Марина и Сергей Дяченко

Император

— Итак, речь идет о мальчике с «Императора»?

— Да. По документам Денис Донцов. Хотя у него сроду не было никаких документов, это уже сейчас…

— Понимаю.

— На данный момент тринадцать лет. Зачат и рожден в экспедиции. Треть исследовательских отчетов — я имею в виду, нормальных отчетов, когда у них было еще все нормально — касаются течения беременности, родов, потом развития младенца…

— Роды были частью исследовательской программы?

— Да. Вы понимаете, как это важно. Воспроизводство популяции в условиях дальнего похода. Первейший вопрос… Хотя, конечно, они сделали массу важных дел. Других дел. В состав экспедиции входили двенадцать человек, все блестящие специалисты…

— Прошу прощения, но я читал материалы, которые мне передали. Там это есть.

— Да, извините.

— И что с мальчиком? Кроме того, что он…

— С ним все нормально. Он адаптирован. Говорит на четырех языках кроме родного. Играет на скрипке и фортепиано. Развит физически. Общителен. Понимает шутки и шутит сам. Терпелив. Выдержан. Вежлив.

— У вас странный эмоциональный фон, какое-то напряжение по отношению к парню…

— Я расскажу. Денис родился в срок, легко и без осложнений. Развивался совершенно нормально. Первые слова были — «мама» и «пилот»… Когда ему было восемь лет, умер командир экипажа. Через месяц — биолог, отец мальчика.

— Они сразу заподозрили эпидемию…

— Да. Хотя взяться ей было неоткуда. Командир и биолог умерли одинаково: сперва помрачение рассудка. Потом отказ жизненно важных органов. Вы знаете, на борту был сильный медицинский модуль с реанимацией, способной поддерживать жизнь хоть отдельного органа, хоть отсеченной головы… Но ни командира, ни биолога не спасли. Когда стало ясно, что мозг мертв…

— Понимаю.

— Их поместили в саркофаги в специальном отсеке. Таково было предписание. Из этой экспедиции должны были вернуться все — живые и мертвые.

— У меня нет информации, как малыш пережил потерю.

— У меня тоже. Нет записей — в те дни им было не до протокола. Они искали причину…

— И не нашли.

— Нет. Забегая наперед, скажу, что мы тоже не нашли. Ни о каких бактериях, вирусах, инопланетных тварях не может быть и речи. Мы чуть не на атомы разложили корабль и содержимое саркофагов…

— Мальчику было восемь?

— Да. Командование полетом принял второй пилот. Начальник экспедиции возобновил нормальную работу… Насколько это было возможно…

— Потери неизбежны.

— Да. Наверное, они тоже так подумали, когда через год умер диетолог.

— С теми же симптомами?

— Абсолютно. Когда Денису было десять, за три месяца умерла вся команда. Последней — его мать, бортинженер. Денис получил точные инструкции: управляя автоматами, уложил мать в двенадцатый саркофаг. Резервный.

— Та-ак…

— Три года он провел на борту один, в компании роботов и покойников. Разумеется, курс был проложен, автоматика не сбоила. Но — я повторяю — сейчас это общительный, образованный, совершенно нормальный мальчик.

— Незаурядный, признаю. Но он вырос среди незаурядных людей, в обстоятельствах, которые нельзя назвать рядовыми…

— Поверьте, мы не стали бы к вам обращаться. Мы встречали экспедицию — по графику. Денис вышел на связь точно в срок… Разумеется, узнав, что экипаж мертв, мы оставили корабль на орбите. Разумеется, Денис попал в карантин. Он сотрудничал, вы не поверите, с охотой, он нас утешал! Его чуть не на части разбирали, пытаясь выявить аномалию, а он шутил… Он здоров. Корабль стерилен. Прах наших товарищей подвергнут всем тестам, какие только возможны.

— Ничего не нашли.

— Нет. Правда, ведущий инженер проекта умер через месяц после возвращения «Императора». Но это понятно: обширный инсульт…

— Так.

— Дениса отправили в школу, в одну из лучших школ, мы чувствовали вину перед его родителями.

— Это напрасно.

— Он проучился полгода. Характеристики положительные.

— Мы подбираемся к тому, чего нет в моих материалах.

— Да. В последний месяц, один за другим, умерли трое его учителей. Помрачение рассудка, отказ жизненно важных органов… Причина неизвестна.

* * *

Школа была в самом деле хорошая — маленький, замкнутый городок на берегу моря, с парком, обступившим строения, с бесконечными треками, терренкурами, спортплощадками, беседками и экспериментальными делянками, наконец, с крепостной стеной вдоль главной аллеи — стена олицетворяла прогресс, а потому была сложена из разных материалов, начиная от кирпича и заканчивая строительным монолитом. Мозаичные картинки из цветного стекла изображали людей, занимающихся своим делом, — инженеров над пространственными моделями, древних греков с мотыгами и космонавтов в старинных скафандрах. У самого входа две фигурки в спортивных костюмах, мужская и женская, стояли, целомудренно взявшись за руки.

Что должен испытывать мальчик, который первую дюжину своих лет видел только виртуальное небо? Что он должен испытать, оказавшись на берегу, в парке, среди сотен ровесников? Потрясение? Или, может быть, разочарование? Настоящее небо так похоже на виртуальное, что, бывает, их трудно различить…

В вестибюле на информационном экране были выставлены три портрета в траурных рамках. Стояла тишина, чрезмерная для школы.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр. Вам звонили.

— Да, разумеется, — женщина в административном кресле улыбнулась очень натянуто. — Вы хотите поговорить с Денисом?

— Нет. То есть хочу, конечно, но позже. Сперва я собираюсь встретиться с несколькими его друзьями… Вряд ли у него есть друзья. С товарищами. С педагогами.

— Разумеется. — Женщине физически трудно было улыбаться.

— И еще, я заранее приношу извинения за бестактность. Мне надо поговорить о ваших последних потерях — тех педагогах, что умерли.

Женщина молчала секунд тридцать. Ее левая рука начала подрагивать, и она крепко прижала ладонь к столу.

— Понимаю, — сказала она наконец. — Что бы вы хотели знать?

— Я изучал их медицинские карты. Все трое были практически здоровы.

— Да.

— Я вижу, в школе траур?

— Шок, — просто сказала женщина. — Многие, кажется, до сих пор не верят. Знаете, детское желание отгородиться от плохого. Мы здесь, к счастью, редко сталкиваемся со смертью…

— Денис Донцов часто с ней сталкивался.

— Да. — Женщина снова помолчала. — Видите ли. Эти трое были лучшими. Разумеется, у нас много прекрасных педагогов… Но эти трое были особенными, за ними тянулись, им хотели подражать.

— Все преподавали в классе у Дениса?

— Елизар Степанович и Лука Викторович — да. А Эльза Себастьяновна, учитель японского, — нет. Но Денис ходил к ней на факультативные занятия. Почему вы связываете то, что случилось, с Донцовым?

— А вы не связываете?

Женщина перевела взгляд на окно, за которым светило солнце сквозь сплетенные ветки:

— Нам стоит огромного труда удерживать учеников от паники. Потому что историю Дениса тут знают все. Знаете, как его прозвали? Император. С первого дня. А теперь зовут Император Смерть.

— Он заносчив? Считает себя особенным?

— Нет. Но он непростой. Очень непростой мальчик. Нам пришлось… схитрить, объявить Дениса больным и поместить в изолятор.

— Но он здоров?

— Совершенно. Как ни жаль признавать, мы, наверное, будем настаивать на его переводе… куда-то.

— Основания?

Она снова посмотрела ему в глаза:

— А нет никаких оснований. Одно только чувство самосохранения. Думаю, нам удастся убедить попечительский совет.

* * *

— Император Смерть? — девочка посмотрела почти враждебно. — Не слышала. Его звали просто Император.

— Он много о себе возомнил, тебе не кажется?

— Нет, — она вздернула нос. — Учитывая все, что выпало на его долю, — нет! Вот если бы вы три года один сидели внутри консервной банки, нашпигованной техникой, а потом прибыли на планету, где у вас нет знакомой даже крысы… Даже крысы! — Голос ее дрогнул. — И вас что, встретили как героя? Нет, как разносчика неизвестной инфекции! Я бы посмотрела на вас. Вы бы всех возненавидели. А Денис — нет.

Она уставилась на него победно и мрачно, будто ожидая немедленного признания: да, я неудачник.

— Он рассказывал о себе? — Александр вильнул, обходя эмоционально опасную тему.

— Не сразу и не всем.

— Тебе рассказывал, Оля?

— Мне — да, — девочка высокомерно прищурилась. — О том, как играл со взрослыми в первые годы. И как жил потом один. А о времени, когда они все вокруг умирали, — он никому не говорит.

Она закусила губу и уставилась поверх плеча Александра, вдаль, где возвышались над зеленью парка старые пинии на берегу.

— Император. Это детская кличка. Так звали его отец и мать. По названию корабля. А вовсе не потому, что он много о себе возомнил… Понимаете, мы — человечество, а Денис — сам по себе. Он это чувствует каждый день, он с этим живет.

— Считает себя особенным?

— Да нет же! Он самый обыкновенный парень. Не очень умный, не очень сильный. Какой-то растерянный… Очень одинокий.

— А как у него складывалось с ребятами?

— Мы его пытались адаптировать, как могли. Кое-что получилось. Он стал смеяться. Стал играть в волейбол за школу. Он… понимаете, ему тринадцать, на вид пятнадцать. Психологически он младше, он ребенок. Император Смерть — дикая выдумка, очень жестокая. Какое отношение он имеет к чьей-то там смерти?! За что его запирать в изолятор? А?

— Он болен, — осторожно сказал Александр. — Его иммунитет…

— У него прекрасный нормальный иммунитет! — Она выкрикнула эти слова и сразу поникла, как увядший листик. — Говорят, его вообще уберут из нашей школы… А за что, можно узнать?!

* * *

— У нас в школе пятьдесят семь процентов учеников составляют девчонки, — сказал высокий парень со шрамом на скуле. — Поэтому, как можете себе представить, некоторая эмоциональная безалаберность имеет место.

— Ты хочешь сказать, в самом деле верят в проклятие?

— Необязательно в проклятие. Девчонки, особенно в этом возрасте, — парень снисходительно улыбнулся, — это такая каша, такая гормональная мешанина… Рыдания, смех без причины, секретики. Дениса они облепили с первой минуты, как он переступил порог: им было любопытно. Потом они стали его жалеть. Потом они стали его любить… Теперь они его боятся, верят, что он в самом деле Император Смерть, распространяет некие черные флюиды всюду, где появится.

— А ты что о нем думаешь?

— Скотина, — не колеблясь, отозвался парень. — Лишенный эмоций отморозок. С высочайшим уровнем интеллекта.

— Ты с ним дружил?

— Я с ним водился. Он позволял мне с собой водиться. Для меня это, надо сказать, был очень полезный опыт.

— У него, кажется, было много товарищей…

— Так кажется, да. Он умеет наводить тень на плетень. Он знает, чего от него хотят, и поддерживает иллюзию общительности. По-настоящему он позволял с собой водиться только мне… и еще кое-кому. Иногда.

— Те учителя, что умерли, — у них были какие-то особые отношения с Денисом?

Парень замолчал и некоторое время смотрел, как кружится пчела над огромным садовым одуванчиком.

— Он делил учителей на полезных и бесполезных. Эти трое были у него в числе полезных, даже очень. Это все, что я могу сказать.

* * *

— Как вам удалось затащить в волейбольную команду такого замкнутого мальчика, как Денис?

— Затащить? — Девушка хмыкнула. Ей было шестнадцать лет, волосы и глаза у нее были одинакового яркого цвета, рыже-каштановые. — Да он просился три недели! На тренировки ходил, на скамейке сидел!

— В самом деле?

— Ну да… Он-то физически развит, но ручки кривые, по мячу не мог попасть. Я на него столько тренировок убила — ужас! И он заиграл, у меня и мартышка заиграет.

— Вы его не боитесь?

Девушка хлопнула очень густыми, темными ресницами.

— В смысле? Этот бред насчет проклятия, Император Смерть? Я не верю в проклятия.

Щеки ее, секунду назад загорело-алые, вдруг посветлели и стали просто загорелыми.

— Вообще, — сказала она нехотя, — у нас тут траур, четыре тренировки уже пропустили… Лука Викторович был у нас спортивным организатором… Накануне… У нас была товарищеская игра… Мы вылетали в другую школу, утром вылетели, днем сыграли, вечером назад…

— Выиграли?

— Продули. Денис запорол подачу… Но не в этом дело. Лука Викторович всю обратную дорогу был бодрый, нас утешал. Особенно Дениса. Потом замолчал. Потом я смотрю — он идет по дорожке… На кусты натыкается… Так шел, шел и упал. Ну, скорее врача вызвали…

Она посмотрела на свои ладони — большие и жесткие, как у парня.

— Я не верю в проклятия, — повторила с нажимом. — Но если это не проклятие, то что это за чушь, а?!

* * *

Изолятор стоял вдали от берега. С главным корпусом его связывала крытая галерея.

— Он что же, все время один? Никто его не проведывает?

— Он привык один. — Женщина-врач отвела глаза. — К тому же ребята много общаются по Сети. Приходится, знаете, специально напоминать ему, что пора зарядку сделать или на воздухе погулять…

На стенном экране сидел, закинув ноги на низкий столик, тощий подросток с коммуникатором на коленях. Виден был его затылок, умеренно лохматый, и небольшое аккуратное ухо. Светлая футболка обтягивала спину — не сутулую, в меру мускулистую.

— Он знает о камере?

— Конечно. Камера только в главной комнате его палаты. Еще у него есть спальня, санблок, спортблок, медблок…

— Кстати, как он себя чувствует?

— Прекрасно. — Врач мельком глянула на Александра и снова потупилась. — Вы понимаете, он здоров. Его помещение в изолятор — лукавство.

— Вы верите в проклятие?

— Я верю фактам: три человека умерли.

— Люди смертны.

Врач подняла глаза и посмотрела теперь уже пристально:

— Я работаю в этой школе пять лет. Мы тут редко встречаемся со смертью, знаете ли. У нас даже животные живут долго и счастливо.

— Хорошо вам.

— Да. А этот мальчик пришел оттуда, где смерть густая, как… как сжиженный воздух. Он Император Смерть. Я бы на вашем месте не встречалась с ним.

— Вы серьезно?! Вы, взрослый человек, когда даже дети не верят в такую…

— Именно потому, что я взрослый, серьезный человек, — упрямо сказала врач. — Когда к нам привезли Дениса, его прошлая жизнь была под запретом. Тайна, и все. Сразу же стало ясно, что парень нуждается в психологической помощи. Тогда я, как ответственный медработник, поставила вопрос о доступе к информации… Сперва рассекретили для меня и администрации. А потом для всех, потому что… Ну, глупо ведь, такое в тайне не сохранишь.

— Понятно. Значит, неведомые черные силы, которые невозможно ни зафиксировать приборами, ни вычислить, ни предугадать…

— Я не знаю, — устало сказала врач. — Елизар Степанович… Елизар Горошко, тридцать лет, учитель теплофизики. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Медицинская карта чиста. Пловец. Велосипедист. Лыжник. Выпал из окна второго этажа, потеряв способность ориентироваться в пространстве. Перелом руки. Я поместила его в реанимационный модуль… Вы видели отчеты? Вначале там наверняка мои записи идут…

— Да.

— Он просто выключился, как прибор. Сердце не удалось запустить. Я подключила его к машине — сердце, почки, печень… полностью. Когда его увезли отсюда в госпиталь, он был еще жив. Если можно так выразиться. Потом мне ничего не хотели говорить, просто сообщили о смерти. И я ничего бы не узнала, если бы не второй случай. Эльза Себастьяновна Лун, учитель японского. Пятьдесят лет. Не замужем. Мать пятерых взрослых детей. Со склонностью к гипертонии. В прошлом году — перелом ноги, травма получена во время поездки с учениками на горнолыжный курорт. Срослось без осложнений. Потеряла сознание среди бела дня, в парке, по дороге от столовой к учебному корпусу. Не узнавала меня. Не узнавала никого. Я поместила ее в реанимационный модуль… Дальше рассказывать?

— Почему это случилось? Диагноз?

— Официально — гипертонический криз. Она носила пластырь, контролирующий давление и подающий сигналы всякий раз, когда систолическое едва-едва превышало сто сорок. Показания пластыря у меня фиксировались на приборах, я все передала в госпиталь. Там был зубец, ее давление скакнуло до ста пятидесяти и сразу же вернулось к норме минут за десять до того, как она упала… Но сто пятьдесят на девяносто — это не гипертонический криз!

— То есть вы не согласны с официальным диагнозом?

— А какая разница, согласна я или нет? Лука, спортивный организатор, сорок лет. У этого сроду не было гипертонии. Девочки рассказывали потом, что он шел, налетая на кусты. Я видела потом переломанные ветки. Видела следы. Он шел, виляя, как тяжело пьяный или полностью дезориентированный человек. Первым отключился мозг… Не совсем отключился, но был тяжело поврежден. Тело какое-то время жило и двигалось по инерции. А потом выключилось. Я, конечно же, поместила его в реанимационный модуль. Но какой смысл поддерживать жизнь тела, если оно пустое? Если человек уже вылетел из него неизвестно куда?

Врач замолчала. Подросток на экране переменил позу — убрал ноги со столика, повозился в кресле, сел ровнее.

— При чем тут мальчик? — спросил Александр.

Врач пожала плечами:

— А при чем тут мальчик? Только при том, что там, где он, умирают люди. Больше у нас нет никаких ни данных, ни сведений, только… чувство самосохранения.

— Думаю, вам удастся убедить попечительский совет, — сказал Александр.

Врач внимательно на него посмотрела.

— Да, — ответила суховато. — Если вы хотите говорить с мальчиком — пожалуйста. Ваша работа, в конце концов, и вы знаете об этой истории куда больше меня… Только примите во внимание одно обстоятельство.

— Да?

— Умерли те, кто был важен Денису. Кто был ему особенно интересен.

— Бедный мальчик, — пробормотал Александр.

— Да. Я тоже ему интересна. Я никогда с ним не разговариваю лицом к лицу. Можете меня презирать. Можете написать рапорт.

— Я не собираюсь…

— Спасибо. Услуга за услугу: и вы ему будете интересны. Вы, с вашей работой, с вашим заданием. Особо интересны. Он любопытен.

— И что случится со мной, если я поговорю с тринадцатилетним мальчиком лицом к лицу?

— Может быть, ничего. А может быть… Я, конечно, помещу вас в реанимационный модуль в случае чего. Но результат известен.

Александр засмеялся. Врач подарила ему скудную улыбку.

* * *

— Здравствуй, Денис.

Парень обернулся.

Он в самом деле выглядел на пятнадцать — нескладный, мосластый, совершенно нормальный подросток. Он улыбнулся с естественной вежливостью, начал уже отвечать — «Здра» — и вдруг запнулся.

Это было очень короткое мгновение. Кто-то другой, не Александр, не заметил бы или не придал значения. Но парень запнулся, увидев его, и в глазах промелькнула… радость, что ли? Удивление? Неопознанное чувство. В целом позитивное, но с ноткой тревоги.

— Здравствуйте, — сказал он в следующую секунду, совершенно так, как должен был сказать нормальный парень в такой ситуации. — Вы следователь?

— Я специалист по разного рода нештатным ситуациям, — округло пояснил Александр. — Мы ведь раньше не виделись, да?

— Нет. — Парень приподнял уголки губ. — Вы показались мне похожим на одного человека.

— На кого?

— На моего отца. — Голос парня не дрогнул. — Хотя я помню его гораздо моложе. Вам около сорока. А папе, когда он умер, еще тридцати не было.

Александр растерялся на целую секунду. Очень не хотелось произносить дежурное «сожалею», но ничего лучшего придумать не получалось.

— Тебе непросто пришлось.

— Да, мне уже говорили, — он смягчил дерзость улыбкой. — Вы верите, что трое преподавателей умерли из-за меня?

Глядя в его безмятежные серо-голубые глаза, Александр растерялся во второй раз. Он вдруг вспомнил женщину-врача, которая не хотела встречаться с этим мальчиком лицом к лицу.

— Я не оперирую верой. Только фактами. И, разумеется, не собираюсь обвинять тебя в том, чего ты не совершал…

Его язык произносил слова, по смысловой нагрузке сравнимые с храпом. Александр смотрел в глаза мальчишке. Тот улыбался и смотрел в ответ.

Волосы на затылке у Александра поднялись дыбом. То, чего не измерить приборами — чутье, — заставило сердце забиться быстрее, и сигнал опасности прошелся по коже, как ветер по равнине.

— Очень интересно, что теперь со мной будет, — тихо сказал мальчик. — Вроде бы я ни в чем не виноват… Но я в изоляторе. Меня теперь навсегда изолируют? Чтобы я жил всю жизнь взаперти, как прожил первые годы?

Александр с трудом отвел глаза. Комната была большая, Александр стоял теперь спиной к камере, а Денис — лицом. Правда, возможно, здесь не одна камера… В окно билась муха. Жуткая история, ж-жуткая — вот так прожсить всю ж-жизнь, как одинокий ж-жук на предметном стекле…

— Нет, — сказал Александр и прокашлялся, потому что голос вдруг сел. — Ты ведь не хочешь одиночества? Тебе предлагали дистанционное обучение, ты отказался? Тебе предлагали программу адаптации, но ты захотел в нормальную школу…

Денис кивнул:

— Я хотел пообщаться с разными людьми. Это ведь естественно?

Александр чувствовал его взгляд щекой.

— Что случилось там, в экспедиции? Ты знаешь?

— Меня много раз спрашивали. Я все рассказал. Вы читали мои отчеты.

— По закону, — признался Александр, — нужна очень веская причина, чтобы запереть подростка против его желания. Но если всюду, где ты появишься, будут умирать люди…

— Но почему они будут умирать? По какой причине? — В голосе парня послышалось усталое изумление. — При чем тут я?!

«Вот и я не знаю».

Денис пересек комнату. Взял волейбольный мяч, закатившийся в угол, подбросил на руке:

— Вы играете в волейбол?

— Нет. Только раньше, в юности…

Мяч ударился о стену, обшитую деревом.

— В комнате лучше не играть, — виновато сказал Денис.

Мяч ударился еще раз, косо отскочил от декоративного керамического светильника и с силой ударил во что-то хрупкое над входной дверью. Посыпались крохотные осколки.

— Камера, — сказал Денис растерянно. — Вот ведь незадача… Я камеру случайно разбил.

Александр почти против воли посмотрел ему в глаза.

— Вы никому не сказали в комиссии, что знали моего отца, — сказал Денис.

— Откуда ты… с чего ты взял?

— А мать вы видели всего один раз. Но она хорошо вас запомнила.

— Тебе рассказывали? Обо мне?!

— С вас все началось, — сказал Денис. — Отца отчислили из отряда. Он нашел другой способ вернуться в экспедицию. Он женился на маме. Которая была хреновым инженером. Но которая идеально подходила на роль матери, особенно в сочетании с моим папой в роли отца…

— И они все это тебе рассказали?!

— Признайтесь, Александр. Что вы сделали, чтобы отца отчислили из отряда претендентов?

— Ничего. Правда.

— Жалко, если так.

Мальчишка вдруг улыбнулся не своей улыбкой. Мышцы его лица странно подрагивали. Александр невольно попятился к двери.

— Камера разбилась, — сказал Денис. — Но у вас с собой устройство. Дневник. Вы все записываете.

— Это моя работа.

— А врач ни за что не войдет. Она боится со мной встречаться.

— Ты фантазируешь…

— Отец был вашим другом. Лучшим другом. До одного разговора. Ночью, в дождь. Вы шли пешком до станции. Помните?

— Он что, и о разговоре рассказал тебе? Учитывая, что тебе было восемь, когда он умер?!

— Да, — Денис довольно зажмурился. — Думаю, в память о человеке, который был вашим другом, вы могли бы не преследовать меня? Тем более за то, чего я не совершал?

— Ерунда, как я могу тебя преследовать? Я дознаватель…

— С правом веского слова, — Денис крепко закрыл глаза. Поразительно — он был похож в эту минуту на кота, греющегося на солнце.

— Ты очень… удался в отца, — сказал Александр. — Ты так на него похож, что я поверил бы в переселение душ.

Денис подбросил мяч и снова поймал:

— Жалко, повторяю, что вы ничего не сделали, чтобы отца убрали из отряда. Потому что он-то был уверен, что это вы. Для него в этом был смысл, противостояние, соперничество. А если вы ничего не делали — получается, он зря засчитал себе победу над вами.

— Я предчувствовал, что экспедиция плохо закончится, — медленно признался Александр.

— Плохо — для кого? Их портреты — в зале славы космонавтики. Их имена учат в школе. Так для кого плохо закончилась эта экспедиция?

— Для тебя.

— Для меня, — Денис стукнул мячом о стену, — еще ничего не закончилось. Я надеюсь.

Александр помедлил, сунул руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана куртки черный цилиндр дневника на петельке. Положил на стол.

— Это жест доверия? — Денис поднял брови неприятным взрослым жестом.

Александр молчал.

Денис покачал головой. Взял со стола дневник. Повертел в пальцах. Вспыхнуло красное кольцо, развернулась в воздухе панель управления.

— Не могу привыкнуть к этим штукам, — пробормотал Денис и отключил запись. Красное кольцо погасло, отключенный дневник перестал быть похожим на тлеющую сигару.

— Больше никто не умрет, — сказал Денис. — Мальчишка сглупил. Он жадный. Он хотел больше.

Александр прикусил язык.

— Я сочиняю сказки, — Денис раскрутил мяч на пальце, как глобус на оси, все его движения были поразительно точны и рассчитаны. — Я сочиняю сказки и рассказываю себе. Это ведь не признак сумасшествия? Я одинокий мальчик со сложной судьбой. Сказки ни к чему не обязывают и ничего не значат. Это просто фантазии. Я фантазирую о том, как маленький мальчик стал пирамидкой. Пластмассовой пирамидкой, на которую так приятно нанизывать цветные кольца. И он нанизал на себя дядю Толю, потом папу. Потом Криса, потому Еву. Потом их всех. Забрал себе. Жадный мальчик, хотел игрушек. К моменту посадки у него было тринадцать историй жизни, тринадцать подробных памятей обо всем, тринадцать хранилищ умений и навыков, из которых личностный стержень — наиболее слабый. Но самый живучий. Цепкий. Маму он хотел оставить снаружи, но мама догадалась обо всем. Она была несчастна и грустила без папы. Поэтому маму я тоже забрал себе. Я фантазирую о том, как славно было бы забирать себе людей и жить с ними. Я очень хотел бы забрать тебя, но это подозрительно. Император Смерть. Нельзя так жадничать. Но я их всех люблю. Они мои граждане. Я их император.

— Ты в самом деле сумасшедший, — прошептал Александр.

— Да, — Денис уронил вертящийся мяч и поймал у самого пола. — Но я не опасен. У меня склонность к фантазированию. В одиночестве я развлекал себя сам.

Мяч снова завертелся у него на пальце, и швы на темно-красной волейбольной коже мелькали, будто материки чужой планеты.

— Цветные кольца, — сказал Александр. — Пирамидка. Братское кладбище.

— Но, может быть, они живы? — Денис кротко на него покосился. — А? Может, они смотрят на тебя моими глазами? Первые граждане великой империи, преодолевшие трагическое несоответствие духа и тела?

Александр молчал.

— Неужели ты никогда не вспоминал Владика? — мягко спросил Денис. — Который, чтобы доказать что-то тебе… и себе в основном, полетел в экспедицию не столько в качестве биолога, сколько в роли самца?

— Замолчи.

— Он простил тебя. Я простил тебя, Сашка-черепашка. И не смотри на меня, как Эля Диминуэндо на дохлую лягушку.

Мяч звонко ударил о пол. Александр долго слышал эхо удара. Хоть эха быть не могло.

— Хочешь присоединиться к нам? Стать гражданином империи? — Голос Дениса сделался густым и вязким.

— Нет.

— Свобода? Братство? Глубокое взаимопонимание в коллективе таких разных, но таких достойных личностей? Слияние…

— Нет!

— Переход на иной качественный уровень? Иной способ существования, открывающий…

— Заткнись!

— Зря. Очень скоро свободный прием в гражданство будет закрыт. Только самые достойные. А ты заурядный парень, Сашка, как был, так и остался. Так пойди же и скажи им, что трагедии в школе — не более чем цепь случайностей. У меня был гипертонический криз, у Луки — давняя травма головы, о которой никто не знал. Реально, была такая травма, я еще в школе с лошади свалился. А я выпал из окна… Елизар выпал из окна, этим все объясняется. Просто помутилось перед глазами. Пусть меня переведут в другую школу, если эти меня не хотят… Больше смертей не будет. Не могут ведь случайности длиться вечно.

И он бросил Александру мяч.

* * *

— Он расколотил камеру мячом! Сказал бы — пожалуйста, я бы ее отключила!

Женщина-врач нервничала и очень внимательно смотрела Александру в лицо. Как будто боялась, что сейчас он начнет ходить, налетая на стены.

— О чем вы говорили?

— Я задал ему все вопросы, которые хотел, — сказал Александр. — Я свяжусь, за мной пришлют транспорт…

— Вы уезжаете?

— Я закончил.

— Вы получили ответ?

Он твердо посмотрел ей в глаза:

— Цепь случайностей, ничего больше. Роковых случайностей. Или придется поверить в невероятные вещи. Которые разрушат наше представление о мире. А мы ведь этого не хотим?

— Вы меня спрашиваете? — Врач пришла в замешательство.

— Себя, — признался он. — Но в любом случае этот мальчик больше не будет здесь учиться. Спасибо, вы мне очень помогли, до свидания…

— Мяч-то оставьте, — тихо сказала женщина-врач.

* * *

Он вышел из здания изолятора в парк и пошел к берегу, иногда натыкаясь на кусты. Но сознание его было ясно. Он просто видел перед собой не школьный парк с его цветами и бабочками, а бетонную дорогу, залитую дождем, и путь двух молодых людей к станции, где через полчаса должна была пройти электричка. Значит, с меня все началось, думал он.

Фамилия Эли была Рене. Диминуэндо ее прозвали за еле слышный, вечно затихающий голос. Где она сейчас? Крохотный маркер, точечное воспоминание, не имеющее значения ни для кого, кроме пары участников. Эля Диминуэндо, желающая непременно похоронить лягушку по обряду какой-то экзотической секты, а лягушка в конце концов ожила и тихонько смоталась под вытяжку кондиционера…

Они много пили в тот вечер. На обратном пути меланхолия переправилась в злость. Десятиминутной прогулки хватило, чтобы объяснить Владику, почему его никто не возьмет в экспедицию. Не то что в долгий рейс — но даже в лес за грибами. Всего несколько примеров из жизни — кем был Владик, как он поступал, как с ним обходились. Чего он стоил. Наверное, это было слишком. Потом сделалось стыдно. Но раскаяние опоздало — Владик закусил удила, между ним и Сашкой-черепашкой навеки встала стеклянная стенка.

Значит, с меня все началось?

На взлетную площадку у берега опускался вертолет. Александр отвернул лицо от ветра. Цепь случайностей, сказал он себе строго. Больше не повторится.

И зашвырнул свой бесполезный дневник в море.

Content

Марина и Сергей Дяченко
Император