СУ ТУН

«РИС»

перевод с китайского В.Лазаренко

Глава I

На закате – гружённый углём товарняк, содрогнувшись, застыл возле старой товарной платформы. У Лун в забытьи полусна вдруг почувствовал дрожь и отдачу вагонов, расслышал раскатистый лязг, тихий шорох просевшего под обессиленным телом угля. Он вскарабкался выше по угольной куче. Глаза ослепил резкий свет электрических ламп. У путей суетливой толпой мельтешили какие-то люди. Белесое облако пара, сливаясь с вечерними сумерками, укрывало неясные – тут неподвижные, там колыхавшиеся – очертанья вокзала.

Пора выбираться. Стряхнув с одеяла слой угольной пыли, У Лун перебросил потрепанный тюк через борт, спрыгнув следом на насыпь. Лишенное сил исхудалое тело его показалось У Лун’у почти невесомым – как связка соломы. Дрожащие ноги нетвердо ступили на землю чужбины. Он даже не знал, в какой город его занесло. Ветерок, вдруг повеявший гарью с равнины, принес и ночною прохладу. Дрожа от озноба, У Лун приподнял грязный сверток с земли, оглядев напоследок проделанный путь. Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю темную даль, где мерцающий глаз светофора подмигивал синим и красным. Под станционным навесом послышались гулкие стуки: с юга к платформе спешил уже новый состав. Рельсы, составы... Пусть он и трясся в вагоне два дня и две ночи, весь этот новый неведомый мир был ему безразличен.

Продравшись сквозь хаос людей и поклажи, У Лун потащился к скоплению ветхих домишек. Днями копившийся голод достиг высшей точки. Казалось, из сдавленной спазмой утробы вот-вот хлынет теплая кровь. Трое суток ни крошки во рту. У Лун на ходу ковырялся в своем узелке. Пальцы наткнулись на мелкие твердые шарики. Извлекая один за другим, У Лун отправлял зерна в рот, разгрызая их с резким рассыпчатым хрустом. Это был рис, неочищенный рис из родного селения Кленов и Ив. Доедая последнюю горсть, У Лун робко ступил на мощеную улицу.

Видно, недавно был дождь: в расщелинах старой брусчатки мерцали скопленья серебряных капель. Свет разом вспыхнувших редких кривых фонарей неожиданно вырвал из тьмы очертанья домов и деревьев. Северный пригород бедный и грязный район. Воздух насыщен неописуемой смесью зловонья людских нечистот с резким смрадом гниющих объедков. На улицах редко увидишь прохожих. В мертвой тиши слышен лишь гулкий рокот фабричных машин.

На перекрестке, закинув башку на холщевый мешок, крепко спал средних лет незнакомец. У Лун подобрался поближе. Отличное место для отдыха. Он так устал, что не мог уже дальше идти. Привалившись к стене, У Лун съехал на корточки. Свет фонаря, освещая лицо мужика, придавал ему странный синюшный оттенок.

– Э, ты не спи! Так замерзнуть недолго.

Спящий лежал неподвижно. Наверное, сильно устал. Каждый из тех, кто оставил родные места, как собака, пытается спать, где придется. И лица их тоже собачьи – вялые, сонные, с плохо скрываемой злобой. У Лун отвернулся, уставившись на облепившие стену цветастые гроздья рекламы. Мыло, сигары, пилюли... На каждом плакате «наигранным жестом ровняла прическу» всё та же девица с кровавой царапиной крашенных губ. Меж плакатов теснились листки объявлений: большею частью приватных целителей «немощи ив и цветов»[1]. Он невольно осклабился. Город. Дикая смесь всевозможных нелепых вещей. В этот город, как мухи, слетаются люди, чтоб наплодить сонм опарышей. Город. Никто не похвалит его. Но когда-нибудь все переедут сюда.

Небо скрыла тяжелая мгла. В ней У Лун распознал баснословный, клубившийся даже ночами над городом дым. У Лун был наслышан о смоге. Бывало, в селение Кленов и Ив возвращались из города люди. Они говорили, что город – одна дымовая труба.

У Лун встал, собираясь уйти с перекрестка, и вновь оглядел мужика. Тот лежал в той же позе. На спутанных прядях волос чуть заметно мерцали белесые зернышки инея.

– Эй, ну проснись же ты! Надо идти.

У Лун тронул спящего. Плоть незнакомца была холодна и недвижна, как камень. У Лун поднес руку к ноздрям мужика. Дыхания не было.

– Мертвый!

Вскрикнув в испуге, У Лун побежал со всех ног. Он не думал, что это мертвец, и теперь, мчась по темным неведомым улицам, он ощущал, как покойник с синюшным лицом вьется шершнем за самой спиной. От страха, сковавшего душу, он даже не смел оглянуться. Мимо него проносились как тени: заводы, лабазы, скопления щебня и мусора...

Улица оборвалась у пространной полоски земли, окаймленной поверхностью водной стихии. Перед У Лун’ом вдруг вырос лес мачт с ходовыми огнями: сонмище вставших на якорь судов прилепилось к речному причалу. Возле воды на огромных тюках восседали курившие, пьяно галдевшие люди. Запах дешевого пойла струился по сумрачной пристани. Остановив на мгновенье свой бег, У Лун жадно хватал влажный воздух. Пусть ум успокоили виды ночного причала, но сердце по-прежнему сковывал страх. Сделав вздох полной грудью, он ринулся к кромке воды.

Бежавшего к пристани, словно испуганный заяц, юнца с несуразным узлом за плечами приметила пьяная братия. Сгрудившись возле закуски из жирной свинины, они, приподнявшись, смотрели, как тот с побледневшим, запачканным угольной пылью лицом мчится прямо на них.

– От кого убегаем? – Крепыш, преградив путь У Лун’у, схватил его за воротник. – Что украл?

– Там мертвец! – широко раскрыв рот, задыхался У Лун.

– Это он за тобой поспешает? – Крепыш, хохотнув, обернулся к своим братанам. – Вы слыхали? Поганец покойника рад обокрасть.

– Я не крал, я не вор!

Лунный свет и мерцание мачтовых ламп освещали пунцовые лица братвы, молча евшей глазами У Лун’а. Он только теперь разглядел изобилье бутылей и плошек с соленой свининой, расставленных подле него на земле, на тюках... В глотке глухо забулькали странные звуки. Слегка задрожав, руки сами собой потянулись к еде.

– Я голодный, – У Лун испытующе вперился в пьяные лица. – Три дня ни росинки...

Их губы кривились в едва уловимой усмешке. У Лун, подобравшись к поближе тарелкам, схватил кусок мяса и тут же зашелся в пронзительном крике: рука оказалась прижатой к земле.

– Назовешь меня папой, – стопа Крепыша, словно камень, давила на кисть, – дам сожрать эту дрянь.

– Помилосердствуйте, дяденька, – вытянув шею, У Лун умоляюще пялил глаза на блестящую лысину. – С голоду я помираю!

– Глухой, или «папа» сказать не умеешь? Скажи, что я папа, и лопай!

У Лун, одурело тараща глаза на лицо Крепыша, наконец, произнес слово «папа». Заржав во все горло, Крепыш не убрал свою ногу.

– Их тоже давай, – он махнул на стоявших вокруг братанов. – Чтобы каждого папой назвал. А иначе они не согласны.

У Лун посмотрел на толпу. Привалившись спиною к тюку, один нес околесицу. Прочих «мотало с востока на запад». В их мутных глазах разгорались тревожные искры. Искры, будившие в сердце слепой бессознательный страх. Он понуро потупил глаза. Перед самым лицом красовалась холщевая туфля. Сквозь драный носок её лезли наружу корявые бледные пальцы, как пара давильных камней пригвоздившие руку к земле.

– Папа...

Голос У Лун’а бессильно растаял в пространстве полуночной пристани. В диком веселье братва хохотала, корявя нетрезвые рты. У Лун, свесив голову, молча смотрел на свою чуть заметную тень. Кривая, согбенная – словно собака. Кого мне звать папой? В селении Кленов и Ив остались бессчетные дяди и тети, двоюрные братья и прочие родичи, но не отец и не мать. Они умерли, так говорили в деревне, во время великого голода лет эдак двадцать назад. Когда люди пришли выносить их тела, У Лун спал в кипе сена, слюнявя ошейный серебряный обруч. «Ты, – как-то сказали ему, – был похож на щенка». Все безотцовские дети подобны собакам.

Стопа Крепыша наконец-то ослабила гнет. У Лун второпях запихнул себе в глотку зажатую в пальцах добычу. Утративший дар ощущений язык не чувствовал вкуса свинины. У Лун ощущал лишь одно – в утробу попала и вправду съедобная вещь. Он немного взбодрился.

– Хлебни за меня, – поднеся чашку с пойлом, Крепыш взял У Лун’а за щёку. – Чтоб залпом. Усёк?

– Я не пью...

Лицо вмиг исказила железная хватка.

– Мне мяса поесть бы, а пить не желаю, – насилу продолжил У Лун, еле-еле ворочая сдавленной челюстью.

– Мясо ты жрешь, а за папу не пьешь?! Ты мужик или нет?!!

Крепыш всунул У Лун’у меж губ чашку крепкого пойла:

– До дна хватани за меня, пока харч твой из пасти не вынул.

У Лун безотчетно отпрянул. Взревел благим матом Крепыш. Подскочившая братия мигом скрутила У Лун’а. Кто-то вдруг так надавил ему на сочленение двух челюстей, что уста его сами собою раскрылись зияющей черной дырой. В эту бездну одну за другой влили пять полных чашек крепчайшего пойла. У Лун что есть сил отбивался, пинался, откашливался. Пойло жгло изнутри его плоть, собираясь спалить его заживо. Он ещё слышал раскаты безумного смеха, не понимая уже что к чему. Опьяненье застало врасплох. Пустота захватила сознанье. Усталое тело опять повалилось на землю, как связка соломы, и где-то над ним, далеко-далеко, мерцали полночные звезды, огни ходовых фонарей, искры пьяных злых глаз...

Толпа созерцала застывшего в странной, болезненной позе У Лун’а. Луна освещала его желтый лик. Возле краешков рта расплывались остатки свинины. Рот еще двигался. Губы, кривясь, издавали невнятные звуки.

– Чего он бормочет?

–«Пожрать» говорит, – пнул У Лун’а Крепыш. – На жратве помешался, поганец.

С реки долетел резковатый свисток подходившего к пристани судна. Оставив У Лун’а, вся братия двинулась к кромке воды. Тени крепких людей, проплывая над ним, исчезали за грудами сваленных возле причала товаров. У Лун был пьян в грязь. Он не понял, что это за люди. Лишь позже, встречая порою громил из Портовой Братвы, для которых убийства, разбой, грабежи были самым обыденным делом, У Лун каждый раз вспоминал с дрожью в сердце ночное вторжение в логово льва.

На рассвете во сне У Лун видел селение Кленов и Ив. Необъятные воды потопа залили поля и жилища. Вода клокотала повсюду, подмыв каждый крашеный известью дом, повалив наземь каждое дерево. Мутный поток уносил золотистым ковром устилавшие водную ширь колоски только-только созревшего риса. Трупы свиней и собак, тут и там застревавшие в грудах ветвей, отравляли зловоньем округу. Пытаясь хоть что-то спасти, по колено в воде суетились несчастные люди. Стенанья, бессчетные, словно холодные капли дождя, наполнявшие серое небо, ударами градин стучали в его голове. У Лун видел себя, из потока других беглецов выделявшегося отрешенным, немного расслабленный видом. Орудуя палкой, он ловко сбивал с придорожной жужубы[2] остатки сухих желтых ягод.

Причал уже полнила будничная суета. Пробуждённый нахлынувшим шумом У Лун приоткрыл понемногу глаза. В двух шагах от него с тяжкой ношей на спинах сновали какие-то люди. Люди теснились на лодках, на сваленных наземь тюках. Куда-то спешили, чего-то кричали. У Лун приподнялся, уселся на корточки. Думал припомнить вчерашнее, но в голове было пусто. Лишь изо рта препротивно разило свининой и пойлом. Казалось, ночные события были мучительным сном.

Не привлекая внимания встречных – средь белого дня от полнощной братвы не осталось следа – У Лун брёл по причалу и вдруг встал как вкопанный: целая баржа зерна! Работяги сгружали сверкающий рис в примостившиеся подле судна тележки. У Лун молча взирал на их труд. Пряный дух свежих зерен поверг его в бездну уныния.

– Риса-то сколько. Откуда?

– Не знаю. Не все ли равно? – не взглянув на У Лун’а, работник наполнил тележку последней корзиной зерна, – недород повсеместный. Рис ныне достать нелегко.

– Нелегко, – У Лун взял из тележки горсть зерен. – В деревне у нас все поля затопило. Такой же был рис. Весь пропал на корню.

– Днесь везде одинаково. Не наводненье, так засуха.

– Жатва была на носу, – продолжал ныть У Лун, – и вода. В один миг смыло «пот и кровь» целого года. Горсточки риса и той не собрать.

В уголках его рта проступала тоскливая самонасмешка.

Наполнив тележки зерном, работяги один за другим покатили их прочь от причала. У Лун безотчетно поплелся им вслед. Пробираясь по узким замызганным улочкам, чрез толчею, меж повозок, лавчонок, лабазов, он снова почувствовал в брюхе с трудом подавляемый голод. Привычным движеньем У Лун запихнул себе в рот сжатый в пригоршне рис. Пусть сырой, но зато, если долго жевать, выйдет, в сущности, та же похлебка: и то и другое хоть как-то спасает от голода.

На перекрестке – тележки свернули на улицу Каменщиков – У Лун тотчас приметил старинную башню. Пагода из синеватого камня – чжанов так пять[3] высотой – возвышалась над скопищем ветхих домишек. Над кровлей её суетились пернатые стаи. Откуда-то сверху послышался звон бубенцов. У Лун задрал голову:

– Что это там?

И ни звука в ответ. Работяги уже подкатили тележки к лабазу Большого Гуся.

– Дай дорогу! Товар привезли, – во весь голос кричали они на на толпившихся возле ворот покупателей.

В кожаных туфельках на высоченных столпах каблуков, в изумрудном ципао[4] Чжи Юнь, взгромоздясь на прилавок, нервозно стучала ногтями по стойке, лузгала семечки, косо поглядывала на раскрытые двери лабаза. Возле амбара Ци Юнь помогала работникам взвешивать рис. Кто не знает на улице Каменщиков двух сестер из лабаза Большого Гуся?

В зев ворот, через давку торгового зала, на внутренний двор – работяги таскали на сгорбленных спинах мешки с белым рисом. Бубнивший под нос счет товару хозяин заглядывал в каждый из них, самым тщательным образом сея меж пальцами их содержимое. Рис был недавно очищен, и мелкая пыль, поднимаясь со сброшенных наземь мешков, заполняла пространство двора. Его обрамляли старинные: серого камня под черною кровлей постройки. К востоку и западу располагались амбары, на юге – покои владельца лабаза и двух дочерей. Над стрехою ворот трепетало полотнище вывески. Из четырех черных знаков обычный прохожий умел разобрать только «рис». Впрочем, до остальных уже два с лишним века, покуда род Фэн был владельцем лабаза Большого Гуся, никому ни малейшего не было дела.

Во дворе на растянутых тонких шнурах сохли пестрые платья, кропившие головы, спины и плечи снующих под ними людей. Навевавшее мысли о стройных девичьих телах, освещенное солнцем, струившее запах душистого мыла белье без сомнения принадлежало девицам в летах столь же ярких и очаровательных, как и носимые ими наряды. Ци Юнь было шестнадцать, Чжи Юнь – девятнадцать.

Усевшись в пустую тележку, У Лун на глазах у Чжи Юнь собирал в аккуратную горку оставшийся в кузове рис и в бесчисленный раз машинально рассеивал зерна. Приняв от хозяина мзду, работяги гуськом покатили тележки на пристань. У Лун оставался у входа в лабаз. Бросив под ноги трепанный сверток с поклажею, он с изумленьем таращился внутрь. На его изможденном, но всё же приятном для взора лице с приоткрытыми, словно в испуге, сухими губами лежала печать восхищения. Спрыгнув с прилавка, Чжи Юнь подошла к входной двери, швырнула на землю огрызки семян и, прильнув к косяку, с интересом уставилась на незнакомца.

– Чего тут таращишься? Денег не дали?

У Лун, отшатнувшись на шаг, одурело взглянул на Чжи Юнь.

– Ты не грузчик? – Чжи Юнь оглядела истрепанный сверток. – Небось, попрошайка. На взгляд я таких различаю.

У Лун замотал головой. Его взгляд, лишь скользнув по девичьим плечам, погрузился во чрево торгового зала:

– Лабаз этот... рисом торгует?

– Им самым. А ты на кого тут уставился? – прыснув в ладошку, спросила Чжи Юнь. – На сестренку мою, на меня?

– Я… на рис. Просто прорва его здесь в лабазе.

– В рисе-то что можно высмотреть? – разочарованно хмыкнув, Чжи Юнь рассмотрела: под солнечным светом лицо незнакомца похоже на камень. – Страшенный как смерть! Ты ступай себе, если больной. Только оспы с холерами здесь не хватало. Я страсть как заразы боюсь.

– Не больной я, голодный, – У Лун безучастно взглянул на Чжи Юнь. – Есть ли в доме объедки? Три дня в животе ничего.

Та, лениво зевнув, отстранилась от двери:

– Уж так и быть вынесу. Всяко их кошке хотела отдать. Ой, какая я добрая...

Выйдя из кухни с тарелкой в руках, Чжи Юнь вдруг разглядела, как двое работников гонят к воротам вошедшего в зал незнакомца.

– Он блох нам натащит! – вцепившись У Лун’у в рукав, верещала Ци Юнь. – У него точно вши!!

На бескровном лице проступали багровые пятна. Костлявое тело бессильно моталось под натиском трёх человек. Неожиданно, злым изменившимся голосом он что-то крикнул. Чжи Юнь не расслышала что, но Ци Юнь, подхватившая с полу метелку, огрела его по хребтине:

– Ругаться? Ты, попрошайка, еще и ругаться?!

Понуро усевшись у входа в лабаз, У Лун обратил к переполненной зале дрожащую спину.

– Бедняжка, – под нос протянула Чжи Юнь.

Немного помявшись, она подошла к незнакомцу.

– Устроил сраженье, – хихикнув, Чжи Юнь протянула тарелку У Лун’у. – На, лопай быстрей и ступай. Тебе знать бы пора: попрошайкам не место в лабазе.

У Лун вскинул голову, глянул в тарелку и резким движением выбил объедки на землю:

– Имел я ваш драный лабаз! Вот, гляди: попрошайка я вам или нет.

Чжи Юнь замерла у ворот, одурело взирая на белую россыпь вчерашнего риса. Придя понемногу в себя, она деланно прыснула:

– Хи! А мы гордые. Прям настоящий мужик. Ну не съел, и не надо. Плевать!

Покупатели поворотили к воротам недвижные скучные лица.

– Чжи Юнь, а ну топай сюда! – застучала по стойке Ци Юнь. – Хватит там пред людьми рисоваться.

– А я виновата? – Чжи Юнь поспешила обратно в лабаз. – Пожалела вот: жалкий, голодный. Кто ж знал, что такая зараза? Ну, времечко: все как собаки сейчас, лишь бы руку кормящую цапнуть. Как тяжко быть доброй.

Выстроившись вереницей к весам, покупатели молча следили за маленькой драмой. Стиснув подмышками, бросив за плечи пустые мешки, они думали лишь о цене и о качестве риса. Вести о неурожае уже облетели всю улицу Каменщиков, и её обитатели с тысячью дум, отягчающих сердце, таскали в дома свои полные рисом мешки. В годину войны и упадка лабазы, сбывавшие рис, почитались «чертогами неба». «Багряным огнем разгорались дела» у владельца Большого Гуся.

Покупателей было без счета. Чжи Юнь пришлось встать за прилавок. Считая монеты – для этого дела у ней не хватало терпения и интереса – Чжи Юнь то и дело смотрела за двери лабаза. Вид грязной улицы был тем же самым – унылым и блеклым. Но незнакомец – единственный, кто привлекал ее взгляд, не успел отойти далеко. Он опять и опять попадался Чжи Юнь на глаза, бестолково слоняясь по улице, словно домашняя птица, бегущая прочь от ножа. Обликом жалкий и, можно сказать, отвратительный он пробуждал в ней сумятицу чувств. Молодое лицо и холодный блеск глаз произвели на Чжи Юнь впечатление.

После полудня крытая трепаной тканью повозка[5] остановилась у входа в лабаз. Источавшая приторный дух благовоний – щеки, покрытые инеем пудры; губы, натертые алой помадой; брови, как тонкие черные нити – Чжи Юнь не спеша взобралась в экипаж.

– Куда ехать изволите, старшая барышня?

– Будто не знаешь, – Чжи Юнь нервно топнула ножкой. – Быстрей побежал. Опоздаю, гроша не дождешься.

Из окон лабазов и лавок, с обеих сторон окаймляющих улицу Каменщиков, повысовывались любопытные лица. Соседи уже догадались, Чжи Юнь – заурядное дело для старшей сестры из лабаза Большого Гуся – покатила на званый обед к досточтимому Лю. Уже несколько лет, как она, утверждала молва, превратилась в его содержанку. Частенько Чжи Юнь покидала в повозке лабаз на глазах у работников лавок, но как и когда возвращалась, не видел никто. Похоже, Чжи Юнь возвращалась домой очень поздно. Или же не возвращалась совсем.

В особняк досточтимого Лю, где в тот вечер – изрядный сюрприз для Чжи Юнь – намечался прием в честь каких-то пекинских торговцев, набилась несметная прорва гостей, большей частью Чжи Юнь неизвестных. Достойнейший Лю – наконец-то! – явился из сада, усевшись в компании важного вида персон во главе основного стола.

– Ну-ка дайте пройти! – то и дело толкая толпившихся в зале людей, Чжи Юнь было пробилась к нему.

– Господин наказал, что сегодня присутствие барышни возле него неуместно, – вдруг зашипел преградивший дорогу слуга.

Обомлев, потерявшись, Чжи Юнь, наконец осознав что к чему, наградила слугу ненавидящий взглядом:

– Подумаешь, счастье с ним рядом сидеть. Кто вообще собирался с ним рядом сидеть?

Повалившись на стол – дали знать о себе иноземные красные вина – Чжи Юнь во весь голос просила отправить ее восвояси. Сидевшие рядом девицы шептались, пытаясь взять в толк, кто она и откуда.

– С лабаза, что рисом торгует, девчонка, – промолвил вдруг кто-то.

Чжи Юнь, схватив палочки[6], забарабанила ими по блюдечку с уксусом:

– Хоть бы и так, болтунишки! Да что бы вы все без лабаза-то делали? Жрали дерьмо или ветром питались?

Сраженные бурным потоком несдержанных слов, гости переглянулись.

– Скучища, – Чжи Юнь, приподнявшись, с презрительной миной окинула залу. – Заранее б знала, вообще бы сюда не пришла.

У железных ворот Крепыш резался в карты с людьми из Портовой Братвы.

– Ты до дому меня проводи, – приказала Чжи Юнь, потрепав его за воротник.

– Ты чего? Не останешься ночь провести?

– Кто тут с кем должен ночь провести? – чертыхнувшись, Чжи Юнь приложила его кулаком. – Да я рот твой собачий порву. Чтоб повозку поймал и мамулю до дома доставил. Какая сегодня я грустная.

Спрыгнув с повозки – на улице Каменщиков уже было темно и безлюдно – Чжи Юнь обернулась, сказав Крепышу:

– Передай господину, что знать я его не желаю.

– Нет, так не пойдет, – рассмеялся Крепыш. – Может ты досточтимого Лю не боишься, а я вот его опасаюсь. Не стану я глупости передавать.

Чжи Юнь фыркнула носом:

– Его кто заставил меня целый вечер «на солнце сушить»? Не терплю над собою подобное.

Прямо у входа в лабаз кто-то спал, словно гусеница завернувшись в потрепанный ком одеяла. Одна лишь копна перепутанных сальных волос выбивалась наружу. Чжи Юнь пнула кокон ногой. Человек встрепенулся. Его приоткрывшиеся на мгновенье глаза оглядели ночной небосвод и тотчас же сомкнулись под тяжестью сна. Это он. Он вернулся. Ей очень хотелось бы знать, чего ради он крутится возле лабаза.

– Кто это? – заерзал в повозке Крепыш. – Мне прогнать его?

– Пусть себе спит, – перепрыгнув потрепанный кокон, Чжи Юнь приоткрыла скрипучую дверь. – Попрошайки такие все жалкие. Этот особенно.

Только забрезжит рассвет, а хозяин лабаза уже совершает сложившийся годы назад ритуал: выйти с кашлем из спальни, чтоб вылить под стену мочу из ночного горшка; доплестись через внутренний двор до торгового зала; спустить темно-красные ставни, сложив их стопой у ворот; водрузить, расторопно орудуя длинным шестом, потемневшую вывеску. Он иногда, ненароком взглянув на знак «рис», подмечал, что и черная краска бледнеет, и на посеревшем от времени белом холсте появляются новые дырочки. Что тут поделаешь: ветер и дождь – хозяин старался не думать о знаменьях бед и упадка – надо бы вывесить новую.

Третий день кряду у входа в лабаз по утрам спал какой-то бродяга.

Усевшись на грязных ступеньках, У Лун одурело взирал на укрытую утренней дымкою улицу Каменщиков. За спиной вдруг послышался шорох. У Лун оглянулся. Красные ставни спускались одна за другой. В открывавшихся темных проемах мелькал ярко-синий с холодной искрою халат. В нос ударил густой аромат, подстегнув полусонную душу. В далеком краю, на чужой стороне только теплый дух риса был чем-то родным и знакомым.

– Что дрыхнеть тут каждую ночь?

Помотав головою, У Лун посмотрел на хозяина заспанным взглядом.

– Вон, видишь из ткани навес? От дождя укрывает, – хозяин ткнул пальцем в лавчонку напротив. – Так шел бы туда.

– А мне нравится здесь: рисом пахнет, – У Лун, приподнявшись, стал быстро сворачивать свой грязный кокон. – Я здесь только сплю, ничего не украл.

– Я не говорил, что украл, – сдвинул брови хозяин. – Ты сам-то откуда?

– Селение Кленов и Ив. Далеко: восемьсот ли[7] пути. Городские не знают.

– Я знаю. Как был помоложе, зерно в тех краях закупал. Ну а ты чего поле забросил? Какого рожна вы все в город как осы слетаетесь?

– Там наводненье: поля затопило. Не в город, так с голоду дохнуть.

– А в городе сладкая жизнь? Нынче время такое – живот и погибель от Неба. Любой человек больше жизни своей не хозяин. В деревне ли в городе – всюду прожить нелегко.

Хозяин, вздохнув, отвернулся. Сметая в корзину рассыпанный по полу рис, он опять с головой погрузился в тяжелые думы.

– Хозяин, работники вам не нужны?

Туговатый на ухо старик, распрямившись, увидел, как в дверь осторожно пролезла башка с перепутанными, в желтоватой золе волосами.

– Ты мне в работники что ли?

– Хозяин, возьмите, – уставившись в пол, сжав сведенною кистью косяк, У Лун хрипло бубнил очень низким причудливым тоном. – Я сильный, всё делать могу. Я ведь в школу ходил, знаков тьму различаю.

– В лабазе и так два работника. Рук мне хватает, – хозяин измерил У Лун’а глазами. – С деньгами беда. Все доходы, какие ни есть, проедаем.

– Не надо мне денег, я и за кормежку согласен.

– Как скажешь. Для вас, для бездомных первейшее дело еда.

Отставив корзину, хозяин подумал о чем-то, прищурил глаза и, слегка изменившись в лице, подобрался к У Лун’у, чтоб хлопнуть его по плечу:

– Здоровяк! Только с местом в лабазе не важно. Ты спать-то где думаешь?

– Я? Где угодно. Хоть здесь, – У Лун ткнул пальцем в пол, заливаясь довольным румянцем. – Где спать всё равно, даже стоя согласен.

– Как скажешь, – кивнул, ухмыльнувшись хозяин, и тут же бесстрастно промолвил: – Тогда заходи. Говорят же: спасешь одну жизнь – благодати на целую пагоду.

Дрогнуло сердце. В порыве нахлынувшей радости челюсть отвисла. Нога подогнулась, как будто бы он собирался припасть на колено. Другая, напротив, недвижным столбом упиралась в ступени крыльца. Сгорбив спину, У Лун, изумленно смотрел на свои непослушные ноги. Чего это с ними?

– Идешь или нет? – зашумел на застывшего камнем У Лун’а хозяин. – Уже передумал? Так ты навязался ко мне, а не я.

У Лун словно очнулся от сна:

– Я уже, я иду...

– Ты кого в дом пускаешь с утра да пораньше? – Ци Юнь, на ходу оправляя косицу, влетела в торговую залу.

– Предвестий недобрых уже не боишься? – она окатила У Лун’а презрительным взглядом. – Мне гнать попрошайку?

– В работники я его взял. Не за деньги, заметь, за еду.

– Попрошайку в работники? Ты... – сделав круглые, как абрикосы, глаза, запищала Ци Юнь. – Ты с ума что ли спятил? Работников полный лабаз. С попрошайки в чем прок? Как свинью его будем откармливать?!

– По пустякам не шуми, – постарался построже взглянуть на сердитую дочку хозяин. – В торговых делах ты не смыслишь, а у меня свой расчет. И к тому же он жалкий.

– Какие вы добрые! Сколько их жалких под небом, вы всех к нам во двор понатащите? Сил моих нет, – аж притопнула ножкой Ци Юнь. – Попрошайку в работники. Людям же на смех. Что люди-то скажут?

– Не попрошайка я! – густо краснея, пытался перечить У Лун. – Так почто наговаривать? Я ведь... на жизнь заработать я в город подался. У нас из селения Кленов и Ив почти все мужики так ушли.

– Да плевать, кто ты там! – распалялась Ци Юнь. – Кто о чем тебя спрашивал, гад омерзительный? Не подходи ко мне! Не подходи!!

Чуждый мир еще раз странным образом переменился, едва лишь У Лун вошел в двери лабаза Большого Гуся. Он вдруг ясно расслышал, как что-то кипит и клокочет в его прежде скованных членах. Он чувствовал, как застоялая кровь превращается в бурный поток. Этот стылый туманный рассвет навсегда ему врежется в память.

Целое утро лабаз наводнял бесконечный поток покупателей. Выдав У Лун’у две черствых кунжутных лепешки, хозяин позволил слегка подкрепиться и тут же отправил в амбар. Под мешком на плечах ослабевшие ноги зашлись легкой дрожью. От голода, ясное дело. Еще бы поесть пару раз, и иссякшие силы взрастут как весенние всходы. У Лун, появлявшийся в зале с мешком на спине и опять исчезавший в амбаре – кунжутное семя пристало к слюнявым губам, на потном лице расплывалась довольная мина – был всем безразличен, и только Ци Юнь каждый раз награждала его неприязненным взглядом. Часам к десяти суета улеглась, дав ему, наконец, отдышаться. Ворочаясь в ветхом, из красного дерева кресле, У Лун наблюдал за крикливой толпой у прилавка, внимал тишине безмятежных амбаров. Солнечный свет, отражаясь от зеркала рва, разукрашивал стены лабаза волнистою рябью. Улицу Каменщиков наполнял беспорядочный гам городской суеты. От далекой заставы донесся винтовочный выстрел. У лавки напротив рыдала какая-то тетка, чьи деньги достались карманнику. Всё это так походило на сон. Неужели и я убежал из убогой деревни, терзаемой гневом стихий? Неужели и я смог пристроиться в городе?

Ближе к обеду проснулась Чжи Юнь. С сонным видом усевшись за стол – она даже не смыла ночной макияж: на щеках оставались подтеки белил и румян, возле глаз расползались лазорево-черные тени – Чжи Юнь, продолжая зевать, принялась за еду. Не решаясь смотреть под едва прикрывавшую полные бедра сорочку, У Лун с головою ушел в поглощение риса. Вместе с другими работниками, он теснился за малым, отдельно стоящим столом. Хозяин с работником врозь. Это правило он уяснил.

Наполняя по счету четвертую миску, У Лун вдруг почувствовал взгляд разъяренной Ци Юнь.

– Еще одна, пап! Только глянь на работничка, столько свинья не осилит.

– Так можно же... – тут же зависла над миской сжимавшая ложку рука. – Раз нельзя, я не буду.

Все прыснули смехом. У Лун покраснел.

– Ты наелся? – вмешался хозяин. – Наелся, ступай. Рис в лабазе не даром.

– Не слушай ты жадин, – давилась от смеха Чжи Юнь. – Ешь от пуза себе. Есть ли смысл человека вполсыта кормить?

– А известно тебе, сколько влезет в него? – верещала Ци Юнь. – Это ж буйвол какой-то! Бадью ему дай, с той же прытью умнет.

Тут У Лун’а лицо из пунцового стало зеленым.

– Наелся я, хватит, – чуть слышно промямлил он, брякнув о стол вполовину наполненной миской, поднялся и вышел на внутренний двор.

Злость под действием съеденной пищи мгновенно сменилась довольством. У Лун, не спеша ковыряясь в зубах, благодушно поглядывал по сторонам. Солнце скрылось за темною тучей. Налился холодным свинцом небосвод. Влажный ветер повеял дыханьем грядущего ливня. Съедая глазами девичье белье, что сушилось на длинных шнурах; наполняя грудь запахом риса, струившимся вон из растворенных настежь амбаров, У Лун вспоминал свои странствия. Разве не в эти края он стремился из прежнего мрака? Здесь горы зерна, миловидные, в теле девицы; причалы, вокзалы, дороги; шум фабрик и торжищ, скопленье людей и богатства. Вот воплощение грез всех юнцов из селения Кленов и Ив. Всё так близко к тому, что У Лун понимал под «чертогами Неба».

Глава II

Нет на всей улице Каменщиков другой столь привлекающей взоры девицы, как старшая дочь пожилого владельца Большого Гуся. Дни её чистоты незаметно прошли, словно тихий предутренний дождь. Уже несколько лет – и на улице это известно любому – Чжи Юнь была «диким цветком»[8] на ладони почтенного Лю.

Говорят, с досточтимым Чжи Юнь повстречалась в пятнадцать. В то время хозяин, оставив торговлю заботам еще не почившей жены, проводил дни и ночи в притоне курильщиков опия. День ото дня всё сильнее кляла непутевого мужа хозяйка, но вскоре поток сквернословья иссяк, и мамаша послала Чжи Юнь за отцом. Как назло хлынул дождь, и Чжи Юнь, проклиная папашу, тащилась по слякотной грязи от улицы Каменщиков до проулка Бамбуковых Шляп под бумажным, пропитанным маслом зонтом.

Притон укрывался во чреве общественных бань – в него не попасть, не минуя купальни. Увидев в клубах белоснежного пара раздетых мужчин, Чжи Юнь не решилась войти.

– Пап, ты слышишь меня? Выходи! – во всё горло пищала она.

От купален к дверям потянулись какие-то люди. Чжи Юнь отвернулась:

– А вас-то кто звал? Я здесь папу ищу.

– Он внутри, не услышит, – ответил ей банщик. – Ступай-ка в курильню. Кому тут есть дело до мелкой девчонки?

Чжи Юнь, стиснув зубы, прикрыла руками глаза, во весь дух пронеслась мимо дышащих паром купален, свернула в зияющий темный проход, разглядев, наконец, два висевших у входа в притон фонаря. Лишь теперь на глаза навернулись горючие слезы обиды.

В ноздри ударил причудливый запах. Притон наполнял сизоватый дымок, укрывавший едва различимые лица. Вцепившись в свой зонтик, Чжи Юнь обходила лежанки, пока не нашла – наконец-то! – отца, объяснявшего что-то со льстивой угодливой миной одетому на благородный манер господину. С сигарой во рту средних лет незнакомец сидел на кушетке, лениво листая газету. Длиннющая цепь ниспадала с запястья его и тянулась по полу к ошейнику крупной немецкой овчарки. Забыв от обиды про страх, Чжи Юнь бросилась к ложу отца.

– Хорошо тут устроился! – плача кричала она. – Всей семьею искать измотались.

Пытаясь стащить его с узкой лежанки, Чжи Юнь наступила на цепь. Пес залаял. Чжи Юнь отскочила в испуге. Прикрикнув на пса, господин обернулся к Чжи Юнь и уставился прямо в лицо ей восторженным взглядом.

– Ты попусту здесь не шуми, – опустив трубку с опием, тихо промямлил хозяин. – Вот это достойнейший Лю, поприветствуй его на коленях.

– С чего это мне? – смерив взглядом почтенного Лю, раздражено ввернула Чжи Юнь. – Он у нас государь-император?

– А ты языком-то не больно тряси. По сравненью с почтенным иной государь – голодранец.

Сбитая с толку Чжи Юнь оглядела лицо господина. Но тот и не думал сердиться. В его проницательных узких глазах читалась нежданная мягкость.

– Ежели я поклонюсь, – Чжи Юнь резко тряхнула косичкой: тело ее коченело, лицо наливалось багровым румянцем. – Ежели я поклонюсь, чем тогда господин мне воздаст?

Содрогнувшись, запястье почтенного Лю глухо звякнуло длинной цепочкой.

– Смышленый ребенок, – издав приглушенный смешок, господин оглядел очертанья Чжи Юнь. – И чего же ты хочешь?

Чжи Юнь не смутилась. Она подмигнула отцу и без лишних раздумий сказала в лицо досточтимому:

– Шубу из норки хочу. Господину не жалко?

Чжи Юнь собиралась припасть на колени, но досточтимый, подавшись вперед, крепко сжал ее руку.

– Оставь, – господин перевел свою руку повыше. – Какая-то шуба? Считай, что твоя.

Прикосновение это надолго запомнит Чжи Юнь. Скользнув вниз по спине, его влажная кисть, задержавшись чуть ниже её поясницы, куснула как рот, полный крепких зубов, за упругую девичью плоть и исчезла, оставив болезненное послевкусие.

Утром в ворота лабаза ввалился Крепыш, сжимавший в объятьях вместительный короб с наклейкою модного универмага. Хозяин, признав в Крепыше порученца почтенного Лю, тут же крикнул работника в помощь.

– Вам рис прям в коробку насыпать?

Крепыш сунул короб в хозяйские руки:

– Ты что за дерьмо туда сыпать собрался? От досточтимого Лю старшей барышне дар! Он Чжи Юнь за названую дочку считает.

Слегка изменившись в лице, хозяин вцепился в коробку дрожащими пальцами.

– Дар принимать не желаем? – хихикнул Крепыш. – Там же шуба, а не голова мертвеца. А была б голова, всё равно б возвратить не осмелился: от господина подарок!

Хозяин расплылся в натужной улыбке:

– Она ж пошутила тогда. Кто же знал, что почтенный серьезно? И что же мне делать?

– Что делать? – Крепыш, навалившись на стойку, состроил глумливую мину. – Ты ж вроде торговец у нас. Вот и делай на этом навар. Чай невесть уж какая беда.

– Напросилась? А мне разгребать?! – тыча пальцем под нос непутевому чаду, бранился хозяин. – Мне только отца нареченного в нашей семье…

Вырвав короб, Чжи Юнь заглянула вовнутрь и, ликующе взвизгнув, достала тяжелую шубу.

– Не смей одевать!

– Это мне подарили!!

Чжи Юнь смастерила большие глаза:

– Мне с чего и примерить нельзя?

– Ты же в этом не смыслишь, – хозяин сменил тон на более мягкий. – Названая дочь – это плохо. Не знаю, как это тебе объяснить, но подарок нельзя принимать.

– Наплевать!

Чжи Юнь мертвою хваткой держалась за шубу.

– Хочу я, и всё! – она топнула ножкой. – С ума мне сойти, как хочу эту шубу.

Хозяин призвал себе в помощь жену, но Чжи Юнь не хотела внимать ни единому слову. Вцепившись в подарок, она убежала в покои, закрылась и не открывала уже никому, пока, наконец, не явилась, напяливши шубу, в гостиную, всем своим видом бросая родителям вызов.

– Делай, как ведаешь, дура беспутная, – буркнул сквозь зубы хозяин. – Наплачешься позже.

Холодной осенней порой, обрядившись в роскошную шубу, Чжи Юнь напоказ выходила на улицу Каменщиков. Ну а дело тем временем приняло тот оборот, что предвидел хозяин. Однажды посыльный принес письмецо от почтенного Лю, приглашавшего барышню быть на пиру в честь его дня рожденья. Хозяин с хозяйкой понуро стояли у входа в лабаз, наблюдая, как крытая желтою тканью повозка увозит их чадо.

– Ребенок, пятнадцать всего. Неужели скотина и сердцем не дрогнет? – промолвил хозяин супруге.

Та лишь обреченно рыдала навзрыд, ухватившись рукой за косяк.

– Знать, от Неба беспутная, – всхлипнул хозяин. – Черт дёрнул такую вскормить.

Чем дальше, тем больше смущала своим поведеньем Чжи Юнь. Что ни день ожидала она приглашений почтенного Лю. Опьяненная блеском златой мишуры Чжи Юнь видела в нем представителя нового, лучшего мира. В манерах и облике старшей сестры из лабаза Большого Гуся изменения были воистину невероятные. Девушки с улицы Каменщиков не решались с ней больше общаться. За осень Чжи Юнь раздалась, налилась: серебристая шуба сидела на ней как влитая – ну просто мадам из богатой семьи. Раз, играя в мацзян[9], досточтимый позволил Чжи Юнь сделать ход.

– Ай да кость! Что за кость! – приговаривал он, увлекая к себе на колени.

Чжи Юнь не противилась. Словно в каком-то тумане присев на бедро господина, она ощущала себя недовольным судьбою котенком, единым прыжком улизнувшим клети лабаза. Прыжком на колени к почтенному Лю. Другие девицы на улице Каменщиков о таком и помыслить не смели. И это внушало довольной собою Чжи Юнь чувство гордости и превосходства.

– Ты знаешь почтенного Лю? – во весь голос вопила она на девицу из лавки напротив. – Плюнешь опять в мою сторону, мигом с тобой разберется. И знаешь, как он разберется? Прибьют тебя так, что навеки плеваться отучишься!

Мать и отец не могли уже с ней совладать. Однажды под вечер хозяин задвинул засов на воротах лабаза, решив не пускать больше дочь на порог.

– Мне откроете, нет? – раздались среди ночи истошные вопли. – Слегка загуляла, так ведь не в борделе подстилкой. А ну открывай!

Хозяин с супругой вздыхали на ложе, стараясь не слышать Чжи Юнь. Но внезапно послышались гулкие стуки: Чжи Юнь разбирала поленницу.

– Дверь не откроете, я подпалю этот драный лабаз! – верещала она, поминая не лучшим манером родителей. – Пусть его к черту сгорит вместе с долбаной улицей.

Слава спешила за ней по пятам. В миг, «свободный от чая и пищи», наряды, поступки, манеры Чжи Юнь обсуждали хозяйки. Детишки, «впитав сплетни слухом», кричали ей вслед:

– Шлюха! Драная тапка!! Дешевка!!!

Хозяин с супругой совсем устранились от малопристойного дела, пустив его на самотёк. Отчасти они потеряли надежду хоть как-то взять в руки Чжи Юнь, отчасти же были запуганы «местной ехидной». Жители улицы знали друг друга «как пальцы одной пятерни». Но порочная связь старшей барышни и досточтимого Лю осеняла лабаз непроглядным таинственным сумраком. Даже злословили, будто бы он превратился в бандитский притон.

Хозяйка Большого Гуся не смогла пережить ту холодною зиму. Прикрыв рот цветастым платком, содрогаясь от кашля, она целый день проводила за стойкой торгового зала. А выпив на зимнее солнцестояние рисовой водки, хозяйка, хотя и пыталась откашляться, но не могла уже выжать из горла ни звука, ни крови. С бледным, как листик вощеной бумаги, лицом и залитыми влагой глазами её унесли на носилках в больницу при церкви[10]. Хозяйка домой не вернулась. Пусть врач и сказал, что её погубила чахотка, но люди-то знали, кто именно свел её в гроб. Об этом твердила вся улица, даже Ци Юнь, коей было в ту зиму всего-то тринадцать. Она с малых лет презирала сестру и частенько, повздоривши с ней, верещала:

– Да кем ты себя возомнила, дешевка бесстыжая? Только и знаешь, что путаться с наглой вонючкой.

Чжи Юнь больно била её, и, прикрывшись руками, малявка ревела, шепча:

– Ты дешевка. Ты маму в могилу свела. Вот ужо подрасту, ты тогда у меня...

«С чужих языков» и У Лун был наслышан об этих делах. Вечерами, спасаясь от скуки, он заходил почесать языком в обветшалую кузню напротив лабаза. Работники кузницы были не прочь поболтать о торгующей рисом семейке. И стоило только кому-нибудь упомянуть о Чжи Юнь, в их глазах загорались скабрёзные искры. У Лун, равнодушно внимая их сплетням, вытягивал руки к огню и, очнувшись от собственных мыслей, бурчал:

– Ну и что? Дело бабье.

Над ним потешались:

– Чего защищаешь-то? Титьки потрогать давала?

– Она мне не пара, – У Лун, надув щеки, менял положение рук. – Даже если б дала, я бы трогать не стал.

Осень прошла, незаметно исчезнув вместе с опавшими листьями. Со стороны перекрестка, из каждой щели меж домов, издавая придушенный стон, дул безжалостный ветер. У Лун ходил в прежних обносках, всё больше страдая от холода. Вот и зима. Это самое страшное время. Без теплой одежды, без ватной обувки мороз пробирается в самое брюхо и будит назойливый голод. У Лун представлял себе виды селения Кленов и Ив. Вода уже точно сошла, оголив занесенные грязью поля и развалины утлых домишек. В лесу воет сонм одичавших собак. Всюду грязь и гнилые остатки погибшего риса. А сколько людей возвратилось в родные дома? Нет, зимой на селе неприглядно, пустынно, уныло. У Лун не хотел возвращаться. Совсем не хотел.

Он стоял возле кузни, взирая на улицу Каменщиков. Очертанья его исхудавшего тела, темневшие на мостовой под лучами вечернего солнца, казались диковиной тенью какого-то дерева. Дети гоняли по улице обруч. На перекрестке разгар представления: ветер донес до У Лун’а визгливое хныканье флейт и чуть слышимый голос певички. С ветром на улицу Каменщиков проникал перемешанный с копоть труб странный запах лекарственной фабрики.

– Гляньте, кого принесло!

Обернувшись, У Лун разглядел, как работник, что жарил каштаны в котле у стены, отодвинул его, пропуская повозку.

Под желтою тканью сидела Чжи Юнь – ни кровинки в лице, ни намека на прежнюю живость и свежесть. С ней рядом сидел кто-то в черном. Крепыш! После встречи на темном причале У Лун холодел, вспоминая его глянцевитую лысину. Юркнув за столб, У Лун с бьющимся сердцем следил за катившим к лабазу Большого Гуся экипажем.

Крепыш помог барышне выйти. Чжи Юнь, очевидно, недавно рыдала: глаза были красные, веки припухли. Схватившись рукой за её пухлый зад, кавалер провел спутницу в залу. У Лун за фонарным столбом изнывал от желанья убить Крепыша, растерзать эту наглую тварь. Средь залитых водою полей он давно обратил бы кипящую ненависть в действие: размолотил ему голову камнем, вспорол его брюхо серпом или стиснул бы горло руками. Но жизнь в людном городе, подле чужого плетня превращала его в осторожного труса. Он только мечтал, но не смел ничего предпринять.

– У Лун, быстро сюда! – показавшись в дверях, закричала Ци Юнь.

Подбежав, он заметил у ней на лице выраженье тревожной брезгливости.

– Дуй за Чжи Юнь присмотри. Говорит, что больна: то бранится, то плачет. Не хочется мне с ней возиться.

– Так с ней же мужик.

– Языком не тряси. Раз сказала, ступай. И смотри, чтоб Крепыш у нее не засиживался.

– И какой с меня толк? – прошептал он, идя через внутренний двор, чтоб столкнуться нос в нос с Крепышом, выходившим из комнаты барышни. У Лун попытался его обойти, но Крепыш, подозрительно зыркнув глазами, вцепился У Лун’у в рукав и повлек за собою в торговую в залу.

– Куда его тащишь, Крепыш? – удивилась Ци Юнь. – Это ж новый работник.

– Такого поганца в работники взяли?

– Отец постарался. Считает, он честный.

Крепыш глухо хрюкнул и выпустил руку У Лун’а:

– Тогда берегитесь, на честного он не похож.

– Так ты знаешь его? Он воришка?

Крепыш хитро хмыкнул:

– Пожалуй, похуже: гляжу я в глаза его словно в свои.

– Ну и что?

Крепыш выставил вверх большой палец:

– Меня все бояться, и вы его тож опасайтесь.

У Лун, свесив голову, вышел на внутренний двор. Прицепился ко мне чертов пес. У Лун в кровь искусал пересохшие губы. Нет, я его точно убью. Исступленно толкнув дверь в покои, У Лун обернулся. Качая плечами, Крепыш направлялся к воротам. Ци Юнь надрывалась вослед:

– Если нам ты желаешь добра, то скажи досточтимому, чтобы Чжи Юнь отпустил. Сколько можно за «драную тапку» держать? Аль не тошно?

На ложе, вцепившись руками в копну перепутанных липких волос, громогласно стенала Чжи Юнь:

– Как болит! Я от боли помру.

Её нарочито страдальческий вид показался У Лун’у забавным. Присев перед ложем, он взялся снимать с неё туфли.

– Болит-то где, барышня?

– Всюду болит, помираю! – завыла Чжи Юнь, удивленно тараща глаза.

– Убирайся! – она засучила ногами. – Ты кто, чтоб меня разувать? А на ложе не хочешь забраться?

– Нет, я не посмею, – У Лун с превеликим трудом сдернул туфлю за длинный каблук. – Мне за вами ухаживать ваша сестра наказала. Вы вроде больны? Вот и спите.

Чжи Юнь неожиданно вскинула ногу, ударив У Лун’а в лицо. Тот, прикрывшись руками, отпрянул, не смея дать волю нахлынувшей ярости.

– Все мужики, твою мать, ко мне липнут. Я что вам, такая доступная?

– Так уж и все? – горько хмыкнул У Лун. – Никогда к вам не лип.

Он налил в миску теплой воды, обмакнул полотенце, подал его барышне:

– Видимо, вы на кого-то сердиты. Утрите лицо, успокоит.

Слова эти, видно, встревожили свежую рану – Чжи Юнь, наподдав по подушке, визгливо захныкала:

– Мне не сердиться? От злости помру! Он ударил меня, «волчье сердце, собачья душонка». За что? Столько лет я при старом козле, а он бить меня? Бить?!

У Лун’у открылась причина слезливого гнева: почтенный ударил Чжи Юнь. Неизвестно куда, безразлично за что...  И чего убиваться? Мужик врезал бабе – обычное дело. Как есть поделом. С холодной усмешкой, едва проступавшей у краешков рта, У Лун потихоньку направился к двери.

– Со мной, твою мать, посиди! – закричала Чжи Юнь, запустив в него мягко ударившей в спину подушкой. – Вот так ты за мною ухаживаешь?

У Лун высунул голову из-за дверной занавески:

– Вам, барышня, спать бы. Негоже мне здесь оставаться.

– Вот выдумал: гоже-негоже. Плевать! Тут всё тело болит, он куда-то помчался.

– Что я могу сделать? – У Лун сдвинул брови, приняв озабоченный вид. – Может лекаря вам? Ну, там травки какие.

– Какие там травки? Меня разотри! – на лице у Чжи Юнь заиграла шальная улыбка. – У Лун, ты меня разотри. Видишь, я не боюсь. Ты чего испугался?

Проворные пальцы с покрытыми розовым лаком ногтями плясали у самой груди, торопливо расстегивая изумрудное платье. У Лун, раскрыв рот, одурело таращился на белоснежные, в черно-бордовых отметинах груди. В глотке забулькало, сердце забилось. У Лун опустил занавеску.

– Дурень никчемный!

За занавеской проклятья сменялись раскатами смеха. Краснея, У Лун наподдал по стене кулаком. На душе было муторно. Перед глазами маячили черно-бордовые пятна. Откуда они на грудях?

У Лун был от юности не избалован подобными зрелищами. Нет, бывало в селении Кленов и Ив, что такие же бабы блудили в стогах за околицей с мимопроезжими рисоторговцами и кустарями. Наутро мужчины гоняли блудниц по дороге с серпом или дрыном в руках, а те мерзко визжали, как кошки весною на крышах. Но всё это было в убогой и дикой, лишенной порядка деревне. А полуоткрытые груди Чжи Юнь, пополняя чреду унижений, оставивших раны на сердце, явили У Лун’у распущенность города.

Ночь напролет он крутился на драной подстилке. Похоть веревкой опутала юное тело. Рдел на лице нездоровый румянец. Таились во мраке безумные мысли. Ближе к утру он почувствовал в воздухе темного зала приторный дух срамной жижи. Как стыдно.

Еще долго У Лун отводил прочь глаза при любом появленьи Чжи Юнь. Он не смел бросить взгляд на её ярко красные тонкие губы. Он не смел бросить взгляд на её налитой выпирающий зад. И не то чтобы в нём говорила стыдливость. Скорее он просто таился, страшась, что блеск глаз сможет выдать его потаенные мысли. Темный огонь, полыхавший в глубинах души, скрытно тлел в его черных зрачках.

Как-то утром У Лун, волоча через внутренний двор тяжеленные ведра с водой, вдруг услышал скрип ставень. В раскрытом окне показалась Чжи Юнь, поманившая в темный покой указательным пальцем. Чего затевает? У Лун нерешительно сунулся в дверь. Сидя возле настольного зеркала, барышня сонно чесала длиннющие пряди. Чжи Юнь сохраняла молчанье, в покоях был слышен лишь свист деревянной расчески. Зевнув, глянув в зеркало, барышня томно вздохнула.

– Ты в лавку со мной собирайся, – оставив расческу, Чжи Юнь взбила челку руками. – Я туфли тебе прикуплю. Может, пару носков заодно.

– Это как? – удивился У Лун. – Отчего вы мне, барышня, туфли?

– В рванье целый день на морозе. Смотреть сердце зябнет.

У Лун приподнял одну ногу. В носке прорезиненной туфли зияла немалых размеров дыра, обнажавшая два желтых ногтя – подарок хозяина, что отыскал эту рвань у себя под кроватью.

– Мне в этих привычно. Побольше работать, и стынь не берет.

– Тебе нравится мерзнуть? – Чжи Юнь, обернувшись, прищурила глазки. – Коль нравится, туфли тебе ни к чему. Получается, зря навязалась.

– Не говорите так, барышня, – спешно прижал руки к сердцу У Лун. – Я ведь знаю, у барышни доброе сердце. Пусть я и безроден, и беден, но тело ведь тоже из плоти и крови. Так как же мне нравится мерзнуть?

– Смотри, догадался, – Чжи Юнь стала пудрить лицо. – Я не злюка, как эта Ци Юнь, всем несчастным всегда сострадаю. А выпадет горе самой, кто меня пожалеет?

– Вам горе? Как можно? Ведь вам от рождения честь и богатство.

У Лун глянул в зеркало. В нем отражался страдальческий лик старшей барышни. Как необычно.

– Все беды для нас, – поразмыслив, продолжил У Лун. – Это Небо блюдет равновесие: вслед за счастливым родится несчастный. Вот мы, получается, с барышней пара.

– Какая мы пара? – мгновенно сменив выраженье лица, Чжи Юнь выдала едкий смешок, ткнув У Лун’у под нос указательным пальцем. – Я пара тебе, говоришь? Я от смеха помру!

У Лун покраснел:

– Я про то, что несчастье со счастием пара. А мне моя доля понятна.

Как только Чжи Юнь позвала его в лавку, на зов прибежала Ци Юнь, заступив им дорогу у самых ворот:

– Головой захворала, с мужланом по улице шастать? Ему же работать пора.

– Псина добрая путь не заступит, – Чжи Юнь оттолкнула сестру. – Ты чего на дороге торчишь? И к мужлану ревнуешь? Гляжу, он босой, так пойду ему туфли куплю.

– Да ты просто сама доброта! – ухмыльнулась Ци Юнь. – Взяла деньги с прилавка, давай благодельничать. И как самой не противно?

– Всё вздор! – Чжи Юнь выгнула тонкие брови. – Все деньги, какие ни есть, мне почтенный пожаловал. Трачу на что пожелаю, тебе дела нет!

Обернувшись к У Лун’у, Чжи Юнь продолжала кричать:

– Чего встал!? А ну топай со мной!! Наплевать на неё, на кислятину.

Тот, привалившись к стене, утомленно внимал их бессмысленной распре. В душе он слегка ненавидел обеих сестер. Эка невидаль – туфли. Не купят, и ладно. Меня-то зачем в эту склоку втянули?

– Вы там не шумите, – на крик вышел сдвинувший брови хозяин. – Соседи услышат, и впрямь превеликое дело, решат. Ну-ка выпусти их, это я её туфли купить надоумил. А ты попрочнее товар выбирай. Человек он рабочий, из кожи ему не годятся.

У Лун обратил свою злость на хозяина. Держит нос по ветру, старый пройдоха. Чего ж не сандальи велел ей купить? Из соломы сандальи, куда уж дешевле. У Лун уже понял, его здесь на деле никто не жалеет. Сочувствие и доброта словно лужи на улице после дождя. Мелкие, будто бесплотные, тают они при любом дуновении ветра, под первыми солнца лучами. Плевать, что мне купят: меня не купить, коль никто человеком меня не считает.

Ненависть словно чугунная гиря. Сколько ни три её, сколько ни смазывай, гиря останется гирей, что давит на самое сердце.

Зимними днями У Лун щеголял в парусиновых туфлях на вате, подобранных в лавке Чжи Юнь. Зимою на улице Каменщиков обдирает лицо лютый северный ветер. В расщелинах старой брусчатки вода по ночам превращаются в лед. Но хуже всего ранним утром, когда ледяная промозглая стынь пробирает до самых костей. У Лун’а страшила зима, но еще до рассвета он должен был, сбросив своё одеяло, плестись к перекрестку за хлебом, лепешками и молоком для хозяйской семьи. На глазах поднимавшихся рано хозяек – с дрожащим в ознобе лицом он бесцельно слонялся по рынку с нагруженной снедью корзиной. У Лун укрывал от прохожих глаза, но внимательный взгляд смог прочесть бы в них ненависть и нетерпенье.

Хозяин любил коротать вечера в бане Чистых Ключей, где обычно спасались от стужи владельцы лавчонок, лабазов, лотков со всей улицы Каменщиков. Временами с ним в баню ходил и У Лун, дабы было кому колотить по хозяйским ногам и тереть искривленную спину. Такие походы ему были в радость: теплый дух бани, раздетые люди – голый средь голых с такими же еле прикрытыми маревом членами. Здесь среди пара и плеска воды У Лун избавлялся от тяжести в сердце. Я такой же как все, думал он, натирая пропитанной маслом мочалкой хозяйскую спину. Мы все одинаковы. Так почему только я тебя тру, ты меня никогда? Ведь таких же размеров елда и такое же грязное тело. Но именно я должен старую рухлядь тереть и тереть. Почему?

Как-то раз у купальни У Лун натолкнулся на голых громил из Портовой Братвы. Они с криком сигали в горячую воду, потешно тряся животами. Он только подумал, что влажное марево сможет укрыть его от их задиристых глаз, как хозяин позвал Крепыша:

– Пусть работничек мой вашу спинку потрёт!

Потирая рукой волосатый пупок, тот прищурившись вперил в У Лун’а глаза:

– Ну, валяй. Если плохо натрешь, то пощады не жди. Если славно, монета с меня.

– Я натру вас, – У Лун отвел взгляд от дородного белого тела. – Но только не надо так грозно смотреть. Я не враг вам.

– А кто тебя знает, – Крепыш кряхтя вылез из теплой воды. – Я от Неба с людьми тяжело обхожусь. Ну а враг или нет, мне плевать. Если глаз не ласкаю, братва мигом бельма подлечит.

До отвращения бледная плоть с полноватым, мясистым, на бабий манер оттопыренным задом и смрадной дырой в окружении черных волос развалилась на лавке. У Лун сбрызнул тело водой и стал что было сил растирать руки, плечи, бока, натыкаясь на хлопкоподобное сало под дряблой, покрытою сетью синюшных сосудиков кожей. У Лун’а пекло изнутри, подмывало просунуть ладонь под объемистый зад, обхватить два яичка, как следует сжать – с сучьим выродком кончено. Он вспоминал, как в селении Кленов и Ив забивали скотину. Вот так Крепыша. Это просто: взять нож и, всадив его в самое мягкое место, содрать человечию шкуру. От этих раздумий ладони его начинали дрожать, и во влажных глазницах мерцали счастливые искры.

Под порывами ветра над входом в лабаз трепетало полотнище вывески. Выйдя из кузни, У Лун поглядел на холодный закат и, дубася рукою по стенам, направился в залу. Хозяин подсчитывал деньги за стойкой. Увидев втянувшего голову в плечи У Лун’а, владелец лабаза привстал.

– Там… напротив… кузнец... – задыхался У Лун с лихорадочным блеском в глазах, – в одночасье скончался.

– Наслышан я. Тиф, не иначе. Не трись там без дела. Заразу к нам в дом занесешь.

– У них некому молот держать. В этом деле без силы никак. Вот меня зазывают.

Хозяин, захлопнув вместительный ящик с деньгами, поднял на У Лун’а глаза:

– От корыта к корыту скакать научился? – в словах старика засквозила насмешка. – И кто надоумил?

– Они говорят, пять монет серебром каждый месяц. С кормежкою, – невозмутимо ответил У Лун.

Его пальцы, хрустя сочлененьями, мяли подкладку засаленной куртки:

– Я не дурак, ухожу.

Раскрыв в изумленьи глаза, хозяин сумел сохранить ироничную мину:

– Приспело, видать, воздаяние доброму сердцу. Что бешеной псине не дай, все равно покусает.

Хозяин, вздохнув, открыл ящик.

– Ну, сколько тебе?

– Пять монет серебром. Всяко силы, что я на лабаз извожу, того стоят.

– Держи!

Хозяин швырнул в него мелкой монетой. Дзынь. На пол упала вторая.

– Все пять забирай!

Хозяин был зол, но с лица не сходила усмешка:

– Зарплату потребовал, на человека похож.

Склонившись над полом, У Лун не спеша подбирал кругляши, долго дуя на каждый, как будто бы вынул монеты из грязи. Он тяжко сопел. На лице проступали багровые пятна, красневшие даже на шее и голых, чуть скрытых под курткой плечах. Наконец, сунув деньги в карман, он направился к двери:

– Я туфли куплю. Непременно из кожи. Из кожи!

Хозяин, опешив, смотрел ему в спину, не сразу взяв в толк что к чему. Ах, ну да, парусина и кожа. Давно все забыли, а он уязвлен. Для хозяина было загадкой: прошло столько дней, а он злится, он зол из-за пары каких-то там туфель. Вот они «ребра и грани» натуры У Лун’а: мелочность, злоба, злопамятство. А он-то считал его жалким пугливым бродягою и проглядел все приметы бунтарства. Хозяин поднялся, направился к двери. Все тем же манером: вжав голову в плечи, по улице темной и тихой спешил к перекрестку У Лун. Его бритый затылок сверкал тусклым светом, пока не исчез за углом.

– Ах ты, сучье отродье, – хозяин прильнул к косяку.

Душа не желала принять очевидного: чертов У Лун всё же выклянчил деньги. И туфли опять же.

– Из кожи, из кожи ему подавай!

Закрыв ящик с деньгами, хозяин поплелся из залы. Ци Юнь с громким стуком крошила на кухне капусту.

– Ты знаешь, куда наш У Лун поскакал? Говорит, купит туфли. Из кожи.

Хозяин хихикнул. Ци Юнь закричала в окно:

– Что там туфли? Да ты ему руку подай, он на шею залезет. Увидите, вы!

– Что мне делать прикажешь?! – в сердцах загорланил хозяин. – Ты думаешь, я так люблю эту дрянь? Но мне сила нужна. Мне работа нужна. Понимаешь?

У Лун возвратился в лабаз, когда небо совсем потемнело. Отправившись прямо на кухню, он жадно запихивал в глотку остатки холодного ужина. Щеки его надувались шарами, наполненный рот издавал неприятное чавканье. Хозяин, заметив, что тот возвратился с пустыми руками, спросил его через окно:

– Ты чего прикупил? Дай на туфли взглянуть.

– Денег мало: на туфли не хватит, – спокойно ответил У Лун.

На лице его вновь красовалась бесстрастная мина.

– Конечно, не хватит. Так может зарплату за месяц вперед?

– Ни к чему, – У Лун снова набил полный рот. – Не хотел я, по правде сказать, ничего покупать. Так, прошелся по улице: душно в лабазе.

У Лун поздней ночью внимал звукам спящего мира. Вот хлопнула ставня окна. Застучал колотушкой старик, отбивающий стражи. А так, кроме свиста холодного ветра, мертвецкая тишь. Только холод и скука. Ему раз за разом мерещился поезд. Тогда и лабаз и вся улица Каменщиков превращались в огромный состав и куда-то влекли, беспрестанно тряся и раскачивая. Погружаясь в дремоту, он видел себя на бескрайней дороге бездомных. Мимо него проносилась скотина, несчастные люди, дома и поля, с колосками погибшего риса поля, поглощенные водной стихией. Опять на мешке возлежала башка мертвеца, и он снова бежал по пустынным неведомым улицам. К небу взмывал полный ужаса крик. Вопль настолько истошный, настолько отчаянный.

Глава III

Дождавшись погожего дня, Чжи Юнь поспешила развесить на солнышке весь свой попрятанный по сундукам гардероб. Источавшее камфарный дух шерстяное, из меха, из шелка добро постепенно заполнило внутренний двор. Чжи Юнь дорог был каждый из модных нарядов – единственное достоянье её ускользающей юности. Этой зимою Чжи Юнь пополнела, смотрелась куда как пышней, и одно лишь лицо, утопавшее в лисьем хвосте, напоминало в ней кинозвезду – изящную и элегантную.

На душе у Чжи Юнь было солнечно, как и на небе. Рассевшись на кресле-качалке, она с видом самодовольным и праздным поглядывала то на тоненький шарф, то на пестрое платье. С карнизов струился полуденный свет. Мягкий шелк волновался, как водная гладь, издавая едва различимое, чуть опьянявшее душу шуршанье. Чжи Юнь неустанно качалась, мурлыча под нос популярный портовый напев. Слова были сальные, с ворохом малоприличных намеков – Чжи Юнь то и дело смеялась, прикрыв рот ладошкой:

– Забавно: такая пошлятина.

Где прицепился к ней этот напев? А откуда бралась что ни день, то всё новая ругань, вертевшаяся на конце языка? Может, всё оттого, что так долго водилась с Портовой Братвой? Уж такая я барышня – всяк человек и любое событие сможет легко на меня повлиять, сможет непроизвольно обрадовать и опечалить.

– У Лун, где ты шастаешь? – вытянув шею, Чжи Юнь озирала полуденный двор. – Ну-ка топай сюда, за добром приглядишь.

– А на кой? – отряхнув с рукавов белоснежную пыль, У Лун с кислою миной направился к барышне. – Вы даже в доме воров опасаетесь?

– «Бойся не вора с дороги, а вора домашнего». Мне б со двора, только сердце за платья мои неспокойно.

– Домашнего? Кто в доме вор? Мне в чем польза тряпье воровать?

– Я сказала, что ты? Ишь окрысился, – сжав губы в бантик, Чжи Юнь навела их на залу. – Сестра. Уж как завидно ей: у самой ничего, у меня столько платьев красивых. Смотри, чтоб на них не плевала.

– А что, может плюнуть? – осклабился повеселевший У Лун.

– Плевала она в прошлый год, когда платья на солнце сушились. Не знаешь, поди, еще, сколько в ней яду. Одно только злости с корзину…

– Вы сестра старшая, что ж вы её не проучите? – встав руки в боки, спокойно заметил У Лун. – Ци Юнь та ещё склочница. Я её тоже боюсь.

– Стану с ней препираться: она на хозяйстве, отец ей во всем потакает. Сокровище наше, – Чжи Юнь соскочила с качалки. – Всё, сил моих нет: задыхаюсь в лабазе. Два дня здесь безвылазно, тошно уже.

Оставшись один, У Лун бестолково кружил у развешанных платьев. Иное обличьем своим походило на женское тело и, если приблизиться, пахло духами. Слегка нагревая недавно обритый затылок, солнечный свет вызывал кожный зуд. У Лун тронул макушку рукой: волоски выступали над кожей как иглы. Щекотно.

Рука ухватила висевшее возле лица ослепительно-желтое, словно цыпленок, цыпао[4]. Прикосновение к гладкому шелку вдруг перешло на всё тело: его била странная дрожь, будто в кровь проникала живая вода. В возбужденном сознаньи мелькало цыплячее платье. Без рукавов. Это летний наряд. Летом ветреная и смазливая цаца Чжи Юнь ходит в этом цыпао по улицам. Что они делают в городе летом? Летом он драл сорняки на полях. Поток не сошел еще с гор, и в селении Кленов и Ив каждый занят был тщетными хлопотами. Иногда, в знойный полдень У Лун качал воду, внимая тоскливому скрежету водоподъёмных колёс, наблюдая, как струи живительной влаги, неспешно стекая по рвам, орошают поля. В этот час изнуренный жарой и работой он, будто предвидя осенний исход, грезил городом. Скопище лавок и фабрик. Множество женщин на улицах. Женщин, одетых в такой же тревожащий душу наряд. Тонкие талии, крепкие груди. Призывный распущенный взгляд, разжигающий в сердце мужчины огонь грязных мыслей. Он помнил бессонные ночи в святилище предков; себя, истощенного сельским трудом, городскими виденьями. После девиц, вновь и вновь посещавших У Лун’а в мечтах, на полу и на ножках стола подношений белели зазорные пятна. Как-то за этим кощунством застал его дядя:

– Ты оскорбил души предков, У Лун. Берегись воздаянья!

Я не боюсь воздаянья. Краснея, У Лун крепко сжал между пальцами желтое платье. Вокруг никого. Отойдя в уголок, где обычно мочились, У Лун второпях приспустил вниз штаны, как вдруг крыса, испуганно пискнув, мелькнула меж ног и исчезла в пространстве двора.

Из торгового зала на пару с работником вышел хозяин. Судя по их разговору, в хранилищах рис был уже на исходе, а судно с товаром из южных провинций пока что не прибыло в порт. Хозяин был явно встревожен:

– Видать, у почтенного клянчить придется. Ох, сердце мое не на месте: захочет ли нам помогать?

– Пусть Чжи Юнь посодействует, – встряв в разговор, запищала Ци Юнь. – Чай, не зря развлекает вонючку. Неужто откажет в таком мелком деле?

Хозяин направил У Лун’а на пристань, чтоб тот с Крепышом занял баржу другую зерна. У Лун усомнился:

– Как баржу? Да кто же даст столько?

– Тут дело-то ведь не твое, – невнятно промямлил, прервав град вопросов, хозяин. – Ты топай себе, и весь сказ.

У Лун снова стоял на полуночной пристани. Прежние виды, знакомые звуки будили в душе неприятные воспоминанья. Прижавшись к каким-то тюкам, У Лун молча следил за людьми из Портовой Братвы. И как этот сброд будет рис занимать? У самой воды фонарей почти не было видно. Мачты и груды добра на причале казались во тьме мешаниной размытых теней. На ребячьем лице Крепыша, на котором У Лун каждый раз подмечал отпечатки былых злодеяний, читалась холодная скука. Это лицо порождало в нем страх, пробуждало в нем ненависть. Странно. Зачем Крепышу этот длинный ремень?

Братва взобралась на стоявший у пристани танкер, попрыгав с него на две баржи. Оба суденышка стали трястись и качаться. Лампы исчезли вдруг с мачт. У Лун разглядел, как одну из них вышвырнул в реку Крепыш. Ай да займ – настоящий грабеж! У Лун огляделся. Неужто никто не осадит братву? Где же люди с соседних посудин? А где в черной форме двуногие псы? Похоже, закон здесь не властен: есть люди, есть ружья – и делай, что хочешь.

Стоя на барже, Крепыш делал знаки У Лун’у быстрей подниматься на борт. Помявшись, У Лун влез на танкер и нехотя спрыгнул на баржу. В разбое участвовать он не хотел, но Крепыш, песьеглазый Крепыш и не думал его отпускать. Он меня никогда не отпустит.

Связанный, с кляпом во рту сторож баржи валялся на рисовой куче. Знакомые искры бессильного гнева в глазах – еще один жалкий бедняк. Охраняющий баржу зерна обречен на несчастье. Едва ли не знал он, насколько опасны сейчас времена. Рис мерцал в темноте тепловатыми белыми искорками. У Лун так любил блеск пряных зерен...

– Ты баржею править умеешь? – спросил вдруг Крепыш. – Всяк в деревне на это горазд.

– А я нет, – отшатнулся У Лун. – Из деревни, не значит умею.

– Башку мне морочишь? – вцепившись рукой в подбородок У Лун’а, Крепыш заглянул ему прямо в глаза. – Я по бельмам же вижу, что врешь. Быстро баржу к причалу! Зерно не разгрузим, я в реку тебя.

– Я умею, но плохо.

У Лун кое-как подвел к сходням тяжелую баржу. Из темноты появились какие-то люди и стали, должно быть, сгружать с баржи рис. У Лун, слыша шуршанье ссыпаемых зерен, не мог ничего разглядеть. Да на что тут смотреть: дело ясное – нагло, спокойно и слаженно взяли и спёрли две баржи зерна. У Лун убедился в правдивости слухов, гулявших по улице Каменщиков – для Портовой Братвы, опирающейся на бесстыдство и силу, вершить злодеяния «так же легко, как отверзнуть ладонь».

Что-то плюхнулось в реку. У Лун, обернувшись, успел разглядеть, как мужик, стороживший зерно, грузным камнем уходит под воду. Задрав вверх лицо, «озаренное бледным лучом безысходности», сторож как будто пытался промолвить чего-то сквозь хлопковый кляп. Тело кануло в бездну, оставив лишь рой пузырей.

– Там мужик за борт спрыгнул! – оставив кормило, У Лун попытался вслепую нащупать хоть что-то в воде. Но мужик уже был глубоко. На ладони остались одни лишь студеные капли.

– От жизни устал, – равнодушно заметил Крепыш. – Из-за риса паршивого в реку кидаться. Такому и жить-то не стоит. Считай, мы ему помогли.

У Лун прикоснулся к ладони. Она была стылой и влажной – такой же как камень, лежавший в тот миг на душе. Под мертвенным светом луны воды мутной реки устремлялись к востоку. Он думал, что зло, расползаясь как свора лесных муравьев, проникает везде. Сколько слабых беспомощных душ безвозвратно исчезло в стремнине? Своими глазами он снова узрел чью-то смерть. В этот раз ради баржи зерна.

Братва торопливо катила по тёмным проулкам гружённые рисом тележки. У Лун толкал тачку средь их вереницы. Передняя тачка вдруг встала у входа в недавно открытый лабаз. Из ворот его вышла какая-то тетка и стала о чем-то шептаться с ведущим братву Крепышом. Обернувшись, Крепыш помахал им рукой:

– Здесь мы пару тележек разгрузим.

– А здесь-то зачем? – вопросил пораженный У Лун. – Это ж рис для лабаза Большого Гуся!

– Рот захлопни, – ответил толкавший соседнюю тачку. – Ворованным рисом не только хозяин твой сыт. Днесь на это добро каждый виды имеет. К тому же тут платят поболе.

Крепыш, подсчитав деньги под фонарем, подошел, кривя губы, к У Лун’у.

– Старался, – Крепыш, ухмыльнувшись, исторгнул из пачки купюру. – Держи, заслужил.

– И всего-то одну? Я умаялся насмерть.

– Не вздумай болтать, – пригрозил стальным тоном Крепыш, но купюру добавил. – Вернешься в лабаз, скажешь, заняли рис. Проболтаешься, в реку отправлю.

У Лун хладнокровно отправил за пазуху деньги:

– Зачем мне болтать? Им я точно не стану докладывать.

В позднем часу вереница тележек с зерном добралась, наконец-то, до улицы Каменщиков. В зале груз ожидали хозяева. Только тележки застыли у входа в лабаз, к Крепышу подбежала Чжи Юнь и, повиснув на шее, причмокнула в щеку:

– Тебе от мамули награда!

– И только? – Крепыш рассмеялся. – Братва умоталась, как черти. Нам мяса с вином в самый раз.

У Лун протолкался с братвою в лабаз. Его воротило от льстивых улыбок семейки. Но нужно работать – одну за другою таскать на плечах тяжеленные, полные зерен корзины.

Хозяин просеял сквозь пальцы горсть риса:

– Неважно очищен. Но лучше такой, чем совсем ничего. Ныне всякий товар расхватают.

А знает ли он, что за этот товар было плачено жизнью? Ведь знает же что-то про этот «заём», но ему наплевать. Эта улица – логово змей с ядовитой слюной: их глаза наливаются кровью при виде наживы, сердца наполнятся желчью от жажды навара. Здесь всем безразлична чужая судьба. Шагая к хранилищу с новой корзиной, У Лун осознал, что ему, в самом деле, ведь тоже плевать. Наплевать на чужую судьбу.

С той зимней ночи, когда он проведал про тайную связь Крепыша и Чжи Юнь, У Лун до того изнывал от сжигающих душу раздумий, что часто не спал по ночам. Днем с лукавым болезненным блеском в глазах он следил за легчайшей усмешкой, малейшим движеньем бровей, но Чжи Юнь не тревожил его испытующий взгляд. Тайный блуд с Крепышом привнес в жизнь её новые радости. Этой зимой и на улице, и в окруженьи родных Чжи Юнь словно лучилась весельем. Как только достойнейший Лю отравлялся в поход по элитным борделям, Чжи Юнь с Крепышом предавались распутству в лабазе Большого Гуся. Такое бунтарство ей было особо по нраву.

Впервые услышав возню на стене, окружающей двор, У Лун не придал ей значенья: соседская кошка дерется с хозяйским котом. Но однажды, гонимый полночной нуждою, У Лун разглядел, как с высокой стены спрыгнул наземь Крепыш. В лабазе творится бесстыжее дело, успел лишь подумать У Лун, как Крепыш, не заметив его, зашагал прямо к спальне Чжи Юнь. Крепыш стукнул по ставням. Те тихо раскрылись. Крепыш по-кошачьи забрался в окно...

У Лун в изумлении пялил глаза на оконце. Вот вспыхнула лампа и тут же погасла. Ни зги не видать, лишь темнеет оправа окна. Подобравшись поближе, У Лун напряг слух. До него доносились глухой неразборчивый шепот и сдавленный смех. На дворе свистел ветер. У Лун в одночасье продрог и, объяв свое тело руками, пытался представить себе, что творится за темным окном. Внимая средь стужи и мрака возне Крепыша и Чжи Юнь, У Лун наполнялся студеною болью. Вот сучье отродье, уж больно легко ему всё достаётся. У Лун стиснул зубы. Неужто не смеет никто приструнить обнаглевшего пса? Отчего не хватает мне духу запрыгнуть в окно и, стащив его с ложа, сломать позвонки или сплющить стопою мошонку? Ненависть, ревность, обида, сплетаясь в единый клубок, словно черные черви, точили иззябшее сердце У Лун’а. Вернувшись в торговую залу, У Лун, растянувшись на сальной подстилке своей, бредил грёзами необычайными. В самой прекрасной из них, он любился с Чжи Юнь на покрытом слегка желтоватою кожей полу в чистой комнате, благоухавшей духами. Сжимая зубами истрепанный край одеяла, У Лун догадался, что кожу содрали живьем с Крепыша, дабы им, молодым, было задницу чем подтирать.

Сидя в кузне, У Лун с мрачным видом внимал, как в лохани шипит раскаленная до красноты железяка.

– Воришка был ночью в лабазе, – вдруг буркнул У Лун кузнецам. – Влез в покои к Чжи Юнь. Догадаетесь, что он украл?

– Не иначе, как девичью честь, – рассмеявшись, те вновь обратились к работе. – Чай это добро у нее лет в пятнадцать украли. Чего ей бояться? Знать, мил ей подобный грабеж. А тебе, твою мать, что за дело?

– Крепыш, старый свин. Я всё видел: он спрыгнул во двор со стены.

– Ну, увидел, и что? Ты смотри, чтоб Крепыш до тебя не добрался.

Его усадили на черную сталь наковальни и стали советовать:

– Только другим не скажи. Мол, не видел, не знаю. На лихо напросишься.

– Это Крепыш напросился.

У Лун на мгновенье умолк. В уголках его рта проступила кривая усмешка:

– Крепыш до меня доберется. А если достойнейший Лю до него доберется? Если почтенный узнает? Тогда...

Кузнецы обернулись на скрип приоткрывшейся двери лабаза. Ци Юнь, сдвинув тонкие брови, открыла железную крышку ночного горшка, окатила ближайшую стену его содержимым и тут же захлопнула с грохотом дверь.

Кузницы повернулись к У Лун’у:

– Хозяин-то знает? Сестра?

– Им плевать. Их лишь деньги заботят: Чжи Юнь хоть в бордель...

– Раз семье наплевать, ты что лезешь в вонючее дело?

– А если почтенный узнает? – У Лун, обведя кузнецов бесноватым, сверкающим взглядом, вдруг режущим жестом провел большим пальцем по шее.

– Прирежет скотину, – У Лун говорил всё уверенней. – Шкуру с живого сдерет.

– Ну уж нет. Столько лет с господином! Крепыш – самый преданный пес.

– Нет, прирежет, – У Лун покачал головой. – Потому и прирежет, что пес. Не позволит достойнейший Лю псу с Чжи Юнь кувыркаться. Чай, все мужики одинаковы.

– Ты господину решил донести? Вправду смелости хватит?

Оставив вопрос без ответа, У Лун приподнялся, направился к двери и вдруг обернулся назад к кузнецам:

– Вы представить не можете, как я его ненавижу.

На перекрестке, у входа в сбывавшую ткани лавчонку приткнулся лоток составителя писем, судебных бумаг, приглашений на свадьбы и похороны. Дело шло не сказать, чтобы бойко. Хозяин лотка – старичок с пожелтевшим лицом, привалившись к витрине, дремал, обжимая руками жаровню. Почувствовав жар на лице, шум чьего-то дыханья, старик приоткрыл один глаз и увидел юнца, «озиравшегося на восток и на запад».

– Родным письмецо написать?

– Нет родных у меня, – У Лун хрустнул костяшками пальцев. – А письма, что ты составляешь, доходят?

– Всегда. Был бы адрес с живым адресатом, – отставив жаровню, старик взял бумагу и кисть. – Так кому письмецо?

– Да не знаю я адреса, имени толком не знаю, – У Лун пожирал старика умоляющим взглядом. – Почтенный... достойнейший Лю. Ты не знаешь его? Так на почте, наверное, знают.

– Кому... Лю Пи Цзи? – старичок отложил в изумлении кисть. – Ты ему писать хочешь? О чем? Чтоб в Братву тебя взяли?

– «Крепыш», напиши, «прёт Чжи Юнь».

– Что-то я не расслышал, – старик подозрительно зыркнул глазами. – Да кто ты такой, чтоб такое письмо... Отродясь таких писем не писывал!

– Сколько? – У Лун помрачнел. – Напиши, что сказал, и монета с меня. Деньги есть.

– Адресок Лю Пи Цзи мне известен. Ведь скольким торговцам он должен, так сами боятся идти. Вот за них и пишу, – бормоча, старичок разложил лист бумаги и косо взглянул на У Лун’а. – Не стану я бранное слово писать. Напишу «совершает прелюбодеяние»: смысл-то один.

– Лишь бы было понятно.

У Лун посмотрел на письмо и, порывшись в подкладке, пристроил на столик монету. Внезапно он вспомнил, ведь ей расплатился с ним бане Крепыш. И той же монетой я днесь оплатил его гибель. У Лун огляделся. Морозная стынь подгоняла снующих у лавок прохожих. Он всем безразличен. Никто не сумел разгадать, что творилось в тот час у него на душе.

Письмо было первою тратой У Лун’а. И он не спустил деньги зря. У Лун представлял, как неспешно сдирается с плеч Крепыша бледно-желтая кожа. И это не стоит монеты? Нет, если что стоит монеты, то жизнь Крепыша.

Дня через три по лавчонкам на улице Каменщиков зашептались о малопристойном конце заправилы Портовой Братвы: де, раздев догола, Крепыша запихнули в мешок и отправили в реку. Набившись в прибрежный кабак, братаны – так шушукались в чайных – упились настолько, что плача влезали на стол, дабы клясть произвол и жесткость известного всем господина, который считал себя вправе прихлопнуть любого из них как какую-то муху. Слухи плодились так быстро, что стала известна сама подоплека убийства: Крепыш, предаваясь распутству с Чжи Юнь, «разлил уксус»[11] в душе у почтенного Лю.

О письме, что отправил У Лун, не проведал никто. Ранним утром, толкаясь на улице Каменщиков возле полного сдобных пампушек котла, он услышал:

– Убили вчера Крепыша.

В руках заплясала набитая снедью корзина.

– Дошло, – глухо мямлил У Лун, выбираясь из плотной толпы. – Досточтимый письмо получил.

Не разбирая дороги, он мчался в лабаз, окропляя промерзшие камни брусчатки дождем белых капель: то лилось чрез край молоко, бултыхаясь в кривом медном чайнике. Только у самых ворот он унял свою прыть, усомнившись в надежности слухов. Так быстро? Трех дней не прошло. От письма такой прок?

Хозяин прихлебывал чай, когда в залу ворвался У Лун, чтоб немедленно ринуться прочь из лабаза.

– Сдурел с утречка? – заорал ему в спину хозяин.

– Я на мертвеца посмотреть. Ненадолго.

– Кто умер? – хозяин привстал. – Что, опять кто-то умер?

– Крепыш!!! – заревел с такой силой У Лун, что хозяин с испуга подпрыгнул.

Хозяин хотел еще что-то спросить, но У Лун уже скрылся из глаз.

Три квартала от улицы Каменщиков до речного причала У Лун пролетел, рассекая потоки людей, наводнявших промерзшие улицы. Солнце уже поднялось над гранитным подножьем подъемного крана, наполнив речные просторы сверкающим светом. Казалось, весь мир испускает слепящие око лучи. Обновленная: светлая, чистая – перед У Лун’ом раскинулась пристань. От прежних его впечатлений, от страха и тьмы в один миг не осталось следа.

У Лун медленно шел вдоль реки. Где же кровь Крепыша? После смертоубийства должно же хоть что-то остаться. Но на земле кроме масляных пятен, обрывков бумаги и мелких кусочков угля У Лун так ничего и не высмотрел. Знать, не ножом. Может, камень на шею и в реку? У Лун осознал, что, увы, упустил вожделенную сцену – не видел, как умер Крепыш. На коленях ли он умалял о пощаде? Сумел ли постичь, кем была уготовлена смерть?

– Ты там ищешь чего? – над тюком показалось лицо собирающей рухлядь старухи.

– Я? Да... Мертвеца. Ты вчера мертвеца не видала?

– В порту каждый день мертвецы. Так какой тебе сдался?

– Крепыш. Из Портовой Братвы. Я его... хоронить собираюсь.

– Его барахло? – старуха, порывшись в корзине, достала чернейшего шелка халат, и такового же цвета штаны, и такую же круглую шляпу. – Продам. Только деньги вперед.

У Лун заворожённо смотрел на добычу старухи. Крепыш, в самом деле, носил эту шляпу, халат и штаны... Где же туфли? Где туфли, нещадно давившие пальцы руки, что вцепились в кусочек свинины? У Лун вскинул голову, глянув на синее, с красной каймой на востоке, бездонное небо. Глаза, как и прежде, слепил яркий свет. По щеке вдруг скатилась холодная капля. Слеза. Откуда взялись эти странные слезы?

У Лун с той поры, ни с того, ни с сего пробуждаясь средь сумрака зимних ночей, обратившись во слух, часто слышал в тиши подозрительный «плюх» – кто-то прыгал во двор со стены. Надоедливый звук, он же должен был сгинуть вослед Крепышу. Но У Лун его слышал. Звук прятался где-то во мраке, чтоб снова и снова являлся в ночи средь пустого двора.

Чжи Юнь, как и прежде, жила легкомысленно и беззаботно. С пунцового рта не сходила сбивавшая с толку улыбка. Ничто не могло изменить ни манер, ни привычек Чжи Юнь. Той зимою она принялась изучать новомодное танго и время от времени практиковалась одна во дворе, напевая под нос «у-ча-ча».

Однажды У Лун стал свидетелем склоки сестер. В «сердцевине» грызни была смерть Крепыша. Чжи Юнь чистила зубы у бочки с водой: пузыри на губах, беззаботная мина. Вы только подумайте – бабское племя всё больше страшило У Лун’а – в могилу свела мужика, и ничто в ней не дрогнет. Неужто увяли подобно соцветьям телесные узы?

– На улице все про тебя говорят. Говорят, что ты сучка бесстыжая. Ты Крепыша извела. Оттого и погиб, что с тобой его черт дернул снюхаться.

– Я тут причем? – Чжи Юнь сплюнула пену. – Им досточтимый давно уже был недоволен. И вовсе не ради одной лишь меня: Крепыш деньги присваивал.

– Ты что, не видишь: в лабаз уже пальцами тычут? Ты без стыда, ну а нам какого? Тебе трижды плевать, ну а мне уже нос из ворот показать неудобно.

– Заткни свою пасть! – швырнув щетку в лохань, завопила Чжи Юнь. – Все вы против меня, только смерти моей дожидаетесь. Вам бы хотелось, чтоб в реку меня, чтоб в лапшу искрошили. Тогда б вы натрескались, за уши не оттащить!

– Я гляжу, ты на голову крепко больна. На себя сама лихо накличешь. Тогда и поймешь, есть ли дело кому до тебя.

– Да кому до меня? Я сама за себя. Я помру, «по дворам, да по семьям» гостинцы потащите. Вот интересно, – вдруг брызнула смехом Чжи Юнь. – Нынче вы все меня поучаете. Сдохну, тогда кто кого будет грызть?!

Бесконечные ссоры Чжи Юнь и Ци Юнь удивляли У Лун’а. Единоутробные сестры, а больше похожи на кошек, исполненных духа вражды. В любое мгновенье готовы встать в стойку и выпустить когти, и снова спокойствие и безмятежность лабаза взрывает их крик. Отчего же никто не прикроет их «смрадные рты»? У отца не хватило бы духу. Хозяин не столько любил дочерей, сколько их опасался. Застав их грызню, он с притворным спокойствием брел себе прочь, вымещая свой гнев на других.

– Чего встал? За работу, – в тот день под горячую руку попался У Лун. – Если думаешь, тут представленье, билет покажи.

Стараясь не прыснуть со смеху, У Лун поспешил со двора. Отец и две дочери – троица жалких паяцев. У Лун не встречал прежде столь бестолковой семьи. В этом, пожалуй, и есть основное отличие в жизни на улице Каменщиков и в селении Кленов и Ив. У Лун мерным совком насыпал рис в мешки. С каждым взмахом руки на душе становилось теплее и легче. Этой зимой в городском бытии он открыл для себя всевозможные слабые звенья. Это как бреши в стене. Можно влезть, сжавши тело в крысиное. И я сумею пробраться как крыса. Протиснусь и съем подчистую все зернышки риса, которые там, за стеной. Эта мысль привела его в детский восторг. У Лун даже пискнул, расплывшись в довольной улыбке.

– Чего по-собачьи скулишь? – хозяин по-прежнему строил сердитую мину. – Сегодня, гляжу, ты доволен как пес. Это что же случилось?

– Не, я по крысиному.

– Точно. На крысу похож. Того и гляди, весь мой рис уворуешь. Я чую, что плутни затеял.

На сохлых губах во мгновение ока застыла улыбка. У Лун вдруг почувствовал – в этих словах есть лишь доля насмешки. Украдкой взглянув на владельца лабаза, считавшего деньги за стойкой, У Лун размышлял: «Неужели хозяин готов к встрече с крысой? Неужто, почуяв опасность, он вышвырнет прочь грызуна?» Но У Лун не боялся покинуть лабаз. Ныне голод его не страшил: ведь его основной капитал – это сила и молодость. В городе, где с каждым днем умножаются фабрики и мастерские, средства для жизни найдутся всегда.

У лабаза Большого Гуся по «забрызганной бликами зимнего солнца» брусчатке сновали одетые в «пухлый наряд» покупатели. В шуме и гвалте забитой людьми и повозками улицы Каменщиков иногда можно было расслышать чистейший «дин-дон». Бубенцы старой пагоды. В хаосе полнивших улицу звуков У Лун’у был мил только звон бубенцов

Глава IV

Хозяин был первым, кому приоткрылась жестокая правда – Чжи Юнь понесла. За последние годы отец обзавелся не самой пристойной привычкой – входить по прошествии месяца в спальню Чжи Юнь, чтоб тайком заглянуть вглубь ночного горшка. Второй месяц не видя следов свежей крови на грязной бумаге, хозяин с тревогою стал подмечать перемены в сложеньи Чжи Юнь, а однажды увидел, как мертвенно бледною дочь начинает тошнить за столом. «Волны гнева достигли небес». Отобрав у Чжи Юнь плошку с рисом, хозяин хватил ей об пол:

– Ты, бесстыжая, есть собралась? Если хочешь блевать, так иди и проблюйся!

Чжи Юнь, перепрыгнув рассыпанный по полу рис, прошмыгнула на двор: «Ва-а-а»... Все жевавшие завтрак на кухне услышали звуки отрыжки и рвотных позывов. У Лун тоже слышал, хотя и не понял, ни что это значит, ни что этот мелкий конфуз предвещает великие сдвиги в грядущем.

Хозяин с трагической миной увлек Ци Юнь в угол двора:

– Ты не знаешь? Сестрица твоя понесла.

– Я давно ожидала, – Ци Юнь повертела на пальчике кончик косицы. – Дешевка срамила себя дни и ночи.

Хозяин открыл было рот.

– И не надо меня вопрошать. Я что, блудням ее соглядатай? Чай, ты ей во всём потакал, вот и нюхай подарочек. Мало того, что и так в наш лабаз кто ни попадя пальцами тычет.

– Не знаешь, чей плод? От почтенного Лю, так куда бы не шло. Я боюсь, что покойник Крепыш... – тут хозяин вздохнул. – Так ты знаешь, чей плод или нет?

– Что я смыслю в вонючих делах? – Ци Юнь топнула ножкой. – Её не спросил, что ко мне привязался? Я с ней не блудила, откуда мне знать?

– Так она говорить не желает. Пол ночи с ней бился, ни слова: дешевка бесстыжая! Люди узнают, как я им в глаза смотреть буду?

– Да ты уж давненько, «утратив лицо, смотришь людям в глаза», – окатила Ци Юнь хладным взглядом папашу.

Забросив за плечи косу, Ци Юнь вихрем влетела в торговую залу:

– Быстрее отвешивай: мы закрываемся.

– Как закрываемся? Люди за рисом придут, – озадаченно осведомился У Лун, наполнявший мешок покупателя.

– Ой, мы тебя не спросили, – Ци Юнь сняла вывеску. – Мы всей семьей на обед к досточтимому Лю. Всё! Закрылся лабаз.

Время шло. Наконец, из гостиной явилось семейство торговцев. Хозяин, напяливший новенький пепельно-серый халат и парадную шляпу, шел первым. За ним выступали две дочки. Ци Юнь вела за руку или, вернее, тащила Чжи Юнь, отстранявшую вспять свое пухлое тело. Чжи Юнь, может статься, недавно рыдала: глазницы распухли как грецкий орех, а лицо – исключительный день – не покрытое пудрой, казалось болезненно бледным.

У Лун вышел вслед за семейством на улицу. Что за нелепое шествие! Мрачный хозяин шел медленно и тяжело, на согбенной спине его новый халат испещряли глубокие складки. Ци Юнь, очень часто ступая, тянула сестру, ну а та – что чуднее всего – оступаясь, тащилась за ней, изрыгая проклятья:

– Зачем меня тащишь, тебя отодрать? И отца твоего отодрать, и осьмнадцать колен ваших долбаных предков!

– Чего это с ними? – спросили из кузни.

У Лун лишь мотнул головой. Возвратившись в лабаз, он окликнул работников:

– Там у хозяев... чего-то стряслось?

– Если б знали, тебе не сказали, – двусмысленно хмыкнул один. – Слишком молод еще, чтоб об этом с тобой толковать.

– Ну и знать не желаю, – У Лун призадумался. – Рано ли поздно я сам до всего доберусь. От меня не укроешь.

Отгроханный в духе династии Мин[12] особняк досточтимого Лю был оплотом богатства и роскоши средь неказистых жилищ городской бедноты. Утверждали, один только сад обошелся ему в пятьсот лянов[13] чистейшего золота. Траты неслыханные, и они заставляли гадать об истоках его состояния. Осведомленные люди твердили, что соле- и хлопкоторговля, и даже проделки Портовой Братвы – только ширма, а главный источник богатств должным образом скрыт под завесою тайны. Еще говорили, что будто бы под цветником, что на заднем дворе, есть огромный подвал, полный ружей и опия.

Возле двух каменных львов, охраняющих вход в особняк, две сестры и отец дожидались привратника.

– Ты не робей, ты вперед нас ступай, – наказала сестрице Ци Юнь, продолжая, однако, держать ее за руку. – Как господина увидишь, так сразу о главном скажи. Если будешь молчать, я сама ему выложу. Чай не проглотит.

– Да что говорить? – Чжи Юнь суетно вырвала руку. – Как господина увидишь, поймешь: только сами себе неприятностей ищем.

Привратник провел их в гостиную. Возле большого аквариума досточтимый о чем-то беседовал с важною дамой – Второй госпожой. Повернувшись спиною к гостям, господин, измельчая меж пальцев кусочки печенья, кормил им рыбешек. Его собеседница, скорчив брезгливую мину, окинула взглядом семейство:

– Твоя содержанка. И пару хвостов привела.

Сделав вид, что не слышит, Чжи Юнь самовольно уселась на мягкий диван. Но Ци Юнь во мгновение ока вернула любезность:

– Она что, недавно свалилась в нужник? – обернувшись к сестре, вопросила она. – А откуда ж еще во рту столько дерьма?

Досточтимый локтем отпихнул госпожу. Та, сердито сопя, удалилась за ширму. Ци Юнь собралась было расхохотаться во вслед. Но она не решилась.

Не отводя глаз от жерла аквариума, досточтимый по-прежнему был поглощен окормлением рыб. Лишь скрошив им последний кусок, господин обернулся к владельцу лабаза, взглянул на Ци Юнь и расплылся в невнятной улыбке.

– Хозяин изволил меня навестить, – досточтимый стряхнул крошки с рук, – чтоб о ценах на рис посудачить?

– Осмелюсь ли делом ничтожным тревожить покой господина...

Хозяин был явно смущен. Избегая смотреть господину в лицо, он уперся глазами в Ци Юнь:

– Пусть Ци Юнь говорит. Тут ведь дело такое, что мне, как отцу, даже рот раскрывать неудобно.

Зардевшись багровым румянцем, Ци Юнь прикусила губу:

– Чжи Юнь как бы... она ждет ребенка. Известно ли то досточтимому Лю?

– Разумеется: сколько я баб повидал, так всегда различал, где брюхатая.

– С этим мы к вам и пришли. Как вы смотрите дело уладить?

– Чего тут улаживать? Раз обрюхатилась, нужно рожать. Даже курица знает, как яйца нести. Неужели, Чжи Юнь не сумеет?

– Она же не замужем. Дело откроется, как ей на людях-то быть? Вы подумать должны, господин, о Чжи Юнь. О семье должны нашей поду...

– Даже думать боюсь, – господин, хохотнув, обернулся к Чжи Юнь. – Пусть Чжи Юнь нам расскажет, чье семя в её животе. Если ясно изложит, легко всё уладим; а нет, я помочь вам ничем не смогу.

Просидевшая весь разговор, развалившись на мягком диване, Чжи Юнь перегнулась вдруг в приступе рвоты. Ци Юнь ненавидящим взглядом уставилась ей в поясницу:

– Ответь же, дешевка! – Ци Юнь приложила сестру кулаком. – Вишь расселась, как будто ее не касается. Перед лицом господина скажи, чей ребенок. Быстрее!

– Сестра твоя врать не умеет, – почтенный, пощелкав изогнутым пальцем по стенке аквариума, подмигнул одним глазом Ци Юнь. – Она, зная мой нрав, мне ни разу солгать не осмелилась. Ну же, скажи нам, Чжи Юнь.

Та с трудом подняла к ним землистого цвета лицо. На висках мелким жемчугом выступил пот, с губ свисали потёки желудочной слизи. Достав из кармана платок, Чжи Юнь вытерла губы, украдкой взглянула на достопочтенного Лю, отвела тут же взгляд и уперлась глазами в носки своих туфель.

– Не знаю, – послышался тихий, но внятный ответ. – Я не знаю, чье семя.

Хозяин с Ци Юнь обреченно взглянули друг другу в глаза. Вновь раздался причудливый смех господина.

– Идем же! – сверкая глазницами полными слез, Ци Юнь поволокла отца к двери. – Кого нам винить? Пусть дешевка пожнет, что сама посадила. И быть мне дешевкой, коль влезу опять в её тухлое дело!

На деревянный настил звучно плюхнулся брошенный в спину предмет – под ногами Ци Юнь колотила хвостом красноперая рыбка. Подняв в изумленьи рыбешку, Ци Юнь обернулась. Достойнейший Лю, сунув руку в аквариум, сцапал другую:

– Больше всего в этой жизни мне нравятся рыбки и женщины. К ним у меня подход общий. Вот рыбка, к примеру, меня рассердила, немедленно выброшу прочь.

Господин вскинул руку – под ноги Ци Юнь полетела еще одна скользкая тварь.

– Я сегодня особенно зол, всех к чертям повыбрасываю.

Соскочив наконец-то с дивана, Чжи Юнь, оступаясь, помчалась во двор, обхватила за ствол здоровенную яблоню и принялась очень громко блевать и еще громче плакать. Ветви, лишенные листьев, тряслись в полоумном, неистовом танце. На крытых верандах, с обеих сторон обрамляющих двор, показались следившие за представлением люди.

– Ну, мужики! Песьеглазые вы мужики!! – неустанно вопила Чжи Юнь, вызывая улыбки у зрителей.

– Мало позору? До дому ступай! – за спиною бранилась сестра.

Обхватив ствол руками, Чжи Юнь продолжала стенать, возводя к небосводу глаза. И в тот горестный миг в её черных зрачках как и прежде сверкал чудный блеск драгоценных каменьев.

– Не слышала, что досточтимый сказал? Он с тобой как с рыбешкой: натешился – выбросил. Думала, лучше других? Ты рыбешка несчастная, больше никто!

Накричавшись, Ци Юнь оглянулась на окна гостиной. Почтенный в обнимку с Второй госпожой поднимался по лестнице в сопровожденьи английской овчарки. Остолбенев на мгновение, Ци Юнь строгим тоном велела отцу:

– Ну, ступай же! Чего здесь торчать?

– Вот так взять и уйти? – на хозяйском лице проступила гримаса отчаянья. – Мы ж не сказали всего. Может, денег нам...

– Ты еще клянчить собрался? – Ци Юнь потащила отца к неохватным железным воротам. – Чего ему скажешь? Знай, нос зажимай, да дерьмище глотай. С кем тягаться надумал? Не знаешь, кто он, а кто мы?

Миновав под лукавыми взглядами слуг щель едва приоткрытых ворот, удручённый отец с постаревшим, скривленным от боли лицом плюнул в глотку гранитного льва. Погруженные в мрачные мысли, Ци Юнь и хозяин тащились вдоль длинной, увенчанной черным карнизом стены, окаймлявшей дворец господина. Где носит дешевку? Дворец уже был далеко позади, когда возле стены наконец показалась зеленая точка. Ципао[4] Чжи Юнь? Изумрудная тень доплелась до угла и пропала из виду.

Небо темнело, успели отужинать, а непутевая дочь не вернулась в лабаз. Прислонившись к воротам, хозяин оглядывал улицу Каменщиков. Ни единой души. Все лабазы и лавки закрыты. В окнах, заклеенных белой бумагой, одна за другой загораются тусклые свечи. Ветер, «скобля мостовую», несет по замызганной грязью брусчатке обрывки бумаги и перья. Насколько мог вспомнить хозяин, зима каждый год приносила несчастья: зимою истлела в чахотке жена, зимой из-за трудностей с рисом едва не закрылся лабаз, зимой по ночам колотили в ворота голодные нищие. Этой зимою молва о брюхатой Чжи Юнь разольется по улице Каменщиков.

– Ты ... сходи-ка, сестру поищи,  – отец робко вошел в спальню младшей сестры. – Чжи Юнь бестолочь с детства: боюсь, бестолковое дело затеет.

– Пусть в реку сигает, я плакать не стану, – Ци Юнь повернулась спиною к отцу. – Мне давно на нее наплевать. Не пойду.

– Видно, хочешь, чтоб я самолично поперся? – хозяин уставился в спину Ци Юнь негодующим взглядом. – И что я за грех в прошлой жизни содеял, что вместо наследника двух бессердечных дешевок сумел настрогать? Проку нет никакого, одни лишь несчастья приносите.

– Сказано же, не пойду, – подобрав зубочистку, Ци Юнь принялась ковыряться в зубах, засверкавших под тусклою лампой. – У Лун’а пошлем. Пусть поищет дешевку.

Ци Юнь второй раз прокричала у кузницы имя У Лун’а. Скрипучая дверь приоткрылась, сверкнула обритая в ноль голова, а затем и все тело без явной охоты протиснулось в щель... Тут Ци Юнь разглядела – У Лун впопыхах оправляет штаны.

– Что за гадостью там...

Тот неловко хихикнул:

– Не гадость, забава. Они стали меряться, ну и с меня...

– Что с тебя? Чем там мерились?

– Этим... елдой, – поперхнувшись, У Лун, продолжал уже голосом громким и ясным. – Насильно штаны с меня сняли!

– Да чтоб ты издох! – покраснев, отвернулась Ци Юнь. – Только ешь задарма, да от дела лытаешь. А эти, что в кузнице – шайка.

– От дела лытаю? Ночами? – пытаясь согреться, топтался на месте У Лун. – Вы, барышня, видно, меня в холодину такую хотите куда-то послать?

– Чжи Юнь не вернулась домой. Так найди и верни, – Ци Юнь, обернувшись к У Лун’у, нахмурила брови. – Чего? Неохота?

– Что, прям в особняк? Мне к воротам приблизиться духу не хватит.

– Она в это пекло не сунется боле. Ищи в другом месте. Глазенками что разморгался? – Ци Юнь в нетерпеньи пихнула У Лун’а. –  Ступай!

Вжав голову в плечи, объявши промерзшее тело руками, У Лун нерешительно плелся по улице Каменщиков. Что-то явно стряслось. Размышляя о жизни семейства, он быстро пришел к очень близкому к истине выводу – достопочтенный оставил Чжи Юнь. И вполне ожидаемо: ведь таковы мужики – что легко им дается, легко приедается. Женщины не исключение. Вот он и бросил Чжи Юнь. Взял и вышвырнул вон, несмотря на объемистый зад и высокие груди. Теперь она словно лежащий в пыли у дороги красивый, но драный платок. Не известно еще, кто ее подберет.

Северный ветер бил прямо в лицо, принося с собой стынь родников и колодцев. Кривые, в ухабах и ямах проулки. Кривые столбы фонарей. Яйцевидные тусклые лампы. Снующие вместе и порознь, одетые в пестрый вечерний наряд мужики и бабьё со следами распутства на лицах. У Лун уже свыкся с душком городской суеты. Сунув голову в двери борделя под длинной гирляндой больших фонарей, У Лун не успел оглядеться, как сонная девка схватила его пятерней за обритое темя, промямлив скрипучим мужским голоском:

– Заходи, развлекайся. Недорого.

Красные губы ее приоткрытого рта походили на пару опавших и слипшихся листьев. У Лун промычав что-то вроде «совсем денег нет», поднырнул под двумя фонарями и, выскочив вон, отбежал на десяток шагов. На душе было гадко.

– Вонючая шлюха!

Он тронул холодной, как талые воды, рукой необычно горячую щеку.

– Вонючие шлюхи, имел я всех вас! – чертыхался У Лун, ударяя себе по щекам.

Чертов северный пригород. Столько водилось здесь легкого нрава девиц, сколько дома, в селении Кленов и Ив, не росло на полях всходов риса. Похоже, что шлюхи взрастают из каждой блудливой елды. Ну и пусть. Мне на них наплевать.

В кинотеатре как раз завершился показ, и все зрители плотной толпой разом хлынули через стеклянные двери. У Лун, оглянувшись, заметил зажатую в давке Чжи Юнь в её броском зеленом ципао. Под ручку с Чжи Юнь, утиравшей платочком слезу – вероятно, проплакала все представленье – У Лун разглядел мужичонку. Уже подцепила кого-то, полдня не прошло. Если в зале Чжи Юнь и рыдала, то выйдя на улицу, с томной улыбкой на бледном лице она строила глазки.

– Чжи Юнь! – заорал во весь голос У Лун, привлекая брезгливые взгляды.

Плевать. Он приставил ладони ко рту, наклонился вперед, набрал в легкие воздуха:

– Старшая барышня!!

Та подвела мужичонку к У Лун’у:

– Чего разорался? Я только с показа: трагично, слезливо, чувствительно. Ты же как чёрт здесь орешь.

– Возвращайтесь домой. Я искал вас. Все ноги стоптал.

– Ты искал меня? Я не терялась, – Чжи Юнь, засмеявшись в ладошку, толкнула поклонника. – Топай, давай: домочадцы меня обыскались. Смотри, чтоб мужик мой тебя не побил. Эх, и сильный же он у меня.

– Твой мужик? – мужичонка брезгливо взглянул на нескладные туфли, обвислые, не по размеру штаны, мешковатую куртку У Лун’а. – Я так и поверил. Мы завтра где встретимся?

– Пшёл! Ты свое получил, – Чжи Юнь, шаркнув подошвой по коже его до слепящего блеска начищенных туфель, опять ухмыльнулась. – У Лун, не отстанет, побей. Я терпеть не могу приставал.

У Лун молча уставился прямо в лицо ухажеру. Отпрянув на пару шагов, тот испуганно бросился прочь, чтобы скрыться во тьме прилегавшего к театру проулка. Чжи Юнь колотила в ладоши:

– У Лун, ты его напугал. Одним взглядом его напугал!

– Может быть. Первый раз меня кто-то боится, – У Лун с неприязнью взглянул на Чжи Юнь. – Возвращайтесь домой. Меня только за этим послали. Повозку нанять?

– Я пешком доберусь. Провожай!

Они молча шагали бок о бок в одном лишь локте друг от друга. Толпа из театра исчезла в ночном полумраке, и улица вновь погрузилась в безмолвие. Внемля звучанию собственных грузных шагов, наблюдая, как две непохожие тени сливаются, вновь разделяются, словно неспешно текущие струи, У Лун ощущал, как какой-то комок, разрастаясь в груди, напирает на сердце и легкие. Вот почему было трудно дышать, из-за этого мысли пришли в беспорядок.

– Я думал, вы плакали. Кто же мог знать, что вы в театре. Еще с мужиком.

– Отодрать его дядю! – Чжи Юнь, стала хлопать рукой по столбам фонарей, чертыхаясь сквозь зубы. – Я псине хотела одной показать, что могу без него развлекаться. Плевать. Мне на всё наплевать.

Воздух был стыл и влажен. Мохнатые перья снежинок, заполонившие мало-помалу ночной небосвод, исчезали, касаясь земли. Миновав освещенный торговый квартал, они вышли на темную улицу Каменщиков. Здесь Чжи Юнь мигом сбавила шаг, заглянула У Лун’у в глаза и, шагнув в его сторону, мягко задела плечом.

– Я замерзла. Ты слышишь? Замерзла, тебе говорю!

– И мне тоже не жарко.

У Лун, задрав голову, глянул на белые перья. Ну, надо же, снег. Знать, не часто он здесь…

– Ты меня обними. Так гораздо теплее.

Раскрыв в изумлении рот, он взглянул на кудряшки недавно завитых волос, чуть присыпанных слоем холодных жемчужин. В глазах у Чжи Юнь проступала и мягкость, и страсть.

– Испугался чего? Ведь никто же не видит. Да если б и видели... Я говорю, обнимай!

Помедлив немного, У Лун протянул непослушную руку, пристроив озябшие пальцы на мягкое место Чжи Юнь. Его губы задвигались, будто бы он собирался промолвить...

– Сюда, – ухватив кисть У Лун’а, Чжи Юнь подтянула ее к пояснице. – Покрепче прижми. Где силенки оставил?

Лицо обжигал кипяток. Опускавшиеся на надбровные дуги снежинки уже не студили, но лишь освежали чело. Рука плетью обвила ее поясницу, и он ощущал через вату и шелк налитую упругую плоть. Камень в горле спускался все ниже, под самое брюхо, и что-то взбухало в паху, но нет силы взглянуть. Нет отваги смотреть хоть куда бы то ни было. Крепко обнявшись с Чжи Юнь, У Лун плелся по улице Каменщиков, размышляя о крысе. О крысе, что тащит поживу в укромный тайник.

– Песьеглазая мразь, – процедила, прижавшись к У Лун’у, Чжи Юнь. – Он не бросил, сама бы ушла. Сил терпеть уже не было.

– Ты меня в это втянула, – к У Лун’у вернулся дар речи. – Меня дурачком…

– Странно мир наш устроен: мужик, так пожалуйста с бабой, а баба, не смей с мужиком, – Чжи Юнь прыснула смехом. – Мамуля всё это поправит.

У Лун наконец-то смекнул, что желает Чжи Юнь. Томный блеск ее глаз был изменчив как водная гладь. В уголках ее рта притаилась пьянящая, неуловимая как сновиденье улыбка. Погладив его по руке, Чжи Юнь повлекла ее выше и выше, пока под ладонью У Лун не почувствовал пышную грудь, и немедленно тело его обернулось колеблемой ветром травинкой. Он еле сумел устоять на ногах.

– Титьки знатные, только ему не нужны, – бормотала Чжи Юнь. – Их тебе отдаю. Мне без разницы ныне.

В диковинной позе У Лун семенил подле барышни. Тщетно пытаясь потрогать – суставы негнущихся пальцев сковали незримые узы – У Лун всей ладонью давил вожделенную титьку. Он чувствовал ритм её сердца – спокойный, размеренный. И ощущение это будило в душе неприязнь. Да, я лапаю грудь на весь город известной, привычной к любому беспутству дешевки. Спокойна она. Вот дешевка бесстыжая!

Они еще долго стояли у входа в лабаз. Сумрак улицы Каменщиков и мохнатые хлопья снежинок скрывали их тайные ласки. Облапив Чжи Юнь, обслюнявив ее тепловатый загривок, У Лун, наконец, провалился в обитель бессмертных: умолкло сопенье, гортань издала низкий рёв, и дрожащее тело исторгло струю клейкой жижи. В штанах стало склизко и холодно.

Утром весь двор был покрыт тонким снежным ковров, исчезавшим под пятнами темных следов на протоптанных за ночь тропинках. Снег городской не идет ни в какое сравненье со снегом в селении Кленов и Ив. Здешний снег даже рот не откроется снегом назвать: просто иней какой-то. У Лун оглядел небосвод. В синем небе, подобно грибам, разрастались, хирели, совсем пропадали из виду клубы сизо-черного дыма: чадила с утра близлежащая мануфактура.

У Лун взял топор и, усевшись на корточки, стал им кромсать отсыревшие чурки. Топор, проржавевший и очень тупой, то и дело отскакивал.

– Ай!

Растирая отбитую кисть, он увидел на ней ярко красную струйку. Сколько же раз в эту зиму он ранил ладонь? Каждый раз за работой. У Лун обслюнявил кровившую рану. Неведомым образом это движенье заставило вспомнить о шее Чжи Юнь. Он взглянул на окно ее спальни. Все ставни закрыты. Дверь ночью зачем заперла? Вдруг в окне промелькнул по-кошачьи влезающий в спальню Крепыш. Появился на миг и пропал. У Лун помрачнел и со злобой ударил по чурке, как будто тем самым пытаясь стравить распирающий грудь жгучий пар.

Еле слышно хрустя по снежку, Чжи Юнь мягко подкралась к нему со спины и, просунувши туфлю меж ног, придавила мошонку.

– Черт, больно! – У Лун подскочил, прижимая промежность. – Чего озоруешь? Увидят.

– Боишься? – смеялась в ладошку довольная шуткой Чжи Юнь. – Вчера многовато тебе позволяла. Сегодня узнаешь, насколько мамуля люта.

Незастегнутый ворот Чжи Юнь обнажал белоснежную шею, всю в красных подтеках, похожих на яйца жуков.

– Там на шее, – У Лун одурело смотрел на поросшие желтым пушком, окруженные сеточкой синих сосудов засосы. – Это что, я покусал?

– Ой, глазищи страшенные вылупил. Прямо мамулю сожрет, – не ответив ни да и ни нет, та одною рукой застегнула все пуговки. – В брюхе прескверно. Пойду овощей пожую.

Перепрыгнув поленья, Чжи Юнь поспешила на кухню. «Бим-бам!» – У Лун выронил ржавый топор. Этим утром все чувства его обострились. Он слышал, как с чана сдвигается крышка. Он слышал, как барышня жадно хрустит овощами. У Лун опустился на корточки. Перед глазами витали засосы на шее Чжи Юнь. Неужели действительно я? Покачав головой, он махнул топором. Сучковатый чурбан разлетелся на мелкие щепки.

В окне, догрызая сочащийся свежим рассолом кусок, показалась Чжи Юнь. Щуря глазки, она помахала рукой, зазывая У Лун’а на кухню. Помявшись немного, уверившись, что на дворе никого, он влетел в приоткрытую дверь и уперся раками в края приоткрытого чана.

– Зачем я тебе?

Перед ним колыхалось его отражение. Сердце неистово билось в груди.

– Вкуснотища! За раз могу бочку умять, – дожевав поскорее, Чжи Юнь подступила поближе к У Лун’у, пристроив ладони ему на штаны. – Дай о них оботру, всяко тряпки почище.

– Всяко меня вы за псину считаете, – тот, приподняв вверх лицо, оглядел закопченную балку. – Вы, стало быть, люди; а я у вас пес.

– Здоровенный такой кобелина, – хихикнув, Чжи Юнь задержала ладонь у него на бедре и, уставившись прямо в глаза, стала мало-помалу вести ее выше. – Кобель! Уж я вижу, чего ты задумал, бесстыжий. Экою песью елду отрастил!

Свесив голову, он неподвижно стоял возле чана. Вцепившись в края, У Лун остолбенело смотрел, как изящные пальцы Чжи Юнь, словно когти, скребут его плоть. Сквозь заполнивший кухоньку смрад овощей пробивался дух женского тела. В глазах вдруг опять появился раздувшийся лик Крепыша. У Лун сник, отшатнулся и, вырвавшись из цепкой хватки Чжи Юнь, оттолкнул её в сторону:

– Я не кобель, мне дрова рубить надо.

В дверях он едва не столкнулся с Ци Юнь, дравшей гребнем косицу.

– Тьфу, мерзость! Блевать меня тянет от вас, – сплюнув наземь, Ци Юнь извлекла из расчески застрявшую прядь.

– Я чего? Я совсем ничего, – У Лун невозмутимо прошествовал мимо. – Не веришь, сестру поспрошай.

– Очень надо. И так всё понятно, – Ци Юнь отворила ногой дверь на кухню.  – Дешевка! Давнишняя язва гниёт, уже новой украсилась. Нет во всем мире дешевле дешевки!

Чжи Юнь, закатав рукава, влезла в чан, напихав полный рот овощей:

– Вкуснотища! И кто в этот год их солил? Я такие всех больше люблю.

У Лун снова махал топором, когда из полутемного зала во двор заявился хозяин:

– Опять вы шумите.

У Лун помотал головою:

– Не мы: я с утра за работой, они разругались.

– В отчизне разброд, и в семействе бедлам. Ну и жизнь! Лучше смерть, в самом деле.

Хозяин, взроптав, стал кружить по покрытому снегом двору. Наконец, оглядев прояснившийся купол небес и похлопав ладонями по пояснице, хозяин поплелся в торговую залу, ворча, что покуда не умер, так надо жить дальше. У Лун понимающе хмыкнул:

– Покуда не умер, так надо с постели вставать и лабаз открывать. Что за жизнь! Тяжелей не придумаешь.

Глава V

На исходе зимы сон У Лун’а стал чутким и кратким. Он, только лишь сторож на улице Каменщиков начинал отбивать третью стражу[14], подскакивал, словно в испуге, на драной, разостланной в зале подстилке, затем чтоб, набросив на голые плечи подбитую ватою куртку, бесшумно прокрасться во двор. «Время шло, обстановка менялась»: окно почивальни Чжи Юнь было ныне открыто ему. Лелея безумные страсти, У Лун лез в окно, выбираясь обратно на пятую стражу[15] с порожним вместилищем жизненных сил, но «с опутанным сердцем и пьяной душой», увлеченными этой ребячьей игрой. Задержавшись на миг под безжалостным ветром на стылом дворе, он привычно оглядывал стену. Но кроме сухих стебельков прораставшей сквозь камни травы на стене было пусто, ни тени чужого присутствия. Мертвый Крепыш не сумеет пробраться в лабаз, ныне я здесь полуночный гость. У Лун тихо смеялся во мраке. Он думал, что блуд – это то же вино: его можно цедить, не хмелея; а можно себя погубить, если пить допьяна. Я пока еще трезв. Лишь под брюхом сосет пустота.

Лунный свет, хлынув сквозь приоткрытые двери амбара, коснулся блеснувшего дробными искрами гороподобного нагромождения риса. Усевшись на пыльный мешок, оглядев пряный холм – заготовленный осенью рис и зимой не утрачивал тёплого благоуханья – У Лун всыпал в рот горсть зерна. Разгрызая его, он по-прежнему чувствовал привкус румян и помады. Два аромата рождали в нем странное чувство. Внезапно представилось скрытое тьмою и шелком красивое тело Чжи Юнь – большое соцветье, что можно сорвать, но нельзя рассмотреть. Чжи Юнь никогда не жгла лампу, и если У Лун говорил: «Дай зажгу, я хочу посмотреть», она больно пихала его кулаком:

– Перебьешься. Что, думаешь, цунь[16] получил, так теперь чи[17] ухватишь?

У Лун ухмыльнулся, потряс головой и обнюхал ладони. Нос различал запах риса и дух срамной девичьей плоти. На грязных руках эти два аромата сливались в чудесное целое.

Рис возвышался во тьме воплощеньем спокойствия и постоянства. Объятый сумятицей мыслей и чувств, У Лун безотчетно водил пятернёю по рисовой куче, внимая шуршанью стекающих струек зерна. В углу щёлкнул капкан, придавив вороватую крысу. «Пи-и». Как же жалобно, шельма, пищит. У Лун, свесив голову, стал погружаться в дремоту, и странное дело – он даже не думал покинуть амбар. Опираясь спиною на гору зерна, словно на исполинскую люльку, он думал, что рис посильнее любого снотворного, рис повернее, чем женская плоть. Рис всего ближе к истине.

Укрывшись зерном, словно пряной узорной простынкой, У Лун утопал в беспорядочном переплетении грез. Но одна из них грезилась снова и снова: селение Кленов и Ив цунь за цунем уходит под воду, он слышит повсюду отчаянный плач, он бредет босиком по воде, поглощающей хлопок и рис, поселян и скотину, деревья и хаты. Но вот исчезают вдали очертанья убогой деревни, и вот он летит вслед за ветром в неведомый край, где очищенный рис громоздится горой, на которой толпятся в малиновых куртках и ярко зеленых штанах разбитные девицы...

Под крик петуха У Лун вылез из рисовой кучи, оправив залитые клейкою жижей штаны. Продолженья ночных истечений будили в нем чувство тревоги. Не истощат ли они прежде срока родник его жизненных сил? Отрясая с одежды белесую пыль, У Лун вышел во двор. У стены с ночным судном в руках в изумлении замер хозяин:

– Ты что же... в хранилище спишь? Строишь чертовы козни?

– Я крысу поймал. Мне не верите, сами взгляните, – У Лун указал на амбар. – Здоровенную крысу забил.

– Я тех крыс не боюсь, я крысёныша вроде тебя опасаюсь, – хозяин облил стену желтой мочой. – Рис, небось, у меня воровал?

– Я не вор, – У Лун сбил пыль со спутанных грязных волос. – Чай я досыта ем. Так зачем мне зерно воровать?

– Чтоб сородичей сельских подкармливать. Сам говорил, они с голоду дохнут.

– Да как я до них доберусь? И на кой? Самому ведь непросто живется.

– Торговцам, выходит, сбываешь. Ты рис, тебе деньги. Ты ж только и думаешь, как бы побольше деньжат загрести.

– Я сказал же, не крал, – тут У Лун помрачнел. – Я одной лишь работою сыт. Вот хозяин красильни работнику в месяц все восемь монет выдает. Вы мне пять. Да за пять и собака работать откажется. Мне бы, по-честному, стоило красть.

Хозяин, черпнув ковшом воду из бочки, наполнил нетвердой рукою горшок, запихнул туда щетку и с легкой смешинкой на тощем лице взялся драить его изнутри:

– Ты не только работою сыт. Я давно это выяснил. Подслеповат пусть немного, но слышу-то я о-го-го: легкий шорох в лабазе средь ночи учую.

– Так что ж не поднялись с постели? Узнали б доподлинно: есть в доме вор или нет.

– Ци Юнь тоже порой что-то слышит. Так я ей сказал, это дух: мать покойница хочет проведать своих дочерей. И Ци Юнь мне поверила. Ты же У Лун? Сам-то веруешь в призраков?

– Призраков я никогда не боялся, – уставившись на сучковатое древо, что высилось возле стены, У Лун нервно облизывал сохлые губы. – Всё выдумки это.

– И я в них не верю, – хозяин навел на У Лун’а сверкающий взгляд. – Только призрак какой-то к Чжи Юнь привязался. Быть может, она одержима?

– А может, она привязалась к нему? – уперев руки в боки, У Лун отдалился на пару шагов. – Вы, чай, знаете, что ваша дочь за особа.

Дунув в горшок и поставив его у стены, старик стал понемногу сближаться с У Лун’ом. В хозяйских глазах, испещренных прожилками крови, читалась и ненависть, и безысходность. Вытянув всю в синих венах, костлявую руку, он ухватил за полу ожидавшего рукоприкладства У Лун’а, но лишь для того, чтоб бессильно одернуть её.

– У Лун, хочешь Чжи Юнь тебе в жены отдам? – прошептал, чуть не плача, хозяин. – Отдам тебе старшую дочку...

Не веря ушам, У Лун тупо таращился на постаревший до времени лик. Реальность зашла за пределы его ожиданий. К таким поворотам судьбы У Лун не был готов.

– Дочь отдам, но ни зернышка риса в лабазе, – хозяин оттер рукавом источавшие слезы глаза. – Не видать тебе, сельский мужлан, родового добра семьи Фэн. Ты, я знаю, за этим сюда и приплелся.

У Лун задрал голову. Небо уже было пепельно-синим. Слои кучевых облаков заслоняли всходившее солнце, чей свет, прорываясь сквозь их плотный строй, испещрял небосклон темно-красными струпьями ссадин. На северо-западе, как заплутавшая птица, металась белесая точка воздушного змея.

– Как будет угодно, – ответил У Лун голоском, показавшимся странным ему саму: от избытка приложенных сил в горло впились иголки.

– Если уже пожалели, – на обращенном к владельцу лабаза лице возлежала печать безразличия, – так и скажите, что шутка. Не стану сердиться.

– Жалею, что как народилась, в дерьме её не утопил.

Хозяин зайдясь в сильном кашле, направился в спальню, стуча кулаком по груди, но, ступив на ступени, опять повернулся к У Лун’у:

– Свезло, голодранец. Немало урвал задарма.

Едва за согбенной спиной старика опустилась дверная, в синюшных цветах занавеска, У Лун’а пробрал леденящий озноб. Он почувствовал, утро несет в себе некие чары: и дух и всё тело его погружались в страну неестественных грез. В этом странном падении сердце У Лун’а, его как всегда налитая елда издавали истошные, невыносимые слуху стенанья. Таинственным образом вяли и вновь распускались цветы на колеблемой ветром дверной занавеске. Но это не сон. У Лун перебрал в голове все подробности зимнего утра. Лабаз и его обитатели, вам суждено изменить мою жизнь? Но почему, вопреки ожиданиям, именно вам выпал жребий её изменить?

Две ночи подряд были отперты ставни в покоях Чжи Юнь, но У Лун и не думал являться. Утратив последние крохи терпенья, Чжи Юнь поутру затолкала У Лун’а на кухню, захлопнула дверь, заперла на щеколду и тут же влепила ему оплеуху:

– Ну, мразь: поимел задарма и носище задрал? Над мамулей решил посмеяться?!

Прикрывшись руками, притиснутый к чану У Лун кривил губы в настолько глумливой усмешке – гримаса У Лун’у нисколько не свойственная – что Чжи Юнь в замешательстве переводила глаза с его злого лица на свою же ладонь.

– Ты женою мне станешь, дешевка, – У Лун безучастно постукивал пальцем по чану, рождая в нем гулкое эхо. – Зачем мне в постель торопиться? И так скоро будешь моя с потрохами. Уж я потерплю.

Сплюнув на пол, Чжи Юнь рассмеялась:

– Ты бредишь? Что, бабу три дня не валял и уже головой повредился?

– Не веришь, папашу с сестрой поспрошай: эт’ они нас сосватали, – крепко сжав плечи Чжи Юнь, он нагнул ее к чану с соленьями, сунув лицом почти в самый рассол. – Там твое отражение, драная тапка. До дырок протертая. Не за меня, за кого еще...

Взвизгнув, Чжи Юнь неожиданно выскользнула из железного обруча стиснутых рук и, подняв, как от холода, плечи, со страхом взглянула У Лун’у в глаза.

– Теперь верю, – мгновенье спустя процедила она. – Верю в то, что они на такое способны. А ты?

Усмехнувшись, Чжи Юнь взялась ногтем скрести бороденку У Лун’а:

– Ты взять меня хочешь? – в ее помутневших зрачках разгоралось былое сиянье.

У Лун, опустив вниз глаза, отрешённо разглядывал крашеный ноготь:

– Хочу. Я любую взять в жены хочу. Хоть бы суку собачью.

– А не пожалеешь потом? Ты ведь точно потом пожалеешь.

– Плевать мне, что будет потом,– сдвинув брови, У Лун отстранил ее палец. – Узнай у отца, когда свадьба назначена. Раз я вхожу в дом жены – ни шутих, ни носилок не надобно. Но обязательно – сотня кувшинов с вином: я же знаю обычай. В селении Кленов и Ив тех, кто входит в семейство жены, презирают. Такой перед всеми обязан кувшин осушить.

– Это ж надо, – забила в ладоши Чжи Юнь. – А зачем?

– Доказать, что он справный мужик.

– Ты на свадьбе собрался кувшин осушить? – Чжи Юнь глупо хихикнула. – Как интересно. Я очень люблю посмотреть, как мужик до потери ума напивается.

– Я пить не буду, вина не люблю: от него в дурака превращаешься, всякий надует.

У Лун, призадумавшись, вдруг загудел хриплым басом:

– Расчет их понятен: не я на тебе, а лабаз на мне женится. Псина нужна за добром присмотреть. Деревенский здоровый кобель.

С гримасой насмешливой и отстраненной У Лун оглядел беспорядок, царящий на сумрачной кухне, и вдруг, повернувшись спиною к Чжи Юнь стал мочиться в рассол. «Буль-буль-буль». Онемев, та раскрыла глаза, и когда, наконец, ухватившись за пояс, смогла оттащить его прочь, дело было уже не поправить.

– Рехнулся? – залившись румянцем, Чжи Юнь пару раз отхлестала его по лицу. – Как мы есть теперь будем?

– У вашей семьи слабый женственный дух: ей зело нужен сильный мужской, – как ни в чем не бывало, У Лун подтянул вверх штаны. – Мне провидец давно нагадал, что моя вам потребна моча, мое семя...

– Вредитель ты долбаный. Я-то закрою глаза. А они твою выходку так не оставят.

– Они не узнают, – У Лун отодвинул щеколду. – И ты не пойдешь доносить: я твой будущий муж.

Чжи Юнь наклонилась над чаном. В зерцале рассола слегка колыхалось ее отражение с темными пятнами на месте глаз и бровей. Чжи Юнь сморщила нос. Пусть и пахнет как прежде, любимая снедь пропиталась мочою У Лун’а. Чжи Юнь не могла уяснить себе смысла дурацкой проделки. Похоже, в тот день он действительно был не в себе. Не иначе, как ум его, так полагала Чжи Юнь, помутился от счастья.

Из бесчисленных брачных торжеств, украшавших когда-либо улицу Каменщиков, несуразная свадьба У Лун’а с Чжи Юнь выделялась убожеством невероятным. В выбранный для церемонии срок – сочетание звезд предрекало удачу в последний день года – гости, большею частью родня семьи Фэн, уже знавшие всю подноготную действа, вливались бурлящим потоком в торговую залу, во двор и в покой новобрачных, едва подавляя желанье немедля уйти с головой в пересуды и толки. Холодные взгляды замужних хозяек сверлили припухшую талию и ягодицы Чжи Юнь, выдававшие тайны ее положенья.

Подробности празднества долго служили подспорьем для сплетен: купили одну только ленту шутих, да и та, оказавшись сырой, не хотела трещать; не сварили как следует красные яйца, и, треснув в ладони, припрятанное в одеяле яйцо измарало постель новобрачных; жених не желал пить вина, а когда ему влили насильно, он выплюнул пойло, зажав нос рукой, перед всеми гостями на пол...

Над лабазом как будто простерлась незримая длань, превращавшая праздничный дух в атмосферу тревожной подавленности. Молчаливый хозяин, напяливший черный халат, разрисованный знаками «радость» и «счастье», сновал по лабазу, скрывая от встречных глаза. Его младшая дочь с мотком пряжи в руках неподвижно сидела в углу, подгоняя докучливым криком соседей и родственников, что взялись помогать по хозяйству. На скрытом под слоем румян и помады лице новобрачной, разряженной в длинную юбку – где только такую взяла: нежно-розовый шелк, волочащиеся по земле золоченые нити – не было видно ни искорки счастья, ни капли смущенья: одна лишь усталость и скука. Дошло до того, что Чжи Юнь удосужилась выдать зевок в полный рот, наливая вино в чашку дяде. И только на смуглом лице жениха проступали следы возбужденья. Сидя, он ерзал на стуле. Поднявшись, не знал, куда деть непослушные руки и ноги. Но пить не желал. «Я не пью, я ни капли пью», – отбривал он с загадочным блеском в глазах всех желавших его опоить.

В разгар шутовства и дурачеств в покой новобрачных ворвался подручный почтенного Лю и, распихивая охмелевших гостей, протолкался к У Лун’у:

– Ты что ли жених?

У Лун, ошалело кивнув, получил небольшую, покрытую лаком шкатулку с изысканным изображеньем дракона и феникса[18].

– От досточтимого дар. Наказал, чтоб открыли, как всё завершится.

Склонившись к У Лун’у, подручный прибавил еще пару слов. Стиснув ларчик в руках, побледневший У Лун покружил по покою, взобрался на стул и пристроил подарок на шкаф для белья.

– Там в шкатулке чего? – ухватила У Лун’а за локоть невеста. – Браслетик? Колечко? А может быть … там ожерелье!

– Не знаю, чего он, – У Лун помрачнел, свесил голову, нервно сглотнул. – Я же в жизни не сделал ему ничегошеньки. Что он ко мне привязался?

В полуночный час сонм веселых гостей наконец-то покинул покой, и оставшись одни, новобрачные молча смотрели друг другу в едва освещенные лампой усталые лица. На темном дворе, где еще домывали посуду, журчала вода, громыхали тарелки. В окно, чертыхаясь, стучала Ци Юнь:

– А ну живо работать, У Лун! Что, женился, так думаешь, больше работать не надо?

Не обращая вниманье на шум за окном, тот недвижно сидел, то и дело хрустя сочлененьями пальцев; но вдруг подскочил, взгромоздился на стул, взял со шкафа шкатулку и с силой швырнул на кровать:

– Полюбуйся, – чуть слышно промямлил У Лун. – От почтенного Лю для тебя украшенье.

Шкатулка раскрылась сама, и, ударив зловонием в нос, черно-красный предмет покатился по пестрому, в крупных цветках одеялу.

– Что это?! – вскричав от испуга, Чжи Юнь соскочила с кровати. – Собачья елда?

– Человечья, – У Лун безучастно взглянул на Чжи Юнь, что большими глазами таращилась издалека на премерзского вида штуковину. – Что, не признала? Елда Крепыша. Перед смертью отрезали.

– Ну и скотина, – подернув плечами, Чжи Юнь стала пятиться прочь, оказавшись зажатой в углу. – Он зачем это мне? Быстро выброси! От омерзенья подохну!!

У Лун приподнял двумя пальцами дар:

– Тебе ясно зачем. Не понятно, на кой это мне подарили. Ко мне-то с чего они все привязались? Никак не отстанут.

– Ты выброси, выброси дрянь! – застучала ногами Чжи Юнь.

– Ну а я чем, по-твоему, занят?

У Лун раскрыл ставни, прикрикнул: «Пригнись!» на стоявшую подле оконца Ци Юнь, размахнулся... Ци Юнь лишь успела направить в него ненавидящий взгляд, как над самой ее головой пролетел непонятный зловонный предмет, чтоб легко и стремительно, как полуночная птица, подняться над кровлей лабаза.

– До улицы всяк долетит, – У Лун хлопнул в ладоши. – Собак там полно. От елды Крепыша ничего не останется.

Брачная ночь незаметно прошла среди гомона и суеты. Наконец, перед самым рассветом, лабаз погрузился в безмолвие. Заморосил зимний дождь, застучав по карнизам и ставням, наполнив неприбранный внутренний двор ледяною промозглою сыростью. Наполовину укрытый своим одеялом, У Лун наблюдал, как еще не задутая лампа роняет поток желтоватых лучей на лицо крепко спящей Чжи Юнь. Внезапно она поднялась, попыталась нащупать рукою фитиль, пробурчала: «Гаси», и забылась глубокою дремой. У Лун осторожно стал стягивать вниз облегавшее сдобную плоть одеяло. Теперь-то я всё рассмотрю. Белокожее тело Чжи Юнь понемногу открылось У Лун’у. Скользнув по ложбинке меж пухлых грудей – очень гладкая кожа на ощупь – рука оказалась на густо поросшей лощине. Всё как на ладони. Такое, как он представлял. Ну и жрать же горазда дешевка – У Лун грубовато похлопал припухший живот, не рождавший пока у него задних мыслей – все время чего-то жует.

У Лун не хотел гасить лампу. Нет, тьма не страшила его, просто свет помогал – так казалось У Лун’у – поддерживать ясность рассудка. На новом витке своего бытия надлежит осознать его ход, уяснить его будущность. Многое в нем предсказать невозможно, но можно представить. Коль мысли укрыты от глаз и ушей, в них же можно представить себе что угодно. Дождь утихал. В холодном предутреннем небе носился чуть слышимый звон бубенцов. Бубенцы старой пагоды. При дуновении ветра они изливают на улицу Каменщиков всю свою отрешенность, свое одиночество. Их перезвон, как всегда, навевал на У Лун’а сонливость. Он даже зажал одно ухо, пытаясь расслышать далекий ритмический гул. Задрожали железные рельсы. Завыл паровозный гудок. И помчался гружённый углём товарняк. И свернулся калачиком прямо на угольной куче голодный, измотанный сельский юнец. Содрогнулась земля, заходил ходуном весь лабаз: он ведь тоже один из вагонов состава. И снова трясет и качает меня на пути бесприютных скитаний. Куда этот поезд меня привезет?

В день Нового года по улице Каменщиков суетливо сновали веселые дети и «словно цветущие ветви одетые» женщины. Греясь на солнышке – как и весь люд, отмечающий праздник – У Лун, примостившись у входа в лабаз, с кислым видом лущил земляные орехи, бросая по ноги размятую в пыль скорлупу: торжество для него год от года теряло свой смысл, оставляя лишь праздность и скуку.

– И как оно в браке, У Лун? – подмигнула ему голова, показавшись в дверях старой кузницы.

– Обыкновенно, – У Лун напихал в рот орехов. – У Лун, он всё тот же У Лун. А женат или нет, мне без разницы.

– Разница есть. Ты попозже поймешь, – изрекла голова тоном «вдоволь хлебнувшего ветра и снега». – Что с ними к родне не пошел?

– Мне тащится туда не охота.

– Они тебя брать не хотят! – потешалась над ним голова.

– Отцепись, без тебя уже тошно, – У Лун опустил глаза в землю. – Вообще ни о чем говорить не желаю.

Солнечный свет угасал. Разбредался снующий по улице люд, оставляя на пыльной брусчатке арбузные корки, скорлупки орехов, останки сгоревших шутих... День слепого веселья и праздных утех показался У Лун’у на редкость пустым и бессмысленным. На перекрестке, в толпе показалась семья: тесть раскланивался с мясником, изогнувшись сушеной креветкой; Ци Юнь шла под ручку с Чжи Юнь, обгрызающей сладкий тростник. У Лун медленно встал. Эта троица вдруг превратилась в сознаньи его в наползающую необъятную тень. У Лун юркнул в лабаз. Я боюсь этой тени: она – западня, эта тень – мышеловка. Они в эту тень завлекают меня, чтобы пить мою кровь, поглощать мои силы, глодать мое сердце. Смущенный внезапным виденьем, У Лун через залу прошел вглубь пустого двора, но как только не тужился, в пыль не упало ни капли. У Лун огляделся. Никто не смотрел на него – старый хрыч c дочерьми еще плелся по улице Каменщиков – здесь другая причина: витавший в лабазе болезненный женственный дух начинал проникать в его плоть, превращая ее ослабевшие члены в добычу семейства торговцев.

Едва возвратившись в лабаз, раскрасневшийся, благоухающий пойлом хозяин окликнул У Лун’а. Тот медленно вышел к прилавку, брезгливо взглянув на расплывшуюся на хозяйском лице плутоватую мину.

– Ты завтра на лодке поедешь в У Ху[19]. Там лабаз закрывается, – с радостным блеском в глазах охмелевший хозяин мусолил заварочный чайник. – Рис, говорят, в полцены отпускают. Загрузишь две лодки, и голод весенний не страшен.

– Прям завтра в У Ху? – У Лун фыркнул ноздрями. – Вчера оженили, уже поручение. Жизни спокойной и дня не дадите.

– Ты впрямь воплощенье достойного зятя, – скривился в усмешке хозяин. – Пойми, если дочь мою даром добыл, так усилий немного обязан потратить. К тому же я деньги плачу.

– Чай не хуже других понимаю. И я не сказал, что не еду. И как я могу? Вы же выдали дочь за меня.

– Денег много возьмешь, – открыв ящик и перебирая купюры, хозяин с тревогой взглянул на У Лун’а. – Ты, главное, спрячь хорошенько. Пиратов полно на реке. Деньги в лодке не вздумай держать. Лучше в туфли засунь, так надежнее.

– Если уж деньги мне в руки попали, так просто не выпущу. А за меня вы спокойны? Исчезну с деньгами: и зятя, и рис - всё зараз потеряете.

Выпучив от изумленья глаза, тесть застыл с посрамленным испуганным видом, но вскоре, очнувшись, опять обратился к подсчету:

– Не думаю, что ты настолько испорчен. Ты прежде был жалкий такой: на коленях стоял, умолял приютить. Ныне всё позабыл? Я же дочку отдал за тебя.

– Не стоял на коленях я. Ни перед кем не стоял, – У Лун вперил в смущенного тестя неласковый взгляд, но, подумав о чем-то, махнул вдруг рукой в пустоту. – Мне без разницы. Раз говорите, стоял, ну так, значит, стоял.

– Так ты едешь в У Ху?

– Я ваш зять. Кто поможет вам, если не я?

У Лун вышел к воротам и высморкал нос на брусчатку.

– Но вот что хочу вам сказать. Если встречу пиратов, – У Лун вытер пальцы о грязный косяк, – лучше деньги отдам. Не хочу терять жизнь за две лодки зерна.

Он стоял у ворот, созерцая укрытую сумраком улицу Каменщиков, и отчетливо видел, как тонет в реке сторож баржи, наполненной белым сверкающим рисом. Да разве сочтешь сколько душ в годы смуты, войны и упадка безвинно спускаются к Желтым ключам[20]? Оттого что глупцы. Только я не таков: жить – важнее всего для меня. Жить как следует жить человеку.

Среди ночи Ци Юнь разбудил громкий стук в дверь её почивальни.

– Быстрей отвори! Ну, впусти же меня!! – голосила снаружи сестра.

С сонным видом Ци Юнь поплелась открывать. В дверь влетела Чжи Юнь – на плечах одеяло, в глазах безотчетный испуг – и немедля зарылась в чужую постель:

– Я от страха помру! Моей смерти хотят!!

– Вот взяла бесноваться на третью стражу[14], – взобравшись на ложе, Ци Юнь отпихнула дрожащее тело сестры. – Не хочу с тобой спать, от тебя всякой дрянью воняет.

– Такая жуть снилась, – накрыв одеялом лицо, еле слышно бубнила Чжи Юнь. – Приходили меня убивать. Вот с таким свинорезом гонялись.

– Да кто там всё снится тебе?

– Мужики: досточтимый, Крепыш и У Лун. Это он свинорез приволок!

– Поделом. Рано ль, поздно от рук их погибнешь. Твое воздаяние.

– Может быть, всё от того, что я днем за свиньей наблюдала? – высунув голову из-под дрожащего, словно листок на ветру, одеяла, Чжи Юнь возвела на сестру умолявший о помощи взгляд. – Скучно было до одури. Ну и пошла к мяснику. Поглядеть, как свинью будут бить. Ну а там свинорез в один чи[17], и кровища с него. Вот У Лун мне с таким и приснился.

– Все мужики – лиходеи бесстыжие. Думаешь, кто-нибудь любит тебя? – не желая лежать голова к голове, Ци Юнь сдвинула к краю подушку.

– Зря я ходила смотреть на свинью. Но такая скучища: не на свинью, так на что посмотреть? – испустив тяжкий вздох, Чжи Юнь тронула вздутое чрево. – Так глупо счастливое время проходит. Родится ребенок, конец же всему. Его мать! Не могу примириться.

– А ты что хотела? – Ци Юнь, задув лампу, легла на другой половине резной деревянной кровати. – Давай-ка уж спи. Только знаешь, что жрать. Это мне подниматься в ранищу. Как лошадь по дому пашу. Голова что ни день идет кругом, хоть сдохни. А вам наплевать.

– Ты не спи. Ты со мной поболтай хоть чуток, – перебравшись поближе к сестре, умоляла Чжи Юнь. – Неспроста в душе смута. Вдруг лихо какое грядёт? Или может с У Лун’ом чего приключилось ?

– Никак за него беспокоишься? – поворотившись спиною к сестре, Ци Юнь зло рассмеялась во тьму. – Может, просто боишься? Страшно тебе, что узнает про чадо приблудное.

– Может и страшно. Меня иногда подмывает ему рассказать, да и пусть со мной делает, что пожелает. Всё лучше, чем жить перед ним виноватой. Ци Юнь, ты как думаешь, если и вправду узнает?

– Твой муж, у него и спроси. Очень нужно мне лезть в ваше тухлое дело, – Ци Юнь отпихнула прочь руку сестры, нервно вившей на перст ее длинные пряди. – Совет тебе – лучше молчи. Он же «злобен душою, рукою тяжел»: по глазам его вижу.

– «В бумаге не спрячешь огня». Как ты думаешь, долго удастся скрывать?

– Только Небу известно, – Ци Юнь, приподнявшись, сквозь полнивший комнату мрак оглядела сестру испытующим взглядом.

– Я вот что спрошу, – Ци Юнь снизила голос. – По правде скажи, если он не вернется, ты как... будешь плакать?

– Ты это зачем мне… – Чжи Юнь распахнула глаза. – Ты зачем...

– Ведь его... – начала говорить и немедля запнулась Ци Юнь. – Ты уж лучше отца поспрошай. Бойкий рот у тебя. Так отец наказал, чтоб ни слова...

– Да я догадалась, – потерянным взглядом Чжи Юнь созерцала оконный проем, сплошь заклеенный мутной бумагой. – Папаша пиратов, небось, подкупил. Чтоб убили У Лун’а. Наслышана я о подобных вещах.

– Ты сказала, не я, – юркнув под одеяло, Ци Юнь повернулась спиною к сестрице. – Запомни: всё это лишь ради тебя, ради чести семьи. Отец сердце свое иссушил...

– Вот бедняга, – протяжно вздохнула Чжи Юнь. – Как же жалко беднягу У Лун’а.

Ци Юнь не ответила, взявшись посапывать носом. Вытянув руку, Чжи Юнь безотчетно схватилась за стылый как лед указательный палец сестры. Эта ночь ужасала Чжи Юнь. Этой ночью она ощущала себя беззащитной, беспомощной и одинокой. Холод и тьма наполняли покои сестры. Кисловатую вонь источала укрытая за занавеской ночная посудина. Пара давно облетевших ветвей зимнецвета[21] торчала из мутной бутыли. Чжи Юнь начала засыпать, когда возле окна с звонким грохотом рухнула сбитая ветром сосулька.

День шел за днем, а Чжи Юнь не могла отыскать себе места. Едва рассветало, Чжи Юнь, прислонившись к воротам лабаза, уже грызла семечки тыкв, озирая пространную улицу Каменщиков. Она подлинно стала грустить – удивительный ход перемен – о своем новобрачном. Чжи Юнь что ни день ощущала, как плод опускается в низ живота, что немало её удручало. Ей очень хотелось надеяться – там, в животе разрастается семя У Лун’а. Откуда взялись эти мысли? Чжи Юнь не смогла бы ответить. Но думала именно так.

Завидев ступившего на перекресток У Лун’а, Чжи Юнь, издав радостный вскрик, стиснув пригоршню семечек, наперебой ускользавших сквозь сжатые пальцы, помчалась навстречу, схватила его за рукав и на миг потеряла дар речи. У Лун был чуть более словоохотлив:

– Чего прицепилась? Мне надо отца твоего повидать.

Не найдя, что сказать, Чжи Юнь молча пошла за ним вслед, утирая ладонью залитые влагой глазницы.

У Лун с постной миной открыл дверь лабаза. Хозяин с Ци Юнь были в зале.

– Вернулся? – хозяин, бледнея, стал медленно приподнимать над прилавком свое одряхлевшее тело. – Но... Как хорошо, что вернулся.

У Лун, не ответив, взглянул на Ци Юнь, на хозяина, вновь на Ци Юнь и внезапным ударом ноги опрокинул корзину для риса.

– Товар-то привез? – задала вдруг вопрос обомлевшая было Ци Юнь.

– Рис на пристани, в лодках. Чай, сами в лабаз привезёте, – У Лун, провожая глазами катившуюся вдоль прилавка корзину, шагнул за ней вслед и пинком, чрез раскрытую дверь, выбил прямо на двор.

– Что ж как мало пиратам речным заплатил, – обернувшись к прилавку, он вперил в хозяина злобой сверкающий взгляд. – Только палец один у меня на ноге отстрелили. Сказали, за эти гроши только палец, всей жизни не купишь.

– Не знаю, о чем ты. Устал, так иди отдохни, – хладнокровно ответил хозяин, толкнув в бок Ци Юнь. – Ты горячей воды принеси. Пусть с дороги умоется.

– Нет, вы на ногу мою посмотрите! – согнувшись, У Лун сдернул левую туфлю с носком и забросил ступню на прилавок. – Взгляните-ка: пальца как не было; столько кровищи в тот день истекло... Ну, что скажете? Стоит оно ваших денег?

Не выдержав вида израненной плоти, хозяин отпрянул, зашедшись в безудержном кашле.

– Ты мерзость свою убери! – голосила Ци Юнь. – Убери её к чертовой...

– Мерзость у вас в головах, – вскинув ногу повыше, У Лун обернулся к забившейся в угол Чжи Юнь. – Сначала дешевку мне в жены всучили, теперь извести меня вздумали. Мне не понять ваших чертовых плутней.

Чжи Юнь, объедая пунцовые ногти, зажалась в своем уголке, избегая пронзительных взглядов У Лун’а:

– Ты так на меня не смотри. Ничего я не знала!

– Нет, вам меня не погубить, – наконец сняв увечную ногу с прилавка, У Лун, расплываясь в невнятной усмешке, напялил холщевую туфлю. – От Неба везунчик я. Выживу там, где другие погибнут.

Слегка припадая на левую ногу, У Лун, как ни в чем не бывало, поплелся на двор. У ворот на бамбуковой жерди покрытая коркою льда досыхала его одежонка. Он вытянул руку, сжав пальцами мерзлую ткань. В его плоть проникал лютый холод, язвящий по самые кости. В глазах неотвязно мелькали картины речного разбоя. В ушах раздавались слова влезших в лодку пиратов. В стопу, что готова была разломиться от боли, впивалась свинцовая пуля. Ведь я их ничем не задел, так за что же они так упрямо изводят меня? Зачем ищут мне смерти? Он яростно дернул за твердый кусок полотна, взявшись стаскивать с жерди промерзшее платье.

Увидев У Лун’а, спешащего прочь из лабаза с одеждой подмышкой, Чжи Юнь, изрыгая портовою брань, преградила дорогу:

– Далёко собрался?

У Лун отпихнул раздобревшее тело жены. Та, вцепившись в рукав его куртки, помчалась вослед:

– Да куда же ты?

– В баню, – У Лун сбавил шаг, и, застыв на ступеньках крыльца, не спеша обернулся. – Ты думала, я из лабаза уйти собираюсь? Зачем? Я твой муж, я наследник лабаза Большого Гуся. Если будете гнать, всё равно не уйду.

Двинув мерзлой одеждой по грязной стене, он с усилием выдавил:

– Я не уйду!

Он лежал на кровати в одном кулаке от Чжи Юнь, но когда та задула фитиль, У Лун сел, поджав ноги, и долго молчал, вырывая кривыми ногтями один за другим волоски из своей бороды:

– Темнота. Застилает глаза темнота...

Расслышав сквозь сон его голос, Чжи Юнь приоткрыла глаза, огляделась вокруг. В самом деле кромешная тьма. А У Лун всё сидит, возвышаясь над ложем надгробной плитою. «Чему удивляться? – смекнула Чжи Юнь, – солнце рано за горы садится. А зимние ночи терпеть тяжело. Каждый борется с этим, как может».

Чжи Юнь задремала. Но что-то заставило вновь пробудиться. У Лун. Его темный, едва различимый в сгущавшихся сумерках лик, нависавший над самым лицом. Он смотрел на нее. Он рассматривал, как она спит. Чжи Юнь слезла с кровати, на ощупь прокралась к ночному горшку, зашуршала бумагою и, отстранив занавеску, окинула взглядом У Лун’а. Тот тем же надгробьем сидел на кровати.

– Сидишь и глядишь на меня среди ночи, – со сна еле внятно бурчала Чжи Юнь. – А откуда мне знать, что за чертова мысль у тебя в голове? И гладишь-то всё так, что любой убоится.

– Я должен как следует вас рассмотреть. Вы, семья, мне желаете смерти. Откуда мне знать, отчего вы меня ненавидите?

– Я тут причем? – Чжи Юнь громко зевнула и юркнула под одеяло, зарывшись в него с головой. – Холодина. А спать-то как хочется. Ты невредимым вернулся, и ладно.

– Целехонек… кроме дырищи в ноге! – У Лун с криком стащил одеяло с Чжи Юнь, двинув прямо в лицо ей увечною плотью. – Ты видишь подтеки? Ты будешь лизать мою кровь. Ты не будешь, папашу заставлю. А нет, так сестрицу твою. Меня ваша семья изувечила. Я вас заставлю почувствовать вкус моей крови!

– Рехнулся?! – Чжи Юнь со всей мочи рванула назад одеяло. – Да раньше бы знала, давно б досточтимый с тобой разобрался. Не ногу, башку б прострелили. Тогда б не явился меня донимать!

– Господином меня не стращай! – вскинув плечи, У Лун дал жене оплеуху. – Дешевка вонючая. Думаешь, кто ты? Ты – драная тапка: два дня поносили и бросили. Раньше была на ноге господина, теперь на моей, и впредь я тебя буду учить! Я твой муж!!

Прикрывая руками лицо, Чжи Юнь было застыла во тьме, но вдруг – «Ааа!» – завопив, подскочила к У Лун’у, хватила подушкой ему по башке, поддала головой ему в грудь, понося в выражениях наисквернейших:

– Да кто ты такой, чтоб мамуле пощечину дать?! Да мамуля елду твою песью...

У Лун был сильнее. Он снова и снова пихал прочь Чжи Юнь, пока та, рухнув ниц, не схватила его за стопу, что есть силы зажав меж зубов средний палец. За явственным хрустом раздробленной кости последовал бешеный вопль.

– Ты мне только Чжи Юнь покалечь, – надрывался дубасивший в двери на пару с Ци Юнь, разъяренный хозяин. – В тюрьму упеку!

Дотянувшись с кровати до туфель жены, У Лун бросил их в двери.

– Приперлись чего? – пересилив нещадную боль, У Лун взялся разглядывать сломанный палец. – Жена с мужем лаются, прочим нет дела. Катитесь отседова!

– Думаешь, повод нашел? – продолжал сотрясать дверь хозяин. – Пираты тебя подстрелили, считаешь, что я виноват. Ну а есть у тебя доказательства? Нет у тебя доказательств!

– Вот вам доказательство! – с мрачным смешком У Лун выставил ногу. – Мне дочь твоя палец на правой ноге раскусила. Ходить не могу, а работать на вас и подавно! Кормите задаром. Теперь не прогоните.

Бросившись к двери, Чжи Юнь отомкнула задвижку и, выскочив вон, стала, топая ножками и безутешно рыдая, мутузить отца по плечам:

– Вы почто же меня за мужлана отдали? За эту скотину, за пса деревенского...

Вмиг онемевший хозяин бессильно качался под градом ударов. Ци Юнь осветила покои, задула свечу и пошла восвояси, бурча:

– И кого тут винить? Чай, сама за него захотела. Себя и вини. Поделом.

Глава VI

Зима для Чжи Юнь стала долгим мучительным сном. В своё время на улице Каменщиков она слышала толки старух, утверждавших – на месяце так на четвертом беременность легче всего прерывается выкидышем. А уж если мужик будет бить... Чжи Юнь нарочито сердила У Лун’а, и после терзавших убийственной мукой ночных представлений ей вправду казалось, что мерзкий кровавый комок вот-вот выпадет в жерло ночного горшка. Но всё было тщетным. Она ощущала, как плод, разрастаясь в глуби её чрева, порою шевелится, еле заметно пихая в утробу стопой или слепо цепляясь ручонками за жировые слои и набухшие кровью сосуды.

Чжи Юнь на исходе зимы разнесло. На припухшем лице расползлась желтоватая «бабочка»[22]. Остолбенело глазея на давку у стойки торгового зала, Чжи Юнь иногда восседала в углу за прилавком, напоминая своим отрешенно-подавленным видом покойную мать. Что было на сердце её, неизвестно. Быть может, совсем ничего. Она, как и прежде, ходила в едва налезающей, годы назад ей подаренной шубке. Хозяйки, всегда порицавшие платья, румяна, манеры Чжи Юнь, говорили, что та напоказ-де готова надеть что угодно. Или совсем ничего не надеть.

Как и прежде, Чжи Юнь обожала прогулки по торжищу Птиц и Цветов. Как-то раз, выбирая гвоздики, она разглядела почтенного Лю, что стоял у лотка продавца редких птиц в окружении сонма подручных. Просунувши руку в просторную клеть, досточтимый ощупывал клюв попугая. Желая с ним встречи и в то же мгновенье стремясь не попасться ему на глаза, Чжи Юнь с вдруг забившимся в странном волнении сердцем прикрыла цветами лицо. Меж лотков разливался людской суетливый поток, а Чжи Юнь всё стояла на том самом месте, пока досточтимый, взяв на руки клеть, не направился к ней. Слуги двинулись вслед, и один из них, старый знакомый, немедленно скорчил глумливую рожу.

– Когда успела брюхо отрастить? – досточтимый, взглянув на обтянутый платьем живот, ухмыльнулся, явив полный рот золотых, ослепительно желтых зубов. – Вот же бабы: дурнеют, моргнуть не успеешь. Где был цветок, теперь дерьмо собачье.

– Дурна, не дурна: разве дело твое? – отвернувшись, Чжи Юнь стала хлопать себе по плечам стеблем свежей гвоздики. – Я, чай, не жена тебе и не названая дочь.

– Говорят, за бродягу какого-то вышла, – взгляд господина скользнул по округлостям тела Чжи Юнь. – Что за барышня! И за бродягу. Такое несчастье.

– Да хоть бы за псину: тебя не касается. Ты мне никто!

На зов господина от мусорной кучи примчался заморской породы кобель, взявшись жадно лизать досточтимому туфли.

– Коль хочешь за пса, я могу своего предложить. Он уж всяко бродяги покрепче.

Чжи Юнь громко сплюнула наземь:

– Скоты, даже ссорится с вами противно.

Она развернулась, хотела уйти, но достойнейший Лю преградил ей дорогу объемистой клетью. Подпрыгнув от страха, сидевший внутри попугай ткнул ей в грудь своим скрещенным клювом. Чжи Юнь, оглушительно взвизгнув, отбросила клеть от себя:

– Отцепись! Я тебе ничего не должна.

– Ты зачем кипятишься? Сейчас моя птичка тебя успокоит.

Подняв клеть повыше, достойнейший Лю перевел взгляд с пунцового лика Чжи Юнь на зеленые перья:

– Ученая птица. Что ей ни скажу, всё за мной повторяет.

Погладив крыло попугая, он сдавленным голосом крикнул:

– Дешевка, дешевка...

– Дешевка, дешевка, – ученая птица и впрямь повторила дурные слова.

Господин, вслед за ним и прислуга зашлись в диком хохоте. Бросив на землю цветы, Чжи Юнь с взором, сверкавшим обидой и злостью, набросилась на досточтимого, метя ногтями в лицо. Но ее окружили, схватили за обе руки, и раздутое тело Чжи Юнь вдруг повисло меж небом и твердью.

– Да что же я сразу елду твою старую псам не скормила, – сквозь зубы рыдала Чжи Юнь, привлекая досужие взгляды. –  Черт дернул себя опозорить...

По мановенью руки господина Чжи Юнь отпустили, поставив дрожащими мелкою дрожью стопами на павшие наземь цветы. Передав клеть слуге, досточтимый, ровняя рукой свой английский пробор, безучастно взирал на Чжи Юнь. Наконец, поразмыслив о чем-то, он тронул ее располневший живот, задержав на нем кисть на изрядное время. Чжи Юнь не противилась, лишь, прикрывая руками лицо, тихо плакала, грязно ругаясь:

– Я вас ненавижу. Всех вас мужиков «с волчьим сердцем, собачьей душонкой».

– Не злись, вдруг там семя мое, – неожиданно голосом теплым и мягким шепнул ей на ухо достойнейший Лю. – На меня уродится похожим – и чадо взращу, и тебя на носилках внесут ко мне в дом. Станешь Пятою в нем госпожой.

Чжи Юнь словно очнулась от сна, когда сонм окружавших почтенного слуг и подручных уже покидал многолюдное торжище. Боль от внезапной обиды прошла, а в ушах продолжало звучать эхо слов господина. Станешь-де Пятою в нем госпожой. Очень надо. Достав из кармана платочек, Чжи Юнь промокнула глаза. Пробираясь по торжищу между крикливых пичуг и душистых цветов, она тщетно пыталась припомнить подробности горе-зачатья. Тогда она словно котенок металась меж двух мужиков. Разбери теперь, чей грузный плод распирает ей чрево. Чжи Юнь оставалось одно – уповать на судьбу. Она знала, единственный козырь её будет выложен в день разрешения бремени. И с приближением этого дня возрастало в душе беспокойство.

В лабаз привезли неочищенный рис из Чжэцзян[23]: зерна мелкие, цвет темноватый. Но даже и столь неприглядный товар уходил нарасхват. Ци Юнь занималась развесом зерна. На самой макушке косица её была скручена в узел, пронзенный увенчанной блещущим камнем серебряной шпилькой. Чжи Юнь, как увидела, сразу признала – её. В день другой она мигом бы вырвала шпильку с клоком желтоватых волос, но сегодня душа не лежала к скандалу. Чжи Юнь, сдвинув брови, протиснулась сквозь толчею, разрезая на две половинки толпу покупателей:

– Трутся тут целыми днями. Купили, продали: от скуки помрешь.

– Мужика своего позови, – закричал из-за стойки хозяин. – Пока он в хранилище дрыхнет, здесь рук не хватает.

Сквозь щель меж прикрытыми створками ветхих ворот Чжи Юнь оглядела амбар. Стиснув в грязной ладони горсть свежего риса, У Лун, размышляя о чем-то, сидел возле кучи зерна. Роняя за зернышком зернышко, он выводил на полу кривоватые белые знаки. Чжи Юнь пригляделась – «У Лун». Его имя. Чжи Юнь распахнула ворота. У Лун не поднял головы. На его оголенных ступнях красовались две старые раны.

– Да ты у нас грамотный, я погляжу, – Чжи Юнь туфлей рассеяла зерна. – «Чжи Юнь» напиши. Имя можешь моё написать?

– Я своё только имя умею, – У Лун, поджав ноги, уселся на пыльный мешок и облапил колени руками. – Опять заявилась меня донимать. Не знаешь, насколько ты мне отвратительна?

– Ты угадай, с кем на торжище я повстречалась.

– Да с кем бы не встретилась, знать ничего не желаю.

– А встретила я господина почтенного Лю, – Чжи Юнь неосознанно дергала взад и вперед створ ворот, издававший противные слуху стенанья. – И знаешь, что мне заявил старый хрыч? Он сказал, что во мне его семя!

– Что ж, может и так. Нет под небом дешевле дешевки.

– А если действительно так? – виновато взглянув на У Лун’а, Чжи Юнь неуверенным шагом зашла со спины и взялась растирать ему плечи. – Скажи, если правда, от злости рехнешься?

– Едва ли, – расплывшись в кривой ядовитой усмешке, У Лун зачерпнул горстью рис и, подбросив повыше, подставил под дождь белых зерен раззявленный рот. – Мне давно всё известно.

Он с треском жевал свежий рис, надувая округлые щеки:

– Вы думали, я дурачок, гладкий камень с дороги: в своем доме дырку заткнете, другим людям рты закупорите. Ну как, заткнули? Глупцы – это вы.

В зеницах Чжи Юнь потускнел былой блеск. В груди с грохотом что-то разбилась на мелкие части. Последний покров, прикрывавший её тайный срам, был без жалости сорван У Лун’ом. Невыносимое чувство стыда подкосило обмякшие члены, и с горестным стоном, исторгнутым сдавленной глоткой, Чжи Юнь опрокинулась в кучу зерна.

– Так не надо, У Лун, – уцепившись рукой за полу его куртки, почти заклинала Чжи Юнь. – Ты со мной по-хорошему, а? Не держи ты меня за поганую бабу.

Ей чудилось, тело её обернулось парящим под кровлей амбара обрывком бумаги.

У Лун хладнокровно смотрел, как Чжи Юнь распласталась на рисовой куче. Мышцы лица его были недвижны, лишь в темных зрачках проступала лукавая злая усмешка:

– Раз по-хорошему хочешь, давай по-хорошему.

Вставив задвижку в пазы, он вернулся к Чжи Юнь, взявшись ловко расстегивать пуговки платья. Чжи Юнь понимала его устремленья, но не было сил дать отпор. Она только шептала, вцепившись в трусы:

– Ну не здесь же, не здесь.

Его сильные руки проворно срывали остатки белья.

– Рот закрой, – зарычал низким басом У Лун. – Рот закрой и глаза. Их разуешь, тебя в этом виде на улицу выкину.

– Спятил совсем? Не боишься, что люди увидят?

Чжи Юнь сжала веки, последовав новой, едва объяснимой привычке во всем подчиняться У Лун’у. Холодные грубые пальцы, как струйки воды, растекались по телу. На самых чувствительных нежных местах его руки дрожали неистовой дрожью. Как отвратительны эти толчки. Сколь безумны, грубы и болезненны страсти У Лун’а.

Он сыпал зерно на простертое тело Чжи Юнь. Зерна риса, скользя по ложбинке меж полных грудей, пробуждали престранный букет осязаний. Чжи Юнь затряслась мелкой дрожью:

– Ты что там удумал?

У Лун не ответил. Он тяжко сопел, созерцая раздутое чрево Чжи Юнь, и внезапно, сжав зубы, втолкнул прямо в лоно горсть риса. Чжи Юнь от испуга раскрыла глаза:

– Одурел? Ты чего?!

У Лун крепко вцепился в ее трепетавшие ноги:

– Закрыла глаза, я сказал!

– Чтоб ты сдох! – прикрывая руками лицо, голосила Чжи Юнь. – Ты, скотина, собрался мне брюхо порвать? Позабыл, у меня там ребенок?

– Чего разревелась? – всё также сопя, продолжал свое дело У Лун. – Это рис. Он почище вонючей елды. Не по нраву тебе? Оттого что тупая дешевая дрянь. Я тебя научу, как быть правильной бабой.

– Ты дальше так будешь, я жить с тобой, гад, не желаю, – Чжи Юнь колотила ему по спине кулаками. – Уж если женился, смирись. Ты по-доброму что ли не можешь? Убить меня, псина, собрался?

– Чуток опоздала с речами.

У Лун сплюнул на пол, поднялся, пошел, потирая ладони, к воротам и, выставив ногу во двор, обернулся, окинув Чжи Юнь беспощадным презрительным взглядом. Та с мертвенно бледным лицом выбиралась из кучи зерна, и с ее белоснежных телес лились зерна сверкающим ливнем. У Лун был единственным зрителем драмы. Стенанья Чжи Юнь, неспособные поколебать тяжкий камень его очерствевшего сердца, бессильно стихали в пространстве хранилища.

Внезапный удар приключился с владельцем лабаза Большого Гуся на глазах завсегдатаев бани. Хозяин, поднявшись из теплой воды, натирал тощий стан полотенцем.

– Вы гляньте, – сказал он кому-то из старых знакомых, – лишь кожа да кости. И это на мне весь лабаз...

Вдруг глаза его вспучились, рот искривился, и следом за капелькой мутной слюны на дощатый настил с гулким грохотом рухнуло сохлое тело. Пока доброхоты тащили его на руках от купален к лабазу, уже приобретший недуг недержанья хозяин успел окропить их одежды вонючей мочой.

Увидев, как папу заносят в торговую залу, Ци Юнь разрыдалась.

– Всё в чертовой бане торчал, – она топнула ножкой, – и глянь, до чего доплескался. А мне-то что делать?

Усаженный в кресло хозяин навел на Ци Юнь обреченный страдальческий взгляд.

– Я всю жизнь свою в поте лица, – застревавшие в глотке слова можно было с трудом разобрать. – Ныне вы обо мне позаботитесь.

Он не сводил глаз с прилавка. На старых засаленных счетах костяшки застыли, сложившись в число – пять десятков и восемь. Как раз его возраст. Хозяин подумал, что годы его сочтены, и цепляться за жизнь с телом, чахнущим день ото дня, больше нет ни малейшего смысла.

Дня через три прекративший торговлю лабаз вновь открыл свои двери. Но сонм покупателей больше не видел за стойкой согбенной фигуры: разбитый ударом хозяин весь день одиноко сидел в темноте своей спальни. С кухни порой доносился густой едкий запах.

– Лекарство, конечно, расширит сосуды, – заверил Ци Юнь прописавший отвар лекарь с улицы Каменщиков, – но само не излечит болезнь. Он ведь тело трудом истомил, сердце думами вымотал. «Душу съедающий пламень» легко до удара доводит. Ты понимаешь, о чём...

На гримасу Ци Юнь было страшно смотреть:

– Не пойму, что с семьей происходит. Чжи Юнь только жрет. Для отца все заботы закончились. А как же я? Мне до смерти тащить на себе этот драный лабаз?

Спальню хозяина переполнял тяжкий дух нечистот. Прикрываясь раздувшимся брюхом, Чжи Юнь обходила зловонный покой стороной, и одна лишь Ци Юнь что ни день «подтирала мочу, выносила дерьмище».

– Вся дрянь на меня. Что за чертова жизнь, – причитала она, отмывая родительский стан. – У меня не «шесть дланей с тремя головами».

– Ты на меня, видно, ропщешь, Ци Юнь, – испустил, сотрясаясь от резких толчков, мутноватые слезы хозяин. – А мне на кого? Мне на Небо роптать? Крах семьи уже близок. Я чувствую, «бедствия грозные над головой нависают». Ты старую вывеску, ту, что над входом, смени. Может этим отгоним несчастья.

Орудуя палкой с крюком, коротышка Ци Юнь не могла дотянуться до трепанной вывески. Надо скамью из лабаза тащить. Ци Юнь бросилась в зал и застыла на месте – за ней, ковыряясь изжеванной спичкой в зубах, наблюдал привалившийся к двери У Лун. Весь накопленный гнев разом хлынул наружу.

– Экою рожу, бездельник, нажрал, – сунув палец У Лун’у под нос, голосила Ци Юнь. – Видит, я измоталась – глазенки таращит как в театре. «Руки из золота, медные ноги». Пальцем бы хоть шевельнул.

Бросив спичку, У Лун быстрым шагом направился к выходу, прыгнул под самое небо и ловким движением сдернул полотнище «с тысячью дыр и мильоном отметин».

– Ну как, шевельнул? Так на сердце спокойней?

– Дерьма-то на горсть, а кряхтенья на гору. На, новую вешай! – с по-прежнему темным лицом Ци Юнь бросила в руки У Лун’а намотанный вкруг деревянного валика холст.

– Бесполезно, – У Лун с презабавной гримасой обнюхивал новую надпись. – Меняй, не меняй, а лабазу конец. Предсказатель давно это вычислил.

– Ждешь? – вопросила Ци Юнь, устремив на него ненавидящий взгляд. – Дожидаешься этого дня.

Приладив над входом холстину, У Лун, задрав голову, долго смотрел, как «бессильно трепещет» над улицей Каменщиков снежно-белая с черными знаками вывеска. Новая надпись – У Лун это понял каким-то чутьем – означала глубокие сдвиги в судьбине лабаза. Вложив пальцы в рот, он пронзительно свистнул.

Ци Юнь, натирая рукою косяк, тоже долго тянула вверх тощую шею. Весеннее солнышко пятнами бледных лучей освещало её изнуренное, с невразумительной миной лицо, на котором страдания прожитых лет сочетались с надеждой на «тутовый лес вместо синего моря». У Лун, возвращаясь в лабаз, налетел на Ци Юнь, ткнув локтем в её груди. Ци Юнь поняла, он нарочно:

– Скотина! Из каждого шага рад выгадать скотскую выгоду.

У Лун, сделав вид, что не слышит, убрался на внутренний двор.

Ему день ото дня всё трудней было сдерживать похоть. Полночные буйные страсти колючим плющом обвивали конечности юного тела, грозя стать в любое мгновенье помехой на трудном пути. Развалившись на цвета коричневой меди шелках, У Лун думал, насколько ж тускла и бесцветна была его прежняя жизнь в разнесчастном селении Кленов и Ив. Но всё изменилось, и кто я теперь? Я елда. С обнаженной блестящей головкой елда, что висит для прикрасы у входа в торговую залу. Никто ни читал его мыслей, не видел, как в юной душе океанским прибоем вздымаются и ниспадают валы похотливых страстей, не прознал, что под призрачным светом луны вызревает угроза лабазу.

Отягощенная плодом Чжи Юнь очень быстро приелась У Лун’у. Естественным ходом вещей целью похоти стала Ци Юнь. Как-то раз та застала неловкую сцену – забившийся в угол У Лун пускал слюни над малопристойного рода повязкой. Ци Юнь распахнула тяжелую створку, притиснув У Лун’а к стене:

– Хорошенько смотри, пес бесстыжий. Насмотришься, можешь сожрать эту дрянь.

Половина залитого краской лица показалась в щели меж стеною и дверью:

– Я просто смотрел: посмотреть не подсудное дело. Мне яйца за это откусишь?

Ци Юнь рассказала сестре, но та вместо того, чтоб сердиться, взялась хохотать:

– Тебя-то кто дернул развесить добро ненаглядное? Флаг что ли к празднику? А мужики, они все таковы: что видят, на то и кидаются.

Столь благодушный ответ озадачил Ци Юнь:

– Ну а совесть-то есть у него? А тебя не волнует? Он всё же твой муж.

Чжи Юнь, перестав ухмыляться, вцепилась в свой ноготь зубами:

– Что толку в волненьях? – огрызки пунцового ногтя один за другим облетали на ложе. – Я так перед ним виновата.

Ци Юнь отвернулась:

– Блевать меня тянет от вас.

С неуклюжим упорством У Лун продолжал домогаться Ци Юнь, отвергавшей с брезгливою миной его притязанья. Ночами, закрыв дверь на пару задвижек, Ци Юнь забывалась тревожною дремою и как-то раз пробудилась, услышав возню: всунув в щель длинный нож, У Лун резал задвижку. Увидев во тьме остриё Ци Юнь аж подскочила от страха. Безумная выходка больше пугала, чем злила. Ци Юнь заметалась по спальне, пытаясь найти чем бы выбить елозящий нож. Не желая тревожить больного отца, не решаясь будить любопытных соседей, она не кричала, стремясь незаметно от всех преподать наглой псине урок. Натолкнувшись в углу на известного рода горшок, Ци Юнь бросилась к двери:

– Входи же, скотина!

Ци Юнь распахнула тяжелую дверь. На крыльце истуканом застыл обнаженный У Лун. Бледный свет проглянувшей сквозь тучи луны омывал его члены.

– Входи, – стиснув зубы, Ци Юнь размахнулась горшком, обдав гостя его содержимым.

У Лун дико вскрикнул. Ударился оземь оброненный нож. Хлопнув дверью, Ци Юнь одурело смотрела, как в щель над порогом вливается смрадная жижа. Лишь в это мгновенье, прижавшись спиной к косяку, Ци Юнь стала трястись в горьком сдавленном плаче:

– Что это за жизнь? Только мука и боль. Лучше смерть: так хотя бы спокойней.

Отчасти «робея в смущеньи отверзнуть уста», отчасти страшась осложнить ход болезни – она уповала на то, что, окрепнув, хозяин опять возьмет в руки лабаз – Ци Юнь не решилась поведать отцу о ночном происшествии. Но через день, войдя в спальню больного, она обомлела – лежащий в кровати хозяин сжимал в руках старый, изъеденный ржою топор. Подбежав к его ложу, Ци Юнь отняла здоровенный колун:

– Да на что он тебе?

Посмотрев на нее парой мутных безжизненных глаз, тот мотнул головой:

– Для тебя. Я вчера с ним полночи возился. Зубами в кровать затащил.

– И зачем мне топор? Скоро лето, поленья не надо колоть...

– Расколи этой псине башку, – устремив в пустоту отрешенный невидящий взгляд, еле слышно промямлил хозяин. – Еще раз пристанет, ты череп ему расколи. Сам я встать не могу, расколи за меня.

Ци Юнь с мертвенно бледным лицом запихнула топор под кровать и, поднявшись, взялась как ни в чем не бывало выравнивать ком одеяла:

– Я вижу, твой ум помутился, отец. Ты спокойно лежи, о семейных делах не заботься. А с ним я управлюсь.

– Он рода нашего «зловещая звезда». Не погасим ее, и род Фэн канет в бездну несчастий, – хозяин с мучительным вздохом сомкнул докрасна воспаленные, с мутными бельмами на роговицах глаза. – Это жадность моя. Ведь пираты-то золотом ляна[13] четыре всего запросили. Я дал только два...

– Прекрати! – сдвинув брови, Ци Юнь перебила отца. – От всех вас уже душу воротит.

– Я просчитался, впустив его в дом, – продолжал изливать разъедавшую сердце досаду хозяин. – Я же не знал, это бешенный пес: бей, лупи – всё равно не прогонишь. Я же не знал, это злая звезда. Рано ль поздно он сгубит лабаз.

– Ну и пусть его сгубит! – Ци Юнь, размахнувшись, в безудержном гневе разбила полночный горшок о ступени крыльца. – Хоть спокойнее станет. Я больше не вынесу жизни такой. Выйду замуж, вы кучу вонючую сами сто лет разгребайте.

Таскавшие рис от тележек в амбар работяги вдруг подняли гам. Из мешка вместе с рисом на кучу зерна выпал мертвый ребенок. Большие в заплатках штаны, вздутый мяч обнаженного брюха, синюшнее с красным отливом лицо, ледяные оплывшие члены. В сведенных горстях чуть присыпанный зернами трупик сжимал свежий рис.

Прослышав в чем дело, в амбар заявился У Лун. Опустившись на корточки у бездыханного тельца, он всунул без тени испуга на смуглом лице большой палец ребенку меж губ. Растворившийся рот был набит пожелтевшими зернами риса. Потыкав рукой в потерявший упругость живот, У Лун тихо промолвил:

– От риса сырого до смерти раздуло: сожрал пол мешка.

– Вот несчастье! – у кучи зерна бестолково топталась Ци Юнь, не дерзавшая даже взглянуть на недвижное тело. – В мешок-то забрался зачем?

– Чтобы есть, – обернувшись к Ци Юнь, У Лун вперил в нее жесткий взгляд. – Он голодный был, что тут не ясно?

– Так вынеси вон побыстрей! – Ци Юнь, выйдя во двор, оглядела торговую залу. – В мешок только сунь: покупатели все разбегутся.

– Да где тебе, дуре, понять. Ты хоть день голодала? – У Лун запихнул труп в мешок, водрузил груз на плечи, направился к выходу.

– В ров его выбрось, – вдогонку велела Ци Юнь. – И смотри, чтоб никто не увидел.

– Чего суетишься? Ты что ль удавила его? – огрызнулся кипевший от злости У Лун. – Его рисом раздуло. Понятно?

Испускавший холодный дух смерти мешок тяжелел с каждым шагом. Добравшись до рва, У Лун сбросил его на траву, напоследок решив еще раз оглядеть труп ребенка. У Лун распустил бичеву, отвернул мешковину, и перед глазами предстало спокойное, темно-пурпурных оттенков лицо. Захлебнувшийся рисом малыш, может статься, и ты убежал из залитого мутной водою селения Кленов и Ив? Сжав в руках ледяную головку, он, словно желая навеки запомнить ее жуткий вид, еще долго смотрел в мертвый лик малыша. Наконец, приподнявшись, У Лун оторвал неподъемный мешок от земли, и еще один труп канул в мутное чрево забитого мусором рва. У Лун думал, что вешние воды вольются в Великий Поток[24], и малыш, обретя «погребенье в утробах прожорливых рыб», будет вечно скитаться средь бурной стремнины.

У Лун, свесив голову, плелся по улице Каменщиков. Бубенцы старой пагоды громко звенели на сильном ветру, окруженный толпою работник закусочной жарил воробушков в старом казане – всё в мире как прежде. У Лун засопел, оттирая полою глаза.

– Эй, У Лун! – закричала из лавки Чжи Юнь, накупившая рисовой выпечки. – Ну-ка домой помоги отнести.

Не расслышав, тот плелся, как прежде, с опущенной вниз головой, со скривленными набок плечами. Чжи Юнь еле-еле его догнала:

– Ты поможешь мне, нет?

У Лун, словно очнувшись от сна, посмотрел на Чжи Юнь, облизал пересохшие губы:

– Не знаешь, людей сколько в день умирает?

Чжи Юнь обомлела: У Лун походил на того, кто гуляет во сне, и вдобавок в глазницах его набухали тяжелые капли.

– На кой тебе это? Откуда мне знать? Я, по-твоему, кто? Преисподней владыка?

«Девять приемов лекарственных трав» не несли облегченья. Напротив, владельцу лабаза Большого Гуся с каждым днем становилось всё хуже. От частых запоров иссохшее тело причудливо вздулось – жизнь теплилась в нем, как свеча на ветру. Он ещё открывал впалый рот, когда младшая дочь подносила дымящийся темный отвар, но лекарство стекало на шею: хозяин забыл, как глотать. Обтирая рукой подбородок отца, Ци Юнь осознавала, что дни его можно исчислить по пальцам.

Во время последнего, краткого, словно закат, просветления духа хозяин спешил завершить все земные дела. Младшей дочери он передал связку медных ключей от лабаза, поведав о тайных местах, где упрятаны золото и серебро. Очень долго, тревожно-отчаянным взглядом осматривал грузное тело Чжи Юнь:

– О тебе беспокоюсь я: на мужиков больно падка. Они-то тебя и погубят.

Последним к постели был призван У Лун. Печать подступающей смерти на тощем лице старика показалась У Лун’у знакомой. Как будто бы с дня первой встречи он чувствовал мертвенный дух. Подцепив на крючок синий полог кровати, У Лун хладнокровно рассматривал лик умиравшего.

– Ближе. Приблизься, У Лун. Я скажу пару слов.

Наклонившись, У Лун вдруг увидел – хозяин немыслимым образом приподнимает давно неподвижную руку.

– Скотина паршивая! Злая звезда!! – грязный ноготь проткнул роговицу У Лун’а.

Казалось, что левое око разбилось на тысячу мелких частей. Капли брызнувшей крови окрасили щеку. Но мог ли он знать, что лежащий на смертном одре замышляет паскудное дело? Как мог он предвидеть, что тот еще может поднять омертвевшую длань?

– Продолжай! – заревев низким басом от боли, У Лун стал трясти широченное, красного дерева ложе. – Еще один глаз у меня. И елда. Ты их тоже проткни!

Сотрясаясь всем телом, хозяин сомкнул свои очи. В пылу исступленного гнева У Лун разобрал звук забулькавшей в горле слюны. Гнев мгновенно прошел. У Лун вышел из спальни, прикрыв пятерней левый глаз. На дворе две сестры раздирали на ленточки белую ткань. Подобрав с земли пару обрывков, он вытер одним кровь с лица, опоясал другой вокруг стана:

– Издох старый хрыч. Выбил глаз мне и умер счастливым.

Ринувшись в спальню, Ци Юнь, не разжав кулачка, увлекла за собою отрез белой ткани. За ней поспешила Чжи Юнь, и среди гробовой тишины вдруг раздался то низкий, то вновь высоченный скулеж погребального плача. Работники, выбежав из переполненной залы на крик, натолкнулись у вороха белых клочков на зажавшего око У Лун’а:

– Отныне лабаз мне подавно прокорм обеспечить обязан: старик меня глаза лишил.

Два отреза закупленной загодя хлопковой ткани лежали на пыльном дворе беспорядочной кучей коротких и длинных полосок. Различные сущности: хлопок и рис источают на солнце легко различимое благоуханье. Весь вечер под скорбные вопли сестер У Лун жадно вдыхал запах свежего хлопка. Душистый и теплый. Он столько скучал по нему вдалеке от родной стороны. Примостившись у кучи обрывков, У Лун теребил в руках белую ткань, осязая, как то появляются, то исчезают под пальцами мелкие складки.

Глава VII

В осенний, холодный и ветреный день лабаз огласил детский плач. Повивальная бабка, держа на весу обагренные кровью ладони, вбежала во двор:

– Пухлый мальчик. Мои поздравленья, У Лун!

Тот раскладывал карты. Кривые ряды то и дело разбрасывал ветер; У Лун подбирал голыши и придавливал карты к земле, но игра, как и прежде, не шла. Собирая колоду, У Лун покосил правый глаз – левый больше не мог ничего различить – на ладони старухи. Вид окровавленных рук вдруг напомнил ему о забое скотины в селении Кленов и Ив. Он открыл было рот, собираясь ответить... Но так ничего и не вымолвил.

Приоткрывая дверь спальни, У Лун разобрал, как Ци Юнь обсуждает обличье младенца:

– Странный какой-то. Незнамо в кого уродился.

Чжи Юнь с изможденным лицом под копною всклокоченных грязных волос растянулась в постели. Ее бледный лик острием овощного ножа рассекал лучик солнца, проникший меж сомкнутых ставен. Усевшись на ложе, Ци Юнь пеленала ребенка:

– У Лун, ты на чадо свое посмотри. Он немного похож на тебя.

С бледно-розовым личиком, с тельцем обтянутым полупрозрачною кожей дитя неуемно пищало. Тасуя колоду, У Лун наклонился к младенцу:

– И вправду незнамо в кого. На щенка он похож. Народятся кутята, такие же видом. Чай, видел я сук...

– Чуть не сдохла от боли, – Чжи Юнь сорвала полотенце со лба. – Если знала бы раньше, хоть бей мужикам не дала.

– Ты забудешь, – У Лун безучастно взглянул на Чжи Юнь. – Только снимешь штаны, обо всем позабудешь.

Ночью У Лун не успел сомкнуть глаз, как услышал «дон-дон»: кто-то лупит в ворота лабаза. Напялив на ноги холщевые туфли, У Лун поспешил открывать. У лабаза толпились какие-то люди. У Лун приподнял выше тусклый фонарь – так и есть: досточтимый с прислугой. Овчарка, вертевшаяся возле ног господина, вдруг звонко залаяла. В кузне напротив, в ближайшей лавчонке открылись ворота и ставни. Незваные гости под взорами сонных зевак наводнили лабаз.

– Я за сыном пришел, – заявил досточтимый У Лун’у. – Тут мне доложили, сынишка Чжи Юнь просто вылитый я. Мои жены, что с ними ни делай, рожать сыновей не хотят. Твоя баба наследника мне народила. Его я возьму. Попытаешься мне помешать?

– А с какой еще стати? – У Лун помотал головой и повел господина на внутренний двор, еле слышно бурча: – Есть хоть что-то мое в этом драном лабазе?

– Прекрасно! Ты, вижу, разумен в делах, – досточтимый легонько пихнул его в спину. – Были бы все так разумны, давно бы Братву распустил: сам бы сделался Буддой – все ружья с кинжалами в реку, и этих обратно на пристань – поклажу на спинах таскать.

Внимая словам господина, У Лун удивлялся – зачем досточтимый всё это ему говорит? Я, конечно, не пробовал прежде змеиного яда, но мне ли не знать – ты и есть налитая губительным ядом змея. У Лун, выдвинув выше фитиль фонаря, отворил дверь в покои. Кормившая грудью Чжи Юнь ошалело раскрыла глаза на ворвавшихся в спальню подручных. Теплая краска стыда разлилась у нее по лицу.

– Сына мне родила, – потрепав покрасневшую щеку Чжи Юнь, господин отобрал у нее пестрый ворох пеленок. – И вправду похож на меня. Я его забираю.

– Не дам! – завизжала Чжи Юнь, застучав кулачками по спинке кровати. – Сначала пинком мне под зад, а промучилась ночи и дни, так отдай ему даром?

– Ты мне не перечь, – передав заревевшего в голос младенца слуге, господин взял Чжи Юнь за немытые космы. – Ты знаешь, перечить мне бестолку.

Перемежая стенанья портовою бранью, Чжи Юнь разрыдалась, подняв к господину набухшие влагой глаза:

– Как же я? Мне что делать прикажешь? Ведь сам говорил, если чадо твое, то возьмешь меня в дом. Ну и где же носилки? Ты ртом говоришь или ветры пускаешь? Ребенка взять хочешь, а я не нужна?

– Мои слова всегда имели вес, – отмахнувшись, достойнейший Лю хохотнул, ослепив окружающих блеском набитого золотом рта. – В моем доме пять жен. Ты боишься, еще одной места не хватит? А вот от носилок уволь. Ты хоть в зеркало глянь, подобает ли с этакой рожей залезть в паланкин дома Лю?

– Ты всё хочешь меня уязвить, – Чжи Юнь вытерла слезы. – Плевать на приличия: ты мне всю жизнь исковеркал, и я от тебя не отстану. Вернешься за мною когда?!

– Никогда. Если надо, сама приходи, – господин рассмеялся, направился к двери, задумался, вновь обернулся к Чжи Юнь. – Месяцок всё же здесь посиди, чтобы взад от ворот не отправил. Уж больно вы, бабы, страшны после родов. Смотреть на вас тошно.

За дверью – одна за спиной у другого – У Лун и Ци Юнь наблюдали, как вслед за достойнейшим Лю из покоев Чжи Юнь изливается сонмище слуг и подручных. Пунцовое личико что было сил надрывавшегося на руках у слуги малыша к удивленью У Лун’а – ведь дня не прожил, уже выросли слезные железы – было покрыто слезами.

– Скотина, – чуть слышно ругалась Ци Юнь. – Не под небом наглее скотины.

Вдруг вспомнив о чем-то, Ци Юнь побежала вослед покидавшим лабаз посетителям:

– Вы хоть кормилицу чаду нашли? Непременно...

Никто не ответил. Прислуга почтенного Лю погрузилась в стоявшие у перекрестка повозки. Младенческий плач с каждым шагом возниц становился все тише и вскоре исчез вдалеке. С отвращением плюнув им вслед, Ци Юнь хлопнула дверью.

У Лун, потоптавшись на темном дворе, возвратился к Чжи Юнь. Та, уставив на мужа два красных раздувшихся глаза, сидела средь сбитой постели.

– Таращишься что на меня? – У Лун стал было стаскивать куртку и вдруг передумал. – Я здесь спать не буду: смердит от тебя. Да и после щенка твоего молочищем воняет.

Болтая пустым рукавом, У Лун дунул на лампу и двинулся к двери:

– В амбар пойду спать: там почище.

– Со мною останься, – во тьме заскулила Чжи Юнь. – Ты чего, «волчье сердце, собачья душонка», не можешь со мной посидеть?

– Досточтимый с тобой посидит. Ты же в жены к нему собралась? Так чего ж не придет, чтоб с тобой повозиться?

У Лун, оглядев утопавшую в сумраке спальню, растер левый глаз. Как всегда, тот зудел при попытке увидеть хоть что-то во тьме.

– Левый глаз, он болит. Это вы постарались, имел я осьмнадцать колен ваших долбаных предков. Вы думать об этом забыли, но вы мне должны. Вы мне столько должны, что ни в жизнь не расплатитесь.

Как-то под вечер, когда затянули свои заунывные песни осенние ветры, Чжи Юнь и Ци Юнь собрались на семейный совет. Притаившись за дверью, У Лун наблюдал за их сварой сквозь узкую прорезь замка. Словно злющая кошка – ее отощавшее, желтое, сходное с тыквой лицо заливал ярко-красный румянец – Ци Юнь то и дело взвивалась с визгливою бранью со стула. Чжи Юнь, свесив руки, недвижно стояла напротив сестры: ее губы кривились, мерцали в глазах чуть заметные бусинки слез, она что-то упорно твердила. У Лун’у за дверью едва было слышно, но суть удалось разобрать: прошел месяц – Чжи Юнь втихомолку взялась собирать украшенья и платья.

– Я знаю, что все мужики хороши: досточтимый, У Лун – две кусачие злобные псины. Но мне с господином надежнее: деньги и власть. За двумя я не в силах гоняться. Пора выбирать.

– Если хочешь уйти, не держу. Но У Лун’а с собой забери. Ты на кой его мне оставляешь? Чтоб замуж идти за него?

– Хоть и замуж. Чего ты боишься? Он сильный, ты будешь его направлять. Я уйду, на тебе весь лабаз. А так в помощь тебе кобелина...

– За доброе слово спасибо! –  влепив оплеуху Чжи Юнь,  Ци Юнь стала её поносить, тыча пальцем под нос. – Ты дешевка сама и считаешь, я тоже дешевка? Ты думаешь, сдался мне драный лабаз? Да не воля б отца, я б спалила давно этот дом. До чего же я зла!

Началась рукопашная. Сестры таскали друг дружку за волосы, метили в лица ногтями. Слабая плотью Чжи Юнь была быстро повержена наземь и громко рыдала навзрыд, укрывая руками лицо. От рывков и толчков её платье трещало по швам, её тело моталось по полу... Ци Юнь собралась её выволочь вон, но Чжи Юнь, вдруг вцепившись в сестру, подняла к ней залитые влагой глаза:

– Не тащи меня, юбка порвется, – Чжи Юнь притянула к груди ледяную ладошку Ци Юнь. – Что же с нашей семьей происходит? То мать, на меня осерчав, померла. Теперь умер отец. Только мы, две сестры и остались. И сестры мы разве? Скорее враги.

Растерявшись на миг, Ци Юнь вырвала руку:

– С семьей происходит чего? – распаляясь, Ци Юнь прописала сестрице под зад. – Так тебе, мразь бесстыжая, лучше известно. Ты нашей семьи «роковая звезда».

Чуть живой от беззвучного смеха У Лун заключил, что услышал достаточно. Взяв с земли щепку, поглубже протиснув в дверную петлю, он проказливо выкрикнул: «Вдоволь теперь нагрызётесь!» сквозь насмерть зажатую дверь почивальни Ци Юнь. Эта склока ему показалась насколько забавной, настолько бессмысленной. Что ж вы меня не спросили? Пусть обе уходят, но я не уйду. Ци Юнь может на сторону замуж податься. Пусть только оставит лабаз. Пусть только оставит мне после себя белоснежную гору зерна.

Со двора доносилось журчанье воды. Чуть забрезжил рассвет, а Чжи Юнь, изменив своим праздным привычкам, уже полоскала одежду. Дремавший на рисовой куче У Лун пробудился от хлестких ударов. Чего там ещё отбивает Чжи Юнь? Уж его-то обноски она никогда не стирала. Опять тишина. У Лун вышел на внутренний двор. С его пахнущих мылом штанов и поношенной куртки, висевших под утренним солнцем на тонком шнуре, ниспадали жемчужинки влаги.

– Ушла, – начищавшая зубы Ци Юнь обернулась к нему, сплюнув наземь комок белой пены. – Ушла насовсем к досточтимому.

– Я догадался, – У Лун, согнув палец, подергал за шнур, сотрясая сырую одежду. – Тайком убежала. Забавно. Боялась, держать ее буду?

– И ты уходи. Раз сбежала жена, ты чего в моем доме толчешься? – Ци Юнь отвернулась, плеснула воды в медный таз и, рывком засучив рукава, принялась нервно мыть свои руки. – У Лун, убирайся. Проваливай, если мужик. Понимаешь, что я говорю?

– Да, но мыслю иначе, – сухие, в извилистых трещинках губы У Лун’а раскрылись в невнятной усмешке.

– Я думаю, сколько ж семья мне должна, – он одну за другой приподнял вверх ступни. – Погляди-ка на шрамы. Болят, как ненастье.

Разъяв пятерней непослушные веки, скрывавшие левую, полную слизи глазницу, У Лун шаг за шагом сближался с Ци Юнь.

– Погляди, глаз слепой. Ты куда? Ты поближе взгляни. Этим ваша семья одарила меня. Я хочу посмотреть, чем расплатишься.

– Не приближайся! – припертая к стенке Ци Юнь замахнулась фарфоровой чашкой. – Не подходи, а то песью башку расшибу!

– Бей сильнее, – У Лун, не меняясь в лице, продолжал напирать на Ци Юнь. – Один умер, другая ушла. За них ты здесь осталась. Тебе их долги отдавать. Понимаешь, что я говорю?

– Мерзкий пес! – во всю глотку вопила Ци Юнь. – Отойди, а то вправду башку твою песью размажу!

– Валяй. Еще цел правый глаз. Целься прямо туда, – отпустив свои веки, У Лун ухватился за девичью грудь. – Ты Чжи Юнь мне должна заменить. Выходи за меня!

Ци Юнь вздыбила брови:

– Сдурел?!

Вне себя от стыда и нахлынувшей злости она со всей мочи ударила в темя У Лун’а. Фарфоровой чашкой. Один раз, другой. Сквозь копну перепутанных черных волос проступили кровавые струйки. Схватившись за темя, У Лун, покачнувшись, отпрянул на пару шагов и, уткнувшись спиной в подоконник, уперся в Ци Юнь ошалелым неверящим взглядом. Левое око его застилала туманная мгла, в правом грозно сверкали враждебные искры.

– Еще одна рана, – У Лун, помотав головой, обтер темя и выставил руку на солнце.

Багряная кровь, растекаясь по грязной ладони, меняла свой цвет, становясь нежно розовой...

– Каждый из вас мне оставил по ране, – У Лун посмотрел на залитую кровью ладонь и внезапным движением вытер ее о лицо обомлевшей Ци Юнь. – Вот теперь не отвертишься. Точно пойдешь за меня.

Ци Юнь не успела отпрянуть, и щёку украсил слой липкой, густой, холодеющей крови. Едва не лишившись рассудка, Ци Юнь вдруг припомнила, как незадолго до смерти отца, тот пытался всучить ей топор. Она с бранью помчалась в пустые покои и, встав на колени, нащупала в плотной, скопившейся под ветхим ложем пыли рукоять. Сжав холодный топор, проклиная У Лун’а, Ци Юнь неподвижно стояла у ложа. В ней не было смелости, выбежав вон, расколоть ему песью башку, и от этого в сердце ее умножались тоска и отчаянье. Пол устилала стодневная пыль. Потолок и всю утварь окутали сети седой паутины. На полке по-прежнему высилась куча лекарственных трав. Ци Юнь ткнула в нее топором – черный сонм безымянных букашек рванул во все стороны. Выронив на пол топор, Ци Юнь, вспомнив отца, захлебнулась в рыданиях. В зеркале, пыльном и мутном, она разглядела свое искаженное горем лицо: пожелтевшее, тощее. Яркой мазней старомодных румян на щеке запеклась кровь У Лун’а. Ци Юнь отдирала кровавую корку платком – темно-красные хлопья спадали на ложе.

– Мама, отец, вы сгубили меня, – причитая, взывала Ци Юнь к духам прежних владельцев лабаза. – Я брошена вами. Одна. Что мне делать? Неужто идти за него, за паскудного злобного пса?

Утомленная плачем, Ци Юнь преклонила колени. Залитые влагой глаза озирали замшелый покой. Раздавался в ушах перестук изможденного сердца. Полуденный свет, проникая меж ставен окна, пробивался сквозь щели в бамбуковой шторе. Ци Юнь коченела. Ей чудилось, эта весна – спавший долгие годы огромный прожорливый зверь, что, внезапно проснувшись, пришел поглотить ее тело. Весна нескончаемой стужи, весна бесконечного мрака.

Брак, заключенный У Лун’ом с сестрой своей бывшей жены, взбудоражил всю улицу Каменщиков. Заковыристость дела зашла за предел самых смелых фантазий. С растерянным видом о свадьбе судачили женщины возле реки. По трактирчикам, чайным скандал обсуждали мужчины. Все сплетни крутились вокруг одного обстоятельства, всенепременно будившего приступы смеха. Какой-то кузнец пустил слух, что хозяйство У Лун’а намного длиннее и толще елды заурядных людей. Он как будто бы клялся, что это чистейшая правда, поскольку линейкой де мерил сей дивный предмет.

После полудня порыв налетевшего ветра поднял простыню, что сушилась на длинной бамбуковой жерди, пронес над стеной, окружавшей лабаз, и забросил на двор расположенной рядом красильни. Работник, доставший находку из чана, увидев овальный подтек на нетронутом краской конце простыни, поспешил сообщить о находке хозяину. Мигом признав в ней добро из лабаза, владелец красильни – отчасти желая сыграть злую шутку: лабаз и красильню давно раздела вражда; и отчасти страшась, как бы женская кровь не внесла в его дом «дух несчастья» – отнес простыню кузнецам.

У Лун спешно направился кузню. Увидев на смуглом лице серповидные оттиски женских ногтей, кузнецы без рассказа о сальных подробностях простынь ему возвращать не желали. С миною радостной и беззаботной У Лун лишь мотал головой да смеялся, сказав, наконец-то:

– Ци Юнь потекла.

Покатившись со смеху, работники кузни отдали У Лун’у добро. Скомкал простынь, засунул подмышку, тот вдруг, изменившись в лице, оглядел кузнецов и всю улицу яркими, словно зажженная свечка, глазами:

– Все бабы дешевки. Увидите, я ее так буду драть, что при виде меня под себя начнет гадить со страху.

Вернувшись, У Лун поискал по лабазу Ци Юнь, поспрошал у работников, ткнулся в закрытые двери амбара. Сквозь щели меж планок виднелась худая спина, выступавшая гладкой доской из коричнево-красной лохани. Вот уже несколько дней как Ци Юнь пропадала в амбаре, пытаясь – занятье, по мненью У Лун’а, лишенное всякого смысла – отмыть оскверненное лоно. В амбаре плескалась вода, очертания тела Ци Юнь окружала мерцающим светом гора белоснежного риса. Елда напряглась как железный пруток.

– Открывай! – У Лун двинул по двери амбара.

Женская плоть, окруженная рисом, или же рис, облегаемый женскою плотью, всегда пробуждали в У Лун’е животную страсть.

– Отвори!!

– Белым днем хоть отстань. Надоел хуже смерти.

У Лун со всей мочи тряс хлипкую дверь, что готова была вот-вот выпасть из петель.

– Животное, ночью и днем не оставит. Плевать, что работники слышат?

Увидев, что дверь скоро рухнет, Ци Юнь закричала: «Скотина, нет сил на тебя!», второпях поднялась из лохани, накинула платье, пошла открывать.

– Ты и вправду скотина: ни капли стыда. Среди дня что удумал?

Одежду Ци Юнь пропитала вода. Капли влаги дождем ниспадали с волос и лодыжек. У Лун закрыл двери. Рука его нервно терзала промежность. В глазах полыхал бесноватый огонь, повергавший Ци Юнь в бессознательный страх.

– Ты иди и ложись. Прям на рисовой куче.

– Сейчас не годиться, – Ци Юнь попыталась толчком отодвинуть от двери У Лун’а. – Не видишь, я моюсь?

– Плевать на тебя: я ##аться хочу. Моя баба, хоть вусмерть могу за##ать.

Облапив покрепче Ци Юнь, он повлек ее к рисовой куче. Ци Юнь верещала, неистово метя ногтями в лицо:

– Только тронь, удавлюсь! На глазах у тебя удавлюсь!!

Он презрительно хмыкнул:

– Лишь сдохнешь напрасно. Жену отодрать – не подсудное дело. Как вы##у, так и давись. Не держу.

У Лун бросил Ци Юнь на вершину мерцающей кучи, и влажное тело, увесисто плюхнувшись в рис, расплескало как капли несчетные зерна. Стекавшие под ноги зернышки риса, змеиный изгиб позвонков от загривка до низа спины пробуждали влечение в сердце, мутили рассудок. У Лун издал горлом ребячий взволнованный крик.

Под вопли пытавшейся драться Ци Юнь У Лун вновь воплотил наяву тайный сонм вожделений. Сжав в потной ладони сверкающий рис, он неспешно всыпал зерна в лоно жены. Наконец, возбужденье иссякло. Скатившись по рисовой куче, лениво напялив штаны, он лежал и жевал свежий рис, внемля сдавленным стонам и нудным проклятьям: «Скотина, скотина, скотина...». У кучи зерна он приметил лохань:

– Вода еще теплая. Мойся.

У Лун, ощутив неизведанный ранее приступ довольства, раскинул конечности. Слух не тревожили более звуки из внешнего мира. У Лун погружался в безмолвие и безмятежность. Рис под распластанным телом, за ним весь лабаз стали мерно качаться. Раздался вдали паровозный гудок. Он по-прежнему в поезде. Тот не спеша ускоряет свой ход. Удивительный, чудный состав, далеко ли увозишь меня?

Ци Юнь не могла отыскать свой зеленый браслет: перерыла шкатулку, все ящики шкафа – нигде ни следа. Два браслета, а их была пара – наследство покойной хозяйки, вручившей пред смертью своим дочерям по одной изумрудной вещице. В ту пору Ци Юнь была тощей нескладной девчонкой: запястья как спички, браслет с них мгновенно слетал. Спрятав в шкаф безделушку, Ци Юнь, как казалось, давно уж о ней позабыла, а ныне нигде не могла отыскать.

Распахнув окно спальни, увидев У Лун’а, торчащего посередине двора, Ци Юнь крикнула:

– Ты мой браслет уволок?

– Я? Браслет? А на кой мне браслет? На елду чтоб напялить? – У Лун, помрачнев, заорал на Чжи Юнь: – Вы всегда на меня песьим взором таращитесь. Лишь бы на плешь мне нагадить...

– Не брал, так чего кипятишься? – обдав недоверчивым взглядом У Лун’а, Ци Юнь помолчала немного. – А в доме-то точно есть вор. То поленья, то рис пропадают. Без вора никак.

– Еще пара намеков, прибью! – распаляясь, У Лун задрал голову к небу, прищурив невидящий глаз. – Окромя ваших дырок вонючих, мне Небо свидетель, в лабазе не крал ничего. Да и те вы мне сами отдали.

Ци Юнь, сплюнув наземь, захлопнула ставни. Похоже, сестра прихватила с собой безделушку. Ци Юнь заскрипела зубами.

– Да как она смеет его надевать? – зло шептала Ци Юнь, роясь в шкафчике в поисках платья.

Придется идти в особняк досточтимого Лю.

Распахнувшись, железные створки ворот пропустили во чрево дворца отягченную грудой коробок тележку. За ней поспешили войти люди в черном, в которых Ци Юнь распознала взимавших с лабаза от месяца к месяцу «темную подать» громил из Портовой Братвы. Ци Юнь было вошла вслед за ними, но шустрый привратник захлопнул у ней перед носом врата, чуть не сбив её с ног.

– Воровская нора! Что, не видишь, тут люди идут?

– Кого нужно? – слуга через щель смерил взглядом Ци Юнь. – Господин нынче занят: товар принимает. И девок к нему уж полмесяца как не водили.

– Не нужен мне твой господин. Мне к Чжи Юнь. Мне к Шестой госпоже.

– К госпоже? – хитровато хихикнув, слуга приоткрыл одну створку ворот. – Госпожа? Там, за домом стирает твоя госпожа.

Озираясь, Ци Юнь миновала пространный ухоженный сад. На верандах возились с какими-то свертками люди. Тот самый «товар»? Не сумев ничего рассмотреть – да и не было времени и интереса – Ци Юнь через узкий, забитый снующей прислугой проход, только вышла на внутренний двор, как у самого уха раздался винтовочный выстрел. Ци Юнь аж подпрыгнула. С дерева слез приодетый в заморский костюмчик мальчишка, наставил ружье и, мотая стволом, заорал:

– Настоящее! Мигом убью, если будешь меня задирать.

Сын от первого брака почтенного Лю, догадалась Ци Юнь. Приложив руки к сердцу, она затрясла головой:

– Молодой господин, вы до смерти меня напугали. Осмелюсь ли вас задирать?

У колодца и вправду стирала Чжи Юнь. За прошедшие месяцы тело ее отощало, усохло, увяло. Волосы – видно, уже много дней не свивались в пучок – ниспадали на шею клоками. Мыльная пена по локти окутала руки, но на обоих запястьях – Ци Юнь разглядела зеленые искорки. Вот и браслетик. Увидев сестру, Чжи Юнь выронила деревянную скалку.

– Явилась меня повидать? Я ведь знала, придешь.

У Чжи Юнь покраснели глаза. Она было коснулась предплечья Ци Юнь, но заметив враждебность на темном лице, устремленный ей на руку взгляд, лишь, потупив глаза, покрутила браслет на запястье:

– Так ты не ко мне, за браслетом пришла?

– Ты мне всё толковала, Шестой госпожою проснешься. Стираешь сама? – бросив взгляд на бадью с разноцветным бельем, Ци Юнь села на край небольшого колодца.

– Да я... иногда. Здесь всё шелк. Его разве служанке доверишь?

– Всё тщишься лицо сохранить, – ухмыльнулась Ци Юнь. – Сколько раз я тебе говорила, не твой удел быть госпожой: продешевила себя и для всех теперь будешь дешевкой. Давно я тебя убеждала, не верь досточтимому: зверь он в одежде людской. С ним тебе легкой жизни не будет.

Чжи Юнь, не ответив, уселась на корточки и, подобрав деревянную скалку, снова взялась колотить по белью, показавшись Ци Юнь куда более тощей и слабой. Вдруг, приподняв вверх лицо, Чжи Юнь робко спросила:

– С У Лун’ом ты как?

– Помолчала бы: слышать о нем могу. Вы ввели его в дом, а теперь мне мученье. Всю жизнь изломали.

– Мне снится порой, как он рис в мое лоно всыпает, – Чжи Юнь искривила в печальной усмешке иссохшие губы. – В башке столько дикий вещей у него.

– Замолчишь или нет? – с отвращеньем вскричала Ци Юнь и, струхнув, огляделась вокруг.

Задний двор был безлюден. Давно облетели пионы в большом цветнике, под которым, по слухам, таился забитый оружием склад – баснословный источник убийств и насилия. Вспомнив о смертоубийствах на улицах, трупы во рву, Ци Юнь, спрыгнув с колодца, присела на корточки.

– Днями торчишь здесь в саду, не боишься? Сколько людей господин умертвил, еще больше обидел. Рано ли поздно случится чего.

– Чай мужское, не бабское дело, – достав из колодца ведро, Чжи Юнь вылила воду в бадью. – Что ж про сына не спросишь? Почтенный, вот счастье, так любит его. Мамкам настрого всем наказал, чтобы рос белокожим да гладким. В саду все-все-все без ума от него. Ну а имя нашли – Бао Ю[25]. Необычное имя. Надежда одна у меня – подрастет, вот тогда заживу...

– Ой, навряд ли, – Ци Юнь одурело глазела на мыльные руки Чжи Юнь.

В сердце дрогнула нить состраданья:

– Дурёха. Всё будешь терпеть и сносить, пока чадо не вырастет?

Взбив пальцем лохмы сестры, Ци Юнь стала сплетать их в пучок на затылке. За этим занятьем всю душу её охватила печаль. Ци Юнь тихо заплакала:

– Как ты да я, две сестры, до такого дошли? Бедолаги мы обе. Браслет. Да на что мне браслет? Перед кем красоваться? Коль мать нам оставила, так и носи, если хочешь.

Ци Юнь, стиснув зубы, тащилась по улице. «Сонмы надежд пошли прахом», оставив в душе только горечь и муку. Сестра на прощанье всучила ей полный орешков и тыквенных семечек белый платок – Чжи Юнь так их любила, Ци Юнь же терпеть не могла – и теперь, пробираясь по узким проулкам, Ци Юнь осыпала дарованным лакомством грязные камни. Выйдя на пристань, к стремительным водам реки Ци Юнь мяла в руках пустой белый платок.

У реки промышляла ватага бездельников, зорко следивших за теми, кто топчется возле воды. Если кто-то вдруг прыгал с причала, его доставали, тащили к родным, вымогая с них деньги на выпивку. В тот летний вечер в стремнину упала худая, одетая в синее платье девица. Лишь белый платок, словно птица, взлетел над рекой. Пригубив, как положено, крепкого пойла, пьянчуги рванули за ней, извлекли из воды, водрузили кому-то на спину, чтоб бегал, покуда речная вода не пойдет у ней ртом, окропляя брусчатку.

– Я знаю её! – закричал вдруг один, осмотрев посиневшее в капельках влаги лицо. – Это младшая барышня с улицы Каменщиков. Из лабаза Большого Гуся.

Глава VIII

В тридцатом году[26], когда в южных провинциях снова свирепствовал голод, на севере заговорили орудья: опять разразилась война. Толпы беженцев в грязных лохмотьях и сонмы увечных солдат, высыпая из пышущих паром составов, как саранча расползались по городу возле реки. Однажды на улице Каменщиков У Лун встретил двух тощих юнцов, развлекавших прохожих кулачною битвой. От их говорка, от особых бойцовских приемов повеяло явственным духом селения Кленов и Ив. Он стоял посреди обступившей юнцов разношерстной толпы, прижимая к себе пятилетнюю дочь Сяо Вань, обнимая другою рукой восьмилетнего сына Чай Шэн’а. Бойцы не узнали У Лун’а. И он не сумел разобрать из каких они вышли семей. Но взирая на их неумелый и плохо поставленный бой, на покрытые синими кровоподтеками лица, он чувствовал, как в очерствевшей душе пробуждается странное теплое чувство. Юнцы, наконец, мягко плюхнулись в грязь, подтолкнув ближе к зрителям битую миску. У Лун собирался им что-то сказать, но, пошарив в карманах, один за другим побросал в блюдце все медяки, не промолвив ни слова.

– Ты денежек столько бродягам отдал, – Чай Шэн задрал вверх недовольное личико. – А для меня каждый раз денег жалко.

У Лун не ответил. Печать многочисленных дум возлежала на смуглом, изрезанном сетью морщинок лице. Возвращаясь в лабаз, он с такой силой влек за собой своих чад, что, споткнувшись о камень, дочурка захныкала:

– Пап, не тащи же так: больно!

В тот вечер торговля закончилась раньше обычного: мать настояла на праздничном ужине в честь дня рожденья Ми Шэн’а. Одетый в недавно пошитую школьную форму Ми Шэн – в этот день ему стукнуло десять – поджав одну ногу, уселся за круглый, уставленный блюдами стол и немедля, забравшись в тарелку рукой, взялся что-то жевать. У Лун шлёпнул его по обритому темени.

– Пап, я не ем втихомолку, – Ми Шэн, спустив ногу со стула, со страхом взглянул на отца. – Это мать попросила попробовать: вдруг соли мало.

– Ты снова мне врешь, – У Лун ткнул ему в спину. – На крысу похож: вечно жрешь втихаря и никак не нажрешься.

– Отстань от ребенка, – Ци Юнь внесла в залу еще пару блюд.

– На тебя он похож. Ты забыл, каким в юности был? Словно дух околевшего с голоду. Если забыл, я напомню, – Ци Юнь громыхнула тарелками. – Праздник сегодня, он строит ослиную рожу. Как будто тебе все должны. Что-то я не пойму, кто кому больше должен в лабазе?

У Лун, удалившись в покой, развалился на кресле-качалке. Под телом ритмично поскрипывал ветхий бамбук, перед взором мелькали картины кулачного боя. За долгие годы вдали от родной стороны он порой ощущал одиночество. И каждый раз, пробуждаясь в душе, это чувство влекло за собою сонливость. Прикрыв правый глаз, У Лун снова увидел бескрайние воды потопа. Под черною крышей лабаз, его старое кресло, его постаревшая плоть тихо плыли по мутной воде вместе с сгнившими годы назад колосками созревшего риса. Он видел сонм беженцев горько стенавших у кромки воды...

Из залы донесся отчетливый грохот упавшего блюдца, и через мгновенье послышался деланный плач Сяо Вань. Верно, мать ей дала подзатыльник.

– Велишь ей не баловать, будет нарочно! – Ци Юнь что ни день костерила детей за мельчайший проступок. – Ведь знает же, в праздник бить блюдца к несчастью. Так бьет же назло. Видно, в тетку пошла.

Бросив блюдце на двор, где то вмиг раскололось с пронзительным звоном, Ци Юнь принялась голосить:

– Есть у Неба глаза? Почему из детей ни один не похож на меня? Почему все в никчемную дрянь уродились? На что мне надеяться?

– Пасть затвори! – со скривленным от злобы лицом в зал ворвался У Лун. – Рот раскрыла, елдой не заткнешь. Только знает весь день «дрянь» да «дрянь». Надоела, аж тошно.

– А мне? Мне не тошно? Кручусь целый день, он и пальцем не двинет. От рожи твоей мне не тошно? – Ци Юнь, сняв передник, взялась отрясать с него пыль. – Брови хмурит весь день. Вот лежи у себя и обдумывай чертовы мысли. Чай полное брюхо надумаешь. Ужин тебе ни к чему...

Тут Ци Юнь осеклась. На дворе с пестрой сумкой в руках показалась Чжи Юнь. Заявилась сестренка. Одна. Но, вообще-то, Ци Юнь пригласила её вместе с сыном:

– А где Бао Ю?

– Так его же из дома не выманишь: нрав у него необычный, – с растерянным видом Чжи Юнь озиралась вокруг.

На лице толстым слоем лежали румяна и пудра. От темно-зеленого платья разило удушливой камфорой.

– Ты, знать, ему не указ? Не мое это дело, но дети так видеть хотят двоюродного брата: один как-никак у них родственник.

Не проронив ни единого слова, Чжи Юнь вошла в залу, уселась за стол и, раскрыв свою сумку, достала поблекший моток красной шерсти. Он тоже пах камфорой.

– Это Ми Шэн’у, – Чжи Юнь водрузила моток на столешницу. – Ты, будет время, свяжи ему кофту, и будет от тетки подарок.

Скользнув по столешнице взглядом, Ци Юнь опознала еще одну вещь, что, сбежав в особняк, умыкнула с собою Чжи Юнь. Прежде шерсть эта долгие годы хранилась в комоде покойной хозяйки. Ци Юнь не смогла удержаться:

– Спасибо, родная: добро сберегла. Как за всё это времечко моль не сожрала?

Смущенно хихикнув, Чжи Юнь одного за другим притянула к себе малышей, перечмокав их в щечки:

– А где же У Лун? Отчего нет на празднике папочки?

– А оттого, что издох! – заорала Ци Юнь.

У Лун нарочито откашлялся в южном покое, но в залу не вышел. И только когда зажгли лампу, отправив на кухню детей за «лапшой долголетья»[27], У Лун неохотно уселся за стол. Он ни разу не поднял глаза на Чжи Юнь, впрочем та, с головою уйдя в пересуды с сестрой, также не обращала на бывшего мужа вниманья. За круглым столом, наконец, воцарилось молчанье: с тяжелым сопеньем большая семья поглощала «лапшу долголетья» Ми Шэн’а. Побитый отцом, тот по-взрослому строил угрюмую мину. Ему десять лет, он ни капли не счастлив. Чай Шэн с Сяо Вань то и дело плескали отвар из тарелок на стол, Ци Юнь снова и снова его подтирала.

– Недавно видал Бао Ю, – вдруг промямлил, уткнувшись в тарелку, У Лун. – Он по улице шел: «человек на лицо, поведеньем собака».

Словесные перлы, со всей очевидностью, предназначались Чжи Юнь.

– Не похож он ни сколечко на досточтимого Лю: и походкой Крепыш, и осанкой... Осмелюсь сказать, это сын Крепыша.

Побледнев, поедая глазами блестящие губы У Лун’а, Чжи Юнь опустила тарелку на стол.

– Ты раскрой мне еще рот набитый дерьмом! – вдруг взревела она, плеснув прямо в лицо ему жирным отваром.

Не в силах понять, от чего разгорелся раздрай, дети плакали в голос. У Лун, сохраняя спокойствие, вытер лапшу с подбородка и щек:

– Испугалась? Не трусь: не пойду господину докладывать. Просто напомнить хотел: настоящей подделка не станет. Возьми хоть меня, я поддельный в лабазе. У Лун настоящий – в селении Кленов и Ив...

– В голове одна дурь у тебя, – прохрипела Чжи Юнь. – Не хочу больше слышать. Я в жизни достаточно горя хлебнула. Попробуешь мне навредить, не спущу.

С неприятным осадком в душе разбредались участники празднества. Дети ушли гонять обруч на улицу. Взяв красный чайник – его так любил помусолить в руках предыдущий владелец лабаза – отправился в кузню У Лун. С кузнецами он все эти годы поддерживал тесные связи, не знаясь опричь неотесанной братии молотобойцев ни с кем на всей улице Каменщиков.

– Можешь не возвращаться! До смерти торчи в этой чертовой кузне, – вослед раздраженно кричала Ци Юнь.

– Как терпела его эти годы? – вздыхала она, собирая тарелки с залитой отваром столешницы. – Глазом моргнуть не успела, Ми Шэн’у уже десять лет.

Перед зеркалом, смыв макияж, Чжи Юнь заново пудрила щеки. «Пунцовые губы, морозные зубы» – всё та же красотка. Лишь складки морщинок у краешков глаз выдавали в ней «желтый цветок после праздника»[28].

– Сколько мне лет? – Чжи Юнь ткнула накрашенным ногтем в свое отражение. – Вправду не помню. Поди, уже тридцать.

– Шестнадцать тебе, – потешалась Ци Юнь. – За троих мужиков еще выскочишь.

– Скучно. Быть бабой так скучно.

Чжи Юнь поплелась за сестрою на кухню и там заговорщицким тоном поведала ей, что в саду по ночам-де является призрак. Сама она с ним не встречалась, но слышала – слуги толкуют... Ци Юнь, отмывая посуду, не слишком внимательно слушала сбивчивый лепет сестрицы, покуда Чжи Юнь с побелевшим от страха лицом не поведала главное.

– Все говорят, этот призрак – Крепыш. Так не может быть, правда? Почтенный его в реку к рыбам отправил.

– А видел ли кто его труп? Вдруг, не умер тогда. Знать, теперь будет мстить. Ваш конец уже близок.

– Навряд ли, – Чжи Юнь покачала в ответ головой. – Хозяйство под корень ему отхватили. Тогда бы не умер, потом жить не смог. Без едлы ни один жить не сможет. Чай знаю я их, мужиков.

– Значит, призрак его. А не всё ли равно? – не скрывая злорадства, бурчала сквозь зубы Ци Юнь. – Ведь всю жизнь досточтимый бесчинствовал. Вот и расплата. Раз призрак явился, так будет несчастье. Такое несчастье, что «сгинет семья, домочадцы погибнут». Почто остальные мякиною сыты, а этот «дары гор и моря»[29]...

– Змеюка! – Чжи Юнь навела на сестру ненавидящий взгляд. – Досточтимого Лю ты семейство поносишь, а нас с Бао Ю не касается? Сгинет семья, мы с семьею погибнем. И ваша торговля заглохнет.

– Ты хочешь сказать, досточтимый – опора лабаза? – Ци Юнь, ядовито осклабившись, загромыхала тарелками. – Кучи дерьма он опора. Ему на тебя наплевать, а на нас и подавно. За «темною податью» хоть бы однажды Братву не прислал. Он не ведает, чья мы семья?

Не найдя, что ответить, Чжи Юнь потоптавшись на кухоньке, вышла на внутренний двор, оглядев потемневшее небо. Ей вспомнилась юность, прошедшая в этих стенах, и на сердце вдруг стало тоскливо и муторно. Не попрощавшись с сестрой, Чжи Юнь, взяв свою сумку, направилась к выходу. Сколько она, став Шестою женой досточтимого, не навещала лабаз, каждый раз уходила отсюда не в духе. Возможно, давнишняя ненависть так въелась в души сестер, что ее не отмыть и не счистить.

Ступив за ворота, Чжи Юнь, разглядев, что из ветхих дверей старой кузни выходит У Лун, отвернулась и сделала пару шагов, беззаботно болтая своей пестрой сумкой, как вдруг со спины долетел его крик:

– Берегись!

– Разорался чего? – обернувшись, Чжи Юнь окатила У Лун’а насмешливым взглядом. – Кого мне бояться?

У Лун, привалившись к стене, кривил губы в невнятной усмешке:

– Злых духов, кого же еще? Берегись Крепыша.

– Ты и есть мерзкий дух! – огрызнулась Чжи Юнь.

Она сбавила шаг, размышляя о том, как У Лун смог пронюхать про призрак. Незримая, полная роскоши жизнь за стенами дворца досточтимого Лю столь разнилась с убогими буднями улицы Каменщиков, что среди населявших её обывателей вечно ходили досужие сплетни. Одна эта мысль наполняла тщеславием сердце Чжи Юнь, и походка её с каждым новым шажком становилась бойчей и изящней. Протекшие годы внесли измененья в ряды окаймляющих улицу лавок, и их молодые работники, пялясь вослед семенившей по грязной, едва освещенной брусчатке красотке, не знали ни кто эта дама, ни что за скандальные слухи ее окружают.

Покрытый годами копившейся пылью покой служил детям излюбленным местом для пряток. Когда-то здесь жили их бабка и дед – над громоздким, из черного дерева шкафом висели два снимка. Давно пожелтевшие, в простеньких рамках они с высоты наблюдали за внуками. Те не застали хозяев лабаза в живых, и почившие предки казались им чем-то далеким и ненастоящим, а часто и вовсе пугающим.

Прячась однажды от брата с сестрой под кроватью покойного деда, Ми Шэн, дабы втиснуться глубже, уперся ладонью в покрытую плесенью стену, как вдруг на пол с грохотом выпал кирпич. Любопытный Ми Шэн сунул руку в дыру и извлек из стены небольшую шкатулку и тонкую книжицу.

Выбравшись из-под кровати, Ми Шэн первым делом открыл деревянную крышку. В потемках сырого покоя сверкнул яркий блеск золотых украшений. Ми Шэн, позвав брата с сестрой, показал им шкатулку:

– Вы знаете, что это? Золото! В прятки не будем играть: лучше золото в лавку снесем, на конфеты сменяем.

– На сколько конфет это можно сменять? – потянулся к шкатулке Чай Шэн.

– Да на целый мешок, – Ми Шэн сунул шкатулку за пазуху. – Вам половину отдам. Только мамке ни слова. И в лавку мы скрытно пойдем, чтобы мамка с отцом не узнали.

– А это чего? – Сяо Вань зашуршала книжонкой. – Здесь что-то написано.

Глянув на книжку, Ми Шэн отобрал у сестры ворох сшитых страниц и забросил его под кровать:

– Это книга. Её ни на что не сменяешь.

Вся троица, втайне от папы и мамы, отправилась в лавку. Ми Шэн, встав на цыпочки, грохнул о стойку шкатулкой.

– Там золота много, – сказал он хозяйке. – Я знаю, что золото – те же монеты. Дадите нам много конфет, и поладим.

Хозяйка открыла шкатулку и чуть не упала. Придя понемногу в себя, она бросилась к двери, закрыла её на засов и, вернувшись к своим малолетним гостям, зашептала:

– Коль взрослым не скажете, я преогромный кулек вам отсыплю. Вы мне обещаете?

– Я никому не скажу, – отвечал ей сгорающий от нетерпенья Ми Шэн. – И они не посмеют. А скажут, их в доску прибью. Где конфеты?

Окинув детей недоверчивым взглядом, хозяйка не слишком уверенно вынесла из-за прилавка кулек леденцов и вручила Ми Шэн’у.

Несколько дней дети ели конфеты с утра и до ночи. Набивший конфетами сумку Ми Шэн угощал, если был в настроении, школьных приятелей, но еще чаще менял леденцы на рогатки, коробки из-под сигарет и стеклянные шарики. Мать и отец, день-деньской пропадая за стойкой торгового зала, не замечали престранного пира, пока Сяо Вань не разбила еще одну чашку. Ци Юнь зашлась в крике.

– Ты, мама, меня всё ругаешь, – захныкала дочь. – Почему не ругаешь Ми Шэн’а? Он золото в доме украл, на конфеты сменял...

Ци Юнь словно ударило громом. Она первым делом помчалась в лавчонку. Прохожие – в утренний час их немало толкалось на улице – слышали, как надрываясь в неистовом плаче, Ци Юнь изрыгала проклятья за дверью. Зеваки, протиснувшись внутрь, наконец, уяснили из свары «ты слово, а я тебе два» суть скандального дела. Семья из лабаза Большого Гуся снова стала посмешищем. Бам. Хозяйка лавчонки швырнула чего-то на стойку. Прикрыв от зевак своим телом шкатулку, Ци Юнь принялась проверять содержимое.

– Серьги! – Ци Юнь крепко стиснула зубы. – Попробуй сережки зажать, в гроб живьем затолкаю.

Ми Шэн, возвратившись из школы, почуял неладное, но не успел убежать. Обмотав его тощее тельце веревкой, У Лун, перекинув конец через балку, подвесил Ми Шэн’а в гостиной. Вращаясь под кровлей с болезненной миной, тот видел лицо одержимого жутким убийственным гневом отца, длинный шест в его сильных руках, боязливо скрывающихся за отцовской спиной Сяо Вань и Чай Шэн’а.

– Кто выдал? – Ми Шэн вдруг забился под крышею. – Кто рассказал?!

Сяо Вань, подскочив от испуга, помчалась к Ци Юнь и прижалась к ней телом.

– Не я, – опустил лицо долу Чай Шэн. – Я вообще ни при чем.

Мать недвижно сидела на кресле, и даже в едва освещенном углу было видно, как мелко дрожат ее бледные губы. Нетерпеливо поднявшись, Ци Юнь, оттолкнув Сяо Вань, со скривленным от злобы лицом закричала У Лун’у:

– Лупи его! До смерти бей! Мне такой сын не нужен.

Сверкнув, полированный шест с тихим свистом ударил в висящее тело. Ми Шэн поначалу сносил нестерпимую боль, беспрерывно твердя: «Я тебя придушу, Сяо Вань», но затем провалился в беспамятство. Он еще слышал глухие удары шеста, но и те, «ускользая сыпучим песком», постепенно оставили слух. Его часто лупили, но как в этот день – никогда.

Он очнулся в постели. С распухшими веками красных заплаканных глаз мать латала подметки под тусклою лампой. Ци Юнь тут же бросилась к сыну, обняв его голову.

– Что ж ты такой бестолковый? – она захлебнулась в рыданьях. – Ведь золото это – «судьбы нашей корень». А ты поменял на конфеты.

Ми Шэн тоже плакал. Он вырвался из обнимающих рук, отвернулся и через дыру в занавеске стал злобно таращить глаза на стоявшую подле кроватку. В ней спали Чай Шэн с Сяо Вань.

– Поклялась, что не выдаст, и выдала. Я её точно убью.

Ему было десять, и жажда отмщенья была так сильна – в этом он походил на отца – что отныне все помыслы, все устремленья Ми Шэн’а сошлись на сестре.

Сяо Вань, грациозно болтая косичкою, прыгала через скакалку на заднем дворе.

– Будешь прыгать, Ми Шэн? – прошло несколько дней, и она позабыла о том, что случилось.

Ми Шэн покачал головой. Стоя возле амбара, он мрачно взирал на сопливое личико:

– Прыгать сегодня не будем. Мы будем на рисовой куче играть.

Сяо Вань поскакала к хранилищу и лишь у самых ворот разглядела в глазах у Ми Шэн’а жестокие искры. Такие же как у отца.

– Драться будешь?

– Не буду, – тот снова мотнул головой. – Мы там в прятки сыграем.

Ми Шэн затащил Сяо Вань на вершину сверкающей кучи и с силой вдавил лицом в рис.

– Спрячься здесь, а Чай Шэн тебя будет искать, – говорил, задыхаясь, Ми Шэн. – Будешь тихо лежать, и никто не найдет. Мамка с папой, и те не отыщут.

Послушно зарывшись в зерно, так что сверху осталась одна голова с перевитою красною нитью косичкой, сестра прошептала:

– Пусть ищет быстрее: дышать тяжело.

– Не пойдет, – старший брат подтащил к ней наполненный рисом мешок. – Голова на виду. Так Чай Шэн тебя сможет увидеть.

Накрыв Сяо Вань, белоснежный поток поглотил во мгновение ока головку с косицей. Дрожа, осыпаясь, сверкающий холмик ходил ходуном – Сяо Вань еще билась под ним – но затем, будто бы отвердев, он застыл, и мертвецкая, странная тишь воцарилась в амбаре.

Ми Шэн хорошо понимал, что навлек на себя тьму несчастий, но в сердце давно был готов ко всему. Он закрыл дверь в амбар, подхватил свою школьную сумку и бросился прочь из лабаза. Промчавшись сквозь залу, Ми Шэн разглядел, как отец вместе с парой работников взвешивал рис для затянутых в форму солдат. Мать, усевшись за стойкой, вязала крючком шерстяную бордовую кофту. Он знал, она вяжет ему. Ему так не хотелось носить эту кофточку.

В полдень У Лун и работник пришли за товаром в амбар. После нескольких взмахов железной лопаты над кучей зерна показалась обвитая красною нитью косичка. Рис с шорохом сыпался вниз, и вдруг сверху к подножью сверкающей кучи скатилось согбенное тельце со страшным, синюшно-пурпурным лицом. Подхватив Сяо Вань, У Лун сунул ей палец под ноздри – дыхания не было. Окоченевшая ручка сжимала скакалку.

Нежданное бедствие чуть не лишило рассудка Ци Юнь. Она прежде с трудом сохраняла присутствие духа, а ныне душевные силы её в один миг «превратились в куски черепицы». Без всхлипов и стонов, сжимая в руках ледяное недвижное тельце, Ци Юнь дожидалась Ми Шэн’а у в хода лабаз. Сновавшие мимо прохожие – слухи о смерти ребенка еще не успели разлиться по улице Каменщиков – полагали, что мать просто греет свое захворавшее чадо на солнце.

Ми Шэн, убежав неизвестно куда, не вернулся в лабаз. День на третий У Лун, положив Сяо Вань в наспех сбитый из тоненьких досочек гроб, приколачивал крышку.

– Я видел Ми Шэн’а, – сказал вдруг работник. – На пристани. Он мандарины гнилые с земли подбирал. Я окликнул его, так он бросился прочь и швырнул в меня камень.

– Найди и верни! – зарыдала Ци Юнь, барабаня по хлипкому гробу. – Пусть вместе здесь спят, и Чай Шэн’а сюда положи. Я устала от них, ни один мне нужен.

– Устала, сама полезай, – У Лун выплюнул гвоздь изо рта. – Я для всех вас могу домовину сварганить.

У Лун нашел сына в порту крепко спящим в бочонке из-под керосина. На черном от грязи замасленном личике даже во сне проступали смятенье и страх.

– Ты и вправду похож на меня, – У Лун стиснул Ми Шэн’а в объятьях. – Но рисом родную сестру придушить... Как в столь малых летах до убийства додумался?

На переломе ноги настояла Ци Юнь. У Лун снова подвесил Ми Шэн’а под крышей гостиной, а та голосила:

– Прибей его! Ногу сломай!! Пусть запомнит урок.

У Лун взвесил в руках «серебром отливающий» шест:

– Это ты искалечить его заставляешь. Коль злость затаит, пусть тебе будет мстить.

Ци Юнь вздрогнула и, отвернувшись, сквозь слезы промямлила:

– Бей! Бей, пока я не вижу.

Она сжала уши руками, но всё же расслышала хруст переломанной кости и полный страдания крик. Эти звуки потом еще долго ей снились.

Ми Шэн пролежал целый месяц с постели. Когда же он начал ходить, за походкой его – он едва делал шаг и терял равновесие – с тяжестью в сердце следили все члены семьи. Колченогий. Ми Шэн соответствовал новому прозвищу.

Тетка его навестила лабаз, но помимо избитых, затасканных слов в утешенье, не знала, о чем говорить. Внемля шуму торгового зала, Чжи Юнь и Ци Юнь, восседали на креслах в гостиной. Им нечего было друг другу сказать. Чжи Юнь было вспомнила свежее личико, черные, с влажным мерцающим блеском глаза Сяо Вань, но уже через миг её мысль обратилась к одетому в черное призраку. Как-то под утро, почуяв движенье за окнами спальни, Чжи Юнь приоткрыла окно и увидела тень в глубине цветника.

– Я сама его видела. Духа... – Чжи Юнь распахнула от страха глаза. – Это точно Крепыш. Он при жизни такой был: идет с важным видом и также качает плечами.

Не слыша сестры, «опьяненная собственным горем» Ци Юнь поедала глазами её ярко красные губы.

– Они говорят, что не дух это, а человек. Что Крепыш жаждет мести. Но я им не верю. Ему досточтимый елду отхватил, как он мог не издохнуть...

– Ну хватит! – Ци Юнь перебила сестру. – Надоела до чертиков. Слушать тебя не желаю.

– А может какой-то святой воскресил Крепыша? – размышляла Чжи Юнь, нервно гладя зеленый браслет на запястье. – Они все бояться, и даже достойнейший Лю. Он когда спать ложится, шесть слуг сторожат у постели. А я не боюсь. С Крепышом-то я ладила. Он хоть кому будет мстить, но не мне.

– Тебе в первую голову! – зло закричала Ци Юнь. – Ты всей нашей семьи корень зла. Неужели я, если б не ты, до такого дошла, что и жить невозможно, и смерть не берет. Мне бы плакать, да слезы все вытекли…

Из года в год и из месяца в месяц Чжи Юнь притерпелась к обычным нападкам сестры, но Ци Юнь в этот раз умудрилась хватить через край. Для Чжи Юнь «корень зла» оказался последнею каплей. Взмахнув рукавом, она ринулась прочь:

– Да ноги моей больше не будет в вонючем лабазе! Что, «дырку для выпуска пара» нашла? Не сестра ты мне боле. Отстань от меня! «Ты вода из реки, я вода из колодца».

Чжи Юнь, раздуваясь от злости, вбежала в торговую залу.

– Куда так спешишь? – преградил путь У Лун. – Может с нами на ужин останешься?

Непринужденным движением рук он обжал ее груди.

– Скотина! – Чжи Юнь наградила его оплеухой. – И в этакий день рад мамулю уесть. Да какой из тебя человек?

Чжи Юнь снова ушла из лабаза в расстроенных чувствах, на этот раз вправду исполнив невольный зарок: в отчий дом под поросшей травой черепицей она не вернулась. В особняке досточтимого Лю Чжи Юнь долгие годы влачила незримое сонму знававших её обывателей существование: в пышных покоях дворца её молодость и красота одиноко кружились обрывками драной бумаги. На улице Каменщиков Чжи Юнь звали Шестой госпожой, но не знали насколько постыдно её настоящее, сколь ненадежно и призрачно будущее. Лишь Ци Юнь одной было известно, что всяк во дворце презирает Чжи Юнь. Даже сын Бао Ю не желал называть её мамой.

Через несколько дней оглушительный взрыв всполошил обитателей города. Средь полуночной тиши еще долго был слышен сухой резкий треск и глухие разрывы. Набросив одежду, мужчины спешили на улицу и застывали там, глядя на север. Ночной небосвод был чуть розовым в той стороне, и на нем можно было заметить большой, не спеша поднимавшийся столб синеватого дыма. В воздухе пахло каленым железом и серой. Горит особняк досточтимого Лю?

Весть о взрыве «без ног разбежалась» по улице Каменщиков.

– Кто-то склад подпалил, что с оружием под цветником, – утверждал очевидец. – Пол сада в золу, и людей очень много сгорело. А те, что остались, уехали тут же на станцию. В грузовике.

– Выжил кто? – из толпы подал голос У Лун.

– Господин волоска не лишился: залез в грузовик и давай подгонять. Бао Ю тоже выжил. Чжи Юнь... – очевидец, работник кожевни, был явно наслышан о связях дворца и лабаза, – Чжи Юнь я не видел. Наверное, взрывом убило.

– А склад кто поджог?

– Говорят, что Крепыш... – очевидец замялся. – Но он уже мертв десять лет. Может призрак его... Вроде призраки складов с оружием не поджигают.

Нахмуривши брови, кожевник задумался:

– Не понимаю я. Странное дело.

У Лун и Ци Юнь добрались до развалин дворца, когда трупы погибших уже схоронили на пустоши в общей могиле. Недавно являвший собой воплощенье богатства и власти дворец представлял собой ныне лишь скопище рухнувших стен и сгоревших до углей деревьев. Бесцельно бродя средь руин, Ци Юнь вдруг разглядела зеленую искорку меж кирпичами. Склонившись, она не смогла сдержать крик. С побледневшим лицом Ци Юнь вынула из-под камней опаленный пожаром браслет. По щекам покатились невольные слезы.

– Я знала, Чжи Юнь плохо кончит, – Ци Юнь оттирала с браслета приставшую гарь, – но настолько ужасно... За что?

У Лун пнул по железной, изогнутой жаром трубе. Может, ствол от ружья?

– Мы все плохо закончим. Чего разревелась? – шагнув вслед гремящей железке, У Лун обернулся к Ци Юнь. – Все мы сдохем когда-нибудь. Ей повезло, что так рано ушла.

Ци Юнь было надела зеленый браслет, но сочтя, что носить его – только накликать несчастье, сняла и вложила в карман.

– Знаешь, кто это сделал? – откуда-то издалека вдруг послышался голос У Лун’а.

– Крепыш. Говорят, он живой.

– Ну, а если скажу, это я. Ты поверишь?

Ци Юнь изумленно взглянула на мужа. Играясь с железкой, У Лун, поджав ноги, сидел на одной на весь внутренний двор пощажённой пожаром скамейке. Престранною миной своей он слегка походил на привравшее лишку дитя, но куда больше на непритворного татя.

– Я верю, – Ци Юнь, наконец, прервала затяжное молчанье. – Ты в мире во всем самый злобный мужик.

Убираясь в родительском пыльном покое, Ци Юнь извлекла из-под ложа отца родословную книгу. Страницы её пострадали от сырости – пятна подтеков и крапины плесени были повсюду. Листая книжонку – значки имен предков мелькали пред взором, подобно бегущим от света букашкам – Ци Юнь, наконец, натолкнулась на имя отца. Оно было в книге последним. Похоже, при жизни отец не желал продолжать родословец. Ци Юнь созерцала пустые страницы, и «сердце ее, как вода, наполняла печаль». Увлеченная мыслями о пополненьи фамильного древа, Ци Юнь разложила на солнце сырые листы.

В лабаз приглашен был учитель, явившейся вскоре с чернильницей, кисточкой и дорогой сюаньчэнской бумагой. Ци Юнь, накормив его супом из лотоса и красных ягод жужубы, глазела, как тот растирает в старинной чернильнице тушь.

– Пятьдесят три колена, – учитель, зевнув, пробежал родословец глазами. – А следом в роду есть мужчины?

Ци Юнь призадумалась:

– Вслед за отцом напиши «Фэн У Лун».

Разглядев на бумаге три новых значка, Ци Юнь буркнула, злясь на себя:

– Пусть красуется, тварь, раз меня невозможно вписать. Хоть какой-никакой, а мужик.

Пятьдесят пятым коленом записаны были Ми Шэн и Чай Шэн. Учитель, едва начертав «Фэн Ми Шэн», неосознанно сделал приписку: «Хромой, искалечен своим же отцом». Хорошо, что У Лун не умеет читать. Впрочем, гнева У Лун’а учитель не слишком боялся. Он было сказал о приписке Ци Юнь, но осекся, услышав за окнами быструю поступь. У Лун, прижимая к себе две пустые корзины, исчез за вратами хранилища.

– В зале товара полно, – Ци Юнь вышла во двор и направилась вслед за У Лун’ом. – Куда еще тащишь?

– Сменился главарь у Портовой Братвы, – не взглянув на Ци Юнь, тот плетеным совком насыпал рис в корзину. – Сказал, что возьмут. Нужно только дань[30] риса внести.

– Рис не тронь! Сам хоть в горы подайся, в разбойники – мне наплевать. Но мой рис не замай!

Не ответив, У Лун поспешил со двора, унося на шесте две корзины, наполненных рисом.

– Не дам, разоритель! – Ци Юнь, изрыгая проклятия, бросилась следом, вцепившись в одну. – Тебе мало семью объедать, так на сторону тащишь? Не дам!

– Ты меня не удержишь, – У Лун, сняв корзины с шеста, устремил на Ци Юнь исторгавшие злобные искры глазницы. – Я что задумал, то сделаю. Не удержать.

Размахнувшись, он с силой ударил шестом по обнявшим корзину рукам. Под истошные вопли Ци Юнь, У Лун, чуть приседая под тяжкою ношею, вынес зерно из лабаза.

Учитель, следивший за стычкою возле окна, вновь уселся за стол и, раскрыв родословец, поставил большой вопросительный знак под строкой «Фэн У Лун», приписав чуть правее: «Подельник Портовой Братвы».

Глава IX

Войдя в зрелый возраст, У Лун наконец-то стал местною шишкой, и старый лабаз на замызганной улице Каменщиков перестал для него быть родным очагом. Воплотив на чужой стороне грезы нищих юнцов из селения Кленов и Ив, У Лун вместе с подручными ночи и дни проводил в кабаках и притонах. Вина он не пил, отдавая свое предпочтенье зеленому, до чрезвычайности горькому чаю. Зато любил шлюх. При У Лун’е всегда был наполненный рисом мешочек, чтоб в нужный момент с силою втиснуть горсть зерен в продажное лоно. О мерзкой страстишке прознали со временем все наводнявшие южный квартал потаскухи. И пусть они тайно судачили о обездоленной юности, о «заставлявших встать волосы дыбом» деяньях У Лун’а – происхождение невыносимой для женского тела привычки для них оставалось загадкой.

В борделях У Лун под визг флейт и дрожание струн иногда вспоминал, как его вывел в люди дань[30] риса.

– Для мести есть столько путей, – он отхлебывал чай, и в словах его слышались мрачные нотки. – Порою не нужно ножа и ружья. Порой нет нужды убивать человека. Прикинься лишь духом, и месть свершена.

У Лун обводил потаскух исторгающим искры единственным глазом.

– Вы слышали про досточтимого Лю? Как его ночной призрак изгнал? – вопрошал он, задрав подбородок молоденькой шлюхи резной рукояткою маузера. – Знаешь, кто это был? Это я. Я, У Лун.

Раз промозглым и ветреным утром У Лун вместе с парой портовых громил миновал заведенье зубного врача и внезапно застыл, привлеченный покрытым эмалью лотком за витриной. В лотке возлежали стальные щипцы и сверкавшие золотом зубы. У Лун’у пришла на ум странная мысль.

– Надо зубы сменить, – заявил он подручным, откинув завесу у входа.

– Достойнейший Лун! – врач расплылся в улыбке. – Что, зубы болят?

– Не болят, – У Лун, плюхнувшись в кресло, крутнулся один раз, другой и ткнул пальцем в витрину. – Я зубы хочу поменять. Мои вынь, эти вставь.

– Но они… все здоровые, – глянув в распахнутый рот, врач пришел в изумленье. – Зачем же достойнейший Лун хочет вырвать «здоровых зубов полный рот»?

– Потому что хочу золотые, – У Лун, утомленный его болтовней, завертелся на кресле. – Меняй, и быстрее. Боишься, что денег не хватит? Тогда за работу!

– Как... все зубы рвать? – врач кружил возле кресла, пытаясь понять по лицу, что доподлинно хочет его пациент.

Тон ответа был решительным:

– Все вырывай!

– Но на золото прямо сейчас заменить невозможно. Как старые вырву, полмесяца ждать. Это самое малое.

– Долго, – У Лун призадумался и с нетерпением хлопнул в ладоши. – Пять дней тебе дам. Начинай!

– Нестерпимая боль, – озадаченный врач разбирал инструменты.

– Могу обезболить, но вряд ли поможет. Смотрите, – он взял со стола молоточек. – Вот этим я выбью все зубы. Один за другим. Я боюсь, досточтимый не выдержит.

– Ты, мать твою, плохо знаешь У Лун’а, – сомкнув правый глаз, тот с насмешливо стиснутым ртом растянулся на кресле. – За всю свою жизнь я какой только боли не ведал. Ни звука не выдавлю. Если хоть пикну, получишь вдвойне. Без обмана. У Лун держит слово.

Пара подручных – дантист провозился с зубами изрядное время – скучали за дверью. Внутри не смолкали глухие удары и звон инструментов – врач выбивал каждый зуб молотком и стальною стамеской – но ни единого стона они не услышали.

Рот наполняла кровавая жижа. Душа и всё тело парили над морем страданий. Оно покрывало селение Кленов и Ив: уносило волной жалкий колос созревшего риса, толпился у кромки воды жалкий люд – потерявшие весь урожай безнадежно стенавшие односельчане. Он видел себя – босоногого, с трепаным свертком на тощей спине обреченно месившего грязь беспросветной дороги бездомных. Снова и снова я вижу лишь мертвую плоть незнакомцев: труп мужика, околевшего возле железной дороги; синюшное тельце ребенка, лежащее в куче зерна. Почему я не вижу своих домочадцев, родных и детей? Я не знаю.

Мутная капля нечаянно выкатилась из-под сомкнутых век. У Лун попытался ее оттереть, но запястья его были стянуты.

– Больно? Я говорил, будет больно, – прервал свое дело встревоженный врач.

У Лун только мотнул головой и, сглотнув полный рот вязкой жижи, насилу исторг из сведенного горла невнятное:

– Жалко.

Уже через несколько дней У Лун, стоя у зеркала, нежно поглаживал новые зубы. Его желтоватое, цвета топленого воска лицо на глазах наливалось здоровым румянцем.

– Теперь я доволен, – сказал он зубному врачу. – Когда-то среди деревенских полей я мечтал о таких вот зубах.

На улице снова накрапывал дождь. Двое крепких подручных раскрыли клеенчатый зонт, приподняв его над головою У Лун’а.

– Смекнёте, зачем я здоровые зубы сменил? – врач велел ему не открывать больше рта, но У Лун’у хотелось болтать. – Никогда не любил «слепить людям глаза». Так скажите, зачем же я деньги на зубы истратил?

Державшие зонтик громилы растерянно переглянулись – для них побужденья У Лун’а всегда оставались загадкой – и предпочли промолчать.

– Очень просто: я прежде был бедным, меня человеком никто не считал. Но теперь, лишь открою свой рот с золотыми зубами, и всем будет ясно: У Лун – человек!

Их нагнал зубной врач, протянувший У Лун’у бумажный кулек:

– Я обязан отдать. Настоящие зубы. В них семя и кровь Ваших предков.

У Лун, раскрыв сверток, увидел в нем пригоршню белых, в кровавых подтеках зубов. И это мои настоящие зубы? Что в них настоящего? Взяв один зуб, У Лун долго смотрел на него и вдруг выбросил в сторону. Прочь! Эти зубы жевали мякину и отруби, лютой зимою стучали от холода.

– Все убирайтесь к чертям! – У Лун, вскрикнув как малый ребенок, швырнул сверток в мусорный бак.

В этот день на раскисшей от сырости улице было немного прохожих. Никто не заметил блестящие, странного вида вещицы, рассыпанные на размокшей земле. Это зубы У Лун’а белели меж мусорным баком и сточной канавой.

То моросящий, то вновь проливной, дождь стихал и опять лил стеною. Сквозь влажную дымку, сквозь «сети дождя» пробивались, кропя теплой россыпью солнечных зайчиков камни брусчатки, лучи никогда не тонувшего в тучах светила. Отмытая вешним дождем мостовая мерцала холодным агатовым блеском.

Ми Шэн’у был в тягость дождливый сезон. «Буйно росший» под стенами мох, будто бы поднимался по левой, увечной ноге, покрывая угрюмое сердце. Хромая, Ми Шэн вошел с улицы в залу, поплелся на внутренний двор...

– Вот зараза! – в гостиной играли в мацзян[9], и Ци Юнь как всегда «обвиняла людей и роптала на Небо».

– Да что же за кости мне под руку лезут? – сегодня Ци Юнь проклинала свою неудачу. – За что ни возьмусь, лишь расстройство. От Неба такая судьба. Ну вас к черту с дурацким мацзяном.

– Ми Шэн, денег дай! – закричала ему из гостиной супруга.

В мацзян Сюэ Цяо играть не умела и делала ставки на пару с Ци Юнь:

– Я совсем проигралась.

Она, как успел убедиться Ми Шэн за два года их брака, была говорлива, ловка и умна. К этим качествам юной жены он питал отвращенье: их брак был взаимным просчетом. Два года назад Сюэ Цяо явилась в лабаз с преогромной корзиною белых магнолий. Печальные глазки на розовом кругленьком личике тронули сердце Ми Шэн’а. Тогда он увидел в ней только застенчивую продавщицу цветов.

– Ты напомнила мне Сяо Вань, – Ми Шэн, выбрав магнолии, бросил цветы на прилавок. – Ей было пять лет, её брат придушил.

Отдавая монетку, он взял Сюэ Цяо за руку. Она не смогла постичь смысл его слов, но по теплому блеску в глазах догадалась о редкой возможности стать молодою невесткой в богатой, торгующей рисом семье.

– Проигралась, завязывай. Тошно от вашей игры, – Ми Шэн, встав под карнизом, смотрел, как в затянутом дымкою небе сплетаются лучики солнца и струйки дождя. На душе было муторно.

– Что это хмурый такой? – Сюэ Цяо стремительно вышла во двор. – Проиграла немножко, уже недоволен? Я с мамой на пару, чтоб маму порадовать...

– Очень нужна ты с дочерней любовью. Обрадуй её. Ей всегда все должны, и никто никогда не расплатится, – он безучастно взглянул на жену. – А меня не желаешь порадовать? В мерзкий дождливый денёк чай могла бы в постели со мной поваляться.

Та делано прыснула и, ущипнувши Ми Шэн’а за ухо, вернулась к столу. Там ее с нетерпением ждали.

– Ты деньги нашла? – по столу колотила костяшкой Най Фан, молодая супруга Чай Шэн’а.

– Нет денег у мужа. Я может... со стойки возьму? – Сюэ Цяо уперлась в Ци Юнь испытующим взглядом.

– Со стойки нельзя, – та состроила кислую мину. – Давно всем твержу, что обычай в лабазе... Тебе ли не знать?

Сюэ Цяо сердито уселась за стол:

– Тогда в долг играть буду.

Опять загремели костяшки.

– Мужик твой от Неба прижимист. Медяк между пальцев не выскребешь, – не унималась Ци Юнь. – Два сынка, хоть один бы толковый. Ми Шэн, крохобор, ради дела гроша не истратит. Чай Шэн, лоботряс, на забавы готов всё спустить. Вот оставь им лабаз, через день пойдет прахом.

Ми Шэн, чертыхнувшись, смахнул с подоконника старый горшок. Игроки тут же смолкли, и возле окна кроме стука костяшек о стол ничего больше не было слышно. Ми Шэн, свесив голову, поковылял в свою спальню. Обидные, злые слова отдавались в ушах. Он «взрослел и мужал» под томительный стон материнских упреков. И дело не в том, что в свои десять лет он убил Сяо Вань. Ми Шэн верил, что дело в семье. В ее темной душе. Это дом «достигающей неба вражды».

За столом машинально гремели костяшками. Дух неприязни сгущался в гостиной.

– А смысл играть в долг? – наконец отпихнула костяшки Най Фан. – Денег нет, не играй.

– А здесь главное деньги? – слегка покраснев, Сюэ Цяо окинула взглядом собравшихся. – Мы же семья. Что за счеты?

– Вы слышали, а? – фыркнув носом, вскочила со стула Най Фан. – Даже «братьям долг ведом». Люблю прямоту. Я терпеть не могу мутноватых уловок.

С позеленевшим лицом Сюэ Цяо полезла в карман, извлекла кошелек и швырнула купюрой в Най Фан.

– Ради мелочи столько окольных словес? Я играла, чтоб вас позабавить, – взглянув на Ци Юнь, Сюэ Цяо направилась прочь из гостиной. – И денег лишилась, и в душу нагадили. Тошно!

Вбежав в свой покой, Сюэ Цяо шарахнула дверью. Дыханье тяжелое, рот перекошен: вот-вот заревет.

– Кто тебя разозлил, на том злость и срывай. Дверью неча долбать, – развалившись на ложе, Ми Шэн дул в губную гармошку.

– Нахалка! Таких поискать, – Сюэ Цяо, усевшись с ним рядом, нарочно кричала в окно, чтобы всем на дворе было слышно. – Папаша, торговец гробами, на мертвых деньгу сколотил, так ей можно людей оскорблять?!

– Разругались? – Ми Шэн, выбивая слюну, колотил по ладони гармоникой. – Вот и прекрасно. Теперь, наконец, все довольны.

Ми Шэн что есть мочи стать дуть в свой орган, извлекая из старой гармоники звуки настолько противные слуху, что их не мог вынести даже он сам.

– Прекрати! От тебя уже уши болят.

Сюэ Цяо едва не исторгла гармошку из сжатого рта, но Ми Шэн, ускользнув от её цепких  рук, стал наигрывать прямо в окно.

– Очумел? Ты не знаешь, я шума боюсь? – подбежала к окну чуть живая от злости Ци Юнь. – Задудеть меня до смерти вздумал?

– По правде, я сам не люблю эту дудку, – Ми Шэн, наконец, отложил свой орган. – Но в лабазе так тошно. Хотя бы один живой звук.

У Лун навещал раз в неделю лабаз, чтоб придирчивым взглядом окинуть торговую залу, вздремнуть на сверкающей куче в амбаре и съесть с домочадцами ужин. Его аппетит убывал вместе с силою рук, но до риса У Лун оставался по-прежнему жаден. Насытившись, он, ковыряясь в зубах, по привычке заглядывал в миски родных.

– Что отец твой в тарелку мне пялится? – тихо спросила Чай Шэн’а Най Фан через день после свадьбы.

Чай Шэн не успел ей ответить.

– Всю миску подчисть, – зашипел на невестку зеленый от злости У Лун. – Чтоб до зернышка...

Та, растерявшись, не знала смеяться ей или рыдать. Най Фан выросла в доме богатого гробовщика и была избалована легкой, ничем не стесняемой жизнью. Едва объявившись в лабазе, Най Фан от всего воротила свой нос, презирая всех новых родных, в том числе и супруга.

Чай Шэн после свадьбы не думал менять своих праздных привычек. Схватив наудачу попавшийся под руку домик сверчка, он ни свет ни заря уже мчался в проулок Сверчковых Сражений уверенный, что в этот раз, он и вправду сжимает под мышкою самого лютого в мире бойца. По ночам обитатели глиняных домиков – красных и желтых, различных размеров и форм – громоздившихся под брачным ложем Чай Шэн’а с Най Фан, оглашали покой хаотичными трелями. Первое время Най Фан находила их пенье забавным. Но вскоре ночные концерты терпеть уже не было сил. Встав средь ночи, Най Фан принялась открывать за жилищем жилище, и вскоре прыгучие твари скакали по всей комнатушке. Най Фан, распаляясь, схватилась за тапку. Когда благоверный проснулся от мерных ударов, весь пол был усеян останками мертвых сверчков. Чай Шэн чуть не свалился с кровати.

– Прибить тебя мало! – вопил ошалевший супруг, со всей мочи дубася Най Фан кулаками.

Най Фан, «опасаясь потери опухшего, в синих разводах лица», не решилась явиться в родительский дом.

– Твой сынок человек или, может, скотина? – она попеняла Ци Юнь на свои синяки. – Из-за пары сверчков так меня разукрасить.

– Промой свою пасть! – раздраженная дерзкою речью Ци Юнь не взглянула на раны невестки. – Знать, было за что. Я ему не судья. Твой мужик, с ним сама разбирайся.

Най Фан, «попав носом в золу», чертыхаясь, отправилась в спальню:

– Его защищаете? Будете молча смотреть, как меня будут бить? Мы посмотрим, кого кто добьет в вашем драном лабазе.

С тех пор что ни день Най Фан лаялась с мужем, и прямо на ложе ночною порой иногда разгорались побоища. Тихо ругаясь, внимала их воплям заткнувшая уши Ци Юнь. Не желая встревать, пропускали их выкрики мимо ушей Сюэ Цяо с Ми Шэн’ом. Когда же в лабаз, наконец,  заявился У Лун, Най Фан, преградив свёкру путь, предъявила ему, как неделю назад предъявляла Ци Юнь, свое страшное, в кровоподтеках лицо. Глянув мельком на ссадины и синяки, тот брезгливо поморщился.

– Целыми днями вне дома кручусь, чтобы вас приодеть, чтобы вас накормить. А ты пуком вонючим меня донимаешь? – У Лун отпихнул её прочь. – Нет мне дела до ваших пиписькиных дрязг.

Среди ночи лабаз огласили истошные крики Най Фан, поминавшей одну за другою все язвы семейства. С засовом в руках за ней бегал по комнате голый Чай Шэн. Най Фан спряталась от разъяренном мужа под ложем и там продолжала орать:

– Твоя тетка – дешевая шлюха. Отец одноглазый «людей косит как коноплю». Хромой братец сестру придушил. Все уроды!

Тут скрипнула дверь.

– Ну-ка вытащи бабу свою, – на пороге стоял потемневший от злости У Лун.

Чай Шэн выволок из-под кровати Най Фан. Та, увидев У Лун’а, сжимавшего наполовину завернутый в тряпку предмет, онемела от ужаса. Прямо в лицо ей смотрел полированный ствол настоящего маузера.

– Ты права. Для меня человека убить, что травинку скосить. Пусть и с глазом одним, но я стреляю метко.

У Лун перевел ствол на тусклую лампу. Раздался хлопок. Повалил едкий дым. Разлетелись осколки стекла.

– Снова будешь охальничать, срам твой собакам скормлю, – задрав ногу в сверкавшей во тьме белоснежного шелка штанине, У Лун дал Чай Шэн’у пинка. – Отдери свою бабу. Чем жестче пропрёшь, тем покладистей будет. Все бабы дешевки.

Най Фан, чуть живая от страха, беззвучно осела на пол.

– Испугалась? – Чай Шэн подхватил жену под руки и перенес на кровать. – Меня можешь ругать-поносить, но не трогай отца. Всем известно, он «злобен душою, рукою тяжел». Разозлишь его, ладно бы ты, даже я могу пулю отведать.

Най Фан, словно рыба на суше, хватала ртом воздух:

– Скоты! Что один, что другой.

Отвернувшись к стене, она сжала свой палец зубами. Под ухом храпел погрузившийся в дрему Чай Шэн. За окном раздавался то близко, то вновь далеко перестук колотушки. Родители, выдав её в этот чертов лабаз – размышляла Най Фан – допустили просчет недостойный прощения: вся ее жизнь с этих пор превратилась в один беспросветный кошмар.

Вверх по реке поднимались груженные солью, промышленным маслом и хлопком суда. Меж шпангоутов, в темных углах зачастую таилось оружие, порох и опиум – груз для Портовой Братвы. Вместе с грузом суда доставляли известия. Как-то У Лун, надзиравший в порту за разгрузкой товара, услышал:

– В Шанхае на скачках убит Лю Пи Цзи. Семь раз в спину ножом. В луже крови издох. Фотографии тела на первых страницах газет. Шум и гам по всей Набережной[31].

– Посмотрите, почтеннейший Лун, – ему дали газету. – Вам больше не нужно его опасаться.

Бесстрастно взглянув на нечеткий засвеченный снимок, У Лун бросил в реку листки:

– Я газеты терпеть не могу: от них краской воняет.

У Лун еще долго стоял у реки, вспоминая, как годы назад он впервые ступил на полночную пристань. Ватагу портовых громил, что тогда измывались над ним, разметало по свету. Но он не забыл этих лиц. Не забыл, как под звуки их пьяной отрыжки терпел униженья, как ради кусочка соленой свинины назвал всех и каждого папой; и сердце его наполнялось неистовым, буйным страданием. Вытянув в стороны руки, он снова и снова взбегал и спускался по трапу, покуда душевная боль не прошла. У Лун спрыгнул на пристань и вдруг разглядел правым глазом юнца, крепко спавшего подле тюков с привезенным товаром. У Лун подошел и подергал его за бородку, сжав редкие волосы меж двух монет. Юный грузчик очнулся от сна.

– Назовешь меня папой, – У Лун был сама доброта, – и монеты твои. Назовешь, сможешь несколько дней не работать.

Юнец, удивленно взглянув на У Лун’а, немного помялся и робко сказал ему: «Папа».

У Лун с искаженным невнятной гримасой лицом, бросил деньги на землю:

– Ты вправду назвал, – и внезапно, подавшись вперед, наступил на протянутую за монетами руку. – Держи, бесхребетная тварь!

Подхватив с земли шест, У Лун стал колотить им темени грузчика:

– Я ненавижу вас, грязных дешевок. Вы ради гроша, ради мяса куска, даже черта отцом назовете.

Братва на причале безмолвно следила за дикою сценой. За годы они уже свыклись с внезапными вспышками гнева, считая их за проявления странного нрава У Лун’а, но их излияния на подвернувшихся под руку самых случайных людей продолжали вселять в души страх. У Лун выронил шест. Между пальцев руки, прикрывающей темя юнца, пробивались кровавые струйки. У Лун заглянул своей жертве в лицо.

– Я читаю в глазах твоих ненависть. Это похвально. Когда-то я был еще большей дешевкой. И, знаешь, как я стал другим? Через ненависть. Вот что ты должен копить, чтобы стать человеком. Ты можешь забыть свою мать и отца, но не смей забывать свою ненависть.

Со стороны старой фабрики вдруг долетели тревожные трели свистков. Когда стражи порядка примчались на пристань, У Лун, его люди, запретные грузы уже растворились в ночной темноте. Лишь едва различимый душок злодеяний витал над безлюдным причалом. Обычное дело. Несметные споры преступности, произрастая в грязи городских переулков, давали в порту урожай каждодневных разбоев, насилий, убийств. Этой ночью опять на земле была свежая кровь. Возле груды тюков одинокий юнец, обтирая обрывком бумаги залитое красною жижей лицо, одурело глазел на прибывший наряд и в ответ на любые вопросы твердил лишь невнятное: «Я ненавижу».

Глава X

У входа в лабаз письмоносец выкрикивал имя Ци Юнь. Получив первый раз в своей жизни письмо, та вручила его – долгий срок не касаясь ни книг, ни газет, Ци Юнь тщетно пыталась хоть что-то понять – для прочтения старшему сыну.

– Моя дорогая... на днях... Бао Ю, – тот небрежно скользнул по листочку глазами. – Племянник приедет тебя навестить.

Обомлев на мгновенье, Ци Юнь издала тяжкий вздох и взялась пересчитывать что-то на пальцах.

– Бедняжка. Лет двадцать уже, как мертва его мать, а он помнит о тетке, – Ци Юнь подняла на Ми Шэн’а набухшие влагой глаза. – Помнишь чай двоюродного брата? Что статью своей, что умом в сотню раз вас обоих был лучше. А сколько надежд подавал...

– Да уж как мне не помнить, – язвительно глянув на мать, Ми Шэн смял белоснежный листок и вложил ей в ладонь. – Братец этот на мне как на лошади ездил. И веткой по заду хлестал.

Дня через три утонченного вида, одетый в заморский костюм молодой человек появился на улице Каменщиков. Привлекая внимание домохозяек изящной, ничем не стесненной походкой, он неторопливо вошел в дверь лабаза Большего Гуся.

– Сын Чжи Юнь, – сорвалось с языка у глазевшей вослед незнакомцу владелицы мелочной лавки. – Никак сын Чжи Юнь воротился.

Когда возвратились «попавшие в небо» Ми Шэн и Чай Шэн – их послали встречать Бао Ю на железнодорожный вокзал – на дворе уже били домашнюю птицу.

– А он уже здесь, – торжествующее бросила им обдиравшая перья и пух Сюэ Цяо. – Какие неловкие. Только отправь вас встречать человека...

– И где человек? – сдвинул брови Ми Шэн.

– Вместе с мамой в гостиной. Ступайте быстрее!

– Быстрее? – Ми Шэн, с отвращеньем взглянув на жену, похромал в свой покой. – Буду я перед ним унижаться.

Чай Шэн, войдя в двери гостиной, увидел изящно одетого гостя и мать, восседавших бок о бок в старинных, из красного дерева креслах. Во время дежурных приветствий холодный блеск глаз и раскованный вид Бао Ю, дав понять о его превосходстве, немного смутили Чай Шэн’а. Пристроившись рядом, он взялся расспрашивать гостя о ставках в Шанхае:

– Брат любит бои? Я бы смог подобрать ему самого лютого в мире сверчка.

– Прежде в игры играл, – усмехнувшись, ответил ему Бао Ю на приятном для слуха пекинском наречьи. – Теперь только дело: недвижимость или поставки угля.

– Ни на что не годны твои братья, – взроптала на чад мигом павшая духом Ци Юнь. – Младший занят бирюльками дни напролет. Старший вовсе ничем, только знает брюзжать. Рано ль поздно в руках их погибнет лабаз.

– Оттого что отец их по-прежнему всем заправляет, – сверкнули рассудочным блеском глаза Бао Ю. – Ничего братья сделать не смогут, пусть даже того захотят.

Гость извлек из кармана коробку с сигарами и положил одну в рот:

– Я до смерти отца был таким. Ныне всё по-другому. Тьма дел настоящих да старые счеты: не знаю порою, как всё в голове уместить.

С теплым чувством Ци Юнь наблюдала за гостем. Лицо Бао Ю утопало в табачном дыму: очертанья его, безмятежные, мягкие, как лунный свет, чуть мерцали сквозь голубоватую дымку. Не скажешь по облику, что в нем есть семя лабаза. Припомнив, как в жуткую полночь его непутевая мать «обрела погребение в огненном море», Ци Юнь не смогла сдержать слез:

– Воздаяние гибель отца твоего. Смерть же матери просто несчастье. Она так страдала в стенах дома Лю, а сгорела, костей не нашли.

Ци Юнь хлюпнула носом:

– Всего прегрешений, что тело свое мужикам отдавала. А те взяли жизнь.

Бао Ю лишь пожал удивленно плечами:

– Лица ее даже не помню. Вы знаете, нянька вскормила меня. Да и с матерью видеться не разрешали. Не помню.

– Чему удивляться? Всяк может забыть свои корни.

Ци Юнь встала с кресла и вскоре вернулась из внутренней комнаты с маленьким свертком.

– Нашла на пожарище в день ее смерти, – Ци Юнь, развернув красный шелк, поднесла Бао Ю изумрудный браслет. – Это всё что осталось от мамы твоей. Я тебе отдаю. Ты невесте подаришь.

Взяв с шелка браслет, Бао Ю осмотрел на свету украшенье и тут же вернул его тетке:

– Неважная вещь. Просто камень зеленый. К тому же без пары цена ему грош.

– Грош, не грош: он от мамы остался, – взглянув исподлобья на гостя, Ци Юнь прикоснулась к покрытому въевшейся сажей браслету.

И сердце её вдруг наполнила боль. По щекам покатились невольные слезы.

– Бедняжка. Бедняжка Чжи Юнь, – вспомнив, кстати, свою бестолковую жизнь, Ци Юнь в голос заплакала.

– Ну если так, я, пожалуй, возьму, – Бао Ю, усмехнувшись, отправил в карман безделушку. – Теряюсь, когда при мне плачут. Не надо.

– Я плачу не только по маме твоей. По себе. Отчего так судьба к нам жестока? В каком прегрешеньи повинен род Фэн?

Бао Ю и Чай Шэн вместе вышли на внутренний двор.

– Не сердись, – сказал гостю Чай Шэн. – Нрав такой у нее: то смеется, то злится. В любое мгновение может заплакать.

– Я знаю, – ответил ему Бао Ю. – Я всё знаю про ваше семейство.

На кухне готовили снедь Сюэ Цяо с Най Фан. Из окна южной спальни неслись неприятные звуки.

– Ми Шэн на гармошке играет?

Чай Шэн покивал головой:

– Странный он. Заниматься ничем не желает. Лишь днями дудит в свою дудку.

Поддев птичьи перья ногой, Бао Ю понимающе вытянул рот в чуть заметной усмешке:

– Я знаю. Он рисом сестру придушил.

К ужину стол был уставлен вином и закуской. Но прежде Ци Юнь воскурила в честь духов почивших родных благовонные свечи. На круглой подстилке один за другим преклонили колена все члены семьи.

– Бао Ю! – Ци Юнь благочестиво обрызгала стену вином. – Поклонись духам деда и матери. Да отведут от тебя все напасти.

– На самом-то деле, – смутился племянник, – я здесь посторонний. Обычно я чествую предков отца, но коль скоро так тетя желает...

Достав из кармана платок, Бао Ю разложил его на тростниковой подстилке и, встав на одно лишь колено, отвесил поклон алтарю. Посчитав его позу смешной, Сюэ Цяо хихикнула.

– Дура, – Ци Юнь наградила её строгим взглядом. – Над чем потешаешься?

В это мгновенье в дверях показался У Лун. Не успел он войти, как в гостиной повисло такое безмолвие, что стало слышно, как тлеют в подсвечнике красные свечи. Измерив глазами вскочившего на ноги гостя, У Лун оглушительно высморкал нос:

– Объявился... Я знал, что когда-нибудь явишься. Я же терпеть не могу эту дрянь...

У Лун сгреб со стола поминальную утварь, подсвечник, надписанные именами покойных дощечки и, сбросив на пол, заявил обалдевшей Ци Юнь:

– От живых тебе помощи нет, так какой толк от мертвых?

Усевшись за стол, он обвел все семейство единственным глазом:

– Ну, вы, кто ни есть, налегай на еду. Это вещь настоящая.

Мигом прикончив две миски вареного риса, У Лун, обгрызая свиное ребро, показал Бао Ю дно блестящего блюдца:

– Моё отношение к пище. Ты понял, как я сколотил состояние?

Гость лишь скользнул по тарелке насмешливым взглядом:

– Наслышан. Но как бы то ни было, только способный сумеет чего-то достичь. Уважаю способных.

У Лун понимающе крякнул, поставил тарелку на стол и обтер жирный рот рукавами:

– Я в юности недоедал и всегда говорил себе: стану богатым, за раз съем свинью, пол коровы и риса две дюжины мисок. Теперь я богат. А на что я способен? Две миски вареного риса? Свиное ребро? Это сильно меня огорчает.

Гость выронил палочки и, позабыв о приличиях, долго смеялся, схватившись рукой за живот. Наконец, Бао Ю разглядел, что на лицах других едоков нет и тени улыбки. У Лун был особенно мрачен. Один его глаз застилала белесая мгла, во втором разгорались зловещие искорки. Переведя разговор на иную стезю, Бао Ю, оживленно болтая ногой под столом, вдруг наткнулся на чье-то бедро. Он отвел свою ногу. Опять чья-то ляжка. Отбил приставучую ногу коленом. Один раз, другой. Но она лишь тесней прижималась к нему. Бао Ю краем глаза заметил полоску румянца на бледном лице Сюэ Цяо. Она отводила глаза, но в них явно читалось желанье «еще не раскрывшего венчик цветка».

Остановив на дворе Бао Ю, У Лун, смерив его от макушки до пят неприязненным взглядом, уперся глазами в ширинку заморского кроя штанов.

– Ты не вырос в почтенного Лю, – процедил наконец-то У Лун, ковыряясь в зубах зубочисткой. – Крепыш ты обличьем. Чем старше, тем больше похож на него.

– На кого? Никогда это имя не слышал.

– Не слышал про шутку почтенного Лю? Как елду Крепыша мне в подарок на свадьбу прислал? – У Лун взялся рассматривать выуженный меж зубов лоскуток желтоватого мяса. – Большой был шутник. С Крепышом и того веселей обошелся. Скормил тело рыбам, елду же собаки сожрали.

– Так этот Крепыш уже мертв? – равнодушно спросил Бао Ю. – К мертвым я безразличен. Меня, как и дядю, всегда занимали живые.

Проснувшись ни свет ни заря от несносной гнилой духоты – запах тленья в дождливый сезон источают тяжелые перегородки, рассованное по комодам тряпьё… – Сюэ Цяо, примерив одно за другим свои летние платья, оделась в пурпурное, без рукавов, в крупный белый цветочек ципао[4]. Собрав свои волосы в пук на затылке, она поместила в него орхидею, но, глянувши в зеркальце, пук распустила и, сев на кровать, принялась с резким свистом расчесывать длинные локоны.

– Хватит чесаться! – кривая нога показалась из-под одеяла. – Не знаешь, что зубы мои от противного писка болят?

Перекатив, как полено, иссохшую плоть, Ми Шэн перевернулся на спину:

– С утра и до ночи свои лохмы чешешь. Меня разбудила...

– С утра и до ночи ко мне придираешься. Пукну нечаянно, сразу орать.

Сюэ Цяо с трагической миною засеменила к окну, продолжая елозить расческой по прядям. Она собиралась стянуть свои волосы шелковой ленточкой, как институтка. Ей страсть как хотелось избавиться от надоевшей прически.

– А то не понятно мне, ради кого красотищу наводишь, – взяв в толк побужденья жены, разъяренный Ми Шэн подскочил на кровати. – Дешевка! А ну лохмы в пук. И не смей распускать. Чтобы было, как раньше... Ты слышишь меня?

В волосах Сюэ Цяо застряла расческа. Округлые плечи её с золотистою бархатной кожей вдруг стали дрожать.

– Что, нельзя? Ничего мне нельзя, – Сюэ Цяо уперлась глазами в зажавшую гребень ладонь. – На прическу и ту дозволенья просить. Я тебе деревянная кукла?

– Не слышишь...

Ми Шэн слез с кровати, схватил за плечо Сюэ Цяо и бросил в окно грубо вырванный гребень.

– Вот так: в самый раз для дешевки, – взлохматив ей пряди, он грубо свалял их в уродливый ком на затылке. –  Не смей свои лохмы чесать. Будешь так соблазнять недоноска.

У входа на кухню с невзрачной копною всклокоченных черных волос Сюэ Цяо трепала пучки сельдерея. Как небо в дождливый сезон, было застлано сердце её грозовыми тяжелыми тучами. Чтоб ты загнулся, урод колченогий!

– Зачем же расческу в окошко бросать?

Лишь теперь Сюэ Цяо заметила, что перед ней, может статься изрядное время, недвижно стоит Бао Ю. Протянув Сюэ Цяо расческу, он, только она потянулась за гребнем, отвел свою руку, чтоб несколько раз провести гребешком по своим волосам:

– Она нравится мне.

Сюэ Цяо, потупившись, вновь принялась за работу.

– Коль нравиться, можешь забрать.

Баю Ю, усмехнувшись, отправил расческу в карман.

– Никогда ничего я у женщин не брал просто так, – он извлек из кармана зеленый браслет, водрузив на пучок сельдерея. – Дарю. Только им ни единого слова. Уеду, тогда надевай.

Оглянувшись вокруг, Сюэ Цяо с полоской румянца на бледных щеках поскорее накрыла подарок пучком свежей зелени:

– Я понимаю. С какого рожна им докладывать?

Вспыхнув над улицей Каменщиков, солнце вмиг иссушило последние капли дождя, сделав воздух горячим и липким. Из зала послышалась первая брань покупателей.

– Темный же рис! – верещал женский голос. – Осталось гнилье от черт знает которой династии. Крысы и те жрать не станут. Чем дальше, тем хуже!!

На шум из покоя во двор заявилась Ци Юнь, вдруг увидев у входа на кухню невестку с племянником: он подбоченясь стоял, та сидела. Ци Юнь насторожено смерила парочку взглядом:

– Никак собирался чего-то купить, Бао Ю? Поспешил бы туда и обратно. Не думай, что солнце. В любое мгновенье пойдет чертов дождь.

Бао Ю что-то буркнул в ответ, проводив взглядом тощую спину Ци Юнь, пока та не исчезла за пестрой дверной занавеской.

– Айда со мной в город. Заморской едой угощу, – подмигнул Бао Ю Сюэ Цяо. – В кино забежим, прогуляемся в парке. С красивою барышней страсть как люблю поболтать.

– Мне еще с сельдереем возиться.

– Боишься, – с улыбкой на тонких губах Бао Ю наблюдал, как листок за листком сельдерей выпадает из рук Сюэ Цяо. – Боишься Ми Шэн’а? С кривой-то ногой?

Сюэ Цяо кивнула в ответ, но затем, покачав головой, подхватила наполненную сельдереем корзину и скрылась на кухне, захлопнув скрипучую дверь перед носом у остолбеневшего гостя.

– Ми Шэн встает поздно, – расслышал он шепот с другой стороны. – И в амбар рано утром никто не заходит.

Сжимая сандалии в потных руках, Сюэ Цяо как тень проскользнула в объятое мраком хранилище. В позе бесстрастного духа её ожидал на сверкающей куче зерна Бао Ю.

Сюэ Цяо, едва не теряя сознанье, с трудом взобралась на вершину. Дыханье её, как и сонм перепутанных мыслей и чувств, было частым и сбивчивым, словно на смертном одре. Задыхаясь, она провела непослушными пальцами по гладковыбритым жестким щекам Бао Ю и бессильно упала к нему на колени.

– Быстрее! Пока не увидели, – перед лицом Бао Ю трепетали агатово-черные нити волос, беспорядочно выбившихся из тугого пучка на затылке. – Мне до смерти боязно.

– Не торопись. В этом деле не нужно спешить, – Бао Ю мягко шлёпнул её по широкому заду. – Занятно. Приехал великое дело вершить, пустяки руки-ноги опутали.

Тело его источало холодный лекарственный дух:

– Блуд на рисовой куче. И вправду забавно.

– Быстрее! И хватит болтать. Я не знаю, чего у них больше: в ушах остроты или яду в глазах, – Сюэ Цяо, обняв Бао Ю, захлебнулась в рыданьях. – Быстрее. Мне страшно. Сейчас сердце выпрыгнет.

– Не торопись. Никогда не спешил в этом деле... Не знаешь, где мой пистолет? – Бао Ю издал резкий смешок. – В чемодане лежал. И его кто-то взял. Уж не ты ли?

– Не я...

Сюэ Цяо, смутившись, взглянула в лицо Бао Ю, не заметив на нем ни малейших следов вожделенья. Уже пожалев о своей необдуманной глупой измене, она начала понемногу спускаться, с обидой шепча:

– Обманул ты меня. Так зачем же сюда заявился?

– За всем понемногу. Ты не уходи, – Бао Ю снял штаны и с надменной ухмылкой потряс причиндалами. – Я в этом деле мастак.

Скрип раскрывшейся двери застал их вздрогнуть. В амбар, сжав под мышкой увесистый сверток, прокрался Чай Шэн, юркнул в угол, открыл крышку чана – никак собирался чего-то припрятать – и тут, разглядев наверху двух людей и сочтя их воришками, думал уже закричать, как, скатившись по куче зерна, Сюэ Цяо простерлась пред ним, обхватив его ноги:

– Чай Шэн, не кричи! Ради жизни моей.

Распознав во втором из «воров» своего двоюродного брата, Чай Шэн скривил губы:

– Ну что за семья! Хоть один бы безгрешный. Все думали, старшего брата жена – образец добродетели: нате – бесстыжее дело на куче зерна.

Сюэ Цяо, вцепившись в него мертвой хваткой, дрожала в беззвучных рыданиях:

– Не говори им! Я буду всю жизнь на тебя словно лошадь пахать. Я сошью тебе туфли и куртку!

– Что туфли, что куртка? – Чай Шэн оторвал от себя ее руки. – Вот деньги – другой разговор. Как-нибудь поистрачусь, посмотрим, какая ты щедрая.

Хлопнув скрипучею дверью, Чай Шэн быстро вышел во двор.

– Ты не плачь, – на ходу оправляя штаны, Бао Ю с безучастною миной спускался по рисовой куче. – Выходит, что нам не судьба.

Он слегка потрепал пук волос на затылке простертой в пыли Сюэ Цяо:

– Ступай-ка к Ми Шэн’у. Считай, будто я над тобой подшутил. Я над бабами страсть как люблю посмеяться.

Подняв к нему злые, налитые влагой глаза, Сюэ Цяо, взяв с пола сандалии, бросилась прочь, плюнув вязкой слюной в безмятежное, с ласковой миной лицо.

В день отъезда Ци Юнь попросила своих сыновей проводить Бао Ю до вокзала.

- На кладбище я б проводил, – наотрез отказался Ми Шэн, с первой встречи питавший вражду к двоюродному брату. – В Шанхай без меня доберется.

Ци Юнь, не казавшая из дому носа бессчетные годы, решилась – а что ей еще оставалось? – сама проводить Бао Ю.

Повозка, свернувшая с улицы Каменщиков, пробиралась по узким, забитым прохожими улочкам.

– Ты потерял что-нибудь?

Бао Ю не сиделось на месте. С чуть бледным под ярким полуденным светом лицом он опять и опять озирался назад, барабаня сведёнными пальцами по чемодану:

– Они за мной следуют. Видно, в дороге прикончить хотят.

– Чего мелешь? – Ци Юнь оглянулась, но кроме по-летнему пестрой толпы ничего не увидела. – Ты же племянник У Лун’а. Тебя здесь и пальцем-то тронуть никто не посмеет.

– Никто кроме дяди.

Ци Юнь обомлела и, вновь оглянувшись, заметила на отдаленьи людей в черных робах.

– И он не посмеет. Я вместе с тобой. «Колыхнет хоть один волосок», из него душу выну.

Возница с трудом волочил экипаж меж арбузных развалов.

– К реке разворачивай! – крикнул ему Бао Ю.

– Как к реке? – удивилась Ци Юнь. – Ты не едешь в Шанхай?

– Еду на пароходе.

В полуденный час пристань сверх всякой меры была многолюдной и грязной. Ци Юнь, сморщив носик, старалась держаться подальше от клеток с цыплятами, расположившись в единственном месте, еще не загаженном птичьим дерьмом. У окошка продажи билетов, где ждал свой черёд Бао Ю, промелькнули одетые в черные люди. Ци Юнь их узнала – скоты из Портовой Братвы.

– Сукин сын! – прошептала она через сжатые зубы.

Пожалуй, племянник был прав.

– Ты не бойся, – Ци Юнь обняла подошедшего к ней Бао Ю, беспокойно скоблящего щеку билетом. – Пусть только попробует, вместе с тобою умру.

Она смежила веки, припомнив свои злоключенья в лабазе:

– Мне жизнь всё равно опротивела.

– Я умирать не хочу, – озирался кругом Бао Ю. – Слишком глупо... Я в жизни еще не ничего свершил!

Заворчал глухо гром, и по залитой солнцем земле, по навесам из толстой промасленной ткани забили тяжелые капли. Ци Юнь с Бао Ю, прикрывая носы, пробрались сквозь обшарпанный зал ожиданий, наполненный смрадом дешевого курева, уток, цыплят, человеческих тел, и, рискуя промокнуть, направились к старому судну.

– Как дождь, так болит голова. С каждым годом всё хуже. Вернусь, так прилягу... – Ци Юнь осеклась.

Что-то вмиг заслонило и солнце, и капли дождя: двое в черных халатах раскрыли над их головами клеенчатый зонтик.

– Вы кто? – всполошилась Ци Юнь. – Вы зачем?

Люди в черном кивнули на черного цвета машину:

– Достойнейший Лун. Хочет с баричем Лю попрощаться.

Сжимая в руке пистолет, У Лун вылез из автомобиля и неторопливо, в развалку направился к гостю:

– Возьми свою пушку. Сегодня, считай, получил жизнь назад.

– Так и думал, что Вы его взяли, – достав белоснежный платок, Бао Ю аккуратно оттер рукоять и вложил пистолет в чемодан.

– Думал было тебя из него завалить. Ну да ладно, – достав из мешочка горсть риса, У Лун запихнул зерна в рот, взявшись грызть их с рассыпчатым хрустом. – К чему перегибы? Ты просто тупица: явился в мой дом за моей головой. «Заяц возле норы своей травку не щиплет». А я тебе дядя.

– Неправда. Я только родных повидать...

– Не обманешь, – У Лун, сплюнув наземь изжеванный рис, улыбнулся, явив и насмешку, и великодушие. – Ведомо мне, как ты выбрался из материнского лона. Я больше мостов пересек, чем ты верст исходил. Одним глазом, но вижу насквозь. Не обманет никто.

Бао Ю поднял к небу смазливое, с тонкой ухоженной кожей лицо. Дождь и солнце – обычное дело в дождливый сезон – покрывая мозаикой света и тени его поизмятый за несколько дней белоснежный заморский костюм, рисовали на бледных щеках золотистые пятна.

– Дурная погода, – стряхнув с рукава темно-серую пыль, Бао Ю подхватил чемодан и направился к сходням.

В спешащей подняться на борт суетливой толпе Бао Ю выделял беззаботный пружинистый шаг, наделявшей его очертанья загадочной аурой.

– Глянь, как щенок держит плечи, – У Лун, обернувшись к Ци Юнь, указав ей на спину племянника. – Он и походкой Крепыш. Позволяя уйти, оставляю в земле ядовитое семя.

Ци Юнь, не ответив, намокшим платком вытирала следы горьких слез. Трижды взвыла сирена. Истошно скрипя, пароход отошел от причала.

– Уехал, и ладно, – на сердце её сразу стало спокойней. – Не нужно мне больше гостей: ни притворных, ни искренних.

Вытащив из дамской сумки флакон, Ци Юнь тёрла виски охлаждающей мазью:

– Ни тех, ни других мне не надобно.

– Боком мне всё это выйдет, – У Лун повернулся к громилам. – Змееныш-то подлинно злоумышлял. По глазам его видно: щенок ненавидит меня, как я прежде почтенного Лю. «Тридцать лет на восток от реки, пятьдесят лет на запад»[32]. В причудливом, если подумать, мы мире живем. И забавном, и страшном.

Ми Шэн не узнал о грешке Сюэ Цяо. Помаявшись несколько дней «со сведенным нутром и подвешенным сердцем», та мало-помалу смогла успокоиться. Звуки дождя – он идет еженощно в дождливый сезон – разжигали в Ми Шэн’е пожар сладострастья. Ведомая чувством вины Сюэ Цяо во всем потакала ему, и до самого лета помятые, чуть желтоватые лица супругов несли на себе следы бурных утех.

– Чем вы там занимаетесь? – как-то спросила Най Фан у стиравшей на заднем дворе Сюэ Цяо. – Мяучите целую ночь. Я вся в коже гусиной...

– У вас что-то тоже не тихо, – невестке не слишком понравилась сальная мина Най Фан. – Ну мяукнули несколько раз: всяко лучше, чем драка.

Смутившись, Най Фан обошла стороною таз с нижним бельем и, качая увесистым задом в цветастых трусах, чей растянутый вид слишком явно свидетельствовал о ее положеньи, исчезла на кухне.

– Чай Шэн каждый день меня бьет, – не смирившись с уколом невестки, Най Фан, отыскав средь вчерашних объедков съедобный кусок, забубнила в окно. – Пусть до смерти забьёт, а мне сраму не будет. Я что, не ношу в себе плод семьи Фэн? Разве курица я, что яиц не несет, а кудахчет?

Уставившись в темный оконный проем, Сюэ Цяо, оставив на миг свою стирку, хотела ответить, но сердце её не лежало к бессмысленной сколке. Все эти дождливые дни ей мерещилась плоть Бао Ю. Сюэ Цяо боялась, что деверь расскажет Най Фан о измене в амбаре. Но, как оказалось, волнения были напрасными: то ли Чай Шэн в самом деле сдержал обещание, то ли успел позабыть обо всем за вседневной возней со сверчками. Взглянув на покрытые пеною руки свои, на пунцовые пальчики, стайкой рыбешек сновавшие между носков и трусов, Сюэ Цяо внезапно припомнила жест Бао Ю, опустившего долу штаны. На душе стало кисло.

Зеленый браслет Сюэ Цяо хранила в бамбуковой, спрятанной в старом шкафу под завалами ветхой одежды корзине. В той самой плетеной корзине, в которой она разносила когда-то цветы. Укрывая в плетёнке браслет, Сюэ Цяо вверяла ей «нить своих смутных желаний» – тончайшую, ломкую, всякий сумел бы её оборвать. Каждый раз, доставая на свет безделушку, что ей мимоходом вручил Бао Ю, Сюэ Цяо страдала от внутренней боли. Точёные зубы греха выедали её непорочность, её чистоту, её тайные, невыразимые словом желанья и грезы.

Закрыв дверь в покой, Сюэ Цяо впервые надела браслет на запястье. Не зная о темной истории светло-зеленого камня, она одного лишь боялась – неистовой, всепожирающей ревности мужа. Прижавшись спиной к косяку, Сюэ Цяо воздела вверх руку. Сверкающий камень скользнул по предплечью. Огромная, с зеленоватой блестящей головкой елда поднялась перед ней. Сюэ Цяо сомкнула глаза. Наважденье исчезло. Снаружи послышались звуки дождя. Влажный воздух принес подзабытый назойливый запах. Густой, кисловатый. Дух белых гниющих соцветий. Когда-то, таскаясь по улице Каменщиков с преогромной корзиною белых цветов, Сюэ Цяо раскладывала у себя на окне нераспроданный за день товар. И порою, в дождливые ночи цветы наполняли её комнатушку таким же душком разложения.

Глава XI

Летним солнечным днем самолеты японцев засыпали бомбами город. Одна угодила прямехонько в башню на улице Каменщиков. Грянул взрыв, и старинная пагода рухнула, словно разбитый ударом старик, обернувшись бесформенной грудой поломанных бревен и битого камня. Едва завершился налет, как бесстрашные дети помчались к поверженной башне искать колокольчики, что с незапамятных пор дребезжали под небом, и все, что сумели найти, растащили к себе по домам.

Под обломками башни нашли свою смерть проживавшие в ней старики и калеки. Всю улицу Каменщиков охватили смятенье и страх. Часть лабазов и лавок закрылась: хозяева их, прихватив с собой жен и детей, торопились укрыться в деревне. Ми Шэн наблюдал за гудящей как скопище мух, суетливой толпой, привалившись к воротам лабаза. Взглянув на увечную ногу свою, он внезапно осмыслил, насколько же он уязвим среди хаоса новой войны. Он направился в залу. Там не было ни покупателей, ни продавцов: все пошли поглазеть на тела убиенных; и только Ци Юнь, сидя в кресле, цедила лечебный, на ягодах волчьих и корне женьшеня отвар, помогавший – скорее, она так считала – при головной боли:

– Кого там убило? Толкуют, владелицу мелочной лавки?

Ми Шэн удрученно кивнул головой:

– Трупов чертова прорва.

– А ей поделом, – Ци Юнь грохнула чашкой о стол. – Говорила я, Небо такую заразу когда-нибудь молнией перешибет.

– А ты ждешь не дождешься, – ответил Ми Шэн, – когда все передохнут. Все кроме тебя.

Весь в бусинках пота – настала такая жара, что повсюду в лабазе струились потоки тепла, обдававшие пылом натопленной печки – Ми Шэн ковылял взад-вперед по гостиной:

– В деревню мы едем иль нет? Говорят, завтра снова бомбежка.

Ци Юнь призадумалась:

– Жизнь и погибель от Неба. Пошлет тебе смерть, где не спрячься, помрешь. Я дорожных лишений не вынесу. Если уж прятаться, спрячусь в гробу. Вам хлопот будет меньше.

– Опять чепуху понесла, – оттирая со лба пот сырым полотенцем, Ми Шэн неприязненно глянул мать. – Ты не знаешь, кривая нога у меня? Если что, убежать не смогу. Бомбу сбросят, я первый погибну!

Ци Юнь, оглядев его ногу, отставила чашку с отваром:

– Несчастье мое. Я без дрожи смотреть на тебя не могу.  Так болит голова... Что ко мне привязался? Ступай, если надо, к отцу. Он тебя успокоит.

Ми Шэн намотал полотенце шею и тут же стащил, чтобы щелкнуть им в воздухе словно хлыстом.

– Хочешь, чтобы папаша вторую мне ногу сломал? – он хлестнул полотенцем по светло-зеленой фарфоровой вазе.

Та грохнулась на пол, разбившись на несколько крупных осколков, один из которых упал прямо под ноги оторопевшей Ци Юнь.

Возвратившись в лабаз, Сюэ Цяо застала Ми Шэн’а лежащим в теньке с неизменной гармошкой во рту. Он успел успокоиться.

– Ужас, как много народу побило, – вцепившись в плечо, тормошила его побледневшая от треволнений супруга. – Всё в дудку дудишь? А вдруг снова налет? И что делать?

– Что делать? – Ми Шэн оттолкнул Сюэ Цяо чуть влажной от пота рукой. – Ничего. Смерти ждать. Всей семьею помрем, никому горевать не придется.

Прошло пару дней. В небе более не появлялись зловещие темные тени, и страх перед новой войной постепенно иссяк. Открывались лабазы и лавки. Работники, стоя у  входа, порой возводили глаза к небосводу, но тот оставался спокойным. Лишь солнце пылало среди синевы, обжигая прохожих лучами. Повсюду на улице Каменщиков нестерпимо смердел догнивающий мусор, сновали несметные полчища мух, заставляли ускорить шаги раскаленные, как утюги, камни старой брусчатки. Неслыханный зной. Обсуждая жару и войну, старики говорили, что знойное лето – к несчастьям.

Во время налета У Лун прохлаждался в борделе Зеленого Облака. Только послышался гул самолетов, У Лун обнаженным вбежал на залитую солнцем веранду и несколько раз, хорошо понимая бессмысленность этих потуг, пальнул в небо из маузера. По толпе полуголых гостей и накрашенных шлюх прокатился смешок. Отведя мутный взор от небесного свода, У Лун застучал по перилам стволом:

– Веселимся? Да будь у меня самолет, всех бы вас разбомбил. Вот бы весело было.

У Лун взял на мушку подвешенный под деревянным карнизом фонарь и, нажав на курок, пробил рваную брешь в плотной красной бумаге:

– Терпеть не могу тупо скалящих пасти людишек. Вы рады за деньги драть эти вонючие дырки? Вы рады задаром глазеть на елду?

Почесав на глазах у притихшей толпы рукоятью в паху, он неспешно вернулся в покои, ворча:

– Что и впрямь может радовать в жизни?

У Лун отодвинул завесу из нитей стеклянного жемчуга. Пялясь в окно, знаменитая шлюха Вань Эр, собирала и вновь отрясала с ладоней рассыпанный по подоконнику рис:

– Что случилось? Убили кого?

– Непременно, – У Лун облачился в штаны и рубашку. – Когда от людей и от Неба напасть, помереть легче легкого.

Он посмотрел на округлые формы Вань Эр, и на ум ему тотчас пришла презабавная мысль:

– Ну-ка ешь! – У Лун сгреб с подоконника липкие зерна и властно поднес к её пухлым губам.

– Странный ты! – Вань Эр сморщила носик. – Таких необычных гостей у меня еще не было.

Шлюха хотела удрать, но У Лун, обхватив её левой рукой, разжал стиснутый рот рукояткою маузера.

– Будешь есть, – он смотрел, как зерно за зерном ниспадает в разверстое красное горло, и теплая тень чуть заметной улыбки едва проступала на хладном как иней лице. – Да, вот это действительно радует.

После полудня, спасаясь от душного зноя, У Лун по привычке купался во рву. Меж домов суетился напуганный люд; вдалеке, полня воздух удушливой вонью селитры, дымился подорванный бомбой завод; из распахнутых окон борделя неслись всхлипы флейт и писклявое пение шлюх, монотонное словно гуденье машины. Плескаясь в грязнущей зеленой водице, У Лун размышлял об опасностях новой войны, угрожающих лично ему, но поскольку вопрос был чрезмерно невнятен, совсем перестал о них думать. Заметив вдали половинку лишенного мякоти полугнилого арбуза, У Лун подплыл ближе, надел на макушку зеленую корку – он снова мальчишка, он снова в селении Кленов и Ив...

Воспоминанья в любое мгновенье могли протянуть свои «ветви и плети», опутав пространный ход мыслей. Я все еще в мутной воде? Ведь прошло столько лет. Я в воде? Оглядев испещренную рябью поверхность, У Лун вдруг почувствовал страх. Сбросив корку, он мигом добрался до берега и, развалившись на каменных теплых ступенях, старался припомнить, как нес его всепроникающий мутный поток от селения Кленов и Ив до борделя Зеленого Облака. В эту мгновенье У Лун содрогнулся от первого приступа боли в паху. Он поскреб причиндалы – свербящая боль обратилась несносным пугающий зудом: багровые пятна соцветьями сливы теснились на грубой поверхности красной елды.

Один из подручных примчался с известьем о бомбах, упавших на улицу Каменщиков, но У Лун пропустил эти новости мимо ушей. Он все с тем же потерянным видом стоял на ступеньках, сжимая в ладони трусы:

– Ну-ка глянь, что за дрянь у меня на елде, – У Лун громко стучал золотыми зубами. – Срамная болезнь, драть вас до смерти, гнусные шлюхи! Осмелились, мрази, меня заразить? Это заговор против меня?!

В ту же ночь люди в черных халатах прошлись по борделям, забрав с собой шлюх, хоть бы раз обслуживших У Лун’а. Хозяева было сочли это выгодной сделкой – ведь деньги внесли за неделю – но минуло несколько дней, и одна из работниц борделя Зеленого Облака, драя известного рода горшок, вдруг наткнулась, макнув щетку в воду, на мягкое тело. Когда на поверхности рва показался раздувшийся труп, чуть живая от страха старуха узнала в нем шлюху Вань Эр.

Восемь шлюх, извлеченных из рва – грандиозный скандал – тут же стали всегдашним предметом бесед прохлаждающихся по ночам обывателей. В этом убийстве, как в каждом запутанном деле, была своя странность – на мертвых телах нашли рис. Если женщин, искавших в судьбе бедных шлюх повод для порицанья продажной любви, эти зерна, как правило, лишь заводили в тупик, то мужчин, задававшихся больше вопросами «кто» и «зачем», наводили на дельные мысли. Всё больше людей полагало, что смерть восьми шлюх – дело рук пресловутой Портовой Братвы. Знатоки местных сплетен под страшным секретом болтали о темном, неведомом происхождении их главаря, о его необычных привычках, о мстительном нраве У Лун’а и даже о том, как его вывел в люди дань[30] риса. Среди усыпляющей летней жары одно имя «У Лун» пробуждало от сна, как кусочек холодного льда. Обыватели делали крюк, покупая рис в небезызвестном лабазе на улице Каменщиков, только бы хоть глазком посмотреть, как же выглядит этот «У Лун». Но шли дни, У Лун не появлялся в лабазе, и вместо него праздный взор натыкался на «мрачных личинами, вялых движеньями» членов семьи: на хозяйку Ци Юнь, неизменно цедившую в кресле вонючий отвар; на ворчавшего дни напролет колченогого сына Ми Шэн’а; на вечно угрюмую, с тяжким раздувшимся брюхом невестку Най Фан.

Говорили, У Лун’а посадят в тюрьму. И действительно, черный фургон полицейских подъехал однажды под вечер к лабазу Большого Гуся. Отряд стражей закона вломился в лабаз; у ворот, подбежав от соседних лавчонок, столпились зеваки, и вскоре на улицу Каменщиков полицейские вынесли… рис. По мешку за плечами у каждого стража. У Лун шел за ними, учтиво прижав руки к сердцу. Работники, что подтащили еще два мешка, помогли погрузить рис в машину. Фургон укатил.

– Что, сыграем в мацзян[09]? – крикнул двум кузнецам натиравший промежность У Лун. – Раз добро потерял, так свезти должно в кости.

В газетах потом написали, что восемь утопленных шлюх, как и сотни других горожан, были жертвами бомбардировки.

Надеясь поправить здоровье покоем терзаемый тайной болезнью У Лун как улитка сидел в своем доме. Спасаясь от летнего зноя, он дни напролет спал на старой циновке в тени высоченного вяза. В листве надрывались цикады, но члены семьи, опасаясь тревожить его чуткий сон, быстро взяли в привычку ходить через внутренний двор, выступая на кончиках пальцев.

У Лун спал вполглаза и день ото дня в полудреме внимал сонму призрачных звуков. Он слышал, как, ерзая в кресле-качалке, Чжи Юнь напевает похабную песенку, как тяжко прыгает вниз со стены, задевая циновку носками своих черных туфель, Крепыш, как на смертном одре сухо кашляет старый хозяин, как глухо трещит под напором хозяйского ногтя его левый глаз. Эти звуки никак не давали ему обрести вожделенный покой, умножая немыслимый зуд, что был много болезненней прежних увечий. Он злился на лекарей, подозревая, что их предписания лишь отягчают ход тайной болезни, и вскоре, решив самосильно лечить свой недуг, разогнал самохвалов-целителей.

Взять семена подорожника, лист лопуха, измельчить, разогреть, закрепить клейким пластырем – так исцеляли гниющие язвы в селении Кленов и Ив. Избегая глаз членов семьи, он стоял перед зеркалом в темной гостиной. Смешное до странности зрелище: сильные члены, прямой мускулистый живот и елда в красном пластыре. Тело обычное с виду, но столько изъянов: потерян один зоркий глаз, гибкий палец и, может быть, в муках постыдной болезни он вскоре утратит всю плоть. Совладав с болью в сердце, У Лун осознал непростительный промах. В душе он всегда ненавидел и город, и здешнюю жизнь, но он сросся с ней телом, не смог устоять перед морем соблазнов. Не бабы сгубили его, но его же мечты.

– Бесполезно, – Ци Юнь, появившись в дверях с разрисованным веером из тростника, сдвинув брови, скользнула зрачками по телу У Лун’а. – Ничем не излечишь постыдную хворь. Я давно говорила, другим твою черствую жизнь не сгубить. Сам себя ты погубишь.

– Всё правильно, старая ведьма, – чуть слышно ответил У Лун. – Ты ведь ждешь не дождешься, когда придет срок хоронить.

– Я не буду тебя хоронить, – Ци Юнь с невозмутимым лицом подняла вверх бамбуковый полог окна. – И не вами мне быть похороненной. Я на тебя не надеюсь, тем более на сыновей. Как состарюсь, уйду в монастырь. Я землицы на кладбище там прикупила.

– А ты не глупа, – ухмыльнулся У Лун, – но и я не дурак. Помирать буду, тотчас уеду в селение Кленов и Ив. Почему? Вы же труп мой на клочья порвете. Пока я живой, вы боитесь меня. Кто же мертвого будет бояться?

Ци Юнь, не ответив, прихлопнула веером муху и вышла во двор. Сквозь раскрытое настежь окно проникали в гостиную нити седых паутинок, нестройное пенье сидевших на вязе цикад, плеск воды и по-прежнему знойный, хотя наступили вечерние сумерки, воздух. У Лун подошел к чуть прикрытому шторой окну. На дворе обливался с макушки до пят колченогий Ми Шэн. Рядом с ним мыла голову в медном тазу Сюэ Цяо – волнистые пряди ее сизо-черных волос колыхались в лохани как водоросли. Запинался, хрипел и опять начинал завывать мужской голос – Чай Шэн и Най Фан заводили в покое подаренный им граммофон. Вот семья, вот потомки мои, вот мой дом с той поры, как мне стукнуло двадцать. У Лун’у вдруг всё показалось чужим. Неужели вот эта семейная жизнь существует взаправду? Быть может, лабаз – это призрачный сон, а на деле есть только снедаемая страшным зудом елда? Ведь прошло столько лет. Я не прежний голодный и жалкий бродяга. Но новые боли терзают меня.

У Лун с горечью в сердце сомкнул свой единственный глаз, погружаясь в видения ночи. Объятый удушливым зноем он гнал прочь тревожные мысли, пытаясь расслышать в вечерней тиши перезвон бубенцов. Нет, он помнил, японская бомба разрушила старую пагоду, но чистый звон снова плыл в летнем небе. Вдали заревел паровозный гудок. Застучали по стыкам колеса.

Где бы он ни был, У Лун был в одном из вагонов состава. Его постоянно трясло и качало. Почувствовав приступ головокруженья, У Лун, покачнувшись, шагнул пару раз, подпирая руками тяжелую голову. Именно так, спотыкаясь от изнеможения, он пробирался когда-то в гружённый углём товарняк. Чтоб прийти поскорее в себя, У Лун хлопнул по бледным щекам. Соскочившие с десен тяжелые челюсти мягко обжали язык. У Лун вставил их пальцем на место и вдруг осознал, что их гладкий и теплый на ощупь металл – основное, пожалуй, его утешенье. «Как сон, словно дым», пролетели, рассеялись годы, а в нем всё течет кровь селения Кленов и Ив, как и прежде потеют средь знойного лета подмышки, и так же смердят извлеченные из зимних туфель ступни. Но теперь у него золотые блестящие зубы. Важнейшая, стало быть, в нем перемена. Его утешение.

День ото дня, вспоминая о несостоявшемся блуде на куче зерна, «словно птица при виде стрелка» содрогалась «от терний в спине» Сюэ Цяо. Ночным наважденьем мелькнувший визит Бао Ю был её пробужденьем, пленительной ямою и, провалившись в нее, Сюэ Цяо с тех пор созерцала из темной её глубины растравлявшее сердце желтушное небо. В лабазе повсюду таились грозящие бедами тени, но главной, смертельной угрозою был несомненно Чай Шэн. Среди летней жары Сюэ Цяо опять и опять обливалась колодезной свежей водой, тщась спасти хладнокровие в тщетных попытках измыслить какой-нибудь выход. Но ключ был в руках у Чай Шэн’а, и ей иногда так хотелось, чтоб тот навсегда сгинул средь толчеи переулка Сверчковых Сражений, где запросто могут всадить нож в живот.

Но Чай Шэн и не думал её отпускать. Как-то в полдень, когда Сюэ Цяо готовила овощи, тот с препротивным смешком объявился на кухне. Вот гибель моя. Посмеявшись, Чай Шэн в самом деле потребовал сотню монет. Ему нужно отдать долг по ставкам. Немедленно.

– Хочешь, чтоб я удавилась? – с трудом подавляя свой гнев, Сюэ Цяо с налившимся краской лицом умоляла Чай Шэн’а. – Хоть несколько дней обожди. Ты же знаешь, все деньги у мужа. Не даст столько мне ни с того, ни с сего.

– Так придумай чего-нибудь. Скажешь, что умер отец. Нужны денежки на погребение.

– Но он не умер! – вскипев, Сюэ Цяо немедленно сбавила голос, страшась, что в соседнем покое их склоку услышит Най Фан. – Мы родня, я и туфли пошила тебе: разве можно меня принуждать? Денег мне выдают лишь на рынок сходить. Где я сотню монет соберу? Загляни в кошелек, коль не веришь!

– Не хочешь платить, – оттолкнув ее руку, сжимавшую тонкий пустой кошелек, Чай Шэн медленным шагом направился к выходу. – Вправду твердят, что у баб волос долог, ум короток. Это не я принуждаю тебя. Ты меня вынуждаешь.

– Чай Шэн! – уронив кошелек, Сюэ Цяо помчалась вослед.

Ухватив его за руку, с обезображенным ужасом и нарочито кокетливой миной лицом Сюэ Цяо, подняв его влажную кисть, поместила ее на свои налитые высокие груди:

– Заместо монет, – ожидая ответа, она заглянула Чай Шэн’у в глаза. – Может это сойдет?

Тот недвижно стоял, одурело примяв ее грудь, но уже через миг, помотав головой, отстранил свою руку:

– Нет, это не деньги. Мне деньги нужны. Если нет, то возьму украшения: их заложить можно в лавке.

– Один бессердечней другого, еще ненасытнее: ну и семья, – обреченно вздохнув, Сюэ Цяо припомнила вдруг о подаренной ей безделушке. – Зеленый браслет! Сотню стоит. Но только ты мне обещай, что потом никаких вымогательств. Опять за деньгами придешь, на глазах у тебя удавлюсь!

Заключив, наконец-то, негласную сделку, Чай Шэн с Сюэ Цяо, одна за другим, потихоньку покинули кухню.

– Какого там черта валяли? – вдруг высунулась из окна почивальни Най Фан.

Сэю Цяо, «не выдав волненья движеньем ли, звуком иль цветом лица», процедила сквозь зубы:

– Большущая крыса на кухне была. Я Чай Шэн’а убить попросила.

– Блудливая крыса? – Най Фан, недоверчиво глянув на пару, зашлась колким смехом. – На что ж муженек? Обязательно деверя звать?

Не найдя, что сказать, Сюэ Цяо ускорила шаг.

– Похотливая сука! – вослед ей назойливым шершнем летел оглушительный визг через слово плюющейся наземь Най Фан. – И под деверя рада стелиться!!

Дрожа, Сюэ Цяо укрылась в своей почивальне, но даже туда сквозь раскрытое настежь окно долетали проклятья. Ми Шэн тоже слышал. С землистого цвета лицом он стащил Сюэ Цяо со стула:

– Чего учудила? Я мало деру, под Чай Шэн’а легла?

Сюэ Цяо, скуля, засучила ногами:

– Вранье! Я ни с кем ничего. Будешь с ней заодно, удавлюсь!

Ми Шэн с силой захлопнул окно, приглушив наконец-то истошные вопли:

– Ты только попробуй, – схватив Сюэ Цяо за волосы, он заглянул в её полные влаги глаза, – и я тотчас тебе подсоблю. Потолки в нашем доме высокие. Да и веревок хватает.

Проклятия стихли: заметив У Лун’а – он вышел из комнат на внутренний двор – Най Фан вмиг прикусила язык. Уперев руки в боки, У Лун истуканом стоял посредине двора, созерцая вечернее небо. От белых штанов его шел странный запах. Най Фан, сморщив нос, возвратилась в покой. Водрузив свое грузное тело на ложе, она процарапала спинку ножом, нанеся возле прежних отметин еще одну, пятую черточку. Это был пятый скандал, учиненный Най Фай в устрашенье владельцам лабаза. Она не забыла напутствие матери: «Если не хочешь, чтоб в этой семейке тебя обижали – скандаль. Люди рады бить слабых, а сильных боятся. Закатишь десяток скандалов, никто не посмеет обидеть тебя».

Через несколько дней удивленный внезапным визитом У Лун принимал в своих душных покоях владельца залоговой лавки.

– Ваш младший вещицу на днях заложил, – гость достал из кармана зеленый браслет. – Я дал сотню монет, но боюсь – вдруг семейная ценность. Вам, может быть, выкупить будет угодно, достойнейший Лун? С пустяковой наценкою за беспокойство.

У Лун взял браслет, осмотрел, сдвинув брови, и нетерпеливо швырнул безделушку на стол:

– «Птичьи перья и лука очистки». Мне даром не нужен. Ци Юнь покажи.

Он уже где-то видел такой же браслет. Но на чьем же запястье? Терпеть не могу бестолковые бабские цацки.

Ци Юнь, лишь взглянув на чуть тронутый дымом браслет, тут же выплатила причитавшийся выкуп – сверх сотни еще пять монет – подтвердив опасенья хозяина лавки. Пока тот подсчитывал деньги, она причитала:

– Бедняжка, Чжи Юнь. Если дух твой еще не рассеялся, ты возвратись, посмотри, что за язву мы в доме взрастили.

Хозяин лавчонки давно знал семью из лабаза Большого Гуся: не раз видел красотку Чжи Юнь, был наслышан о смерти её при пожаре. Замявшись в воротах лабаза, он тщетно пытался припомнить себе ее внешность. Давно уж мертва. «Сотни прелестей, тысячи чар» «словно дымка развеялись по истечении лет», потеряв всякий смысл для живущих.

Чай Шэн отрицал поначалу причастность к скандалу с браслетом, но вскоре под градом вопросов Ци Юнь рассказал почти всё, умолчав – может быть от того, что в гостиной была Сюэ Цяо, а может быть он собирался трясти с нее деньги опять – лишь о блуде, который застал ранним утром в хранилище.

– Это она отдала мне браслет, – ткнул он пальцем в невестку и выбежал вон, сжав под мышкою домик сверчка.

Пусть Чай Шэн рассказал полуправду, но и полуправды хватило, чтоб все остальные в гостиной «раскрыли глаза, сомкнув рты».

– Нет, ты слышал, Ми Шэн, – первой в битву полезла Най Фан, – отдала ему цацку. Носился с женой как с сокровищем, стал черепахой[33]. Какой ты мужик?

Издав глоткою невразумительный звук, Ми Шэн вышел во двор, отыскал у поленницы ржавый топор, снял с вязанки веревку.

– Опять? – попыталась ему преградить путь Ци Юнь. – Снова смертоубийство затеял?

Ми Шэн, оттолкнув ее, бросил веревку к ногам Сюэ Цяо:

– Давай, выбирай: либо я тебя, либо сама. Я своею рукой Сяо Вань придушил и теперь не боюсь заплатить за жизнь жизнью. А больше с меня не возьмешь!

Стиснув губы, уставившись в пол, Сюэ Цяо пыталась найти путь к спасенью.

– Чего вы вцепились в меня? – нарочито уверенным голосом вдруг заявила она и, поддев носком туфли веревку, отбросила в сторону. – Не отдавала браслет я. Украл. Мне зачем отдавать? Обокрали меня!

Обомлев на мгновенье, Ми Шэн провел пальцами по острию топора:

– Из двоих один врет. Или врете вы оба. Коль так, я двоих зарублю. Жизнь за две – чем не выгода?

Средь беспорядочной ругани только Ци Юнь не утратила трезвость рассудка. Она вновь и вновь поднимала «вопрос ключевой»: как зеленый браслет оказался в руках Сюэ Цяо? Та твердо стояла на том, что нашла. Подняла как-то с пола в хранилище.

– Не пострадала бы, умница, от своего же ума, – Ци Юнь строго взглянула невестке в глаза. – Бао Ю далеко, но «уходит вода, обнажаются камни». Побойся: прогневавший Будду сражен будет молнией.

Выпроводив из гостиной Ми Шэн’а с Най Фан, Ци Юнь с кислою миной захлопнула дверь и изрядное время цедила из чашки лекарство:

– Считала почтительной, благоразумной тебя. Вижу, я ошибалась. Похоже, порядочным людям в лабаз вход заказан: судьба рода Фэн.

Сюэ Цяо хранила молчанье. Недавняя битва совсем истощила ее.

– Ведь, по правде, браслет тебе дал Баю Ю. Я заметила ваши паскудные шашни. Я знаю про скверну такую в лабазе, сказать даже совестно.

Смежив глаза, Сюэ Цяо припомнила рвущую сердце постыдную сцену: на куче зерна со спесивым лицом Бао Ю опускает штаны.

– Наговор! – исторгаемые Сюэ Цяо слова прозвучали болезненным стоном. – Здесь все на меня наговаривают.

Ей в лицо полетело полчашки целебного зелья. Коричнево-красный отвар, растекаясь по бледным щекам, походил на подтеки свернувшейся крови. Вид струек слегка успокоил Ци Юнь:

– Вот семейство проклятое: что ни мужик – душегуб, что ни баба – дешевка. Судьба. Что одна могу с этим поделать?

Почувствовав шаткость её положения, члены семьи всеми средствами тщились больней уязвить Сюэ Цяо. Она с безразличьем внимала занудным намекам Най Фан, терпеливо сносила тычки и постельную грубость Ми Шэн’а. Боялась она одного – как бы чертов Чай Шэн не сболтнул про измену в хранилище.

– Не ожидал от тебя, – заявил он ей как-то сквозь сжатые зубы. – Влепила мне граблями[34]. И я тебя накажу. Пеня – сотня монет.

– Не сердись. Не нарочно. Пойми, – Сюэ Цяо сама понимала, насколько бессильны ее оправданья, – мужчине «пятно на спине» не беда. А мне жизни не будет...

– Не слишком ли любишь себя? – мрачно хмыкнул Чай Шэн. – Мы так дело решим: либо ты мне отдашь сто монет, либо я, встав на улице Каменщиков, расскажу о позоре твоем всем и каждому…

– Завтра. Дождись, – Сюэ Цяо с затравленным видом смотрела Чай Шэн’у в глаза, обрывая один за другим лепестки нежно-желтой магнолии. – Завтра я как-нибудь да расплачусь.

Наступила бессонная ночь. Духота небывалая: ни дуновения ветра. Вздымаясь над рисом в хранилищах, полчища злых комаров вылетали на внутренний двор, заедая собравшихся там домочадцев. Ворочаясь в кресле-плетенке, на хлипком бамбуковом ложе, на голой земле, те нещадно бранили – один лишь У Лун безмятежно храпел – комаров и погоду. Ци Юнь попыталась прогнать мошкару, поджигая полынь, но желанного действия дым, к удивлению, не возымел. Комары, так же нудно звеня, продолжали кружить над лабазом.

– Канальство! – Ци Юнь обвела взглядом темно-багровое небо.

– До солнцеворота еще далеко[35], а такая жара, – бормотала она про себя. – Странный год. Обязательно что-то случится.

Вот край небосвода подернуло темной густой пеленой, но горяч и недвижен по-прежнему воздух.

– Недолго загнуться по старости лет. Помню, тетка в такую же ночь померла; так к утру уже тело воняло.

Ци Юнь обмахнула лицо разрисованным веером и оглядела домашних.

– А где Сюэ Цяо? – Ци Юнь растолкала Ми Шэн’а.

Тот буркнул: «Не знаю», и снова заснул.

– Неужели в покоях торчит? – сложив веер, Ци Юнь ткнула сына резной рукоятью. – Сходи, посмотри. Неравно удавилась.

– Пусть давится, – не шелохнулся Ми Шэн.

Проворчав: «Мертвеца мне в такую жару не хватало», Ци Юнь подошла к окну спальни, отдернула занавесь. Напоминая фигурки «бумажных людей»[36], Сюэ Цяо недвижно сидела на ложе. Свет лампы выхватывал из темноты толчею комаров, мошкару облепившую потную белую кожу. В руках Сюэ Цяо сжимала корзину. С плетенкою этой, наполненной гроздьями красных цветов на подушке из белого риса, она пришла в день своей свадьбы в лабаз. Всё приданое. Жалкий предвестник грядущих «ухабов и рытвин». Ци Юнь не смогла разглядеть, что творилось в душе у невестки. В несносную душную ночь, когда все остальные «бранили людей и роптали на Небо», одна Сюэ Цяо, «недвижная, словно озерная гладь», одиноко сидела в тиши своей спальни.

Под утро подул вдруг пахнувший зловонием фармацевтической фабрики ветер, и все, кто промучился ночь на дворе, наконец-то уснули. Одетая в персиковый, свой любимый наряд, Сюэ Цяо тихонько прошла по двору между спящих людей, вошла в кухню, открыла заслонку печурки.

– Чего там? – Ци Юнь разбудил дробный стук.

– Я вам кашу готовлю, – послышался хриплый, глухой как из бочки ответ Сюэ Цяо. – Вы сами вчера наказали.

– Пожиже свари, – Ци Юнь снова легла.

В забытьи ей почудилось, будто с корзиной в руках Сюэ Цяо идет чрез торговую залу. Открылись ворота, как тень промелькнул ее яркий наряд. Промелькнул и пропал.

Сели завтракать, а Сюэ Цяо еще не вернулась в лабаз.

– Знать, на рынок пошла. Без нее начинаем, – Ци Юнь разливала по плошкам горячую кашу.

Такая как надо: не слишком густая, и клейкая. Как бы то ни было – это Ци Юнь не могла не признать – Сюэ Цяо в домашних делах – мастерица.

Первым попробовал кашу У Лун и немедленно выплюнул:

– Тьфу! Что за привкус? – отставив тарелку, он зло сдвинул брови. – Какая-то дрянь. Кто всё это готовил?

– Наверное, рис промыт плохо, – отведала каши Ци Юнь. – Яд для крыс мог в корзину попасть. Вкус действительно странный.

– Не есть никому! Я за кошкой, – У Лун стал искать неизвестно куда убежавшую рыжую кису.

– Мышьяк! – закричал вдруг Ми Шэн, вылив полный горшок под кирпичную стену.

– Вчера угрожала, что примет мышьяк, – его губы тряслись, – а она его в рис.

Все немедля уперлись в разлитую кашу глазами.

– Змея! – подняла вой Най Фан. – Отравить меня вздумала.

Все завопили, молчал лишь У Лун, собиравший в горшок белый рис:

– Как вернется, сожрет его весь у меня.

Но она не вернулась. Ми Шэн’а с Чай Шэн’ом отправили в город искать Сюэ Цяо. Один из прохожих сказал им, что видел, как та в ярком платье, с плетеной корзиной в руках направлялась на станцию.

– Знаешь, куда убежала?

– Плевать. Мне еще жену купят, – подняв с земли камень, Ми Шэн запустил его в ствол придорожного дерева. – Раньше бы знал, на куски бы порезал дешевку.

Чай Шэн с хитрой миной взглянул на обшарпанный грязный вокзал:

– А я знаю. Сбежала в Шанхай к Бао Ю.

Глава XII

Жара обострила ход тайной болезни У Лун’а. С его причиндалов зловонные язвы ползли вниз по бедрам и вверх на живот, поднимаясь чуть выше пупка. Осмелевшие мухи с жужжанием вились вокруг, норовя влезть в штанины. Он яростно скреб пораженную язвами кожу, в отчаяньи внемля чуть слышным шагам неотлучно кружившего возле ворот духа смерти.

У Лун, оставаясь приверженцем самолеченья, изверился и в подорожнике, и в лопухе, уповая отныне на крепкий, изрядных лет выдержки уксус. Он день ото дня, разбавляя водой пару жбанов народного средства, мочил свое тело в купальне, надеясь тем самым ослабить страдания. Но ежедневный подсчет покрывающих кожу гноящихся язв лишь усиливал страх. Над подернутой рябью поверхностью красного зелья торчало его испещренное язвами тело, витал его полный отчаянья дух. Руки плавали в уксусе словно иссохшие ветви: болезнь истощила У Лун’а. Юнец, тот юнец, что когда-то сбежал из селения Кленов и Ив, чтоб пробравшись чрез мертвое поле гниющего риса, плестись по заполненной людом дороге бездомных – здоровьем и силою были полны его члены, надеждой и страстью сверкали глаза. Он так нравится мне, я настолько к нему привязался...

У Лун омыл уксусом тело, чуть сбрызнул лицо. Едкий уксусный дух вызвал приступ надсадного кашля, и с ним пришли мысли о смерти. Стараясь не думать о ней, У Лун тщился припомнить свой путь. Путь бездомных: кругом нищета и разбой, мертвецы и убийцы. Гонимые голодом люди бредут, окруженные мутной водой, чтоб найти свою кучу зерна. Я нашел её – белую, неистощимую гору. Но путь не закончен. В какую могилу ведет он меня?

Нет исхода делам человеческим: зал, как и прежде, был полон корзинами с рисом, по-прежнему в поте лица отпускали работники белый товар. Старый добрый лабаз средь «всплывавших и тонущих» лавок, лотков, мастерских был единственным островом преуспеянья на улице Каменщиков. В этот год на полях вдоль реки собран был неплохой урожай, и на время исчез страх нехватки зерна и намеренного удержанья товара. Но пламя войны охватило весь юг. На причале, на улицах замельтешили отряды усатых японцев, и жители города, осознавая, что рис – это жизнь, наводнили лабазы.

Ци Юнь из-за стойки со смешанным чувством тревоги и радости обозревала толпившихся в зале людей. Вдруг протяжный мучительный вопль долетел из покоев. Притих гул толпы; лишь Ци Юнь пропустила крик мимо ушей, пообвыкшись с терзавшими слух проявленьями боли.

– Опять он кричит, – зашептал подошедший работник. – Пойти посмотреть?

– Пусть его. Тут кричи не кричи, спасу нет от постыдной болезни, – Ци Юнь возвратилась к подсчету бамбуковых бирок.

– Давно уж предвидела я, – на губах у Ци Юнь проступила усмешка, – погрязший в грехе не умрет тихой смертью.

Покамест У Лун врачевал свою хворь, обострилась борьба меж делившими город подпольными братствами. Синие, переметнувшись к японцам, теснили входившую в Красную банду Братву, и громилы с причала, не зная, что им предпринять, заявились в лабаз испросить наставлений. Лежавший в купальне, заполненной красным, разившим кислятиной зельем, У Лун с безразличьем глазел на встревоженный сонм братанов:

– Для меня основное сейчас – исцеленье. Со всем остальным вы уж сами... Чтоб жизнь сохранить всё сойдет. Всё равно под кого прогибаться.

Чем ближе к осени, тем становилось опасней на улицах. Как-то японская пуля – стреляли с недавно поставленной возле химической фабрики вышки – попала дощатую крышу лабаза, пробив в ней изрядных размеров дыру. Чуть живая от страха Ци Юнь принесла пулю мужу, пытаясь подвигнуть его на осмотр продырявленной крыши.

– Ты только несчастья приносишь, – роптала она. – Всё в купальне лежишь. Долежишься: пристрелят нас вместо тебя.

У Лун в полном спокойствии скреб изъязвленный живот:

– Это пуля слепая. Чего испугалась? Страшна лишь глазастая: та, если целят в меня, всяко мимо всех вас пролетит. Вы же, глупые бабы, лишь яд сыпать в кашу горазды. А чтоб в самом деле кого-то убить... Да куда вам понять.

Ци Юнь бросила пулю в лохань.

– Твою мать! Ты считаешь, что я уже сдох? – распаляясь, У Лун плеснул зельем на платье жены.

– Ты на голову сесть мне решила? Попробуй, – он, вытянув руку, схватился за маузер, спрятанный возле купальни. – Я старую дырку твою в один миг прострелю.

У Лун постоянно держал под рукой свой новехонький маузер. Лишь положив пистолет под подушку, он спал с той поры на открытом для свежего ветра дворе, привязав рукоять красной нитью к запястью. У Лун опасался, что маузер могут украсть сыновья; он страшился менявшейся день ото дня обстановки на улицах, и постаревшее сердце бойца заставляло его быть всегда начеку. Вскоре случай представился. Рыжая кошка с куском свежей рыбы в зубах соскочила во двор со стены. Вся семья пробудилась от выстрела.

– Спятил совсем среди ночи палить?! – заорала Ци Юнь, подскочив на бамбуковом ложе.

– Я думал, что это Крепыш, – У Лун, сонно тараща глаза, указал на убитую кошку. – Я думал, что спрыгнул во двор...

– Если черти мерещатся, можешь всех нас пострелять?!

– Бао Ю, – смежив веки, У Лун тяжело опустился на спину.

– Они моей смерти хотят, – сжав в руке пистолет, бормотал он под нос. – Они рано ли поздно объявятся.

Утром Ци Юнь с мертвой кошкой в плетеной корзине пришла к смрадным водам забитого мусором рва, дабы бросить любимицу в черно-зеленую жижу. Беззвучно рыдая, Ци Юнь еще долго стояла с корзиной в руках, провожая глазами облепленные вязкой гнилью останки. Вот если бы ночью погиб кто-нибудь из семьи, то она, может статься, так горько бы не сокрушалась. В тоске и терзаньях сменяли друг друга года, и Ци Юнь не владела уже проявленьями радости или печали.

У Лун понемногу терял хладнокровие. Что с барышами от перепродаж контрабандных винтовок и опия? Время приспело давно получить свою долю, но после совета с братвой от подельников не было больше ни слуху, ни духу.

– Смотри, чтобы выдали всё, до последней монеты, – У Лун послал младшего сына в притон. – И попробуй хоть грош прикарманить.

Чай Шэн возвратился домой «с синим носом и мятым лицом».

– Они денег не дали, – он с плачем размазывал кровь по щекам. – Лишь побили меня.

– Ты помедленней там, – У Лун встал во весь рост в деревянной купальне. – Кто бил, кто не дал?

– Братаны твои! – топнув ногой, Чай Шэн ткнул пальцем в сторону двери. – Сказали, что если бы ты заявился, побили бы так же.

Прикрыв срам ладонью, У Лун как пришибленный громом стоял в полной уксуса старой лохани.

– Лицо от кровищи отмой, – наконец, махнув сыну рукой, У Лун вновь погрузился в багровое зелье. – Бывает, что бьют выбивающих долг. Я всё понял. Побили, и ладно.

У Лун вдруг почувствовал – уксус крутым кипятком обжигает покрытую язвами кожу, и каждый кусочек ее, словно влажная грязь со стены, норовит отвалиться, свернувшись, как ивовый листик под испепеляющим солнцем. Зайдясь в диком крике, он выскочил вон из купальни. Багровое зелье ходило волнами, и в них отражался его темный лик с искаженными зыбью чертами.

Бим-бам. На дворе, выпуская накопленный дух униженья и злобы, Чай Шэн бил стоящие горкою возле стены жбаны из-под багряного уксуса. Он поднимал их один за другим над макушкой своей и единым броском разбивал на осколки, пока не расшиб жбанов пять.

– Чуть стена зашаталась, всяк лезет толкнуть. Ничего, – У Лун вышел на внутренний двор.

По его обнаженному телу стекало багряное зелье. Его оголенные ноги, не чувствуя боли, давили разбросанные тут и там по земле черепки от разгромленных жбанов. На шум прибежала Ци Юнь. Созерцая вечернее небо, У Лун, одиноко стоял посредине двора, прикрывая от солнца рукой зрячий глаз. Его губы дрожали:

– Давно я торчу здесь? Обличье мое там, на улице все позабыли...

– Обличье? – сметая осколки в корзину, Ци Юнь – тук-тук-тук – задевала о стену метлой. – Ты весь в язвах гнилых. Только выйди, от смеха прохожие сдохнут.

– Не рвусь я на улицу. Я лишь хочу посмотреть, что есть нового в мире. Есть в доме высокое место?

– По-старому всё. Люди рис покупают. По улицам страшно ходить: у моста через реку японцы брюхатую бабу убили. Две жизни за выстрел, – трещала Ци Юнь. – Тот же в мире бардак: кому следует жить, помирает; кто должен бы сдохнуть, живет.

– Место в доме высокое есть?!

– Полезай на амбар, – отмахнулась Ци Юнь. – Там высокая крыша.

Чем дальше, тем больше причуд у супруга. Ци Юнь, вынося со двора черепки, уяснила себе – после стольких лет, прожитых вместе, она, как и прежде, не в силах понять, что творится в душе уроженца селения Кленов и Ив. Вот сведет его хворь в Преисподнюю, буду рыдать возле гроба? Едва ли. Скорее найду родословец и вычеркну имя У Лун’а. Пусть лучше не будет колена в роду, чем позволить ему осквернять вековое фамильное древо. Ци Юнь поклялась себе всенепременно разрезать «сто нитей и тысячи уз», что связали род Фэн с умирающим мужем, чтоб тем ублажить потревоженных духов своих прародителей.

День завершался. У Лун взлез на крышу амбара. Закат бойкой кистью раскрашивал в цвет мандариновых корок края небосвода. Невидимый жар иссушал облака, превращая их в прах. Подпиравшие небо высокие трубы химической фабрики, как и всегда, изрыгали густой едкий дым, проплывавший над крытыми черным железом, землистым цементом и серо-зеленых оттенков рябой черепицею крышами. В самом низу по сплетениям узеньких улиц сновали похожие, если смотреть с высоты, на ведомых за ниточки куколок люди. На западе в дымке виднелась река, на востоке – железнодорожная насыпь. Состав грохотал по изогнутому длинной аркой мосту. Подавало сигналы свистком подходившее к пристани судно. Вот город, подумал У Лун, сучий долбаный город. Огромный капкан, западня, что влечет, искушает тебя самому попасть в сети. За горсточкой риса, за звонкой монеткой, за мигом телесных восторгов по грязной реке, по железной дороге сюда едут люди. Несчастные тщатся найти здесь «чертоги небес», но их нет, нет нигде в бренном мире.

Всё было по-прежнему. Сев на горячую крышу, У Лун стал зализывать новую рану. Братва. Нет, он знал, они рано ли поздно отвергнут его; но так быстро и так беспощадно…  Вот сукины дети! У Лун попытался припомнить их лица, но в памяти всплыл только ряд черных роб. Недоноски. Считают, я скоро умру. От безбрежной тоски увлажнились глаза. Он потрогал невидящий левый – белесая слизь. Тронул правый – действительно слезы. У Лун снизу вверх оглядел свое тело. Вот палец на левой ноге с темно-синим рубцом от укуса. Вот палец, отстреленный пулей, на правой. По бедрам, по брюху ползут, словно сонм тараканов, гниющие язвы. У Лун содрогнулся. На теле моем они всюду оставили раны. Они год за годом кромсали, увечили и расчленяли меня, превратив в кусок мяса на блюде. Не в силах сдержать истерический приступ нахлынувшей злобы, У Лун приподнялся, сложил руки рупором и заорал на лежащий у ног мир людей:

– Твою мать!

Полный жуткой тоски, вновь и вновь повторявшийся крик всполошил обитателей улицы Каменщиков. Покрутив головами, они, наконец, разглядели на крыше лабаза Большого Гуся долгий срок не казавшего нос за ворота У Лун’а.

Столпившись в торгующей тканями лавке, зеваки внимали рассказу работника, что повстречал Сюэ Цяо в Шанхае. С волненьем и радостью в сердце Най Фан постаралась протиснуться ближе.

– Несу я себе отрез ткани, и вдруг возле входа бордель как накинутся шлюхи: одна аж в штаны мне вцепилась. И знаете, кто? Сюэ Цяо.

Работник, осклабившись, хлопнул линейкой по стойке:

– Она! Как узнала меня, хоть бы капелька краски в лице. Оттащила в сторонку, спросила: «Кто умер в лабазе Большого Гуся?». Я ответил: «Никто», а она не поверила. «Кто-то», сказала, «ведь должен был сдохнуть».

Издав изумленный смешок, сонм зевак обратился к догадкам и предположениям.

– Ты же невестка ее, – кто-то дернул за руку Най Фан. – Ты должна что-то знать.

Най Фан, выпятив вздутое чрево, покинула лавку:

– О бабах таких говорить, только рот свой изгадить.

Охочие до чужих тайн ротозеи пошли за ней вслед:

– Это правда, она мышьяку вам в тарелки...

Набрав полный рот земляники[37], Най Фан поспешила в лабаз. Она первой расскажет Ми Шэн’у.

С гармошкой во рту взгромоздившийся на подоконник Ми Шэн нудно бил по стене своей правой ногой; неподвижною плетью свисала другая. Най Фан протянула Ми Шэн’у кулек земляники. Тот не шелохнулся. Ми Шэн не любил кислый вкус этих ягод и, кроме того, он терпеть не мог грузного тела Най Фан.

– Знаешь, где Сюэ Цяо сейчас? – сделав паузу, глянув Ми Шэн’у в глаза, Най Фан сплюнула косточку. – Трудится шлюхой в Шанхае.

Отняв ото рта свой орган, Ми Шэн невозмутимо взирал на ее перепачканные фиолетовой ягодой губы.

– На улице ловит клиентов. Вцепилась в мальца из торгующей тканями лавки, – хихикнув, Най Фан развернула платочек и вытерла рот.

Вот урод. Най Фан бросила взгляд на свисавшую плетью увечную ногу. Спокойствие деверя злило ее. Развернувшись, Най Фан потащилась в покой.

– Ну-ка стой! – заорал вслед Ми Шэн.

– Что еще ты желаешь узнать? Ворох сальных подробностей? Парня из лавки спроси, если крепкий желудком.

– Блевать меня тянет от пасти вонючей твоей, еще больше от свинского брюха! – взревев на весь двор, Ми Шэн бросил гармошку в Най Фан, угодив ей в раздутое чрево.

Испуганный вскрик, звук удара о мягкую плоть чуть ослабили гнет на душе. Ми Шэн, спрыгнув с окна, подобрал свой орган, выдув звонкую ноту:

– Она потаскуха, ты тоже не лучше. Все бабы – бесстыжие шлюхи.

Най Фан, прикрывая руками живот, молча пятилась к двери и лишь на пороге, задрав вверх подол, оглядела ушиб:

– Ты убить меня вздумал? Сам чада не смог настрогать, так мое извести захотел? Я Чай Шэн’у скажу. Он с тобой разберется!

И грянула битва. Два брата с налитыми кровью глазами хватались за всё что ни попадя: в ход шли засовы, давильные камни, поленья, топор... Вскоре всякая вещь на дворе была схвачена, поднята, брошена в недруга. Грохот и бранные выкрики перекрывал визг Най Фан:

– По ноге ему бей! По здоровой ноге!!

Из окошка гостиной У Лун наблюдал за неистовой схваткой:

– Не сметь дома драться! Ушли со двора!!

Из торгового зала примчалась Ци Юнь, вслед ней два работника. Всё бесполезно. С землистого цвета лицом Ци Юнь бросилась вон за подмогою. Шесть кузнецов растащили израненных братьев. Припав на колено, Ми Шэн подобрал потихоньку топор и швырнул его в спину противника. Брызнули стекла: топор, пролетев возле уха Чай Шэн’а, разбил окно спальни.

– Чего разодрались? – со скорбною миной Ци Юнь принесла из покоев топор. – Что ни день шум и гам, «ни цыплят, ни щенят не оставят в покое». И где честь семьи?

– У нее поспрошай, – оттирая залитое кровью лицо, указал на супругу Чай Шэн. – Говорит, что ее колченогий по брюху ударил. Заставила драться.

– Всё ты! Так и знала, – Ци Юнь с «гневом в голосе, злобой в лице» обернулась к Най Фан. – Чем род Фэн тебе не угодил? Всё мутишь, будоражишь, до смертоубийства доводишь. От злости подохну!

– Давай! Выливай всё дерьмо на меня!! Я здесь главная бл...ть!!! – Най Фан хлопнула дверью, но тут же её приоткрыла, просунув в проем половину лица. – Между прочим, сегодня счастливейший день для семьи. Так и быть, помолчу. Не хочу отнимать ничью славу, Ми Шэн.

Сжав сочившиеся свежей кровью разбитые губы, Ми Шэн одурело мусолил в руке чей-то выбитый зуб. Может статься, его; может статься, Чай Шэн’а. Ци Юнь подошла, чтоб помочь ему встать, но Ми Шэн оттолкнул ее. Та, побледнев, закатила глаза, но взяла себя в руки и, сморщив лицо, потихоньку растерла виски:

– Вот несчастье моё. Тебе мало того, что убил Сяо Вань? Ты и брата хотел?

– Очень даже хотел. Жаль, не грохнул с тобой заодно, – Ми Шэн встал, посмотрел на лежащий в руке окровавленный зуб и с размаху забросил на крышу амбара. Отстукал ритмичную дробь, зуб скатился по ней, и исчез без следа.

Вскоре весть о кровавой разборке в порту облетела весь город. В трактирчиках, чайных судачили, будто бандиты из Длинных Стволов и Портовой Братвы не смогли поделить речной порт. Проживавшие возле реки утверждали, что целую ночь раздавалась пальба, и когда, перед самым рассветом, всё стихло, глазам смельчаков, прибежавших на место ночной перестрелки, предстало ужасное зрелище. Всюду – на голой земле, меж тюками с товаром лежали тела убиенных. Под длинной стрелою подъемного крана болталась надетая на окровавленный крюк голова. Говорили, что большая часть из трех с лишним десятков убитых в порту была в черных штанах и халатах. Исход битвы ясен: Стволы разгромили Братву.

Каждый в городе знал, и Стволы, и Братва уже многие годы держались своих территорий. «Вода из колодца не вторгнется в воды реки» – таково было правило банд. И вдруг эта разборка. Должна быть причина. Действительно, вскоре по чайным прошел новый слух – дескать, дело в продаже земли. Кто-то продал Стволам прилегавшую к пристани улицу, сделку с землей не признала Братва, вот и вышло побоище. Кто продал землю осталось загадкой. Но в чайных твердили, что это отнюдь не убитый в Шанхае почтеннейший Лю и не новый главарь уничтоженной банды, чью голову сняли с крюка. На такое способен один человек – изнуряемый «немощью ив и цветов»[1] одноглазый У Лун.

В числе прочих зевак Чай Шэн памятным утром помчался на пристань. Он знал в лицо многих убитых и с явной охотою ознакомлял любопытствующих с именами лежащих в крови братанов. Возвратившись домой, он застал на дворе одиноко сидевшего в кресле отца. Тот прихлебывал чай. Как всегда чай был темный и мутный, но в этот раз – новое снадобье? – в чашке лежал толстый корень женьшеня.

– Ты жизнь себе, пап, сохранил, – заявил, отдышавшись, Чай Шэн. – Там, в порту всё в крови. Перебиты твои братаны. Говорят, что Стволы постарались.

Ничуть не смущенный ужасною вестью, У Лун отхлебнул глоток чая, поскреб свою плоть, сунув руку в штаны, и немедленно выставил на обозренье Чай Шэн’у пяток окровавленных пальцев:

– Я тоже в крови. Уже целое лето сочится.

– Пойдешь посмотреть? – Чай Шэн тихо икнул, вспомнив дух свежей крови на пристани. – Вот же судьба. Вчера важно слонялись в порту, а с утра в Преисподней.

– На что там смотреть? Я давно все их жизни исчислил. Никто бы не спасся от этого лета, – У Лун, задрав руку, под солнечным светом разглядывал капельки крови и гноя. – Ты чувствуешь запах? Так пахнет покойник.

Чай Шэн отшатнулся.

– За свою жизнь сколько ж выдумал я разных способов мести? – У Лун приподнялся с плетеного кресла и стал ковылять взад-вперед по двору.

Резь и жжение от потревоженных язв, покрывавших усохшие бедра, едва позволяли ходить. Он, вздохнув, поднял голову к солнцу:

– Еще одна язва. Жара. Не спадет, пока все не издохнут. Знать лето – пора мертвецов.

Восседая на смрадном горшке – полукруглый живот неуклюже лежал на расставленных в стороны бедрах – Най Фан расшивала пеленку. Заметив вошедшего в спальню Чай Шэн’а она проворчала, задернувши занавесь:

– Шляется где-то всё утро.

– На мертвых ходил посмотреть, – Чай Шэн сжал двумя пальцами нос. – Везде вонь: тут дерьмом, в порту кровью воняет.

– Кого там убили еще? Каждый день кто-то мрёт, – Най Фан, перекусив темно-красную нитку, с довольную миной взглянула на плод своих рук – грубовато расшитую знаками «Счастие» и «Долголетье» пеленку. – Я тоже на мертвых люблю посмотреть. Ты чего не позвал? Знаешь ведь, мне до одури скучно в лабазе.

– Да ты б напугалась там до смерти: трупов одних тридцать штук, лужи крови такой глубины, – Чай Шэн жестами изобразил непомерную глубь покрывающих пристань луж крови. – А знаешь, кто мертвые? Все из Портовой Братвы. Мой отец один жизнь сохранил.

Зашуршала бумага. Най Фан, появившись из-за занавески с горшком на руках, заворчала с обидою:

– С пузом таким каждый день я горшок выношу. А семье наплевать. Вы за каждой монетой как в задницу лезете, пальцы еще вам потом оближи. Разоритесь, наняв мне служанку?

– Нет денег у нас. Ты не слышишь, как плачется мать? «Денег нет, денег нет». Эта скряга гроша за всю жизнь из ладони не выпустила.

– У отца твоего деньги есть, – Най Фан будто припомнила что-то и вдруг зашептала на ухо Чай Шэн’у: – Отец твой земли много продал Стволам. Это ж чертовы деньги!

– Тебе кто сказал?

– Брат сестры моей в Длинных Столах. Говорит, что отец твой как черт торговался. Уж сколько они заплатили, не знаю. Но думаю, золота лянов[13] под сто.

– Ты про деньги его даже думать забудь, – горько хмыкнул Чай Шэн. – С детства мне ни единой монетки не дал. На кой черт он их копит? Поди разбери, что в его в голове.

– Он уж всяко вперед нас помрет, и тогда деньги наши, – с горшком на руках окрыленная думами о многочисленных выгодах от скорой смерти болезного свёкра Най Фан поспешила на внутренний двор.

За столом У Лун, вытянув шею, с трудом глотал жидкую кашу, бурлившую в глотке его как крутой кипяток. На недавно еще волевом и суровом лице красовалась унылая мина. Най Фан, пройдя мимо стола, осторожно качнула горшком, уронив пару капель мочи возле полного кашею жбана. У Лун продолжал свой исполненный скрытой трагедии завтрак. Всё ясно, решила Най Фан, старый хрыч почти мертв. Нужно только догнить испещренному язвами телу.

Чай Шэн и Най Фан в плену своекорыстных надежд не увидели связи меж бойней в порту и продажей У Лун’ом земли. Ну а если б увидели и рассуждали бы как завсегдатаи чайных – не всё ли равно? Для супругов что гибель Братвы, что земля возле пристани были вещами, лишенными сиюминутного смысла. Их ум занимало одно – ход болезни У Лун’а, точнее же, срок его смерти.

После полудня, когда краткий ливень немного ослабил жару, У Лун вышел на улицу Каменщиков. Трепетал на ветру мешковатый халат. Все лицо покрывала огромная шляпа. У Лун на глазах у прохожих забрался в повозку, напомнив обличьем своим о паденьи Портовой Братвы: ныне он был один, кто ходил во всем черном. Зеваки со смешанным чувством смотрели У Лун’у во вслед, пока тот постепенно не стал черной маленькой точкой.

У Лун хотел сам обозреть перемены в порту. Посмотреть, как владеет бесценной землей банда Длинных Стволов. Поглядеть, смыл ли дождь кровь его тридцати с лишним братьев. Теперь он всё видел. Река была после дождя куда более быстрой и мутной, но барж стало меньше, чем в прежние дни. Как всегда, пряный запах зерна поднимался над пристанью. Груды товаров под серой, покрытою каплями влаги промасленной тканью лежали вокруг лишь недавно поставленной вышки. У Лун оглядел из-под шляпы причал. Где бандиты из Длинных Стволов с ярко-красными, словно закат, поясами?

– Ва-ва, – с вышки крикнул на медливших грузчиков – в желтой кепчонке солдат.

За плечом у него торчал штык с прикреплённым куском красной ткани. У Лун присмотрелся – да это же пояс Стволов! Как он там оказался?

– Японцы, – заметил возница. – Пять дней как на пристани.

– Жалко, – У Лун напоследок взглянул на причал.

– А так бились за место, – в словах его слышалась самонасмешка. – Кто ж знал, что японцам достанется?

– Ныне япошки все лучшие земли подмяли. Лишь Небу известно, надолго ли.

– Трогай. Я всё посмотрел, – У Лун с горькой улыбкой надвинул на лоб край соломенной шляпы. – Японцев теперь все боятся. И я опасаюсь. Давай-ка на улицу Каменщиков.

У Лун, наконец, завершил все дела. Возвращаясь домой вдоль реки, он, влекомый возницей, нагнал вереницу нагруженных рисом тележек. В насыщенном влагою воздухе запах зерна был особо пьянящим и сладким. Как будто бы рой легких духов кружился вокруг. У Лун, сидя в повозке, возвел руки к небу. Он вспомнил, как годы назад он пришел за тележками с рисом на улицу Каменщиков. Он всегда шел за рисом.

– За рисом! – расслышал возница похожий на бред полусонный приказ.

Глава XIII

Деревенского вида, с холщевой сумой за плечами юнец ранним утром вломился в ворота лабаза, назвавшись приехавшим за сотни ли[7] – из селения Кленов и Ив – двоюродным племяшем хозяина. Тот подозрительно долго беседовал с гостем. Ци Юнь без особого толка пыталась подслушать о чем, но сквозь дырочку в желтой оконной бумаге она разглядела – У Лун отдает ему сверток. В нем деньги, решила Ци Юнь.

Странный гость зачастил этим летом в лабаз. Раз, войдя неожиданно в спальню, Ци Юнь обомлела – взобравшись на шкаф и изъяв из стены расшатавшийся камень, У Лун осторожно вставляет в отверстие маленький ларчик.

– Боишься, что крысы утащат?

– А ты всё следишь. Без твоих глаз нужду в этом доме не справить, – У Лун, запихнув ларчик в стену, стряхнул с себя пыль и опасливо слез с высоченного шкафа. – Ты прямо воровка.

– Нет, вор – это ты! С деревенщиной тем, что за чертовы плутни затеял?

У Лун посмотрел на заделанный в стену кирпич. Как влитой. Сколько лет он берег его клад, а теперь – отыщи ему новое место. У Лун засопел. По налитому злобой лицу было ясно, что встречи с сородичем вновь разожгли в нем безумные страсти:

– Я землю купить собираюсь. Три тысячи му[38].

– Сколько-сколько земли?

Ци Юнь, вперившись мужу в лицо, поняла по его выраженью, что тот сказал правду. Он даже запнулся на слове «земля».

– Ты что, спятил? Какую?

– Родную. В селении Кленов и Ив. Две тысячи му полей с хлопком и рисом, храм предков, гумно, все постройки...

В глазах его снова сверкал дикий блеск. У Лун щеткой поскреб огрубевшую кожу – рой темных чешуек, кружась, опускался на пол:

– Я, когда покидал родной край, обещал: клался младшим сородичам, клялся могилам родителей. И я исполню. Племяш мой порядочно купчих привез. Все в ларце.

– Точно спятил. Я думала, ты под могилу себе хочешь землю купить, – Ци Юнь с томным, болезненным видом взялась за виски. – Денег столько откуда?

– Скопил. Я кутил, я гулял, я повесничал, но не спустил ни гроша из того, что далось мне трудом. Там в ларце, – У Лун ткнул щеткой в стену, – лежат мои первые деньги.

Лицо его стало почти безмятежным.

– Пять первых монет. Я отцу твоему свою силу за них продавал. Пять монеток...

– Да ты еще тот... – тут Ци Юнь прикусила язык.

За почти четверть века супружеской жизни она столько раз убеждалась, как чужд и далек ей У Лун. Но ни разу еще отчуждение не ощущалось так остро. Ци Юнь повернулась к супругу спиной и заплакала: то ли сказались ее обречено-тоскливые взгляды на жизнь, то ли чисто по-женски ей вдруг стало жалко У Лун’а. Ци Юнь понимала, насколько он жалок и слаб. Всяк живой человек одинок и беспомощен. Каждый, отчасти бывая на солнце, отчасти же прячась в тени, укрывает под полом, в стене или за потолком тайный ларчик с деньгами. И в ларчике том, взять хоть этот: над шкафом, за вставленным в стену большим кирпичом, прибывает душа – то кипящая гневом, то льющая слезы душа. Дух точимого тайной болезнью У Лун’а.

Как раз в этот день – седьмой месяц, седьмое число – воскурив благовонные свечи, Ци Юнь приносила, согласно обычаю, жертвы усопшим родным. Все обряды Ци Юнь совершала одна – остальным до них не было дела – и благочестиво взирая, как голубоватые струйки взмывают от тонких потушенных свеч, омывая портреты покойных, она разглядела, а может ей так показалось, луч света на лике отца. Это Будда, решила Ци Юнь, ниспослал указующий знак.

Дым, собравшийся под потолком, накрывал сизой дымкой заставленный яствами стол и собравшихся возле него домочадцев.

– От Будды был свет, – объявила Ци Юнь. – Наконец-то наступит спокойствие в доме.

– Ты бредишь, – У Лун растоптал догоравшие у алтаря ритуальные деньги и плюнул в золу. – В этом доме, пока в нем хоть кто-нибудь жив, никогда не наступит спокойствие.

В полночь улицу Каменщиков огласили истошные вопли. Поднявшись с бамбуковых лож, обыватели бросились вон из жилищ. Колченогий Ми Шэн, сжав портновские ножницы в потной руке, ковыляя, бежал от кричащей ему в спину брань и проклятья девицы.

Ми Шэн юркнул в двери лабаза. Девица, невестка владельца красильни, плюясь и бранясь возле входа в лабаз, рассказала толпе о ночном происшествии. Люди не знали, смеяться им или рыдать: по словам потерпевшей, пока та дремала, Ми Шэн распорол ей трусы.

– От него как жена убежала в бордель, – кто-то прыснул в рукав, – так на бабах совсем помешался.

– На бабах свихнулся?! – девица зло пнула ворота. – Так что ж он мамаше трусы не вспорол? Что за дом: один хуже другого, еще омерзительней. Хоть бы один жил как люди.

Красильню с лабазом давно разделяла вражда, и понесшая невосполнимый урон сторона раздувала скандал, развернув настоящую травлю лабаза. Ци Юнь от волнений слегла и три дня не вставала с постели, терзаемая – в час душевных тревог она мучилась ею всегда – нестерпимою головной болью. Покрыв толстым слоем бальзама чело, приложив к вискам листики мяты, Ци Юнь лила слезы: отчасти от едких лекарств, большей частью от горестных мыслей.

Призвав к ложу сына, Ци Юнь с безысходностью в сердце смотрела в его онемевший бесчувственный лик, на гармошку в ладони:

– Накой этот срам учинил? Разнесут по всем улицам, где мы жену тебе сыщем?

Припомнив пословицу «верхняя балка кривая, и нижней прямой не бывать», Ци Юнь горько вздохнула:

– Пошел весь в отца. Хуже всякой скотины.

– Мне баба нужна, – отвечал Ми Шэн тихо и твердо, без тени стыда за потрясший округу скандал. – Я без бабы уснуть не могу.

Он постукивал старой гармошкой о желтые зубы.

– Теперь я тебе за полгода жену не найду!

«Скорбь рвала на клочки потроха». Указующий свет в День Усопших был самообманом. Как все предвкушенья Ци Юнь. Все надежды её, все её упования рано ли поздно дробились о явь.

– Просто зла не хватает: дешевка бесстыжая, в клочья ее разорвать! – Ци Юнь вспомнила об убежавшей в Шанхай Сюэ Цяо. – Две сотни монет за нее отдала, а она, не продлив воскуренье свечей[39], в кашу яд и бежать!

– Она дура, – Ми Шэн чистил спичкою сопла гармоники. – Если бы я вас травил, ни за что бы мышьяк не учуяли.

Он ухмыльнулся:

– Давно б лицезрели владыку загробного мира.

– Прикрой свою пасть, я без яда от вас скоро сдохну! – Ци Юнь, задыхаясь от ярости, забарабанила по тростниковой циновке.

За время болезни, она позабыла про зной, и теперь, пробираясь меж пальцев проворными змейками, чувство прохлады ползло по лишенному сил исхудавшему телу.

– А кто не хотел отравить? – Ци Юнь крикнула в спину Ми Шэн’у. – Я двадцать пять лет собиралась. Да сердце своё превозмочь не смогла.

Роды были всё ближе. Ссылаясь на слабость и боль в пояснице, Най Фан устранилась от дел. Целый день, иногда заводя граммофон, проводила она на супружеском ложе. Однажды Най Фан заявила Чай Шэн’у, что ей ведом пол малыша. Дескать, кончик подброшенной кверху иголки вошел прямо в землю, и это должно означать – так учила Най Фан её мудрая мать – что рожден будет мальчик.

– Кто кроме меня вам наследника даст? – с гордым видом спросила Най Фан.

Чай Шэн глупо хихикнул. Его занимали другие дела.

Горка глиняных домиков, вновь приютившая после недавнего – сколько ж их было? – погрома трескучее войско сверчков, занимала теперь дальний угол хранилища. Взяв в руки домик, просунув вовнутрь свежий соевый боб, Чай Шэн, полнясь надеждой, смотрел, как свирепейший красноголовый сверчок обгрызает свой корм. Вот где дух, вот где мощь наилучшего в мире бойца!

– Ты ему рису дай, – за кормежкою из-за спины наблюдал не понятно когда притащившийся – он еле двигал ногами – У Лун.

– Сверчки рис не едят: они любят бобы.

– Нет людей не вкушающих рис, как и нет не вкушающей риса скотины. Святые и те любят рис, – поучительным тоном заверил У Лун и, открыв крышку домика, всыпал горсть зерен.

Сверчок отказался их есть.

– Он не голоден, – с явной досадой У Лун закрыл крышку. – Давай подождем: озвереет от голода, всё под чистую сожрет. Вот увидишь.

Чай Шэн, возроптав на пустое всезнайство отца – возроптал он, конечно, в душе, не осмелясь исторгнуть ни звука – взял домик сильнейшего мире бойца и поспешно направился вон из хранилища.

– Стой! – осадил его криком У Лун.

Он пришел неспроста.

– Твоя баба рожать вроде будет на днях?

– Со дня на день. Она говорит, будет мальчик.

– Девочка, мальчик: еще один рот, – не явив на лице даже проблеска радости, хмыкнул У Лун. – Пусть в родительском доме рожает. Прям завтра отправь.

– Но зачем? Почему здесь нельзя?

– Ты пойми, у нас в доме больной. Её кровь... она может меня погубить, – безучастно промолвил У Лун и, заметив сомненье в глазах у Чай Шэн’а, добавил:

– Обычай такой есть в селении Кленов и Ив. Раньше я в это тоже не верил, но ныне другое. Теперь я всего опасаюсь. Я попусту жизнь не хочу потерять.

– Презабавно, – Чай Шэн помолчал, и, набравшись отваги, хихикнул У Лун’у в лицо. – Ты всю жизнь свою был смельчаком, а теперь даже бабы брюхатой боишься.

Чай Шэн быстро вышел во двор, но вдруг, вспомнив о чем-то, растерянно поворотился к отцу:

– Но ведь нрав у нее... Ты же знаешь. А вдруг не захочет?

– Тогда я найму кузнецов, чтоб ее отнесли.

В этот раз, вопреки опасеньям Чай Шэн’а, Най Фан не противилась воле семьи:

– Да уж лучше в родительский дом. Твоя мать разве сможет за мной с должным рвеньем ухаживать? Мне моя мать говорила, основа всему – первый месяц: его кое-как отсидишь, жди тогда и болезни любой, и любого несчастья.

Воспользовавшись подходящим моментом, Най Фан стала требовать денег:

– Родителей я задарма объедать не намерена. Раз в животе у меня семя вашей семьи – вам расходы нести.

Прижимая ко лбу – боль по-прежнему не отпускала её – листья перечной мяты, Ци Юнь, как ни мерзок ей был этот наглый шантаж, всё ж достала из ящика мелочь.

– С грошами домой заявлюсь? – Най Фан косо взглянула на горсть медяков, сжатых в сохлой ладони Ци Юнь, и презрительно хмыкнула:

– Вам, я гляжу, на позор наплевать. А вот я опасаюсь, что мать моя будет смеяться.

Ци Юнь, поразмыслив, порылась в шкафу и достала зеленый браслет:

– Можешь в лавку его заложить. Без изъянов почти: сотню стоит, – Ци Юнь неосознанно гладила пальцем оставшиеся от пожара следы. – Это ценность семейная. Зло отгоняет.

Най Фан взяла деньги, проворно надела браслет на запястье и вскинула руку, взглянув с восхищением на безделушку:

– Пожалуй, оставлю себе. Для защиты от зла.

Провожая супругу в родительский дом, Чай Шэн хоть и заметил браслет на запястье Най Фан, но значенья ему не придал: Чай Шэн не разбирался в подобных вещах. Рядом с лавкою гробовщика – навещающий тестя Чай Шэн каждый раз проходил мимо строя гробов у крыльца, ощущая себя посетителем кладбища – располагались казармы японцев. Около роты солдат с громким криком чеканили шаг на плацу, огороженном сеткой из проволоки.

– Ой, какие забавные! – свесившись набок из крытой повозки, Най Фан оглядела солдат. – Бороденки длиннющие, ножки короткие...

– Только послушай, – она потянула Чай Шэн’а за локоть. – Какое-то «бава кабава» кричат. Так потешно!

– Насадят на штык тебя, будет потеха.

– Япошки мне нравятся. Я не люблю притесняющих люд черных псов[40], да и желтые псы из деревни мне тоже противны. Японцы другое, – Най Фан, скаля зубы, взглянула Чай Шэн’у в глаза.

Пусть жена и несла чепуху, но Чай Шэн не хотел ей перечить. У баб от рождения слабый, болезненный ум. Вот и лезет им в голову всякая дрянь. Удивляться здесь нечему.

После полудня два пьяных японских юнца, растолкав часовых, продрались из казармы на улицу. В их одурманенных хмелем пустых головах, вызревал дикий план. Оступаясь, икая, раскачиваясь, два солдата решили устроить особое соревнованье – кто больше убьет человек.

Первою жертвою стал продававший арбузы лоточник. Завидев японцев, он вышел навстречу с разрезанным красным арбузом в руках.

– Благородия! Вас мучит жажда? – лоточник с улыбкой подал им арбуз. – Вот попробуйте. Сладкий, и сочный, и с тонкою кожей. Коль вкус не понравится, денег не надо...

Увидев кривые ухмылки на лицах, учуяв дух пойла, услышав взрыв дикого смеха, он, бросив арбуз, попытался бежать, но один из японцев, что был попроворней, воткнул штык лоточнику в спину. Под крики и вопли толпившихся возле лотка покупателей гордый победой японец извлек из обмякшего тела измазанный кровью сверкающий штык и, открыв счет убитым, задрал палец верх, покачав перед носом соперника:

– Ичи![41]

Метя штыками во встречных, солдаты с винтовками наперевес мчались по наполнявшейся горьким беспомощным плачем и дикими криками улице. Меж двух гробов, на крылечке богато отделанной лавки японцы приметили нерасторопную, еле живую от страха брюхатую бабу. Смекнув, что зараз можно будет прикончить двоих человек, два солдаты в пылу состязанья стремглав поднялись по высоким ступенькам крыльца и почти одновременно, с радостным воплем вспороли раздутую плоть.

К ночи весть о резне докатилась до улицы Каменщиков. Взяв у старшего сына страницу вечерней газеты, У Лун стал разглядывать изображения жертв. На одной фотографии в луже запекшейся крови лежала какая-то тетка. Её бледноватый, вполне зрелый плод вполовину торчал из распоротого снизу-вверх живота. Оглядев задний план фотоснимка, У Лун различил очертания прямоугольных предметов. Неужто гробы? Он поплелся к жене, колдовавшей на кухне над супом из лотоса и красных ягод жужубы:

– А ну-ка, взгляни.

– Тебе нравиться, ты и смотри, – отшатнулась Ци Юнь. – Не терплю мертвецов. Мне от вида их тошно.

– А я говорю, посмотри! – У Лун мрачно таращился на неразборчивое, как в тумане, лицо мертвой бабы. – Вдруг это Най Фан.

Ци Юнь глянула на фотоснимок и вдруг побледнела.

– О, Небо! – заметив браслет на запястье убитой, Ци Юнь, тыча пальцем в его силуэт, затряслась мелкой дрожью. – Най Фан! В ней же плод рода Фэн. А они погубили его?!

Через день Чай Шэн вёз на тележках домой два окрашенных черною краскою гроба: большой, в нем лежали останки супруги, и маленький – с крошечным тельцем так и не увидевшего белый свет малыша. Мать Най Фан, усмотревшая в гибели дочери плод злонамеренных козней торгующей рисом семьи, отославшей брюхатую внуком невестку на верную гибель, не только заставила зятя отправить покойных в лабаз, но и требовала, дабы он горевал три положенных дня возле тел своих близких. Чай Шэн не перечил. С заплаканным, темным от горя лицом он шагал за двумя домовинами по неестественно шумным – на каждом углу громко спорили, сколь ж народу убили два пьяных японца – наполненным стайками обеспокоенных новым несчастьем людей переулкам. С мучительным гнетом на сердце Чай Шэн вспоминал их с Най Фан краткосрочную, полную ссор и скандалов семейную жизнь. Вспомнил, как с торжествующим тоном жена предсказала пол первенца. Вспомнил, как сам ядовито шутил, что её де насадят на штык. Чай Шэн горько качал головой. Он уверился, слово несет в себе яд, у него есть душа, и порой злая шутка действительно может стать явью.

Три дня не спадала жара. Хоть два гроба и были обложены льдом, пусть Ци Юнь и разбрызгала восемь флаконов «цветочной росы»[42], тяжкий дух разложенья наполнил весь дом. Засвидетельствовать посещеньем лабаза свои соболезнованья пожелали немногие. Соревнование пьяных солдат принесло в каждый дом запах смерти. Казалось, весь город справлял в эти летние дни погребальный обряд, и поэтому две домовины в лабазе Большого Гуся были зрелищем более чем заурядным.

Заткнув ноздри хлопком, Чай Шэн – как того добивалась семья убиенной жены – третий день неподвижно сидел между двух испускавших зловоние трупов. Усталый и сонный он тупо смотрел на зеленый браслет на запястье Най Фан – с каждым днем тот сильнее сжимал распухавшую, чуть синеватую руку. Чай Шэн вдруг услышал болезненный вздох. Это труп что ли стонет? Чай Шэн приподнял покрывающий голову мертвой супруги кусок белой ткани. Лицо темно синее, рот приоткрыт, меж зубов на пурпурном безмерно большом языке почерневшее семечко. Персик? А может быть слива. Поди разбери. Ясно только одно – этот плод был последнею пищей Най Фан.

– Это ты их убил, – возвратившись домой с похорон – наконец-то! – жены и ребенка, Чай Шэн отыскал в пустой зале причину трагедии. – Не отослал бы к мамаше рожать, так остались бы живы.

– Меня обвиняешь? – раскачиваясь в старом кресле-качалке, У Лун благодушно разглядывал сына.

– И вправду смешно, – У Лун, хлопнув ладонями по подлокотникам, смежил глаза. – На моих руках крови порядочно, но не Най Фан. «Заяц возле норы своей травку не щиплет». За пару лет в школе я это себе уяснил.

– Коль рожала бы дома, была бы жива. А я сына бы нянчил, – Чай Шэн поморгав с недосыпа глазами, зевнул и, разлегшись на стойке, нечленораздельно промолвил:

– Отец, ты жену мою с сыном убил.

– Хочешь счеты свести? – У Лун, вытащив маузер, взвесил его на ладони. – Я дам тебе пушку. Найди тех японцев и головы их принеси. Только духу-то хватит? Ты слышишь меня?

Чай Шэн громко храпел, уронив на прилавок тяжелую голову. Мать и дитя обрели погребенье на старом семейном погосте – теперь можно выспаться.

Город – одно непомерно большое, красивое кладбище. Ночью У Лун’у не раз приходила подобная мысль. Город создан, чтоб в нем умирали. Средь шумных извилистых улочек толпы людей исчезают как капельки влаги под солнцем. Их губят убийства, болезни, отчаянье, пули японцев... Ведь город – набитый деньгами и золотом, модной одеждой и царскими яствами гроб. Открывается крышка, и с дымом заводов и фабрик, с чарующим духом косметики, с запахом женского лона из недр домовины вовне вырывается сильная, хоть и незримая длань, чтоб, схватив свою жертву среди толчеи переулков, увлечь в ледяное бездонное чрево.

У Лун’у ночами мерещилась темная длань. Избегая ее приводящих в смятение прикосновений, он переносил пропитавшуюся липким потом подстилку из спальни на внутренний двор, со двора в полный рисом амбар. Здесь в хранилище лучше всего. Свернув красный бамбуковый мат, У Лун голым ложился на рис. Рис дарил ощущенье ни с чем не сравнимой прохлады. Рис всю его жизнь утешал и лелеял его. Уже поздно. Стучит колотушкою сторож на улице Каменщиков. Убаюкивает перестуком колес прибывающий в город состав. Вдалеке слышен слабый свиток отходящего от старой пристани судна. Всё в мире как прежде. Лишь я с каждым днем становлюсь всё слабей. Всё трудней с каждой ночью борьба с темной дланью. В глазах замелькала чреда прежде виденных им мертвецов. Всевозможные позы, различные судьбы, но общий исход. У Лун вдруг осознал, что единственный истинный страх его – смерть.

Ужас смерти. У Лун приподнялся. От жутких раздумий исчезло желание спать. Он, набрав рис в ладони, стал сыпать зерно на свое обнаженное тело. С приятным для слуха шуршанием рис, притупляя зуд выевших кожу гноящихся язв, охлаждал его плоть, успокаивал сердце. На память пришел ряд счастливых мгновений из жизни в селении Кленов и Ив: грубоватые игры на свадьбах; раскатистый смех наблюдающей, как забивают свиней, детворы; его блуд с двоюродною теткой в свои восемнадцать... Он думал, что если бы не уничтоживший нивы потоп, то селение Кленов и Ив было бы безопасным клочком Целомудренно-чистой земли[43] по сравненью с погрязшим в страстях человеческих городом. Если в деревне за год умирал один ветхий старик, то среди городского суеты каждый день, исчезая в глуби Девяти родников[44], во врата Преисподней вливаются новые сонмы несчастных.

У Лун’у представилось шумное празднество: он «разодетый в парчу и шелка»[45] – ныне каждый крестьянин в селении Кленов и Ив проливает свой пот на его, на У Лун’а земле – возвратится в родную деревню. Племяш во главе торжествующих односельчан будет ждать его у перекрестка. Вдруг разом начнут стрекотать девяносто развешенных на придорожных деревьях шутих. Девяносто кувшинов с домашним вином будут чинно стоять на столах – девяносто заставленных яствами черных квадратных столов! – в обновленном святилище предков. Пока сонм гостей будет лопать от пуза и пить допьяна – У Лун всю свою жизнь не касался вина, сохраняя всегдашнюю трезвость рассудка – он будет, пожалуй, бродить по земле; по оставленной годы назад мягкой черной земле, на которой по правую сторону мутной реки наливается соками опийный мак, а по левую рис. Уже этой весной – таков был его замысел – в благословенном селении Кленов и Ив, по словам племяша, были высажены только эти культуры. У Лун хорошо просчитал всевозможные выгоды землевладения.

Ветер, пахнувший прохладой в окно, принес дух ароматных цветов придорожных акаций и странные запахи фармацевтической фабрики. Осень. У Лун, подставляя лицо ветерку, подобрался по куче зерна к слуховому оконцу. На улице Каменщиков не спасаются более от духоты обитатели ветхих лачуг. Тусклый свет фонарей разливает по синим камням мостовой лиловатых оттенков мерцание. Осень идет, шаг за шагом вступая в права. У Лун вспомнил, что так же: безжалостно, неотвратимо уходит ему отведенное время; что не поддается леченью проклятый недуг.

– Твою мать! – вмиг охваченный скорбью У Лун заорал на всю улицу. – ...б твою мать!

Каждый крик ослаблял его: ныне настолько легко исчерпать его некогда неистощимые силы. У Лун тяжело навалился на старую, в сколах и трещинах раму окна. И внезапно почувствовал прикосновение. Темная длань. Она гладила волосы на голове.

– Уходи! Не касайся меня, – У Лун, сжавшись всем телом, шептал, задыхаясь. – Чего тебе надобно?

Улица Каменщиков наконец погрузилась в безмолвие. Лишь под навесом у мелочной лавки таилась какая-то тень. Человек. То и дело глядит на лабаз. У Лун видел его, но не смог разглядеть в темноте. Кто таков? И чего ему надо?

Глава XIV

Ци Юнь пригласила в лабаз колдуна: череда страшных бед убедила ее – где-то в доме таится злокозненный дух. Пусть колдун его выгонит.

Утром, дождливым и слякотным в двери лабаза вошел облаченный в даосскую робу колдун. За его чародейством – размахивая деревянным мечом, тот метался, преследуя духа, по дому – следили объятая страхом Ци Юнь и У Лун, преспокойно цедивший густой горький чай в старом кресле-качалке. Когда же колдун, расстелив на земле лист бумаги, готовился к казни плененного духа, У Лун вдруг затрясся от хохота.

– Что тут смешного? – одернула мужа Ци Юнь. – Ты же духа вспугнешь!

– Я над вами смеюсь: чушь и небыль за правду считаете. Чай не с вчерашнего дня в этом мире живу. Балаган с казнью духов мне ведом.

Проткнув деревянным мечом желтый лист, чародей с раскрасневшимся самодовольным лицом экстатически выкрикнул:

– Вот она, кровь злого духа!

И тут же осекся. Ци Юнь с озадаченным видом сверлила глазами бумагу. Там не было крови. Одна лишь дыра от меча.

– Этот лист порошком не натерт. Он не будет кровить, – прыснул смехом У Лун.

На его торжествующем потном лице расплывалась усмешка сыгравшего славную шутку:

– Я, дурень, бумагу твою подменил. Все мне ваши проделки известны. Я в юности тоже подумывал стать колдуном, чтобы деньги без пота сшибать.

– Подменил мне бумагу? – смущенный колдун спрятал в ножны магический меч. – У вас лживые души. Злокозненный дух не изловлен. Он сгубит всю вашу семью!

– Неужели не слышал ты имя «У Лун»? Безголовых ты можешь дурить, но дурачить меня в моем собственном доме?

У Лун смежил веки. Его удалая усмешка исчезла с лица, уступив выраженью усталости и тихой скорби:

– Теперь даже смех причиняет мне боль. Даже пара улыбок меня утомляет. Мне нужно прилечь. Я-то знаю, где прячется дух. Только вам ли его изловить?

Проводив колдуна до ворот, Ци Юнь выплатила надлежащую сумму.

– Похоже, я знаю, где дух, – заявил ей колдун с хитровато-загадочной миной. – В лабазе скрывается дух воплоти. Не проткнуть деревянным мечом.

– Где же он? – поедая глазами по-бабьи накрашенный рот колдуна, Ци Юнь тщилась постичь смысл его изречений.

– Вон там, – снизив голос, колдун указал мечом в сторону спальни. – Качается в кресле.

Ци Юнь еще долго стояла на влажных ступеньках крыльца, провожая глазами легко различимый в толпе силуэт чародея. Ей верилось, тот сказал правду.

На улице Каменщиков горький жребий двух братьев – Ми Шэн и Чай Шэн по прошествии лета остались без жен – посчитали небесным возмездием за прегрешенья У Лун’а. Молва утверждала: он столько содеял в своей жизни зла, что на головы членов семьи должны пасть всевозможные кары.

Соседей всё лето преследовал режущий уши назойливый вой, издаваемый старой гармошкой Ми Шэн’а. Надежда на то, что губная гармошка умолкнет в осеннюю пору, осталась пустым упованием. Как-то прохожие стали свидетелями возмутительной сцены: Ми Шэн, извлекая из дудки нестройные резкие звуки, бежал, волоча искривленную ногу, за дочкой владельца торгующей мебелью лавки. Девица рыдала от страха. В глазах у Ми Шэн’а сверкал темный пламень немыслимой ярости.

Все утверждали: Ми Шэн – просто чокнутый бабник. И только учитель, который получше других понимал, что творится в злосчастной семье – как-никак это он составлял для Ци Юнь родословец – оспаривал вздорные сплетни толковыми доводами:

– Ты родную сестру смог бы в десять годков придушить? Ми Шэн с детства на голову слаб. А несчастья, сама обстановка в семье лишь ведут его дух к помрачению. Ныне Ми Шэн лишь слегка не в себе. Но еще потрясенье, он точно свихнется.

Похоже, Ми Шэн’у действительно необходима жена в утешенье. Ци Юнь, где могла, вызнавала насчет подходящей невестки, но лишь получила совет обратиться к торговцу людьми, продававшему с баржи, стоявшей у пристани, меченных желтой соломой[46] девиц.

– Не так низко еще пала честь рода Фэн, – изменившись в лице, отмела предложенье Ци Юнь. – У торговца людьми покупать в дом невестку? Уж лучше Ми Шэн пусть меня вгонит в гроб!

Хорошо, хоть его младший брат не терзал мать потребностью в новой женитьбе. Чай Шэн после смерти Най Фан возвратился к своим холостяцким привычкам и день ото дня – осень это сезон лотерей – до темна околачивался в переулке Трех Вилок. Хоть этот груз с плеч.

Как-то раз, заскочив за деньгами в лабаз, младший сын огорошил Ци Юнь поразительной вестью. Он видел-де, вместе с отрядом военной полиции в дом лотерей – там японцы приезжего арестовали – вошел Бао Ю.

– Привираешь поди, – не поверила сыну Ци Юнь. – У него чай доходное дело в Шанхае. На кой ему здесь отираться с япошками?

– Врать мне зачем? Он сейчас понадменнее даже, чем был. На боку пистолет, сапоги на ногах – всё японское. Видно, у них переводчиком.

– Что ж ты домой его к нам не позвал? – мать, поверив уже, но еще сомневаясь в правдивости вести, взглянула на сына.

Чай Шэн протянул ей раскрытую пригоршню:

– Денег бы на лотерею.

Ци Юнь оттолкнула ладонь:

– Денег нет у меня. Духу хватит, спроси у отца.

Ей припомнились милое, бледное, как у покойной сестренки, лицо Бао Ю. В сердце вдруг разгорелась обида:

– Ублюдок он неблагодарный. К нему всей душой, а он, в город приехав, меня повидать не явился. Хоть хлебца бы черствого тетке поднес.

– Я окликнул его: сделал вид, что не знает. Он, вишь, за спиной у японцев «оружием бряцает, грозные взгляды бросает». Раз брата теперь не желает признать, то и тетку, наверное, не пожелает.

Чай Шэн, ухмыляясь, опять протянул свою пригоршню:

– Что ты о нем беспокоишься? Думаешь, в старости будет кормить и в могилу проводит? Как сляжешь, на сына надежда одна. Вот и выдай мне денег вперед.

– Мне не нужен никто! – взяв метелку, стоявшую возле стены, Ци Юнь двинула ей по протянутой длани. – Состарюсь, уйду в монастырь помирать. Денег надо, спроси у отца. У него они есть.

– У него, пока жив, и монетки не выпросишь. Вот околеет, тогда попрошу, – Чай Шэн с горькой улыбкой убрал свою руку.

Он понял, никто ему денег не даст. И не надо. Чай Шэн быстрым шагом направился в спальню:

– Я мебель продам.

Опершись на метелку, Ци Юнь ожидала его во дворе, полагая, что сын лишь пугает её. Но Чай Шэн в самом деле явился из спальни, держа над своей головой здоровенное кресло из красного дерева.

– Проклятый Небом семьи разоритель! – визжала Ци Юнь, тщась стащить с его плеч достояние предков.

Но сын – Чай Шэн силой пошел в молодого У Лун’а – стоял неподвижно.

– Как деньги истрачу, – бесстрастно бубнил из-под кресла Чай Шэн, – следом брачное ложе продам. Раз жена умерла, мебель мне ни к чему.

Сладить с сыном теперь смог бы только У Лун. Задыхаясь от злости, Ци Юнь принялась звать на помощь супруга.

В окне появилось покрытое каплями уксуса тело. Одно плечо дергалось: знать, У Лун что-то расчесывал ниже пупка. Мышцы дряблые, словно комочки земли, трепетали под кожей. Прищурив глаза, он безмолвно взглянул на жену, перевел взгляд на сына, вдруг вымолвив сверх ожидания:

– Пусть продает. Кроме риса в хранилище, мне ничего здесь не надобно. Всё распродайте к чертям. Наплевать.

Ци Юнь, выпустив стул, мешковато осела на землю. Рыдая, она проклинала У Лун’а, Ми Шэн’а с Чай Шэн’ом, семейную жизнь, подтвердившую мудрость «всяк сын повторяет отца». Наконец, подняв камень и встав на колени, Ци Юнь стала бить себя в лоб голышом:

– За что жизнь мне такая, о Небо? Коль мирного дня не желаешь послать, что ж не дашь умереть? Почему не пошлешь мне японскую пулю?

– Подохнуть легко, жить труднее всего, – наблюдал за женой из окна, продолжая чесать свои язвы, У Лун. – Что ты плачешь? На теле твоем только «нежная плоть и здоровая кожа». Ни язвочки, ни гнойничка. Это я в смрадном гное, крови и личинках. Елда так болит, что немного еще и отвалится напрочь.

Чай Шэн под шумок вынес кресло на улицу. Но, вот беда, хитроватый старьевщик никак не хотел дать достойную цену. Чай Шэн приуныл: уж какая теперь лотерея. Всех денег на мелкую ставку на скачках.

Спустя пару дней взвод солдат из японской военной полиции вдруг объявился на улице Каменщиков. Разглядев в их рядах Бао Ю, Ми Шэн бросился в дом за Ци Юнь. Та стремглав побежала к воротам, и вовремя: мимо лабаза как раз проходил Бао Ю. Ци Юнь крикнула вслед. Бао Ю, обернувшись, махнул ей рукой, прокричав что-то вроде: «Я вас повидаю», но шагу не сбавил. Солдаты шли быстро. Стук шпор далеко разносился по вмиг обезлюдевшей улице. То, что племянник шел в ногу с японцами, насторожило Ци Юнь.

– Эк торопятся, – мать повернулась к Ми Шэн’у. – Чего затевают?

– Убийство, поди. Что еще они могут затеять?

Ци Юнь провожала глазами затянутых в желтую форму солдат:

– Я спросить эту дрянь собиралась, не он ли в бордель Сюэ Цяо продал? Если так, оборву ему уши.

Ми Шэн, мрачно хмыкнув, поднял с мостовой полусгнивший огрызок зеленого яблока и запустил его в желтые спины. Снаряд, пролетев половину пути, мягко шлепнулся в грязь.

– Отодрать твою мать! – Ми Шэн в ярости топал ногами. – И бабку твою отодрать!!

Развернувшись – пора возвращаться в лабаз – Ци Юнь чуть не столкнулась с У Лун’ом. С престранною миной тот тихо стоял у нее за спиной. За ним мялись работники. Все уже знали, что мимо лабаза прошел Бао Ю. Почти все ощущали, его возвращенье грозит семье новыми бедами.

– Сын Крепыша, – пробурчал еле слышно У Лун и, печально взглянув на жену, вопросил: – Это он? Он и вправду вернулся?

– Вернулся, – кивнула Ци Юнь и поправила: – Сын мой старшей сестры.

– Это сын Крепыша, – опираясь на стену, У Лун потащился в торговую залу. – С отцом одинаково ходит: чуть плечи склоняя направо. Так ходят убийцы. Не стоит таких задевать.

– Ты задел их обоих. Жалеешь теперь?

– Что жалеть, если сделано дело? – У Лун, привалившись к стене, набрал в легкие воздух. – Вчера видел сон. Мне привиделся сын Крепыша. И он здесь. Мои сны непременно сбываются.

На потемневшем лице неподвижной гримасой застыла улыбка:

– Я должен ему. Он придет за расплатой.

В полночь собаки на улице Каменщиков вдруг подняли неистовый лай. Пробудившись от сна, обыватели бросились к окнам. Строй темных теней с легким шорохом – словно шум ветра иль шелест дождя – выходил из лабаза Большого Гуся. Впереди шли солдаты военной полиции. Следом ступал Бао Ю, увлекавший во мрак ночной улицы что-то похожее на полный рисом мешок. К своему изумлению зрители в окнах узнали больного У Лун’а. Босой, он едва мог ступать по неровной брусчатке. Одни говорили наутро, что слышали, как он стонал. А другие, что видели, как, проходя под мерцавшим во тьме фонарем, тот возвел к небесам свой единственный глаз. Жесткий блеск былых дней, утверждали они, навсегда угас в темном зрачке.

Злополучный лабаз снова был в центре толков. По чайным шептались: У Лун был задержан военной полицией за укрывание в доме оружия – в куче зерна нашли восемь винтовок и два пистолета. Никто из судачивших о происшествиях памятной ночи не упоминал Бао Ю. Корни лиха, пришедшего ночью в лабаз, были столь глубоки и запутаны, что далеко выходили за круг представлений охочей до сплетен толпы. Настоящий источник беды был известен, пожалуй, лишь членам семейства.

Лабаз, наконец, отворил свои двери – на час, кстати, позже обычного – и покупатели ринулись внутрь. Первым делом они попытались разведать подробности у двух работников. Те в один голос морочили голову. С вспухшими веками – с недосыпания или от плача – Ци Юнь неподвижно сидела за стойкой. Расслышав шушуканье в зале, она обвела болтунов ненавидящим взглядом:

– За рисом пришли или глотки чесать?

Распаляясь все больше, она запустила в толпу старой счетной машинкой.

– Болтают, болтают! – кричала Ци Юнь изменившимся за ночь: охрипшим, подсаженным голосом. – К вам в дом несчастье придет, мы посмотрим, как вы поболтаете!

Сколько уже я плетусь, увлекаемый вдаль Бао Ю? У Лун силился сбросить впивавшиеся в онемевшие руки веревки, но тщетно. Нет сил дать отпор навалившемуся столь внезапно бесчестью. Он думал, что очень похож на быка. На больного, негодного к пахоте, еле живого быка, точно также влекомого – он столько раз это видел в селении Кленов и Ив – в жуткий дом мясника.

Штаб японской военной полиции располагался на двух нижних ярусах универмага. У Лун’а швырнули в подвал – Бао Ю и японский солдат раскачали его, взяв за ноги и голову – и изможденное тело, как десятилетья назад при прыжке на железнодорожную насыпь, опять полетело вниз словно вязанка соломы. Белесая лампочка под потолком освещала обшарпанные отсыревшие стены. Кругом следы крови: багряные полосы, пятна раскрывшихся алых цветов... У Лун тронул валявшуюся у железной решетки холщевую туфлю. Послышался писк, и огромная крыса, испуганно выскочив из темно-серой обувки, исчезла меж прутьев. Наверное, в туфле есть зернышки риса. У Лун запустил туда пальцы – какая-то жижа. В обувке была только свежая кровь.

На допросе, не в силах понять, что талдычит ему развалившийся в кресле японец, У Лун ел глазами изящный овал тонких розовых губ Бао Ю. Не сходившее летом с личины его выражение детской наивности ныне бесследно исчезло. Свет лампы выхватывал из темноты жесткий лик смельчака. Он не схож с Крепышом. Не похож на почтенного Лю. В нем нет сходства с Чжи Юнь. Он такой же как я в мои юные годы.

– Смерть полагается за укрыванье оружия в доме. Нам на тебя донесли. Признаешь ли вину?

– Кто донес? – У Лун смежил глаза. – Я хочу это знать.

– Не положено, – рот Бао Ю искривился в глумливой усмешке. – Такой человек, на которого б ты никогда не подумал.

Схватив за копну перепутанных липких волос, Бао Ю стал в упор изучать испещренное сонмищем язв восковое лицо:

– Так зачем тебе пушки? В меня собирался стрелять? Или, может, в японских солдат?

– Я хотел отвезти их в селение Кленов и Ив. Возвратившись на родину, я бы «умыл свои руки». Но мне и в деревне винтовки нужны, чтоб себя от врагов защищать.

– У тебя очень много врагов. У тебя на руках много крови. Не я, так другой бы явился тебя покарать. Ты же знаешь, убийца когда-нибудь сам станет жертвой убийцы.

– Неправда. Я жертва постыдной болезни. Как мог я предвидеть, что жизнь мою сгубят вонючие шлюхи? – У Лун, искривившись от боли, мотнул головой. – Ты мне враг? За родителей мстишь?

– За себя. Я не знаю, за что я тебя ненавижу. Но с детства, как только увидел тебя, и до сих самых пор... Не могу объяснить. Ненавижу, и всё. Это ненависть, данная Небом.

– Ты очень похож на меня. Я такой же был в юные годы, – с трудом приподняв онемевшую руку, У Лун прикоснулся к вцепившейся в волосы белой перчатке. – Ты так не тяни, Бао Ю. Я больной, мое тело не терпит страданий.

– Я знаю. И только поэтому я буду мучить тебя.

Бао Ю улыбнулся. На пухлых щеках проявились умильные ямочки.

– Здесь применяют различные пытки, – он выпустил волосы, чтоб натянуть поплотнее перчатку. – Есть дыба, есть пытка водой, пытка дымом. А если тебе, как болтают, неведом страх боли, то можно пронзить раскаленною спицей пять пальцев. Когда-нибудь видел шашлык из барашка?

У Лун’а пытали всю ночь, беспрестанно меняя орудья и вид истязаний. На теле его вскрылись все темно-красные струпья и белые язвы. Кровь с гноем, как капли дождя, окропляли залитый запекшейся кровью других, прежде мучимых жертв скользкий пол. До конца истязаний терзавший его Бао Ю не услышал столь чаемых стонов. Быть может, не зря утверждала молва, что У Лун’у не ведом страх боли. А может, он был слишком немощен, чтобы стонать. Свесив голову, смежив глаза, У Лун будто дремал, погруженный в спокойствие и безмятежность. К рассвету уставший мучитель его, задыхаясь, хватал воздух ртом. Отвязав от скамьи, сбросив тело на каменный пол, Бао Ю провел пальцем под носом У Лун’а. Он дышит. Полночи немыслимых пыток, а он еще жив. Бао Ю и подумать не мог, что У Лун’а доподлинно «бей не забьешь, сокрушай не сломаешь».

Облитый водой из ведерка У Лун приоткрыл один глаз, оглядевший лицо Бао Ю с неожиданной мягкостью:

– Ты как, закончил? Теперь меня можно отправить домой.

– Я отправлю, когда рассветет.

Проведя кистью в белой перчатке по влажному, в струпьях и язвах лицу, Бао Ю не нашел и кусочка целехонькой кожи. Глаза. Один тусклый и мутный, затянутый белою пленкой. В другом, словно в чистой воде родника, отражалось лицо Бао Ю.

– Кто лишил тебя глаза?

– Твой дед. Он был тоже мне враг.

– У него, видно, не было времени, чтоб завершить, – Бао Ю поднял с пола железную спицу. – Так я его дело закончу.

Сжав спицу в ладони, он с силой вонзил ее в зрячее око – один раз, другой, третий раз – наконец-то услышав, давно предвкушаемый звук. Нет, не стон. Это был бесконечный пронзительный вой.

Вычищая отхожее место за универмагом, два золотаря обнаружили тело. Сначала они не признали в измазанном спекшейся кровью и свежим дерьмом человеке У Лун’а, что долгие годы вгонял город в страх. Поразительный ход перемен. А прошло-то всего одно лето. На тачке своей, источающей дух нечистот, очистители выгребных ям подкатили находку к лабазу.

– Случилось чего? – в один голос спросили они у Ци Юнь.

Зажав нос, та безмолвно глазела на мужа.

– Откуда мне знать, – наконец прошептала она. – Ничего я не знаю.

Ци Юнь было бросилась в спальню за чистой одеждой – ей невыносим был густой, омерзительный запах, что шел смердящего тела У Лун’а – но тот, вдруг очнувшись, схватил ее за руку:

– Не торопись, – лишь У Лун двинул ртом, как из правого глаза на щёку его пролилась струйкой масленой краски густая тягучая кровь. – Про винтовки под кучей зерна... Это ты на меня донесла?

– Никому я тебя не закладывала, – Ци Юнь вырвала руку. – Ты дай, хоть одежду тебе поменяю, а то вид такой, что от страха помрешь.

– Оба глаза мои ныне сгублены вами. А то я бы вмиг разглядел, кто здесь выдал меня.

Его голос был тих и невнятен, но злость, прозорливая злость, как и в прежние дни, осеняла чело.

– Я одною ногой в домовине, – У Лун горько хмыкнул. – Зачем притворяться? Нет смысла бояться меня.

– Никогда я тебя не боялась. Чего на других-то роптать? Ныне жнешь, что посеял.

Сонм мух, налетевших откуда-то с улицы, с мерзким жужжаньем кружился над телом У Лун’а. Две мухи, усевшись на ноги, уже пировали, воткнув хоботки в белый гной свежих язв. Не успела Ци Юнь отогнать наглых тварей, как новые мухи уже облепили гниющую плоть. Бесполезно. Ци Юнь, сложив веер, брезгливо смотрела на бедра У Лун’а, покрытые полчищем мух, на торчащую из-под пропитанных кровью, изорванных в клочья трусов в красных струпьях елду, на изъеденный язвами пах... Ей припомнилась частая, без вожделенья и страсти ночная возня первых лет после брака. Ци Юнь чуть не вырвало. Как получилось, что в связке единой прожили они вплоть до нынешних дней? Только черт разберет.

Пока муж снова был без сознанья, Ци Юнь подняла ото сна сыновей:

– Бао Ю, чтоб он сдох, отца вашего, нелюдь такой, изувечил. Несите быстрее в купальню. Обмою, иначе не примет его Преисподней Владыка.

Ми Шэн и Чай Шэн опустили У Лун’а в лохань, еще полную уксусом после ночного купанья. Ми Шэн, сморщив нос, стащил майку с отца. Чай Шэн бросил на землю, разрезав портновскими ножницами, смрадный ком окровавленных драных трусов.

– Старый хрыч пару дней не протянет, – усевшись на корточки, хмурый Ми Шэн окроплял красным уксусом тело папаши.

Чай Шэн, с отвращеньем взирая на дряблые мускулы, струпья и белые язвы, внезапно хихикнул:

– Вонища! Дерьмо лучше пахнет.

Ци Юнь подняла с очага металлический чайник, притронулась к стенке и тут же отдернула палец... А, впрочем, У Лун без сознанья: ему всё равно. Лишь таким кипятком вонь от тела отмоешь.

– Кто плеткою хлещет меня? – пробудившись под жгучими брызгами, тот обхватил свою голову с жалким беспомощным видом.

– Не плеть это: просто вода. Я обмою тебя.

– Я не вижу. Ты что, кипятком обмывать меня вздумала? Плетью и то не так больно, – У Лун испустил долгий вздох. – И не надо меня обмывать. Я так просто не сдохну. Меня не убить...

– Так чего же ты хочешь?

– Домой, – широко раскрывая глаза, У Лун словно пытался взглянуть в лица членов семьи. – С меня хватит. Я должен вернуться в селение Кленов и Ив.

– Очумел? Даль такая. А если в дороге помрешь?

– Наплевать. Тебе было всегда наплевать: жив ли я, или мертв. Ныне что всполошилась?

Подумав немного, У Лун наказал:

– Ты сходи на вокзал и скажи, чтоб товарный выгон для меня заказали. Железной дорогой приехал, железной дорогой вернусь.

– Точно спятил. Что «лист опадает к корням», мне понятно. Но целый вагон для двоих человек... Да ты знаешь ли сколько он стоит?

– Вагон, – его голос звучал непреклонно. – Мне нужен вагон, полный белого, лучшего риса.

У Лун смутно слышал придавленный смех: то смеялись его сыновья, потешаясь над странным, противным рассудку желаньем. Но в этом желании ключ к возвращенью домой. Ведь вагон пряных зерен – единственное, что стоит между мной и неправдой людей, между мной и напастями Неба.

Весь вечер ругались друг с другом два брата: никто не желал отправляться с отцом в утомительный, не предвещавший какой-либо выгоды путь.

– Ты не знаешь, у брата кривая нога? – вне себя заорала Ци Юнь на Чай Шэн’а. – Хромого не совестно за сотни ли[7] посылать?

Чай Шэн вытянул шею:

– Хромой? Как за бабами бегать, быстрее меня ковыляет. Я что, при разделе имущества больше его получу?

Назревал мордобой, но Ци Юнь нашла выход:

– Монета! Лицом к небу ляжет, поедет Ми Шэн. Если нет, едешь ты.

Медный грош, подскочив пару раз, подкатился под ноги Чай Шэн’у.

– Опять не везет! – чертыхнувшись, Чай Шэн повернулся к отцу, что без признаков жизни лежал на бамбуковом ложе. – Я как-нибудь это снесу. Если только найду его деньги. Где деньги его?!

– Он на них купил землю в селении Кленов и Ив. Ни гроша не осталось.

– Земля тоже деньги. Купил, так должны быть бумаги. Куда он их спрятал?

– В ларец, – мать помялась немного, но всё же сказала сквозь зубы: – Он ларчик под крышею прячет.

Чай Шэн дотемна искал ларчик У Лун’а. Забравшись на лестницу, он выбивал молотком кирпичи, но нашел только двух жирных крыс и охапку густой серой пыли. Где чертов ларец? Заподозрив обман, Чай Шэн спрыгнув с бамбуковой лестницы, в ярости крикнул Ци Юнь:

– Ты, небось, прикарманила ларчик?

– Куда мне? Ты должен бы знать его нрав: никогда мне не верил.

Ци Юнь и сама-то была в замешательстве: ясно же видела, как муж засовывал ларчик под крышу.

– Оставь, он давно перепрятал. Весь дом разломай, ничего не отыщешь. Он прятать умеет. Коль хочешь найти, так спроси у него.

Злость сменилась отчаяньем, ибо Чай Шэн понимал, что У Лун не отдаст ему купчие вплоть до последнего вздоха. А может быть, так и умрет, ничего не отдав. Чай Шэн вышел во двор, поднял лестницу над головой и швырнул, отводя изводимое жгучей обидою сердце, на землю.

– Что это? – У Лун, приоткрыв оба глаза, внимал перестуку бамбуковых планок.

На бледном лице его в странном согласии соединились две мины: страдания и замешательства.

– Что? Я не вижу. Что это гремит?

– Это лестница. Лестницу я починяю, – Чай Шэн из желанья помучить У Лун’а повлек по земле, то дело пиная ногами, разбитую лестницу. – Шум раздражает? Так уши заткни.

– А я думал, я в поезде. Мне показалось, что рельсы дрожат...

Ночью хлынул с небес первый дождь этой осени. Ливень наполнил журчанием, стуком и гулом всю улицу Каменщиков. Из железной трубы, закрепленной на крыше лабаза Большого Гуся, хлестал мутный поток, обдававший бессчетными брызгами ветхое ложе У Лун’а. Любимое ложе. Омытые влагою планки его чуть заметно мерцали во мраке.

Ци Юнь, собиравшая сумки в дорогу, открыла тяжелые ставни. Дождь шел то сильнее, то тише, но не прекращался. Видать, до утра будет лить. Ци Юнь, выставив руку в окно, приняла на ладошку холодные капли. Ей вспомнилось вдруг, как покойница мать говорила: «Родится злодей, небо плачет дождем. Умирает злодей, небо вновь проясняется».

Заключение

Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю хмурую даль под подернутым дымкой дождя серым куполом неба. Вокруг на ветру трепетала густая листва. Над рекой, едва черный состав неуклюже вкатился на старый паром, появилась полоска слепящего света. Пробившись сквозь строй кучевых облаков, стрелы теплых лучей вдруг ударили в водную гладь, окатив золотистым сияньем вагон с паровозом.

– Сюйчжоу[48] проедете, кончится дождь, – снизу вверх закричал машинисту паромщик.

– Что дождь? – машинист, приоткрыв заскрипевшую дверь, оглядел небосвод. – Ныне время такое: не знаешь с утра, доживешь ли до вечера. Дождь. Кто теперь убоится дождя?

Из вагона, набитого свежим зерном, не увидеть осеннего неба. Сквозь трещины в крыше сочились тяжелые капли, внезапно пропавшие после речной переправы. Чай Шэн дернул вниз небольшое окно – поддалось и заело. Одну только руку и высунешь. Из всех окрестных красот удалось разглядеть лишь мелькавшие с бешеной скоростью ветви деревьев.

У Лун лежал навзничь на куче зерна. Дневной свет, пробивавшийся в щель приоткрытого сыном окна, освещал его хворую плоть. Чай Шэн тупо глазел, как колышется в сумраке белое, словно бумага, лицо; как колеблются в такт с перестуком колес исхудалые члены.

– Мы едем на север? – У Лун пробудился от мертвого сна. – Мне кажется, едем на юг.

– Да на север, на север, – Чай Шэн, зачерпнув горстью рис, с отвращеньем взглянул на папашу. – В могиле, считай, а всё людям не веришь.

– На север, – У Лун смежил веки. – В селение Кленов и Ив. Я «вернусь разодетый в парчу и шелка»[45]. В детстве я повидал, как «в шелках возвращались» из города люди. Они на быках привозили в село по телеге зерна. Я на поезде. Целый вагон. Одному человеку за жизнь не осилить.

Чай Шэн промолчал. Бесконечный томительный путь погружал его в смертную скуку. Теперь он жалел, что не взял с собой в поезд сверчков. Часть питомцев смогла пережить холода ранней осени, и, теребя их соломинкой, он наблюдал бы за славными схватками.

– Что у меня кроме риса осталось? – пошарив по куче зерна, У Лун взял за рукав прикорнувшего было Чай Шэн’а. – Потрогай меня и скажи, что осталось. Ступни искалечены. Очи незрячи. Я чувствую, кожу как будто сдирают единым куском. Что осталось?

– Дышать до последнего вздоха, – Чай Шэн грубо сбросил отцовскую длань.

Не хватало еще его трогать за что бы то ни было.

– Только дыханье, – У Лун с безнадежной улыбкой воздел одну руку, схватив что-то в воздухе.

Кисть его вскоре упала на грудь и бессильно скатилась к сочащейся кровью и гноем елде. Он повлек руку вверх по иссохшему дряблому брюху, по впалой груди, наконец прикоснувшись к зубам. К гладким твердым зубам из чистейшего золота.

– Зубы, – У Лун нежно гладил блестящий металл. – В детстве видел у взрослых: один или два на весь рот. А теперь у меня полный рот драгоценных зубов. Видишь зубы мои? Этот желтый металл никогда не сгниет. Я лишился всего, но со мной мои зубы.

Увидев полоску слепящего света меж сморщенных губ – золотое сиянье сулило немалые деньги – Чай Шэн наклонился к отцу, жадно вслушиваясь в ледяное дыхание. В ноздри ударил густой смрадный запах. Дух смерти. А я не узнал, где он прячет бумаги.

– Где ларчик? – «обида жгла душу огнем». – Ты же должен сказать мне, пока не загнулся. Где спрятал ларец?!

Чай Шэн бешено тряс исхудавшее тело У Лун’а. Престранно сгибаясь, как лист на ветру, тот лишь вытянул руку к вершине сверкающей кучи зерна, исторгая из глотки последнее слово.

– Что? «Рис» говоришь? В рисе спрятал?

У Лун не ответил. Чай Шэн полез к самой вершине, стал рыться в зерне. За спиной раздавались слабевшие с каждым мгновением невнятные хрипы, но он всё копал и копал, отыскав, наконец, деревянный увесистый ларчик. Скорее к окну. С мелкой дрожью в руках Чай Шэн взялся за крышку... Ни денег, ни купчих. Под узеньким лучиком света в ларце отливал синеватым таинственным блеском недавно очищенный рис.

– До последнего вздоха дурачил меня!

Чай Шэн, пнув остывавшее тело отца, стал швырять в искаженное смертью лицо горсть за горстью душистые зерна. Под пологом риса исчезли глаза, уши, нос... Желтый блеск! Сквозь провал впалых губ, через россыпь мерцающих зерен струилось прельщавшее душу сиянье.

Раздвинув холодные губы, Чай Шэн сунул палец в безжизненный рот, с силой выдернув верхнюю челюсть. Вторая пошла уже легче. Очистив от риса ларец, Чай Шэн спрятал в него драгоценные зубы. Легонько касаясь друг друга они издавали приятный на слух чистый звон.

Стук колес был последим, что слышал У Лун. Он на поезде – поезд везет его вдаль по бескрайней дороге бездомных. Не слышно дождя: видно, солнце уже разогнало осенние тучи. У Лун попытался припомнить кто он и откуда, но вспомнил одно – он сбежавший из смытого мутной водою селения Кленов и Ив сирота.

Бесконечный поток был последним, что видел У Лун. Он в воде – та уносит его, как коробочку[48] хлопка, как зернышко риса.

Примечания

1

Немощь ив и цветов – венерическое заболевание.

2

Жужуба – колючий плодоносящий кустарник.

3

Чжан – китайская сажень.

4

Ципао – длинное, в талию платье со стоячим воротником и широкой правой полой.

5

Повозка – все упоминаемые в романе повозки движимы мускульной силой бегущего впереди экипажа возницы.

6

Палочки – палочки для еды.

7

Ли – китайская верста.

8

Дикий цветок – содержанка.

09

Мацзян – игра в кости.

10

Церковь – христианская миссия.

11

Разлить уксус – вызвать ревность.

12

Династия Мин правила Китаем с XIV по XVII век.

13

Лян – весовая единица для золота и серебра.

14

Третья стража – с 11 вечера до часа ночи.

15

Пятая стража – с 3 до 5 утра.

16

Цунь – китайский вершок.

17

Чи – китайский аршин.

18

Дракон и феникс – жених и невеста.

19

У Ху – портовый город недалеко от Шанхая.

20

Желтые ключи (родники) – загробный мир.

21

Зимнецвет – химонант скороспелый.

22

«Бабочка» – хлоазма.

23

Чжецзян – провинция на юго-востоке Китая.

24

Великий Поток – нижнее течение Янцзы.

25

Бао Ю – «обнимающий яшму».

26

В тридцатом году – в 1930 году.

27

Лапша долголетия – длинная лапша, поедаемая в честь именинника.

28

Желтый цветок после праздника – цветы, оставшиеся после Праздника Хризантем. Т.е. вещь, пережившая своё время.

29

Дары гор и моря – изысканные явства.

30

Дань ~ 60 килограмм.

31

Набережная – деловой центр Шанхая.

32

«Тридцать лет на восток от реки, пятьдесят лет на запад» – непредсказуемые перемены. Пословица связана с частым смещением (в классическую эпоху) русла Желтой реки.

33

Черепаха – рогоносец.

34

Грабли – оружие Свиньи из романа «Путешествие на Запад». Ударить граблями – свалить с больной головы на здоровую.

35

До солнцеворота еще далеко – самое жаркое время в южных провинциях от летнего солнцестояния до начала осени.

36

Бумажные люди – фигуры из бумаги в человеческий рост, сжигаемые на похоронах.

37

Земляника – плод земляничного дерева.

38

Три тысячи му ~ 200 десятин.

39

Продлить воскуренье свечей – оставить потомков мужского пола, приносящих жертвы духам усопших предков.

40

Черные псы – полицейские подразделения марионеточного прояпонского правительства.

41

Ичи – один (яп.).

42

Цветочная роса – одеколон.

43

Целомудренно-чистая земля – рай (будд.).

44

Девять родников – загробный мир.

45

Разодетый в парчу и шелка – на белом коне.

46

Меченных желтой соломой – пучок соломы привязывался к выставляемому на продажу товару.

47

Сюйчжоу – городской округ восточной провинции Цзянсу.

48

Коробочка – плод хлопчатника.

Content

СУ ТУН
«РИС»
перевод с китайского В.Лазаренко

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Заключение

Примечания