять штаны, чтобы посмотреть, не лишился ли я звания рекордсмена, хотя досталось ему не меньше: следы от розог были столь же глубоки, как мои, а синяки — столь же темны. Теперь Эмиля избегали, словно боясь заразиться его трусостью. Буржуазное происхождение, бабушку-еврейку и отъезды домой по выходным — все это вменили ему в вину. Он заснул в слезах и наутро выглядел еще хуже, чем минувшим днем. В обед, не в силах более выносить его слезы и нападки одноклассников, я отправился на поиски директорской жены: сообщить ей, что Эмиля лихорадит.

— Какие симптомы?

— Он непрестанно плачет.

Она горько вздохнула, пробормотала что-то о людской жестокости и велела мне привести Эмиля. Ему предстояло ночевать в лечебной палате, и мне как другу разрешили составить больному компанию. Пока же я должен был привести Эмиля и вернуться на урок. «Тебя зовут д’Ому, не так ли?» — спросила она. Я кивнул и выполнил поручение: под презрительными взглядами одноклассников вывел Эмиля из класса.

— Скоро увидимся, — сказал я.

— Нет, — с горечью ответил он. — Я хочу побыть один.

— А отомстить?

Я с самого утра обдумывал план мести. Он был рискованным; впрочем, все хорошие планы предполагают долю риска. Эмиль мог вернуть себе уверенность и даже заслужить уважение одноклассников. Не дождавшись ответа, я оставил его у двери в палату — темную каморку, окно которой выходило во внутренний дворик. В этом дворе доктор Форе держал свою собаку. Окна его комнаты были ровно напротив, поэтому действовать следовало быстро и бесшумно.

Вернувшись в класс, я заявил, что Эмиль ищет добровольцев на эту ночь: у него есть план мести.

— Что за план?

— Ему нужен судья, писарь и свидетель. Устроим суд. Судьей будет Эмиль.

— А ты? Кем будешь ты?

— Палачом. Если понадобится.

— Он хочет судить доктора Форе?

Я мотнул головой.

— Лучше. Его собаку.

Маркус, староста нашего класса, радостно заулыбался. Я понял, что если все получится, Эмиль будет прощен. Доктор Форе души не чаял в своей гадкой псине. По ночам она сидела во дворе и громко выла на любой шум, мешая всем спать. Дважды в день чудовище выгуливали. По общему мнению, собака была самой злобной тварью в школе — после ее хозяина, разумеется. Мальчишки принялись увлеченно составлять список обвинений.

Когда на смену сумеркам пришла ночь, все кроме Эмиля знали, что он поклялся жестоко отомстить доктору Форе. Мою новость он встретил широко распахнутыми глазами. Губы у него были искусаны, лицо опухло, нос покраснел от безутешных рыданий. Я велел ему умыться холодной водой, которую прислала нам жена директора. Пока он стоял, разинув рот, я водрузил тазик на подставку, налил в него воду, схватил его за голову и окунул в таз. Он вынырнул и чуть не набросился на меня с кулаками.

— Тогда умывайся сам!

Он стал шумно плескаться в тазу, заливая водой одежду — ни он, ни я переодеваться ко сну не стали, ведь нам предстояло важное дело. Я объяснил Эмилю, что от него требуется. Он видел своего отца в зале суда? Так вот, пусть станет своим отцом. На полном серьезе.

— Я буду судьей?

— Да. Ты обвиняешь, а Маркус защищает. Но последнее слово за тобой, и приговор объявишь тоже ты.

— А как мы утихомирим пса? Он же будет лаять. Форе проснется и увидит нас! — Тут ему пришла в голову еще одна мысль. — И как мы проберемся во двор? На ночь его запирают.

— В том-то и вся соль.

Маленький двор относился к жилищу Форе. В него выходило множество окон и две двери: одна вела в школьный коридор, другая — в комнаты учителя. Первую он запирал вечером, а вторую — когда выводил собаку на улицу. Ключи от обеих дверей были только у одного человека. Ну, может, еще у директора, но прямой доступ имел лишь доктор Форе.

— Мы не станем выходить во двор. Суд пройдет на крыше, прямо над дверью Форе. А зверя мы утихомирим вот этим…

Я вытащил из-под куртки липкий мешок.

Эмиль в ужасе уставился на кусок сырого мяса, затем попятился и, по-видимому, стал заново обдумывать мое предложение.

— Что это?

— Кошка мадам Форе. Один кусок я взял… для эксперимента. — Я не стал говорить, что поджарил его с луком и съел: кусочки мяса застряли у меня в зубах и все еще были там. — Остальное здесь. Должно хватить.

От моих «взрослых» речей глаза у Эмиля распахнулись еще шире, и я чуть было не улыбнулся, но успел взять себя в руки. Все серьезно. Никаких шуточек, а то нам не удастся провернуть дело. Неужто мой друг всегда был таким тощим? Таким слабым? Глаза Эмиля заблестели, от страха он снова начал кусать губы. В моем представлении он всегда был старше и сильнее… мальчик, который дал мне тумака и хотел отобрать мои каштаны. Но сегодня я смотрел на него сверху вниз.

— Ты убил их кошку?

— Она была жирная и мерзкая.

— А какой приговор я… — с тревогой начал Эмиль.

— Смертная казнь. Через повешение. Приговор вступит в силу немедленно.

Он повторил мои слова одними губами, пытаясь их осмыслить. Затем пришло время встретиться с остальными мальчиками на чердаке. Если бы нас поймали ночью в коридоре, то выпороли бы нещадно. Подгоняемый мной Эмиль с трудом взобрался по ступеням, лицо у него было осунувшимся и тревожным после вчерашней порки. Над нашими головами висела треснутая арфа, вокруг валялись сгнившие кожаные портфели и ржавые рапиры. Сломанные клинки оказались нам по росту: Маркус схватил один и бросил другу, но оживленный поединок пришлось прекратить яростным шипением.

— Оставьте рапиры здесь, — шепотом велел Эмиль. — Возьмете на обратном пути.

Вообще-то Маркусу никто был не указ, однако новый статус Эмиля придал его словам веса. Маркус положил сломанный клинок на пол, и его друг поступил так же.

В дальнем углу чердака был выход на крышу. Обычно мальчишки приходили сюда на спор — за свинцом; металл расплавляли и выливали в холодную воду, где он застывал причудливыми кляксами. Мы поднялись вдоль трубы, расположенной на стыке двух крыш, и спустились на другую сторону, к перилам над внутренним двориком, где доктор Форе держал свою собаку. Был конец лета, в воздухе стоял смрад недавно унавоженных полей. Вокруг расстилалось темное море без единого огонька. Крестьяне жили как скот: безропотно вставали и ложились вместе с солнцем, управляемые временами года.

— Господь навонял, — сказал Маркус. Кто-то хихикнул, кто-то попросил Маркуса не богохульствовать. Не обращая на них внимания, я сунул руку за пазуху.

— Можно? — спросил я Эмиля.

Он уставился на меня запавшими глазами, подсвеченными желтой луной, и едва заметно закачался на месте.

— Ты судья. Я хочу заняться собакой. Можно?

— Давай, — сказал он.

Я открыл сумку, вытащил оттуда окровавленный кусок мяса и бросил вниз: он шлепнулся на булыжники внутреннего двора. Его приземление было встречено громким лаем — Маркус выругался, Эмиль застонал, но лай тут же затих и сменился чавканьем. Никто не зажег свет и не открыл окно. Чавканье утихло, и пес заскулил, прося добавки.

— Сюда. — Я поманил к себе остальных.

Все столпились вокруг, и мне пришлось проталкиваться через них к Эмилю. Он стоял на краю крыши, белый как простыня.

— Не трусь, — прошептал я.

Эмиль поднял голову, и его лицо внезапно переменилось, словно в доме поселились новые хозяева. Он уверенно прошел сквозь толпу к перилам и посмотрел на безобразную псину.

— Брось ему еще, — приказал он.

Собака съела окровавленный кусок и подняла голову, чтобы выслушать обвинения.

— Ты обвиняешься в том, что принадлежишь доктору Форе. А также в том, что скверностью своего нрава не уступаешь хозяину. Ты обвиняешься в уродстве и беспардонном поведении. Признаешь ли ты свою вину? — Зверь заскулил, выпрашивая еще мяса, и Эмиль кивнул. — Обвиняемый вину не признает.

Я бросил обвиняемому еще кошатины и испугался, что мяса не хватит до конца суда. Эмиль, по-видимому, подумал о том же: он обратился к адвокату, приказав ему говорить коротко и по сути, а свидетелю — внимательно следить за происходящим. Очень важно, чтобы все было по справедливости.

Такого Эмиля мы еще не видели. От сопливого нытика с распухшим от слез лицом не осталось и следа.

— Начинайте, — велел он.

— Наказывать собаку за грехи владельца — все равно что наказывать слугу за послушание хозяину. Животное ни в чем не виновато. Если бы пес принадлежал мне или вам, а не доктору Форе, он был бы ровно такой же. Стали бы вы его судить в таком случае?

Два мальчика тихо захлопали, и я одобрительно кивнул. Речь была хорошая, понятная каждому и ясно излагающая суть возможной ошибки. Но что скажет Эмиль?

— Собаке выдвинули два обвинения. Оба — очень серьезные. Она принадлежит доктору Форе и обладает ужасным нравом, а также омерзительной внешностью. Самое же страшное заключается в сочетании этих грехов. Когда двое преступников вместе задумывают совершить преступление — это заговор. В нашем случае налицо преступное сочетание двух грехов. Суд требует, чтобы вы доказали справедливость двух утверждений: что пес не омерзителен и что он не принадлежит доктору Форе… Жан-Мари, еще мяса.

Я бросил кусок вниз, когда адвокат начал спешно подводить итоги. Он сказал, что не может доказать ни то, ни другое, однако бедный пес не знал лучшей жизни и лучшего обращения, он попал в дурное общество и не должен страдать за чужие грехи.

Эмиль остался непреклонен.

— Преступления такого характера не должны сходить никому с рук. — Он посмотрел на мальчика, который играл роль свидетеля. — Вы признаете, что суд был проведен в полном соответствии с законом?

Мальчик важно кивнул.

— В таком случае мне остается лишь объявить приговор. — Эмиль перегнулся через перила, чтобы хорошо видеть собаку. Та завиляла хвостом и заскулила, выпрашивая угощение. — Мольбы тебе не помогут. Ты признана виновной в обвинениях столь серьезных, что кара за них может быть лишь одна… — Эмиль помедлил. — И кара эта — смерть!

Наши одноклассники удивленно переглянулись, и Эмиль поднял брови: зачем же еще, по их мнению, мы забрались на крышу?

— Приведите приговор в исполнение, — решительно приказал мне Эмиль.

Я полез за пазуху, где лежала веревка с петлей на конце, но остановился.

— Пусть приговоренный закончит последнюю трапезу…

Остатки мяса плюхнулись на булыжники, и собака жадно их проглотила, восторженно виляя хвостом и облизываясь. Меня замутило от мысли о предстоящей казни, и я проклял себя за то, что предложил такой план. Пес, почти не жуя, заглотил последний кусок кошатины. Когда он поднял голову и вновь заскулил, моя петля упала ему на голову, и я с силой дернул веревку на себя: ярость сделала меня беспощадным. Я тянул и тянул, и собака быстро поднималась, пока я на секунду не ослабил хватку. Зверь полетел вниз и внезапно замер. При падении он сломал шею. Все было кончено в считаные секунды.

— Помогите! — в отчаянии проговорил я.

— Что надо делать? — недоуменно спросил Маркус.

— Втащить труп на крышу. Не можем же мы его оставить.

От волнения они, похоже, не подумали об этом. Собачий труп неминуемо указал бы на убийц. Животное должно было исчезнуть. Тогда слуги решат, что это колдовство, и директору придется все свои силы бросить на то, чтобы развеять их глупые предрассудки. Выстроившись гуськом, мои одноклассники стали тянуть веревку, а я следил, чтобы труп повешенного пса не стукался о стену. Наша жертва была уже практически на крыше, когда я поднял глаза и обмер.

— Что такое? — вопросил Эмиль.

Я схватил петлю и втащил собаку на крышу.

— Ничего. Померещилось.

Из окна напротив за нами наблюдала девочка. Белая как привидение, она стояла в черном мраке комнаты. Волосы у нее были распущены, на теле — лишь тонкая сорочка. Клянусь, даже с такого расстояния я видел на ее лице улыбку.

— Спокойного сна, — сказал я Эмилю.

— А ты… сам?..

— Да. Я избавлюсь от трупа.

Все предложения помощи от других мальчишек я отверг. Хорошо ли спал Эмиль в ту ночь и насколько сильно болели его иссеченная спина и ягодицы, я не знаю. Однако благодаря мне у него появилась возможность спать спокойно — не боясь, что завтра его поколотят одноклассники. Раскаяние посетит их лишь несколько часов спустя.

А я? Довольный собой и своей добычей, я брел по лесу к мерцающей в темноте мелкой речке, что текла вдоль школьных владений. В ее водах предстояло упокоиться и этой собаке. Завтра утром она будет уже в милях от нас, и никто не обратит внимания на раздувшийся собачий труп. Достав складной ножик, я срезал кусок со спины, промыл мясо в воде и завернул в листья щавеля. Утром я зажарю его на открытом огне, подальше от любопытных взглядов. Бредя по сухой листве и слушая леденящее кровь совиное уханье, я уже воображал, как предложу кусок собачатины дочери доктора Форе.

Что едят китайцы

Эмиль заявил, что влюбился в девчонку, что пасла рядом со школой деревенских гусей. Ободранное и грязное дитя ежедневно брело куда-то со своим стадом, рассеянно погоняя палкой птиц. Однажды мы подкараулили ее в тени дубовой рощи, через которую пролегал ее путь, и за разрешение пройти дальше потребовали с нее поцелуй. Но она воинственно схватила свою дубинку, точно королева галлов, и окружила себя гогочущими гусями. В награду за такую отвагу мы отпустили ее нецелованной. Эмиль утверждал, что потом все равно ее поцеловал. Никто ему не поверил, даже я — его лучший друг.

На самом деле она принцесса, просто скрывается, заявил он. Многие пастушки на самом деле принцессы, ну или незаконнорожденные дочери злых королей и герцогов. Эмиль редко давал своей фантазии разгуляться, но эта его выдумка превратилась в длинную запутанную сказку, которую он втихомолку себе рассказывал, прячась по углам и важно кивая каким-то своим мыслям. Одноклассники решили к нему не приставать. Все-таки он судил собаку доктора Форе и признал ее виновной. Пусть Эмиль невысок, простоват и слишком прямо демонстрирует свой незаурядный ум, но все же он наш человек. А мы — самый лучший, самый храбрый, неугомонный и отчаянный класс, который знала эта школа.

И всех нас связывала одна ложь. Наутро после того, как мы казнили собаку доктора Форе за грехи ее хозяина, в класс явился директор школы. Он спросил, не слышали ли мы ночью каких-нибудь странных звуков. Директор столь пристально вглядывался в наши лица, что я начал гадать, нет ли у него каких-нибудь тайных подозрений на наш счет. За его спиной стоял доктор Форе, бледный и с плотно поджатыми губами. Весь день он избегал смотреть нам в глаза.

Мы качали головами, вопросительно переглядываясь, и вообще всеми способами изображали удивление и недоумение.

— А что мы должны были слышать, господин директор? — первым заговорил Маркус, подавая пример остальным. Все-таки он был хорошим старостой.

— Прекрасный вопрос, — ответил директор. — Минувшей ночью пропала собака доктора Форе. — Глаза директора на секунду остановились на мне. Почему не на Эмиле, ведь последней жертвой доктора Форе был он?.. — Исчезла со двора, ключи от которого были только у вашего учителя и у меня.

— Колдовство, — пробормотал один мальчик.

Директор нахмурился, сунул руки в карманы, чуть нагнулся и строго велел мальчику не говорить глупостей. Хватит с нас суеверных кухарок. Колдовство — редкое и серьезное преступление, большой грех и карается смертной казнью. Обслуга ошибочно полагает, что это самое обычное дело, но от нас он такого не ожидал. Мальчик принес извинения и, как только директор отвернулся, исподтишка бросил мне улыбку.

— Неужели никто ничего не слышал? — расхрабрился я.

Директор пронзил меня долгим пристальным взглядом.

— Нет, — наконец ответил он. — Дочь доктора Форе спит в комнате, окна которой выходят в тот самый двор, но и она ничего не слышала. Говорит, спала как ангел… — От этих слов его губы слегка скривились: видимо, это были ее слова. Ведь теологи не уверены, что ангелам вообще нужен сон.

— Может, собака сбежала? — невинно предположил Маркус.

Директор обернулся на доктора Форе, как бы призывая его ответить. Тот промолчал, и директор мотнул головой.

— Маловероятно. Стены высотой в три этажа, крыша покатая… Не крылья же у нее выросли, в конце концов!

— Как у ангела… — добавил Маркус.

— В самом деле. Если вы что-нибудь заметите или узнаете…

— Разумеется, господин директор, мы тут же сообщим. А днем устроим поиски. Я разделю класс на две команды, и мы обыщем все школьные владения, не сомневайтесь!

— Не сомневаюсь.

— Могло быть и хуже, — пробормотал Эмиль. Весь класс замер, а директор пристально уставился на него. Лицо Форе превратилось в каменную маску, словно его подозрения подтвердились. — Конечно, это ужасно, что собака пропала. Да еще с запертого двора. Но ведь могло быть и хуже! Если бы пропал кто-нибудь из семьи… Дочь доктора Форе, к примеру.

— В самом деле, — медленно проговорил директор, причем уже совсем иным тоном, чем прежде.

Мальчишки беспокойно заерзали на своих местах. Наконец директор вышел из класса, а доктор Форе задал нам переводить страницу из учебника латыни и погрузился в свои мысли. Сгорбленный и печальный, он сидел на деревянном стуле с высокой спинкой, вселяя жалость. Мясо его собаки, завернутое в листья, по-прежнему лежало у меня в кармане. Мне захотелось выбросить его в выгребную яму и навсегда забыть о минувшей ночи. Но я еще никогда не пробовал собачатины. Пусть бедное животное не заслужило смерти, зато хмурый тиран, что сидел передо мной на стуле, заслуживал самой жестокой кары.

Эмиль быстро и точно перевел заданный текст, а я, поскольку учебник у нас был один на двоих, попросту списал все у него. Я мог перевести и сам, но это заняло бы вдвое больше времени: все мои мысли были лишь о прекрасной дочери доктора Форе, моей тезке, девочке по имени Жанна-Мари.

Ее дедушка был раскройщик, бабушка — басконка (народ этот жил на границе между Францией и Испанией, говорил на собственном языке и имел богатые традиции).

— Мои дяди и двоюродные братья варят сыр. Точней, их жены, — сердито добавляет Жанна-Мари. — Жены всегда делают всю работу.

Мы стоим в дверном проеме, обвив друг друга руками и соприкасаясь носами.

— Можешь меня поцеловать.

Минутой позже она вздыхает, раздосадованная моей неуклюжестью, и отталкивает меня в сторону. Наверное, она уже целовалась с каким-нибудь умелым мальчиком. Или просто разочарована. Жанна-Мари недовольно цокает языком.

— А теперь ты меня поцелуй, — говорю я.

Она тут же расплывается в улыбке, подходит ближе и приподнимает голову. Я стою на дверном пороге, иначе голову пришлось бы поднимать мне: она на полдюйма выше. Поцелуй сперва мягкий, но в конце становится жестче, а потом она на миг приоткрывает рот.

— Вот как это делается, — говорит Жанна-Мари.

Я настаиваю на закреплении пройденного материала. Мы целуемся всю весну и лето, а потом и всю зиму. Мы встречаем так весну, и единственный человек, который об этом не знает, — отец Жанны-Мари. Ну, и мать, наверное. Хотя она часто поглядывает на меня со смесью удивления и беспокойства.

Спустя год после нашего первого поцелуя Эмиль в пяти комнатах от нас кланяется доктору Форе и говорит, что приведет меня к директору, как только отыщет. Эмиль произносит это с таким почтением, что отец Жанны-Мари ни сном ни духом не догадывается, что над ним смеются. С таким же почтением в голосе Эмиль каждый день справляется у учителя о пропавшей собаке. Вскоре доктор Форе приходит к жене и спрашивает, не видела ли она Жанну-Мари. К счастью, он никак не связывает исчезновение дочери и мое. В это время я запускаю руку ей под блузку: ребра у нее тонкие, как прутики, зато уже можно нащупать мягкую, слегка оформившуюся грудь.

— У толстяка в твоем классе сиськи больше моих. Несправедливо! У моей матери вымя, как у коровы.

Я отвечаю, что мне трудно поверить в их родство.

— Это потому, что мы не родные. Меня нашли в корзине, в камышах. Мама пошла на реку стирать белье и нашла меня.

— Так нашли Моисея, — с улыбкой сказал я. — И его мать пошла на реку купаться, а вовсе не стирать. Для этого у них были слуги.

— Я серьезно! Моя настоящая мать была принцесса, полюбившая злодея…

Я усмехнулся. Какая наивная ложь!

— Почему же мадам Форе не отдала тебя матери? По-моему, это было бы разумно.

Жанна-Мари подошла ближе, прижалась лбом к моему лбу и прошептала, обдавая меня запахом чеснока:

— Она пыталась. Но враги моей мамы дали ей золото. Тысячи и тысячи ливров, чтобы она меня не отдавала… — Жанна-Мари умолкла, сообразив, что сама загнала себя в ловушку. — Но все деньги почти сразу украли. Бандиты.

— Какая досада!

— Трагедия! — Она улыбнулась. Колокол прозвонит к обеду, и наше свидание подошло к концу.

— Моя принцесса!

Она ответила на мой поклон реверансом и убежала, что-то напевая. Даже новость Эмиля о том, что меня требует к себе директор, не могла омрачить моего счастья. Я рассказал ему, что Жанна-Мари, как и его гусятница, — знатная сиротка, украденная у законных родителей.

— Ты ей веришь? — спросил он.

— А ты веришь своей гусятнице?

Он хмыкнул:

— Не меньше, чем ты — своей возлюбленной тезке!

Тут я понял, что ошибался и он действительно целовал гусятницу.

— Поспеши, — сказал мне друг. — К директору пришли какие-то гости. Одного из них он называет «господин».

Проводив меня взглядом, Эмиль отправился обедать в столовую, где мы сидели на скамейках за длинными столами, и старшие ученики крали еду у младших, поэтому тарелки опустошались с такой скоростью, словно по залу пролетала стая библейской саранчи. В тот раз мой обед достался кому-то другому.

— Вот ты где!

Я поклонился и украдкой скосил глаза на гостей директора.

— Эти господа приехали тебя повидать. — Тут директор заметил их насмешливо-удивленные взгляды и поспешно исправился: — К нам приехали господа… Они хотели тебя видеть. Это… — Он указал на разодетого герцога, чье имя я пропустил мимо ушей, поскольку не мог оторвать глаз от человека, стоявшего посреди комнаты, который столь же внимательно смотрел на меня. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу отставной полковник в военной форме, как я позже узнал, начальник военной академии.

— А это… — директор назвал наконец имя третьего человека, — …виконт д’Анвер. — Я тут же понял, что виконт — самый важный гость, несмотря на то, что он младше полковника и ниже герцога. Директор все время поглядывал на него, словно ища одобрения.

— Это тот самый мальчик?

— Да, милорд.

— Складная фигура, хорошая осанка… — При этих словах я сделал неловкое движение и нечаянно задел плечом буфет. — Крепко держится на ногах. Смотрит в глаза, когда сердится. Умен?

— У нескольких наших учеников успеваемость получше. У большинства — значительно хуже. Латынь ему дается хорошо, греческий средне. Карту Франции и Европы знает. Больше всего любит ботанику. — Откуда все это было известно директору? Может, ему сказал доктор Форе? Но зачем директор расспрашивал его обо мне? В глазах виконта я не нашел ответов на свои вопросы.

— Кем ты хочешь стать? — Голос у полковника рокотал, словно гравий под колесами телеги. — Начнем с самого простого.

— Нет, — возразил виконт. — Можно я скажу иначе? Мальчик, если бы тебе позволили стать кем угодно, какое занятие ты бы выбрал? Представь, что тебе доступно все. Просто скажи нам правду. Вот как надо оценивать мальчиков, — обратился он к полковнику. — По их мечтам.

— Я бы стал поваром, — честно ответил я.

Все, кроме виконта, нахмурились.

— Ты же дворянин, — сказал герцог. — Помни об этом. Выбери другое призвание. — Тон у него был презрительный, но полковник пришел мне на помощь.

— Не сердитесь на него, кормят здесь наверняка хуже некуда. О чем думать мальчишкам, как не о еде? У нас в академии дела обстоят немногим лучше.

Виконт д’Анвер фыркнул.

— В этом возрасте у меня были совсем другие интересы… — Он умолк, подыскивая слова. — Скажем так: ненасытным был отнюдь не мой желудок.

Герцог бросил на него укоризненный взгляд.

— Скажи, — не отступался виконт, — правы ли мои дорогие друзья? Мечтать о кухне и кладовке заставляет тебя голод? Причина этой фантазии — в недостатке мяса, пресыщенности зимними овощами и плохим хлебом?

Я хотел ответить, что кормят нас сносно, правда, очень однообразно. Несмотря на плохие урожаи — крестьяне стали гибнуть от голода вместе со своим скотом, — мука и овощи по-прежнему попадали на нашу кухню. Что до мяса… недавно я договорился с поварами, что буду приносить им «кроликов» — в обмен на мелкие деньги. Так что в наших тарелках стало появляться и мясо. Едва ли повара верили, что я действительно ловлю кроликов, но выпотрошенная кошка без головы и шкуры неотличима от кроликов по своему внешнему виду, вкусу и текстуре.

— Отвечай, — прервал мои размышления виконт.

— Меня интересует наука о вкусе, — как можно серьезней ответил я.

— Вот видите! — ликующе воскликнул виконт. — Мальчик — прирожденный философ, мечтающий экспериментировать в избранной им лаборатории. Есть ли у тебя любимый вкус?

Вкус пота, выступающего на загривке у Жанны-Мари, когда я целую ее шею. Впрочем, вкус ее языка после того, как она отведает апельсинов, ничуть не хуже. В Жанне-Мари сплелись воедино моя страсть к новым вкусам и желание познавать тайны пола. Тогда я еще не знал, разделятся эти мои увлечения или же останутся сплетенными до конца жизни.

— Рокфор, — ответил я виконту.

Он печально улыбнулся.

— Ты меня не помнишь?

— Нет, милорд. Простите.

— Ты поедал жуков у навозной кучи. Было лето, и в конюшне за твоей спиной фыркала лошадь.

— Вы были с регентом?

— Да, я был его помощником.

— А третий господин?.. — Я вспомнил хмурого юношу, который без конца ворчал, рычал и не хотел иметь никакого дела с вонючим пожирателем жуков.

— Умер, — равнодушно произнес виконт. — Несчастный случай.

— Я ему не понравился.

— Ему вообще мало что нравилось в жизни. На то были причины, но тебе о них знать рано, да и не нужно. Его смерть весьма нас опечалила. — Виконт говорил со мной серьезно, как со взрослым. Хотя, подозреваю, он выбирал простые слова и усиленно сдерживал желание вставить острое словцо.

— Со мной тоже произойдет несчастье?

Виконт позволил себе улыбнуться.

— Едва ли. Ты ведь осторожный мальчик… Сегодня мы ужинаем здесь, можешь сесть с нами за стол. Повара наверняка захотят превзойти себя.

— Вы приглашаете его за стол?! — в ужасе переспросил директор школы.

— А что? Думаете, это неуместно? — Виконт достал из рукава носовой платок и рассеянно им взмахнул. — Вы правы. Пусть разливает вино. Умеешь?

Я помотал головой.

— Что ж, учись…

Меня отправили наверх, строго наказав умыться и одеться поприличней. Когда понадобится, меня позовут.

Тот вечер запомнился мне прежде всего едой. Щуку полили горячим уксусом, так что ее чешуя приобрела цвет и отлив орудийного ствола. Соус с огурцами и черным перцем пах пряными травами и напоминал густые сливки. Сама рыба отдавала водорослями и тиной, перед приготовлением ее следовало вымочить. Я попробовал ее, когда пришел на кухню за очередной бутылкой бордо и увидел на тарелке недоеденный кусок. Следом подали трех кроликов, фаршированных каштанами и зажаренных на вертеле. Поскольку на той неделе я не поймал ни одного «кролика», видимо, эти были настоящие — они скакали по полям, а не ловили мышей на школьном чердаке или среди разрушенных деревенских домов на другом берегу реки. Пудинг из вишен, вымоченных в бренди, мятых пчелиных сот и меренг получился кисло-сладким на вкус, влажным и при этом хрустящим внутри — само совершенство. Щуку вернули на кухню почти нетронутой, кролика ели чуть лучше, а пудинг смели подчистую. Гости ели вилками, помогая себе корочками хлеба: ими они отделяли мясо и рыбу от костей. Я решил непременно попробовать этот способ.

— Короли очень похожи, — говорил полковник, когда я вернулся в столовую с бренди и стаканами на подносе. Прислушавшись к беседе, я догадался, что он имеет в виду нашего короля — юного Людовика XV — и китайского императора. А может, он все-таки имел в виду Людовика Великого, Короля-Солнце? По всей видимости, полковник побывал в Китае задолго до моего рождения. — Обширная империя, самовластный правитель, дурная семья…

Директора покоробили последние слова, и он многозначительно глянул на меня.

— Слушаешь? — спросил полковник.

— Да, господин.

— Это разумно. Если слушать внимательно, много можно узнать. Вопросы есть?

— Что там едят, господин?

Виконт д’Анвер рассмеялся.

Полковник взял стакан и улыбнулся.

— Что ест император, не знаю, я с ним не знаком. И вряд ли кто из иностранцев знаком. А его подданные едят собак, кошек, змей, куриные лапки, яйца, маринованные в лошадиной моче и пролежавшие в земле сто дней, морские огурцы, насекомых, ящериц, нерожденных козлят… Да проще сказать, чего они не едят.

Я подумал, что должен был родиться китайцем.

— Китайцы приписывают еде лечебные свойства. Что-то успокаивает, что-то придает сил… — Взглянув на строгую мадам Форе, что сидела рядом с мужем, полковник улыбнулся. Подчеркнутая строгость и скромность никак не вязались с ее пышной, едва прикрытой грудью, которой он любовался весь вечер. — К примеру, змеиное мясо якобы делает мужчину сильным, а кошачье — проворным. Кушанье под названием «Дракон и тигр» делает его одновременно ненасытным и умелым при исполнении супружеского долга…

Мадам Форе покраснела, а ее муж нахмурился. Директор взглянул на меня, решил, что я ничего не понял из слов полковника, и засмеялся вместе с гостями.

Вскоре ужин закончился, и мадам Форе первой ушла к себе. Через полчаса уснул и я, гадая, сложно ли поймать змею и как ее лучше готовить: отдельно или вместе с кошатиной.

Ты ничем не лучше бедной гусятницы, говорил я себе, провожая взглядом уезжающих гостей. И не лучше Жанны-Мари, дочери школьного учителя, — как ни любишь ты вкус ее губ и запретные прелести, что скрываются под блузкой. Тебя не нашли в камышах у реки, жена фараона не спасала тебя от верной смерти. Принцесса из неведомой страны не отдавала тебя на волю волн. Виконта привело сюда обыкновенное любопытство. Ты — Жан-Мари д’Ому, школьник, сын разорившихся и умерших от голода дворян.

А вдруг?.. — произнес мой внутренний голос.

А вдруг?..

Терновник

На следующей неделе Жанна-Мари исчезла. Никакой тайны из этого не делали: она забралась в телегу, где уже сидела ее мать, возчик ударил лошадь кнутом, и под скрип колес они уехали. От ворот донеслось лишь эхо лошадиных копыт и шорох гравия. Доктор Форе проводил их невозмутимым взглядом, задал нам переводить что-то из Цезаря и пять страниц из Монтеня, а потом написать конспект, состоящий не более чем из трехсот слов и не менее чем из двухсот пятидесяти.

Доктор Форе уже давно никого не порол. От злости он трепал нас за уши, швырял в нас учебники, вышибал из-под нас стулья, но никого больше не заставлял растягиваться на столе в актовом зале, подставляя зад ивовым прутьям. В остальном же школьная жизнь шла своим чередом. Директор руководил учителями, учителя — старшеклассниками, а старшеклассники — нами. То было французское государство в миниатюре, сказал мне Эмиль. Он тайком читал книжки, которые доставал из запертого шкафчика в библиотеке, — замок он взломал и, несомненно, заслужил бы этим порку, но шкаф стоял в самом темном углу, и снаружи замок казался целым. Единственное повреждение можно было заметить, только приглядевшись: в том месте, где Эмиль воткнул нож в дверцу и надавил, дерево слегка расщепилось, а медь погнулась. В ту ночь я тоже был в библиотеке.

— Эмиль…

Он подскочил на месте, не зная, злиться ему на меня или радоваться.

— Ты что тут делаешь? — прошипел он.

Я посмотрел на его нож, взломанный замок и сказал, что могу задать ему такой же вопрос.

— Даю свободу знаниям!

Я рассмеялся, а он нахмурился. Что я мог поделать? Эмиль молол чушь, как афинский демагог, о которых доктор Форе отзывался подчеркнуто грубо, поскольку они были чужестранцы, ратовали за демократию и предавались противоестественным порокам. Нам было тринадцать лет, поэтому больше всего нас интересовали противоестественные пороки.

На первой гравюре, которую мы открыли в первой попавшейся книге, из женщины с раздвинутыми ногами с помощью крючка доставали ребенка. Мы решили, что мертвого. На второй человеку отпиливали руку. Эмиль захлопнул книгу и поставил ее на место. У нее был потрепанный кожаный корешок, как и у всех остальных книг в шкафу. Мы оба запомнили, где она стоит, и решили непременно прийти и посмотреть еще разок.

— Как дела? — спросил Эмиль.

— Нормально.

Мы с Жанной-Мари дружили уже больше года. Я скучал не только по поцелуям и ощупыванию ее тела под блузкой. Я привык к нашим разговорам. С ней я мог поделиться самым сокровенным, о чем больше никому никогда не рассказывал. Эмиль по-прежнему виделся со своей гусятницей. Ходили слухи, что их видели в лесу: они валялись в цветущих колокольчиках, и она, хихикая, била его по рукам. Эмиль ничего мне про нее не рассказывал. И я был этому рад.

Большую часть времени я проводил на кухне: виконт предложил директору дать мне на это разрешение. Справившись с первоначальным гневом (где это видано, чтобы мальчишка давал ему советы!), главный повар выделил мне крохотную и невыносимо душную каморку рядом с большой печью. Я по-прежнему носил ему кроликов — хотя и не так часто, как в прошлом году, — и все, что годилось в пищу. Монет за пойманную живность он мне больше не давал, видимо, считая мое пребывание в его царстве достаточной платой.

Моя книга рецептов росла с каждой неделей. За весной пришло лето, на кухне стали появляться овощи и травы. Крысы, пойманные в мусорной яме, на вкус были кислые. А вот те, что кормились свежим зерном, имели приятное и чистое мясо, которое достаточно было обжарить в сливочном масле и приправить мятой. Я скормил немного Эмилю и сказал, что это курица. Он мне поверил, хотя, на мой взгляд, она больше напоминала сову. Затем я убил ужа и потушил его мясо вместе с кошатиной, как делали китайцы. Если это блюдо и оказало какое-то действие на мое проворство и жизненные силы, то оно было незначительным. Свой блокнот я прятал в очевидном месте: рядом с первой книгой в запертом шкафу. Корешок у него был такой же потрепанный, поэтому снаружи никто не заметил бы разницы.

Моя жизнь резко изменилась в тот момент, когда я писал рецепт приготовления лесной сони — ее мясо меня разочаровало. Соус свернулся, гвоздика пришлась совершенно не к месту, а мясо было кислым, как дикие яблоки. Расстроенный, я выглянул в окно библиотеки и увидел, что по дороге к воротам едет телега. Спереди сидел кучер, а за ним расположились мадам Форе и Жанна-Мари, которая стала чуть больше похожа на мать. Со дня их отъезда прошло полгода. Никто не знал, куда они пропали, хотя догадок было множество: самая правдоподобная заключалась в том, что у Жанны-Мари разболелась бабушка. Но чаще всего мальчишки шутили, что после страстной ночи с полковником мадам Форе швырнула в мужа гребень и сбежала, прихватив с собою дочь.

Итак, они вернулись. Я вскочил и бросился вниз по черной лестнице (парадной нам пользоваться запрещали). Только во дворе я сообразил, что не могу просто подбежать к Жанне-Мари и обнять ее.

Доктор Форе оглянулся на меня в тот самый миг, когда я резко остановился перед телегой.

— С-сундуки, — выдавил я. — Вам, верно, пригодится помощник.

— Пригодится, — кивнул доктор Форе.

Он подозвал еще двух мальчиков, и вместе мы кое-как стащили на землю багаж, но сперва я подошел к телеге и подал руку мадам Форе и ее дочери. Жанна-Мари на меня даже не взглянула. Когда мы наконец приволокли сундук во внутренний дворик, а затем подняли по ступеням к двери (эта часть школы была самой старой, ее строили в дни восстаний и гражданских войн, когда никто в здравом уме не располагал двери на уровне земли), Жанну-Мари я нигде не увидел. Затем мы втащили по лестнице еще два сундука, перешептываясь о возможном их содержимом — они были невероятно тяжелы, и наши фантазии становились с каждым шагом все безумней. В конце концов мы решили, что там должен быть труп любовника мадам Форе, залитый свинцом. Наконец мы ввалились в дверь, и я обнаружил перед собой Жанну-Мари.

— Надо поговорить, — сказала она.

Остальным хватило одного взгляда на ее хмурое лицо, чтобы сбежать, толком не попрощавшись.

— Жанна-Мари…

Я сделал шаг вперед, она — шаг назад.

— С тебя кошка! — в ярости прошипела она. — На собаку мне плевать, а вот кошку ты мне должен, ясно?!

— Ты же говорила, она пердит и мех у нее вонючий…

— Грубиян!

Она сказала это совсем как взрослая. Лицо ее за время отъезда стало мягче, бедра — круче, под блузкой показались характерные бугорки. Она с досадой запахнула пальто.

— Понял? Ты должен мне кошку!

Жанна-Мари развернулась, и у меня в груди екнуло.

— Погоди! — взмолился я.

Она не остановилась.

— Какую кошку-то? — в отчаянии спросил я.

Жанна-Мари замерла: вопрос застал ее врасплох.

В уголке ее губ задрожала мысль, и на секунду она стала точь-в-точь такой, какой была до нашей разлуки. Задумчивой, ищущей ответы. Наконец она вновь посмотрела на меня — уже немного добрее, словно бы найденный ответ заставил ее улыбнуться.

— Котенка, — проговорила она. — Хочу маленького котенка.

— Тогда я знаю, где его взять.

Она недоверчиво взглянула на меня. Не обманываю ли? Может, просто заговариваю зубы? Позже я сообразил, что ее строгость была напускная, своего рода игра. Или попытка сказать, что былое не воротишь. А может, Жанна-Мари в самом деле соскучилась по своей кошке и решила, что я, повинный в смерти ее питомицы, должен предоставить замену.

— Где?

— Позади заброшенной деревни.

— Нам туда нельзя, ты же знаешь.

Я кивнул, и ее глаза увлеченно вспыхнули. Впервые она улыбнулась и отпустила плотно запахнутые полы пальто.

— Тогда ступай и принеси мне котенка. Помиримся.

Я покачал головой.

— Тебе придется пойти со мной.

— Зачем? — спросила Жанна-Мари.

— А выбирать кто будет?

Мой ответ ей понравился.

— Когда?

— Сегодня вечером…

Она помотала головой.

— Мама устала, а папа захочет поговорить о бабушке. — Жанна-Мари увидела вопрос в моих глазах и пояснила: — Она умерла.

— Мама твоей мамы?

— Нет, папина. Он не мог бросить работу, поэтому поехали мы.

— Плохо было?

По ее взгляду я понял, что очень плохо.

— А у меня родителей нет, — сказал я, надеясь заслужить прощение.

— Я помню. Ты говорил, что они умерли от голода. — Жанна-Мари задумалась и решила, что это считается. — Пойдем завтра. Где встречаемся?

— У моста.

Именно к этому мосту шла через школьные владения гусятница, когда мы ее подкарауливали. Земля по нашу сторону моста принадлежала школе, поэтому мы имели полное право требовать плату за проход. За мостом начинались деревенские земли. Верней, так считали местные жители. Барон был иного мнения, однако судиться из-за клочка болотистой и поросшей терновником земли не хотел. Будь это лес, он бы уже давно установил на него свои права.

Лунный свет падает на перила моста и мерцает в мелком ручье, освещая гравий на дне и единственную колюшку, похожую на миниатюрную щучку.

Жанна-Мари пришла первой.

— Опаздываешь!

— Как ты выбралась?

— Через нашу черную дверь.

В той части школы все двери находятся на уровне земли, поэтому ей надо было просто прокрасться вдоль стены до сада, а затем пересечь небольшое поле.

— А я сбежал через окно спальни. Прошел по выступу вокруг башни и спустился по сточному желобу.

Она признает, что это куда сложней.

— Где котята?

Я беру Жанну-Мари за руку, и она не вырывается — но сама мою руку не берет. Мы переходим мост и шагаем в тени ивовых деревьев вдоль насыпи, разделяющей два заливных луга, давно превратившихся в болото. Затем по сухой земле добираемся до заброшенной деревни. Никто не знает, почему и когда она была разрушена. Может, здесь прошла чума. Или солдаты. Почти все стены разломаны на уровне наших бедер, самые высокие доходят до плеч. Впереди показывается повисшая на сломанной петле дверь, мы ныряем в разрушенный дом и, пройдя насквозь, выходим в поле. Я хочу остановить Жанну-Мари, поцеловать и пощупать ее новую мягкую грудь, но здравый смысл меня останавливает. Сначала котята. Без котят мы не сможем вернуть былое.

— Вон туда. Мы почти на месте.

Жанна-Мари верит мне на слово и даже не ноет, когда выясняется, что до моего «почти на месте» топать еще полмили по бездорожью. Впереди показываются очертания высокого раскидистого дуба, чьи ветви напоминают вены, пронизавшие небесную плоть. Я прихожу в восторг от этой мысли, которая могла бы прийти в голову любому двенадцатилетнему мальчишке, считающему себя мыслителем. Однако мне она кажется очень оригинальной.

— Там, — показываю я пальцем на заросли терновника. — Вчера там кто-то мяукал.

Жанна-Мари замирает на месте, глазея на переплетенные ветви с дюймовыми колючками.

— Но как мы…

— Надо подползти с другой стороны.

Лаз совсем низкий, проделали его мелкие животные. Вряд ли по нему пытался проползти кто-нибудь крупнее барсука.

— Я пойду первым.

Жанна-Мари с сомнением кивает.

Колючки цепляют мою сорочку, и я приникаю к самой земле: придется ползти на животе. Я двигаюсь очень медленно и в какой-то миг чувствую, как острый шип рассекает мне макушку. Кровь медленно стекает по щеке и, точно слезы, капает на сухие листья перед моим лицом. Я слышу за спиной досадливое бормотание Жанны-Мари и молю Всевышнего, чтобы мы нашли котят. А какой блестящей мне казалась эта затея в самом начале… Теперь же, роя носом землю и слыша ойканье Жанны-Мари, я начинаю склоняться к мысли, что затея была глупая.

Вдруг впереди показывается луч лунного света, и я выползаю на утоптанную круглую полянку посреди зарослей терновника: ему мешает расти обвалившаяся стена. Жанна-Мари озирается по сторонам.

— Силы небесные! Как ты нашел это место?

Я и не находил, почти срывается у меня с языка. Я просто услышал снаружи мяуканье. Но Жанна-Мари широко улыбается, и до меня быстро доходит, почему. Заросли острых как бритва колючек прячут нас от остального мира. Именно в таких местах творится магия, а мы — содержимое волшебной корзины.

— Тихо. — Я прижимаю палец к ее губам.

Мы прислушиваемся, и я наконец различаю кошачий писк — за нашими спинами. Я разворачиваюсь, вползаю в туннель и слушаю тишину. Котята пищат где-то сбоку, совсем рядом — наверняка можно дотянуться рукой. Я сую руку наугад и сразу нащупываю мех: крошечный котенок громко взвизгивает. Мать, как ни странно, позволяет мне его вытащить. Всего котят пятеро — точнее шестеро, если считать мертвого. Все худющие и от слабости не могут даже стоять на лапах. Я вновь протягиваю руку и нащупываю бок матери: ребра острые, точно голые кости. Видимо, умерла…

Нет, она вздрагивает и пытается ударить меня когтистой лапой, но что-то ей мешает. В туннеле темно, желтый лунный свет выхватывает из мрака ветвь с огромными жуткими шипами. Котята у меня; я раздобыл ключ к сердцу Жанны-Мари. Надо только сунуть их за пазуху.

Тут она меня окликает.

— Погоди, — шепчу я и снова тянусь к кошке. Ее лапа запуталась в колючих ветках, как в силке, и шипы торчат из окровавленного меха. Я прикасаюсь к ране, и она начинает безудержно шипеть, пытаясь вырваться.

— Я же хочу помочь!

Шипы царапают мне руки, когда я отодвигаю одну из веток и пытаюсь освободить кошачью лапу. Обломав шипы на другой ветви, я тяну ее на себя. Наконец мне удается вытащить кошку.

— За мной! — говорю я Жанне-Мари, пихаю котят за пазуху и ползу по туннелю на свободу. Мы выбираемся на свет, а заросли остаются позади. Лицо у Жанны-Мари искажено гневом.

— Что ты там?..

Она умолкает, завидев раненую кошку, и широко распахивает глаза, когда я достаю на свет пятерых котят.

— Выбирай.

— Что с ней?

— Запуталась в терновнике.

— Ты тоже. — Жанна-Мари стирает кровь с моего подбородка.

Я расцарапал себе все лицо, пока пытался освободить кошку; длинный шип входит под кожу на моем запястье и через полдюйма выходит. Она внимательно наблюдает, как я вытаскиваю его и ищу другие. В сотне ярдов от нас течет ручей, и в нем я умываюсь: ополаскиваю водой лицо и руки, покуда из дюжины порезов и царапин не перестает идти кровь. Заодно промываю лапу кошке, и она почти не сопротивляется. На ее костях не осталось ни грамма мяса, бока впали, соски чуть ли не объедены голодными котятами. Когда я ее поднимаю, мне на руку падает капля молока. У него вкус печали и отчаяния.

— Еды, — говорю я. — Надо ее накормить.

Глаза Жанны-Мари загораются каким-то новым огнем.

— Давай сюда котят!

Она задирает блузку, обнажая мягкий живот — раньше он был плоским и твердым, — и засовывает в получившийся карман пушистые мяукающие комочки. Я перекидываю кошку через плечо и, поддерживая одной рукой, отправляюсь в путь. Как всегда бывает, обратная дорога занимает гораздо меньше времени: вскоре перед нами уже возвышается громада школы.

— Чем ее накормить?

— Яйцами. Принеси шесть сырых яиц и немного курятины, если найдешь.

Жанна-Мари оставляет мне кошку и котят, а через две минуты возвращается с куриной ножкой в руке и яйцами в блузке. Она садится на корточки и смотрит, как я кормлю кошку: разбиваю яйцо и даю ей половинку скорлупы с желтком и белком. Второе яйцо исчезает так же быстро. Теперь надо ее напоить. Я приношу две скорлупки воды из бочонка, что стоит у стены школы, и она жадно выпивает их под пристальным взглядом Жанны-Мари.

— Какой котенок тебе больше нравится?

Она, прищурившись, глядит на крохотных мяукающих котят и мотает головой.

— Нехорошо отбирать у нее деток.

Я с трудом сдерживаю стон.

Мы оставляем котят под кустом в дальнем конце сада, куда мальчишкам ходить запрещено, а кошку кладем тут же, выпростав раненую лапу. Я разбиваю остальные яйца, крошу мясо и оставляю все прямо перед ней. Мы пригибаем ветви кустарника к земле, надеясь тем самым скрыть кошачье семейство от посторонних взглядов.

— Ты храбрый, — говорит Жанна-Мари, все еще глядя на меня горящими глазами. Она поднимает голову и подставляет мне губы, с готовностью впуская мой язык: между нами тотчас проскакивает искра, от которой она вздрагивает всем телом. Грудь Жанны-Мари оказывается у меня под ладонью, и она улыбается моей восхищенной улыбке. Такая красота… Одновременно моя свободная рука опускается ниже, Жанна-Мари замирает на секунду, но не отстраняется. Я запускаю палец в ее лоно.

В тот вечер я познал два новых вкуса. Кошачьего молока и девушки.

А на следующий день в моей жизни наступают нежданные перемены. Виконт д’Анвер и полковник приезжают вновь, уже без герцога. Меня внимательно осматривают и просят объяснить, откуда взялись царапины на лице и руках. Не в состоянии быстро придумать ответ, я говорю правду, опуская сведения о своей спутнице, времени и месте преступления. По неведомым мне причинам история о спасении кошачьего семейства из тернового куста приходится по душе виконту и помогает убедить полковника в моей пригодности. Они предлагают мне место в военной академии, где я буду изучать артиллерию и взрывчатые вещества.

— Почти что кулинарное искусство, — замечает виконт.

Полковник фыркает, но возразить не решается.

1730

Военная академия

Кадет по имени Жером, круглолицый, рябой и румяный, как прачка, целые дни проводит на реке. Он говорит с сильным акцентом, над которым потешается его приятель: тогда Жером стискивает кулаки, а тот примирительно поднимает руки. В их обмене любезностями есть что-то ритуальное.

— Он нормандец, — сообщает приятель, будто извиняясь за неразумное животное. — На сапогах еще черная грязь не обсохла.

— Хорошая грязь, — вставляет Жером, — плодородная. Не то что липкое красное дерьмо, которым владеет семья Шарлота… — Они одаривают друг друга еще парочкой оскорблений, после чего оба переводят взгляд на Эмиля и ждут, когда я его представлю.

— Эмиль Дюра. Мозгов хоть отбавляй.

Они молча переглядываются. Может, мозгов у Эмиля в избытке, вот только благородной приставки к фамилии недостает…

— Твой друг? — спрашивает Жером.

Я киваю. Эмиль будет учиться со мной. Его родители решили, что я хорошо влияю на их сына и дружить со мной полезно, поэтому Эмиль тоже поступил в академию. Понятия не имею, каких денег им это стоило.

— Мы были одноклассниками.

— И будете снова, — непринужденно замечает Шарлот. — Вы наши ровесники, наш год. — Он по-прежнему смотрит на Эмиля — самого низкорослого и хилого, — и кивает, будто так и должно быть. — Дюра, говоришь? Откуда родом?

Эмиль называет город, и Шарлот на несколько мгновений задумывается.

— Протестант? — наконец спрашивает он.

Эмиль слишком долго мешкает с ответом.

— Добрый католик. Как и мой отец.

— Но уж дед-то?..

Эмиль признается, и я вспоминаю слова Маркуса, нашего прежнего предводителя, что дедушка Эмиля в самом деле был протестантом, а до того — иудеем. Он обратился в другую веру, поменял место жительства и обратился вновь.

— У меня двоюродная бабка была протестанткой, — благосклонно замечает Шарлот. — Странная женщина… Разумеется, она была герцогиней.

— Конечно-конечно, — поддакивает Жером.

Наши новые друзья вновь принимаются осыпать друг друга оскорблениями.

Здание академии в стиле барокко построено совсем недавно, и штукатурка еще девственно чиста. Со временем эти стены почти сольются с холмом, на котором стоят, но пока Бриеннский замок белоснежен, — мы увидели его сразу, как выехали из Труа. Вдалеке поблескивает река Об, приток Сены.

— Где ваш багаж? — вдруг вопрошает Шарлот.

Эмиль указывает на большой кожаный сундук с широкими ремнями и блестящими пряжками. Лицо Шарлота на миг озаряется удивленной насмешкой, и Эмиль, похоже, это замечает — щеки у него слегка розовеют. Сундук слишком новый: сразу ясно, что его купили недавно, по случаю поступления Эмиля в новую школу. Не сомневаюсь, что на крышке старого и потрепанного дорожного сундука Шарлота, принадлежавшего еще деду, оттиснута старинная версия фамильного герба.

— А твой?

Я кручусь на месте, демонстрируя всем длинный серый фрак с красной оторочкой и позолоченными пуговицами на манжетах.

— Вот, весь мой багаж.

— Философ, — ухмыляется Шарлот. — Слыхали? Он все свое носит с собой! У нас объявился философ!

— Хорошо хоть не святой.

— А драться умеешь? — спрашивает меня Шарлот.

Я вспоминаю первый день в прежней школе и драку с Эмилем, наши расквашенные носы и синяки под глазом. Может, так оно везде устроено? Куда ни придешь, всюду надо сперва подраться?

— А что?

— Философский вопрос.

— Так умеешь? — не унимается Жером.

— Когда очень надо — умею.

Жером с улыбкой кивает.

— Хорошо. Сегодня на наш класс нападут старшие. Мы должны постоять за себя.

— Только не слишком старайся, — серьезно добавляет Шарлот. — Надо проиграть, но не ударить в грязь лицом.

— Откуда вы знаете, что на вас нападут? — спрашивает Эмиль.

— Мне отец сказал.

Шарлот окидывает нас взглядом и решает представиться по-хорошему.

— Шарль, маркиз де Со, мой отец — герцог. Это виконт Жером де Коссар, второй сын герцога де Коссара. На нас нападут, потому что так принято. Мы проиграем, потому что это разумно.

— Если выиграем, они вернутся завтра? — догадывается Эмиль.

— Да, и приведут с собой еще один класс, — отвечает Жером.

По каменным ступеням спускается учитель и жестом подзывает нас к себе. Весь сегодняшний день мы будем устраиваться и обживаться, а завтра после завтрака — и после богослужения в 7:30, — начнутся занятия. Подъем в 6:30, опаздывать ни на богослужение, ни на завтрак, а тем более на уроки нельзя. Мы киваем в знак того, что поняли его слова и приняли их всерьез. Учитель хмыкает и вдруг замечает сундук Эмиля.

— Это мой, — говорит тот.

— Неси его сам. Слуг здесь нет.

Неужели он подумал, что в прежней школе у нас были слуги? Тут до меня доходит: учитель почти ничего не знает о нас с Эмилем. Странное чувство.

Чтобы попасть в нашу классную комнату, надо пересечь главный холл и пройти налево в темный коридор, а затем открыть дверь, ничем не отличающуюся от дюжины других в этом коридоре. Несколько мальчиков, пришедших до нас, поднимают головы от парт, и Шарлот знакомит нас с одноклассниками. Все кивают и улыбаются: его веселого одобрения достаточно, чтобы нас приняли за своих. Парты стоят вперемешку с письменными столами, старые ободранные стулья остались почти без набивки. В углу тихо ржавеют рыцарские доспехи. Они гораздо старше, чем здание академии, и сюда их явно кто-то привез. Со стены на нас смотрит олений череп с огромными ветвистыми рогами. На одном из столов помещается другой охотничий трофей: череп кабана-секача с единственным клыком. Когда Шарлот томно разваливается на стуле за этим столом, я понимаю, что череп принадлежит ему.

— Сам убил, — поясняет он, видя мой заинтересованный взгляд.

— Ага, с помощью дюжины охотников, своры собак и мушкетера, которому было поручено пристрелить зверя в случае, если Шарлотик промахнется.

Шарлот краснеет, потом заливается смехом.

— Мне было одиннадцать! Мама боялась отпускать меня одного.

— Твоя мать всего боится.

Кажется, сейчас-то Шарлот точно обидится на Жерома, но он лишь согласно пожимает плечами.

— Все матери такие… А давайте-ка спросим нашего философа. Согласен ли ты, что матери — в общем и целом — склонны чересчур переживать за своих детей?

— В общем и целом — согласен.

— Твоя мать другая?

— Моя мать умерла. И отец тоже.

Я мог бы добавить, что знал только одну мать — ну, кроме мадам Форе, а она не в счет, — мать Эмиля, и она была совсем другая: упрямая, честолюбивая, властная и крепкая, как кирпичная стена. Она без труда командовала мужем, но ко мне питала самые нежные чувства. Но вовремя сообразил, что говорить этого не следует: нехорошо по отношению к Эмилю.

— У тебя нет родителей?

Я кивнул, и остальные мальчики замерли в ожидании дальнейших расспросов Шарлота. Мы все уже признали в нем предводителя: он был куда выше, сильнее, белокурее и благороднее нас. И не только поэтому. Мы были новенькие в этой странной школе, никого еще не знали, и нам уже предстояло сражаться за честь класса. Зато Шарлот вел себя так, словно прожил здесь всю жизнь. Словно предстоящая драка была лишь досадной неприятностью, которую предстояло устранить. Его полная уверенность в своих силах успокаивала.

— Как они умерли?

— Философский вопрос.

Шарлот одобрительно усмехается.

— Когда?

— Мне было пять или шесть… — Я постыдился признаваться, что они умерли от голода в руинах не единожды заложенного дома. — Брат погиб в бою. Они купили ему офицерский чин в кавалерии, и он сразу погиб. Они не пережили удара.

— Умерли от горя?

Я пожимаю плечами. Лучше от горя, чем от голода.

Шарлот смотрит на Жерома: тот тоже пожимает плечами.

— А с твоим замком что стало? — не унимается Шарлот.

— Разорили. — Очень уж громкое слово для процессии шаркающих крестьян, которые потихоньку растаскивали наши вещи, стараясь не смотреть мне в глаза, — впрочем, большинство вообще не смотрели в мою сторону. Они были похожи на вереницу муравьев, медленно уносивших на спине все, что можно унести. Дом, конюшни и внешние постройки были обчищены еще до приезда регента. Почему они не взяли лошадь? Не знаю. Я поднимаю глаза и вижу, что класс по-прежнему вопросительно смотрит на меня, нравится мне это или нет. — Крестьяне. Герцог Орлеанский потом всех повесил.

— Регент?

— Да. Он нашел трупы моих родителей.

— А ты? Где ты был? — спрашивает Жером.

— Ел жуков. — Заметив его удивление, я пояснил: — Мне было пять. Я проголодался.

Они кивают — кивают все. Что-то тихо бормочут, а потом один мальчик предлагает мне кусок торта, словно я до сих пор голоден. Все начинают разговаривать о еде: кто какие гостинцы привез из дома. Кексы, сыры, свежий хлеб, финики, сладости из яичного белка и цукатов… До меня доходит, что в академии учатся нормальные дети, которые на каникулы и праздники ездят домой. Эмиль здесь никого не удивит.

— Я не знал, что можно привезти гостинцы! — шепчет он.

— В следующий раз привезешь.

Ночная драка — жестокая и при этом напоминает некий обряд.

Мальчики покрупнее схлестываются друг с другом, маленькие с маленькими — а те, кто не хочет драться, как Эмиль, находят противников себе под стать и только делают вид, что дерутся. Мы позволяем врагу тайком прокрасться в нашу спальню через час после отбоя, а затем выскакиваем из постелей — и начинается сражение. Мы деремся в неистовой тишине, в лунном свете, падающем сквозь высокие окна спальни. Крепкий мальчишка дает мне тумака и морщится, когда получает ответный удар. Я бью снова. Он прижимает руку к губам и находит себе жертву послабей. Мой живот сжался в тугой узел, ноги трясутся. Я не испытываю никакого восторга от драки. Я хочу спрятаться.

Через несколько минут все уже кончено.

Шарлот встает посреди комнаты, нетронутый, без ссадин и шишек. Рядом встает Жером — у него опухла губа, а глаза горят свирепым огнем, руки стиснуты в огромные кулаки. Он похож на ломовую лошадь. Я тоже встаю рядом — отнюдь не свирепый и изрядно побитый, зато крепко держусь на ногах и готов ко всему. Остальные сгруживаются за нашими спинами и ждут, что будет дальше.

Вперед выходит мальчик с длинными кудрями до плеч.

— Ты, — говорит он Шарлоту. — Как тебя зовут?

— Де Со. А это де Коссар и д’Ому…

Мальчик хмурится, пытаясь запомнить наши лица и имена.

— А это «Ришелье», — говорит он, имея в виду братство, к которому мы приписаны. — Мы побеждаем. Всегда. Подведете нас — и мы вернемся.

— А мы будем готовы, — грозно произносит Жером.

— Мы не подведем братство, — заверяет Шарлот длиннокудрого мальчика.

Он решает, что Шарлот говорит от имени всех нас, — и это его устраивает, поскольку он сам поступает так же. Старшие молча выходят из нашей спальни, и мы слышим на лестнице их шаги. Здравый смысл подсказывает нам не терять бдительности: вдруг это хитрость, и сейчас они вернутся, чтобы закончить начатое. Впрочем, нет, сражению конец. Наутро никому из учителей нет дела до наших распухших губ и подбитых глаз, но однажды в конце коридора я замечаю полковника: он улыбается.

В этой школе уроки ведут разные учителя. Почти все они военные, очень строгие, однако от нас им нужна лишь прилежная учеба. Я беру пример с Шарлота и читаю книги, которые мне еще не по возрасту, а к урокам готовлю только то, что могут спросить. Оценки у меня хорошие. В седле я держусь из рук вон плохо, как и Эмиль, но день ото дня все лучше. Мне нравится биться на мечах: слушать лязг стали и крики, а после занятий — умываться, болтать и чувствовать праздное бессилие. Спуску нам не дают. Ни в чем.

Рождество я встречаю с Эмилем и его семьей. Тихая неделя полна расспросов об академии и новых друзьях. Мадам Дюра остается довольна нашими ответами и приятно удивлена тем, как беспечно Эмиль болтает о маркизе де Со, виконте де Коссаре и прочей знати — словно они его лучшие друзья. Иногда я чувствую на себе его тревожный взгляд. Он словно опасается, как бы я не встрял и не сказал, что на самом деле они мои друзья. К концу недели Эмиль становится уверенней: в конце концов, почему он не может дружить с дворянами? Мы везде ходим вместе, и хотя Шарлот иногда поглядывает на Эмиля с любопытством, точно на интересную особь… Что ж, он часто смотрит так на людей, иногда и на меня. Я философ навозной кучи, без дома и родителей, притом вполне доволен своим положением (как он считает).

Шарлот, разумеется, живет в огромном замке. Его семье принадлежит несколько таких замков. Его мать красива, отец храбр, семья немыслимо богата. Будь он менее знатен, его праздное хвастовство покоробило бы любого. Но Шарлоту все к лицу. Он с достоинством принимает наше поклонение и взамен небрежно нас защищает. Если младших из «Ришелье» начинают донимать старшеклассники, Шарлот вступается. Со всеми он ведет себя как с ровней, даже с учителями. Лишь в третьем семестре я наконец замечаю, что слуг Шарлот практически не видит, не обращает на них никакого внимания. Еще один семестр уходит на то, чтобы заметить то же самое в остальных. Сквозь слуг научился смотреть даже Эмиль. Как-то раз я заговариваю с рыженькой прачкой — та от неожиданности и ужаса заливается краской и убегает. Она совсем юная, моя ровесница, не старше. В следующий раз, завидев меня издалека, она разворачивается на полушаге и скрывается из виду.

Тут же меня окликают Шарлот и Жером.

— Нельзя дружить с холуями, — распекает меня Шарлот.

— А ты думаешь, он дружить с ней собрался? — дразнится Жером.

Я краснею.

— Она тоже человек!

Шарлот закатывает глаза. Жером ухмыляется. В следующий раз, встретив прачку, они оба ведут себя подчеркнуто любезно, и она убегает в слезах.

— Ей только философов подавай, — решает Жером.

На этом все и заканчивается. Она больше ко мне не подходит.

На следующее лето Эмиль уезжает к своей тетке, а я остаюсь в школе, радуясь, что могу наконец отдохнуть от его семьи и побыть один. Я сам готовлю себе еду, и повара сначала надо мной посмеиваются — пока до них не доходит, что я свое дело знаю. В перерывах, чтобы порадовать полковника, я составляю порошки, которые горят, дымятся и взрываются. Однажды, набив бумажную трубку тремя видами пороха, я случайно поджигаю ее раньше времени и едва не остаюсь без пальцев. Моя следующая трубка снабжена картонными перегородками и несколькими фитилями, соединенными друг с другом.

Однажды на мои труды приходит посмотреть полковник.

— Добавь цвета, — говорит он.

К чему? К вспышке, дыму или взрыву? Знать бы… В итоге я добавляю цвета ко всему, и у меня получается нечто вроде фейерверка: трубка вспыхивает красным, дымит ярко-розовым, а затем мощно взрывается алым. К возвращению Шарлота, Жерома и Эмиля я создаю трубки, которые дымят и взрываются красными, зелеными и синими цветами. Полковник убежден, что меня ждет блестящее будущее в артиллерийском полку.

— Показуха, — заявляет Шарлот.

Жером заливисто хохочет.

— Не слушай его! — После каникул нормандский акцент у него стал еще сильней. — На самом деле он завидует!

— Да мне просто скучно было, — говорю я. Надеюсь, сойдет за оправдание — ничего лучше придумать не удалось.

— Следующим летом поедешь ко мне в гости, — беспечно роняет Шарлот. — Будешь развлекать моих сестриц.

Проходит еще год, наступает лето. Шарлот то ли забыл о своем приглашении, то ли просто пошутил надо мной. Каникулы он проводит в замке Жерома. Я провожу их в школе. Все остальные разъехались, и рыжая прачка больше не бегает от меня, даже позволяет мне запустить руку под юбки. На пальцах остается ее острый и крепкий вкус. Рокфор по сравнению с молодым бри Жанны-Мари. Оба вкуса вместе с датами я записываю в блокнот и решаю в следующий раз попробовать белокурую девушку — может, у нее тоже будет особенный вкус. В конце лета прачка исчезает, и я случайно узнаю, что она вышла замуж. К тому времени ученики уже возвращаются в академию: все они говорят только о жестокосердых красавицах, без которых не мыслят своей жизни. Шарлот — исключение. Он по-прежнему сидит, праздно раскинувшись на ветхом стуле, и ничего не рассказывает. Только об охотах и торжественных приемах, описания которых можно найти в любом романе.

Его дружба с Жеромом утратила былую непринужденность. Шарлот поглядывает на приятеля с некоторой опаской. Наш нормандский медведь выглядит теперь очень грозно: он возмужал, плечи стали шире, живот втянулся. Он весел, опасен и слегка отстранен, словно не имеет отношения к происходящему. Горничные на него заглядываются и прячут глаза, если он случайно обращает на них внимание. Некоторые мальчики тоже. По сравнению с праздным солнцем Шарлота он — черная тень. В первый же учебный день мы заводим беседу о планах на будущее. Шарлот выдает остроумную тираду о растлении молоденьких горничных и охоте на кабанов, и Жером тут же набрасывается на него с критикой:

— И это все?! О такой жизни ты мечтаешь?

Я восхищен, что Шарлоту хватает честности это признать, но Жером презрительно отворачивается. Остальные беспокойно ерзают на стульях.

— А ты бы чего хотел? — спрашиваю я Жерома.

— Чего хочет любой мужчина? Оставить свой след. Мне надо было родиться во времена моего дедушки. Тогда мужчина мог добиться истинного величия.

— Наш век гораздо лучше. У нас есть наука. Есть мыслители и ученые. Предрассудки и суеверия отмирают. Мы строим хорошие дороги, новые каналы…

— Для чего? Для перевозки яблок в те края, где и так есть яблоки? А суеверия не умрут никогда. Они у черни в крови.

Эмиль краснеет и отворачивается. Интересно, сколько поколений отделяет его от черни — три? Дедушка — религиозный отступник — был чернью? Неизвестно. Зато про себя я все знаю. Я дворянин во втором поколении. Жером счел бы мою мать простолюдинкой. А если бы ее пощадил, то уж деда отнес бы к черни без малейших сомнений. Одна из повешенных герцогом Орлеанским преступниц была двоюродной сестрой моей матери.

Меня спасает только то, что отец был дворянином в исконном смысле этого слова, ибо он был потомком рыцарей. По меньшей мере половина нашего класса — это знать, заслужившая дворянский чин гражданской службой.

Жером перечисляет то, что необходимо Франции: сильный король, как наш Людовик Возлюбленный (ему сейчас двадцать, он уже устал от безобразной полячки, на которой его женили, и начал делить ложе с добрыми француженками). Сильный король, сильная казна, сильная армия. Франция — почти наверняка самое могущественное государство в Европе.

— Так и есть, — мягко соглашается Шарлот.

— Наш долг — сделать страну еще могущественней.

Мальчики вокруг принимаются кивать. Интересно, каково это — столь свято верить в какую-либо идею?

Отчасти мне забавно это слышать, и Шарлоту тоже.

Эмиль оборачивается и выпаливает:

— У нас есть выбор!

— Какой? — вопрошает Жером.

Эмиль убирает руки за спину, привстает на цыпочки и покачивается на месте. Такое ощущение, будто он невольно повторяет движения отца.

— Между здравым смыслом и заведенным порядком. Между тем, что нам только предстоит познать, и тем, во что нам приказали верить. Между старым и новым.

— А если я хочу получить и то, и другое? — спрашивает Жером.

— Не выйдет. Они противоречат друг другу.

Шарлот хохочет, и остальные мальчики тоже улыбаются.

— Ну, довольно серьезных речей! Пора открывать корзины.

На ходу он успевает погладить Эмиля по плечу, одновременно ласково и пренебрежительно, точно собаку.

Как всегда, зная мою страсть к новым вкусам, друзья дают мне попробовать привезенные из дома лакомства. Вяленую ветчину из Наварры, которую режут так тонко, что ломтики похожи на промасленную бумагу и тают на языке подобно снегу. Сыр, твердый как воск и почти безвкусный — с равнин. Анчоусы с каперсами в масле. Все мальчики привезли с собой хлеб: одному два дня, другому три, третьему пять, смотря сколько времени пришлось провести в пути. Похоже, именно по домашнему хлебу они скучают больше всего. Эмиль привез белоснежный воздушный хлеб, Жером — твердый как камень. Он клянется, что его повариха не месит тесто, а бьет: подкидывает в воздух и обрушивает на стол, как прачка, отбивающая белье, причем может делать это целый час.

Они внимательно наблюдают, как я пробую их дары. Иногда, отведав что-то особенно вкусное, я открываю глаза и успеваю заметить их улыбки. Ну и пусть, мне все равно. Многие из них вообще не обращают внимания на то, что едят.

— Попробуй-ка вот это, философ, — говорит Шарлот.

У него в руках маленький горшочек, запечатанный прозрачным маслом. Он вручает мне нож, отрывает кусок хлеба и велит снять масляную печать. Вкус того, что оказывается под ней, мне знаком — это гусиная печень. Но богатство и нежность вкуса не поддаются никакому описанию. Парфе из фуагра.

— А теперь заешь…

Он передает мне второй горшок и крошечную ложечку. Этот закрыт пробкой, под которой оказывается слой плесени — ее Шарлот велит соскрести. Кислое вишневое пюре чудесно подчеркивает и дополняет насыщенное послевкусие фуагра. Шарлот смеется над моим потрясенным лицом, а через год я вновь вспоминаю это лакомство, когда он останавливает меня в коридоре и говорит:

— Приезжай посмотреть на наш вишневый сад. Полковник разрешил. Они с отцом уже поговорили.

1734

Раненый волк

— Моя мать…

— Будет любезной и отрешенной. Отец, которого я увижу только по приезде в замок де Со и перед самым отбытием, будет слишком занят и никому из нас не помешает. Твоя сестра Маргарита, которую нельзя называть Марго без ее личного разрешения, — красива, надменна и старше меня. Влюбляться в нее запрещено. Средняя сестра, Виржини, может быть весела и радушна, а может быть замкнута и необщительна, предсказать это невозможно. Зато Элиза, младшая сестра, будет виснуть у меня на шее и требовать, чтобы я катал ее на закорках. Твоя мать считает, что она уже большая для таких забав, поэтому ей следует отказывать…

Шарлот со смехом откидывается на кожаное сиденье экипажа.

— Смотрю, ты внимательно меня слушал!..

— А как же иначе!

Странно, но у меня такое впечатление, что Шарлот волнуется из-за моего приезда в гости больше, чем я — хотя, видит Бог, и я волнуюсь. Полковник пригласил меня в свой кабинет и предупредил, что герцог де Со по моему поведению будет оценивать всю академию. Я должен постоянно об этом помнить.

Герцог прислал за нами карету. Карету, возчика и свиту. Экипаж изнутри отделан красным бархатом, сиденья кожаные, а на двери изображен герб де Со. Это самый роскошный экипаж, какой мне доводилось видеть. И едет он поразительно быстро.

Мы останавливаемся на лучших постоялых дворах, едим что хотим, но пьем на удивление мало. По-моему, Шарлот боится, что о любом нашем проступке немедленно доложат отцу. Мое поведение становится причиной его беспокойства лишь однажды: когда я ухожу на кухню и спрашиваю, откуда у жаркого такой аромат. Можжевельник, отвечает повар. Я прекрасно знаю запах можжевельника: это не он. Я не отступаюсь, и в конце концов повар дает мне понюхать кусочек какой-то коры. С острова в Ост-Индии, говорит он, но названия якобы не знает.

— У меня дома… — начинает Шарлот.

— …на кухню ни ногой? — заканчиваю за него я.

Он кивает, обрадовавшись, что я все понял и не обиделся, и мы снова разваливаемся на мягких сиденьях. Рессоры у кареты такие хорошие, что только на самых высоких ухабах мы врезаемся друг в друга или приваливаемся к стенкам. Живые изгороди вдоль дорог еще покрыты цветом, но пшеница на полях уже пожелтела, а небо — голубое и на удивление безоблачное. Крестьяне гнут спины на полях, точно животные: безмолвные и всюду одинаковые. Лишь иногда они поднимают глаза на карету и тут же их прячут — наши миры проплывают мимо друг друга, не соприкасаясь. Их лица пусты, их чувства нам неведомы. Прямо на наших глазах какая-то женщина садится возле изгороди и испражняется на обочину. Шарлот хохочет. Он прав: она молода и миловидна, пусть и гадит с бездумностью коровы.

— Моя учеба…

— …идет отлично, — киваю я. — Верхом ты ездишь лучше всех, фехтуешь тоже, умеешь обращаться с картой и быстрее остальных выбираешь правильную наступательную или оборонительную позицию.

Шарлот краснеет. Надо же, он решил, что я над ним подтруниваю.

Распорядок дня в академии такой: с утра — обычные уроки, после обеда — муштра. Мы учимся маршировать, ездить верхом, заряжать пистолеты, вставлять запал и менять кремень. Я могу сам зарядить пушку и управлять заряжающими. Я знаю, что такое вертикальная наводка и траектория полета снаряда. Поскольку мы уже не первокурсники, нам позволено носить на треуголках кокарду академии. Словом, наши успехи соответствуют ожиданиям учителей. И это высокая похвала.

— Я серьезно, — говорю я. — Перестань волноваться.

Остаток дня мы едем в молчании: Шарлот о чем-то задумался. Не знаю, что за страсти бушуют у него в голове, но вскоре эта буря проходит. Когда мы подъезжаем к замку де Со, он берет себя в руки.

Каштановая подъездная аллея заканчивается, и перед нами вырастает замок, от вида которого у меня перехватывает дыхание: над крепостным рвом, заросшим кувшинками, вздымается громада башен и заостренных крыш. За широким каменным мостом раскинулся огромный двор с фонтаном посередине.

— Богиня Диана, охотница, — говорит Шарлот.

Она великолепна. Как туго скрученная пружина, дерзкая и опасная.

Шарлот усмехается.

— Так и знал, что ты оценишь.

Мы ужинаем в безмолвном великолепии длинной столовой, увешанной зеркалами и огромными полотнами с изображениями мужчин и женщин в римских тогах, на которых с одобрением смотрят херувимы, ангелы и даже сама Пресвятая Богородица. Все они, как я понимаю, — предки Шарлота. К каждому едоку приставлен личный лакей: когда в их помощи нет необходимости, они отходят к стенам. На лакеях короткие белые парики и ливреи геральдических цветов де Со: красного и зеленого. Когда я чересчур пристально вглядываюсь в одного из слуг, Шарлот пинает меня под столом.

Во главе стола сидит его отец. Голову герцога украшает старомодный парик: волосы спадают на плечи. Он делает все очень медленно — от чтения молитвы перед едой до поднятия кубка с вином, — ничуть не сомневаясь, что мир будет ждать, сколько его светлости угодно.

За противоположным концом стола сидит мать Шарлота в шелковом зеленом платье и шали на плечах. У нее пышная высокая прическа. Напротив Шарлота сидит старшая сестра Маргарита, выглядит она очень взрослой и вполне могла бы сама быть герцогиней: ведет она себя куда спокойнее и царственнее. И еще она поразительно красива. Гораздо красивее матери. Похоже, дар притягивать восхищенные взгляды она унаследовала от отца. Напротив меня сидит Виржини и хмуро разглядывает тарелку с супом из оленины. Непонятно, что вызвало ее недовольство: суп, тарелка или общество. Зато младшая сестра Шарлота Элиза вовсю щебечет: о дороге, о том, какой Шарлот стал взрослый, о голубой ленте для волос, какую ей хочется. В конце концов мать приказывает ей замолчать, и Элиза тоже хмуро утыкается в тарелку.

В Марго и Шарлоте пылает одинаковый огонь, которого недостает Виржини, а может, и Элизе — впрочем, она еще слишком юна. В Марго это пламя горит спокойно и размеренно, в Шарлоте — обычно бушует, но сегодня едва тлеет. Угощают нас наверняка вкуснейшими блюдами, однако я ем без разбора, лишь бы дотянуть до конца ужина. Стол я покидаю с набитым до отказа животом, и при этом я все еще голоден.

— Прости, — извиняется Шарлот, когда мы возвращаемся в наши смежные комнаты. Одна — спальня Шарлота, а вторая — его же гардеробная, которую освободили по случаю моего приезда. Теперь в ней стоит огромная кровать, тумба с тазом для умывания и большое напольное зеркало.

— За что?

— Сам знаешь. За моих родных.

— Сестры всегда приседают перед тобой в реверансе?

Шарлот всерьез задумывается над моим вопросом, словно бы никогда его себе не задавал — вполне допускаю, что так и есть.

— Во время первой встречи с отцом я кланяюсь ему, а маме еще и целую руку. Сестрам я тоже кланяюсь, но только после их реверанса. Ничего, завтра будет лучше, вот увидишь. Завтра нас оставят в покое. Первый день всегда такой.

Я покидаю Шарлота — пусть грустит в одиночестве, — и долго смотрю во двор, любуясь бронзовой богиней. Ее стрела направлена прямо на мое окно. Я улыбаюсь. Впереди еще целых два месяца, и за это время я непременно успею поднять настроение Шарлоту.

Утром мы встаем ни свет ни заря, быстро умываемся ледяной водой и одеваемся. Шарлот хочет мне что-то показать.

— Вон она, — говорит он, когда мы подходим к неровному берегу озера рядом с замком.

В камышовых зарослях привязана к столбу небольшая лодка с деревянной сошкой на носу. Шарлот эффектно вытягивает из кармана ключ и подводит меня к невысокой хижине, которую сразу и не заметишь: она покрыта торфом. Внутри царит кромешный мрак, покуда Шарлот не находит задвижку, и верхняя часть стены, выходящей на озеро, с грохотом падает на улицу.

— Это для света, — поясняет он, — потом обратно поставим.

Старый стул, кувшин, сколотые кубки, копье для охоты на кабана и охотничий кинжал, использованные пороховницы, грязная охотничья куртка на крючке…

— Глянь-ка!

Шарлот указывает на длинную, темную и немного заржавленную трубу, припертую к стене. Это, несомненно, ружейный ствол — невероятно длинный, с железными проушинами по бокам, с помощью которых он крепится на деревянную сошку.

Мой друг широко улыбается.

— Погоди, ты ее еще не слышал! Всех соседей перебудим!

Передо мной стоит совсем другой Шарлот, нежели тот, что хмуро пережевывал пищу за вчерашним столом.

Лодка очень мала; мы вытаскиваем ее на середину камышовых зарослей и кое-как залезаем внутрь.

— Теперь надо ждать.

Камыши не только служат нам укрытием, но и не дают лодке свободно плыть. Ветер приносит запах далекого болота. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы развеять последние клочки тумана, за которыми скрывались поросшие елью склоны холмов. Шарлот первым замечает нашу добычу, ведь он знает, что искать. В небе появляется аккуратный клин черных точек.

— А вот и птички!

Он с силой дует на свитый, уже тлеющий фитиль, и его кончик разгорается.

— Ты у нас изучаешь артиллерию, — говорит Шарлот, — вот ты и стреляй.

Ближе к озеру гуси начинают снижаться, но и на этой высоте их никакое оружие не достанет — даже с таким длинным стволом. Я вопросительно смотрю на Шарлота, и он показывает мне на горизонт: оттуда в нашу сторону двигаются новые клинья.

— Откуда они летят?

— С другого озера, наверное. Какая разница? Главное, они здесь.

Час спустя я наконец решаюсь на выстрел. От нашего фитиля осталось всего ничего, и по вздохам и ер занью Шарлота я догадываюсь, что он начал терять терпение.

Я пропустил несколько хороших моментов: мне казалось, что птицы еще слишком высоко и рисковать не стоит. Лишь когда дюжина гусей садится на озеро и, испугавшись нашей лодки, пытается взлететь снова, я произвожу единственный верный выстрел.

Взрыв получается мощный: я даже успеваю испугаться, что ружье соскочит с сошки и потопит нашу лодку. Лодка врезается в берег, а Шарлот — в меня. Он хохочет.

— Сколько же пороха ты туда засыпал?

— Сколько влезло. Этому ружью лет сто! — говорит он. — В следующий раз попробуй насыпать меньше.

Шарлот хватает меня за плечи, встряхивает и обнимает.

— Молодец! А теперь поплыли собирать добычу.

На поверхности воды плавает около дюжины гусей, убитых и раненых — последние еще бьют крыльями. Мертвых мы легко подбираем, живым скручиваем шеи и бросаем их на груду мертвых. Затем плывем обратно к хижине, снимаем с рогатины ружье, поднимаем откинутую стенку и с трудом возвращаемся в замок — каждый тащит на плечах полдюжины гусей.

Встречать нас выходит сам герцог.

— Достойная добыча, — с улыбкой говорит он.

Шарлот краснеет от удовольствия и остаток дня пребывает в чудесном расположении духа.

Итак, жизнь налаживается. Мы стреляем гусей на озере и голубей в лесу. Мы ловим гольца в озере и жарим его на костре с маслом и любыми дикими травами, которые мне удается найти. Эти два месяца мы неразлучны. Стремления Шарлота просты и понятны. Он хочет в будущем стать хорошим герцогом, хочет, чтобы отец его любил. Надеется найти верную жену, которая будет ему не только женой, но и подругой. Словом, он мечтает о простой и приятной жизни.

Мы купаемся голыми в мельничной запруде, а однажды на спор переплываем озеро: сперва, тяжело отдуваясь, добираемся до дальнего берега, а затем из последних сил плывем обратно, потому что отступаться уже поздно. Мы боремся на импровизированной арене — лесной поляне — и рассказываем друг другу о своих мечтах, лазаем по деревьям, спорим, кто выше помочится и кто дальше выстрелит. Марго, которую мне по-прежнему велено называть Маргаритой, подчеркнуто вежлива с младшим братом, — так и подобает общаться с будущим герцогом. Однако в ее глазах тлеет безмолвное презрение. Она уже взрослая и на нас смотрит как на детей.

Мы не просто дети, мы — шумные, всюду сующие свой нос, несносные хулиганы, которым лишь бы шутить, смеяться и строить козни. Однажды я подслушиваю их разговор с Виржини: та боится, что я плохо влияю на брата. Шарлот убежден, она нарочно сказала это так громко, чтобы я услышал. Виржини вообще меня не замечает. Меня как будто нет в замке де Со. Когда мы случайно встречаемся на террасах, где гуляем перед ужином, она вежливо кивает брату, а на меня и не смотрит. Одна лишь Элиза хочет со мной дружить. При каждой встрече она делает неуклюжий реверанс и принимается хихикать.

— Не обращай на них внимания, — говорит Шарлот со смирением в голосе: он привык, что численное превосходство всегда на стороне сестер. Его мать мы почти не видим, зато отец, похоже, одобряет нашу дружбу. — Он может себе это позволить, — замечает Шарлот. — Он ведь де Со: если он захочет тебя полюбить, никто ему не помешает. Вот матушка не так уверена в пользе нашей дружбы…

— Марго?..

Шарлот вздыхает.

— Марго слишком задается. Она хочет выйти замуж за принца, жить в Версале, днями напролет играть в карты и слушать клавесин. Она считает, что я должен привозить мальчиков старше, знатней.

— И богаче…

— Ты дворянин, это главное.

Он, Шарлот, маркиз де Со и будущий герцог, может позволить себе такие речи.

Завтра должна состояться грандиозная охота, которую устраивает его отец в честь нашего отъезда. На границе лесов завелся волк, который крадет ягнят с пастбищ, и завтра нам предстоит поймать зверя. Спать сегодня ляжем пораньше, чтобы встать с первыми лучами солнца.

Меня будит стук в дверь. Шарлот уже оделся: на нем простые клетчатые штаны и кожаная охотничья куртка, на бедре кинжал, а в руке — длинное ружье. Он терпеливо ждет, пока я умоюсь в тазу, скину ночную сорочку и переоденусь в его старую одежду, из которой он вырос в прошлом году (если не в позапрошлом). Первая неожиданная весть: Элизе разрешили ехать с нами на охоту, при условии, что ее будет сопровождать одна из сестер. Поскольку Марго наотрез отказывается, эта обязанность ложится на Виржини. Когда мы впопыхах сбегаем вниз, она встречает нас хмурым взглядом.

— Опаздываете.

— И тебе доброе утро, дорогая сестра!

Она краснеет, раздраженно приседает в реверансе и отворачивается. Я широко улыбаюсь Элизе, та улыбается в ответ и встает рядом с Шарлотом.

— Ты будешь защищать меня от волков? — вопрошает она.

— Я должен помогать папе. Жан-Мари будет защищать вас обеих, с ним вам ничто не грозит.

Виржини так чернеет лицом при этих словах, что я уже хочу предложить Шарлоту поменяться местами, однако он закидывает на плечо мушкет, щелчком пальцев подзывает собаку — на каникулах та, по всей видимости, принадлежит ему — и убегает вслед за остальными охотниками, оставив нас на краю лужайки.

— Я возвращаюсь домой, — заявляет Виржини.

— Нет! — хнычет Элиза. — Мама велела тебе за мной присматривать!

— За тобой присмотрит господин д’Ому.

— Так нельзя, — громко возмущается Элиза. — Я уже не ребенок!

Ей одиннадцать, она как раз ребенок, и личико у нее до того по-детски упрямое, что я отворачиваюсь, пряча улыбку.

— Я маме скажу! — добавляет она победно.

С этим аргументом Виржини поспорить не может и со вздохом устремляется в лес, не оглядываясь.

— Не обращай на нее внимания, — громко говорит Элиза.

— В этом нет нужды, — шепчу я в ответ. — Она делает всю работу за меня!

Слух у Виржини, по-видимому, отменный: ее шея заливается краской.

Итак, охота началась. Спустя несколько часов мы уже рассматриваем первую добычу: двух убитых волчиц, серых и поджарых. Молодому волку, которого убивает охотник герцога, не больше года. Шарлот подстреливает кабана, и герцог добивает его вторым выстрелом. Мы узнаем об этом позже, от слуг: те уже взваливают кабана на носилки, чтобы тащить обратно в замок. Сами охотники убежали дальше.

Виржини дважды уходит в кусты, ужасно злая, что я это вижу. Возвращается она красная как рак. Элиза тоже уходит, но не так далеко, и за это Виржини устраивает ей взбучку. Настроение после этого портится даже у Элизы, и мы все решаем… вернее, сестры решают, а мне остается их поддержать, что пора возвращаться домой.

Из чащи доносится выстрел, но мы не придаем ему значения, покуда за ним не следует второй выстрел и громкие крики.

— Убили! — радуется Элиза. — Бежим смотреть!

— Мы ведь домой собрались…

— Нет! — Элиза топает ножкой. — Я хочу посмотреть!

Она направляется туда, откуда были слышны крики, и я перевожу беспомощный взгляд на Виржини. Та хмурится.

— Хочешь, я ее верну?

— Да, и поскорей! Жду вас здесь.

Я догоняю Элизу на пересечении двух троп. Дубы над нами образуют зеленый купол, и мне ужасно жаль потраченного впустую дня: вместо того чтобы охотиться на волков с Шарлотом, я провозился с девчонками.

— Где Виржини? — вопрошает Элиза.

— Ждет нас там.

— Мы же еще не посмотрели на волка! Это моя первая охота, а я так ничего и не увидела! — Ее лицо искажается недовольной гримасой, она вот-вот заплачет.

— Ну, прости! — выпаливаю я.

— За что ты просишь прощения? Она же не твоя сестра!

Элиза прикрывает рот рукой, сообразив, что ляпнула непозволительную грубость, и я невольно улыбаюсь. Тогда она тоже улыбается. Повеселев, мы молча идем назад, и тут я слышу голос Виржини, тревожный и даже испуганный:

— Жан-Мари…

Она еще ни разу не называла меня по имени.

— Стой здесь! — приказываю я Элизе.

Сухие листья трещат у меня под ногами, когда я бросаюсь к тому месту, где оставил Виржини. Понятия не имею, что стряслось, но голос у нее был жуткий. На поляне стоит Виржини, а прямо перед ней — самый большой волк, какого мне приходилось видеть. Он яростно скалится, из раны на плече бежит кровь. Виржини замерла на месте. Их разделяет не более шести шагов. Она стоит у него на пути.

— Отойди! — говорю я как можно спокойней. — Прочь с дороги.

Вряд ли она меня слышит. Я оборачиваюсь и прямо за спиной обнаруживаю Элизу.

— Мне страшно! — шепчет она.

— Стой тут, дальше ни шагу!

В тот же миг, не глядя, послушалась она или нет, я выхожу на поляну и широко раскидываю руки, чтобы привлечь внимание зверя. Виржини побелела от ужаса, руки у нее дрожат, ноги как будто вросли в землю. Взгляд — карий, испуганный, незабываемый — упирается в меня: в нем столько мольбы, что я теряю голову. У меня нет ни мушкета, ни пистолета, нет даже кинжала. Только кожаная охотничья куртка, которую я взял у Шарлота. Я осторожно стаскиваю ее с плеч. Волк поворачивает голову на мое движение, затем снова глядит на Виржини. Она все еще преграждает ему путь. Зверь свирепо скалится, шерсть на загривке встает дыбом.

— Беги! — кричит Элиза.

— Нет, — приказываю я. — Просто сделай шаг в сторону.

Виржини должна отойти, но вместо этого она пятится — и зверь идет следом. Если она побежит — а я чувствую, что она на грани бегства, — он нагонит ее одним прыжком и убьет.

Я издаю истошный вопль. И Виржини, и волк поворачиваются на звук, причем зверь уже готовится к прыжку. Я кидаюсь к нему, набрасываю ему на голову куртку и крепко обхватываю шею. Мы валимся на землю. Элиза визжит, трещат ветки: на поляну вбегают остальные охотники. Я слышу крик Шарлота, но мое внимание — все мое внимание, без остатка — приковано к зверю, который бьется у меня в руках.

— Отойди, — приказывает кто-то.

Сам герцог подходит ко мне. Шарлот орет, чтобы я отпустил волка, иначе охотники могут в меня попасть. Но я слишком напуган, я боюсь, что волк вырвется и успеет перегрызть мне горло. Я чую вонь его шерсти и собственный страх. Руки невольно все сильнее стискивают шею зверя — и тут раздается громкий хруст. Его слышат все: это ломается волчья шея. Зверь обмякает, и кто-то уже оттаскивает меня от трупа.

Герцог хлопает меня по плечу. Шарлот обнимает. Элиза сквозь слезы рассказывает, что волк хотел убить ее сестру. Какой-то здоровяк в зеленом, с окладистой бородой, в которой могла бы поселиться сова, изо всех сил пытается ее успокоить. На мгновение наступает тишина, и я вижу, что Виржини стоит прямо передо мной. Мы переглядываемся, а в следующий миг она легонько стукается лбом о мой лоб.

— Спасибо, — шепчет она.

Покровитель

Маргарита пришла в мою комнату, сердечно отблагодарила, попросила называть ее Марго и извинилась за свое поведение. У Шарлота и раньше были близкие друзья, обычно местные мальчишки, но я — совсем другое дело, ее семья и особенно ее сестра передо мной в неоплатном долгу. Я отважен и храбр не по годам.

Мне хотелось сказать, что очень даже по годам — нам с Шарлотом уже шестнадцать, мы почти взрослые. Но я понял, что для нее Шарлот всегда будет ребенком. Поэтому я сказал только, что волк был ранен и умирал, а я сделал лишь то, что на моем месте сделал бы и Шарлот, и любой из моих друзей. Тогда Марго улыбнулась, быстро поцеловала меня в щеку и положила на стол томик стихов на латыни.

В книге она написала свое имя, мое и дату.

Я сел у окна и стал смотреть на бронзовую богиню. Был ранний вечер, но я уже переоделся в ночную сорочку и ради приличия накрылся одеялом. До прихода Марго я лежал в постели, а потом перебрался на стул. Ее мать, герцогиня, заходила меня проведать: она взволнованно кудахтала, переживая из-за всяких пустяков, и я понял, что она только так и умеет проявлять свою любовь. Прежде ее беспокоило пьянство Шарлота, плохой аппетит Виржини и скверные манеры Элизы, но из-за меня она переживала впервые.

Элиза пришла первой, когда врач еще перевязывал мою руку. Оказывается, в пылу сражения — так доктор назвал нашу короткую схватку со зверем — волк прокусил мою куртку и кисть, а я этого даже не заметил. Возбуждение и потрясение не дали мне почувствовать боль. Я едва удержался от едкого замечания: осмотр и промывание раны чистым бренди причиняют мне куда больше страданий, чем смог причинить волк. Лишь присутствие Элизы позволило мне молча снести его манипуляции.

Я бы позволил себе пару вскриков, если бы знал, что герцог в эту минуту пишет полковнику письмо о моем подвиге. Об этом его попросила Марго. Она передала отцу мои слова: любой ученик академии на моем месте поступил бы так же. Сие высказывание, рассудил герцог, говорит о высоком уровне подготовки учеников и профессионализме полковника. Это письмо возвысило меня в глазах последнего в той же мере, в какой убийство волка возвысило меня в глазах герцога.

Убедившись, что жить я буду — все-таки волк прокусил мне руку, а не горло, — Шарлот испарился. Позже я узнал, что он отправился на поиски охотника, которому поручил обезглавить волка, снять с головы шкуру и сварить ее в медном котле, причем проделать все это как можно скорей — чтобы я мог забрать череп убитого зверя с собой в школу.

Одна лишь Виржини меня не навестила. Сгустились сумерки, и вся семья села ужинать.

Я уже дремал, когда услышал стук в дверь. В комнату торопливо вошла молодая служанка, оставила у кровати поднос с едой, сделала реверанс и, зардевшись, убежала. Она принесла мне свежий хлеб и мой любимый сыр — об этом знала только Элиза. Вино в кубке было щедро разбавлено водой: по всей видимости, доктор не велел мне пить спиртное, пока рука не заживет. Хлеб пах дрожжами, а сыр был острый и кислый. Как только я с аппетитом принялся за еду, в дверь, соединявшую мою комнату с комнатой Шарлота, постучали. Шарлот обычно врывался без стука, даже когда я переодевался или мочился в горшок.

— Ну, входи! — В дверь снова постучали, и я со вздохом поднялся с кровати — проверить, не оставил ли ключ в запертой двери. Нет, засов был отодвинут, а ключ остался со стороны Шарлота. — Надо же, какие церемонии! Я тебя не узнаю…

На пороге стояла Виржини.

Я покраснел.

— Ой, я думал это…

— Мой брат? Нет, он ужинает. Напивается вместе с отцом, пока мать кудахчет, старшая сестра вежливо улыбается, а младшая украдкой пытается налить себе вина и дуется, что ей не разрешили за тобой ухаживать.

— Почему ты не с ними?

— Мне разрешили остаться у себя. Мама думает, что мне это необходимо после… — она печально улыбнулась, — …пережитого. Но мне захотелось тебя отблагодарить.

Тут я позволил себе рассмотреть Виржини. Она была на два года младше меня. Уголок ее рта всегда был чуть приподнят, словно она посмеивалась над нелепостью окружающего мира. Шарлот считал, что это — результат серьезной детской травмы. Может, так оно и было. Но Виржини порхала вокруг моих забот и фантазий легко, точно перышко, и при всем желании не смогла бы разбить их тонкую скорлупу.

— Что такое?

— Ты очень красивая.

Она покраснела и нахмурила брови.

— Марго красивая, Элиза — хорошенькая. А мне красоты не досталось. И только посмей сказать, что для тебя я всегда буду самой красивой…

— Покажи мне мужчину, который считает иначе.

— Мужчину?.. — хитро переспросила Виржини.

Настал мой черед краснеть и хмуриться. Она заулыбалась.

Я коснулся ее лица: она немного поморщилась, а потом прильнула щекой к моей руке и закрыла глаза. «Ну, и чего ты разволновался? — спросил я себя. — Жанну —

Мари ты целовал охотно и без всякого стыда». Других тоже. Девочку на балу прошлой зимой. Судомойку в академии.

— У тебя рука дрожит, — прошептала она.

— От потрясения. Доктор сказал, это от потрясения. — Я осторожно склонился и поцеловал ее в уголок губ.

Виржини распахнула глаза, но подставила мне губы, и мы поцеловались вновь. Второй поцелуй получился медленным и нежным: мы коснулись друг друга лишь уголками губ.

— Виржини… — Я попробовал ее имя на вкус и улыбнулся: она приподняла голову, глаза ее были закрыты, а рот приоткрыт.

— Я никогда прежде… — Виржини умолкла. — Я первый раз…

Поверх белой ночной сорочки на ней был шелковый халат. Может, она хотела пораньше лечь спать. Или доктор велел ей не вставать с постели. Я понятия не имел, что она делает в комнате Шарлота, но это не имело значения. Она была прекрасна — остальное неважно.

— Еще, — прошептала Виржини.

Я запустил пальцы в густые длинные волосы и повернул ее голову к себе, чтобы поцеловать как положено. Она открыла рот, и я ощутил сладкое дыхание. Третий поцелуй был глубже, чем первые два, но столь же неторопливым. Виржини была как во сне, и ее дрему не нарушил даже поцелуй в шею. Моя рука скользнула ниже и сквозь шелковый халат погладила мягкую грудь. Я ждал, что она отстранится, закричит или хотя бы просто схватит меня за руку. Однако она лишь вздрогнула и прикусила нижнюю губу, когда мои пальцы сомкнулись вокруг ее груди. Так мы стояли секунду или две: под моими пальцами ее сосок стал твердым, как горошина.

— Я пойду, — прошептала она.

— Не сейчас.

Я развязал пояс на ее халате и стянул его с плеч, обнажая белоснежную сорочку с пуговицами-жемчужинами. Как только я взялся за первую, Виржини попятилась.

— Жан-Мари!

Я дрожащими пальцами потянулся за ней.

— Позволь…

Она молча смотрела, как я расстегиваю первые четыре пуговицы на сорочке и обнажаю тяжелые груди с темными сосками в светлых кружках. От них, точно жаром, пахнуло мылом и апельсиновой водой. Ни о чем не думая, я наклонился и стиснул один сосок губами. Виржини схватила меня за волосы, на миг прижала к себе и сразу оттолкнула. Ее глаза были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— Так нельзя!..

Она запахнула сорочку, отвернулась и яростно отбросила мою руку, когда я потянулся за ней.

— Зачем ты пришла в комнату Шарлота? — выпалил я первое, что пришло на ум.

— Чтобы попасть к тебе, разумеется! Наши комнаты соединяет отдельная лестница. Раньше мы ею пользовались каждый день, когда были… маленькими.

По печали в ее голосе я догадался, что она хотела сказать «друзьями».

— Не говори Шарлоту, — велела она. — Не говори даже, что я приходила. Он станет ревновать. Шарлот всегда ревнует, когда я… — она помедлила и очень мило покраснела, — …когда я хочу дружить с его друзьями.

— Я думал, ты меня терпеть не можешь.

Она отвернулась, застегнула сорочку, накинула на плечи халат и завязала пояс.

— В первый же день я допустила ошибку, сказав Шарлоту, что ты лучше остальных его друзей. С тех пор он постоянно меня дразнит. Проще было не обращать внимания на вас обоих.

Виржини взяла со стола книжку, подаренную Марго, увидела подпись и улыбнулась.

— Твое имя, ее имя и дата. Для Марго этого достаточно. У нее очень простой взгляд на жизнь.

— А у тебя — сложный?

— Посложнее, чем у Марго!

Я забрал книгу и положил обратно на стол. Прямо за нами стояла кровать. Неужели я один это сознавал? Как бы то ни было, момент был упущен. Даже не момент, а лишь призрачный намек на него.

Я дремал, когда в мою комнату ворвался Шарлот.

— Как самочувствие? — почти с тревогой спросил он. — Прости, ужин затянулся. Мама хотела обсудить сегодняшние события. Она всегда так делает, когда что-нибудь стрясется. — Шарлот озадаченно осмотрелся, как будто не увидел в комнате привычного предмета мебели или картины, а потом пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня.

— Все хорошо.

— Вот, должно помочь… — Он приподнял полу фрака и достал оттуда бутылку вина и половину холодного цыпленка. — Я умолял маму плеснуть тебе хоть полбокала — но она и эту малость разбавила водой. Так что вот, подкрепись! — Он поставил на стол бутылку и откусил кусок от куриной ножки, прежде чем передать ее мне. — Ешь. Охота на волков разжигает аппетит.

Мы весело улыбнулись друг другу.

— Что думаешь о Виржини? — вдруг спросил Шарлот. Видимо, по моему лицу он сразу что-то понял и оттого нахмурился. — Она не такая уж дурнушка.

— Дурнушка?! Да она красавица! — воскликнул я с жаром.

Тут он просиял.

— Она тебе нравится! Я ей так и сказал.

— А ты разве против? — спросил я, вспомнив предупреждение Виржини и решив, что Шарлот меня испытывает. Однако лицо у него было открытое и довольное, а улыбка казалась вполне искренней.

— Что ты! Мы друзья, она — моя сестра… Но имей в виду. — Шарлот достал из кармана два бокала зеленоватого стекла с тонюсенькими ножками — тоньше детского мизинца. — Обидишь ее — будем драться на мечах. Я владею мечом куда лучше и наверняка тебя убью. Как ни жаль.

Он наполнил бокалы вином, вручил мне один, а свой поднял.

— За наше здоровье! И за счастье Виржини.

Мне показалось, что мы, сами того не заметив, пришли к некоему важному соглашению. Однако отец Шарлота считал иначе. На следующий день он пригласил меня в свой кабинет, чтобы прояснить два момента. Первый — что он передо мной в неоплатном долгу, ведь я спас жизнь двум его дочерям. Он считает меня своим сыном и готов оказывать мне покровительство до конца жизни — если, конечно, я не навлеку позор на семью. Это был очень щедрый жест с его стороны, даже для 1734 года, когда герцогам уже не приходилось воевать за свои земли. Второй момент: на Виржини мне лучше даже не смотреть. Я еще слишком юн и не понимаю, как устроены женщины: из благодарности она наверняка решит, что любит меня. Герцог твердо верил, что я этим не воспользуюсь.

Новая жизнь старых рецептов

Наутро после ужина — столь же торжественного и церемонного, как и первый ужин в замке де Со, мы с Шарлотом уселись в ту самую золоченую карету, на которой в начале каникул покинули академию. Виржини не вышла меня провожать. Последний раз я видел ее за ужином, заплаканную и безмолвную. К еде она почти не притронулась и рано отпросилась к себе: герцог дал ей разрешение прежде, чем герцогиня успела отказать.

Первые пятьдесят миль нашего путешествия Шарлот молчал. Не от обиды или гнева, нет: ему было стыдно.

— Моя мать может быть очень упряма, — наконец произнес он. — Но я не сдамся и все равно буду приглашать тебя в гости.

— А она велела больше меня не звать? — упав духом, спросил я.

Он резко помотал головой. Еще несколько миль мы ехали в молчании.

— Пойми, — сказал он, когда наш экипаж подъехал к трактиру, — сестра моя тоже может быть упряма.

Нас накормили тушеной крольчатиной (я не стал говорить Шарлоту, что мясо почти наверняка кошачье) и напоили скверным вином, которое принесло мне куда больше радости, чем вчерашнее бордо. Шарлот ушел наверх с дочерью трактирщика и спустился лишь через час.

— Ну, как она? — спросил я.

— Ее блохи покусали. — Шарлот изобразил, как вгрызается в девичьи плечи и бедра.

— Но?.. — не унимался я, видя его веселую улыбку.

— Красавица! И на все готова. А дыни такие огромные, что аж прыгали, когда я ее объезжал.

Шарлот сделал вид, что объезжает строптивую лошадь, и при этом на него глазели человек десять, включая отца девушки.

Я предложил ему вернуться в карету.

— Ну, и сколько же ты заплатил красотке?

Если Шарлот не соврал, на эту сумму он мог бы купить весь постоялый двор. А уж девичьи ласки — на год вперед.

— Зря ты к ней не заглянул.

Я покачал головой и уселся рядом на кожаное сиденье. Возчик щелкнул кнутом, и наша тройка отъехала от таверны, звеня колокольцами и гремя копытами по мостовой.

— В чем дело? — спросил Шарлот.

Что-то в его голосе заставило меня помедлить с ответом. Я снова вспомнил предупреждение Виржини и почувствовал себя предателем оттого, что больше верил не собственному другу, а верил девчонке, которую едва знал. Однако не стоило говорить Шарлоту то, что вертелось у меня на языке: «Все равно у меня перед глазами было бы лицо твоей сестры». Я поднял голову: Шарлот выжидательно смотрел на меня.

— Я… люблю твою сестру.

Он вздохнул.

— О, боги!.. Я так и думал. Она, конечно, милая… хотя есть красавицы и повидней. Марго, к примеру, но вряд ли ты в нее влюбишься. Она коллекционирует мужские сердца, как мой отец охотничьи трофеи. Прошу тебя, объясни — только выбирай выражения, — за что ты ее полюбил?

За вкус — апельсиновой воды и мыла, соленого пота и мускуса — легкий аромат ломтика трюфеля в полной супнице. Конечно, я не мог сказать это Шарлоту, поэтому просто произнес:

— Полюбил — и все.

— Плохо дело. — Шарлот, видя, как я расстроен, ущипнул меня за руку. — Да не в этом смысле! Виржини из тебя будет веревки вить, если ей позволить. Одной любви ей недостаточно. Жером говорит, женщины — как лошади, только узду и признают.

— Шарлот…

Он спрятал лицо в ладонях.

— Бог ты мой, теперь тебя еще и оскорбляют любые слова в ее адрес!..

Хорошо, что вино успело сделать его лишь болтливым, а не обидчивым или агрессивным (я хорошо знал оба эти его состояния).

— Поверь, бедовая она девчонка… Конечно, и такую можно полюбить…

— Позволь задать тебе один вопрос.

Шарлот посмотрел на меня чересчур осоловело: похоже, он только притворялся пьяным.

— Спрашивай что хочешь! Я всегда могу отказать тебе в ответе.

— Почему ты не возражаешь?

Шарлот словно молча ждал продолжения, и мне пришлось заполнить тишину. Ведь как бы я ни боялся обидеть друга, мне нужен был ответ.

— Мы друзья, а она — твоя сестра, и это уже непросто, но я сейчас о другом. Виржини — маркиза, дочь герцога. И не какого-нибудь, а де Со. Я нищ как церковная мышь. Твоя мать явно против. Отец — почти наверняка. Так ты-то, почему не против ты?

— Ты мой друг. И ты спас ей жизнь.

Он ответил столь просто и искренне, что у меня на глазах выступили слезы.

— И насчет отца ты не прав, он как раз не возражает. Только мать — ее куда больше волнуют такие мелочи. Отец может позволить себе быть…

— Щедрым?

Ну, разумеется. Амори де Со был немыслимо богат, знатен, пользовался уважением Людовика X V. Больше того, поговаривали, что он пользовался уважением новой фаворитки юного короля, приходясь ей крестным отцом, опекуном и двоюродным братом в одном лице. Но Шарлот почему-то считал, что решение останется за матерью.

— А герцогиня может передумать?

— Мой отец может передумать за нее.

С этими словами Шарлот устроился в своем углу, закрыл глаза и почти сразу принялся похрапывать: должно быть, его утомила неожиданная серьезность разговора, не говоря уже о выпитом за ужином вине и победе над траченной блохами красоткой.

К вечеру мы прибыли в академию, во дворе которой нас встретили громкими аплодисментами. Утром полковник прочел письмо герцога всем ученикам. Если бы оно задело их самолюбие, этот поступок стал бы актом невиданной жестокости со стороны полковника, и мои оставшиеся дни в академии были бы омрачены. Но письмо всем понравилось: остальные теперь купались в лучах нашей славы, и мы слыли отныне настоящими героями.

В тот момент, когда в мою дверь стучала Виржини, я раздумывал о том, как лучше приготовить волчье сердце. С позволения полковника сразу по приезде в академию я приступил к готовке, вынув сердце из мешка с солью, в котором оно благополучно пролежало всю дорогу. Рецепт я придумал сам и, как стало ясно позднее, изрядно перемудрил.

Маринованное волчье сердце

Приправы: семена горчицы желтой и черной, кориандр, перец горошек, гвоздика и сельдерей — по полстоловой ложки. По четверти столовой ложки сушеного укропа и семян фенхеля, мускатного ореха и толченого лаврового листа. Смешать приправы в ступе и хорошенько растолочь. Промыть сердце в воде, сделать шесть диагональных надрезов и вложить в них по зубцу чеснока.

Смешать яблочный уксус с водой в пропорции 2:3, добавить порезанный лук и толченые специи. Готовить мясо до мягкости на медленном огне, затем вынуть из сковороды, порезать тонкими ломтиками и снова быстро прогреть в маринаде. Оставить мариноваться на день. Подавать холодным с хлебом и кислой капустой. На вкус как собачатина.

Собравшиеся вечером в классе превратили поедание волчьего сердца в обряд. Такие обряды должны были проводить воины прошлого, когда Францией еще правила магия. Шарлот зажег белую свечу и поставил ее посреди стола, который он вытащил на середину комнаты. Жером — юноша куда более практичного склада — достал раздобытый кувшин темного пива.

— Ты первый, — сказал Эмиль, протягивая мне блюдо с маринованным сердцем. Я взял ломтик, прожевал и вспомнил ночь, когда мы убили собаку доктора Форе. Чеснок придал мясу насыщенный и сложный аромат, уксус — кисло-сладкий привкус, семена горчицы — остроту, а гвоздика — копченую нотку. И все же я отчетливо ощутил на языке вкус собачатины. Его ничем не заглушить.

— Браво! — воскликнул Шарлот.

Кроме меня он — единственный, кто решился отведать мясо в чистом виде. Остальные, включая Жерома, ели его с хлебом или кислой капустой — или с хлебом и капустой вместе. Эмиль положил ломтик сердца на хлеб, щедро намазанный горчицей, и сверху присыпал его капустой. Запивая пивом, он съел мой трофей, а это главное. Мы стали братством воинов, отведавших волчьего сердца. Полковник нам улыбался, учителя почтительно кивали при встрече. Мы были «Ришелье». И наша репутация оставалась безупречной.

Шарлот решил податься в кавалерию, он верил, что война — искусство, и это искусство у него в крови. Недаром один из его предков был маршалом Франции. «Он принес нам не одну победу», — напомнил Шарлот Жерому, чей род подарил стране крайне неудачливого генерала. Эмиль, если попадет в армию, станет квартирмейстером. И прославится аккуратностью разбитых лагерей и продуманностью подвоза продовольствия. Я сказал Шарлоту, что война — искусство не в большей мере, чем кулинария. По крайней мере это не только искусство, но и наука. Не зря ведь я изучал триангуляцию, теоретическую математику, постигал основы осадной войны и даже производства пороха. Пускай Шарлот сколько угодно хвастает своим искусством, я намеревался выигрывать сражения по науке. Но мои слова вызывали у него смех.

Мы прилежно учились и осваивали всевозможные навыки. В конце концов наука полковника свелась всего к нескольким словам: бейся до конца, умри героем и позаботься о том, чтобы соратники последовали твоему примеру. Мы узнали — а как иначе? — что любые грехи простительны тем, кто грешит изящно и со вкусом, а неотесанность способна омрачить даже самый благородный подвиг. Потому мы оттачивали не только клинки, но и ум, в равной мере применяя их в борьбе с врагами и друзьями. А потом смеялись, шутили и бранили друг друга за недостаточное рвение. Академия могла не беспокоиться за нашу честь, мы сами ее блюли. Оглядываясь теперь на свою юность, я понимаю, что любые юношеские бунты предсказуемы и необходимы. Один лишь Эмиль не разделял наших интересов. Мои друзья шептались о его дурной крови, но сейчас я полагаю, что просто он был умнее нас.

Мы с Шарлотом кутили в тавернах, где столы позволяли отгородиться от врагов в той же мере, в какой шум и спиртное позволяли сблизиться с друзьями. В «Борове» — столь грязном и сомнительном заведении, что даже его хозяин не рисковал там ужинать — Шарлот забавлялся с местными девушками, которые за еду, вино и маленькие подарки разрешали ему засунуть руку под юбку — и непременно обещали больше в следующий раз. Вместо крольчатины здесь кормили кошатиной, вместо говядины — наверняка лошадиным мясом, а баранина была такой жирной, что могла быть лишь бараниной (правда, очень уж жесткой: видимо, эти овцы умирали от старости).

Все блюда здесь подавали с полусырым луком и кислой подливкой. Столовались здесь главным образом студенты, которым было все равно, что есть: их заботили лишь философия и риторика. В «Борове», если верить сплетням, сиживали за столами воры, банкроты, заимодавцы, поэты, разбойники и головорезы. Преуспевающие и богобоязненные горожане не решались сюда ходить, боясь сифилиса и крамольных речей. Шарлот, разумеется, души не чаял в сем заведении.

— Давай найдем другое место! — не выдержал однажды я.

— А чем плох «Боров»?

— Всем: шумом, вонью, людьми, шлюхами…

Он ухмыльнулся.

— Прекрасные девушки! Не верь злой молве.

Я вздохнул.

— И кормежка отвратительная.

— Ты серьезно?

Получив утвердительный ответ, Шарлот пал духом.

— Значит, ты больше туда не пойдешь? Кого же мне теперь брать с собой?

— Жерома, Эмиля, Армана, Марселя… — Я назвал первые четыре имени, которые пришли в голову.

— Жером слишком серьезен. Эмиль обмочится от страха. Остальные — идиоты. И разве мы с тобой не братья по оружию?..

И мы остались завсегдатаями «Борова».

1736

Охота

Наступила зима, и Шарлот попросил у родителей разрешения пригласить меня на Рождество. Мать ему в этой просьбе отказала: написала, что это будет не вполне уместно. Весной Шарлот хотел взять меня с собой на Пасху, но вновь получил отказ. И летом тоже.

Позже он рассказывал, с каким тяжелым сердцем сел писать письмо родителям в начале следующего лета. Ответ пришел две недели спустя, написанный рукой герцога. Шарлоту позволили пригласить на все лето трех друзей, одним из которых, как догадывался герцог, буду я. Последнее предложение было дописано в спешке, другими чернилами и уже под подписью-завитком: «Папа».

Сперва Шарлот решил взять с собой Жерома. А потом и Эмиля. Бедный Эмиль обомлел от счастья, осыпал Шарлота лестью и благодарностями, а затем удалился в свой угол — писать родителям. Как знать, что было в том письме? Суть его — заключавшаяся в том, что Эмиля пригласил в гости будущий герцог де Со, — заставила господина Дюра прислать сыну огромный кошель с золотом, чтобы тот мог достойно одеться и не жалеть денег на друзей. Узнав об этом, Шарлот развеселился и сказал Эмилю, что поедем мы в форме, а в замке будем одеваться по большей части как охотники и садовники, потому что все время посвятим охоте и рыбалке. Впрочем, если Эмиль хочет пошить дорогой наряд, герцогиня, несомненно, это одобрит.

Спустя неделю мы покинули академию, забившись вчетвером в ту же карету, что двумя годами ранее везла нас с Шарлотом. Кожа сидений слегка протерлась, позолота потускнела, да и герб на дверце тоже. Однако экипаж по-прежнему притягивал к себе взгляды всех встречных. Останавливались мы дважды: один раз под Дижоном, второй — на дороге между Дижоном и Лионом. Во втором трактире Шарлот сразу принялся искать взглядом дочку хозяина, а когда нашел, то обнаружил, что на руках она держит ребенка, а под сердцем носит еще одного. Понятия не имею, узнала ли она Шарлота, но он сразу бросил на меня предостерегающий взгляд: никому ни слова. Обслужили нас скверно, да и вообще в таверне стояла весьма мрачная атмосфера. На дороге крестьяне плевали нам вслед. Минувшая зима была тяжелой, на юге Франции свирепствовала чума. Весна оказалась не лучше, без конца шли дожди. Крестьяне, что работали на земле, уже знали, что богатого урожая ждать не приходится. В лесах кишели браконьеры, и, как всегда бывает в подобных случаях, наказания за браконьерство ужесточились. Если за первую провинность крестьян раньше лишь пороли, то теперь отправляли в Марсель на галеры. Если за повторные преступления их отправляли на галеры, то теперь вешали. Часто без всякого суда и следствия.

— Ужасная ошибка, — заявил Эмиль.

— Необходимость, — возразил ему Жером.

Несколько минут они спорили о том, чего стоит мнение о лесах человека, у которого нет лесов. Каким-то образом Эмиль всякий раз предъявлял железные аргументы, однако этот спор он проиграл и дулся до самого поворота к замку де Со, но тут от его угрюмой мины не осталось и следа: так его пленило сказочное зрелище крепостного рва и множества остроконечных башенок.

— У нас три замка, — сказал Шарлот. — Точнее, пять — если считать маленькие.

Мы велели ему помолчать и, растянув лица в улыбках, высыпали из кареты во двор, где нас уже поджидали герцог с семейством. Мы поклонились герцогу — все, включая Шарлота, — и поцеловали руки герцогине. Девушкам мы тоже поклонились, а они в ответ присели в реверансе. Элиза, нарушив заведенный порядок, так крепко обняла Шарлота, что он задохнулся — или просто сделал вид. Со мной она проделала то же самое.

— Ты выросла, — сказал я. Глупость, конечно, но что еще мог ляпнуть восемнадцатилетний остолоп при виде тринадцатилетней девушки, которую он не видел два года? Впрочем, она заулыбалась.

— А ты нет!

Я хотел погладить ее по голове, но нечаянно взъерошил ей волосы, и она вначале яростно завопила, а потом принялась ныть, что мамина служанка несколько часов делала ей эту прическу, а я все испортил. Ни за что на свете Элиза не согласится ее переделывать, даже для торжественного ужина в столовой. Шарлот рассмеялся и толкнул меня к Виржини, однако та, в сопровождении Марго и матери, уже направилась к дому.

На сей раз нам выделили комнаты в башне.

К большой гостиной, которую нам предстояло делить, прилегало три комнаты. Прямо под ними находились покои Шарлота, а еще ниже, насколько я знал, комната Виржини. Багаж уже ждал нас в комнатах, а в очаге, еще не разожженном, лежали свежие поленья. Выглянув в окно, я увидел внизу туман и затопленные поля. Бургундия — край винограда и пшеницы, садов и коров. Лютая зима и дождливая весна не могли пойти на пользу здешним землям.

— …прехорошенькая, верно? — спросил Жером.

Я обернулся к друзьям: те смотрели на меня.

— Кто? Что?

Жером вздохнул, подошел ко мне, выглянул в окно и тут же помрачнел.

— У нас тоже все затопило, — тихо произнес он. — Отец пишет, урожай будет скудный. Картофель пропал, яблоки начали гнить прямо на деревьях. Хорошо, есть море! В крайнем случае можно прокормиться моллюсками.

— Ну так что? Прехорошенькая она? — повторил Эмиль изначальный вопрос.

— Кто?! — рявкнул я куда громче, чем собирался.

Эмиль поглядел на Жерома: тот снова превратился в нормандского медведя с огромными крепкими лапами и раздавшимся за зиму животом. Скоро он похудеет, мы это уже знали. Зимой он отъедался, а летом ему не было дела до пищи.

— Мы все считаем, что Виржини очень хороша собой, — пояснил он. — А по рассказам Шарлота можно было подумать, что она дурнушка.

— Они соперники, — не думая, ляпнул я.

— В чем? — заинтересовался Эмиль.

— Да во всем. Марго слишком взрослая, а Элиза — слишком маленькая. Виржини почти его возраста, всего на два года младше.

Жером обдумал мои слова и признал их справедливыми.

— Я ее поцелую, — объявил он. — Посмотрим, что она сделает.

— Влепит тебе пощечину.

— Стало быть, ты уже пытался? — Его ухмылка стала еще шире, когда я покраснел и поклялся, что она никогда не поднимала на меня руку.

— Теперь моя очередь.

— Нет, моя! — встрял Эмиль.

— Заключим пари, — предложил Жером. — Кто первый ее поцелует.

— Только Шарлоту не говорите, — добавил Эмиль. — Победит тот, кто первый поцелует Виржини, а еще лучше — потрогает.

Должно быть, он не видел моего лица. Я все еще любил Виржини, и ее холодная встреча вселила в мою душу черную печаль, которой не смогли развеять ни мысли о тумане и потопе, ни дурацкое пари Эмиля.

— Ты с нами? — спросил он.

— А что получит победитель? — вмешался Жером.

— Как что? Сладость поцелуя! — с усмешкой ответил Эмиль. — И радость прикосновения, разумеется. Чего еще желать?

Жером заулыбался.

— Ну, ты с нами? — спросил он меня.

Я мотнул головой и ушел разбирать вещи. Скудное содержимое моего дорожного сундука было куплено на деньги, которые отец Шарлота послал полковнику, дабы сделать мою жизнь в академии более приятной. Форму мне пошили из хорошей ткани, у меня появилась собственная охотничья куртка и прекрасный меч — взамен казенного. Я развернул куртку, повесил ее на крючок и положил на столик у кровати томик стихов, подаренный Марго. Затем умылся, проверил, чисты ли ногти, и, не дожидаясь остальных, сошел вниз.

Шли недели: мы перебили всех диких голубей в рощице, застрелили кабана под вековым дубом в лесу у реки и без конца ловили в ручьях форель. Крупных оленей нам не попадалось, а мелких убивать не позволяла гордость. Впрочем, когда через несколько недель мы вернулись в ту часть леса, чтобы подстрелить хотя бы какого, нам не встретилось ни единого даже самого тощего олененка.

— Браконьеры, — пробормотал Жером.

Эмиль насупился, а потом понял, что его дразнят, и лицо его просветлело.

За первым месяцем потянулся второй, а в середине его мы начали обсуждать возвращение в академию и свой досуг на грядущие несколько недель. Виржини оставалась нецелованной. Не знаю, по собственной воле или по настоянию матери, все три сестры большую часть лета провели у тетушки на берегах Луары. Когда я спросил Шарлота, не матушка ли стоит за этим осмотрительным решением, он лишь пожал плечами. Впрочем, сестры вернулись до нашего отъезда, и Шарлот пригласил их на охоту.

В назначенный день Марго отказалась участвовать — впрочем, она и раньше говорила, что вряд ли пойдет. Элизе не разрешили, и она ушла дуться в свои покои. Виржини спустилась к нам смущенная и заплаканная, с гордо вздернутым подбородком. Она явно отдавала себе отчет, что численное преимущество на нашей стороне, пусть даже один из юношей — ее брат. Позднее я узнал, что они с матерью крепко повздорили из-за этого — столь крепко, что в спор пришлось вмешаться герцогу. Он велел Виржини извиниться перед матерью за грубость и ехать на охоту вместе с нами.

Нам велели быть очень осторожными. Крестьяне обозлены, недавно в соседней провинции сожгли большое имение. Нас предостерегали, увещевали и наставляли так долго и тщательно, что половина удовольствия от охоты пропала еще до того, как мы выехали из замка. Держа охотничьи копья как пики, мы перешли на рысь, а затем на легкий галоп, пытаясь на скаку протыкать кочаны росшей у дороги капусты. Эта нелепая забава подняла нам настроение.

Шарлот был верен себе: потащил нас куда-то в дальний лес, хотя нам велели держаться края ближнего. Там, по-видимому, он надеялся найти кабана. А если не кабана, то трофейного оленя с ветвистыми рогами. Шарлот был убежден, что в глухой чаще нам непременно встретится более достойная добыча, чем в близлежащем лесу. Он ехал по тропе первым, следом скакали недовольные Эмиль и Жером — когда ширины тропы хватало для двух всадников. А недовольны они были потому, что рядом с Виржини скакал я. Она смотрела прямо перед собой.

— Прости, — сказал я.

— За что? — Ее лицо было непроницаемо.

— Ну, что тебе пришлось ехать с нами, что мы вообще здесь. — Я показал на полог дубовых листьев над нашими головами и сырую глину под копытами лошадей. В это время года она должна была быть куда суше, даже в глухом лесу.

— Что ты, за последний месяц ничего лучше в моей жизни не было! — Ее лицо ожесточилось. — Я вообще ничего хорошего не видела. Ты знаком с моей тетушкой? Впрочем, нет, откуда вам быть знакомыми… — Я заметил, что Жером с Эмилем пытались подслушать наш разговор. Ее взбудораженный тон их заинтриговал, но слов они разобрать не могли. — Все лето меня знакомили с ужасными болванами…

— Зачем?

Виржини вздохнула.

— А ты как думаешь? Тетушка помогает маме выбрать мне мужа. Он должен быть богат, знатен, иметь высший придворный чин — или хотя бы возможность его получить… Что? — Она увидела мое лицо. — Ты думал, будет иначе?

Тропа стала уже, и я пропустил Виржини вперед: и ладно, все равно я не знаю, как ей отвечать. Мне оставалось лишь смотреть на вековые дубы и пытаться увидеть их ее глазами. В каком-то смысле они действительно были красивы: огромные ветви веером расходились над нашими головами, стволы вздымались в небо подобно колоннам; низкие деревья подпирали высокие. Уже через несколько минут нам начали попадаться поляны углежогов: обширные участки вырубленного леса, посреди которых тлели под слоем земли угольные кучи. Отовсюду на нас глазели голые дети, грязные, как звереныши. Их лица покрывала черная сажа, а волосы спутались и свалялись от редкого мытья. Нам попалось несколько женщин-углежогов с суровыми глазами и деревянными лопатами в руках. Некоторые работали голыми по пояс, примотав к животу грудных младенцев, чтобы те могли тут же кормиться. Самые младшие сидели в дверях землянок, а те, что постарше, ползали в подлеске, собирая хворост и сверкая голой задницей.

— Боги… — пробормотала Виржини и приостановила лошадь, чтобы я ее нагнал. Эмилю было явно не по себе, а Жером словно не замечал окружающей нищеты. Шарлот?.. Не знаю, о чем он думал. Он скакал впереди и бубнил под нос какую-то песенку. После полян углежогов мы подъехали к широкой реке и переправе — глубина воды и скорость потока заставили меня не на шутку испугаться за лошадей. Я начал гадать, далеко ли нам еще ехать, когда Шарлот вмиг одолел переправу и, остановившись на другом берегу, с улыбкой обернулся к нам.

— Мы на месте! — объявил он. То были его первые слова с тех пор, как мы покинули замок де Со.

1736

Шарлот получает ранение

Соскочив с коня, Шарлот бросил поводья в грязь. Любая другая лошадь сразу бы удрала, испугавшись бурного потока, или просто ушла, почуяв свободу. Однако конь Шарлота стоял смирно и терпеливо ждал, пока хозяин помогал сестре спешиться. Мы были в самой глуши, в часе езды по лесным тропам от ближайшего поселения. Деревьям, что свесили ветви над водой, было несколько сотен лет, но они казались еще древней.

— Коней привяжем здесь, — решил Шарлот.

— А оленя на горбу потащим?! — спросил Жером.

— Ладно, одного возьмем. Твоего, Эмиль, он самый смирный. Мой заартачится от запаха крови, остальные тоже. Поведешь его?

Эмиль угрюмо кивнул. Он ездил верхом куда хуже Шарлота и Жерома, которые привыкли к седлу с малых лет, но лишь ненамного хуже меня. Шарлот без всякого умысла дал мне норовистого коня, и уж точно он не хотел обидеть этим Эмиля. Может, сгодилась бы и кобыла Виржини, но рисковать никто не хотел.

Виржини подошла, и я подставил ей руку. Она секунду помедлила, потом вцепилась в меня, дрожа всем телом.

— Что случилось?

— Место какое… жуткое! Ты разве не чувствуешь?

Я чувствовал лишь тепло ее руки. У нас был с собой мушкет, два копья для охоты на кабанов, пара пистолетов… И у каждого — охотничий кинжал. А в седельной сумке Виржини нас ждал обед. Шарлот счел, что еду надо оставить. Он взял мушкет, мы с Жеромом — по копью, а Жером еще и пистолет. Второй пистолет достается Эмилю. Виржини язвительно улыбалась, наблюдая, как мы делим оружие.

— Хочешь, я могу дать Эмилю свое копье…

— Жан-Мари… — засмеялся Шарлот. — Не смей давать ей оружие! Мать тебя не простит.

Виржини в ответ пробормотала, что мать и без того вряд ли когда-нибудь меня простит. Следующие пять минут Жером и Эмиль без конца косились на меня, хотя я и не заключал с ними никакого пари.

— Сюда! — крикнул Шарлот.

Мы принялись продираться сквозь подлесок, прорубая новые тропы и расширяя оленьи. Первым шел Шарлот, последним — Эмиль. Прошли мимо разрушенной землянки углежога: куча давно потухла, поляна заброшена. По краям она уже заросла терновником, а в дверях землянки зеленел папоротник. На кострище белели кости дикой свиньи.

— Браконьеры. — На сей раз Жером не дразнился, а констатировал факт.

Вскоре мы нашли свежий олений след, ведший в глубину леса.

— Слышите?.. — прошептал Эмиль.

Шарлот перестал напевать, и мы прислушались. Справа от нас, из зарослей терновника, донесся хруст веток.

— Дикий кабан, — сказал Жером.

Шарлот взвел курок мушкета, Жером скинул с плеча копье, а Виржини убрала руку с моей, чтобы я тоже мог свободно орудовать копьем.

— Оставайся с Эмилем, — велит Шарлот сестре.

Она пронзает его сердитым взглядом, а Эмиль уже открывает рот, чтобы возразить, но глянув на меня и украдкой покосившись на Виржини, приходит к выводу, что не прочь ее посторожить. Мы с Шарлотом и Жеромом продрались сквозь заросли терновника и попали на поляну. Дюжина углежогов удивленно оглянулись на нас, и один из них быстро перерезал горло оленю, которого они держали за ноги. Олень испустил последний вздох, и они тут же встали, повернувшись к нам лицом. У старика, стоявшего сзади, в руках оказался древний мушкет. Он навел на нас дуло и выстрелил, не говоря ни слова.

Тяжелая пуля попала в Шарлота, тот уронил мушкет и, схватившись за плечо, упал на колени. Жером поднял его мушкет и нажал на курок. Кремень ударил по огниву, и пуля вылетела в небо. Старик засмеялся, и тогда я бросил в него копье. Это был первый и последний раз, когда я убил человека. В тот момент, конечно, я еще не мог это знать. Второй браконьер потянулся за мушкетом и пороховницей убитого старика, и Жером вскинул свое копье. Мы медленно наступали, а углежоги отступали. Из оружия у меня теперь был лишь охотничий кинжал, но копье Жерома и смерть старика сбили их с толку. Лица браконьеров были пусты, как мельничные запруды.

Добравшись до старика, я выдернул из него свое копье. Это было грозное оружие. Длинный клинок заканчивался поперечной древку перекладиной, благодаря которой разъяренного раненого зверя можно было удерживать на безопасном расстоянии. Жером ударил копьем браконьера, который потянулся за мушкетом: стремительно, мощно и неожиданно. Наши учителя в академии остались бы довольны. Раненый только начал оседать, а Жером уже вытащил из него копье. Третий браконьер тоже бросился к мушкету, но откатился по земле, уходя от смертоносного копья.

— Это сын герцога, — сказал Жером. — Тронете его еще раз — и герцог перебьет вас и ваши семьи! — Его вера в свои слова была куда тверже моей. Отчего-то он нисколько не сомневался, что браконьеры испугаются и убегут. Но увы, он лишь дал им вескую причину убить нас.

— Отступаем! — сказал я и, видя недовольное лицо Жерома, добавил: — Надо защитить Виржини.

— А мы что делаем? Прогоним врага — считай, спасем ее.

Я уже собирался с ним согласиться, но Шарлот покачал головой.

— Оставить ее на попечение Эмиля? Нет уж! Мне нужен врач, а ее следует вернуть домой целой и невредимой.

Жером нагнулся к нему: он стоял справа от Шарлота и держал копье в правой руке, поэтому ему ничего не стоило подхватить друга под руку. Я подхватил Шарлота с другой стороны.

— Нельзя оставлять мушкеты, — сказал он.

Я коротко ответил, что не смогу нести два мушкета, копье и при этом быть хоть сколько-нибудь полезен в бою.

— Прикрой меня, — приказал Жером.

Он отпустил Шарлота, воткнул древко копья в землю, схватил старый мушкет и с размаху наступил на ствол, отламывая его от приклада. Полетели щепки.

Два углежога помоложе встали на колени рядом с тем, кого Жером ударил копьем в шею: он почти наверняка умирал. Остальные пустыми глазами смотрели, как Жером ломает второй мушкет.

— Только попробуйте пойти за нами! — рявкнул он. — Всех перебьем!

Снова взяв копье, он сделал вид, что целится в ближайшего браконьера: тот попятился, остальные бросились врассыпную.

— Теперь отступаем, — сказал Жером.

В эту секунду на поляну выбежала Виржини.

— Повезешь брата в замок, — распорядился Жером.

— Эта кляча не вынесет двоих! — возразил Шарлот.

— Пусть едет Эмиль, — решаю я. — Дорогу знаешь?

Тот, побелев, кивнул.

— Скачи обратно и поднимай тревогу. Скажи герцогу, чтобы его охотники выступили нам навстречу.

Эмиль поднял на меня глаза.

— Но это жакерия… Восстания не миновать! Или ты думаешь, на этом все кончится?

— Я остаюсь, — твердо сказал я. — Тебе надо лишь вызвать подмогу.

Он нахмурился и, кажется, вот-вот собирался отказаться. Из гордости? Из страха остаться без нашей поддержки? Но Виржини умоляюще посмотрела на него и взяла его за руку; это все решило. Эмиль вскочил на лошадь и унесся прочь, даже не оглянувшись. Надеюсь, ему хватило ума не поднимать головы: уж очень низко над тропой висели ветви.

Мы поняли, что дело плохо, когда не обнаружили у реки своих лошадей. Поляна, где мы их оставили, вся была в следах деревянных башмаков.

— Сволочи! — сказал Жером.

— Пойдем вниз по реке, — пробормотал Шарлот. — По берегу.

— Зачем?!

Виржини взяла мою руку и так крепко стиснула, что ее кулак побелел. Она не спросила моего разрешения, вообще ничего не сказала — и, видимо, даже сама не заметила своего жеста.

— Шарлот прав, — кивнул я. — Надо найти лодку. Пешком слишком далеко, и идти придется мимо тех лагерей.

— Думаешь, это крестьянское восстание? — прошептала Виржини.

Я пожал плечами.

— Прошлогодний урожай был плохой, следующий обещает быть еще хуже. Оброк непомерно высок. Дети умирают с голоду. Что им терять?

Жерому явно не по нраву пришлись мои слова, но он лишь покрепче обхватил Шарлота, а потом вдруг сбавил шаг.

— Давай я понесу тебя на спине? Так будет удобнее.

Шарлот отнял окровавленные пальцы от плеча и осмотрел рану.

— Сперва перевяжи мне плечо. А потом неси.

Сняв куртку, мы оторвали рукав от его рубахи и перевязали им рану. Затем надели куртку обратно и наглухо застегнули, фиксируя повязку. Жером встал на колени, чтобы Шарлот мог на него забраться. На самом деле мы проделали все это очень быстро, в считаные минуты — я дольше о том пишу. Шарлот молча сносил боль.

— Мы сумеем вернуться? — спросила Виржини.

— Жером поможет Шарлоту, а я не позволю тебя обидеть.

— Никогда не давай пустых обещаний.

— Почему же пустых?

Она рассмеялась, и Шарлот оглянулся на нас. Что-то в его взгляде заставило Виржини покраснеть до ушей, опустить голову и несколько минут идти молча, погрузившись в размышления. Мы прошли около мили и нашли на песчаном берегу, где река делала поворот, три утлые лодчонки. Противоположный берег весь порос деревьями, но на нашей стороне зарослей не было и людей тоже. Я перерезал веревки, которыми были привязаны две из трех лодок, а третью истыкал копьем, чтобы ею не смогли воспользоваться преследователи. Мы с Виржини стащили одну лодку к воде.

— Клади его, — велел я Жерому. Тот сперва спустил Шарлота на землю, а затем взял как ребенка и положил на дно лодки. — Плывите, живо!

Жером глянул на Виржини и помедлил.

— Прошу тебя! — взмолилась она. — Помоги ему добраться домой!

Этого оказалось достаточно. Жером кивнул, и мы вместе столкнули лодку с Шарлотом в воду. Течение тут же ее подхватило и понесло, Жером едва успел запрыгнуть.

— Быстрей! — крикнула мне Виржини.

Когда мы подбежали к нашей лодке и стали тащить ее к воде, из леса донеслись крики. Виржини запрыгнула в лодку — так что перед моими глазами сверкнуло ее белое бедро, — а я сразу столкнул ее в воду и кое-как влез сам. Лодка сильно раскачивалась. Поток подхватил нас и повлек за друзьями как раз в то мгновенье, когда на песчаный берег выскочили разъяренные углежоги. Мы оставили на берегу кабаньи копья, и те полетели нам вслед.

Но сгинули в бурных водах.

Река стала уже, а берега — выше. Тут и там виднелись заросли диких кустарников, шиповника и корсиканской мяты, иногда попадались одинокие сосны. Вслед за лодкой Шарлота и Жерома наша лодка неслась к каменному мосту, по которому пролегала лесная дорога. Там нас уже поджидали углежоги: они показывали на нас пальцами и что-то кричали. Жером вскинул пистолет, и несколько человек с перепугу скрылись в лесу. Однако я увидел, как Жером дернулся: ему в голову угодил камень.

— Переверни лодку, — сказала Виржини.

Она была права. Мы опрокинули лодку и, как только над нами сомкнулась холодная вода, я одной рукой крепко прижал к себе Виржини, а второй схватился за скамью. Таким образом мы оказались под крышей. Камни застучали по ней сперва перед самым мостом, а затем после. Раздался один выстрел, потом второй. Первая пуля ушла мимо, вторая зацепила лодку и отскочила. Река стала шире, течение замедлилось, и в дырку, оставленную пулей, мы видели оборванных крестьян на берегу. У кого-то в руках были старые мушкеты, у кого-то копья, но в основном они были вооружены топорами и садовыми инструментами. Их были десятки, а может, и сотни — если не тысячи. Ходячее бедствие. Неприкрытая нищета. Они еле волочили ноги и смотрели друг на друга пустыми глазами, словно пытаясь найти какую-то цель в жизни. Позже мы увидели на берегу пылающую церковь и поняли: они ее нашли.

Перевернутая лодка

Наше укрытие качалось и вертелось в бурном потоке и однажды врезалось в труп лесника, который плыл по реке лицом вниз. Мы качались и вертелись вместе с лодкой, то ушибая ноги о камни на мелководье, то из последних сил цепляясь онемевшими руками за скамью. Мы страшно устали, зато были надежно укрыты от чужих глаз. Виржини тогда еще не умела плавать, а на самых мелких участках реки по берегам всюду стояли крестьяне. Между поверхностью воды и нашей крышей места было совсем мало, но на другое укрытие рассчитывать пока не приходилось.

— Холодно, — пробормотала Виржини. — Руки занемели…

— Мои тоже. — Я испугался, что в какой-то момент их сведет судорогой, и Виржини вместе с лодкой унесет дальше по течению. — Надо пристать к берегу.

— И поскорей, — согласилась она, — как можно скорей.

Деревья росли на обоих берегах потока: мы снова были в лесу, который тянулся вдоль реки, огибавшей герцогские владения. Его земли простирались на многие мили, и Виржини, хоть и знала, что деревья на берегах принадлежат ее отцу, понятия не имела, где именно мы находимся. Впрочем, беспокоило меня другое: долго ли нам еще прятаться. Один я бы попытался доплыть почти до самого замка, но с Виржини это было невозможно.

Ее сердце разрывалось между страхом, что Шарлот уже умер — убит либо истек кровью, — и уверенностью в его неиссякаемой жизненной силе, которая позволит им с Жеромом благополучно добраться до дома. А едва они доберутся, сразу же отправят за нами поисковую группу. Если же они еще не добрались — не потому что умерли, а потому, что скрываются от крестьян, — Эмиль-то уж непременно достигнет цели. Я чувствовал, что в последнее ей верится куда меньше, но она снова и снова твердила одно и то же.

— Смотри! — крикнула она.

Впереди показался поворот: река огибала невысокий холм, а берега уже потихоньку становились галечными. Что ж, это место было ничем не хуже и даже намного лучше тех, что мы видели прежде. Я опустил ноги, дна не почувствовал и ушел под воду. Зарывшись пятками в гальку на дне, я сумел ненадолго приостановить лодку и толкнуть ее в сторону берега. Здесь под ногами уже было дно, однако течение пронесло нас еще на сто ярдов вперед.

— Поток слишком бурный, — сказал я, после того как мы несколько минут пытались идти против течения.

— Придется отпустить лодку…

Виржини была права. Увидев на берегу лодку, углежоги поймут, где мы пристали. Если, конечно, они до сих пор нас преследуют.

— Готова?

Мы выплыли из-под лодки, и течение понесло ее дальше, а мы побрели к берегу. Галька шумно гремела под ногами, и я осмотрелся по сторонам. Из леса за нами могли наблюдать. Однако никаких криков или выстрелов не последовало, мы благополучно выбрались на берег и спрятались в кустах.

— Что теперь? — спросила Виржини.

Я обхватил ладонями ее лицо — пальцы так заледенели, что едва ощущали прикосновение к нежным щекам, — и поцеловал в уголок рта. Один раз, осторожно.

— Я скучал. Все лето и два года до этого. Очень скучал.

Огромные глаза удивленно смотрели на меня, темные, как граненый агат, и вдвое ярче. Виржини кивнула и огляделась, решив приберечь этот разговор на потом.

— Надо найти укрытие, — тихо произнесла она.

Виржини была права. Но какое укрытие спасет нас от разъяренных крестьян? Каменный дом, если удастся такой найти? Церковь? Но мы уже видели, как церковь горит синим пламенем. Пещера в горах — если поблизости вообще есть горы?

— Здесь и укроемся, — сказал я. — Под деревьями.

— А ночью?

День еще только начинался, но ночь, конечно, рано или поздно наступит.

— Можем спать на деревьях.

— На разных деревьях?

— Как пожелаешь. Вместе безопасней.

Снова кивок — будто Виржини приберегала мои слова на потом. Может, так и было, потому что она вновь огляделась по сторонам и наконец кивнула.

— Останемся тут. И будем спать как звери, на деревьях.

Расстегнув пояс, я снял с себя охотничий кинжал, который мне вручили утром, а затем и куртку, набравшую столько воды, что я бы избавился от нее еще в реке, если б смог. В самом конце я снял сорочку. Сапоги уже давно лежали на речном дне, — они наполнились водой и мешали мне плыть, — а панталоны я снимать не стал, только расстегнул пуговицы на коленях и стянул чулки. Встав посреди поляны в одних панталонах, я заметил, что все это время Виржини потрясенно глазела на меня.

— Я замерз…

Повесив сорочку сушиться на ветку, я начал искать сук потолще, чтобы повесить на него мокрую охотничью куртку — тяжелую даже в сухом виде. Найдя такой сук, я забросил на него куртку и рядом приладил чулки.

— Где ты этому научился? — спросила Виржини.

— В академии.

— Зачем вас учат таким вещам?

— Чтобы мы не терялись в любых ситуациях.

Под местоимением «мы» я имел в виду себя, Жерома, Эмиля и ее брата…

Но тут она сказала: «Отвернись», — и принялась раздеваться. Несколько мгновений спустя раздался ее удрученный голос:

— Помоги, пожалуйста… — Виржини все еще была в промокшем насквозь платье и дрожала как осиновый лист, несмотря на яркое солнце. — Пальцы занемели…

Пальцы у нее были как у мертвой: синие, сморщенные, с белыми ногтями. Виржини едва стояла на ногах, пока я осматривал ее руки.

— Давай я.

Мои собственные пальцы тоже дрожали от холода и волнения, когда я принялся за ее платье. Моя одежда застегивалась на крупные пуговицы, а ее — на несколько дюжин крошечных пуговок, по две штуки рядом, а петли от воды словно уменьшились… У меня ушло несколько минут на то, чтобы расстегнуть лиф платья, после чего Виржини рывком стянула его с себя — лишь бы я не расстегивал дальше. Нижняя сорочка тоже была мокрой и липла к бедрам, но под ней ничего не было, и Виржини не стала ее снимать. Я повесил платье на солнце и сказал, что пойду искать нам обед.

Вернулся я с тремя маленькими рыбешками, горстью грибов и — нежданная роскошь — летним трюфелем с бледной мякотью и изысканным ароматом. С помощью кинжала я выпотрошил форель и, аккуратно разрезав вдоль хрупкой спинки, сделал из нее филе. Сняв кожу, я отломил кусочек филе и протянул его Виржини. Она помотала головой, тогда я съел первый кусок сам и предложил ей второй. И она проглотила его, даже не распробовав.

— Медленно, — сказал я. — Ешь медленно.

— Не могу, — произнесла Виржини, зеленея. — Я вообще не могу это есть!

Рядом с поляной мы нашли древнее буковое дерево, кривое, сучковатое и расколотое молнией. В образовавшейся трещине древесина была настолько трухлявая, что крошилась под пальцами. У меня с собой, разумеется, были кремень и огниво — просто потому, что ни один уважающий себя юноша в то время не выезжал из дома без огня. Положив трухлявые щепки на плоский камень, я принялся высекать искры. Трут мгновенно загорелся, я раздул огонь и подкинул в него еще немного щепок.

— Этому вас тоже научили в академии? — с улыбкой спросила Виржини.

Я положил в огонь самые сухие сучки, какие мне удалось найти — чтобы не дымить, — и вручил ей палку с насаженной форелью, а сам пошел на реку ловить рыбу. Когда я вернулся с уловом, Виржини уже съела первую рыбину и жадно смотрела на вторую.

— Ешь, — сказал я. — Еще поймаю.

Она откусила кусочек и радостно улыбнулась; ее глаза сияли.

— Нет, — предупредил я ее вопрос. — Ловить рыбу я научился сам.

Я поймал бы для нее кролика, дикую кошку или водяную крысу, но я знал, что больше всего она любит форель. Мне хотелось бы написать, что после обеда мы разделись донага, и я взял ее на глазах у летнего солнца и зеленых деревьев, или что мы долго целовались, познавая доселе неведомое, или что мы хотя бы просто лежали голышом в объятьях друг друга. Увы, я поцеловал Виржини лишь однажды, когда мы выбрались на берег, и то был невиннейший из возможных поцелуев — который, впрочем, пробил меня насквозь подобно молнии, что расколола буковое дерево на нашей поляне. И хотя ночью мы в самом деле обнимались, к тому времени мы уже были полностью одеты и прижимались друг другу, чтобы согреться. Пока Виржини спала, я держал ее, чтобы она не упала с дерева.

Как знать, что случилось бы с нами, проведи мы в лесу еще один день — и еще одну ночь на дереве. Наутро, не успел я даже позаботиться о завтраке, как мимо проплыло большое судно, до отказа набитое солдатами. На носу стоял сам герцог и кричал, чтобы мы вышли на берег, если слышим его призывы. Эмиль добрался до замка и поднял тревогу. Шарлот и Жером пристали к берегу дальше по течению, едва завидев впереди солдат. Пуля раздробила Шарлоту плечевую кость, а Жером был ранен в голову камнем, но оба выжили и должны были скоро поправиться. Поскольку спас нас Эмиль, я не понимал, почему герцог произносит его имя с таким презрением. Вскоре я выяснил причину.

По дороге в замок мы проезжали мимо виселиц, горящих домов и телег, полных крестьян с пустыми лицами: они вновь были безмолвны и равнодушны, как скотина, с которой они делили землю. Огонь в их глазах потух: его потушили солдаты и веревки. На полях лежали дохлые коровы. Урожай вытоптали. На городской площади пороли полуголую женщину: рубаху ей сорвало кнутом, и голые груди вывалились наружу — на потеху глумливой толпе. В глотку ей затолкали кляп, чтобы крики не беспокоили солдат. А у ее ног сидел маленький ребенок, громко вопивший за обоих.

Виржини ничего этого не видела. Она сидела рядом со мной в отцовской карете, уткнув лицо мне в шею и крепко держа меня за руки. Она не отпускала их ни на секунду, хотя отец то и дело бросал на нее многозначительный взгляд. Едва мы въехали во двор замка, она обняла меня и уткнулась в меня еще сильней, словно говоря: ни за что не отпущу. Но когда мы остановились, Виржини сама от меня отстранилась и первой вышла из кареты, чтобы поцеловать мать.

— Он спас меня уже дважды.

Герцог де Со внимательно на меня посмотрел:

— Нам надо поговорить.

Виржини увели в одну сторону, а меня в другую — герцог предложил побеседовать в саду, который он разбил сразу после женитьбы. Пока мы шли, он рассказывал о планировке сада и растениях — видимо, чтобы чем-то заполнить тишину, пока мы не дойдем до центра: круглого декоративного пруда с золотыми рыбками.

— Д’Ому, — начал герцог. Обычно он называл меня по имени, но сейчас решил обратиться ко мне официально. — Заключал ли ты с друзьями пари, что первым поцелуешь мою дочь? А может, и не просто поцелуешь?

— Нет! — выпалил я с таким пылом, что герцог удивленно моргнул.

— Дай слово.

— Даю слово. Никакое пари я ни с кем не заключал! И никогда не позволил бы себе подобную выходку.

— Ты ее любишь, верно?

— С того мгновения, когда впервые увидел.

Герцог де Со вздохнул.

— А она полюбила тебя с того дня, когда ты спас ее от волка…

— Возможно, что и раньше.

Он странно на меня посмотрел, и я залился краской.

— Шарлот начал дразнить ее сразу, как я приехал. Еще до волка.

— Это сказал тебе мой сын?

— Ваша дочь.

Разумеется, я не стал рассказывать о том, как она приходила в мою комнату. Герцог решил, что она сказала мне это в минувшие сутки, и я позволил ему так думать. Он задумчиво кивнул и посмотрел куда-то вдаль. Я обернулся и увидел знакомого человека — того самого доктора, что врачевал мою рану.

— Подожди здесь, — распорядился герцог.

Они тихо о чем-то переговорили, поклонились друг другу, и доктор ушел, а герцог вернулся ко мне.

— Он осмотрел мою дочь. Жена настояла, а я не стал возражать… Не знаю, простит ли меня когда-нибудь Виржини. Доктор говорит, она по-прежнему чиста. Невинна. Но я должен тебя спросить и надеюсь получить честный ответ. — Он задумался, тщательно подбирая слова. — Ты был близок с моей дочерью?

— Мы поцеловались, — ответил я. — Один раз, когда выбрались из реки. Поцелуй был невинным. Вот сюда. — Я потрогал уголок своего рта.

Герцог улыбнулся.

— Ах, молодость!..

— Могу я спросить… про пари?

— Эмиль что-то такое сказал Жерому, думая, что их никто не слышит. У них нет шансов, разумеется. Виржини пока не знает, как они унизили ее достоинство. От юноши вроде Эмиля я иного не ожидал, но за Жерома мне стыдно. Впрочем, он спас моего сына и тем искупил вину.

Однако Эмиль первым предупредил герцога о случившейся беде. Я не стал говорить это вслух, поскольку еще злился на друга за пари — впрочем, признаюсь, мне еще и смелости не хватило.

Фаворитка короля

Наша помолвка началась со ссоры. Правда, я тогда еще ничего не знал про помолвку. После ужина герцог, герцогиня и Марго покинули столовую, а Виржини подошла ко мне и влепила пощечину.

— Как ты посмел! — прошипела она, белая как полотно.

Жером резко умолк, Эмиль выпучил на нас глаза, а Шарлот улыбнулся.

— Вот такая у меня сестрица.

Виржини бросила на него взгляд, который любого другого мужчину превратил бы в камень. Но Шарлот лишь показал пальцем на свое перевязанное плечо и произнес:

— Ты ведь не станешь бить раненого?

Виржини бросилась прочь из столовой.

— Как это понимать? — вопросил я.

Шарлот глянул на Жерома — тот покраснел, — а затем на Эмиля — тот сделал вид, будто ничего не заметил.

— Откуда мне знать? — Он уставился на меня. — Ну, что ты расселся, остолоп? Беги за ней!

Я нагнал Виржини в коридоре.

— Что я такого сделал?

Она развернулась и снова вскинула руку, но я успел схватить ее за запястье.

— Все ты знаешь!

Виржини выбежала на террасу, оставив мне только одно: следовать за ней подобно упрямой тени. Пройдя через террасу, мы спустились по каменным ступеням на лужайку. И в конце концов очутились в саду, где утром беседовали с ее отцом.

— Уходи! — приказала Виржини.

— Не уйду, пока не узнаю, чем провинился.

Она злобно уставилась на меня огромными глазами, сиявшими в полумраке.

— Как ты мог?!

— Виржини, скажи мне наконец!

— Как ты мог спорить с этими?..

— Я не спорил! — яростно возразил я. — И никогда бы не стал! Я уже сказал твоему отцу…

— А мама говорит… Почему Шарлот им не помешал?

— Он не знал.

— Так значит, вы в самом деле заключили пари!

— Жером и Эмиль поспорили, кто первым тебя поцелует.

— А ты?

— Что — я?

Виржини топнула ножкой по гравию и приблизилась вплотную.

— Поклянись, что не заключал с ними пари!

— Клянусь. Я бы никогда так не поступил.

— Почему? — вопросила она.

— Потому что я люблю тебя. — Мне показалось, это был подходящий момент для признания. Я почувствовал, что среди этих жестоко выстриженных кустов под хмурым ночным небом моя жизнь должна резко измениться. — И полюбил с первого взгляда.

— Да ты меня почти не замечал! Все пялился на Марго.

— Потому что не смел на тебя взглянуть.

— Сладкая ложь, — ответила Виржини, впрочем, уже с улыбкой.

— Правда еще слаще.

Чуть позже, когда наши поцелуи стали такими страстными, что мы позабыли обо всем остальном, я скользнул рукой вниз и сквозь мягкую ткань платья нащупал бугорок промеж ее ног. Виржини распахнула глаза и прикусила губу. В следующий миг она задрала юбки, чтобы я мог вновь к ней прикоснуться. Одной рукой она все время держала меня за руку, а второй зажимала себе рот, покуда ее стоны не стихли.

— Чиста и невинна, говорите? — хихикнула тут она.

Герцог быстро подавил беспорядки, мобилизовав местную армию и приказав судам круглосуточно рассматривать дела крестьян, схваченных во время восстания или задержанных после. Еще год назад приговоры были бы не столь суровы. Власти стали устраивать показные казни. Молодежь кнутами гнали по улицам, женщин ставили к позорному столбу на площадях и держали там сутки напролет. Главарей вздернули на виселице, их помощников пожизненно сослали в Марсель на галеры или на военное производство.

Месть герцога была страшна. Углежога, обвиненного в разжигании бунта, осудили за государственную измену — и признали виновным, хотя он клялся, что никого не подстрекал. Его провезли по улицам, жестоко избивая плетьми, а затем распяли на деревянной раме посреди города, и городской стражник железным прутом перебил ему кости рук и ног. Затем его повесили: поскольку стоять преступник не мог, ему, лежачему, повязали петлю на шею и так вздернули. Из нас на казнь отправился смотреть только герцог. Он сказал, что толпа, как и ожидалось, хранила угрюмое молчание.

— Необходимые меры, — пояснил герцог по возвращении.

Жерома и Эмиля отправили обратно в академию, а нам с Шарлотом предстояли другие дела. Шарлот должен был приступить к своим обязанностям в замке де Со, а меня хотели познакомить с Луизой, фавориткой короля, которая была одного возраста с Марго и еще краше. Виржини, когда узнала об этом, пришла в ярость. Я долго умолял ее о прощении, а как только его получил, насупился сам. Незадолго до приезда Луизы мы помирились — уже привычным для нас способом.

— Какая ты румяная… — заметил Шарлот.

— Жарко. Волнуюсь.

— Это моя сестра, — напомнил он мне. — Благодари богов, что тебя я тоже люблю.

Мы стояли во дворе, поджидая Луизу. Она прибыла в королевской карете и привезла весточку от его величества: тот поздравлял герцога с успешным подавлением крестьянского восстания. Луиза привела себя в порядок, а затем скрылась на час в кабинете герцога, после чего вошла в гостиную, улыбнулась всем присутствующим и обратилась ко мне:

— Погуляем? — вежливо спросила она, словно ожидая услышать отказ — вдруг у меня были дела поважнее или поинтересней.

Она была красива, эта фаворитка. Мне показалось, что Луиза на несколько лет старше Виржини, а в моем юном возрасте даже несколько лет имели значение. Я поклонился и предложил ей руку, на что она снисходительно улыбнулась — как улыбаются умным детям.

— Кажется, нам в эту сторону.

Она повела меня к небольшому озерцу, и мы стали гулять вдоль берега, под ивовыми ветвями, наблюдая за лысухами, которые подобно маленьким боевым кораблям почти неподвижно держались на поверхности воды. Мы остановились поглазеть на очень старую форель, большую даже по нашим меркам, а уж для прочих обитателей озера просто огромную.

— О чем вы думаете? — вдруг спросила Луиза.

— О т-том, какова эта рыба на вкус, — запинаясь, ответил я. — Лучше или хуже молодых мелких рыбешек.

— Хуже, — уверенно ответила Луиза. — С возрастом все становится хуже.

Мне пришло на ум несколько исключений, но я не стал ей возражать.

— Вы глаз с меня не сводите. Почему? — спросила она еще несколько минут спустя.

— Я не ожидал, что вы так молоды.

Она остановилась и медленно покружилась на месте под ветвями плакучей ивы: улыбка ее вдруг стала кокетливой. Кремовое платье Луизы было расшито золотыми и серебряными узорами, а глубокое декольте открывало взгляду пышные округлости. Пахло от нее розами и мускусом.

— Нравится ли вам это зрелище?

— Кому оно может не понравиться?

— Увы… есть на свете мужчины и попридирчивей. — Луиза немного погрустнела. — Вы считаете меня красивой?

Я залился краской, но все же кивнул.

— Даже лучше Виржини?

Я помотал головой, а Луиза рассмеялась, взяла меня за руку и легонько стиснула. Мы еще немного погуляли, и она рассказала о просьбе своего кузена, герцога. Только тогда я понял, что он в самом деле позволит мне жениться на его дочери, а не просто потакает ее прихотям, пока ищет другого кандидата.

— Вы знакомы с маркизом д’Ому?

— Нет, миледи.

— Какой вы обходительный! Мы друзья, можете называть меня просто «кузина»… Д’Ому очень стар. Дети у него только незаконнорожденные, и никого из них он не любит. А вы — все-таки родственник. — Она с сомнением поглядела на меня. — Дальний. Герцог в этом убежден. Я попрошу короля — от имени герцога — позволить маркизу вас усыновить.

— Зачем?

Она остановилась и положила руки мне на плечи.

— Неужели вы так мало знаете о нашем мире? Он беден, а герцог богат. Вы станете графом д’Ому, а со временем и маркизом. Маркиз живет в Париже. На юге у него есть замок, наверняка ужасно запущенный. Он станет вашим.

— И тогда я буду годиться Виржини в мужья?

— Вы уже годитесь, — серьезно ответила Луиза. — По мнению герцога. Титул маркиза сделает вас подходящей партией для его дочери в глазах остальных.

— Герцогини например?

Луиза кивнула.

— И в ее тоже. А теперь ступайте и скажите своей девчонке, чтобы перестала на меня дуться. — Я обернулся и увидел, что Виржини наблюдает за нами с террасы. Луиза, не дожидаясь моего ответа, пошла дальше.

— Вы держались за руки! — в ярости выпалила Виржини. — Она взяла тебя за плечи! Да еще вертелась перед тобой, демонстрируя свои прелести! О чем вы так долго разговаривали?

— Она спросила, краше ли она тебя.

Виржини обеспокоенно замолчала. Я добавил, что ответил отрицательно, и она тут же подобрела. А когда я сказал, что герцог позволит нам сыграть свадьбу в течение года, она заключила меня в крепкие горячие объятья.

1738

Свадьба

Словно бы удивленный, что повара в этакой глуши умеют готовить столь сложные блюда, Шарлот осторожно попробовал пирог с голубиным мясом: отделил от теста тончайший прозрачный кусочек и выбрал самый большой кусок мяса.

— У тебя есть призовой бык. Яблони в саду подрезаны превосходно. Слуги ходят в обуви. В крепостном рве водятся карпы…

Я сначала подумал, что он так удивляется цивилизованности южного края, но потом до меня дошло, что Шарлот попросту надо мной подтрунивает — впрочем, чтобы скрыть свое искреннее удивление. Пока мы учились в академии, он считал южан такими же немытыми и неотесанными, как мавры.

Солнце нестерпимо жгло, а небо было синее, как королевский флаг.

— Хороший день для Франции, — сказал Шарлот. — У замка д’Ому появился молодой хозяин, который вернет ему былое величие. А у нового хозяина скоро будет молодая жена, которая сделает великим его.

Как и все, что говорил Шарлот, это суждение можно было назвать в равной мере блестящим и нелепым. Я так и не понял, говорит он серьезно или просто жонглирует словами.

— Ненавижу прощания, — добавил он.

— Шарлот, я женюсь на твоей сестре.

— Вот именно! — Он крепко схватил меня за плечи. — Прощай, детство! Прощай, прежняя жизнь! Прощай, свобода!

Весной 1738-го Виржини было восемнадцать лет, а мне — почти двадцать один. Шарлот, мой лучший друг, был шафер на нашей свадьбе. За нашими спинами возвышалась одинокая башня деревенской церкви, а рядом стояла древняя сосна, ветви которой словно скрутило артритом. Под ногами была ярко-красная земля, из которой впору делать краску. На секунду мне словно бы удалось увидеть имение глазами Шарлота: ветхое, полуразвалившееся, не знающее роскоши Бургундии и версальского великолепия. Здесь не слышно барабанного боя королевских амбиций, лишь медленно стучат копыта мулов по проселочным дорогам, да тощие черные коровы мычат на каменистых полях. Шарлот надо мной смеялся.

— В нашем королевстве всегда найдется место мечтателям.

Если его сестра будет счастлива, дружба с родом де Со мне обеспечена. А такая дружба кое-что да значит. К их советам прислушивался сам король. Вернее, к советам герцога прислушивалась фаворитка его величества. Благодаря чему мы и стояли теперь возле церкви, дожидаясь кареты с моей невестой.

Сама свадьба мне почти не запомнилась. Молитвы, гимны, клятвы… На Виржини было скромное белое платье, в котором она больше походила на ангела, нежели на простого смертного. После церемонии, разумеется, все уселись за свадебный пир. Вечером мы с женой ушли из-за стола, давая гостям повод для скабрезных шуток и смеха. Словом, ничего особенного. А вот утро после свадьбы я помню во всех подробностях. Я проснулся и увидел улыбку Виржини: она лежала рядом, почти приникнув к моим губам, и я чувствовал на лице ее дыхание. Она отстранилась, прикрыв рот рукой, и замерла, когда я попытался ухватить ее за плечо. Пальцы Виржини на миг стиснули мои, а затем она выскользнула из-под одеяла. В теплом предутреннем свете она побежала в своей белой ночной сорочке к уборной и закрыла за собой дверь.

Немного погодя я услышал, как она мочится.

Долго и громко, как и положено здоровой молодой девушке, которая накануне выпила куда больше вина, чем следовало, хотя гувернантка и разбавляла его водой. Под кроватью у нас стоял ночной горшок — как у большинства супружеских пар, — но Виржини пока стыдно было им пользоваться (это я понял по румянцу на ее щеках, когда она вернулась). Интересно, мне тоже было бы стыдно мочиться у нее на глазах? Хорошо, что я проснулся еще до рассвета и воспользовался горшком, пока она спала.

Скользнув под одеяло, Виржини немного вздрогнула, когда я просунул руку между ее ног и прикоснулся к влажным волосам. Ее моча по вкусу почти не отличалась от моей, в ней угадывались вчерашние блюда и пряные травы. Виржини наблюдала за мной широко распахнутыми глазами.

— Ты прекрасна, — сказал я.

Она невольно улыбнулась и помотала головой, словно не принимая мой комплимент. Красива Марго — безупречная и изящная, как статуэтка из лиможского фарфора, без единого изъяна на белоснежной глазури. Элиза, возможно, тоже станет красивой, когда повзрослеет и ее тело обретет задуманные природой очертания. Но моя Виржини?.. У нее были каштановые, слегка волнистые, очень густые волосы. Однако ее тело оставалось девичьим, хотя даже у Элизы грудь стала пышной, бедра раздались, а ягодицы округлились. Мне только предстояло увидеть Виржини нагой, и сон лишь ненадолго оттянул миг, когда мы должны были взглянуть друг на друга по-новому.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем могла бы.

— Попей воды, — предложил я. — Вода обычно помогает от головной боли.

Графин с водой стоял на столике с ее стороны кровати, и я потянулся за ним, ощущая прикосновение мягких грудей сначала к моему животу, а затем к бедрам. Когда я протянул ей стакан, Виржини густо покраснела.

— Пей.

Она пила маленькими глотками, вопросительно поглядывая на меня.

Кровать у нас была огромная, с толстыми прочными ножками, загибавшаяся кверху в изножье и изголовье, инкрустированная черными породами дерева из Ост-Индии и светлыми из Малакки. В облике этой кровати слились воедино старые добрые ценности и современная любовь к изящным формам. Прямо как в отце Виржини, который нам ее подарил, — вместе с двумя дюжинами тончайших простыней и настенным гобеленом.

Раньше Виржини во всем искала одобрения отца. Теперь ей необходимо было мое одобрение. Наблюдая, как осторожно она пьет воду из стакана, я понимал, что хочу того же.

Она отдала мне стакан, и я бережно поставил его на буфет. Затем положил Виржини на подушки и принялся страстно целовать, отчего она робко улыбнулась.

— У меня изо рта пахнет…

— Очень приятно.

Мы снова целовались, и ее губы наконец стали мягче, а соски — тверже, когда я сквозь сорочку обхватил руками ее груди. Мне хотелось раздеть ее донага, все рассмотреть и забраться пальцами и языком в каждую щелочку. Но Виржини дрожала, ее поцелуи стали рассеянными и печальными. Я отпустил ее грудь и приподнялся на руках.

— Я люблю тебя, — сказал я совершенно искренне. Да, Виржини подарила мне титул и земли, покровительство отца и одобрение его друзей. Благодаря ей я стал ровней Жерому, ближайшим другом Шарлота, возлюбленным братом для Марго и рыцарем в сияющих доспехах для Элизы… Но главное — мне досталась сама Виржини. Ее я хотел больше всего. Она и я — вместе мы станем еще лучше.

Она улыбнулась:

— Я тебя тоже.

Задрав ей сорочку, я несколько секунд разглядывал темный пушистый треугольник и влажную щель между ног. Помнится, Шарлот говорил что-то про слюну, облегчающую первое проникновение… Конечно, тогда он имел в виду не сестру, а служанку, которую якобы обесчестил. Я поплевал на пальцы и помазал слюной то место, откуда недавно пробовал ее мочу. Виржини еще шире распахнула глаза.

Я поплевал снова, тайком облизывая пальцы и пробуя жену на вкус. Запустил руку поглубже, и она без слов раздвинула ноги. Я приник к ней всем телом.

— Осторожно. Марго говорит, мне следует так сказать.

От волнения Виржини вся сжалась. Израсходовав всю слюну и убедившись, что она уже не так боится, я вновь прижался к ней отвердевшим членом. На сей раз она подалась мне навстречу и тихонько охнула, когда я вошел. Мы на миг застыли в такой позе: я замер сверху, время замерло для нас обоих, а она широко улыбнулась.

— Еще, — сказала она.

Я отстранился и, почувствовав, как Виржини обмякла, вошел почти до конца. Она всхлипнула, а потом мы поцеловались, соприкасаясь лишь губами и бедрами. Между нами был прохладный утренний воздух. И чудесный поцелуй, лучше не придумать. Слегка отодвинувшись, Виржини вновь подалась мне навстречу, и мы слились воедино: я приник к ней всем телом, а она неподвижно лежала подо мной.

И вдруг она заплакала.

— Что такое?

Она стыдливо отвернулась и хихикнула, когда я поцеловал ее за ухом. Мне понравился ее смех, и чтобы услышать его еще раз, я снова ее поцеловал, и Виржини крепко обвила меня руками: так, в ее объятьях, я начал двигаться взад-вперед, и каждое новое движенье давалось мне легче, чем предыдущее. Увы, все закончилось куда быстрей, чем хотелось — но на большее не хватило бы ни одного мужчины, будь у него такая молодая и красивая жена. Я содрогнулся всем телом.

— Ну?.. — с радостной улыбкой спросила Виржини.

Позже она поведала мне слова Марго: первый раз женщине бывает очень больно, а мужчина по обыкновению жесток и напорист. Что ж, это скорее говорило о характере ее мужа, принца де Линя, нежели об истинной природе вещей. Мать велела Виржини терпеливо снести боль, а затем тактично попросить мужа на несколько дней освободить ее от исполнения супружеских обязанностей, дабы прийти в себя. Трех дней, сказала герцогиня, будет вполне достаточно.

Виржини рассказала мне все это несколько часов спустя, уже сидя на мне верхом: подбородок она уперла в руки, а локти поставила на колени. Под весом ее тела мой член до самого основания оказался в ее лоне. До этого я успел два или три раза забраться языком в пушистые волосы промеж ее ног, крепко держа содрогавшиеся бедра — сама она то и дело прикусывала запястье, чтобы сдержать возбужденные крики. Из-за ее буйного восторга нижняя губа у меня распухла и посинела, словно я побывал в драке.

— Сними сорочку.

Она нахмурилась и перестала раскачиваться.

— Я хочу посмотреть на твое тело. Оно прекрасно.

Виржини яростно замотала головой.

— Нет! Оно безобразно!

— Поверь мне. Ты очень красивая.

Ее лицо исказила гримаска обиды, которая из притворной тут же превратилась в настоящую.

— Полагаю, ты повидал уже много голых девиц?

Я тоже замотал головой.

— Не лги!

— Их можно сосчитать на пальцах руки. И ни одна из них с тобой не сравнится.

— А Шарлот говорит…

— Твой брат видел поболе. На двух руках пальцев не хватит, придется и на ногах считать. Мне безразлично, что он тебе сказал. Больше, чем в пяти, я не признаюсь. Да и то при одном условии: ты должна поверить, что они тебе в подметки не годятся.

— Он говорит, ты меня любишь.

— Конечно люблю! Иначе зачем я на тебе женился?

Ее губы растянулись в усмешке — скорее печальной, чем радостной.

— Потому что мой отец — герцог де Со? Потому что тебе достанутся его земли? Потому что мсье Дюра…

— Так-так, что же сказал Эмиль?

Я уже знал, что слова Жерома и ее брата могут быть неприятными, обидными и досадными. А вот слова Эмиля, дошло до меня, угрожали моему счастью, безопасности и благополучию моего брака — если Виржини вдруг поверит, что я тоже участвовал в нелепом пари.

— Что ты женился на мне по расчету. Ради богатств и титула.

— Он глупец и слепец. Я женился на тебе по любви.

— Клянешься? — пылко спросила она.

— Клянусь своей жизнью и душой, клянусь всем, во что верю. Клянусь своим счастьем.

Виржини наклонилась и медленно меня поцеловала, затем обхватила губами мою распухшую нижнюю губу и слегка потянула на себя. В следующий миг я запустил пальцы в ее волосы и крепко, долго целовал ее, пока она сама не выпрямилась и не начала раскачиваться на мне уже по-настоящему. Сорочку она так и не сняла — и не снимет весь первый месяц нашей супружеской жизни. Глядя, как она закатывает глаза, словно что-то внимательно рассматривая на внутренней поверхности век, я понимал, что никогда еще не был так счастлив и вряд ли когда-нибудь буду. Виржини кончила за секунду до меня: волна, захлестнувшая ее изнутри, исторгла из меня столь мощный и обильный фонтан семени, что следующие полчаса оно сочилось у нее между ног — мы лежали в объятьях друг друга, часто дыша и целуясь, но не страстно — страсть мы израсходовали без остатка, — а с безмолвной нежностью.

В тот день мы зачали Жан-Пьера.

Виржини была в том убеждена. Причем она считала, что это случилось не в первый раз, когда сверху был я, а во второй, когда она преклоняла колени надо мной, приобщаясь любовных тайн.

— Люблю тебя, — твердила она без конца, словно не замечая, что повторяется. — Люблю, люблю…

Я благодарно кивал.

Спустя девять месяцев появился на свет наш первенец, и мы оба души в нем не чаяли: он был наш, мы зачали его чудесным прохладным вечером, проведя весь день в объятьях друг друга. Тело Виржини тогда казалось мне телом женщины, но сейчас, вспоминая его, я вижу юную девочку. Впрочем, даже тогда я сознавал, что такой улыбкой и таким лицом может обладать лишь невинное дитя. Родив сына и назвав его Жан-Пьером, мы считали, что обрели великое счастье.

1742

Берберийский козел

После меня пришел черед Эмиля: он женился на голубоглазой кудрявой блондинке с фарфоровым личиком, дочери богатого буржуа, у которого за душой были два замка на берегу Луары, обширные земли в долине Лот и виноградник под Бордо, производивший тысячи бутылок винтажных вин. Венчались они в парижской церкви Святого Северина — на противоположном берегу реки расположен Лувр, чуть южнее — Сорбонна. С какой стороны ни въезжай в Париж, всюду путника встречали нищета и убожество. На рю Сен-Жак можно было по щиколотку утонуть в дерьме, в церкви стоял холод, а невеста Эмиля была хрупка и ранима, как сладкая вата.

Церковь Святого Северина относилась к южному архидиаконству архиепархии Парижа, и ее мраморные хоры были подарком герцогини Монпансье. Эмиль сообщил мне оба факта, не поясняя, зачем мне это знать. Мы с Эмилем стояли перед алтарем, дрожа от холода, а затем я отступил назад, и мое место заняла его сахарная невеста.

Шарлот и Жером сидели в переднем ряду. На этом настояла мать Эмиля, которая сама вместе с мужем уселась во втором ряду. Я удивился, что Шарлот приехал. Лицо Эмиля заметно омрачилось, когда я извинился перед ним за отсутствие Виржини. Нашему браку было уже два года, и на днях у нее случился выкидыш. Однако Жан-Пьер был здоров, и она предпочла остаться с ним дома, в замке д’Ому.

— Как поживает сестра? — прошептал мне на ухо Шарлот, не обращая особого внимания на службу. Все внимание Жерома было приковано к алтарю — точнее, к невесте. Платье туго обхватывало ее талию и спадало мягкими складками с круглых ягодиц. Спереди — квадратный глубокий вырез, однако Жерома интересовал не он.

— Неплохо, учитывая последние события.

— Не нашла в себе сил приехать?

— Да, она слаба и часто плачет. Нам повезло… — Я помедлил, не зная, стоит ли говорить. Мы потеряли ребенка очень рано, незадолго до конца первого триместра. Случись это чуть раньше, мы бы вообще не узнали, что она была беременна. — Или наоборот, не повезло.

— Понимаю…

Шарлот посмотрел на Эмиля с Терезой и кивнул. Он догадался, что его сестра осталась дома вовсе не из-за усталости или скверного настроения. Она так и не простила Эмиля за пари и наверняка с первого взгляда возненавидела бы его избранницу.

— Белое, — пробормотал Шарлот.

Я слышу в его голосе отвращение. Виржини выходила замуж в зеленом шелковом платье, расшитом розами, и длинном шлейфе. Тереза же надела белое платье, и никакого шлейфа на ней не было. Иначе Жером не разглядывал бы ее с таким неприкрытым интересом.

— Где твои манеры? — шепнул я Жерому, и тот бросил на меня злобный взгляд. Девицы обожали его горящие глаза. — Я серьезно!

— Уж и помечтать нельзя…

— Мечтай лучше вон о той.

Он перевел взгляд на одну из двоюродных сестер невесты, что сидела по другую сторону от центрального прохода; заметив это, она мгновенно покраснела и отвернулась. Всю оставшуюся церемонию они украдкой переглядывались, а на пиру их стулья остались пусты: никто не знал, где они. А четыре месяца спустя Жером женился на своей тоненькой темноволосой красавице — церемония проходила в Мон-Сен-Мишель. К тому времени у Евгении уже был заметен животик, и Жером уверял нас, что она родит ему мальчика. Ее беременность — великая тайна, предупреждал он сначала меня, а затем Шарлота. Тот обиделся, узнав, что меня посвятили в нее первым. Но даже Эмиль все давно знал от жены: брат Евгении женился на одной из двоюродных сестер Терезы. Род Евгении был очень древним, любил подчеркивать Жером, это было военно-служилое дворянство, а не члены высших судов и парламентов, и потому он возлагал большие надежды на этот союз. Мы с Шарлотом были убеждены, что даже сие немаловажное обстоятельство вряд ли убережет его глаза, руки и член от блуда, особенно когда живот у Евгении подрастет. Однако ее взгляд лучился преданной любовью, а значит, она его простит.

Аббатство Мон-Сен-Мишель высится на скалистом утесе, к которому можно подъехать лишь во время отлива.

Каменные стены, окружающие основание острова, превращают его в крепость. И действительно, аббатство когда-то успешно выдерживало осады англичан и славилось своим богатством. Теперь оно было в запустении, и горстка монахов подобно скорбным призракам ютилась в задней части собора. Род Жерома веками покровительствовал аббатству. Со смертью отца Жером унаследовал титул, который достался бы его старшему брату, не случись беды: минувшей зимой его убили во время осады Праги. Жером теперь был графом де Коссаром. Он воплощал собой единственную надежду монахов на то, что аббатству починят крышу, а перед алтарем и дальше будут гореть свечи. Хор позаимствовали на время в Реннском соборе и привезли на остров вместе с местным епископом, которому поручили провести церемонию. Все гости после службы и свадебного пира провели ночь на острове.

— Такова традиция, — сказал Жером.

— Столь древняя, — прошептал Шарлот, — что про нее уже никто не помнит.

Жером нахмурился, и к нему тут же подлетела встревоженная Евгения — узнать, что случилось. Мы неловко переминались у входа в трапезную, дожидаясь, пока займут свои места менее почетные гости.

— Ничего, мы просто дразнимся, — пояснил я.

У нее был такой потрясенный вид, что Жером расплылся в улыбке, вступая с нами в сговор, — и позволил увлечь себя в другой конец зала, чтобы побеседовать с настоятелем.

Обстановка слегка накалилась, когда встретились Эмиль и Виржини. Она кивнула ему столь холодно, что его лицо залилось краской.

— Чем я это заслужил?!

— Ты предложил пари.

— А вы его поддержали.

— Не я. И не Шарлот, конечно.

Эмиль пронзил меня свирепым взглядом, и я ответил ему таким же: он, заметив, что за нами наблюдала Виржини, еще сильнее поджал губы.

— Но ведь Жером…

— Жером есть Жером, — ответил я.

Напрасно я так сказал. Мне следовало злиться на Жерома — злиться всей душой, и даже люто ненавидеть, как может ненавидеть лишь молодой мужчина, убежденный, что никто не смеет оскорбить словом, а тем более делом его молодую прекрасную жену. Но Жером оставался самим собой. Даже на собственной свадьбе он заглядывался на женщин — правда, смотрел на них не плотоядным, а довольным и праздным взглядом, как лев на пастбище, сознающий, что еды вокруг еще полным-полно.

Я отправился за Эмилем в другой конец зала, куда тот ушел дуться.

— Извинись, — сказал я, — и дело с концом. Скажи, что был молод и глуп. Попроси прощения и вырази надежду, что все обиды между вами останутся в прошлом. Людям свойственно ошибаться…

Эмиль стряхнул с плеча мою руку.

— А Жерому ты извиниться не предлагал?

— Не он придумал пари.

— Но он согласился его заключить. По-видимому, это совсем другое дело. И не стоит ждать, что люди вроде меня смогут увидеть разницу.

На сей раз я его отпустил: он подошел к Терезе, которая стояла у окна и смотрела на темнеющее море. Ее наряд был чуть более шикарным и чуть более показным, чем у остальных гостей на свадьбе. Брак сделал Эмиля богатым. А смерть тестя однажды сделает его еще богаче.

— Молодец, что не побежал за ним. — Шарлот всучил мне кубок и, когда я отпил, просиял. — Яблочное бренди! Лучше самого хорошего коньяка. — Он мастерски изобразил Жерома: — Напиток под стать сему великолепному празднеству.

Судя по угощению, последние сто пятьдесят лет прошли мимо здешних поваров. Или те повара прошли мимо Нормандии? Людовика XIV замутило бы от таких яств, а вот Генрих IV оценил бы их по достоинству. Я даже удивился, что Жером позволил нам есть вилками, а не заставил управляться ножами и горбушками пропитанного подливой хлеба. Впрочем, недостаток изысканности восполнялся обилием угощений. В зал на специальной телеге вкатили быка, зажаренного на вертеле. Затем внесли целого оленя и нескольких кабанов, бессчетное множество щук в длинных глиняных горшках и цапель на деревянных подносах. То был пир в старом духе — причем кулинарное искусство поваров было на том же низком уровне, что и в академии.

— Ну и мина у тебя, — сказал мне на ухо Шарлот.

— Не подначивай! — прошипела Виржини.

— Зато хлеб вкусный, — сказал я.

— Это все, что ты можешь сказать? — возмутилась Виржини. — «Хлеб вкусный»?!

— Свежий, соли в меру, дрожжи хорошие. В послевкусии — легкий аромат масла, подобный эху низкой ноты.

Она вздохнула, а Шарлот заулыбался.

— Вы друг друга стоите!

Он отправился во двор, и мы проследили за ним взглядом. Может, ему захотелось справить нужду — или просто подышать воздухом.

— Настал его черед, — сказал я.

— В смысле?

— Я женился, Эмиль тоже, теперь вот и Жером. Пора Шарлоту задуматься о продолжении рода.

— Разве что после смерти отца… — Взгляд у нее сделался отрешенный, словно она раздумывала, как лучше объяснить. Мы были женаты уже два года, почти три. Нас радовали ласки и общество друг друга, но если кому-то требовалось побыть одному или о чем-то умолчать, мы не обижались. Я подозревал, что Виржини снова беременна, но она ничего мне не говорила, а сам я спросить не решался. — Шарлота иногда сложно понять.

— Я знаю его лучше, чем кто-либо, — произнес я, задетый за живое.

— Даже лучше, чем я?

— Хорошо, после тебя.

— А я его совсем не знаю. — Виржини пожала плечами. — Порой мне кажется, он и сам себя не знает. Мой брат будет плохим мужем. И найдет себе жену только после смерти отца. Это станет их последней битвой. Шарлот не подчинится отцовской воле.

— У твоего отца была подходящая партия?

Она взглянула на меня с веселым удивлением.

— Разумеется! Полагаю, он нашел Шарлоту жену еще до его рождения. И в отместку брат не женится, покуда отец не умрет.

— В отместку за что?

Виржини лишь пожала плечами, словно мой вопрос не относился к делу. А может, ответ ей показался очевидным — вместо него она сообщила мне то, о чем я уже догадывался. Виржини была на третьем месяце беременности и надеялась, что мы сможем вернуться домой без спешки, поскольку в дороге ей становится дурно и она боится за ребенка. В ту ночь мы занимались любовью крайне осторожно: она села на меня и мягко раскачивалась, как посоветовал врач во время прошлой беременности — мысль о том, чтобы я завел любовницу и не беспокоил жену до родов, была ей отвратительна. Однако ничего не помогло. Ребенка мы потеряли на пятом месяце, как и второго. Четвертого Виржини выкинула на шестом, и я начал подозревать, что Жан-Пьер останется нашим единственным сыном. Врач настаивал на том, чтобы дать телу Виржини отдых, и на сей раз мы оба его послушали.

Когда мы с врачом удалились в мой кабинет, он извлек из саквояжа кусочек кожи.

— Это лучшее из того, что сейчас делают.

Я развернул диковинку, осмотрел тесьму вдоль нижнего края и грубый шов наверху. Видимо, мое лицо оказалось очень красноречиво — как и в юности, что часто доставляло мне неудобства.

— Уверяю вас, это изделие превосходного качества.

Я поблагодарил врача за доброту, сообщил, что мой счетовод в ближайшее время сполна оплатит его услуги, и проводил к выходу, хотя он часто бывал у нас и сам мог найти дорогу. В тот вечер, когда ужин подходил к концу, я сказал Виржини, что собираюсь на неделю в Париж, и спросил, не привезти ли ей что-нибудь. С тем же успехом я мог сказать, что уезжаю навсегда. Виржини встала и, едва не врезавшись в лакея, бросилась вон из столовой, громко топая ногами. В спальне она принялась громко рыдать; ее плач был слышен даже в коридоре.

— Виржини, открой дверь.

— Не открою! Никогда и ни за что!

Я подумывал выбить дверь плечом, но доски были слишком толстые, а петли — чересчур крепкие. Я бы только повредил плечо и уязвил собственную гордость. Посылать за молотком было нелепо, и мне тут же стало совестно, что такое решение вообще пришло мне в голову.

— Виржини, — сказал я. — Пожалуйста, открой.

Наступила гнетущая тишина, и я уже ждал очередного отказа, когда ключ в замке повернулся, и Виржини приоткрыла дверь.

— Ненавижу тебя!

— Хотя бы объясни, за что. Ты тоже хочешь в Париж?

— Помогать тебе с поисками шлюхи? Да их наверняка пруд пруди в Марселе! Зачем ехать в Париж? А, знаю, Жером с Шарлотом посвятили тебя в свои мерзкие тайны!.. Рассказали про лучшие бордели и игорные дома…

— Глупости какие!

— Не смей называть меня глупой!

Она забарабанила кулаками мне по плечам, но вскоре разрешила себя обнять и после недолгой борьбы обмякла в моих руках. Разинув рот, скривив лицо в безобразной гримасе, Виржини рыдала у меня на груди. Как всегда, ее гнев был страшен и недолог. Когда она отняла лицо, оно было мокрое, но спокойное.

— Поезжай, раз тебе так хочется.

— Хочется чего?..

В конечном итоге мое искреннее недоумение убедило ее в том, что я действительно не догадывался о причине ее гнева. Впрочем, когда она подняла голову и подставила губы для поцелуя, я уже обо всем догадался. Доктор Альбер сказал Виржини, что ей пока нельзя беременеть, но его прежнее предложение — чтобы я завел любовницу — было принято ею в штыки. Поэтому он не отважился поведать ей о хитром изобретении, которое позволило бы нам и впредь оставаться мужем и женой. Вот Виржини и рассудила, что я согласился искать женское тепло на стороне.

— А я бы тогда что делала?!

Я опустил Виржини на кровать, задрал юбки, положил ее собственную руку промеж ее ног, а один палец сунул внутрь.

— Полагаю, можно удовлетвориться и этим.

Шлепнув меня свободной рукой, Виржини притянула меня к себе и поцеловала. Она закрыла глаза, чтобы не видеть моего лица, оставила палец на месте и в конце концов крепко укусила меня в плечо, чтобы приглушить крик. Кончив и переведя дух, она распахнула глаза и снова шлепнула меня — за то, что улыбался. Затем Виржини позволила мне облизать ее палец. Он был соленый, как слезы, и я мог безошибочно определить, что она ела за последние два дня.

— А ты? — спросила она.

Я перевернул Виржини на живот и ввел член в складку меж ее ягодиц. Кончив, я вытер ее начисто и калачиком свернулся сзади, обхватив рукой одну из ее прекрасных грудей.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И всегда буду любить.

Наутро я уехал в Марсель: мы с Виржини рассудили, что в этом портовом городе я непременно найду то, что собирался искать в Париже, тем более рядом была Италия — по мнению Виржини, народ этой страны отличался особой похотливостью и распущенностью. Оба эти качества должны были создать благодатную почву для интересующего меня ремесла. Я не стал рассказывать ей, что на самом деле ищу вовсе не сам предмет, а человека, который умеет его делать.

В дороге я старался не привлекать к себе внимания — насколько это возможно в карете с золочеными гербами на дверях и с кучерами в ливреях. Мэр узнал о моем приезде в тот же день и, разумеется, предложил остановиться у него. Мне пришлось объяснить, что я прибыл в город по весьма деликатному вопросу и буду очень признателен, если он не станет распространяться о моем визите. Мэр с поклоном вышел из моих покоев — самых больших в гостинице и занимающих весь верхний этаж, — не забыв перед этим предложить помощь и содействие в любых делах. По-видимому, он решил, что я официально приехал в Марсель с неофициальным визитом — что ж, и пусть.

В городе стояла такая насыщенная и многогранная вонь, что первое утро я то и дело терялся в переулках, пытаясь определить источник какого-нибудь запаха. Горы диковинных фруктов высились на прилавках рынков, где работали почти одни мавры и прочие северо-африканцы. Я купил по два-три плода каждого фрукта, спросив названия, и сделал в блокноте записи об их вкусе, текстуре мякоти и плотности. В витрине одной лавки висели выпотрошенные туши козлов (по виду — диких) с перерезанными глотками, однако их шкуры, головы и копыта были на месте. Я спросил, откуда они, имея в виду страну — во Франции таких животных не водилось, — но мой вопрос поняли неправильно: я ушел из лавки с названием рынка в портовой части города. Первый же француз, у которого я спросил дорогу, сказал мне, что приличные господа в такие места не ходят. Улыбнувшись, я задал второй вопрос, и он объяснил мне, как пройти к борделю со здоровыми девками и разумными ценами. Поблагодарив его, я задал еще один вопрос и в ответ услышал имена трех производителей английских рединготов. Я попросил отвести меня к лучшему.

Спустя десять минут мы расстались у дверей мастерской, от которой шел дух серы и тухлого мяса: мой провожатый получил монету, благодарности и с улыбкой удалился. Возможно, мэр поручил ему за мной приглядывать — даже если так, я рассудил, что это не имеет никакого значения. Внутри мастерской меня встретил хмурый итальянец, который при виде моего дорогого платья сразу заулыбался. Я проследил за лучом света из маленького окошка, выходящего во внутренний двор: там стояла жаровня, из которой валил желтый дым. Мальчишка-подмастерье сунул руку в дым, а голову отвернул. Увидев мой заинтересованный взгляд, итальянец сказал, что я пришел по адресу: здесь производят лучшие шарики в мире.

— Я хочу научиться вашему ремеслу…

Понять, что означает его взгляд, мне не удалось, и я решил пока осмотреться. В углу стояло ведро с потрохами — овечьими, как подсказывал опыт. Желтый дым давала несомненно сера: ее вонь ни с чем не перепутаешь. На скамейке я заметил еще одно ведро с белесой жидкостью, на поверхности которой плавали разрезанные на короткие отрезки кишки. В руке у итальянца был длинный сточенный нож: я, по всей видимости, оторвал его от выскребания кишок. Сложно провести грань между химией и кулинарией, и ремесло итальянца явно сочетало в себе обе эти премудрости.

— Вы хотите производить и продавать кондомы?

— Я хочу знать, как они делаются, на сколько их хватает и как можно добиться наивысшего качества изделия.

Вытащив блокнот, я потянулся за карманной серебряной чернильницей, открыл ее, надел перо на деревянный черенок и положил все на самый чистый участок скамейки. Видимо, эти действия убедили его в серьезности моих намерений.

— Мои тайны стоят недешево.

— Дороже, чем тайны ваших конкурентов?

За ценой я бы не постоял, но когда имеешь дело с такими людьми, надо соблюдать определенные приличия.

— Со мной никто не сравнится, — категорично заявил он. — Я — лучший!

— Поэтому я и пришел к вам, а не к кому-нибудь другому.

Польщенный, он вновь заулыбался. И назвал цену за свои знания — вероятно, завышенную по меньшей мере в два раза, однако вполне меня устраивавшую: одно платье Виржини стоило дороже. Цену я слегка сбавил, но итальянец остался доволен сделкой. Обучал он меня как подмастерье: сперва делал все сам, затем просил повторить его действия, одновременно читая лекцию об истории возникновения и пользе кондомов. История не внушала доверия: назвали их так то ли в честь английского графа, подарившего королю свое изобретение, дабы сократить число его внебрачных детей; то ли в честь французского полковника Кундума; придумали их то ли на заре человечества, то ли относительно недавно. Похоже, история этих изделий менялась в зависимости от предпочтений клиента.

— Берем овечьи кишки и несколько часов промываем в воде…

Хозяин лавки нахмурился, увидев, что у меня уже появились вопросы, но потом пожал плечами. Все-таки я щедро ему заплатил.

— Кишки непременно овечьи?

— Такова традиция. — Мастер задумался. — В принципе, можно использовать кишки любого животного, если овцы вам чем-то не угодили.

Я кивнул.

— Хорошенько их промыв, осторожно разомните в слабом растворе щелока. — Он показал на ведро с белесой жидкостью. — Затем выверните наизнанку и снова разомните. Очень-очень осторожно выскребите кишку и…

Мастер взял кусок кишки и повел меня наружу, где схватил будущий кондом деревянными щипцами, бросил на раскаленное блюдо небольшую горсть серы и сунул щипцы в клубы желтого дыма.

— Теперь промоем его с мылом, прополощем, надуем — чтобы проверить, нет ли дырок, — и укоротим до шести-семи дюймов. Вот и все. Готово. — Итальянец взглянул на мою поделку и закатил глаза. — Такой мне и даром не нужен, но все-таки это кондом.

— Как сделать его лучше?

— Упражняйтесь. С опытом придет и мастерство.

— Нет, как мне сделать его лучше ваших? Как сделать его чище, тоньше, мягче? Как сделать его лучше?

Он вздохнул.

Став беднее еще на один золотой, я покинул его мастерскую с тайным знанием о том, какую именно часть кишок лучше использовать и как ее приготовлять. Метод этот якобы был известен только личному производителю кондомов оттоманского султана — и моему учителю, разумеется. Еще я получил адрес стекольщика, который выдувал искусственные половые члены для самых знатных семей. К нему я и отправился на следующее утро. Объяснив, что мне нужно — стеклянный член в натуральную величину, не больше и не меньше, правильной формы и на деревянном основании, — я пошел на рынок, о котором упоминали вчерашние мавры. Он находился у самой верфи.

— Что это? Как называется этот козел?

Старик, которому я задал вопрос, непонимающе уставился на мальчишку, и тот сразу перевел мои слова деду — или дяде, или кем там они друг другу приходились. Их несомненно связывали кровные узы: у Шарлота и Виржини были одинаковые, глубоко посаженные и невероятно красивые глаза, а у мальчика и старика — одинаковые скулы и губы.

— Это не козел, а баран, похожий на козла.

Рога у зверя были большие и загнутые назад, а шею, грудь и передние ноги покрывала длинная желто-коричневая шерсть. Хвост свисал до самых копыт. Вылитый козел.

— А вы понюхайте, — сказал мальчик, переводя шепот старика.

Старик оказался прав. Характерной козлиной вони я не почувствовал, да и бороды у животного не было. В остальном же оно было неотличимо от козла. Я заметил невдалеке самку и двух детенышей.

— Как они называются?

Я записал в блокнот слово «аруди» и договорился о цене и условиях сделки: деньги старик получит, как только мать с ягнятами доставят в мою гостиницу.

Я сидел в своем номере и ел буйабес — повар пожалел шафрана, но в целом справился, — когда в дверь постучали.

— Милорд, прошу прощения, тут к вам мальчик…

Я попросил хозяина передать мальчику, чтобы тот подождал, пока я доем. Затем я спустился во двор, расплатился и велел кучеру связать аруди по рукам и ногам — в таком виде их предстояло погрузить на крышу кареты.

— Беги домой, — велел я мальчишке, затем кое-что вспомнил, задал еще один вопрос и вручил ему су.

Диковинные овцы хорошо размножались, а их мясо вкусней всего было жарить с чесноком или медленно тушить с фруктами.

Как приготовить аруди

Приготовьте маринад: смешайте стакан оливкового масла с соком двух лимонов, двух лаймов и красного апельсина, добавьте свежие листья розмарина, мелкорубленую мяту, чили и чеснок. Посолите и поперчите. Залейте этим маринадом два фунта мяса молодого аруди, порезанного на кусочки размером с большой палец, и хорошо перемешайте. Накройте муслином от мух и оставьте на ночь в прохладном месте.

На следующий день снимите кожицу с двух красных и двух зеленых перцев: для этого надо несколько секунд подержать их над открытым огнем. Пока перцы остывают, проделайте то же самое с баклажаном, порежьте его кружками, положите между двумя тарелками и придавите сверху грузом (чтобы отжать едкий сок). На сильном огне обжарьте маринованное мясо до румяной корочки, подлив при необходимости оливкового масла, затем добавьте перцы, баклажан и быстро обжарьте все вместе. Подавать с рисом или свежим хлебом. На вкус как баранина.

Как изготовить качественный английский редингот

Возьмите слепой отросток двух некрупных животных (лучше всего подойдут аруди) и сутки вымачивайте кишки в свежей воде, дважды меняя воду. Затем выверните их наизнанку и еще два дня осторожно разминайте в слабом щелоке. Аккуратно, не повреждая стенки кишок, соскребите с них слизистую оболочку. Подержите над горящей серой, промойте водой с мылом. Снова выверните кишки наизнанку — чтобы очищенная поверхность осталась внутри, — и отложите. Смажьте маслом искусственный половой член и натяните на него первую кишку, а сверху — вторую. Они склеятся. Отполируйте кондом стеклянным пресс-папье: это сделает его более тонким и гладким. Смажьте маслом и несколько раз отбейте о край стола, чтобы размять волокна и сделать кондом более эластичным. Вдоль нижнего края пришейте тесьму для закрепления кондома на месте.

1748

Женитьба Шарлота

Похороны герцога де Со прошли с небывалым размахом и великолепием. Конечно, знатных дворян хоронили и после него, однако Амори провожали на тот свет с особой торжественной скорбью: мы будто чувствовали, что мир неудержимо меняется. Амори де Со родился в прошлом веке и вырос под началом Короля-Солнце, был его крестником и любимцем. На похороны съехались старейшие и знатнейшие люди страны: маршалы и генералы, герцоги и пэры выходили из экипажей и ковыляли к церкви, помогая себе палками и яростно отвергая протянутые для помощи руки.

Старые внебрачные, но узаконенные дети Людовика XIV, давно умерли, но их представляли сыновья. Церемония проходила в замке де Со, и ее посетил сам король. Еще свежа была в памяти прошлогодняя битва при Фонтенуа в Нидерландах, когда король вышел на поле вместе со своим шестнадцатилетним сыном и с помощью маршала Морица Саксонского разбил союзную армию англичан, голландцев, австрийцев и ганноверцев. Кавалерийский удар Шарлота по английской и ганноверской пехоте помог нам одержать победу в том сражении. Тогда ему было двадцать девять, теперь — тридцать. На похоронах он хранил невозмутимое выражение лица. Когда мы уезжали, он схватил меня за руку, чуть помедлил и крепко обнял. Затем осторожно поцеловал сестру в обе щеки и обещал писать.

Как только мы тронулись, Виржини тихо заплакала — то были ее первые слезы после получения известия о кончине герцога. Я не знал, почему она плачет: скорбит ли по отцу или расстраивается, что брат так сухо с ней попрощался. А может, просто переволновалась за последнюю неделю… Все-таки в этих стенах прошло ее детство.

— Он всегда любил тебя больше, чем меня!

— Виржини!..

— Да, это правда! Ты и сам знаешь. Странно, что он позволил нам пожениться. Мне иногда кажется, что мы с ним — не родные брат и сестра.

— Да что ты! Вы похожи как две капли воды! И не только внешне. Вы даже ведете себя одинаково, у вас схожие взгляды на мир.

Виржини свирепо уставилась на меня: мне показалось, что ей снова шестнадцать.

— Он бы все равно не смог мне помешать, — примирительно сказал я.

— Еще как смог бы. Мать была против. Отец сомневался. Шарлот замолвил за тебя словечко. Он уговорил Марго, чтобы та встала на твою сторону. Думаешь, без поддержки Шарлота отец пошел бы против маминой воли?

— Я думал, они друг друга недолюбливают… — Я впервые произнес эти слова вслух, и даже сегодня, когда переношу их на бумагу, мне по-прежнему неловко за то, что я так плохо разбирался в семейных делах. В свое оправдание могу лишь сказать, что до встречи с Шарлотом и Виржини родных у меня вовсе не было… Я стал ей мужем, я стал отцом ее ребенка. Но она всегда была и останется дочерью Амори де Со. Даже спустя десять лет я никак не мог поверить, что Виржини полюбила меня и пустила в свою постель.

Она вздохнула и принялась подыскивать нужные слова, уже начав — сама того не замечая — отирать со щек подсыхающие слезы.

— Он вырос в трудные времена.

Больше она никогда ничего не говорила об отце и его отношениях с Шарлотом — которые, насколько я мог судить, были отражением ее собственных отношений с отцом. Герцог сделал для меня исключение. Он мог позволить себе отеческие чувства ко мне, потому что не тратил их на собственных детей: Амори де Со действительно был человеком другой эпохи.

Шарлот женился два года спустя, летом 1748-го — на девушке почти вдвое младше. Ему было тридцать два, ей семнадцать. У Лизетт были темные глаза и круглое личико, упругие черные кудри до плеч и упругое, почти мускулистое тело, с высокой грудью и мальчишескими бедрами. Она больше походила на бретонку, чем на нормандку. А ведь я даже не знал, что у Жерома есть младшая сестра: она родилась в годы нашей учебы в военной академии. Шарлот был ослеплен, сражен наповал и, как ни странно, очень волновался. Виржини нашла в этом утешение. Ее порадовало, что брат — всегда слишком храбрый, слишком сильный, нечуткий и почти безразличный к чувствам окружающих — вдруг проявил ту же слабость характера, которую остальные столь тщательно пытались скрыть.

Они тихо обвенчались в церкви на реке Со — той самой церкви, где двумя годами ранее на похороны герцога собралась вся французская знать. В первом ряду сидели Жером, моя жена и мой юный сын, который уже пытался казаться взрослым. Я стоял у алтаря рядом с Шарлотом и ждал Лизетт — точь-в-точь как стоял рядом с Эмилем на его свадьбе, с той лишь разницей, что Шарлота пригласили на свадьбу Эмиля (и он приехал — из чувства долга), а вот Эмиля на свадьбу Шарлота никто не звал. Недавно я получил от него письмо с просьбой содействовать примирению: мне пришлось ответить, что однажды я упомянул это дело в разговоре, но Шарлот есть Шарлот, и я не желаю давать обещаний, которых не могу сдержать. Эмиль обиделся и не писал мне три года. Было бы хуже, если б он узнал, кто на самом деле запретил ему показываться на свадьбе — разумеется, моя жена. Именно ее волю, а вовсе не волю Шарлота, я так и не смог поколебать.

Для меня, Шарлота и Жерома настали славные времена. Мы были полны сил, женаты, обзавелись детьми — или ждали их появления на свет. Лизетт забеременела почти сразу, и я стал крестным отцом Амори, их первенца. Нас связывали годы учебы в академии, наши имена редко звучали по отдельности. Благодаря отцу Шарлота я вошел в его мир, а благодаря дружбе с Шарлотом и Жеромом окончательно в нем обосновался. В академии мои странности принимали благосклонно, лишь поднимая брови и называя меня философом. С годами странности перешли в чудачества, а чудачества — в добродетели.

Общество одобрило мой брак с сестрой Шарлота. На людях мы соблюдали все приличия и этикет, но наедине были весьма любвеобильны. Я не заводил любовниц, Виржини не принимала любовников. В те времена это было редкостью. Мы делили ложе и старались как можно больше времени проводить наедине — насколько позволяли приличия. Позже я начал гадать, не тяготило ли мою жену такое затворничество — быть может, ей хотелось большего от меня и от жизни? Если так, виду она не подавала. Виржини была безупречной женой, безупречной матерью и безупречной хозяйкой.

Взяв часть унаследованных от ее отца денег, я переделал кухню в замке д’Ому по последнему слову науки: установил современную печь для хлеба и заменил старый вертел, приводимый в движение гусями, новым устройством собственного изобретения. Мой вертел был оснащен мощной стальной пружиной, какая сделала бы честь и часам на башне городской ратуши, а вращался движением руки. Специальный храповой механизм и зубчатые колеса позволяли регулировать и поддерживать постоянную скорость вращения мяса. Из Парижа по приказу короля прислали художника, который запечатлел мое изобретение на гравюрах.

Я заказал кузнецу огромные сковороды с толстым дном — в три раза толще обычных. Они долго нагревались, зато долго сохраняли тепло: какое-то время их содержимое могло готовиться без огня. По моему заказу изготовили особую жаровню, представлявшую собой чугунный диск с длинной ручкой: его можно было закапывать в угли и раскалять, а затем с его помощью карамелизовывать сахар или делать румяную корочку на печеном гусе. Я начал разрабатывать собственную теорию о том, что вкус пищи необходимо рассматривать в категориях музыки, а не вина. Как и в музыке, в кулинарии существуют восходящие и нисходящие тона, гармонии… Все это необходимо учитывать при приготовлении блюд.

«Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты». Эти слова я, не подумав, обронил в письме Жерому, когда он хвастал передо мной говядиной с овощами и прочими нехитрыми нормандскими яствами — и вдруг они обрели собственную жизнь, зазвучали в стенах Версаля, и разные люди начали присваивать себе их авторство. В альбомах и тетрадях для памятных цитат стало часто появляться мое простое замечание о том, что минувшие годы изрядно обогатили нашу коллекцию вкусов, а открытие тростникового сахара и различных продуктов из него, алкогольных напитков, белых и красных вин, ванили, кофе и чая подарило нам множество доселе неведомых ароматов. Парижские повара посвящали мне рецепты, а вскоре их примеру последовали повара Рима и Лондона (мы ненадолго помирились с англичанами — впрочем, лучшие лондонские повара все равно были французами). Мне писал Руссо. Д’Аламбер посвятил моей теории отдельную статью в первом издании своей «Энциклопедии».

Больше всего я гордился тем, что отстоял картофель — американский овощ, дававший с акра земли больше урожая, чем пшеница. Он был питательным, вкусным, полезным и мог спасти Францию от голода, если бы мы начали выращивать его в достаточном количестве. Но крестьяне использовали картофель только в качестве зимнего корма для скота. Его корень по форме напоминал смертоносный паслен, и оттого картофель тоже считали ядовитым. Я видел, как мои собственные кухарки тщательно моют руки после того, как почистят клубни. Запрет парламента на этот овощ (в связи с тем, что он якобы вызывает проказу) только подлил масла в огонь, но этот нелепый миф я благополучно развенчал: целую неделю я питался практически одним картофелем, а затем попросил парижских врачей осмотреть меня и признать больным.

Зимой 1753-го Виржини вновь забеременела, и я понял, что пора готовить новые английские рединготы. Несмотря на наши волнения, Виржини выносила ребенка, и мы назвали дочь в честь ее любимой тетушки, Элен. Жан-Пьеру было четырнадцать, когда мы узнали о беременности, и пятнадцать, когда мы отправили его на лето к Шарлоту, — именно тем летом родилась Элен. От замка д’Ому до замка де Со он ехал совершенно один (если не считать кучера). Не сомневаюсь, он получил от поездки не меньше удовольствия, чем получил бы я в его возрасте. Два года назад Жан-Пьеру предложили место в нашей военной академии, но он предпочел остаться дома — к большой радости Виржини. Ему так понравилось в гостях у Шарлота, что на следующее лето он вновь попросился туда, а еще через год Шарлот пообещал свозить его в Версаль и представить первым людям государства. Именно там и случилась трагедия. Королевский вестник нашел нас с Виржини в саду: на охоте с Шарлотом и дофином лошадь сбросила Жан-Пьера на землю. Он сломал шею и тут же скончался.

Я помню тот миг, когда нам принесли страшную весть, помню даже капли пота на лице королевского вестника, явившегося за нами в сад, разбитый в память о саде де Со. Помню, как низко он поклонился, вручая мне конверт, и как я дрожащим голосом прочел вслух слова Шарлота. Смысл дошел до нас не сразу. Моя жена охнула и, зашелестев юбками, упала без чувств. Не помню, о чем я думал. Наверняка лишь о том, как помочь Виржини. Что же до моих чувств… Я никогда не оплакивал Жан-Пьера, однако несколько недель после его смерти я, не зная отдыха, ходил по дорожкам, где раньше гулял с маленьким сыном — вокруг озерца, по саду до араукарии и обратно. В конце концов от ходьбы у меня потрескались пятки, лодыжки под сапогами стерлись в кровь, а стопы болели так, словно кто-то перебил их молотком.

1757

Любовник

Виржини, как и любая мать, тяжело перенесла смерть сына. Она отошла от семейной жизни и воспитания нашей трехлетней дочери, которая всюду ходила за мной, покуда я не взял на работу няньку — молодую женщину из Лиможа. Бойкая и энергичная, Элен унаследовала характер деда и внешность матери. Наверное, мне не стоило нанимать ей няньку. Лишь много позже я понял, что дочь нуждалась в родительском тепле и, не получая его от матери, льнула ко мне.

Пока Жан-Пьер был жив, мы не знали горя, но этого нельзя сказать о Франции. Людовика X V, которого раньше так любили, стали ненавидеть. Когда мы с Эмилем наконец встретились — за семейным ужином в Париже, — мадам Дюра со всей серьезностью поведала мне, что местная полиция по ночам крадет из бедных домов малых детей, чтобы король мог ежевечерне купаться в их крови и исцелять свои многочисленные болезни. Поскольку за такие речи ее вполне могли обвинить в государственной измене, я отвел Эмиля в сторону и сказал ему, чтобы он повнимательней следил за языком жены. Он странно на меня посмотрел и ответил, что Тереза лишь повторяет слухи, которыми полнится Париж.

Казнь Дамьена годом позже, весной 1757-го, только усилила всеобщее недовольство. Он совершил покушение на короля — разумеется, его надлежало казнить. Но четыре часа поливать его раны расплавленным свинцом! На глазах у болванов вроде Эмилева тестя, которые за семьсот ливров покупали место на балконе на Гревской площади, чтобы пировать под истошные вопли умирающего безумца… Наши нравы внушали отвращение всей Европе. Да что там, мы были противны самим себе.

Для меня годы жизни Жан-Пьера пролетели очень быстро — с возрастом так происходит всегда и со всеми. Впрочем, теперь время набрало и вовсе пугающую скорость: я встречаю Новый год слишком часто, успевая в перерывах лишь написать несколько писем да прочесть несколько книг. Помню, в детстве даже неделя тянулась дольше, чем мой теперешний год. День у навозной кучи, когда во двор моего отчего дома въехал герцог Орлеанский, — и тот был длинней минувших двенадцати месяцев. Иногда я чувствую, что не прочь найти Господа, но наши пути вновь и вновь расходятся. Тот факт, что я в него не верю, едва ли благоприятствует встрече. Вот Виржини верила, свято и безоговорочно. После смерти Жан-Пьера я ей даже завидовал (когда не досадовал из-за ее слепого доверия словам священников). Каждое воскресенье мы вместе причащались в местной церкви, вместо того чтобы приглашать священника в свою собственную: Виржини шептала сокровенные молитвы, а я отвечал на вопросы людей и старался не допускать богопротивных мыслей о дочери местного фермера или молодой жене виноторговца. Впрочем, если мои мысли порой давали слабину, то руки — никогда. Я думал, Виржини это знает. Похоже, ей это было неизвестно.

Через некоторое время после смерти Жан-Пьера Виржини завела любовника.

Понятия не имею, связывали их только платонические отношения или телесные тоже. В соседней деревне появился молодой священник, отец Лоран, — он был младше Виржини на пять лет. Она поведала ему о своих душевных муках, и за следующие несколько месяцев отцу Лорану удалось то, что не удавалось мне: снять бремя скорби с ее плеч и вернуть улыбку — сперва ее губам, а затем и глазам.

Приход принадлежал мне, и я мог в любой момент отправить его восвояси. Но молодость и бесхитростность нового священника пленили прихожан. Службу он не затягивал, грехи отпускал легко. Ходили слухи, что он читает Вольтера и убежден, что даже такой человек угоден Богу. Если бы удалось доказать, что они с Виржини вступили в любовную связь — а многие считали, что так и есть, и темными ночами я с ужасом представлял, как жена сидит на нем голая и дарит паршивцу мою любимую улыбку, — я мог запросто лишить его сана. Хотя в таком случае следовало лишить сана всех деревенских священников, что спали с несчастными женами и одинокими вдовами, — и половина приходов Франции осталась бы без священнослужителей.

В итоге проблему решил Шарлот.

Осенью 1757-го он неожиданно приехал к нам в гости — в той самой роскошной карете, что забирала нас из академии. Только теперь она выглядела потускневшей и древней. Шарлот ласково меня поприветствовал, заключил сестру в объятья и отправился с ней гулять вокруг озера. Они дошли до скамейки под ивой, сели на нее и говорили до тех пор, покуда солнце не спряталось за деревья и небо не поменяло цвет: мир чуть сдвинулся на своей оси, а затем на какое-то время вернулся на место.

Ночью Виржини пришла ко мне в спальню.

Сквозь открытые окна доносился шорох гравия под петушиными лапами и вой деревенских собак; я услышал скрип двери, разделявшей наши комнаты, и занавеси на окнах колыхнулись от сквозняка. В темном дверном проеме стоял белый силуэт.

— Можно? — спросила Виржини.

— Конечно…

Она пришла ко мне босая, простоволосая, даже без привычной кружевной шали на плечах. Ночь скрывает возраст женщины. При свечах она выглядит моложе, чем при свете масляной лампы, а в темноте — еще моложе, чем при свечах. Наверное, то же самое можно сказать и про мужчин. Виржини в ту ночь показалась мне юной и прекрасной, как в первые недели после нашей свадьбы. Она остановилась посреди комнаты и чуть помедлила; тогда я приподнялся на локтях и отодвинул одеяло. Виржини скользнула под него. Мы оба почти не спали той ночью, хотя и по разным причинам. Мы обнимали друг друга сначала напряженно, однако вскоре наши тела вновь привыкли к близости, я поцеловал ее волосы, а она облегченно опустила плечи и улыбнулась.

На рассвете мы занялись любовью — ей всегда было проще делать это утром, нежели поздно вечером. Я знал причину: Виржини не любила свое тело и особенно стеснялась его, когда оно было полно. Утром же, переварив всю пищу, опорожнив нутро и мочевой пузырь, она становилась добрее к себе. Да, мы — животные, однако мним себя чем-то большим и потому нередко усложняем себе жизнь.

Виржини попросила меня начать медленно. Через некоторое время я взял ее за руку, она улыбнулась и с удовольствием забралась на меня верхом, совсем как в юности. Проскакав так с милю, она легла, изможденная, на мою грудь, и прикусила мне плечо. В то утро моя жена забыла свои печали и скинула с себя бремя, которое тяготило ее уже очень давно. Не сговариваясь — по крайней мере, не сговариваясь вслух, — мы оба решили вновь стать мужем и женой и зачать сына. Жан-Пьера заменить было нельзя, но мы бы все равно попытались это сделать.

В конце недели Шарлот уехал и забрал с собой отца Лорана: ему предложили новую должность в Сорбонне. То было серьезное продвижение для деревенского священника — даже для такого молодого и ученого. Он уехал в старой фамильной карете нового герцога, заручившись его покровительством, и Виржини проводила любовника горькими слезами. Несколько лет спустя отец Лоран написал трактат о противоречии между добротой Господа и жестокостью мира. Трактат был посвящен Шарлоту и неизвестной музе. К тому времени у нас родился Лоран. Я позволил Виржини назвать так нашего сына, поскольку знал, что ребенок мой: между отъездом священника и рождением сына прошло слишком много времени. У Виржини был дядя по имени Лоран, и она заявила, что хочет назвать ребенка в честь него. Я сделал вид, что поверил.

1758

Обязательства

Появление на свет Лорана стоило мне жены. Та, кого я любил, потерял и сумел вернуть — не столько благодаря собственным достоинствам, сколько благодаря красноречию Шарлота, — вновь исчезла и боле не возвращалась. Мой второй сын родился летом 1758-го, спустя два года после смерти старшего брата и через двадцать с лишним лет после нашей свадьбы. Роды были тяжелые и слишком долгие — не всякая женщина вынесет подобное испытание. Виржини кричала так истошно, что я ушел из замка и бродил по лесу, моля Бога, в которого почти не верил, спасти ее, если придется выбирать между матерью и ребенком. Внутри у нее все порвалось, и на свое дитя она впервые взглянула сквозь туман боли. Других детей Виржини вначале кормила грудью сама, но на Лорана она не могла даже смотреть и полностью отдала его на попечение слуг. Я все ждал возвращения моей родной Виржини — ведь где-то она должна была быть? Однако ее глаза, глядевшие куда-то внутрь, оставались пустыми и заплаканными.

— Все хорошо, — говорила она, сидя неподвижно на стуле у окна.

Виржини твердила одно и то же всем: мне, врачу, брату, приехавшему взглянуть на будущего маркиза. В отчаянии я даже позвал в гости отца Лорана — человека, в честь которого Виржини назвала сына. Он приехал сразу. Грязный и усталый, он провел ночь в тряской карете и благополучно одолел кишащий бандитами лес. Я указал ему комнату Виржини, а сам вновь отправился прогуляться по саду. Мне было плевать, что подумают люди.

Несколько часов спустя отец Лоран пришел поговорить со мной.

Он выглядел еще более изможденным и постаревшим. Париж был недобр к священнику, и кожа его покрылась пятнами от плохой воды. За год у него облысела макушка и раздался живот, так что ряса плотно на нем обтянулась. Красивое в юности лицо огрубело. Круглым лицам такое свойственно.

— Итак? — Я заговорил с ним тоном, каким обратился бы к деревенскому священнику. Он поначалу возмутился, но в тот же миг обуздал свою гордыню. Учитывая, что последние несколько часов он провел в комнате моей жены, а мой наследник носил его имя, я имел право говорить кратко и без обиняков.

— Маркиз…

Воцарилась тишина, и я нашел способ ее заполнить: налил нам обоим вина и молча поставил перед ним бокал. Слуг не было — ни в комнате, ни за дверью. Нам предстоял весьма личный разговор.

Однако говорить оказалось не о чем. Отец Лоран пробормотал соболезнования по поводу состояния моей супруги, сказал какую-то избитую фразу о милости Божьей и спросил, что думает врач. Поскольку врач думал то же самое — «дайте ей время и доверьтесь Господу», — я сдержанно поблагодарил священника за приезд, предложил ему комнату в замке и сказал, что он может пробыть у нас сколько захочет. Днем отец Лоран уехал — такой же грязный и изможденный, как лошади, которые его привезли.

Быть может, я неправильно истолковал слова «дайте ей время», ограничив свои визиты в спальню жены. Тем не менее наши пути разошлись, и дверь между нашими комнатами почти всегда была закрыта. Иногда заперта на ключ, иногда нет; никакой логики в этом я не нашел. То, что моя жена посвящала свое время чтению, давало мне слабую надежду. Все лучше, чем сидеть недвижно у окна и смотреть на озеро.

Я знал, что в любом городе есть бордель, и не один. Впрочем, я мог никуда не ехать: хозяин любого трактира между моим имением и ближайшим городком с удовольствием отдал бы мне свою дочь, жену или сестру — за вознаграждение, разумеется.

Первым делом я остановился на постоялом дворе, предлагавшем дешевые комнаты и еще более дешевые харчи фермерам, торговцам и случайным горожанам с кислыми минами, которых воротило от шума, толпы и дрянной еды. Столовая была битком забита, за барной стойкой толкались местные пьянчужки. В дверях то и дело показывались хохочущие и обнимающиеся парочки. Я окинул взглядом юношей и девушек, торопливо обслуживавших постояльцев, и подумал, что большинство из них наверняка зачаты на черной лестнице этого же постоялого двора.

Я поехал дальше и остановился на окраине следующего городка: дорожная пыль осела у меня на сапогах и в глотке. У дочери трактирщика были черные масляные кудри и грязная блузка, которая почти просвечивала от множества стирок. Хозяин заведения заметил мой интерес и тут же подошел, поедая меня алчным расчетливым взглядом. О цене речь не зашла — быть может, трактирщик предлагал свою дочь впервые. Он только сказал, что девушка она хорошая, работящая, послушная и уважает мать (та подсматривала за нами из-за кухонной двери). Я кивнул в знак согласия, поднялся в снятую наверху комнату и стал поджидать девушку.

— Милорд. — Она сделала неуклюжий реверанс и с надеждой взглянула на меня: одобрю или нет?

Я улыбнулся, и лицо ее посветлело.

— Принести вам еды, господин?

«Или сразу задрать юбку?» Я понял, что она хотела сказать, и попросил подать мне хлеба с сыром. Хлеб — самый свежий, какой удастся найти, а сыр — самый старый. Она на всякий случай уточнила мою просьбу и выбежала из комнаты, задев меня плечом и бедром. Я посмотрел ей вслед, и она покраснела. У начала лестницы девушка ненадолго остановилась и перевела дух.

— Господин, матушка передала вот это. — Она развернула мягкий теплый хлеб, от которого несло дрожжами. На корочке остался отпечаток моего большого пальца. — И сыр. — Под перевернутой тарелкой лежала восьмушка камамбера — на нем наросло столько плесени, что он, казалось, уже прирос к блюду. Рядом оказался козий сыр, покрытый белым пушком.

— Вы просили старый…

— Именно так! — Я быстро накрыл камамбер тарелкой, пока им не провоняла вся комната. — Можешь унести обратно.

Некоторые вкусы необязательно пробовать вновь — как утиные яйца, которые китайцы маринуют в конской моче и на сто дней закапывают в землю. Девушка ушла, но очень скоро вернулась — румяная от бега по лестнице.

— Сядь, — велел я.

Она села и стала смотреть, как я срезаю с козьего сыра слой плесени: под ним оказалась мякоть цвета топленого сала и консистенции твердого воска. Отрезав тонкий ломтик, я положил его на корку хлеба и протянул ей. Она прожевала два или три раза и поспешно проглотила. Когда я предложил еще, девушка покачала головой и, чтобы не обидеть меня, пояснила: «Я уже ела».

Остальное я съел сам — под ее внимательным взором. Вкус у хлеба и сыра был божественный.

Я попытался угадать ее возраст, но не смог. Тринадцать? Четырнадцать? Младше Жан-Пьера и примерно возраста Виржини, когда мы с ней познакомились. Слишком юна для меня.

Я дал девушке золотой ливр и горсть сальных су. Если у нее была голова на плечах, золото она отдала отцу, а мелкие монеты оставила себе. Не тронув девушку даже пальцем, я поехал домой, разрываясь между стыдом за свои низменные инстинкты и восторгом, который вызвал во мне новый сыр. Я понял, что должен найти отдушину для распирающих меня чувств.

Вскоре я завел любовницу: ею стала жена врача, который лечил маленького Лорана. Соседи об этом прознали и стали относиться к ней со смесью зависти и презрения. Поскольку ее муж лечил нашу семью, у меня всегда был благовидный предлог для визитов к ним домой. Понятия не имею, знала ли об этом Виржини. И даже сам врач. Наша связь началась летом и закончилась осенью, с первым листопадом. Она плакала.

В отчаянии я посвятил себя приготовлению пищи. Мои рецепты становились все более мудреными, вкусы — все более сложными. В школе моя попытка воссоздать китайского «дракона и тигра» не увенчалась успехом, и я вновь взялся за эксперименты: в итоге у меня получилось щедро сдобренное пряностями и вполне съедобное жаркое. Тогда я понял, что предпочитаю есть кошатину и змеиное мясо по отдельности, да и вообще змея гораздо вкуснее. В течение месяца я подчистую избавил близлежащие земли от гадюк и придумал два рецепта, которые пришлись мне по нраву. Для буйабеса змею надо было готовить как морепродукты, а для зажарки — как курятину.

Буйабес «Три змеи»

Взять по две тушки гадюки, ужа и медяницы: выпотрошить, снять кожу, порезать на порционные куски и замочить в соленой воде. Тем временем обжарить в стакане хорошего оливкового масла три мелко порезанных луковицы, шесть целых головок чеснока и шесть спелых помидоров (предварительно снять с них кожу и убрать семена). Добавить змеиное мясо, покрыть кипятком, приправить кайенским перцем, солью, фенхелем и шафраном. Положить в варево муслиновый сверток с петрушкой, тимьяном, розмарином, черным перцем горошком и тархуном. Готовить на слабом огне, пока масло, вода и все вкусы не сольются воедино. Достать змею из бульона и подать на одном блюде с картофелем. Бульоном полить толстые ломти свежего хлеба, натертого чесноком. Сверху можно добавить руй: густой соус из оливкового масла, яичного желтка и чеснока. На вкус как рыба.

Жареная змея

Этот рецепт гораздо проще. Снять со змеи кожу, выпотрошить и порезать мясо на ломтики длиной с палец. Пока оно замачивается в соленой воде, смешать три желтка, столовую ложку оливкового масла и немного простокваши. Взбить белки в крепкую пену и осторожно подмешать в желтки с маслом. Из черствого хлеба и черного перца сделать панировку. Обмакнув мясо в яичную смесь, обвалять в панировочных сухарях и тут же обжарить в масле (его должно быть много, примерно с дюйм). Подавать горячим. На вкус как курятина.

(По этому рецепту можно приготовить и лягушачьи лапки. Использовать только верхнюю часть задних лапок, предварительно сбрызнув их лимонным соком. Интересно получается, если зажарить в кляре и змею, и лягушачьи лапки: консистенция, вкус и послевкусие у них весьма схожи.)

И тем, и другим блюдом я не раз угощал гостей — те неизменно рассыпались в похвалах. Но правда была в том, что я стал понемногу охладевать к пище и кулинарии. Я перепробовал все, что могла предложить мне Франция. Мясо разных свиней, мышей и сов почти одинаково на вкус. Мясо воронов немного отличается от мяса ворон. Угри из Сены имеют иной привкус, нежели гароннские, но это все равно угри, даже если подать их под соусом из любистока, укропа, семян сельдерея, жареной мяты и душистой руты, с гарниром из кедровых орехов и меда, как готовили — если верить трактату «De Re Coquinaria», «О поварском деле» римского эпикура Апиция — при дворе императора Тиберия.

Не зная, чем еще заняться, я начал облагораживать собственные владения и ближайшие земли — чему следовало посвятить себя гораздо раньше. За один сезон мы осушили болото, прорыв множество каналов для отвода вод: прежде хаотичный ландшафт теперь прорезали длинные прямые линии. Болотные растения погибли, разумеется. Мелкие животные, жившие на краю болот, либо вымерли, либо перебрались в другие места. Уткам теперь было негде садиться зимой, и добыча охотников стала скудной. Деревенские жители отказывались есть картофель, который я завозил целыми телегами, и открыто меня проклинали. Новорожденные больше не гибли от болотной лихорадки, но теперь у матерей не было еды, чтобы прокормить себя и детей. Я как мог боролся с голодом, хотя знал, что бедных можно не бояться — опасаться надо тех, кто оказался на грани бедности и хочет во что бы то ни стало призвать к ответу виновных. И все же я открыл собственные житницы и стал торговать зерном по смешным ценам, чем навлек на себя гнев местных торговцев. Крестьяне, разумеется, все равно считали, что цены завышены.

Я отремонтировал дороги, посадил защитные лесные полосы, начал строить школу для детей купцов и зажиточных крестьян. Сам Вольтер писал мне восхищенные письма: ему сказали, что я видный ученый. Это неправда, написал я в ответ, на самом деле я лишь веду журнал всего съеденного, куда записываю вкус кушанья и чувства, каковые это кушанье во мне пробуждает. Если вино из винограда, выросшего на каменистых холмах, отличается от вина из долин, то же самое наверняка можно сказать и о мясе. Я написал Вольтеру о своих экспериментах: поделив весь скот на четыре части, я велел пасти стада на разных пастбищах — в горах и низинах, на богатом черноземе и скудной почве. Затем я отведал мяса коров из каждого стада и сумел без подсказок определить, где какое животное паслось.

В ответ Вольтер написал мне письмо о природе вкуса и настоятельно попросил сообщать ему о результатах моих экспериментов. Моя репутация росла. Отец Лоран написал из Парижа, что он теперь преподает в университете, спросил о здоровье жены и поинтересовался нашей перепиской с Вольтером, о которой случайно узнал от знакомых.

Отец Лоран,

Виржини по-прежнему предпочитает тишину и уединение. Но я могу с уверенностью сказать, что ваш визит помог ей найти частичку душевного покоя, который она утратила со смертью нашего первенца, и этому я рад…

Не признателен, просто рад. Я решил написать ему правду.

После встречи со священником Виржини в самом деле немного утешилась: хотя бы перестала плакать над раскрытой книгой или за арфой (она снова и снова наигрывала на ней одну и ту же деревенскую мелодию). Эта встреча помогла ей разлюбить. Тоненького юноши, приехавшего к нам в чересчур длинной и просторной рясе, больше не было. Его место занял пухлый лысеющий ученый с близоруким прищуром. Увидев его, она забыла и любимого. Я спросил, не желает ли она вновь позвать отца Лорана в гости, и Виржини так замотала головой, словно я по глупости упомянул имя неприятного родственника, порочащего честь семьи.

1758

Надежда

Надежда пришла ко мне нежданно-негаданно.

Как-то раз я, занимаясь хозяйством, буквально на несколько минут забежал домой — мне надо было одобрить новую кормилицу для сына. Ее звали Манон, и она посмотрела на меня удивленным и смешливым взглядом — как будто прекрасно понимала нелепость мира, в котором она должна кормить грудью чужого ребенка, чтобы избавить его мать от необходимости делать это самой. А может, гримаса на ее лице была вызвана тем обстоятельством, что разговаривать ей пришлось с маркизом, пока маркиза равнодушно смотрела в окно.

Первыми в глаза мне бросились веснушки Манон. Затем — грудь, налитая молоком до такой степени, что чистая светло-коричневая рубашка туго ее обтянула. Лицо у девушки тоже было чистое, волосы соломенного цвета недавно вымыты. По всему было видно, что ей очень хотелось произвести хорошее впечатление. Но покоя мне не давала многозначительная улыбочка. Хитрая и чуть насмешливая. Будь она пряной травой, это был бы иссоп. Вино — местное белое с каменистой почвы над каменоломней. Манон заметила мой взгляд и опустила глаза, решив, что теперь ей точно несдобровать. Затем она присела в реверансе и махнула подолом юбки по пыльному полу.

Виржини чему-то хмурилась. На коленях у нее лежала раскрытая книга, но она не читала, только без конца теребила волосы на висках, отчего они растрепались. Такой она была уже несколько месяцев: черная как туча, которая вот-вот прольется дождем. Все обитатели замка, включая меня, ждали, и ждали, и ждали грозы, а та никак не начиналась.

— Пойдем со мной, — велел я Манон. — Возьми ребенка…

Она взяла Лорана и привычным движением усадила на бедро. Виржини смотрела на нас как дитя, наблюдающее за танцем осенних листьев по лужайке. Со смутным интересом, но без понимания, что движет листком.

— Моя жена больна, — пояснил я Манон, когда мы дошли до конца коридора. — Вы должны это понимать и не позволять Лорану шуметь в присутствии матери.

Девушка послушно кивнула. Когда мы спустились по лестнице и двинулись к выходу, Манон открыла рот — но вопрос рискнула задать только на улице.

— Роды были тяжелые, милорд? Простите, что спрашиваю…

Я вспомнил бледную повитуху и священника, который прибыл в замок и молча ждал под дверью задолго до того, как слуге удалось меня найти, — я рыбачил в дальнем ручье. Я вошел в спальню Виржини и обнаружил там покрытого синяками новорожденного. Его словно вырвали из лона моей жены и пинками запихали в угол.

— Простите еще раз. Я не должна…

— Она едва не умерла, — горестно проговорил я. — Он тоже.

Манон взглянула на ребенка, бодающего головкой ее бок.

— Он проголодался.

— Он всегда голоден.

Не спросив разрешения, она свернула с гравийной дорожки в сад-лабиринт. Мы разбили его, когда родился Жан-Пьер, и из года в год исправно подстригали тисовые кусты, пока они не превратились в сплошные стены с прямыми краями. Я знал дорогу наизусть, поскольку сам придумывал лабиринт, но позволил Манон забрести в тупик: там стояла скамейка для желающих передохнуть. Лоран к тому времени уже терся лицом об ее грудь и мусолил губами рубашку.

Кивнув на скамейку, я сказал:

— Покорми его.

Манон безропотно села и как ни в чем не бывало расстегнулась. Мне было видно лишь замолкшее дитя и небольшой участок розовой кожи. Я стоял и смотрел, как мой сын жадно пьет молоко. Спустя несколько минут он утолил голод, отвалился от груди и тут же проснулся. Манон провела кончиком пальца по его губам, он раскрыл рот и повел головой, пытаясь поймать палец, но вместо него нашел грудь. После кормления сосок стал цвета малины; опустошив грудь, Лоран снова откинул голову — как пьянчуга, вдоволь напившийся вина. Манон подняла его на плечо и слегка потрясла, чтобы он отрыгнул. Все это время она стыдливо прикрывала голую грудь рукой.

— Закончили?

— Он бы еще поел. Но мы можем и закончить, если пожелаете.

Поглядев на своего пьяного сына в руках Манон и нежные округлости ее грудей, я покачал головой. Она была молода, ее кожа сияла жизненной силой, мягкая и упругая, как спелый персик.

— Покорми еще.

Я сел рядом и наблюдал, как она спускает ребенка с плеча и обнажает вторую грудь. Лоран сосал уже не так жадно и в перерывах дремал. Его голова то и дело закатывалась, обнажая малиновый сосок. Припекало солнце, и в деревьях за лабиринтом пели зяблики. К нашим ногам, надеясь поживиться хлебными крошками, порхнула малиновка. Попрыгав кругами по земле и не найдя желаемого, она разочарованно улетела. Наконец Лоран насытился.

— Дай мне.

Я взял ребенка, положил его на плечо и, как она, слегка потряс: он отрыгнул воздух прямо мне в ухо. Платье у Манон все еще было расстегнуто: она потянулась к пуговицам, но я наклонился и остановил ее. Медленно и осторожно я отодвинул край рубашки, обнажив ту грудь, которую только что сосал Лоран. Сосок был малиновый, кружок вокруг него — лиловый. На самом кончике повисла капля молока: я поймал ее пальцем и поднес к губам. Затем поймал и вторую каплю.

— Орехи. Вы ели каштаны и какие-то фрукты.

— Я нашла в саду сливу… На земле.

— В следующий раз сорвите с дерева. А каштаны?

— Мама на обед готовила с ними суп.

Я запахнул ей платье.

— Хотите здесь работать?

Она кивнула.

— А где ваш собственный ребенок?

— Мама за ним присмотрит.

— Кто будет его кормить?

— Она и будет, мама то есть. У ней самой такой же младенец. По сиське на рот, как она говорит.

Манон покраснела от грубости собственных слов, но я махнул рукой, и она успокоилась.

Итак, дело было решено. Манон станет каждый день приходить в замок, кормить Лорана и убирать в детской. Я рассказал, что мне нужно: чтобы сын был доволен и сыт. Кормить его надо грудным молоком и овощными пюре — из овощей с обнесенного стеной огорода. Всю ответственность за его воспитание с моей жены необходимо снять. Манон отвечает непосредственно передо мной. Работать пусть начинает сегодня же, сейчас же.

Она вновь сделала реверанс и забрала у меня сына. Я велел Манон найти экономку и рассказать ей о нашей договоренности, затем послал за конюхом и приказал ему найти в деревне мать Манон и все ей объяснить.

1762

Смотритель зверинца

Прошло еще три или четыре года, и моя любовь к Виржини распалась на ветхие лохмотья: причиной тому были ее постоянные слезы и мой гнев на себя за собственную беспомощность, неспособность помочь ей или хотя бы понять причину ее горя. У нас была Элен — теперь уже восьмилетняя дочь, почти полная копия матери — и подрастал наследник. Мы полностью восстановили замок, и наши владения еще никогда не были так прекрасны. Посреди террасы журчал итальянский фонтан, по лужайке, раскрывая хвосты и гордо раздувая грудь, гуляли величественные павлины. Сам король со свитой приезжал в гости: за неделю они опустошили наши закрома и леса, а однажды прогнали кабана прямо по пшеничному полю, безнадежно испортив урожай. Чтобы задобрить крестьян, они щедро сыпали серебром.

Меня то и дело спрашивали, насколько серьезно больна Виржини.

Мой ответ — «Не знаю, но очень волнуюсь» — считали образцом такта и порядочности, не свойственным современным бракам. Ко времени отъезда Людовика я получил три предложения о дружбе от его придворных и несколько упоминаний о красивых дочерях. Его величество покинул мои владения с улыбкой на устах и полным животом — впрочем, куда полнее оказался живот юной крестьянки, которая девять месяцев спустя родила от него внебрачное дитя. Меня король сделал кавалером Большого креста ордена Святого Людовика, пообещав дать мне место в Тайном совете, когда таковое освободится, — если я того захочу.

Виржини выслушала новости с усталой улыбкой и ушла к себе — играть на арфе грустные мелодии. Впрочем, перед тем она успела предложить нам с Лораном съездить в Париж, дабы закрепить приятное впечатление, которое я произвел на короля.

— Можете взять с собой Манон, — сказала она.

— Разумеется, если я возьму Лорана, то возьму и ее.

В ответ она еще печальней улыбнулась и тихо закрыла дверь.

Неделю спустя мы уехали в Париж и по дороге остановились в замке герцога де Со. Шарлот тактично справился о здоровье сестры, понянчил Лорана и окинул Манон безразличным, почти невидящим взглядом. Если бы я спросил его мнение о кормилице, он бы ответил, что она женского пола и, вероятно, из крестьянской семьи — судя по широкому лицу. Едва ли Шарлот смог бы что-то добавить.

Вечером мы с ним пили коньяк на террасе, выходящей на озеро: Шарлот углубил его и расширил, чтобы сын, плавая на лодке, не сел случайно на мель.

— Расскажи, как она на самом деле?

Коньяк был выдержанный и почти коричневый, с ароматом айвы, инжира и, быть может, легким привкусом жасмина и лакрицы.

— Сам делаешь?

Шарлот кивнул — лицо у него было серьезное, а значит, он все-таки ждал от меня ответа. Я помолчал еще немного, вращая в бокале жидкость соломенного цвета, чтобы она в полной мере раскрыла свой аромат, затем сделал глоток и подержал на языке душистый напиток. Быть может, Шарлот понял, как мне тяжело; разумеется, он знал, что я любил его сестру больше жизни — и отчасти люблю до сих пор. Потому он позволил мне молча распробовать напиток. В конце концов я сказал ему правду. Все-таки мы были друзья.

— Она сидит у себя в комнате и почти не выходит. Немного читает, немного пишет, играет на арфе — Рамо и Куперена — и изредка гуляет в саду.

— Что-нибудь еще, маркиз?

— Она плачет.

Шарлот встал рядом со мной и положил мне на плечо тяжелую руку. Он всегда был самым крупным из нас — и в академии, и после. От возраста и хорошей жизни он раздобрел еще больше, так что бархатный фрак плотно обтянул мощную спину, а вырезанные спереди полы подчеркивали форму бедер. Охотничий конь, на котором он ездил в юности, теперь бы попросту его не вынес. Вероятно, мой теперешний конь тоже. Мы оба молча смотрели на озеро с безобразными грязными берегами и серебристой водой.

— А вы… — Шарлот помедлил, — …все еще муж и жена?

Мне было бы непросто вести такую беседу с любым шурином, а уж с Шарлотом, моим давним и близким другом, тем более. Я кивнул, затем усилием воли заставил себя пояснить:

— Иногда я прихожу в ее спальню. Сама она ко мне не ходит, и я за ней не посылаю. Но даже в постели мы холодны и вежливы, как незнакомцы. — В глазах у меня стояли слезы, и я точно знаю, что Шарлот это заметил: он неловко заерзал на месте. Мой друг не любил чрезмерного проявления чувств; вся семья де Со не любила. До сего дня — до того, как я заметил неловкость Шарлота, — я мог сказать то же самое про себя.

— Ты ведь знаешь, как я ее любил…

— Любил?

— И полюбил бы снова, если б нашел. Моей Виржини нигде нет. Мне осталась пустая оболочка — красивая, изящная и покорная, когда надо, но… ей интересны лишь книги, ноты, прогулки и слезы. Она играет Куперена мышам, которых приманивает хлебными крошками.

— У тебя кто-нибудь есть?

Я покачал головой.

— Что, ни одной любовницы? Какой-нибудь молодой и пылкой женушки мелкого дворянина? Любимой служанки? А что с этой девицей, которую ты взял с собой?..

Значит, он все-таки обратил внимание на Манон.

— Она воспитывает Лорана — и только.

— Заведи себе любовницу, Жан-Мари. Такая жизнь губительна для мужчины, ты заболеешь. Ну, так что ты забыл в Версале?

Он выслушал мою историю о визите короля и предложении Виржини отправиться вслед за ним.

— Ты хочешь получить придворный чин?

Этого я хотел меньше всего на свете. Отец Шарлота, прежний герцог, был из того поколения людей, которых Людовик XIV поселил у себя во дворце — еще в ту пору, когда дворяне были достаточно богаты, влиятельны и могущественны, чтобы плести козни и строить интриги. Король-Солнце растратил собственное состояние на вознаграждения, слуг и свиту. Я знал цифры. Около двух с половиной тысяч комнат, столько же окон, сотня лестниц, множество зеркал — столько доселе не видел ни один дворец. Придворные слетались на этот колоссальный горшок с медом, как мухи.

— Тогда зачем ты едешь? — вопросил Шарлот.

— Виржини…

— Она моя сестра. Но это не значит, что я не вижу ее недостатков. Муж похуже на твоем месте уже давно бы ее поколотил. А иной бы и вовсе отправил в лечебницу для душевнобольных или в монастырь. — Он вгляделся в мое лицо и понял, что о втором и третьем, если не о первом, я уже думал. — Я напишу письмо де Коссару, хотя оно вряд ли тебе понадобится. Но все же мы с тобой… — Шарлот умолк. — А ты хоть знаешь, что Жером теперь отвечает за распределение придворных чинов?

— Жером?!

— Да, он стал маркизом, как ты. Де Коссар де Салли. Благодаря жене у него появилось множество связей.

Как и у меня, подумал я. Шарлоту хватило учтивости не произнести это вслух.

— Он бы все равно выполнил любую твою просьбу. Но мне он кое-чем обязан, так что вреда не будет, если я напомню ему про должок. — Взгляд Шарлота ожесточился. — Он часто проигрывается в карты. Помногу. Если он предложит тебе партию, не соглашайся ни под каким предлогом.

Я кивнул и наутро покинул замок де Со. Сам я ехал верхом, а позади катилась карета с Лораном и Манон. Через трое суток прибыли в Версаль, проведя одну ночь на постоялом дворе, вторую в доме мэра небольшого городка, а третью — у дальней родственницы Виржини. Должен сказать, спокойней и удобней всего нам спалось на постоялом дворе.

Версаль был призван удивлять и восхищать; и восхищение, и удивление я испытал уже на подъезде ко дворцу, когда мы поднялись на пологий холм. За моей спиной остановилась карета.

— Подведи сюда Лорана.

Манон выбралась из экипажа, спустила мальчика и за руку подвела его к тому месту, где я спешился.

— Здесь живет король, — объяснил я сыну, — с придворными и слугами. Это самый большой дворец в Европе. А может, и во всем мире.

Он широко распахнутыми глазами уставился на огромный дворец с фасадом в стиле барокко и почти идеально круглым двором, усыпанным темными точками карет. Колоссальных размеров лужайку с двух сторон обрамляли широкие дорожки, ведущие к громадному фонтану на обширной и людной террасе. За ней начиналось фигурное озеро. Мы окинули взглядом его ближайший край, и я понял, что расстояние от фонтана до озера больше, чем расстояние от моего замка до деревни. Услышав крики диких животных и вспомнив про зверинец, я наконец осознал, что открылось моему взору.

Зоопарк, построенный королем для людей.

Это даже не тюрьма, нет. Заключенные по крайней мере знают, где находятся. Звери же, рожденные в зоопарке, не знают другой жизни, свобода им неведома и не нужна. Взглянув на великолепное здание всего раз, я понял, что ни за какие богатства и почести не соглашусь здесь жить. А вот взглянуть на кое-что я хотел.

Час спустя мы въехали во двор. Для этого нам пришлось в сопровождении драгунов преодолеть несколько заграждений, которые поднимались только после процедуры установления личности. Впереди нас ожидало еще одно. Безупречная тюрьма — множество сложных механизмов, призванных не держать пленников внутри, а не пускать никого снаружи! Наконец, в сопровождении двух драгунов по бокам и одного сержанта сзади, мы въехали во двор, раскинувшийся перед обширным фасадом. В глазах любого, кто смотрел на нас с холма, мы были лишь крошечными песчинками.

Дверь под тяжелой аркой открылась, и из нее вышел Жером с огромным брюхом и широченной улыбкой — сержант уставился на нее с разинутым от удивления ртом. Я еще не успел спешиться, а Жером уже схватил меня за шкирку, заключил в крепкие объятья и долго хлопал по спине, покуда я не вырвался из его медвежьей хватки.

— Это твой сын? — вопросил Жером.

Я кивнул.

В следующий миг Лорана подкинули в воздух, поймали и снова подкинули. Когда Жером наконец опустил мальчишку на землю, тот дрожал от восторга и не знал, плакать ему или смеяться.

— Вылитый ты!

— Да нет, больше похож на мать.

Жером покачал головой.

— Нет, выражение лица твое! И вообще он похож на тебя!

Сержант переводил взгляд с Жерома на меня и наверняка гадал, как встретили нас его драгуны — с должным почтением или нет. Я поблагодарил его за помощь, и он, отдав честь, с готовностью удалился.

— Какой ты теперь важный, — сказал я.

Мой школьный друг ухмыльнулся и пожал плечами.

— Мне доверены ключи от кладовки с медом, и только я имею право открывать горшки. Исключительно в интересах его величества, разумеется. Франции нужны деньги, и мои назначения помогают королю набивать кошелек. — Увидев мое удивленное лицо, Жером едва не расхохотался, но вовремя взял себя в руки. — Ты разве не знал, что за место при дворе надо платить? Что оно стоит больших денег?

Я покачал головой.

— Я думал, король раздает их в качестве поощрения.

— Сперва за поощрение надо заплатить.

— Королю?

— Его величеству, разумеется. Секретарю. Верховному распорядителю королевского двора. Мне… Наверное, есть и другие, все зависит от должности. Ты с какой целью приехал?

— Да просто так… Виржини предложила.

Его лицо напряглось, и я понял, что слухи о горе, болезни или безумии моей жены дошли и до Жерома.

— Давайте я покажу вам дворец. Что бы вы хотели увидеть?

— Львов, — громко заявил Лоран. — Я хочу львов!

Манон села рядом с ним на корточки и что-то тихо произнесла. Когда она встала, Лоран с серьезным видом кусал нижнюю губу. Повернувшись к Жерому, он низко поклонился и вежливо сказал:

— Если вас не затруднит, покажите, пожалуйста, львов.

По тому, как старательно сын произнес эти слова, я понял, что он повторяет за Манон.

Жером ответил поклоном.

Две проходившие мимо женщины обернулись посмотреть, с чего это управляющий королевского двора кланяется мальчишке. Одна с трудом сдержала смешок, а вторая улыбнулась, поймала мой взгляд и вновь одарила меня улыбкой, но уже совсем иной. Она проплыла мимо — как корабль от сильного ветра проплывает мимо пристани, — и стала ждать, когда Жером нас представит.

Я поклонился, она присела в реверансе.

— Львы, — твердо проговорил Жером, — мы идем смотреть львов.

Если дворец был людским зоопарком, то Версальский зверинец был городом для животных; в него вели огромные ворота, а дорожки лучами расходились от центрального двухэтажного павильона. Дома для зверей представляли собой кирпичные вольеры: с трех сторон сплошные стены, а с одной, выходящей на павильон, — железные прутья. Для волков здесь разбили лесные угодья, страусов разместили в вольере с голой землей. Во многих клетках содержались экзотические птицы с подрезанными крыльями.

— Только не говори…

— Что?

Я взглянул на Жерома, который едва ли не с грустью разглядывал полянку с усталыми фламинго. Ответить он не успел: к нам подошел сторож в парадной форме. Завидев Жерома, он низко поклонился.

— Милорд, я понятия не имел, что вы к нам зайдете.

— Мы пришли взглянуть на львов. Верней, не мы, а он. — Жером взъерошил волосы Лорана — вообще-то мой сын терпеть этого не мог, но сейчас заулыбался.

— Да-да, конечно.

Нас провели сквозь толпу придворных, наблюдающих за купанием слона. Все они низко поклонились Жерому — и мне. Видимо, дружба с Жеромом здесь много значила. Последнее время я все чаще видел этот танец вежливости и обмана: поклоны, реверансы и слова, единственная цель которых — уйти от прямого ответа и скрыть ложь. Не подумав, я сказал об этом Жерому, поскольку в академии привык делиться с ним любыми соображениями. Он остановился.

— Послушай меня, деревенская мышка, — сказал он, — тебе следует бояться городских котов.

Я покраснел, потому что в его словах была доля истины. Жизнь в замке д’Ому разнежила меня, я перестал выносить толпу, шум, толкотню, вонь… Жером всего этого уже не замечал.

— Ха, думаешь, тут воняет? Подожди, мы еще не были во дворце. По сравнению с духом, который стоит в коридорах, здесь у нас просто весенний сад. Чтобы не выходить на улицу под дождь, мужчины мочатся прямо на стены, женщины — в шкафах. А собачки, эти бесконечные крошечные собачки гадят всюду. — Он заметил на моем лице брезгливое выражение и улыбнулся. — Позже сам все увидишь.

Лорану очень понравились львы. Как я и думал.

У его величества было пять львов — крупнейшая коллекция в Европе. Величественный самец праздно возлежал посреди вольера, а вокруг медленно ходили его жены, время от времени рыча и скаля зубы друг на друга. Львят пока не было, но смотритель не терял надежды. После львов Лорану показали носорога и муравьеда. Последнего из львов Людовику подарил алжирский бей, носорога — какой-то африканский царь. Волки приехали из России, но были уже праправнуками первых.

— А здесь у нас тигры, — сказал смотритель.

По его тону я понял, что с тиграми не все ладно. Жером, разумеется, ничего не заметил. Он всегда обладал даром не обращать внимания на неприятное, пока оно не оказывалось прямо у него под носом. Завидный талант для человека, живущего в Версале. Заглянув в вольер, Лоран наморщил носик и робко посмотрел на нас.

— Что случилось?

Огромная тигрица лежала в углу и облизывала переднюю лапу, изъязвленную почти до кости. Рядом в соломе возился уже довольно крупный тигренок: в конце концов он врезался в миску с водой и опрокинул ее.

— Она умирает, — сказал смотритель.

У Лорана задрожала нижняя губа.

— Напрасно ты ему это показал! — рявкнул Жером. — Разве у нас нет зрелищ повеселее?

— Милорд… — Смотритель виновато поклонился, затем помедлил и все же рискнул задать вопрос: — Милорд, что мне с ней делать? — Он указал на больного зверя.

— Пусть умирает.

— Это может занять несколько месяцев, милорд. А сын дофина…

— При чем тут его высочество?

— Ему больно смотреть на страдания тигрицы, милорд. Он даже перестал к нам приходить…

Сын дофина был робкий мальчик семи или восьми лет, чувствительный и плаксивый. С ним стали носиться только потому, что его старший брат в прошлом году упал с лошади-качалки, заболел и умер. Хотя дофину было едва за тридцать, он уже страдал от чахотки. Внезапно юный Людовик оказался следующим по очереди наследником королевского престола, а до тех пор никто не обращал на него внимания.

Жером забеспокоился.

— А тигренок? — спросил я. — Что не так с тигренком?

— Это тигрица, и она слепа, милорд. Практически слепа. Она приехала к нам еще в утробе матери, и тяжелая поездка не прошла даром для обеих.

Тигрицу королю подарил индийский принц, которому мы то угрожали, то сулили золотые горы. Сам принц уже умер — с помощью англичан его сверг племянник, — а его дар остался, столь же несчастный, засиженный мухами и никчемный, как и память о нем.

— Поступайте, как сочтете нужным, — распорядился Жером.

Все кроме Лорана поняли, что животным только что вынесли смертный приговор. Я представил себе несчастного зверя под мушкетным огнем солдат, которые побоялись подойти ближе и застрелить тигрицу единственным выстрелом в голову. Буду честен: я вступился за нее не только из-за сына. Мне хотелось отведать тигриного мяса — здесь трупы все равно закопали бы в землю.

— Нет, — сказал я. — Перешлите зверя мне… Впрочем, нет, я сам заберу. Обоих. — Я говорил и одновременно соображал, как лучше поступить. — Жером, скажи его юному высочеству, что тигрица и тигренок уехали жить в деревню, где чистый воздух поможет им поправиться. Когда она состарится, я напишу ему про их счастливую жизнь.

— Жан-Мари…

— А что? Места у меня полно, сады обнесены стенами. Им будет спокойно и привольно в моем имении. Слепота не позволит тигренку расхаживать где вздумается.

— Ты серьезно?

Я кивнул. Лоран улыбался — видимо, его обрадовала мысль о том, что у нас дома поселятся настоящие тигры. Манон смотрела на меня странно. Я вопросительно поднял брови, приглашая ее высказаться. Она помедлила, взглянула на Жерома и молвила:

— То есть тигры поедут в одной карете с нами?

Жером расхохотался, но я-то понял, что на уме у нее совсем другое. Позже надо будет выяснить, что. Лоран подергал меня за руку:

— В карете, пусть они едут в карете!

— Вы все не поместитесь, — нашелся Жером. — Тигрице понадобится отдельная карета. Мы вам ее дадим. — Он повернулся к смотрителю и сказал: — У нас ведь должно быть что-то вроде клетки на колесах?

Тот убежал искать подходящее транспортное средство.

— Покажи наследнику львов еще разок. — Сообразив, что Жером имеет в виду Лорана, Манон получила мое разрешение, и они ушли, оставив меня наедине с другом. — Ты прямо не перестаешь меня удивлять.

Я не понял, чем именно удивил Жерома, но на его лице по-прежнему играла улыбка. В следующий миг он с такой силой хлопнул меня по плечу, что я качнулся вперед и вынужден был схватиться за прутья вольера. Тигрица зарычала, а ее детеныш лишь слепо огляделся по сторонам.

«Felis tigris» — гласила надпись на табличке, кошка-тигр.

— Которая из них Фелис? — засмеялся Жером, давая понять, что пошутил и, конечно, знает латинское название зверя. Но мне понравилось, как это звучит, и я решил назвать зверей соответственно: Фелис — мать и Тигрис — детеныша.

— Главный смотритель зверинца… Как я сам не додумался! Ты даже не представляешь, как тяжело придумывать новые должности. — Он умолк. — Или сделать тебя главным смотрителем садов? Смотрителем королевского лабиринта? Надо еще подумать, наверняка есть интересные и незанятые должности. Война с англичанами нас погубит! Сколько ты готов заплатить?

Я удивленно посмотрел на него.

— За придворный чин главного смотрителя зверинца? Не волнуйся, никаких обязанностей у тебя не будет, ты можешь даже тут не жить, пока король не потребует…

— Жером, я ничего не могу заплатить.

Он нахмурился. Точно так же он хмурился в академии: словно черная туча внезапно омрачила его лицо — теперь она должна была либо разразиться грозой, либо так же быстро улететь. На сей раз туча улетела. Он обдумал мое положение: замок я получил лишь благодаря щедрости и заботе прежнего герцога де Со, отца Виржини. Оброк покрывает расходы на лошадей, книги и небольшие произведения искусства. Сегодня я мог наконец купить себе фарфоровый сервис, о котором мечтал уже пять лет. Такая сумма едва ли заинтересовала бы управляющего королевского двора, а если бы и заинтересовала, сервис мне хотелось куда больше. Но и тигров мне тоже хотелось. Видимо, Жером прочел это в моих глазах: он вздохнул и принялся кусать ноготь.

— Допустим, должность будет приносить тебе доход в семь с половиной тысяч ливр… Нет, буду щедр: десять тысяч. Скажем, в течение десяти лет ты будешь отказываться от этого дохода…

— Ты станешь мне платить, но я не возьму денег?..

Жером радостно кивнул.

— А что, отлично придумано! И это задаст планку для остальных подобных должностей, что всегда полезно. — Он крепко пожал мою руку в знак заключения этой престранной сделки. Как и раньше, его хватка была подобна медвежьей.

Я провел в Версале только одну ночь — в гостевой комнате, которую мне выделили по приказу Жерома. Покои были великолепные, но пыльные и пропахшие мочой — внизу располагалась цветочная клумба, которой все пользовались вместо туалета. Тем вечером я увидел немало ягодиц, как мужских, так и женских: их быстро оголяли, подтирали и снова прятали. Понятия не имею, где спали Манон с Лораном, но не в моем коридоре. За все свое пребывание в Версале я отведал бриошь со сливками, заливное из куриной грудки и свиную корейку на ужин — запеченную в слоеном тесте и поданную вместе с яблочным пюре, приправленным гвоздикой. Бриошь таяла на языке, курица была свежая и безупречно порезанная, а свинину в тесте столь чудовищно передержали в печи, что я даже не поверил своим первым ощущениям и попробовал блюдо еще раз. У всей еды была какая-то неуловимая кислинка. А может, эту кислинку придавало блюдам мое собственное отношение ко дворцу и его обитателям? Я хотел было спросить мнение Жерома о свинине, которую он запихивал в рот и глотал, почти не жуя, но вовремя понял, что ничего нового не узнаю. Через час он уже забудет, что ел на ужин, — свинину или баранину.

Наутро меня представили сыну дофина — как человека, который подарит больной тигрице новый дом и счастливую жизнь. Мальчик беспокойно глянул на меня, затем на свою бабушку, снова на меня и наконец отважился улыбнуться. Королева — круглолицая полячка — от удивления тоже заулыбалась. Придворные и слуги провожали меня поклонами.

Чтобы отметить должность главного смотрителя королевского зверинца, я заказал в Английской Ост —

Индской компании фарфоровый сервиз из двухсот предметов и в качестве аванса внес агенту половину суммы. Ободок тарелок должен был украшать герб д’Ому, а основную часть — изображение льва, тигра, слона, носорога или жирафа. Расписать посуду взялись местные художники — по гравюрам, которые я приложил к заказу.

Сервиз везли больше года. Фелис и ее тигренок прибыли куда раньше — уже через неделю. Виржини пришла в ужас, Элен тоже оробела, зато Лоран был в восторге от моих зверей. Он называл Фелис «старой кошкой», а Тигрис — «маленькой», помогал перевязывать раны первой и все время гладил вторую. Я им очень гордился.

1763

Виржини

Фарфоровый сервиз с гербом д’Ому прибыл спустя год с небольшим. Как мне сказали, сначала его везли на китайской барже, на лодке по реке и на спинах крестьян по крутым горам, затем снова на лодках и баржах, покуда наконец не доставили на океанский берег и не погрузили на судно английского торговца. Так сервиз попал в Бристоль, откуда по распоряжению Эмиля на французском люгере был доставлен в Бордо, а уж оттуда я забрал его сам. В эту поездку я взял с собой Лорана — посмотреть на корабли, — и Манон, чтобы за ним присматривать. Три из двухсот предметов разбились в дороге.

Я заплатил капитану корабля за доставку моего груза из Англии и заехал в банк, чтобы перевести оставшуюся половину суммы лондонскому агенту английской Ост-Индской компании. Затем китайские коробки погрузили на мои собственные телеги — выстланные толстым слоем соломы, — и отправили в замок д’Ому. Три тарелки и три чашки я оставил нам на ужин: мы ели в номере гостиницы на последнем этаже, который я снял целиком, приехав с утра пораньше и попросив хозяина никаких постояльцев не принимать, а имеющихся — выселить. Я боялся, что мэр Бордо или губернатор провинции прослышат о моем визите и зазовут в гости. У меня не было ни малейшего желания гостить у них, у епископа или еще какого-нибудь местного сановника. Хозяин постоялого двора подозрительно осмотрел мою позолоченную карету с ярким гербом на двери, но все же внял моей просьбе, закрыл ворота и строго велел слугам помалкивать.

Днем его жена согласилась посидеть с Лораном, я поехал смотреть, как разгружают мой фарфор, а Манон отправилась на рынок, откуда принесла бри, свежий хлеб и кусок несоленого масла, завернутый в муслиновый лоскут, в котором его достали из маслобойки. Вечером мы втроем сели ужинать за дубовый стол, что стоял в моих покоях. Он немного качался, но Манон запихнула под самую короткую ногу свернутый муслиновый лоскут от масла: из пыльного и засиженного мухами зеркала за ней наблюдало ее собственное мутное отражение.

— Ложись спать, — велел я Лорану.

Он оторвался от хлеба и уже хотел возразить, но едва не клюнул носом стол. Улыбнувшись, Манон взяла его на руки и отнесла в соседнюю комнату. Я слышал их болтовню, а потом все затихло: сын встал на колени у кровати и молился. Через несколько минут Манон вернулась — на ее лице по-прежнему сияла улыбка, — и послушно села рядом (я жестом указал ей на стул).

— Я бы тоже хотела лечь спать, милорд. Если я вам больше не нужна.

За несколько лет, проведенных в моем замке, ее тело слегка раздалось, кожа стала еще лучше, а волосы почти всегда были чисто вымыты. На грудь ей упало несколько хлебных крошек, и она густо покраснела, когда я их стряхнул. Во рту у меня еще оставался привкус сливочного масла, и я вдруг ощутил томление в паху, когда память соотнесла этот вкус со вкусом ее грудного молока. Я потянулся к пуговицам на ее платье. Манон молчала. Быть может, она с самого начала знала, к чему все идет. Мне даже пришло в голову, что ее непринужденная дружеская манера была напускной, и Манон тайком подталкивала меня именно к этому. Впрочем, нет, наша дружба была искренней — иначе бы я давно заманил ее в постель. Все обитатели замка д’Ому и так считали нас любовниками.

Моя жена, разумеется, тоже.

— Милорд?..

— Жан-Мари. Когда мы одни, называй меня по имени.

Она улыбнулась, и в ее глазах вспыхнул огонек. Смешливая, подумал я и вспомнил ее улыбочку в день нашего знакомства. Но теперь в глазах Манон горела не только насмешка. Ее тронули мои слова, а меня тронула ее отзывчивость. Мы — животные, я прекрасно это знаю и не тешу себя иллюзиями. Запертые в клетках своих жизней, как звери в королевском зоопарке. Однако взгляд Манон позволил мне на секунду предположить, что мы — нечто большее.

— Прошу, милорд…

Она закачала головой, но к тому времени я уже начал расстегивать пуговицы и не остановился, пока не обнажил тяжелые груди. Ласково разведя в стороны ее ноги, я встал перед ней на колени и присосался к груди. Сосок у меня во рту из клубничного превратился в малиновый, однако желанного вкуса я не ощутил, только пот и мыло. Потянувшись к столу, я взял кусочек бри, размазал его по соску и вновь пососал. Вкус получился почти как в тот день, когда я слизал с пальца ее грудное молоко.

Манон улыбнулась, сообразив, что я делаю.

Знаете, что говорят крестьяне? Если ты не можешь понять, почему из плодов соседних виноградников получается такое разное вино, засунь один палец бабе в передок, а второй — в задок, потом оближи оба и перестань задавать глупые вопросы… Мои пальцы в тот вечер побывали на обоих виноградниках. Спереди Манон напоминала анчоусы — соленые и восхитительно пикантные. Сзади она была горькая, как шоколад, и почему-то пахла табаком. Я забрался языком и туда, и сюда: сперва она вздрогнула от наслаждения, а потом захихикала от стыда.

— Милорд, прошу вас…

— Называй меня Жан-Мари.

Наверное, с моей стороны было несправедливо ждать, что Манон сразу приноровится называть меня по имени — да еще лежа животом на столе с задранной юбкой.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она.

Я замер, обдумывая вопрос. Манон всегда мне нравилась. Однако в ее вопросе таилось нечто еще. Я мог бы получить ее давным-давно, как только она начала работать в замке. Ни одна служанка не стала бы мне противиться. Я знавал мужчин, которые на моем месте поимели бы всех.

— С первой минуты, — ответил я.

У Манон была своя кровать в комнате Лорана, но я подхватил ее на руки и понес к себе. На прочном дубовом каркасе кровати лежал матрас, набитый конским волосом, — не сомневаюсь, он был свидетелем изрядного количества совокуплений, однако едва ли столь же страстных. Прежде чем начать, я содрал с Манон юбку и поставил ее голышом в центре спальни, где при свете свечи внимательно осмотрел ее тело. Такое молодое, такое безупречное. Наконец я опустил свечу на пол, погрузил два пальца в ее промежность, вынул и облизнул. Затем поймал ее пальцы и хотел попробовать их, но она вырвала руку, взяла мою, сама засунула ее между ног и зажала бедрами. Столько лет прошло, а я до сих пор помню вкус ее сосков, крепкий насыщенный аромат ее промежности и хлебную сладость дыхания, когда я резко вошел в нее и услышал, как она охнула.

— Милорд, если я забеременею…

— Я признаю ребенка.

Я скакал на Манон, входя все глубже и безмерно наслаждаясь этим ощущением. Ее жаркая плоть сводила с ума и кружила голову. Спустя несколько мгновений Манон крепко обхватила меня ногами, прижалась и неистово завертела бедрами, вонзив ногти мне в спину и не отпуская до самой последней секунды.

Настал мой черед: я взял Манон за руки, задрал их наверх, прижал к постели и несколько минут объезжал ее, после чего кончил так свирепо и отчаянно, как не кончал даже в юности. Она позволила мне несколько минут полежать на ней, а потом заерзала, словно намекая, что хочет спать. Уснула Манон спиной ко мне, прижавшись ягодицами к моим бедрам и напоследок предупредив, чтобы я не баловал. На рассвете я спросил ее про дочку, которую она отдала на попечение матери, начав работать в замке.

— Той же зимой она умерла, — ответила Манон.

Последнее звено, связывавшее ее с прежней жизнью, погибло от лихорадки и теперь лежало под землей на деревенском погосте. Мне стало стыдно, что я узнал об этом лишь теперь. Услышав мои извинения, Манон взвилась: «Ну что ты, разве тебе пристало задавать такие вопросы!» Потом она еще час дремала в моих объятьях, мягкая и нежная, а в голове у меня все звучал ее язвительный упрек.

Тогда я этого не понял, но за одну ночь Манон сделала меня другим человеком.

Стал я лучше или просто изменился — трудно сказать. Даже сегодня я не в состоянии оценить перемены. Я был слишком опьянен сладостью ее тела и справедливым, на мой взгляд, упреком, поэтому сосредоточиться мог лишь на механизме полного преображения своей личности, которое планировал осуществить в ближайшие годы. Я был подобен архитектору, который вздумал перестроить имеющийся мост, не спросив, кому и зачем это нужно… Прямота и честность Манон были мне по душе. Мне нравилось, как она смотрит мне прямо в глаза и говорит, что думает. С ней можно было беседовать без обиняков — а я так отвык от этого за годы семейной жизни. Первая ночь с Манон словно скинула с нее покров и позволила мне впервые по-настоящему увидеть другого человека — увидеть незамутненным, почти звериным взглядом, который большинство людей обычно прячут.

По возвращении я приказал очистить от ила местную застоявшуюся речушку — из-за ее ядовитого духа заболела и умерла дочь Манон. Я расширил дороги от замка к деревне и от деревни к ближайшему городу. Выдал городу разрешение дважды в месяц устраивать собственный базар, выписал лицензии на несколько новых мельниц и снизил оброк за использование моей мельницы и хлебных печей. Позволил собирать в лесу грибы и хворост, оставив за собой право на кабанов и оленей — когда же крестьяне стали охотиться и на них, я прощал им это, лишь бы они не били крупных зверей демонстративно и мне назло. В Нормандии тем летом было много восстаний и беспорядков, распространившихся на юг до самого Бордо. Однако имение д’Ому они не затронули.

В моей семейной жизни дела обстояли куда хуже.

Виржини невзлюбила моего тигренка и пыталась запретить Лорану с ним играть; он же попросту не обращал внимания на ее запреты. Она разрыдалась, когда из Версаля в замок привезли телегу с полудюжиной розовых фламинго — они и так водились в наших краях, но жизнь при королевском дворе не пошла им на пользу. Уже через месяц их оперение утратило мертвенную бледность и порозовело, а сами птицы больше не походили на изъеденные молью реликвии, которые спустили с чердака и выставили всем на обозрение. Четверо выжили, а остальных я съел, приготовив их языки по древнеримскому рецепту из корпуса Апиция. Жир, похожий на гусиный, я слил в миску, позволил ему застыть и приберег для особого случая.

Виржини ясно дала понять, что дороги, плотины и благоустройство владений ее нимало не интересует, экзотические животные тоже, а моя стряпня — и подавно. Когда я начал рассказывать об изменениях, которые я внес в рецепт из книги Апиция, она вскочила и презрительно бросила:

— Когда ты наконец поймешь, что мне безразличны все твои интересы!

Фламинго я, однако, приготовил.

Как приготовить язык фламинго

Сразу нужно оговориться: язык у этих птиц весьма жирный и находится в глубокой впадине посередине нижней части тяжелого клюва. Именно своей мясис тостью он и привлекает поваров.

На одну порцию взять один язык. Хорошенько поскрести языки смесью из равных частей соли, воды и белого виноградного уксуса. Замочить их на ночь в воде, затем эту воду слить, налить свежую и по меньшей мере час варить в ней мясо. Остудить и осторожно снять кожу. Порезать каждый язык по диагонали на кусочки толщиной в палец и обжарить на свежем сливочном масле и сильном огне. Подать с заранее приготовленным соусом из лука-порея и фиников, приправленным кориандром, мятой, тмином, молотым черным перцем и хорошим виноградным уксусом. (Количество зависит от числа языков, но на один язык необходимо взять по меньшей мере восемь фиников. Порей при желании можно заменить репчатым луком.) Можно приготовить язык немного иначе. На плоской сковороде до прозрачности обжарить красный лук (по одному на каждого гостя) с тмином, имбирем, шафраном, черным перцем и небольшим количеством молотого чили. Добавить порезанный кубиками язык и хорошенько обжарить все вместе, добавив по три мелко порезанных помидора на каждый язык и большой винный бокал воды. Теперь добавить по двенадцать фиников и восемь сушеных абрикосов на гостя и не меньше часа тушить на очень слабом огне. Подать по-индийски, то есть на рисе. На вкус как курятина.

После этой трапезы моя супруга окончательно ушла в себя и превратилась в блеклый призрак прежней Виржини — хотя и прежняя Виржини уже была призраком девушки, в которую я когда-то влюбился. Встревоженный не на шутку, я написал письмо Шарлоту, тот в свою очередь написал сестре и получил в ответ вежливую и равнодушную отписку. В следующем письме Шарлот привел мне несколько цитат из ее послания:

«Жизнь идет своим чередом. В свободное от стряпни и записывания рецептов время Жан-Мари трудится не покладая рук на благо других людей, Лоран растет…» Виржини лишь немного оживилась, когда писала об Элен: та превратилась в настоящую красавицу, оставаясь при этом умной, трудолюбивой и прилежной. Жена надеялась, что впереди у Элен счастливая жизнь, — и Шарлот, и я разглядели в этой строчке намек на собственное несчастье. А дальше случилось то, что ничуть не удивило Шарлота и очень помогло мне. Дурная молва его стараниями вскоре зачахла на корню. Его приезд, поддержка и заверения в вечной дружбе помогли мне сберечь доброе имя.

Однажды воскресным днем, посетив церковь и перекусив в одиночестве у себя в спальне, Виржини отправилась читать стихи на скамейку у озера, куда Тигрис не пускали. Она не любила Тигрис и с порицанием отнеслась к моим чрезмерным хлопотам в связи с похоронами Фелис — матери тигренка. У меня, разумеется, были на то причины. Повара привыкли к моим кулинарным странностям и не придали никакого значения тому, что я надолго удалился в самую маленькую кухню готовить соус. На самом деле меня интересовал не соус, а то, что с ним подают. Тигриное мясо оказалось жилистым и кислым — по крайней мере мясо этой тигрицы. Однако с жареным луком, куркумой и черным перцем его вполне можно было съесть. Специи, как вы понимаете, я выбрал под цвет ее шкуре.

Быть может, в тот день Виржини действительно читала стихи. Не знаю, когда она забрала из детской Лорана. Манон вдруг сказала мне, что отправила его спать, а потом он исчез. Наверное, уже тогда я все понял. Первым делом я отправился к скамейке у озера. Я пошел один, велев Манон искать Лорана в замке — без шума, чтобы не всполошить слуг. При необходимости мы еще успеем сообщить им о случившемся. Уже на полпути к озеру я увидел на его поверхности белое пятно. Я побежал — а кто бы на моем месте не побежал, признав в белом пятне платье жены? Лорана нигде не было.

— Я здесь, пап! — откликнулся он на мой зов.

Когда я подбежал, он уже встал на ноги, а до того сидел с другой стороны букового дерева и ел орешки — земля вокруг была усыпана скорлупками.

— Ты же должен был спать!..

— Но мама сказала… — выдавил он, чуть не плача.

Я подхватил сына на руки и понес через сад к каменным ступеням замка, отворачивая его голову от озера. На вершине лестницы, опираясь на перила, нас уже ждала Манон. Видимо, по моему взгляду она сразу все поняла, потому что без слов взяла у меня Лорана и понесла в дом. Я слышал ее непринужденную болтовню, пока они шли по коридору и главной лестнице наверх, в детскую.

Виржини лежала на поверхности воды лицом вниз, руки безвольно колыхались по бокам, голова покачивалась на мелких волнах. Одна нога была босая. Позже я нашел туфлю на берегу озера, куда вытащил труп жены — поразительно тяжелый от набравшего воды платья. Я как мог отгонял страшные мысли, но они все равно пробрались в голову: какое счастье, что Лоран остался жив. Быть может, в последний миг она сжалилась над ребенком…

или просто хотела, чтобы он был рядом в последние минуты, хотела попрощаться. Пока я нес его к замку, Лоран сказал, что мама велела ждать ее за деревом.

Она знала, что делает.

Небольшое озерцо в конце парка предназначалось исключительно для членов семьи: здесь мы могли при желании уединиться от слуг. Раньше это было одно из любимых мест Виржини. На небе жарко светило солнце, день только начинался, и мне в голову вдруг пришла безрассудная мысль. Виржини верила в Бога, и если Церковь узнает, что она покончила с собой, ее откажутся хоронить в освященной земле. Ради нее, ради Элен и Лорана…

Сняв башмаки и чулки, я скользнул в воду и принялся расстегивать ее платье. Руки у меня дрожали, пуговицы то и дело выскальзывали из пальцев, но в конце концов я сумел это сделать. Нижнюю сорочку снять оказалось нетрудно. Материнство никак не сказалось на теле Виржини, бедра не стали шире или уже прежнего. Она покачивалась на крошечных волнах: ноги застряли на отмели у самого берега, а бедра, спина и плечи свободно плавали в воде. Виржини пришла на озеро с распущенными волосами, и теперь они раскинулись по воде, точно она лежала на подушке. Чувствуя подступающие слезы, я стал гадать, виноват ли я в смерти жены. Нет, подумаю об этом позже, сейчас надо поторопиться.

Оставив Виржини у берега, я взял ее платье и как можно аккуратней отжал, боясь, что от первого же неловкого движения оно лопнет по швам. Швы выдержали, и когда я стал встряхивать платье, чтобы разгладить складки, оно уже было почти сухое. Я развесил его на ветвях кустарника, как делал однажды много лет назад на речном берегу. Затем отжал нижнюю сорочку и, повесив ее рядом, пошел отмывать от грязи туфли. Наш последний час мы провели так: я сидел на скамейке, где должна была сидеть моя жена, а она колыхалась в воде, в тени, пока ее одежда сохла на солнце. Озеро не только прятало ее тело от случайных взглядов; вода охлаждала его и не позволяла начаться процессу разложения. Один раз я перевернул труп, зная, что кровь может скопиться внизу, и подивился собственному хладнокровию. От первых слез уже не осталось и следа: больше всего я волновался за то, как долго будет сохнуть одежда.

Белье, платье и туфли высохли к середине дня; я вытащил Виржини из воды и положил в тени кустарника, на котором сушилась одежда. Нажимая руками на грудь, я выгнал из легких большую часть воды, затем неумело обрядил тело: сперва натянул через голову белье, затем застегнул на спине платье. Туфли удалось отмыть почти полностью; слуги не заметят, что одна побывала в воде, а вторая — в иле на берегу озера. Я отжал волосы и растер их подкладкой собственного фрака, а затем причесал пальцами, как делал когда-то в юности. Затем я усадил жену на скамейку, положил ей на колени раскрытую книгу и придавил страницы одной рукой. Тут меня вновь одолела грусть. К такой Виржини я давно привык: сидящей в одиночестве на скамейке в саду. Слезы покатились по щекам, и я встал на колени рядом с женой, уткнувшись в ее платье.

В таком виде нас нашли Манон, Лоран и Шарлот с семьей.

Герцог прибыл неожиданно, встревоженный равнодушным ответом сестры и моим — полным горечи. Жена и сын Шарлота тоже приехали. Мальчики вели на поводке Тигрис. Она была уже большая для таких развлечений, но слепота сделала ее более покладистой, чем задумала природа. Дети весело улыбались, пока Шарлот не остановился как вкопанный и не велел им возвращаться в замок. Манон бросила на меня единственный взгляд, увидела мои слезы, увидела рядом неподвижную Виржини и сразу сказала, что отведет детей домой. Лизетт, заметив предостерегающий взгляд Шарлота, тоже решила вернуться.

— Когда? — спросил он, как только мы остались одни.

— Только что. Я думал, она спит…

Он взглянул на сестру — глаза закрыты, рука лежит на раскрытых страницах зачитанной книги, — и печально улыбнулся. Мы оба знали, о чем он подумал: такой счастливой он не видел Виржини уже лет пять. Смерть Жан-Пьера подкосила ее, а рождение Лорана почти убило. Но это не совсем так. В конечном итоге убило ее озеро — и знал об этом лишь я.

— Я буду с тобой, дождусь похорон.

Шарлот взял меня за руку, словно хотел пожать, но несколько секунд просто держал ее в своей. Годы придали его лицу серьезность, о которой в юности никто и не догадывался. Каким-то чудом он превратился из дикаря — опасного и очаровательного — в примерного дворянина, куда более достойного члена высшего общества, нежели придворные распутники и щеголи, что за последние годы втянули короля и страну в череду губительных войн. Дружба с Шарлотом могла решить судьбу человека. Заглянув в его глаза, я понял, что мы — друзья навек. Какие бы сомнения он ни испытывал по поводу нашего с Виржини брака (если вообще испытывал), теперь от них не осталось и следа. Он еще раз стиснул мою руку и наконец отпустил.

— Хочешь, я побуду с ней, пока ты пошлешь за слугами?

Я покачал головой.

— Ступай лучше ты. Я хочу еще побыть с ней наедине.

Шарлот с жалостью глянул на меня, отвернулся и, уронив голову, пошел прочь из сада, который мы с Виржини разбили в молодости — когда еще не понимали, сколь мы молоды, и не знали ничего, кроме счастья. Я встал рядом с ней на колени и, презрев собственные принципы — отдавать дань религиозным обрядам лишь на людях, — закрыл глаза и стал молиться. Открыв их, я уставился на заросли кустарника на другом берегу, среди которых мелькнуло белое платье. Элен. Сколько она там простояла, я не знаю и по сей день.

1763

Похороны

Мне говорили, что Франсуа Куперена нельзя в полной мере считать наследником Жан-Филиппа Рамо, однако, поскольку они оба были французы и оба писали музыку для арфы, люди почему-то всегда упоминают их вместе. Виржини и вовсе говорила о них так, словно они были родные братья: Рамо — старший и более серьезный, а Куперен — младший и слегка взбалмошный, хотя последний умер в год моего поступления в академию, а первый — еще до рождения самой Виржини.

В Бордо я нанял музыкантов, которые якобы не раз играли в Версале и плату за свои услуги взымали соответствующую. В день похорон они исполняли музыку обоих любимых композиторов Виржини, женщины улыбались мне сквозь слезы, а мужчины отводили меня в сторону и говорили, как тронуты моей заботой о покойной жене.

Один только Шарлот ворчал, что терпеть не может это глупое дзыньканье; впрочем, мне все было простительно, ведь я лишь хотел почтить память супруги. Подошел Эмиль: сказал, что помнит эту музыку в исполнении самой Виржини. Не сомневаюсь, что так оно и было.

«Превыше всего способности и ум, а не родословная».

Пожалуй, из уст такого человека, как Эмиль Дюра, эти слова звучали безобидно. Его дед и отец были адвокатами, он сам стал адвокатом… Если бы мне захотелось съязвить, я бы сказал, что с его родословной все ясно: в крови у него закон. Со временем он даже сможет заслужить дворянский чин, став членом высшего суда или парламента, — если не он, так уж его потомки.

Однако я лишь кивнул. Мы хоронили Виржини, и я составлял список гостей, которые останутся ночевать в замке. В церковь пришло очень много скорбящих — по закону свадьбы и похороны открыты для всех желающих; на поминки в замок явилось уже куда меньше людей, но толпа все равно получилась изрядная. Эмилю, разумеется, надо было предложить ночлег. Он был моим самым давним другом и знал Виржини с юных лет. Если наши пути и разошлись, то лишь потому, что мы сами выбрали разные дороги.

Эмиль стал важным человеком. Представителем местного собрания и успешным адвокатом. Я знал, что он планирует в ближайшем будущем представлять третье сословие в Бордо. Он носил дорогую обувь с высокими каблуками из пробки и кожи, прибавлявшими ему добрых три дюйма роста. На нем были темно-синие камзол и фрак с тонкой черной вышивкой на полах, длинных манжетах и клапанах карманов. Камзол доходил до бедер. Из кармана брюк выглядывала цепочка для часов. Проследив за моим взглядом, он вынул часы и показал мне.

— Томас Мадж, Лондон, — сказал Эмиль. — Свободный анкерный ход. Новейшее изобретение, таких у нас еще не делают.

— О, мсье Инженер…

Он чуть покраснел, но моя насмешка ему явно польстила. Я заговорил с ним о неисправной плотине на одной из моих рек, и Эмиль, внимательно выслушав, внес два дельных предложения: построить плотину из кирпича, а также подумать о том, чтобы выпрямить и расширить этот участок реки и затем соединить с Южным каналом. По реке станет ходить больше судов, а взимаемая с них дань позволит в скором времени покрыть затраты на расширение русла и строительство плотины. Я поблагодарил его за советы.

После смерти первой супруги он женился вновь, и во втором браке у него наконец появился сын (первая жена родила ему двух дочерей). Перед нашим разговором с Эмилем я наблюдал за этим ребенком — хорошеньким мальчиком лет одиннадцати или двенадцати, который уже почти дорос до отца и наверняка на том не остановится. Я взглянул на жену Эмиля и понял, что фигура, голубые глаза и высокий рост достались мальчику от матери.

Мальчик вился вокруг Элен, как прирожденный паж. И хотя моя девятилетняя дочь делала вид, будто не замечает его ухаживаний, она была польщена. После смерти матери она редко улыбалась. Манон пыталась с ней поговорить, но не преуспела. Жена Шарлота, в которой Элен души не чаяла, тоже ничего не добилась. А теперь моя дочь весело болтала с сыном Эмиля, как с давним и близким другом.

— Пусть болтают, — сказал Шарлот, внезапно появившийся рядом со мной.

Я улыбнулся и принял его совет, радуясь, что хоть кто-то сумел разговорить Элен. Скорей бы день уже закончился: только после ухода всех скорбящих я мог сам побеседовать с дочерью, которая в последнее время меня избегала, и с Манон, которая делала то же самое. Со смерти жены прошла неделя, и почти все это время я занимался похоронами. Жером предупредил меня, что вторая неделя будет хуже — он сам не так давно похоронил старшую сестру. Разумеется, он тоже приехал. Он был одним из нас. С самого начала.

— Я слышал, ты вновь снизил оброк.

Он имел в виду плату, которую я взымал с крестьян за пользование моей мельницей и хлебными печами.

— Последний урожай был скудным, — объяснил я. — И до него — тоже.

Он вздохнул и похлопал меня по плечу.

— Крестьяне всегда жалуются на урожай. Их послушать, так последний был плох, нынешний — ужасен, а следующий будет еще хуже.

— Мне надо поговорить с Эмилем.

Шарлот улыбнулся.

— Ты всегда такой дипломат, — промолвил он и ушел к жене, оставив меня гадать, что же такого он услышал в моих словах.

Из противоположного угла зала Шарлот послал мне широкую улыбку: мол, не грусти, я с тобой, друзья рядом. В этот миг Эмиль увидел, что я иду к нему, и тоже улыбнулся — но куда сдержанней. Мы почти не виделись после рождения Лорана, да и до этого тоже. У Эмиля были конторы в Париже и Лиможе. Мне говорили, что его компания занимается судебными процессами между перевозчиками вина и владельцами винокурен, а также с успехом решает запутанные наследственные споры. Эмиля считали очень умным человеком (мы в этом никогда не сомневались), но в последние годы он стал еще и беспощаден. Врагов он не просто сокрушал — он их пускал по миру.

Как бы то ни было, Эмиль мне улыбнулся. А затем, увидев, что моя дочь и его сын тихо беседуют, склонив головы друг к другу, произнес слова, которыми можно описать последнюю треть моей жизни:

— Превыше всего способности и ум, а не родословная. Ты согласен?

Отец Шарлота счел бы эти слова святотатством, но я не был ни отцом Шарлота, ни даже самим Шарлотом. Поэтому я просто кивнул и поблагодарил друга за приезд — стараясь ничем не показать, что, по правде говоря, не очень его ждал. Мы подержались за руки, и Эмиль принес свои соболезнования: он испытал на своем опыте, как это тяжело — потерять жену, однако он уже не мыслил своей жизни без второй супруги. «Да, конечно, у вас все сложнее…» Об этом знал не только Эмиль, об этом знали все собравшиеся в зале. Люди старались обходить в разговоре болезнь Виржини, но получалось не у всех: Эмиль оказался в этом искуснее многих. Я перевел беседу на другую тему, и в конце концов мы заговорили о религии. Тут он не смог сдержаться.

— Сдается мне, вера в Господа необходима людям, — сказал я. — Мы все должны стремиться к неким духовным высотам, как юноши, что стоят перед высокой скалой и бросают друг другу вызов: кто не побоится залезть на вершину? Если мы перестанем верить в Бога, то сами станем Богом и обретем его могущество.

Эмиль рассмеялся.

— Только не говори, что уверовал!

Я недоуменно уставился на него.

— Да я всегда верил!

— В Бога Отца, Сына и Святого Духа?

— Нет, конечно. Но во что-то… Все должны во что-то верить.

— А если не станем?.. — Его вопрос повис в воздухе.

— Тогда нам останется верить только в самих себя.

— Вера в Бога с начала времен была причиной многих войн, предрассудков, неразумных решений…

За такие речи Эмиля могли обвинить в государственной измене или по меньшей мере в богохульстве, но я привык слышать от него подобные слова и не придал им большого значения. Он весь подался вперед, крепко стиснув в кулаке кубок с вином, — точно мальчишка, который пытается произвести впечатление на одноклассников. Таким он был и в детстве, когда мы познакомились, — сыном богатого адвоката, живущим среди детей обнищавших дворян.

— Без Бога войны станут еще хуже.

— Увидим.

На этом наша беседа закончилась. Я сказал, что у меня много дел, и он кивнул, приняв мой лживый предлог за чистую монету. Мы напоследок пожали друг другу руки, и я пошел разговаривать с отцом Лораном, который приехал на похороны из Парижа. С каждым годом он старился все быстрее, и, выслушав его, я понял, почему. Он ехал в Сорбонну, предвкушая занятия наукой, а очутился в мире политических козней и интриг, не имеющих никакого значения для остального мира и оттого еще более удручающих. В его последнем повышении явно был скрытый умысел, и теперь стая стервятников — атеистов и язычников — дожидалась его падения. Отец Лоран виновато добавил, что много выпил, затем извинился за свои слова и с благодарностью принял мое приглашение остаться на ночь. Я велел слуге показать ему комнату. То была последняя неприятная беседа за день: распрощавшись с гостями — среди которых были Эмиль с сыном, — я отправился латать прорехи в отношениях с дочерью и любовницей.

1768

Миссия в Корсике

Пять лет прошло с тех пор, как я попрощался с гостями на похоронах жены и получил письмо от короля. Пять лет, в течение которых я пытался переделать свою душу, но в итоге удовольствовался спокойной и размеренной жизнью. Смерть Виржини сделала меня богатым; то есть я всегда был богат, если бы считал ее деньги своими, но теперь я мог тратить их с чистой совестью. Я вновь усовершенствовал кухню, установил огромный ледник, расширил травяной сад и выкопал второе озеро — для водных млекопитающих, которых мне присылали из Версаля. Я даже обнес стеной небольшую рощицу, чтобы у Тигрис было место для прогулок.

Манон без лишних церемоний стала моей полноправной любовницей. Поскольку в глазах окружающих я носил траур еще при жизни жены, мало кто заметил мое горе. Лишь однажды оно вырвалось на свободу; как-то ночью я вышел к озеру посмотреть на звезды и на обратном пути вдруг разрыдался — слезы мешались с лютым гневом. На что или на кого — не знаю. Быть может, то была злость на покинувшую меня Виржини. Я чувствовал себя брошенным и виноватым. Лишь наутро мне пришло в голову, что это я ее покинул. Как бы то ни было, мы отреклись друг от друга задолго до того, как смерть не оставила нам выбора.

Через полтора года после смерти Виржини я женился на Манон: мы тихо обвенчались в нашей собственной церковке. Брак был морганатический, между дворянином и простолюдинкой. По воле короля Манон получила титул виконтессы, хотя многие из вежливости называли ее маркизой. Едва ли слуги понимали разницу. Дважды к нам в гости приезжал Шарлот, один раз — Жером. В Бордо я встретился с Эмилем, и мы без особой радости и удовольствия поужинали в его гостинице. Потом я гадал, было ли ему так же тяжело, как и мне. Манон взяла на себя обязанности по управлению замком и воспитанию Элен. В том, как она со мной разговаривала, многие соседи усматривали непростительную фамильярность. Нашим беседам недоставало церемонности, присущей их бракам, а наши чувства и редкие обиды, которые не принято выставлять напоказ, то и дело всплывали в наших разговорах на людях. Что ж, и пусть. Наши отношения с самого начала приняли такую форму.

Собственная жизнь стала казаться мне глиной. В тот день у навозной кучи она была бесформенным куском, мягким и податливым. Постепенно глина подсыхала и твердела, пока я сам не начал принимать ее форму, ибо перемены давались теперь с трудом. Однажды летним днем Манон нашла меня в гончарной мастерской, одетым в одну только нижнюю сорочку — она уже была забрызгана глиной и водой, точно землистой кровью. Я лихорадочно жал на педаль гончарного круга, пытаясь превратить кусок подсыхающей глины в какой-нибудь сосуд.

— Жан-Мари!

Манон вспомнила, что вокруг нас люди — семья гончара, его соседи и голодранец-подмастерье, — и ее голос смягчился.

— Что ты здесь делаешь?

Подмастерье спрятался за юбкой Манон, и я догадался, что его-то и отправили в замок доложить о моем местонахождении.

— Думаю о своей жизни. В самом ли деле она подобна глине?

Она взглянула на бесформенную массу у меня в руках, и гончар поспешил заверить ее, что работа с гончарным кругом требует большого мастерства. Для первого раза у меня получилось очень хорошо, многие и на это неспособны. Я поблагодарил гончара за потраченное на меня время, чем поверг его в смятение, и вымыл руки под струей из скрипучего насоса во дворе. На жарком солнце остатки глины на моих запястьях превратились в землистые струпья. У них был привкус железа и соли, как у сырой печени или свежей крови.

Отец Лоран, который теперь величал себя «мэтром Лораном», написал из Сорбонны, что прослышал о моей страсти к простому труду и любви к естественному и безыс кусному — все это не может не вдохновлять. Ответом я его не удостоил. Это не помешало ему написать статью, в которой говорилось о врожденном благородстве французской аристократии. Меня, по его мнению, можно было назвать истинным последователем Руссо, труд которого под названием «Об общественном договоре, или принципы политического права» был опубликован несколькими годами ранее. Как и многие другие, отец Лоран попытался облечь давно существующее в новые одежды, дабы показать, что у нас есть все условия для строительства наилучшего мира.

Именно его статья и мои забавы с гончарным кругом привели к тому, что мне написал сам король — хотя узнал я об этом гораздо позже. Когда письмо пришло, мое имение процветало, все звери прекрасно устроились на новом месте, и даже самые гордые из моих соседей начали признавать Манон полноправной хозяйкой замка д’Ому — когда не слишком задумывались. Я мог со спокойным сердцем оставить ее дома (впрочем, выбора мне и не предоставили). «Король ждет вашего визита».

Вечером Манон спросила, что стряслось, взяла в руки конверт и с моего молчаливого согласия прочла письмо.

— Надо ехать.

— Конечно. Знать бы только, зачем я ему нужен.

Мне было пятьдесят, я недавно женился во второй раз, у меня был наследник и дочь на выданье. А еще кухни, рецепты и груды заметок. Словом, меня можно было назвать добропорядочным королевским подданным, тихим и непритязательным. Что же понадобилось от меня королю?

Ночью мы с Манон занимаемся любовью, и я засыпаю в ее объятьях, оставив руку промеж ее бедер. Она гладит меня по шее и говорит:

— Будем надеяться, это к добру.

Сквозь сон я что-то недовольно бурчу и чувствую ее улыбку. Рука Манон на миг замирает в ожидании моего ответа. Даже в столь поздний час на улице кричат павлины, и я слышу хруст гравия под деревянными башмаками: кухарка возвращается из таверны или конюх тайком удирает в деревню. В безмятежном уголке сознания, где я еще молод, Шарлот строен, Жером свиреп, а Виржини прекрасна, я им завидую.

— Мне и здесь хорошо.

— Нет. Тебе здесь удобно, а это совсем другое. Ты ведь не станешь клясться, что счастлив, правда?

— Почему же, я вполне счастлив.

Манон вздыхает.

— В чем дело? В нас?

Я заверяю ее, что все хорошо. А потом — Манон умеет мастерски выдерживать паузы, которые мне всегда хочется поскорей заполнить, — я признаюсь, что все вокруг словно потеряло смысл. После смерти Виржини у меня выросло брюхо, щетина под париком заметно поредела, а на груди и в паху появилась проседь. Я объясняю Манон, что у меня обнаружились привычки, свойственные мужчинам в возрасте: я больше ем и реже ощущаю вкус еды, после обеда всегда гуляю по одним и тем же тропинкам в саду, погрузившись в размышления и не замечая деревьев и воды. Иногда рядом шагает Лоран. Элен очень редко удостаивает меня своим обществом, зато Тигрис всегда со мной. Стоит мне задуматься и забыть о ней, она принимается бодать головой мою ладонь.

— Тогда тем более поезжай.

— А как же Тигрис?..

— Подумал бы сперва о детях, — отвечает Манон, ткнув меня локтем под ребра — куда менее ласково, чем могла бы. — И обо мне.

— Тебя стошнит от Версаля. А Элен еще не в том возрасте. Вот Лорана я возьму с собой.

Манон считает иначе. В конце концов я соглашаюсь оставить Лорана дома, с Тигрис, чтобы она не скучала. Манон присмотрит за детьми, а я постараюсь как можно скорее вернуться домой. С меня берут два обещания: что я потрачу на прощание с детьми не меньше времени, чем на прощание с кошкой, а с дочерью проведу не меньше времени, чем с сыном. Скатившись с Манон, я целую ее в щеку, а она крепко обнимает меня за плечи.

— Прошу тебя, возвращайся счастливым, — шепчет она мне на ухо. Я честно отвечаю, что так и будет. Поездки в Версаль всегда делают меня счастливым человеком: я благодарен судьбе, что не обязан там жить.

— Вы маркиз д’Ому? — спрашивает меня юноша лет четырнадцати, ровесник Элен (хотя мальчики и девочки в этом возрасте совершенно разные). Он слегка робеет, голос у него только начал ломаться. Мы не виделись шесть лет, но по многочисленной свите я сразу понимаю, с кем имею дело.

— Да, ваше высочество.

Дофин улыбается.

— Маркиз де Коссар говорил, что вы приедете. Как поживает?.. — Он замечает мою улыбку. — Как дела у старой кошки?

— Старушка умерла, ваше высочество. Она была очень больна. Зато ее дочь горда и надменна, как принцесса. — Придворные за его спиной столбенеют. — И столь же прекрасна, — поспешно добавляю я.

Дофин смеется.

— Хотел бы я ее увидеть!

— Я закажу для вас ее портрет.

В благодарность за мое обещание дофин тепло улыбается и слегка кивает, я же отвешиваю низкий поклон, после чего принц и его свита шествуют дальше: одни улыбаются, другие бросают на меня мрачные взгляды, словно доброта дофина их задела. Через несколько секунд розарий пустеет, и голоса придворных начинают доноситься со стороны фонтана за живой изгородью. Помимо прочего, Версаль стал казаться мне еще более многолюдным, тесным и вычурным, чем прежде. В смехе придворных слышатся подхалимские нотки. А может, я просто пресыщен.

— А ты молодец!

Я оборачиваюсь на голос и вижу Жерома, который держит под руку молоденькую блондинку — сначала мне кажется, что она чуть старше Элен, но потом, приглядевшись, я даю ей около двадцати. У нее такие же удивительно синие глаза и румянец, как у молодого человека, что стоит рядом. Декольте у блондинки чуть глубже, чем следовало бы, а его бархатный фрак уже начал протираться. Девушка приседает в безукоризненном реверансе: очевидно, она выросла при дворе. Молодой человек отвешивает столь же безупречный поклон.

— Можете идти, — говорит им Жером, и парочка покидает розарий. Девушка берет юношу за руку, чтобы тот не оглядывался.

— Как дорога?

— Долгая и утомительная.

Жером смеется, словно я пошутил, и спрашивает, что я знаю о Корсике. Мой ответ — о национальном кушанье под названием броччио, мягком козьем сыре наподобие рикотты, — вновь вызывает у него приступ смеха. Также остров славится своей ветчиной. Ее делают из мяса свиней, которых откармливают особым образом: зимой каштанами, а летом маквисом — дикими травами корсиканского нагорья.

— Ты прямо ходячая энциклопедия Дидро.

— Я сам писал эту статью.

Жером озирается по сторонам.

— Ты хоть знаешь, что энциклопедия запрещена?

— Насколько мне известно, у короля есть собственный комплект, как и у его фаворитки. Да и у тебя наверняка найдется несколько томов.

— Суть не в этом.

Я всегда считал, что Жером вырастет в эдакого медведя, которого он напоминал в юности, но теперь он больше похож на лягушку-быка: грудь колесом, круглый живот, толстые щеки… Шарлота я уже не видел три года. Интересно, как старится он? Неужели и у меня такой же скверный вид?

— Хорошо выглядишь, — говорит Жером.

— И ты, — лгу я в ответ.

— Сыграем партию?

Я вспоминаю давнее предостережение Шарлота и мотаю головой.

— Ничего не смыслю в картах и никогда не смыслил, ты же знаешь. — Покровительство Жерома стоит денег: вы играете с ним в карты и проигрываете. Но мне ничего от него не надо, напротив, это он чего-то хочет от меня. Так что денег Жерому не видать.

— Ты все такая же деревенская мышка.

— Сказал придворный кот…

Он со смехом кивает мне на дорожку. Я иду за ним к саду-лабиринту, вход в который охраняет стража. Они расступаются, и Жером приказывает им никого, кроме дофина и его величества, не пускать.

— Вот теперь можно спокойно беседовать, — говорит он, плюхаясь на скамейку в глубине сада и снимая парик, чтобы отереть пот с головы.

— Как это связано с его величеством?

Жером озадаченно смотрит на меня.

— Я получил письмо от его величества. Он написал, что ждет моего визита.

— А, да это формальность, — со вздохом ответил Жером. — За тобой послал я.

— Зачем?

— Я купил Корсику.

История Жерома длинна и запутана — или, быть может, проста и коротка, а я столь далек от политики, что никак не могу уловить нить. Корсика последние тринадцать лет была самопровозглашенной республикой, которой правил президент Паскаль Паоли. Это мне известно. Я восхищаюсь Паоли. Жером — нет. Он считает Паоли безрассудным кретином, позволившим женщинам своей страны голосовать на выборах. Хуже того, президент Корсики сам написал конституцию, основываясь на идеях Вольтера. Вообще-то Корсика принадлежит Генуе, но этот город слишком слаб, чтобы отбить ее у мятежников.

— И Генуя продала тебе свои претензии на остров?

— Свои права. Хотя в целом да, суть ты уловил.

— А при чем тут я?

— Хочу отправить тебя на переговоры с Паоли.

— Жером!

— Я серьезно. И король этого хочет… — Он заметил мой взгляд и пожал тяжелыми плечами, обтянутыми парчовым фраком. — Ну, я этого хочу, а король со мной солидарен. Он готов сделать Манон дворянкой, маркизой, присвоить любые титулы вашим будущим детям… — Видимо, глаза меня снова выдают. — А-а… Все понятно. Шарлот считал, что вы просто осторожничаете.

— У нас не может быть детей…

— У тебя — могут.

— Манон тоже рожала. Вместе у нас ничего не получается.

Он тяжело хлопнул меня по спине.

— Наследник у тебя есть, это главное.

— И как я должен действовать?

— Так ты согласен?

— А у меня есть выбор?

Жером помотал головой.

— Просто я не ожидал, что ты так сразу согласишься.

Падение

Я вспоминаю, что хотел взглянуть на зверинец. Однако у Жерома были другие планы: прежде чем попрощаться и бросить меня в грязной комнате, в которой стоял такой омерзительный дух из ближайшего отхожего места, что его было не забить никаким количеством позолоты, херувимов и розовогрудых пастушек, он сообщил, что вместо зверинца хочет показать мне королевский лес — видимо, это большая честь, которой достойны лишь приближенные короля. Со мной отправились два близких друга Жерома. Они давно мечтали о встрече.

— Ты уверен, что тебе не нужны слуги?

В моей комнате был горшок со стульчаком, таз для умывания и кувшин с теплой водой. Мои вещи уже принесли.

— Нет. — Я мечтал лишь о покое и одиночестве. — Сам справлюсь.

— Как пожелаешь.

Утром меня разбудил стук в дверь: Жером все-таки прислал служанку. Она поменяла воду, вылила горшок и с моего позволения раздвинула шторы, после чего ушла — опять-таки с моего позволения. Час спустя в дверь снова постучали: слуга в ливрее принес мне записку от Жерома, который ждал меня внизу в обществе Армана и Элоизы. Поскольку я уже оделся и накинул редингот, я попросил посланного проводить меня к конюшням — нескольким одноэтажным постройкам, которые сам бы я никогда не нашел.

— Соня! — с улыбкой встретил меня Жером.

В его приветствии было что-то неискреннее, однако я улыбнулся в ответ и кивнул его спутникам — молодому человеку и блондинке, которых уже видел вчера. Юноша поклонился, девушка присела в реверансе, после чего конюхи вывели лошадей, оседланных и вычищенных до блеска только что упавших каштанов. Конь Жерома был огромен и все равно опасно прогнулся под тушей наездника, когда тот забрался в седло. Молодой человек легко вскочил на своего коня, а девушка ждала моей помощи. В благодарность она одарила меня улыбкой, а Жером со смехом представил мне своих друзей:

— Элоиза дю Плесси! Арман дю Плесси! Тебя представлять нет необходимости, кто не знает маркиза д’Ому!

С нами поехал слуга, который вел за собой лошадь, груженную плетеными корзинами. Мы с Жеромом скакали впереди, его друзья — следом, а слуга с вьючной лошадью плелся за нами. Каждый встречный кланялся либо церемонно кивал Жерому. Он их почти не замечал.

Королевский лес представлял собой рощу с аккуратными мостиками и серебристыми ручейками. Среди мшистых скал виднелся грот. На высоком, заросшем травой холмике бил искусственный родник, и чистая вода стекала по блестящему гравию в мелкую заводь. Всюду порхали бабочки.

— Погоди, дальше будет лучше, — ворчал Жером.

Он пришпорил коня, и вскоре мы выехали на поляну среди почти настоящего леса — если бы не аккуратные дорожки и отсутствие углежогов.

— Здесь и позавтракаем.

На опавшую листву бросили покрывало, а на него выложили из плетеного короба свежий хлеб, масло и джем. Затем появились бутылка шампанского и изящные бокальчики. Вино было прохладным, а бокалы натертыми до блеска.

— Твое здоровье, — сказал Жером.

Я выпил за его здоровье, кивнул нашим спутникам и сосредоточился на хлебе с джемом. Они были безупречны, что не может не удивить после ночи, проведенной в затхлой вонючей комнатушке. К тому же я прекрасно помнил свой предыдущий визит в Версаль: у всей еды был неопределенный, но вместе с тем отчетливо кисловатый привкус. Когда, по мнению Жерома, я наелся (получив удовольствие лишь от нескольких первых кусков), наш слуга сложил все обратно в корзину, мы сели на лошадей и углубились в лес. Час спустя мы остановились посмотреть на водопад. Затем — на пруд с жирным карпом, который печально кружил в воде, покуда Элоиза не бросила ему кусочек хлеба: тогда он всплыл и жадно заглотил добычу. Еще через час мы подъехали к расколотому дубу, столь живописно треснувшему ровно посередине, что я невольно принялся искать на стволе следы зубила или поджога. Следующая остановка была среди мшистых руин церквушки. Слуга Жерома раскрыл второй короб и извлек из него хлеб, завернутый в лен рокфор и еще одну бутылку шампанского. Сыр, как всегда, был прекрасен. Даже спустя столько лет от первого кусочка — как и от первого глотка шампанского — меня пробирает дрожь.

Мы вновь сели на лошадей, и я ждал, что Жером поведет нас к очередному живописному месту — по изъезженной и хорошо знакомой ему тропе. Однако он сообщил, что хочет переговорить с Арманом об одном деликатном деле, поэтому, если не возражаю, домой меня проводит Элоиза (под домом он, видимо, разумел Версаль). Я пожал плечами, но потом спохватился: девушка не сделала мне ничего плохого и не заслужила моего недовольства.

Я ответил, что с радостью поеду домой в ее обществе. Жером обещал встретиться со мной за ужином и, не сказав больше ни слова, пришпорил коня. Арман напоследок бросил на Элоизу многозначительный взгляд и тоже уехал.

Первый час нашего пути ничем не был примечателен. Мы забрались глубже, чем я предполагал, и теперь ехали медленно, стараясь держаться прохладной тени деревьев. Я едва не начал клевать носом, когда Элоиза, вскрикнув, вдруг выкрутила поводья и свернула голову лошади набок. Животное испуганно заржало, а девушка начала сползать с седла: в этот миг ее лошадь неудачно наступила на заднюю ногу, подвернула ее, взвизгнула от боли и бросилась к дереву с низкими развесистыми ветвями. Элоиза завопила от ужаса и неуклюже попыталась спешиться. Однако спрыгнуть с дамского седла ничуть не проще, чем с обыкновенного: я, не отдавая себе отчета, помчался на помощь и догнал Элоизу в тот миг, когда она уже падала с лошади, не успев вытащить ногу из стремени.

Порой мы действуем машинально, не дожидаясь велений разума, и это, на мой взгляд, доказывает, что мозг — не единственный кучер человеческого тела. Я выпрыгнул из седла, не думая о последствиях (а их может быть великое множество, причем самых плачевных), чтобы спасти юную девушку от серьезной травмы. Приземлившись рядом с ее лошадью, я схватил уздечку, однако животное попыталось встать на дыбы. Тогда я обхватил ее голову и прижал к себе, закрывая лошади глаза. Она испугалась, принялась крутить головой, а под гладкой шкурой вздулись мышцы — тугие, как корабельные канаты. Будь я не так крепок, она бы уже давно отшвырнула меня в сторону, а будь я менее отчаянным — сам бы догадался отпустить. В конце концов я навалился на лошадь всем телом, и она, ничего не видя, замерла.

Элоиза застонала: ее нога все еще оставалась в стремени, а сама она лежала на земле. За ней по опавшей листве тянулся след в полдюжины шагов. Юбка задралась, и Элоиза тщетно пыталась ее опустить. Я бы помог, но под задранной юбкой я вдруг заметил белую кожу оголенного бедра и пушистый белокурый треугольник.

— Умоляю!

Отпустив голову лошади, я погладил ее шею, бормоча ласковые слова. Убедившись, что животное окончательно успокоилось, я прикоснулся к щиколотке Элоизы, и та вскрикнула от боли. Я понял, что проще отстегнуть стремя, чем вытаскивать из него ушибленную ногу. Получилось у меня не сразу — и все это время я украдкой, против собственной воли поглядывал на заветный треугольник. В самый последний миг, когда стремя уже вот-вот должно было отстегнуться от седла, я поддался соблазну и незаметно провел рукой вдоль пушистой щелки, собирая на палец вкус и запах. Легчайший привкус мочи, едва заметный след испаряющихся солей. Прекрасно.

— Вот так.

Я опустил ее ногу на землю. С моей помощью Элоиза кое-как встала и наконец отдернула юбку. Она хотела что-то сказать, но не решилась. Лицо у нее раскраснелось от пребывания вниз головой — и, надеюсь, от смущения. Элоиза не противилась, когда я встал на колени и снял с нее туфельку. Кости ступни целы, но с одной стороны лопнула кожа, а с другой уже расцвел синяк. Нам нужна была холодная вода — и как можно скорей. Я подвел Элоизу к ручью, усадил на берег, и она тихо вскрикнула, когда вода попала на открытую рану. А через минуту Элоиза уже сердечно меня благодарила.

— Что случилось?

Бедняжка, она не могла смотреть мне в глаза.

— Гадюка… Мне показалось, я увидела на дорожке гадюку.

День стоял жаркий, на тропах лежали пятна солнечного света, а гадюки любят спать на солнышке. Все может быть.

— Сами доедете?

Элоиза тревожно покосилась на свое седло. В конце концов она села впереди меня, боком, свесив ноги на одну сторону, а я обхватил ее руками, чтобы держать поводья. Мои объятья ее смутили, она постоянно извинялась, благодарила и ругала себя на чем свет стоит. Когда я сказал, что такое могло случиться с каждым, она чуть не залилась слезами. Глаза у Элоизы были все еще красны, когда мы подъехали к конюшне и навстречу выбежал конюх. А минуту спустя из дворца вышли Жером и Арман.

— Ее скинула лошадь, — коротко объяснил я. — Можно позвать врача, чтобы осмотрел лодыжку, хотя, на мой взгляд, ничего страшного. Не ругайте ее, она и так очень расстроена. — Я отдал ее на попечение Жерома, а сам устремился к воротам конюшни.

— Ты куда?

— Пойду поиграю с другими животными.

По крайней мере они, запертые в клетках, знают о своей неволе и, быть может, догадываются, что живут не так, как задумала природа. Я удалился, и Жером меня не остановил.

Ужин при свечах

Как приготовить фуагра в тесте

Замесите тесто из фунта муки, трети фунта хорошего сливочного масла, столовой ложки подсоленной воды и одного яйца, уберите в прохладное место. Отделите целую гусиную печень — фуагра — от вен, чтобы осталась только плоть. Чем больше и лучше печень, тем проще это сделать. Замочите перигорский трюфель в хорошем коньяке. Теперь мелко покрошите два ломтика копченого кабаньего мяса, немного топленого свиного сала и трюфель, хорошенько все перемешайте. Заверните в этот фарш печень, закрепите все тонкой жировой сеткой из желудка свиньи (подойдет и плодный пузырь, но жировая сетка лучше). Теперь оберните все в тонкий слой теста, осторожно заровняйте швы молоком и разгладьте, после чего обмажьте пирог взбитым яйцом. Запекать на среднем огне в течение часа и сразу же подать к столу. На вкус — восхитительно.

Вечером мы с Жеромом ели в небольшой столовой рядом с салоном Изобилия, через который мы прошли по дороге на ужин. Столы в салоне были заставлены блюдами с марципаном, серебряными кофейниками, разнообразными винами и ликерами. Салон был полон придворных, как буфет — еды, и в воздухе стоял запах кофе и сладкого шартреза, мешавшийся с омерзительной вонью дерьма и мочи.

— Веди себя прилично, — сказал Жером, и только тут я сообразил, что произнес все это вслух.

Маленькие шавки задирали лапы и мочились прямо на туфли гостей. Посреди зала стоял козел на кожаном поводке, с прической как у хозяина. Крошечная дама с морщинистым лицом и волосами до колен, в которые были вплетены розы и павлиньи перья, многозначительно улыбалась окружающим.

— Мадам де Лаборд, — прошептал Жером. — Кузина мадам де Помпадур.

В Версале было еще около дюжины подобных салонов, где герцоги и принцы накрывали столы для своих соратников и друзей, где обсуждалась политика и создавались союзы. Покои Жерома на втором этаже выходили окнами на королевский двор. Я спросил про личные покои Шарлота, которыми тот почти не пользовался. Жером поджал губы. Шарлот изредка бывал в Версале, и его апартаменты располагались на третьем этаже старого крыла, выходившего окнами на министерский двор. По кислой мине Жерома я понял, что его апартаменты куда меньше и хуже. Чтобы как-то разрядить обстановку, я справился о Лизетт и узнал, что та родила очередного наследника рода де Со. У Жерома пока были только дочери — я вновь ненароком наступил ему на больную мозоль.

В столовой нас уже дожидались Арман и Элоиза; она склонила голову ему на плечо, а его рука покоилась на ее плечах, и пальцы слегка касались пышной груди. Помню, в первые месяцы после свадьбы мы с Виржини могли сидеть так часами, наслаждаясь нашей близостью. Тогда мы не знали, что у нее в животе уже был Жан-Пьер.

— Они муж и жена? — шепотом спросил я.

— Брат и сестра. Сводные. — Жером произнес это обычным громким голосом, и я понял, что прекрасные создания безраздельно принадлежат ему. — Она унаследовала красоту матери, а он — похотливость отца.

Я удивленно взглянул на Жерома.

— А сговорчивы они потому, что я это знаю.

Юноша и девушка улыбнулись Жерому и дружно кивнули мне. Затем всякая жизнь покинула их лица, и они вновь обмякли, будто воздух вышел из их легких или же комната опустела, а мы испарились.

— Зачем ты их пригласил?

— Арман — твой секретарь. Элоиза — экономка.

— Жером. Зачем они здесь?

— В одной половине донесений о Паоли говорится, что он любит хорошеньких девушек. В другой — что ему подавай смазливых юношей. А несколько моих осведомителей утверждают, что он не прочь пошалить и с теми, и с другими. Желательно вместе… Не делай такое лицо. Знать о подобных вещах — моя работа.

Я вдруг припомнил совсем иные слова: юный Жером любил произносить громкие речи о том, как сделает Францию сильной и великой державой. Теперь мы сидели в комнате с гербом Короля-Солнца на двери, словно в издевку над нашими детскими мечтами. Его внука презирали собственные подданные. Его дворец вонял подобно клоаке. Каждая развязанная им война стоила нам земель и денег, которых у нас не было. Лучше бы я остался дома и сделал вид, что не получил письма.

— Выше нос! Сейчас я тебя накормлю по-королевски.

Молодой человек позвонил в стеклянный колокольчик, и в зал вошли слуги в ливреях. Они поставили на мраморный стол фарфоровые блюда, рядом разместили серебряные ножи, вилки, хрустальные бокалы и кувшины с вином. Наконец в дверь внесли гигантское посеребренное блюдо с четырьмя пирогами. Мои сотрапезники внимательно наблюдали, как я взял свой, разрезал и достал изнутри теплое лакомство: нечто напоминающее жирный костный мозг, тающий во рту.

— Ну?

— Целая гусиная печень в фарше из телятины и лярда, запеченная в тесте, но сперва обернутая… — По ощущениям на языке обертка напоминала пергамент, но послевкусие оставляла иное. Загадка! Интересно, где Жером нашел такого повара?

— Обернутая в коровью плодную оболочку. — Он имел в виду тонкую мембрану, которую снимают с головы новорожденного теленка. Жером улыбнулся, радуясь, что смог меня удивить, и сам принялся за угощение. Очень скоро он уже забыл, что ест, и закончил трапезу гораздо раньше Армана с Элоизой.

— Ну а теперь к делу, — сказал он, когда доел и я. — Ты едешь на Корсику, потому что сеньор Паоли тебя уважает. Он читал о твоем трудолюбии и рвении, о том, как ты осушаешь болота и пытаешься накормить крестьян. Он знает, что ты делаешь научные открытия, что сам Вольтер отвечает на твои письма. Он видит в тебе единомышленника. Ты предложишь ему наследуемое дворянство, содержание от французского государства и титул маркиза ди Бонафацио.

— А если он откажется?

— Предложишь титул герцога Бастийского.

Элоиза улыбнулась: она поняла, что мой вопрос был вовсе не о размере предлагаемой взятки. Вдруг сеньор Паоли вообще не захочет меня слушать? Не спрашивая, Элоиза налила мне белого вина и подтолкнула бокал в мою сторону, продемонстрировав ложбинку меж юных грудей. Увидев мой заинтересованный взгляд, она очаровательно зарделась.

— А если он и от этого откажется?

— Посули ему титул принца Корсиканского.

— Понятно. А его сторонникам? Министрам?

— Титулы попроще. Можешь не скупиться — только не делай из нас дураков. Разреши им сохранить родной язык, пусть даже преподают его в университетах. Все местные деловые переговоры тоже могут вестись на корсиканском. — Жером кивнул на свой бокал, и Арман тотчас его наполнил. — Корсиканские крестьяне почти не говорят по-итальянски, а о французском и речи быть не может. Паоли же практически один из нас. Это должно помочь. — Осушив бокал в один присест, Жером сказал: — Так, у нас с Арманом есть одно дело. Все остальное тебе расскажет Элоиза. Спроси ее про броччио для дам, тебе это будет интересно.

— Напрасно вы его недолюбливаете, — сказала девушка, как только за Жеромом и ее сводным братом закрылась дверь.

Она покинула диванчик, на котором сидела с братом, налила себе бокал вина и осушила его в два глотка. Затем налила себе и мне. Села напротив. Только тогда я понял, что за ужином Элоиза совсем не пила.

— Жером — один из моих самых давних друзей.

— Оно и видно. — Она печально улыбнулась и посмотрела по сторонам, явно желая сменить тему. — Вы терпеть не можете это место, правда?

— Я больше люблю свой замок.

Элоиза фыркнула.

— Презрение к Версалю и его обитателям у вас на лбу написано. Видели бы вы лицо маркиза де Коссара, когда вы сказали про «других животных»…

Странно было слышать полный титул Жерома. Уж не хочет ли она сказать, что сама недолюбливает маркиза? Подозрительно все это — он буквально сводит меня с Элоизой.

— Версаль гниет. Однажды он просто рухнет.

— Он прогнил насквозь. Если ему суждено рухнуть, он бы давно рухнул.

— А вы бы помогли? — хитро спросила Элоиза.

— Я бы сжег его дотла. Иначе от этой вони не избавишься.

Она взглянула на смесь роскоши и упадка вокруг: прохудившиеся портьеры, коврики, пропитанные собачьей мочой, по бокам от камина — мраморные нимфы с безупречными грудями, испещренными серыми пятнами.

— И ничего бы не оставили?

— Разве что зверей. Они не по своей воле очутились в этой тюрьме.

— Однако я слышала, что вы и сами держите у себя диких животных.

— В куда лучших условиях.

— Уютный плен — все равно плен. Вы так не считаете?

Вдруг подол ее платья приподнялся — я даже подумал, что мне почудилось, но она стала задирать юбку все выше и выше, покуда не открылись колени и темнота между ними.

— Маркиз, вы не ответили.

— Почти все они погибли бы на воле.

— Полагаете, свобода погубит и нас?

— Я думал об этом.

— Разумеется, — ответила Элоиза. — Эта мысль посещает всех умных людей.

А ведь я в самом деле хотел освободить своих животных — может, она и об этом догадалась? Остановило меня лишь то, что их все равно перебили бы крестьяне или местные власти. А если бы я отправил их в родные края, их убили бы звери, никогда не знавшие неволи. К тому же мне нравилось жить среди диких животных — они помогали мне не забывать, что когда-то и я был диким зверенышем. Да, вероятно, Элоиза права: свобода бы нас погубила. Всех без исключения.

— Маркиз… Будьте любезны, поставьте свечу на пол.

Я поставил серебряный подсвечник на то место, которое она указала, после чего Элоиза широко развела колени в стороны. Пламя свечи осветило ее половые губы, сверкнувшие влажной усмешкой. Чтобы вновь наполнить ее бокал, мне пришлось перешагнуть свечу и встать у нее между ног.

— Говорят, вы попробовали все. А изведали ли вы боль?

— Чужую или свою?

Она чарующе улыбнулась.

— Любая считается.

Я никак не мог понять, шутит она или говорит серьезно. Во что меня втянул Жером? Я всегда думал, его желания просты. Красивые женщины — и как можно больше. Однако Элоизу простой не назовешь.

— Итак?

Я помотал головой.

— Какая жалость! Вам стоит попробовать.

Подняв с пола свечу, Элоиза уверенным движением наклонила ее в сторону и капнула жидким воском на внутреннюю сторону своего бедра. Я вскочил со стула, но девушка одарила меня столь насмешливой улыбкой, что я, смутившись, сел обратно.

— Великий д’Ому! Человек, который может съесть что угодно, испугался капельки горячего воска.

Она налила еще немного себе на ладонь и сжала кулак: между пальцев выступили капли воска.

— Зачем вам это? — спросил я.

— А зачем вам новые вкусы?

— Потому что я хочу все попробовать.

— Да, но чем объясняется это желание?

Когда я сказал, что новые вкусы помогают мне чувствовать себя живым, она улыбнулась и ответила, что увидела во мне родственную душу в тот самый миг, когда я совладал с ее лошадью. Именно тогда она решила соблазнить меня не по распоряжению Жерома, а по собственной воле. Если бы не лошадь, к этому моменту мы бы уже переспали, и все было бы кончено. Она говорила это с непринужденной улыбкой на устах, чем изрядно меня потрясла — хоть я и старался не подавать виду. Даже Манон, куда более откровенная в подобных разговорах, чем Виржини, никогда бы не отважилась сказать такое.

— Вы чуть не погибли.

— Но не погибла же. — Поставив свечу на стол, Элоиза спросила: — Вам нравится то, что вы видите?

По ее хитрой улыбке я понял, что ответ она знает и сама. Конечно, Элоиза мне нравилась. Приятно было смотреть на ее молодую кожу и упругую плоть. Как же иначе? Приняв мое молчание за согласие, она рассказала о правилах игры. Мне полагалось уронить ровно двенадцать капель воска на ее обнаженное тело. Куда угодно. Выбор за мной. Если я найду нужные точки, Элоиза будет моей. Если же нет — все кончено.

Она опустила юбку и отвернулась.

— Сначала расстегните пуговицы.

Я принялся одну за другой расстегивать мелкие пуговки у нее на спине. К тому моменту, когда добрался до последней, мои пальцы уже не дрожали. Лишь тогда я позволил себе скинуть платье с плеч Элоизы: оно легло пышным облачком у ее ног. Ленты нижней юбки она развязала сама и шагнула на голый пол. У нее оказалось пышное тело с молочно-белой кожей и клубничными сосками. Кучерявые волосы между ног напоминали шафран. На раненой лодыжке была повязка. Я взглянул на дверь, понимая, что уйти еще не поздно.

— Ты ведь этого хочешь! — сказала Элоиза.

Она была права. Я хотел. По моей просьбе она легла лицом вниз на парчовую козетку, согнув ноги в коленях и положив их на подлокотник. Голову она свесила с изножья, а руки я привязал к ножкам с помощью ветхого подхвата для штор. Все это время я чувствовал, как она улыбается. Второй подхват я просунул ей под живот и завязал вокруг талии, как тугой пояс. Затем отошел, чтобы полюбоваться результатом.

— Так и знала.

— Что?

— Что ты все поймешь.

Я хотел возразить, что ничего не понимаю в происходящем, но это было бы ложью. Во мне пробудился знакомый голод. Я чувствовал, как он растет и уже почти сравнялся с соленым голодом, исходящим от ее тела. Взяв свечу, я откинул волосы с плеч Элоизы и капнул первую порцию воска ей на шею. Она вздрогнула. Выжидая по десять секунд между каплями, я стал поливать ее горячим воском, всякий раз тщательно обдумывая свой выбор: одну каплю на ступню, другую на плечо, третью на поясницу. Когда последняя капля упала промеж безупречных белых ягодиц, Элоиза с криком кончила.

То был первый звук, который она издала с начала сеанса.

Я оставил Элоизу лежать на козетке, снял штаны и встал на колени перед ней. Кончив ей в глотку, я освободил одну руку Элоизы и сел рядом на корточки, чтобы мы могли поцеловаться. Она пахла вином, фуагра, тестом и мной. Мне почему-то показалось, что она стала довольней и мягче. Свирепое напряжение, которое я ощущал в начале нашей встречи, исчезло. Дальше мы занимались любовью как обычно. Элоиза стояла на коленях, лежала на животе, скакала на мне верхом. Я попросил ее помочиться в горшок, собрал последние капли в ладонь, попробовал и угадал, что она ела на обед. Затем Элоиза вновь взяла в рот мой член — на сей раз по собственному желанию — и попыталась угадать, что я пил. Я угостил ее задний проход сливой, а передний — узкой частью груши, после чего съел оба плода. Я слизал мед из ее пупка и бренди с сосков, а затем приподнял ее бедра, налил промеж половых губ шампанское и выпил его. От пузырьков Элоизе стало щекотно, она засмеялась и почти все расплескала.

Донасьен де Сад, молодой человек и практически мой сосед, ничего не знавший о нашей встрече с Элоизой, однажды написал мне письмо. Он прочел статью, которую я опубликовал по возвращении с Корсики, и решил написать ответ. В этой статье я говорил, что еда — главное удовольствие цивилизованного человека. Он же считал, что секс не менее важен, и я должен позволить людям без лишней скромности утолять этот голод, как и всякий другой. Кроме того, он отметил, что секс без боли — все равно что хлеб без дрожжей. К тому моменту я уже потерял связь с Элоизой, не то обязательно бы их познакомил. Он был бы приятно удивлен отсутствием в ней даже намека на ложную скромность.

Поздно ночью, когда за дверью затихли все голоса и даже слуги, убиравшие салон Изобилия, легли спать, я спросил Элоизу про броччио ди донна. Она сказала, что это сыр. Не просто сыр, а тайна за семью печатями. Но что такого таинственного может быть в сыре? Я спросил, из чего его делают, и в ответ Элоиза засунула мне в рот свой сосок.

— Угадай.

Свечи уже давно сгорели, и за грязным окном занимался рассвет. Я не видел глаз Элоизы, но прекрасно помнил их чистейшую синеву, в которой тонул несколько часов подряд. Заглянув в тени на их месте, я стал раздумывать, верна ли моя догадка — и по ее усмешке понял, что верна. Я перепробовал почти все, что могла предложить Франция. По крайней мере я так думал. Задача Элоизы была отнюдь не в том, чтобы заманить меня на Корсику. Элоиза была лишь закуской. Я знал, что она здесь по приказу Жерома: теперь в случае чего он мог меня скомпрометировать. Но ему не придется это делать.

Я почти целиком втянул в рот ее грудь.

— Правда? — спросил потом я.

— Чистая правда. Сыр делают из молока женщин, которых кормят горной пищей. Причем смешивать молоко разных кормилиц запрещено, если только женщины не близняшки. Каждую голову — размером с мой кулак — заворачивают в муслиновый лоскут и держат в прохладной воде. Долго хранить такой сыр нельзя.

— Когда выезжаем?

Она рассмеялась, но по-доброму.

Отъезд из Версаля

Даже сегодня, спустя столько лет, я хорошо помню дорогу до Корсики. Быть может, острота переживаний минувшей ночи придала незаслуженную сладость дневным впечатлениям, однако моя память сохранила тот день в мельчайших подробностях.

Мы покинули золоченую клетку через ворота, украшенные юным ликом давно почившего короля. Головная боль почти сразу стихла, а мои легкие наполнились свежим воздухом. Арман дю Плесси чистил ногти и хмурился, его сестра глядела в окно. Вместо взбудораженной красавицы я видел улыбчивую спокойную женщину, которая сидела прямо, сдвинув колени и положив на них руки. Спина у нее должна была болеть от ожогов, однако Элоиза не подавала виду. И почти не говорила. Когда мы пересекли неровный каменный мост над пересохшей речкой, она лишь произнесла: «Я так рада, что уезжаю!» — затем шумно вздохнула, и отблеск странной печали покинул ее взор.

— Вы раньше бывали на Корсике? — спросила Элоиза.

Я покачал головой.

— Вам там понравится.

— А вы?

— Я сама корсиканка. Точнее, моя мать. — Она заметила, как я покосился на ее брата. — И его мать тоже корсиканка. Наш отец был француз.

— А где он теперь?

Элоиза посмотрела на брата.

— Умер.

— Жером ваш родственник?

— Стал им. — Она что-то не договаривала, и я это чувствовал. Словно в подтверждение моих догадок Арман демонстративно откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Вскоре его притворный сон сменился настоящим — он начал тихо посапывать, — и Элоиза с улыбкой сказала:

— Спасибо.

— За что?

— За понимание.

Миг, когда мы оба могли сказать что-то еще, прошел, и в конце концов Элоиза тоже закрыла глаза. Ее голова завалилась на бок, затем свесилась на грудь и вновь откинулась на красный бархат сиденья. Она улыбалась. Даже во сне Элоиза улыбалась.

Наша карета — та, что должна была доставить нас в город Тулон, — ехала лесом, пшеничными полями, мимо виноградников и вековых оливковых рощ. Живые изгороди здесь были истерзаны, дороги в рытвинах и ухабах, а старые дубы рассечены молнией. А в тенях изгородей, у дорог, под расколотыми дубами я видел те же хмурые пустые лица, что и тридцать пять лет назад.

Мужики мочились на ограду, бабы садились на корточки и бесстыдно задирали юбки у всех на виду. Арман, проснувшись, недовольно закрыл глаза и предался мечтам. Элоиза спрятала лицо за книгой — «Юлией» Руссо — и время от времени зачитывала вслух самые трогательные строчки, искренне ими восхищаясь. Один лишь я замечал полузвериное копошение на дороге, и только несколько часов спустя я понял разницу между нынешним днем и далеким прошлым. Если раньше взгляды крестьян скользили по карете, почти ее не замечая, и наши миры существовали в разных плоскостях, не пересекаясь, то теперь народ пристально смотрел мне в лицо, и в их глазах я читал ярость и отчаяние.

Мы останавливались на постоялых дворах в Осере, Боне, Лионе и Валенсии, меняя лошадей по четыре-пять раз на дню. Наша карета была украшена государственным гербом, а кучер был одет в дворцовую ливрею. Арман и Элоиза спали в одной комнате — брату и сестре это позволено. Я спал один, даже когда мне предлагали компанию. Нам всегда выделяли лучшие комнаты и самых быстрых лошадей и нас непременно обслуживали вперед других.

Арман большую часть времени дремал, а я беседовал с Элоизой, узнавая ее все лучше. Она жила в парижском доме и неделю в месяц проводила в Версале, где прислуживала одной из принцесс. Ее брат прислуживал принцу. Арман и Элоиза почти никогда не расставались и в Париже тоже жили вместе. Видимо, теперь так поступали все. Старое правило — придворные должны жить при дворе, — уже не действовало. Неотлучны были лишь те, кто прислуживал королю, и королевская гувернантка.

Мать Армана доводилась Паоли кузиной, а Элоизу выбрали нам в провожатые еще и потому, что она знала корсиканское наречие — это должно было помочь в дороге. Я спросил ее о человеке, с которым мне предстояло вести переговоры, однако почти ничего нового не узнал. Паскаль Паоли родился в семье адвокатов, его отец тоже был националистом. Республике принадлежал скалистый центр острова, а нам, французам, — побережье. Береговая линия протянулась на шестьсот миль, на ней было расположено около двухсот пятидесяти бухт и пляжей. Элоиза очаровательно пожимала плечами. Понятно: Жером недаром жаждал мирного урегулирования конфликта. Если хотя бы половина из того, что Элоиза рассказала мне о горных бастионах, вековых вендеттах и контрабандистах, — правда, восстановить порядок на острове после войны будет крайне непросто.

— Сеньор Паоли знает о нашем визите?

— О да. Маркиз де Коссар его предупредил. Сеньор нас ожидает.

Элоиза откинулась на спинку, раскрыла томик Руссо, но очень скоро уснула. Во сне она была прекрасна, впрочем, как и ее брат.

Мы прибыли в Тулон даже раньше, чем планировали, и еще день ждали корабля и благоприятной погоды. На причале в Кальви, на севере Корсики, нас встретил полковник-гасконец, которому наш визит представлялся сомнительной и безрассудной затеей. Угостив его бутылочкой вина, я узнал, почему. Полковник Монтабан жил на острове последние десять лет: сперва его пригласили генуэзцы, потом он стал командовать местными французскими наемниками. И все эти десять лет он пытался убить человека, с которым я намерен был вести переговоры. А это означало, что вряд ли Паоли мог принять меня с распростертыми объятьями.

— У нас есть охранная грамота, — сказал Арман, доставая из кожаного футляра свиток и передавая его Элоизе. Та развернула бумагу и протянула мне, я в свою очередь вручил ее полковнику. Он глянул на подпись и красную сургучную печать с изображением отрезанной головы мавра.

— Выглядит как настоящая. Будем надеяться, вы не попадете в лапы его врагов.

— У Паоли есть враги?

— Это же Корсика. Тут у всех есть враги.

Он взял у меня бутылку, удостоверился, что в ней ничего не осталось, и с печальным вздохом убрал ее со стола. Разгадав намек, я заказал еще вина. К вину принесли оливки и хлеб. Оливки были несвежими, хлеб — черствым, а вино еще хуже прежнего. От такого уксуса во Франции воротят нос даже простые солдаты. Я принялся оглядываться по сторонам, гадая, зачем полковник привел нас в такое место.

— Надежное заведение. Хозяин — француз, — прочитав мои мысли, пояснил Монтабан.

— Думаете, он не станет трепать языком?

— Он не попытается отравить меня, и на том спасибо, — вздохнул полковник. — Вы мало знаете о наших краях, не так ли? — Он произнес эти слова с искушенной тоской человека, который давным-давно приехал в чужую ненавистную страну, однако полюбил ее всей душой и оттого уже не может покинуть. Именно таким тоном Жером рассказывал мне о жизни при дворе — и в ужасе таращил глаза, если я предлагал ему уйти в отставку.

— Сплошные убийства, засады и похищения, — сказал полковник. — Купцы — воры, а крестьяне еще хуже наших. Парламент Паскаля Паоли наглядно показывает, что происходит, если дать адвокатам волю. Я выделю вам охрану.

— Мы должны приехать одни. Таков уговор.

Монтабан открыл рот, чтобы возмутиться, но вместо этого залил в него вина. Я поблагодарил полковника за советы, кивнул своим спутникам, и мы удалились. Несколько человек проводили нас взглядом. Я чувствовал их спиной, когда мы пересекали площадь с высохшим фонтаном посередине. Первым шел Арман.

— Нам туда.

У фонтана нас ждали три осла и мальчишка-оборванец. Рядом у прочерченной на земле линии стояли несколько стариков и бросали тяжелые деревянные шары в воротца, стараясь попасть по шару меньшего размера. Игроки не обращали на Армана никакого внимания, когда тот подозвал мальчишку.

— Шпионы, — шепнула мне Элоиза.

— Я думал, мы поедем в карете…

— Потом — да, — пообещала она. — Но до цитадели лучше добраться на ослах. — Она имела в виду огромную крепость на вершине скалы у самого берега моря.

— Мы едем в цитадель?

Она с улыбкой помотала головой.

— Якобы. На ослах придется ехать около мили, не больше. Затем пересядем в телегу. Все продумано.

— Кем?

— Сеньором Паоли.

Пришлось поверить ей на слово. Прощаясь, Жером сказал, что Арман и Элоиза знают, куда и когда мне ехать. Моя задача — произвести хорошее впечатление, покорить Паоли своей искренностью и честностью. Я — маркиз, добрый друг дофина, но при всем том люблю простую одежду и разговоры на простые темы. Я хотел объяснить Жерому, что кулинария не так уж проста, но он уже стал разглагольствовать о том, как рад будет Паоли со мной познакомиться.

Мальчишка, погонявший ослов, изредка бил их хворостиной по крупу, но, как правило, они припускали вперед от одного его взгляда. Солнце пекло головы, воздух был напоен ароматами трав: тимьяна, майорана, мяты, можжевельника и жимолости. Столь пышной и разнообразной растительности я не видел даже в собственном саду. Ворота, ведущие в главный штаб французских военных сил, располагались прямо на склоне горы, и мы не столько въехали в них, сколько вскарабкались.

— Уже скоро, — пообещала Элоиза. На лбу у нее выступили бисеринки пота, а под мышками появились темные круги. Поскольку вокруг никого больше не было, я снял парик и держал его на вытянутой руке, как труп небольшого зверька. Наши ослы наконец въехали в оливковую рощу и пересекли мостик, за которым нас ждали телега и лошадь. Если бы на дороге было движение, они бы его остановили. Вокруг — только красная земля, скалы цвета старых костей, остролистые растения и жесткая трава. Я невольно подумал, что французская власть здешним жителям наверняка не указ.

Через пятнадцать минут моя догадка подтвердилась. Наша телега повернула за угол и врезалась в скалу. Возчик выругался — одно колесо угрожающе съехало с тропинки — и тут же поднял руки вверх. Путь нам перегородили три человека в масках и с пистолетами наголо. На склоне я заметил силуэты еще двух, вооруженных мушкетами. Они что-то рявкнули возчику, тот слез со своего места и растянулся лицом вниз на красной земле. К нам обратился главарь.

Я думал, ему будет отвечать Арман, но заговорила Элоиза — пылко и на незнакомом языке. Если это был корсиканский, то она знала куда больше нескольких слов, как утверждала в начале пути. Элоиза кивнула брату, мне и наконец произнесла имя Паскаля Паоли. Главарь обвел нас внимательным взглядом и взмахом пистолета приказал Элоизе и Арману сойти на землю. Когда Элоиза замотала головой, он вскинул пистолет и положил палец на курок.

— Стойте! — взмолился Арман и под смех главаря силком стащил Элоизу на землю.

Главарь внимательно осмотрел меня с головы до ног, задал несколько вопросов моим спутникам, которые теперь стояли на коленях, и начал жаркий спор со своими друзьями. После одного особенно злобного взгляда в мою сторону я понял, о чем они спорят: убивать меня прямо теперь или немного подождать. В такие моменты — когда мир замирает на грани резких перемен — меня охватывает безотчетный и всепоглощающий фатализм. Я помню красные цветы, подобные брызгам крови на серых скалах. Помню каменные пирамидки на вершинах крупных валунов — дар горным богам или памятники?

Те же спокойствие и неподвижность охватили меня, когда я понял, что Виржини умерла. Если б не они, я бы поборолся за свою жизнь — все-таки меня кое-чему научили в академии, мечом я орудовал неплохо. С другой стороны, у трех бандитов на дороге были пистолеты, у двоих на скале — мушкеты, а у меня не было ничего (на этом настоял Паскаль Паоли, он запретил мне брать даже меч). Подняв глаза, я встретился взглядом с разбойником.

— Имя? — спросил главарь. Он говорил по-французски, но с могучим акцентом марсельского трактирщика.

Я поклонился. Этому нас учили в академии прежде всего: если хочешь произвести приятное впечатление, поклонись.

— Жан-Мари, маркиз д’Ому. Приехал на встречу с Паскалем Паоли, президентом Корсиканской республики.

Главарь сплюнул под ноги, перевел мои слова друзьям, и те что-то забормотали. Элоиза пристально за мной наблюдала, и взгляд ее словно о чем-то предупреждал. Руки ее были сцеплены за головой, сама она стояла на коленях: в этой позе хорошо были видны темные влажные круги под мышками. От зноя она была на грани обморока. Арман закрыл глаза и беззвучно шевелил губами — молился. Один лишь возчик ничем не выказывал волнения: он лежал лицом в грязи недвижно и спокойно, будто спал. А может, так и было? После крепкого и кислого вина, выпитого в трактире, больше всего на свете мне хотелось спать.

— Подойди! — рявкнул главарь.

— Сами подойдите.

Он вскинул пистолет, и я заглянул прямо в черное дуло. С такого расстояния пуля беспрепятственно пройдет сквозь мою голову. Смерть будет мгновенной — либо почти мгновенной, что одно и то же. Я жадно глотнул душистого корсиканского воздуха: если помирать, так хоть с ароматом диких трав в легких. Громко трещали сверчки, неумолчно шипели цикады, точно крошечные паровые машины. Где-то высоко крикнул коршун. Falco milvus — так Линней в своей «Системе природы» назвал корсиканскую разновидность.

— Жан-Мари!.. — Элоиза в ужасе смотрела на меня.

— Что?

— Он убьет тебя, если ты не подчинишься.

Я хотел пожать плечами. После ее синих глаз черное дуло пистолета отчего-то показалось мне еще больше. Да, я мог протестовать, потребовать у главаря соблюдения приличий и напомнить ему, что он имеет дело со знатным французом, посланным сюда самим королем. Именно так бы поступил на моем месте Шарлот. Но у меня болела голова, а по лицу Элоизы я понял, что она всерьез опасается за исход этой стычки. Потому я молча спустился с телеги и подошел к главарю.

— Француз?

Я отвесил вежливый поклон.

— Приехал говорить с Паоли?

Я кивнул, и бандит что-то буркнул своим друзьям. Последнее, что я помнил: он сплюнул себе под ноги, презрительно фыркнул: «Предатель!» — и с размаху ударил меня пистолетом по голове. И я погрузился во мрак.

Арест

Проснулся я в тряской телеге. От чьих-то сапог несло собачьим дерьмом, а мое лицо было крепко прижато к шершавому полу. Руки связаны за спиной, на голове — мешок, пропахший вяленым мясом. Рядом разговаривали мужчины. Смесь корсиканского наречия с континентальным итальянским и обрывками французского. Голова у меня раскалывалась от удара и выпитого вина. Надежда была только одна: что меня похитили с целью получения выкупа. Я попытался вспомнить, принято ли это на Корсике. В соседней Сардинии — точно принято. Но перед глазами вставали картины зверских убийств.

Вдруг телега остановилась. Я глубоко вдохнул и постарался остаться невозмутимым. В нескольких ярдах от меня мужской голос задал вопрос. Ему ответил кто-то из моей телеги, и по тону я понял, что беседа отнюдь не дружеская. Телега тронулась, первый голос что-то крикнул, и телега вновь остановилась, да так резко, что я больно ударился головой. Опять крики, затем — выстрел. Надо мной кто-то булькнул и сполз вниз. Снова прогремел выстрел. К запаху мяса и собачьего дерьма примешался едкий запах пороха, который становился все сильней по мере того, как разгоралась перестрелка. После чего повисла звенящая тишина. Наконец телега вздрогнула, словно в нее кто-то запрыгнул. Этот человек, кряхтя, стащил с меня труп и сбросил его на камни, похоже, с горы. Туда же отправились еще два тела. Телега со скрипом продолжила путь под знойным корсиканским солнцем. Время от времени она останавливалась, словно возчик раздумывал, куда повернуть, и тогда вместе с душистым ветром до меня долетало стрекотание сверчков. Через неопределенный промежуток времени — час или десять минут? — с мешком на голове не разобрать — мы остановились окончательно.

Тут я услышал голос Армана. Чьи-то руки втащили меня на сиденье, сняли с головы мешок, и я оказался лицом к лицу с белокурым незнакомцем: у него были мягкие черты и удивительные голубые глаза. А еще — пухлые губы, широкий нос и маленькие руки с длинными тонкими пальцами и чистыми ногтями. Все это я заметил в первую же секунду, быть может, потому, что час назад я готовился к встрече со смертью, а встретил этого человека.

— Маркиз д’Ому?

Я попытался поклониться, почувствовал на лбу что-то липкое и нащупал кровь — на вкус совсем свежую. Видимо, внезапная остановка телеги вскрыла подсохшую рану.

— Мы вас сейчас мигом перевяжем, — сказал незнакомец и внимательно меня осмотрел. — А может, и зашьем. Я — Паскаль Паоли. Кузены говорят, король хочет сделать мне предложение? Они и сами могли бы все рассказать, но я хотел услышать это от вас. — Тут я заметил неподалеку Элоизу и Армана и обнаружил, что все трое очень похожи. — Это мои троюродные брат и сестра, — пояснил Паоли, заметив мой взгляд.

— И заодно — ваши соглядатаи?

— Друзья. Родственники. Их отец был француз. Ужасный человек. К счастью, оба пошли в мать. Эта поездка была их единственным шансом попасть домой. — Он говорил легко и непринужденно, дружеским тоном, и я начал гадать, всегда ли они были шпионами корсиканского президента или ему просто повезло. Некоторым людям вообще везет.

— Что стряслось? — спросил я.

Паоли сразу понял мой вопрос.

— Одна враждебная группировка прознала о вашем визите и решила вмешаться. Они хотели выпытать, что за переговоры я веду с Францией. Должен признать, — он улыбнулся, — я в растерянности. Неужели король в состоянии предложить мне что-то, что заставит меня изменить решение?

— Какое решение?

— О нашей независимости.

— Разве вы независимы?

Его взор стал жестче, но усилием воли он вернул на лицо улыбку и ответил прежним непринужденным тоном:

— Вы прекрасно знаете, что Корсика независима уже много лет.

— Генуя так не считает.

— Генуэзцы с трудом удерживали в своей власти четверть нашего побережья. Поэтому они и продали вам свои так называемые права. Но позвольте мне попрощаться с друзьями…

Он обнял Армана с Элоизой, и те — с вооруженной охраной — разошлись по разным тропинкам, ведшим вниз.

— Мои солдаты нашли их у дороги. Враг не отважился их убить. Полагаю, я должен быть благодарен.

— Ваши солдаты?

Он на секунду остановился.

— Я президент. И главнокомандующий Корсиканских военных сил. Конечно, у нас есть и генералы, но все они подчиняются мне. — Паоли пожал плечами. — Так устроена демократия.

— Я слышал, вы дали женщинам право голоса.

— На местных выборах. Не вижу причин, почему со временем они не смогут голосовать и на всеобщих выборах или даже баллотироваться в Национальное собрание. У нас здесь много сильных женщин. Когда мужчины гибнут в вендеттах, кто-то должен занимать их место.

— И управлять фермами?

— Да. И пекарнями, и пивоварнями, и рыболовным флотом, и оливковыми прессами. Да и вести вендетту кому-то надо. — Паоли вздохнул. — Найти бы способ покончить с кровопролитием! Что вы думаете о гражданских судах с присяжными заседателями, коллегии которых состояли бы из простых людей? Пусть они сами устанавливают нормы и выносят приговоры!

— Не удивлюсь, если это придумал Вольтер.

— Мы переписываемся. Не хочу хвастать, но Франсуа-Мари тоже заимствует у меня идеи.

Мы шли по террасе, засаженной оливковыми деревьями, к ступеням из сухой каменной кладки: они вели на точно такую же террасу. Поднимаясь по лестнице сквозь летний зной, я заметил, что сеньор Паоли не обратил никакого внимания на палящее солнце. После шестой или седьмой террасы я остановился, чтобы отереть пот, и он предложил мне снять фрак — даже понести его, если мне тяжело одолеть такой крутой подъем. Гордость не позволила мне принять его предложение, и я старался дышать как можно ровней. Мы остановились на дороге, шедшей вдоль обрыва: я окинул взглядом склон, поросший фиолетовым утесником, и синее море вокруг. Вид был прекрасен и дик. Такой неукротимой красоты не встретишь даже в самых глухих уголках юга Франции. Да, этот край в самом деле достоин любви.

На дороге нас ждала карета. Не телега, а открытый экипаж с рессорами и кожаными сиденьями — они так нагрелись на солнце, что обжигали ноги даже сквозь одежду. Сеньор Паоли сел гораздо медленней, привычный к местному зною. Я был восхищен этим человеком — по всей видимости, такое впечатление он и хотел на меня произвести. Сам я по большей части молчал и слушал, пытаясь составить свое мнение о Паоли и предугадать, чем закончатся наши переговоры. Того, что мне рассказал Жером, оказалось недостаточно. В чертах Паоли я не заметил ни единого намека на сибаритство, о котором предупреждал Жером. Скорее это было лицо скромного дворянина, успешного адвоката или богатого купца, решившего посвятить жизнь усердному труду. И лишь в самой глубине его синих глаз светился острый незаурядный ум.

Дом, куда меня привезли, вовсе не был похож на руины. Низкое и длинное здание, покрытое красной штукатуркой, почти полностью слилось со склоном горы. Смуглые юноши с угольно-черными волосами и пистолетами открыли нам ворота — прочные и добротные. Из конюшни навстречу выбежал конюх, и сеньор Паоли помог ему расседлать свою лошадь.

— Здесь можно и поговорить.

Конечно можно: куда ни кинь взгляд, всюду были видны вооруженные мужчины. Даже пастухи на полях сидели с мушкетом за спиной. У мальчишки, что гнал перед собой стадо коз, на шейном шнурке висел пистолет. В стороне я заметил двух охотников с дюжиной кроличьих тушек на поясах: один перебросил мушкет через плечо, другой нес свой дулом вперед. Ручаюсь, полковник Монтабан из Кальви не смог бы подвести солдат даже на пять миль к дому Паоли, не нарвавшись на засаду.

— Пойдемте внутрь, — сказал Паоли. — Вы, верно, очень хотите пить.

Я опасался, что хозяин дома предложит мне вина, однако он поставил на стол кувшин с прохладной водой (видимо, из очень глубокого колодца) и вместе со мной выпил два стакана подряд. Лишь тогда Паоли пригласил меня в свой кабинет, где сел за простой письменный стол, указав мне на стул напротив.

— Итак, что вы предлагаете?

Я начал — по совету Жерома — с того, как глубоко мы уважаем Корсику. Присоединение к великой Франции принесет ей куда больше пользы, чем нескончаемая грызня с бедным и почти разоренным итальянским городом-государством. Мы обещали острову статус провинции со всеми причитающимися правами и привилегиями. Корсиканцы получат собственное собрание и суды. Сама же Корсика уподобится Нормандии и Бургундии — великим странам, ставшим частью Франции.

— А что Париж готов предложить лично мне?

— Разве Арман и Элоиза ничего вам не сказали?

Паоли помотал головой.

— Я хотел услышать это от вас. Насколько я понимаю, вы — друг герцога де Со и маркиза де Коссара, а значит, вы говорите и от их имени. А они говорят от имени короля Франции. Правда, я не вполне понимаю, почему вы сюда поехали. То есть… я понимаю, зачем они вас послали. Но как вы согласились?

Я ответил, что все дело в броччио ди донна.

Паскаль Паоли сперва удивился, потом помрачнел — словно разочаровавшись во мне.

— Вы верите, что такой сыр существует? Что мы готовим его из молока наших женщин, прячем в пещерах и поедаем втайне от всех? — Но увидев мое лицо, он смягчился. — Элоиза говорит, вы хороший человек. Готовы постоять за свои убеждения. Один раз даже спасли ей жизнь. За это я готов простить вам нелепые причуды. Рассказывайте дальше. Что они мне сулят?

— Титул маркиза ди Бонафацио. Если этого мало — титул герцога Бастийского. А если и этого недостаточно — титул принца Корсиканского, со всеми правами французского принца некоролевских кровей.

— А моим людям? Что вы предложите им?

— Любые подобающие титулы. Несколько графов, чуть больше виконтов, а уж баронов сколько пожелаете. Вряд ли король станет возражать.

— И почему я должен принять его предложение?

— Потому что в противном случае вас ждет война. Король пришлет армию, и воевать вам придется уже с Францией. А это совсем не то, что воевать с Генуей.

— Может быть. — Паоли налил себе бокал вина, а затем, подумав, налил и мне. По его лицу я видел, что он глубоко задумался. — Вы ждете, что я приму предложение?

— Я? Или дипломатический представитель Франции?

— А есть разница?

— Конечно.

— Значит, мы друг друга не поняли. Я — Паскаль Паоли и президент Корсики, эти мои воплощения нераздельны. А вы… Ну хорошо, что думает дипломат?

— Вам стоит принять предложение Франции. Это единственный способ избежать войны. За присоединение вас ждет щедрая награда — и в том числе вас лично. Вы и ваши соратники станут знатными французами.

— Так, а что думаете вы?

— Вы откажетесь, — просто ответил я. — Знатные титулы вас не заманят, и вам совсем не хочется, чтобы Корсикой управлял Людовик, а ваши дети учили французский.

Он долго смотрел на меня и вдруг задал вопрос, который преследует меня по сей день.

— За что вы готовы умереть?

Я перечислил первое, что пришло на ум:

— За семью, детей, жену… — После некоторых размышлений я добавил в список и короля, хотя и не был вполне уверен, что готов пойти ради него на такие жертвы. Однако Паоли ждал от меня другого ответа. Он хотел знать, за какую идею я готов умереть. И я пришел к выводу, что у меня такой идеи нет. Встав, я поклонился — в знак того, что принял и понял его отказ, — и сообщил, что мне пора возвращаться в Кальви. Если повезет, я успею на корабль, который меня сюда доставил.

— Увы, не успеете.

— Он уже ушел?

Сеньор Паоли пожал плечами.

— Не знаю. Но я не могу отпустить вас так скоро. Мы должны хорошенько подготовиться. Чем дольше вы здесь пробудете, тем больше у нас времени. Через неделю они станут гадать, куда вы подевались. Через месяц пошлют человека на ваши поиски, и этот человек тоже пропадет без вести. Через два месяца они станут беспокоиться и наводить справки: ответы будут весьма туманны. Через четыре месяца… Через четыре месяца мы будем готовы к войне.

— Вы же гарантировали мне безопасность!

— Совершенно верно. Но я не обещал немедленно отпустить вас домой.

1769

Свобода

Поскольку я пишу эти строки, вы уже поняли, что я не умер на Корсике, хотя бывали дни, недели и месяцы, когда такой исход представлялся мне весьма вероятным. Сначала было затишье. Меня держали в деревенских домах, хорошо кормили и примерно раз в неделю перевозили на новое место — иногда по ночам, иногда средь бела дня. Так продолжалось до тех пор, пока осенью ко мне не явился сам Паскаль Паоли. Он сообщил, что его армия одержала великую победу в битве с маркизом де Шовеленом. К концу десятичасового сражения они ранили тысячу французов, убили шестьсот, а остальные шестьсот сдались, пополнив арсенал Паоли новыми пушками, мортирами и мушкетами, которых хватит на новую армию. Корсика свободна и будет свободна всегда.

Паскаль Паоли оказался прав. Оценив масштаб бедствия, наш славный Людовик XV решил, что остров не стоит новых потерь. Однако поражение настолько подмочило репутацию герцога де Шуазеля как министра иностранных дел, что тот уговорил короля отправить на Корсику новую армию. Шарлот был против, Жером заявил, что мысль о возможных потерях приводит его в ужас, но король оказался непреклонен, и Шуазель добился своего. В конце зимы французская армия высадилась на берегах Корсики, на сей раз возглавляемая Ноэлем, графом де Во.

Меня стали держать в домах попроще и часто перевозить с места на место, иногда каждый день, иногда через два на третий. Однажды я решил, что про меня все забыли, а пастушок, которому поручили носить мне черствый хлеб, от страха попросился ночевать со мной. Через неделю явились мои похитители. Они вышибли бы дух из бедного пастушка, но я солгал им: мальчик будто бы пригрозил, что взрослые отрежут мне ягодицы и повесят меня на собственных кишках, если я попытаюсь ударить его и сбежать.

Тем вечером пастушок в знак благодарности принес мне сыр. Сыр был твердый и плесневелый, но я не ел сыра уже три месяца, поэтому едва не заплакал от счастья. Зима выдалась суровая. Сквозь щели в стенах завывал ветер, лил ледяной дождь. Кормили меня скверно, похитители ходили хмурые и молчаливые. С приходом весны они немного повеселели, начали ловить кроликов и жарить на открытом огне мелких птиц, самых разных — жаворонков, дроздов, щевриц, древесниц и сорокопутов. А потом опять стало худо: похитители кидали на меня мрачные взгляды, и я догадался, что они вновь обсуждают мою судьбу. Они были молоды, некоторые — совсем мальчишки. Выходит, других Паоли послать уже не мог. Все силы были брошены на войну с моими соотечественниками.

К началу мая я присоединился к потрепанной колонне солдат. Быть может, они отступали. Или наступали.

По выражению их лиц, когда они сидели на корточках или прямо в грязи на деревенской площади, ничего нельзя было понять. У человека, который сторожил меня в тот день, был один здоровый глаз, а второй напоминал наполовину свернувшийся яичный белок. Яйцеглазый не разрешал мне покидать поле его зрения, называл меня «стариком» и грозился переломать ноги, если я попытаюсь сбежать.

— Сегодня мы идем, понял? Не останавливаясь.

— Далеко?

— Увидишь.

Я задал тот же вопрос солдату с осипшим голосом, который присоединился к нам милей позже и которому Яйцеглазый докладывался. Он ответил:

— Надо дойти до Понте-Нуово. Осталось миль двадцать пять, может, больше.

— Когда можно будет передохнуть?

Солдат взглянул на меня и увидел старика, а не француза. Он увидел человека. Не дворянина, не дипломата… Впрочем, он и не мог знать, кто я такой. Я тоже разглядел в нем человека. Он с искренним сочувствием произнес:

— Остановок не будет.

Его добрый голос так меня тронул, что пришлось прятать слезы.

Мы шли и шли — до сих пор не могу поверить, какие расстояния мы одолевали, — и вокруг меня пела песни крестьянская армия Паоли. Одни песни придавали мне сил, другие казались бесконечными, и я начинал думать, что в их монотонности кроется причина моей усталости. Я то и дело пошатывался и спотыкался, сыпал проклятьями, но шел дальше. Среди солдат попадались и женщины: одна из них, с грязным лицом и суровым взором, рявкала на свой отряд и грозилась выпороть любого, кто остановится хоть на секунду. Примерно через девятнадцать миль бока у меня начали болеть так, словно меня жестоко били по почкам. Я видел, как один солдат остановился и согнулся пополам, а другой стал разминать ноги, но если бы я последовал их примеру, то уже точно не смог бы сделать и шагу. Милей позже, когда солнце стало садиться за моей спиной, а вокруг по-прежнему шагали солдаты, я твердо решил, что дойду до конца.

К этому времени я изрядно оброс: волосы доходили мне до плеч, а бороду приходилось время от времени расчесывать пальцами. Одежда на мне превратилась в лохмотья — столь жалкие, что минувшей зимой один надзиратель принес мне вонючий полусгнивший плащ, и я с радостью его надел. Немытый, косматый, голодный и мучимый жаждой, я постоянно тер глаза, покрасневшие от пыли и солнца. Иными словами, я мало чем отличался от тех, кто шел рядом, и потому не привлекал внимания. Когда передо мной мальчишка оступился и едва не уронил мушкет, я поймал его. Яйцеглазый шагнул ко мне, однако осипший солдат его остановил. Какой вред может принести незаряженный мушкет в такой толпе? В конце пути я отдал ружье мальчишке и коротко кивнул в ответ на благодарность — не хотел, чтобы кто-то слышал мой французский акцент. Сиплоголосый принес мне в награду чашку кислого вина. Я уже год не пил ничего, кроме воды, и широко улыбнулся, ощутив на языке знакомый вкус.

— Что вы будете здесь делать? — спросил я солдата.

— Умирать, скорей всего. Хочешь — присоединяйся.

— Это не моя война.

Он смерил меня равнодушным взглядом.

— Война касается всех.

Он остался у Понте-Нуово, а меня повели дальше. В одной деревне я увидел церковь и попросил Яйцеглазого пустить меня помолиться. Он разрешил, и я поднялся по ступеням в прохладный мрак. Конечно, мне нужен был не Господь, а минута покоя. Поняв это, Господь — если он существует — оставил меня одного. По привычке я макнул пальцы в чашу у двери и перекрестился, затем ненадолго встал на колени перед алтарем. Окна в церкви были высокие и узкие, и сквозь одно, разбитое, внутрь проникал острый луч света: казалось, он пронзает пол.

«Голод, — подумал я. — Все кажется таким странным из-за голода».

Сбоку от алтаря на мраморном одре стоял стеклянный гроб, в котором лежала девушка — или женщина, — с бледной кожей цвета слоновой кости и закрытыми глазами. Руки ее были скрещены на пышной груди, прикрытой желтеющим кружевом. Конечно, она была восковая, а местный священник наверняка выдавал ее за святую, чье тело не подвержено тлению. Безмятежное лицо, белокурые волосы, крошечные пальчики ног… Ее облик мучительно напоминал мне кого-то, и всякий раз, поворачиваясь к двери, я вновь и вновь оглядывался на девушку — пока в мою голову не прокралась мысль о Виржини. Я оцепенел. Неужели такой она и была в моих глазах? Безупречной, не подверженной переменам и тлению? Восковой куклой? Неудивительно, что Виржини была несчастна со мной.

Вопрос мучил меня еще несколько минут, покуда его не прогнали зной и дорожная пыль. Тем вечером Яйцеглазый оставил меня в тесной горной пещере: вход в нее заложили кирпичной кладкой, в которой были проделаны крошечная дверь и окошко с решеткой и покореженными ставнями. Утром я проснулся один. Никто не принес мне еды — ни днем, ни вечером. Дверь оказалась крепко запертой, ставни на окне заколочены снаружи. К счастью, заколотили их в спешке и всего двумя гвоздями.

На следующее утро вновь никто не пришел, и еще через день тоже. Я питался по большей части пауками и жуками, а воду пил из лужи на полу. Мне казалось, что если я умру здесь, это будет справедливая и достойная смерть: с жуков начал, жуками и закончил. Потом я велел себе не глупить и начал охотиться на летучих мышей, которые на рассвете влетали в пещеру сквозь отверстие высоко под ее сводами. Их были тысячи. Хорошо, пусть сотни. Они свисали вниз головой со скалистых сводов, и я сбивал их камнями, а потом съедал сырыми, поскольку ни огнива, ни кремня, ни трута у меня не было. Сейчас, вспоминая, я не понимаю, почему не мог оторвать ставни. Это просто не пришло мне в голову. Я держал мышей за крылья и рвал зубами плоть. Иногда они были еще живы, иногда — мертвы. В течение недели я съедал по несколько штук в день, никогда не наедался досыта, но по крайней мере они не дали мне умереть.

В конце недели рядом началось сражение: до меня стали долетать звуки мушкетных и пушечных выстрелов. Это продолжалось несколько часов, и я даже как будто учуял запах пороха. Прошел еще один день, и тогда я увидел на дороге внизу французскую армию. Они не обратили внимания на мои крики. Я заорал опять, потом перешел на ругательства, и тогда двое солдат отделились от колонны и поднялись ко мне. Они были очень злы и избили бы меня мушкетами, если бы не запертая дверь.

— Ну так выломайте ее! — сказал я.

Они уставились на меня: молодые, обгоревшие на солнце, провонявшие потом, чесноком и дешевым вином. Они хотели знать, кто это посмел ими командовать, но что-то в моем тоне их насторожило.

— Ты что, француз?

— Я маркиз д’Ому. Позовите вашего командира.

Они подозрительно посмотрели на меня, затем беспомощно переглянулись — словно жалея, что вообще ввязались в это дело. Один солдат полез вниз, а второй принялся долбить дверь большим камнем. Поскольку она открывалась внутрь, ему повезло больше, чем мне. Я выполз на солнечный свет как раз в ту минуту, когда к пещере подошел седоватый лейтенант. До повышения он явно был сержантом, подумал я, вспомнив нескольких учителей академии.

— Вы маркиз д’Ому?

Я отвесил неглубокий поклон. Тогда он тоже вспомнил про манеры и поклонился в ответ.

— Нам сказали, вы умерли. Все так думают.

— Порой я и сам так думал.

Он спросил, могу ли я идти.

— Скорей всего. Но небыстро.

Тогда лейтенант приказал привести для меня мула, а всю поклажу с него перегрузил на солдат.

— Здесь было сражение, — сказал я, прежде чем взобраться на спину мула. — Позавчера, кажется.

— При Понте Нуово, — кивнул лейтенант. — Кровавая резня. Один из вражеских генералов дезертировал. Гессенские наемники обернулись против корсиканцев прямо посреди битвы. Половина армии бежала с поля боя. Война кончена. Мы сейчас ловим их так называемого главнокомандующего и его ближайших приспешников. Найдем, уж не сомневайтесь.

Лейтенант хлопнул моего мула, и мы тронулись в путь: сперва поднялись на вершину горы, затем спустились в маленький городок, приютившийся в долине. Воздух здесь был сладок и чист, стрекотали сверчки, и солдаты угостили меня водой с хлебом. Как ни странно, я очень радовался, что выжил.

Лейтенант передал меня майору, который лично сопроводил меня в дом графа де Во в Корте. Убедившись, что это и в самом деле я, граф отдал мне собственные апартаменты, нашел для меня пристойную одежду и приказал своему слуге побрить меня и постричь. Кроме того, я получил на время его парик и бессчетное число кувшинов с горячей водой: после мытья я уже мог составить ему компанию. Целую неделю за мной наблюдал врач, и я сидел на диете для инвалидов. Де Во тоже сказал, что они давно оплакали мою трагическую гибель, а слава обо мне прошла по всей Франции. Он был искренне рад, что они ошиблись.

Я поблагодарил его за теплые слова и спросил, когда отходит ближайший корабль. Если нужно, я приеду в Париж, повидаюсь с Жеромом, Шарлотом и всеми, кто захочет со мной встретиться, но первым делом я должен поехать домой. Меня ждут Манон и дети. Тигрис. При мысли о них на глазах у меня выступили слезы. Де Во все устроил, отправил во Францию вестников и попросил меня оказать ему услугу — заехать сначала в Кальви и посетить тюрьму для корсиканских пленников. Паскаля Паоли еще не поймали, как и его ближайших соратников. Возможно, они прячутся среди простых солдат, дожидаясь конца войны. Увидев мое удивленное лицо, граф заверил меня, что война окончена, но некоторым корсиканцам это еще не ясно, и восстановление порядка может занять несколько месяцев.

В последний вечер он хорошо меня накормил, и я пошел спать, по дороге ненадолго остановившись в коридоре, чтобы взглянуть на свое отражение в мутном, засиженном мухами зеркале. У меня было изможденное лицо со впалыми щеками, сгорбленные плечи и спина, а живот стал плоским, как у мальчишки. Таким худым я был, когда покидал академию. Щетина моя изрядно поседела. Наутро я забрался в экипаж и уехал в Кальви, где предоставил майору письмо от графа де Во. Тот отдал честь и сопроводил меня в тюрьму. Камеры были забиты битком и от них несло отчаянием. Всюду стояла стража: французские солдаты со штыками на мушкетах.

Я прошел сквозь три больших зала, забитых корсиканцами. Одни были ранены, другие покачивались от усталости, но все провожали меня лютым ненавидящим взглядом. В третьем зале я вдруг заметил чьи-то поразительно голубые глаза и стал невольно вглядываться в толпу.

— Кого-то узнали, милорд?

У Паоли отросли волосы и борода, на нем была потрепанная форма рядового. Раненный в ногу, он опирался на костыль и на еще одного солдата — Армана дю Плесси. Не подумав, я стал искать взглядом Элоизу и лишь потом сообразил, что женщин здесь быть не может.

— Нет. Просто сходство.

Майор расстроенно кивнул.

— Что с ними будет? — спросил я.

Он с недовольством посмотрел на пленных.

— Скоро выйдут на свободу. Только перепишем имена. Офицеров освободим условно, хотя их тут мало: почти все сбежали.

Майор достал из кармана часы и сообщил, что корабль «Леопард» отплывает через три часа: я могу сперва поужинать с ним либо сразу отправиться на причал. Я сослался на усталость и поспешил к кораблю.

В последние минуты перед отплытием на набережной появился мальчишка и попросил встречи со мной. Капитан выругал его и пообещал поколотить, если тот вздумал напрасно меня беспокоить.

— Вы француз?

Я попытался улыбнуться, хотя мечтал только о своей койке.

— Я — Жан-Мари, маркиз д’Ому.

Он кивнул, словно услышав требуемое, и протянул мне небольшой сверток. Я не сразу принял его, и мальчишка настойчиво поднял сверток выше. Стоило мне его взять, как он пустился наутек и тут же скрылся в толпе.

— Все хорошо, милорд? — спросил капитан.

— Да-да, не беспокойтесь.

Я отправился в свою каюту: сердце бешено колотилось, по пальцам текла липкая жидкость. Наконец узлы на верхней замызганной тряпке поддались: внутри оказался чистый муслиновый лоскут, а под ним — сырная голова размером с кулак. Отковырнув ногтем небольшой кусочек, я положил его в рот. Сыр был сливочный, с легким привкусом тимьяна и едва уловимой лимонной ноткой. Я вспомнил слова Элоизы о том, что девушек, дающих молоко, кормят самой лучшей едой. Я позволил себе съесть еще один кусок, после чего завернул сыр в муслиновый лоскут и бросил в кувшин с водой.

Корсика вернула мне утраченное любопытство и укрепила мой дух — не так, как воздух делает хлеб черствым, но как огонь и вода закаляют сталь. Много лет спустя, когда я уже забыл лицо Паскаля Паоли, мысль о той поре мгновенно заставляла меня ощутить мучительный голод и почувствовать аромат диких трав в знойном воздухе. Корсика преподала мне и другой урок, весьма неожиданный: очевидно, я не так уж безнадежно привык к теплу и сытости. В деревенских домах, руинах и пещерах я цеплялся за жизнь со свирепостью, которой гордилась бы Тигрис.

В той тюрьме я видел сеньора Паоли, иначе и быть не может. Однако он в каком-то смысле обошелся со мной справедливо, сохранил мне жизнь. Больше того, ко мне вернулась былая страсть к пище. Его прощальный подарок — головка броччио ди донна, — оказался как нельзя более кстати. Первое поистине необычное угощение за десять лет. У сыра был особый, удивительный аромат. Лишь много позже я осознал, что в тот день попробовал на вкус новые идеи.

Броччио ди донна

Взять две пинты молочной сыворотки, приготовленной из равных частей овечьего и грудного молока, подогреть на равномерном огне в керамическом горшке до температуры тела. (Сколько раз я ни пробовал приготовить броччио ди донна из одного только грудного молока, ничего хорошего у меня не получалось.) Добавить три чайные ложки соли, две трети пинты свежего грудного молока, две трети пинты свежего овечьего молока. Снова нагреть, не доводя до кипения и не позволяя молоку приставать к стенкам кастрюли. Охладить смесь до комнатной температуры. Снять с поверхности сыворотки сыр и процедить сквозь муслиновый лоскут. Получившаяся масса должна быть цвета слоновой кости. Вкус сливочный, насыщенный, почти шелковистый.

Простой броччио ди донна

Подогреть, не доводя до кипения, смесь из двух пинт грудного и двух пинт овечьего молока, добавить бокал хорошего шампанского уксуса (или полстакана свежего лимонного сока) и охладить все до комнатной температуры. Процедить смесь сквозь муслиновый лоскут и посолить створоженный остаток. Съесть в течение дня. Вкус сливочный и насыщенный, но не такой изысканный, как у сыра, приготовленного по первому рецепту.

1770

Возвращение

Я вернулся домой и сразу попал в крепкие объятья сына, который в двенадцать лет уже считал себя слишком взрослым для подобных нежностей. Моя пятнадцатилетняя дочь лишь присела в реверансе. Элен стала так похожа на мать, что я невольно поклонился в ответ. Тигрис в течение двух дней отказывалась меня признавать, а потом целый месяц не отходила от меня ни на шаг и даже спала на пороге нашей комнаты — когда Манон запрещала ей ложиться в изножье кровати.

К тому, как меня встретила Манон, я еще вернусь, сперва позвольте рассказать о ждавших меня письмах. Жером сообщил, что откажется от моих денег за последние четыре года из десяти, в течение которых мне, как главному смотрителю зверинца, не полагалось получать жалованье. Казна вскоре выплатит мне двадцать тысяч золотых ливр — жалованье за этот год и за минувший, когда меня столь вероломно похитили…

Остальное я не дочитал. Письмо Шарлота показалось мне чересчур церемонным. Он делал упор на нерушимые узы дружбы и благодарил Бога за то, что я выжил. Столько всего осталось невысказанным, что я сразу понял: его что-то гложет. Король — за него наверняка писал Жером — выразил мне признательность за подвиг перед Францией и пообещал придворную должность моему сыну. Или же, если таково будет мое желание, Лоран может поступить в армию.

Написал мне и Вольтер. Его письмо понравилось мне куда больше остальных.

Он порадовался моему чудесному спасению, написал о невзгодах, закаляющих человеческий дух, и закончил тем, что отдал дань уважения моим похитителям — все-таки они преследовали благородную цель. Как он понял, я теперь лично знаком с Паскалем Паоли, и ему хотелось узнать мое мнение об этом человеке, его последователях и политических взглядах. Он слышал, что Паоли дал женщинам Корсики право голоса на выборах и что они не только воюют плечом к плечу с мужчинами, но и командуют отрядами. Вольтеру хотелось знать, видел ли я все это своими глазами. «Думается, главное оружие корсиканцев — их отвага. Она столь велика, что в последней битве на реке Голо они соорудили вал из убитых солдат, дабы успеть перезарядить орудия. Храбрецов на свете много. Но отвага, подобная этой, присуща лишь поистине свободным людям». Читая эти строки Вольтера, я вспомнил слова старика-корсиканца, с которым мы шли к Понте-Нуово. «Война касается всех». Впервые в жизни я задумался, правильную ли сторону выбрал.

Как я и надеялся, в первую же ночь ко мне пришла Манон. Она была моя жена, маркиза, она воспитывала моих детей и хозяйничала в замке д’Ому не хуже любой корсиканки, чей муж пал жертвой вендетты. Шарлот в своем письме не раз подчеркивал, что она прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Манон один раз стукнула в дверь, распахнула ее и немедленно затеяла ссору.

— Почему ты не писал? Ты должен был писать!

— Манон, меня держали в плену!

— С того дня, как ты покинул наш замок? До сего утра? Ты был в плену все это время? Тебе связали руки и не давали бумагу?

— Меня схватили, как только я высадился на острове. Почти сразу.

— Мог бы написать до того. Из Версаля. И ты мог написать, как только тебя освободили. Когда это произошло? Десять дней назад? Раньше?

Она стояла в белой ночной сорочке на пороге между моей спальней, которая раньше всегда была нашей, и гардеробной, где теперь спала Манон. Она стиснула руки в кулаки и подбоченилась, как разгневанное дитя. Вздохнув, я выбрался из постели и подошел ее обнять. Она меня оттолкнула.

— Почему ты не писал?!

Ее гнев показался мне немного искусственным.

— Что стряслось?

— Как что?! Я думала, ты умер!

— Манон. Что стряслось?

В ее глазах горел вполне искренний гнев, но по какому-то иному поводу. Впрочем, насчет писем она была права. Мне следовало написать ей и перед отъездом из Версаля, и из Кальви, и когда граф де Во послал во Францию гонцов с вестью о моем спасении. Однако злилась Манон по какой-то иной причине. Причем злилась на себя. Я знал ее одиннадцать лет, восемь из которых мы были любовниками, а пять — мужем и женой.

— Манон, объяснись.

Мое раздражение придало ей храбрости. Вскинув подбородок, она ответила:

— Шарлот приезжал. — То, что она назвала его по имени, а не герцогом де Со или просто герцогом, сразу же меня насторожило.

— Шарлот?

— Да. Месяц назад. Он хотел лично сообщить, что кампания графа де Во против Паскаля Паоли близится к концу. Он знал, что я все еще надеюсь на твое возвращение, однако считал это маловероятным. Он решил быть со мной честным — хотя бы из уважения к тебе. А я… — Манон помедлила. — Я сказала: «Вдруг он все-таки спасся?»

— И?

— Шарлот сказал, если ты еще жив, корсиканцы все равно убьют тебя, лишь бы не отдать французам. Он плакал, когда это говорил. — Манон взглянула на меня, и тут уж я увидел в ее глазах неподдельную досаду. — Ты не представляешь, как он тобой дорожит! Шарлот пообещал мне поддержку и защиту. Он согласился найти Элоизе достойного мужа, а Лорана воспитывать как родного сына, взяв на себя управление замком д’Ому до его совершеннолетия.

— Манон, что случилось?

— Мне было одиноко!

Она отвернулась, помолчала немного и шепотом продолжила:

— Тебя не было целый год. И мне стало одиноко. — Манон едва заметно пожала плечами, не поднимая глаз от пола. — Он сказал, ты умер. Я ему поверила. А теперь…

— Я жив.

Слезы брызнули у нее из глаз и побежали по щекам, а оттуда — на сорочку, которая от влаги стала прозрачной. Я взял ее, безропотную, за плечи и пальцами вытер ей глаза.

— Ты же знаешь, я тебя люблю, — сказал я.

— Откуда мне знать? Ты ни разу не говорил…

Вспомнив, сколько раз я говорил это Виржини — даже когда это перестало быть правдой, словно бы ложь могла все исправить, — я задал себе вопрос: что со мной стряслось? Я как будто очнулся от неприятного и постыдного сна.

Манон икнула.

— Подожди здесь.

И я стал ждать ее в собственной спальне, в первую ночь после возвращения домой. Через несколько минут Манон вернулась в расшитом шелковом халате — под полой она прятала кнут с серебряной ручкой, который я подарил ей в первый год нашей семейной жизни. Она тогда училась ездить верхом, и я весьма гордился своей находчивостью.

— Три удара, — сказала Манон.

— Почему три?

Сняв халат, она аккуратно сложила его и повесила на спинку стула.

— Угадай.

Затем Манон повернулась ко мне спиной, задрала сорочку и нагнулась. Я не знал, что она имела в виду:

они с Шарлотом провели вместе три ночи? Или успели лечь трижды за одну ночь? Спросить я не решался и чем больше думал об этом, тем дурнее мне становилось.

— Жан-Мари. Не медли. Это жестоко.

Она все еще ждала, опираясь локтями на кровать, в которую мы должны были лечь вместе: ее обнаженные ягодицы были уже не такими круглыми, как прежде, чуть ниже темнело заветное отверстие. Если я выпорю ее, наши отношения раз и навсегда изменятся, а если нет… Как можно знать наверняка, что они не изменятся и в этом случае? Отшвырнув кнут, я шлепнул Манон по заду с такой силой, что она качнулась вперед. Затем она восстановила равновесие, и я стал шлепать ее вновь и вновь: удары громко звенели в тишине спальни. Позже, когда она лежала в моих объятьях, а мое семя высыхало на ее бедрах, она спросила, почему я не воспользовался кнутом. Я солгал, что не смог бы остановиться, если бы начал.

Манон поцеловала меня в ухо и сказала, что я хороший человек и не должен думать о себе плохо. Я был польщен и хотел ей верить. На рассвете она рассказала мне кое-что еще, и от удивления я даже попросил ее повторить. В свой приезд Шарлот сделал ей удивительное признание — наверняка в темноте и пьяный вдрызг, ибо при свете дня, на трезвую голову такое не говорят. Он часто задавался вопросом, как бы повернулась его жизнь, если бы в той опрокинутой лодке с Виржини оказался Жером. Если бы до дома вместе с ним, Шарлотом, доплыл я. Из этих слов я понял, что Манон известно о нашем детском приключении.

Да, Шарлот в самом деле был очень пьян, когда это говорил, призналась Манон. Пьян настолько, что сказал и вот что: он всегда любил меня больше, чем Виржини, и ее любовь стоила ему нашей, хотя он изо всех сил старался не подавать виду.

— Манон.

— Честное слово, он так и сказал.

— Он имел в виду дружескую любовь.

Она поцеловала меня в ухо.

— Ну разумеется.

1771

Предложение

— Ты счастлива? — спросил я ее в конце месяца.

Манон с улыбкой кивнула.

— Конечно.

— Если нет…

Она язвительно поджала губы. «Если нет, то что?.. — спросили ее глаза. — Что ты можешь изменить?»

— Тебе было лучше, когда…

— Разумеется нет! — отрезала она.

— Хорошо. Я рад. — Мне не хотелось договаривать. Жилось ли ей лучше, когда я был в плену? Жилось ли ей лучше с Шарлотом? Жилось ли ей лучше после смерти Виржини, когда мы были просто любовниками? Конечно, я боялся не своих вопросов, а ее ответов.

— Я счастлива. — Манон склонила голову мне на плечо. — Как никогда. Верь мне.

Я мало знал о том, как она проводила время в мое отсутствие, и почти ничего не знал о ее жизни до нашего знакомства. Своим ответом она дала понять, что не хочет расспросов. Мне известно, что она потеряла мужа, а потом и дочь — поскольку девочка была новорожденной, когда Манон пришла работать в замок, я понял, что ее муж умер незадолго до этого. Любила ли она его? Боялась ли? Вышла ли замуж по расчету? Я понятия не имел, как правильно задать эти вопросы, и понимал, что ее воспоминания все равно будут подкрашены событиями и переживаниями дальнейшей — нашей совместной — жизни.

В тот месяц Манон приходила в мою спальню каждую ночь, сама, без моей просьбы. Она брала мой член в рот и позволяла мне пробовать свой вкус на ее губах, а потом смешивать этот вкус со вкусом других ее губ, покуда соль и слюна не смешивались с оливками, анчоусами, грушами, чесноком, свежим хлебом и сливочно-перечным соусом. То, что мы едим, придает вкус нашим телесным сокам. Манон рассмеялась, заявила, что я хочу быть алхимиком, и не поняла, почему меня обидели ее слова. Мне пришлось ей объяснить, что я не хочу превращать уже существующее в нечто другое: я лишь хочу все записать и разложить по полочкам.

Я показал ей мою новейшую таблицу, в которой продукты были разделены на сладкие, кислые, соленые и горькие — как химики делят вещества на газы и металлы, неметаллы и почвы. Я рассказал ей о том, как сворачивается яичный белок, как карамелизуется сахар, как из двух вкусов получается третий, кисло-сладкий или пикантно-соленый. Как все это влияет на соки и состояние нашего организма. Как женщин можно заманивать в постель, мужчин вызывать на бой, разжигать и гасить ссоры, и все это — лишь с помощью правильных блюд.

Дайте мне Жерома и Паскаля Паоли: имея под рукой хорошего повара и свои рецепты, я бы помирил их быстрее любого дипломата в напудренном парике и шелковых чулках. Рассмеявшись, Манон напомнила мне, что я тоже ношу парики и чулки — я тут же вновь отшлепал ее за дерзость. Потом мы занялись любовью и уснули, липкие и помятые, точно медведи в берлоге.

Лоран души не чаял в Манон. Это естественно: она выкормила и вырастила его, как родного. Даже лучше, если уж быть совсем честным. Душа Элен оставалась для меня загадкой, но она тоже доверяла Манон куда больше, чем мне, и это каким-то образом их сблизило.

Времена года начали для меня сливаться, как всегда бывает в старости. Земли д’Ому вновь стали заполняться животными — слишком больными для Версаля. Одни выживали, другие гибли и становились кормом для живых. В нашем озере поселились пеликаны и чахлый гиппопотам, который целыми днями валялся на мелководье, поедая траву и листву, — напрасно я ожидал, что он станет питаться рыбой. Прибывший к нам лев умер — мясо у него оказалось жилистое и жесткое, как старое седло. Я начал задумываться о новом, более совершенном способе хранения мяса, чем вяление и засолка… Тигрис вновь стала моим верным спутником: я клал руку ей на плечо, и вместе мы неспешно прогуливались по садам. Из тигренка она превратилась сперва в изящную молодую тигрицу, а затем — в королеву.

Элен тоже, но заметил я это не сразу.

Был конец 1770-го, может, начало 1771-го, прошло около семи лет после похорон Виржини, когда на пороге моего дома объявился Жорж Дюра. Он хотел поговорить со мной с глазу на глаз. На нем был хорошо скроенный и при этом удобный сюртук, ладные и невульгарные панталоны, а волосы он зачесал назад, подкрутив и припудрив по тогдашней моде. Конь у него был не хуже моих коней, а в руках Жорж держал хлыст с серебряной ручкой. После поклона, который я бы назвал почти куртуазным, он робко замер на каменных ступенях, ожидая моего приглашения.

— Поговорим в моем кабинете, — сказал я.

Юноша уверенным шагом поднялся за мной по лестнице, зажав в руке шляпу и почти не обращая внимания на портреты на стенах и огромную китайскую вазу, стоявшую на лестничной площадке. Признаться, меня приятно удивила его уверенность в сочетании с уязвимостью: смесь эта пленительна для женщин и отрадна для мужчин, которые узнают в таких юношах молодых себя. Единственная неприятность случилась, когда Тигрис поднялась с пола навстречу Жоржу: он отскочил и замахнулся хлыстом.

— Опусти! — рявкнул я.

— Милорд…

— Не показывай страха — и она не причинит тебе вреда.

Понятия не имею, так ли это было на самом деле, но Жорж поверил мне, опустил хлыст и замер на месте, покуда Тигрис обнюхивала его сапоги, панталоны и пах. Затем она посмотрела на меня слепыми глазами, наморщила нос, словно говоря: «Ну, раз ты так настаиваешь…» и вернулась на прежнее место.

— Молодец, — сказал я.

Он натянуто улыбнулся и сел на предложенный мною стул.

Из доброты я сел между ним и Тигрис, чтобы страх не помешал ему высказать задуманное — или хотя бы не добавил неуверенности, свойственной всем юношам, что приходят к отцам просить руки их дочерей и молча ждут сигнала к началу разговора. Я сразу догадался, в чем дело, хотя, по счастью, еще ни разу не оказывался в таком положении.

— Милорд…

— Угостить тебя чем-нибудь?..

Мы заговорили одновременно, и Жорж покраснел, расстроившись, что не сумел начать подготовленную и, несомненно, тщательно отрепетированную речь, как задумывал.

— Жорж, сколько тебе лет?

— Девятнадцать, милорд.

— Как ты быстро вырос. В моем возрасте немудрено потерять счет времени…

Он робко улыбнулся. Наверное, ему хотелось сказать, что лишь немногие люди могут позволить себе такую роскошь. Я налил ему крепкого вина, потом плеснул себе, снял крышку с блюда, в котором лежал соленый миндаль, и ложкой насыпал понемногу в два блюдца. Поставив бокал и блюдце на столик рядом с Жоржем, я уселся и пригубил вино. Он принял это за разрешение сделать то же самое.

— Ну, что думаешь?

— Вино сухое, милорд. И крепленое.

Я подождал. Жорж покрутил жидкость в бокале с видом человека, который что-то смыслит в дегустации вин, снова отпил и, не глотая, губами втянул воздух.

— Испанское, хранилось в дубовой бочке.

— Молодец!

Жорж покраснел и выдержал паузу, чтобы опять случайно не заговорить одновременно со мной. Конечно, ему бы не хотелось, чтобы его перебивали. Я даже подумал дать ему высказаться, но в конце концов поднял руку, пока он не успел начать.

— Ты заготовил речь?

Жорж смутился.

— Да.

— Выбрось ее из головы. Скажи прямо.

— Мы с Элен любим друг друга. Я буду почтен сверх всякой меры, если вы позволите мне ухаживать за ней — под должным надзором, разумеется.

Похоже, я оказался не вполне готов к столь прямому заявлению.

— Вы же виделись только один раз!

— Три раза, милорд. — Он виновато развел руками. — Второй раз — два года назад на приеме у сира д’Аламбера. Третий — минувшим месяцем на винной ярмарке.

— Разве трех встреч достаточно, чтобы пробудить любовь?

— Мы переписывались. После смерти… — Жорж умолк, обдумывая, что сказать дальше. — После похорон вашей жены… вашей первой жены… я написал Элен и принес свои соболезнования. Она ответила мне очень милым и грустным письмом. Я написал вновь — и она вновь ответила. С тех пор мы переписываемся. — Он пожал плечами, как бы говоря, что именно так и рождается любовь. В этом он был прав. Общая боль, как и общая радость, в равной мере благоприятствует пробуждению чувств между мужчиной и женщиной. Я попытался вспомнить ту пору после похорон Виржини и представить свою девятилетнюю дочь, — именно столько ей тогда было, — за перепиской с двенадцатилетним мальчиком, которого она едва знала. Красивым и аккуратным почерком, доставшимся ей от матери, она выводила на бумаге слова, затем ждала ответа, читала его, писала снова…

— Сколько писем?

— Сотни, милорд. А то и больше.

Значит, они делились друг с другом всеми переживаниями и воспоминаниями. Это изрядно осложняло дело.

— Она еще очень юна, — сказал я и сразу поднял руку, чтобы предупредить любые возражения. В семнадцать моя дочь уже считала себя женщиной, разумеется. Если он тоже считал ее женщиной, а может, не просто считал, но уже и успел что-нибудь предпринять, знать мне это не хотелось. Но разве отцам не положено задавать подобные вопросы? — Я должен все хорошенько обдумать.

— Милорд… — Жорж встал и поклонился.

Быть может, мне стоило сразу ему отказать. Может, так было бы справедливей. Жорж, без сомнения, прочел в моем ответе совсем не то, что я задумывал. Подняв бокал, он осушил его и, не притронувшись к миндалю, жеманно поклонился на прощанье — чем испортил все впечатление о нашей встрече. Юноша, рожденный в знатной семье, сел бы на место, допил вино и продолжал бы беседу до тех пор, покуда я сам не начал бы с ним прощаться.

Шерсть на загривке Тигрис встала дыбом, когда он повернулся к двери: быть может, своими незрячими глазами она разглядела в этом юноше нечто неприметное, ускользнувшее от моего внимания. Все ее мышцы напряглись, и она слегка оскалила зубы. Жорж от волнения ничего не заметил.

— Милорд, я вас не разочарую!

— В каком смысле?

— Я всегда восхищался вашей семьей. Всегда мечтал… — Он умолк, осмотрелся по сторонам и приметил маленький силуэтный портрет Лорана в овальной рамке. — У меня нет братьев и сестер. Я — сын единственного сына.

— Лоран стал бы тебе братом?

Он кивнул.

— Вот именно. Младшим братом, которого у меня никогда не было.

Его ликующий тон меня насторожил. Жорж говорил как офицер, которому удался весьма смелый и рискованный маневр. Или, быть может, я вообразил это, чтобы как-то оправдать закрадывавшиеся в душу сомнения.

— Не говори ничего Элен.

— Милорд, ей известно о моем визите. Она ждет вашего ответа.

— Так она все знает?

Жорж удивился.

— Милорд, она сама предложила приехать. Отец считает, что я должен выждать еще год, и я с ним согласен, но Элен хочет как можно скорей сыграть свадьбу. Я думал дождаться открытия нашей новой конторы в Бордо:

тогда я стану полноправным партнером отца… И у меня уже есть дом, — поспешно добавил он, хотя я ничуть не сомневался в его способности обеспечить мою дочь. Подозреваю, он догадывался, что Элен унаследовала от матери немалое состояние. Если бы Жорж не сумел обеспечить ее до брака, то уж после свадьбы, получив доступ к этим богатствам, он бы прекрасно справился со своими обязанностями.

— Как я уже сказал, мне надо подумать.

Приняв это за прощание, Жорж поклонился и вышел из кабинета. Тигрис выждала секунду, неторопливо встала с пола, потянулась, сперва округлив спину, а затем подняв плечи, и пошла к двери. Она толкнула ее носом и шагнула в коридор. Слуги давно привыкли к тигрице: одни обходили ее стороной, другие просто прятались. Она вышла за Жоржем из дома: в окно я видел, что она стоит на лестнице и наблюдает, как он забирается в седло.

Конь, завидев тигра, встал на дыбы и сбросил наездника.

Жорж, багровый от ярости, встал и замахнулся хлыстом на Тигрис… Жизнь ему спасло здравомыслие. Я забыл написать, что за год до моего отъезда на Корсику она убила садовника, который пробрался в замок и успел дойти до лестницы между моим кабинетом и спальней на третьем этаже. Ему не полагалось там находиться. Когда я подчеркнул это, все слуги согласились, что садовник наверняка хотел что-то украсть, а Тигрис ни в чем не виновата. Она бы убила и Жоржа, ударь он ее. Однако юноша не потерял головы даже в гневе и вовремя одумался.

Резко повернувшись, он хлестнул своего коня. Тот встал на дыбы и заржал от боли. Жорж хлестнул его вновь. К ним подбежал конюх, а Тигрис спокойно отвернулась и пошла в замок: дескать, я свое дело сделала. Так и было. Мои подозрения насчет Жоржа оправдались. Однажды он поступит так и с моей дочерью, если они поженятся. Она красивая, сильная и своевольная, а он слаб. Не говоря уже о том, что многие мужчины считают подобное обращение с женами и любовницами в порядке вещей. Я знаю и таких, кто в первую брачную ночь избивал своих жен до полусмерти, дабы те поняли, что их ждет в случае проступка. Одна жестокая порка в самом начале поможет избежать подобных мер в будущем — если, конечно, такова ваша цель. Что до меня, я никогда не бил ни своих жен, ни любовниц, ни дочь. Просто не видел в том нужды. И я знал, что никому не позволю поступить с Элен так, как Жорж поступил со своей лошадью.

В окне башни напротив я заметил двух женщин: одна была выше, старше и одета скромнее. Я мог сказать это не потому, что обладал острым зрением, а потому, что знал обеих: то были моя жена и дочь. В их жилах текла разная кровь, но меня не покидало ощущение, что они сговорились держать меня в неведении касательно сердечных дел Элен.

— Проказница, — сказал я, когда дверь в мой кабинет отворилась.

Тигрис бросила на меня единственный взгляд и снова разлеглась на своем любимом ковре, прикрыла белесые глаза и заурчала. Скрежетание шестеренок доносилось из ее глотки все то время, пока я доставал из ящика хорошую бумагу, искал новый стальной наконечник для пера и открывал чернильницу.

Наконец я начал писать:

«Дорогой Эмиль,

сегодня ко мне приезжал твой сын Жорж: он признался в любви к моей дочери и попросил у меня разрешения за ней ухаживать. Элен еще очень юна, у нее было непростое детство. Ты знаешь, что я всю жизнь тобой восхищался — а значит, восхищаюсь и твоим сыном. Поэтому ты должен понимать, с каким великим сожалением…»

1771

Побег

Упреки и обвинения, что свалились на мою голову, были свирепей самой страшной зимней вьюги. Элен хлопала дверьми, кричала и осыпала меня проклятьями, без конца жалуясь на мои отцовские промахи, смертную скуку в замке и несправедливость судьбы. В конце концов мне захотелось сделать то, от чего я пытался ее уберечь: схватиться за кнут. Манон тоже не скрывала разочарования. Она печально вздыхала, бросала на меня мрачные взгляды и делала вид, что верит Элен, когда та пять дней не появлялась в столовой под предлогом головной боли. Я хотел послать за ней слугу, но жена всякий раз меня отговаривала.

В конце недели Манон пришла в мою спальню: на ней была ночная сорочка, шелковый халат, туго завязанный на талии, красные марокканские тапочки с загнутыми носами и чепец. Я понял, что она пришла поговорить.

— Почему? — напрямик спросила она.

— Он хлестнул своего коня. — Манон ничего не сказала, и я добавил: — Ты сама видела. И Элен тоже. Вы стояли у окна, я знаю.

— Конь его сбросил.

— Он испугался Тигрис.

— А кто ее выпустил?

— Она сама вышла. Суть в том, что он ударил коня, потому что побоялся ударить тигра. Если бы он ее ударил, все решилось бы само собой…

— Жан-Мари!..

Я извинился, хотя виноватым себя не чувствовал. Ссоры с Манон всегда выбивали меня из колеи, и потому я всегда первым приносил извинения, хотя она утверждала, что первый шаг делает она. Видимо, так жена пыталась исцелить мою уязвленную гордость. Погладив постель, я стал ждать, когда она сядет рядом. Она села, и я чуть отодвинулся, давая понять, что не стану ее домогаться. Тогда Манон немного смягчилась. Сколь многое в общении людей остается невысказанным и зависит только от жестов, которые мы учимся читать еще в детстве!

— Поговори с Элен.

Видимо, в моих глазах она увидела нежелание это делать и повторила свою просьбу.

— Как думаешь, чем твоя дочь занимается у себя в спальне?

— Хлопает дверьми и дуется.

— Плачет, — сказала Манон, но потом смилостивилась и добавила, что кроме этого она хлопает дверьми, дуется, дергает струны маленькой испанской гитары, которую ей давным-давно подарил Шарлот, и читает грустные стихи. — Вам надо помириться.

— Как я могу…

— Скажи ей то же, что мне. Объяснись.

— Она еще дитя.

Манон взорвалась:

— А сколько, по-твоему, мне было лет, когда я вышла замуж? Когда родила? Когда пришла сюда кормить Лорана?

— Ты говорила, что тебе девятнадцать.

— Я солгала, — честно ответила Манон. — Мне нужна была работа. Я вышла замуж в четырнадцать, родила в пятнадцать. Когда в лабиринте ты обнажил мою грудь, мне было шестнадцать, и двадцать, когда ты наконец лег со мной в постель. В возрасте Элен я уже лишилась девственности и родила ребенка. — Она огляделась по сторонам. — Твой мир не дает детям взрослеть.

«Нет, — подумал я. — Это в твоем мире они взрослеют слишком рано».

Но когда же мир перестал быть нашим? Впрочем, что я говорю, мы всегда жили в разных мирах. И Манон чувствовала эту разницу. Она поджимала губы, когда я что-либо говорил о крестьянах, долго молчала после визита бесцеремонного соседа и считала Жерома надменным слепцом, столь чуждым любому из наших миров, что временами он казался ей представителем другого вида. Толстый, с набрякшими мешками под глазами, он чавкал за едой и чесал в паху, не обращая внимания на окружающих. К Манон он никогда не относился серьезно, хотя был с ней вполне вежлив, случайных грубостей себе не позволял, а сознательно грубить остерегался. Она была для него как ребенок, с которым нужно говорить отчетливо, несколько раз повторяя сказанное.

— Ступай к дочери, — не унималась Манон. — Тигрис оставь здесь.

Я постучал в дверь Элен, и та недовольно спросила, кто вздумал тревожить ее в столь поздний час. Я ответил, и от удивления она даже отодвинула засов. В ее комнате преобладали красные и фиолетовые цвета — подозреваю, здесь не обошлось без Манон. Когда я последний раз приходил в спальню дочери, все вокруг было нежно-розовое, а спала она еще в детской кровати.

Элен молчала, и тогда заговорил я — все-таки беседовать с дочерью на серьезные темы входило в мои обязанности. Я спросил, видела ли она, как Жорж несколько раз хлестнул коня по морде. Мужчина, который подобным образом относится к своей лошади, в будущем начнет относиться так и к жене. Мне небезразлична ее судьба, верит она мне или нет. Я люблю ее всем сердцем, саму по себе и как напоминание о покойной Виржини, в которой души не чаял. Слова эти дались мне нелегко и удивили меня самого не меньше, чем Элен.

Дочь напомнила мне, что конь сбросил Жоржа наземь, ему грозила смерть, и он не понимал, что творит. Жорж никогда не причинит зла женщине, он для этого слишком мил, умен и красив. Несомненно, он добьется больших успехов в жизни. Я не стал подчеркивать, что красив он лишь по провинциальным меркам, и никакие успехи не сделают его ровней сыновьям наших знатных соседей, которые не менее красивы и куда более благодушны.

— Значит, ты запрещаешь нам жениться только потому, что считаешь его жестоким?

— Да.

— В самом деле?

— Конечно, — ответил я. — Ты ведь знаешь, я демократ. Я переписываюсь с Вольтером и делаю все возможное для своих крестьян. Умнейшим представителям среднего класса должен быть открыт путь наверх, таково мое стойкое убеждение.

При этих словах взгляд моей дочери смягчился, и она крепко меня обняла.

К утру она исчезла. Из конюшен пропала лошадь, из ее комнаты — несколько простых платьев. Все остальное осталось на месте, включая драгоценности. На прикроватном столике лежало письмо:

«Папочка,

ты глубоко ошибаешься в Жорже, он хороший человек. Он очень милый, умный и всегда был бесконечно добр ко мне. Я знаю, однажды ты тоже его полюбишь. Он хочет лишь одного — стать частью нашей семьи, и я хочу того же. Прости меня за это.

Твоя любящая дочь,

Элен».

Я отправил гонцов мэрам всех городов в пределах ста миль от замка с просьбой начать поиски моей дочери. Я написал епископам, что не разрешил Элен выходить замуж, и ей, как дворянке, требуется разрешение короля. Пусть непременно передадут это всем своим священникам. Я написал в Париж и рассказал властям о случившемся. Я написал Шарлоту: Элен была его племянницей, и я знал, что он тоже начнет поиски. Жорж был глубоко потрясен, когда на рассвете увидел на пороге дома мою дочь: она призналась ему в вечной любви и предложила сбежать. Все это я узнал от Манон, поскольку Элен погружалась в яростное молчание всякий раз, когда я подходил к ней с расспросами. Именно Манон я доверил осмотр дочери, не желая поручать это дело местному врачу. Все произошло в ее спальне, пока я стоял у приоткрытой двери.

Она велела Элен лечь на кровать, затем послышался шелест юбок и обиженные всхлипы. Всхлипы становились все громче, потом я услышал ласковый шепот Манон и плеск воды в тазу. Она вышла ко мне с мокрыми руками.

— Нетронута.

Я пытливо взглянул на жену, и она нахмурилась.

— Ты мне не веришь?

— Верю, конечно!

— Вот и правильно.

Она хлопнула дверью у меня перед носом, и в тот день я больше не видел ни жену, ни дочь. Итак, Элен по-прежнему была девственницей, хотя и провела с Жоржем трое суток. С этим знанием я отправился в кабинет, где меня ждала Тигрис: она приподняла голову, окинула меня взглядом белесых глаз и снова улеглась — тоже разочарованная. Я пытался записать в блокнот свои соображения по поводу очередного блюда, но слова не шли, и я никак не мог подобрать названия вкусам. Спустя час пустой писанины и вымарывания неподходящих слов я отправился на озеро, в котором утопилась Виржини, и сел на скамейку, где когда-то сидел вместе с ее одетым трупом.

Что же Элен видела в тот день?

Нам кажется, мы знаем, что думают о нас дети, но как они воспринимают нас в действительности? Сидя на скамейке и вспоминая свои семнадцать лет, когда мы с Виржини всей душой любили друг друга, я начал гадать, не допустил ли роковую ошибку. Быть может, стоило позволить дочери выйти замуж за сына Эмиля? Быть может, еще не поздно передумать?

Наступила ночь, и решение пришло само собой. Я вернулся в замок и обнаружил там письмо от Шарлота, второе письмо получила моя дочь. Он приглашал ее в гости — чтобы прийти в себя после недавних потрясений и вновь научиться радоваться жизни. Мне он написал, что с ним Элен будет в полной безопасности. Я почувствовал укол обиды: Шарлот решил преуспеть в том, что не удалось мне. Или я неправильно расценил его приглашение?

Помимо прочего Корсика научила меня иначе смотреть на самого себя и на мир вокруг. Я увидел нашу семью глазами Паскаля Паоли и понял, что мне не нравится это зрелище. Когда на следующий год из Версаля пришло письмо — подписанное королем, но наверняка надиктованное Жеромом, — в котором моему сыну предлагался придворный чин, я вместе с Лораном и Тигрис отправился на долгую прогулку. Я сказал сыну, что не стану ему мешать, если он захочет жить при дворе. Услышав печаль в моем голосе, он спросил, какого будущего я ему желаю.

— Как ты относишься к армии? — ответил я. — После моего возвращения с Корсики король обещал присвоить тебе офицерский чин. Когда ты вырастешь.

По кивку Лорана я понял, что он считает себя вполне взрослым для военной службы. Он уже был на голову выше меня и так похож на мать, что мне порой становилось неуютно в его обществе. Поглядев задумчиво на озеро, в котором он маленьким мальчиком катался на лодке, Лоран признал, что не раз задумывался о морском флоте. Так и устроилась его жизнь. Я написал королю, что мой сын страстно желает служить его величеству на море, с трудом удержавшись от приписки: «…где воздух гораздо свежее».

Спустя месяц мой сын отбыл, и больше мы почти не виделись.

Моя собственная жизнь с тех пор начала мельчать. Птицы — дрозды и жаворонки, малиновки и воробьи — просыпаются на рассвете, бодрствуют весь день и на закате ложатся спать. Так же устроены животные и их хозяева, мои крестьяне, которые сами ведут полузвериный образ жизни. Свечи дороги, и почти все заработанное уходит у них на еду. Я тоже начинаю жить как они: просыпаюсь с первыми лучами солнца, ложусь на закате, следуя природным циклам. Мои слуги понемногу уходят; замены им я не ищу. Манон спрашивает, не обеднели ли мы. Нет, не обеднели, просто я рад одиночеству и покою. Если ей хочется, пусть принимает на работу сколько угодно слуг. Мы нанимаем одну горничную и двух конюхов. Пару лакеев. Может, кого-то еще — мне это уже неведомо и неинтересно.

Летом 1774-го — в год, когда на престол восходит Людовик XVI, — умирает Эмиль, и меня не приглашают на похороны. Шарлот получает приглашение, но не приезжает. Понятия не имею, пригласили ли Жерома. Он перестал мне писать с тех пор, как до него дошли слухи о проступке Элен. Или, быть может, его обидел отказ Лорана жить при дворе.

Шарлот, разумеется, считает себя выше всего этого. Он держит Элен при себе и знакомит ее с сыновьями друзей и соратников. Когда Эмиля провожают в последний путь, моя дочь уже замужем. Ее муж — дипломат, наполовину француз и наполовину австриец, барон по отцу и в будущем, после смерти матери, должен унаследовать замок и титул графа, так как она — последняя представительница их рода. Шарлот просит короля пожаловать ему титул заранее, и тот соглашается. Моя дочь становится графиней и в тот же месяц беременеет. Она живет в Лондоне, где ее муж представляет интересы Франции в войне между нашими странами. Ее редкие письма посвящены исключительно детям и лишены чувств: сын научился ездить верхом, сын научился писать, сын учит латынь и английский, дочь берет уроки танцев. Элен присылает мне силуэтные портреты обоих, черные бездушные профили внуков, которых я никогда не видел и вряд ли когда-нибудь увижу, ведь их мать ни разу не приезжала домой после отъезда в Лондон.

1777

Визит Бена Франклина

Примерно через два или три года после того, как Элен переехала в Лондон, в мой замок прибыл американский дипломат, представившийся давним другом ее мужа, моего зятя, которого я видел лишь раз в жизни. Он сказал, что юноша этот весьма умен — и улыбнулся, как мудрый старец, приятно удивленный честолюбием молодых. Внешность у Бенджамина Франклина была не столь героическая, как на гравюрах, в жизни он старше и дороднее, однако я мгновенно его узнал.

Мы с Франклином однажды уже встречались — в Париже, за год до моего отъезда на Корсику, — в гостинице де Со, городской резиденции Шарлота. Тогда он носил напудренный парик с густыми завитками на боках, маленькие очки, белую льняную рубашку с оборками на манжетах, аккуратно повязанный шейный платок и бледно-голубой фрак с твердыми загнутыми манжетами, оторочкой и золочеными пуговицами. Он мог бы быть успешным финансистом или провинциальным губернатором. В действительности же он представлял в Англии американские колонии и жил в Лондоне, откуда ненадолго приехал в Париж.

Теперь на нем был коричневый сюртук без всяких оторочек и украшений, простейшая рубашка и меховая шапка с хвостом, спадавшим на спину. Мне было известно, что недавно его назначили посланником Америки во Франции.

— Мистер Франклин…

— Многоуважаемый маркиз!

Мы раскланялись, и тут он бросил взгляд за мою спину: шурша гравием по кругу перед замком, на котором разворачиваются кареты, к нам неспешно шла Тигрис.

— Так это правда! — воскликнул он. — Вы в самом деле держите у себя диких животных.

— Она родилась в клетке.

Франклин внимательно осмотрел замок, оглянулся на свой экипаж, затем положил руку на голову Тигрис и ласково потеребил ее ухо. Я был поражен.

— Как и мы все, — сказал он, — не так ли?

Сунув руку в грубо сработанный кожаный мешок — такой могли сшить дикие индейцы, — он достал оттуда нечто похожее на камень.

— Я подумал, вам понравится.

Мистер Франклин привез мне слоновий коренной зуб — размером с грейпфрут и тяжелый, как свинец. «Из Америки». Я удивленно посмотрел на него, и он улыбнулся, словно давно предвкушал этот момент. Слоновий зуб был найден неподалеку от его дома в Филадельфии. Следовательно, слоны обитали в тех краях до Великого потопа.

— Быть может, их убило что-то другое, — сказал я.

Он огляделся по сторонам, но его конюх был занят тем, что пялился на моих служанок, а остальные не могли оторвать глаз от молодой негритянки, вышедшей из второй кареты. Она была юна, пышногруда и одета по последней парижской моде.

— Что же это могло быть? — рассеянно спросил он, отвлекшись на собственную спутницу.

Я пожал плечами.

— Кто знает, что могло стать причиной вымирания слонов в Южной и Северной Америке… Быть может, когда-то все звери обитали повсюду. Быть может, Ноев ковчег не оправдал надежд Господа…

Франклин улыбнулся:

— Позвольте представить вам Селесту. Она знает множество креольских рецептов. Вам будет о чем поговорить.

— Милорд… — Негритянка присела в реверансе, демонстрируя глубокое декольте, и посмотрела на меня из-под длинных ресниц. Веки ее нервно трепетали: ее явно испугало присутствие Тигрис. Бен Франклин что-то прошептал ей на ухо, и она ответила неуверенным кивком.

— Давайте прогуляемся по саду, — предложил я.

— Позже, — произнес голос у меня за спиной. Манон ласково улыбнулась, чтобы как-то смягчить резкость своего возражения. — Гостям с дороги хочется умыться, отдохнуть. Ты еще успеешь показать им Тигрис во всей красе. — Она повернулась к негритянке. — Как только тигрица поймет, что вы подружились с моим мужем, она подружится с вами. Она слепа, но обоняние у нее превосходное, и каким-то чудом она всегда понимает, что происходит. Животных у нас много: на озере живут фламинго и гиппопотам, в дальнем загоне — жираф. Его можно найти по объеденным деревьям. Есть и газель, правда, уже очень старая, и через заборы она не прыгает. На большинстве деревьев сидят попугаи. Если вам не повезет, на ужин получите рагу из мяса попугая.

— Прекрасно! — ответила Селеста.

Манон хотела что-то сказать, но передумала.

— Тогда вы поладите. Пройдемте в замок, я попрошу слуг подобрать вам комнату.

Селеста вопросительно посмотрела на мистера Франклина, тот кивнул, и она ушла за Манон, скрываясь в прохладной темноте коридора. Я остался наедине с гостем.

— Ваша любовница?

— Не моя, — ответил он. Во взгляде его я заметил какую-то недосказанность — и странный блеск, дающий понять, что мы поговорим об этом позже. За этим блеском словно крылся некий расчет, равно как и в его изменившемся за последние годы наряде. Если б я не видел его в парижской гостиной Шарлота, одетого в бледно-голубой фрак, улыбчивого и обходительного, умело забирающегося под юбки баронессе, которая славилась своим целомудрием, я бы иначе воспринял это простое платье, меховую шапку и крепкие башмаки. Я бы решил, что он приехал сюда прямиком с американского фронтира, чтобы просить Францию о помощи в борьбе с английскими колонизаторами. Мистер Франклин спросил, о чем я думаю, и я ответил.

Он указал рукой в печеночных пятнах на мой выцветший фрак и старомодный парик.

— Мы носим то, к чему обязывают нас выбранные роли. Такой человек, как вы, должен это понимать.

Я был польщен его словами и вновь спросил о Селесте: они с Манон как раз стояли у окна и смотрели на сады. Чернокожая девушка скользнула по нам взглядом и остановилась на Тигрис. Она что-то сказала Манон, и та засмеялась.

— Ваша жена — не дворянка, — заметил мистер Франклин.

— О, так вы слышали? — ответил я вопросом на вопрос.

— Да. Сколько уже времени прошло?

— С тех пор, как мы поженились? Тринадцать лет. За это время мы успели понять, что не ошиблись с выбором.

Он обдумывал мои слова, почесывая Тигрис за ухом, и из ее глотки вскоре донеслось довольное мурлыканье. От этого звука его лицо озарилось неподдельной радостью. Я понимал, что Франклин мне все-таки нравится, хоть я ему не доверял и к тому же не мог догадаться, чего ради он приехал сюда спустя столько лет. Я прославился — если так вообще можно сказать — своими рецептами, странными методами ведения хозяйства и страстью к необычной еде. Политики и придворные давно потеряли ко мне всякий интерес. Я оставил интриги Шарлоту и Жерому. Убеждения Эмиля давно мне прискучили. Его друзья стремились не выпустить животных на волю, но лишь сменить хозяина зоопарка.

— Вы никогда друг другу не изменяли?

— По одному разу, и оба потом пожалели.

— Выходит, это возможно, — произнес Франклин. Я некоторое время раздумывал, что он имел в виду и как мне лучше ответить.

— Мужчина вполне может обойтись одной женщиной, если это — правильная женщина.

— И если он — правильный мужчина.

Мне оставалось только гадать, в каком смысле правильный — подходящий для этой женщины или просто добродетельный, способный довольствоваться одной женой. Франклин сообщил, что иногда переписывается с Паскалем Паоли. Тот рассказал ему, что в последние дни существования Корсиканской республики жизнь мне спасла молодая женщина, которую я однажды уберег от верной смерти.

Едва скрыв потрясение, я признался, что спас Элоизу в худшем случае от перелома ноги. Он кивнул, словно мои слова подтвердили какую-то его догадку.

— Зовите меня Бен, — добавил он, прежде чем отправиться со мной смотреть газель. Та выглядела изможденно и едва была в состоянии держать голову, украшенную массивными рогами.

— Скоро она умрет.

— И тогда?..

— Я ее съем. Наверное, буду долго жарить на слабом огне — мясо-то старое. Или даже сначала отварю, если во время разделки туши увижу, что оно совсем жесткое.

— Вам стоит поговорить с Селестой. Она ела змею, аллигатора, пуму, опоссума и даже будто бы знает рецепты, в которых используется змеиное и куриное мясо.

— Я смешивал змею с кошатиной. Это древний китайский рецепт, — добавил я, заметив его удивление.

Мы двинулись дальше, огибая загон с жирафом, а затем вернулись по берегу озера, где лежал подобно бревну мой гиппопотам, высунув из воды только уши и глаза. Моя гордость — он чуть не умер сразу после переезда, и хотя мне очень хотелось отведать его мяса, я выполнил свой долг главного смотрителя королевского зверинца и сделал все, чтобы он выжил. Наверное, я больше всего гордился именно тем, что не поддался соблазну. Однако бороться с соблазнами не так уж сложно, если у тебя на кухне всегда есть мясо какого-нибудь экзотического зверя.

Расстегнув пуговицу на клапане штанов, Бен Франклин помочился прямо на дерево, не испытывая нужды спрятаться в кустах или хотя бы отвернуться. Не знаю, притворство это, или он в самом деле не видел ничего постыдного в отправлении естественных надобностей. Я был весьма заинтригован. По дороге в замок он рассказал мне про Селесту. Она цитировала Вольтера и рассуждала о скучной придворной жизни не хуже любой искушенной маркизы. Пока он не видел никакой разницы между ней и остальными знакомыми женщинами, если не считать цвета кожи и черных глаз. Быть может, людьми нас делает окружение и обращение, а вовсе не кровь…

Бен Франклин открыто признался, что его отец был мыловаром, дед — кузнецом, а бабушка по материнской линии — служанкой, почти что рабыней. Что он вырос в нищете и знал цену бережливости, а годы ношения шелков не смогли перечеркнуть опыт юности. Он и не хотел бы ничего менять, ибо навыки, принципы и добродетели, приобретенные в молодые годы, перевешивают все дурное. Тогда я рассказал Франклину, что мои родители умерли от голода, а сам я вырос в школе для бедных, и что мой титул — лишь благодарность за убийство дикого хищника и плаванье по реке под перевернутой лодкой. Не случись в моей юности всего этого, я бы давно уже погиб на поле какой-нибудь брани, а имя мое кануло бы в забвение. А если бы в детстве меня не нашел регент, я бы не пошел учиться в школу Сен-Люс. По неведомым мне причинам то обстоятельство, что я спас из терновника умирающую кошку с котятами, понравилось виконту и убедило полковника, что я оправдаю их ожидания. Таким образом, вся наша жизнь строится на череде случайных совпадений.

Бен заметил, что одна эта меткая фраза стоила того, чтобы сюда ехать. Он выразил надежду, что мы еще не раз побеседуем за предстоящую неделю — именно столько он бы хотел пробыть у меня в гостях, однако сейчас нам следует вернуться в замок и посмотреть, как поладили Манон и Селеста. На обратном пути он произнес еще кое-что, от чего меня пробила дрожь — как от встречи с идеей, не могшей родиться в моем собственном, не самом блестящем уме. Бен затронул тему о значении хорошего вкуса; не только в одежде или мебели, но в вине и еде. О том, что именно вкус определяет и разделяет мужчин и женщин, высшие и низшие классы, культуры и народы. Мне повезло, что в раннем детстве такое впечатление произвел на меня рокфор — причем с первого же раза. Развитие вкуса сродни обучению чтению — а мы живем в мире, где почти никто не удосуживается даже выучить алфавит.

Когда мы подошли к замку, лакей распахивает перед нами дверь, и я замечаю, что Манон оставила открытой дверь в маленькую гостиную, чтобы услышать, когда мы придем. Она вышла нам навстречу, улыбнулась Бену, а мне бросила вопросительный взгляд: «Где вы были?» — и предложила проводить моего гостя в спальню. Было уже поздно, и он много времени провел в дороге, но я так не выяснил, с какой целью он явился в мой замок. Однако я как нельзя более почтен был визитом человека, которого все называли «первым американцем». В Америке якобы нет аристократии. Но аристократизм был у моего гостя в крови.

Наутро Селеста постучала в дверь моей спальни и сообщила, что мистер Франклин велел ей рассказать мне о традиционной кухне тех мест, где она родилась. Она присела на самый краешек стула и показалась мне на удивление робкой для девушки, заскучавшей в Версале. Быть может, дело было в Тигрис, которая свернулась калачиком у моего письменного стола и положила тяжелую голову на массивные передние лапы. Мое предложение поменяться местами Селеста приняла с благодарностью, и я сел с непривычной мне стороны, готовый записывать. По-французски она говорила с сильным акцентом, перемежая речь африканскими словами. Селеста объяснила, что она не чернокожая, а мулатка: ее мать была негритянкой, а отец, аркадский окторон — с одной частью ирокезской крови, — переехал на юг вместе с остальными франкоговорящими, когда в результате подписания Парижского мирного договора 1763 года атлантическое побережье Канады отошло англичанам.

— Вы знаете о своей семье больше, чем я о своей, — со вздохом признал я.

Селеста недоверчиво посмотрела на меня, словно ожидая увидеть на моем лице насмешку, но таковой не обнаружила: я уже аккуратно записывал сведения о ее происхождении под четырьмя-пятью рецептами, которые она мне продиктовала.

— Как аллигатор на вкус?

— Похож на жесткую курятину.

Я опечаленно вздохнул.

Рагу из аллигатора по рецепту Селесты

Сделать филе из трех фунтов хвоста аллигатора, отложить. Приготовить базовый соус из муки и масла: взять небольшой винный бокал масла, нагреть и всыпать необходимое для загустения количество муки грубого помола. Добавить три порезанных кольцами луковицы, два стручковых перца и два стебля сельдерея, припустить на огне, пока лук не станет прозрачным. Туда же добавить восемь порезанных кубиками помидоров и тушить еще пятнадцать минут. Затем добавить немного воды, чтобы получился густой соус. Теперь положить два раздавленных зубчика чеснока, сок одного лайма, чайную ложку соли, столовую ложку сухого молотого чили, стакан сухого белого вина и еще восемь помидоров, тушенных с черным перцем, патокой и половиной стакана бренди. Порезать мясо аллигатора на дюймовые куски и сложить в сковороду, чтобы соус полностью его покрывал. Довести до кипения и тушить не меньше трех часов, при необходимости добавляя воду. На вкус как жесткая курятина.

От Селесты я узнал, что мясо аллигатора — белое, хотя по консистенции напоминает красное: что-то вроде курятины с текстурой говядины, только еще жестче, потому его следует либо долго мариновать, либо долго тушить на слабом огне. По всей видимости, оно хорошо идет с острым перцем и всегда должно так и подаваться. Я рассказал, что у крокодилов, в отличие от аллигаторов, мясо напоминает индюшачье, только оно еще суше и с душком. Если же разделить страницу на четыре части, относя все виды мяса к курятине, говядине, свинине и баранине, крокодила можно уверенно отнести к курятине, поместив его почти на границе со свининой. Я показал Селесте свой последний блокнот, где все рецепты были разделены на четыре группы — рыба, дичь, мясо и растительная пища.

— В чем же цель такого разделения — помимо систематизации знаний? — спросила она, а затем поспешно добавила: — Конечно, систематизация очень важна…

Я заметил, что о важности или бессмысленности моих трудов будут судить потомки. Селеста улыбнулась, взяла меня за руку, и мы спустились вниз, к остальным.

Все вместе мы отправились гулять по саду. Иногда одна пара собеседников присаживалась на скамейку и ожидала, пока другая уйдет далеко вперед. Манон нравилось общество мистера Франклина, а я был приятно удивлен острым умом Селесты. Думаю, Версаль ей не просто наскучил: она там задыхалась. В заросшем лабиринте, посаженном мной для Виржини, я решился поцеловать Селесту. Она ничуть не удивилась и тоже меня поцеловала, но, когда я попытался залезть к ней под юбку, схватила меня за руку. Я объяснил, что хочу лишь попробовать ее на вкус, и она позволила мне это сделать. Позже, когда я вновь встретил мистера Франклина, он тайком бросил мне многозначительную улыбку.

Неделя пролетела незаметно и оставила в моей памяти куда более глубокий отпечаток, нежели все последующие, которые мой разум воспринимает как повтор уже минувших и оттого отказывается запоминать. Селеста во время прогулки держала меня за руку, а мистер Франклин опирался на Манон, и она помогала ему сохранять равновесие, когда мы спускались по красным кирпичным ступеням в дальнем углу террасы. Помимо прочего, нам предстояло увидеть, как забивают дикого животного.

Селеста пожала плечами, когда я ей это сообщил, и призналась, что в детстве часто смотрела, как отец забивает свиней. Мистер Франклин уже в семь лет умел свернуть шею курице, ощипать ее и выпотрошить.

— Вот чему надо учить детей, — заметил я.

Мои слова его развеселили.

— Расскажите-ка об этом вашем эксперименте.

— Сейчас сами все увидите…

Мы обошли замок и направились к конюшне и прочим внешним постройкам. Все это время я держал руку на голове у Тигрис.

— Кто кого ведет? — спросил Франклин.

— Мы ведем друг друга.

Он улыбнулся, но в следующий миг резко остановился на пороге скотобойни. Посреди нее стояла дрожащая газель со связанными задними ногами. Ее рога загибались назад с изяществом, неподвластным кисти художника. Дрожала она не от страха: рога, пусть они и прекрасны, стали для нее слишком тяжелы. Она была стара и уже не могла держать голову.

— Жан-Мари…

— Пришло ее время, Манон.

В одном углу скотобойни стоял огромный котел, в который без труда поместился бы и я. От воды уже поднимался пар. Третья часть сегодняшнего эксперимента была спрятана в сарае: обычно она тоже стоит наготове, но сегодня я хотел удивить мистера Франклина. Он внимательно осмотрел перегрузочную треногу, которая пригодится мне позже, — и у него при этом был взгляд человека, который и сам провел в жизни немало экспериментов.

— Милорд…

Слуга поднес мне миску с внутренностями какого-то другого недавно забитого животного и остановился на безопасном расстоянии от Тигрис: та подняла голову и начала беспокойно нюхать воздух. Я решил, что лучше держать ее подальше от скотобойни, и увел назад.

— Все будет хорошо? — спросил мистер Франклин.

— Никто ее не побеспокоит.

Он хрипло засмеялся, давая понять, что спрашивал вовсе не об этом.

— Она скоро уснет. После еды она всегда спит.

Я беру его за руку, разворачиваю к двери скотобойни, и мы вместе заходим внутрь. Слуги уже ждут. Над нами — яркое голубое небо, какое в детстве запоминается на всю жизнь, а в старости приносит покой, хотя и не вызывает прежнего трепета. Селеста спрашивает, о чем я думаю.

— Вы еще не стары, — говорит она, услышав мой ответ. — Ну, показывайте ваш эксперимент. Бен такое любит.

Она права, Франклин внимательно смотрит по сторонам.

Газель закалывают быстро и аккуратно. Наступает самый ответственный момент: двери кирпичного сарая распахиваются, и двое рабочих вывозят оттуда тачку.

— Что это… банка? — спрашивает Франклин.

— Да. Туго обмотанная полосками парусины.

Он подходит к тачке, ощупывает толстое стекло банки и внимательно осматривает парусиновую обмотку. Он уже понял, для чего нужна парусина, и я прошу его высказать свои соображения. Франклин прав: она служит той же цели, что и веревка, которой обматывают старую пушку — помогает стеклу не лопнуть от жара и давления. Обычно это работает. Но не всякое стекло способно выдержать высокую температуру. Я объясняю Селесте, что эта банка стоит примерно столько же, сколько целая ферма, и Манон бросает на меня гневный взгляд.

— Со временем производство станет дешевле, — поспешно добавляю я. — Когда стеклодув начнет изготавливать такие банки в большом количестве и набьет руку. Знание всегда стоит денег.

Мистер Франклин погружается в раздумья. У него толстое лицо, и складки двойного подбородка грузно ложатся на твердый накрахмаленный воротник. Полагаю, сейчас, в преклонных летах, он выглядит лучше, чем в юности: обветшавшее великолепие лица словно бы служит подтверждением его права наследования. Будучи и сам экспериментатором, он видит, сколько труда вложено в мои опыты. Мясники работают быстро и ловко: парное мясо газели вскоре отправляется в банку. Затем с помощью лебедки и треноги ее помещают в котел. Слуги забираются на лестницы и ведрами заливают внутрь рассол, после чего банку запечатывают огромной пробкой. Теперь мясо будет тушиться на очень слабом огне, вот только я пока не решил, сколько. Три-четыре дня, быть может. Если этого окажется недостаточно, в следующий раз продержу мясо на огне неделю.

— Теорию я понял, — говорит мистер Франклин. — Но какова ваша цель?

— Сделать мясо доступным круглый год и покончить с голодом. Позвольте вам кое-что показать…

Мы возвращаемся в замок. Тигрис неохотно поднимается на лапы и идет за мной: в ее миске и на гравии еще видны следы крови, но морда уже чистая. В кладовке прохладно, полки заставлены стеклянными банками и сырными головами. Под потолком висят вяленые окорока, чеснок и лук. Вдоль одной из стен выстроились мешки с картофелем.

— Если напомните, позже я расскажу вам про картофель, — говорю я.

Мистер Франклин кивает, не сводя глаз с нашего трофея: огромной стеклянной банки, в которой целиком законсервирован африканский бородавочник. Сквозь мутный рассол видна его безумная ухмылка и скособоченная голова — свидетельство несчастного случая. До сего дня бородавочник был самым крупным зверем, которого мне удалось законсервировать. Я бы и газель закатал в банку целиком, если б не мешали рога.

— Хотите?..

Селеста опускает глаза на молоток и зубило, которые я снял с полки, и мотает головой. Мистер Франклин говорит, что оставит эту честь мне. Тогда я соскребаю с пробки воск и открываю банку. Рассол пахнет довольно приятно, никакой гнилостной вони я не замечаю. Сунув руку по локоть в жидкость, я вонзаю зубило в плечо бородавочника и вырываю кусок плоти. В ответ на мое предложение отведать мяса Селеста, Манон и мистер Франклин, сами того не замечая, дружно мотают головами. Люди говорят, что ищут новых впечатлений, но это неправда — и с возрастом мы все больше ценим привычное и знакомое. Тигрис тоже морщит нос (она не любит соленое), поэтому я съедаю мясо сам. Свинина оказывается пресной и безвкусной, какой может быть только свинина, сваренная без трав и специй.

— Год, — говорю я. — Мясо простояло в банке двенадцать месяцев. Только подумайте… Этот метод позволит нам хранить пищу сколь угодно долго. В хороший год можно запастись мясом на несколько лет вперед.

— Как Иосиф, — замечает Селеста. — Помните его сон про семь лет изобилия и семь лет голода?

— Точно! — восклицает мистер Франклин и хлопает меня по плечу. — Похвальное стремление! Достойный эксперимент!

Всю неделю я тревожился из-за истинной цели его визита: не мог же Франклин приехать ради одного знакомства со мной и моими занятиями! Теперь я в этом уверен. И оттого ничуть не удивляюсь, когда он предлагает мне прогуляться по саду.

— В чем дело?

Я лежу, уставившись в потолок, на котором дрожит свет единственной свечи. Паутина в углу указывает, что горничная местами пренебрегла своими обязанностями.

— Жан-Мари!.. — громко и сердито окликает меня Манон. Такой тон она себе позволяет лишь наедине. — Что тебя гложет?

Я мог бы сказать, что мне не нравится ее манера держать мистера Франклина за руку или то, как он льнет к ней, когда она говорит, но тогда она упрекнет меня в неприкрытом интересе к Селесте, ум которой можно сравнить с острой бритвой, плоть — с темным бархатом, а вкус — с медом. И все же меня терзает вовсе не происходящее между мистером Франклином и моей женой. Франклин приехал сюда из-за Шарлота, который недавно стал одним из влиятельнейших министров нашего королевства. Моему гостю доложили — и он поверил, — что я пользуюсь особым расположением новоиспеченного министра. «Шарлот — мой друг, — отвечаю я, — быть может, единственный». Пусть в наших отношениях и бывают напряженные моменты, я никогда не причиню ему вреда. Мистер Франклин заверяет, что его задумка лишь прибавит Шарлоту величия. Он просит меня написать ему письмо.

— О чем?

Выясняется, что Шарлот не намерен оказывать дальнейшую помощь Америкам. Франция якобы не может себе этого позволить, и Жером тоже так считает. Однако маркиз де Коссар привык осторожничать в любых финансовых вопросах; новый король это знает и непременно прислушается к мнению Шарлота. Мистер Франклин хочет, чтобы я — порядочный и современный человек — попросил друга поддержать Америку. Мы должны предложить им помощь. Более того, мы должны войти с ними в военный альянс и подписать соглашение о том, что ни одна из сторон не заключит мира с Англией без согласия другой стороны. Обязательным условием такого мира должна стать полная независимость Америки.

Шарлот может убедить короля, а я, по мнению мистера Франклина, могу убедить Шарлота. Ради этой просьбы он и проделал столь долгий путь. Всю неделю он собирался с духом, чтобы попросить меня о помощи, и теперь надеется на мое понимание и согласие.

— А зачем, по-твоему, он приехал? — спрашивает Манон.

— Так ты все знала? — От удивления я сажусь в постели, скидываю голые ноги вниз и замираю на месте, не зная, куда эти ноги меня понесут.

— Нет, я только знала, что он приехал не просто так. Это же очевидно.

— Я думал, он хочет взглянуть на мои эксперименты!

Манон подбирается сзади, кладет подбородок мне на плечо и обвивает меня руками, совсем как в юности.

— Мой бедный мальчик, — говорит она. — Идет война. Американские колонии борются за выживание. Разве их сейчас волнует, как вырастить хороший урожай картофеля и закупорить газель в бутылку?..

Мы сидим так несколько минут, пока она не опускает руку в поисках моего члена. Потом я засыпаю между ног жены и просыпаюсь в ее объятьях. Когда такое бывает, мир представляется мне чуточку добрее, чем он есть.

1784

Лемур

Договор об альянсе с Америкой был подписан весной следующего года в гостинице «Отель де Крийон» — с одобрения короля Людовика XVI и в присутствии Шарля, герцога де Со. Спустя девять недель, 17 марта 1778 года, муж моей дочери сообщил английскому правительству в Лондоне, что Франция признает независимость Соединенных Штатов Америки и навсегда становится их союзником. Я написал дочери письмо с поздравлениями: все-таки ее муж оставил свой след в истории. Она не потрудилась ответить. До меня вдруг дошло, что оба моих ребенка покинули Францию. Элен обосновалась в Лондоне, Лоран жил на корабле, куда бы тот ни отправился, — то есть где угодно, только не здесь. Кислинка, которую я ощутил много лет назад в Версале, подобно ядовитому болотному туману распространилась по всей Франции. Там, где раньше была нищета, теперь царили нищета и злоба. Я начал подозревать, что развеять эту вонь сможет лишь очень жестокий ветер.

Несколькими годами позже я сказал это соседу на рождественском званом ужине: он посмотрел на окружавших нас гостей и заявил, что не понимает моих речей. Вечером, перед самым завершением праздника, он нашел меня в уединенном месте и признался, что полностью разделяет мои взгляды. Весной я получил письмо от Шарлота: он предупреждал, что за мной ведется наблюдение и я должен следить за своими словами. Я спросил, откуда ему это известно, и получил такой ответ: полиция теперь подчиняется ему, и мне лучше сосредоточиться на своем зверинце. В свою очередь я посоветовал ему сосредоточиться на своем — ведь я кормлю, холю и лелею обитателей своего зоопарка куда лучше, чем он. Ответ Шарлота оказался в его духе: чтобы отвлечь меня от мыслей о бунте, он прислал мне очередную диковинку, подаренную королю каким-то султаном.

— Милорд…

Я поднял голову и заставил себя улыбнуться. Слуги предпочитали, чтобы я сидел за закрытой дверью и на стук либо разрешал им войти, либо велел убираться прочь. Порой мне кажется, что половина ритуалов в доме заведены для их удобства. Допустим, мне в самом деле нужны люди, чтобы носить кувшины с горячей водой в ванную. Но неужели им так необходим надзор старшей горничной, домоправителя и дворецкого? Один слуга греет полотенца, второй — приносит чай, да еще мой личный камердинер… Не говоря уже о лакеях, дежурящих под дверью в ванную комнату. И они еще удивляются, почему я прячусь в кабинете.

Мой кабинет расположен в задней части замка, под самым чердаком. Форма у комнаты получилась странная, поскольку она расположена в башне, зато три окна позволяют мне любоваться излучиной реки. Когда-то я купался в этой реке вместе с Виржини. Теперь там купаются разве что крестьянки, уверенные, что за кустами их никто не заметит: впрочем, отсюда я вижу лишь маленькие точки. Я прислушиваюсь к радостным голосам и громкому смеху, пока кто-нибудь из слуг не отправляется их утихомирить. Тогда они спешно хватают одежду и прячутся. С такого расстояния они совсем малы, словно мухи.

— Милорд… — Служанка дожидалась моего ответа. — Это пришло вместе с письмом.

Кратко и бессодержательно, как и все, что говорили слуги в нашем доме. Поскольку дверь была открыта лишь наполовину, служанка почти полностью спряталась за ней: я видел лишь обеспокоенное лицо и пучок седеющих волос. Естественно, мне было не разглядеть, что она принесла.

— Так вносите!

Она боком протиснулась в дверь, сжимая в руках какое-то рыжее животное размером с кошку, но с огромными глазами, делающими его морду похожей на маску, и длинным носом, отдаленно напоминающим нос землеройки. Зверек щурился на яркий свет. Я машинально встал и задернул шторы, отчего кабинет погрузился в полумрак.

— Днем оно спит, — сказал я.

Служанка подозрительно покосилась на животное и протянула мне. Быть может, она случайно причинила ему боль, или зверь просто обезумел после долгого путешествия… Так или иначе, в следующий миг он резко развернулся и укусил ее. Случилось неизбежное: она вскрикнула и бросила лемура на пол, и тот тоже закричал. Если бы Тигрис сейчас не спала на солнечной террасе, она бы уже съела бедную тварь.

— Промойте и перевяжите укус!

Служанка перевела взгляд с укушенного запястья на зверька, присела в реверансе и выбежала из комнаты. Не знаю, промыла она рану или не удосужилась… Может, промыла, но не тщательно. Через час ее начало лихорадить, а к наступлению темноты все слуги уже прятались по углам и тревожно перешептывались. Я велел позвать священника — древнего старика, которому недолго осталось служить в церкви. Горничная умерла на рассвете: ее тело покрыл пот и сковали судороги.

Мне следовало вызвать врача, считали деревенские жители.

Я — как и всякий человек, живущий рядом с болотом, — видел в жизни немало смертей и лихорадок. Мне достаточно было одного взгляда на служанку, чтобы понять, кто ей нужен — не врач, а священник. И все же они, вероятно, были правы. Спустя два дня ее похоронили, и я позволил слугам замка явиться на похороны. Пока на кухне никого не было, я спокойно приготовил своего лемура.

Пятнадцать дюймов в длину.

Я записал это в свой блокнот.

Вес — двадцать унций. На воле, подумалось мне, они должны весить больше. Лемур отощал от голода — вероятно, в дороге его почти не кормили. В желудке обнаружились остатки яблока и паука. Единственное, что представляло для меня подлинный интерес, было странное уплотнение на локте, под которым обнаружилась как будто раневая поверхность. Я вспомнил, что лемур лизал локоть, перед тем как укусить служанку. Без шкуры он оказался настолько похож на маленького человечка, что я быстро отрезал себе кусок филе, а внутренности, кости и шкуру выбросил в мешок.

Я поджарил мясо на несоленом сливочном масле и приправил черным перцем с паприкой. На вкус лемур напоминал кошку, однако мясо у него было жилистое от недоедания. Я только снял пробу, а остальное выбросил: побоялся, что и плоть лемура может быть ядовита. На самом деле ядовитых млекопитающих на свете крайне мало, однако я решил не испытывать судьбу — вдруг этот зверек был исключением.

Увидев наутро первые лучи восходящего солнца, я понял, что выжил.

Садовники нашли в кострище обгоревшие останки лемура. Я так разозлился на зверька за смерть служанки, что замучил его и собственными руками изрубил на части, — рассказывали потом они и некоторое время относились ко мне чуть благосклонней…

Лоран сейчас в Ост-Индии — беззаботный сердцеед с теплыми карими глазами. Он пишет коротко, но часто, вкладывая в свои послания засушенные листья, камешки, ракушки и всяких причудливых насекомых. Все, что, по его мнению, должно меня заинтересовать. Он считает меня большим ученым, натуралистом и философом. Почитая меня не только как отца, но и как человека, который переписывается с самим Вольтером. Я всегда поражаюсь тому, как плохо дети знают своих родителей; впрочем, и мы вряд ли знаем хорошо своих детей. Мне нравятся письма Лорана, его непринужденное безразличие к тому, что пишут остальные. Время от времени он даже сообщает мне, где находится — когда вспоминает. Порой говорит о своих достижениях, наградах и захваченных судах. От соседского сына я случайно узнал, что Лоран стал капитаном, — а то бы и по сей день считал его старшим помощником.

Больше всего я радуюсь, что мои дети сейчас не во Франции. Дочь в Лондоне, где ей ничто не грозит, а сын на пути к очередному необитаемому острову.

С тех пор как Элен вышла замуж, Жорж Дюра полностью переписал свою жизнь и историю. Он прочел всего Вольтера, научился свободно говорить о политике, реформах и законе, всегда упоминая их вместе и никогда — по отдельности, чтобы власти считали его добропорядочным гражданином. Управление отцовской фирмой он поручил дальновидному директору, который сумел значительно повысить ее доходность и открыть множество филиалов в разных городах. Сам Жорж отошел от круга людей, на которых прежде пытался произвести впечатление, — от людей вроде меня. Он начал заводить совсем иные знакомства. Попав в провинциальное собрание — как представитель третьего сословия, буржуазии и крестьян, — он стал человеком влиятельным и уважаемым. А красноречивые эссе и памфлеты сделали его известным в широких кругах.

Десятилетний голод пробудил во французском народе жажду перемен, и после подписания Парижского мира в 1783 году, когда Англия наконец признала независимость Америки, жоржи дюра этого мира почувствовали, что будущее за ними. Они требуют свободы, но не от англичан, как Америка, а от нас. Мы — их англичане, а они — сами себе американцы.

Ирония заключается в том, что, если бы король не поддержал Америку, их замысел бы провалился и Лондон сохранил бы свои колонии. Да, мы разбили армию Паскаля Паоли, однако конституция Корсики оказала большое влияние на американцев, когда они сели писать собственную. Солдаты, которых мы отправляли воевать плечом к плечу с американцами, привезли домой революционный дух союзников. Они своими глазами увидели, что перемены возможны. Не поддержи мы Америку, Франция не разорилась бы, и королю не пришлось бы созывать нотаблей. Когда собрания нотаблей не привели к желаемым результатам, Людовик решил созвать Генеральные штаты. Жорж на этом собрании представлял третье сословие и был одним из тех, кто 17 июня минувшего года объявил Генеральные штаты Национальным собранием и взял власть в свои руки. Месяц спустя революционеры взяли Бастилию, и в Париже началась резня. 1789-й изменил все. Мы — их англичане, и они хотят сбросить ярмо.

Так началась их война за независимость.

1790

Революция

Остальное — уже история, которую будет писать следующее поколение. Едва ли они будут к нам благосклонны, да и с чего бы? Они припомнят нам все плохое и забудут хорошее. Прошел год с тех пор, как Генеральные штаты стали Национальным собранием, и третье сословие, возглавляемое людьми вроде Жоржа Дюра, решило обойтись без первого и второго. Они избавляются от духовенства и дворянства. За лето сгорело множество замков, убиты тысячи дворян. Многие мои друзья стали беженцами, их приютили Лондон, Вена и Берлин. Другие признали своим флагом триколор и покорились новому режиму. Впрочем, вряд ли это поможет им выжить.

Как известно, до нас доходят лишь устаревшие новости, ведь в тот миг, когда мы узнаем о происходящем, обязательно случается что-то еще. Провинции теперь называются «департаменты», все монастыри закрыты. Понятия не имею, можно ли верить байкам об изнасилованных монашках. В парижском клубе Жоржа — Якобинском клубе — состоят дворяне, буржуазия и даже крестьяне. Они считают себя друзьями и ратуют за права человека. Я — больше не маркиз д’Ому. В прошлом году французы отказались от феодальных прав, в нынешнем — от титулов. Я узнал об этом из декрета, месяц назад пришпиленного к моей двери:

1. Сегодня, 19 июня 1790 года. Национальное собрание постановляет, что наследственное дворянство навсегда упраздняется; следовательно, титулы принца, герцога, графа, маркиза, виконта, видама, барона, шевалье, мессира, оруженосца, дворянина и любые другие титулы подобного рода не будут приниматься кем бы то ни было и не будут жаловаться никому.

2. Всякий французский гражданин сможет носить лишь свою настоящую фамилию, он не сможет также ни заводить у себя ливреи, ни иметь герба.

3. Ладан в храмах будет воскуряться лишь для прославления Господа, но это не будет делаться в честь кого бы то ни было.

4. Титулы монсеньора и монсеньоров не будут жаловаться никакому сословию и никому персонально, так же, как и титулы превосходительства, высочества, преосвященства, высокопреосвященства…

В свои сорок лет я был безнадежно старомоден, не желая носить расшитые фраки и вычурные наряды. Теперь я одеваюсь по последней моде, мое простое платье отражает дух и настроение времени. Долой павлинов, да здравствует совиная серьезность. Я всегда старался одеваться как можно проще, если только положение не обязывало меня нарядиться позатейливей. Мир постоянно меняется, порой в мою пользу, порой — нет. Говорят, Жером убит, а его сестра и Шарлот эмигрировали в Лондон, который всю жизнь презирали. А ведь и моя дочь, крестница герцога де Со, тоже живет там. Быть может, это повлияло на его выбор. После ее побега они с Шарлотом стали очень близки. Будь он не столь могуществен, их отношения вполне могли стать предметом тайных обсуждений и пересудов.

Бен Франклин однажды поделился со мной поговоркой, услышанной от шведского посла: «День знает то, о чем и не подозревало утро». Приближаясь к последним предгорьям старости, я гадаю, будет ли у кого-нибудь время написать то, что познал вечер. Быть может, это мой долг. Я отправил Манон в Лондон — якобы чтобы передать Элен драгоценности матери. Она взяла с собой целый сундук ценных вещей: миниатюр, финифтевых табакерок, бриллиантов без оправы и золотых монет. Вскоре после этого я отправил ей письмо с одним знакомым, который переезжал в Лондон, и попросил его лично вручить письмо в руки Манон. В письме я велю жене никогда не возвращаться. Я люблю ее, она подарила мне душевный покой и счастье, которых не смогла подарить ни одна женщина — и уж конечно я никогда не смог бы достичь их сам. Я прошу прощения за свои недостатки и проступки — коих, несомненно, было множество, и умоляю ее принять мое распоряжение всерьез. Здесь она погибнет. Все драгоценности, кроме тех, что принадлежали Виржини, пусть оставит себе. Я остаюсь в замке д’Ому со своими блокнотами и кухней. Тигрис будет меня защищать, а я буду защищать ее. Мой конец близок, это ясно, однако я постараюсь встретить его храбро. Я слишком стар, измотан и труслив, чтобы начинать жизнь заново в чужой стране. Надеюсь, она меня простит и будет вспоминать обо мне с любовью. Лоран немного погорюет и — если у него осталась хоть толика здравого смысла — будет жить дальше. Вряд ли сторонников короля ждут во Франции с распростертыми объятиями, но, возможно, на свете еще остались верные нам колонии, а на худой конец он может поселиться в Америке. Там любят французских аристократов, мы ведь помогли им одержать победу над Англией. Если же Манон сможет убедить мою дочь простить меня, о большем я не смею и желать…

Слуги разъехались, кто-то — по моему распоряжению, кто-то — по собственной воле. Коридоры замка пусты, гулки и впервые за много лет на удивление безмятежны — хотя, подозреваю, ненадолго. Минувшей ночью в замок явился юноша. Он долго барабанил в дверь, покуда я не выбрался из кабинета посмотреть, кто и зачем осмелился меня побеспокоить. Свечи моего канделябра осветили лицо деревенского юноши, показавшееся мне знакомым. Он протянул запечатанный сургучом свиток и, стоило мне поднять руку, тут же выронил его. Письмо упало на булыжники, и его края зашуршали на ночном ветру.

— Подними, — велел я.

Юноша уставился на меня с детским упрямством и замотал головой. На нем была мягкая кепка с трехцветной кокардой и неряшливый пояс из красной ленты. За кожаный ремень он заткнул пару пистолетов.

— Твоему отцу было бы стыдно за тебя.

Он сплюнул на мостовую.

— И матери тоже.

— Читай и выполняй! — рявкнул он.

Я поглядел на него, затем на оброненное письмо и начал закрывать дверь. Пусть вернет бумагу отправителю — почему нет? Вряд ли там радостные вести.

— А ну бери! — Юноша вдруг забеспокоился, схватил письмо и сунул мне. — Живо!

Я покачал головой и снова попытался закрыть дверь. Тогда он схватил меня за рукав… В тот же миг из темного коридора с рыком выскочила Тигрис. Дверь под ее лапами распахнулась, ударила юношу, и тот полетел вниз по каменным ступеням. Его голова с хрустом ударилась о нижнюю ступеньку.

Тигрис принялась обнюхивать юношу.

— Хорошая девочка, — сказал я. — Старушка моя.

Она оглянулась — верней, повернула голову и прислушалась к моему голосу. Ее белесые глаза были точь-в-точь такие, как в день нашего знакомства, когда я впервые увидел ее в вольере королевского зверинца. Я разрешил ей погулять в саду, и она радостно замурлыкала. Ночь была жаркая, в такую погоду и молоко долго не простоит, поэтому я протащил мальчишку через коридор и кухни в кладовку, где толстые каменные стены и полы сохраняли прохладу. Я оставил труп под полкой, на которой лежала головка пармезана, несколько лет назад присланная мне старшим сыном Шарлота.

Я совершил ошибку, или Жорж Дюра всегда был человеком, который мог написать такое письмо? Или моя ошибка сделала его таким человеком? Я вижу, как он хлещет свою лошадь: его свирепое лицо, горящие яростью и стыдом глаза… С тех пор он не поднимал руку ни на животных, ни на женщин — по крайней мере за ним такого не замечали. Жорж Дюра славится своей беспощадностью и неподкупностью. Он не пьет, не распутничает, одевается просто и живет со сводной сестрой, невзрачной женщиной, которая его кормит, обстирывает и ругает за опоздания к ужину. Дюра посвятил свою жизнь переменам, так про него говорят. Ретивый якобинец, честный и неподкупный. Я бы не отказался от встречи с ним, но Жорж не снизошел до встречи со мной. Он прислал неотесанного чурбана, который хотел бросить письмо мне под ноги и посмеяться, когда я за ним нагнусь. Сам Жорж никогда бы не позволил себе такой грубости, однако этот юнец еще ничего не соображал — совсем как я в его возрасте, когда меня всему учил Шарлот.

Письмо адресовано «гражданину Ому». Ни титула, ни частицы «де», связывающей мою фамилию с землями, никаких уважительных приветствий. В нем просто говорится, что замок у меня конфискуют в счет неуплаченных налогов и скоро ко мне придут оценщики — представители местного собрания. У меня есть день, чтобы по своей воле передать замок государству. О моей тигрице — ни слова.

Итак, люди Жоржа постучат в мою дверь. Вряд ли он явится сюда лично. Нет, он сейчас в Бордо, Лиможе или Париже, занят какими-нибудь важными делами. Меня погубят его подчиненные. Личное присутствие Жорж расценил бы как потакание собственным слабостям. То, что сейчас происходит, делается во имя народа, написано в его послании. Личная вражда и даже личная дружба здесь ни при чем. Справедливость и историческая необходимость превыше всего.

Не сомневаюсь, что он искренне в это верит.

Замок у меня древний, а выглядит как новый — в отличие от большинства замков в этой части Франции, которые построили недавно, но под старину. По углам стоят четыре башни, а сам замок и внутренний двор огибает крепостная стена. Крыши покрыты сланцем, в окнах — стекла, защитные кровельные фартуки новенькие, цементный раствор свежий и прочный. В крепостном рве, заросшем водорослями, водятся карпы.

Его официальное название — замок д’Ому.

Однако никто его так не называет. Для местных это «замок, где живет тигр».

Скоро у него будет новое имя. Замок пережил нашествие французов, когда эта часть Франции еще принадлежала Англии, и набеги англичан, когда земли вернулись нам. Он пережил еретиков, феодальные войны и крестьянские восстания, захлестнувшие земли пятьсот лет назад. Но сегодня он не выстоит, ибо сюда идет не армия богачей и не толпа голодных крестьян; сюда идет сама история. А что может выстоять перед волнами истории?

Я читаю эти строки и гадаю, справедливы ли они. Если санкюлоты, собравшиеся у стен моего замка, — всего лишь современная версия обозленных крестьян, мои речи сочтут напыщенными, а страхи нелепыми — что ж, мне не впервой. А если я прав, то меня захлестнет волна истории, и имя мое очень скоро будет забыто. В этом я нахожу определенное утешение.

Мы начинаем искать славы и бессмертия примерно в ту пору своей жизни, когда наши тела начинают искать упокоения. Так уж противоречива человеческая натура.

Я смотрю на эти слова, и они нравятся мне все меньше.

Человек стремится оставить за собой след. Завоевать страну, изменить культуру, написать труд, по которому даже дурак увидит, ценой каких страданий и боли он был создан. Я оставляю книгу рецептов и этот дневник. Сердце и душу можно изменить. Манон мне это доказала.

Ангелы смерти скребутся в мою дверь.

Бродя по коридорам и глядя на отражение собственных запавших глаз, что смотрят на меня из каждого тусклого зеркала, я сознаю: они — зеркала — не лгут. Дни моей жизни на исходе. Учителя в школе говорят детям: начни сначала. Вот и я хочу начать с самого начала, раз уж взялся писать историю своей жизни. Франсуа-Мари Аруэ, более известный под псевдонимом Вольтер, начал свой «Опыт о нравах и духе народов» с описания самой зари человечества. Но как можно знать наверняка, где что-либо берет истоки? Что следует считать началом моей истории — встречу с Виржини, поступление в военную академию и знакомство с Жеромом и Шарлотом, или же день, когда я встретил Эмиля? А может, все началось с навозной кучи, возле которой я ловил и поедал жуков? Оглядываясь назад, я понимаю: то был счастливейший день моей жизни. Поэтому давайте начнем с навозной кучи — она ничем не хуже остальных возможных зачинов.

Варвары у ворот

Я молюсь перед второсортным портретом Мессии, у которого лицо замученного пытками испанца, а на заднем плане — обыкновенный пейзаж. Такое чувство, будто художник просто выглянул из окна моего кабинета и нарисовал то, что увидел. Наверное, так оно и было: пейзаж темен, а свет на лице Мессии прорисован весьма грубо, так что картину вполне мог написать местный или проезжий художник.

Я читаю Символ веры и «Отче наш» — молитвы, которые известны каждому. Мы твердим их, не задумываясь о словах. «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь». Велика ли вероятность, что это правда? Но сейчас не лучшее время для сомнений. Тигрис явно со мной согласна: она нетерпеливо бодает мои колени.

— Пора?

В ее молочно-белых глазах я читаю «да», и она улыбается, обнажая зубы, — от этой улыбки у меня всегда мороз идет по коже. Мы уходим, не погасив свечей. В пламя одной из них влетает мотылек: опалив крылья, он тотчас падает. У него вкус жженых волос, скорби и жажды света. Тигрис морщит нос от запаха.

— Скоро и наш черед, старушка…

Зверь прядает ушами при звуке моего голоса. Мы шагаем к лестнице. Тигрица уже старая, почти древняя. Никто так и не смог мне сказать, сколько живут тигры, но преклонный возраст легко определить по седеющей морде и желтым зубам. От нее воняет кошкой и заточением, ведь последние несколько дней я не выпускал ее из замка. В одной из подсобных комнатушек за кухнями я насыпал на пол песка, и там она справляет нужду. Да, от нее воняет мочой, она недовольна, и мне больно видеть ее в таком состоянии. Присев на корточки, я глажу Тигрис по голове, пока она не начинает выгибаться под моей рукой. Из глотки доносится низкое урчание.

— Что теперь? — спрашиваю я.

В слепых белесых глазах я читаю: ты сам должен знать ответ. Мужчине пристало умирать на поле боя или в своем кабинете. То есть в незнакомом месте — или в самом знакомом из всех. Мне неприятно сознавать, что мой замок может превратиться в поле боя. Надеюсь, варвары пожалеют хотя бы картины и мебель. Впрочем, с какой стати? Искусство для них ничего не значит, а мебель — по большей части — слишком утонченная и годится лишь на то, чтобы поддерживать спокойно сидящего человека. Они разобьют окна, сдерут шторы и в конечном итоге отдадут замок кому-нибудь, кто во всех смыслах станет мной, только с другим именем. У старости есть свои преимущества, одно из которых — смирение. В детстве я бы испугался за свою жизнь; в юности — рассвирепел бы и бросился в бой; в зрелости, когда мы с Тигрис только познакомились, попробовал бы найти выход из западни.

Сегодня все это не про меня. Бремя истории представляется мне огромным водяным валом, который захлестнет берег независимо от того, стою я на нем или нет. На пороге смерти я наконец понял то, что никак не мог понять раньше — вернее, не позволял себе понимать. История неумолима. С ней не поспоришь. И я спорить не стану. В мире, который сегодня погибает, было место и красоте, и злу. Так же будет и с миром, который сейчас рождается. И если моя жизнь — хотя бы часть цены, которую надо за это заплатить, я прожил ее не зря. Пусть даже это совсем малая часть.

Со двора до нас долетают крики: значит, внешние ворота не выдержали, и санкюлоты уже проникли внутрь. Ворота замка заперты и заколочены, ставни тоже, и на какое-то время их должно хватить. Я рад, что Виржини не видит этого, что Манон уехала и сыну ничего не грозит. Элен… надеюсь, она хоть немного опечалится из-за моей смерти. Я уже не успею извиниться перед ней за Жоржа и рассказать, как на самом деле умерла ее мать; к тому же кое о чем родители не должны говорить детям, даже ради самооправдания. «Все было куда сложнее, чем ты думаешь. На один и тот же факт могут быть разные точки зрения. Я сделал все, что мог…» Если повезет, в свое время она пожалеет отца. А если нет, вряд ли моя душа об этом узнает.

На смертном одре поздно взывать к Господу и надеяться на спасение. Но если он все-таки существует и я каким-то чудом попаду в рай, пусть Виржини тоже будет там — хотя ее и хоронить-то на освященной земле, вместе со старшим сыном, было нельзя. Надеюсь, на небесах она счастлива и хоть немного обрадуется нашей встрече — все же когда-то мы были близкими друзьями. Я точно буду рад ее повидать. А однажды ко мне придет и Манон. Не то чтобы я в это верю, нет. Уж я-то знаю, кто мы на самом деле, — навоз для жуков. Однако надеяться мне никто не запретит.

Взяв со стола миску, я наливаю в нее воду из кувшина и ставлю на пол перед Тигрис. Она смотрит на меня белесыми глазами, и я, вздохнув, подношу миску к самому ее рту. Она начинает лакать и брызгать водой мне на манжеты.

— Умница, — говорю я. — Хорошая девочка.

Уверен, животные понимают слова — или различают интонации, или мы извещаем о своих намерениях каким-то иным способом. Тигрис кладет тяжелую голову на лапы и погружается в молчание. Она голодна — как и я. На кухне давно нет ничего съедобного, а в амбар я выбраться не рискну. Мы оба не ели уже сутки. Я бы не отказался от последнего ужина: сел бы один в столовой и поставил перед собой тарелку с гербом д’Ому, расписанную носорогами и тиграми, какими их представлял китайский художник. Лишь самое изысканное вино способно подчеркнуть вкус самого изысканного блюда — поистине необыкновенного кушанья. Я так смело признаюсь в этом лишь потому, что не верю в Бога и рай. Мне всегда хотелось отведать человечины. Из того, что я пробовал, ближе всего была та странная обезьянка, подаренная Шарлотом. Говорят, на вкус мы напоминаем свинину — не вижу в том ничего удивительного. Для простых смертных все, что не похоже на курятину, говядину или баранину, напоминает свинину.

Несколько лет назад я нашел в марсельской таверне одного боцмана. Он уже пять лет не ходил в плавание, и никто не хотел его нанимать. Поговаривали, что он приносит несчастье. Правда заключалась в том, что он пережил крушение «Анжелики» и последующее морское плавание на утлой лодчонке по Бенгальскому заливу. В это путешествие отправились пятнадцать человек, — и лишь семь вышли на берег в Трикомали, голландской колонии на Цейлоне. Остальные погибли, как утверждали выжившие, от голода и лихорадки. Их тела скормили акулам. Однако голландский доктор, который осматривал потом уцелевших, пришел к выводу, что они не слишком измождены голодом. О жажде речи не было — в сезон муссонов пресная вода падает сверху безостановочно, пока люди не начинают молить Господа о пощаде и ясном небе. Все это рассказал мне в письме Лоран. Быть может, выжившие моряки слукавили и накормили акул объедками. Губернатор колонии, недалекий протестант со скверным характером, призвал их сознаться в преступлении. Они отказались, за что их посадили в тюрьму и пытали, но безрезультатно: все твердили одну заученную историю, понимая, что за признание в каннибализме их казнят.

Когда я нашел того самого боцмана, он был пьян, небрит и вонял так, словно каждую ночь спал в навозной куче. Может, и спал. Боцман подозрительно покосился на меня и попятился, когда я назвал его настоящее имя. Чтобы найти его, мне пришлось истратить немало денег, времени и свести знакомство с несколькими сомнительными личностями. Я сразу начал с того, сколько готов заплатить за нужные сведения — правда, я пока не уточнил какие. Этого золота хватило бы, чтобы заново начать жизнь — купить приличную одежду и сесть на корабль до Канады или Луизианы, где говорят по-французски. Он мог представиться виноторговцем из Бордо, капитаном корабля из Ниццы, рыбаком из Бретани… да кем угодно. В колониях не станут проверять его происхождение, если он не назовется дворянином или богатым купцом.

Пьянчуга уставился на меня пустыми глазами. Я увидел в них ужас последних пяти лет и усомнился, что он еще сможет найти в себе желание рассказать правду и тем самым облегчить душу. Боцман, как и любой на его месте, спросил, чего я хочу взамен. Наверное, он догадывался, что речь идет о крушении «Анжелики», ведь больше в его жизни ничего примечательного не случалось. Я ответил, что хочу знать правду о его плавании в утлой лодчонке по бушующим волнам Бенгальского залива. Думаю, он так и не понял, какова была истинная цель моих расспросов. Решил, что мне просто понадобилось узнать, ел он человечину или нет.

Я же хотел понять, на что она больше похожа по вкусу — на говядину, свинину или баранину.

Боцман действительно ел человечину. На третий день, изможденные голодом, полуживые моряки посмотрели на труп юнги и молча переглянулись. Никто не сказал ни слова. Один из них просто достал из кармана нож и начал отделять мясо от костей. Кишки и кости скормили акулам, все остальное съели люди. Они поели человечины один-единственный раз, больше жертв не было, а мальчишка все равно умер, так что же было дурного в их поступке? Боцман поглядел на меня с неподдельным отчаянием, и я, пожав плечами, сказал, что это вопрос не ко мне, а к священникам. Я бы на его месте поступил точно так же. Он убедился, что я не шучу, и горячо пожал мне руку.

В тот вечер мой боцман сел на корабль: у него был паспорт за подписью Жерома, поэтому капитан принял его за радикально настроенного дворянина с хорошими связями, благодаря которым его выпустили из страны.

Перед самым отплытием он ответил на мой вопрос. Человеческое мясо мягкое, нежное и легко усваивается, но слишком пресное. Тем более в сыром виде. Ему не помешают приправы — хотя бы черный перец. Боцман был не гурман и поэтому не смог сказать, различаются ли по вкусу и текстуре куски, взятые из разных мест.

— Не обращай внимания на шум, — говорю я Тигрис, замирающей на месте от каждого удара. Судя по звукам, санкюлоты пытаются сломать парадную дверь и несколько боковых. Все внутренние двери я тоже запер, что несомненно их расстроит. — Спи.

Тигрис не может уснуть и беспокойно подергивает хвостом, поэтому мне приходится оставить ее в кабинете.

Я всегда знал, что это случится. Хорошо, пусть не знал, а подозревал в самом укромном уголке души, который мы не показываем любимым и детям, а часто и самим себе. Никто не желает признавать, что он — чудовище. Я попробовал на вкус все, что только мог. От меня не ушло ничего. Однако же моим обширным записям, как и моему богатому жизненному опыту, недостает логического завершения. Труп посыльного так и лежит в кладовке, под полкой с пармезаном. Благодаря холодным каменным плитам его плоть еще не начала разлагаться.

— Мясо, — говорю я себе. — Это просто мясо.

Слова крутятся у меня в голове, но не убеждают.

С замиранием сердца — словно вершу великое богопротивное таинство — я срезаю одежду с тела мальчишки и рублю на кусочки мясо с ягодиц и спины. На лопатке мясо бледное, как свинина, на ягодицах — чуть темней, однако с олениной или говядиной его не спутать. Я тщательно продумываю рецепт и в конечном итоге останавливаюсь на самом простом. Отчасти из уважения к продукту, отчасти — потому что в мои двери ломится толпа. Я прекрасно понимаю, что не могу позволить себе мариновать мясо в течение нескольких часов.

Отпилив кусок пармезана, я разбиваю его на кусочки мясным молотком и тем же самым инструментом отбиваю мясо, срезанное с ягодицы. Крошу черствый деревенский хлеб и смешиваю его с сыром, черным перцем — я добавляю черный перец во все блюда — и мелко порезанным шалфеем. Отбитое мясо окунаю в яйцо и обваливаю в сырной панировке. Пока в двух сковородах греется сливочное масло, мелко режу яблоко. На одной сковороде без всяких добавок и специй обжариваю вырезку со спины. На вкус — свинина. Ягодица готовится быстро — буквально по четыре-пять минут с каждой стороны, — и вкус у нее вполне ожидаемый: шалфея, черного перца и хорошего итальянского сыра. Насыщенный аромат оттеняет приятная яблочная кислинка.

Вкусы Франции меняются, и мы — последние гости на пиру жизни. Скоро со стола сметут объедки и посуду; это так же очевидно, как и то, что мой китайский сервис скоро расколотят хозяева нового мира. Их ждут новые угощения, вкус которых с непривычки будет казаться свежим и чистым. Я дописываю последние строки, закрываю блокнот и улыбаюсь. Мой труд закончен. Остается лишь подобающим образом завершить эту историю; я должен снова подняться в свою спальню, а затем — в кабинет. В спальне я моюсь холодной водой из кувшина, стоя обнаженным на персидском ковре. Тело у меня дряблое и сморщенное, руки тощие, живот небольшой, но обвисший. Чтобы вымыться дочиста, я нахожу в соседней спальне еще один кувшин, снимаю парик, отираю пот с головы. Быстро брею голову и ополаскиваю, словно готовясь надеть свежий парик, но не делаю этого. Сойдет и так. Отыскав шелковый халат, который купила для меня Манон, я закутываюсь в него и окидываю взглядом комнату. На этой постели я спал с Виржини и Манон. Здесь же болел, писал письма сыну и равнодушной дочери. В каком-то смысле это был центр моего маленького мира.

Тигрис поднимает голову, когда я вхожу в кабинет, и склоняет ее набок, прислушиваясь к моему голосу. Санкюлоты внизу расшумелись не на шутку. Они уже пробрались в замок — и обнаружили все внутренние двери запертыми. Надеюсь, мне хватит времени на задуманное. Хорошо бы как следует попрощаться с Тигрис, но зачем я тогда так тщательно отмывался? Надо было прощаться раньше.

Пора, говорю я себе.

Сейчас я перестану писать, и остальное вам придется домыслить самим.

Отложив перо, я беру бритву и на всякий случай проверяю лезвие — хотя и знаю, что оно острое. Затем дергаю ручку двери (заперто), скидываю халат и сажусь на стул, выставив его почти на середину комнаты. Итак, я сижу голым на стуле с бритвой в руке, а Тигрис беспокойно расхаживает по комнате. Хвост у нее подергивается, веки трепещут от шума снаружи и тишины внутри. Открыв бритву, я любуюсь блеском лезвия в тусклом свете — уже стемнело, и я зажег свечу. Виржини любила свечи, Манон тоже. Все женщины их любят. Я улыбаюсь, но в моей улыбке нет печали. Мне слишком везло в жизни, и я прожил слишком долго, чтобы грустить перед смертью.

Мы с Тигрис делили все, что присылали из Версаля. Я скармливал ей потроха всех бычков, которых забивали по случаю приезда гостей. Почему-то лишь сейчас мне приходит в голову: она и есть спутница моей жизни. Говорят, в жизни каждого мужчины — и, полагаю, каждой женщины — может быть только одна настоящая любовь. Я всегда считал, что такой любовью для меня стала Виржини, а Манон помогла мне восстановить душевные силы и обрести покой. Но теперь я начинаю думать, что величайшей любовью моей жизни была Тигрис.

Людей, отведавших человечины, казнят, и тигров тоже. Ей, в отличие от меня, наверняка безразлично, что такого мяса она еще никогда не пробовала. Однако она хочет есть, и я готов утолить ее голод.

Чтобы обрести смирение, необходима храбрость, однако задуманное мной почти не требует храбрости. Будь у меня выбор, я бы предпочел именно такой конец. Несколько лет назад я приготовил рагу из мяса ее матери. Пришлось три часа подряд тушить его на слабом огне, а потом щедро приправить душистыми травами, чтобы перебить кислый привкус, однако сперва я обжарил его с луком — кажется, этот способ подходит для любого мяса, от крысиного до тигриного.

Теперь настал черед Тигрис. Бедная кошка изголодалась, и я не вижу причин лишать ее последней трапезы. Я беру бритву и надрезаю запястье по диагонали, чтобы не истечь кровью слишком быстро. Алая жидкость начинает капать на пол. Тигрис настороженно ведет носом и на миг замирает, учуяв пищу. У нее озадаченный вид. Вроде бы с ней рядом я, хозяин, — а вроде бы и нет. Я смыл с себя почти весь запах, я храню молчание, в комнате пахнет кровью, и она очень голодна. Сам я испытывал голод всю жизнь. Делаю второй и третий надрез, морщась от боли, — она оказалась сильней, чем я ожидал. Шерсть на загривке Тигрис встает дыбом. Она поворачивает голову ко мне и припадает к полу. Я прекрасно знаю, как она выглядит, когда отдыхает. Это — не отдых.

Мы оба встретили свою судьбу.

Часть этой книги записана на бумаге, часть осталась лишь в моих воспоминаниях, многое вам придется додумать самим. Благодарю вас за то, что выслушали призрака из другого мира — мира, который сейчас умирает. И хотя мне больно в этом сознаваться, он заслуживает смерти. Толпа черни разорит мой замок, потом восстановит его, и, как я уже писал, один из них займет мое место. Я бы хотел, чтобы вышло иначе, но таково положение вещей. Больше всего я хочу попрощаться с Тигрис. Даже больше, чем с Манон и детьми. Однако этому не бывать. Схватив бритву покрепче, я с размаху вонзаю ее в руку, вскрывая артерию, и в следующий миг Тигрис делает прыжок. Я съел ее мать, она съест меня. Справедливость восторжествовала, круг замкнулся. Если бы я мог, я бы прожил эту жизнь заново, ничего в ней не меняя.

Примечания

1 Данный труд — предположительно дневник человека, называвшего себя маркизом д’Ому, был найден среди вещей Жоржа Дюра, мэра Лиможа, казненного за государственную измену.

2 По распоряжению президента Генерального совета Жиронды дневник возвращен адмиралу Лорану д’Ому, маркизу д’Ому, доверенному лицу императора.

Content

Джонатан Гримвуд
Последний пир

Пролог

1723 Трапеза у навозной кучи

1724 Школа

1728 Казнь собаки

Что едят китайцы

Терновник

1730 Военная академия

1734 Раненый волк

Покровитель

Новая жизнь старых рецептов

1736 Охота

1736 Шарлот получает ранение

Перевернутая лодка

Фаворитка короля

1738 Свадьба

1742 Берберийский козел

1748 Женитьба Шарлота

1757 Любовник

1758 Обязательства

1758 Надежда

1762 Смотритель зверинца

1763 Виржини

1763 Похороны

1768 Миссия в Корсике

Падение

Ужин при свечах

Отъезд из Версаля

Арест

1769 Свобода

1770 Возвращение

1771 Предложение

1771 Побег

1777 Визит Бена Франклина

1784 Лемур

1790 Революция

Варвары у ворот

Примечания