Сара Миллер

Я знаю все твои мысли

Посвящается Эрику

От автора

Во-первых, я благодарна всем сотрудникам компании Alloy Entertainment и издательства St. Martin’s Press за то, что они предоставили мне возможность написать эту книгу, в особенности Джошу Бэнку, Бобу Леви, Лесу Моргенстейну, Салли Ричардсон и Дженнифер Уайс. Также спасибо Питеру Лопесу.

Я в большом долгу перед Дженнифер Рудольф Уолш из компании William Morris.

Спасибо Джою Горману, моему менеджеру и другу, который всегда следит за тем, чтобы я не наделала глупостей. Спасибо и Тому Макграту, моему редактору из Men’s Health, который заботился о том, чтобы я не умерла с голоду.

Спасибо Майку Эбсси за то, что научил меня бо- роться. И родителям за все остальное.

Люди из следующего списка: Нэнси Белл, Фил Д’Амекур, Колин Дикерман, Дженнифер Дойл, Мелис- са Кантор, Лиз Кайндер, Марта Люси, Хитер Люкс,

Дженнифер Лайн, настоящая Молли Макгарри, Майкл Джеймс Рид, Анна Райх, Билл Ставру, Ким Стентон, Нэнси Апдайк и Валери ван Гальдер — читали эту книгу в ее различных реинкарнациях или же просто относились ко мне благосклонно и оказывали поддержку.

И наконец, хочу поблагодарить Бена Шранка. Многие люди помогали мне с этой книгой, но Бен был рядом с начала до конца. Мне хочется многое о нем рас- сказать (и только хорошее), но скажу лишь самое важ- ное: без него я бы не смогла написать эту книгу. Серьезно

Кто я?

Как большинство девчонок, я много чего хочу. Богатства и славы. Равноправия. Туфель, которых нет больше ни у кого. Но все это я бы променяла на Идеального Парня. (И не говорите, что со мной что-то не так. Вы знаете хоть одну девочку, которая не думала бы о любви все время?) Как бы то ни было, с тех пор как я научилась думать, я только и делала, что снова и снова создавала в голове образ мальчика, в которого хотела бы влюбиться и который полюбил бы меня. Мой воображаемый парень обладает всеми лучшими качествами мужской половины населения планеты, ну а что до недостатков, они не так ужасны, чтобы испортить мне жизнь.

Никогда бы не подумала, что этим парнем окажется кто-то вроде Гидеона Рейберна. Он не красавчик и не блещет умом или спортивными достижениями. О господи! Ну почему я беру на себя труд объяснять вам, почему Гидеон не похож на тех ребят, в которых обычно влюбляются по уши? Поверьте, вы и сами скоро это поймете.

Суть в том, что он совсем не тот парень, в которого я могла бы влюбиться. С другой стороны, могла ли я предположить, что буду слышать все, что происходит у него в голове? Что мои глаза и мысли будут всюду следовать за ним? Когда так близко узнаешь такого заме- чательного парня, просто невозможно не втрескаться в него. И поймите, когда я говорю, что знаю его хорошо, это значит, что, рассказывая вам его историю, я не только знаю, что он делает, — я знаю, как он хотел бы поступить, как ему кажется, следовало бы поступить и что бы он сделал, будь он лучше, чем он есть на са- мом деле. (Не поймите меня неправильно, я же сказала — он замечательный, и это так. Но он же мальчиш- ка! Ему пятнадцать лет. И это типичный американский мальчишка из пригорода. Я хочу сказать, есть немало аргументов в его пользу, но немало и против!)

Кстати, Гидеон понятия не имеет, что я пролезла к нему в голову. Мальчики бывают милыми, но они не слишком наблюдательны!

Мои чувства, пожалуй, слишком бурные для челове- ка моего возраста и опыта, можно понять. А мое положение уникально, и именно поэтому я имею право все вам рассказать. Без утайки! Я поведаю вам все, что вы хотели узнать о мыслях мальчишек (и боялись спросить об их желаниях). Вы узнаете, о чем они говорят, когда девчонок нет рядом, и что чувствуют, обнимаясь с одной из нас. Но одну очень важную вещь я оставлю при себе: кто я такая. Я тоже участвую в этой истории, и не только как наблюдатель за мыслями Гидеона. В этой книге много девчонок и взрослых женщин — так кто же из них я?

Где я?

Мысли, которые я слышу, — отрывочные, странные, неопределенные — мне не принадлежат. Уже тогда на- до было понять, что что-то не так! «Мне здесь нравится, или я хочу домой? Я простой парень из штата Вирджиния. Откуда мне знать, как ведут себя в подготовительной школе? Хотя я и не полный идиот… Хмм. Как знать. О господи… и эти трусы так ужасно натерли яйца! Почему я до сих пор их не выбросил?»

Как все, я привыкла слышать собственные мысли. И думала, что эти мысли вполне могли быть моими, по- ка не услышала слово «яйца». Эти «яйца» прямо-таки вогнали меня в ступор. Это не мои мысли. Во-первых, я в жизни бы не назвала себя «простой»! И я точно родом не из Вирджинии. И не идиотка, я бы никогда не обо- звала себя так даже в приступе самобичевания! Но когда я слышу эти рассуждения о «яйцах», которые ну ни-как не могут быть моими, меня вдруг словно ударяет о каменную стену силой взрывной волны.

А мысли продолжаются: «Не бойся, все будет хорошо. Ну да, подготовительная школа — это в некоторой степени другая планета, но не в прямом же смысле… то есть я все еще на Земле. Здешние правила не должны сильно отличаться». А потом: «Папа не должен видеть, что ты боишься, он все примет на свой счет… еще по- думает, что был плохим отцом».

И тут я начинаю видеть и слышать вещи, которые не происходят в реальности. То есть я вижу и слышу все это по-настоящему. Но при этом нахожусь в другом ме- сте, где теоретически все это нельзя ни увидеть, ни услышать. Понятия не имею, как я туда попала, но… я у кого-то в голове.

Мальчик, в голове которого я оказалась, смотрит из окна автомобиля. Он (или мы?) на пассажирском сиденье. Он поворачивает голову влево. И я вижу его глазами в том месте, где меня нет, незнакомого мне мужчину лет пятидесяти за рулем серебристого

«форда-сильверадо» старой модели. Он настраивает радио и выбирает песню «Иглз» «Лживые глаза». (Для тех, кто не знаком с их репертуаром, это песня о же- не, которая хоть и чувствует себя виноватой, все равно продолжает изменять.) Мужчина кивает в такт припеву с задумчивым выражением лица, потом начинает подкручивать старомодные, начинающие седеть усы.

На фоне этой не слишком приятной картины возникает новая мысль: «Господи, терпеть не могу эту песню — она напоминает мне о маме. Только песня из семидесятых, а мама — само воплощение девяностых». Я вижу взметнувшуюся гриву волос с очень яркими, широкими окрашенными прядками, цветной коврик для йоги и пальчики с темным педикюром в сабо цвета лайма с открытыми носами, и такого же цвета новенький «фольксваген-жук».

Значит, это его мама? Что ж, рада знакомству.

И вдруг… мысли останавливаются. Только дома перед глазами. Здание школы. Вот она, причина беспокойства — самая главная, по крайней мере.

Вижу кирпичные здания в одном конце четырехугольного двора, а в центре — статую всадника на лошади. Через двор — очень старинное здание, двухэтажное, деревянное, в колониальном стиле, с крошечными окошками, а рядом — гораздо более солидное, с башней с часами. Здесь растут изящные клены и ясени и одинокий старый дуб. Листва на кончиках ветвей только-только окрашивается в алый и золотой цвета. Вдали, за пределами четырехугольного двора, еще деревья, и в их те- ни — часовня, тоже каменная; сквозь паутину листьев витраж лучится голубым и фиолетовым светом.

Под башней с часами — вывеска из ценного дуба, на ней — гравировка и надпись черными буквами: «Академия Мидвейл».

Так значит, мальчишка, в чью голову я проникла, — новый ученик в нашей подготовительной школе?

А я-то думала, экскурсии по школе для будущих учеников — это так скучно!

Он только въехал на территорию, а я уже у него в голове. Интересно, он знает, что я здесь?

Наверное, нет — ведь тогда он бы со мной заговорил!

Он (я? а может быть, мы?) снова оборачивается к часовне — за резным плетением листвы она — как с открытки с изображением достопримечательностей Новой Англии. Неужели юный Гид — фанат витражей?

«Эта часовня — подходящее место, чтобы…»

Но тут его мысли наскакивают друг на друга. Первой идет: «подходящее место, чтобы потерять девственность». Второй — «чтобы заняться сексом». И наконец, «о черт, первое или второе?»

Я начинаю смеяться, забыв, что рядом подруги, которые смотрят на меня, как на ненормальную. Я, конечно, тоже думаю о сексе, но не так часто, как Гид, и уж точно без панического стыда: «О боже, я опять подумал о сексе!» О, он опять думает: «Эта часовня — подходящее место, чтобы потусоваться там с девчонкой… если бы я был одним из тех парней, с кем девчонки хотят тусоваться».

И тут в его голове, где я нахожусь, снова возникает самая первая мысль, которую я услышала: «Нравится ли мне здесь, или я хочу домой? Трава такая зеленая. Как будто издевается надо мной».

Мальчик, у которого такие мысли, должен быть очень ранимым. Но он не падает духом. И еще он… очень милый.

И тут словно волна накатывает, и я начинаю узнавать всякие вещи о парне, в голове которого оказалась: что кем бы он ни был, он в дороге с рассвета; проголодался и хочет шипучки; в руках у него глянцевая черно- красная папка с оттиском «Академия Мидвейл: информация для новых учеников». Он открывает ее, и я вижу адрес на первом листе: Гидеон Рейберн, 989 Кристмас-Парк-Серкл, Фэйрфакс, Вирджиния.

«Форд-сильверадо» тормозит у кирпичного здания в георгианском стиле — общежития «Проктор». Мальчик — Гидеон Рейберн — понимает, что рано или поздно ему придется выйти из машины, но он еще не готов. Он заглядывает в окна здания, которое станет его новым домом, и увиденное его совсем не обнадеживает. На первом этаже парень с длинными светлыми волосами крепит на стену над кроватью постер Брюса Ли, за- тем подходит к шкафу и заботливо вешает белую форму для карате с коричневым поясом. На втором этаже шумный верзила в бейсболке и комбинезоне дирижирует симфонией Моцарта пластиковой ложкой.

Реакция Гида неожиданна и очаровательна. Он думает: «К черту этих ребят». Да, он, конечно, понимает, что отчасти завидует им, но ему все уши прожужжали рассказами о том, какие в Мидвейле все талантливые, и когда он впервые сталкивается с этим воочию, ему хочется блевать. «Ну почему все непременно должны быть такими особенными?» — не понимает он.

Я сочувствую Гиду, которому кажется, что мир против него сговорился и все просто обязаны быть супер- героями. Сам он к этому не стремится, и мне это нравится. Не скажу, что у него совсем нет амбиций. Хотя мы только что «познакомились», я уверена: Гид всю жизнь старался нравиться окружающим. Это просто догадка. Но она недалека от истины.

Гиду определенно нравится чувствовать себя обычным честным парнем. Он смотрит в зеркало, и я впервые вижу его лицо. Ощущение очень странное: ведь прежде, глядя в зеркало, я видела себя. А теперь вместо меня там мальчик, вполне обычный, но симпатичный. Мне нравятся его полные губы и то, что его орехово-карие глаза и волосы одного цвета. Волосы не слишком курчавые, не такие, которые хочется пригладить рукой — нет, волны крупные, красивые, как после купания. Только, пожалуй, длинноваты. Как бы то ни было, глядя в зеркало, Гид видит там парня, которому совсем, совсем не хочется возвращаться домой, сколь- ко бы он ни волновался по поводу нового места. И источник этого нежелания сидит рядом.

Джим Рейберн. Гид сам не знает, с чего начать, говоря об отце, а я не знаю тем более, так что давайте по по- рядку. Джим Рейберн, родился в 1959 году в Ньюпорт- Ньюс, Вирджиния (по зодиаку — Рыбы, по китайскому гороскопу — Собака). Строитель. Два года назад мама Гида бросила его (Козерог, Свинья… ужасное сочетание. Это уже я подумала, не Гид. Мальчишки ничего не смыслят в астрологии, отец Гида тому пример — а надо бы!). Венди Рейберн — беззаботная душа в лимонных сабо — втюрилась в школьного учителя Гида по физике, мистера Соумса. А Гид думал, он голубой! Теперь у него есть подтверждение (к сожалению, даже засвидетельствованное собственными ушами), что это не так.

Теперь папа Гида постоянно теребит усы, курит «Карлтон 100» и смотрит на сына грустными глазами, точно говорит: «Не повторяй моих ошибок». В нем странным образом уживается эмоциональная беспомощность и потребность быть любимым. Он ни разу не спросил Гида о школе, девчонках, поездках к матери, зато то и дело лезет обниматься и по-дружески толкает его в плечо — сплошь показная жизнерадостность.

Говорят, мальчику нужен отец. И я не могу сказать, что Джим Рейберн — ужасный человек. Но, пожалуй, хорошо, что Гид от него уезжает — хорошо для нас обоих. Ведь он должен разобраться, кто он такой. А раз уж мне придется проводить так много времени в голове Гидеона Рейберна по причине, до сих пор мне неизвестной, то наверняка есть вещи поинтереснее, чем думать о том, почему у Гида и его папаши не сложились идеальные отношения. Например: я понимаю, что Гид еще не знает, когда будет заниматься сексом в часовне и будет ли это делать вообще, но как, скажите, можно не знать, девственник ты или нет?

Балерина

Последние двенадцать часов в жизни Гида я вижу так отчетливо, будто это моя жизнь. Все как на ладони — точно это я их прожила. Правда, хорошо, что на самом деле это не так — ведь все эти двенадцать часов он про- торчал в машине с отцом!

Вернемся на пять часов назад. За окном — ветер, колышущий траву, и поросший луговыми цветами, но не слишком увлекательный ландшафт центрального Коннектикута. Гид делает упражнение «то, что ты любишь», позаимствованное им из маминого «Дзен- буддистского альманаха». Оно предназначено для того, чтобы напоминать, что и в тяжелые времена остается то, что ты любишь, как недвусмысленно следует из на- звания. Гид произносит про себя: «Печенье. Хоккей на траве. Поцелуи. Моя пуховая подушка с запахом отбеливателя. Поцелуи…»

Неужели? Странно, что он до сих пор не вспомнил о сексе. Говорила же я, что и мальчишки иногда чувству- ют точь-в-точь как девочки.

— Что ты думаешь по поводу перехода в новую школу? — рявкает Джим Рейберн, испортив такой замечательный для всех момент. В мире Джима проблемы решаются по мере возникновения. Кончилось молоко — возникла проблема с молоком. Когда мама Гида его бросила, то возникла проблема с женой. Которая, судя по красноречивой картине, возникшей в голове Гида, вскоре переросла в проблему «нет жены»: субботний вечер, отец вместе с такими же обделенными в личной жизни жалкими приятелями с работы зависает в подвальном баре. Слушают они, как водится, Нила Даймонда, а по мере того как проходят часы и в янтарных пепельницах накапливаются окурки, переходят на Мерла Хаггарда.

— Я ни капли не волнуюсь, — врет Гид. — Думаю, в Мидвейле мне понравится.

Кажется, это успокаивает отца ненадолго. Гид пользуется молчанием, чтобы сделать еще одно упражнение из «Альманаха»: релаксация сознания путем распределения по категориям всего, что видишь. Вот коровы на лугу. «Бьюик ле сабр» с разбитым багажником, перетянутым красной веревкой. Желтый дом. Пенек недавно срубленного дерева. Деревянные щепки похожи на женские ногти, и при мысли об этом Гиду становится тесно в штанах.

Неужели пенек в занозах способен возбудить парня? Какое жуткое извращение! Однако я начинаю видеть преимущества пребывания в его голове. Мне больше никогда не придется удивляться тому, что у ребят и в мыслях, и в душе сплошь дикая ахинея. Теперь я могу наблюдать этот сумасшедший дом изнутри!

Мидвейл все приближается. Они уже в двадцати милях, в десяти и вот, только моргнуть успей, уже на рас- стоянии мили. Гид начинает паниковать и никак не может отделаться от одного невероятного предположения: если уж он так сильно боится, может, правда выйдет так, что он никому не понравится? Что если никто из тысячи двухсот учеников из сорока двух штатов и восемнадцати стран не захочет с ним дружить? Он де- лает глубокий отчаянный вдох. Отец теребит усы и произносит:

— Что, Гид, в штаны наложил?

— Пап, погоди минутку, — отвечает Гид.

Отец пожимает плечами, будто говорит: сынок, разве я хоть раз тебя подвел?

Гид знает, что не дело являться в школу с таким страхом в сердце. Он опять ищет утешение в достопочтенном «Дзен-буддистском альманахе» (кажется, это чудное мистическое увлечение — единственное, что объединяет Гида и его мать). «Альманах» не раз советовал в минуты сомнений просто сосредоточиться на себе, всех сторонах своей личности, хороших и плохих, и открыть свое сердце всему сущему сразу. «Вы поймете, — вспоминает Гид, — что, осознав свою истинную сущность и приняв себя таким, какой вы есть, вы поможете и окружающим принять вас абсолютно не предвзято».

Гид закрывает глаза и сосредоточивается, рисует в голове свой цельный образ с хорошими и плохими качествами. Первым на ум приходит плохое. Думаю, это вполне естественно. Гид думает о том, что иногда бывает ленивым. Вспоминает, как сжульничал на вступи- тельных экзаменах — исправил всего один вопрос, во время перерыва в туалете подсмотрев в карманном словарике значение слова надир. Хотя люди считают его умным, он на самом деле сомневается, так ли это. И с отцом ведет себя не слишком любезно, а ведь Джим во- все не плохой человек. Но это все еще терпимо. Он сосредоточивается на самом плохом, самом ужасном своем качестве. Иногда он просто ненавидит себя, до глубины души. Порой ему кажется, что он всех обманывает.

Но, несмотря на все это, рассуждает сам с собой Гид, он вполне симпатичен и мил. Силен в математике. У него хорошие волосы и, бог миловал, нет такого жуткого оплывшего зада, как у некоторых ребят. В нем сосредоточена вся энергия Вселенной (как хорошо, что в ближайшие пару месяцев у этого парня не будет доступа к «Дзен-буддистскому альманаху»!), и потому он совершенен в своем естестве.

Гиду удается ввести себя в подобие транса. Даже я почувствовала, каким легким стал его ум, как растаяли страхи и он словно поплыл на мягком воздушном об- лачке неизвестности.

Отец Гида сворачивает в кампус, и часы принимаются отстукивать время, три часа дня: суровая, низкая и осуждающая нота «до». Именно тогда Гид бросает взгляд во двор и видит зрелище, в котором одновременно воплотились все его глубочайшие желания и опасения: море девчонок одна другой краше, оккупировавших квадратную лужайку академии Мидвейл.

Они прекрасны. Как сирены на скалах, только одетые, прогуливающиеся по лужайке, с дорогущими сумочками в руках. Они повсюду. Лежа на теплой траве, подставляют солнцу гладкие золотистые ножки. Дефилируют мимо их машины с тостерами-гриль, компьютерными мониторами и плетеными корзинами, полны- ми дорогих хлопковых простыней. В избытке детской радости после летних каникул они приветствуют своих подруг, поглаживая их блестящие шелковистые волосы. Среди них есть высокие и не очень, брюнетки и блондинки, в основном светлокожие, но есть и негритянки, смуглые азиатки. И все хороши до невозможности. В школе Гида в Фэйрфаксе были хорошенькие девчонки, но все они были такими, что им палец в рот не клади. Подводили глаза в библиотеке и тушили

«Парламент Лайтс» в банках с диетической колой. А эти девочки, все как одна стройные и загорелые, словно целыми днями скакали по зеленым холмам и теперь вернулись в цивилизацию с одной-единственной целью — подкрепиться клубникой и соевым молоком.

Он смотрит и смотрит на них, выискивает изъяны, широкую кость…

Брось, Гид, здесь даже девчонок с плохими стрижка- ми нет!

Три девочки отделяются от стада и идут к машине. Гидеон принимается разглядывать сначала ту, что в центре, среднего роста, с длинными каштановыми волосами и скуластым лицом в форме сердечка. В волосах у нее красная прядка, неестественно-красная, как полоска ткани, спускающаяся на плечи. Слева от нее — высокая девушка в голубых шортах, низко сидящих на бедрах, и со светлым каре, прямо обрезанным по подбородку. У нее обычный ученический вид. Справа — миниатюрная девчушка с огромными глазами, об- веденными карандашом, и темно-русыми волосами, со- бранными в растрепанный пучок. Гид думает: красивые девчонки — но не может сосредоточиться на них, по- тому что от всей этой выставленной напоказ красоты у него кружится голова, как в комнате с кривыми зеркалами.

И в этот момент «сильверадо» испускает громкий, мощный гудок, и не просто гудок, а мелодию — «Балерину» Элтона Джона. Гидеон зажмуривается и неволь- но хватается за сердце, готовясь к столкновению. Но, когда он открывает глаза, все в порядке. Только три девчонки слева от машины потрясенно смотрят на него.

«Лучше бы авария, — думает Гид. — Пап, ты что?! Ты меня до смерти напугал! Ты их до смерти напугал!»

Но Джим Рейберн занят другим: он опускает окно.

— Добрый день, дамы, — протягивает он, замедляя ход. И шепчет Гиду: — Как знать, может, ты познакомишься с одной из этих милашек?

«Это происходит не со мной, — бормочет про себя Гид. — Мой отец не может быть таким тупым!»

Девчонки нервно переглядываются и начинают шептаться. Может, приветливо улыбнуться им, думает Гид, дать понять, что им ничего не угрожает? Но потом, вспомнив, что они наверняка его даже не заметили, пытается как можно ниже впечататься в кресло.

— Пап, — умоляюще стонет он, — кажется, мы не на шутку напугали этих девчонок. Может…

Но отец не обращает на него внимания.

— Дамочки! Привет! Я — Джим Рейберн, а это мой сын, Гидеон.

Стайка девчонок делает шаг вперед. На лице у всех трех маленькая полуулыбка — вежливая, терпеливая, из тех, что подростки приберегают для надоедливых взрослых. Высокая блондинка смелее всех — приближается к машине; у нее открытая, искренняя улыбка. Две другие девочки держатся поодаль.

Джим Рейберн снова подмигивает:

— Вы, наверное, не знаете, как проехать к академии Мидвейл?

Такое уж у Джима чувство юмора. Ведь он уже на территории академии! Не могу представить, как кому- то это может показаться смешным. Я, конечно, рада, что не настолько тупа, но мне все же хочется рассмеяться, потому что чувствую себя жутко неудобно. Темноволосая девочка с красной прядкой и малышка, похожая на балерину, начинают перешептываться. Блон- динка прищуривается и пытается улыбнуться, но Гид видит, что ей неловко.

Он понимает, что, услышав тупую шутку, она чувствует себя виноватой, ей становится стыдно, она не знает, как реагировать.

По крайней мере, именно такие чувства испытывает Гид. И потому думает, что окружающие чувствуют то же самое. Но он прав. На все сто. Зажмурив глаза, Гид представляет: вот сейчас он вскроет себе вены, и темная кровь зальет папины плетеные автомобильные коврики, сделанные на заказ.

Наконец Джим разражается нарочито громким смехом.

— Ладно, — говорит он. — Понимаю, мне вас не обмануть. Ладно, ладно. Видимо, придется мне рассказать о том, как я увидел трех очаровательных девчушек и мне стало не так страшно оставлять сына в этой замечательной школе. Раз уж мне предстоит поведать вам об этом, как мне вас называть?

Теперь в его отца, похоже, вселился Марк Твен.

— Марси Проктор, — отвечает блондинка, самая приветливая из трех. — Праправнучка Чарлза Пека Проктора, выпускника 1865 года. Это он построил здание «Проктор».

Гид молчит как рыба о том, что это его общежитие.

Как мило.

— Мидвейлская аристократия, — говорит Джим, и его искреннее восхищение дает всему миру понять, что сам он далеко не аристократических кровей. — Очень мило!

— А это моя соседка, Молли Макгарри, — Марси кивает на одну из спутниц.

Молли Макгарри делает насмешливый реверанс:

— Родственница тех самых Макгарри из Буффало, — поясняет она. — И если уж вы хотите вставить меня в свой рассказ, пожалуйста, начните так: жила- была принцесса Молли, надменная и прекрасная. «Надменная» — в первую очередь. — С этими словами она смотрит на Гида, вскинув бровь.

Гид не может оторвать от нее глаз. В голову приходит слово «неотразимая», и он пытается вспомнить, в какой книге ему встретилось это слово, потому что обычно ребята так девчонок не называют. Потом он отводит взгляд.

Позади раздается гудок. Гид оборачивается и видит белый (здоровенный) БМВ 7-й серии, с противным визгом надрывающий двигатель у них на хвосте.

— Да потише ты, — бормочет Джим Рейберн. — Ладно. Пора нам ехать, но мы так и не познакомились с вами. — Он показывает на маленькую девочку, прикрывающую глаза рукой. Кажется, она готова растаять на палящем солнце, как кусок масла.

— Меня зовут Эди, — отвечает она. — Надеюсь, тебе здесь понравится.

А потом Гидеон (или я? или мы?) снова смотрит на часовню. Думает о сексе или о том, что почти занимался сексом, потом возвращается мыслями к башне с часами, песне «Иглз» и загулявшей мамаше. Вот он стоит у дверей общежития и смотрит на ненавистного придурка, дирижирующего симфонией Моцарта лож- кой…

Понятия не имею, как я оказалась в голове Гидеона Рейберна. И уж теперь, когда я здесь, мне некогда разбираться. Я и так изо всей мочи стараюсь поспевать за его мыслями, хотя поток мыслей Гида — «со мной все в порядке, все хорошо, я полный идиот, все идет к черту» — не слишком отличается от моего собственного. Но, не считая анатомических особенностей, мыслей о девчонках и парализующего стыда при мысли о Джиме Рейберне, которого я лично считаю попросту чудаком, мы с Гидом скорее похожи, чем отличаемся.

Каллен и Николас

Снаружи общежитие выглядит просто грандиозно. На интерьер же сил не хватило. Гиду нравятся великолепные высокие окна, свежий слой белой краски выглядит ободряюще. Но при взгляде на ковер — цвета бурого чечевичного супа, жесткий, с коротким ворсом — и флуоресцентные лампы у него возникает чувство, что его на- дули. И в каком-то смысле это действительно так.

В заведениях вроде Мидвейла главное — показуха. Тут весь смысл в том, что эта школа должна представлять и символизировать. И никому из тех, кто крутится в этом колесе, нет дела до того, что она на самом деле из себя представляет и что символизирует.

Гид встает в очередь, выстроившуюся у стола, над которым висит табличка «КЛЮЧИ». Как и повсюду в школе, на табличке символика Мидвейла — статуя всадника и надпись на латыни, в свободном переводе означающая «Учитесь вечно».

Гидеон без особого восторга узнает парня из белого БМВ: он стоит в очереди на несколько человек впереди него. Тот дважды оборачивается, чтобы злобно зыркнуть на него из-под завесы черных волос. У него азиатские черты, но не совсем. Его красота точно выточена из камня, отполирована и, по-моему, является для него постоянным источником удовольствия. Черноволосый выходит вперед, чтобы взять свой ключ, и, выходя из зала, бросает на Гида еще один ледяной неприязненный взгляд. Глаза Гида расширяются от страха, он делает усилие и прищуривается, чтобы испуг не так бросался в глаза. Черноволосый, фыркнув, усмехается, вкладывая в эту насмешку столько неприкрытого презрения, чтобы Гид понял — он не считает его достойным противником. Гид оглядывается в поисках дружелюбного лица. Слава богу, больше ни- кто над ним не смеется. Гид замечает, что его сокурсники по Мидвейлу почти все как на подбор отличаются высоким ростом и хорошим сложением. Парни под стать девчонкам, которых он видел во дворе. Его очередь. Он распрямляет плечи и делает шаг вперед, чтобы взять ключ.

Он оказывается лицом к лицу с мужчиной лет сорока пяти. Он дороден, но мускулист, одет в форму цвета хаки (он сидит, но я-то знаю, что брюки у него — поду- мать только, какая гадость — со стрелками) и белую рубашку, натянувшуюся у шеи и на груди. У него лысый череп, такой розовый, что больно смотреть.

Гидеон и Яйцеголовый минуту разглядывают друг друга.

— Гидеон Рейберн, — говорит Гид.

— Гидеон Рейберн, — подозрительно повторяет Яйцеголовый. — Я мистер Кавано. — Он перебирает толстыми пальцами пачку маленьких коричневых конвертов, расставленных по алфавиту в допотопных серых жестяных ящичках. На Р много фамилий. — Воз- можно, ты услышишь, как некоторые зовут меня капитаном,

или капитаном Кавано. — Он находит конверт и настороженно оглядывает его, точно не верит своим глазам. — Это потому, что я был капитаном.

— Капитаном в армии? — спрашивает Гид. Кавано каменеет.

— Нет, — отвечает он. — Капитаном корабля.

Он снова хмурится. У Гида возникает ощущение, будто он сказал что-то не то. А я вот что думаю: чем бы ты вчера ни занимался, Яйцеголовый, сегодня ты всего лишь лысая башка, раздающая ключи в ученическом общежитии!

— Комната 302. Электронный ключ для входной двери, обычный для двери в комнату. Ты летом не успел поговорить со своими соседями?

Не успел. Гид звонил им обоим и дважды отправлял электронные письма, но ему никто не перезвонил и не ответил.

— Нет, — отвечает он мистеру Кавано. — Мы так и не пообщались.

— Каллен Маккей и Николас Уэстербек, — сообщает Кавано. — Передай им, что все вы у меня на примете. — Он подмигивает, и это самое недружелюбное подмигивание с тех пор, как люди научились мигать.

Гид скачет через две ступеньки по лестнице, устлан- ной бурым ковром, от предвкушения на сердце его становится легко. И со второй лестничной площадки видит дверь своей комнаты — 302. Она слегка приоткрыта.

Я чувствую подвох.

Гидеон медленно открывает дверь ногой. Комната большая, стены заново выкрашены белой краской и, к радости Гида, здесь начищенные деревянные полы и слуховые окна. С одной стороны потолок с живописным наклоном, а под ним — три узкие школьные кровати из черного кованого железа. Дома у Гида стены были оклеены обоями с героями сериала «Крейсер „Галактика“», а ковер был в зелено-голубую крапинку, с пушистым ворсом. Этот деревянный паркет заставляет его чувствовать себя крутым умником.

На одной кровати черный чемодан, на полу еще сумки. И кто-то… стоит в чулане. Минутку, их там двое… И они… неужели целуются?

О черт. Правда, целуются. И много чего еще. Руки в неположенных местах, все, что можно, расстегнуто…

— Извините. — Гид закрывает дверь, не совсем понимая, что он только что видел. Кажется, у девушки были длинные темные волосы, кофточка расстегнута до пупка, а в пупке — сережка… Но парень — какой же он высокий. Даже в полутьме Гиду удалось разглядеть, что бриться тому приходится ежедневно. (Сам Гид бреется раз в неделю, да и то не всегда.) Не слишком ли он взрослый для ученика школы? Я всего лишь школьник, думает Гид. И мои соседи по комнате тоже должны быть всего лишь школьниками.

— Простите, — спотыкается Гид, — это моя комната, и…

Дверь чулана распахивается, и оттуда выходит парень. Бросается ко входной двери, которую Гид оставил нараспашку. У него такие длинные ноги, что хватает полутора шагов, чтобы пересечь комнату. Какой же он огромный! У него резные скулы, которыми можно точить мрамор, зеленые глаза, широченные плечи и такие узкие бедра, что их почти нет.

— Всегда следи, чтобы дверь была закрыта, — говорит он. — Этим чертовым учителям только дай за нами пошпионить.

Гид делает шаг назад. Объективно говоря, черноволосый из БМВ симпатичнее этого парня, но это сочетание аристократической красоты, сексуальной зрелости, непосредственной уверенности и дикой животной привлекательности прямо-таки устрашает.

— В особенности это касается мистера Кавано, капитана Кавано, — продолжает парень, великолепно подражая голосу учителя — он у него сердитый, низкий, но такой напряженный, что даже жалко. — Ха! Капитан Фасолька! Пусть поцелует меня в задницу. Ты новенький? Гилберт, да?

Девчонка подходит к зеркалу и принимается расправлять кофточку и приглаживать волосы.

— Гидеон, — отвечает Гид. До этого самого момента он и не задумывался о своем теле. Но теперь вдруг словно тошнотворная волна накатила, и он внезапно ощущает себя гигантской отвратительной амебой.

— Каллен Маккей. — Каллен подмигивает и потом, словно впервые заметив девчонку, говорит: — Кэти, тебе надо убираться отсюда. — С этими словами он шлепает Кэти по попке — и, если хотите узнать мое мнение, эта Кэти словно на свет родилась для того, чтобы шлепать ее по попке.

К изумлению Гида, она краснеет и улыбается.

Вот таким я должен быть, думает Гидеон. Хочу до такой степени нравиться девчонкам, чтобы даже когда я вот так их прогоняю, они одаривали бы меня такой улыбкой.

Ну это, знаете ли, просто безобразие. Но я его понимаю. Какой мальчишка в его возрасте не хочет того же? И какая девчонка не хочет оказаться на месте этой Кэти? Я точно хочу.

— Короче, — продолжает Каллен, — в прошлом году Фасолька из кожи вон лез, чтобы вышвырнуть меня отсюда, но так и не смог подловить!

— Подловить? — спрашивает Гидеон. — На чем?

Кэти смеется и выплывает из комнаты, все время не сводя глаз с Каллена. Ее попка в красных брючках — точь-в-точь перевернутая коробка конфет, что дарят в Валентинов день.

— Эта девочка тоже здесь учится? — спрашивает Гидеон.

Каллен смеется:

— Здесь учится ее брат. Мы с ней вместе отдыхали на Мартас-Виньярде. Она подвозила брата и вот заглянула поздороваться.

Когда девчонки хотят поздороваться со мной, думает Гидеон, они просто говорят «здравствуй».

В стене напротив двери два больших окна, одно из которых ведет к пожарному выходу. Из окна видна зеленая каемка лужайки; края внешней рамы касаются ветви. В стене слева — без окон — две двери, а за ними один маленький и один огромный чулан. Мебель — как обычно в общежитии, но к стереосистеме подключен белый iPod, а в центре комнаты красуются две отдельно стоящие колонки фирмы Bang & Olufsen.

— Мы с Николасом специально выбрали эту комнату, потому что отсюда легко выбраться. — Каллен показывает на пожарный выход. — Это «Уайт», общежитие девчонок, где живут наши друзья, — говорит он, указав через боковое окно на более современное кирпичное здание с той стороне лужайки.

Легко выбраться? Интересно, думает Гид. «Выбраться» — не значит ли «улизнуть»? Щекочущая нервы, волнующая идея.

Именно так, Гидеон. В нашей школе все говорят эвфемизмами. Еще привыкнешь.

В комнату заходит Джим Рейберн, крутя на пальце ключ от фургона. Кажется, на брелоке написано что-то про рыбалку, но мне не разобрать. Увидев Каллена, Джим Рейберн грустнеет. Не от возмущения: «я не могу поверить, что мой сын получил в соседи явного негодяя», а от вопроса «почему этому мальцу, который вовсе не похож на негодяя, досталась более высокая ступень в пищевой цепочке мужской привлекательности?». Джим Рейберн ужасно не уверен в себе. Поэтому Гид и боится. Он надеется (глубоко-глубоко в душе), что вовремя распрощался с отцом и не успеет унаследовать эту черту.

— Очень приятно, — произносит Каллен и пожимает руку Джима своей большой лапой с уверенностью и дружелюбием. — Мы с Николасом с нетерпением ждали знакомства с вашим сыном. — Джим Рейберн расправляет плечи и начинает держаться чуть более открыто, столкнувшись с обезоруживающей приветливостью Каллена. Дверь, скрипнув, приоткрывается. Перед глазами Гидеона мелькает черная курчавая голова и пронзительно-голубой глаз. Щель становится чуть шире, и Гидеон видит парня. Парень не улыбается. В руках у него большой кувшин с водой. При помощи коричневой кожаной сумки он делает щель в двери чуть больше и заходит в комнату, ставит сумку на низкий деревянный комод и, по-прежнему без единого слова, исчезает в коридоре, возвращаясь с еще одной такой же сумкой. Он ставит ее на пол, подходит к той кровати, что в центре, и начинает двигать ее через всю комнату, в темный уголок, где крыша идет под уклон. Он делает шаг назад, смотрит на кровать и сдвигает её примерно

на пять сантиметров влево. Затем делает большой глоток из кувшина и ставит его под кровать.

— Я Николас, — сообщает он Гидеону, по-прежнему не улыбаясь. — А ты, смею думать, Гид. — Он кивает в сторону Джима. — А вы, смею думать, отец Гида?

— Гусь тоже думал, что купается, пока вода не за- кипела, — отвечает Джим, хотя шутка явно не к месту. Николас вежливо улыбается тонкими губами, пожимая руку сначала Джиму, потом Гиду. Он ниже Каллена сантиметров на восемь и на две трети шире, но отчего-то выглядит более устрашающе. У него потрясающая манера держать себя.

Николас подходит к сумке и опирается на нее обеими руками, точно поддерживая равновесие. Расстегивает молнию и достает сначала молоток и затем один гвоздь, который забивает в стену парой коротких сильных ударов. Вслед за этим извлекает из сумки черно- белую фотографию в черной деревянной раме 20 ´ 25. На ней молодая красивая девушка. Николас вешает снимок на стену, а Гид тем временем наклоняется вперед, чтобы рассмотреть получше. У девушки темные волосы и ясные, сияющие глаза.

— Вот это да, — восхищенно произносит Гидеон. — Твоя девушка?

Каллен откидывает голову назад и воет, как волк. Николас ничего не говорит и продолжает рыться в сумке. Достает белую простыню и встряхивает ее резко, почти сердито, застилая кровать.

— Нет, — говорит он, и его голос теплеет. — Это моя мать. — Он подтыкает простыню, делая безукоризненные уголки, как в отеле, затем садится на кровать, снимает свои модные кроссовки и осторожно, словно мучаясь от боли, опускается на спину. — Простите меня за необщительность, — говорит он. — Езда в одной машине с мачехой вызывает у меня эмоциональное истощение, после которого мне необходим отдых.

Каллен все еще хихикает в кулак, и Николас окидывает его неодобрительным взглядом, затем закрывает глаза и натягивает простыню до подбородка. Всего через пару секунд он уже храпит.

Каллен шарит в кармане и достает крошечную серебристую камеру.

— Может, щелкнете нас с вашим сыном, закадычных друзей в первый день учебы?

Джим в восторге от его предложения. Он даже забывается на минутку, испытывая благодарность от того, что его сын оказался в заботливых руках.

По крайней мере, ему так кажется.

Гримасничая и позируя, Каллен перебрасывает тяжелую руку Гиду через плечо.

— Эй, — шепчет он ему на ухо, — скажи «девки, пиво и секс!».

Через несколько минут папа Гида уезжает, и Гид из окна провожает его глазами.

Каллен садится на корточки у CD-плеера.

— Грустишь?

Он заводит Кэт Пауэр. Вот это действительно грустно. Даже слишком. Но хорошо, потому что Гид начинает понимать, что ему на самом деле не так уж плохо.

— Нет, — отвечает Гид. Он не совсем понимает свои чувства. Он чувствует себя немного виноватым от того, что так сильно обрадовался отъезду отца. Он смотрит, как отец уезжает, не только потому, что ему кажется, он должен его проводить, — Гид хочет проследить, что тот на самом деле уехал.

Каллен кивает:

— В жизни каждого парня наступает период… — С этими словами он лезет под кровать и достает сосуд, похожий на пластиковую вазу с ответвлениями в виде трубок, — …когда папа уходит и приходит бурбулятор. — Гидеон хочет спросить, что такое бурбулятор, когда Каллен лезет в карман и извлекает очень большой и тяжелый на вид пакет с марихуаной.

Гид теряет дар речи. Меня вдруг охватывает сильное чувство ответственности за него, и я изо всех сил мысленно призываю его сказать что-то вроде: «Знаете, ребята, я еще не совсем решил, хочу ли нарушать правила до такой степени» или «Дайте хотя бы узнать здешние правила, прежде чем их нарушать!». Но очевидно, мои телепатические способности не работают, потому что Гид не только ничего не говорит, а улыбается, берет пакет и распечатывает его.

Желтые трусики

Гидеон, который в жизни не курил марихуану, проводит весь остаток дня, приклеившись к бурбулятору. Николас спит. Каллен болтает, прекращая выдавать информацию, лишь чтобы затянуться самому.

— Траву приносит Сандерс, завхоз. А летом он замазал нам щели вокруг дверей герметиком, чтобы Яйцеголовый — его комната через коридор — ничего не унюхал. — При этом Каллен не упоминает о том, что платит завхозу, причем кругленькую сумму. Каллен — один из тех хорошо обеспеченных людей, кто не запоминает такие мелочи, как денежные операции. Для него мир — это такое место, где людям волшебным образом просто нравится оказывать ему услуги.

Гидеон то отключается от реальности, то снова вплывает обратно. В основном он думает о девушке, с которой Каллен обнимался в чулане. Если они с Калленом подружатся, будут ли девчонки вроде Кэти обращать на него внимание? Это вполне логично. Или у него от марихуаны мозги затуманило?

Конечно, логика в этом есть. Но и туман у него в го- лове еще тот.

— Когда я брал ключи у… ммм… Яйцеголового, он велел передать вам, ребята, что я у него на прицеле, — сообщает Гид, и, к его удовольствию, Каллен запрокидывает голову и издает ликующий возглас.

— Готов поклясться, в этом году ему не выйти победителем. — Каллен пышет энергией: шагает по комнате, подбирает коробочки от дисков и раскладывает их по местам, причесывает волосы рукой. Гид замечает, что шевелюра у него светлая и курчавая, как у ангелочка, но вместе с тем густая и сексуальная. Мысли Гида принимают не слишком приятный оборот: он волнуется, что не так привлекателен, как Каллен. Может и нет, но он тоже вполне симпатичный, пусть это и не так бросается в глаза. И глаза у него гораздо добрее, гораздо душевнее, чем у Каллена. Пусть некоторым девчонкам больше нравится накачанный пресс, чем доброе сердце, но я не такая!

Каллен бросается к двери и заглядывает в коридор через глазок.

— Это он у меня на прицеле! — Он подзывает Гида. — Нам досталась отличная комната: во-первых, тут отдельная ванная, во-вторых, на этаже нет других учеников. Но есть и недостатки: вход в квартиру капитана Фасольки прямо здесь. Смотри.

И верно: сам капитан, собственной персоной, стоит на коленях, розовый череп наклонен к земле под таким углом, что его скальп оказывается прямо перед глазами у Гида. Он держит в руках нечто похожее на банку супа над большой металлической коробкой.

— Странно, — шепчет Гид, — он как будто открывает банку электрическим консервным ножом.

— Ага, — отвечает Каллен, — ты не ошибся. Квартиры учителям предоставляются бесплатно, потому что они зарабатывают копейки. Но с ними вечно что-то не так. У Яйцеголового Кавано проблемы с электричеством. Мы постоянно прикалываемся над ним. В кампусе немного тем для обсуждения, а ты только посмотри на него. Умора, правда?

Гидеон размышляет, что смешного в неполадках с электричеством.

— Ну вот, — продолжает Каллен, — семейство Яйцеголовых частенько можно увидеть в коридоре с блендером, электроизмельчителем для бумаг и прочей ерундой. Подожди, ты еще не видел миссис Кавано с вибратором!

Гидеон таращит глаза. Каллен шлепает его по плечу.

— Шутка, дружище. — Ох уж мне эти ребята с их шуточками про вибраторы. Вечно одно и то же. Каллен снова заглядывает в глазок. — Ушел. У них есть сынок, Тим, пойдет в младшую школу к тому времени, как мы будем в колледже. И симпатичная дочурка Эрин, мне ее немного жаль.

— Правда? — Гид встрепенулся при упоминании о девчонке. — Ты с ней крутил?

— Ей шесть лет, приятель. Может, когда-нибудь… Хотя у нее есть пара хорошеньких нянь. Фиона — с ней бы я замутил, но в прошлом году ей было всего четырнадцать, поэтому я вел себя, как джентльмен… Она иногда сидит с Эрин. — Каллен показывает на бурбулятор, заряженный и готовый к использованию. Он щелкает зажигалкой.

Гид затягивается.

— Быстро учишься, — усмехается Каллен.

Гидеону тоже нравится курить. Правда, пока они курили, он хотел представиться тертым калачом в том, что касается наркоты… Но лучшего комплимента и не при- думаешь. А может, Каллен пошутил? Может, тем, кто правда быстро учится, об этом не говорят, потому что они это и так знают и им не надо слышать об этом из чужих уст? И хвалить кого-то за обучаемость — значит на самом деле иметь в виду, что они ни на что не способны? Это слово «учиться» действует ему на нервы. Надо помнить: он под кайфом. Все это просто ерунда.

— Эй, — Гид пользуется случаем, — ты ни разу не задумывался, что девчонки становятся нянями, чтобы показать нам: эй, ребята, посмотрите, как хорошо я умею обращаться с детьми!

Любому понятно, что это просто блестящая мысль. Всего лишь секунду назад, когда Каллен сказал, что Гид быстро учится, его отношение было слегка снисходительным (конечно, я не могу читать мысли Каллена, но почти уверена в этом). А теперь его лицо загорается.

— О боже, никогда об этом не думал! Хотя мне было интересно, зачем это Фиона нанялась няней. Денег у нее и без того навалом. Даже по здешним меркам. А быть няней у Яйцеголового, в этой общаге, ну сам посуди. Хмм. Вот теперь я уверен, что она ко мне неровно дышала. Спасибо, чувак.

Каллен прекращает ходить туда-сюда и приседает на пятках, качая головой. Гид представляет, что Каллен будет вполне гармонично смотреться в джунглях, только обустроенных джунглях: с подушечками и холодильником. В шкафу у Каллена перекладина для подтягивания. Он подпрыгивает и повисает на ней одной рукой.

— Видел, сколько в этом году хорошеньких первокурсниц? И много иностранок, что хорошо, потому что среди них частенько попадаются горячие штучки, но и не очень хорошо, потому что они слишком воспитанные, а их религии предписывают им соблюдать всякие дурацкие правила. Иногда им даже запрещено заниматься сексом. Но попадаются и настоящие сексуальные маньячки. — Каллен меняет руку. — А тебе, Гид, какие девчонки нравятся?

— Ну, я бы не прочь найти себе маньячку, — отвечает Гид. Стоит ему произнести эти слова, как он понимает, на кого похож: на Джима Рейберна.

Но Каллен не раздражается. Правда, на время он перестает задавать вопросы. И прекращает раскачиваться, снова усаживаясь на пятки.

Николас шевелится, и Гиду снова ударяет в голову. Он чувствует себя еще больше прибалдевшим, накатывает паранойя. Николас перекатывается на спину и открывает глаза. Он смотрит на Гидеона, затем снова закрывает глаза, точно увидел нечто, с чем пока не в со- стоянии столкнуться.

— Мне надо в туалет, — говорит Гид.

Ванная комната похожа на гигантскую пещеру. Здесь шесть писсуаров и целый ряд душевых кабин, построенных словно для целой футбольной команды. Здесь даже стены отделаны деревом. Гид проводит рукой по стене и думает: «Как круто!». Одну из стен занимают три окна, и все раскрыты нараспашку, навстречу зеленым листьям и сладкому летнему ветерку. На лужайке внизу стайка девчонок собралась в круг. Одна из них лежит, положив светлую головку на руку, а другая откинулась назад, опустив голову с темными кудрями ей на колени. Гид не видит их лиц, но по жестам, по той серьезности, с которой они поправляют пышные волосы, знает, что они красивы. Он захлопывает окно, пытаясь совладать с охватившей его мучительной то- ской.

Вернувшись в комнату, он видит, что Каллен вывалил большую часть его дисков — в том числе Джона Майера, Нору Джонс, Джека Джонсона и Maroon 5 — в бумажный пакет с эмблемой «Сакс Пятой авеню».

— Как дела? — спрашивает Каллен как ни в чем не бывало, хватает черный несмываемый маркер и пишет на пакете: «Лесбийская музыка». Николас проснулся, лежит на кровати, облокотившись на локоть, и читает «Нью- Йоркер». Он едва удостаивает Гидеона взглядом, а действия Каллена его, кажется, и вовсе не интересуют.

— Моя тетя — лесбиянка, — обиженно произносит Гидеон — больше ему ничего не приходит в голову. Сестра его матери, тетя Клара. Она работает медсестрой. Ничего удивительного.

— И что? У всех есть тетя-лесбиянка, — отмахивается Каллен. Зачеркивает слово «лесбийская», пишет вместо него «девчачья» и улыбается Гидеону. — Вот теперь можно расслабиться и спокойно посмотреть турнир по женскому гольфу, — подмигивает он.

Николас фыркает и перелистывает журнальную страницу.

Каллен продолжает просматривать диски Гида.

— Тори Амос? Когда ты покупал этот диск, не боялся, что он превратится в эльфа с крылышками и улетит? — Он откладывает еще парочку. — Дэйв Мэть- юс? — Каллен достает диск на всеобщее обозрение. — Жирный ублюдок.

— А по-моему, Дэйв Мэтьюс классный, — возражает Гидеон.

— Ты так думаешь? — говорит Николас, не отрываясь от журнала. — Ты не прав.

Каллен не щадит ничего, кроме рок-классики, пары рэперов и Стиви Никс — диск матери, совершенно случайно оказавшийся в его коллекции.

— Обожаю Стиви Никс, — признается Каллен, и Гидеон, уже придумавший оправдание, что это не его диск, вздыхает с облегчением, хотя общая напряженность остается. — Она была крутой девчонкой, играла на волынке и умела веселиться. Мой идеал.

Гидеон оглядывает пакет и спрашивает:

— Так что же, мне просто убрать все эти диски в какое-то особое место?

Каллен разражается хохотом.

— Ну, если этим «особым местом» будет моя задница…

Николас качает головой, но не отрывается от журнала.

— Каллен не станет тратить время на сортировку дисков на лесбийскую музыку…

— Девчачью, — поправляет его Каллен. — Николас хочет сказать, что дело не в том, куда ты их положишь. Разве ты видишь, что у нас тут был идеальный порядок? Я нет. Это дерьмо отправится туда, где ему самое место.

С этими словами он берет пакет, подходит к пожар- ной лестнице и один за другим выбрасывает диски с оскорбительной музыкой во двор, на манер фрисби. Они приземляются на мягкую траву в паре метров от девчонок, которых Гид видел из окна ванной комнаты.

Одна из них подползает и берет диск, потом второй, поднимает голову, смотрит на окна общежития, пожимает плечами.

Через минуту все диски разобраны.

— Погоди, — умоляюще произносит Гид, — так нельзя. — Ему это кажется невероятно жестоким. И все же он чувствует, что лучше не препятствовать Каллену. Что, может, без этой музыки ему будет лучше.

Уж я-то точно так думаю. Я могу долго разглагольствовать по поводу того, как не правы те, кто считает, что все средства хороши, но Maroon 5? Увольте.

К тому же никто не слышит мольбы Гидеона. Каллен пододвигает бурбулятор к кровати Николаса.

Когда Николас выпускает дым, на его лице расплывается широкая улыбка.

— Это место раздражает меня до такой степени, что я даже получаю какое-то извращенное удовольствие, — замечает он. Подойдя к эркерному окну, он оглядывает кампус. — Все эти избалованные богатенькие нарциссы, к которым я отношу и себя. — Значит, в отличие от Каллена, Николас вполне осознает свое финансовое положение, хоть и отпускает по этому поводу самоуничижительные реплики. Пожалуй, такое отношение раздражает меня меньше, чем полная бессознательность Каллена, но ненамного. — Я лишь надеюсь, — добавляет Николас, несколько помрачнев, — что в этом году мы найдем хороший способ убить время. Это наша единственная надежда.

Он ставит на кровать две одинаковые кожаные сумки и принимается разбирать вещи. Одежда сложена аккуратно, как на полке в магазине, и рассортирована по цветам.

Я не виню Гидеона в том, что он не знает, как вести себя дальше. Должен ли он сердиться и защищать свои интересы? Он берет сумку и медленно расстегивает ее, просто чтобы найти себе занятие. Живот ухает и сводит, точно его только что ударили под дых. Он берет стопку белых футболок, и их знакомый вид его успокаивает. Одна начала немного желтеть…

Гидеон думает: желтые… минутку. Пакет. Теперь я знаю, что там.

Желтые? Минутку? Пакет? Что именно он теперь знает? Ну же, Гид? Наверное, нужно поучиться складывать воедино отрывки мыслей, а то пока не очень получается.

Гидеон испуганно шарит в сумке и по-прежнему думает (мне от этого не легче): желтые, минутку, пакет.

И тут у меня в голове постепенно вырисовывается картина. Странно слышать его мысли, но куда более странно видеть, как к нему приходят воспоминания — так же, как если бы это были мои воспоминания. Есть какие-то предметы, звуки и запахи, которые сознание выдвигает на первый план, пока они наконец не складываются в нечто осязаемое — картину или фразу. Я вижу баскетбольное кольцо и чувствую запах асфальта, автомобильного воска и некрепкого кофе с молоком в термосе. Запечатанная газета падает и ударяется о мощеную плиткой дорожку.

Рассвет в Фэйрфаксе, Вирджиния. Гидеон прощается с девочкой. Ее зовут Даниэль. Они стоят под баскетбольным кольцом на тупиковой провинциальной улочке. Она протягивает ему маленький бумажный пакет, и Гид прячет его в чемодан.

Он снова рыщет в чемодане. Теперь он испуган не на шутку. Он же точно положил пакет в чемодан! Да, он помнит, как делал это. Тогда где же, думает Гид, в па- нике обшаривая карман сумки, который совершенно очевидно пуст, где же этот чертов пакет?

— Ты не это ищешь? — говорит Каллен. Он держит руки за спиной, вытягивает левую руку и демонстрирует скомканный бумажный пакет с торчащим из него кусочком желтой ткани. Каллен открывает пакет и извлекает желтые трусики.

— Откуда это у тебя? — возмущенно произносит Гид.

— Ну, понимаешь ли, мне срочно понадобилось женское белье, и я подумал: чем переплачивать втридорога в универмаге, не пошарить ли сперва в чемодане нашего новенького? Шутка. Я просто увидел бумажный пакет. Решил, что там что-нибудь интересное, что можно выкурить или съесть. Но оказалось… оказалось, что там кое-что не менее интересно, как думаешь? — Он передает трусики Николасу.

У того загораются глаза.

— Ого-го, — говорит он, — я просто обязан услышать историю, которая с ними связана.

— О боже! — Гид начинает паниковать, ему кажется, будто он падает с высоты, что это происходит не с ним, и наконец, его охватывает гнев. — Вы копались в моих сумках! Вы, парни, совсем… у вас нет ни капли… Понадобятся месяцы, чтобы он закончил фразу. Так

что позвольте мне сделать это за него.

Каллену и Николасу нет дела ни до чего, кроме собственного развлечения. У них отсутствуют моральные принципы.

— Это вещь моей девушки, — отвечает Гид. Он все еще в шоке, что его самая личная вещь вот так выставлена на всеобщее обозрение. — Девушки, которая

осталась в моем родном городе, — уточняет он — ему не хочется, чтобы пошел слух, будто у него кто-то есть. Хотя отчасти он гордится этим. Вроде как.

Николас сжимает губы и издает низкий скептический хмык.

— Ты взял их с собой на память?

— Ну да. — Гид ставит на кровать второй чемодан, поменьше, и принимается разбирать вещи. Он вдруг решает собраться с духом, забыть о потрясении и вести себя нормально — может, тогда они обо всем этом просто позабудут? — Это трусики моей девушки, и я храню их как память о ней.

— Чушь, — фыркает Николас.

Гид продолжает распаковывать вещи, следя за выражением своего лица, стараясь сохранять его спокойным и бесстрастным. А сам тем временем вспоминает. Вспоминает, как держал эти трусики в руках, как синтетические нити цеплялись за мозоли на ладонях.

Он чувствует, что в его личную жизнь вторглись, но при этом ему так хочется рассказать.

Каллен берет трусики у Николаса и нюхает их.

— Свежевыстиранные, — замечает он.

Ну ничего себе. Этот Каллен… ну и хамство! Гидеон теряет дар речи, осознав, что только что позволил себе его новый сосед.

Он не в восторге от того, что Каллен понюхал трусики его девушки, но вместе с тем его это восхищает. Эти два мальчика так уверенно чувствуют себя в своей шкуре. Гиду хочется дружить с ними, стать похожими на них. Ему трудно самому себе в этом признаться, по- тому что он пока не знает, хотят ли этого Каллен с Николасом. Но по большей части ему хочется с ними дружить, потому что он думает, что тогда девчонки захотят с ним общаться. А отчасти оттого, что этим ребятам нравится быть такими, какие они есть, — гораздо больше, чем Гидеону нравится быть Гидеоном.

— О, прости ради бога, что я понюхал нижнее белье твоей подружки, — спохватывается Каллен. Но голос у него совсем не виноватый. Он просто хочет заполнить образовавшуюся паузу.

— Ну знаешь, — осторожно произносит Гид, — я всю дорогу сюда пытался ее забыть. Может, если какой-то чужой парень возьмет ее трусики, это подтолкнет меня в нужном направлении?

Николас, который по-прежнему раскладывает свои вещи, стоит лицом в другую сторону, но Гид видит краешек его губ. Он улыбается. Николас улыбнулся его шутке!

Какое достижение, Гид! Ты мой герой.

— Я вам все расскажу, — говорит Гид. У Каллена глаза вспыхивают от восторга, взгляд Николас горит предвкушением. — Расскажу, но вы должны пообещать…

— Только не заставляй нас обещать, что мы не будем смеяться. Этого людям нельзя запретить, — замечает Николас. — Сам посуди: ты наш сосед по комнате, и мы, конечно, постараемся проникнуться к тебе симпатией, но, если ты опозоришься или выставишь себя полным идиотом, ничего не выйдет. Не можем же мы предсказать свою реакцию.

— Понял, — кивает Гид, сам себе удивляясь. — Вы, ребята, устраиваете мне собеседование на место вашего друга.

Готова поспорить, при этих словах оба чемпиона по самодовольству утихают и смущаются, пусть даже на секунду. Гид пока не победил Каллена и Николаса их

собственным оружием, но по крайней мере дал понять, что просек их игру. Этот парень из Вирджинии на удивление смышленый. А как известно, чем умнее мальчик, тем он симпатичнее.

Ведь мы, девчонки, не похожи на мальчиков. Ну и эта история с трусиками… Умоляю. То есть понятно, что этот предмет призван возбуждать воображение или что там еще, но ведь это всего лишь трусы! Самая обычная вещь в мире. Которая нужна, чтобы джинсы не натирали. Но кто я такая, чтобы портить им настроение? Кто я вообще такая?

Пари

Каллен и Николас любезно предлагают Гидеону бурбона.

— Из бара дедушкиной яхты, — сообщает Каллен.

— У моего деда тоже яхта, — говорит Гид, наслаждаясь теплым жжением в груди. Николас не пьет, зато не отстает по части марихуаны.

— Правда? — Каллен плещет еще чуточку в кружку Гида. — У моего девятнадцатиметровая «Крис Крафт». А у твоего?

У дедушки Гида «Старкрафт» длиной пять с половиной метров с внешним двигателем в двадцать лошадиных сил. Лодка стоит в гараже в Манассасе, и иногда дед берет ее, чтобы порыбачить окуней в реке Потомак.

— Скажем так: бара на ней нет, — говорит наконец Гид. Каллен кивает. Николас, к радости Гида, снова улыбается.

Как я понимаю Гида в его желании подружиться с этими ребятами. Можно что угодно о них говорить, но в обаянии им не откажешь. Хотя я над ними потешалась, мне уже кажется, что они мои друзья, а если это и не так, если бы они захотели со мной подружиться, я бы, пожалуй, не отказалась. Дурманящий бурбон смягчает возбуждение от марихуаны, и Гиду это ощущение нравится. В комнате стало тепло и влажно, почти как в тропиках.

Каллен достает трусики из кармана и бросает их Гиду. Гид садится на кровать и подтягивает ноги, как в позе лотоса. В руках у него трусы.

— Мою девчонку из Фэйрфакса звали Даниэль Рогал, — начинает он. — Она жила по соседству.

— Да это же просто круто! — выкрикивает Каллен. Гидеон смущенно поеживается.

— Я серьезно, — говорит Каллен. — Рассказывай во всех подробностях. Какая у нее фигура?

Гидеон сжимает трусики, представляя обнаженную оливковую кожу Даниэль и искренние карие глаза, взгляд которых становился все более искренним, чем больше она обнажалась.

— Хмм… ну, она на полголовы ниже меня, нормальная… ммм… грудь, — говорит он. — Темные волосы. Ну так вот… хмм…

Вряд ли эта история пойдет на пользу его репутации.

Но он уже начал.

— Я бы сказал, мы встречались некоторое время, — продолжает Гид. — Но когда мы с ней прощались, она сказала, что мы вместе уже семь месяцев, две недели и три дня. — Ребята прыскают, и я тоже. Все думают, что девчонки слабы в математике, но такие вещи мы считать умеем. — Так вот, в ночь перед моим отъездом… В общем… Наверное, нужно рассказать, как все началось.

Каллен потирает руки от грубого нетерпения:

— Только если это связано с пикантными подробностями. — Николас по-прежнему лежит на спине, не двигаясь. При каждом возгласе Каллена он с досадой косится на него.

— Мы встречались два месяца и делали уже почти все, — продолжает Гид. — Но она всегда оставалась в одежде. У нее были такие странные трусики… когда я просовывал туда руку, они словно… расширялись.

Николас и Каллен в растерянности.

Он что, имеет в виду лайкру? О боже. Эти мальчишки такие тупые!

— Но она никогда не раздевалась, и потом… Каллен спрыгивает с кровати, хрипя точно от боли.

— И долго вы делали это одетыми? — спрашивает он и склоняет голову, как в ожидании удара.

Почему это Каллен так смущен и расстроен?

— Все время, пока мы встречались. Все время… до той последней ночи. — Гид беспомощно смотрит на Николаса.

— О нет!!! — взвывает Каллен. — Это так ужасно!

— Каллен, ради бога, дай ему договорить, — вмешивается Николас. — Думаю, Гид хочет сказать, что они много всякого делали за эти месяцы, но она всегда была в одежде. Наверное, только в частных школах с проживанием принято полностью обнажаться и доходить до конца.

Именно на это и рассчитывал Гид. Ему хочется узнать больше о том, как в частных школах относятся к полной обнаженке, но он не хочет об этом спрашивать из-за боязни показаться слишком возбужденным.

— Так вот, той ночью. Мы были в подвале ее дома.

— Поподробнее, пожалуйста, — замечает Николас. — Люблю, когда нагнетают атмосферу.

— В задницу твою атмосферу! — кричит Каллен. — Это ты любишь?

— Ковер там был зеленый, с ворсом. Диван с обивкой из твида… ну или типа того. И я слышал, как наверху ее братец Кевин накладывает себе мороженое. Я знал, что сегодня все будет по-другому, потому что ее родители ушли на танцевальный фестиваль, а брату нельзя было спускаться в подвал, потому что у него аллергия на сырость…

— Сдаюсь, — говорит Николас, — иногда подробностей слишком много.

Как ни странно, Гиду происходящее по душе. Ему нравится быть в центре внимания.

— И точно: вместо того чтобы, как обычно, расстегнуть молнию на джинсах и спустить лифчик, она берет и снимает с себя все!

— Ну наконец-то! — выкрикивает Каллен.

— Тихо! — приказывает Николас. Его глаза загораются, как лучи солнца в морской воде, указывая на тихое, но сильное предвкушение. — В такие моменты обычно все и происходит.

Это точно. Гид делает глоток из чашки с бурбоном, надеясь, что он придаст ему храбрости. И вздрагивает: на кружке написано «Мидвейл, 25-й юбилей выпуска 78 года». Значит, отец Каллена тоже здесь учился? Гид продолжает, чувствуя себя чужаком.

— Она была совсем голая. Не считая вот этого. — Он демонстрирует трусики. — И вот она смотрит на меня и говорит: «Время пришло».

Каллен подпрыгивает и снова садится, подпрыгивает и садится: он в восторге. Николас кивает и ухмыляется от неподдельного удовольствия. Гид хотел было наврать, что Даниэль сказала: «Я хочу заняться с то- бой сексом». Но струсил. Он рад, что история пришлась ребятам по душе, но упрекает себя в том, что ему не хватает смелости приукрасить рассказ и сделать его еще интереснее.

— Так, значит, это был первый раз, когда ты об этом услышал? — любопытствует Каллен. — И ты ответил:

«Пришло время для чего — для печенья и мороженого»?

— О нет, — возражает Гид. — Я знал, что она имеет в виду. Она уже говорила раньше: «Я хочу, чтобы мой первый раз был с тобой». Но я думал, она имеет в виду… в будущем.

Николас и Каллен переглядываются и кивают. Гид понимает, что это кивок одобрения, хоть и не очень уверенный и не совсем искренний. Он также надеется, что дальше рассказывать не придется.

— Сколько девчонок говорили тебе такое? — спрашивает Николас у Каллена.

— Не знаю, восемь? Но каждый раз, когда я это слышу, все равно как впервые.

— Неправда, — выпаливает Гид, не успев спохватиться.

— Что именно? — уточняет Каллен. Он улыбается. Гид наблюдает за ним: какая же у него невинная улыбка. Этот парень, понимает Гид, может убедить девчонку расстаться с чем угодно.

И все в поведении Каллена указывает на то, что Гид на сто процентов прав.

— Они все говорят одно и то же? — спрашивает Гид.

— Нет, — шепотом отвечает Каллен. — Все повторяют одно, но совершенно по-разному.

Готова поспорить на способность читать мысли Гидеона, что Каллен врет.

— Так у вас двоих получилось или нет? — спрашивает Николас. Значит, рассказ придется продолжить.

Гид не может больше скрывать самую интересную и разоблачительную часть истории. Пусть она не улучшит его репутацию, но зато история получится интереснее.

— Ну, мы… начали. То есть задумка была такая. Я пытался снять их с нее, но так и не смог, и мы продолжали этим заниматься, но я все время возился с трусиками, и… — Он замолкает. — Не знаю даже, как сказать.

— Позволь помочь, — встревает Николас. — Трусики, а не то, что было под ними, в результате довели тебя до… хмм… вершины. Трусики, а не то, что под ними, бы- ли тем местом, где завершилось… — он с наслаждением выговаривает это слово, позволяя рокочущему «р» перейти в мягкое «ш», — …проявление твоей страсти.

— Подумаешь! — отмахивается Каллен. — Я постоянно кончаю девчонкам на трусики.

Гид морщится.

— Тупица, — говорит Николас. — Это случилось потому, что он девственник.

— Не может быть, — ахает Каллен. — Это ужасно!

— Технически я уже не девственник, — протестует Гид.

Гид знает, что рассказал интересную историю. Но какой бы увлекательной она ни была, от этого клейма девственника надо избавиться во что бы то ни стало.

Он берет бутылку, надеясь избавиться от растущей тяжести в груди.

— Не части, — замечает Николас. — Это тебе не газировка.

Каллен относит в шкаф стопку рубашек и кидает их в ящик. Все его вещи из поношенного хлопка и порваны в нескольких местах, чтобы как будто случайно продемонстрировать потрясающую мускулатуру. Гид решает, что Каллен ему симпатичен, но вот эта его самовлюбленность еще принесет немало головной боли.

— Чисто технически я уже не девственник, — повторяет он.

— Это неважно, — отмахивается Николас. — Важно то, что ты, а точнее, мы будем делать с этими трусиками. Эти трусики — настоящая проблема.

С этими словами Каллен подскакивает и кричит:

— О да! Трусики — это проблема. Точнее не скажешь!

Николас продолжает:

— Вопрос, возникающий в связи с этими трусиками, вовсе не в том, занимался ли ты сексом. Вопрос в том, когда ты займешься сексом в следующий раз. — Николас принимается шагать по комнате, радуясь своим словам. Он останавливается и оценивает Гидеона с почти армейской строгостью. — Мое предположение — в конце года. В июне. На первый взгляд слишком нескоро, но если подумать, что для занятий сексом у тебя вся жизнь впереди, не так уж плохо.

— В декабре! — выкрикивает Каллен. — Нет, к черту декабрь! Он займется сексом на День Всех Святых. — Каллен прыгает на кровать животом вниз и делает вид, что спаривается с ней. — Он будет работать сверхурочно!

Гидеон недоумевает, что означает это проявление сексуальной активности. А я знаю, что оно ничего не означает. Это всего лишь проявление сексуальной активности.

— Должен сказать, на меня произвело впечатление, что девчонка сама предложила тебе заняться с ней сексом без предшествующих намеков с твоей стороны, — замечает Николас. — Отсутствие явного желания затащить девчонку в постель увеличивает шансы на успех в долгосрочной перспективе.

— Спасибо, — отвечает Гидеон и думает: правильно ли благодарить того, кто полагает, что даже в школе, кишащей шикарными девчонками, должно пройти целых десять месяцев, прежде чем тебе удастся одну из них затащить в постель.

Николас становится совсем серьезным. Повернувшись к Гидеону, он оценивающе оглядывает его с ног до головы.

— Белые кроссовки слишком классические; джинсы слишком отглаженные. Рубашка того же цвета, что и джинсы, делает его похожим на… ягоду голубики.

Каллен медленно кивает, одобряя оценку.

— Хорошие доводы. Но я все же поставлю на октябрь.

Мне жаль, что они сравнили Гида с голубикой, но не стану отрицать, это действительно так.

— Просто пока никто не согласится иметь с тобой дело, — говорит Николас. — И это не просто мое личное мнение, таковы законы Вселенной.

О боже. Ну это уж слишком жестоко. Когда дело доходит до откровенного хамства, девчонкам с парнями не сравниться. Мы лучше других способны воткнуть нож в спину, отрицать не стану. Но чтобы сказать такое прямо в лицо? Тут пальма первенства принадлежит парням.

— Ты изложил свою точку зрения, я — свою. Уверен, к концу октября у Гидеона появится подружка, — заявляет Каллен.

— А я уверен, что это невозможно, — настаивает Николас. — Но к июню он точно без девчонки не останется.

— По-моему, ты ошибаешься, — возражает Каллен. Он делает шаг назад, и они с Николасом снова оглядывают Гида. — Если к концу октября он так и не займется сексом, то ему и в июне ничего не светит. Или уж сразу, или никогда.

— А мне кажется, что если сразу не вышло, это не значит, что вообще не получится, — рассуждает Николас. — Так значит, если сформулировать твой прогноз, в октябре или никогда. Я же утверждаю, что в октябре слишком рано, зато в июне уж точно.

— Думаю, условия ясны, — подытоживает Каллен. Они пожимают руки.

— Минутку, — вмешивается Гид, — ребята, вы что, заключаете насчет меня пари? — В руках у него по-прежнему трусики. Зачем только он пошел в ванную! Это была его первая ошибка. Трусики так и остались бы лежать в ящике, и вместо этого они сейчас говорили бы о… Брось, Гидеон, не это, так что-нибудь столь же позорное обязательно бы случилось. — Не знаю я. То есть я, конечно, буду пытаться затащить девчонку в постель, но предпочел бы, чтобы никто меня не подгонял. А то… может ничего не выйти.

Каллен и Николас нервно переглядываются. Я вижу, что в глубине души они не желают обидеть Гида. Но вместе с тем им очень хочется заключить это пари. Ведь пари — это так весело! Николас же сказал, что надеется найти способ развлечься в этом году, и вот он, этот способ.

— Если ты все равно намерен действовать в этом направлении, — рассуждает Николас, — какая разница, что мы тоже будем в этом заинтересованы? — Как умно он все представил. Как будто Гидеон — звезда шоу.

— В прошлом году мы поспорили, что наш приятель Лиам Ву не сможет переспать с Марси Проктор и Эри- кой Дьюи, которые тогда были соседками, в течение одной недели у них в комнате. Дали ему месяц на подготовку, — заявил Каллен.

Марси Проктор! Это же девчонка, которую они видели сегодня! Симпатичная. И единственная, кто была хоть капельку мила с ним, пока отец вел себя, как осел.

— И что, получилось? — спрашивает Гидеон, надеясь услышать «нет».

— Уложился в три недели, — отвечает Николас, и воспоминание об этом вызывает у него улыбку. — И с обеими переспал в один день.

Гидеон присаживается на кровать. Лиам Ву.

— А как выглядит этот Лиам Ву?

Николас, оправдав подозрения Гидеона, описывает мальчика-азиата, который сигналил им сегодня днем.

— И он правда это сделал? Вы поспорили, что он не сможет, и он сделал это просто смеха ради?

Каллен смотрит на Николаса. Тот пожимает плечами.

— Ну, не совсем, — признается Каллен. — В награду мы подарили ему машину матери Николаса. Но послушай, то, что он провернул, было действительно очень, очень сложно. Это же просто волшебство. И невероятно интересно. То, что ты будешь делать, тут ни при чем. Точнее, то, что ты попытаешься сделать.

— Вы подарили ему машину Николаса? — Мы с Гидеоном оба не слушали дальше этой фразы. Мы в шоке, услышав про машину, мы потрясены, что Лиам Ву удостоился столь высокой награды за охоту на цыпочек.

— Угу, — отвечает Каллен, — иначе он был не согласен.

— Ну знаете, — говорит Гидеон, — я не согласен. Даже за машину.

Хотя мы оба сейчас думаем о том, что это за машина.

Николас присаживается рядом с Калленом и шепчет ему на ухо. Каллен хмурится, качает головой и что-то шепчет в ответ.

— Ты не извинишь нас на минутку? — Каллен прячет бутылку бурбона под кровать. В этот момент у него звонит телефон. — Подойди, — просит он Гидеона и добавляет: — Пожалуйста.

Они с Николасом удаляются.

У Каллена серебристый телефончик-раскладушка. На экранчике высвечивается «Мэдисон». Гид даже не успевает поздороваться, как молодой женский голос чирикает в трубку:

— Ну как там ваш новенький?

Даже по голосу ясно, что девчонка красивая. У нее дразнящий тембр с хрипотцой. Гид готов поспорить, что она курит, и хотя ему довелось посмотреть немало фильмов и рекламных роликов, обличающих курение, он все равно считает это сексуальным.

— Я и есть новенький, — говорит он.

— Значит, он не возненавидел тебя, если разрешил подойти к телефону, — замечает девчонка.

— Да, — отвечает Гид, — наверное.

— Вы сегодня придете? — спрашивает она. — О черт, мне пора.

Каллен первым возвращается в комнату. Николас идет следом.

— Звонила Мэдисон, — отчитывается Гид. — Она хочет, чтобы мы зашли.

Каллен кивает и заново набивает бурбулятор.

— Мы решили подарить тебе машину, если расстанешься с девственностью до октября, — заявляет Николас. Каллен при этом пританцовывает, щелкая пальцами и размахивая руками с небольшой амплитудой.

— Какую машину? — спрашивает Гид. — Неужели есть еще одна?

— Машина у нас одна, — Каллен исполняет вращение на месте. — БМВ 7-й серии 1991 года. С откидным верхом. И пятью скоростями, разумеется. Умеешь пользоваться ручной коробкой?

— Конечно, — отвечает Гидеон.

Слава богу. Неумение обращаться с ручной короб- кой передач — серьезный недостаток для парня. Обе руки на руле — это так по-плебейски.

— Но ребята, вы же подарили машину Лиаму, — вспоминает Гид. — Нельзя же так просто ее отобрать.

— Почему нельзя? — беззаботно говорит Каллен. — Кстати, машина классная, но она к тому же и белая. Поэтому мы поступаем не так уж подло. Но ты обязательно должен ее выиграть.

Гидеон представляет себе мир, в котором он доказал своим соседям по комнате, что способен затащить девчонку в постель, потом действительно сделал это и ото- брал машину у парня, который сигналил ему, заставив чувствовать себя полным придурком. Вот в таком мире он хотел бы жить. Этот мир кажется слишком прекрасным, чтобы быть правдой… И конечно, ничего из этого пока не произошло, но может произойти, ведь так?

— Вы подарите мне машину? Здорово, — отвечает он.

— Я бы пока не побежал покупать куртку с символикой БМВ, — мрачно отмечает Николас.

— Ха! Что верно, то верно! — кивает Каллен. — Запасись сперва презервативами и не забудь одним из них воспользоваться.

Гид вспоминает девчонок на лужайке. Так много симпатичных… И одной из них он обязательно понравится, правда?

— Думаю, это надо отпраздновать, — предлагает Каллен, доставая ту же камеру, что и днем. Николас, кажется, не слишком настроен фотографироваться, но послушно встает рядом с остальными, и Гидеон оказывается в центре.

Каллен держит камеру в своей невероятно длинной руке. Гиду нравится стоять так, когда с обеих сторон друзья. Срабатывает вспышка, и он понимает, что стоит в середине не потому, что Каллен с Николасом таким образом выказывают ему поддержку или симпатию, а для симметрии: он самого низкого роста.

— Погодите, — говорит он, — а вам-то какая от этого выгода? Вы поспорили из-за меня, но друг с другом, верно?

Они обмениваются смущенными взглядами.

— Ну, — запинаясь, произносит Николас, — если я выиграю, машина опять моя.

— Но она и так твоя.

— Точно, — отвечает Николас, — но Лиам знает, что, возможно, когда-нибудь ему придется отдать ее. Он только не будет знать почему. Это наш секрет. Он знает, что мы что-нибудь такое придумаем, только не подозревает, что именно.

Гиду нравятся слова «наш секрет», но такое объяснение его все равно не устраивает.

— Ясно, — говорит он, — но что получит Каллен, если выиграет?

Каллен хлопает в ладоши, его лицо озаряется от предвкушения. Но Николас бросает на него суровый взгляд и говорит только одно слово:

— Нет.

На этом разговор заканчивается. Как ни странно, отказ ребят раскрыть эту последнюю тайну лишь подстегивает, а не уменьшает интерес Гидеона к пари.

Новые знакомства

Гида бросает из крайности в крайность: иногда он нравится себе, иногда нет. У него очень сложный характер. Большинство ребят как на ладони: или полные ботаники, которые, кажется, готовы спрятаться хоть под ковер, или самодовольные придурки, разгуливающие с таким видом, будто им принадлежит весь мир. Но Гид борется со своим «я». И мне уже кажется, что ему можно доверить что угодно.

По-моему, я даже немножко в него влюблена. С другой стороны, влюбляюсь я часто.

Во время короткой прогулки на ужин с Калленом и Николасом их замечают другие ученики, выражают свое восхищение и расступаются, когда те проходят мимо. Гид словно катится на гребне волны. Повсюду красивые девушки — то взметнувшаяся грива каштановых волос, то идеальная линия скул, то сияющие зеленые глаза. И все эти девчонки смотрят на него. Он понимает, что столько внимания ему достается благодаря Каллену и Николасу, но он запрещает себе думать об этом.

История с пари пугает его. Но и веселит, потому что это затея Николаса с Калленом, а быть с ними рядом, пусть даже на их условиях, все равно приятно. Гид не просил поселить его с самыми крутыми ребятами в школе, но раз уж это случилось, нельзя же упускать такую возможность! К тому же ему не совсем верится, что все это происходит на самом деле.

— Смотри по сторонам. Я уверен, что ты уложишься до октября, приятель, но придется проявить активность, — говорит Каллен. Он хлопает Гида по спине и идет вперед, подбирается сзади к девушке с черными волосами, одетой в розовые атласные брюки и облегающий белый топ, и закрывает ей глаза руками. Девчонка замирает и проводит ладонями по его рукам, визжит, оборачивается и бросается ему на шею. Руки Каллена проскальзывают ей под брюки, но она даже не вздрагивает.

Да, Гидеон, тебе о таком только мечтать.

Гид оборачивается взглянуть, отреагирует ли Николас на выходку Каллена, но тот идет, сложив руки за спиной, с отсутствующим взглядом. К нему подходит девочка со светлыми волосами, среднего роста, спортивная, загорелая, и подстраивается под его шаг.

— Привет, — говорит она. На ней кроссовки для бега и бело-голубые полосатые штанишки с вышитым на бедре футбольным мячом.

— Привет, — отвечает Николас, даже не взглянув в ее сторону.

Значит, Каллен любит пофлиртовать, а Николас у нас крутой молчун. Мне просто нужно выбрать модель поведения для себя, думает Гид. Это же совсем нетрудно, да?

Вообще-то, Гид, это может быть довольно трудно. Посмотри на меня: я почти влюбилась в тебя, но я не совсем уверена, что со мной все в порядке…

— Меня зовут Эрика, — говорит блондинка, обращаясь к нему через Николаса. У нее очень спортивный вид, она похожа на скандинавку.

— Привет, — отвечает Гид, — меня зовут…

— Я знаю, кто ты, — обрывает она. — Ты новенький. Мэдисон говорила с тобой по телефону. Мэдисон — моя лучшая подруга.

И мне, и Гидеону приходит одна и та же мысль: как странно, что девчонки вечно называют друг друга «лучшими подругами». Правда, я тоже так делаю. Как знать, может, это я сейчас и сказала!

Эрика неуверенно крутит светлую косичку, а голубые глаза бросают на Николаса нервный взгляд, но Николас глубоко погружен в свои мысли. Дежурно улыбнувшись Гиду, Эрика уходит. Даже когда она просто бежит вдогонку подружкам, движения у нее натренированные, симметричные, как у атлета.

Эрика.

— Не она ли одна из тех девчонок, на которых вы поспорили с Лиамом? — шепотом спрашивает Гид у Николаса.

— Угу, — отвечает тот, — она самая. У самого входа их нагоняет Каллен.

— Люси просто бомба. Мы с ней позже встречаемся. О, и кстати, вон то общежитие… — Гид следит за пальцем Каллена — тот показывает на здание в дальнем конце двора, похожее на их общагу, только более старинное. — Это общежитие «Эмерсон». Там живут странные девчонки. Мы зовем его «общежитием девственниц». Видишь, какое оно симпатичное и чистое?

Не то что общага наших подружек. — Он оборачивается и демонстрирует Гиду здание, которое уже показы- вал раньше.

— Общежитие «Уайт», — говорит Гид, показывая тем самым, что он внимательно слушал.

— Его мы зовем «дом свиданий», — говорит Каллен и хитро толкает Николаса. Никак не отреагировав, Николас ускоряет шаг.

— Не обращай на него внимания, — говорит Каллен. — Ему часто хочется побыть наедине с собой, а здесь это не всегда удается.

Столовая — большой зал, где стоят около восьмидесяти круглых столов. Здесь две двери: у одной выстраиваются ученики, из другой выходят с подносами. Гидеон рассчитывал увидеть нечто более грандиозное, с высокими потолками или отделкой из темного дерева. А этот обеденный зал ненамного лучше его школьной столовки, а запахи и звуки и вовсе те же — дешевый белый хлеб и бананы, звон серебра, чашек и льда, гром- ко падающего на дно широких стаканов.

— Эта девчонка, с которой ты собираешься встретиться позже, Люси, — обращается Гид к Каллену, — вы с ней раньше встречались?

— Нет, — отвечает Каллен. — Она новенькая.

— И ты с ней раньше никогда не разговаривал?

Я знаю, чем закончатся расспросы Гида, и то, что он услышит, ему не понравится.

— Нет, до сегодняшнего вечера. Подожди-ка… я тебя сейчас догоню. — Каллен исчезает.

Минуточку. Гид не стал бы оспаривать тот факт, что Каллен лучше умеет обращаться с девчонками, чем он, однако, согласно условиям пари, Каллен думает, что сумеет затащить девчонку в постель в шестьдесят раз быстрее Гидеона, а Николас — того хуже — считает, что ему это удастся в двести раз быстрее!

Гидеон видит Николаса с подносом и приборами в очереди за едой. Тот отвечает на вопрос Гидеона в точности так, как ответила бы я.

— Я бы на твоем месте не думал об этом с такой точки зрения, — говорит он и, поблагодарив повариху за ложечку риса, двигается дальше.

Бедняга Гид с несчастным видом смотрит на повариху, очки которой затуманились от пара. Она стоит, приготовившись плюхнуть в его тарелку куриную грудку. Кажется, у нее какая-то странная кожная болезнь… Гид, это же сеточка для волос!

— А как еще мне об этом думать? — произносит Гид вслух, но ни к кому конкретно не обращаясь. Он кивком соглашается на курицу и рис.

Николас стоит у салат-бара и наваливает себе на тарелку турецкий горох и семена подсолнечника.

— Известно ли тебе, — спрашивает он, кивая на курицу, возлежащую на тарелке Гида, — что когда животное убивают, оно испытывает страх, и когда мы съедаем мясо, этот страх передается нам?

Я уже слышала эту теорию, и, по-моему, это полная ерунда. Но Гид вспоминает о пари и о том, что никогда в жизни раньше не приглашал девушку на свидание. Даже Даниэль, которая просто прислала ему записку «ты мне нравишься» и в тот же день позволила ему почти все. Он выбрасывает курицу и решает не есть мясо до того самого дня, когда займется сексом.

Гидеон накладывает зеленый салат в бежевую пластиковую миску.

— Добавь фасоли, — рекомендует Николас, — тебе понадобится белок.

Теперь Николас разглядывает связку бананов в миске из нержавеющей стали. Рядом лежат апельсины и вкусные на вид красные яблоки.

— Не ешь их, — предупреждает он. — Нет ничего хуже бананов, выращенных с применением химических удобрений. — Он берет яблоко и нюхает его. — Пестициды, — говорит он, возвращает яблоко на место и берет апельсин. — Послушай, — поворачивается он к Гиду, — все будет нормально.

Николас склоняет голову, и Гид идет за ним, недоумевая (и я вместе с ним), что это значит — все будет нормально? Что нормального в этой ситуации? По мне, так ничего.

Они проходят мимо столика с темноволосыми простушками, которые выглядят так, будто действительно приехали в школу учиться; мимо стола иностранцев, которые спорят, держа во рту соломинки, как сигареты; мимо группы красивых худых девушек, которые едят медленно, намеренно растягивая скудное количество еды. Гидеон опять чувствует на себе взгляды. Никогда прежде он не чувствовал себя таким заметным.

По правую руку, столиков через пять, сидят девчонки, которых он видел днем. Молли и Эди. Блондинки Марси рядом нет. Видимо, Молли и Эди из тех симпатичных, но не сногсшибательно красивых девочек, что предпочитают компанию друг друга всем остальным.

На расстоянии двадцати шагов, под круглым окном с видом на общежитие «Уайт» сидит Каллен. У него на тарелке неаппетитная куча рагу, а в руке он держит большую ложку, совсем как ребенок. Рядом стоит Лиам Ву, а напротив — пухлый рыжий парень с дыркой между двумя передними зубами.

Гид и Николас садятся напротив Каллена и Лиама, рядом с рыжим, который, подвинувшись, кивает и машет Гиду рукой, глядя из-под тяжелых век. Красивая голова Лиама Ву делает почти незаметное движение в знак приветствия. Если он и помнит Гида, то молчит.

— Меня зовут Девон, — говорит рыжий. На нем футболка с эмблемой «Брайан Джонстаун Массакр», а пахнет от него стиральным порошком и марихуаной.

Каллен берет с подноса один из четырех стаканов с шоколадным молоком и подносит палец к губам. Гид понимает, что таким образом он хочет показать, что Лиаму и Девону нельзя знать о пари. Для него это облегчение. Гидеон пытается что-то съесть — другие за столом не разговаривают, а мрачно поглощают еду, — но глаза разбегаются от такого количества красивых девчонок. Одна, с удивительно добрыми карими глазами и светлыми волосами, собранными в конский хвост, стоит всего метрах в пяти и ищет свободный столик. Другая, рыжая в фиолетовом топике с голой спиной, открывающем веснушчатую грудь, встает с места и машет кому-то у салат-бара.

Сегодня днем все эти девчонки навели на него жуткий страх, но теперь стало намного, намного хуже. Поскольку время у него ограничено, да еще это замечание — «никто не согласится иметь с тобой дело». Он украдкой косится на Лиама. Какой же он красавчик! Закрыв глаза, Гид представляет, как Лиам вручает ему ключи от машины матери Николаса.

Это что, очередное упражнение из «Дзен-буддистского альманаха»?

— Оливия Хилл в этом году стала просто конфет- кой, — начинает разговор Каллен.

И как только он смог выбрать какую-то одну из них для комплимента?

— Здесь много красивых девушек, — отвечает Гид.

— Это не девушки, — поправляет его Каллен. — Это потенциальные возможности.

Николас бросает на него взгляд, предупреждающий: «не проболтайся».

Лиам Ву берет стакан клюквенного сока и выпивает его до дна.

— Не согласен насчет Оливии Хилл.

— Что ты понимаешь, косоглазый, — отмахивается Николас. — Спорим, тебе из твоих глаз-щелочек ничего даже не видно.

Девон давится едой от смеха. Даже Николас смеется. Гидеону тоже смешно, но он сомневается, правильно ли смеяться над такими шуточками. И можно ли это ему. Шутка ему понравилась, но и напугала его.

— Много не ешь, — отвечает Лиам. — Не набивай живот до отказа.

— Почему нет? — спрашивает Каллен.

— А то все обратно полезет, когда я надеру тебе задницу, — отвечает Лиам, ухмыляется и поднимает глаза. Его привлекательность, то, как движутся его скулы, когда он говорит, для Гидеона как удар бильярдным кием в живот.

Когда смех стихает, Гидеон собирается с духом и спрашивает, кто такая Оливия Хилл. Лиам Ву поворачивает голову и говорит:

— В оранжевой рубашке, на два часа.

Гид отыскивает в море кофточек оранжевую рубашку, обтягивающую аппетитную грудь и контрастирующую с нежной кожей. Ее обладательница — высокая девушка с темными волосами и глазами; она берет себе чашку чая. Похожа на англичанку.

Может, ему так кажется просто потому, что она взяла чай, думает Гид. Но у нее румяные щеки и бледная кожа, и вид сдержанный — сдержанный, но сексуальный.

— Боже мой, — говорит он. — По-моему, просто козырная девчонка.

Мне становится немного обидно. Вот если бы Гид посмотрел на меня и подумал то же самое!

— Начни с кого-нибудь поменьше, — замечает Николас.

— В смысле поменьше ростом? — уточняет Гид.

— С кого-нибудь, у кого поменьше апломба, — говорит Девон.

— И не с шоколадок, — заявляет Лиам, опустошая еще один стакан клюквенного сока.

Все, кроме Гида, смеются. У них явно есть какая-то шутка про шоколадки, которую Гиду никогда не понять.

Лиам выпивает очередной клюквенный сок. Каллен кривляется, говоря, как девчонка:

— Сначала я подумала… но потом передумала… — И все снова начинают хохотать.

Кроме Гида.

Гид не наелся. «Как же я буду жить без мяса», — думает он.

— Нет, — вмешивается Николас. — Серьезно. Я имел в виду, найди себе девчонку в одной весовой категории.

Что действительно удручает, так это то, что Николас вовсе не хотел, чтобы это прозвучало жестоко. Ему стало неприятно, что ребята перешучиваются между собой, и он попытался вежливо объяснить, что имел в виду, сказав «начни с кого-нибудь поменьше». Да, в наших краях это называется «вежливость».

На обратном пути в комнату Каллен заводит разговор с девушкой с подхваченными красной банданой волосами. Они отстают от группы. Гид с брошенным видом оглядывается. Он понимает, что ни Каллен, ни Николас пока не решили, хотят ли они с ним дружить, но с Калленом хотя бы легко поддерживать разговор. А Николас совершенно непонятный. Он его пугает. Но он должен придумать хоть какую-то тему для раз- говора. Черт, даже его отец нашел бы сейчас, что сказать! Пусть глупость, но что-нибудь. Он вспоминает, как Николас наставлял его, что можно есть, а что нельзя. Конечно, тема странная, но об этом стоит по- говорить. Он смотрит во двор в поисках вдохновения. Во дворе полно девчонок с голыми ногами. Это срабатывает.

— Эй, — заговаривает Гид, снова выбирая нейтральный тон — заинтересованный, но не слишком. — Почему тебя так волнует, что я ем?

И вдруг раздается звук колес из твердого пластика, царапающих бетон, и Гидеон чувствует, как возле него свистит воздух. Он в ужасе отскакивает в сторону, затем, к своему стыду, видит, что его напугало: десяти- летний мальчишка на скейте.

— Сын Яйцеголового, — говорит Николас. — Тим. — Яйцеголовый Тим садится на мотороллер, широко расставив ноги, и смотрит на них пустыми карими глазами. — Ничего, что он тебя напугал. Даже у меня от него мурашки.

Это самое утешительное, что Гидеон услышал за целый день — и Николас иногда боится!

— Я спрашивал, — говорит он, немного расслабившись, — почему тебя так заботит то, что я ем.

Николас кивает.

— Ну, во-первых, мне небезразлична судьба нашей планеты, которая, надеюсь, что не нужно напоминать тебе об этом, прямо у нас на глазах гибнет со скоростью света.

Гид устало кивает. Еще один помешанный на экологии. В его старой школе тоже такие были. Но по эгоистичным причинам он рад, что Николас принадлежит к экодвижению. Хотя он и продолжает внушать Гиду страх, это доказывает, что и он тоже человек. Есть по крайней мере одна сторона личности, о которой Гиду известно.

— Но куда важнее то, что с завтрашнего дня мы с тобой начинаем тренировки и тебе нужно питаться правильно.

— Но я не хочу тренироваться, — возражает Гид. Впереди них Яйцеголовый Тим съезжает по лестнице на скейте. В его зафиксированном взгляде, сжатых челюстях есть что-то дьявольское. — Я не очень люблю спорт, и…

Николас кладет руку Гиду на плечо и успокаивает его. Он говорит:

— Скажу тебе три вещи. Во-первых, Лиам Ву пьет так много клюквенного сока, потому что, стоит ему долго позаниматься сексом, как сегодня днем, когда он встречался со своей подружкой Джордан, у него начинается инфекция мочевого пузыря — как у девчонки, честное слово. Во-вторых, я не советую тебе употреблять слово «козырный». Особенно в твоем положении. В-третьих, я собираюсь накачать тебя, потому что иначе ты никогда, никогда не займешься сексом, разве что случайно, что порой даже хуже, чем никогда.

Его холодные голубые глаза встречаются с теплыми карими глазами Гида.

Когда Николас начинает резать правду-матку, глаза у него становятся, как у жуткой собаки-волка.

— Минуточку, — говорит Гид. — Разве не в твоих интересах, чтобы я не качался, ведь что случится, если у меня будет потрясная фигура? Тогда я скорее найду себе девчонку, и ты проиграешь пари.

Николас смеется. Я его не виню. Гидеону, конечно, не помешало бы подкачаться, но у него абсолютно нет шансов — да ни в жизни — поразить нас своей силой и мужественностью.

— Ты прав, я хочу выиграть пари, но не может же все наше общение с тобой касаться этого спора! Мне нужно с кем-то ходить в тренажерный зал. Каллена ту- да не затащишь. Поэтому со мной пойдешь ты.

Не совсем клятва в вечной дружбе, но… уже хоть что-то.

Ночная вылазка

Свет уже давно погасили, но так уж вышло, что Гидеон не спит и я тоже. Стало так тихо, что я почти вижу, как его мысли описывают в темноте полукруги. Как и большинство девочек, я всю жизнь представляла, каково это — оказаться рядом с мальчиком, действительно близко. И вот я здесь, ближе, чем когда-либо, но на самом деле меня там нет. Уверена, во всем этом есть какой-то смысл, только вот какой, пока не знаю.

Гид думает о Даниэль. Но он не скучает по ней. Он знает, что рассказал ребятам лишь о происшествии с трусиками, но так и не поведал им о том, как трусики оказались у него. Как провожая его, специально одевшись для такого случая в сексуальные шортики и коротенькую маечку, Даниэль сказала ему: «Ты, наверное, слишком огорчен, чтобы плакать». А он ответил «да». Тогда он мог думать лишь о том, что сейчас сядет в машину и уедет с Кристмас-Парк-Драйв, чтобы никогда больше не вернуться. Даниэль опустилась на колени и стала искать что-то в черной вельветовой сумке (фу, безвкусица), а Гидеон тем временем (почему бы и нет, в последний-то раз) заглядывал ей в вырез. Даниэль встала и протянула ему бумажный пакет.

— Не открывай, пока не приедешь в школу, — сказала она.

Не то чтобы Даниэль не нравилась Гиду. Она ему очень нравится. И дело не в том, что он не романтик. Я все пытаюсь показать, какой он романтичный. В этом вся и проблема. Он подозревает, что есть на свете девушка, которая подходит ему гораздо больше Даниэль Рогал. Он даже думает, что и для нее найдется более подходящий парень. И сейчас, в темной тихой комнате 302 общежития «Проктор» он начинает все понимать, но вздрагивает не от холода, а от осознания реальности.

Даниэль правда была милой. Но откуда он знает, что ждет его впереди? Ведь он в жизни ничего не видел, кроме Флориды.

Он все еще не пришел в себя после двойной бомбардировки — замечаний Николаса насчет того, что с ним никто не захочет общаться, и предложения найти девушку «в своей весовой категории». В мечтах Гида в него влюбляются модели из рекламы купальников, по- тому что между ними возникает мистическое взаимопонимание. А это пари подтвердило то, чего он всегда боялся. Любовь — это игра. В ней есть победители и проигравшие.

Разумеется, напоминает он себе, если бы он был полным неудачником, никто бы на него не поставил. Никто вообще не обратил бы на него внимания.

Эта мысль достаточно утешительна, чтобы Гид, а с ним и я, погрузился в сон.

Через каких-то три часа он просыпается оттого, что его кто-то трясет. Стена сна еще так прочно отделяет его от реальности, что даже простое действие — открыть глаза — кажется утомительным, точно он прорывается наверх сквозь утоптанную землю. Сверху на него смотрит Каллен:

— Какого черта? — На часах 1:10. Гид на пальцах одной руки мог бы пересчитать те дни в своей жизни, когда он ложился позднее половины двенадцатого.

— Сейчас будет 1:11, загадай желание, — говорит Каллен. Если он и заметил на удивление недовольный тон Гидеона, то не подал виду. — Вот что желаю я. Я хочу через пятнадцать минут сидеть в девчоночьей общаге со своими добрым приятелем Николасом и Гидеоном Рейберном, который, возможно, тоже станет моим добрым приятелем, а возможно, и нет. И чтобы все мы были под кайфом и пили дорогое вино.

За окном их комнаты стоит сахарный клен, и одна из низких крепких веток тянется к окну под небольшим уклоном. Гидеон смотрит, как Николас карабкается по уступу. Придерживаясь для опоры за раму, он вытягивает одну ногу и уверенно ставит ее на ветку. Затем, одним быстрым движением, он переносит весь свой вес за окно, ставит на ветку другую ногу и хватается рукой за веточку поменьше, слишком тонкую, как кажется Гиду. Гид мысленно взвешивает, что хуже: сломать ногу или оказаться трусом. Ночью в кампусе красиво: застывшие, величественные здания, лужайки и деревья, изумрудно-зеленые даже в темноте. Дрожа от предвкушения и страха, он вылезает на уступ и, прокручивая в

голове движения Николаса, в точности их копирует.

Общежитие «Уайт» удивительно близко. К тому же, освещение в кампусе установлено таким образом, что от угла «Проктора» до дерева между общежитиями темный отрезок. Черный ход в общежитии девчонок оставлен открытым.

В подготовительной школе много правил. Но тут учится немало хитрых, озабоченных, злоупотребляющих запрещенными веществами студентов, которые ищут способы их обойти.

Они на цыпочках идут по коридорам. Каллен жестом приказывает Гиду пригнуться.

— Квартира миссис Геллер, — шепчет он.

Миссис Геллер… ассистент директора. Ее имя на всех письмах, полученных им из школы. Просто невероятно, что это реально существующий человек, на двери у которого венок из сухоцветов.

В общежитии мальчиков все двери голые или украшенные надписями «козел», «пошел в зад» и т. д. А у девчонок все двери завешаны — ни одного свободного сантиметрика. Поляроидные фотки, клейкие листочки с надписями вроде «я люблю тебя» и вырезанные из журналов портреты симпатичных молодых актеров. Гид узнает парня из сериала «Одинокие сердца» и, как ни странно, Мела Гибсона. Каллен и Николас и сами красивые, как актеры. А я нормальный, думает Гид, я обычный.

Каллен тихонько стучит в дверь номер 13. Дверь открывается, являя их взорам Мэдисон Спрег. По оценкам Гида, она раз в девятьсот сексуальнее своего голоса по телефону.

Мэдисон выше Гидеона сантиметров на семь, и на ней такие узкие джинсы, что она кажется еще выше. Они сидят низко на бедрах и подпоясаны ремнем с медной пряжкой, на которой написано «Оседлай меня». Белая майка с широкими бретельками в облипку обтягивает среднего размера грудь (лифчика на ней нет). Грудастой ее не назовешь, но на мой взгляд, ей нужно носить лифчик. Это всего лишь мое мнение, разумеется. Не Гида, хотя ему и удается перевести взгляд выше, на плечи, которые переливаются от лосьона с блестками. Правда, Гид не знает, что бывают такие лосьоны, поэтому он решает, что это какая-то магия. Волосы Мэдисон, короткие, блестящие и темные, уложены гладко, как симпатичная маленькая шапочка. На лоб падает темная кудряшка, подняв карие глаза вверх, Мэдисон сдувает ее. Она склоняет голову набок, и Каллен целует ее в щечку. Николас позволяет чмокнуть себя, но сам ее не целует. Гидеон просто стоит. Он понимает, что неприлично смотреть на нее так долго, поэтому заглядывает в комнату мимо ее плеча. Комната не такая уютная, как у них, — всего лишь прямоугольник с белыми стенами и знакомым бурым ковром цвета чечевичного супа. На кровати, накрытой блестящим зеленым покрывалом, сидит Эрика; стена за ней вся увешана вырезками, медалями и фотографиями девочек, играющих в футбол.

Рядом с ней еще одна блондинка.

— Привет, — говорит она, — меня зовут Миджа. — Несмотря на необычное имя, Миджа самая непримечательная из всех. Маленькая, светловолосая, по- европейски скромная. У нее прилежный вид и неулыбчивые розовые губки. Она совсем не похожа на Мэдисон и, в отличие от Эрики, не выглядит так, будто способна сломать вас пополам (Гид находит это привлекательным), но все равно хорошенькая.

— Заходите, — нетерпеливо говорит Мэдисон. — Господи.

Гид делает шаг и, побоявшись продвинуться дальше, садится на пол прямо у стены.

Каллен растягивается на кровати Мэдисон, уложив голову ей на колени. Николас, чье единственное предназначение в жизни, похоже, состоит в том, чтобы до- казать, что человек — это остров, ложится на пол. Он отказывается от вина и принимается изучать потолок.

— Не могу поверить, что вы выбрались из комнаты, спрыгнув с пожарной лестницы и ухватившись за ветку! — говорит Мэдисон. — Я бы так перепугалась.

Гид хочет ответить ей, что когда они прыгали, он притворился, что это «Матрица» и сказал себе: «Нет никакой ветки, нет никакого дерева». Но вместо этого, когда Мэдисон подходит налить ему вина, он выпаливает:

— В жизни не видел, чтобы волосы так блестели!

— О черт, — говорит Каллен.

— Вот видишь? — Николас садится. — Вот о чем я тебе говорил.

Каллен бросает Николасу предупреждающий взгляд. Гид отчасти чувствует себя польщенным. Ему стыдно из-за пари, но это большой и важный секрет, особая связь.

На Эрику, как и на всякого соревнующегося атлета, тактика побега мальчиков не произвела впечатления.

— Прошлым летом я ходила на занятия в НЛВП, — говорит она. — Мы и не с такой высоты прыгали.

Да что ты говоришь, Тарзан ты наш.

— Что значит НЛВП? — спрашивает Гид. Никто ему не отвечает.

Наконец Миджа осторожно улыбается.

— Национальная лига выживания на природе, — отвечает она. — Там учат, как выживать в дикой природе. Гиду трудно представить, зачем кому-либо из присутствующих может понадобиться такое умение. Но

он все равно вежливо улыбается.

Мэдисон запрыгивает на кровать, шарит под ней и достает еще одну бутылку вина.

— Я пьян, — говорит Каллен.

— Хорошо, — отвечает Мэдисон. — Так и задумано. — И поворачивается к Гидеону: — Ты знал, что Каллен — мой троюродный брат?

— Нет, — отвечает Гидеон, — впервые слышу. — Он смотрит на Каллена, чтобы тот подтвердил. Каллен кивает.

— Ее мать — двоюродная сестра моего отца, — говорит он.

Гид тут же представляет, как он уже вырос — ему лет двадцать пять, — стал выше, чем Мэдисон, и как они с Калленом втроем стоят на пристани, пьют шампанское и смеются в розовом свете заходящего солнца. Но вдруг Мэдисон городская девчонка, любит сидеть дома и не смотрит закаты? Он отрывается от своей фантазии и видит, что Миджа за ним наблюдает. Может, это подставное свидание? Ведь она наименее симпатичная из трех. Гид делает вывод, не огорчаясь, а спокойно осознавая свои возможности, что Миджу приготовили для него.

Миджа встает с кровати и усаживается рядом с Эрикой, которая, будто следуя молчаливому приказу, начинает заплетать ее длинные светлые волосы в косички.

— Это у них псевдолесбийская фаза нежности, — замечает Каллен.

— Они как блондинистые заботливые мишки, — соглашается Мэдисон.

Девчонки вечно возятся с волосами друг друга, как сексуальные маленькие мартышки. И девочки из подготовительной школы в особенности. Изолированность полов порождает гомосексуальные наклонности.

— Почему бы тебе не рассказать нам, как ты провел лето? — спрашивает Каллен Николаса.

Николас молчит.

Мэдисон делает ему знак бутылкой вина.

— Вино поможет тебе расслабиться, — говорит она.

— Не выйдет, — отмахивается Каллен. — Парень по-прежнему трезвенник.

Значит, днем Николас не просто не захотел пить. Он не пьет в принципе. Мне кажется, это просто придурь, но посмотрим, как он поведет себя дальше.

— Нам больше достанется, — решает Каллен, достает швейцарский армейский нож и открывает бутылку. Глотнув прямо из горла, он передает бутылку Мэдисон, а та, в свою очередь, Гиду. Тот делает глоток, уставившись на губы Мэдисон.

— Какое хорошее вино! — восклицает он.

— Еще бы оно было плохим, — фыркает Мэдисон, — учитывая, через что мне пришлось пройти, что- бы его достать.

Миджа делает глоточек.

— Очень хорошее, — вежливо произносит она и прикладывает бутылку к губам Эрики.

— У меня завтра двойная тренировка, — говорит та, покачивая упрямой светлой головкой. — Никакого алкоголя.

— Но ты же куришь траву! — смеется Каллен.

— Трава — натуральный продукт, — возражает Эрика. — В вине всякая химия, а траву мы покупаем только выращенную без химических удобрений.

— Ты говоришь точь-в-точь как Николас, — замечает Гидеон. — Вы просто созданы друг для друга.

Николас вздрагивает и хмурится. Внезапно Эрика краснеет. Каллен и Миджа выглядят смущенными. Однако у Мэдисон на лице проницательная усмешка, и она, кажется, прекрасно проводит время. Гидеон пытается смотреть на нее незаметно, но она слишком потрясающая, и он не может себя контролировать. Она ловит его взгляд и смотрит ему прямо в глаза. Он понимает, что Мэдисон хоть и считает его занудой, но не презирает, а со стороны такой девчонки, как она, это уже комплимент.

— Мэдисон, — говорит Эрика, подскакивая с места и резко бросая наполовину заплетенные волосы Миджи, которые тут же расплетаются, — мне надо поговорить с тобой.

Мэдисон смотрит в глазок, потом они с Эрикой выходят в коридор.

— О боже, — стонет Николас, глядя в потолок.

— Вот-вот, — вторит ему Каллен.

— В чем дело? — спрашивает Гидеон. — Я что-то не то сказал?

Каллен вскакивает. В зубах у него незажженная сигарета с марихуаной:

— Ты сморозил глупость, но ты в этом не виноват.

Это Мэдисон подлость сказала.

— Сюрприз-сюрприз, — фыркает Николас, перекатывается на живот и начинает делать отжимания. — Наша звезда Мэдисон получает слишком много внимания, и от этого стала слишком уж большой С-У-К-О-Й, даже на мой вкус.

Каллен кладет руки на колени и наклоняется. Его лицо оказывается наравне с физиономией Николаса.

— И кто в этом виноват?

Николас по-прежнему отжимается, когда Эрика с Мэдисон заходят в комнату. Эрика выглядит так, будто она плакала и только что умылась.

— Давайте выкурим эту экологически чистую траву! — говорит Каллен и обнимает Мэдисон за плечи. Та визжит.

Гиду нравится ее визг. А мне кажется, визжать было совершенно ни к чему. Но, чтобы проигнорировать визжащую хорошенькую девчонку, особенно если на ее ремне написано «Оседлай меня», нужно быть настоящим занудой — и если бы Гид был таким, вряд ли бы он мне понравился.

— Я пойду с вами, — говорит Гид.

— Нет, нет, — Каллен выпроваживает Николаса, Эрику и Мэдисон в дверь. — Ты останешься здесь и составишь компанию Мидже. — Подмигнув ему, Каллен исчезает.

Миджа робко улыбается Гиду. Комната, где стало пусто и тихо, невозможно пахнет девчонками. Гиду кажется, что здесь полно сложных, сильных и совершенно неподдающихся описанию запахов. На самом деле здесь пахнет вином, «Коко Шанель» и стиральным порошком. Гид садится рядом с Миджей на кровать.

— Откуда ты родом? — спрашивает он.

— Откуда я, откуда мои родители или какое место я считаю домом?

Эту фразу Гидеону предстоит услышать еще не раз, но пока она еще его не раздражает.

— Где ты родилась?

— В Куала-Лумпуре, — отвечает Миджа. — Это в Малай…

— Я знаю, где это, — перебивает ее Гид. — В детстве мне нравилось рассматривать атласы.

— Но мои родители из Нидерландов, — продолжает она, ничуть не смутившись, услышав о том, каким одаренным ребенком был Гид. — Точнее, отец голландец, а мать… ну, не совсем голландка. Долгая история. Гид отодвигается на пару сантиметров. Он понятия не имеет, что ему рассказать о себе. Нужно ли говорить, что у него есть девушка? Тут он решает никогда и ни за что не говорить больше необходимого и всегда помнить, что чем больше говорят другие и чем меньше ты им разболтаешь, тем лучше.

Мне лично кажется, его затея не есть курицу до тех пор, пока он не займется сексом, куда реалистичнее этой. Ведь он от природы болтун.

— Второй год здесь учишься?

— О нет, — отвечает Миджа, — пятый. Тоже долгая история.

— Ясно. — Почему бы ей не рассказать хоть одну эту долгую историю, чтобы не надо было придумывать, что сказать дальше?

— А что такого между Николасом и Эрикой? Я что- то не то сказал?

— А, это, — Миджа рассеянно отмахивается, хлопая ресничками. — Ты не виноват. Тебе-то откуда знать, наверняка они тебе не рассказывали, ведь это большой секрет. Эрика влюблена в Николаса. И, кажется, у них был секс. Но проблема в том, что они с Николасом очень сблизились, и ей уже начало казаться, что она ему действительно нравится, но стоило им заняться сексом, как он стал вести себя отвратительно. Я не должна никому рассказывать. — Она хмурится. — В том году Эрика жила в другой комнате, с Марси Проктор и Эди Белл, но потом подружилась с Мэдисон, и… теперь она в основном общается с ней. Эрика была довольно популярной в школе. Но когда Мэдисон взяла ее под крылышко, она стала настоящей звездой.

Миджа краснеет. У нее большие зеленые глаза, а светлая челка такая прямая, будто ее отрезали по линеечке. Гидеон смотрит на нее, но намеренно старается не смотреть на верх ее голубых трусиков, выглядывающий из-под пижамных штанов.

— А знаешь, нас оставили вместе, потому что хотят, чтобы мы с тобой сошлись, — замечает Миджа. — И мы могли бы… если хочешь. — Она пододвигается к нему почти на незаметное расстояние. Символический жест.

«О боже, — думает Гид. — Я мог бы выиграть пари прямо сейчас. Или хотя бы встать на путь к выигрышу». Так почему же он не чувствует себя победителем.

— Может, попробуем поцеловаться? — спрашивает она. — Раз уж мы остались вдвоем.

— Конечно, — отвечает Гид, обрадовавшись подсказке. Они с Миджей склоняют головы, и, когда их губы сближаются, Гид ловит себя на мысли, что думает не о поцелуе, а о том, что будет есть завтра, ведь теперь он уже стал вегетарианцем. Его губы касаются ее губ, и она слегка приоткрывает рот. Он открывает глаза. Миджа смотрит на него.

— У меня есть девушка, — говорит он.

— Ой! — Она подскакивает и в ужасе закрывает рот своими маленькими ладошками. — Прости!

— Нет, что ты, — отвечает Гид, не вполне еще осознав, что только что сказал. — Я… тебе не за что извиняться.

Слава богу, что они не целуются, думает он, — и его пугают эти мысли. Разве все парни не должны постоянно хотеть целоваться с кем угодно? Но Гид не хочет. Он не уверен, что ему это нравится, хотя Миджа и кажется ему хорошенькой. Он просто думал, что, если симпатичная девушка окажется рядом, ты обязательно ее захочешь, и как-то странно, что он не захотел.

А мне кажется, это так мило! Просто голову сносит, как мило. Мальчик-подросток с хорошим вкусом! То есть я вовсе не хочу сказать, что Миджа некрасивая… Но она ему не подходит. И он не старается воспользоваться ситуацией, раз уж выпала такая возможность. Мое сердце бьется очень, очень быстро.

Миджа садится на кровать и закрывает ноги одеялом. Кажется, отказ Гида совсем ее не задел.

— Скучаешь по ней? — спрашивает она.

На ум сразу же приходит ответ «не особо», поэтому даже удивительно, что Гид умудряется ответить:

— О да. Очень.

Миджа сочувственно кивает; ее светлые прямые волосы качаются в ровной плоскости. Гид ловит себя на мысли, что его не привлекают слишком аккуратные девочки. Но признаться ей, что у него подружка… теперь другие тоже будут думать, что он — запретная территория. И может, стоило хотя бы попытаться заняться с ней сексом и выиграть пари? Но он не смог. Он вспоминает тот момент, когда приблизился губами к ее губам и просто физически не смог заставить себя поцеловать ее, потому что ничего, ровным счетом ничего по отношению к ней не чувствовал.

Минуточку. Какие странные эмоции для парня! Неужели у Гида, как ни дико это звучит по отношению к любому помешанному на сексе шестнадцатилетнему парню, — есть душа?

В данный момент он сам думает об этом, но слова в его голове облекаются в иную форму: «Почему я просто не набросился на нее? Что со мной не так? А может, все в порядке?»

— Странный денек выдался, — говорит он.

— Мне можешь не рассказывать, — соглашается Миджа ван Эйк. — Еще утром я была в Амстердаме.

Кажется, она вовсе не расстроена тем, что у них ни- чего не вышло. Гид на секунду задумывается, испытывает ли она к нему такое же равнодушие, как он к ней. Но ему кажется, что она хорошая девчонка. Миджа тянется к туалетному столику и берет крем от прыщей. Мажет чуть-чуть себе на подбородок и намазывает под- бородок Гида.

— Тебе нужно больше ухаживать за кожей, — говорит она. — У меня много полезной косметики.

Они вместе смотрят в зеркало, честно изучая лица друг друга. Кажется, у Гида появился друг.

Ребята возвращаются домой по мокрой траве, когда небо над холмами только начинает розоветь. Гид признается Каллену и Николасу, что проболтался Мидже насчет того, что у него есть девушка.

— Само вылетело, — извиняется он. — Теперь все девчонки будут думать, что я занят.

Каллен хлопает его по спине.

— Ты молодец, — говорит он. — Лучше и придумать нельзя. А еще очень полезно иногда давать девчонкам от ворот поворот. Это делает тебя более желанным. Ну надо же — сказал, что у него есть подружка! Гениальный ход.

Гид хочет сказать, что это вышло случайно, но я рада, что он молчит. Пусть это добавит ему очков — к тому же гениальные ходы почти всегда случайны.

Как, например, этот. Стоит оказаться в голове у какого-нибудь симпатичного чудака, и чем больше ты слышишь его странных мыслей, тем сильнее… ну как вам объяснить… после сегодняшней ночи я почти уверена, что влюбилась в него. Теперь уж точно нельзя себя выдавать. Какой бы уверенной я ни казалась окружающим, у меня очень хрупкое сердце. Странно, совсем недавно я боялась, что и он сможет прочесть мои мысли, а теперь, когда я знаю, что ему это неподвластно, мне почти хочется, чтобы он сумел сделать это. Но только он.

Первая тренировка

Вот уже во второй раз за восемь часов Гидеона Рейберна будят. На этот раз его грубо будит Николас. Мало того, он залез под одеяло, подхватил Гидеона под мышки и теперь вытаскивает его из кровати, причиняя немало боли.

Гидеон стонет:

— Ты мне в железы вцепился.

Николас силен, несмотря на худобу. На нем темно- синие нейлоновые шорты и футболка, достаточно облегающая, чтобы заявить всем, какая у него хорошая фигура, но и достаточно свободная, чтобы притвориться, будто его не интересует чужое мнение.

— Мы отправляемся на пробежку, — сообщает Николас. — Пошли.

— На пробежку? — В жизни Гид редко задумывался о беге и уж тем более применительно к своей персоне. Он хорошо помнит их разговор о «тренировках», но ему почему-то показалось, что это всего лишь теоретическое предложение. Но я-то знаю, что это не так. Ребята вроде Николаса редко разглагольствуют впустую. — Но зачем?

— Затем, что у тебя обвислости. — Николас щиплет кожу, висящую в области бицепса.

— Ай! — Это оказывается больнее, чем кажется на первый взгляд.

— Тебе так больно потому, что это кожа, а не мышцы. У тебя нет лишних килограммов, но нет и мышечной массы. Обвислости, — повторяет он.

Гид падает на кровать. Николас подходит к шкафу и достает оттуда шорты и выцветшую желтую футболку с логотипом корпоративного марафона в Центральном парке. Он швыряет экипировку Гиду на грудь (впалую, с обвислостями).

— Вставай, — приказывает он, — иначе я опять тебя подниму.

— Нет уж, — протестует Гид, сразу становясь послушным. — Это было очень больно.

— Больно, потому что у тебя обвис…

— Знаю, обвислости. Я тебя слышал.

Через пять минут они бегут по полю. Точнее, Николас бежит, а Гидеон заставляет себя передвигаться невероятным волевым усилием и отчаянными вздохами.

Пробегая мимо зеркальных окон новенького крытого спортивного зала, он мельком видит свое отражение. И верно, бледная подушка жира висит на руке, как бородка у индюка. У него правда обвислости!

— Я знаю, что не должен разговаривать, но мне надо знать, — спрашивает он. — Девчонкам правда не все равно, накачан ты или нет?

— Женщины, — отвечает Николас, — еще сильнее мужчин повернуты на этом.

Ну, я бы так не сказала. Мне кажется, парень стал бы встречаться с девчонкой с куриными мозгами и совершенно отвратительным лицом, если бы у нее была хорошая фигура. Или даже одна-единственная часть тела. Но Гиду лучше поверить Николасу. Потому что эти обвислости и правда существуют.

Легкие Гида стали как два обгорелых стейка.

— Невероятно, сколько весят ноги, — выпаливает он.

Где-то рядом, за стеной деревьев, со свистом проносится электричка. Интересно, получится ли у него улизнуть, сесть на поезд и отыскать дорогу домой? А может, просто разрыдаться, как девчонка, и наотрез отказаться бежать дальше?

— Сейчас должен включиться инстинкт самосохранения, — говорит Николас, который даже не запыхался. — Спорим, все, о чем ты сейчас думаешь, это как бы сбежать отсюда?

Гидеон хочет возразить, что все у него хорошо, вот только дыхания не хватает, чтобы произнести хоть слово. Он борется со рвотными позывами. Пытается отключить мысли. Напрасно. Поэтому он пытается представить, что он в состоянии невесомости наблюдает за самим собой из космоса, а потом — что является героем фильма о несчастном, которому пришлось пробежать три километра. Наконец он приходит к выводу, что ничто не заменит силу воли. Каждый шаг последних четырех кругов похож на яркую, запоминающуюся картину ада. Но Гид не сдается. И как только добегает до финиша, падает в траву.

— Ты в ужасной форме, — холодно замечает Николас. — Мы будем бегать, чтобы укрепить твою уверенность в себе. Через три недели ты почувствуешь себя совсем по-другому. Меньше жира, больше мышечной массы. Ты научишься себя уважать.

Мне кажется, это несправедливо. То, что Гидеон иногда испытывает страх или даже стыдится самого себя, вовсе не означает, что у него нет самоуважения. Но, наверное, все зависит от того, насколько самоуверенным его рассчитывает сделать Николас.

И куда важнее, насколько самоуверенным хочет стать сам Гид. Хотя пробежка оказалась кошмаром, он знает, что будет выходить на поле каждый день. Вчера, наблюдая за Калленом и Николасом, он мог испытывать лишь беспомощную зависть. Он по-прежнему им завидует, но у него появилась надежда. Он может стать сексуальным, это в его силах. У него своя судьба. И одна из девчонок в кампусе станет частью этой судьбы. А вот обвислости — не его судьба!

По приказу Николаса Гид должен сделать пятьдесят отжиманий. У него получается лишь двадцать — он делает их голым на выложенном холодной плиткой полу запертой ванной комнаты, затем принимает душ под горячей, сильной струей в течение семи минут и под прохладной, мягкой — в течение двух минут. Стоя под горячим душем, он думает о Мэдисон, о неприличной надписи на ее ремне и ее пухлой, как у Джулии Робертс, верхней губе. Гид представляет себя с накачанными бицепсами и трицепсами и Мэдисон, которая восхищенно проводит по ним рукой.

Мне не по душе, что Гид о ней думает. Потому что хоть я и красавица, мне никогда не стать такой красивой, как Мэдисон. И мне немножко грустно осознавать, что для Гида Мэдисон символизирует высочайшее достижение в жизни. Мне кажется, он даже не заметил, сколько на ней было тонального крема и что у нее розовый iPod. Если девчонка покупает розовый iPod, значит, она окружена таким вниманием, что ее не волнует, что кто-то может подумать, что она не той ориентации.

После душа Гидеон оборачивает полотенце вокруг талии и встает к окну, позволяя каплям воды высохнуть на свежем воздухе: он читал (и я тоже!), что Пафф Дэдди всегда позволяет телу высохнуть естественным путем. Может, это притягивает успех? Он рассматривает мир под окном: рюкзаки на молодых крепких спинах, медленные немецкие машины, верхушки красивых деревьев. Ему кажется, что его сердце парит надо всем этим. Он настроен позитивно, готов бросить миру вызов. Мэдисон? Почему бы и нет! Любая девчонка в школе? Почему бы и нет! Он не только успеет переспать с девчонкой до Дня Всех Святых, он сделает это гораздо раньше.

Открыв дверь в комнату, он с удивлением видит Каллена и Николаса, которые поджидают его, сидя на стульях. Николас уже принял душ и надел брюки цвета хаки, белую рубашку и красный галстук; на Каллене по-прежнему рваная хоккейная рубашка, в которой он спал, и клетчатые боксеры. Вид у его соседей похоронный. Каллен подбрасывает на ладони сотовый. Он явно только что получил какую-то информацию.

Сердце Гида бьется быстро и легко.

Я же полна ожидания, беспокойства, а еще у меня, кажется, намечаются проблемы с самооценкой.

— Мэдисон, — произносит Каллен тоном, который сочетает в себе сарказм и нежность, — хочет заняться с тобой сексом.

— Мэдисон? Я понравился Мэдисон? — Гид садится на кровать, забыв о физической усталости; в его венах течет адреналин. — Странно. Я только что думал о

ней в душе. — Николас с отвращением морщит нос, представив эту картину. Но Гид слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание. — Она хочет со мной встречаться?

— Да нет же, тупица. Она хочет переспать с тобой.

У нее есть парень, Хэл Плимкоут.

— Очень смешно, — отмахивается Гид. Хэл Плим- коут — солист британской рок-группы «Канавы»!

Каллен встает и подходит к шкафу, снимая на ходу трусы.

— Это не шутка, чувак. Гидеон отводит взгляд.

— Боишься увидеть большого монстра, а? — смеется Каллен. — Понимаю. Меня и самого он порой пугает до смерти.

Гидеон молчит. Он вовсе не боится взглянуть на его, как он выразился, «большого монстра», но что ему точно не хочется видеть, так это очередное доказательство превосходства Каллена. Но кому до этого есть дело? Парень Мэдисон — знаменитость, у которого денег куры не клюют, а она хочет быть с ним, Гидеоном!

— Итак, — заключает Николас, — у нас возникла проблема.

— Проблема? — Гид уже представляет Хэла Плимкоута, от горя упавшего в обморок прямо на сцене. А что, если история попадет в газеты? Он открывает ящик, чтобы достать новенькие брюки защитного цвета, и в глуби- не видит маленький бумажный пакет. Еще три дня назад он прохлаждался на кровати с балдахином в комнате Даниэль с легко моющимися виниловыми обоями в цветочек, а теперь его преследует ногастая брюнетка, которая пьет вино, ходит на свидания с рок-звездами и одевается, как дорогая проститутка! — Не вижу никакой проблемы.

У Николаса и Каллена особый способ показать, что им нечего ответить: они сжимают губы так, что те почти исчезают с лица, и вскидывают брови. Правда, в случае с Гидом, мне кажется, это выражение следует истолковывать как «что нам делать с этой соломенной деревенщиной?» Мне его жалко. Что может быть хуже компании двух людей, которым не нужны даже слова, чтобы понимать друг друга — тем более если ты не понимаешь их, даже когда они говорят вслух?

— Не вижу проблемы, — повторяет Гид.

Николас складывает ладони вместе и кланяется Каллену.

— Уверен, ты лучше сможешь объяснить, — говорит он, имея в виду, что если возьмется объяснять он, то обидит Гида.

Гид сразу понимает, что улыбка Каллена призвана смягчить удар.

— Мы с Николасом решили, что сделали ошибку, не оговорив конкретнее условия пари, — начинает Каллен. Он уже наполовину оделся и держит в руке красный галстук. — Любой дурак может переспать с девчонкой. Затащить в постель какую-нибудь девчонку легко. Гораздо сложнее добиться определенной цели, выбрать конкретную девушку и убедить ее переспать с тобой. Особенно, если она принадлежит к другой весовой категории, — заключает Каллен.

— Но Мэдисон — конкретная девушка, и она явно не из моей весовой категории, — замечает Гидеон. — Почему бы мне просто не переспать с ней?

Николас игнорирует его вопрос и продолжает:

Мы должны найти девушку, которая тебе подходит. Ту, что действительно могла бы согласиться с то бой переспать, не ниже твоего уровня, но и не выше. Это будет сложное задание, но выполнимое.

Бедняга Гид по-прежнему уверен, что не совсем ясно изложил свою точку зрения.

— Не понимаю, — говорит он, — почему просто нельзя…

— Если ты сейчас опять скажешь «переспать с Мэдисон», обещаю, я тебя убью, — обрывает его Николас и бросает на Каллена демонический взгляд, говорящий: «Порой, как ни обидно, приходится объяснять все по буквам».

— В школе полно чокнутых, которые готовы переспать с тобой лишь потому, что ты со странностями, — продолжает Николас.

— Минуточку, — произносит Гид. — Что значит — я со странностями?

Николас отмахивается.

— Забудь, забудь. Не думай об этом.

А ведь любой нормальный человек как раз задумался бы о том, о чем Николас приказывает ему «не думать».

Как бы то ни было, Николас продолжает:

— Когда мы заключали пари, мы не учли, что есть все эти ненормальные, поэтому теперь условия изменились и стали такими: это должна быть одна- единственная девчонка. И до того, как с ней переспать, ты не должен тронуть ни одну другую.

Каллен вручает Гидеону большую книгу в красно-коричневом кожаном переплете.

— Открой на сто тридцать второй странице.

Эта книга — «Хронометр», мидвейлский ежегодник. На странице сто тридцать два — фотография здания общаги, на лужайке которого, прищурившись на солнце, выстроились тридцать — сорок девчонок. Некоторые обнимают друг друга, как сестры, кое-кто выглядит невозмутимо и позирует, как для фотосессии в модном журнале. А одно лицо на снимке обведено кружком. Это стройная девушка с темными волосами и дежурной улыбкой. Он прежде видел это лицо… может, за ужином? Нет.

— Погодите, — говорит Гид. — Я ее знаю… мы остановились, чтобы спросить у нее дорогу… Молли…

— Макгарри, — подсказывает Николас. Он ведет пальцем по строчкам внизу фотографии, где перечислены имена. Макгарри, Молли С. Вторая слева в третьем ряду. Это она.

— Она? — недоумевает Гид. — В школе четыреста девчонок, а я должен переспать с той, которая сделала реверанс перед моим отцом? — Зачем они вообще подразнили его этой Мэдисон, чтобы в конце так разочаровать? Потому что, хотя такое поведение и странно, переспать с кем-то, лишь чтобы рассказать потом прикольную историю, — это весело. Лучше бы Гид не знал об этом — но он знает и полностью поддерживает эту идею.

Каллен с улыбкой затягивает галстук.

— Она присела в реверансе? Зачем?

— Долгая история, — отвечает приунывший Гидеон. Но его все равно заставляют ее рассказать. — Видите ли, Молли Макгарри уже меня ненавидит. Мы с ней виделись всего сорок секунд, но я успел заметить, что у нее проблемы… с отношением к людям.

— Точно подмечено. — Каллен хлопает его по спине. — Никак не мог понять, что с ней такое, а ты сразу ее раскусил.

Не могу понять, искренен Каллен или иронизирует. И Гидеон тоже не понимает. Он также пытается абстрагироваться от сексуальной штучки Мэдисон. Может, они просто хотят его защитить? Слишком уж рьяно она хлестала вчера вино. Ему, конечно, на ней не жениться, но все же. Он знает, что беда иногда приходит в красивой упаковке.

— Ладно, — говорит он. — Я могу понять ситуацию с Мэдисон и вижу, что она недоступна. Хорошо. Но неужели нельзя вернуть прежние условия?

Каллен и Николас уже полностью одеты и сидят на стульях с видом надменных судей.

— Молли Макгарри логически подходит для этого пари. Достаточно симпатичная, чтобы тебе было не противно заниматься с ней сексом…

Тут Гидеона так и подмывает расхохотаться. Потому что Молли Макгарри… Да она настоящая красотка. Эти ребята слишком долго учатся здесь, их понятия о красоте уже извратились. К тому же, они и сами красавцы хоть куда.

Ну вот, опять. Какой же он милый! Черт. Я и раньше влюблялась. Но тогда могла до посинения гулять с ребятами в лесу, пить шнапс, а потом забыть о них. Ха. Не в этот раз.

Каллен продолжает:

— Но не абсурдно красивая. Конечно, ее поведение усложняет задачу, но зато у нее никого нет. Наша девочка, одно слово. Конечно, мы можем вообще отказаться от пари, верно, Николас?

Николас встает и разглаживает брюки.

— Конечно. Можно все отменить.

Гидеон не знает, блефуют ли они. (Не думаю, что это так.) Совсем недавно он думал, что это пари ему не по душе и что он будет получать удовольствие от жизни в школе, несмотря на пари. Но не может ли оказаться так,

что именно пари — главное в его жизни здесь? Как- никак, эти ребята — единственное, что есть в его жизни в кампусе. А что, кроме спора, их связывает? О чем еще они говорили с тех пор, как заключили это пари?

— Не забудь про машину, — напоминает Каллен.

Ах да, машина. Что, если Гид выиграет пари и всего через год будет рассекать на этой машине? Скажет ли он мне, откуда она у него? Что, если он одолжит машину у Лиама и выиграет пари прямо на заднем сиденье? Вымоет ли он ее потом? И будет ли мне противно, даже если вымоет?

Гид расправляет плечи и чувствует приятную боль во всем теле после утренней пробежки. Он и не подозревал, что ему понравится бегать, а это оказалось приятным, даже очень. Может, ребятам и вправду можно верить?

— Я способен понравиться Молли Макгарри, — говорит он. Ребята подбадривают его. Ему нравятся их одобрительные возгласы. Но одновременно он думает о том, как попытался поцеловать Миджу и почувствовал, что ему не хочется этого делать, как его губы и конечности окаменели. У него возникает дурное предчувствие. И поскольку мне уже удалось за ним понаблюдать, я это предчувствие разделяю. Успешный исход пари зависит не только от того, понравится ли он ей, но и от того, понравится ли она ему. Он не способен лгать девчонкам, как некоторые. И считает это недостатком. Я, естественно, другого мнения.

— И ни с какими другими девчонками связываться нельзя? — спрашивает Гид. — Но что, если?..

— Сначала соблазни Молли Макгарри, — устало произносит Каллен, точно втолковывая ребенку, — а потом можешь делать что угодно. Вот в чем смысл. Понимаешь? Я знаю, что понимаешь. Не так уж это и трудно.

Каллен набил бурбулятор, чтобы покурить перед занятиями, «на дорожку». Гидеон обрадованно встает с места, но Николас жестом его прогоняет.

— Тебе нельзя курить в течение дня, — говорит он. — Вокруг слишком много людей, у тебя паранойя начнется.

Каллен кивает и делает затяжку.

— А почему ему можно? — спрашивает Гид.

— У меня не бывает паранойи, — отвечает Кал- лен. — Паранойя — это когда природа говорит тебе:

«Эй, парень, а ведь ты настоящий придурок!»

Родственница тех самых Макгарри из Буффало

Идея фикс «нужно завести хорошенькую подружку, которой я понравлюсь» быстро сменяется тревожным гулом в голове и образом Молли Макгарри. Гид вспоминает, как она высокомерно усмехалась уголком рта, как самодовольно блестели ее карие глаза. Каллену и Николасу он в этом не признавался, но Молли его пугает.

Гид, очнись! Они же знали, что такая девчонка способна испугать! Поэтому и выбрали ее.

Он идет по двору, опустив голову. Николас каждый день дает ему с собой бутылку зеленого чая — антиоксиданта и потенциального сжигателя жира. Он и сей- час держит ее в руке. Вчера он был рад, что начались занятия, потому что думал — это отвлечет его от мыслей о девчонках. «Хорошо бы у нас был хоть один общий урок, я же не могу все время подстраивать случайные столкновения, — думает он. — Во-первых, времени у меня не так уж много, а во-вторых, я наверняка не смогу обставить все как случайность».

Первый урок в его расписании — английский. Занятия проводятся в цокольном этаже «Халла», старинного здания, где пахнет старыми фолиантами и дезинфи- цирующим средством. Коридоры увешаны пожелтевшими фотографиями пожилых хмурых людей в костюмах с тремя пуговицами и молодых, белозубых, с беззаботными улыбками — команды гребцов. Глядя на них, Гид на несколько минут забывает о Молли и начинает чувствовать себя серьезным, важным и умным. Уроки английского проходят в тесном полуподвальном помещении с деревянными панелями на стенах и рядом окон с видом на траву. Гид усаживается с краю длинного овального стола. Его одноклассники — невозможно хорошенькие девчонки и сногшибательно симпатичные ребята. Учитель — красивый и строгий

темнокожий мужчина по имени Джейк Барнс.

— Я знаю, — говорит мистер Барнс, меряя класс нарочно медленными шагами, — что меня зовут так же, как главного героя романа «И восходит солнце». Героя, страдающего определенным сексуальным… расстройством. Поэтому давайте посмеемся над этим сейчас и забудем.

Гид, как я и подозревала, понятия не имеет, о чем речь. Он стучит карандашом о тетрадь. Ему нравится, что все сидят за одним столом, но вовсе не по педагогическим причинам. Обычно в классе можно глазеть только на девчонок, которые сидят рядом, и на затылки спереди, не возбуждающие никаких сексуальных ассоциаций. А так видно их всех. Напротив сидит подружка Молли Макгарри Эди, скрестив ноги и приложив два пальца к губам. Гид разглядывает ее. Возможно, когда она подрастет, то станет красавицей. Другие девочки в классе более очевидно красивы. У одной — копна темных волос, убранная наверх и скрепленная блестящей красной палочкой. У другой — широко расставленные карие глаза и волнистые каштановые волосы, ниспадающие на плечи. На ней розовые сапоги на толстой платформе. В школе действует правило, согласно которому все девочки должны носить юбку, но при этом никто не запрещает им одеваться, как проститутки со стажем.

Учитель раздает «Повесть о двух городах» Гид взвешивает книгу на ладони. Девушка в розовых сапогах поеживается на стуле. Гид оптимистично всматривается в темное пространство у нее между ног. А потом замечает, что на него смотрит Эди, поспешно отводит глаза и принимается с большим интересом пролистывать книгу.

Мистер Барнс задает им прочитать семьдесят пять страниц, что, по мнению Гида, просто нереально. Он думает спросить Девушку с Японской Прической, нет ли у нее книжечки с кратким содержанием, но что-то в ее вздернутом подбородке и решительном взгляде подсказывает ему, что она не из тех, кто пользуется такими книжками.

История искусств проходит в небольшом амфитеатре прямо под столовой. Мистер Йетс, учитель, — обладатель пепельно-светлых волос, длинных вялых конечностей, тяжелых век и гигантских очков, без тени чувства юмора. Выключается свет. Первый слайд — женщина с крыльями и огромными буферами, без рук и головы. У них в Вирджинии такая картина обязательно породила бы то или иное замечание, но здесь все лишь кивают и что-то печатают на пижонских тоненьких ноутбуках. А у Гида только тетрадка.

— В 47 году до нашей эры Фракия попала под власть Римской империи, — начинает мистер Йетс. Гид пытается за ним записывать, но в темноте ничего не видно, к тому же он знает, что потом ни черта не разберет.

Обед похож на вчерашний ужин, только на этот раз Гид уже меньше удивляется. Молли в столовой не видать. Зато Девица в Розовых Сапожках тут как тут.

«Кажется, я ее люблю», — думает Гид. Расслабься, Гид, ты просто проголодался, потому что ешь одну фасоль. Они опять сидят за столом впятером: Каллен, Николас, Лиам, Девон и Гидеон. Гид понимает, что их всегда будет пятеро. Девон делится со всеми шоколадкой. Лиам с ним не разговаривает, но и не задирает.

— Молли Макгарри не видел? — шепчет Гидеону Каллен, пока остальные трое поглощены спором о том, с какой из сестер-теннисисток Уильямс они хотят переспать (и хотят ли вообще).

— Нет, — отвечает Гидеон. — Меня это немного беспокоит.

— Какой у тебя следующий урок? — спрашивает Каллен.

— Испанский, — хмуро отвечает Гид.

— Хммм, — Каллен сжимает губы. — Мне кажется, Молли больше французского типа.

Гидеон подумал то же самое, с нарастающим нервным беспокойством.

Но они оба оказались не правы. Войдя в класс испанского, Гид на минутку падает духом, потому что здесь сидят не за одним круглым столом, а во втором ряду он видит несколько стройных брюнеток с совершенно прямыми волосами, все одного весьма привлекательного типа. Гид садится в четвертом ряду, достаточно близко, чтобы можно было поглазеть, но не слишком близко. И вот среди каштановых головок вдруг вспыхивает красная прядь. Волосы Молли Макгарри. Молли Макгарри… Его приз. Его цель. Или что там еще, но никак уж не просто девчонка. Молли оборачивается и смотрит прямо на него. И узнает его.

Гид не может понять выражение ее лица. Сначала ему кажется, что она надменно усмехается. Потом он решает, что она просто пытается выглядеть сексуально. А я думаю, правда и то, и другое. Тем временем, усмехающаяся или нет, Молли Макгарри отворачивается.

В дверях появляется Лиам Ву и останавливается на минутку, притворяясь, что оглядывает класс, а на самом деле давая возможность получше себя рассмотреть. И действительно, все присутствующие девчонки так и вылупились на него, включая крохотную блондиночку, похожую на эльфа, и кореянку с надутыми розовыми губками, которую Гид заметил сразу же, войдя в класс. Но только не Молли Макгарри, с удовлетворением подмечает Гид. Значит, не все девчонки в мире предпочли бы ему Лиама Ву — и как знать, может, Молли как раз такая. Но потом, разумеется, и Молли поднимает глаза.

Лиам видит Гида и уверенно идет к нему.

— Привет, — говорит он, усаживаясь рядом. — Примерно через пять секунд причина, по которой я занялся испанским и по которой ты будешь рад, что вы- брал именно этот предмет, войдет в эту дверь.

Гид поднимает взгляд и видит темноглазую и очень грудастую блондинку прямо-таки сверхъестественной красоты, которая входит в класс на костылях.

— О боже, — шепчет Лиам.

Гид тут же понимает, что заставило его ахнуть: от того, что блондинка опирается на костыли, грудь кажется еще больше. Она прислоняет костыли к стене и, прыгая на одной ножке, двигается к учительскому столу. Не может быть! Неужели это училка? На ней джинсы, футболка и оранжевый вельветовый блейзер, покрой которого подчеркивает сногсшибательные формы (к чести Гида, он понимает, что даже училки способны одеваться с определенным расчетом).

Прыжками добравшись до стола, она лучезарно улыбается.

— No te preocupes, — заговаривает она. — Estoy bien. Ne creo que juege otra vez futbol con hombres Americanos, si? (Не волнуйтесь, со мной все в порядке. Никогда больше не буду играть в футбол с американскими мужчинами.)

Все смеются. А Гид не понимает, что она только что сказала. Он два года учил испанский в Вирджинии, но, пока он штудировал учебник, остальные в классе дела- ли пиньяты и смотрели фильмы об испанском танго и козлопасах. Он сдал экзамен, но никогда прежде не разговаривал на языке с другим человеком.

Училку зовут Лаура Сан Видео — еще одно доказательство, по мнению Гида, что она никакая не училка, а испанская кинозвезда.

Левый глаз мисс Сан Видео всегда на четверть прищурен, точно ей все время смешно. С таким выражением она проводит перекличку.

— Паулина Меллон?

Паулиной оказывается одна из команды горячих брюнеток.

— Молли Макгаррррии?

Гид пытается рассмотреть ее получше, но угол неудачный.

— Гииидеон Аррррейберрн? — вызывает она его, подняв одну бровь, точно уже взяла у него номер телефона.

— Ивонна Велстед?

Это миниатюрная блондиночка.

По рядам передают учебники в голубой обложке, а мисс Сан Видео тем временем стоит перед классом, разглаживая блейзер на бедрах.

— Вы собрались в этом классе, — говорит она, — не только для того, чтобы выучить испанский, но и для того, чтобы уяснить образ мыслей испаноговорящих людей и понять, как этот язык повлиял на формирование менталитета и культуры народов от Испании до стран Карибского бассейна и Латинской Америки.

Гид хмурится. Задача кажется ему сложноватой.

— Вот я, например, — гордо произносит мисс Сан Видео, — родом из Венесуэлы.

Я как-то слышала, что в Латинской Америке принято считать, что венесуэлки откровеннее всех одеваются. Мне, конечно, приходилось видеть наряды и пооткровеннее, чем на мисс Сан Видео, но на учительнице — никогда.

Она переходит к рассказу Хулио Кортасара. Каждый ученик читает по абзацу вслух. Гид сражен наповал. Пять минут с начала урока, и они уже работают? В их школе в Вирджинии они по меньшей мере два-три дня, а иногда и неделю настраивались, раскачивались и делали бумажные обложки для книг, прежде чем получить настоящее задание. Для маленькой блондиночки у Ивонн Велстед потрясающий испанский акцент. Когда рассказ подходит к концу, Гиду удается понять, что герой ездил на мотоцикле, и в результате случилось что-то плохое; больше он ничего не понял.

Зато он понял, что ему придется постоянно заставлять себя быть внимательным на уроках. Девчонки оккупировали переднюю часть его мозга. На мысли о чем- нибудь другом места почти не осталось.

— Отлично, так чему нас учит эта история? — спрашивает мисс Сан Видео по-испански. И встает прямо перед Гидеоном.

— Вы это мне? — спрашивает он.

— Hablemos Espano, — повелевает мисс Сан Видео.

— О’кей, — отвечает Гид с испанским акцентом. Весь класс смеется. Выражение лица мисс Сан Ви-део едва меняется, но Гидеон (и я, конечно), видит, что рассмешил и ее.

— Скажи, что ты извлек из этого рассказа, — повторяет она по-испански.

— Что автомобили лучше мотоциклов? — предполагает Гидеон, тоже по-испански.

Ребята снова смеются. Мисс Сан Видео хмурится.

— Ты не знаешь, как произносить букву «рррррр»? — нарочно раскатисто произнося букву «р», говорит она.

— Нет, — отвечает он.

— Почему нет? — спрашивает она. — Боишься, Ги- деон Ррррейберрн?

— Это потому… — Гид знает, что нужно ответить, но чувствует такое давление со стороны, ощущает, как его щеки горят, и в результате выпаливает: — Мне кажется, ваш язык умеет делать что-то такое, что я не могу.

Он произносит это по-английски.

Все падают со смеху. Мисс Сан Видео в том числе. Гид сперва чувствует себя ошеломленным и ошарашенным, затем смущается и, наконец, тоже начинает смеяться, не в последнюю очередь потому, что Лиам, нагоняющий на него страх, гогочет громче всех.

Гид в жизни бы не признался самому себе, как радует его тот факт, что он насмешил Лиама. «Почему, — думает он, продолжая хохотать, — почему мне хочется произвести впечатление на парня, который мне даже не нравится?»

Когда Молли Макгарри оборачивается и улыбается ему самым краешком губ, Гид прекращает смеяться и кивает ей.

Для мальчиков кивок — это интимный жест. Молли слегка краснеет, и Гид вслед за ней. Они оба начинают улыбаться, потом пытаются сделать серьезное лицо. Он откидывается на спинку стула, а ребята в классе успокаиваются. Гид очень рад, что ему удалось продвинуться вперед, хоть и не намного, но зато так быстро.

Между ними явно пролетела искорка. Я это чувствую. Искорка — это хорошо, но парня вроде Гида, который чувствует интуитивно, но не умеет доверять своей интуиции, она может сбить с толку. Это может перерасти в тревогу, а именно ее Гид вечно старается избегать.

Родственница тех самых Бенитес-Джонс из Патагонии

В пятницу вечером, через две недели после начала занятий, Гидеон сидит в читальном зале. Он недоволен. Он понимает, что школа — для того чтобы учиться, но провести вечер пятницы в читальном зале — это же просто глупо! (Вообще-то, Гидеон, это в духе кальвинизма, и если бы ты не тратил все время на курение марихуаны и тревожные мысли о том, как произвести впечатление на соседей по комнате, переспав с Молли Макгарри до Дня Всех Святых, ты мог бы стать образованным человеком — собственно, за этим и послал тебя сюда твой работяга-отец.) Гидеон читает первую главу «Повести о двух городах», где женщина вяжет шарф. Мэдисон вчера тоже вязала… Свитер, который в основном состоял из дыр, призванных продемонстрировать ее грудь. Гид все время думает о ней. Молли Макгарри, конечно, славная, милая девушка, но Мэдисон… он не может объяснить.

А я могу. У Молли более глубокая красота. Она требует сосредоточенности. А Мэдисон… ну что сказать? Она как свитер с дырками.

По двору кружит машина службы доставки пиццы — наверное, для кого-нибудь из преподавателей. По пятницам Джим Рейберн оставлял Гиду двадцатку, чтобы тот заказал себе бутылку виноградной газировки и пиццу с колбасой. Съев пиццу, Гидеон звонил Даниэль. Они шли к нему в комнату и…

Даниэль. О черт, Даниэль! Ощущая влажную, горячую испарину и угрызения совести, Гид понимает, что, с тех пор как приехал в школу, ни разу не позвонил Да- ниэль, с которой они общались каждый день в течение… в течение… в общем, неважно (семи месяцев, Гид, ты встречался с ней семь месяцев!).

Гид просит разрешения вернуться в общежитие, соврав, что плохо себя чувствует.

Телефон-автомат находится в подвале общежития

«Проктор», в комнате для отдыха, где нашли свое последнее пристанище скромные подарки бывших выпускников. Не понимаю, как в школе, которую рекламируют как элитное место, допускают подобную запущенность. Полированная мебель сломана и поцарапана. Телевизор, подсоединенный к старому пыльному видеомагнитофону, принимает только один канал. На нем стоит запылившийся пластиковый цветок папоротника в жестяном горшке, накрытом цветастой тканью.

На красном диване с потрескавшейся виниловой обшивкой лежит мальчик в халате и читает «Поворот винта».

— Я болею, — объявляет он, стоило Гиду войти в комнату. — Ближе не подходи.

— А почему ты не у себя в комнате? — спрашивает Гид.

Парень пожимает плечами. У него кудрявые темные волосы и маленькие глаза, он носит очки. Вид у него со- всем мальчишеский. От него пахнет марихуаной, но может, это оттого, что он болен какой-то ужасной болезнью? Гид догадывается, что перед ним первокурсник.

— Я спустился, чтобы позвонить, — говорит мальчик. — Но телефон не работает. А я слишком устал, чтобы подниматься обратно.

Гид прикладывает к уху трубку. Молчание.

— Говорю же. — Парень театрально стонет и опускает на грудь открытую книгу.

— У тебя нет сотового? — спрашивает Гид. Вообще- то, он рад, что хоть у кого-то его нет.

Мальчик качает головой.

— Мои родители против сотовых телефонов, — отвечает он. — Они ненавидят правительство.

Гид не видит связи между этими двумя вещами. И он прежде никогда не слышал, что кто-то может ненавидеть все правительство сразу. Слишком уж это экстремально.

— Кажется, твои родители немного того, — говорит он.

— Возможно, — отвечает его новый знакомый, нисколько не задетый таким предположением. — У меня есть идея. Сделай мне одолжение. — Он садится, и Гид видит, что ему правда плохо. Он прислоняет книгу к потрепанному подлокотнику дивана и с ее помощью поднимается. — Я не смогу уйти отсюда. Ты можешь пойти к телефону-автомату в женском общежитии,

«Уайт», и позвонить по этому номеру? — Он листает книгу и достает оторванный угол газеты, на котором написан номер телефона.

Гид делает шаг вперед, но парень выставляет вперед руку, останавливая его.

— Говорю же, я заразный, — повторяет он и, сделав из куска газеты комочек, бросает Гиду. Он приземляется у его ног.

— Это телефон брата, — говорит мальчик. — Позвони ему и скажи, что бабушка приезжает завтра в четыре двадцать.

— Телефон брата записан у тебя на обрывке газеты? Гид не двигается с места, и тогда мальчик снова опускает книгу и смотрит на него.

— Послушай, если ты сделаешь это для меня, я буду твоим должником. — Гид чуть не смеется ему в лицо. Мальчик хмурится. — Может, тебе кажется, что я ничем не могу тебе услужить, но поверь, я много что могу для тебя сделать.

Этот мальчишка весьма самоуверен, хоть и действует ему на нервы.

— Хорошо. Бабушка приезжает в четыре двадцать, а звать тебя как? — спрашивает Гид, даже не скрывая раздражения.

— Микки Айзенберг, — отвечает малый.

— Рад знакомству. — Гид машет ему рукой, надеясь избежать очередной лекции о микробах. — Меня зовут Гид.

— Я знаю, кто ты, — отвечает Микки. — Ты тот парень, что сказал мисс Сан Видео, что она хорошо работает языком. — Он прищелкивает языком. — Эта мисс Сан Видео телка что надо.

— Тебе четырнадцать, — говорит Гид. — Тебе еще рано так говорить о женщинах. Это просто смешно!

Но Микки Айзенберг лишь пожимает плечами.

Я знаю, какие женщины мне нравятся, — заявляет он. — Когда-нибудь, может, и ты это поймешь

Кажется, я и в Микки Айзенберга начинаю влюбляться! Ну нет, конечно… Однако, если у него в четырнадцать уже определены сексуальные приоритеты, со временем дело может только улучшиться!

Комната отдыха в «Уайт» не менее уродлива, чем в

«Проктор», только на стене над автоматами репродукция картины Хоппера «Ночные ястребы». Гид разглядывает полотно, в особенности мужчину в тренче, сидящего за барной стойкой. Гиду кажется, что он похож на него. Этот парень тоже не знает, как ему поступить. У Гида в голове одновременно возникает тысяча вопросов. Может, Даниэль сама поняла, что у них все кончено и поэтому он перестал звонить? Должен ли он порвать с ней, как положено, или можно просто вести себя так, будто между ними и не было ничего, другими

словами, ничего не делать?

Второй вариант нравится ему все больше и больше. Потом на ум приходит фраза, которая, как ему кажется, идеально подходит к этой ситуации: «Мне надо разобраться в себе».

Ребята почему-то думают, что фраза «мне надо разобраться в себе» освобождает их от всех обязательств. А в девчонок она вселяет надежду, хотя надеяться-то не на что.

Нет, не разобраться в себе… Хорошо, что Гид сам это понял. За этой фразой последуют расспросы о том, чего он на самом деле хочет. Это совершенно ни к чему. В голове мелькает картина ссорящихся родителей. Он должен позвонить Даниэль. Тогда он поступит,

как джентльмен.

Даже я так думаю. А ведь я не хочу, чтобы он уделял внимание другим девчонкам. Даже из вежливости. Что если он опять влюбится в нее, лишь заслышав ее го- лос? Хотя вряд ли.

Пожалуй, позвонит он сперва братцу Микки.

К телефону походит парень лет двадцати — двадцати пяти.

— Я звоню от Микки, — говорит Гид. — Ваша бабушка приедет завтра в четыре двадцать.

— О’кей, — отвечает парень и вешает трубку.

Гид недоуменно смотрит на телефон: может, он что- то сделал не так? Он уже думает перезвонить, как вдруг слышит грудной язвительный женский смех. Он оборачивается. И видит девушку в белой футболке, белых брюках и коричневых сандалиях рядом с огромной кучей дорожных сумок от «Луи Виттон». Эта девушка каким-то совершенно невозможным образом красивее всех девчонок, которых он прежде встречал.

Я могу это подтвердить.

Гид ловит воздух ртом, будто девчонка горит пламенем. Девушка открывает рот и произносит:

— В четыре двадцать? — и вскидывает идеальную темную бровь. — Ты знаешь, что это означает? — У нее темные волосы и глаза, а кожа ровного золотистого оттенка. Она поднимает руки, берет свои волосы и обвивает их вокруг запястья на манер веревки, а потом завязывает узлом, который тяжело падает ей на спину. — Quecalor, — вздыхает она. (Даже Гид знает, что это значит: как жарко.) — Могли бы и раскошелиться на кондиционеры, как думаешь?

Она оглядывает Гида с ног до головы и понимает, что он до сих пор не сказал ни слова, зато стоит, уставившись на нее во все глаза. Из читального зала выходят

девочки — они идут быстро, опустив головы, хотя большинство глаз все же тайком косятся на девчонку. На это божественное создание. На эту фею.

В голове у Гида полная каша.

Девчонка выжидающе смотрит на него. Он понимает, что надо что-то сказать.

— Ты здесь учишься? — спрашивает он. Его бестолковость приводит ее в восторг.

— Да ты новенький, — заключает она, медленно, с наслаждением растягивая слова. И снова вскидывает бровки. Гид снова молится Богу, не в силах поверить, что она с ним флиртует. — Я здесь с девятого класса. — Акцент у нее совсем не такой, как у мисс Сан Видео. Но он не спешит спрашивать, откуда она, потому что люди с акцентами часто оказываются обычными американцами и обижаются, когда их спрашивают, от- куда они родом.

— Меня зовут Пилар Бенитес-Джонс, — говорит она. — Опоздала к началу занятий, потому что моя сестра выходила замуж. — Гид подмечает, что Пилар смеется без особого веселья в голосе. — И эта свадьба сильно затянулась: ее справляли на двух континентах, и мне пришлось много летать, а это ужасно сушит кожу, и постоянно выслушивать, как родители орут друг на друга. Точнее, мама орет, а папа пытается извиниться за то, что вызвал эти вопли. — Пилар садится на один из чемоданов и, словно пытаясь заглушить воспоминания, зажимает прелестные ушки прелестными ладошками.

Странно. — Гид в кои-то веки рад скандальному разводу родителей. — Я только что вспоминал, как мои предки ссорились точно так же. Меня зовут Гидеон, — добавляет он.

— Геее-де-он, — произносит она. Он даже не думает ее поправлять.

— Мать с новым мужем переехали в Нью- Мексико, — тихо произносит он.

Его признание прерывает тихий звонок. Пилар лезет в лифчик — о господи — и достает крошечный серебристый телефончик.

Она принимается возбужденно болтать по-испански. Гид, который вовсе не так бестолков, как кажется, понимает, что это может означать конец разговора. Но Пилар закрывает крошечную трубочку отполированным розовым ноготком и шепчет:

— Подожди. — Через несколько секунд она вешает трубку и осторожно оглядывается кругом.

— С какой стати ты на побегушках у Микки Айзенберга? — строго спрашивает она.

— Ты знаешь Микки? — изумленно спрашивает Гид.

— Разумеется. Он торгует «экстази». И называет себя «четыре двадцать» — это какой-то сленг у обкурков.

— Он же вроде торгует «экстази»…

Пилар оттягивает прядку волос и подносит кулачок к губам. Я понимаю, что это откровенно манипулятивный женский жест, но Гид просто думает, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее.

— Он торгует «экстази», — объясняет Пилар, — но сам курит марихуану.

Должно быть, у Гида потрясенный и глупый вид, по- тому что Пилар начинает смеяться.

— Микки Айзенберг заставил тебя проворачивать за него сделки с наркотиками, а ты даже ничего не заподозрил!

Пилар находит это весьма забавным. Потом ее глаза наполняются тревогой. Она касается его плеча.

Тогда все и происходит. Ее пальчик на его плече, кажется, вмещает в себя весь мир — в хорошем смысле этого слова. Она что-то говорит, и Гид пытается сосредоточиться на этом, но у него кружится голова. Так вот что значит любовь. Вот почему он оставил Даниэль стоять на дороге, так и не сказав ей то, что она хотела услышать. Вот чего он ждал все это время.

О, и Гидеон напрочь забыл о пари. Пилар заставила его забыть о всех проблемах этого мира.

— Не волнуйся, — шепчет она. — Учителя понятия не имеют, что Микки Айзенберг торгует наркотиками. — Она закатывает глаза. — Их заботит только одно: чтобы мы поступили в колледж.

В общежитии становится шумно, все больше девчонок выходят из читального зала. Внезапно золотистое и безупречно красивое личико Пилар озаряется.

— Мэдисон! — кричит она.

Волосы Мэдисон Спрег собраны в крысиные хвостики. Гиду кажется, что они выглядят очень симпатично, но это лишь потому, что он парень и его не может раздражать, когда девчонка нарочно дает понять, что она такая красавица, что ей все равно, как она выглядит. Они с Пилар по-девчоночьи крепко обнимаются, а смущенный Гид перетаптывается в сторонке. Наверное, ему стоит уйти, но он просто не может. Он понимает, что ему в этой школе учиться целый год и, как он надеется, и следующий год тоже, но, глядя в сияющие карие глаза Пилар и на ее идеальную попку в белых штанах, ему кажется, что сейчас — самый важный и самый неповторимый момент в его жизни.

— Привет, Гид. — Мэдисон кокетливо толкает его в плечо, наклоняется и чмокает в щеку. — Новый соед Каллена и Николаса, — объясняет она, и Гид невольно задумывается: неужели она должна оправдываться, откуда его знает? Неужели нельзя сделать вид, что они просто знакомы?

— Эй, мне пора, Хэл должен позвонить, — говорит Мэдисон и задом направляется к лестнице. Девчонки помладше и менее симпатичные расходятся в стороны, уступая ей дорогу. — Я попозже к тебе зайду.

— Сосед Каллена и Николаса, — говорит Пилар, когда Мэдисон исчезает из зоны слышимости. — Это, конечно, весело, хотя, с другой стороны… — Она вытягивает вперед одну из своих прекрасных ручек, поворачивая ее и любуясь блеском колец на свету. — Может, не так уж и весело?

Она права. Именно так он себя чувствует. Эта девушка в прекрасных белых одеждах и сверкающих украшениях заслуживает того, чтобы знать о нем все. Ему хочется рассказать ей о родителях, о глухой улочке в Вирджинии и ребятах, играющих на дороге, о том, как отец постоянно выставляет его идиотом. О том, что курение марихуаны и приятно, и отвратительно одновременно; о том, что во время утренних пробежек он мечтает о том, чтобы девчонка, такая же красивая, как Пилар, в один прекрасный день увидела в нем не только хиляка с дряблыми мышцами.

— Тебе помочь? — спрашивает он. — Я мог бы по- мочь отнести чемоданы тебе в комнату.

— Тебе же туда нельзя, — замечает Пилар.

Точно, — отвечает Гид. Наверное, сейчас лучше всего закончить разговор, пока он еще не выдал свои чувства. — Тогда я, наверное, пойду к себе в общежитие

— Но если ты сейчас уйдешь, — говорит Пилар, — то никогда не узнаешь секрет, которым я хочу с тобой поделиться.

Значит, мне не показалось, думает Гид. Между ними действительно что-то промелькнуло.

Он приходит к такому выводу отчасти потому, что ему очень хочется, чтобы так все и было, а еще потому, что он не знает, что симпатичные девчонки разбалтывают секреты направо и налево. Так уж у них принято. Пилар наклоняется поближе. Все внимание Гидеона направлено на то, как ее губы слегка прижимаются к

его уху, когда она шепчет.

— Мэдисон любит дефлорировать мальчиков и записывать это на камеру своего сотового. А потом посылает запись своему бойфренду. Тому якобы бывает очень скучно на гастролях. — Последнюю фразу Пилар произносит с очень плохим британским акцентом, что, тем не менее, передает всю степень ее презрения. Она явно счастлива поделиться этой информацией и, все рассказав, начинает сиять еще лучезарнее: — Нет, ты когда-нибудь видел такое извращение? Хоть раз в жизни? — Последнее слово она произносит с таким нажимом, словно в нем четырнадцать слогов. Пройдет секунда, думает Гид, и она перестанет мне улыбаться, и тогда я умру.

— Да, — отвечает Гид, но тут же поправляется: — Нет. — Потом смущается, пытается улыбнуться… О нет, Гид! Смывайся оттуда!

— Может, видел, а может, и нет? — приходит на выручку Пилар. Она говорит это, глядя на него через плечо, с которого на несколько сантиметров соскользнула майка, открыв узкую розовую бретельку лифчика.

Гид кивает.

— Может быть.

— Тогда, может быть, увидимся, — роняет Пилар.

— Было бы здорово, — бормочет Гид, опускает голову и смотрит на гору ее сумок. Он не может помочь ей отнести сумки наверх, так как это против правил. Но он все же нагибается, берет самую тяжелую сумку и помогает ей поудобнее взвалить ее на плечо.

А потом, не в силах совладать с собой (за это он мне и нравится), он заправляет майку под ручку сумки, чтобы ее нежную кожу не натерло.

— Спорим, ты был влюблен в Мэдисон до того, как я тебе об этом рассказала, — говорит Пилар.

Гид краснеет.

— Постарайся больше не ввязываться в дела с наркотиками, — добавляет она и уходит.

Никаких шансов?

С тех пор как Гидеон приехал в Мидвейл, прошло три недели. В его жизни установился определенный порядок: утром пробежка, потом занятия, обед, домашние задания, а с наступлением темноты, как правило, ночные вылазки.

Я уже научилась не просыпаться вместе с ним. Ну сколько можно наблюдать, как Мэдисон Спрег напивается вином, Эрика сохнет по Николасу, а Миджа… Миджа просто слишком европеизированная, на мой вкус.

Особенно меня бесят охи и вздохи Эрики. Нет ничего более удручающего, чем наблюдать за девчонкой, влюбленной в парня, который не отвечает ей взаимностью.

Утренние пробежки уже не шокируют Гидеона. Иногда он сам заваривает зеленый чай, который они с Николасом берут на занятия. И Николас говорит, что он кладет именно столько заварки, сколько нужно. Мисс Сан Видео по-прежнему сексуальна, но Гид понимает, что ему придется видеться с ней каждый день, кроме четверга, поэтому учится относиться к ней сдержанно. Он прочел «Повесть о двух городах», а мистеру Йетсу удалось втолковать ему разницу между да Винчи и Караваджо, Рембрандтом и Вермеером.

Но самое его большое достижение — Лиам. Хотя парень по-прежнему наводит на Гида страх, у него уже не возникает желания расплакаться каждый раз, когда он его видит.

Я замечала, что Гид посматривает в мою сторону. Не могу сказать, где мое место на шкале привлекательности, однако должна заметить: когда Гид смотрит на девушку, она невольно чувствует себя красавицей. Даже если ей, как и мне, известно, что мысли Гида чаще всего описывают один и тот же маршрут, предсказуемый, как маршрут электрички.

Все начинается с Пилар. Он видит ее издалека, иногда она даже подходит к нему и здоровается, и это вызывает у него почти спазматическое ощущение счастья, которое так же быстро превращается в тревогу, когда он вспоминает, что с той самой встречи в женском общежитии так ни разу и не заговорил с ней. Он приказывает себе решить эту проблему немедленно, но, не успев приступить к осуществлению своего плана, вспоминает о необходимости как можно скорее продвинуться в деле соблазнения Молли Макгарри, и его тревога растет. Вчера он пытался заговорить с ней. Она была с этой девчонкой Эди, с которой они вместе ходят на английский.

В этот момент Гид обычно ощущает такое отчаяние, что все мысли исчезают — но лишь на секунду. Потому что потом, откуда ни возьмись, в мыслях возникает Даниэль — точнее, не сама Даниэль, а черное чувство вины за то, что он до сих пор ей не позвонил, от которого все в животе переворачивается. И единственный способ перестать ругать себя за это — снова обратиться к приятным размышлениям о Пилар…

Вы, наверное, думаете, что мне тяжело видеть, как парень, в которого я влюблена, сохнет по другим девчонкам. Но дело в том, что я готова ждать. Я хочу, чтобы Гид был моим навсегда, и ради этого готова ждать вечно (ну вот, я заговорила строчками из песни Марайи Кери!). К тому же я и так уверена, что в конце концов мы с Гидом будем вместе, потому что знаю его лучше, чем он сам. Помните, что Микки Айзенберг сказал про мисс Сан Видео? Что он знает, какие женщины ему нравятся? Так вот, Гид тоже знает это в глубине души. Только пока не совсем осознает.

В тот вечер Гидеон выкурил немножко травки, и хотя Каллен предупредил, что этот сорт травы действует усыпляющее, Гид понимает, что ему (то есть нам) долго не уснуть. Он говорит себе: прежде чем ты заснешь, разрешаю тебе думать только о Пилар. Но ничего не получается: Молли Макгарри и переживания из-за пари черной тяжестью засели в груди. С некоторым удивлением Гид понимает, что его желание выиграть это пари сильнее, чем желание переспать с Пилар. Это означает, рассуждает он про себя, все еще пребывая под кайфом, что мои собственные желания для меня не так важны, как то, что обо мне подумают другие. Поупрекав себя в этом, он думает о том, что вряд ли ему светит переспать хотя бы с одной из них, — и невольно смеется при этой мысли.

Удивительно, но он совершенно не чувствует усталости. В голове светло, мысли стремительно сменяют друг друга. Он вспоминает, что не почистил зубы и не

умылся, и рад тому, что ему есть чем заняться. В ванной Гидеон смотрит на себя в зеркало, изучая свои орехово-карие глаза, изящные брови и потрясающие, идеально ровные зубы.

Чем больше он любит Пилар, тем симпатичнее становится. Как будто ее красота распространяется и на него… Ну вот, снова Марайя Кери.

Он продолжает разглядывать свое лицо, когда дверь распахивается, и на пороге возникает… нет, это просто невозможно, не мог же он обкуриться до такой степе- ни… Но да, это действительно она: Пилар Бенитес- Джонс. Она смотрит прямо ему в лицо; ее глаза огромны и не в фокусе. Она ныряет за угол.

— Ты должен помочь мне выбраться отсюда, Гее-де- он, — шипит она. То, как она произносит это «помочь», с придыханием, растягивая гласные, даже то, как она перевирает его имя, заставляет его ощутить слабость в коленях.

Гидеон кладет зубную щетку на раковину и бросается в душевую, где она стоит, прислонившись к выложенной серо-розовой плиткой стене. У нее испуганный, но возбужденный вид, белки больших глаз блестят, а темные зрачки мерцают. Ее зубы белоснежны. У него такое чувство, будто кто-то полил его внутренности ледяной водой.

Пилар в общежитии потому, что пришла в гости к парню? Зачем еще ей здесь быть? Может, ему не стоит впутываться в серьезные неприятности без всякой на то причины, ради безопасности Пилар и какого-то парня? Но он же (неужели он вправду это подумал?) …любит ее. Он должен помочь.

Гидеон проталкивает Пилар в душевую кабину и берет с собой щетку.

— Повезло тебе, что здесь никого нет, — говорит он, и ему нравится, как слегка укоряюще звучит его голос.

— Здесь мы, — отвечает она.

Она что, пьяная? Гидеон пока не может понять разницу между легким и сильным опьянением.

— Садись, — приказывает он. Она хитро смотрит на него. — Сядь, — повторяет он еще раз. — Кажется, ты сейчас упадешь… Вот. Ты сюда бегом прибежала. Что случилось?

— Я была в комнате Микки Айзенберга, — говорит она. Гидеон таращит глаза. Пилар смеется очаровательным журчащим смехом, распространяя вокруг теплые водочные пары. — Это не то, что ты думаешь, — уточняет она и тычет в него пальчиком. Его кожу в том месте, которого она коснулась, как будто обжигает. Она лезет в лифчик другой рукой. О боже, красивая девчонка, которая вечно достает вещи из лифчика и кладет их обратно… это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Вот за чем я там была, — она протягивает ему пакетик с белыми таблетками и гордо улыбается.

— Ах так, — отвечает Гид. — Это те самые таблетки, которые я заказал по телефону, несомненно, совершив таким образом тяжкое преступление?

— Короче, когда я пришла, Микки был пьян. За ужином он наплел мне, что сегодня вечером будет метеоритный дождь и комендант вашей общаги будет на улице наблюдать за этим явлением.

Гидеон тут же бросается к левому окну ванной и осторожно, не слишком высовывая голову, смотрит вниз на крылечко. Метеоритный дождь! Микки Айзенберг не соврал! Капитан Яйцеголовый сидит на раскладном стульчике в двух метрах от входной двери в здание общежития, слегка задрав голову к небу. Лунный свет отражается от его лысины. У его ног сидит его сын Тим и смотрит на небо, задрав голову под тем же благоговеющим углом. Гид знает, что малый просто притворяется, что ему интересно, что хоть ему всего лишь десять лет, он уже научился притворяться, что ему нравятся звезды и подобные вещи. Тогда папа будет считать его хорошим любознательным мальчиком, а не потенциальным малолетним преступником, которого хлебом не корми, дай посбивать прохожих на своем скейтборде, бормоча под нос припев из песни «Blink 182». Гид думает, следует ли ему пожалеть Яйцеголового Тима, но в этот момент Пилар выглядывает из душевой кабинки.

— Гее-де-он, — говорит она громче, чем необходимо.

— Ш-ш-ш, — шикает он на нее, заталкивая обратно в душ. Наркотики сделали ее тело податливым и неустойчивым, точно внутри у нее гигантская пружина.

Она хихикает:

— Ты делаешь мне больно! — У нее насмешливый тон; на самом деле ей совсем не больно, понимает Гид. Она просто копирует истеричную дамочку из какого- нибудь фильма. Что ж, можешь шутить сколько угодно, дорогая, но никто случайно не оказывается в мужском общежитии в двенадцать часов ночи, не имея определенных намерений!

Но Гид влюблен, он не видит ничего, кроме бархатной мягкости ее карих глаз и ее гладкой атласной кожи, поэтому не способен на критику. Абсолютно не- способен.

— Пилар, — говорит он нежно и храбро, положив ей ладонь на голову и поглаживая волосы, как ребенку, — зачем ты сегодня сюда пришла? Ведь Микки сказал тебе, что это плохая идея.

Пилар пожимает плечами, и Гид — бедняга Гид — только и может смотреть, как свет переливается на ее плечах, когда те двигаются вверх и вниз.

— Таблетки кончились, — отвечает она.

Так, значит, Пилар Бенитес-Джонс подсела на «экс- тази»! Становится все интереснее и интереснее. В тот самый момент открывается дверь ванной. У Гида воз- никает идея, как в кино, закрыть Пилар рот рукой. Он так и делает. Ого! Это так приятно.

— Гид, ты здесь? — Каллен.

Пилар поднимает глаза. Что нам делать, как бы спрашивает она. Гид качает головой — ничего не говори. Она кивает.

— Знаешь, Гид что-то помалкивает насчет того, кто из девчонок ему на самом деле нравится, — это уже голос Николаса. — Он на удивление молчалив для парня, у которого никаких шансов. — Гид хочет провалиться сквозь землю. — Я заметил, конечно, как он заглядывается на девиц… Но знаешь, мы с тобой все время оцениваем, кто из них сексапильнее, а он ничего не говорит. Для деревенщины…

— Не называй так Гида, — обрывает его Каллен. — Он нам как брат.

— Говорю, как есть. Мне он нравится, но он совсем не крутой.

— Честно говоря, — замечает Каллен, — думаю, как раз это и делает его крутым. Но тебе-то откуда знать, ведь ты у нас круче некуда — и именно поэтому ты такой придурок.

— Пошел ты, — огрызается Николас. — Сейчас речь не обо мне. Как бы то ни было, для парня, которому особенно не на что надеяться, он как-то слишком безразличен, когда речь заходит о девчонках. Может, ему нравится Келли, второкурсница с огромными серьгами и таким же задом? Роуз-Мэй, цыпочка с Юга? Или Пилар Бенитес-Джонс?

Каллен смеется. Гиду хотелось бы истолковать этот смех как-то иначе, но он знает, что такой смех — громкий, резкий, пронизанный сарказмом — может означать только одно: да куда ему до нее!

— Наверняка пошел в подвал тайком выпить колы, — говорит Каллен. — В странном мире мы живем: можно курить марихуану сколько угодно, но кола запрещена.

— Кола — это яд, — мрачно бормочет Николас.

— У меня в штанах тоже яд, — бросает Каллен, открывая дверь ногой, — но все равно все хотят туда за- лезть. — Николас снисходительно фыркает. Дверь закрывается.

Пилар делает глубокий вдох, видимо, желая что-то сказать. Гид отчаянно трясет головой и снова зажимает ей рот. Ее губы двигаются у него в ладони, он чувствует стенку ее зубов. Почему девчонки так возбуждаются каждый раз, когда кто-то упоминает их имя? Гид смотрит ей прямо в глаза. Она кусает его руку между большим и указательным пальцем, и Гид крепче прижимает ее к стене. Он возбужден. Они стоят так, пока Николас с Калленом не уходят.

Но когда он убирает руку, она сама хватает ее и, не прекращая смотреть ему в глаза, кладет его ладонь… скажу лишь, что мне не хочется говорить о том, куда она ее кладет, поэтому сами можете догадаться.

А что же делает Гид? Тем, кто подумал, что он хватает ее и они под душем занимаются страстным сексом, скажу одно: вы его переоцениваете. А может, вы реши- ли, что он коснулся ее щеки и прошептал: «Нет, Пилар, только не здесь. Не так быстро»? Мне бы тоже хотелось, чтобы вышло именно так, но все случилось иначе. Хотя будьте уверены, то, что произошло между ними, вовсе не похоже на то, что вы видите в кино. Потому что, хотя Пилар и красива, как манекен, Гидеон всего лишь обычный парень.

За это он мне и нравится. И именно поэтому ему приходится так нелегко.

Ночевка

Гид стоит в душе уже десять минут, глядя, как Пилар то выходит из алкогольного ступора, то снова погружается в него, и размышляет над моральными дилеммами, связанными с пьяными девушками и сексом. В мыслях то и дело мелькают желтые трусики. Наконец Пилар приоткрывает трепещущие веки и бормочет:

— Давай сделаем это.

Гиду кажется, что он умрет от счастья. Но она пьяна в хлам и говорит несерьезно. Хотя, может, все-таки серьезно? Ее глаза открыты. Она явно не спит. Он поднимает два пальца.

— Сколько пальцев я показываю? — спрашивает он.

— Мир, — бормочет она, закрывает глаза, потом снова открывает… и закрывает.

Он отматывает из диспенсера большой кусок бумажного полотенца и подкладывает ей под голову.

— Дай мне поспать всего пятнадцать минут, — шепчет она. Значит, она не спит! И понимает, что говорит. Он выглядывает за дверь и, не увидев признаков жизни, бежит в комнату.

Его соседи спят, хотя даже во сне, в бессознательном состоянии, остаются собой. Каллен лежит на спине, широко раскрыв рот; верхнюю часть его тела поддерживает белая груда подушек (которые, если верить его россказням, украдены из четырехзвездочного отеля в Токио). Голова слегка наклонена влево, словно даже во сне он понимает, что под таким углом мышцы его шеи и плеч выгоднее всего освещаются полосой света от уличного фонаря. Николас лежит на боку, уютно свернувшись клубочком и зажав руки меж колен. Каллен громко дышит ртом, а вот Николас не издает ни звука — воздух словно проплывает сквозь него.

Гид слышит тихий, но решительный звук шагов по ковру. Это не Пилар. Шаги слишком… сердитые.

Он смотрит в глазок. Розовая лысина, решительная походка… Капитан Яйцеголовый начеку, он полон подозрений, его мощный торс и ноги сами толкают его к их двери.

Гид прыгает на кровать и слышит едва заметный металлический бряк — обручальное кольцо Яйцеголового о дверную ручку. Затем комнату заполняет свет. Дверь захлопывается. Снова темно. Гид выжидает.

Может, оставить Пилар переночевать в ванной? Да, Гидеон, пожалуй, так будет лучше для всех.

А потом у него возникает странная фантазия. Он представляет, как Каллен встал раньше него, пошел в душ и обнаружил там Пилар. Вот она садится, и на губах ее медленно расплывается сексуальная улыбка. Она снимает одежду, а Каллен тянется, чтобы снять шорты…

Все это Гид нафантазировал в качестве оправдания, чтобы все же рискнуть и вернуться в ванную.

Пилар все еще спит. Из розового уголка ее рта стекает прозрачная ленточка слюны, превращаясь во влажный кружок на «подушке» из бумажных полотенец. Гид подхватывает ее рукой под колени. На ней вельветовые брюки, мягкие на ощупь. Он поддерживает другой рукой ее шею, сгибает колени и поднимает ее.

Ему приходится открыть дверь ванной ногой. Он толкает ее чересчур сильно, и дверь слишком быстро отлетает назад, слегка задевая Пилар сбоку по голове. Она даже не морщится. В коридоре пусто. До двери его комнаты всего шесть шагов, но Яйцеголовый может появиться в любую минуту. Гид делает прыжок, одним движением впрыгивая в дверь и приземляясь уже в

спальне.

Прямо как в «Матрице».

Гидеон опускает Пилар на свою кровать и нежно укладывает ее руки и ноги. Каллен и Николас крепко спят. Пилар открывает глаза.

— Все думают, что я из Буэнос-Айреса, — говорит она, — а ведь я из Патагонии. — Она потягивается и ложится так, что на кровати остается свободная полоска шириной всего сантиметров десять. На нее-то Гид и укладывается, благодаря Бога, что он хиляк, а не толстяк. Рука оказывается втиснутой между телом и матрасом. Будет странно или неприлично, если он… то- го… положит ее на Пилар?

Закрыв глаза, он представляет, что Пилар Бенитес- Джонс стала его женой и что засыпать с ней рядом — самое что ни на есть обычное дело.

Проснувшись, он видит, что над ним нависли Каллен и Николас.

— Привет, — шепчет он.

— Мать моя женщина, — восклицает Каллен, — это просто невероятно!

— Ничего невероятного, — возражает Гид. Я начинаю смеяться.

— Ребята, вы не поверите, что произошло, — говорит Гид.

Каллен качает головой.

— Ты обнаружил ее шатающейся по коридорам пьяной и привел сюда. Это случается постоянно. По крайней мере, так я слышал. Ты знал, что воины-ацтеки спали рядом с обнаженными девственницами, чтобы усилить свою сопротивляемость боли?

Пилар спит, но она полностью одета. И я была бы очень удивлена, окажись она девственницей.

— Вы только посмотрите, какая она красавица. У меня сердце поет, глядя на нее, — признается Гид. Она снилась ему всю ночь.

— Как мило, — фыркает Николас. — Из-за этой красавицы мы вылетим из школы. — Он смотрит в глазок. — Миссис Кавано в коридоре с этой чертовой гладильной доской. О, погоди, она собирается… уходит! Каллен, доставай-ка хоккейную сумку.

Каллен подмигивает Гиду.

— Она классная, — говорит он. — Ты молодец, что не воспользовался случаем, помнишь про пари и все такое.

— Я хочу отказаться от пари, — выпаливает Гид. — Кажется, я нравлюсь Пилар. Она сказала…

Приближается Каллен с огромной красной сумкой.

В нее вполне мог бы поместиться человек.

— Нет, — в ужасе произносит Гидеон, — вы же не посадите ее в сумку…

— А ты куда ее предлагаешь посадить, к себе в карман? — спрашивает Николас и, наклонив голову, смотрит на Гидеона. — Буди ее.

— Погоди, — обрывает его Каллен. — Гид хочет аннулировать пари с Молли Макгарри, потому что влюбился в Пилар.

— Нет-нет-нет, — возражает Гидеон, — я не говорил, что влюбился в нее, я сказал, что, кажется, нравлюсь ей, и…

— И то, и другое — полный абсурд, — отрезает Николас. — Это еще более абсурдно, чем то, что кому- то из нас придется вынести эту шестидесятикило граммовую деваху из нашего общежития в хоккейной сумке.

Пилар открывает глаза. Она видит Гидеона, Николаса, Каллена и сумку. До нее доходит, для чего она.

— Вообще-то, я вешу пятьдесят килограммов, — говорит она. И смеется. А потом снова засыпает.

— Это необязательно, — встревает Гид. — Мы наверняка могли бы…

Пилар снова открывает глаза, перекатывается на бок и ложится, оперевшись на локоть. Потом садится на край кровати и опускает голову меж колен.

Каллен открывает рот, собираясь отпустить неприличную шутку. Мне даже не надо залезать к нему в голову, чтобы понять, что это так.

— Заткнись, — шипит Николас. — Сейчас не время для твоих глупых… — Он закатывает глаза, слишком утомленный происходящим, чтобы завершить фразу.

Шатающаяся Пилар опускается на пол и смотрит на Гидеона. Ее глаза огромны и никак не могут сфокусироваться от алкоголя. Она залезает в сумку.

— Оставьте меня в лесу за зданием общаги, — скучающим тоном произносит она. Ей явно не впервой нарушать правила.

Гид пытается ухватить каждый сантиметрик лица Пилар, когда молния на сумке закрывается и оно исчезает внутри.

Гид настаивает на том, чтобы самому понести сумку. Она не слишком тяжелая. Ему под силу. Но когда он проходит в дверь, то раскачивает сумку, и Пилар ударяется о лепнину какой-то очень твердой частью своего тела.

— Извини, — шепчет Гид. Но через несколько шагов раскачивает сумку в другую сторону. Снова раздается глухой звук. — Ой, извини… еще раз, — шепчет он и слегка поглаживает сумку.

Каллен и Николас наблюдают за ним из дверного проема. Каллен раздраженно несется по коридору.

— Нельзя разговаривать с сумкой, дубина, — шипит он и, не прилагая ни малейших усилий, взваливает ба- ул на плечо. — Если у тебя все в порядке, — шепчет он, — ничего не говори.

Сумка молчит. Гиду слегка неприятно оттого, что не он несет Пилар, но он утешает себя мыслью, что слишком бережен. К тому же, он носил ее на руках вчера вечером. И тогда, при тех обстоятельствах, она вовсе не показалась ему слишком тяжелой.

Клетки не являются проявлением жестокости

Проходят дни, а Пилар с ним не разговаривает. Она всегда здоровается, что в некоторой степени ухудшает дело, ведь понятно, что она видит Гида. Видит и пред- почитает не общаться!

Ему ненавистна мысль, что Николас прав. Да и мне тоже. Все эти разговоры о «весовых категориях» совершенно неромантичны.

Хотя именно из таких неромантичных вещей и состоит жизнь.

Наконец Гид решает смириться, что в жизни настала скучная полоса — скучная по сравнению с той головокружительной лихорадкой, когда Пилар была рядом. И снова начинает присматриваться к Молли.

Три дня подряд он изучает затылок Молли Макгарри на испанском. Неудивительно, но от этого в его голове не прибавляется умных мыслей.

Надо бы обратиться к Каллену. Просто сидеть и смотреть на нее не так унизительно, как просить о помощи, но это менее эффективно.

Гид натыкается на Каллена, когда тот входит в столовую с Фионой — той самой расчетливой няней. У Фионы Уинчестер черные волосы, розовые щечки, подтянутая и спереди и сзади фигурка, и она на добрые две головы ниже Каллена. Она смотрит на него снизу вверх обожающим взглядом. У нее от природы добрые глаза. Ясно, почему она пытается закадрить мальчишек, изображая из себя хорошую мамочку. На ней коротенькие шортики — модные, но, по мнению Гидеона, слишком уж короткие; винтажная рубашка в огурцах и сапожки на высоких каблуках, нарочно не сочетающиеся с этим нарядом. Даже одета она как чудаковатая модная мамаша, хотя ей всего пятнадцать.

А также своим видом она хочет сказать: я такая симпатичная, что могу одеваться по-дурацки и все равно выглядеть безупречно. И верно: ей это сходит с рук.

— Люди никак не поймут, что клетки не являются проявлением жестокости, — слышит Гид обрывок их разговора, подойдя поближе.

— О, Гидеон! — Каллен хватает его за руку, а другой рукой обнимает Фиону за спину. — Ты нас извинишь?

— Простите, — бормочет Гидеон. Фиона уходит.

— Умоляю, — отмахивается Каллен. — Она рассказывала мне, как дрессировать ирландских сеттеров. Ты меня спас. Как жизнь?

В столовой они готовят себе бутерброды. Гид заворачивает свой во множество салфеток. Каллен не отличается такой аккуратностью. Они садятся под клен, желтые листья которого уже краснеют. Гидеону приходится сделать над собой усилие, чтобы не начать маниакально оглядывать двор в поисках Пилар.

— Нормально, — отвечает он. — Я тут подумал — просто не знаю, как подступиться к Молли. То есть…нельзя же заставить девчонку полюбить себя. Или можно?

Хороший вопрос. И сложный. Хотя Каллен обычно не любит отвечать на сложные вопросы, этот как будто создан для него.

Каллен опирается головой о ствол дерева и закрывает глаза. Гид ест свой бутерброд. Он воспользовался тем, что Николаса на обеде не было, и взял себе салями с сыром, майонезом и горчицей. Вкус, как у бутер- брода из столовой, но Гиду он кажется просто боже- ственным.

Открыв глаза, Каллен нетерпеливо вздыхает.

— Я пытаюсь представить, каково это — попытаться заполучить девчонку, если это… ну, ты понимаешь… не просто, как пальцами щелкнуть. — Он снова закрывает глаза.

Каллен просто хотел объяснить, как сложно ему представить такую ситуацию. Но все равно это обидно.

— О’кей, — говорит Каллен, — кажется, я кое-что придумал. С девчонками так: мы думаем о них как о цыпочках с красивой грудью, красивыми глазами и так далее, но на самом деле им очень нравится, когда обращают внимание на их личность.

Я подозревала, что Каллен — запущенный экземпляр. Но не думала, что настолько.

По крайней мере, я слышу, как Гид думает: «О боже, я знаю, о чем говорит Каллен, но, кажется, это уже чересчур!» Хотя совет Каллена принимается к сведению. И, как ни ненавистно мне в этом признаваться, это нелишне.

— Нам надо подумать о том, что представляет из себя Молли, какие у нее интересы. Когда ты знаешь, чем интересуется девчонка, гораздо легче ей понравиться. Дай мне свой блокнот. — (У самого Каллена нет даже тетради.) Он начинает писать. Через минуту- другую он открывает блокнот так, чтобы было видно Гиду. Он разделил страницу на несколько категорий:

«Среда обитания», «Интересы», «Друзья», «Еда». А на- верху большими буквами написал: «М²». Каллен улыбается и кивает Гиду.

— Круто! — говорит он.

— Еда? — недоумевает Гид. — Какая разница, какую еду она любит?

Каллен лишь улыбается в ответ.

— Скажи мне, что любит Мэдисон? Гид закатывает глаза.

— Давай же, — подначивает его Каллен. — Ты же знаешь.

— Вино? Творожки? — Гид разводит руками. Глупость какая-то. Группа учеников выходит из «Барретт», одного из зданий, где проходят занятия. Гид не может удержаться, чтобы не посмотреть. Пилар среди них нет.

— Какое вино? — продолжает расспрашивать Кал- лен.

«Так уж и быть, подыграю ему», — решает Гид:

— Красное.

— А какие творожки?

— Обезжиренные? — Гид видел своими глазами. Творожки в маленьких голубых пластиковых упаковках, которые Мэдисон носит в столовую в своем рюкзаке. Иногда она ест просто творог, иногда с ржаными хлебцами, которые лежат рядом с салат-баром и супами.

— Да ты просто молодец, — отвечает Каллен. — Итак. О чем нам говорит вино?

— Ей нравится быть пьяной? — Гид доволен собой.

Каллен кивает, поощряя его угадывать дальше.

— Еще о чем? Что такого особенного в вине, в том вине, что пьет Мэдисон, — это же такое особенное вино для такой особенной Мэдисон…

— Она хочет быть… похожа на француженку? — Гидеону очень хочется угадать правильно.

— Это вино… — Каллен таращит глаза, словно таким образом хочет подсказать Гиду ответ.

— Дорогое! — восклицает Гид и тут же понимает, что угадал.

— Итак, давай сложим все вместе, — подытоживает Каллен, хлопая в ладоши. Гидеон видит, что тот явно доволен собой. — Творожок и дорогое вино.

— Мэдисон любит напиваться, — осторожно подводит итог Гидеон, — а еще ей хочется казаться шикарной и быть худой.

— Именно, — кивает Каллен. — Так что надо сделать, чтобы переспать с Мэдисон?

— Надо сделать так, чтобы она почувствовала все три эти вещи, — отвечает Гид.

— Что-то подсказывает мне, что двух вполне достаточно, — замечает Каллен.

— И это только то, что касается еды, — говорит Гид, сверяясь со списком. — А мы еще даже не затронули… среду обитания, друзей и интересы.

Каллен пожимает плечами.

— Среда обитания — Мэдисон с Парк-авеню. Что касается друзей… Она вынужденно общается с соседками по комнате, но это не в счет. А настоящие ее подруги…

— Все самые симпатичные девчонки в школе, — кажется, Гид начинает улавливать суть. — А ее интересы… мне кажется, ее больше всего интересуют модные журналы. Ну надо же. Едой можно было и ограничиться.

— Интересно, Хэл считает Мэдисон занозой в заднице или нет? — размышляет Каллен. — Ну да ладно. Итак, Молли Макгарри! — Он потирает руки. — Нач- нем с того, что нам о ней известно. Среда обитания. — Каллен с глубокомысленным видом постукивает ручкой о тетрадку.

— Она из Буффало, — говорит Гид, довольный, что знает ответ.

— Отлично, отлично! — кивает Каллен. — Это она тебе сказала?

— Это было первое, что она сказала. Когда мы по- знакомились, она представилась как «Молли Макгарри, родственница тех самых Макгарри из Буффало».

— Не может быть, — Каллен весьма заинтересовался этим фактом. — Это значит, что она уже все просекла и переболела.

— Просекла что? Переболела чем?

— Школьной привычкой пускать пыль в глаза. — Каллен делает кавычки пальцами. — «Кажется, мой папа встречался на Клубничном балу с собачкой вашей матери!» Первое, что она тебе говорит, первое, что она хочет, чтобы ты о ней узнал, так это то, что она родом из чертовой дыры, куда большинство людей никогда даже не носа не сунут, не говоря уж о том, чтобы там поселиться.

— Что за Клубничный бал? — недоумевает Гид.

— Неважно. Пиши: «Не терпит пафоса». Гид записывает.

— Пиши: «Не такая, как все». Гид пишет.

— Отлично. Поехали дальше. Подруги.

— Ну… я видел ее с Марси Проктор.

— Бывшая соседка по комнате, с которой ее поселили не по ее воле, — отмахивается Каллен, — это случайные отношения.

Гид задумывается: а у него с Калленом и Николасом тоже «случайные отношения»? Ему так не кажется. Ему так нравится разговаривать с Калленом по душам.

— Но чаще всего она ходит с этой маленькой девочкой… Эди. Она не ее соседка.

— Да, точно… — вспоминает Каллен. — В прошлом году Эди жила с Эрикой и Марси, а в этом году они выбрали в соседки Молли. Итак, пиши: «Защитница слабых». — Каллен качает головой. — Эта девчонка ходит со мной на английский. Странная она какая-то. Но симпатичная, как все малышки с огромными глазами. Вроде на вид такая невинная, что хочется ее оберегать, а потом вдруг понимаешь, что сам ее немного побаиваешься. Наверняка ты понимаешь, о чем я.

Вот одна из черт Каллена, которая Гидеону по душе: он приписывает ему даже те достоинства, которых у него нет. Николас же не замечает даже его неоспоримых достоинств!

— Короче, — продолжает Каллен, — даже несмотря на то что меня время от времени пробивает на чудачек и странные мысли о сексе с ними, у этой Эди реально не все дома. Поэтому можешь указать в скобочках или со знаком вопроса: «Любит двинутых».

Фиона Уинчестер пообедала и направляется к ним. Ее застенчиво-сексуальный вид весьма привлекателен.

— Это кто любит двинутых? — спрашивает она, закрывая глаза от солнца. И не дожидаясь ответа, уходит, пятясь назад и все время не сводя глаз с Каллена.

Каллену никогда, ни разу в жизни не приходилось разрабатывать план, как заманить девчонку. Они сами плывут ему в руки, а ему лишь надо выбрать, какую предпочесть.

Каллен тычет в тетрадь пальцем.

— Забудь про Фиону, — приказывает он. — Сосредоточься.

— Зачем кому-то нужно нарочно показывать, что он со странностями? — не понимает Гид.

— А откуда мы вообще знаем, зачем люди что-то делают? — пожимает плечами Каллен. — Зачем мы устроили это дурацкое пари, чтобы узнать, сможешь ты переспать с девчонкой или нет? Потому что нам это приносит удовольствие. Так у нас появилось занятие. Так мы посмеемся, когда этому тупице Лиаму придется отдать тебе ключи от машины Николаса. Так что у нас получилось?

— Не терпит пафоса, — зачитывает Гид. — Не такая, как все. Защитница слабых. Любит двинутых?

— Для начала неплохо, — говорит Каллен. — Так вот, когда заговоришь с ней, проследи, чтобы твои слова соответствовали тому, как она себя видит. Приведу простой пример. Скажи одну вещь — всего одну — на каждое из качеств, что мы вычислили.

— Запутанно как-то, — говорит Гидеон. — Не уверен, что понял.

Зато я поняла.

— Разумеется, ты все понял. — (Поверь мне, Кал- лен, это не так.) Каллен встает и отряхивает штаны. — Или поймешь, когда заговоришь с ней. — Он смотрит через двор и расплывается в улыбке. — Как кстати!

И верно, вот, склонившись над книжками, идут Молли и Эди. У Эди вокруг шеи большой шарф, отчего она кажется еще миниатюрнее. Один его кончик падает ей на спину, и Молли подхватывает его и аккуратно заматывает обратно. Когда они подходят ближе, Гид замечает робкую благодарную улыбку Эди и ее глаза, круглые, как блюдца, точно она все время чему-то удивляется. А может, думает Гидеон, ей очень скучно, и она просто пытается не уснуть.

— Защитница слабых и любительница двинутых. — Каллен хлопает его по плечу на счастье. — И самое главное, не забудь посмотреть, что она будет есть на обед. Как мы уже убедились, это весьма полезная информация.

Антифриз

Гид входит в столовую и видит, что Молли и Эди уже сели. Он хотел совсем не этого. По его задумке, они должны были к нему подсесть. Как это они успели так быстро? Он ищет другое место, но в столовой еще всего человек восемь, и знает он лишь двоих. Люка Майлза, второго защитника из футбольной команды, который устраивает себе пять полноценных приемов пищи в день. (Он как-то нарисовал для Гида табличку на бумажной салфетке, чтобы продемонстрировать количество калорий, необходимое ему для того, чтобы, как он сам выразился, ткнув себя мясистым пальцем в грудь, «машина продолжала работать».) А метрах в десяти от него Сергей Рольганиф, который, насколько Гиду известно, всегда опаздывает на обед, потому что изучает физику в Массачусетском технологическом. Не обычную физику для чайников, типа «рассчитайте плотность сферы», а шизофренически сложную физику из серии «узнайте, где кончается Вселенная и что за этим следует». Сергей Рольганиф завороженно смотрит на пустой листочек в клетку. Гид понимает, что говорить им будет особенно не о чем. Люк Майлз уже проглотил два хот-дога и сверлит глазами третий. Таким образом, хотя столик Молли и Эди, возможно, не столь очевидный выбор, но он гораздо предпочтительнее двух других.

Пора применить позитивную визуализацию. Гидеон встает лицом к автомату с газировкой, закрывает глаза и представляет, как он переспал с Молли. Забавно, что представляет он не сам секс, а тот момент, когда встает с кровати после секса. Молли спит (о да, Гид, не сомневаюсь, твой сексуальный напор оставил ее без сил), а он одевается и идет к Каллену сообщить о том, что исполнил задуманное. Он воображает, как будет гордиться им Каллен, а Николас сперва разочаруется, что проиграл, а потом тоже начнет им гордиться.

Отлично. Тактика срабатывает. Гидеон делает один шаг, другой, и вот он уже на месте и надо что-то сказать. Он думает спросить: «Не позволите ли к вам при- соединиться?», но в последний момент передумывает (правильно, Гид) и говорит просто:

— Можно я сяду?

Молли оборачивается. Улыбается. Окидывает его взглядом.

— Привет-привет, — говорит она и нарочито внимательно рассматривает что-то у него за спиной. На ней простой коричневый кардиган, белая блузка, джинсы и пушистые сапожки, похожие на маленьких зверюшек. — А где твои друзья? — спрашивает она. Неужели это сарказм? Она произносит эти слова таким тоном, словно хочет сказать «ну и где твои вездесущие друзья»? Но ее улыбка такая искренняя и… теплая. Когда Гид садится, он чувствует себя не так уж неуютно. Он думает: «Она человек, я человек, не так уж это и плохо». Она снова улыбается. Гид думает о том, что, когда Пилар улыбается, он застывает как вкопанный. А вот с Молли совсем по-другому. Когда она улыбается, он уже не боится сесть рядом. Конечно, здорово быть влюбленным. Но не чувствовать себя тупым придурком тоже неплохо.

Тогда-то он и замечает, что Эди на него смотрит. Глаза у нее и вправду огромные. Интересно, у всех людей маленького роста большие глаза, или они просто кажутся большими? Надо бы задать эту любопытную задачку по динамике Сергею. Эди кажется еще меньше на фоне гигантской тарелки макарон с сыром. Она солит макароны и принимается за еду. Гид несколько рассержен тем, что она даже не поздоровалась с ним. Могла бы быть и повежливее. Не такая уж она и симпатичная, чтобы так задаваться!

Кажется, Гид слишком много слушал своих соседей по комнате. Такой Гид мне не нравится. Нет, он мне по- прежнему нравится (я даже влюблена), но не в те моменты, когда неуверенность в себе заставляет его думать глупости.

Молли ест бутерброд с белым хлебом, салями, плавленым сыром, майонезом и горчицей.

— Невероятно, — говорит Гид, — я то же самое ел сегодня на обед.

Банальность этих слов тут же заставляет его покраснеть. Но кажется, Молли нравится разговор про салями.

— Я не знала, что взять, представляешь? Стояла и выбирала, — говорит она. — Сначала хотела взять макароны с сыром, но потом подумала: зачем все время есть блюдо с одним и тем же вкусом? Без обид, — добавляет она, глядя на Эди.

Та пожимает плечами.

И как это истолковать, когда девчонка ест бутерброд с колбасой и плавленым сыром? Гид недоумевает. Она пьет… колу, кажется, но, может, и диетическую колу. Наверное, это очень важное отличие. Надо проконсультироваться с Калленом по поводу продуктов и их скрытого значения. Может, она тем самым хочет показать, что в ней нет ничего особенного, что она как мальчишка?

— Люблю салями, — говорит Гид. И опять проклинает себя за эти слова.

— Я всегда беру салями, когда есть. Надеюсь, ты не будешь шутить про «спрячь колбаску» и все такое, — добавляет она.

— Если бы я сидел с ребятами, с которыми обычно сижу, — рассуждает Гид, — то пошутил бы. Но мне кажется, ты не оценишь. — Молли почти незаметно, но все же не вызывая сомнений, придвигается к нему на полсантиметра. Она оценила этот маленький комплимент, усвоила, что Гидеон воспринимает ее «не такой, как все» — такой она и хочет себя видеть. Каллен был прав. Все сходится. И это было не так уж сложно!

— Ты же из Буффало? — продолжает он, вдохновленный успехом. — Что это за место?

Молли, кажется, довольна, что он ее об этом спросил.

— Не могу описать. Но могу рассказать одну историю.

Вот это здорово. Сейчас она начнет рассказывать, это займет какое-то время, он немного расслабится и придумает, что делать дальше. Достаточно просто внимательно слушать. Но, конечно, поскольку он парень, ему надо подумать о своем следующем шаге.

Эди кладет вилку и улыбается, а Молли начинает свой рассказ.

— Не так давно, примерно двадцать лет назад, жил один парень. Он торговал хот-догами в парке Делавэр в Буффало. Этот парк построил Фредерик Лоу Олмстед. Гид понятия не имеет, что это за Фредерик, а притворяться он не мастак.

Молли хмурится.

— Фредерик Лоу Олмстед разбил Центральный Парк, — поясняет она. — Центральный парк, в Нью- Йорке.

Эди улыбается: снисходительный тон Молли явно нравится ей больше, чем Гиду.

— Короче говоря, этот парень был единственным, у кого была лицензия на продажу хот-догов в этом парке. Это было дело всей его жизни. Но однажды избрали нового мэра, и тот решил отобрать лицензию и передать ее другому человеку — может, своему двоюродному брату, или пасынку сестры, или кому еще. И вот наш бедняга остался без работы. В одночасье. А в этом парке был пруд, где ребята зимой катались на коньках, и именно поэтому парню удавалось заработать так много — все эти детишки покупали у него хот-доги и горячий шоколад. И знаете, что он сделал? Налил в этот пруд антифриз.

— О господи! — Гид забывает, что должен думать совсем о другом. История его захватила. — И много?

— А никто не знает, — отвечает Молли. — Сам по- суди, кому, кроме какого-то чудака из Буффало, знать, сколько антифриза понадобится, чтобы пруд зимой не замерз?

— Спорим, он знает? — Гид кивает в сторону Сергея, и верно: тот занят тем, что пытается удержать ложку наверху стакана, наполненного водой. К радости Гида, Молли начинает смеяться. Громко. Эди тоже хихикает в салфетку, точно кто-то будет ее за это ругать. Гид очень доволен собой. Он откидывается на спинку стула с довольным видом, но вдруг замечает, что Сергей перестал возиться с ложкой и смущенно смотрит в пол.

— О нет, — шепчет Молли.

Гид не понимает, какая сила овладевает им, но вста-т и подходит к Сергею. Тот поворачивается к нему, и в огромных стеклах очков сначала отражается свет из окна.

— Извини, — произносит Гид, — но мы смеялись вовсе не над тобой. Мы не хотели тебя обидеть. — Он тайком оглядывается. Эди и Молли поддерживают его вымученными улыбками.

— Отвали, — бормочет Сергей.

Гида охватывает гнев. Он уже хочет сказать: эй, я всего лишь пытаюсь быть вежливым! Но глядя, как Сергей спешно собирает вещи, замечает странные пучки волос у него на подбородке и грубую черную пластиковую оправу очков, и понимает, что мальчишка, пожалуй, чувствует себя еще более неловко, чем он сам. Что, если он действительно хочет успокоить Сергея своими извинениями, лучше правда «отвалить» и идти своей дорогой. В общем-то, Гид вполне заслуживает такого обращения и вполне в состоянии не обидеться.

— Приказал мне «отвалить», — шепчет он одними губами, приближаясь к столику девчонок. Он садится. Они качают головами и сидят в тишине несколько секунд. Из кухни раздается звяканье кофейных чашек, глухое, далекое тарахтенье электрички перекрывает резкий свисток футбольного тренера совсем рядом. Кажется, Гид начинает понимать, что значит «очарование Новой Англии».

— Так вот, — Молли пожимает плечами и улыбается, — вот что это за место — Буффало.

Гид представляет, как продавец хот-догов сидит за кухонным столом своего маленького деревянного домика, во дворе которого припаркованы машины, и чинит старые тостеры, когда в голову ему приходит эта грандиозная идея. Как его лицо вдруг озаряется восторгом и в сердце бурлит радость, как он бежит в авторемонтную мастерскую старины Милта и тратит последние двести долларов на антифриз…

— Здорово, — говорит Гид. — Этот парень правда вызывает уважение.

Молли улыбается.

— Согласна, — отвечает она. — Тебе бы понравилось в Буффало.

Позднее он отыскивает Каллена. Тот хочет знать, что произошло. И хотя Гид готовился предоставить ему полный отчет, он вдруг понимает, что не может ничего вспомнить. И просто говорит: «Было весело».

Фиона устраивает вечеринку

Четвертая по счету пятница Гидеона в Мидвейле — один из тех осенних дней, когда красные и желтые листья с шелестом падают вниз на фоне зловеще нависающего свинцово-фиолетового неба. Гид идет на испанский с Лиамом Ву. Ему нравится их странное товарищество, но он чувствует и легкое беспокойство, которое относит на счет погоды, пока не понимает, в чем реальная причина. Вчера был день рождения Даниэль, а он до сих пор ей не позвонил.

— Даниэль, — невольно вырывается у него: он за- был, что не один.

— Кто такая Даниэль? — интересуется Лиам.

Гид думает, что ответить. И правильно, что думает. Разговор о Даниэль с Лиамом Ву может завести куда угодно.

— Моя знакомая… из Вирджинии. Забыл, что у нее день рождения.

— Подумаешь, — хмуро отвечает Лиам. — Мой день рождения даже моя мать не помнит. — Гид знает, что мама Лиама — банкир из Гонконга. — А я думал, это какая-то цыпочка, с которой ты хочешь переспать. Кому есть дело до дней рождения… А вот секс… — Лиам кивает. — …О том, как завалить кого-нибудь, можем говорить хоть целый день.

Гид морщится. Не из-за Даниэль, а из-за Молли. Ведь если он переспит с ней, все будут говорить о том, как он ее «завалил».

— Лиам, — отваживается спросить он, — вопрос, конечно, глупый…

— Другого от тебя не ожидаю, — отвечает Лиам. В отличие от Каллена и Николаса, в оскорблениях Лиама нет ни капли доброты. Может, все люди, чья мать не помнит их дня рождения, становятся такими злыми?

— Что, по-твоему, значит «сексуальная девчонка»? То есть как бы ты определил слово «сексуальная»? — Он думает о Молли и Пилар и о том, какие разные чувства они у него вызывают.

Лиам Ву застывает посреди двора, как вкопанный.

— Сексуальная — это девчонка, которую ты хочешь завалить, — отвечает он и, раздраженно тряхнув головой, продолжает идти.

Лиам бесит Гидеона. И он не понимает почему. Думаю, вся причина в том, что он никак не может решить: то ли ему ненавидеть Лиама, то ли ему ненавидеть установившийся порядок, согласно которому красавчики с отвратительным характером заставляют всех вокруг чувствовать себя червяками и всегда оказываются в выигрыше.

А вот идет, точнее, переваливается с ноги на ногу Девон Шайн. Если Гид — хиляк без мускулов, то Девон Шайн — жирдяй без мускулов! Он все время пытается натянуть футболку на выступающий живот. И его волосы заколоты девчачьими заколочками!

— Привет, — говорит он Гиду, не глядя на него. Гид вежливо кивает, думая про себя: ну почему никто не возьмется за физическое воспитание Девона? В то время как он пыхтит и задыхается на беговой дорожке по утрам, Девон видит сны и пускает слюни под теплым одеялом. И у него высокая самооценка. И девчонки его любят. И он даже может позволить себе носить заколочки! Как это несправедливо.

Девон оттаскивает Лиама от Гида на середину двора. Они принимаются шептаться и жестикулировать. Гид несколько секунд ждет на дорожке, наблюдая, как мимо Лиама дефилируют девчонки, которые все поправляют сумочки на плече, убирают волосы за уши и бросают на него косые взгляды в надежде быть замеченными. Гид пытался поймать хоть одну девчонку, бросившую на него такой взгляд, но до сих пор безуспешно. Чтобы не отчаиваться, он убеждает себя в том, что их взгляды просто не совпадают, — и в этом есть доля правды, ведь я постоянно на него кошусь.

Внезапно он понимает, что стоит на дороге. Чувствуя себя глупо, точно его бросили, он перебирается на лужайку и наблюдает за Девоном и Лиамом. Те, кажется, не намерены прекращать разговор. Гидеон идет в класс, глядя на свои ступни и убеждая себя в том, что его вовсе не бросили. Его несколько утешает вид сандалий от «Биркенстокс», подаренных Калленом на прошлой неделе (вместе с приказом раз и навсегда избавиться от белых кроссовок). Гид просто в восторге от того, как они выглядят на фоне подвернутых брюк цвета хаки. Когда он только приехал сюда, то и не мечтал так выглядеть — этот стиль можно описать как «небрежно-официальный». Но теперь, надо признать, ему это удалось.

— Точно, — шепчет он, чувствуя, как сердце успокаивается.

— Точно — что?

Молли Макгарри закуталась от холода в красное пальто с капюшоном. Гладкие прямые волосы падают на раскрасневшиеся щеки.

Молли с озорной улыбкой повторяет:

— Точно что? — Она знает, что он разговаривал сам с собой.

Ну и что, он все равно ни за что в жизни в этом не признается!

— О, я просто довершил разговор, который был у нас с Лиамом, — объясняет Гид.

— Неужели с Лиамом можно о чем-то говорить? — спрашивает Молли, заговорщически кладя руку ему на плечо. Гид может по пальцам сосчитать девчонок, которые касались его голой кожи. Даниэль, Пилар, Молли, Светлана — кузина соседа с Украины, с которой он поцеловался в девятом классе, в гараже, где пахло наполнителем для кошачьего туалета и стояли ящики от диетической колы. За всю жизнь — пять девчонок. Кроме кассирш, что протягивали ему мелочь. Ну, это не в счет.

— Мне кажется, Лиам такой урод, — продолжает Молли и поспешно оглядывается через плечо. От ее прикосновения он не сходит с ума так, как от прикосновений Пилар. Хотя Пилар так манерно касалась его, как если бы ее рука на его плече была произведением искусства, которое она вешала на стену. А рука Молли — просто рука, и все. Маленькая, с ногтями без лака и золотым колечком. Когда они поднимаются по лестнице здания «Тайер», она убирает руку и кладет ее на черные кованые перила. Но все же она долго ее не убирала. И когда перила кончаются, она снова касается его плеча и говорит: — Он на меня производит впечатление… не совсем человека.

— Не совсем человек — в смысле как животное или как инопланетянин? — спрашивает Гид.

Молли сжимает губы и кивает. Гидеон понимает, что этот вопрос важен для нее. Ему по душе, что она его понимает и что его слова что-то для нее значат. В последнее время ему этого очень не хватает.

— Инопланетянин из космоса, бесспорно. Конечно, он симпатичный, — пожимает она плечами. — И это констатация факта, а не мое личное мнение. Но я не представляю его во время своих фантазий.

Гид навостряет уши и нервно оглядывается — не слышал ли кто. Но все кругом куда-то идут, бегут, выключают сотовые и поспешно прочитывают последние строки домашнего задания. Интересно, Молли имела в виду фантазии во время мастурбации? О боже! Зачем говорить кому-то о таких вещах? Но может, это просто такое выражение? И она по-прежнему касается его руки, замечает Гидеон.

Слева какое-то движение. Мимо проходят Миджа и Мэдисон. Их глаза округляются, когда они видят, как Молли убирает руку. Ну неужели нельзя было пройти мимо на секунду позже? Мэдисон одета в стиле «от кутюр подготовительной школы» — сапоги на высоких каблуках, свитер с поясом, который наверняка валялся у нее в комнате на полу, но при этом стоит столько, сколько отец Гида зарабатывает за неделю, и джинсы, которые сидят так низко, что, когда она переставляет свои длинные ножки, Гид видит выпуклость ее бедренной кости. Он замечает, что Миджа одета почти так же, но на ней этот наряд выглядит просто аккуратно и в меру стильно, а Мэдисон в нем стала такой шикарной благодаря своей сексуальной походке и длинным но- гам. Мэдисон с Миджей отошли в сторонку и встали у окна якобы для того, чтобы нанести бальзам для губ. На самом же деле они шпионят. Кажется, за Молли следят в открытую, что смущает его гораздо больше, чем хотелось бы. Он пытается представить, как они с Молли выглядят со стороны.

Молли видит девчонок.

— Что это с ними?

— По-моему, у них все о’кей, — отвечает Гид. — Вообще, они очень милые. — Его голос выдает, как он гордится тем, что знаком с этими девчонками и знает, что скрывается за дорогими свитерами и высокими каблуками, но от этого он не чувствует себя менее особенным.

Первое, что он замечает, войдя в класс, — зад мисс Сан Видео. На ней кожаные брюки, и она пишет глаголы на доске. Брюки узкие, коричневые и блестящие. Ему хочется сесть и смотреть на эти брюки, а с Молли можно поговорить и потом. Так он и поступает.

Заходит Лиам и видит наряд мисс Сан Видео, что заставляет его показать Гидеону поднятые вверх большие пальцы и прошептать:

— О да, я непременно habla Espaňol!

Гид улыбается и кивает, совсем забыв о том, как Лиам сбежал от него к Девону на улице, о том, как они увлеченно шептались между собой. Даже внимание со стороны Мэдисон и Миджи он теперь воспринимает в другом свете. Я — часть тусовки, думает Гидеон. Я с ними. Я счастлив. Сегодня никакого читального зала:

первая пятница каждого месяца — свободный день (это одно из тех странных правил, призванных создавать ошибочное впечатление, будто подготовительная школа — это не так уж плохо). А завтра суббота. У Гида все спланировано: он пойдет в библиотеку в подвал, где одна девочка из общежития «Эмерсон», которая любит читать и потому (а не вопреки этому) довольно сексуальна, всегда занимается по субботам. Он найдет Молли, разумеется, обставив все как случайность, и поговорит с ней. Они будут говорить часами. А потом…

Лиам поворачивается к нему:

— Эй, вы в каком часу идете на вечеринку к Фионе Уинчестер?

— На вечеринку? — отвечает Гид, и ему тут же приходится сосредоточиться на выражении своего лица, чтобы оно выглядело обрадованным, а не поникшим от разочарования.

Ох, Гид. Целых пять минут тебе казалось, что жизнь налаживается. А теперь вот опять все разваливается на части — но признайся, хоть эти пять минут было приятно!

— Ага, — говорит Лиам. — Может, Николас и Каллен еще не успели тебе сказать?

Николас — возможно. Но Каллен? Каллен никогда не замолкает. Ну уж нет. Они нарочно скрыли это от него. Гид закрывает глаза. Он не способен ни о чем думать.

За две минуты до конца урока Гид, пробормотав «el baňo», удирает из класса. Он бежит по гранитным этажам и выложенным плиткой ступенькам и, немного выпустив пар, наваливается на тяжелую дверь и оказывается на улице. Во время занятий примерно полчаса было солнечно и ясно, но потом снова поднялся ветер, и теперь небо быстро затягивается облаками и небольшие просветы уменьшаются и пропадают. Листья продолжают падать. Одно лишь утешает Гида: погода под настроение. Он видит фигурку в белом, направляющуюся прямо к нему. Гид немного близорук, но даже прежде чем фигура обретает форму, он понимает — по ее раскачивающейся на каблучках походке, колышущейся копне волос — что перед ним Пилар Бенитес- Джонс.

Просто невероятно, как это Гид может одновременно испытывать предчувствие полного краха и какое-то глупое счастье. По мере того как Пилар приближается, он видит, что на ней белое пальто с поясом и светло-бежевые замшевые сапожки. Она одета откровенно, но при этом стильно, и все же с легким перекосом в сторону откровенности на случай, если просто «стильно» окажется недостаточно сексуальным. Она вихляет бедрами. При виде Гида вихляние усиливается. Приблизившись, она надувает губки и посылает ему воздушный поцелуй. Гид замирает на месте, но она проходит мимо. В руках у нее дорожная сумка.

— Я спешу, — с улыбкой произносит она, — увидимся.

Гид переходит на бег, намереваясь добраться до своей комнаты прежде, чем кто-нибудь увидит его в приступе самоуничижения и презрения к себе.

Одно дело не пойти на вечеринку. И совсем другое — не пойти на вечеринку, где будет Пилар. Точно он этого не знает, но внутренний голос подсказывает: все именно так.

В комнате никого нет. С огромным усилием он снимает ботинки и в одежде падает на кровать. На этой вечеринке будут все те ребята и девчонки из школы, кого он боится и на кого хочет произвести впечатление. Они будут смеяться, пить, говорить о вещах, которых ему никогда не понять. А он тем временем будет прозябать в скучной библиотеке, околачиваясь около общежития Молли! Он натягивает на голову одеяло, точно это способно укрыть его от унижения. Может, и хорошо, что все уйдут на вечеринку. Может, его не пригласили потому, что подозревали, что в выходные он захочет поплотнее заняться Молли?

Неубедительный довод. Гид знает, что тебя или приглашают на вечеринку, или нет.

В комнату влетают полные энергии Каллен с Николасом, и Гидеон чувствует прилетевший с ними порыв холодного свежего воздуха. На Каллене блейзер и оранжевый пуховик с заплатками, а на Николасе — ярко-голубой шарф. Их безупречный сияющий вид унизителен.

— Парень, ты что это лежишь в кровати? — вопрошает Каллен.

Гидеон бормочет себе под нос, притворившись спящим.

— Через пятнадцать минут отбываем на вечеринку Фионы Уинчестер!

— Повеселитесь там, — угрюмо бормочет Гидеон, перекатывается на живот и подтыкает руки под грудь. Как приятно. Пожалуй, лучше остаться в этой позе на все выходные.

— Осел! — Каллен хватает одеяла в охапку и стаскивает их с кровати Гида. — Думал, мы уедем без тебя?

Лиам и Девон поджидают их у здания общаги на белом БМВ. Каллен показывает на машину и многозначительно кивает Гиду.

— Это она, — говорит он. — Эта машина будет твоей.

Тачка что надо. Я вижу, что в этой машине Гидеон будет еще привлекательнее.

Отъехав несколько километров от школы, Лиам останавливается на заправке. Когда он подходит к насосу с кредиткой (скорее всего, своей матери), Гид высовывается в окно и говорит:

— Бери высокооктановый. Я слышу, как гудит мотор, — не хотелось бы расстраиваться.

— Тебе-то какая разница? — огрызается Лиам. И когда Каллен с Николасом начинают смеяться, Гидеона вдруг переполняет небывалое счастье. Они смеются злобно. Этот смех свидетельствует о том, что у них есть секрет, которого Лиам не знает. Обычно Гидеон не опускается до такого, но сейчас ему очень приятно видеть побагровевшее лицо Лиама. Тот выглядит обиженным, хотя никогда в жизни этого не признает. Пусть сейчас я зажат на заднем сиденье, думает Гид, но в следующем году я буду за рулем. А Лиам пусть корчится в серединке. И не ворчит.

Викодин повышает самооценку

Семейное гнездо Уинчестеров в модном, богемном, но при этом баснословно дорогом городишке Труро, расположенном на полуострове Кейп-Код, представляет собой нечто среднее между самолетным ангаром и крылом современного искусства в нью-йоркском музее «Метрополитен». Немногочисленная, но роскошная мебель вся бежевая, черная или мятно — зеленая. Картины — гигантские подлинники. Фасад скромный, минималистичный, зато задняя стена целиком из толстого стекла и выходит на белые дюны и усеянную барашка- ми синеву Атлантического океана. Гид в восторге. А вот лично мне больше по душе дома, которые выглядят так, будто там на самом деле живут люди.

Океан на расстоянии вытянутой руки. Мы оба чувствуем, что к нему можно прикоснуться.

А что еще более невероятно, здесь есть рок-звезды. Настоящие. Они тусуются со всеми, как обычные люди.

Звезда женского футбола Эрика, которая обычно ходит в футболках, выглядит потрясающе стильно и сексуально в розово-фиолетовой кофточке с открытой спиной и рисунком «огурцы». Она хихикает и покачивается, сидя на костлявом колене британца Нильса Толланда, гитариста группы «Преданные индейцы». Видеть Мэдисон в откровенных нарядах Гиду (да и всем нам) привычнее, но сегодня она и вовсе в бикини. И накачивается шампанским из горла. Струйка течет у нее по подбородку, и Хэл Плимкоут хватает ее за тоненькую загорелую талию, зарывается лицом ей в грудь и слизывает шампанское. Даже Миджа разоделась, как могла: джинсы так низко сидят на бедрах, что ей даже пришлось надеть специальные трусики.

Разумеется, Гид не подозревает о том, что есть такие трусики. Но если бы я могла, то поведала бы ему о том, что, когда девчонки надевают такие трусики, это не к добру.

Каллен с Николасом растворяются в толпе: им совершенно не нужно, чтобы их представляли. Они пожимают руки Хэлу и Нильсу, после чего направляются к стеклянному бару в уголке, где Ив Маунтджой из группы «Канавы» (мы с Гидом видели его на музыкальном канале) сливает все ликеры подряд в тарахтящий блендер. Наконец они усаживаются в другом углу, где брат Нильса Деннис склонился над кофейным столиком со стеклянной столешницей, заваленной наркотой.

— Три «К», — с одобрением произносит Каллен, присаживаясь на колени и изучая ассортимент.

— Колеса, кокс, косячок, — расшифровывает Деннис. Он тянется через стол и пожимает Николасу и Каллену руки каким-то особым сложным способом, принятым у рок-звезд и рэперов. — Эх, ребята, рад снова вас видеть. — К чести Гидеона, его это раздражает; он не понимает, почему все должны обязательно все время быть крутыми, а белые, чтобы не казаться полными придурками, должны вести себя как негры. И в то же время — подумать только! — Деннис Толланд, парень, которого Гидеон видел на страницах журналов и по телевизору, дружит с его соседями по комнате!

Хотя близость к звездам и завораживает Гида, вместе с тем он понимает, что у него много конкурентов. Одно дело — привлечь внимание Пилар. И совсем другое — привлечь ее внимание в окружении кучи рок-звезд.

Теперь вот Деннис Толланд собственной персоной протягивает руку Гиду. Он одет смешно: в коричневые панталоны-шары из полиэстра и красную кофту с раз- водами и большим зеленым воротником. Волосы у него потрясающие: темные и блестящие, падающие мягки- ми кудрями.

— Эй, приятель, ты, должно быть, Гид.

У Гида внутри все сжимается. Он пожимает Деннису руку.

— Бери стул, выпей, — приглашает он. — И давай- ка для начала прими одну из этих штучек. — Он протягивает Гиду большую белую таблетку. — С ее помощью твой мозг получит огромную одноразовую дозу серотонина. Будет очень хорошо.

Гидеону становится очень любопытно. Да и кто на его месте чувствовал бы себя иначе?

— Давай лучше я выпью, — встревает Николас. — Нам нужно быть благоразумными в том, что касается Гида и наркотиков.

— Может, Гидеон прочтет мне лекцию о вреде наркотиков? — говорит Деннис, хитро улыбается, кладет ногу на ногу и отправляет в рот горсть таблеток.

— Для этого слишком поздно, — бормочет Гид. Деннис запивает таблетки пивом и одобряюще улыбается. Гиду нравится этот парень.

Раздается громкий глухой стук, Гид оборачивается и видит, что Нильс, поднимаясь с кушетки, бесцеремонно сбросил Эрику на пол со своих колен.

Деннис тоже это видит.

— Чем быстрее наберешься, тем лучше, — говорит он и подмигивает.

Гиду кажется, что это великолепный совет, и он удаляется на пустую кухню. Здесь все огромное, из нержавеющей стали и блестит. В холодильнике полно пива и бутылок белого вина. Гид берет пиво «Будвайзер». В качестве самооправдания Гид говорит себе, что не так уж ему нравится группа «Канавы». Они много орут, но при этом не зажигают. Просто бессмысленный ор. А вот «Преданные индейцы» ему нравятся. К его стыду, слова песни «Человек из джунглей» (переложение истории о Тарзане) записаны целиком и полностью в одной из его прошлогодних тетрадок. Слава богу, он достаточно умен, чтобы не упоминать об этом.

Фиона Уинчестер, босиком, но нарядно одетая, в розовой атласной пижаме, заходит на кухню и на удивление приветливо улыбается Гиду. Атласные брючки идеально ровно обтягивают зад — на ней нет нижнего белья. Гид одергивает себя, чтобы не слишком радоваться этому факту. Чего бы Фиона ни пыталась добиться, это не про его честь. Заходит Каллен. Так вот ради кого этот спектакль!

Каллен протягивает руку и касается спины Фионы, проделывая быстрое крутящее движение тыльной стороной ладони. И знаете, что он говорит? «Шелкови- стая». А больше ничего говорить и не нужно. Каллен

может себе это позволить. Гид видит, что Каллен тоже заметил отсутствие нижнего белья.

— Я пойду, ребята, — говорит Гид и спокойно кивает, показывая, что понимает, что между ними происходит. Выходя из кухни, он слышит щелчок эластичной резинки и хихиканье.

Вернувшись в гостиную, он видит Пилар. На ней коричневый бархатный спортивный костюм, и она развалилась на мягком лимонно-зеленом кресле с белой отделкой. Она выглядит такой спокойной и безупречной.

— Гид, — подмигивает она ему. Гид чувствует облегчение, что хоть она не сидит на коленях у рок-звезды, но радость длится недолго: Ив Маунтджой подходит к ней с шейкером в руке и заливает приличную порцию какого- то аппетитного сине-зеленого ледяного напитка ей прямо в открытый рот. — Вкусно, — говорит она. — Очень вкусно. — Ив наливает еще одну порцию в стакан, и она берет его манерным, натренированным жестом.

— Сделай коктейль для моего друга Гида, — машет Пилар Хэлу, колдующему у блендера. Тот убирает за ухо жирную прядь волос и помахивает ей в ответ. — О да, познакомься, это Ив. — Ив кивает Гиду, а тот не говорит: «Я видел тебя по телевизору» или: «Почему вы, ребята, одеваетесь как недоразвитые первоклассники?» — хотя ему очень того хочется.

— Знаешь что, — говорит Гид, — я не хочу коктейль. Я лучше буду просто пить пиво.

Пилар похлопывает кресло рядом с собой. Неужели он завоевал ее своим уверенным отказом? Решимостью пить пиво и ничего больше? Как знать. Он садится.

Мы оба чувствуем ее мягкую попку рядом с его бедром. Правда, Гиду это ощущение нравится больше, чем мне.

— Tenemos charlar, — предлагает Пилар.

— Поболтаем? — обрадованно переводит Гид. Пилар настороженно кивает.

— Вы, американцы, просто счастливы, когда знаете хоть одно слово. Я хотела сказать, что в ту ночь, когда ты помог мне в ванной… это было очень мило с твоей стороны.

— Спасибо, — отвечает Гид. И думает, не добавить ли: «Я живу для того, чтобы угодить тебе». Но тут — к счастью — появляется Николас с белой таблеткой. Он разламывает ее пополам и протягивает обе половинки Гиду.

— Подумай, прежде чем принимать вторую полови- ну, — наказывает он. — Запомни, если принять больше, чем надо, лучше не станет.

— Hola, Nicholito, — мурлычет Пилар с преувеличенным акцентом. — ¿Comoestas?

— Привет, Пилар. — Николас кивает и уходит.

— О боже! — Пилар поворачивается к Гидеону и сжимает его подбородок идеально наманикюренными большим и указательным пальцами. — Почему он всегда такой серьезный? — Ее гигантские карие глаза смотрят прямо на него. Если бы Гид сейчас упал в обморок от счастья, она бы так и продолжала держать его своей хваткой, и его голова начала бы болтаться в ее руках.

— Такой он, наш Николас, — отвечает Гид. — Он это не нарочно. — Пилар наконец отпускает его. Гид принимается за таблетку и кладет половинку на язык. — Что это такое, кстати? — спрашивает он, пытаясь разговаривать с таблеткой во рту. Но ее грубое основание в том месте, где ее переломили пополам, касается неба, и на язык попадает вкус. На вкус таблетка как протухший лимон и стиральный порошок с пылью.

Пилар лезет к нему в рот и берет таблетку с его языка. Гид едва не воспаряет на крыльях победы. Она знает, что у него в кармане еще половинка, и если бы захотела, могла бы взять ее. Это может означать лишь одно: ей хотелось залезть к нему в рот (а это, по мнению Гида, очень хороший знак).

— Викодин, — говорит она. И открывает рот, жестом приказывая Гиду сделать то же самое. Она кладет таблетку Гиду на язык, и на одну божественную секунду ему удается вдохнуть запах ее мыла и лосьона. Он выплескивает в рот щедрую порцию пива и проглатывает пилюлю. — У нее горький вкус, но поверь, потом будет очень хорошо. Между прочим, я бы с радостью приняла вторую половинку.

После того как она схватила его за подбородок и залезла к нему в рот, Гид смело надеется, что она и сама поищет у него в карманах. И даже немного сдвигается в сторону на случай, если она намеревается сделать это. Но, кажется, нет. Тогда он сам протягивает ей таблетку. Она принимает ее, запивая большим глотком сине-зеленого коктейля.

— Вы что, ребята, викодин пьете? — К ним подходит Миджа. На ней маленькие белые туфельки- балетки. Они ужасны. Гид никогда не был в Голландии и даже в Европе, но он совершенно прав, думая, что все европейки не умеют одеваться.

— Расскажи ему, какой будет эффект, — просит ее Пилар.

Миджа кладет руки в карманы и задумывается.

— Ну, поначалу ты почувствуешь такую легкость в теле… А потом возникнет чувство, что ты очень сильно любишь всех вокруг.

Когда Деннис пообещал, что ему «будет хорошо», Гиду это понравилось, но перспектива, описанная Миджей, заставляет его занервничать. Если он полюбит Пилар еще больше, чем сейчас, это может вылиться в постыдные признания. Может, не такая уж это была хорошая идея? Он все еще чувствует таблетку в горле. Еще есть время все остановить… В восьмом классе на уроке биологии их заставили посмотреть документальный фильм о булимии, и Гид почти уверен, что запомнил, как вызвать рвоту. Рядом с кухней он видел туалет с прочной звуконепроницаемой дверью, как раз такой, как нужно. Он поднимается…

— Нет, — мурлычет Пилар, — никуда не уходи. Ты меня грел!

Ух ты. Гид немедленно садится.

— Но самое главное, — продолжает Миджа, — ты начинаешь очень, очень нравиться самому себе.

Вот это он точно переживет. Гид устраивается в кресле, стараясь подвинуться еще ближе к Пилар.

— Я думала, такой эффект тебе понравится, — говорит Пилар и соблазнительно выпячивает губки.

На нее уже подействовало, думает Гид.

Или на Гида? Или на них обоих? Пилар вся растекается, как сливочное масло, оставленное на столе.

— Ты знаешь, я тут думала о вас с Калленом и Николасом, — воркует Пилар. — Кажется, у вас троих есть какой-то секрет.

— Нет никаких секретов, — с легкостью отвечает Гид и чувствует себя очень легко. — Ну, не считая обычных наших дел.

— А что это за «обычные дела» у ребят? — спрашивает Пилар. — В чем заключается ваш, как это говорится, междусобойчик? Что вы втроем из себя представляете, ты, Каллен, Николас… три амигос?

Но Гид уже ее не слушает. Он смотрит — и разве можно его винить? — как Каллен и Фиона Уинчестер, на которой нет трусиков, обнимаются на диване.

Фиона задирает ноги и кренделем оборачивает их вокруг талии Каллена. Каллен поднимает ее, целует, идет через комнату и вверх по лестнице.

— О боже, — шепчет Гид.

— Если Фиона сама так легко идет ему в руки, разве можно его винить? — замечает Пилар. Да уж, в сочувствии подруге ей не откажешь.

Не могу сказать, что мне жаль Фиону, но не думаю, что она такая уж идиотка, раз верит, что действительно нравится Каллену. Почему бы и нет? Она красивая девушка, умная, у ее родителей отличная коллекция современного искусства. И до недавних пор вся информация, которую она получала о себе, оказывалась более-менее правдивой. Так откуда ей знать, что на этот раз ей солгут — и это будет именно Каллен Маккей с его очаровательной улыбкой и любовью ко всему шелковистому?

Пилар залпом допивает коктейль и дефилирует к барной стойке. Гид смотрит на Лиама, Девона, Хэла и Николаса, которые все как один провожают ее взглядом. Она сидит со мной, хочется крикнуть Гиду. Пилар мурлычет что-то Девону Шайну, и тот краснеет. Дверь кухни открывается нараспашку, и на пороге появляется Деннис Толланд. Он держит над головой игральную карту.

— Да! — восклицает он. Пилар проходит мимо и одаряет его улыбкой. — Я выигрываю в покер, — говорит Деннис. — А ты как думаешь, тебе сегодня повезет? — Пилар не останавливается. Деннис провожает ее взглядом, бормоча под нос «славненько», и снова ныряет в кухню.

Пилар возвращается.

— Ну как там у бара? — спрашивает Гид. Она усаживается в кресло рядом с ним.

— О, все напились и несут какую-то чушь. Николас молчит, как рыба. И не пьет. — Они смотрят в сторону бара: у всех в руках коктейли, у Николаса, как всегда, бутылка минералки. — Вот почему мне кажется таким странным, что вы вместе тусуетесь, — говорит Пилар. — Каллен — интриган. Николас — тихоня и злой. А ты… ну а ты просто такой славный, общительный парень. — Пилар пожимает плечами. — Я иногда вижу, как вы с Молли Макгарри разговариваете, — говорит она. Гид оглядывается проверить, не слышал ли кто ее. Но все, кто сидит хоть сколько-нибудь близко от них, или маниакально бубнят, или пьяно таращат глаза.

— Она просто друг, — говорит Гид и наблюдает за реакцией Пилар. Ту, кажется, устраивает его ответ. Свет так падает ей на щеки, что это трогает его до глубины души, до такой степени, что он не в силах сдержаться, хоть и понимает, что сейчас поступит безрассудно. — Здесь так шумно, что я свои мысли не слышу, — говорит он, — пошли наверх.

Он наблюдает за ее лицом, пока она раздумывает над его предложением — так страшно ему не было еще никогда в жизни. Неужели она улыбнулась? И если это правда так, довольная ли это улыбка или презрительная усмешка?

— Давай сначала я поднимусь, — говорит она. — Тогда не надо будет потом отвечать на вопросы.

Это настолько невероятно, что Гид не в состоянии осмыслить, что произошло. Никогда в жизни он и не мечтал испытать такой восторг. Он смотрит, как Пилар дефилирует вверх по ступенькам и думает: эти ступни, эти ножки, эта попка, эти волосы… эта девчонка идет наверх из-за меня! Наверное, нужно подождать минут пять… чем бы заняться пока? Мэдисон, Эрика и Миджа сгрудились в углу на диванчике и шепчутся. У Эрики грустное, но полное надежды лицо; Миджа смотрит на нее сочувственно и тревожно, а Мэдисон, как всегда, с бутылкой вина под боком, ее хорошенькое личико раскраснелось, глаза вытаращены — короче, Мэдисон выглядит просто пьяной. Ребята кочуют из одного угла в другой, то дежуря у блендера, то хрипло споря о гитарах, гитаристах, качественной и некачественной траве и относительных преимуществах тропических стран в качестве места для отдыха.

Гид решает скоротать время на кухне. Чуть отклониться от маршрута, чтобы сбить всех со следа, а потом быстро наверх. За ним увязывается Мэдисон.

— Прости, — бормочет она, — у нас там девичьи проблемы. — Хэл хватает ее за руку, резко тянет на себя и целует. Мэдисон хихикает, а Гид замечает, что у Хэла Плимкоута как будто нет подбородка, а передние зубы, по форме и размеру напоминающие подушечки жевательной резинки, кривые и смотрят внутрь почти под прямым углом. И обтягивающие полосатые шмотки в стиле «детский сад» не делают его привлекательнее. Неудивительно, что Мэдисон хотела заняться сексом со мной, думает он: я в сто раз симпатичнее Хэла Плимкоута.

Гид, только давай не будем забывать о том, что у Хэла есть одно очень важное качество: чрезвычайная уверенность в собственной сексуальности. И еще: если бы ты попытался схватить девчонку так, как это сейчас сделал Хэл, вы бы оба рухнули на пол!

Деннис нетвердой рукой предлагает ему сигарету.

— Я не курю, — отвечает Гид, — я бегаю трусцой. — Заявив о своих атлетических достижениях, он гордо выпячивает грудь. За окном стоит БМВ. Жаль, что машина не моя, думает Гид. Ну да ничего. Пилар лучше любой БМВ!

— Правда? — отвечает Хэл Плимкоут. — Я тоже бегаю.

Гид никогда не был в Англии и представляет, как люди там бегают. Он видит Хэла, медленно бегущего вокруг глинистого поля. На нем старый костюм, он курит и распугивает дичь.

— Ты не бегаешь. Ты трусишь, шаркая ногами, — прыскает Мэдисон, подтверждая догадки Гида.

Хэл пожимает плечами и стряхивает пепел.

— Ну и что, — говорит он. — Это и называется «бег трусцой». Я же не утверждал, что бегаю кроссы, как те ребята из «Огненных колесниц», а?

Мэдисон игнорирует его:

— Поиграем в «слова» на раздевание!

Гид интересуется правилами игры и получает ответ: кто наберет больше всего очков в конце каждого раунда, должен снять всю одежду.

— Таким образом, тебя наказывают за то, что ты самый умный, — поясняет Деннис, — совсем как в реальном мире.

Отец Гида тоже так говорит. Банально, правда? От британской рок-звезды ждешь большего.

— Или, в моем случае, — говорит Мэдисон, — я получаю возможность продемонстрировать и свой ум, и свои буфера!

Гид пытается решить: Мэдисон правда умная, но только прикидывается идиоткой, или она идиотка, которая притворяется умной? Мэдисон тем временем вскидывает бровь:

— Итак, Гид. Ты ищешь одного из своих соседей по комнате? Не уверена насчет Николаса, но что касается Каллена, у меня есть догадка. Думаю, они с Фионой пошли прогуляться по пляжу.

— Вообще-то они пошли прогуляться вверх по лестнице, — говорит Гид, радуясь своей осведомленности. С этими словами Деннис встает. Выше талии на нем рубашка, кожаная кепка, несколько ожерелий из бирюзы и темные очки во все лицо. Ниже талии он голый. Ни- кто — то есть никто, кроме Гида, — даже не моргает, когда Деннис подходит к двери в таком виде и выглядывает в гостиную. И верно, Каллена с Фионой нигде не видно. Миджа лежит на диване и листает фотоальбом Хельмута Ньютона, а Ив без сознания валяется на полу, подложив под голову красное полотенце.

Деннис возвращается на место и качает головой, глядя на Хэла.

— Ты только посмотри на этого парня: ему еще и семнадцати нет, и он даже не пытается охмурить девчонку, а получает все на тарелочке.

Нильс кивает:

— Когда я учился в старших классах, девчонки в меня плевали.

Все возвращаются к игре, кроме Денниса, который снова встает и, к восторгу и изумлению Гида, подходит к нему. Он обнимает его рукой, которая вся покрыта татуировками в виде азиатских иероглифов.

— Тебе нравится эта Пилар, да? — спрашивает он и кивает, не дожидаясь ответа. — Мне кажется, она тебе идеально подходит.

Гид нервно оглядывается через плечо.

— Да никто не слушает, парень, здесь только я и ты, — успокаивает его Деннис. — Послушай, твой приятель Каллен… я, конечно, люблю этого парня, но ты… у тебя есть душа. Я серьезно говорю. Иди и пусти ее в дело.

Наверху

Гидеон поднимается по лестнице черного хода летнего дома Уинчестеров, пытаясь не упустить возможность, столь оптимистично обрисованную ему Денисом Тол- ландом. А викодин в его организме тем временем превращается в расплавленное серебро. Серебро скапливается в глубокой лужице, и Гидеон вдруг наполняется уверенностью, что Пилар от него без ума. Когда он погружается в эту лужицу и долго отмокает в горячей жидкости, в его голове начинают возникать такие мысли: «А почему бы ей не потерять голову? Ведь я великолепен».

Через закрытые окна до него доносится звук океанских волн, разбивающихся о берег. Слева дверь, а за ней — длинный коридор, ведущий, как догадывается Гид, в хозяйскую спальню. Он идет по узкому коридору с высоким потолком, мимо стен, увешанных фотографиями, и почти на всех — Фиона: Фиона на лошади, Фиона карабкается на холм, Фиона в купальнике, с глазами, почти такими же ярко-синими, как море вокруг нее. У родителей Гидеона тоже есть его фотографии, но на всех он позирует, они слишком официальны, как, к сожалению, и его отношение к матери и отцу.

В конце коридора виден другой коридорчик, поменьше, ведущий к двери, приоткрытой примерно на два сантиметра. Гид чувствует, что это то самое место. Он открывает дверь и оказывается в алькове. Прямо перед ним на кровати голые ступни Пилар, изящно перекрещенные, и низ ее коричневого бархатного костюмчика. Гид делает шаг вперед, по-прежнему воодушевленный викодином и словами Денниса.

Волосы Пилар лежат на подушке шелковистой косой. (Я знаю, что только голубые называют волосы «шелковистыми», но они у нее правда такие, что я могу поделать?) На животе у нее полупустой бокал вина, он отбрасывает красные тени на противоположную стену. Она улыбается: как будто ждала его.

— Заходи. — Она сдвигается в сторонку. Значит, она ждет, что он уляжется с ней рядом? — Что ты здесь делаешь? — игриво спрашивает она.

Как умело она кокетничает! Завидую. Гид видит в темноте ее манящую улыбку.

— Ну, я как раз проходил по коридору и разглядывал портреты Фионы, и думал о том, каково это — быть единственным ребенком в семье. У меня нет братьев или сестер.

Пилар улыбается.

— Знаю. Ты сказал мне это еще в первый день, когда мы познакомились.

То, что он существует в памяти Пилар, пусть даже в качестве маленького воспоминания, усиливает его блаженство. Интересно, как он тогда воспримет ситуацию со мной? Конечно, все хотят, чтобы их выслушали, поняли, но не до такой же степени!

— Она такая хорошенькая и идеальная на этих фотографиях.

Гид ложится. Потом снова садится, снимает ботинки и опять ложится.

— Ты считаешь Фиону хорошенькой? — Нет, девчонки просто невероятны! Не хочу акцентировать на этом внимание, но, разумеется, Пилар просто не может удержаться, чтобы не спросить.

— Конечно, — отвечает Гид. — Не думаю, что кто- то станет оспаривать этот факт. Так вот, я говорил о том (молодец, Гид, не потакай Пилар!), что Фиона вы- глядит так, будто ее очень любят. А я на фотографиях обычно просто… есть. Просто место занимаю. Короче говоря, ясно, что родители Фионы воспринимают ее как свое самое великое достижение. А я всего лишь странное последствие большой ошибки.

— Это так грустно! — восклицает Пилар.

— Правда? — Гид так не думает: ведь если родители помешаны на тебе, это значит, они никогда не оставят тебя в покое. А быть одному не так уж плохо. Наверняка мать Фионы Уинчестер названивает ей по три раза на дню. — А мне кажется, это даже прикольно.

И тут случается самая удивительная вещь на свете. Пилар перекатывается на бок и оказывается к нему лицом. Нет, извините, то была вторая удивительная вещь. А самое поразительное вот что: Гид тоже перекатывается ей навстречу. Их тела принимают одну и ту же форму: колени подтянуты, руки сложены и прижаты к груди. Гид ощущает жар в том месте, где их коленные чашечки и локти почти соприкасаются, и этот жар исходит не только от нее — он между ними.

Пилар хихикает.

— У меня такое чувство, будто мы тайком пробрались на пароход без билета, — говорит она. — Закрой глаза.

Гид закрывает глаза. Но открывает проверить, закрыла ли глаза Пилар. Закрыла. Он снова опускает веки и слушает волны, разбивающиеся о берег за окном. Опять подглядывает. Глаза Пилар по-прежнему закрыты, и она улыбается.

— Итак, — мурлычет она. — Гее-де-он. Хочешь знать, о чем еще я думала?

Это неожиданно, но интересно. Гид распахивает глаза.

— Конечно, хочу.

Пилар подпирает голову локтем и свободной рукой рисует невидимые узоры на белом покрывале. Она выглядит в точности так, как выглядит в фильмах жена в тот момент, когда заботливо дает своему супругу разумный совет и говорит что-то вроде: «Думаю, ты будешь хорошим отцом» или: «Не беспокойся насчет выборов, беспокойся о людях; люди сами сделают выбор». Гид представляет себя в роли кандидата на президентский пост. На нем синий костюм и красный галстук, а когда победа уже позади, Пилар подносит ему бутерброд и чипсы.

— Пилар, — говорит Гид, даже не пытаясь скрыть мольбу в голосе, — думаешь, мы когда-нибудь сможем встречаться?

Она смеется. Громко. Оглушительно. Издевательски. Как ни странно, первая реакция Гида — раздражение: можно было бы рассмеяться и потише, она и так дала понять свое мнение! И что ему делать теперь? Перекатиться на другой бок? Она посчитает его слишком капризным. Поспорить с ней? Еще подумает, что он больной. Или, чего доброго, маньяк. Он решает не делать ничего. Если достаточно долго лежать тихо, может, она скажет что-нибудь, что его приободрит?

— Вообще-то я подумывала над этим. Вот этого Гид никак не ожидал!

Пилар лежит так близко, что он видит, как в ее глазах отражаются канделябры Уинчестеров, купленные в дорогом интерьерном магазине. Он протягивает руку и поглаживает ее плечо. Пилар не отдергивается, но и не придвигается к нему. Викодин смягчил его сознание, но укрепил решимость. Его ладони движутся к ее лицу, его губы — к ее губам. Он уже очень, очень близко — так близко, что, когда она делает выдох, он почти ощущает вкус сине-зеленого коктейля у себя на губах. А потом она не то чтобы отталкивает его, но ее глаза чуть опускаются, почти застенчиво, и она берет его за запястья и опускает его руки так, что они оказываются

у ее талии.

— Давай не… — шепчет она. — Дело не в том, что я…

— Что ты — что?

Пилар качает головой. Сердце у Гида бьется так быстро, что он боится, что она услышит.

— Но мы можем просто поспать рядом, — говорит она, отпускает его запястья и берет его пальцы в свои.

Биение сердца замедляется. Гид все еще возбужден, но и рад, что его не отшили окончательно и бесповоротно. А викодин внушает ему мысль о том, что его все равно любят.

В последующей тишине (это хорошая тишина: Гид, дитя развода, научился чувствовать разницу между спокойной и напряженной тишиной) он осмеливается

взглянуть чуть левее. Нет сомнений, Пилар — самое прелестное создание из всех, что ему приходилось видеть в жизни. И он не выдумывает. Он решает прямо здесь и сейчас, что самая важная задача в его жизни — сделать так, чтобы она согласилась стать его девушкой. Нет, он, конечно, будет стараться хорошо учиться и так далее. Но, не считая этого, на первом месте — Пилар. И пусть будет так. Ведь это может занять немало времени. Может, он уже станет сенатором или еще какой-нибудь важной шишкой, когда наконец добьется ее, — ну и что.

За окном небо и море стали абсолютно черными; море блестит, а небо уходит вдаль, темное, усеянное холодными, как бриллианты, звездами. Время — вот все, что у меня есть, думает Гид. И удивительно, но в этот момент Пилар в полусне придвигается чуть ближе, словно ее тело само разрешает то, что запрещает ум (так рассуждает Гидеон). Согретый этим предположением и удивительным теплом, исходящим от колен и локтей Пилар Бенитес-Джонс, он засыпает.

И я, где бы я ни была, засыпаю вместе с ним.

Сближение

Поздним утром они возвращаются в школу. Гидеон сидит, скрючившись на заднем сиденье; за рулем — суровый Николас, а беззаботный Каллен курит без перерыва, чередуя косяки и сигареты. Гид чувствует в затылочной части легкую концентрическую боль — однако эта боль ничто по сравнению с его депрессией. Когда он проснулся, Пилар уже ушла, и все напоминания о ней — винный бокал, милые балетки, блестящая заколка — испарились вместе с ней. Жестокость ее отсутствия, думает Гидеон, почти не компенсируется волшебством ее присутствия. Но дело не только в этом. Он чувствует себя так, будто его опустошили, оставив внутри зияющую пустоту. Мимо проносятся пыльные захолустные городишки юго-восточного Массачусетса, пустынные супермаркеты, ряд одинаковых домов с виниловой обшивкой, бензозаправка, где патлатые парни в клетчатых фланелевых рубахах дуют на горячий кофе.

По-моему, похоже на райский уголок.

— У меня депрессия, — признается Гид.

— Это викодин, чувак, — отмахивается Каллен. — Он использует весь серотонин — это такое вещество в мозгу, которое делает тебя счастливым и уверенным в себе. А на следующий день ничего не остается.

Могли бы сказать мне это до того, как я принял эту дрянь, думает Гид.

А мне вспоминается, что кто-то об этом все-таки говорил. Только Гид тогда уже был под кайфом.

Но причина, по которой Гид действительно сердится, в том, что, когда Каллен зашел в спальню, где, как ему было прекрасно известно, ночевали Гид и Пилар, он не задал ему ни единого вопроса. Он совсем не был рад за Гида. Как будто он нарочно делал вид, что ничего не произошло. Он сказал лишь: «Собирайся. И в машине ничего не говори. Николас случайно переспал с Эрикой, у него скверное настроение».

Как можно переспать с кем-то «случайно»? Разумеется, это еще сильнее раздосадовало Гида. Он-то пытается переспать с девушкой намеренно, а они… ну… короче, неважно.

Они останавливаются, чтобы Николас мог сходить в туалет на бензозаправке. Гид решает дать Каллену еще один шанс расспросить его о вчерашнем.

— Какой потрясающий дом, — говорит он. — Столько места. И ночью было так тихо… учитывая, сколько там было народу.

Ни слова в ответ.

Гид решает, что самое время или не на шутку разозлиться, или самому выложить все про Пилар.

Пилар. Пилар… Пилар! Она долго сидела, прижавшись к нему своим задом. Разделила с ним сильнодействующий наркотик. Провела рядом с ним ночь. Эти мысли гладкие, как бархат, успокаивающие и прекрасные. Они убаюкивают его, и он засыпает.

Ему снится, что они с Пилар плавают в океане за домом Уинчестеров. Но во сне этот дом как будто принадлежит им, это их будущее, они стали взрослыми, разбогатели, но не утратили чувство юмора. Пилар брызгается, смеется, швыряет в него цветными ракушками. Им так весело, но вдруг одна ракушка оказывается большим серым камнем. Он больно ударяет его по голове. У него идет кровь. Пилар пожимает плечами и скользит по волнам.

Когда он просыпается, оказывается, что машина остановилась. Из окна видна квадратная верхушка и длинный шпиль небоскреба «Пруденшиал». Пахнет марихуаной. Каллен пересел на водительское сиденье и передает Николасу зажженный косяк.

— Это не так двусмысленно, как ты думаешь, — втолковывает Каллен Николасу. — Не надо так убиваться из-за девчонок. Они никогда не делают того, чего не хотят. И не такие уж они невинные, поверь.

— Хорошо, — отвечает Николас, и Гид с удивлением слышит, что голос у него, как у ребенка.

Тон Николаса удивляет Гида, да и меня. Но что еще удивительнее, так это то, что Каллен утешает Николаса и дает ему совет. Гид чувствует, что его досада утихает, самую малость. Кажется, Каллен искренне желает, чтобы Николасу стало лучше. А Николас действительно успокоился, услышав заверения Каллена. Такой парень, как Каллен, наверное, правда способен утешить такого, как Николас. И сколько бы Николас ни гордился своим умением держать все под контролем, Каллен напоминает ему о том, что даже если ситуация станет неуправляемой, он все равно справится.

По правую руку Гид видит окно многоквартирного здания, украшенное ко Дню Всех Святых: оранжевые и черные ленточки опрысканы каким-то синтетическим составом, напоминающим паутину. Он фыркает. Не рановато ли украшать дом 27 сентября?

— Не могу поверить, что должен вернуться в школу и добиваться любви какой-то девчонки, в то время как сам влюблен в другую, — произносит он.

Каллен и Николас оборачиваются. Их лица загораются, когда они видят, что Гидеон проснулся.

— Неужели вы успели купить травку, пока я спал? — спрашивает Гид. — Вся машина провоняла. Да, я вижу, что вы курите, но тут воняет так, словно мы ее здесь выращиваем.

Каллен перевешивается через сиденье и берет лицо Гида в ладони — совсем как Пилар вчера вечером. Он рыщет в заднем кармашке и достает мешок, раздувшийся от марихуаны.

— Вот это, — объявляет он, — потрясающая трава, которую мы только что купили у братца Микки из южного Бостона. — Он убирает пакет. — А тебя ждет это, — он протягивает Гиду зажженный косяк, — и пара мудрых наставлений.

Гид берет косяк, затягивается и слушает. Каллен продолжает:

— Пришло время отправиться в то место, где мужчины, сбившиеся с пути, вновь обретают его под руководством тех, кто уже прошел этот путь.

— Что? — недоумевает Гид. — Мы идем в музей?

— Да нет же, дурачок, — отвечает Каллен. — И позволь заверить, «дурачком» я называю тебя из самых добрых побуждений. Мы идем в бар!

Они переходят почти пустую стоянку, заставленную унылыми машинами со сгнившими от соли и ржавчины шасси и наклейками «Патриотов» и «Ред сокс» на задних стеклах. Каллен проводит их через металлическую дверь приземистого кирпичного индустриального здания. На двери нет вывески, но небольшая медная табличка в кирпичном коридоре гласит: «Таверна „Демпси“: служим обществу уже с прошлого вторника».

Бармен — лет сорока ирландец с широким лицом — идет к ним таким размашистым шагом, что даже когда верхняя половина его тела уже впереди, нижняя все еще тащится позади. Глядя Каллену прямо в глаза, он рявкает:

— Сколько тебе лет?

Каллен достает из бумажника банкноту. На коричневой ламинированной барной стойке — кофейная банка с надписью от руки: 26+6=1. (Я знаю, что это значит! Это что-то связанное с объединением Южной и Северной Ирландии, входящей в состав Великобритани) В уголке — маленький листочек клевера. Каллен сует банкноту в кофейную банку.

— Уж не знаю, сколько лет этим двоим, — говорит он, — но что до меня, мне сегодня исполнилось сто лет. Ирландец корчит рожу. Он напоминает Гидеону Яйцеголового, только Яйцеголовый больше похож на человека, который, разозлившись, будет трястись от ярости, а этот способен одной рукой разломить вас по полам, а другой — налить стаканчик виски.

— Садитесь туда. И постарайтесь не шуметь.

Отец Гида не пьет. Он — анонимный алкоголик, по- тому что раньше выпивал семнадцать больших бутылок «облегченного» пива в день и баловался кокаином.

(Гид ничего не знает про кокаин, но я знаю, потому что Гид подсознательно подозревает, что это так, а я гораздо лучше его умею выуживать такую информацию. Вот еще кое-то, чего Гид не знает: Пилар опоздала на занятия в школе, потому что была на свадьбе сестры, а еще потому, что летала в Лондон на примерку для сшитых на заказ сапог от «Костюм Насьональ».) Гиду по душе этот бар. Окон здесь нет, дверь обита красным винилом, как и диванчики вдоль стен. Гиду кажется, что весь мир за миллион километров отсюда, и ощущать это почти так же здорово, как находиться в одной спальне с Пилар. В дальнем углу — маленький цветной телевизор, по которому передают игру «Ред сокс». С десяток посетителей (всем больше пятидесяти) с довольным видом пьют и смотрят матч, в котором «Сокс» выигрывают. Если кому-то из них и есть дело до троих богатеньких молокососов, усевшихся в углу, они не подают виду.

Заметили, как я и Гида назвала «богатеньким»? Что ж, сейчас, в этой обстановке, вполне может быть, что это и правда.

Николас идет за выпивкой. Каллен наклоняется вперед и смотрит Гиду прямо в глаза.

— Я так и знал, что ты не трахнешь Пилар, — говорит он.

Значит, Каллен все-таки не совсем бестолковый. Догадался, что терзает Гида.

— Я знал, что ты меня не подведешь. И несмотря на этот фокус Николаса с викодином, не потеряешь голову.

— Фокус? — недоумевает Гидеон. — Не понимаю.

Каллен откидывается назад, закинув руки за голову и оглядывая бар, точно он тут хозяин и это не ему нужно ждать еще пять лет до совершеннолетия.

— Ага. Фокус. Он рассчитывал, что вы с Пилар под кайфом разомлеете и сделаете это. А я знал, что ты не поддашься.

Неужели они правда думают, что пытался не поддаться соблазну?

Подходит Николас.

— Признай, идея была хорошая, — говорит он, расставляя на столе три бутылки пива и стакан со льдом. — Я заслуживаю похвалы.

— Чувак, я никогда не устану хвалить тебя, — отвечает Каллен. — Я всегда говорю, что ты умнее меня. Тебе просто везет меньше. Я умею распознать породистую лошадку. — Каллен берет Гида за руку и поднимает ее над головой. — Молодец, парень.

Неужели они правда думают, что он пытался не поддаться соблазну?

Не должны ли это внезапное проявление поддержки и доверия со стороны Каллена и его уверенность в том, что Гид не переспал с Пилар лишь потому, что помнил о пари, насторожить Гида? Действительно ли Каллен полагает, что Гидеон повлиял на то, что произошло (точнее, не произошло) между ним и Пилар? Или он всего лишь эгоистично себе льстит?

Хватит ломать голову. Гид наконец почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы задать вопрос.

— Итак, — говорит он, — хочу узнать ваше мнение кое о чем. Я помню о пари насчет Молли. Но вместе с тем, понимаете… мне очень нравится Пилар. И я знаю, что должен сосредоточить всю свою энергию на Молли, но очень трудно посвятить этому всего себя, когда есть… ну вы понимаете… Пилар.

Николас фыркает. Каллен качает головой.

— Не понимаю, — говорит он.

Николас, до которого обычно доходит на час раньше, чем до Каллена, смеется и говорит:

— Когда ты наконец поймешь, то не поверишь своим ушам.

Гиду трудно продолжать после такого замечания, но он все же пытается.

— Ведь если мы с Молли займемся сексом, я должен буду встречаться с ней… ну, хотя бы какое-то время, и…

Каллен смотрит на Николаса, ожидая, что тот разделит его непонимание. Затем трясет головой, глядя на Гида.

— Зачем? — спрашивает он.

— Ну как это — зачем, — отвечает Гид. Это все равно как если бы его спросили, почему люди становятся мокрыми, искупавшись в озере. В другом конце комнаты старперы торжествующе кричат, вяло поднимая кулаки над головой — «Ред сокс» забили гол. Вот радость-то. Гид вздыхает и продолжает: — Просто нужно… подготовить почву, понимаете, чтобы понравиться девчонке, а потом, когда все будет сделано, нельзя про- сто сказать: «Ой, я врал тебе все это время».

Каллен бьет себя по голове.

— И не надо говорить, что ты врал! Просто скажи «Ну, ты понимаешь, я же парень».

— Ладно, — отвечает Гид, делая вид, что все понял. А на самом деле думает: черт. Я так не смогу. Нет, на- верное, смогу, но чувствовать себя при этом буду не- важно.

Каллен, верно, почувствовал, что Гиду не хватает решимости вести себя не по-джентльменски, потому что он встает напротив, кладет руки ему на плечи и смотрит на него, призвав на помощь все свое обезоруживающее обаяние. Сопротивляться этому невозможно. Гид как завороженный смотрит в его горящие глаза, на его демоническую улыбку, сияющую кожу. У него возникает чувство, что о нем заботятся, его обожают, хотя в глубине души он понимает, что это всего лишь иллюзия.

— Друг мой, — произносит Каллен, — не хочешь ли ты узнать больше об условиях пари?

— Это стало бы для тебя большим облегчением, — замечает Николас. — Потому что если ты будешь думать, что ты не один стоишь на линии огня…

— Это не так! — подтверждает Каллен.

— Именно. И если ты узнаешь больше о том, что поставлено на карту, — добавляет Николас, — возможно, ты не будешь считать нас такими козлами.

Оба смеются. Кажется, атмосфера меняется. Теплые чувства растут. Я почти поверила, что мужская дружба — это так мило и невинно. Если бы.

Они заказывают по стопке и осушают стаканчики залпом.

— Так вот, — говорит Каллен, — если я выиграю, мне будет позволено заняться сексом с сестрицей Николаса. — Он кивает Николасу.

— А если выиграю я, — говорит тот, — Каллен обязуется встречаться всего с одной девчонкой целый год. И это должна быть девчонка из нашей школы, чтобы они виделись каждый день. Никакого обмана. Если она сама порвет с ним, неважно по какой причине, он должен будет найти другую и начать все сначала. Причем год обнуляется.

Условия пари, в котором Каллен занимается сексом, а Николас исполняет роль простого свидетеля, — самый что ни на есть прозрачный пример гомоэротизма.

Но не надо забывать, что это частная школа. Так что же особенного в условиях?

— Он имеет в виду не просто учебный год, — добавляет Каллен, — а календарный. То есть я и летом должен вести себя, как паинька, — в сезон, когда мне обычно везет больше всего!

Гид даже не знает, что сказать. Он потрясен. Ему льстит, что ставки столь высоки. И столь… шикарны?

Каллен и Николас мрачно кивают.

Они даже не подозревают, что я теперь все знаю про их гомосексуальные наклонности.

Каллен наклоняется через стол.

— Мы говорим тебе это для того, чтобы ты понял — все это… это игра, это безумие просто. Как можно воспринимать это всерьез? У девчонок есть свои слабости — романтика, любовь, что еще там… а у нас свои. Секс.

— Секс? И в чем же тут наша слабость? Каллен вскидывает бровь.

— В том, что мы им занимаемся? Девчонки теряют голову от любви, а мы слишком увлекаемся самим процессом. И эта игра, пари, и то, что ты назвал «враньем», а я сказал, что все парни так делают, — это, понимаешь ли, составные части процесса, в котором принимают участие девчонки и мы.

— Понятно. О’кей. — А бедняга Гид надеялся, что ему дадут дельный совет. Ну ладно, может, в следующий раз. Но Каллен меня просто завораживает, когда на него находит настроение пофилософствовать.

— Так вот, — продолжает Каллен, — может, я и наговорил Фионе что-то такое, насчет чего завтра уже передумаю…

Какой потрясающий способ избежать употребления слова «наврал»!

Каллен продолжает:

— Но все с ней будет в порядке. И Эрика тоже не умрет. Нет, сам посуди, ведь мы готовим их к реальной жизни. Подумай, ведь если девчонке встретится такой парень, как ты, она и вправду может всю оставшуюся жизнь воображать, что все мальчики такие милые, заботливые очаровашки! И какая от этого польза?

Знаете, хоть это и отвратительно и морально нездорово, но в чем-то Каллен прав.

И может, все дело просто-напросто в том, что два пива и стопка виски отлично избавили его от последствий викодина, но в голове Гидеона все вдруг чудесным образом встает на места.

На пути к машине Гидеону читают очередную лекцию на тему девчонок. Не может быть никакой отдельной «девчонки»; есть девчонки, и все. Никто не расстраивается из-за одной девчонки, потому что всегда найдутся другие. Возможно, Молли — всего лишь часть более глобального плана, цель которого — оттолкнуть Пилар, а потом переспать с ней.

— Вспомни, как ты отказался связываться с Миджей, и Мэдисон тут же на тебя запала! — замечает Каллен. — Когда ты сначала кадришь девчонку, а потом отшиваешь ее, или, еще лучше: когда девчонка видит, что ты занимаешься сексом с другими и отшиваешь их, это сильно увеличивает твои шансы заполучить кого угодно. Понял?

Гидеон решает, что Каллен пудрит ему мозги. И верно. Каллен все обставляет так, будто Миджа горела желанием заняться с ним сексом. Что до Мэдисон… пере- спать с Гидом ради того, чтобы потом показать видеозапись своему бойфренду, — что-то непохоже, чтобы она на него «запала». Надо обсудить это с кем-нибудь еще.

— Я хочу сказать тебе кое-что о Пилар, если ты го- тов это услышать.

— Да, — отвечает Гид, — конечно. — Его мечта сбылась. Он хочет, чтобы они только о ней и говорили. Все, что угодно, лишь бы почувствовать, что она — часть его жизни (пусть даже только в его воображении).

— Я вижу, почему она тебе нравится. Она очень умная, но тело у нее, как у совершенно тупой девчонки.

Каллен кивает.

— Смертельно опасное сочетание.

Когда они заезжают на территорию кампуса, он выглядит таким, каким Гид представляет его в мечтах: уютные сумерки, желтые огоньки, мерцающие в окнах общежитий, розовощекие ученики, укутавшиеся в теплую осеннюю одежду и выползающие из классов на ужин. И среди них, прямо как в первый день, когда Гид приехал в школу, бок о бок шагает троица — Молли Макгарри, Эди Белл и Марси Проктор.

Гид видит их первым. На Молли — голубое в крапинку пальто и черная шерстяная шапка, волосы убраны. Она склонила голову с видом примерной ученицы. К своему удивлению, Гид понимает, что завидует ей. У нее такой самодостаточный вид; кажется, ее совсем не занимает ничего, кроме собственных мыслей. Он закрывает глаза и произносит короткую, но страстную молитву: не дай бог Каллен с Николасом ее заметят.

Но глаза Каллена вспыхивают.

— Ага! Посмотрите, кто у нас тут? Николас выглядывает в окно и кивает.

— Думаю, тебе надо с ней поговорить, — заявляет он. Гид хочет возразить, что сейчас не совсем подходящий момент, но, кажется, он выбрал еще менее подходящий момент, чтобы сказать это. Николас замедляет ход.

Эди потупила взгляд своих огромных глаз-блюдец, обрамленных прямыми волосами. Бодрая, веселая, прямолинейная Марси говорит «привет» и «как дела», пожалуй, слишком дружелюбно — видимо, ей льстит интерес Каллена, хоть и косвенный. У Молли настороженный вид. Мало того, она подходит к машине, наклоняется и нюхает воздух. Потом еще раз. Гидеон заглядывает ей в вырез. На ней белый лифчик. Интересно, увеличивающий грудь? Не разобрать.

— Молли, привет, — говорит он. И что дальше? Как провела выходные? Как жизнь? Что новенького? Он прикидывает варианты, но Молли заговаривает сама.

— У вас вся машина травой провоняла, — говорит она. На долю секунды Гида переполняет гордость. Да, он такой, неотразимый нарушитель закона. Хотя ничто в тоне Молли не предполагает, что на нее это произвело впечатление. А на девчонок нужно произвести впечатление, чтобы они согласились лечь с тобой в постель, но нельзя слишком стараться это сделать. Каллен и Николас хихикают. Но не слишком громко. Они ничего не отрицают, но и не признают. Гид думает, что, наверное, нужно тоже рассмеяться, и уже хочет начать, когда видит примерно в ста метрах направляющуюся к ним фигуру. Фигура высокая, и у нее серьезная, взрослая походка.

Марси замечает фигуру одновременно с ними.

— О господи! — ахает она, приглаживает светлые волосы ладонью и, хватая Эди за ремешок ее вездесущего портфеля с книжками, смывается вместе с ней.

— Великолепно, — говорит Николас и, прищурившись, смотрит на тропинку. Они все смотрят в этом направлении. Кто-то идет к ним, и этот кто-то здоровяк.

— О черт, — шепчет Каллен, — это же Яйцеголовый!

Капитан все еще далеко, но когда он поднимает руку, показывая, что хочет с ними поговорить, они все это замечают. Теперь просто так не уехать… И он поймет, что что-то не так. Поймет, что они курили травку.

— У вас в машине воняет, — деловито повторяет Молли. — Я не удивилась бы, если он унюхал это аж оттуда. Хотя вряд ли он способен сложить два и два и заподозрить таких милых ребят, как вы… — Ее улыбка полна сарказма. Но, когда она поворачивается к Гиду, ее лицо смягчается, и на нем появляется тревога. Может, испуг в его глазах задел ее за живое? А может, у нее вдруг случился приступ альтруизма или настигло одно из тех странных чувств, которые появляются вроде бы ниоткуда, когда ты хочешь, чтобы в следующий момент в твоей жизни случилось что-то действительно волнующее?

— Давайте ее мне, — шепчет Молли, — быстрее! Гид расстегивает карман. Запах становится сильнее:

он такой мощный, что, кажется, обладает весом и текстурой. И как они раньше его не чувствовали?

— Скорее, — повторяет Молли, — пока он меня не увидел.

Но не успевает он протянуть ей пакет, как Молли сама тянет руку в машину и выхватывает его с немалой силой. От рывка она спотыкается и делает несколько шагов назад, но потом разворачивается и бежит в неосвещенную часть двора.

Сердце Гида бьется в груди и глотке. В животе щекочет. Он едва различает ноги Молли, когда она изо всех сил бежит в тень школьного здания на верхушке холма. Мистер Кавано наверняка тоже что-то видел. Он продолжает шагать к машине, ускорив ход, но при этом посматривает в том направлении, будто не уверен, кого преследовать. Он подходит к окну и жестом приказывает опустить его.

— А мы можем не послушаться? — спрашивает Гид. — Как же наши права?

Николас закатывает глаза и заправляет рубашку в брюки.

— Тупица, — говорит он, — это же школа. У нас нет прав.

Свиной огузок

Доктор Фрай, директор, отправился в Бруклин на концерт камерной музыки. Поэтому вот уже два часа Гидеон, Каллен и Николас сидят за большим антикварным обеденным деревянным столом, на котором рассыпаны сухоцветы, и наблюдают, как миссис Фрай, его жена- англичанка, запекает ароматное жаркое. Ее кухня отделана деревянными панелями, а с крюков под низким потолком свисают медные кастрюли и связки чеснока и помидоров.

— Свиной огузок — отличное мясо, — воркует она. Вид у нее совершенно беззаботный, что как-то не вяжется с неприятностями, в которые они ввязались. Но, может, это просто потому, что она тронутая англичанка, помешанная на своем огузке? — Недорогое и сочное, — добавляет она, захлопывая духовку с довольной улыбкой.

Она присматривает за ними, как матушка-наседка. В ее поведении нет ничего от тюремного надсмотрщика, однако совершенно ясно, что она не собирается никуда уходить. Соответственно, и они тоже.

Она открывает большую бутылку белого вина и наполняет бокал со льдом.

— О господи, — шепчет Гид Каллену, — нельзя же так, это же не газировка!

— Эй, — шепчет Каллен в ответ, — хочу спросить тебя кое о чем.

Гид угрюмо кивает.

Каллен прищуривается и делает очень серьезное лицо.

— Если на свете есть бог, — говорит он, — почему тогда у меня чешется задница?

Они смеются смехом обреченных.

Миссис Фрай опрокидывает первый бокальчик белого вина и тут же наливает второй. Она поправляет шпильку в пучке, протирает полотенцем вазу из голубого стекла и садится за стол.

— Можете сделать букет из лютиков и лугового клевера, — говорит она и наклоняет голову, глядя на Гида. При этом ее плохо закрепленный пучок сползает на сторону, а под ним оказывается какой-то странный седой колтун. — Ты новенький, да? — спрашивает она. — Какой у тебя ужасный синяк!

— Ммм… я упал, — говорит Гид.

— Ха-ха-ха! — Смех миссис Фрай похож на тихое ржание. — Упал, как Фара Фоссет? Видели эту программу — «Горящая кровать» — там, где муж надавал ей тумаков?

Никто из них не видел.

— Очень интересно. Заставляет задуматься! Звонит телефон. В этом доме это единственная вещь, которую можно с натяжкой назвать современной, и звонок из космического века звучит неожиданно.

— Извините! — восклицает миссис Фрай и торжественно снимает трубку, прикрепленную к стене. — О, привет, дорогой, — говорит она. — Да. Да, они здесь, ждут твоего вердикта. Николас Уэстербек, Каллен Маккей и… извините, молодой человек. Вашего имени не знаю. Надо же, я знаю, какой чай вы любите, а имени не знаю. — Она опять смеется и допивает вино вместе с кубиками льда.

В этот момент — самое время — Гид понимает, что у нее явно не все дома.

— Гидеон Рейберн, — говорит он.

— Гидеон Рейберн, — повторяет она и подмигивает ему. — Джин тебе все рассказал? — Джин — настоящее имя капитана Яйцеголового. Неудивительно. Зажав трубку подбородком, миссис Фрай начинает возиться с волосами, вынимает несколько шпилек и втыкает одну обратно, а остальные держит во рту и так и продолжает разговор. — Конечно. Конечно. Значит, поменяешь покрышку и приедешь? Я позвоню ему. Заканчивай разговор, если у тебя кончаются… О-ой! — Она кладет трубку и упирается руками в боки. — Прервалось.

Она набирает номер.

— Алло, это миссис Фрай. Отлично. Да, мы тут поволновались. Доктор велел передать, что будет через сорок пять минут. Отлично. До свидания. — Она смотрит поверх их голов своими карими глазами. У них круглые, глянцевые белки, похожие на вареные яйца. Гида передергивает.

— Ну что, мальчики, — говорит она, — директор и командир вернутся через час. — Она смотрит на старинные настенные часы, издающие отвратительно звонкое и зловещее тиканье. — Я пойду смотреть свой сериал, а вы… вы сидите здесь. — Повесив фартук на дверцу шкафа, она хватает бокал и бутылку и выходит из кухни. Они слышат скрип ступенек и звук закрывающейся двери.

— Не могу поверить, что в этом доме есть телевизор, — качает головой Каллен. — Мы как будто попа- ли в колониальный Вильямсбург.

Николас вскакивает, берет телефон и набирает повтор. Он нетерпеливо притоптывает ножкой.

— Давай же, давай, — бормочет он. Потом его глаза загораются. — Автоответчик! — Каллен бросается к нему послушать, и Гидеон, не имея понятия, что про- исходит, делает то же самое. Николас вытягивает трубку, чтобы они все могли прослушать сообщение:

«Здравствуйте, это констебль. Если у вас срочное дело, оставьте сообщение».

— Так я и знал, — говорит Николас, вешая трубку. — Констебль.

— Что за констебль такой? — спрашивает Гид. — Звучит не очень обнадеживающе.

— Констебль, — разъясняет Каллен, — это городской полицейский. Парень старой закалки. Короче, когда на территории школы возникают проблемы с наркотиками, звонят ему. Он приходит с собакой, они обыскивают общаги и находят дурь. Поверь, они находят ее всегда.

— А какой породы собака? — спрашивает Гид.

— Какой породы? Какая разница, какой она породы?

— Кажется, золотистый ретривер, — подсказывает Николас.

Золотистый ретривер? Специально натренированная на поиск наркоты собака — золотистый ретривер? Обожаю Новую Англию!

Каллен выдувает воздух губами — обреченная полуухмылка. Николас какое-то время шагает туда-сюда, потом кладет ногу на подоконник и делает растяжку, и снова принимается ходить. Открывает холодильник. Достает виноградину и съедает.

— Итак, — наконец говорит он, — вот что сейчас будет. — Он достал из холодильника вазу с виноградом, уселся по-турецки на пол директорской кухни и начал поедать виноградины одну за другой. — Сюда явится констебль. Молли Макгарри, которая понятия не имеет, что происходит, наверняка спрятала траву в шкафчик, или под кровать, или в какое-нибудь еще совершенно очевидное место. Ее ловят, и все отсюда вытекающее. Если зайдет так далеко, мы, конечно, не бросим ее в беде, но и ей достанется.

— Нет, мы не можем этого допустить, — говорит Гид. — Кто-то из нас должен пойти предупредить ее. Я не допущу, чтобы Молли отправили обратно в Буффало.

— Если Молли вышвырнут из школы, а тебя нет, — замечает Каллен, — пари отменяется.

Господи, какой он подлый! Гид встает и надевает куртку.

В этот момент на кухню заходит миссис Фрай, шаркая шлепанцами из овечьей шкуры.

— Хотела просто проверить, как там мой поросеночек, — говорит она и принимается суетиться у духовки с термометром для мяса, тыкая огузок. — Отличненько, — бросает она и шлепает вверх по лестнице.

Гид застегивает куртку и, совсем как ребенок, проверяет, хорошо ли завязаны шнурки.

— Никуда ты не пойдешь, — шипит на него Николас. — Она же сейчас вернется.

— Из-за констебля нас всех отправят домой, — говорит Каллен. Он ложится на пол и кладет ноги на ручку духовки. — Странно, но меня это утешает.

Но Гидеон не готов сдаваться. В его груди зарождается бунтарский дух.

— Может, ты и рад вернуться домой, — говорит он Каллену. — Там у тебя своя машина, на которой ты будешь ездить в престижную школу, где куча новеньких наивных девчонок. Но, если бы ты знал, что ждет дома меня, ты бы понял, почему я готов сделать все, что угодно, лишь бы не возвращаться туда.

Каллен и Николас, бесспорно, поражены храбростью Гида перед лицом опасности (хоть это и всего лишь школьные проблемы). Что до меня, я никогда не сомневалась, что он на это способен.

Находчивый Гид

Гид решает, что лучше всего начать со столовой. Он пробирается туда, как ему кажется, незаметно, прижавшись к земле, ныряя за кусты и замирая за деревьями при любой возможности. Он делает крюк по тропинке, куда редко заходят ученики — за девичьим общежитием «Эмерсон», где живут Пилар и Молли, — и срезает путь через небольшую рощицу за зданием столовой. Наконец он оказывается под венецианским окном, за которым — столик, где они обычно обедают. Лиам Ву сидит за ним один. Он притворяется, будто смотрит в одну точку, но Гид-то знает, что на самом деле он любуется своим отражением в окне.

Гид машет ему и думает: надо же, я даже его не боюсь. Он машет двумя руками. Взгляд Лиама по- прежнему устремлен в одну точку. Гид машет быстрее. Лишь когда он начинает подпрыгивать на месте, как жертва кораблекрушения, пытающаяся привлечь внимание пилотов самолета, Лиам наклоняется вперед, хмурит лоб и выговаривает, кажется: «Ты это мне?»

Гид прекращает прыгать и трясет кулаками в воздухе. Он говорит, отчетливо двигая губами:

— Тебе, тебе, козел! — Черт. Он присаживается на уступ, тяжело дыша. Набравшись храбрости, он собирается снова встать, но видит, что Лиам направляется к нему по холму. Гид слегка обрадован тем, что вид у него рассерженный.

— Что за выкрутасы? И вообще, где моя тачка, чувак? И где дурь? Половина наша.

— Лиам, прошу тебя, сделай то, что я тебе говорю, и не задавай вопросов. Я хочу, чтобы ты пошел в школу, нашел Молли Макгарри и привел ее сюда. А если не сможешь найти, выясни, где она.

— Издеваешься, что ли? — рявкает Лиам. — Почему бы тебе самому не пойти и найти ее?

— Лиам, — объясняет Гид, — у нас большие неприятности. И ты должен найти Молли Макгарри, иначе очень пожалеешь, что этого не сделал.

— Молли Макгарри? — задумывается Лиам. — Знакомое имя. Это такая брюнетка… и у нее еще подружка со страшными глазами?

— Лиам, сейчас правда не время притворяться, что ты настолько крут, что не можешь вспомнить, кто она такая.

Эта фраза наилучшим образом отражает всю суть мерзкой натуры Лиама. Лиам хоть и не слишком сообразителен, но понимает намек. Все его тело как будто сдувается. Даже губы становятся тоньше.

— По-моему, эта Молли Макгарри так себе, — замечает Лиам.

Ах так, думает Гид. Он раскусил Лиама. Тот пытается снова повернуть баланс сил в свою сторону: он знает, что Гиду нужна Молли. Правда, не знает зачем, но это неважно. Поэтому он пытается внушить ему, что девушка, которую Гид, может быть, считает классной, для него так, ничего особенного. Так себе. Ну и урод. Хотя пусть думает что угодно. Молли все равно в жизни на него не взглянет.

Не делай поспешных выводов, Гид. Вспомни всех этих крутых пустышек, которые так нравятся тебе. Может, девушки и меньше западают на одну лишь красоту, но не все мы от этого застрахованы. К тому же, если Лиам Ву ни разу не проявил при тебе своего обаяния, это вовсе не значит, что его у него нет. Я-то знаю, потому что видела его совсем с другой стороны.

Гид поступает мудро и ничего не отвечает. Они стоят лицом друг другу в темной, холодной тишине ново- английской ночи. Наконец, Лиам произносит:

— Друг, если ты хочешь, чтобы я что-то сделал для тебя, скажи хотя бы, почему я это делаю. — Он скрещивает руки на груди.

— Как мне хочется расквасить тебе нос, — шипит Гид.

Как это было по-детски. Провинциально. И не по- мужски. Как только слова вылетели у него изо рта, Гид окаменел. Но Лиам вдруг покраснел и пошел пятнами. Гиду знакомо это выражение: Лиаму стало стыдно. У него большое самолюбие, но и оно уязвимо, и то, что Гид, новичок в школе, больше его не боится, пошатнул его мир.

Лиам плетется прочь, не говоря ни слова.

Гид наблюдает, как он рыщет по столовой. Он возвращается довольно быстро. Хорошо, думает Гид. Кажется, Лиам понимает.

— Молли в библиотеке, — сообщает он. — Так в чем дело, чувак? Где Каллен и Николас?

— Где именно в библиотеке? — уточняет Гид, игнорируя остальные вопросы. — Ну же, где?

— В кабинках для индивидуальной работы. В подвале. О господи. Мне пришлось толковать с той маленькой странной девицей. Наверное, теперь подумает, что я на нее запал. Вот уж подвезло. Спасибочки.

Гид кладет руку Лиаму на плечо, смотрит ему прямо в глаза и произносит:

— Ты хоть догадываешься о том, как ты смешон?

Он уходит, не давая Лиаму возможности осмыслить то, что только что случилось.

Всю дорогу в библиотеку Гид про себя смеется. Пусть у него большие неприятности, зато теперь он хотя бы может собой гордиться. Он знает, что делает. Часы во дворе — величественный циферблат с римскими цифрами наверху часовни — показывают двадцать минут восьмого. У него сорок минут, чтобы найти Молли и хороший тайник.

Гид входит в библиотеку через подвал, чтобы остаться незамеченным. Он осторожно ступает через отдел художественной литературы: секции А — Г, Д — И. Наконец, за рядом романов Рэндалла Джарелла, видит ее. Она сидит в отдельной кабинке с книжкой «Моби Дик» и красной ручкой в руках.

— Эй, — шепчет Гид. Молли оборачивается. И сердце Гида вдруг вздувается и подпрыгивает, как маленькая лягушка в груди. Дело в том, что он не может не подумать о Пилар, о том, какая она — в четыреста раз красивее Молли, в четыреста раз красивее всех остальных девчонок, которых ему доводилось видеть. К своему стыду, он даже думает, что она будто освещена изнутри тысячей свечей. Но у Молли такой проницательный взгляд. Ее словно постоянно что-то забавляет. И когда уголки ее губ ползут вверх, он не то что- бы сходит с ума от сексуального желания, но явно испытывает любопытство.

Она смотрит на нее некоторое время, а потом произносит, вскинув бровь, что вызывает у него еще большее любопытство:

— Чем могу помочь?

Гидеон прикладывает палец к губам и манит ее. Он подходит на цыпочках; ее саркастическая улыбка становится шире.

— Ай-ай-ай, — говорит она. — Ты вылитый Джеймс Бонд. Таинственная рана… — она показывает на его синяк. — Но мое перо сильнее меча. — Она легонько тыкает его под ребра, и ее костяшки касаются полоски голой кожи меж пуговиц его рубашки. Гид ясно чувствует прикосновение ее пальцев, легкое царапанье ногтем, тепло ее кожи, прохладный металл массивного серебряного кольца. И, словно влекомый некой силой, мощнее, чем он сам, он берет ее за руку.

К своему огромному удовольствию и удивлению он замечает, что она пытается сдержать улыбку. Наверное, это даже лучше, чем если бы она улыбнулась в открытую. Да, Гид… ты прав.

— Боишься, что будет с вашей травой? — спрашивает Молли. — Я ее спрятала. В своей комнате. Там никто не станет искать.

— У них есть пес, — говорит Гидеон. — И они будут искать везде. — Кажется, пора отпустить ее руку. Дело серьезное.

— Что? — ахает Молли. — Кто это «они»?

— Собака, — повторяет Гидеон, — у этого парня большой золотистый ретривер, натасканный на наркоту, а констебль…

Молли хмурится и отмахивается.

— Этот констебль — тупые школьные россказни.

Как привидение из часовни.

Гидеон рассказывает о том, что случилось на директорской кухне. Как чисто от скуки он собрал букет из роз, лютиков и лаванды, который очень понравился жене директора. И как они звонили констеблю.

— Нельзя позвонить тому, кто не существует, — многозначительно сообщает он. — Констебль — реальный человек, и он уже едет.

Молли надевает пальто — симпатичное красное пальтишко с капюшоном, — но оставляет на столе

«Моби Дика» и ручку.

— Я еще вернусь, — поясняет она. — Я таким образом успокаиваю себя, что меня сегодня не вышвырнут из школы.

По настоянию Молли они идут прямо через двор.

— Лучший способ спрятаться — быть на виду, — говорит она. — Ты что, «Беглеца» не смотрел? — Гид все равно идет как можно быстрее, уронив голову на грудь. — У тебя совсем не виноватый вид, — замечает Молли.

— Я мог бы прикрыть лицо газетой, — предлагает Гид. — Так лучше?

— Нет, — отвечает Молли, — ведь тогда я не смогу любоваться твоим красивым лицом.

Иногда девчонки отпускают такие нарочито кокетливые замечания, чтобы ребята подумали: это слишком уж прямолинейно для кокетства. Кажется, это именно тот случай.

— Только давай срежем за «Моррисон», — говорит Гид. — Твой план быть на виду хорош, но всему есть предел. — Ему нравится, что она позволила ему взять себя за руку и провести в маленький подлесок, и когда он переносит ее через ручей, чтобы она не промочила свои высокие черные сапожки, она тоже не протестует. Они подходят к общежитию «Эмерсон» и договариваются, что она зайдет с черного хода, а он подождет снаружи, у помойных баков, под пожарной лестницей. Поджидая ее, Гид смотрит вверх, на лестницу, и вспоминает, что он в беде. Он говорит себе, что это неважно, что в более глобальной перспективе совсем не имеет значения, если его вышибут из школы. Я часто пытаюсь убедить себя, что в жизни ничего не имеет особого значения, лишь бы ты был жив. Мне никогда это не удается, и я не удивлена, что Гид тоже прекращает философствовать и начинает молиться, чтобы все было хорошо.

— Иисус, — шепчет он, уткнувшись в кирпичную стену, которая кажется ему вполне подходящим местом для молитвы. — Я знаю, что по сравнению с миром на земле это ерунда, но пожалуйста, сделай так, чтобы меня не выгнали из школы. — И добавляет: — Потому что однажды я захочу помогать людям, а это будет проще сделать, если у меня будет образование. Короче. Иисус. Или Бог, наверное. Если ты не хочешь, чтобы меня выгнали из школы, пошли знак.

В тот самый момент у него над головой пролетает самолет. Без шуток! А потом еще один. А вслед за этим на верхушке пожарной лестницы возникает Молли.

— Ты не поверишь, — говорит Гид. — Я только что молился Богу, чтобы тот послал знак, если меня не выгонят из школы, и тут над головой пролетел самолет! А потом еще один.

Молли упирается руками в боки.

— Подними голову.

Гид смотрит вверх. Там летит еще один самолет.

— Узри, божественное явление столь невероятное, что происходит оно каждые тридцать четыре секунды! — Гид недоуменно таращится на нее. — Это называется «траектория полета», — поясняет она. — А ты просто тупица.

Молли спускается по лестнице, подходит к Гиду и с загадочной улыбкой чмокает его в щеку.

— Спасибо, — говорит она, — как бы мне ни нравился милый городок Буффало, должна признать, я не горю желанием туда возвращаться. Тем более при таких обстоятельствах.

— Спасибо мне? Да это я во всем виноват. Я… просто хотел сделать то, что считаю правильным.

Молли кивает. Но ее лицо, на котором он ожидал увидеть благоговейное уважение, выражает что-то среднее между настороженностью и усмешкой.

— И ты всегда так поступаешь?

Гиду на ум приходит его план насчет Молли и Пилар. Который вряд ли можно назвать праведным. Но так ли он бесчестен?

— Я имею в виду правильно — в смысле, если бы ты стала за нас отвечать, это было бы совсем нехорошо.

— А как насчет других нехороших поступков? — спрашивает Молли. — Когда поступки можно истолковать двусмысленно?

Этот вопрос заставляет Гида занервничать.

А потом до него вдруг доходит: ведь Молли только что его поцеловала! Ему даже не пришлось прилагать усилий.

Он улыбается и почему-то говорит:

— Привет.

Но Молли лишь улыбается в ответ. Кажется, ему хочется поцеловать ее еще раз… Они стоят бок о бок, и он делает шаг, оказываясь к ней вполоборота. Все про- исходит очень естественно. Но следующий шаг уже будет выглядеть нарочито. Он смотрит на выступающую косточку ее бедра, на линию ее скул. Она стройная, но сильная, крепкая. Ему нравится ее фигура. Но он не может придумать достаточно уважительную причину, чтобы придвинуться ближе.

— Гид, — говорит Молли. У нее низкий, чувственный голос.

— Да?

— Ты должен взять траву и убираться отсюда, — выпаливает она. И протягивает ему пакет, держа его за уголок, как дохлую рыбину.

Подходящий момент для поцелуя упущен, но ему по- прежнему хочется ее коснуться. Он берет ее за руку и смотрит на ее часы — и хотя он не понимает этого, этот тактический жест даже лучше поцелуя. Молли краснеет, ощутив его ладонь на своем запястье. А чего вы ждали? Она же из Буффало.

— Я пойду с тобой, — говорит она, — помогу тебе.

— Нет, нет. Предоставь все мне. Мне не нужна помощь. — Молли открывает рот, чтобы возразить, но он поднимает руку. — Возвращайся в библиотеку и дочитывай книжку, — говорит он.

Она улыбается.

Он видит, что она рада тому, что он запомнил: она оставила книгу для себя. Гид видит, как тает ее беспокойство. Кажется, она верит, что он сам способен все уладить.

Он вприпрыжку бежит по полю, прячась «на виду», и думает: Молли Макгарри в шутку назвала его тупицей, а потом поручила ему свое будущее. Это почти так же забавно, как целомудренно спать в одной кровати с Пилар Бенитес-Джонс. К тому времени, когда он оказывается у машины, от адреналина и ощущения собственных перспектив у него поднимается настроение.

Вы знали, что если положить марихуану в бензобак, запах бензина перебивает запах марихуаны? Гид знал. Об этом рассказывали на канале «Дискавери» в прошлом году в программе про ищеек, когда он лежал дома с больным горлом. Передачу повторяли три раза в день, а Гид совсем ослабел от высокой температуры, чтобы шевельнуться, и вынужден был смотреть все подряд. Тогда он готов был умереть от скуки, но сейчас, держа в руках моток скотча из сарая миссис Фрай и приклеивая аккуратно свернутый пакет под крышкой бензобака БМВ, он поверить не мог своей удаче. Идеально. Только вот крышка не закрывается. Пакет набит слишком туго. Он достает его, вынимает шишечку, а потом еще одну. Но что ему с ними делать? Выбросить в лес нельзя. Как Николас уже заметил раньше, они — ученики школы, у них нет прав, и если кто найдет марихуану в окрестностях, это повесят на них.

Но надо же что-то делать. Миссис Фрай в любой момент может спуститься вниз, и если это произошло, ребята, наверное, сказали, что Гид пошел в туалет. Но дважды у них этот номер не пройдет. Он подходит на цыпочках ко входной двери и заглядывает внутрь. Николас сидит за кухонным столом, уронив голову на руки. Каллен ходит туда-сюда. Гид тихо открывает дверь, не забыв накрыть рукой маленький декоративный колокольчик, подвешенный на кожаном шнурке. Каллен видит его первым и качает головой.

— Ну извини. Ты что делаешь, балда? — сердито шепчет он. — Ты где пропадал, черт возьми?

— Заткнись, — огрызается Гид.

— Надеюсь, никто тебя не видел, — бросает Николас.

— Умоляю, — говорит Гид, — просто заткнитесь и слушайте. Траву я спрятал. Давайте не будем сейчас обсуждать, куда именно. Но проблема в том, что у меня кое-что осталось. — Он раскрывает ладонь. — И я не знаю, куда ее девать.

Наверху миссис Фрай издает какие-то звуки.

— Беги в лес, чувак! — шепчет Каллен.

— Не поможет, — возражает Николас. — Собака все равно ее найдет.

В коридоре наверху раздаются шаги миссис Фрай.

Она движется к лестнице.

— Эге-гей, — зовет она, — мальчики!

— О боже, — замирает Каллен, — что, если она хочет, чтобы мы поднялись и все вчетвером занялись сексом? Думаете, у вас на нее встанет?

Я, конечно, двумя руками за то, чтобы видеть в ситуации лишь положительное, но, кажется, Каллен перегибает палку!

— Гид, ты ей понравился, — шипит Николас. — Иди, проверь, что ей нужно.

Гидеон медленно идет в коридор, замечая по дороге, что у директора очень красивый дом. Неужели еще сегодня утром они были у Уинчестеров? Здесь ему нравится больше. Он с некоторым удовлетворением отмечает, что миссис Фрай поставила его букет — сочно-розовые и блекло-фиолетовые цветы — в хрустальную вазу на кофейный столик из темного дерева. Интересно, сколько зарабатывает директор?

— Гидеон! — Миссис Фрай стоит на лестничной площадке, одной рукой закалывая пучок, другой держа сигарету, почти превратившуюся в пепел. — Не мог бы ты кое-что сделать для меня?

Гидеон невольно припоминает опасения Каллена насчет групповухи. Но это просто глупо. Миссис Фрай не похожа на человека, которого интересуют такие вещи. Наверное, Каллен просто мечтает заняться сексом с женщиной постарше.

— Конечно, — говорит Гид, делая шаг вперед, — что скажете. Я к вашим услугам.

— Над духовкой, на маленьком подносе баночка с розмарином. Я, раззява, забыла приправить свинину… будь заинькой, добавь к жаркому примерно столовую ложечку?

Герой

Когда в понедельник Гид и Каллен заходят в комнату для почты, Гиду в ярких деталях вспоминается его первый день в «Мидвейле». Тогда он шел в столовую бок о бок с соседями по комнате и очень отчетливо ощущал, что является частью чего-то особенного. Сегодня же он не просто часть, он и есть это особенное. Его одноклассники заходят и выходят, принося с собой разнообразные приятные запахи духов, мыла и стирального порошка, и Гид видит, что все они чувствуют его присутствие.

Внутри своего маленького деревянного ящичка с древним кодовым замком он обнаруживает записку. Она написана черными чернилами на светло-голубой бумаге и гласит:

Личная канцелярия Молли Макгарри

Привет, Гид!

Я очень ценю то, что ты сделал для меня (хотя, разумеется, все это закрутилось по твоей вине).

Но если серьезно, тебе было вовсе необязательно так поступать; это было очень мило и не совсем то, что я ожидала от тебя или кого-то другого на твоем месте. Я хочу сказать, что, заступившись за меня в воскресенье, ты поступил, как настоящий житель Буффало.

Искренне ваша,

Молли Э. Макгарри («Э» значит «Эллен».)

«Э» значит «Эллен». Неприкрытое кокетство! Очень прямолинейно, хоть и не бросается в глаза.

— «Настоящий житель Буффало»? — читает Каллен, подобравшись сзади и заглядывая в записку через плечо. — Да я смотрю, у тебя все на мази!

Гид тоже так думает. Его сердце сегодня запело, стоило ему только открыть глаза. Он в восторге от «Мидвейла». В восторге от того, что выиграет пари, и может быть, после этого он и Пилар… ну да ладно. Лучше не забегать вперед. Кроме того, ему понравилась записка. Он перечитывает ее, говоря себе, что делает это для ясности — но на самом деле для удовольствия.

Нравится ли он Молли? Может, даже очень? А Молли ему нравится? И любит ли он Пилар? И как во всем этом разобраться?

Он не может думать об этом сейчас — голова кружится. Он чувствует себя хорошо и уютно, лишь вспоминая о том, что сделал вчера вечером, о своем триумфе. Пока лучше сосредоточиться на этом.

— Почему ты вчера ничего не сделал? — спрашивает он Каллена, пользуясь уверенностью, внушенной ему девчонкой. — Почему вы с Николасом… — Ему хочется сказать: ну почему вы просто сидели и бездействовали? Но это слишком грубо. — Вы как будто смирились с тем, что произойдет.

Каллен широко разводит руки — редкий для него жест согласия и смирения.

— Друг, я ломал голову, как нам выбраться оттуда, честно. А потом понял, что мы должны просто отступить в сторону и, ну, ты понимаешь… позволить тебе быть героем. Ты им и стал. И посмотри, что получил в результате. — Он показывает на записку Молли.

Мне это все кажется полной чепухой, да и Гидеон тоже не купился. Он хмурится, глядя на Каллена, но без злобы.

— Да пошел ты, — говорит он. — Вы, ребята, просто в штаны наложили.

Каллен улыбается в ответ. Если до этого Гиду было хорошо, то сейчас он просто влюблен в целый мир… хотя я все равно влюблена в него вдвое сильнее.

Первое побуждение Гида, когда чуть позже он видит Лиама Ву за обедом, — извиниться. Он подходит к столу, уже раскрыв рот и держа на языке слова «знаю, вчера я был слишком резок» или «надеюсь, я тебя не обидел». Однако подойдя ближе, он видит на лице Лиама выражение, которое никогда не видел раньше. Кажется, Лиам рад его видеть. Лиам симпатизирует ему! Невероятно: не всегда лучший способ завоевать друзей — доброе отношение или лесть. Иногда лучший способ — дать понять, что не намерен мириться с их мерзким поведением. Я это узнала совсем недавно.

А Гид — вчера вечером.

За обедом Гид привлекает внимание всего стола и на следующий день тоже. Он представляет Лиаму и Девону полный отчет об их затянувшейся стычке со школьными властями. Рассказывает, как подсыпал траву в директорское жаркое вместе с розмарином. Как всего через пять минут после того, как Гид вернулся в дом директора, пришел констебль с собакой. Как пришел Яйцеголовый и стал плеваться и, багровея, настаивать, чтобы констебль лучше искал марихуану, которую в результате так и не нашли. В ответ на что констебль, одетый, несмотря на отсутствие дождя, в желтый макинтош, и его собака — это действительно оказался золотистый ретривер — одинаково недобро на него посмотрели. Яйцеголовый наконец поплелся домой спать, и директор тоже. Последний, естественно, проспал регулярное совещание утром в понедельник и появился на пороге своего кабинета лишь после обеда, двигаясь заторможенно и озираясь по сторонам ошеломленным, расфокусированным взглядом.

Разумеется, все также хотят услышать о Пилар.

— Расскажи, как вы вместе провели ночь, — умоляет Девон. Лиам тоже склоняется ближе.

Ровно настолько, насколько Гиду понравилось рассказывать им о происшествии в директорском доме, ему не хочется распространяться о Пилар.

— Тут я воспользуюсь пятой поправкой, ребята, если не возражаете, — говорит он и с притворно-невинным видом поднимает руки. Девон и Лиам смеются, но он видит, как на их лицах пробежала тень, — они завидуют, что не в центре внимания, особенно когда Каллен показывает Гиду поднятый вверх большой па- лец, а Николас улыбается в тарелку. И неважно, что рассказывать-то нечего. Главное, эти парни думают, что Гидеону известно нечто, что они хотели бы узнать, и это вызывает у них желание быть рядом. И симпатию к нему.

— Не стоит раскрывать им свои секреты, — говорит Каллен, и его зеленые глаза складываются в подо- зрительные щелочки.

— Привет! — К их столику подходит Молли. Она одним быстрым взглядом скользит по головам Каллена, Николаса, Лиама и Девона и наконец останавливается на Гидеоне. — Что за секреты?

Заметили, что слух у Молли, как у немецкой овчарки?

— У Гида в эти выходные выдалась горячая ночка, — отвечает Лиам. — По крайней мере, по слухам.

— Хмм, — хмыкает Молли. — А мы в нашем захолустье ничего об этом не слышали.

Каллен тычет Гида под столом и шепчет одними губами:

— Хочет показаться не такой, как все. Гид медленно кивает в знак понимания.

— Неважно, — бросает Молли, — я вот зачем: только что проверила почту. Мисс Сан Видео хочет, чтобы мы все приняли участие в этом тупом проекте по испанскому. Мы в одной команде: я, ты и… — Она смотрит в пол и закусывает губу. — Лиам. — У нее еле вы- ходит взглянуть на него. Он мельком косится на нее, почти с досадой, и возвращается к разговору с Девоном. Гид никогда прежде не видел, чтобы она вела себя так.

Она что, боится этих ребят?

Она поднимает взгляд, потом снова смотрит в пол. Ее губы напряженно сжаты, взгляд рассеян, точно она пытается не смотреть ни на кого, и в это же время не хочет создать впечатление, будто отводит взгляд. Она и вправду немного напугана.

Конечно, — говорит Гид и встает, отводя ее в сторону. Он видит, что все смотрят на них, но не ощущает себя неуверенно. Он лишь чувствует, что на него обращено внимание.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает Молли. Они стоят у автоматов с газировкой.

— Потому что увидел, что тебе неловко, — отвечает Гидеон. Пусть он и стал увереннее, но по-прежнему не способен скрывать правду.

Молли чуть выпячивает грудь.

— Я их не боюсь, — говорит она.

— Я и не говорил, что боишься, я сказал, тебе неловко, — замечает Гид.

На лице Молли появляется маленькая горькая усмешка.

— Ты меня подловил, — говорит она.

И тогда Гид понимает, что нравится ей. Потому что… ну… это же очевидно. Она вся засветилась, когда он отвел ее в сторону. Может, и она понимает, что он видит ее насквозь, потому что вдруг спрашивает:

— И с кем это у тебя была горячая ночка? — Она даже не пытается, хотя бы кокетливо, по-девчачьи, скрыть обиду под маской любопытства.

— О боже, — вздыхает Гид. Как много способов ответить на этот вопрос. Он знает, что Молли, может быть, и полезно думать, что у него есть кто-то еще. Может, это даже повысит его привлекательность в ее глазах. С другой стороны, это может ее и отпугнуть.

— Вообще не знаю, о чем это Лиам, — наконец отвечает он.

Он чувствует, что все глаза в столовой устремлены на него. Гидеон стал темой дня в «Мидвейле». Люди, с которыми он едва знаком, включая девочку в оранжевой рубашке, которую он видел в первый день, и стайку низкорослых неряшливых младшекурсников, при хвостней Микки Айзенберга, подходят к нему в сумрачных коридорах и на зеленых тропинках на школьном дворе и шепотом говорят: «Хорошая работа». А теперь предметом их любопытства становится его интимное перешептывание с Молли Макгарри. Он также надеется, что о нем и Пилар ходят слухи, хотя и знает, что сейчас его первоочередная задача — выиграть пари. Гид понимает, что идея пари была ему ненавистна лишь до тех пор, пока он думал, что ему не выиграть. Теперь мысль о пари — как маленький моторчик внутри него. Я стою здесь на виду у всех, думает Гид, однако этому есть причина, о которой знаю лишь я и два моих ближайших друга (да, кажется, теперь можно их так назвать). Это такое волшебное чувство, как в утро Рождества.

— А я думаю, ты знаешь, о чем это Лиам, но это неважно, — говорит Молли. Она смотрит на часы — большие мужские часы, занимающие половину запястья. Она среднего роста, но он замечает, что ее руки, запястья и ступни совсем маленькие. Он надеется, что это вызовет в нем умиление и нежные чувства, но ничего не происходит. И все же она ему нравится. Нравится настолько, что он готов ради пари «предать интересы» Пилар, как выразился бы Каллен. И это самое главное.

— Мне пора, — говорит она.

— Нет, это мне пора, — отвечает Гид, пытаясь отшутиться.

— Это типа шутка? — бросает Молли и уходит. Гид не может удержаться, чтобы не проводить взглядом ее задницу. Она у нее ничего. Задница Пилар — это про- сто произведение искусства. Ну а у Молли она ничего. Просто хорошая задница. Нормальная. Ее не стоит приравнивать к произведению искусства. Он думает, не слишком ли это тупое сравнение.

Позднее Гид идет на английский, где получает тройку за сочинение с комментарием «посредственная работа». Надо же, думает он, одно дело всегда ощущать себя посредственностью, и совсем другое, когда ты чувствуешь себя потрясающе и тебя опускают! Разочарование и тупое чувство вины застревают у него в горле до самого конца урока. После звонка он идет к питьевому фонтанчику. Он сломан.

— Привет, Гее-де-он. В горле пересохло? — Это Пилар. — Эта штука все время ломается, — говорит она.

Она выглядит совершенно ошеломляюще: черные брюки и облегающая оранжевая рубашка. Естественно, в голове у Гидеона возникают ассоциации со Днем Всех Святых.

— Хочешь? — Она протягивает баночку с диетической колой, и Гид берет ее у нее из рук. Она холодная и почти полная. Он забывает о сочинении и украдкой косится на зад Пилар.

И решает: произведение искусства — самое подходящее описание. Жаль, что учитель не может оценить его лингвистическую точность.

— Мы так и не поговорили с той вечеринки, — замечает Гидеон.

Пилар улыбается. Гидеон очарован. А я вижу, что улыбка ненастоящая. Она улыбается одними губами: — Нет, не поговорили. Но я… много думала, и наконец приняла решение.

В этот момент из английского класса выходит Эди. Гид думает, что надо бы пойти за ней, отыскать Молли…

— Думала? — спрашивает он, а сердце неровно бьется. — О чем?

— Ну, — начинает Пилар, — я решила переехать из «Уайт» в «Эмерсон». Сказала, что у меня посттравматический синдром, потому что я побывала рядом со взрывом «Ситибанка» в Буэнос-Айресе год назад или около того, помнишь? Читал об этом? А в «Эмерсоне» спокойнее. И мне разрешили! — Она улыбается обворожительно и торжествующе. — Но на самом деле я все это затеяла из-за того, что в моей комнате есть выход на пожарную лестницу, — она подмигивает Гиду, — поэтому…

Дрожь в сердце усиливается. Неужели она приглашает его к себе? Не совсем, но она сообщает ему, что есть способ улизнуть из ее комнаты и проникнуть туда, и именно поэтому она переехала.

Гид многозначительно кивает.

— Понимаю, — отвечает он, — это на тот случай, если будет пожар. Ты хочешь быть начеку… — Он не договаривает. Ему кажется или Эди действительно за- мерла наверху лестницы и наблюдает за ним? Или она просто любуется осенним листопадом сквозь круглое окно над лестничной площадкой? Не разобрать.

— Вот именно, — отвечает Пилар. — Когда становится жарко, надо быть к этому готовой.

Ну вот опять, это скрытое женское кокетство. По огонькам в глазах Пилар Гидеон понимает, что оно направлено на него.

— Мне пора на французский, — бросает Пилар. — Mon diet coke, s’il vous plâit.

А другой умирает

На следующий день, когда Гид идет на испанский, на улице немного холодно. Лиама рядом нет. Вдруг они перестали ходить вместе, но Гидеон понимает, что это его инициатива, а не Лиама. Приятно побыть в компании, но сейчас она ему не нужна. Он в задумчивости (из-за Молли) и в волнении (из-за Пилар). Он то пытается убедить себя в том, что прозрачные намеки Пилар ничего не означают, то раз и навсегда решает поверить в то, что они очень даже значимы и, следовательно, он должен посвятить ей всю жизнь. Он засовывает руки в карманы и вспоминает, что эти брюки были на нем в ту ночь, которую они провели с Пилар, и с тех пор он ни разу их не надевал. Это особенные брюки. А в правом кармане лежит плотный квадратик сложенной бумаги. Но его плотность и текстура какая-то незнакомая. Он чувствует любопытство.

Это оказывается записка. От Пилар.

Дорогой Гидеон!

Было так забавно спать с тобой в одной кровати! Как странно иногда все складывается, правда? И наше знакомство — оно не кажется тебе странным? Думаю, у нас много общего. Я глупо себя чувствую, говоря такие вещи, ведь вдруг ты думаешь: что у меня с ней общего?

Эта последняя фраза заставляет Гида совершенно потерять голову. Какой восторг — знать, что ты вызвал какие-то чувства у такой крутой девчонки, как Пилар! И он нашел эту записку именно сейчас, когда уже го- тов был оставить все надежды…

Эх, Гидеон… такие моменты у тебя каждую секунду. Через раз, когда ты предаешься романтическим фантазиям.

Номер моего сотового 315-334-5555. О’кей? Пилар.

Гид понимает, что замер посреди школьного двора, на дорожке, преградив всем путь. Послеобеденный поток учеников расступается перед ним; Гид перечитывает записку, и сердце его бьется от превкушения. И, как он подозревает, от стыда. Ведь он должен развивать отношения с Молли, чтобы потом уже можно было сосредоточиться на Пилар.

Ну почему он согласился не спать с другими девчонками до того, как переспит с Молли?

Короткая у тебя память, Гид. Ты просто не представлял, что такое возможно.

Я невольно задумываюсь, не говорят ли подобные сомнения о том, что он плохой человек. Но мне кажется, все мы подвержены сомнениям. И разве есть другой способ идти по жизни, учитывая, какие сюрпризы она нам преподносит?

Гид на пять минут опаздывает на испанский. Весь класс пересадили. Он проскальзывает на свободное место в первом ряду. Мисс Сан Видео подходит к нему, постукивая красным акриловым ноготком по колпачку шариковой ручки.

— Buenostardes, Гидеон, — говорит она по-испански и продолжает: — Ты заметил перемены? Мы все разделились на группы и будем выполнять групповой проект. — Она опирается ладонями о его парту. — Молли сказала, что вы уже договорились быть партнерами. А Лиам Ву вызвался присоединиться к вашей группе. Что думаешь?

Что он думает насчет Лиама? Плохо дело. Лиама нельзя подпускать к девчонкам, которые тебе нравятся (или, как в данном случае, с которыми ты должен пере- спать, чтобы выиграть пари). Стоило мисс Сан Видео только упомянуть его имя, и девочки в классе навострили ушки, заулыбались, нахохлились и стали украдкой на него поглядывать.

Гид садится с Молли и Лиамом. На лице Лиама — широкая сладострастная улыбка. Он видел, что Гид и Молли разговаривали. Помните, что Эрика говорила — если девушка недоступна, парень непременно захочет ее? Инстинкт подсказывает Гиду — и, я думаю, правильно, — что Лиам хочет то, чего хотят другие. Лучше ему не путаться у меня под ногами, думает Гид, неосознанно прищуривая глаза.

— Эй, — замечает Лиам, — ты что это так подозрительно смотришь на меня?

— Извини, — Гидеон пару раз моргает. — Я просто… думал о другом. — Он заставляет себя взглянуть на Молли и выдержать ее взгляд в течение трех полных секунд. У него план, напоминает он себе, когда ему хочется отвести взгляд. Нельзя пропускать ни дня; нужно работать, пока не выиграешь, а теперь, после той записки от Пилар, это и вовсе должно стать первостепенной задачей на каждый день. Молли слегка краснеет. Ему почти стыдно от того, что его план по нагнетанию чувств работает так эффективно.

Нагнетание чувств? Гид, тебе же всего шестнадцать! Но дело в том, что он действительно умеет испытывать сильные чувства. И лишь недавно научился применять это себе на пользу.

— Думаю, нам надо поставить спектакль, — заявляет Лиам, переводя взгляд с Молли на Гида с интригующей улыбкой, точно никто в истории классных проектов никогда еще не предлагал ничего подобного.

— Спектакль? — медленно повторяет Гид. — Мне кажется, это слишком сложно. — А про себя думает: не надо быть гением, чтобы понять, что обычно происходит в спектакле. Один герой получает девушку. А другой умирает. К тому же, актер из него никакой. Он даже врать не умеет.

— Это будет недлинная пьеса, — продолжает Лиам, — всего один акт.

— Один акт? — переспрашивает Молли и приспускает свой кардиган с плеч. Лиам тут же обращает внимание на ее открытые участки тела. В глазах появляется хищнический блеск. — Нам троим это вполне под силу, — кивает Молли.

Нам троим, — повторяет Лиам, по-прежнему не сводя с нее глаз, — этот акт под силу. — Он вскидывает бровь и смотрит на Гидеона, желая поделиться с ним этой шуткой, но Гид не разделяет веселья. — Вообще- то, это была идея мисс Сан Видео.

— Неважно, — отмахивается Молли. — Вон Мередит и Ивонн вообще рисуют копию «Герники» детскими красками для пальцев. А Ричард Масс и Дэн Друри строят макет тюремной камеры эпохи инквизиции.

— Мисс Сан Видео сказала, что это блестящая идея, — замечает Лиам. — Но им же придется построить и раковину. Это так сложно. Краны и все такое. — Сейчас давайте отвлечемся на минутку и пожалеем мисс Сан Видео. Красивая космополитичная латиноамериканка, застрявшая в этой гнилой провинции в окружении шестнадцатилетних придурков, которые только и делают, что считают минуты, прежде чем им можно будет улизнуть в лес и накуриться.

— Она сказала, что, по ее мнению, они прекрасно уловили дух эпохи; я тоже это слышала, — добавляет Молли. — Думаю, «Мидвейл», знаменитый своими строгими нравами, тут ни при чем. Давайте просто сделаем это, получим наши пятерки и все поступим в колледж.

— Рад, что мы понимаем друг друга, — говорит Лиам, глядя на Молли чуть дольше необходимого и позволяя глазам многозначительно задержаться на ее груди. Грудь у нее маленькая. Но все же это грудь. Парни всегда найдут, на что пялиться.

Теперь Гид не сомневается, что Лиам хочет Молли, но хочет не по-настоящему, а чтобы досадить Гиду. Точно. Он по-прежнему смотрит на нее своими голубы- ми глазами с азиатским разрезом; его передние зубы сверкают. О, как же несправедливо.

— Хорошо, — говорит мисс Сан Видео, — если вы хотите пойти в библиотеку и начать подготовку, я отпущу вас на пару минут пораньше.

— Хмм, — Лиам поднимается, — если никто не возражает, я отправляюсь изучать вопросы испанской драматургии. Кто со мной? — спрашивает он, поворачиваясь таким образом, что становится ясно: он обращается к Молли.

Тогда Гид видит подтверждение тому, о чем волновался в тот вечер в столовой. Карие глаза Молли начинают искриться. А потом вроде как… затуманиваются. Она опускает голову, чтобы скрыть краску, заливающую лицо.

— Извини, — бормочет она, по-прежнему не решаясь встретиться с ним взглядом. — После этого урока мы всегда обедаем с Эди.

Спасибо, Господи, что на свете есть эта странная девчонка, хочется закричать Гиду.

Но Молли провожает Лиама взглядом. Не так, как парень смотрел бы вслед девчонке. И не так, как пес смотрит на миску собачьего корма. Но почти так.

Стоит ему уйти, как она надевает кардиган. У Гида уже паранойя. Неужели она запала на Лиама? Он лихорадочно пытается придумать какой-нибудь комплимент. Надо использовать каждый момент.

— У тебя красивые руки, — говорит он и в тот же момент понимает, что действительно смотрел на ее руки и любовался крепкими маленькими бицепсами и на- меком на трицепс. Он опускает взгляд. Зачем он это сказал? Подумает еще, что у него пунктик на женские руки.

Но в ответ она говорит:

— У тебя тоже.

— Правда? — Он вытягивает руки и смотрит на них.

— Жалко, что на тебе рубашка с длинными рукавами, — говорит Молли. — Но ты сможешь полюбоваться ими потом.

Гид заливается краской. Это надо было — вытянуть руки и смотреть на них! Я бы тоже засмущалась.

— Ну, неважно, — говорит Молли, — мы пойдем помогать Лиаму или нет? У меня полно других заданий, и я буду очень рада, если он возьмет руководство на себя. Но если ты всегда мечтал поставить какую- нибудь испанскую пьесу в один акт, написанную до 1945 года, у тебя есть шанс! — Она улыбается.

— Я на испанском смотрел только «Селену», — отвечает он.

— Ты безнадежно провинциален, — отвечает Мол- ли. — Тебе это известно?

— Наверное, — отвечает он. — Думаю, в этом моя главная проблема.

Это лишь отчасти твоя проблема, Гид. В данный момент твоя главная проблема — Лиам.

Вечером Гидеон доедает ужин, когда появляется Лиам. В руках у него книга в мягкой обложке, свернутая пополам на манер журнала.

И почему это парни считают, что круто держать книжки именно так?

Обменявшись небрежным рукопожатием со всеми за столом, он кладет книгу на стол. Это пьеса.

— El Perro Que Compartimos, — читает Каллен вслух. — Перрон компартии?

— Это другой язык, тупица. — Лиам дает Каллену подзатыльник. — Значит «Наша общая собака». Это пьеса о паре, которая ссорится, а их собака тем временем присутствует в комнате.

— Ох, какой я глупый. Я уж подумал, это суперсерьезное произведение на политическую тему. Ну, я пошел. Николас, ты со мной?

Николас, глубоко поглощенный учебником по органической химии, качает головой.

— Ну что, чувак, — говорит Лиам Гиду, — надо, чтобы ты прочел эту пьесу. Она потрясная! Мисс Сан Видео понравится.

Лиам идет к автомату с клюквенным соком, а Гид тем временем пролистывает пьесу.

— Послушай, — шепчет он Николасу, — я только одним глазком глянул, но уже вижу, что эта пьеса какая-то неприличная… или непристойная. А мы ставим ее вместе с… — он понижает шепот до еле слышного дуновения, — Молли.

Николас откладывает учебник.

— Мне тебя жаль, — говорит он, и голос его звучит искренне. Гид смотрит в его голубые глаза, выискивает и находит нечто похожее на настоящую доброту. Однако Николас лишь добавляет: — «Неприличный» и «не- пристойный» — это одно и то же, — и снова утыкается в учебник.

Тут Гид начинает читать пьесу уже внимательно. К тому времени как Лиам возвращается и нависает над ним, улыбаясь во весь рот и жуя яблоко, Гид покрывается потом. И я его не виню. Это не просто пьеса о паре, которая ссорится, пока их собака в комнате, — ссоры этой пары сменяются страстными примирениями в присутствии собаки.

Драматургические комментарии, в частности, включают: «Lucia y Oscar besan con pasion fuerte» («Лусия и Оскар страстно обнимаются»). Этот комментарий попадается Гиду столько раз, что он даже не утруждает себя подсчетом. У собаки текста нет. В других обстоятельствах Гид умолял бы, чтобы его взяли на роль собаки. Но сейчас обстоятельства совсем другие.

Дочитав пьесу под неустанное хрумканье Лиама, Гид даже не знает, как реагировать. Николас смотрит фотографии в конце книги, снятые во время спектакля в

«Экспериментальном театре Барселоны» в 1967 году и изображающие оригинальный актерский состав из трех человек. Миниатюрная женщина с серьезным лицом и темным низким пучком у основания шеи обнимает за талию низкорослого бородатого мужчину. У ее ног другой мужчина: он лежит на боку босиком, поджав колени к груди. Как и первый актер, он одет в темный костюм-тройку, но на нем пластиковая маска собаки.

— А как вы определите, кому играть какую роль? — спрашивает Николас Лиама.

Лиам складывает руки на груди и садится на стул с нарочито невозмутимым видом.

— Хороший вопрос, друг. Есть какие-нибудь пожелания? Как мы решим эту проблему?

Гид сомневается. Это рискованный шаг. Ситуация вполне может обернуться против него. Но если все сложится в его пользу, этот шаг вполне может оказаться самым его удачным.

— Молли Макгарри, — говорит он. — Ей же с нами играть. Пусть она и решает, кого выбрать на главную роль.

Лиам снова перекрещивает руки на груди и делает невозмутимый вид, будто все хорошо.

Позволить даме сделать выбор? — говорит он. — По-моему, хороший план. Я уже отнес Молли экземпляр пьесы. И она предложила встретиться завтра вечером.

— Завтра вечером? — Гиду кажется, что это не предвещает ничего хорошего.

— Наверное, ей не терпится поскорее начать, — замечает Лиам. — И верно, ведь у нас мало времени. Первая неделя октября подходит к концу, а пьесу нужно подготовить сразу после Дня Всех Святых.

У Гидеона возникает параноидальная фантазия, что Каллен закрутил шашни с мисс Сан Видео и рассказал ей о пари, а она специально поставила его в пару с Молли. В глубине души он понимает, что это абсурд. Не та часть, где Каллен связался с мисс Сан Видео — как раз это вполне вероятно. Но он бы никогда не стал рассказывать ей о пари. У Каллена свои понятия о порядочности, но все же они у него есть.

Розовый мираж

Каллен делает доклад по американской истории, посвященный битве при Банкер-Хилле. Ему предстоит изготовить макет барьера, возведенного американской армией вдоль побережья Северного Чарлстона, который и стал причиной поражения британцев.

Перед ними с Гидеоном лежит тысяча пластиковых игрушечных солдатиков и несколько флакончиков черного и красного лака для ногтей. — Надо написать

«Б» — британцы — черным лаком на половине солдат и «А» — американцы — красным на другой половине.

Некоторые солдатики стоят на страже. Другие палят из ружей. Третьи ползут и стреляют одновременно. Гид берет одного из стреляющих и внимательно заглядывает ему в лицо. Кто бы ни делал эти игрушки, думает он, им очень точно удается передать выражение решимости и отваги на таком маленьком участке пространства.

— Надо сделать черные «А» и красные «Б», — замечает он. — А то люди вспомнят красные мундиры и запутаются.

Каллен хлопает его по спине.

— Гениально.

Они принимаются за работу — Гид вырисовывает «А», а Каллен «Б».

— Ты не должен так много думать о Пилар, — говорит Каллен.

— Но я ничего не могу с собой поделать, — отвечает Гид. — Она мне записку прислала. Кажется, я ей правда нравлюсь.

И мне так кажется. И хотя мне легко понять, почему я на него запала, ее мотивы мне неясны.

Гид говорит:

— Думаю, если бы она ко мне совсем ничего не чувствовала, то и у меня не возникло бы такого сильного чувства.

Бедняга Гидеон. Каллену так везет с девушками, что он неспособен понять опасения Гидеона насчет Пилар: если он немедленно не ухватится за любое проявление внимания с ее стороны, он потеряет ее навсегда.

Каллен запрокидывает голову и стонет:

— Я хочу, чтобы у тебя в голове была одна цель и ты настроился на нее. Послушай, чтобы заполучить девчонку… то есть в твоем случае… ты должен быть хоть немного влюблен в нее хотя бы в тот промежуток времени, когда пытаешься ее соблазнить.

Минуточку. Кажется, Каллен понимает, в чем проблема Гида. Таким мне он нравится больше.

— А Николас тоже «немного влюблен» в Эрику каждый раз, когда занимается с ней сексом? — любопытствует Гид.

Хороший вопрос. Мне кажется, если я понимаю Николаса хоть немного, его интим с Эрикой случается в те редкие мгновения, когда на поверхность выплывает его обычно подавленная способность испытывать нежность и проявлять сексуальную активность.

Каллен издает утробный звук, призванный символизировать досаду и раздражение.

— Послушай, — говорит он, — кажется, тебя это расстраивает сильнее, чем Николаса.

— Хмм. — Гид задумывается, правда ли это. — Наверное, мне просто любопытно.

Он обращал внимание, что у Эрики при встрече всегда бывает какой-то обиженный вид. Может, он просто судит по себе… Представляет, что сам может кого-то также обидеть.

Но нет. Она действительно выглядит обиженной. Но, как девчонка, хочу кое-что сказать по поводу ее уязвленного вида. Может, я больная, но даже с запавшими щеками и кругами под глазами Эрика, у которой нет и намека на «детский жирок», выглядит потрясно.

Каллен не обращает на него внимания и говорит:

— Я в последнее время много думал о тебе и Пилар.

— Правда? — Гид польщен и взволнован, почти как в присутствии самой Пилар.

— Мне кажется, для тебя Молли Макгарри — неплохая начальная ступень, — говорит Каллен. — Раньше я думал, что именно такая девчонка тебе нужна, но теперь смотрю на вас с Пилар и думаю — почему бы и нет? И мне не кажется, что это будет подлостью по отношению к Пилар, но она очень уязвима. Такой парень, как ты… ну… именно такой парень ей нужен.

— Ничего себе! — Гид изумлен.

Да уж, ничего себе. Это все, конечно, очень мило, но, кажется, у Каллена в мозгу случился передоз серотонина, потому что подобный оптимизм… мне лично кажется, он свойствен тем, кто таблеток наглотался.

— И в то же время тебе надо выбрать что-то одно, одну цель, и сосредоточиться на ней, а то реальных проблем не оберешься. Некоторые люди могут думать о нескольких вещах одновременно, — рассуждает Каллен, — но это лишь потому, что они по-настоящему не сосредоточены ни на одной из них. Вот я, например.

Это самый трогательный дружеский момент из всех, что были у Гида с Калленом.

Буковки у Гида выходят намного аккуратнее, чем у Каллена.

— Каллен, — тихо говорит он, — смотри внимательно, что делаешь. — У обкурившихся часто руки дрожат.

Каллен расставляет британских солдатиков на подоконнике таким образом, что они попадают на линию огня ползущего американского солдата.

— У тебя не возникает ощущение, будто ты взаправду принимаешь участие в битве в Северном Чарлстоне? — Каллен закатывает глаза. — Кто-то из девчонок в нашем классе пишет дневник Бетси Росс, который она вела, когда шила флаг. Глупость какая, да?

По правде говоря, мне кажется, макет Каллена еще глупее.

Если бы мои родители имели хоть малейшее понятие о том, какие идиотские проекты заставляют делать в этой школе, их бы инфаркт хватил, — говорит Каллен. — А ты вообще как здесь очутился?

— Отец строил дом для одного богача по имени Чарли Оттерман. И вот перед самым окончанием этого Оттермана арестовали за вождение в нетрезвом виде, когда он возвращался после собрания адвокатского клуба Северной Вирджинии. Его лишили звания адвоката, и оказалось, что он не может заплатить отцу. Но он учился здесь и сказал отцу, что может устроить меня сюда.

Каллен смеется.

— Невероятно! Но знаешь, дружище, ты бы и так мог сюда поступить. А того парня надо заставить заплатить твоему отцу.

Гид улыбается.

— Пусть лучше папа думает, что ему удалось провернуть выгодную сделку.

Еще бы. Во сколько бы вы оценили возможность вашего сына учиться в престижной школе, где он только и делает, что курит марихуану и строит планы по соблазнению девчонок? Но Гид по крайней мере непредвзят и рассудителен, когда говорит об отце. Он растет как личность. Девчонки это обожают.

— Черт. Красный лак кончился. Я все использовал. Слушай, я знаю, где раздобыть еще. И у тебя появится повод.

Гид качает головой.

— Не знаю, помнишь ли ты ту таблицу, которую мы составляли, перечисляя качества Молли, так вот: «красит ногти красным лаком» там не было.

— Да нет же, я имею в виду Пилар!

— Пилар? Ты хочешь, чтобы я пошел к Пилар?

— Если ты вернешься с флаконом красного лака и убедительным доказательством, что Пилар на тебя запала — не просто «о, она сказала мне, что из ее комнаты в общаге есть тайный выход» или «о, она дала мне свой номер телефона», а что-то, что действительно доказывает без тени сомнения, что она у тебя на крючке, — тогда я уговорю Николаса изменить условия пари. Это будет моя маленькая благодарность за то, что помог… К тому же, твой рассказ об отце меня расстроил. Не знаю почему.

А Гид знает. Потому что он напомнил Каллену о том, что не у всех куча денег. Когда жизнь так тебе улыбается, не хочется вспоминать о том, что есть и темная сторона. И со стороны Каллена было очень мило заметить, что он поступил бы в «Мидвейл» без всяких денег. Гид тоже в этом уверен. И ничего, что у него одни тройки с плюсом.

Гид начинает поиск с журнальной секции библиотеки, куда, как известно, часто наведывается Пилар, чтобы почитать модные журналы — нередко после одной-двух таблеток антидепрессанта или порции водки, смешанной с арбузным витаминным напитком. Здание библиотеки имеет форму бетонного яйца. Оно выглядит глупо, в то же время претенциозно и абсурдно.

В оранжевых виниловых креслах у входа он видит Мэдисон и Миджу. Мэдисон читает итальянский

«Вог», а Миджа, с которой Гид вместе ходит на английский, — «Моби Дика».

Миджа демонстрирует ему обложку:

— Жуткая скукотища.

— Мне можешь не рассказывать, — кивает Гид, подходит к двери и заглядывает в зал периодических изданий. Пилар там нет. — Мне стыдно в этом признаваться, но читать эту книгу просто невозможно.

Мэдисон копирует выражение лица модели с раскрытой страницы журнала. Миджа и Гид обмениваются насмешливыми взглядами.

— Я все вижу, — говорит Мэдисон.

Солнце садится рано, и в темнеющей комнате очень уютно. Гид потягивается и ложится на пол под столом.

— Я иногда забываю, — говорит он, — что мы старшеклассники и должны учиться.

Миджа ложится на пол перпендикулярно Гиду.

— Я тоже. Знаешь, иногда мне хочется просто вернуться в свою деревню в Голландии, кататься на велосипеде с друзьями, играть в хоккей на траве… Каждый год мои родители устраивают вечеринку в стиле «Национального диктанта». — Ее маленькое птичье личико смягчается и становится задумчивым. — Мама печет спекулятиус — это такое голландское печенье.

— Что за «Национальный диктант»?

— Голландское телешоу. Оно проводится всего раз в год. Голландские знаменитости и прошедшие конкурсный отбор соревнуются — пишут диктант в прямом эфире.

Гид вежливо кивает и снова смотрит на дверь: не появилась ли его возлюбленная. Потом смотрит в другую сторону. Мэдисон клюет носом. Даже итальянский «Вог» не способен удержать ее внимание надолго.

Миджа хмурится. У нее очень серьезный вид.

— «Национальный диктант» — очень сложная штука, знаешь.

— Могу представить, — поспешно соглашается Гидеон. — Диктант. Я бы даже не знал, с чего начать.

— Победитель получает золотой карандаш, — добавляет Миджа. — В смысле, из настоящего золота.

— Что ж, — замечает Гид, — наверняка большая честь получить такой прекрасный подарок из рук соотечественников-голландцев.

Гид боится, что его разберет смех: он не хочет, чтобы Миджа поняла, что он над ней смеется. Поэтому отворачивается в сторону. И в этот момент по голубому ковру с коротким ворсом к нему приближается пара сапожек на высоких каблуках. Эти ножки он узнал бы где угодно.

Миджа тоже видит Пилар, выглядывает из-под стола и улыбается.

— А ты как думаешь, Пилар?

Сердце Гида бьется в предвкушении, он понимает, что правильно сделал, явившись сюда. Все, что ему осталось — заполучить красный лак и подтверждение ее любви.

Пилар всегда представляется ему неким божеством. До знакомства с ней он и не воображал, что такая красота существует в природе. Сегодня на ней джинсовая юбка и черные сапожки. Она всегда одевается идеально — это самый подходящий наряд для молодой прилежной ученицы международной школы, пришедшей в библиотеку в четверг вечером. Хотя на улице жуткий холод, у нее голые ноги. Над сапожком, ниже подола юбки, виднеется участок кожи, поросший золотисто-коричневыми волосами, который она пропустила во время бритья. Гидеон поражается силе сексуальной притягательности Пилар, и эта ее небрежность — свидетельство свирепой волосатости, которую сдерживают лишь тонны воска и бритва, — в его глазах лишь повышает ее привлекательность.

— Что с ней такое? — спрашивает Пилар. Мэдисон спит, накрыв лицо итальянским «Вог». Их всех поз Мэдисон эта нравится мне больше всего.

— Вообще-то мне пора, — говорит Миджа. — У этой Эди есть аудиокнига «Моби Дик», и я собираюсь поужинать, а потом пойти к ней в комнату и послушать.

Пилар надувает губки — они соблазнительны даже без сладкого налета диетической колы.

— Это она о соседке Молли Макгарри? — говорит она, игриво грозя наманикюренным пальчиком Гидеону. Ее ноготки в форме полумесяца идеально белые и овальные. — Я часто вижу вас вместе. — Она хлопает полу- прикрытыми ресничками — это каждый раз разбивает Гиду сердце. Миджа ушла. Гид даже не заметил когда.

— Мы с Молли вместе готовим проект по испанскому, — отвечает он. И чувствует себя виноватым. Не потому, что у них с Молли намечается что-то романтическое (ну может, чуть-чуть), а потому, что знает: они общаются не только по учебе. Он не хочет, чтобы Пилар думала, что между ними что-то есть, но ему ненавистно быть в роли парня, который боится даже признаться, что они с Молли друзья.

— Хмм… — задумывается Пилар. — Наверное, это что-то, связанное с Испанией. А вам бы сделать проект об Аргентине. Это намного интереснее.

И тут Гид выпаливает:

— У тебя есть красный лак для ногтей?

Я ни капли не удивлена, когда Пилар открывает сумку от «Луи Виттон» и достает маленький флакончик красного лака. Гид читает надпись на донышке. Оттенок называется «Розовый мираж».

Пилах усмехается:

— Вы что, устроили «охоту на стервятника»? — интересуется она и протягивает ему флакон. Гидеон так зациклился на ней, что это минимальное проявление щедрости заставляет его буквально растаять. Когда она протягивает руку, прижимая ее к груди, ее бюст выдвигается вперед на бесценные, завораживающие полсантиметра.

Гидеон, ты такой милый парень, что мне почти хочется пожелать вам с Пилар идеальной жизни на веки вечные, как на картинке со страниц итальянского

«Вог». Но я рада, что этого не случится.

— Нет, — отвечает он, — Каллену он нужен для проекта по американской истории.

Пилар ставит голые ступни на стул Гида. Когда это она успела снять сапоги? Она что, не носит носки?

— Американская история, значит. Знаешь, мне необязательно изучать этот предмет, ведь я не американка. Да. — Она оттягивает свои бусы большим пальцем.

Гид вспоминает: его мать так делала, когда пришла повидать его учителя по физике в средней школе. А теперь этот человек — ее муж.

Невероятно. Она спрашивает его о других девчонках. Кладет голые ноги на его стул. А теперь вот теребит бусы. Сейчас он возьмет лак и скажет Каллену, что теперь объектом пари будет Пилар, и он знает, что она может ускользнуть из комнаты! Это будет плевое дело.

В тот момент звонит ее маленький серебристый телефончик. Она ныряет за шкаф с журналами, и Гид с наслаждением слушает ее тихое мурлыканье. Он представляет, будто она шепчется с ним. Когда она возвращается, то кладет телефон в маленький передний кармашек юбки и говорит:

— Звонил один мой друг, которого ты тоже знаешь.

— Кто?

— Друг из Британии, — говорит она.

— Но я никого там не знаю, — возражает Гид. — Ну, кроме тех ребят с вечеринки… Деннис был очень добр ко мне.

— Ты нравишься Деннису, — сообщает Пилар, — потому что оберегал меня.

— Оберегал? Понятия не имею, о чем ты…

Он еще не договорил фразу до конца, а уже понял. Деннис Толланд встречается с Пилар! Это же очевидно.

Деннис хотел, чтобы он поднялся наверх… Пошел и отыскал Пилар и остался с ней. А Гид подумал, что он дает ему совет — необязательно как равному себе, но, по крайней мере, как приятелю. А на самом деле Деннис воспринимал его как мальчишку на побегушках. Сам он слишком напился, чтобы подняться в спальню с Пилар, поэтому послал Гида, потому что знал, что Гид отпугнет других претендентов, которым хочется пойти с Пилар. И пока Гид был наверху, Деннис мог напиваться, играть в стрип-покер до посинения и даже не волноваться, что кто-то клеится к его телке! (Так бы сказал Деннис, не я.)

Гид вспоминает, как Каллен наказывал ему не говорить «гоп», и холодеет от ужаса.

Воспоминания о фантазиях с участием Пилар, которым он предавался с того дня, вдруг чернеют, и грудь будто наполняется пеплом. Так вот почему она переехала — чтобы можно было сбегать по ночам для своей маленькой евроинтрижки с Деннисом Толландом!

— Что с тобой? — Пилар касается его лба. Прикосновение ее пальчика так прекрасно, аромат роз, всегда исходящий от нее, разбивает ему сердце, и ему хочется заплакать. Деннис Толланд. Британский козел! А он еще фантазировал о том, как они подружатся! И не раз.

Мысли об этом вызывают у него еще больший стыд, чем фантазии о безответной любви.

У Пилар снова звонит сотовый. И прежде чем она берет трубку, Гид успевает посмотреть на экран. Деннис. Звонит несколько раз подряд. Так делают все влюбленные.

— Пока, — говорит он и надеется, что Пилар по его тону поняла, что он прощается навсегда. А потом думает: даже если бы он сказал: «Прощай, ты разбила мне сердце», Пилар бы лишь бросила в ответ: «Прощай, Гее-деон».

В роли собаки

Здание театра «Поллард» — самое новое в кампусе. Спроектировано и построено знаменитым иностранным архитектором. Оно имеет прямоугольную форму с круглым крыльцом, выложенным черной и красной плиткой. Большие стеклянные двери ведут в лобби, в котором почти нет отделки и где вместо кресел в хаотичном порядке расставлены плексигласовые кубы. Молли сидит на одном из них и машет рукой.

Гид замечает, что выглядит она очень мило. Она в юбке. Неужели принарядилась специально ради первой репетиции? Наверное, надо сделать комплимент. Но что сказать? Ему не хочется быть слишком откровенным. Можно, конечно, хитро заметить: «Что сегодня за праздник?» Но это слишком в духе его отца. Делает вид, что все знает, хотя на самом деле не знает ничего.

— Что ты пялишься на меня? — говорит Молли.

Можно, конечно, ничего не ответить и поставить ее в неловкое положение.

— Извини, — говорит он. — Я сегодня какой-то рассеянный.

Молли разглаживает юбку.

— Ты чем-то расстроен? Это из-за того письма — «пошел ты, придурок»? — Она ерзает, снова расправляя юбку.

— Девушки инстинктивно знают, как носить юбки, или учатся? — Гид мысленно кивает, чувствуя, что сказал то, что нужно.

— И то, и другое. Впрочем, как и все в жизни. Ты инстинктивно знал, как тусоваться с парнями из школы или научился? — Эти слова заставляют Гидеона занервничать, но Молли улыбается с искренней добротой и застенчиво опускает глаза. — Не меняй тему, — говорит она. — Я правда хочу знать, кто отправил то письмо. Бери стеклянный куб и рассказывай.

Ее любопытство — хороший знак, думает Гид. И делает так, как она говорит.

— Это моя подружка, — признается он, — точнее, наверное, она уже моя бывшая подружка… Хотя официально мы не расставались. С тех пор как я уехал в школу, я просто…

Молли улыбается:

— Ни разу не позвонил ей? Гид закатывает глаза.

— Я знаю, что вел себя ужасно. С точки зрения девчонок, это характеризует меня не с лучшей стороны.

— Что значит «с точки зрения девчонок»? Ты имеешь в виду всех девчонок? Мы что, все в одной команде? И носим форму?

— Брось, — отмахивается Гид и ерзает на кубе, который, можете себе представить, не такой уж удобный. — Ты знаешь, о чем я.

— Если бы все девчонки были в одной команде, хотелось бы мне знать, какая у нас была бы форма. Коротенькие футболочки? Розовые? С надписью «принцесса»? Потому что я бы такую футболку в жизни не надела. А многие девчонки надели бы.

— Ты выиграла, — смиряется Гид.

— Мне просто кажется, что ребята думают, будто у всех девчонок одинаковое представление о том, как должен вести себя парень. А я, например, понятия не имею, чего ждать от людей. Понимаешь, о чем я?

Конечно, понимает. Но не хочет признаться в своей слабости. Хотя тот факт, что она призналась, ему по душе.

Несколько секунд они молчат. Гид старается не смотреть на нее — или на пол — слишком пристально, и в итоге получается, что он пялится в пустоту. Будь Молли повнимательнее, она бы подумала, что он обкурился (а может, она так и подумала). Правда, он действительно курил сегодня, но вид у него еще более обалдевший.

— Читал пьесу? — спрашивает она.

— Она довольно смелая, — отвечает он и краснеет. — Сомневаюсь, что мисс Сан Видео… хмм… одобрит.

— О, я бы на твоем месте не волновалась, — говорит Молли. — У нее европейская натура. А европейцы любят, когда дети говорят о сексе. Ей кажется, это означает, что мы умные.

Входит Лиам; он шагает быстро, подняв руку в знак извинения.

— Извините за опоздание, — говорит он, — я заснул.

Заснул! — восклицает Молли. Голос у нее становится какой-то тоненький, что действует Гиду на нервы.

На Лиама это производит противоположное впечатление. На его лице загорается улыбка на миллион долларов.

— Именно. Заснул. И угадайте, что мне снилось?

— Твоя мать, — шипит Гид. Эти слова вылетают сами собой. Он злобно смотрит на них обоих.

Молли встает и поворачивается лицом к Лиаму.

— Не знаю, — отвечает она, склонив голову набок. — Я не умею угадывать.

— Спорим, у тебя получится лучше, чем ты думаешь, — говорит Лиам.

— Хмм, — задумывается Молли, — ты будешь удивлен.

Это просто абсурд, думает Гид. Это и есть абсурд.

Они продолжают легкомысленно перебрасываться фразами, шагая по освещенному флюоресцентными лампами коридору. Лиам с Молли идут чуть впереди Гида. Лиам украдкой оглядывается и окидывает взглядом зад и ноги Молли. Гид чувствует резкий укол, точно посягнули на его собственность.

Место для репетиций — комната с черными фанерными стенами под лестницей, между кабинетом и костюмерной. Здесь нет никакой мебели, кроме пары металлических стульев и непонятно откуда взявшейся вешалки для пальто с запылившимися меховыми накидками.

Гидеон начинает считать про себя: один, два, три, четыре…

И верно, не успевает он досчитать до десяти, как Молли начинает возиться с одной из накидок и объявляет нараспев, но уже не противным голосом, что у нее астма.

— Видишь ли, — произносит она, наклоняясь к Лиаму и показывая ему сценарий, — в пьесе немало сцен с такими комментариями: OscarcobreaLuciaconsupe-sadoyamor. — Молли саркастически улыбается. — Ты слишком большой и мускулистый, чтобы наваливаться на меня. — Она закашливается и с отвращением держит меховую накидку на расстоянии вытянутой руки. — Фу. — Она делает точный бросок, и накидка приземляется на вешалке. — Soymuydelicada36, — произносит она, пожимая плечами, словно показывая, что решение зависит не от нее. Она даже хватает Лиама за его большой накачанный бицепс и говорит: — Ну сколько ты весишь? Килограммов восемьдесят пять — девяносто? С ума сойти, — сокрушается она, — ты меня раздавишь.

Гид еле слышит ее. Вообще-то, он едва ощущает свое тело. Он просто оцепенел от изумления. Потому что, хотя это кажется непостижимым и невероятным, Лиам действительно будет играть собаку. Лиам в роли собаки!

Точно так же он чувствовал себя, когда разочарованный директор сказал, что они с Калленом и Николасом могут возвращаться в общежитие.

Они прочитывают пьесу по ролям. Точнее, Гид и Молли читают, а Лиам дуется и использует бумажный лист, на котором написан сценарий, в качестве зубочистки.

— А лаять обязательно по-испански? — спрашивает он наконец. — Они как-то странно обозначают лай, «гав-гав» — это я понимаю, но «guau, guau»? Я так не могу. Буду глупо выглядеть.

— Пойду в костюмерную, взгляну, есть ли у них собачьи маски, — говорит Гид. Он просто не может удержаться.

Да и зачем ему сдерживаться?

Поставьте мне пятерку

— Yoquieroelperro, — читает Гидеон, пытаясь держать визуальный контакт с Молли и одновременно читать строчки.

— Тебе надо научиться произносить букву «р», — замечает Молли. — Давай сделаем перерыв.

Они репетируют всего семь минут. Лиам снимает маску.

— Слава богу. У меня весь нос расплавился, — говорит он, лежа на боку. Он перекатывается на другой бок, потом на спину. — И на боку лежать больно, — жалуется он.

— Не надо извиняться, — говорит Молли, — у тебя отлично получается. Ты действительно ведешь себя, как собака.

Она наклоняется и чешет ему животик. Лиам лягается.

Лиам встает с пола, хмурится и отряхивает пыль с модных потертых джинсов.

— Можно я пойду? — спрашивает он Молли. — Серьезно.

Он делает вид, что встает на задние лапки. Молли кидает вымышленный мячик, и Лиам бросается вслед за ним и исчезает в ночи.

Лиам уходит, а Молли продолжает улыбаться чуть дольше необходимого, отчего Гиду становится неуютно.

— Не знаю, как ты, — говорит она, садится на металлический стул, откидывается на спинку и кладет ноги на спинку второго стула, — но мне кажется, испанцы слишком одержимы вопросами любви и смерти. Ну что им стоит написать, скажем, зажигательный мюзикл?

Гид кивает. Он полностью согласен. Пьеса еще страннее, чем кажется. Вчера Молли принесла найденную в Интернете информацию об авторе. Оказалось, что он написал эту пьесу на пятый год тюремного заключения. Он был женат на женщине и на мужчине одновременно. А по мнению некоторых, собака в пьесе символизирует Франко — Молли сказала, что когда-то он был диктатором в Испании.

— Франк О.? — недоумевает Гид. — Если он был такой важной птицей, почему бы им не использовать его фамилию полностью?

Гиду кажется, что это очень умное замечание, и он совсем не понимает, почему Молли пытается сдержать улыбку.

— Это одно слово. Как Чаро. Если ты и его не знаешь… то как «Сбарро»!

Гид довольно кивает. Он знает, что такое «Сбарро» — любимая придорожная забегаловка его отца.

— Вернемся к Франко, — говорит Молли. — Дело не в том, что я не понимаю, как собака может символизировать диктатора. Мне просто кажется, что это глупо. Они боятся собаки, но заботятся о ней и обеспечивают ее существование. Это я могу понять. Боятся диктатора, но все равно хотят, чтобы он правил. Это так глубокомысленно или я чего-то не понимаю?

А эта Молли умница, думает Гид. Пожалуй, она даже умнее его, хотя он считает себя очень умным. Но он не всегда понимает, о чем она говорит, и поэтому ему бывает трудно поддерживать разговор. Он думает, не обратить ли все в шутку, но ничего смешного на ум не приходит.

Гид постукивает пальцами по губам.

— Я иногда жалею, что не курю, — говорит он. — Правда, здорово было бы сейчас выкурить по одной?

И это все, что он может придумать?

— Ты даже не ответил, что думаешь о том, что я только что сказала, — раздосадованно говорит Молли. Плохо дело. Гид припоминает, как мать жаловалась, что говорить с его отцом — все равно что пытаться что-то втолковать банану.

— Знаешь, — говорит он, — кто я такой, чтобы судить? Я даже испанского почти не знаю. Откуда мне знать, что хорошо, что плохо?

— Уже лучше. По крайней мере, в тему. Молли берет сценарий.

— Тогда я могу перевести. «Я люблю эту собаку. Ты любишь эту собаку. Мы любим эту собаку. И мы ненавидим эту собаку. Кто эта собака? Собака говорит нам, кто мы такие». — Она швыряет сценарий. — Может, я деревенщина из Буффало, но не надо быть гением, чтобы понять, что это самая ужасная чушь из всего когда- либо написанного!

— Может, выберем другую пьесу? — предлагает Гидеон.

— Ну уж нет, — Молли качает головой. — Мисс Сан Видео эта пьеса понравится. Она же такая претенциозная зануда.

— Правда? — удивляется Гидеон. — А мне кажется, она хороший преподаватель.

Молли наклоняется вперед и кладет руки ему на колени. Ого-го! И как это понимать? Мальчишки так странно реагируют на физический контакт — или приходят в восторг, или боятся.

— Интересно, почему тебе так кажется?

— Ну… — Гид борется с желанием заглянуть к ней в вырез. Она сидит как раз под нужным углом.

— Потому что она издевается над тобой? Потому что одевается сексуально? — подсказывает Молли.

— Не думаю, что она надо мной издевалась. Мне кажется, она просто пытается пристыдить меня, чтобы я наконец занялся испанским. И этот метод работает.

Молли смеется, и правильно. Она так хохочет, что роняет сценарий. И когда наклоняется за ним, Гид смотрит на ее задницу. Сперва он с разочарованием вспоминает, что сегодня на ней нет юбки, но потом приходит в восторг, заметив, что она надела более облегающие штаны.

Он думает, что в этих брюках у нее очень симпатичная задница, — и заливается краской.

— Думаю, ты очень точно проанализировал ситуацию с психологической точки зрения, — замечает Молли.

— Правда? — Гид доволен. — А ты делаешь такие умные наблюдения по пять раз в день. — Сказав это, он краснеет: ведь это все равно что признаться, что она ему нравится.

Ну, — с сарказмом замечает Молли (если она и заметила смущение Гида, то не подала вида), — уверена, однажды ты станешь таким же умным, как я! — Она замолкает и смотрит на него. — Ты в порядке? Ты весь красный!

— Я… я… — Гид решает сказать правду, но лишь на- половину. — Я просто вспомнил один неловкий случай.

Ему хочется, чтобы Молли спросила, что это. Но она лишь кивает и вскакивает с места.

— Со мной такое постоянно случается, — говорит она. Раздается осторожный стук в дверь. Дверь открывается, и появляется Эди и ее вечная сумка с книгами.

— Привет, — бросает она Молли, — мне нужно показать тебе свой проект по американской истории. — Она бросает на Гидеона короткий взгляд. — Привет.

Гид встает, желая быть учтивым.

— Вы с Калленом в одном классе, да? Как приняли его проект с игрушечными солдатиками?

Эди мотает головой из стороны в сторону — всем понятный знак «так себе».

— Я смеялась, — говорит она.

— А было смешно? — спрашивает Молли. Эди пожимает плечами.

— Я так хохотала, что не успела поразмышлять об этом.

Они обе начинают смеяться.

— А ты что за проект подготовила? — спрашивает Гид. Не знаю, заметила ли Молли, но он уделяет внимание Эди лишь для того, чтобы повнимательнее заглянуть Молли в глаза. Думаю, Гиду придется научиться общаться со всеми девчонками, не только с теми, кого он хочет соблазнить, чтобы во время разговора с теми, кого он хочет соблазнить, это не было так очевидно. Эди — не могу понять, нравится он ей или нет, — отвечает на вопрос.

— Я пишу дневник от имени Бетси Росс. За тот период, когда она делала флаг. Гид видит, что Эди краснеет, замечает, что Молли встала рядом с ней, словно оберегает и защищает ее, и понимает, что Эди не привыкла о себе рассказывать.

Гид кивает.

Эди продолжает:

— Но там не про войну. А именно про флаг. Например, я придумываю, в какие лавки ей пришлось зайти и как она ткала материю, и как ей пришлось вызвать ремонтника, когда сломался ткацкий станок. Это может показаться странным, но таким образом я изучаю, как в те времена работала экономика.

Да уж. Кто-то должен положить конец этим школьным проектам в стиле хиппи! Неудивительно, что у этих учеников не все дома.

Наступает вечер пятницы. Каллен и Гид сидят за ужином. Другие ребята давно уже разошлись.

— Забудь ты про эту репетицию, — говорит Каллен. — Спроси Молли, не хочет ли она прогуляться.

— Прогуляться? Это так прямолинейно.

Каллен наклоняется вперед и неотрывно смотрит на Гидеона своими красивыми глазами. В них пляшут золотистые искорки, которых в последние несколько недель стало как будто больше. Может, от наркоты? Или они сдружились так крепко, что у Гида больше шансов видеть его глаза вблизи?

— Девчонки обожают прямолинейность, — говорит Каллен.

Гид задумывается.

— Нас отпускали на репетицию из зала для самостоятельных занятий, — рассуждает он. — Все учителя думают, что мы репетируем, и никто не станет нас

проверять. — Он хмурится и выглядывает в окно, за которым темно и холодно. — Но мне кажется… я думаю, если буду слишком настойчивым, она может подумать, что я со странностями.

Каллен подносит к губам большой стакан молока и закатывает глаза. Он на время перешел с шоколадного молока на обычное: Николас заметил у него на спине жирок.

— Что такое? — спрашивает Гид. — Просто я же знаю, что ты вовсе не считаешь ее самым восхитительным созданием на планете…

— Не считаю, — кивает Каллен. — Лиам сказал, что она «так себе». Мне кажется, это еще щедрый комплимент.

У Каллена действительно жирок на спине появился. Сама видела.

Гидеон не удивился, услышав от Лиама, что Молли «так себе». Но он изумлен, что Лиам поделился этим наблюдением с Калленом. Это хороший знак. Что бы он ни сказал Гиду, это не так уж важно. А вот разговор с Калленом имеет значение. Если он говорил с Калленом, значит, готов к действию.

— Супер. Лиам Ву. Просто супер, — качает головой Гидеон.

— Да пошел этот Лиам Ву.

— Ты это несерьезно говоришь, — замечает Гид.

Конечно, несерьезно. Это все равно что сказать: «Да пошла эта Пилар Бенитес-Джонс».

— Ладно, — Каллен мотает головой из стороны в сторону, — я пошутил.

— Они флиртуют друг с другом, — с несчастным видом признается Гид. — Понимаешь, Молли, конечно, разговаривает со мной, но с ним она флиртует.

— Дружище, ты себя недооцениваешь, — говорит Каллен. — Ты сейчас гораздо более заметная фигура в кампусе. Я часто вижу, что девчонки на тебя заглядываются. Мне даже кажется, что Молли уже… О господи. Послушай… — Он не заканчивает фразу. — Послушай, кажется, настал момент истины. Сюда идет Мол- ли. Я скажу тебе, готова она переспать с тобой или нет. Пну тебя под столом. Идет? — Он уверенно подмигивает.

Молли выглядит немного потрепанно в блестящем черном плаще, огромных ботинках и юбке. На лице у нее многозначительная улыбка, и, приблизившись к их столику, она вытягивает ладони. В руках у нее пластиковая маска собаки, в точности как у Лиама.

— Смотри, — говорит она. — Помнишь, мы вчера говорили, что собака символизирует диктатора? А что если мы тоже наденем маски? — Она надевает собачью морду. — Тем самым мы покажем, что в своей жизни мы все диктаторы! Вот! Глубокая мысль, как ты думаешь? — Она смеется. Гид решает: она рада меня видеть. И тут Каллен пинает его под столом, пожалуй, слишком сильно. — Мисс Сан Видео это понравится. Даже если мы сыграем очень плохо, ей понравится, и она поставит нам пятерки, и мы поступим в Гарвард — ведь признайся, это единственная причина, почему мы забиваем себе головы этим дерьмом!

— Да ладно тебе, — говорит Каллен и вытягивает руки (он явно забыл о своем жирке). — Не так уж тут и плохо.

— Тебе — может быть, — отвечает Молли. — Если бы я была высоким и симпатичным наследником империи замороженных диетических чизкейков и только и делала, что курила травку и мурлыкала первокурсницам на ушко, какие они милашки, мне бы тоже тут нравилось.

На лице Каллена появляется в точности такое выражение, как у Лиама в тот вечер, когда Гидеон наорал на него и отправил искать Молли. Его непоколебимое самомнение дало трещину. Он побледнел, лицо как будто сдулось.

Они проходят через залу на выходе из столовой. Желая развеять неловкость, Гид читает объявления, пришпиленные к доскам вдоль стен: продается мини- холодильник, итоги тестов, реклама дополнительных уроков, летних программ и каникул в различных городах восточного побережья. Молли идет чуть впереди. И все время оборачивается и смотрит на Гида. Гид разрывается между желанием уделить внимание ей и Каллену, который выглядит так, будто получил удар по больному месту.

— Я думал, твой отец — адвокат, — говорит он.

— Это так, — отвечает Каллен. — Он занялся чизкейками, когда мне было три года.

Значит, он давно уже не адвокат.

— Можешь расспросить его об этом на родительском уик-энде, — бросает Молли Гиду.

Замороженные диетические чизкейки! Гид понимает, почему Молли именно это считает ахиллесовой пятой Каллена. Ему всегда представлялось, что отец Каллена занимается чем-то более шикарным, чем чизкейки. Он воображал мужчину в темном костюме, красивого, как Каллен, и, может быть, с сединой в волосах. А мать Каллена — непременно блондинкой с загоревшими во время игры в гольф ногами. Интересно, отец Каллена часто ест диетические чизкейки? А он толстый? А его мама толстая? Мама Гидеона была полноватой, когда вышла за отца, но теперь похудела. Они с учителем физики занялись спортивной ходьбой и стали похожи на полных придурков, как зомби, шагающих по беговой дорожке. Но, по крайней мере, они не толстые.

— Ну ладно, — весело говорит Молли, — увидимся в полвосьмого. — Она кладет ему на ладонь маску собаки и смыкает пальцы. — Отдаю тебе на хранение.

— У нее красивая задница, — говорит Каллен, когда она уходит. Но в его голосе есть что-то странное. Это комплимент, но я вижу, что ее замечание о «наследнике империи чизкейков» задело его за живое. И теперь он пытается убедить себя в том, что она всего лишь девчонка, больше ничего. На шее Каллена пульсирует маленькая жилка. Гид понимает, что слова Молли его задели. Она нашла прореху в его золотой кольчуге. Прореху из заменителя сахара и обезжиренного творога. Он представляет ее зад. Дело не в том, что у нее красивый зад, а в ее походке. Она ходит так, будто весь мир принадлежит ей. Будто на нее никто не смотрит.

Первая ступень

Гид бежит по шоссе 215, ведущему к зданию театра, воодушевленный только что сданным сочинением о «Моби Дике», которое, по его мнению, недурно написано. И тут на него снисходит озарение, столь блестящее и столь очевидное, что он подскакивает. После пяти репетиций пора уже начать играть как следует. То есть обниматься и прочее. Он произносит про себя, радуясь собственной смелости: леди и джентльмены, меня зовут Гидеон Рейберн, и настало время отступить от сценария!

Что до меня, я уже готова к тому, чтобы сексуальное напряжение переросло собственно в секс. Если забыть о моих чувствах к Гидеону, это вполне естественное развитие ситуации. К тому же, претенциозные испанские драматурги наверняка писали эти двусмысленные комментарии не просто так!

Войдя в здание театра, он видит, что Молли сидит на одном из маленьких кубиков из плексигласа и ждет, шепотом повторяя свою роль. Гидеон все так хорошо спланировал, даже придумал первую реплику — не слишком воодушевляющую, но для начала совсем не- плохую:

— Здание театра просто уродское, правда?

Но Молли останавливает его, подняв указательный палец.

— Que nunca olvides este cancion, la cancion de la Guerra, la cancion de los muertos, — бормочет она. (Это означает: мы никогда не забудем эту песню, песню войны, песню мертвых.) — Господи, какая несусветная чушь. — Она закрывает сценарий и кладет его на колени. Сегодня она опять в юбке: мягкая коричневая ткань оттеняет белизну ее кожи. — Театр «Поллард», — говорит она, — действительно уродское здание. Эди говорит, что оно похоже на плод любви формочки для льда и рулетки из казино.

Гид хмурится.

— Не думал, что Эди такая извращенка.

Молли обмахивается сценарием на манер веера.

— Кажется, про «плод любви» это я добавила. Но идея исходила от нее. — Она похлопывает его сценарием по плечу. (Молли так нравится «быть актрисой». Может, она надела юбку, потому что запала на Гида, но лично мне кажется, что она чувствует себя звездой и потому решила приодеться.) — Наверное, надо тебя предупредить: Лиам валяется на полу в зале для репетиций, пьяный в стельку.

Молли встает. Гид замечает, что у нее красивые лодыжки. Или он заставляет себя увидеть, что у нее красивые лодыжки? Нет, нет, решает он, следуя за ней и глядя на ее ноги. Конечно, они не волнуют его так, как грудь Пилар, но у нее бесспорно симпатичные лодыжки. Лично я, как девчонка, считаю, что гораздо лучше иметь красивые лодыжки, чем большую грудь. Серьезно. Лодыжки не отвиснут.

Когда они заходят в зал, Лиам перекатывается на бок и вымучивает слабую улыбку. Даже весь в пыли, лежа на полу в маске собачьей морды, он все равно чертовски хорош. Гид даже начинает испытывать к нему благосклонность. Он мысленно посылает сигнал Лиаму Ву: «Жизнь тяжела, но пусть твоя красота, которая досталась тебе в совершенно несправедливой пропорции, сделает ее легче». Гид расщедрился: он ощущает уверенность в себе. У него все получится.

— Эй… послушай, Молли, — говорит Гид, — думаю, нам пора начать репетировать пьесу, так сказать, ближе к тексту. По-моему, пора переходить к… — Тут он приподнимает бровь, и это выходит у него даже сексуально.

— К движениям, — выпаливает он. Гид не знает, говорит ли он то, что нужно, он знает лишь одно: еще никогда в жизни он не вел себя так храбро.

От Лиама это тоже не ускользнуло. Он, хоть и проспиртован насквозь, начинает шевелиться. Окосевшие глаза немного фокусируются с выражением похотливого любопытства. Он чувствует тайный план, замысел, связанный с сексом и интригой.

Что до Гидеона, ему плевать на Лиама. Он видит только одно: Молли его предложение по душе.

— Хорошо, — говорит Молли, и Гид готов поклясться, что слышит, как она пытается унять дрожь в голосе, — давайте начнем.

Лиам делает большой глоток из фляжки, надевает пластиковую морду и, проползав пару метров по комнате на четвереньках, мешком падает им под ноги, притворяясь собакой. Молли с Гидеоном тоже надевают морды.

— ElPerroQueCompartimos, — заплетающимся языком бормочет Лиам.

Первая сцена никакого физического контакта не предусматривает. По крайней мере, друг с другом. Но от героев требуется стоять над Лиамом и по очереди поглаживать его, комментируя состояние его шерстки.

— Какая блестящая.

— У него полно блох.

— Она теплая.

— Когда она мокрая, от нее идет пар и зловоние.

— Слушай, — говорит Гидеон, когда они заканчивают играть сцену, — кажется, теперь я понимаю, что ты имела в виду, говоря о фашистской теме.

— О господи, — отвечает Молли, — а я надеялась, что ты еще вчера понял.

Гид качает головой.

— Ты всегда думаешь, что всем вокруг понятно, о чем ты говоришь, поэтому тебя сложно прервать, — замечает он. С пластиковой мордой на лице говорить трудно. Он снимает ее и утирает пахнущий пластиком пот с лица. О черт. Им же придется целоваться в этих масках! Не очень-то сексуально.

— Спасибо, — говорит Молли. — То есть… ой. — Она тоже снимает маску.

Они стоят, опустив головы и глядя на маски.

— Черт, — стонет Лиам, — я от скуки сейчас усну.

Давайте уже следующую сцену репетировать.

Молли смотрит в пол: Гид еще никогда не видел, чтобы она так робела. А потом быстро, точно совершает прыжок в воду, обнимает Гидеона за талию. Странно, но когда девчонка обнимает его так, он ощущает, как на прягается все его тело. Он чувствует себя счастливым, полноценным человеком, добившимся своей цели.

— Сцена, — говорит Молли. Лиам хихикает.

— Лежать, — приказывает Молли. Лиам продолжает хихикать.

Если они сейчас примутся играть пса и хозяина, думает Гид, я повешусь.

Но этого не происходит.

Хорошо, что Гид не понимает своих реплик, потому что ему трудно думать о чем-нибудь еще, кроме того, что он обнимает Молли Макгарри. Она всегда казалась ему миниатюрной, но сейчас он чувствует, что она на удивление тяжелая, как пуля. Тяжелая не в том смысле, что хочется посоветовать ей заняться быстрой ходьбой, а в том, что ее просто не так легко поднять.

— Tu eres el dueno del perro, — говорит он. (Ты — хозяйка собаки.)

— Simeames,elperroeslatuyatambien, — отвечает Молли. (Если ты меня любишь, это и твоя собака.) Вообще говоря, актриса из нее неплохая. Она, конечно, не суперталантлива, но, глядя на нее, веришь тому, что она говорит. Гид, кстати, прекрасно осознает, что актер из него никудышный. Но он проявляет благоразумие и не добавляет «отсутствие актерского таланта» к постоянно пополняющемуся списку личных недостатков.

— Теперь собака — наш друг, мы вместе, и благодаря этой собаке нам есть о чем поговорить, — произносит Молли.

Это как раз то место, где в сценарии значится: «Os- caryLuciabesanconpasionfuerte».

Молли и Гидеон besan con pasion fuerte (Оскар и Лусия страстно целуются)

В этот момент в голове Гида я чувствую себя очень странно. Потому что если бы я была Молли, я бы, конечно, знала, что делать. Если бы ему не понравился поцелуй, я бы поняла и смогла бы действовать по ситуации. Но что если я не Молли, и Гид сейчас поцелуется с другой девчонкой, и ему это придется по душе? Мне бы это не понравилось. А ему с ней нравится. Во всех смыслах. Ему нравится, как решительно она кладет ладонь ему на спину и как ее колено легонько касается его ноги, и сам поцелуй — он даже не успел сообразить, кто первым использовал язык. А может, все это игра? Но они целуются, это факт.

Поверх звуков поцелуя Гид слышит, как Лиам говорит:

— Ну вы даете.

Вот вам и вся pasionfuerte. Гид и Молли принимаются приводить себя в порядок, поправляя одежду и волосы.

Лиам встает и, шатаясь, выходит из комнаты. Но на секунду задерживается у двери.

— Мне кажется, у нас из-за этой пьесы могут быть неприятности. Но я-то точно вам здесь ни к чему. — Они переглядываются. Лиам плетется по коридору, кряхтит, открывая тяжелую стеклянную дверь, и исчезает в ночи.

— Позволь мне первой сказать тебе, — говорит Молли, — пятерки нам гарантированы.

Сначала Гид думает, она имеет в виду, что они классно целуются. Он уже хочет схватить ее в объятия и даже готов сделать это, но тут видит, что она собирает свои вещи.

— Думаю, надо проводить тебя, — говорит он и понимает, что его голос звучит так, будто он хватается за последнюю соломинку. При этом он пятится назад, что тоже не идет ему на пользу. — Наверное, так будет лучше.

Молли вытаскивает волосы из-под воротника свитера — Гид замечает, что он белый и мягкий, — и встряхивает ими.

— Не надо меня провожать, — отвечает она. — Ты что, боишься, что меня изнасилует теннисная команда?

Гид краснеет и смотрит в пол.

— Ладно, — говорит Молли, — пойдем.

Они идут по тропинке через лес, где Гидеон бежал в ту роковую ночь, скрываясь от закона. Он ищет признаки, что Молли под впечатлением от поцелуя, — его самого то мутит, то хочется прыгать от счастья. Но она совершенно спокойна. Она напоминает Гидеону… парусную лодку. Какая глупость. Да, Гидеон, ты прав. Сравнивать девушку с парусной лодкой — глупость. Как бы то ни было, ее, кажется, ничуть не смущает молчание, но Гиду непременно хочется заполнить паузу, и, кроме того, он надеется, что ее ответ обнаружит ее чувства к нему. Поэтому он спрашивает:

— Почему это ты решила, что нам поставят пятерки? Ты же сама говорила, что пьеса тупая.

— Я это знаю, потому что мои родители учителя. И когда дети с серьезным видом делают нечто подобное, это производит на них сильное впечатление. Поцелуй в собачьих масках! Думаешь, это легко? Мисс Сан Видео подумает, что мы видим во всем этом символизм. И всем своим друзьям на званых ужинах будет хвалиться, какие мы проницательные. Это же гениально. — С этими словами она останавливается и прикладывает ко лбу руку в варежке. — Хвала Лиаму Ву, которого сейчас с нами нет, за то, что выбрал эту пьесу.

— Ну не знаю, — говорит Гид. — Мне кажется, поцелуй… — Молли кладет руки ему на плечи. Ее прикосновение ему приятно, но он знает: вовсе необязательно, что оно что-то значит.

— Я серьезно говорю, — произносит она. — Моя сестра учится в колледже. Недавно она выступила с докладом на истории искусств: сравнительный анализ вагин и ураганов. Полная чушь. И ей поставили пятерку. Учитель сказал, что она, цитирую, «одна из самых блистательных студенток за всю его преподавательскую карьеру».

Гид надеялся, что упоминание о поцелуе превратится в разговор о поцелуе. Но только не об этом! Ураганы и вагины. Вот две вещи, в которых он не хочет видеть ничего общего. После этого они идут по шоссе молча. И это молчание по ее инициативе — именно ей хочется идти в тишине. Молчание по инициативе парня — обычное дело. Но если девушка хочет помолчать, это что-то значит. Гид надеется, что она обдумывает ситуацию. Приходит в себя после поцелуя.

Может, это и так. Как знать, возможно, его поцелуй только что перевернул ее мир!

В общежитии Молли они присаживаются на нижнюю ступеньку кованой пожарной лестницы.

— Ну вот, опять мы здесь. — Молли обхватывает себя руками. Гид автоматически снимает пальто и набрасывает ей на плечи. Теперь ему холодно. Но он на- поминает себе, что надо потерпеть ради общего дела.

— Можно спросить? — говорит он, резко меняя тему. — Как ты оказалась здесь? Ведь твои родители преподают в школе. — Хороший вопрос, Гид. Прямо- линейный, заданный из искреннего любопытства. Девчонкам это нравится. Вы заметили, что у Гида получается общаться с девчонками, когда он думает самостоятельно, а не следует «профессиональным» советам соседей по комнате?

— За пальто спасибо. Это было мило и… опять же вполне в духе жителя Буффало. Ты имеешь в виду, как я попала сюда, раз у моих родителей не так хорошо с деньгами?

Гид качает головой, думая, как бы отвертеться, но Молли машет рукой.

— Когда мне было года четыре, папа повел меня в кино. Мы взяли попкорн, доели его до дна и смотрим — там лежит надкусанный бублик! Со следами зубов! Мы подали в суд на кинотеатр. Так я и оказалась здесь, со всеми шикарными детками!

— Молли, — отвечает Гид, — я тоже читал эту статью. — Между прочим, почти каждый день он читает за обедом «Бостон Глоуб». Хороший способ вспомнить о том, что в мире есть люди с проблемами поважнее, чем Пилар и Молли.

— Правда? Черт. Ну ладно. Кстати, мне кажется, что отец в этой истории явно переборщил. Наделали бедной девочке кучу уколов и прививок. Как будто тот бублик был весь в крови. Как бы то ни было, мне кажется, я очень удачно соврала.

— Более-менее, — отвечает Гидеон. — Это такое детское вранье.

Совершенно детское. Молли краснеет.

— Я… дело в том, что мои родители преподают в школе, куда я должна была пойти, а они не хотят, что- бы я там училась. Поэтому мать отдает большую часть зарплаты, чтобы оплачивать мое обучение здесь. В Буффало не слишком хорошо платят. — Она пинает ногой камушки. — Я вечно отшучиваюсь и потому чувствую себя так глупо, — признается она. — Это изматывает меня. Но когда я нервничаю, единственное, что меня успокаивает, это чувство юмора. Только вот стоит пошутить, и начинаешь нервничать еще сильнее.

— Да уж, — говорит Гидеон, желая помочь, — тебе бы к психотерапевту сходить.

Молли с отвращением морщится.

— Ну уж нет. Мало мне, что ли, людей, перед которыми мне стыдно и неловко? Кому нужен еще один?

— Привет, Гее-де-он. — Только один человек так красиво умеет коверкать его имя. Она. Пилар. Пилар в своей новой комнате с особым пожарным выходом. Она высунулась из окна и машет ему. Волосы висят, как у принцессы из сказки, — они такие длинные, что часть полощется по ветру.

Гид знает, что достаточно всего лишь помахать. Но вместо этого встает и подходит к окну Пилар. Точно какая-то сила, которую он не в силах контролировать, тащит его туда. Что ж, наверное, так оно и есть — действительно существует такая сила… в конце концов, он же обычный мальчишка.

Но я никак не могу с этим смириться. Какая чушь все эти сказки про мужское либидо, которое они якобы не в состоянии контролировать! Будь Гидеон чуть по- взрослее и чуть менее эгоистичен, он бы просто помахал Пилар и продолжил разговор с Молли. Но он не такой. Поэтому и поступает иначе.

— Привет, Гид, — мурлычет Пилар. — Чем занят?

— Ничем, — отвечает он. Упс! Ответ неверен. Он разрывается, глядя на Молли и одновременно вверх, на Пилар. — Мы просто разговаривали… готовим общий проект по учебе.

— Я тут общалась с Николито, — продолжает Пилар, — странная у него система питания, правда?

— О да.

— Так вот, он сказал, что на День благодарения собирается в Нью-Йорк. И я тоже поеду. — Она на мину- ту исчезает в окне, но потом появляется снова, нацелив на него миниатюрную видеокамеру. — Салют, — кричит она. Он машет ей рукой, очень неуверенно, поглядывая на Молли. На улице темно, но он видит, что она напряглась и смотрит прямо перед собой. Гид, ее бесит эта ситуация!

— Мне пора, — говорит он.

— Подожди минутку, — мурлычет Пилар. — У меня есть кое-что для тебя. Секунду! Помаши еще разок и скажи: «Привет, Пилар!»

Он машет. И говорит: «Привет, Пилар». Она разворачивает камеру влево.

— Кажется, твоя новая подружка замерзла.

Гид резко поворачивается вправо. Его пальто аккуратно сложено на нижней ступеньке пожарной лестницы, а Молли ушла.

— Наверное, стоит тебе за ней пойти, — советует Пилар. Но она вовсе так не думает, а просто его дразнит.

— Ничего, — отвечает он. — И вообще, она мне не подружка. — Хотя он говорит правду, стоит этим словам слететь у него с языка, как он чувствует себя предателем. Гнусным. — Мы вместе пьесу ставим. И завтра, наверное, тоже будем репетировать. Мы репетируем уже, кажется, две недели. — Ужас, думает он. До Дня Всех Святых меньше недели осталось.

— Завтра? Разве завтра у тебя не будет дел?

— Завтра же суббота, — говорит Гид. — Нет у меня никаких дел. — О черт. Может, она хочет, чтобы они вместе куда-нибудь пошли? И эта пожарная лестница действительно предназначена для него?

— О нет, — смеется Пилар, — это ты так думаешь. — Она бросает в окно листок бумаги. — Мне пора, — говорит она. — Но ты прочитай.

Листочек парит под ее окном и приземляется за мусорными баками. Гид лезет туда и хватает его. Это какая-то брошюрка, напечатанная на белой бумаге. На ней рифленым шрифтом написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, РОДИТЕЛИ». Над этой надписью герб «Мидвейла»: лошадь, наездник, девиз на латыни и лучи света, расходящиеся в стороны. Открыв брошюрку, он читает: «22 ОКТЯБРЯ. РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ».

Десять часов в компании Джима Рейберна. Гид готов поспорить, что отец уже драит свой «сильверадо». Споласкивает термос для кофе. Готовится выехать до рассвета.

Гид садится и снова разглядывает листок, чтобы убедиться, что не ошибся. С другой стороны что-то написано… Он переворачивает бумажку. И — какой прекрасный сюрприз: на оборотной стороне розово-коричневой помадой с блестками выведены толстые цифры — ее номер на Манхэттене и имя — ПИЛАР!

Гид еще некоторое время сидит за мусорным баком, обдумывая хорошие и плохие новости и наслаждаясь ароматами помойки. Он поднимает голову и смотрит на окно Пилар. Там горит свет, она шагает по комнате и разговаривает по телефону. В окне Молли в том же здании, но с противоположной стороны, свет не горит

Вот так сюрприз

На следующий день утром раздается стук в дверь. Гидеон вскакивает с кровати и выглядывает в окно. На школьном дворе пусто, от травы поднимается пар, слой тумана окутывает кирпичные школьные здания. В такой час просто невежливо беспокоить людей, думает Гид. Взгляд на часы подтверждает его предположение: 8:30.

Он подходит к глазку. И что вы думали — там стоит Джим Рейберн, оттягивая пальцами поясные петельки черных джинсов. А рядом… капитан Яйцеголовый? Не лучшая пара, думает Гид, открывая дверь.

— Я встретил твоего отца внизу, — рявкает Яйцеголовый, — и любезно проводил его наверх.

— Просто сама любезность, — бормочет Каллен, отворачиваясь к стене и прижимая к себе подушку. Его родители не приедут. Слишком долго лететь из Колорадо ради одного дня. Каллену все равно.

Николас трет глаза и подпирает голову рукой.

— Это точно, — говорит он, — когда я проснусь, хочу быть похожим на вас. — Мать Николаса тоже не приедет: не любит толпы.

Яйцеголовый уходит, ворча себе под нос.

Каллен вылезает из кровати, натягивает футболку, подходит к двери и пожимает Джиму Рейберну руку.

— Рад видеть вас снова, мистер Рейберн, — говорит он.

Его отец чуть краской не заливается, подумать только.

Джим бросается вперед, не успевает Гид его остановить, и хватает его за ребра.

— Ах ты мой молодец! Только посмотри на себя! Ты не говорил, что занимаешься спортом!

— Это я заставил его заняться бегом, — замечает Николас. — И еще откорректировал его диету.

Джим Рейберн дружески приобнимает Николаса.

— Невероятно, — говорит он. — Офигенно. Спасибо тебе за это! Что ж, сынок, ты удивил меня своими мышцами, но ты еще не знаешь, что я тебе приготовил. Гид приходит в ужас. И я его понимаю. Сюрпризы — это здорово, когда их преподносит нужный человек. Но Джим Рейберн не знает и не понимает Гида. Его представления о желаниях сына наверняка далеки от действительности. Весьма далеки.

Но Гид подыгрывает ему.

— Отлично, — говорит он, — и что это?

— Надо спуститься к машине, — отвечает Джим. Вот если бы он сказал «это машина»… Неудивительно, что мать Гида бросила его ради парня, который делает вулканы из соды и уксуса!

Гид бежит в ванную и смотрит на себя в зеркало. Он совершенно не горит желанием никуда идти. Что за

сюрприз? Представляя, что это, он проходит сквозь круги ада: купон «2 пиццы по цене одной» из «Сбарро»? Пони? Он обрызгивает лицо водой.

В коридоре отец Гида затевает все по новой:

— Ну и ну. Никогда прежде не видел, чтобы ты так здорово выглядел! Совсем не похож на старого доброго Гида! — Он ухмыляется и уже в третий раз за день делает агрессивный и совершенно неприятный для Гида жест — тычет его в ребра.

Капитан Яйцеголовый сидит на корточках в противоположном конце коридора и скармливает бумаги электрическому измельчителю. На его лице гримаса.

Гид видит, как отец приободряется в предвкушении своего любимого занятия — надоедать незнакомым людям, которые не желают с ним общаться.

— Убиваете двух зайцев, да? — ревет Джим. — Присматриваете за маленькими негодниками и предупреждаете кражу личной информации? Знаете, у меня был приятель, и его документы попали к двум латиноамериканцам… Они купили по его кредитке четырнадцать телевизоров и двенадцать комплектов велюровой мягкой мебели для гостиной!

Капитан Яйцеголовый хмурится.

— И бог знает сколько еще билетов туда и обратно к Деве Марии Гваделупской…

Яйцеголовый выключает измельчитель и меряет взглядом отца и сына.

— Ну да ладно, шутки в сторону. По пути сюда я видел хорошенькую дамочку, наверное, это была ваша жена, с электрической открывалкой…

От слов «хорошенькая дамочка» глаза Яйцеголового превращаются в серый камень.

— Пошли, пап, — шепчет Гид.

Но Джим Рейберн невозмутимо продолжает:

— Я смотрю, у вас тут проблемы с электричеством.

Или я ошибся? Не думаю. Может, я взгляну?

— Пап, — умоляюще произносит Гид, — как же мой сюрприз, забыл?

Джим широко улыбается. И на секунду бедняге Гиду кажется, что он выиграл… Но тут Джим говорит:

— Этот сюрприз тебе лучше увидеть без меня!

«Форд» припаркован там, на улице, позади большого здания с колоннами…

— «Тайер», факультет гуманитарных наук, — любезно подсказывает Яйцеголовый.

Джим выуживает ключи из кармана штанов и протягивает их Гиду. Гид сует их в карман, чтобы капитан Кавано не заметил надпись на брелоке: «Рыбы дрожат при звуке моего голоса». Он смотрит на часы. Девять утра. Еще десять часов, и отец уедет.

Осознав свое поражение, капитан открывает дверь своей квартиры и впускает мистера Рейберна.

— Заходите, пожалуйста, — цедит он, едва открывая рот.

Очутившись на улице, Гид вдыхает холодный запах осени с примесью пожухлых листьев. Моя жизнь теперь здесь, думает он. Он закончит школу и поступит в колледж. Как бы ни расстраивал его конфликт с отцом, теперь и до конца его жизни у него по крайней мере будет начало, середина и конец. Это начало, потому так трудно, но дальше будет лучше.

Кстати о хорошем. Навстречу ему идет Пилар Бенитес-Джонс. С одной стороны ее сопровождает блондинка в короткой юбке, сапожках и свитере, а с другой — пожилой мужчина с седыми волосами и смуглой кожей. Пилар с блондинкой как будто нарочно за медлили ради него шаг. Наверное, это ее сестра и отец, думает Гидеон. Но когда они подходят ближе, он понимает, что блондинка — скорее всего ее мать, а пожилой смуглый мужчина — дедушка или дядя. Мать Пилар в ярко-розовом костюме, а каблуки у ее сапожек такие тонкие, что у основания превращаются почти в гвоздики. Не считая пары морщинок на лице, она похожа на девочку. На мужчине темный костюм и шляпа, он опирается на трость и похож на элегантную черепаху.

— Привет, — говорит Пилар. — Это мои родители. Почему, думает Гид, отец Пилар выглядит так сексуально, хотя он уже одной ногой в могиле?

Пилар еще более идеальна и красива, чем обычно. На ней голубые замшевые лодочки на низком каблуке, узкие джинсы, очень низко сидящие на бедрах, и белая рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц ниже, чем одобрили бы родители (Гиду так кажется и, если честно, мне тоже). Волосы убраны наверх в художественном беспорядке. Тени для глаз под цвет туфель.

Гид пытается изобразить на лице такую улыбку, которая бы произвела впечатление на родителей Пилар: вежливую и приветливую. Они улыбаются в ответ, но при этом как будто смотрят сквозь него. Особенно отец Пилар: он будто сосредоточен на чем-то, что находится в тысяче километров отсюда. Его затуманенные зрачки не двигаются ни на миллиметр, когда он пожимает Гиду руку и говорит что-то похожее на «рад встрече», хотя это звучит как «равече».

— Ну что, — говорит Гидеон, — какие у вас планы на сегодня?

Мы, наверное, поедем в Бостон, сходим в музей, может, пообедаем и выпьем коктейль с нашими бостонскими друзьями, с которыми мы познакомились в Барселоне, — отвечает миссис Бенитес-Джонс и пожимает плечами. Она говорит без акцента: видимо, именно она «Джонс», а не «Бенитес». Но «Барселона» она произносит, как и положено по-испански: Бар-фе-лона. Гид не замечает этого, а я слышу. — А вы? Вы и ваши родители?

— Отец, — поправляет Пилар. — Мама Гида не приехала.

Если бы кто-то другой сказал это, Гид бы смутился. Но он так рад, что Пилар помнит о том, что он ей рассказывал, что просто робко улыбается в ответ на сочувственную улыбку Пилар.

— Ясно, — мама Пилар чуть хмурится, услышав это. — Вы с отцом то же самое запланировали?

Гид чуть не прыскает, представив, как его отец пьет коктейли со старыми друзьями из «Бар-фе-лоны».

— Наверное, — отвечает он, и почему-то в голову ему приходит мысль: только бы отец не пронюхал, что в Ревере есть собачьи бега!

Мама Пилар смотрит на часы: крошечный усыпанный бриллиантами розовый циферблатик.

— Нам пора, — говорит она. Гидеон переводит взгляд на отца Пилар. У него совершенно рассеянное выражение, он улыбается, но один глаз слегка подергивается. Кажется, он не замечает ничего вокруг. Его жена берет его под руку и помогает пройти пару шагов. Пилар чуть отстает и смотрит на Гида.

— Ну надо же, — говорит он, когда они оказываются вне зоны слышимости. — Твой отец совсем старый. — Тут же он думает: какой же я дурак. Я самый тупой из всех, когда-либо живших на Земле. Но Пилар начинает хохотать.

— Слава богу, хоть кто-то сказал правду. А то обычно все говорят «какая у тебя красивая мама».

— Если честно, — признается Гид, продолжая тему, раз уж она пришлась так по душе Пилар, — я даже не обратил внимания, потому что был просто поражен, какой у тебя старый отец! Погоди-ка. Не думаю, что он одобряет твое знакомство с крутыми ребятами… И свидания с рок-звездами, которые намного старше тебя.

Пилар хмурится.

— Про Денниса они ничего не знают. Они бы меня убили. Когда я закончу колледж, я должна обручиться с одним аргентинцем. Porteňo.

— Это что — футбольная команда? Пилар качает головой.

— Нет. Это значит, он из Буэнос-Айреса. А мы из Патагонии. Ну неважно. Ему уже тридцать шесть. Они с отцом вместе владеют компанией.

— А что за компания? — спрашивает Гид. Пилар кладет руки на бедра.

— Ты уверен, что хочешь знать? Они производят промышленный растворитель из говяжьего жира.

— О черт! — Ну как еще отреагировать на это?

— Как бы то ни было… это неважно. В общем, к тому времени, как мы обручимся, ему будет сорок или сорок два… — Гид холодеет. Его отцу сорок два. Он представляет Пилар замужем за своим отцом. Ужас.

— Пилар…

— Мне пора. — Она берет его за руку. — Пожалуй- ста, не говори никому о том, что я тебе рассказала, — просит она, убегая, и снова идет между мамой и папой. Она доверилась ему! Минутку. Она не хочет, чтобы он разболтал о растворителе из говяжьего жира или о

ее запланированной свадьбе?

Он решает помалкивать и о том, и о другом.

До парковки идти всего три минуты, и Гид фантазирует о том, как врывается на свадьбу Пилар лет так через шесть. В его воображении бракосочетание происходит в церкви, которая стоит в центре большого поля. Наверное, говяжий жир породил у него такие ассоциации. Как бы то ни было, сразу после того как отец Пилар вручает ее мужику у алтаря, Гид врывается в церковь. Пилар, великолепная в своем белом платье, но с заплаканными глазами, падает в обморок ему на руки. Он делает ей искусственное дыхание, и они сбегают из церкви. У подножия лестницы путь им преграждает огромная куча коровьего дерьма, но Гид берет Пилар на руки и переносит через препятствие. Мать Пилар наблюдает за ними со ступенек церкви; она в бешенстве, ее возмущает, что дочери предстоит прожить жизнь с таким молодым, сильным и храбрым юношей, как Гид.

Гид хотел бы до конца жизни предаваться подобным фантазиям, но он уже подходит к «сильверадо». И вот- вот увидит свой сюрприз. Он подходит к пикапу сзади и, приближаясь, кажется, видит что-то на подушке переднего сиденья? Неужели цветок? Или гигантская бутылка? О нет. «Что-то» поворачивается вправо.

Это человек.

И не просто человек. А очень недовольный человек. Это Даниэль. Он видит ее лицо в зеркале заднего вида. Она тоже замечает его и выходит из машины.

Она поправилась, но в нужных местах. Волосы подстрижены короче, и ужасное мелирование, которое она сделала сама при помощи полиэтиленовой шапочки и подруги Джиллиан Лоу, уже отросло. Она выглядит довольно мило… в меру своих возможностей. Но по меркам «Мидвейла» она некрасива. У нее жесткое лицо, как у девчонки, которой приходится жить в одной комнате с сестрой, выпрашивать у родителей машину и слишком часто питаться замороженными полуфабрикатами, когда родители задерживаются на работе. Даниэль просто стоит и смотрит на Гида. Это продолжается целых две минуты или около того. На тропинке за ее спиной появляется группа студентов в рваных джинсах и поношенных свитерах. Они улыбаются и показывают что-то своим родителям, которые выглядят точь- в-точь как дети, только джинсы у них поопрятнее и свитера поприличнее. Завидев Даниэль, ребята замолкают, меряют ее коротким взглядом, а потом идут дальше. Они никогда раньше не видели эту девочку, кот рая стоит на парковке, сжимая черную вельветовую сумку из дешевого магазина. Они продолжают идти, про себя отметив, что ей здесь не место. Но это их совсем не беспокоит.

А потом Даниэль начинает кричать.

— Ах ты козел! Дерьмо куриное! В чем твоя проблема? Думаешь, я дура? Думаешь, я умерла бы с горя, если бы ты просто расстался со мной? — Она идет к нему. Ребята, прежде смотревшие на нее с легким любопытством и проходившие мимо, теперь таращатся на нее во все глаза. Она в центре внимания. Они с Гидомв центре внимания.

Гид пятится назад. Но на парковке много машин, и пятиться некуда. Он начинает паниковать. Она по- прежнему кричит. Надо ее успокоить. «Мидвейл» — тихое местечко, а ее крик в четыре раза громче самого громкого звука, который я когда-либо слышала на его территории.

— Даниэль, я понимаю, что ты расстроена…

— Ни фига ты не понимаешь. Думаешь, можно просто трахнуть меня… точнее не совсем. Думаешь, если я предложила тебе свою девственность, можно просто уехать и никогда больше со мной не разговаривать, и все будет о’кей?

Просто удивительно, думает Гид, как точно она изложила все то, что произошло между ними. И она сказала «предложила» — не значит ли это, что она подозревает, что между ними все-таки ничего не было? Он помнит только туман и общую взволнованность, но по большей части уже забыл, что произошло. У него как-то не нашлось времени сложить все воедино (в отличие от Даниэль). Как плохо и несправедливо он с ней поступил. Он невольно думает о Пилар, о том, как ужасно любить ее и не знать, отвечает ли она ему взаимностью. Как ужасно иногда видеть ее и чувствовать, что он ей нравится — все знаки налицо. Но когда они расстаются и он с надеждой восстанавливает в памяти их общение, эти знаки рассыпаются в бессмысленную пыль.

На бетонных ступеньках между учебными зданиями и жилыми корпусами собралась уже толпа зрителей (если можно их так назвать). Устав кричать на Гидеона, Даниэль переключается на них.

— Вам что, заняться больше нечем? Идите поиграйте в поло или что вы там еще делаете! Разложите свитера по цветам! — Ребята стоят с вытаращенными глазами на побледневших лицах, их губы в ужасе вытягиваются в тонкую линию.

Наверное, они думают: а что плохого в том, чтобы раскладывать по цветам свитера?

— Послушай. — Гид наклоняется и кладет руки ей на плечи. Она вырывается. — Эй, — говорит он. Из уголка ее глаз по щеке течет черная струйка туши. — Эй, прекрати. Ты же знаешь, что осталась девственницей.

Все напряжение как будто испаряется из ее тела. Она обмякает. Гид старается не смотреть на темные пятна от прыщей вокруг ее рта, замазанные бежевым кремом.

— О чем это ты?

— Я имею в виду… Мне кажется, я даже не… — Он не знает, как объяснить это на словах, поэтому показывает жестом, складывая пальцы в кулак и просовывая в дырочку указательный палец. Даниэль по-прежнему таращится на него. Ее сероватая кожа в пятнах отчего-то кажется ему сексуальной. — Ну что, поняла? — спрашивает Гид, надеясь, что ему удалось ее успокоить.

Следует долгое молчание, когда они просто смотрят друг на друга. Гид отчетливо слышит сосновый аромат в воздухе и осознает, как не к месту выглядит Даниэль — грубоватая, в черной одежде — на фоне безупречной и беззаботной атмосферы кампуса. Он вспоминает, чем она его привлекла. Все девушки по-своему сексуальны. Ему нравятся те, что все время сияют, и те, у которых печальный и нездоровый вид.

— Ты девственница, — повторяет он и думает: на- верное, для нее это хорошая новость.

Но она вдруг бросается на него и принимается колотить его кулаками по груди и плечам (попала бы и по голове, если бы он не закрылся руками).

— Ты идиот. Какой же ты идиот! Черт, не могу поверить, как можно быть таким идиотом! Проблема ведь совсем не в том, девственница я или нет!

Гидеон продолжает укрывать голову. Он ничего не видит. Но ему хотелось бы, чтобы слово «девственница» она произносила не так громко.

Проблема в том, что ты козел! — Даниэль продолжает довольно бессмысленно избивать его ладонями, запястьями и локтями. А Гид тем временем отвлекается и начинает представлять, что она делала по до роге сюда. Думала ли она о том, что скажет ему? Или все время молчала? А что известно об этой ситуации Джиму Рейберну? И кто это сказал, что женщины такие же сильные, как мужчины? Как будто двухлетка бьет мухобойкой. Конечно, Даниэль довольно миниатюрная, насколько вообще может быть миниатюрной девочка-подросток, существующая на диете из чипсов, диетической колы и замороженных полуфабрикатов. А потом — о чудо! — кто-то оттаскивает ее. Еще пара ударов мухобойкой… Он приоткрывает голову и видит — кого бы вы думали? — Молли Макгарри, которая держит Даниэль за руки. Даниэль вырывается, но Молли, кажется, не стоит ни малейших усилий удерживать ее. Значит, мне не показалось, думает Гид. Даниэль действительно слабачка. В нескольких шагах от них стоит Эди, застегивая и расстегивая пряжку своей неизменной сумки с книгами.

— Молли, — выдыхает Гид.

— Я тебя отпущу, — говорит Молли, — но ты должна пообещать, что не тронешь Гида.

— Не трону, — смирившись, говорит Даниэль и вытирает потекшую тушь тыльной стороной ладони.

Даниэль поворачивается к нему:

— Я тебя ненавижу. Понимаешь или нет? Если я так спокойно об этом тебе говорю, не думай, что я перестала ненавидеть тебя!

И тут на склоне холма появляется Джим Рейберн. На лице у него победоносная улыбка. Гиду остается лишь воображать, какое сокрушительное поражение потерпела электрическая система капитана Яйцеголового.

Думаю, твой учитель очень благодарен мне за то, что я для него сделал, — говорит Джим. — А ты благодарен мне за то, что я сделал для тебя? Правда, она

просто прелесть? — Он обнимает Даниэль за плечи. Но Даниэль пятится назад и прячется за спину Эди.

Молли смотрит на тротуар.

— Упс, — шепчет она. Гид цедит сквозь зубы:

— Мы с Даниэль больше не встречаемся.

— Да что ты, — шепотом произносит Джим Рейберн, — а она мне совсем другое говорила.

Гид кивает. Кажется, Даниэль умнее, чем он думал.

— Тебя зовут Даниэль, так? — Молли хлопает в ладоши. — Послушай, я знаю, что ты видишь нас в первый раз в жизни, но поверь, мы совершенно безобидные. Наши родители приедут только к ужину. Хочешь, пойдем к нам в комнату, а Гид с папой пусть пообщаются наедине? Как тебе идея?

Даниэль пятится в дальний угол стоянки, перекрещивает руки на груди и сверлит глазами Гида.

— Идея отличная, — обиженно говорит она. Эди подходит и встает рядом.

Молли подходит к Гиду.

— Спасибо, — шепчет он. — Ты… Молли поднимает руку.

— Я делаю это не для тебя, а по доброте душевной.

Гид не разрешает себе смотреть на ее зад, когда она уходит. Он этого не заслужил.

— Твои друзья не хотят пойти с нами? — спрашивает Джим. — Ты уверен?

— Да, — отвечает Гид, — вполне.

Они садятся в машину и несколько кварталов едут молча. Как странно находиться здесь. Неужели прошло всего два месяца? Он видит, что отец в раздумьях, никак не может сообразить, какой бы вопрос ему задать.

Ну и хорошо, думает Гид, потому что он все равно решил ничего ему не рассказывать.

— Куда мы едем? — спрашивает Гид, предприняв обходной маневр и притворяясь беззаботным.

Джим — о, как Гид молился, чтобы этого не случилось! — принимается теребить усы.

— Надо найти стейк-хаус или что-то типа того.

Гид улыбается про себя. Ну а что еще ему делать? Надо быть оптимистом, внушает он себе, пока они стоят на светофоре на шоссе рядом с театром. И рассказать папе о том, что происходит. Не обо всем, конечно, но хотя бы в общих чертах. Что, если он может помочь?

Загорается зеленый. Отец выжимает сцепление, и сила тяги припечатывает Гидеона к креслу.

— Весело, правда? — говорит отец. — Если у вас тут в округе есть полицейские, они наверняка называют превышение скорости «демонстрацией скоростных качеств машины».

Официантке в стейк-хаусе на вид лет двенадцать. Маленького роста, с симпатичной коротенькой стрижкой, которая делает ее похожей на птичку. На плечах у нее татуировки с изображением птиц, а когда она наклоняется, он видит розового дракона на пояснице. Они идут за ней по всему ресторану, и она ни разу не оборачивается проверить, отстали они или нет. Джим шутит: «Спасибо за экскурсию». Но она уходит без единого слова. Гид замечает, что сзади на шее у нее еще одна татуировка. Ему грустно на нее смотреть. Он смотрит на салат-бар, на огромные стеклянные миски с латуком и бледными помидорами, и ему становится еще грустнее.

Ну разве можно не влюбиться в парня, который впадает в депрессию при взгляде на салат-бар?

Джим набрасывается на тарелку с отвратительной жареной едой и салатом, тонущем в соусе из голубого сыра, и с любопытством смотрит на тарелку Гида: мор- ковь, кусочек творожного сыра и тунец без соуса.

— Я смотрю, этот Николас не шутил, сказав, что «откорректировал твою диету»!

— Когда я только приехал, Николас сказал, что у меня обвислости и… — Гид замолкает. На самом деле у него просто нет аппетита.

— Так, значит, вы с Даниэль расстались? — спрашивает Джим.

При упоминании ее имени его начинает мутить.

— «Расстались» звучит очень категорично. Я просто ни разу не позвонил ей с тех пор, как приехал сюда. Она меня ненавидит. — Интересно, чем она сейчас занимается? Стоило ли отпускать ее с Молли и Эди?

— Женщина всегда ненавидит мужчину, что бы ты ни делал, — рассуждает его отец. — Такова правда жизни.

Похоже на то, что ему втолковывали Каллен с Николасом. Только более многословно. Но если это действительно так, это же просто здорово. Значит, все хорошо, то есть хорошо для него и не совсем хорошо для Даниэль.

— А вы с Даниэль о чем-нибудь говорили по дороге? — Вообще-то Гида не столько интересует сам этот вопрос, сколько завораживает, о чем может говорить такая странная парочка.

Джим качает головой.

— Я стал спрашивать ее про школу. Она отвечала односложно. А потом мы в основном молчали.

— Она спала?

— Нет. Ни разу ни уснула.

Девять часов без сна в одной машине с Джимом Рейберном? Неудивительно, что она на меня наорала, думает Гид, после того, что ей пришлось выдержать такое. Наверное, она действительно любит меня. И снова на ум приходит Пилар. Как несправедлив этот мир!

— О чем вы говорили с мистером Кавано? — спрашивает Гид, отхлебывая колу. Вкус божественный. Николас запрещает пить колу.

— Забавно, что ты спросил об этом. Я сказал, что по-моему, тебе здесь очень нравится, а он ответил, что, кажется, Каллен и Николас оказывают на тебя плохое влияние.

Гидеон кивает. Ему опять становится хорошо: он понимает, что ему плевать на то, что думает Кавано, хотя, конечно, это очень забавно.

— Ну я, естественно, встревожился. И тут он говорит, что у него, конечно, нет доказательств, но он подозревает, что они принимают наркотики. Наркотики! — Джим смеется и откусывает большой кусок чего-то желтого — может, энчилады, а может, картофельной запеканки. — Я чуть не расхохотался. Понимаешь, мне приходилось видеть наркоманов. А эти два мальчика, такие симпатичные — хорошие мальчики, в хорошей спортивной форме… Подумать только, наркотики! — Он качает головой. За окном, хромая, проходит сутулый парень в грязном спортивном костюме, глаза под голубой нейлоновой кепочкой прищурены. У него не хватает зубов. Гид прикидывает, что ему может быть и тридцать лет, и девяносто. — Вот этот парень наверняка наркоман, — заявляет Джим. — А мой сын — можно подумать, если бы мой сын принимал наркотики, я бы не заметил!

Все хорошо

Чарли Оттерман, бывший клиент Джима, осужденный за вождение в пьяном виде и устроивший Гиду пропуск в «Мидвейл», заставил Джима пообещать, что во время его визита в школу он обойдет весь кампус.

— Он сказал, что «Мидвейл» — особенное место, — говорит Джим и кладет руку Гиду на плечо. Они идут по той самой стоянке, где на него набросилась Даниэль. — И что я должен все здесь посмотреть.

Сперва Гид ведет его в здание «Тайер», где на Джима производят неизгладимое впечатление сводчатые потолки и резное дерево. Затем они направляются в театр «Поллард», который Джим оценивает как «очень своеобразное здание». После чего Гид ведет отца в подвальную гостиную общежития «Проктор». У него с этим местом связано многое: здесь он встретился с Микки Айзенбергом, а потом познакомился с Пилар. Разумеется, отцу об этом он не рассказывает, и тот, оглядев уродливую комнату, кивает и говорит:

Уютно

Наконец, Гид вместе с отцом спускаются вдоль южной части кампуса на спортивную площадку. Пара игроков в американский футбол, неуклюже громыхая защит- ными доспехами, машут Гиду рукой, а Джим кричит:

— Не упустите мяч, ребята!

Игроки опускают головы, и Гид видит, что они не желают вступать в дальнейшие разговоры. В обычной ситуации он бы умер со стыда. Но сейчас он оглядывает светло-голубой гравий, разметку из белых линий и цифр, и напоминает себе: это то самое место, где мои обвислости превратились в сильные мышцы!

С каждой минутой Гиду все больше удается укрепиться в мысли «мой отец — не я».

Джим опускается на колени и дергает траву, точно проверяя ее на прочность.

— Нормально, — говорит он удовлетворенным тоном. — Почему бы нам не поискать нашу маленькую мисс Истеричку?

Джим пытается втереться в доверие к Гиду, но Гид чувствует укол обиды и гнева. Не такая уж Даниэль и истеричка.

Гид понимает, что он был так рад избавиться от Даниэль — точнее, позволить Молли и Эди избавить его от нее, — что ошибочно решил: на этом вопрос исчерпан.

По дороге к женскому общежитию «Эмерсон» Джим Рейберн соображает, что лучше помолчать. Гид готовится к столкновению, скорее раскаиваясь, чем представляя, как все будет. Я извинюсь, думает он, если надо, несколько раз. Я буду извиняться и извиняться, а потом ей уже будет пора уезжать.

Слева от входа в женском общежитии общая комната, но она пуста — только постер Соджорнер Труф на стене. Гид проводит отца обратно мимо входа по короткой лестнице во вторую общую комнату, в подвале. Она такая же непримечательная, как гостиная в общежитии «Проктор».

Десятиклассница и парень намного младше — наверное, ее брат — смотрят телевизор. Гид смущенно подходит к девочке. Она хорошенькая, и Гид знает по их прежним встречам, по тому высокомерному взгляду, которым она окидывает столовую, прежде чем сесть, что она не слишком уверена в себе и не очень дружелюбна.

— Ты не видела Молли Макгарри или Эди… как ее там?.. — Он не помнит ее фамилию.

Девочка прищуривается. У нее прямые светлые волосы, а глаза подведены зеленым карандашом.

— Это не с ними случайно какая-то девчонка, которая здесь не учится? — спрашивает она.

— Да, да, точно, — улыбается Гид, пытаясь показать, как он ей благодарен.

— Они в гостиной на втором этаже. — Девочка опять утыкается в телевизор.

— Хорошо, — отвечает Гид. Он стоит и ждет, пока она предложит сбегать за ними, но девчонка показывает на табличку на стене: простой листок, отпечатанный на принтере крупным шрифтом, но тем не менее не привлекающий внимание: «На время родительского дня действуют особые правила, согласно которым отцам и ученикам разрешен доступ в коридоры и общие комнаты женского общежития».

— Тоже мне новость, — говорит она.

Гид оборачивается. Его отец делает вид, что читает журнал «Американское наследие» выпуска 1986 года. На лице у него такое жалкое выражение. Как у собаки, которая ищет, где бы задрать лапку.

Гид ощетинился.

— Я не видел объявления, — объясняет он. — Я тут новенький.

— О боже, — она закатывает глаза.

— Знаешь, мне всегда казалось, что ты похожа на стерву, — выпаливает Гид, — вижу, инстинкт меня не обманул.

Девочка как будто вжимается в кресло. Глаза округляются и на побелевшем лице кажутся огромными.

Гид провожает отца наверх как ни в чем не бывало, но если бы он не держал руки в карманах, отец бы увидел, что они дрожат. И все же он чувствует себя замечательно.

Наконец отец присвистывает.

— Ничего себе, — говорит он, — хорошо ты приложил эту мисс Задаваку.

Гид не оборачивается, а продолжает идти по лестнице. Он не может смотреть на отца, когда тот говорит фразочки типа «мисс Задавака»!

— Не могу понять, откуда у тебя столько уверенности в себе.

Гид замирает на лестничной площадке. Прежде никто никогда не называл его «уверенным в себе». Никогда. Даже Даниэль, которая его боготворила и писала ему записочки, в которых наделяла его всеми положительными качествами — «милый, сексуальный, классный, обожаемый, нежный, любимый», — ни разу не написала «уверенный в себе». Поскольку Гид видит себя каждый день, он не понимает, как сильно изменился, но теперь, задумавшись о том, смог бы он отчитать девчонку в первый день после приезда в школу, понимает: да ни в жизни. Уверенный в себе. Пожалуй, он примет этот комплимент. Даже от отца.

— Спасибо, — отвечает Гид.

— Извини, что я Даниэль сюда притащил, — говорит Джим.

— Ничего, — говорит Гид, — я справлюсь.

Гостиная на втором этаже девчачьего общежития — большая комната, где стоит диван с цветочной обивкой, кофейный столик с парой журналов и три круглых стола. Стены украшены портретами жен покойных директоров школы. За одним из столов сидят Даниэль, Эди и Молли; перед ними поле для игры в «скрэббл», на котором почти не осталось свободных мест. Нахмурившись, они разглядывают оставшиеся фишки. Странно, но ему сразу хочется подойти к Даниэль. Этот импульс сбивает его с толку.

Парней вечно сбивают с толку проявления мягкости и сентиментальности. Дело не в том, что он хочет ее вернуть. Но он забыл о том, что совсем недавно был в нее влюблен.

Гид тихонько подкрадывается сзади и смотрит на ее буквы. У нее остались «А», «С» и «В». Он смотрит на игровое поле. Даниэль на первом месте — у нее 187 очков; за ней идет Эди — 156 очков, и Молли — 109. Молли и Эди решили поддаться Даниэль! Молли быстро смотрит через плечо, берет фишку с буквой «С» и складывает слово «СЛАВА», присоединяя фишку ко слову «ЛАВА».

— Так, одиннадцать очков, — говорит она, записывая результат. — Может, вы пока присядете? Мы сейчас закончим. — Она говорит это, не глядя на них с отцом.

Джим издает короткий и нервный смешок.

— Я надеялся выехать до темноты, — говорит он. Его все игнорируют.

Джим откашливается, усаживается и принимается листать выпуск «Американского наследия» трехлетней давности. Гид тоже садится. Он пытается улыбнуться Даниэль, но та сосредоточилась на игре. Он видит, что она подкрасилась и надела чистую рубашку — он почти уверен, что это рубашка Молли. Настал черед Эди. Она корчит гримаски от сосредоточения. Джим Рейберн постукивает ногой. Наконец, она выкладывает фишки на поле. Гид привстает, чтобы посмотреть, какое слово она составила. «ПРОТРАВКА».

— Что значит это слово? — спрашивает Гид, обрадовавшись, что может задать вопрос в тему.

— Не знаю, — отвечает Эди. — Но такое слово есть. И у меня кончились фишки.

Даниэль все равно выигрывает. Гид видит, как повеселели ее глаза, и понимает, что она рада. Он знает, что должен поговорить с ней еще раз, расставить все точки над i — его мать вечно толкует о том, что надо все доводить до конца, особенно теперь, когда живет в Нью-Мексико и занимается йогой. Даниэль идет в туалет, и Гид с неохотой понимает, что сейчас самое время для последнего разговора.

Однако когда она выходит из ванной, то проходит совсем близко, кладет руку ему на плечо, наклоняется и шепчет:

— Все хорошо. Правда, все хорошо.

Эди собирает фишки. Джим продолжает читать. Гид встречается взглядами с Молли. И спрашивает ее, шепча слова одними губами: «Она не сердится?»

В ответ Молли лишь вскидывает бровь. Что ж, сегодня от нее ничего не добьешься. Чего и стоило ожидать.

Чего и стоило ожидать.

Молли и Эди провожают Гида, Джима и Даниэль на стоянку. По пути Гид с опаской смотрит на Даниэль, но та ведет себя тихо и сдержанно. Она нежно, по- девчачьи, обнимается с Молли и Эди. И неуверенно улыбается Гиду, а потом садится в машину. Гид все ждет, что она выйдет из себя, но она лишь смотрит в зеркальце, притворяясь, что что-то попало ей в глаз, — а на самом деле просто красуется, как все хоть сколько- нибудь симпатичные девчонки, когда перед ними зеркало.

Он вдруг вспоминает их утренний разговор с Пилар, ее устроенное родителями бракосочетание, отца- черепаху и голубые замшевые туфельки. При этом на лице его появляется нежная улыбка, но потом он недоуменно хмурится. Он весь день о ней не вспоминал. Просто рекорд с того дня, как они познакомились. Обычно и десяти минут не проходит, чтобы он о ней не подумал, не говоря уж о десяти часах.

Обнимая отца, он смотрит на Молли через его плечо. Серый дневной свет так хорошо сочетается с ее серьезной, интеллигентной красотой, особенно когда она стоит вот так, отвернувшись от него.

Время на исходе

Наступили настоящие холода. В следующий после родительского дня четверг Гидеон с Николасом идут на спортивную площадку, и утренний холод, поднимаясь от окаменевшей земли, морозит им ноги. Светлеет медленно. Серый туман поднимается от земли и упрямо зависает на верхушках деревьев.

Гид бежит и думает о Молли. На этой неделе они перебросились парой слов, но всегда по делу, и она была сдержанна.

— Черт, — выдыхает он, схватившись за бок, который резануло от боли.

— Продолжай бежать, и все пройдет, — говорит Николас и набирает скорость.

Гид сильнее хватается за бок, скрючившись от боли.

— Издеваешься? — говорит он, но умудряется переставлять ноги. Что поразительно, Молли вела себя сдержанно, но не холодно — чем не повод извиниться? Даже на репетициях она сказала, что у нее простуда на губе, поэтому она не может целоваться. Простуда у нее правда вскочила. Хотя, может, она нарисовала ее сценическим гримом, думает Гид. Он замедляет бег. Ему не хочется бежать, а хочется поразмыслить о том, как… как…

Он даже не знает, как завершить эту фразу. «Как выиграть пари»? Или «как задобрить Молли после то- го, как он бросил ее на лестнице, чтобы поговорить с Пилар?»

— Не останавливайся, — приказывает Николас. — Обещаю, тебе станет лучше.

Постепенно боль утихает, потом проходит совсем. Они переходят на разминочную ходьбу, и Гид смотрит через поле на шоссе, идущее через лес к нижнему краю спортивной площадки. Из тумана появляется двухдверный спортивный автомобиль начала 1970-х — белый, с покрышками с голубой каймой. Гид видел эту машину на вечеринке, на подъездной дорожке. Она останавливается, открывается пассажирская дверь, и оттуда выпрыгивает Пилар.

Это машина Денниса.

На ней голубой спортивный костюм с розовой отделкой. Гиду нравится, когда Пилар носит спортивные костюмы. На голове два хвостика. Гиду кажется, что эту прическу изобрела она. Жаль, что я не могу сказать ему, что это не так: ведь тогда он уже не будет очарован ею до глубины души. Но некоторые вещи все-таки лучше узнавать самому.

— Думай о Пилар как о боли в боку, — приходит на помощь Николас. — Не останавливайся, беги дальше.

Ну почему я до этого не додумалась?

Машина быстро разворачивается, трижды скрипнув тормозами, и уносится прочь. Пилар поднимается по лесистому холму за общежитием «Уайт», проскальзывает меж деревьев и исчезает из виду.

Гид посылает ей телепатическое сообщение через утренний туман: я всегда буду любить тебя. Далеко ты или близко — всегда. Ему это не кажется сентиментальным, ему не стыдно и даже не грустно. Это ощущение… как сказал бы Николас, он чувствует, как в него проникает вселенская истина.

Ну и что, что он не может извиниться перед Молли. Ничего страшного. Все равно он еще успеет переспать с ней до назначенного срока и выиграть пари. Это единственное, что имеет значение, так? Он все время вспоминает ту пустую ступеньку. Что, если он действительно нравится ей? Что, если он ее обидит? Или уже обидел?

И не глупо ли думать, что у него все получится? Позднее он заходит в комнату для писем и видит Молли. Она бледна и хмурится, глаза потемнели. Она во мне разочарована, думает Гид. Из-за меня эти губы больше не улыбаются.

Ему кажется, что он испытывает лишь угрызения совести, но я-то знаю, что вместе с тем ему приятно это видеть. Он имеет над ней власть. С этими эмоциями трудно совладать. И это вовсе не злорадство. Просто… просто если тебя вырастил такой скупой на эмоции отец, невольно будешь гордиться своим умением чувствовать.

— Извини, — выпаливает Гид, не успев сообразить, что же он такое говорит. — Я… не надо было мне сбегать от тебя, чтобы поговорить с Пилар. Это было не- красиво. — Он так стремительно и с таким искренним чувством приближается к ней, что ему кажется, будто он парит.

Молли… мне не хочется ее обижать, но порой у нее такой вид, будто ей тридцать. Она выглядит совсем взрослой.

— Я удивлена, что ты решил извиниться, — говорит она.

Гид понимает, что в этой ситуации нужно действовать осторожно. Потому что дело не просто в том, что он оставил одну девочку, чтобы поговорить с другой. Ведь Молли наверняка осознает, что Пилар Бенитес- Джонс не просто какая-то там «обычная девочка». И он не хочет, чтобы его извинения заставили Молли почувствовать себя обычной.

— Я рада, что ты хоть что-то мне сказал, — говорит Молли. У нее низкий, грудной голос, от которого Гида словно пронизывает электротоком.

Это ощущение похоже на алкогольное опьянение, на укол адреналина.

— Так, значит… — осторожно заговаривает Гид. Ему не хочется спрашивать: «Ты на меня сердишься?» Ведь это бы значило, что Молли слабая, что она…

Она стоит так, что ее глаза на одном уровне с его почтовым ящиком. Ее пальчик касается стеклянной перегородки.

— Кажется, тебе записка от Даниэль, — говорит она. — Этот цвет в ее стиле.

Гид открывает ящик. Внутри светло-зеленый конверт, на котором, по иронии, марка с сердечком. Гиде- он выходит из комнаты и садится на скамейку. Открывает конверт и начинает читать.

Дорогой Гидеон!

Привет. Странно прошла наша встреча, да? Ну, хотя бы обыграла в «скрэббл» двух крутых девчонок из частной школы.

Эта фраза про «скрэббл» просто умиляет меня — и Гида.

Жаль, что у нас с тобой все так вышло. Но Молли рассказала, что ты был очень расстроен и все время говорил обо мне, и не знал, как поступить. Она объяснила, что у тебя была депрессия и ты был слишком подавлен, чтобы поговорить откровенно.

Ничего себе, думает Гид, эта Молли Макгарри из Буффало просто гений.

Я просто хотела сказать, что понимаю тебя и, если тебе захочется поговорить, я буду рядом. И еще хочу добавить, что больше на тебя не сержусь.

Для мальчишки это самые волшебные слова в мире. Потому что все мальчики мечтают вести себя неподобающим образом, но при этом избежать последствий. Если ты — парень, то в этом вся суть.

— Хочу попросить тебя кое о чем, — говорит Молли.

— Проси что угодно, — говорит Гид и показывает ей письмо. — Как ты ее уговорила?

— Можно прочесть? — спрашивает Молли и даже не скрывает восторг, когда Гид протягивает ей письмо. Девчонки просто обожают читать письма, которые им не предназначены и написаны для других глаз. Наверное, в этом есть что-то схожее с моим пребыванием в голове Гида. Но я у него в голове уже так давно, что даже не воспринимаю это как вмешательство в чужую жизнь. Я как будто все время рядом с парнем, в которого влюблена, и не надо даже ждать, пока он позвонит!

Молли читает и почти сразу начинает самодовольно улыбаться.

— Как тебе это удалось? — повторяет Гидеон.

— Ты правда хочешь знать?

Хоть он ей и благодарен, она его слегка раздражает. И разве можно его винить? Неужели обязательно постоянно и так настойчиво демонстрировать, какая ты умная? Слава богу, что он не говорит это вслух.

— Скажи, пожалуйста, — умоляет он. — Я умру, если не узнаю.

Думаю, Гид понимает, что в разговоре с женщинами любопытство может завести далеко.

— Как тут и написано, я сказала ей, что ты был очень расстроен. — Молли с притворной скромностью пожимает плечами. — Она действительно поверила, что ты не звонил по причине, не имеющей лично к ней никакого отношения. Слышал о таком: «Нам надо расстаться, потому что я слишком сильно тебя люблю?»

Гид не слышал. Но он заинтригован.

— Продолжай.

— Ну так вот, — продолжает Молли, — один парень опробовал эту стратегию на моей сестре. Он сказал, что она очень, очень ему нравится, но у него тяжелая депрессия и он не хочет тащить ее за собой в болото.

— И она ему поверила? — Гид в восторге. Он почти забыл, что у них с Молли «деловые» отношения.

Молли фыркает.

— Умоляю тебя. Моя сестра — жуткая тупица. Гид улыбается.

— Это невозможно. Она же уследила связь между вагинами и ураганами!

Молли смеется. Она такая хорошенькая. Не в том смысле, что ее как будто освещают изнутри тысяча свечей, а в смысле, что она просто хорошенькая.

— Когда я приехала сюда в прошлом году, то испытала эту технику на бывшем из Буффало. Его звали Грег Зидук. И он поверил. Купился, как и Даниэль. Итак, — она потирает ладони и вытягивает их вперед, — ты доволен и все довольны. Люди способны пережить что угодно, если будут думать, что это не их вина.

Гид задумывается.

— И что это, по-твоему, значит? Даниэль Рогал и Грег Зидук — идиоты?

Молли выпячивает губки.

— Не идиоты, — отвечает она, — а просто романтичные натуры. — И она снова принимает серьезный вид. Становится такой, как всегда. Это пари далось бы ему намного легче, если бы Молли умела всегда быть сексуальной! Хотя тогда к ней, наверное, было бы не подступиться.

— А ты романтичная натура? — спрашивает он ее. Молли грозит ему пальчиком.

— Ну уж нет, — отвечает она, — на этот вопрос я отвечать не буду.

Гид восхищен. Ему кажется, что нужно быть очень храбрым человеком, чтобы держать что-то в себе. Вот он постоянно все выбалтывает.

— О’кей, — говорит Молли, — давай обсудим День Всех Святых.

У Гида ухает сердце.

— Думаю, ты не станешь спорить, что ты у меня в долгу.

Сердце ухает еще раз.

— Я хочу пойти на эту тупую вечеринку в честь Дня Всех Святых в костюме первой колонистки с корабля

«Мэйфлауэр». А ты будешь моим сервентом.

— Дай угадаю, — говорит Гид. — Это и есть твой проект по американской истории? — Он недовольно ворчит. Он ненавидит наряжаться. Ему и в собственном-то обличье трудно казаться крутым. — А ты не можешь использовать игрушечного солдатика?

Она снова кладет ему руки на плечи.

— Зачем мне игрушечный, когда есть настоящий? Он чувствует давление ее пальцев на своих ключицах. Ему кажется, что это прикосновение что-то означает. Молли снова выглядит сексуально. Еще сексуальнее прежнего. Жаль, что они не могут стоять так до самого Дня Всех Святых.

День Всех Святых

Никогда не задумывалась над тем, как могла бы выглядеть девственность Гида, реши какой-нибудь художник представить ее в виде инсталляции. Но сегодня, в вечер Мидвейлского карнавала в День Всех Святых, я счастлива, что у меня появилась возможность узреть это своими глазами. Каллен выходит из гардеробной в джинсах и футболке, поверх его джинсов нашиты гигантские желтые трусы, изготовленные специально для этого случая.

— Портниха из химчистки подумала, что я извращенец, — говорит он. — Еще она подозревает, что я голубой, а это очень хорошо, потому что дочка у нее что надо, и весной, когда я займусь ей вплотную, мамочка не сразу сообразит, что к чему. — Николас вырезал из картона два огромных красных знака вопроса, связал их веревкой и повесил на плечи на манер двойного рекламного щита. Они репетируют. Каллен встает в центр комнаты, а Николас кружит вокруг него и принимает разные позы.

— Ну как тебе, Гид? — интересуется Каллен. — Видишь ли, я символизирую собственно трусы, а Николас — окружающую их двусмысленность. Смысл понятен?

Гидеон хмурится, неохотно, но покорно напяливая белую рубашку на шнуровке, старые черные кальсоны и поношенные замшевые сапоги (все вещи украдены из театральной костюмерной).

— Мне казалось, эта шутка между нами, — замечает он.

— Послушай, — говорит Николас, — ты хорошо меня знаешь. Скажи, мне трудно игнорировать окружающих, когда они задают вопросы?

— Нет, — говорит Гид, завязывая рубашку узлом. — Но вот у Каллена с этим проблемы.

— Да ладно вам, — отмахивается Каллен. — Я просто хочу повеселиться! Хочу вжиться в роль твоей девственности. — Он щелкает резинкой гигантских тру- сов. — Придумал! Когда кто-нибудь спросит, что мы изображаем, я буду щелкать резинкой! Идет?

— Вы просто идиоты, — вздыхает Гид.

— Но мы еще и очень остроумны, — замечает Каллен.

— Это была моя идея, — говорит Николас.

— Именно, — говорит Каллен, — и тебе никогда, никогда не хватило бы смелости ее осуществить, если бы не я. И дело не в том, чтобы выставить тебя посмешищем, Гид. Он не осмелился бы напялить это трансвеститское дерьмо! Понимаешь?

Гид понимает.

Смирившись, он тяжело вздыхает.

— А я-то как выгляжу? Похож на слугу?

Николас на минутку отрывается от созерцания себя в зеркале (не могу не проникнуться уважением к человеку, которому хватает наглости считать себя неотразимым, даже если на нем костюм гигантского вопроси- тельного знака) и оглядывает Гида с головы до ног.

— Ты похож на Питера Пэна, — говорит он. Каллен приглядывается.

— На Питера Пэна-гомосека, — добавляет он. — Ладно, хочешь узнать правду? Ты выглядишь, как полное дерьмо. Но ты обязательно выиграешь сегодняшнее пари ради дядюшки Калли! — Он поднимает руку, и они с Гидом хлопают в ладоши.

Гид много размышляет, но и у него есть эта странная способность, свойственная всем парням, — не обращать внимания на вещи, которые могут только расстроить. Видите, он почти забыл о том, что, если сегодня не выиграет пари, отношение Каллена к нему совершенно изменится. Но каждый раз его мальчишеский энтузиазм восхищает Гида, поэтому, хлопнув его по плечу, он выплывает из комнаты, словно паря на розовом облаке. Повезло ему, правда?

На лестничной площадке он натыкается на Яйцеголового, который держит за руку Эрин. Та наряжена не то привидением, не то леденцом на палочке. Капитан Кавано прокашливается.

— Знаешь, Гид, я говорил твоему отцу, что беспокоюсь насчет тебя, — говорит он.

Гидеон притворно изображает благодарную улыбку.

— Да, я в курсе, — отвечает он. — Он сказал мне. Но потом добавил, что я так хорошо выгляжу и у меня такие замечательные друзья, что он совершенно не тревожится, хоть и благодарен вам за заботу. — Вот теперь на его лице улыбка, которая говорит: «Ну что, подавился, козел?» Он даже похлопывает Эрин по головке и добавляет: — Кстати, надеюсь, у вас больше нет проблем с электропроводкой. Поздравляю с Днем Всех Святых. — Он с огромным наслаждением наблюдает, как Яйцеголовый весь трясется от ярости.

Ночной воздух холодный и волшебный. Небо сияет невообразимым количеством звезд. Гид готов взорваться от счастья, как будто он прыгнул с высоты. Но что это за неприятный зуд под ложечкой, думает он? Страх. Ведь ему придется заняться сексом с Молли.

Он слышит цоканье каблучков за спиной. Поступь явно женская, но не слишком изящная. Каблучки настигают его. Сюрприз-сюрприз! Это Пилар. На ней ковбойская шляпа, ковбойские сапоги и белоснежный комбинезон — супермодное трико, которое называется «нуди» (я знаю об этом, потому что у моего стоматолога в приемной лежит журнал «Вог»). Эти «нуди» кучу денег стоят. Пилар не похожа на девушку, которая стала бы экономить на карнавальном костюме, да и зачем это ей, полноправному финансовому монополисту на аргентинском рынке производных продуктов говяжьего жира?

— Приветик, — мурлычет она, — это костюм Дэви Крокетта?

— А он разве не носил енотовую шапку? — спрашивает Гид.

— Носил, — отвечает Пилар, — но у него была точно такая рубашка. — Она тянет за шнуровку, обнажая участок кожи на груди Гида, слева. Он пытается чуть глубже дышать той стороной, выпячивая грудь. Хотелось бы мне над ним посмеяться, вот только когда я хожу, тоже иногда выпячиваю некоторые части своего тела больше других! Все мы так делаем.

Гид качает головой.

— Если бы я хотел быть Дэви Крокеттом, непременно бы надел енотовую шапку. А ты что изображаешь?

— Не что, а кого. На День Всех Святых все изображают кого-то.

— Ты девушка-ковбой, — говорит Гид. — Неправда, некоторые изображают что-то.

Пилар снимает шляпу. Волосы подколоты таким образом, что получился короткий волнистый боб.

— Я Пэтси Клайн. Я знаю, все ждут, что я выряжусь Кармен Мирандой…

Гид мысленно улыбается, представив, что всем в кампусе больше делать нечего, как только гадать, кем нарядится Пилар на День Всех Святых. И мне в том числе. Даже если бы я была Пилар, то посмеялась бы над собой за такое предположение.

Пилар продолжает.

— И вот подумала: дай-ка подкину им кривой мяч.

— Не кривой, а крученый, — поправляет ее Гид. Пилар качает головой, и волосы касаются плеч.

— Нет, неверно, — говорит она. — Мяч летит криво, когда его бросают. Поэтому «кривой мяч».

— Поверь мне. Крученый. Подающий бросает крученый мяч.

Она упрямо трясет головой.

— Не верю!

— Эта девчонка заявляет парню, что он не прав!

— Хорошо. Как хочешь. Но я американец, между прочим.

— О да, — возмущается Пилар. — В этом, как и в твоем прямолинейном обаянии я имела возможность убедиться не раз. Ну да ладно. Так что ты изображаешь? Мимо проходит стайка девчонок, почтительно потупив взор. (Гид знает, что это Пилар оказывает на них такое действие, а вовсе не он.) Гид удовлетворенно замечает, что среди них есть и та девушка с глазами, подведенными зеленым карандашом, что сидела перед телевизором в общей комнате. На всех девчонках колготки в сетку, мини-юбки и рваные майки. В нескольких метрах от них идет еще одна стайка, и все одеты так же.

— Вырядились проститутками, — поясняет Пилар, заметив недоумение Гида. — В День Всех Святых американки вечно рядятся шлюхами, чтобы можно было показать всем буфера. Но скажи же, что у тебя за костюм?

Он говорит. И объясняет, почему нарядился слугой. Точнее, не совсем… Он просто признается, что дополняет другой костюм. Ей становится скучно. Уголки губ, накрашенных фиолетовой помадой, ползут вниз. А может, ей просто грустно? В руках у нее гитарный футляр. Она открывает его. Внутри оказывается косметика, сигареты и бутылка воды.

— Там водка, — сообщает она.

Надо было догадаться, что она под мухой — с чего бы ей еще рассуждать на тему «вы, американцы, такие, вы, американцы, сякие»?

Она оглядывается по сторонам, но они стоят на незаметном участке — на темной тропинке между зданием «Тайер» и административными постройками.

— Не хочешь глоточек?

Гидеон, тебя ждет долгий, эмоционально изнуряющий вечер. Выпей водки.

Принимая предложение Пилар, он смело смотрит в ее сияющие глаза.

— Ох, как горло обожгло, — выдыхает он, протягивая ей бутылку и не отрываясь от ее волшебных бархатных карих глаз (его слова, не мои).

— Обжигает, но не пахнет. Никто не узнает. — Она кладет бутылку в футляр, садится на колени, давая Гиду волнующую возможность заглянуть в вырез ее трико, и встает, держа в руках фотографию.

Она протягивает снимок Гиду, и он замечает — ну надо же, не ошибся, — что у нее действительно печальный вид. На фото они на вечеринке у Фионы: сидят в кресле, прижавшись друг к другу.

— Мне пора, — говорит Пилар.

— Подожди, — говорит он. — Можно мне еще глоточек, пока ты не ушла?

Несколько раз приложившись к водке, Гид замечает, что ковбойская шляпа Пилар украшена драгоценными камнями. Она похожа на белое пламя, думает Гид. Еще одна не слишком удачная любовная метафора.

Пройдя еще несколько шагов, он вспоминает, как в утреннем тумане безысходно посылал Пилар признание в любви. И смеется. Он понимает, что смеется из- за водки, и их мучительные отношения с Пилар не всегда будут казаться ему такими забавными. Но сейчас ему смешно.

Молли сидит на каменном уступе у входа на карнавал. На ней уродливое длинное платье из коричневой ткани и не менее уродливая шляпка.

— Неужели люди так одевались в каком там… в 1620 году?

Молли завязывает шляпные ленточки под подбородком.

— Именно так. Я взяла книжку в библиотеке младших классов: «Как одевались отцы-основатели». Видимо, надо было дать ее тебе. Ты похож на Робинзона Крузо.

— Меня уже как только не называли, — признается Гид. — Но Робинзон Крузо — лучший комплимент.

Молли одобрительно кивает:

— Робинзон Крузо сойдет. Он жил всего лет на сто позже поселенцев, а в те времена, сдается мне, мода менялась не так быстро. Ну да ладно. Держи. — Она протягивает ему какой-то кожаный шнурок. Это поводок. Поводок!

Гидеона как будто ударяют в пах.

— Ты хочешь, чтобы я надел поводок? — Слава богу, что он отхлебнул водки у Пилар! О нет! Пилар увидит его на поводке! Вот видите? Его чувства к ней вдруг перестали быть смешными!

Молли уже надела ошейник ему на голову. При этом она все время разговаривает поучающим тоном, будто ничего страшного в происходящем нет.

— Как это ни удивительно, слуг во времена первых колонистов иногда держали на поводке, особенно во время переездов. У них было слишком много возможностей сбежать и больше никогда не быть в услужении.

Они поднимаются по ступенькам студенческого центра, ступая осторожно, чтобы Гид не задохнулся, и он начинает расслабляться. На него никто не смотрит. Все остальные тоже в костюмах. Большинство младшеклассников нарядились атлетами в трико и золотых цепях, обернув зубы золотой фольгой.

Только бы никто не укусил Молли за шею, молит Гидеон.

Лиам ловит хихикающую Молли своим плащом, склоняется над ней и кусает в шею. Молли вырывается, восторженно краснея. Они смотрят вслед Лиаму, растворившемуся в толпе, взмахнув плащом.

— Йодом не помазать? — спрашивает Гид.

— Так-так, — отвечает Молли. — Что за враждебный тон? Позвольте напомнить, что вы мой слуга. Вы о чем-то хотели поговорить со своей хозяйкой?

Слава богу, откуда ни возьмись появляется Девон Шайн в диком наряде: светлый парик с конским хвостом, мини-юбка с рисунком под леопарда и туфли на шпильке. Лицо запудрено добела, а губы накрашены ярко-красной помадой.

— Что это у вас за дебильные костюмы? — спрашивает он Гида и Молли. — Скуби-Ду и Вельма?

Может, Девон наконец проникся ко мне симпатией, думает Гид.

Со стороны шутки Девона кажутся злыми, но Гид знает, что именно так он разговаривает с теми, кого уважает.

— Нет, — отвечает Молли. — Я из первых поселенцев, а он мой сервент.

Девон кивает. Гидеон почти уверен, что он не догадывается, кто такой сервент.

— А ты кто? — спрашивает Молли. — Мэрилин Монро?

Девон качает головой.

— Гвен Стефани, — отвечает он. — Позднее надеюсь заняться сексом с самим собой.

Пронзительно фонит микрофон, за чем следует фраза «извините, ребята», впрочем, сказанная не слишком извиняющимся тоном. Миссис Геллер, секретарша директора, кажется, играет в диджея. Вот в чем проблема школьных вечеринок — столько подготовки, а в результате выходит, что все те же люди, которых ты видишь каждый день, собираются в одном и том же месте, плюс старая дамочка, вообразившая себя модной, ставит хит группы «Green Day». Исчерпав тему костюмов, Гид, Девон и Молли не могут найти другую. Гид оглядывается и видит, что по всему залу стоят такие же группы: ученики смущенно разглядывают друг друга, не представляя, что говорить или делать. Неловкость его соратников по «Мидвейлу» действует успокаивающе.

— У меня тут виски припасено, — говорит Девон, касаясь своей сумочки. — Думаю, сумочки изобрели для того, чтобы девчонки могли таскать с собой спиртное. Жаль, что нельзя всегда носить такую с собой. Давай сначала мы с Гидом выйдем на улицу и хлебнем, а потом вы двое?

Молли кивает и отстегивает ошейник Гида.

— Не вздумай прыгнуть за борт, — предупреждает она.

Гид отвешивает поклон.

Стоит им выйти на улицу, как Девон ныряет за куст, прикладывается к серебряной фляге с виски и передает ее Гиду. Гид пьет, а Девон тем временем говорит почти скучающим тоном:

— Думаю, тебе сегодня с ней обломится.

— Ты о чем? — невинно спрашивает Гид.

Девон делает еще глоток и кивком показывает, что им пора возвращаться. Его парик сползает набок.

— Чувак, — говорит он, перепрыгивая через две ступеньки, — она же хочет тебя.

Парик Девона сползает на макушку. Из-под него выпрыгивают рыжие кудряшки. Гид опасливо протягивает руку, и Девон наклоняется, позволяя ему убрать волосы под парик.

— Спасибо, чувак, — говорит он. — Послушай меня. Она посадила тебя на цепь. Ох, знал бы ты, как мне хочется, чтобы какая-нибудь девчонка водила меня на цепи!

Когда они заходят в зал, как раз заканчивается «Танец монстра». Один из ребят-рэперов оттаскивает миссис Геллер от диджейской кабинки, закружив ее в танце, а в это время кто-то из его друзей занимает его место. Зазвучал рэп, и куча проституток-второкурсниц заполнила танцпол.

— Как думаешь, Молли сексуальная? — Гиду не хочется признавать, что ему это важно, но все-таки он хочет знать.

Девон размышляет над ответом.

— Если бы она водила меня на цепи, пожалуй, была бы сексуальной.

Это лишь немного утешает Гида. А вот выпивка утешила бы его гораздо больше.

Гид выводит Молли на улицу с флягой и стоит на стреме, пока она, аккуратно придерживая юбки, ныряет в кусты. Когда она возвращается, глаза у нее искрятся.

— Я пьяна, — шепчет она, застегивая ошейник на шее Гида. Она подбирается к нему так близко, что ее верхняя губа касается его уха.

— Я удивлен, — отвечает Гид. — Мне казалось, что ты такая правильная.

— Как чешется, — Молли потирает то место, где воротник соприкасается с шеей. — После выпивки я уже не чувствую себя такой потной и отвратительной. — Гид представляет, как она вспотела под платьем, и возбуждается. Ему нравится сегодняшний вечер, то, что они улизнули, ее неудобное платье.

Как нарочно, мимо проходят Каллен и Николас в костюме его девственности.

— Что это они изображают? — спрашивает Молли.

— Тебе лучше не знать, — отвечает Гид и улыбается. Он пьян, но не слишком. Не до такой степени, что- бы его стошнило.

В зале Каллен и Николас оказываются звездами шоу. Каллен делает несколько шагов и замирает, пока Николас со своими вопросительными знаками принимает вокруг него разные позы. Они повторяют это представление несколько раз. Их окружают танцующие проститутки, хихикая и тыча пальцем в желтые трусы. Должно быть, Гид действительно пьян, потому что, наблюдая за происходящим, испытывает гордость и чувствует себя польщенным.

Молли дергает его за ошейник, больно сжимая кадык.

— Извини, — говорит она, — но я ужасно хочу знать, что означают костюмы Каллена и Николаса.

Николас замирает, как статуя, а Каллен тем временем выделывает вокруг него пируэты. Потом они меняются ролями. Каллен прыгает смешно и неуклюже, а Николас проворен, хотя и зажат между двумя кусками фанеры.

Внезапно это зрелище загораживает огромный черный капюшон: на Гида хмуро уставилась миссис Геллер. Теперь, когда она подошла поближе, Гид замечает, что на лице у нее бутафорская бородавка, отчего ее хмурая физиономия кажется еще страшнее.

— Что это у него на шее? — спрашивает она Молли. Гид старается дышать через нос, чтобы миссис Геллер не учуяла запах спиртного, и молча посылает Молли отчаянные сигналы, чтобы она делала то же самое.

— Не думаю, что работорговля — подходящий предмет для шуток, — заявляет миссис Геллер. Фу, какая же страшная бородавка, пусть даже и не настоящая! Ее как будто вылепили из пластилина, а потом покрасили.

— Он мой законтрактованный сервент, — объясняет Молли тем же тоном, каким раньше объясняла это Гиду. — Сервенты не были рабами. Они приехали в Америку на…

Миссис Геллер откашливается.

— Я знаю, кто такие сервенты, мисс Макгарри. Но я поговорила с другими наставниками, и мы пришли к выводу, что ваши костюмы несут в себе мощный подтекст, который мы не желаем пропагандировать. Пожалуйста, вернитесь в свои комнаты и переоденьтесь.

Молли вскакивает и оказывается лицом к лицу с миссис Геллер.

— Тут человек двадцать вырядились шлюхами, а вы выгоняете нас? Я не пропагандирую службу по контракту, а изображаю ее! Это большая разница. Господи, в этой школе одни дауны!

У Гида возникает такое чувство, что именно эти слова навлекут на них большие неприятности.

И верно, миссис Геллер бледнеет, как привидение.

— У моего сына синдром Дауна, — говорит она.

Несколько минут спустя Молли и Гид плетутся по школьному двору.

— Мы уходим, — шепчет Гид и берет ее под локоть, надеясь таким образом придать устойчивость им обоим.

Эта школа… — пыхтит Молли. Ее лицо раскраснелось, глаза расфокусированы. — Какое странное сочетание наивного идиотизма и жуткой чопорности! Представь только, Эди пишет дневник Бетси Росс в качестве домашнего задания! И эта история с костюмами — то же самое.

Действительно, обе истории одинаково глупы. Молли продолжает идти, но у памятника Джону Мидвейлу останавливается. И начинает снимать шерстяное платье. Она пытается стянуть его через голову, но ничего не выходит. Тогда она садится на мраморный уступ и принимается отчаянно дергать за платье руками.

— Эй, эй! — Гид изумлен и взволнован. Но потом он видит, что внизу надето второе платье, из легкого хлопка. — Ух ты, — говорит он, — на тебе два платья!

Молли вопросительно смотрит на него.

— Это не платье, а комбинашка. Он не понимает.

— Комбинашка! Никогда не слышал, как говорят: «У тебя торчит комбинашка?»

— О да, слышал, — отвечает Гид. — Только никогда не знал, что это означает.

Молли кладет руки на бедра, все еще облаченные в кринолин семнадцатого века, и качает головой.

— Ты такой бестолковый, просто диву даюсь, — бормочет она. — Это не поддается никакому логическому объяснению!

Есть что-то очень милое в ее словах. Как будто она хочет сказать, что он нравится ей именно поэтому, а не вопреки. Он раскрывает рот и тут же захлопывает его.

Молли машет рукой перед его лицом.

— Алло! — кричит она. — О чем думаешь?

Она прищуривается и думает о том, какой же он чудак. По крайней мере, так кажется Гиду. Я же девчонка и знаю, что она чувствует себя неловко и не может придумать ничего лучше, поэтому и прищуривает глаза.

— Ладно, — наконец говорит она, — пора мне и моему дурацкому платью обратно в общагу. На мраморе сидеть холодно. — Она набрасывает платье на плечи, как спортсмен полотенце, и пятится назад.

Гид должен придумать способ продолжить вечер. Но кроме «выпьем напоследок», «пойдем к тебе» и «прогуляемся по парку», ничего не приходит в голову.

Гидеон решает воспользоваться единственной идеей, оставшейся у него в запасе. Единственным оружием в арсенале.

— Молли, — говорит он, — ты правда хочешь знать, что означают костюмы Каллена и Николаса?

— Конечно, хочу, — отвечает она. — Я же не просто так дергала тебя за ошейник!

Гидеона обуревают сомнения. Прежде откровенность с девчонками всегда ему помогала. Именно благодаря этому он понравился Пилар, и когда встретился с ней впервые, и потом, у Фионы. Именно благодаря этому он понравился мне, хотя пока об этом не догадывается. Но Каллен и Николас используют для соблазнения совсем другие методы. Они ведут себя холодно и отстраненно. Однако в случае с Гидом этот прием не сработает по той простой причине, что он не сногсшибательный красавчик.

И он хочет довериться ей не только потому, что у него такое настроение. Есть еще чувство вины. Молли стала предметом обсуждений не слишком приятного толка. Он у нее в долгу и тоже должен рассказать о себе что-нибудь не очень приятное.

Странно, что он так обосновывает свои действия.

А у девчонок это называется просто — «делиться».

Он запихивает руки поглубже в карманы замшевых бриджей.

Ладно, — наконец говорит он. — Они изображают мою девственность. Это костюм моей девственности. Он выкладывает всю историю с Даниэль — и как ее брат пыхтел в соседней комнате, и как его рука скользнула под эластичную ткань, и так далее, и тому подобное — вплоть до желтых трусиков и дилеммы, девственник он или нет.

Он рассказывает подробно, открыто и честно. Разумеется, ни словечка не сказав про пари.

Он закончил с признанием — точнее, почти закончил, ведь выставив напоказ свое грязное белье, трудно сообразить, что говорить дальше. И вот они стоят посреди школьного двора под светом ярких холодных звезд. Молли не улыбается, но на лице у нее спокойное выражение.

— Черт, ну я и напилась, — тихо говорит она и ложится у основания памятника. Пьедестал круглой формы, поэтому она складывается клубочком. Этот жест скорее практичен, чем сексуален, и Гид нежно улыбается, глядя на нее. Он тоже ложится так, что их ступни оказываются рядом, а тела огибают пьедестал по кругу. Он чувствует сквозь рубашку ледяной мрамор, но знает, что полежать вот так с девчонкой — путь даже не в самой интимной позе и на улице, — возможность, которую нельзя упускать.

— Со мной была похожая ситуация, — признается она, — только я была по другую сторону баррикад, то есть был один парень и я. Но на мне не было стрингов. От них попа болит. Но я все время думаю, можно ли все еще считать меня девственницей или нет. Хотя я, наверное, не думаю об этом так часто, как ты…

Гид так ошеломлен, что даже не сразу обижается.

— Что это значит — «не думаю так часто, как ты»?

— Ну, сам знаешь, — говорит она, — для девчонок это не так уж важно.

— Что ты такое говоришь? — недоумевает он. — Девственность для девчонок это просто… все! Мне кажется, парни гораздо меньше беспокоятся об этом. Ведь это у вас, девчонок, вишенка лопается.

— Ах так, — говорит Молли, — ну знаешь, если меня так заботит моя вишенка, почему именно ты стоял тут чуть ли не в слезах и никак не мог решить, рассказывать мне свою маленькую историю или нет, а я все выложила, даже не раздумывая?

Гид не знает, что на это ответить.

— От стрингов попа болит? — наконец спрашивает он.

Молли корчит гримаску.

— Как правило. Все зависит от того, с какой ноги встала твоя попа.

Это очень смешно. Они начинают хохотать. Они смеются так сильно, что приходится сесть, сперва оперевшись друг о друга, а потом поддерживая друг друга руками.

Они достаточно долго сидят, ухватившись друг за друга, а поскольку оба пьяные, начинают обниматься. До того как начались эти объятия, быть в голове Гида было намного легче. Потому что пьяный Гид обнимается совсем иначе, чем на репетиции. Я чувствую, как его мозг совершенно отключается, и он словно едет на сексуальном автопилоте, вместо того чтобы каждую секунду думать, что делать руками.

Молли отстраняется.

— Знаешь, что хорошего в вечеринках, которые устраивают в День Всех Святых?

Гид качает головой.

— В общежитии никого нет. Мы можем пробраться ко мне в комнату.

Гид обнимает ее и снова целует. Это долгий, крепкий поцелуй, но без языка. Благодарный поцелуй.

И он даже не думает о пари! Он просто рад.

Когда они подходят к двери, Гид, повинуясь импульсу, берет ее за руку и целует.

— Никогда раньше не целовал девушке руку, — признается он. Он, видите ли, только что вспомнил о пари. И думает, что это умный шаг. Изящный шаг.

В кампусе совсем пусто, даже удивительно — океан тишины и холодной зеленой травы. Они входят прямо через парадный вход и поднимаются по лестнице в ее комнату, не встретив ни души.

Над кроватью Молли висит репродукция Пикассо в рамке из какого-то музея Олбрайта-Нокса. Гид присмаривается поближе.

— Ничего себе, в Буффало есть музей? — удивляется он. Стена со стороны Эди вся увешана рисунками американского флага. Ему становится любопытно: неужели Эди действительно такая патриотка? Если так, это делает ее еще более чудаковатой. Но тут он вспоминает дневник Бетси Росс. Это еще ничего.

Молли снимает комбинашку и кладет ее на стол. На ней белая футболка и белые трусики. Не стринги, но симпатичные. Гиду нравится линия ее ягодиц и груди в тусклом свете улицы. У нее мягкая, женственная фигура, и так она почему-то выглядит моложе. Она ложится в постель. Гид снимает бриджи и принимается расшнуровывать рубашку, но тут Молли подзывает его и усаживает на край кровати. Она отводит в стороны его руки и сама начинает распутывать шнуровку. Его сердце бьется очень быстро, и его биение ускоряется, когда онпонимает, что она раздевает его и при этом смотрит ему прямо в глаза. Он в постели Молли Макгарри, сегодня День Всех Святых, и он вот-вот… выиграет пари. Но есть кое-что и получше: его раздевает девушка. Он часто представлял свой первый раз, но такое… такое ему и не снилось.

Не думаю, что есть на свете хоть один человек, которому бы не нравилось смотреть, как другие люди занимаются сексом. Но смотреть и слышать комментарий… как-то это странно. Мне почти кажется, что это я его направляю.

Дверь закрыта. Презервативы на ночном столике. Он берется за низ футболки и медленно поднимает ее. Интересно, она думает, что он нарочно совершает такие чувственные движения? На самом деле он просто боится увидеть ее обнаженную грудь вблизи.

— Дай я кое-что принесу, — говорит она. Гиду нравится смотреть, как она идет по комнате в одной футболке и трусиках. Молли открывает ящик комода и достает коробочку из-под обуви, а из нее извлекает массивную желтую свечу и коробок спичек. Она зажигает свечу, ложится на кровать и улыбается. Молли ему улыбается! Он целует ее в щеку, в губы, в шею, снова в губы. Набирается храбрости и смотрит на ее грудь. Он накрывает ладонью одну грудь и думает: я коснулся груди Молли Макгарри! Он здесь. Он действительно здесь! И у него получается!

Молли говорит:

— Знаешь, почему хорошо, что мы точно не знаем, девственники мы или нет?

Гид качает головой.

— В общежитии никого нет. Мы можем пробраться ко мне в комнату.

Гид обнимает ее и снова целует. Это долгий, крепкий поцелуй, но без языка. Благодарный поцелуй.

И он даже не думает о пари! Он просто рад.

Когда они подходят к двери, Гид, повинуясь импульсу, берет ее за руку и целует.

— Никогда раньше не целовал девушке руку, — признается он. Он, видите ли, только что вспомнил о пари. И думает, что это умный шаг. Изящный шаг.

В кампусе совсем пусто, даже удивительно — океан тишины и холодной зеленой травы. Они входят прямо через парадный вход и поднимаются по лестнице в ее комнату, не встретив ни души.

Над кроватью Молли висит репродукция Пикассо в рамке из какого-то музея Олбрайта-Нокса. Гид присмаривается поближе.

— Ничего себе, в Буффало есть музей? — удивляется он. Стена со стороны Эди вся увешана рисунками американского флага. Ему становится любопытно: неужели Эди действительно такая патриотка? Если так, это делает ее еще более чудаковатой. Но тут он вспоминает дневник Бетси Росс. Это еще ничего.

Молли снимает комбинашку и кладет ее на стол. На ней белая футболка и белые трусики. Не стринги, но симпатичные. Гиду нравится линия ее ягодиц и груди в тусклом свете улицы. У нее мягкая, женственная фигура, и так она почему-то выглядит моложе. Она ложится в постель. Гид снимает бриджи и принимается расшнуровывать рубашку, но тут Молли подзывает его и усаживает на край кровати. Она отводит в стороны его руки и сама начинает распутывать шнуровку. Его сердце бьется очень быстро, и его биение ускоряется, когда онпонимает, что она раздевает его и при этом смотрит ему прямо в глаза. Он в постели Молли Макгарри, сегодня День Всех Святых, и он вот-вот… выиграет пари. Но есть кое-что и получше: его раздевает девушка. Он часто представлял свой первый раз, но такое… такое ему и не снилось.

Не думаю, что есть на свете хоть один человек, которому бы не нравилось смотреть, как другие люди занимаются сексом. Но смотреть и слышать комментарий… как-то это странно. Мне почти кажется, что это я его направляю.

Дверь закрыта. Презервативы на ночном столике. Он берется за низ футболки и медленно поднимает ее. Интересно, она думает, что он нарочно совершает такие чувственные движения? На самом деле он просто боится увидеть ее обнаженную грудь вблизи.

— Дай я кое-что принесу, — говорит она. Гиду нравится смотреть, как она идет по комнате в одной футболке и трусиках. Молли открывает ящик комода и достает коробочку из-под обуви, а из нее извлекает массивную желтую свечу и коробок спичек. Она зажигает свечу, ложится на кровать и улыбается. Молли ему улыбается! Он целует ее в щеку, в губы, в шею, снова в губы. Набирается храбрости и смотрит на ее грудь. Он накрывает ладонью одну грудь и думает: я коснулся груди Молли Макгарри! Он здесь. Он действительно здесь! И у него получается!

Молли говорит:

— Знаешь, почему хорошо, что мы точно не знаем, девственники мы или нет?

Гид качает головой.

— Мы можем отнять друг у друга как бы половинку девственности. Вполне справедливо.

Гид готов. Вот только шея немножко затекла. Все этот ошейник. Конечно, надеть его стоило, но он не- множко потянул мышцы. Если опереться на локти и чуть повернуться вправо… так лучше. Намного. Он ложится на матрас, любуясь красками на картине Пикассо, отражающейся в окне, и тут… что это под картиной?

— Нет, — бормочет он, — не может быть… — Он медленно оборачивается и показывает на дверную руч- ку. — Посмотри, — говорит он, — посмотри туда!

На ручке двери висят желтые трусики-стринги. Те самые желтые стринги.

— О господи, — ахает он, — это же трусы Даниэль, это ее трусы!

Молли садится на своей маленькой односпальной кровати, натянув простыню на грудь. И закатывает глаза.

— Откуда у меня в комнате трусы Даниэль? Наверное, это Эди.

— Нет, потому что я помню… когда ты закрыла дверь, то положила руку на ручку, потому что… — Он краснеет, потому что, пусть это звучит по-мальчишески глупо, он действительно обратил внимание на то, как она сжимает ручку, потому это напомнило ему… ну, сами знаете! — Короче говоря, — продолжает Гидеон, не зная и не заботясь о том, догадалась ли Молли, по- чему он вспомнил, что она хваталась за ручку, — на этой ручке ничего не висело. Я уверен в этом так же, как в том, что меня зовут Гидеон. — Он хватает трусики и держит их на виду. — Шестой размер. Средний. У тебя средний размер, а у Эди… не знаю, микроскопический? Трусы от «Банана Репаблик». Мне продолжать? Это те самые трусы!

Молли потрясенно таращит глаза. И, пожалуй, немного нервничает.

— О боже, — Гидеон принимается ходить туда- сюда. — Послушай, я не до конца рассказал тебе ту историю с трусами. То есть то, что за ней последовало. Понимаешь, я занимаюсь с тобой сексом… точнее, собирался заняться с тобой сексом, потому что мы заключили пари. Не подумай, ты мне нравишься, меня к тебе тянет. Но все закрутилось именно из-за того, что мы с Калленом и Николасом поспорили. Еще в первый день в школе.

— Но почему я? — У нее не очень сердитый голос. Кажется, ей просто любопытно. Но Гида так мучают угрызения совести, что он не замечает.

— О боже. — Он садится у изножья кровати. И не может не заметить, что Молли потихоньку от него отодвигается.

— Вообще, зачем ты мне это расказываешь? — спрашивает Молли. Теперь ее голос скорее полон досады, чем любопытства.

— Зачем рассказываю? — Гид непонимающе трясет головой. — Что значит, зачем рассказываю? Потому что это подло. Потому что… сама посуди, ты — предмет спора! Разве после этого ты не чувствуешь себя дешевкой?

Молли делает глубокий вдох. На выдохе ее голос немножко дрожит, точно она вот-вот расплачется. Ее гла- за округлились и блестят.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — говорит Гид. Молли встает из-под одеяла. Она кажется меньше, чем обычно. Она надевает футболку и спортивные штаны, подходит к двери, открывает ее и выглядывает в коридор.

— Путь свободен, — сообщает она. — Думаю, тебе лучше уйти.

Он уже прошел полкоридора, когда услышал, что она зовет его.

— Знаешь что? Мне всегда казалось глупым, что сюда не пускают мальчишек. А теперь я понимаю, за- чем это нужно.

Гиду очень хочется верить, что девушки способны простить парней, которые заключают на их счет дурацкие пари. Ему хочется верить, что они с Молли смогут начать сначала. Но судя по тому, что происходит в следующий понедельник на испанском, когда они представляют свою пьесу, ему не стоит быть таким оптимистом.

Молли обнимает его, как и положено. Странно: всего несколько дней назад они делали то же самое, только всерьез, но теперь эти объятия воспринимаются со- всем иначе. Ну что поделать. Когда они целуются, он приоткрывает один глаз всего на миллиметр и видит, что Лиам с заинтересованным видом смотрит на них. Это хорошо, убеждает себя Гид. Теперь, когда увижу по телевизору целующихся актеров, буду знать, как они себя чувствуют. Это хороший опыт. Вот только чувствует себя Гид ужасно. Когда другие ученики начинают хлопать, им приходится встать очень близко друг к другу на крошечной самодельной сцене, и Молли острым каблуком впивается ему в ногу. Больно.

— Мне очень, очень понравилось! — восклицает мисс Сан Видео. — Особенно то, что все вы надели маски. Потому что если бы мы были фашистами, то все стали бы свиньями. — Она продолжает хлопать.

Они не поправляют ее и не напоминают, что на самом деле это собачьи маски. Потому что их маски действительно похожи на свинячьи. Им ставят пятерки. Молли оказалась права, но Гиду отчего-то становится грустно.

Мрачный ноябрь

В воскресенье вечером Каллен с Николасом выносят огромный знак вопроса и трусы на улицу и аккуратно складывают рядом с мусорными баками за общежитием «Проктор».

Во вторник днем Гид, Николас и Каллен возвращаются после дневных занятий и обнаруживают обе части карнавального костюма и записку: «Негабаритный мусор. Пожалуйста, избавьтесь от него ко вторнику, иначе вас ждет штраф или исключение. Джин Кавано».

Двадцать минут спустя они колесят на БМВ по бостонскому пригороду в поисках открытого мусорного бака.

Гид на заднем сиденье, предается мрачным мыслям. Сегодня раздали их сочинения. Они по-прежнему читают «Моби Дика». Мистер Барнс охарактеризовал идею Гида (что кит символизирует мужскую энергию и на его месте могла бы быть гора, небоскреб или женщина) одним словом, написанным через весь титульный лист темно-красными буквами: «ЧУШЬ». А там, где Гид писал про женщину, мистер Барнс нацарапал: «О боже!» И влепил ему трояк. Сперва Гид подумал: жалко, конечно, что ему поставили такую низкую оценку, но надо непременно рассказать Молли, что он написал, она будет смеяться! А потом вспомнил, что теперь она его ненавидит.

— Минуточку, — говорит он, чувствуя внезапное озарение. — Ребята, это вы повесили трусы на дверь! У вас был и мотив, и возможность. Трусы!

— Но они же у тебя в комнате, — говорит Николас с нехарактерной для него нежностью, выезжая со стоянки одного супермаркета и пересекая дорогу, ведущую к другому.

— Я понимаю, что тебе пришлось пройти через испытание, — заявляет Каллен, беспокойно теребя свои кудряшки одной рукой и держа сигарету в другой. — Но я просто не понимаю, как в ту долю секунды, когда ты доставал и любовался своей шведской сосиской…

— Венской сосиской, — хором поправляют его Гид и Николас.

— Неважно. — Каллен стряхивает пепел в окно и продолжает: — Как в тот момент, когда ты любовался своей вялой сарделькой во всей ее девственной красе, кто-то из нас сумел совершенно бесшумно открыть дверь комнаты Молли и повесить на ручку трусы популярной марки, популярного цвета и популярного размера?

— Ага! — Гид пытается подловить его. — Откуда ты узнал, что они висели на дверной ручке?

— Ты сам нам сказал, — хором отвечают Каллен и Николас.

Гид высовывается в окно и вдыхает успокаивающий прохладный запах озона:

— По крайней мере, теперь все кончено.

Николас кладет босые ноги на заднее сиденье, тянет пальцы на себя, улыбается и вновь вытягивает пальцы. Продолжая любоваться своими ступнями, он говорит:

— Мы любим тебя. Мы тебя очень любим. Ты просто потрясающий. — Он берет большие пальцы ног обеими руками и начинает раскачиваться вперед-назад. Они кружат по стоянке молла примерно в шести километрах от кампуса. Стоянка кишит девчонками из обычной школы в дешевых свитерах, усеянных катышками, с толстыми попами, затянутыми в узкие джинсы, и подтянутыми попами в совсем узких джинсах.

Гид уставился на одну из них, поражаясь тому, сколько на ней косметики. И тут Каллен говорит:

— Пари все еще в действии. Мы изменим дату, разумеется, — дадим тебе еще месяц. Но игра продолжается.

Не могу поверить. Мне даже хочется оказаться в голове Каллена или Николаса просто ради того, чтобы испытать, что это такое — слышать мысли психов, которые не хотят отказываться от тайного пари, хотя оно уже ни для кого не тайна!

— Хмм, ребята, разве весь смысл пари не в том, что она не знает…

— Конечно, конечно, — кивает Каллен. — Это важный компонент пари.

— Но теперь она знает… — замечает Николас.

— …И это важный компонент пари! — завершает за него Каллен.

Наконец им удается найти открытый мусорный бак: когда они подкатили, работник супермаркета как раз загрузил мусор и уехал на своем грузовике с платформой.

— Я сам выброшу, — заявляет Каллен, чтобы у него появился повод выйти из машины, несмотря на дождь. Он достает с заднего сиденья красный вопросительный знак и трусы и забрасывает их поверх кучи сломанных обувных коробок и упаковочных пенопластовых шариков. Пытается запихнуть их в бак, но мусора слишком много. Наконец, он встает на цыпочки для упора и наваливается со всей силы, согнув знаки вопроса и трусики пополам. Он возвращается к машине, вытирая ладони о джинсы. Оглядывается. Трусы лежат себе, а вот знак вопроса выпрямляется и торчит над помойкой, непобедимый, как пари.

Гид слишком потрясен и деморализован, потому несколько минут не может произнести ни слова. Когда они въезжают на территорию школы, он наконец говорит:

— Знаете, теперь каждый раз, когда я буду пытаться заговорить с ней, она станет думать: он хочет затащить меня в постель.

— Это не так уж плохо, — отвечает Каллен.

Он имеет в виду, что девчонкам нравится чувствовать себя желанными. Это, конечно, правда. Но все равно он не понимает главного. Впрочем, чего от него ждать.

Они сразу идут ужинать. Гид не на шутку проголодался и уминает все подряд, забыв об обвислостях. Он видит Молли и пытается улыбнуться. Она не реагирует. Он ожидал, что она отнесется к нему хотя бы сочувственно, ведь это свойственно ее натуре. Но она смотрит сквозь него. За такое поведение ему хочется ее дискредитировать, и он думает: «Ведет себя как стерва из частной школы». А потом вспоминает: это же и есть частная школа.

Вообще-то, Молли — единственный здесь человек, не соответствующий духу частной школы. И она его ненавидит.

— Тебе нельзя ни с кем обсуждать пари, — говорит Николас, вырывая у Каллена стакан шоколадного молока и заменяя его стаканом с водой.

— Если кто-нибудь спросит, все отрицай, — говорит Каллен. — У нас могут быть неприятности.

— Из-за чего? — шепчет Гид, увидев направляющихся к ним Девона и Лиама.

— Азартные игры, — шепчет Николас и злорадно поднимает брови.

Не может быть, чтобы они говорили серьезно, думает Гид. Взять бы недельку отпуска…

— О да, — добавляет Николас, — столько треволнений, что я и забыл. Моя мать хотела пригласить нас всех домой на День благодарения. Поедем?

С тех пор как мама Гида ушла, в День благодарения на Кристмас-Парк-Драйв он смотрел матчи любительского футбола, ел плохо приготовленную индейку и множество консервированных овощей. И кроме них с отцом никогда никого не было.

— Я — «за», — говорит Гид, пытаясь скрыть восторг. Хоть чему-то можно порадоваться.

В тот самый момент мимо их столика проходит Молли. Гид понимает, что означает ее взгляд. Она не смотрит на него, изо всех сил стараясь не смотреть. Она помнит обо мне, думает Гид. Она помнит обо мне, и я не поеду домой на День благодарения. Не идеальная жизнь, но сойдет.

Дождь все не прекращается. Ребята часто сидят в комнате, и поэтому курят много марихуаны. Но как-то вечером Гид, уже собравшись приложиться к бурбулятору, вдруг краешком глаза видит свое сочинение по «Моби Дику» и слово «ЧУШЬ», написанное поперек страницы.

— Кажется, с меня хватит, — говорит он, передавая бурбулятор Каллену. — По-моему, я от травы тупею.

— Чувак, — говорит Каллен минутой позже, набрав полный рот дыма, — не вали все на траву.

— Хорошо, — отвечает Гид, — может, лучше свалить все на тебя?

Николас заставляет его бегать каждое утро, несмотря на дождь.

— Ты какой-то расстроенный, — говорит он. — Тебе нужно просто забыть обо всем.

— Как ты поступил с Эрикой? — спрашивает Гид. — Просто забыл о ней?

Николас, который делает наклон через голову, так и замирает с вытянутой рукой и таращится на Гида.

— Я расстраивался не из-за нее, а из-за того, что она была расстроена. Это большая разница.

Гидеон пишет Молли письмо с извинениями. Как это согласуется с тем, что пари все еще в силе? Никак. Но Гид пытается примирить два этих факта и при этом чувствует себя двойным агентом. Раньше он рассказывал Каллену и Николасу о всех своих действиях в отношении Молли, а теперь тщательно скрывает свои угрызения совести. Он посылает письмо из города, наклеив марку и напечатав письмо и адрес на конверте на тот случай, если кто-то из них увидит, как она разбирает почту.

Дорогая Молли!

Мне очень стыдно, что я заключил это пари. Это был подлый поступок. Ты мне очень нравишься, и надеюсь, я не очень обидел тебя. Гид

Отправив письмо, он звонит отцу из телефона- автомата в студенческом центре. Раздаются гудки, и он молится, чтобы включился автоответчик. Автоответчик включается.

— Привет, пап, — говорит Гид. — Я просто звоню сказать, что не приеду домой на День благодарения.

— Алло? Гид? Как это не приедешь?

— Ммм… — А как хорошо все складывалось! — Я… я еду в гости к Николасу в Нью-Йорк.

Джим смеется, но Гид слышит, что это притворный смех:

— Что ж, с Николасом не посоревнуешься, да?

Вопрос человека, занявшего пассивно-агрессивную позицию, думает Гид. И что ему ответить?

Давай же, Гидеон. Надо обставить все так, чтобы отец подумал, что ему еще и повезло.

— Да ты кого угодно сделаешь, пап. — Это была трудная задача, но Гид рад, что справился. — А теперь хорошие новости: я приеду на Рождество.

Отличная работа, Гидеон. Ты все понял.

— Ладно, ладно. — Он слышит облегчение в голосе отца. — Так, значит, Большое Яблоко.

— Так и знал, что без Большого Яблока не обойдется, — бормочет Гид.

— Что ты сказал? А то за окном «скорая помощь» проехала.

Гид отвечает, что попросил друзей принести ему яблоко. Джим смеется и говорит, что начал есть яблоки вместо ужина и похудел на полтора килограмма за неделю.

Не в пари дело

Во вторник накануне Дня благодарения, за час до того как отправиться с Николасом в Нью-Йорк, Гид наведывается в почтовую комнату и по дороге злится на самого себя. Если Молли до сих пор не ответила, почему это должно произойти именно сегодня? В комнате для писем шумно, как всегда перед каникулами. Все такие раскрасневшиеся, счастливые, с большими дорожными сумками в руках.

Но в ящике его ждет конверт. Красный, как пальто Молли. Преисполненный оптимизмом Гид разрывает конверт.

Гидеон. Не в пари дело. Молли.

Гидеон корчит гримасу. Неужели нельзя было написать что-то однозначно плохое или однозначно хорошее? Чтобы он смог понять, как ему себя чувствовать? Несколько часов спустя Гидеон сидит у окна скоростного поезда. Николас спит на соседнем сиденье и,

несмотря на это, привлекает внимание. Мимо то и дело проходят девочки из частных школ и студентки колледжей — и сексуальные, на высоких каблуках и в джинсах, и маленькие и коренастые, в свитерах и пижамах. Этих девочек явно прислали подружки взглянуть на Николаса, потому что все они пытаются не улыбаться. Школьницы прячут смущенные и взволнованные лица в воротниках узорчатых свитеров. Студентки просто смотрят искоса. Везучий ублюдок. Даже когда спит, все на него смотрят! Если бы я выглядел так, думает Гид, все эти девчонки меня бы не игнорировали. И никто бы не заключил пари на мой счет. Я бы ходил на свидания с девушкой вроде Пилар, и мне бы не пришлось подло поступать с Молли Макгарри.

Да ладно, Гидеон! Неужели ты вправду думаешь, что был «вынужден»? Нет, он так не думает. Он понимает, что в какой-то момент пари Каллен, Николас и он сам стали единым целым. Он знает только, что это не он заварил кашу.

Нажав кнопку на сиденье, он откидывается назад и размышляет о том, что положить начало и не препятствовать развитию ситуации — это, по сути, одно и то же.

— Извините. — Гид оборачивается и видит мужчину с землистым лицом. Плечи его блестящего черного костюма припорошены перхотью. — Это новый ноутбук. Поосторожнее.

Гид поднимает сиденье, но лишь наполовину. Мужчина с ноутбуком ерзает и раздраженно кричит. Гид смотрит на холодный каменистый берег Коннектикута и вспоминает программу по каналу «Дискавери» о каком-то племени из дремучих бразильских лесов. Членам этого племени приходилось посвящать большую часть сознательной жизни ужасно неприятному и опасному занятию. То ли их единственным пропитанием был ядовитый жук, которого приходилось вынимать из зубов разъяренного зверя, то ли они жили в хижинах, скрепленных гвоздями из определенного вида металла, который можно было выковать лишь в самый жаркий день года. И вот, показав жизнь этих несчастных людей, отчаянно пытающихся выжить, голос за кадром равнодушно произнес, отстраненно растягивая слова, отчего у Гида по спине поползли мурашки: «Это их ми- и-ир. Таковы обстоятельства их существова-а-ания». Как будто этим можно было поставить точку. Но, как ни странно, именно это диктору и удалось.

А это мой мир, думает Гидеон под усыпляющий стук клавиатуры ноутбука. Таковы обстоятельства моего существования.

Мимо проходит еще одна девочка в узорчатом свитере. Ее взгляд скользит по его лицу и останавливается на Николасе. Гид не сердится. Таковы обстоятельства ее существования.

— Ты ведь был в Нью-Йорке? — спрашивает Николас, когда они подъезжают к Пенсильванскому вокзалу. В толпе людей, собирающихся выйти из поезда, Гида распирает важность.

— Да, — говорит он. — То есть я был в «Радио- Сити-Мюзик-Холле» и в «Эмпайр-Стейт-Билдинг».

— Это не Нью-Йорк, дорогуша. — Седая дама щелкает выдвижными колесиками и ручкой черного чемоданчика. В руках у нее полотняная сумка со слоганом:

«Радио WNYC: пища для ума». — Нью-Йорк — это джаз, искусство, кафе. Ты должен показать ему настоящий Нью-Йорк. Ночную жизнь большого города. — Она подмигивает Николасу и вперевалочку уходит, ступая в калошах.

— «Настоящий Нью-Йорк». — Николас качает головой. — Как меня достали эти снобы. Они, наверное, рыдали, когда в Гринвич-Виллидж открыли «Гэп».

Они едут на метро: это весело и необычно. Гид слышал про метро много странного: что там одни бомжи, которые только и делают, что пытаются сорвать с вас бриллиантовые ожерелья и вырвать из ушей серьги. Каково же было его удивление, когда он увидел обычных людей, которые ведут себя тихо и спокойно, читают книжки или смотрят прямо перед собой. Дорога занимает считанные минуты.

Они выходят в сумерки, в мерцание рождественских гирлянд, и Гид кивает: он доволен, он начинает расслабляться, его охватывает радостное предчувствие, при- чина которого ему не совсем понятна.

А мне кажется, я знаю, в чем дело. Я обожаю гостить у родителей своих друзей. Чужие родители почти всегда классные. Они тебя кормят. Еда у них совсем другая, не такая, как дома, — как правило, лучше. Или наоборот: они совсем не обращают на тебя внимания. Просто рай земной. А у Николаса к тому же одна мама. Один родитель всегда лучше двух. Родители-одиночки просто мечтают тебе угодить.

Во время короткой прогулки до дома Николаса Гид замечает, что квартал населен почти исключительно привратниками, старушками и старичками, хмурыми женщинами в твидовых костюмах и заспанными мужчинами в тренчах, выгуливающими крошечных собачек. Большинство зданий красивые, с огромными окнами, пышно украшенными сосновыми ветками и красными лентами. Есть и несколько уродливых зданий — новые, белые, похожие на круизные лайнеры, установленные вертикально на нос.

— Где мы? — спрашивает Гид.

— Это Парк-авеню, — со зловещей торжественностью произносит Николас. — сердце Верхнего Ист- Сайда.

Мимо проходит шикарно одетая симпатичная девушка примерно их возраста в красном пальто. Гидеон вспоминает Молли и записку. Не в пари дело. Эта фраза одновременно успокаивает и тревожит его. Что это значит? Что он с самого начала ей не нравился? Да нет же, нравился. Когда они разговаривали, ее лицо… она всегда выглядела такой счастливой.

Я рада, что он пытается логически проанализировать ситуацию, рада, что он думает. Мальчикам- подросткам вообще полезно думать, иначе у них мозги атрофируются.

Кажется, когда он сказал ей про пари, она не слишком расстроилась. Верно? Или ему показалось? Он как-то слышал о художнике, который все свои разговоры записывал на диктофон. Может, стоит попробовать? Не в пари дело.

— Не в пари дело, — произносит он вслух. Николас стонет:

— Зачем думать о пари сейчас? Молли здесь нет! Сделай перерыв.

Ему легко говорить.

Они заходят в дом Николаса через каменную арку, возле которой дежурит привратник в голубой униформе.

— Николас! — восклицает он. У привратника седые волосы, а форма плотно облегает коренастое тело. — Все шалишь?

Николас подходит к нему и пожимает руку.

— Как жизнь, Кенни?

— Не жалуюсь, — отвечает Кенни, похлопывая себя по животу. — По крайней мере, жильцам! — Он разражается громким хохотом, который сопровождает их, пока они идут по огромному внутреннему дворику. Его размеры просто поражают. Дворик размером с футбольное поле, с башенками по краям и маленькими каменными пристройками, возле которых стоят другие привратники в голубых ливреях. У некоторых в руках папки, другие разговаривают по телефону. Больше похоже на средневековую крепость, чем на многоквартирное здание.

— И ты здесь живешь? — спрашивает Гид.

— Да, всю свою жизнь, — безжизненным тоном отвечает Николас, предупреждая Гида, чтобы держал восторг при себе.

В лифте их приветствует еще один служащий в голубой униформе. Лифт отделан великолепным деревом драгоценных пород и медью, начищенной до головокружительного блеска. Лифтер нажимает кнопку с надписью «ПХС». Пентхаус С. Гид внутренне улыбается. Он в городе пентхаусов!

— Это ведь твоя настоящая мама? — спрашивает он. Николас кивает.

— Если бы мы сейчас ехали на встречу с моей мачехой, я бы вел себя, как законченный ублюдок.

Гиду всегда казалось, что Николас осознает, что чувствуют те, на ком он вымещает свои гнев и напряжение. Это замечание вызывает в нем нежные чувства.

Дверь лифта открывается. Навстречу им идет стройная, высокая, пышущая энергией и молодостью брюнетка. Ее сопровождает белый пекинес. Она берет лицо Николаса в ладони.

— Дорогой, — говорит она и целует его сначала в одну щеку, потом в другую. Потом делает шаг назад и оглядывает Гидеона.

— Я Гидеон, — говорит он, чувствуя, что она сморит на него слишком долго и надо бы что-то сказать. — Сосед Николаса по комнате.

— О, Гидеон! — Она берет его за руки. Собачка восторженно бегает вокруг них кругами. — Ты, наверное, рад оказаться в Нью-Йорке! — Она наклоняется и гладит пекинеса по головке. — Кто мамина радость? Кто мой сладкий мишка?

Они ужинают китайской едой, заказанной из ресторана. Гид уплетает за обе щеки. Два вида лапши, креветки с брокколи, свиные ребрышки, а для Николаса — какое-то склизкое неаппетитное блюдо из тофу. Его мать набила холодильник дистиллированной водой и кувшинами с холодным зеленым чаем. Она сидит и, улыбаясь, смотрит, как ест ее сын, выбирая полоски овощей из начинки яичного рулета. Гид не припоминает, чтобы когда-либо видел такое счастье на лице человека.

Кажется, родительская любовь — сильная вещь, по- тому что Николас тоже выглядит счастливым. Расслабленная улыбка на его лице — это что-то новенькое.

После ужина они идут в маленькую комнату, обитую деревянными панелями, на стене которой висит большой телевизор с плоским экраном.

Куда твоя мама подевалась? — спрашивает Гид. Он щелкает программами: детские мультики, краснолицые мужчины в костюмах, белка, взбирающаяся на дерево Николас пожимает плечами.

— Гуляет с собакой. Она гуляет по кварталу.

Значит, готовится стать одной из тех старушек, что прогуливаются по Верхнему Ист-Сайду.

— Она так молодо выглядит, — замечает Гид. А на самом деле ему хочется сказать: она так странно выглядит.

Николас кивает.

— Она занимается спортом часа три в день, не меньше, — отвечает он. — Хочет снова выйти замуж.

— Думаешь, у нее получится?

Николас подходит к двери и аккуратно ее закрывает.

— Нет, — тихо говорит он, как будто мать может услышать его с улицы, — никто не захочет жениться на старухе.

— Она не старуха, — возражает Гид.

— Но и не девочка, — замечает Николас. — Сам посуди: у нее есть морщины, и она принимает кальциевые добавки. И слабительное.

С этим не поспоришь. Они смотрят программу о ловле тунца у берегов Японии. Какой-то пожилой британец берет интервью у японских рыбаков, и один из них начинает на него сердиться. Внизу идут субтитры.

— Мы не хотим никому причинить вреда. Мы просто делаем то, что умеем. То, что должны. Разве у нас есть выбор?

Гидеон мудро кивает.

— Это их мир, — говорит он, — таковы обстоятельства их существования.

Николас улыбается. Кажется, он понимает.

— Эй, — вдруг вспоминает Гид, — дай посмотреть фотографию сестры.

Сестра Николаса учится в школе-интернате в Швейцарии. Она не приезжает домой на каникулы. Николас выдвигает пару ящиков, пролистывает альбомы и протягивает Гиду тонкую стопку фотографий. О боже. Она прекрасна — женская версия Николаса. Пронзительно-голубые глаза (как у жуткой собаки-волка), темные волосы, сочные, алые от природы губы. Она даже красивее его.

— Скажи честно, — говорит Гид, — ей нравится Каллен?

— С сожалением признаю, что да. Я — единственная причина, почему они до сих пор не вместе.

Гид внутренне улыбается. Если он выиграет пари, то от него будет зависеть важный исторический момент дружбы Николаса и Каллена.

Гидеону приготовили отдельную комнату. Миссис Уэстербек провожает его, пространно извиняясь:

— Комната очень маленькая, но думаю, тебе будет удобно. По крайней мере, надеюсь!

Комната вправду небольшая, но стильный датский диван, японские гравюры на стенах и высокие окна с видом на оживленную Парк-авеню просто великолепны.

— Как думаешь, оставить шторы открытыми? — Она открывает шторы. — Или закрыть? — Она их закрывает. — Как тебе нравится?

— Все нормально, — говорит Гид, — я сам справлюсь.

Миссис Уэстербек обиженно сникает.

— Хотя, лучше, наверное, открыть. Она тут же выпрямляется.

— Отлично, — говорит она и торжественно распахивает шторы от центра к краю окна. Гид улыбается, разделяя ее маленькую радость.

Как мило, что она оказалась такой хорошей. И как хорошо, что он оказался таким милым. Кажется, меня сейчас стошнит. Но если серьезно, он почувствовал, что ей хочется открыть шторы, и позволил ей сделать это. Большинство ребят ничего бы не заметили, а если бы и заметили, подумали, что у нее не все дома. Но Гид понимает. Она делает то, что у нее хорошо получается. А он знает, как ему нравится делать то, что выходит у него.

На прикроватном столике Гид замечает черно-белую фотографию мужчины, похожего на Николаса. Наверное, это его отец. Он отводит взгляд, но миссис Уэстербек берет фотографию.

— Это Том, — говорит она, — отец Николаса. Фото сделано сразу после того, как мы поженились. Мы познакомились на свидании вслепую, в последний месяц моей учебы в Вассаре. Помню, я тогда подумала: какая находка! Какой замечательный мужчина!

Может, их свести с моим папой, думает Гид. Но отец чувствовал бы себя здесь так неловко. И наверняка что-нибудь опрокинул бы.

Нет, Гид, он скорее начал бы что-то чинить.

— Наверное, в итоге получилось, что он не такой уж замечательный, — размышляет Гидеон.

К его изумлению, миссис Уэстербек смотрит на фото с нежной улыбкой.

— Вовсе нет, — отвечает она, — мне действительно повезло. Откуда, ты думаешь, у меня все это? Сама заработала? — Она водит рукой, демонстрируя свою большую, изысканно обставленную квартиру. — Думаю, Люси — мачеха Николаса — сейчас тоже думает, что он замечательный, но…

Гиду хочется прекратить этот разговор.

Наверное, вам пришлось тяжело, — говорит он.

Миссис Уэстербек тихо смеется, на этот раз не так добродушно.

— Не верь всему, что рассказывает тебе Николас, — говорит она. — Он думает, раз я так по нему скучаю, мне нужен муж. Это неправда. Я занимаюсь спортом, чтобы влезть в свои платья.

— Я вас понимаю, — кивает Гидеон. — У меня были обвислости. Между прочим, это вашего сына нужно поблагодарить за то, что привел меня в форму.

Миссис Уэстербек понимающе улыбается:

— О да. Обвислости. Николас вечно говорит, что они есть у его мачехи. Ему кажется, что он должен меня утешать. Но у меня все в порядке.

Она закрывает дверь с задумчивой полуулыбкой. Гидеон долго не может уснуть. Ему еще не приходилось спать так высоко над землей. Что, если случится землетрясение? Большинство людей считают, что землетрясения могут быть лишь в Калифорнии, но Гид как-то читал, что мощное землетрясение может случиться где угодно. И что он будет делать, если начнется землетрясение? Кому сначала позвонить — маме или папе? Станет ли он после этого больше ценить жизнь, потому что узнал, что может умереть в любой момент? Или, наоборот, будет ценить ее меньше, потому что все бессмысленно? Интересно, простила бы его Молли, знай она, какой он трус?

Мне нравится, когда мы с Гидом лежим без сна. Раньше, когда все это было в новинку, меня немного утомляли его мысли, но теперь, когда я так хорошо его узнала, гораздо легче за ними угнаться. Теперь я почти не замечаю разницы между нашими мыслями.

Гидеон чувствует, что его слегка трясут. Со сна он забыл, что не в школе.

— Каллен, отстань, — инстинктивно выпаливает он.

— Это не Каллен, тупица, а Николас. Привет. Ты в моей квартире.

Гид открывает глаза, сердце бьется быстро, и на долю секунды, когда он еще не успевает сообразить, что происходит, ему кажется, что он испуганный маленький мальчик. Потом он привыкает к комнате, видит высокие окна, огромный книжный шкаф. И когда его взгляд наконец падает на черно-белый портрет отца Николаса, он понимает, где находится.

— Мы идем гулять, — заявляет Николас.

— Но я не хочу никуда, — бормочет Гид. Кровать очень удобная. Миссис Уэстербек объяснила, что это какой-то особый шведский матрас. Гиду кажется, будто он лежит на огромном куске хлеба. Когда он наконец уснул, он представлял, что на этом особом шведском матрасе рядом с ним лежат особые шведские девчонки. Мне было немного неприятно, но я привыкла. Все равно что смотреть дурацкую подростковую комедию, где у всех актрис светлые волосы и косички, завернутые в высокий пучок.

— Мне все равно, — говорит Николас. — Я не могу уснуть, и мне только что позвонили Лиам и Девон.

Это не убеждает Гида покинуть его скандинавский рай. Ничуть не убеждает. Он вполне способен прожить до воскресенья без этих двух клоунов.

— И с ними девчонки. Они все сидят в баре совсем рядом: Мэдисон, Миджа, Пилар и их друзья.

Пилар в Нью-Йорке! В своей естественной среде обитания. В баре. Это же просто восторг!

Это для тебя восторг, Гид. Что до меня… лучше бы мы продолжали спать.

Пилар говорила, что хотела бы потусоваться с ним в Нью-Йорке. Даже ее телефон — «нью-йоркский номер Пилар» — валяется где-то у него в сумке. Но он не осмеливался даже предположить, что ему хватит мужества ей позвонить.

— У меня в сумке нью-йоркский номер Пилар, записанный губной помадой. Я думал, это единственная возможность, чтобы ее помада оказалась рядом с моим нижним бельем, — говорит Гид и смеется. — О боже, — замечает он, — странная штука жизнь, правда? Он садится на кровати. Удивительный шведский матрас даже не пружинит под ним.

— Круто, — говорит он.

— Послушай, — вмешивается Николас, — ты идешь или нет?

— Пожалуйста, помолчи секунду. Я должен сказать тебе кое-что. Со мной только что произошло что-то странное. Я… ты не заметил? Когда я сказал, что жизнь — странная штука?

Николас медленно кивает, изображая ангельское терпение.

— Мне правда это показалось забавным. Мысль о том, что я не нравлюсь Пилар, потому что я не модный, не высокий, недостаточно крутой — в общем, когда я обычно думаю об этом, мне становится грустно. Но на этот раз мне удалось над собой посмеяться! — Он делает паузу и задумывается. — Ну вот, — говорит он, — все прошло. Я просто подумал о том, какой я придурок, и о том, что она никогда меня не полюбит, и, как обычно, возненавидел себя. Но всего на секунду мне было все равно! Мне было плевать на все на свете. Я чувствовал себя хорошо. Невероятно, правда?

Николас внимательно на него смотрит.

— Ты очень красиво умеешь говорить. А теперь, может, пойдем?

Несколько минут спустя они украдкой пробираются по лестнице служебного входа дома Николаса.

— С привратником и мамой лучше не шутить, — шепчет Николас. — По крайней мере, когда речь идет о моем поведении. — На нижней лестничной площадке они проходят мимо мрачного коридора, уставленного мусорными баками, и останавливаются у массивной стальной двери с табличкой: «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Подожди секунду. — Николас достает сотовый. — Каллен? Привет. Ага. — Он смеется и прикрывает трубку рукой. — Он в баре в Денвере, пытается подцепить девицу, у которой трое детей. — Он возвращается к разговору. — Наверняка так и есть. Послушай, у меня к тебе предложение. Рассказываю как есть: Пилар записала свой телефон для Гида помадой на бумажке. Ты знал об этом? Вот и я тоже. Конечно, ничего такого в этом нет. Это вовсе не гарантирует секс. Но это хороший знак. О’кей. Вот что я предлагаю: Гид и Пилар, сегодня ночью. Нет, я не изменил своего мнения о Гидеоне. Я по-прежнему считаю его законченным неудачником. — Он улыбается Гидеону. Гидеону нравится, как Николас называет его неудачником — таким же тоном, как Молли назвала его бестолковым. — У меня просто хорошее предчувствие. Мне нравится, как Гид себя сегодня ведет. Кажется, у него есть шанс.

Он вешает трубку, и Гида осеняет:

— Это пари было не по-настоящему, да?

Они столько раз меняли правила, что Гидеон наконец понял: нет никаких правил.

Николас сжимает губы и кладет телефон в карман голубой флисовой куртки.

— То есть и по-настоящему, и нет. Мы все наблюдаем за тем, как я пытаюсь чего-то добиться, потому что чем нам еще заняться? Но машина… вы все равно должны отдать мне машину, потому что водите ее когда хотите, а потом, для «бумера» она не так уж много стоит. Я навел справки в Интернете: подержанная стоит всего три штуки.

— Не знаю, сколько там стоит подержанная, — надменно произносит Николас, — но моей машине цена четыре тысячи.

Они выходят на Девяносто третью улицу и идут на восток. Рядом по тротуару опять гуляют старушки с собачками, просто вечером их стало меньше.

— Дело не в том, что пари на самом деле нет, — осторожно замечает Николас. — Просто нам все равно, кто выиграет. Допустим, Каллен. Может, у него получится переспать с моей сестрой, а может, и нет. И если я не захочу, чтобы это случилось, этого не будет, хотя я никогда не признаюсь ему в этом, он просто сам поймет. Ну а если выиграю я, думаешь, я правда стану следить, чтобы Каллен встречался с одной девчонкой целый год? Сомневаюсь. Может, в следующем году мы все равно поспорим на это, независимо от того, будет у него роман с моей сестрой или нет. Между прочим, было бы очень забавно. Как хорошо, что нас не исключили.

Эмоции Гида колеблются между гневом и облегчением. Но чувство облегчения сильнее. Пари было для него как гиря на цепочке: постоянное напоминание о том, что он не может делать все, что вздумается. Но он так много сил посвятил спору, которого на самом деле и не было…

— Черт, я… я просто ненавижу вас, — выпаливает он. Николас бледнеет. Гидеон тут же начинает сожалеть о своих словах, но не останавливается. Николас должен это услышать. — Мне пришлось помучиться из-за пари.

— Брось, — отмахивается Николас. — Неужели ты чувствуешь себя несчастным?

Хороший вопрос.

Гид обхватывает себя за плечи и смотрит вверх: небоскребы по обе стороны улицы как стенки колыбели. Воздух прохладный, но не ледяной, и на нем куртка Николаса, которая пахнет камином, а если принюхаться, то немножко и его мамой. Он по-прежнему сыт после китайской еды и собирается выпить коктейль на Манхэттене. Нет, пожалуй, он не чувствует себя несчастным.

— Нет, — отвечает он, — моя жизнь не так уж плоха.

Кажется, Николас обрадовался.

— Пари было… и есть… вовсе не для того… неважно, — отмахивается он. — В некотором смысле мы воспринимаем его очень серьезно.

— Только при этом вы воспринимаете его как шут- ку, так? — недоумевает Гид.

— Ну, — говорит Николас, — мы просто пытались отвлечь тебя от переживаний по поводу того, что ты девственник.

О, вот это мне в голову не приходило. Но им действительно удалось.

— Не может быть! — говорит Гидеон. — И ведь сработало!

— Прошу, — отвечает Николас, — не говори мне того, что я знаю и без тебя.

Гид с Николасом улыбаются друг другу, хотя Гид качает головой, показывая Николасу, что он уже не тот простак, каким был когда-то. А потом вдруг говорит:

— О черт. Молли. Я знал, что есть причина, почему все не так уж хорошо.

Николас останавливается, давая Гиду выговориться. Это меньшее, что он может сделать.

— Кажется, я сильно ее обидел.

— Хмм, — встревает Николас, — не хочу показаться занудой, но, кажется, она сказала, что дело не в пари.

Гидеон хмурится.

— Разумеется, она так сказала. — Он снова принимается идти. — А что ей еще было сказать?

— Насколько я знаю Молли Макгарри, — замечает Николас, — она обычно говорит то, что думает.

— Значит, если дело не в пари, то проблема во мне. А это еще хуже, — беспомощно произносит Гид.

— Не понимаю, почему ты так расстраиваешься, — говорит Николас.

А у меня есть кое-какие соображения на этот счет. Правда, я не совсем уверена.

— Молли Макгарри из Буффало, и все у нее будет в порядке. А у Пилар Бенитес-Джонс тоже все в порядке. И она здесь. В Нью-Йорке. Ждет тебя.

Давай не будем говорить o любви

Гиду всегда казалось, что все бары на Манхэттене очень стильные. Он представлял стены, сделанные из аквариумов. Все мужчины в костюмах, а женщины в маленьких коктейльных платьях; они осторожно держат в руках бокалы с мартини, курсируя на острых каблуках по подиумам с пульсирующей подсветкой. Но бар, в который они пришли, совершенно обычный, с пластиковыми столиками, уродливыми, низко подвешенными люстрами с виноградинами из цветного стекла и неоновой рекламой пива.

Гид не знает, что они не просто в Верхнем Ист- Сайде, а в самой паршивой и скучной его части, которая смахивает на любой американский городишко. В Нью-Йорке не везде так, утешает он себя, но он не разочарован, а, наоборот, спокоен. В таком баре он чувствует себя в своей тарелке.

Гид составил стратегию: он потусуется в сторонке и подождет, когда можно будет сделать первый шаг. Он садится в конце барной стойки, между блондинкой в шарфе, которая пьет белое вино, и веснушчатой черноволосой девчонкой, прихлебывающей пиво из бутылки.

— Вообще-то мы разговаривали, — говорит черноволосая. Судя по акценту, ирландка.

— О боже, простите! — Гид пятится назад. Девушки покатываются со смеху. Гид нервно улыбается: он не уверен, смеются они над ним или им просто хочется казаться веселыми. Девушки вполне на такое способны. Даже если они постарше.

Он прав. Именно этого они и добивались.

Николас с сосредоточенностью трезвенника изучает музыкальный автомат.

Блондинка похлопывает себя по груди и перемещает на спину застежку жемчужного ожерелья.

— Садись, садись, — говорит она. — Мы смеемся, потому что ты такой вежливый. — Она прищуривается, наклоняется к нему и шепчет: — Та девчонка за стойкой глаз с тебя не сводит.

Гид наклоняется вперед и видит Пилар, в четырех или пяти табуретах от себя. В руках у нее бокал для мартини с каким-то розовым и праздничным напитком. Ее окружают, расположившись в почти безупречной симметрии, группа юношей постарше. И все как на под- бор красавчики. Она смягчает взгляд и смотрит чуть влево. На Гидеона. И медленно и игриво улыбается с выражением сексуальной заинтересованности на лице. Как будто хочет сказать: «Ну и ну, что это ты тут делаешь?» Хотя совершенно ясно, что ее подруга Мэдисон сама их позвала. Пилар подносит бокал к губам.

Какая дешевая уловка! Но эффективная. Но какая дешевая!

— Черт, — говорит ирландка, — вот бы мне быть такой красоткой.

— А я не хочу, — отвечает блондинка, теребя ожерелье. — Одни проблемы. Но послушай, — она обращается к Гидеону, — позови ее сюда. Такие девочки сами должны приходить. Поверь.

Ирландки опять покатываются со смеху.

Мне нравятся эти девчонки. Я могла бы с ними подружиться. Кажется, Гиду они тоже по душе. Ну почему Каллен с Николасом не могут быть такими, думает он, и издеваться над ним подружелюбнее?

То, что Гидеон еще не достиг совершеннолетия, не является препятствием для того, чтобы заказать пиво у тонкогубого и неулыбчивого бармена. Он берет минеральную воду для Николаса, который скармливает банкноты музыкальному автомату. Появляется Мэдисон, взъерошивая руками волосы.

— Привет, дурачье, — здоровается она с Николасом, толкнув его бедром.

Интересно, кем станет Мэдисон, когда вырастет? Думаю, выйдет замуж за богатенького и будет весь день напролет заниматься пилатесом.

Николас не обращает на нее внимания. Он нажимает кнопку В16: «Слезай с моего облака».

— Обожаю классику, — говорит Мэдисон. — Знаешь, Эрика собиралась приехать, но передумала. Из-за тебя.

Николас продолжает выбирать песни. Р12: «Свалка для подростков».

За него вступается Гид.

— Мне жаль Эрику. Мне кажется, она очень милая и… прекрасно играет в футбол, — добавляет он, зная, что это прибавит ему убедительности, поскольку далее он собирается сообщить им нечто противоположное. — Однако…

— О боже, — говорит Мэдисон, — кажется, мне надо выпить, чтобы дослушать это до конца. — Она делает глоток. — Отлично, продолжай.

— Давно ли Эрика знакома с Николасом? — спрашивает он.

— Сто лет, — отвечает Мэдисон, радуясь, что может ответить на вопрос. — Они знакомы чуть ли не с детского сада. Николас учился в школе «Диксон», а мы с Эрикой ходили в соседнюю школу, школу Святой Катерины. Это, между прочим, лучшая школа для девочек во всем…

Мы с Гидом одновременно представляем, каково это — промаршировать по улице с отрубленной головой Мэдисон на палке.

Музыка играет так громко, что Николас или не слышит их, или может достаточно убедительно притвориться, что не слышит.

— Я вот о чем, — продолжает Гид. — Мама Николаса так нежно смотрит на него, когда он ест. Сидит с ним рядом, ухаживает за ним. Я, конечно, люблю Николаса. — Он любовно поглаживает его по спине. — А миссис Уэстербек — очень милая женщина. Но вот что я хочу сказать: если мама гладит парня по головке, когда он ест, можно легко предсказать его поведение!

Николас разглядывает носы своих ботинок и улыбается. Гид доволен собой.

Гид замечает, что к нему пробирается Пилар, в сапожках и той самой джинсовой юбочке. Вот на чем нужно сосредоточиться, думает Гид. Только не психуй. Если бы он умел не смотреть на нее так восхищенно… Интересно, почему Пилар всегда одевается в белое? Как будто знает, что это заставляет Гида совершенно терять голову. Она улыбается губками, тщательно накрашенными сверкающим блеском.

Гид, советую тебе и дальше смотреть на девчонок восхищенным взглядом. Пусть кому-то это не понравится, другим это придется по душе, и они с лихвой тебя отблагодарят!

— Он объясняет, почему Эрика сделала глупость, занявшись сексом с Николасом, — говорит Мэдисон.

— Я не говорил, что она сделала глупость, — возражает Гид. — Ничего подобного. Я просто хочу сказать, что не стоит удивляться, что все так закончилось.

— Согласна. Согласна и поражена, — говорит Пилар и прижимается к нему. Что это за манера делать вид, будто в помещении так тесно, что просто необходимо к кому-нибудь прижаться, хотя места-то полно? Правда, Гид не возражает. От нее пахнет сладковатыми огурцами. — Хочешь еще пива? У меня все кончилось. — Она машет бокалом у его лица.

— Конечно, — говорит Гидеон и одним глотком допивает пиво. Она забирает бутылку.

— Я принесу, — говорит она и медленно хлопает ресницами, что приводит Гида в полный восторг.

Он провожает ее взглядом. А Николас с изумленной улыбкой на лице откидывается на спинку стула и просто наблюдает, как все складывается само собой. И я наблюдаю, правда, с меньшим восторгом. Может, пиво, выпитое Гидом, и на меня подействовало?

Из всех, кто наблюдает за тем, как Гид соблазняет Пилар, он выглядит лучше всех и больше всех удивлен.

У него такое ощущение, будто кто-то запрограммировал его, и он точно знает, что делать. Он легко соскальзывает со стула и сопровождает ее, когда она выходит на улицу покурить. Зажигая ее сигарету, он идеально прикрывает рукой спички от ветра, бушующего на Первой авеню, и они не затухают. В баре он поднимает руку, подавая сигнал бармену, и не сводит с нее глаз, даже когда тянется в карман за деньгами, чтобы заплатить за ее коктейль. Она рассказывает ему о своем дяде, который баллотировался на пост губернатора маленькой области на юге Аргентины — Патагонии (а он и не догадывался, что есть такая область). Гид не понимает, что смешного в этой истории — что-то про слепую собаку, жареного цыпленка и фермера, — но все равно смеется тогда, когда нужно. Он чувствует — и это ощущение усиливается с каждым глотком, — что их лица и даже тела будто соединены лучом света, и этот луч чуть приподнимает его над землей, делая невесомым.

Он рассказывает о миссис Фрай и букете из сухоцветов, о том, как отчитал Лиама Ву и вовремя вспомнил программу об ищейках на «Дискавери». О Молли Макгарри он упоминает с осторожностью. Рассказывает ровно столько, чтобы Пилар поняла: другие девушки тоже на него западают. Но не перегибает палку, чтобы она не усомнилась в его заинтересованности. Она придвигается все ближе, ловит каждое его слово. От нее пахнет теплыми цветами, огурцами и сахаром. Он робко кладет ей руку на колено. Она не реагирует. Но касается шеи и начинает теребить свои ароматные темные волосы.

Каллен говорит, если девушка начинает теребить волосы, дело в шляпе. Не могу с ним не согласиться.

Подходит Мэдисон. Она сразу замечает его руку на колене Пилар.

— Какой ты смелый для новенького, — комментирует она.

— Мэдисон, — Гид протягивает свободную руку и щекочет ее под подбородком, — я уже не новенький. Я просто… парень, который никогда тебе не достанется и о котором ты будешь мечтать до конца своих дней.

Мэдисон смеется в ответ — добродушно смеется. Но самое главное, она поворачивается на каблучках своих туфелек на платформе от «Марка Джейкобса» и оставляет их в покое. Гидеон продвигает руку выше по колену Пилар, пока не утыкается в ее трусики. Пилар отстраняется. Гид уже хочет извиниться, но тут встречается с Пилар взглядом и просто пристально смотрит ей в глаза. Правильный ход. Девчонки терпеть не могут извинений. Разве что парень сделал действительно что-то плохое, но не нарочно. Черт возьми, думает Гид, не могу же я извиняться за то, в чем состоит весь смысл моей жизни!

— В барах я трусики не снимаю, — говорит Пилар, — но мои родители в Риме.

— Хорошо, — медленно отвечает Гидеон, совершенно не увязывая эти две фразы вместе. Под действием алкоголя ему приходит в голову, что, может быть, «Рим» — это название ресторана?

Они обнимаются и целуются. Он опускает руку ей на грудь. Он так часто об этом мечтал, что у него возникает ощущение дежавю.

Она останавливает его, но лишь чтобы сказать:

— Я серьезно. Мои родители в Риме и прилетят только завтра утром. Пойдем ко мне.

Все устраивается моментально. Николас скажет матери, что Гид вышел на пробежку еще до того, как они

проснулись, и оставит для него спортивную одежду на площадке служебной лестницы, на десятом этаже. Пилар стоит, улыбается и чуть ли не краснеет. С каких это пор она стала такой невинной?

Николас вручает ему ключ от квартиры.

— Ты понимаешь, — говорит он, — что завтра моя мать будет сюсюкать со мной наедине? Когда никто не смотрит, она сюсюкает еще больше. Так что возвращайся к девяти. Она ничего не заподозрит. — Он делает шаг назад и с почтением смотрит на Гида. — Я верил, что ты станешь таким, каким я вижу тебя сейчас.

Гид наслаждается моментом, как глотком горного воздуха.

И вот он на улице, шагает по Манхэттену в три часа ночи, и не просто с девчонкой, а с девушкой его мечты. Она держит его за руку. У нее глаза с поволокой. На ней сапоги на высоких каблуках и короткая юбка. Боже мой, думает Гид. Я никогда раньше не занимался сексом. Это была ужасная идея. Но он не может допустить таких мыслей. Такой шанс выпадает раз в жизни. Главное — не думать так много, как обычно, приказывает он себе.

Они в ее квартире. Точнее, в квартире ее родителей — огромное пространство, где сплошное стекло, кожа и прямые углы. Они обнимаются напротив гигантской стены с зеркалами. К нему возвращается природная интуиция, уверенность, что он знает, как себя вести, что делать. Они целуются, пока идут по коридору: сначала он прижимает ее к стене, одной рукой залезает ей под рубашку, а другой гладит внутреннюю сторону бедер. Она отталкивает его, и он уже думает, что зашел слишком далеко, но нет — теперь она прижимает его к стене, расстегивает его рубашку и срывает ее с плеч. Он касается ее теплой макушки, когда она целует его грудь, и она поднимает голову и смотрит ему в глаза.

— Ты в порядке? — спрашивает она. Он кивает.

Она приводит его в комнату, где стоит гигантская белая кровать, падает на нее, хихикает, дразнясь, задирает голые выше сапог ноги вверх. Боже мой, думает Гид. Это оно. Это не просто «оно», это начало и конец всего. Ему кажется, что он должен сказать что-то, прежде чем все начнется, и, немного поразмыслив, решает:

— Ты так прекрасна в белом.

— Спасибо, — отвечает она. — Я позаимствовала эту идею у Дженнифер Лопес.

— Ты позаимствовала идею у Дженнифер Лопес?

Не понимаю. Она что, изобрела белый цвет?

Пилар хлопает по кровати, призывая его присоединиться к ней.

— Она не изобрела белый цвет, но сделала его популярным, — объясняет Пилар, проводя ладонью по груди. Какие у нее длинные ногти! Как у взрослой женщины. Это почти… ну, конечно, это сексуально, но и жутковато тоже. С такими ногтями чего угодно ожидай. — Только не говори о ней никому.

Гид хмурится.

— Думаю, многие и так знают, кто такая Дженнифер Лопес, — замечает он.

— Да нет же! — Пилар садится на него верхом. — Не говори, что я одеваюсь в белое, пытаясь ей подражать. А если скажешь, то пусть они никому не говорят.

Он не знает, радоваться тому, что она скачет на нем, как на лошади, или расхохотаться при одной только мысли о том, что он говорит кому-нибудь из своих знакомых: «Пилар носит белое, потому что копирует Дженнифер Лопес. Только не говори никому». Молли это понравилось бы. Молли… Но сейчас не время о ней вспоминать. Пилар навалилась на него, она целует его, ее руки, как у кинозвезды, расстегивают его штаны, снимают рубашку… Гиду кажется, будто его мозг вот- вот выпадет из головы. Я чувствую то же самое.

И тут из шкафа вываливается Мэдисон Спрег. В руках у нее видеокамера.

— О черт, — выдыхает Мэдисон.

Первое побуждение Гидеона — он неслыханно, несказанно счастлив, что трусы все еще на нем. Осознав ситуацию, он может сказать лишь одно:

— А я даже не думал, что вы подруги!

Пилар садится на кровати. Гидеон смотрит на ее груди и со странным равнодушием думает: только что они были в моих руках.

— Я думала, мы все отменили! — кричит Пилар.

Отменили? Пилар надевает трусики, отворачивается к стене, вдруг заскромничав, надевает лифчик и рубашку — как эротический фильм в обратной перемотке. Значит, Пилар обсуждала его с подругами за глаза… Это… это все, о чем он мечтал. Он же все время представлял, что она думает о нем с тех пор, как они познакомились.

— Гидеон, — умоляет она, — ты правда мне нравишься. Мы запланировали это еще давно, и мне казалось, я ясно ей сказала, что приходить не надо. Я правда не хочу, чтобы ты на меня сердился. Ты мне очень нравишься, честно.

Гид размышляет. Он не рассердился, когда увидел видеокамеру. Не рассердился, когда появилась Мэдисон. Бывают в жизни и похуже вещи, чем расстаться с девственностью в объятиях сексуальной девчонки, по ка другая сексуальная девчонка снимает это на камеру. Даже если вторая девчонка уже не кажется тебе такой сексуальной, как раньше. Но разве от этого ситуация не становится еще интереснее?

— Ты правда мне нравишься, — повторяет Пилар. — Не хочу, чтобы ты подумал, что это не так.

Да, вот что больше всего бесит его в этой ситуации. Ведь она только что висла на нем и, кажется, не притворялась. Так что выходит, она извинялась, потому что уверена: ему в жизни не поверить, что она на него запала, что он того стоит. Но в том-то и дело, что он верит.

«Не в пари дело», — написала ему Молли.

Тогда он не понял, но сейчас все стало ясно, как божий день. И что имела в виду Молли, и что ему делать дальше.

Он начинает одеваться, проверяя, на месте ли экстренная кредитка.

— В чем дело? — спрашивает Пилар и бежит за ним до двери, завернувшись в белоснежное одеяло на манер тоги. Гид приказывает себе не оглядываться, но не может удержаться.

— Черт, ты просто секс-бомба, — говорит он, качая головой.

— Почему ты уходишь? Куда ты? — Пилар облокачивается на зеркало одной рукой.

— В Буффало, — отвечает он и надевает куртку. Он смотрит на Пилар в последний раз. Трудно понять, то ли она злится, то ли в отчаянии, то ли просто пьяна. Гид решает, что ему никогда не понять, и выходит в коридор. У Пилар квартира, где лифт открывается прямо перед дверью. Он слышит, что происходит внутри.

— В Буффало? — недоумевает Мэдисон. — А кто живет в Буффало?

— Не знаю, — отвечает Пилар. — Кажется, та девица, Молли Макгарри.

— Кажется, мы не знакомы, — говорит Мэдисон.

— Вполне возможно, — отвечает Пилар. — Не такая уж она и симпатичная.

Раньше бы Гида это укололо. Он бы засомневался в своем решении. Но теперь он думает только: не надо презирать Пилар и Мэдисон. Они просто живут в своем мире. Таковы обстоятельства их существования.

Город-сказка

В воскресенье накануне Дня благодарения в полшестого утра Гид оказывается среди тех восьми, кто покупает билеты на поезд на Пенсильванском вокзале. Открыта только одна касса, и у кассира в окошечке самое длинное лицо, которое Гиду когда-либо приходилось видеть. Наверное, даже в самый счастливый день своей жизни этот бедолага будет выглядеть так, будто собирается отдать концы. Алкоголь постепенно выветривается из организма Гида, кожа вся как будто покрылась мурашками, а мысли скачут. Если бы не нервы, он чувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете.

Очередь из семи человек перед окошком проходит довольно быстро. Но вот с последним ожидающим — старой дамой — возникают проблемы. Она долго стучит по стойке кошельком. Мужчина с вытянутым лицом выглядит не очень довольным, но и не сердится. Наконец, даме удается вытряхнуть из кошелька кредитку. Она расписывается на билете, по-прежнему злобно сверкая глазами.

— Счастливого пути, — говорит кассир. — Следующий.

Гид подходит к окошку.

— Мне надо в Буффало, — выпаливает он.

Лицо кассира озаряется. Гид удивлен произошедшей с ним трансформацией: кассир выглядит совсем другим человеком.

— Я сам из Буффало, — говорит он.

— Не может быть! — восклицает Гидеон и протягивает ему кредитку. Он надеется, что если не потратил все деньги, то сможет объяснить отцу, зачем они ему так срочно понадобились.

Кассир качает головой, меланхолично улыбаясь.

— Люблю Нью-Йорк, — говорит он, — но Буффало — мой город. А тебе зачем туда?

Гид не хочет отвечать «чтобы расстаться с девственностью», поэтому неожиданно для себя говорит:

— Еду рыбачить в проруби.

Радостная улыбка кассира меркнет и пропадает с лица.

— Счастливого пути, — говорит он.

Уходя, Гид понимает, что зима еще не пришла и озера не замерзли. Парень, наверное, подумал, что он над ним издевается. Как ему хочется вернуться и сказать настоящую причину! Как мужчина мужчине. Но поезд отправляется через пять минут, а шесть утра — не подходящий час для таких спонтанных поступков.

Он устраивается в кресле, достает из сумки бутылку воды и газету, потому что ему всегда казалось, что читать газету в поезде здорово, а сам он никогда этого не делал. Экспресс придет только после обеда. У него еще много времени, чтобы придумать, что сказать Молли. Он даже начинает писать речь, но три часа спустя, в Олбани, видит, что исписал своими подростковыми излияниями четырнадцать бумажных салфеток. И понимает, что понятия не имеет, как объяснить Молли свое присутствие в Буффало, ведь он сам толком не знает, зачем туда едет.

Надо начать с самого начала. С Каллена и Николаса.

Итак. Гид рисует их портреты на салфетке: Николас с проницательными глазами и красивой линией рта и Каллен с большой головой и волосами, уложенными в идеальном художественном беспорядке. Он с нежностью улыбается своим неумелым, но все же точным рисункам. Прежде чем он познакомился с этими ребятами, Гид думал, что обречен быть вечно неуверенным в себе и что жизнь его будет похожа на жизнь Джима Рейберна. Теперь он знает, что это не так.

Конечно, эти ребята знают о девчонках много полезного. И Гид благодарен, что они многому его научили. Но он совсем не хочет походить на Николаса и Каллена. Каллен счастлив быть таким, какой он есть; девушки для него — это награда, и ему это по душе. Может, если бы и я был таким красавчиком, то вел бы себя точно так же, думает Гид. Но я не красавчик, а когда красота не является аргументом в твою защиту, хочется, чтобы девушка стала прежде всего твоим другом.

Что до Николаса… одна из причин того, что он сейчас едет к Молли Макгарри, — пожалуй, третья по счету причина — в том, что он хочет объяснить ей, до чего додумался сам. Николас наказывает Эрику и получает от этого удовольствие, потому что не может наорать на собственную мать. И самое печальное, что если бы он на нее наорал, она бы пережила.

Переживет ли Эрика? Пожалуй, как и все бывшие девушки Каллена. А Пилар Бенитес-Джонс — самая сексуальная девчонка, которую он видел в жизни. Но Гид понимает, что если бы он позволил Пилар заняться с ним сексом, то оказался бы на месте Эрики. Мучился бы в ожидании звонка Пилар. Ненавидел бы себя за то, что мучается.

Говорят, что только девчонок заботит, девственницы они или нет. Что только девчонки способны переживать. Но это не так.

В мужском туалете на станции Буффало Гид выбрасывает салфетки, так и не решив, что сказать. На дворе шесть часов вечера, слякотно, ветрено и темно. Железнодорожная станция — уродливый сарай под переездом, вроде пляжного ларька с закусками. Скоро пойдет снег.

Он дает адрес Молли таксисту.

— А мне казалось, что в Буффало красивый вокзал, — рассуждает Гид, пытаясь завязать разговор. Вообще-то он знает, что раньше здесь действительно было красивое здание, и надеется, что таксист поддержит тему.

Но парень лишь ковыряет пальцем в зубах, выкидывает какой-то мусор в пепельницу и говорит:

— Нет.

Дом Молли — неприметная двухэтажная кирпичная постройка на Хайленд-авеню, возведенная лет шестьдесят назад добросовестным, но лишенным воображения архитектором. Он стучится в простую деревянную дверь слева от крылечка, окрашенного белой краской. Дверь открывает маленький мальчик — очевидно, брат Молли. Это хорошо. Мальчик маленького роста, с темными волосами, и вид у него недовольный.

— Родителей нет дома, — бросает он.

— Мне нужна твоя сестра, — говорит Гид.

— Которая — Молли или Жасмин?

Жасмин? Сестру Молли зовут Жасмин? Гид улыбается. Неудивительно, что она делала доклад об ураганах и вагинах!

— Молли, — отвечает он.

Малец убегает, ничего не ответив.

Через минуту он видит Молли, шлепающую по коридору в джинсах, разных носках и майке, под которой нет лифчика.

— Гидеон? — У нее удивленный голос человека, который лег спать в одной комнате, а проснулся в другой. — Что ты тут делаешь?

— Что значит — что я тут делаю? Зачем еще я мог приехать в Буффало, если не ради того, чтобы своими глазами увидеть знаменитый незамерзающий пруд?

Ему кажется, или она правда улыбается? Или вот- вот улыбнется?

— Если ты рада меня видеть, я скажу тебе настоящую причину.

Вот теперь она улыбается.

— Я приехал, чтобы потерять вторую половинку своей девственности, — говорит он.

Вообще-то в нормальных обстоятельствах такие вещи говорить девушкам не стоит, но в данной ситуации это именно то, что нужно.

Молли не улыбается, но и не хмурится.

— А как ты сюда добрался? — спрашивает она.

Гид рассказывает про экспресс, старушку и кассира с вытянутым лицом.

— Мне так стыдно, что я соврал про рыбалку, — признается он.

— Ничего страшного, — говорит она и затаскивает его в коридор. Младший брат притаился позади, за металлическим радиатором. — А ну пошел, — рявкает на него Молли. Брат исчезает. — Кажется, мой брат голубой, — шепчет она. — Он все время читает биографии танцоров балета. Или он голубой, или эстет. Но ни то, ни другое в этом городе не оценят. — Она берет куртку Гидеона и вешает на вешалку, поверх других курток. Куртка падает на пол. — Ничего, если я так оставлю? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечает Гид.

— Родителей дома нет, — говорит она и жестом приглашает его наверх. Она берет его за руку, совсем как несколько недель назад, когда они шли через школьный двор. Он целует ей руку. Молли морщится.

— Это как-то не по-мужски. Не в смысле как голубой, вроде моего брата… В прошлый раз я ничего не сказала, но теперь чувствую себя увереннее.

— Ясно, — отвечает Гид. Они останавливаются на лестничной площадке. Вдоль ступеней висят семейные фотографии. С четырех лет Молли совсем не изменилась. Он касается серебристой рамки одного из снимков: Молли в возрасте лет девяти-десяти стоит на коньках на пруду в центре парка. — Тот самый пруд?

— Именно. — Внизу кто-то ходит: слышны шаги и звук открывающихся и закрывающихся кухонных шкафов. — Моя сестра, — шепчет Молли и делает знак головой, что нужно ускорить шаг.

Ее комната не похожа на комнату Даниэль, но что- то общее все же есть. На полу ковер, не какой-то необычный, а простой ковер. На стенах дурацкие постеры, оставшиеся с детства — Кристина Агилера и мэр Энтони Масьелло, пожимающий руку Хилари Родэм Клинтон. Он слышит внизу шаги и звук смываемого унитаза. Приятное местечко, чтобы расстаться с девственностью, думает он. Сквозь половые доски доносится бубнеж телевизора. Кровать Молли теплая, на фланелевых простынях изображены маргаритки.

Гид ложится и смотрит на Молли.

— Можешь лечь в одежде, если хочешь, — говорит он, — я сам сниму.

Она улыбается.

— Думаешь, тебе это под силу? — спрашивает она, снимает свои разные носки и кладет их на кучу старых журналов «Севентин», возвышающуюся на простом деревянном столе. Она забирается на кровать рядом с Гидеоном, положив голову ему на плечо. — Я разрешу тебе раздеть меня, если скажешь, зачем приехал, — говорит Молли. — И помни: не надо меня ни в чем убеждать. Я просто должна тебе поверить.

Гид закрывает глаза.

— Примерно двенадцать часов назад, — говорит он, — я собирался заняться сексом с Пилар. И понял, что она не та девчонка, с которой я хочу сделать это в первый раз. То есть я, конечно, хочу переспать с ней или с такой, как она, когда-нибудь. Да и кто не хочет? Дело не в том, что ты хуже ее. Я имею в виду, что ты…

Молли смеется и устраивается поудобнее на его плече. Гид паникует: у него что, слишком узкие плечи? Но и голова у нее маленькая. Он расслабляется.

— Я знаю, что должен был переспать с тобой из-за пари, и если бы не это, сам в жизни бы к тебе не подступился. Но как только я узнал тебя получше, ты мне понравилась.

Молли опускает глаза: ее смутил комплимент.

— И я понял, почему ты на меня сердилась. Не из- за пари. Ты сердилась потому, что я думал, будто у тебя случится нервный срыв, если мы займемся сексом по какой-либо иной причине, кроме безумной любви.

Молли потрясена. Она поднимается, оперевшись на локоть.

— Как ты догадался? Это же довольно запутанно. Гид пожимает плечами.

— Частично помог разговор с тронутой мамашей Николаса Уэстербека. И то, что Мэдисон Спрег чуть не засняла на видеокамеру мой первый секс — с выигрышного ракурса из роскошной гардеробной Пилар площадью двадцать пять квадратных метров.

В дверь Молли стучат.

— Что надо? — кричит она.

— Что ты делаешь? — спрашивает ее братец.

— Если ты сейчас уйдешь, через час разрешу посмотреть «Танец-вспышку»!

Раздается звук удаляющихся шагов.

— Продолжай, — говорит она. Гидеон пожимает плечами.

— Если бы Мэдисон не была такой неуклюжей и пьяной, меня бы сейчас здесь не было. Не стану врать: Пилар — супергорячая штучка. Но больше в ней ничего нет… ну почти ничего. Наверное, поэтому она так сексуальна. Над этим вопросом мне еще придется подумать. Но послушай. Ты правда думаешь, что мы будем заниматься сексом целый час?

Молли задумывается над ответом.

— Только если сделаем это больше одного раза, — отвечает она и целует его в обе щеки.

Беспокойство Гидеона тает в одну секунду.

— Но почему ты не подождал возвращения в школу? — шепчет Молли, снимая его одежду. — И не говори, что не смог выждать всего один день.

Гидеон смеется:

— Если бы я остался в Нью-Йорке, то мы с Пилар, скорее всего, снова бы сошлись. Она умеет убеждать. Но если честно, я подумал, что так будет веселее.

Они долго целуются. Гидеону и раньше приходилось целоваться, но так долго — никогда. И никогда это не было так приятно. Лицо, губы и руки Молли Макгарри как будто на несколько градусов теплее, чем кожа других девчонок. Подумав об этом, он касается пальцем ее щеки и открывает глаза.

— Для меня, — говорит он, — нет никого красивее тебя. Я почему-то знаю, что ты хочешь это услышать. К тому же это правда.

Слабая, но все время присутствующая тень подозрительной усмешки над верхней губой Молли вдруг исчезает. И Гид понимает, что заметил ее лишь теперь, когда ее не стало. Линия ее щек и лба смягчается. Так и хочется сказать: «она как будто засияла», но я бы возненавидела себя за такие слова. Хотя нет, пожалуй, воспользуюсь шансом и скажу: Молли как будто засияла. Вот видите, я вовсе себя не ненавижу!

Молли улыбается Гиду.

— И для меня нет никого красивее тебя, — отвечает она. Они крепко обнимаются.

Так крепко, что я даже не знаю, куда мне теперь деваться.

И они жили долго и счастливо

Они с Молли встречаются уже два месяца, и за это время Гид ни разу не взглянул на другую девчонку. Пилар то и дело провоцировала его своими глубокими вырезами, но он ее даже не замечал. Он так очарован Молли — ее широкими скулами, ее большим насмешливым, как у настоящей ирландки, ртом, ее чувством юмора и тем, что рядом с ней он чувствует себя одновременно и умным, и полным тупицей, — что другие девчонки словно перестали для него существовать. Пройдет какое-то время, и он начнет смотреть по сторонам. Хотя потом, может, и вернется к Молли. Но заглядываться на девчонок станет. Однако если сказать ему об этом сейчас, он в жизни не поверит. Ему кажется, что Молли во всем его понимает; это просто удивительно. Почти волшебно. А ведь Николас говорил о том, что она не его весовой категории… Что ж, может, в чем-то он был прав, но, с другой стороны, это совершенно бессмысленно.

Вот о чем размышляет Гид, быстро спускаясь по пожарной лестнице после очередного, одного из многих, незаконного проникновения в комнату Молли. «Моби Дик» давно дочитан, и теперь они читают «По ком звонит колокол». Эта книга читается так легко, что он проглотил ее за одну ночь, сидя на облезлом диване в подвале — и с кем бы вы думали? — с Микки Айзенбергом. На следующий день на занятии по истории искусств он высказал мысль, что Ренуар идеализировал женщин, потому что был женоненавистником, и учитель заметил, что это весьма любопытное и оригинальное предположение. Они по-прежнему дружат с Калленом и Николасом, но теперь Гид знает, что на них свет клином не сошелся. Иногда они издеваются над ним, но теперь ему легче не обращать на них внимания. К тому же он научился платить им той же монетой.

Но самое главное — у него есть девушка, она красивая, и с ней весело.

Как-то холодным январским днем они с Молли вместе идут через школьный двор. Она направляется на собрание редколлегии школьного ежегодника, а он — играть в футбол с Девоном Шайном. Уважая правила поведения, они не обнимаются слишком уж страстно, но все же приятно касаются друг друга краем бедра, локтями, коленями, и Гида переполняет чувство блаженства, ему кажется, что все идеально. Он уже не погружен в постоянные размышления; ему просто хорошо. Может, все плохое уже позади и теперь настало время наслаждаться жизнью?

— Я бы на это не поставила, — вдруг говорит Молли.

— Что? — переспрашивает Гид.

— Я бы не поставила на это, — повторяю я и, прощаясь с ним, быстро бегу по каменной лестнице на собрание школьного ежегодника.

Гид смотрит мне вслед с недоумением, а потом решает, что, наверное, задал мне вопрос. Затем его взгляд упирается мне ниже пояса. И он обо всем забывает. И идет играть в футбол.

Да, я — Молли. Я та, кого мальчишки выбрали, потому что думали, что Гидеону по плечу меня соблазнить. Я та, кто, по мнению некоторых, не слишком симпатична; та, которую Гиду порой так не хотелось обхаживать, потому что я мешала его мечте заполучить гораздо более красивую девчонку.

Может, вы думали, что я — Пилар? Правда, здорово бы вышло, если бы девушка, от которой Гид был без ума, сидела бы у него в голове и слышала о себе странные мысли, и он все равно бы ей нравился? Но дело в том, что Пилар не так наблюдательна, как я. Ей надо бы почаще обращать внимание на то, что происходит в окружающем мире, вместо того чтобы, дефилируя по школе, любоваться своими туфлями!

Если бы Мэдисон пробралась в голову парню, она, пожалуй, просто стала бы его игнорировать. Или доставать его вопросом, не толстая ли она, пока он ее не услышал бы и не ответил «нет».

Возможно, вы думали, что я — Эрика. Ха! Я вполне могла быть Эрикой, но у Эрики слишком низкая самооценка, чтобы полюбить такого парня, как Гид. И, конечно, есть еще Эди. Но мне кажется, Эди еще не готова полюбить.

Хотя любая из них могла бы оказаться на моем месте, Гид не просто так попал ко мне в голову. Как я проникла в его мысли? Может, все дело в моем подсознательном желании по-настоящему понять мир парня, которого я могла бы полюбить? Или, еще лучше, мир Гидеона? Любое из этих объяснение было бы вполне приемлемым, но мне кажется, все дело в том упражнении из «Дзен-буддистского альманаха». Никогда не забуду первый момент, когда я очутилась у него в голове. Помните, Гид тогда очень нервничал и, пытаясь открыть свое сердце, размышлял обо всех своих хороших и плохих качествах? Его ум стал податливым, гибким, и он действительно поверил себе. Он поверил, что является идеальным существом, достойным любви. И когда он открыл глаза, я была первым человеком, которого он увидел. Этот канал в его голове был открыт, наши сознания соединились и так и остались связанными. И со временем я тоже начала в него верить.

При этом хочу сказать, что по-моему, это был единственный раз, когда упражнение из «Дзен-буддистского альманаха» сработало. Чисто случайно.

До того как я оказалась в голове Гида, я презирала мальчишек. Я люто ненавидела всех парней в «Мидвейле». Хотя я, конечно, признаю, что у Каллена Маккея прекрасная фигура, а скулами Николаса Уэстербека впору стекло резать и что оба они жутко обаятельные. Но в голове Гида я столкнулась с совершенно реальным, переживающим, умным человеком. Именно таким мне представлялся идеальный парень. Не думаю, что раньше я задумывалась над этим. Но я постепенно узнавала его, открывала его отрицательные стороны и глубину его презрения к себе, и, как ни странно, именно это заставило меня его полюбить. Наверное, это и есть любовь: понимать, что человек в себе любит и что ненавидит, и смотреть на это с юмором.

Сложнее всего для меня было наблюдать, как Гид сравнивает меня с Пилар. Мне нравится Пилар, но, по- моему, мы принадлежим к разным видам. В те моменты, когда Гид был действительно в нее влюблен, мне было трудно сохранять свои чувства к нему, потому что это был уже не мой Гид. Это был вообще не настоящий Гид. Я была уверена, что настоящий Гид вернется ко мне (и придет в себя), но были минуты, когда мои чувства к нему висели на волоске.

Наверное, любить — также означает найти в себе силы повлиять на ситуацию. Думаете, я не подходила к Каллену, когда он наливал себе добавку шоколадного молока в самый первый день учебы и не спрашивала невинным тоном: «Кто твой новый сосед?» Когда он спросил, почему это мне интересно, я пожала плечами, но все же задержала взгляд на Гидеоне достаточно долго, чтобы он понял, кто я. Пусть Николас с Калленом считают, что это они меня выбрали, но на самом деле я выбрала себя сама, а потом Гид выбрал меня. Я уверена, что это так, потому что это я повесила желтые трусики на дверь в ту первую ночь. В ночь, когда мы могли заняться любовью, но так этого и не сделали. Я хотела проверить, действительно ли он любит меня, — верьте или нет, даже находясь у него в голове, я все равно до конца этого не понимала. Он испугался и рассказал о пари, и я поняла, что он еще не готов. Но я не сомневалась, что пройдет время и все изменится.

После того как мы занялись любовью в первый раз в тот снежный вечер в Буффало, мы немножко вздремнули (братцу пришлось смотреть «Танец-вспышку» в одиночестве). А когда я проснулась, то обнаружила, что больше не могу читать мысли Гида. Это было дикое ощущение. И потрясающее. Я улизнула в ванную, и, пока находилась там, в голове у меня были лишь мои собственные мысли. Я думала о том, как хорошо мне было с Гидом. И всякие другие банальные вещи, например, как бы ненароком не вытереть руки грязным полотенцем брата. Когда я вернулась в комнату, Гид листал «На западном фронте без перемен», и до моего сознания не донеслось ни строчки из книги и ни одной мысли о том, как мы занимались сексом. Я была в восторге. В тихом, тайном экстазе.

Даже не знаю, как это Гид вылетел у меня из головы. Но есть пара догадок. Я подозреваю, что между нами возникла такая глубокая связь, что он смог как-то выбраться, что он словно выплеснулся из моей головы (не надо грязных ассоциаций). А может, он просто ждал, когда его полюбят сильно, по-настоящему, и когда это случилось… кто знает?

Иногда мне кажется, что я по-прежнему способна пробираться в голову Гидеона Рейберна. И удивительно, теперь иногда бывают моменты, когда и он словно прочитывает мои мысли.

А тогда, в комнате, я действительно вся засияла. Засияла, как лучик.

Высказывания o книге

«Прочитать эту книгу — это все равно что получить доступ к личному дневнику парня, в которого ты влюблена, и обнаружить, что у него отличное чувство юмора, он сексуален, умен, что он обычный человек, хотя в этом можно было бы и усомниться!»

Сесили фон Цигесар, автор романа «GossipGirl»

«Читать этот умный, забавный, сексуальный и исключительно правдивый роман — все равно что получить доступ в закрытый клуб, о котором всегда мечтала».

Зоуи Дин, автор серии бестселлеров, включенны в топ-лист «Нью-Йорк таймс».

«Фигура? Популярность? Потеря девственности? Кто бы мог подумать, что мальчишек тоже волнуют эти вещи! Всем, кто хочет знать, о чем на самом деле думают парни, нужно обязательно прочитать эту книгу».

Элисон Ноэль, автор романа «Faking19»

«Если бы у Селинджера и Кэндас Бушнелл была дочь, она бы писала, как Сара Миллер».

Мелисса Кантор, автор книг «Confessions of a Not It Girl» и «If I Have a WickedStepmother, Where’s My Prince?»

«Не могла оторваться». Пола Брем-Хегер, библиотекарь, Цинциннати

«Забавная книга, честная и запоминающаяся». Стефани А. Сквиччиарини, публичная библиотека Fairport (Нью-Йорк)

Content

Сара Миллер
Я знаю все твои мысли

От автора

Кто я?

Где я?

Балерина

Каллен и Николас

Желтые трусики

Пари

Новые знакомства

Ночная вылазка

Первая тренировка

Родственница тех самых Макгарри из Буффало

Родственница тех самых Бенитес-Джонс из Патагонии

Никаких шансов?

Ночевка

Клетки не являются проявлением жестокости

Антифриз

Фиона устраивает вечеринку

Викодин повышает самооценку

Наверху

Сближение

Свиной огузок

Находчивый Гид

Герой

А другой умирает

Розовый мираж

В роли собаки

Поставьте мне пятерку

Первая ступень

Вот так сюрприз

Все хорошо

Время на исходе

День Всех Святых

Мрачный ноябрь

Не в пари дело

Давай не будем говорить o любви

Город-сказка

И они жили долго и счастливо

Высказывания o книге