Сергей Степанов

Приключения IQ. Кто на свете всех умнее

Предисловие

«Сразу же хочу сказать следующее: быть дураком – это вам не шоклолад жевать». Такими словами начинается роман Уинстона Грума «Форрест Гамп», более известный у нас своей блестящей экранизацией с Томом Хэнксом в главной роли. На родине этот фильм про «американского Иванушку–дурачка» был удостоен высших наград киноакадемии.

Большинство из нас в отличие от придурковатого Форреста, чей коэффициент интеллекта (IQ) составлял всего 75 баллов (что значительно ниже средней нормы), никогда не согласится признать себя недостаточно умным. Хотя в наших краях мало кто знает свой IQ (и даже вообще что это такое), мы убеждены, что умом наделены в достаточной мере. Вообще, похоже, ничто в мире не распределено между людьми так справедливо, как умственные способности, – каждый доволен тем, что имеет. Для большинства людей собственный ум выступает эталоном; остальные – либо умные (то есть такие же умные, как я сам), либо глупые (глупее меня). Еще бывают, конечно, высоколобые умники в профессорском звании, но они скорее всего – «шибко умные», то есть по большому счету тоже дураки.

Наверное, настоящий ум и начинается с той точки отсчета, когда человек готов признать себя не самым умным на этом свете. Огромной популярностью во всем мире пользуются популярные руководства типа «Отточите свой интеллект», «Как вырастить из ребенка гения» и т. п. Не говоря уже про бесчисленные сборники тестов, якобы позволяющие оценить уровень своего интеллекта. Еще бы – многим хочется узнать, что их способности весьма высоки (в невысокий балл верится неохотно). При этом мы почти не задаемся вопросами – что же скрывается за тестовыми баллами, что на самом деле измеряет пресловутый IQ, и вообще – что такое человеческий ум?

Обо всем этом и написана данная книга. Ее ироничный подзаголовок не стоит принимать слишком всерьез. Уж коли вы, дорогой читатель, взяли ее в руки – значит, она для вас. Прочитав ее, вы вряд ли станете намного умнее, зато узнаете немало интересного об истории исследований интеллекта, о психологическом тестировании и о тех факторах, которыми в конечном итоге и определяются умственные способности каждого из нас.

Наука об уме в поисках своего предмета

Тайна мудрости остается в наши дни неизвестной толпе ученых за недостатком правильного метода.

Роджер Бэкон (ХIII в.)

Интеллект легче измерить, чем дать ему определение.

Артур Дженсен (1969).

Научная разработка проблемы интеллекта имеет очень короткую историю и длинную предысторию. Отчего один человек умен, а другой (как ни огорчительно это признавать сторонникам всеобщего равенства) – увы, глуп? Является ли ум природным даром или плодом воспитания? В чем состоит истинная мудрость и в чем она проявляется? Ответы на эти вопросы испокон века искали мыслители всех времен и народов. Однако в своих изысканиях они опирались в основном на собственные житейские наблюдения, умозрительные рассуждения, обобщения обыденного опыта. На протяжении тысячелетий задача детального научного исследования такой тонкой материи, как человеческий ум, практически даже не ставилась как в принципе неразрешимая. Лишь в нынешнем столетии психологи отважились к ней подступиться. И, надо признать, немало преуспели в экспериментальных и теоретических разработках, в продуцировании гипотез, моделей и дефиниций. Что, впрочем, позволило им совсем недалеко уйти от расплывчатых философских сентенций прошлого и укоренившихся житейских представлений. Сегодня не существует единой научной теории интеллекта, а есть своего рода веер противоречивых тенденций, из которых самые отчаянные эклектики затрудняются вывести вектор. По сей день все попытки обогащения теории сводятся к расширению веера, оставляя психолога–практика перед нелегким выбором: какую из тенденций предпочесть в отсутствие единой теоретической платформы.

Первым реальным шагом от рассуждений о природе ума к его практическому исследованию явилось создание в 1905 году А. Бине и Т. Симоном набора тестовых задач для оценки уровня умственного развития. В 1916 году Л. Термен модифицировал тест Бине–Симона, использовав понятие коэффициента интеллекта – IQ, введенное тремя годами ранее В. Штерном. Еще не прийдя к единому мнению о том, что же такое интеллект, психологи разных стран принялись конструировать собственные инструменты для его количественного измерения. (Психологи, а точнее – педологи нашей страны активно подключились к этой работе, которая, однако, была в одночасье свернута после приснопамятного постановления 1936 г. Само упоминание об умственных способностях на полвека исчезло из лексикона отечественных психологов, если не считать осторожных попыток школы Б. М. Теплова.)

Но очень скоро стало очевидно, что использование казалось бы аналогичных, но отчасти несхожих инструментов дает неодинаковые результаты. Это стимулировало оживленную (хотя и несколько запоздалую) дискуссию о самом предмете измерения. В 1921 году в американском «Журнале педагогической психологии» был опубликован наиболее полный к тому времени свод определений, выдвинутых участниками заочного симпозиума «Интеллект и его измерение». Беглого взгляда на разнообразные предложенные дефиниции было достаточно, чтобы понять: теоретики подошли к своему предмету именно с позиций измерения, то есть не столько как психологи, сколько как тестологи. При этом вольно или невольно оказался упущен из виду важный факт. Тест интеллекта суть диагностическая, а не исследовательская методика; он направлен не на выявление природы интеллекта, а на количественное измерение степени его выраженности. Основой для составления теста служат представления его автора о природе интеллекта. А результаты использования теста призваны обосновать теоретическую концепцию. Таким образом, возникает замкнутый круг взаимозависимостей, полностью определяемый произвольно сформулированной субъективной идеей. Получилось, что методика, первоначально созданная для решения конкретных узкопрактических задач (и, кстати, в почти первозданном виде сохранившаяся по сей день), переросла границы своих полномочий и стала служить источником теоретических построений в области психологии интеллекта. Это дало повод Э. Борингу с откровенным сарказмом вывести свое тавтологичное определение: «Интеллект – это то, что измеряют тесты интеллекта».

Конечно, было бы преувеличением отказать психологии интеллекта в какой бы то ни было теоретической базе. Например, Э. Торндайк в откровенно бихевиористской манере сводил интеллект к умению оперировать жизненным опытом, то есть приобретенной совокупностью стимульно–реактивных связей. Однако эта идея была поддержана немногими. В отличие от иного, более позднего его представления о сочетании в интеллекте вербальных, коммуникативных (социальных) и механических способностей, которому многие последователи находят подтверждение.

До определенного времени большинство тестологических изысканий в той или иной мере тяготели к теории, предложенной еще в 1904 году Ч. Спирменом. Спирмен полагал, что любое умственное действие, начиная от варки яйца и до запоминания латинских склонений, требует активизации некой общей способности. Если человек умен, то он умен во всех отношениях. Поэтому даже не очень важно, с помощью каких задач выявляется эта общая способность, или G–фактор. Эта концепция утвердилась на долгие годы. В течение десятилетий психологи называли интеллектом или умственными способностями именно спирменовский G–фактор, выступающий по сути амальгаммой логических и вербальных способностей, измеряемых тестами IQ.

Такое представление до недавнего времени оставалось господствующим, несмотря на отдельные, нередко – весьма впечатляющие, попытки разложения интеллекта на так называемые базовые факторы. Наиболее известные такие попытки предприняты Дж. Гилфордом и Л. Терстоуном, хотя их работами оппозиция G–фактору не исчерпывается. С помощью факторного анализа в структуре интеллекта разными авторами выделялось разное количество базовых факторов – от 2 до 120. Нетрудно догадаться, что практическую диагностику такой подход весьма осложнял, делая ее чересчур громоздкой.

Одним из новаторских подходов явилось исследование так называемой креативности, или творческих способностей. В ряде экспериментов было установлено, что способность к решению нестандартных, творческих задач слабо коррелирует с интеллектом, измеряемым тестами IQ. На этом основании было высказано предположение, что общий интеллект (G–фактор) и креативность – относительно независимые психологические явления. Для «измерения» креативности был разработан ряд оригинальных тестов, состоявших из задач, требовавших неожиданных решений. Однако сторонники традиционного подхода продолжали настаивать, причем весьма аргументированно (определенные корреляции все‑таки были выявлены), что креативность есть не более чем одна из характеристик старого доброго G–фактора. К настоящему времени достоверно установлено, что при низком IQ креативность не проявляется, однако и высокий IQ не служит однозначным коррелятом творческих способностей. То есть определенная взаимозависимость существует, однако она весьма непроста. Исследования в этом направлении продолжаются.

В особое направление выделились исследования корреляции IQ и личностных качеств. Было установлено, что при интерпретации тестовых показателей личность и интеллект нельзя разделять. На выполнении индивидом тестов IQ, так же как на его учебе, работе или ином виде деятельности, сказываются его стремление к достижениям, настойчивость, система ценностей, умение освободиться от затруднений эмоционального порядка и другие характеристики, традиционно связываемые с понятием «личность». Но не только качества личности влияют на интеллектуальное развитие, но и интеллектуальный уровень влияет на развитие личности. Предварительные данные, подтверждающие эту связь, получены В. Плантом и Э. Миниумом. Используя данные из 5 лонгитюдных исследований молодых людей, закончивших колледжи, авторы отобрали в каждой выборке по результатам интеллектуальных тестов 25% студентов, лучше всех выполнивших тесты, и 25% выполнивших тесты хуже всех. Полученные контрастные группы затем сравнивались по результатам личностных тестов, предъявлявшихся одной или более выборкам и включавших измерение установок, ценностей, мотивации и других некогнитивных качеств. Анализ этих данных показал, что более «способные» группы по сравнению с менее «способными» значительно сильнее подвержены «психологически позитивным» изменениям личности.

Развитие индивида и использование им своих способностей зависит от особенностей эмоциональной регуляции, характера межличностных отношений и сформировавшегося представления о самом себе. В представлениях индивида о самом себе особенно явно проявляется взаимное влияние способностей и личностных качеств. Успехи ребенка в школе, игре и в других ситуациях помогают ему создавать представление о самом себе, а его представление о себе на данном этапе влияет на его последующее выполнение деятельности и т. д. по спирали. В этом смысле представление о себе есть разновидность индивидуально самоосуществляющегося предсказания.

К более теоретичным можно отнести гипотезу К. Хайеса о соотношении мотивов и интеллекта. Определяя интеллект как совокупность способностей к обучению, К. Хайес утверждает, что характер мотивации влияет на вид и объем воспринимаемых знаний. В частности, на интеллектуальном развитии сказывается сила «выработанных в процессе жизни мотивов». Как пример таких мотивов можно назвать исследовательскую, манипуляторную деятельность, любознательность, игру, лепет младенца и другие внутренне мотивированные виды поведения. Ссылаясь главным образом на исследования поведения животных, Хайес утверждает, что «вырабатываемые в процессе жизни мотивы» генетически детерминированы и служат единственной наследуемой основой индивидуальных различий в интеллекте.

Так или иначе понятие общей интеллектуальности оставалось эталоном культуры и образования вплоть до появления на рубеже 70–80–х годов нового поколения теоретиков, предпринявших попытки расчленить G–фактор или даже вовсе отказаться от этого понятия. Р. Стернберг из Йельского университета разработал оригинальную трехкомпонентную теорию интеллекта, претендующую на коренной пересмотр традиционных воззрений. Г. Гарднер из Гарвардского университета и Д. Фелдман из университета Тафтса пошли в этом отношении еще дальше.

Хотя Стернберг полагает, что тесты IQ являются «относительно приемлемым способом для измерения знаний и аналитической и критической способности мышления», он утверждает, что такие тесты все же «слишком узки». «Есть много людей с высоким IQ, которые в реальной жизни делают много ошибок, – говорит Стернберг. – Другие люди, которые не так успешно проходят тест, преуспевают в жизни». Согласно Стернбергу, эти тесты не затрагивают ряда важных областей, таких, как умение определять сущность проблемы, способность ориентироваться в новой ситуации, решать старые проблемы по–новому. Более того, по его мнению, большинство тестов IQ делает упор на то, что человек уже знает, а не на то, насколько он способен научиться чему‑то новому. Стернберг полагает, что хорошим мерилом умственных способностей было бы погружение в совершенно иную культуру, потому что этот опыт выявил бы как практическую сторону интеллекта, так и его способность воспринимать новое.

Хотя Стернберг по существу принимает традиционную точку зрения относительно общего умственного развития, он вносит в это понятие изменения, включающие некоторые часто игнорируемые аспекты умственных способностей. Он развивает «теорию трех начал», которая постулирует существование трех компонентов интеллекта. Первый охватывает чисто внутренние механизмы умственной деятельности, в частности способность человека планировать и оценивать ситуацию для решения проблем. Второй компонент включает функционирование человека в окружающей среде, т. е. его способность к тому, что большинство людей назвало бы просто здравым смыслом. Третий компонент касается взаимосвязи интеллекта с жизненным опытом, особенно в случае реакции человека на новое.

Профессор Пенсильванского университета Дж. Барон считает недостатком существующих тестов IQ, что они не оценивают рационального мышления. Рациональное мышление, т. е. глубокое и критическое исследование проблем, как и самооценка, являются ключевым компонентом того, что Баррон называет «новой теорией о компонентах интеллекта». Он утверждает, что такое мышление легко можно будет оценить с помощью индивидуального теста: «Вы предлагаете ученику задачу и просите его думать вслух. Способен ли он к альтернативам, к новым идеям? Как он реагирует на ваши советы?»

Стернберг не вполне согласен с этим: «Проницательность является составной частью моей теории интеллектуальности, но я не думаю, что проницательность – рациональный процесс».

Барон, напротив, полагает, что мышление почти всегда проходит одни и те же этапы: формулирование возможностей, оценка данных и определение целей. Разница только в том, чему придается больше значения, например, в художественной области преобладает скорее определение целей, чем оценка данных.

Хотя Стернберг и Барон пытаются расчленить умственные способности на составные части, в концепции каждого из них безоговорочно присутствует традиционное представление об общей интеллектуальности.

Гарднер и Фелдман придерживаются другого направления. Оба они – руководители проекта «Спектрум» – объединенных исследований, направленных на развитие новых путей в оценке умственных способностей. Они утверждают, что у человека не одна интеллектуальность, а несколько. Иначе говоря, они ищут не «нечто», а «множественность». В книге «Формы интеллекта» Гарднер выдвинул идею о существовании семи присущих человеку сторон интеллекта. Среди них есть лингвистическая интеллектуальность и логико–математическая, оцениваемые тестом IQ. Затем он перечисляет способности, которые ученые традиционного направления никогда не сочли бы интеллектуальностью в полном смысле слова – музыкальные способности, способность к пространственному видению, а также кинестетические способности.

К еще большему возмущению сторонников традиционных тестов, Гарднер добавляет «внутриличностные» и «межличностные» формы интеллектуальности: первая приблизительно соответствует самоощущению, а вторая – коммуникабельности, способности общаться с окружающими. Одно из главных положений Гарднера состоит в том, что можно быть «умным» в одной сфере и «глупым» – в другой.

Идеи Гарднера сложились в ходе его исследований как лиц, страдающих нарушением мозговой деятельности, так и вундеркиндов. Первые, как он установил, были способны к одним умственным функциям и неспособны к другим; вторые проявляли блестящие способности в определенной области и лишь посредственные в других сферах. Фелдман также пришел к своим идеям о множественных интеллектуальностях в связи с изучением вундеркиндов. Он выдвигает главный критерий: исследуемая способность должна соответствовать определенной роли, профессии или назначению человека в мире взрослых. Он говорит, что «это ограничение позволяет нам не доводить число форм интеллекта до тысячи, десяти тысяч или до миллиона. Можно представить себе сотни форм интеллекта, но когда вы имеете дело с деятельностью человека, это не кажется преувеличением».

Таковы лишь некоторые из множества разнообразных подходов, составляющих сегодня пеструю мозаику под названием «теории интеллекта». Сегодня нам приходится признать, что интеллект – это скорее абстрактное понятие, объединяющее множество факторов, а не конкретная данность, которую можно измерить. В этом отношении понятие «интеллект» в чем‑то сродни понятию «погода». О хорошей и плохой погоде люди вели речь с незапамятных времен. Не так давно они научились измерять температуру и влажность воздуха, атмосферное давление, скорость ветра, магнитный фон… Но так и не научились измерять погоду! Она так и осталась в нашем восприятии хорошей либо плохой. Совсем как ум и глупость.

Тест – это не страшно?

28 мая 1952 г. в американском Journal of Abnormal and Social Psychology была опубликована статья Джорджа Мэндлера и Сеймура Сарасона, без ссылок на которую с тех пор не обходится ни одно серьезное руководство по психодиагностике. Статья называлась «Исследование тревожности и научения» и была посвящена проблеме так называемой тестовой тревожности. Многие исследователи еще задолго до этого замечали, что на успешность выполнения психологических тестов, в первую очередь тестов интеллекта, оказывает влияние целый ряд факторов, которые лишь косвенно связаны с оцениваемым качеством, а то и не связаны вовсе. Было показано, что важную роль играет так называемая тестовая искушенность: более высокие результаты показывает тот, кто уже имеет опыт решения тестовых задач. Была даже предложена соответствующая процедура – так называемый претест, или пробное, ознакомительное тестирование, позволяющее испытуемому сориентироваться в ситуации, чтобы потом, при настоящем тестировании не испытывать неуверенности. Однако для достижения объективных результатов этого оказалось недостаточно. Были высказаны предположения, что успешность тестирования в значительной мере опосредована самооценкой испытуемого, его уровнем притязаний, всей структурой его мотивационной сферы. Проверке этих гипотез посвящено множество исследований, которые ведутся по сей день. Их весьма разноречивые результаты пока позволяют однозначно сделать лишь одно общее заключение: измерить интеллект «в чистом виде» практически невозможно, поскольку в исполнении самой измерительной процедуры задействовано слишком много побочных факторов.

Мэндлер и Сарасон первыми предприняли попытку исследовать зависимость результатов тестирования от степени душевного равновесия тестируемых. Ими было установлено, что существует обратно пропорциональная связь между уровнем тревожности и показателями тестов интеллекта и тестов достижений, которая отмечается как у взрослых, так и у детей. Иначе говоря, чем более обеспокоен тестируемый, тем ниже его шансы предстать умным по результатам тестового обследования. Впоследствии С. Сарасоном в Йельском университете было выполнено еще несколько исследований (опубликованных в начале шестидесятых), которые в целом подтвердили выявленную закономерность. Аналогичные данные были получены К. Хиллом с соавторами (1964, 1966), а также И. Годри и Ч. Спилбергером (1974). Последним был даже разработан соответствующий опросник, позволяющий количественно оценивать степень ситуативной тревожности, что придало исследованиям в данной области статистическую убедительность.

Однако, среди исследований, широким фронтом развернувшихся с начала пятидесятых, после новаторской работы Мэндлера и Сарасона, отнюдь не все однозначно свидетельствовали в пользу их выводов. Так, Д. Френч (1962) не обнаружил значимых различий в результатах тестирования студентов колледжей в напряженной и спокойной обстановке. Кроме того, было отмечено, что в выявленной взаимозависимости невозможно определить направление причинно–следственных связей. Не исключено, что у детей возникает тревожность при тестировании из‑за того, что когда‑то они плохо выполнили тест и у них сохранилось впечатление предыдущей неудачи и разочарования. В пользу такого объяснения свидетельствует тот факт, что у испытуемых с высокими показателями по тестам интеллекта исчезает обратная связь между уровнем тревожности и успешностью.

В итоге длительной дискуссии возобладало мнение А. Анастази (1982), подкрепленное разнообразными исследованиями, о том, что отношения между тревожностью и качеством выполнения тестов, скорее всего, нелинейные. «Небольшая тревожность оказывается благотворной, а сильная – вредной, – пишет Анастази. – Индивидам с невысоким уровнем тревожности благоприятны тестовые условия, вызывающие состояние некоторой тревоги, в то время как людям, имеющим высокий уровень тревожности, лучше выполнять тест в более спокойных условиях».

Так или иначе, приходится признать, что процедура измерения умственных способностей отнюдь не так однозначна, как хотелось бы некоторым практикам. Фактор эмоциональной напряженности оказывается в ней достаточно значим, причем его оценка сама по себе представляется непростой процедурой. Вероятно, умеренная тревожность для достаточно уравновешенных людей выступает даже своеобразным стимулом к высоким достижениям. Однако на практике чаще приходится сталкиваться с обостренной тревожностью, повышенным беспокойством в связи с процедурой тестирования, и этот фактор недопустимо недооценивать. Руководства по психодиагностике рекомендуют психологу принимать меры по снижению уровня напряженности в ситуации тестирования. Интерпретация результатов обследования должна проводиться с учетом индивидуального уровня тестовой тревожности конкретных испытуемых. Сведения о тестовой тревожности могут быть получены как из данных опроса и наблюдения, так и при использовании специальных диагностических методик. Так что при проведении теста настоящий профессионал должен еще много чего знать помимо инструкции.

Каждому – по способностям

Где недостает ума – там недостает всего.

Джордж Галифакс

«Если ты такой умный – то почему такой бедный?» В наши дни этим издевательским вопросом преуспевшие новые русские любят уязвлять обнищавших интеллигентов. Те как умеют оправдываются – мол, благосостояние с умом никак не связано, и не надо смешивать эти разные вещи. Аргумент, признаться, не очень убедительный, а недавние открытия психологов, похоже, дискредитируют его окончательно. Если верить публикации в лондонской «Таймс», ум и благосостояние коррелируют очень тесно – по крайней мере, в национальных масштабах.

Вокруг IQ – численного показателя ума, изобретенного Вильямом Штерном в 1912 году, – на протяжении всего ХХ века шли оживленные дебаты. К концу века полемика настолько накалилась, что стало уже казаться: такое спорное и уязвимое понятие вряд ли будет унаследовано веком грядущим.

Накал дискуссии вполне понятен. IQ – достаточно объективный показатель, который в каждом индивидуальном случае может быть измерен вполне доступными средствами. В середине 50–х стараниями Ганса Айзенка (о нем ниже еще пойдет речь) процедура тестирования была адаптирована настолько, что стала доступна любой домохозяйке. Но не каждой домохозяйке это понравилось. А кому, скажите, приятно узнать, что он звезд с неба не хватает? По убеждению каждого человека, уж чего – чего, а ума у него достаточно. И если какой‑то тест заставляет в этом усомниться, то легче усомниться в валидности самого теста. Особое негодование вызвало тестирование в школах. Разве какой‑нибудь родитель согласится, что его ребенок хоть в каком‑то отношении, а особенно в плане умственных способностей, отстает от других детей! Гнев одного такого родителя, квартировавшего в Кремле, и вовсе вылился в полувековой запрет тестирования на 1/6 части суши.

Срабатывает и обратный механизм – те, кого результат тестирования порадовал, скорее станут настаивать на его достоверности.

В последней четверти ХХ в. в качестве примирительной альтернативы было выдвинуто несколько гипотез, согласно которым интеллект – очень многогранное явление, а IQ отражает его довольно односторонне. Иными словами, человек с невысоким IQ не обязательно глуп, а может быть по–своему и очень умен.

В начале нового века масла в огонь подлили новые данные, опубликованные в «Таймс». Похоже, понятие IQ рано списывать в архив. По крайней мере, широкомасштабный статистический анализ с использованием этого показателя продолжает наводить на многие серьезные размышления.

Согласно результатам исследования, целью которого было определение IQ в различных частях света, благосостояние государства тесно связано со средним уровнем IQ его населения. Изучение данных, полученных в шестидесяти странах, показало четкую взаимосвязь между интеллектуальными способностями нации и валовым внутренним продуктом государства.

Ричард Линн, профессор психологии Ольстерского университета (Северная Ирландия), и Тату Ванханен, профессор политологии университета города Тампере (Финляндия), проводили свои исследования на основе репрезентативной выборки среди населения разных стран. Они обнаружили, что страны тихоокеанского региона имеют наибольшие интеллектуальные показатели: средний уровень IQ жителей Японии, Южной Кореи, Тайваня, Китая, Гонконга и Сингапура составляет примерно по 105.

Следующие наилучшие показатели имеет население Европы, Соединенных Штатов, Канады, Австралии и Новой Зеландии – средний уровень IQ равен 100. В Южной Азии, Северной Африке и большинстве стран Латинской Америки IQ составил в среднем 85, а в странах Африки, располагающихся южнее пустыни Сахары и в странах Карибского бассейна – около 70.

Основываясь на международных критериях оценки экономических показателей, исследователи пришли к выводу, что разница в благосостоянии различных государств на 58 процентов может быть объяснена разными уровнями интеллекта их граждан. Каждый балл выше 70 равен примерно пятистам фунтов стерлингов ВВП на душу населения. Как говорится в докладе, люди с более высоким IQ могут приобретать более сложные навыки и производить товары и услуги, более других востребованные на международном рынке.

Также отмечается, что в странах с более высоким IQ более вероятно развитие эффективных инфраструктур (транспорт, связь и др.), а также более вероятно появление политических лидеров, способных умело руководить экономиками своих стран.

Отклонения от общей тенденции могут быть объяснены политическими или экономическими факторами: например, такие страны, как Китай, Россия, государства Восточной Европы, обладающие высоким средним уровнем IQ (около 100), но низким доходом на душу населения, зачастую имеют социалистическую историю. А в социалистических системах не существовало естественной взаимозависимости между навыками и благосостоянием государства, говорят авторы доклада.

Другие отклонения могут быть объяснены природными ресурсами: например, нефть в странах Персидского залива, алмазы в Ботсване или благоприятный для туризма климат на Бермудских островах позволяют этим странам иметь более высокий ВВП, чем другим государствам с аналогичными уровнями IQ.

«Некоторые критики могут предположить, что мы путаем причину со следствием, и что в более богатых странах IQ выше из‑за лучшего здравоохранения, образования и так далее. Однако мы так не думаем. Умственные способности – это крупнейший самостоятельный фактор, влияющий на благосостояние нации. А затем круг замыкается, и благосостояние начинает добавлять дополнительные пункты к IQ».

А вот психолог Оливер Джеймс считает, что IQ отводится слишком большая роль в объективной оценке умственных способностей.«Авторы путают IQ с образованием. Если в стране имеется хорошая система образования, то ее экономика будет выигрывать от этого. А хорошее образование обычно и существует в богатых странах».

Однако насчет высокого уровня образования, который якобы отличает развитые страны, возникают серьезные сомнения. Действительно, учебных заведений класса Итона и Харроу в Тропической Африке не найдешь. Но и там, где они существуют, они представляют собой явления «штучные», элитарные и вовсе не делают погоду на фоне упадка массовой общеобразовательной школы. А этот упадок – вовсе не антизападная идеологемма, а объективное явление, которое вынуждены осторожно признавать западноевропейские и американские эксперты.

Вот, например, показательная цитата из книги Дуэйна и Сидни Шульц «Психология и работа», недавно переведенной в нашей стране.

Около 25 миллионов американцев [в другом разделе книги упоминается еще более ужасающая цифра – 40 миллионов. – С. С.] старше 17 лет практически неграмотны, т. е. они настолько плохо владеют навыками чтения и письменной речи, что не в состоянии заполнить анкеты поступающих на работу. Они не знают и арифметики. Результаты одного исследования, проведенного с участием группы американцев в возрасте от 21 до 25 лет, свидетельствуют о том, что только 34% белых, 20% испанцев и 8% афроамериканцев правильно назвали сумму сдачи, которая должна быть получена при расчете по ресторанному чеку, включавшему две позиции.

Работодатели считают, что становится все труднее найти работников, обладающих базовыми знаниями, необходимыми для овладения многими не слишком сложными специальностями. Чтобы отобрать 2000 человек, способных научиться выполнять работу, не требующую даже среднего образования, телекоммуникационной компании, расположенные на северо–востоке США, пришлось проинтервьюировать и протестировать 90 000 заявителей…

И после этого еще кто‑то будет ссылаться на опыт «цивилизованных стран», который нам, отсталым, якобы следует заимствовать! На самом деле этот опыт состоит в полной дискредитации знаний и дисциплины – того, на чем испокон века держалась нормальная школа, и от чего и мы теперь, приплясывая под заморскую дудку, готовы отказаться в пользу неких псевдогуманистических псевдоценностей.

На самом деле, суть поднятой проблемы еще много лет назад сформулировал в своем афоризме Людвиг Фейербах: «Где нет простора для проявления способности, там нет и способности». Вероятно, – и об этом, в частности, свидетельствуют полученные исследователями данные по России и Восточной Европе, – следует сопоставлять благосостояние не со средним уровнем ума, а со всем спектром политических и социально–экономических условий, которые способствуют либо препятствуют интеллектуальным достижениям. Истина состоит в том, что на Западе, вопреки слащавым популистским декларациям, ум все‑таки востребован и его проявления достойно вознаграждаются. Умных больше там, где быть умным – почетно и выгодно. Глобальные миграционные процессы свидетельствуют о том же (не говоря уже о том, что повышают интеллектуальный потенциал «цивилизованных» стран).

«Что толку быть умным там, где этим не заработаешь ничего, кроме насмешек?» – обычное рассуждение в очередях за западными визами. Хочется верить, что когда‑нибудь основания для таких разговоров иссякнут вместе с очередями. А об этом всем, у кого хватит ума, следует позаботиться здесь и теперь.

Измеритель ума

Однажды на пресс–конференции английскому психологу Гансу Айзенку был задан каверзный вопрос: «А каков ваш коэффициент интеллекта?» Айзенк быстро нашелся: «Должно быть, немаленький, раз уж я его придумал».

Справедливости ради надо заметить, что коэффициент интеллекта, сокращенно – Ай–Кью (Intelligence Quotient – IQ), – вовсе не изобретение Айзенка. Этот числовой показатель умственных способностей предложил немецкий психолог Вильям Штерн в 1912 году, когда Айзенка еще и на свете не было. А измерительные инструменты для оценки ума, ныне именуемые тестами, появились еще раньше (впервые слово «тест» мелькнуло в научной периодике в 1890 г.). Айзенк усовершенствовал эти инструменты, более того – сделал их широко доступными. С его легкой руки измерение IQ из академического таинства превратилось в популярную народную забаву, впрочем – небезопасную (не очень‑то приятно узнать, что ты не слишком умен). Естественно, в Айзенка полетели камни (когда не блещешь умом, рука так и тянется к кирпичу), причем порой почти в буквальном смысле – тухлыми яйцами он был однажды закидан безжалостно. Однако народная мудрость учит не обижаться на определенную категорию публики. Айзенк и не обиделся, тем более что к общественному негодованию ему было не привыкать. Вся его карьера просто переполнена скандалами. Он их не провоцировал, просто говорил что думал. Этими своими мыслями и вошел в историю науки.

Ганс Юрген Айзенк родился в Берлине 4 марта 1916 года, в семье, интересы которой были максимально далеки от науки: его мать была киноактрисой, звездой немого кино, снявшейся в 40 фильмах, отец – популярным конферансье. Родители развелись, когда мальчику едва исполнилось два года, и воспитывала его бабушка, которая впоследствии погибла в нацистском концлагере. Сам Айзенк, вопреки всем теориям наследственности (в развитие которых он внес немалый вклад), никакой тяги к артистической карьере не испытывал. Всегда считавшийся талантливым, но не слишком прилежным учеником, он очень рано познакомился с работами Э. Резерфорда и решил, что делом его жизни может стать только физика. По окончании школы в 1934 г. он вознамерился поступать на физическое отделение Берлинского университета. Однако выбор профессионального пути в нацистской Германии был неразрывно связан с выбором политических взглядов. Поступление в университет на столь притягательное для него физическое отделение оказалось возможным лишь при условии вступления в национал–социалистическую партию. Это условие не было обязательным для всех, но от Айзенка, известного независимостью суждений и отличавшегося сильной неприязнью к фашизму, власти потребовали демонстрации лояльности.

В школьные годы Ганс отличался гораздо большей склонностью к спорту, чем к политике. Гитлера юноша впервые увидел на нацистском митинге, куда из любопытства отправился за компанию с одноклассниками. Гитлер ему не понравился, и он даже не счел нужным это скрывать. За что и был нещадно бит товарищами. «Разбираться» с Айзенком набежала целая толпа, ибо иначе справиться с первым спортсменом школы было не так‑то просто. На следующий день Ганс, помятый, но не сломленный, по одиночке надавал сдачи своим обидчикам, так что на выпускном вечере почти весь класс сиял свежими синяками. Так еще в юные годы проявилось умение Айзенка держать удар и противостоять агрессивной толпе. Очень полезное умение – учитывая то, что впоследствии он бывал бит неоднократно. Последний раз – в Сорбонне сорок лет спустя, когда высказанные им на лекции идеи показались студентам–радикалам… фашистскими! В тот раз умудренный опытом ученый не стал давать сдачи, не выдвинул против студентов никаких обвинений. Сложившийся образ вольнодумца и скандалиста не предполагал игры по банальным правилам. О себе он без ложной скромности говорил: «Когда я только начал заниматься психологией, она была совершенно дефективной. Теперь ее репутация благодаря моим работам полностью восстановлена». Даже если не обращать внимания на характерную для Айзенка склонность к эпатажу, в этих словах содержится изрядная доля истины.

В психологию Айзенк пришел случайно. Покинув родину, становившуюся все более неуютной, он эмигрировал в Англию и весной 1935 г. блестяще сдал вступительные экзамены в Лондонский университет, намереваясь осуществить свою давнюю мечту – заняться углубленным изучением физики. Но этому намерению не суждено было осуществиться. Выбор факультетов в Лондонском университете жестко определялся тем, какие экзамены сдавались. Айзенк об этом не знал, в Германии правила были другими. Выяснилось, что для специализации по физике им сданы не все необходимые экзамены. Откладывать поступление на следующий год он не мог, так как был сильно стеснен в средствах. Оставалось выбирать из тех факультетов, которым «подходили» сданные экзамены. Таким факультетом оказался психологический. Именно по такой иронии судьбы психология приобрела одного из самых ярких и продуктивных исследователей.

Первые самостоятельные работы Айзенка были посвящены исследованию структуры личности. Еще в сороковые годы оформилась хорошо знакомая психологам триада личностных свойств Айзенка – экстраверсия–интроверсия, нейротизм и психотизм, исследование которой он прекращал до последних дней жизни. Сегодня понятия экстраверсии и интроверсии знакомы многим и даже стали элементами повседневной речи. Экстраверт – человек, преимущественно ориентированный на внешний мир, мир предметов и людей, тогда как интроверт ориентирован в основном на свой внутренний мир, мир своих переживаний и представлений. Экстраверты требуют постоянной стимуляции от внешней среды, они общительны, стремятся к новым впечатлениям, склонны к риску, любят перемены, готовы к быстрым реакциям. Для них характерна раскованность поведения, оптимизм, веселость, а также вспыльчивость, некоторая агрессивность, поверхностность в восприятии людей и явлений. Интроверты, наоборот, стимулы жизненной активности черпают изнутри, живут своим богатым внутренним миром. Они замкнуты, малообщительны, медлительны, серьезны, сдержанны, любят порядок, склонны к самосозерцанию, дружат преданно, но с немногими, избегают шумных компаний.

Другая характеристика подразделяет людей по параметру эмоциональной устойчивости на тревожных (нестабильных), то есть повышенно чувствительных к неудачам и ошибкам, склонных к самообвинениям, постоянно стремящихся к совершенствованию, – и эмоционально стабильных, то есть уравновешенных, стрессоустойчивых.

Строго говоря, и эти понятия были введены в научный обиход задолго до Айзенка, их еще в 20–е годы предложил Карл Густав Юнг в своей знаменитой работе «Психологические типы». Но именно благодаря Айзенку они получили широкую популярность, проникли в разговорную речь, так что многие именно Айзенка считают их изобретателем. Основная же заслуга Айзенка состоит в том, что им был создан практичный опросник для выявления этих личностных черт. Широко растиражированный множеством популярных изданий, этот опросник является ныне одним из самых известных психологических тестов.

Другим юношеским увлечением Айзенка, как это ни странно для ученого, стала астрология. Впрочем, это древнее учение не обошли вниманием многие психологи – тот же Юнг стремился найти в гороскопах рациональное зерно. Еще в тридцатые годы Айзенк составил гороскоп самому Гитлеру и всей нацистской верхушке. Однако отосланные им гороскопы остались без ответа. Еще бы – ведь в отличие от штатных астрологов рейха Айзенк предрекал нацистским бонзам ужасный конец.

В дальнейшем, вопреки скепсису коллег, Айзенк сохранил это увлечение и даже попытался подвести под него научную базу. Им была проведена серия экспериментов с помощью его собственного личностного опросника. В 1978 г. в «Журнале социальной психологии» Айзенк опубликовал статью о связи зодиакального знака с основными характеристиками личности. В результате масштабного исследования ему удалось установить совершенно определенную статистическую зависимость: Овен, Близнецы, Лев, Весы, Стрелец и Водолей являются преимущественно экстравертами, а Телец, Рак, Дева, Скорпион, Козерог и Рыбы – интровертами. При этом Рак, Скорпион, Рыбы являются более эмоциональными, чем другие знаки Зодиака.

Совсем недавно отечественным психологом В. Н. Дружининым было проведено похожее исследование и также выявлена определенная зависимость, однако… совсем не та, что была установлена Айзенком. Возможно, новые исследования откроют нам новые точки соприкосновения психологического и астрологического знания о человеке. Но так или иначе, необходимо отдать должное смелости Айзенка, впервые отважившегося на эти поиски. В кругу ученых мужей эта попытка авторитета ему не прибавила, зато принесла широкую известность. Впрочем, на безвестность он и раньше не жаловался.

В начале пятидесятых, в пору безраздельного господства фрейдовского психоанализа, Айзенк выступил со статьей, в которой бросил вызов самому Фрейду. Внимательно проанализировав фрейдистскую теорию и результаты аналитической терапии, ученый пришел к сенсационным выводам. По его мнению, доктрина Фрейда принадлежит скорее к области мифологии, нежели науки, ибо ее достоверность невозможно проверить никакими научными методами – любые научно–психологические эксперименты над фрейдистскими конструкциями, в частности Эдиповым комплексом, кончаются полным фиаско. Нет никакого Эдипова комплекса, – считал Айзенк. А есть «художественный вымысел венского профессора – недаром ему вручили премию Гете, хороший был беллетрист». К тому же пациентами Фрейда были лишь венские буржуа, страдавшие неврозами. Выводы, полученные в наблюдениях над ними, Фрейд распространил на все человечество, а это Айзенк считал неоправданным и слишком смелым обобщением. Да и сама психоаналитическая терапия, по его мнению, крайне малоэффективна. Похожих результатов можно добиться с помощью простого вдумчивого самоанализа. Лечение у психоаналитика занимает долгие месяцы, порой годы, а за это время большинство неврозов проходят и вовсе без всякого вмешательства.

Характерно, что у самих психоаналитиков не находится никаких конструктивных возражений на критику в свой адрес. Зато ими изобретен беспроигрышный контраргумент: «Вы, видно, сами страдаете тяжелыми комплексами, раз так агрессивно от них защищаетесь». Этот довод особенно раздражал Айзенка, поскольку, по его мнению, являлся абсолютно некорректным в научной полемике.

Небезынтересно, что за прошедшие полвека в адрес психоанализа накопилось еще множество убийственных обвинений, а неуклюжая отповедь фрейдистов так и осталась их единственным оправданием. Об этом нелишне было бы знать нашим доморощенным фрейдистам, приобщившимся к психоанализу на волне запоздалой моды. По крайней мере, Айзенка почитать им следовало бы. Ведь в его рассуждениях куда больше здравого смысла и научной корректности, чем в фантазиях о детской сексуальности. Впрочем, психоанализ – очень доходная профессия (это и у нас уже многие уяснили). И неудивительно, что призывы Айзенка к научному здравомыслию только прибавили ему врагов.

Взамен долгосрочной, громоздкой, дорогостоящей и малоэффективной аналитической психотерапии Айзенк предлагал так называемую поведенческую терапию – нехитрый метод, основанный по поощрении желательного поведения и наказании нежелательного. Он прописывал пациентам электрошок и психотропные препараты, провоцировавшие удушье. От нежелания подвергаться пыткам больные сразу выздоравливали. Понятно, что и этот метод вызвал бурю общественного негодования. Айзенк в ответ спокойно ссылался на полученные впечатляющие результаты. Под страхом неприятностей человек воздерживается от нежелательного поведения и постепенно это входит у него в привычку. Чего и требовалось добиться! Может оно и негуманно, зато эффективно! Гораздо эффективнее, чем всякие душеспасительные разговоры…

Но самые острые дебаты вызвали работы Айзенка по психологии интеллекта и измерению умственных способностей. По его мнению, человеческий ум – качество врожденное и лишь в очень малой степени, процентов на двадцать, подверженное влиянию воспитания и среды. Вывод неутешителен: коли от природы ума недостает, то уже и вряд ли прибавится. Но Айзенк пошел еще дальше. В статье «Раса, интеллект и образование» черным по белому написал: коэффициент интеллекта чернокожих в среднем на 15 баллов ниже, чем у белых, и это объясняется особенностями генетического кода. Истерия политкорректности в ту пору еще не достигла своего пика, но столь откровенное суждение уже тогда пришлось по вкусу не всем. На его опровержение были брошены лучшие умы, которые заняты изобретением контраргументов по сей день. Мол, тесты для измерения IQ используются неправильные, да и сам IQ – не безупречный показатель ума. Вот только статистическая закономерность – вещь упрямая, ее так никому опровергнуть не удалось. Фактически Айзенк просто назвал вещи своими именами. И заслужил репутацию расиста! Наученные его опытом, политкорректные нынешние психологи предпочитают замалчивать щекотливую тему, а то и вовсе выдавать черное за белое. Результат – катастрофическое обесценивание интеллекта. Сегодня стало просто неловко быть умнее кого‑то другого – вдруг этот другой обидится! Правда, в наших краях заморская эпидемия пока не распространилась, книга Айзенка «Узнайте ваш IQ» идет нарасхват, а некоторых по прочтении даже радует. Немногих, правда…

Айзенк словно намеренно подстегивал общественное негодование. Так, в середине семидесятых он написал статью, в которой доказывал, что курение безвредно для здоровья, по крайней мере – вовсе не провоцирует развитие рака (онкологи, как раз тогда, как им казалось, доказавшие эту фатальную связь, перестали с ним здороваться). «Курение и рак, – писал Айзенк, – связаны лишь тем, что одновременно выступают симптомами одного и того же личностного расстройства. Тип личности, склонной к курению, а также к заболеванию раком, характеризуется неспособностью адекватно выражать эмоции, беспомощностью и депрессивными настроениями, неправильной реакцией на стресс».

К этой теме он вернулся в начале девяностых, получив крупный грант от американского табачного короля Рейнольдса, кровно заинтересованного в подтверждении его гипотезы. Скептикам Айзенк предложил поставить эксперимент на себе самом: «Я не знаю, что такое ярость, депрессия и страх, вот и делайте выводы о моей предрасположенности». Тестирование в самом деле выявило его исключительную уравновешенность и стрессоустойчивость. Увы, курильщиков это вряд ли сможет утешить. Вопреки своей гипотезе Ганс Юрген Айзенк умер 4 сентября 1997 года от рака.

Пигмалион в школьном классе

Принято считать, что достижения социальных наук, суждения и концепции философов, социологов, психологов в значительной мере формируют общественные настроения и моральную атмосферу своей эпохи. Такой взгляд безусловно справедлив, но лишь наполовину. Ибо нельзя не признать, что общественные настроения, социально–экономический контекст эпохи в свою очередь порождают определенные идеи и концепции в сфере наук о человеке. Как пишет Ж. Годфруа в своей известной книге «Что такое психология», «наука всегда остается одной из областей деятельности человека, и как бы она ни старалась сохранить свою независимость, она должна платить дань существующей системе и тому обществу, в котором она развивается. К психологии это относится, пожалуй, в еще большей мере, чем к другим наукам».

Например, Зигмунд Фрейд жил в Вене, в удушающей буржуазной среде, скованной социальными догмами и сексуальными табу. Его революционное учение явилось естественной реакцией на ханжескую мораль своей эпохи и своего социального круга. Возникновение бихевиоризма в США совпало по времени с бурным ростом промышленности и вполне отвечало прагматическим, технократическим тенденциям эпохи. Аналогичным образом исследования И. П. Павлова вполне соответствовали коммунистическим идеям в СССР: образ человека, формирующегося в соответствии со своей средой, совпадал с представлением о новом человеке, которого предстояло создать.

Расцвет гуманистического направления в психологии произошел в Калифорнии в 60–е годы ХХ века. Неудивительно, что оптимистический взгляд на природу человека был с энтузиазмом воспринят в атмосфере «мира и любви», царившей в ту эпоху.

В те же годы и в тех же краях произошло еще одно знаменательное событие. В конце «бурных шестидесятых» в Сан–Франциско, всемирной столице «детей–цветов», проповедовавших добро, любовь и человечность, было сделано открытие, которое уже через несколько лет исследователи единодушно отнесли к классике психологии. 2 апреля 1968 года увидела свет книга Роберта Розенталя и Леноры Якобсон «Пигмалион в школьном классе», заставившая критически переосмыслить многие представления в области педагогики и психологии. Открытый Розенталем и Якобсон феномен получил название «эффект Пигмалиона» и вот уже свыше 30 лет постоянно цитируется и дискутируется в мировой психологической литературе. Это открытие стало знаковым для своей эпохи. Однако сегодня, по прошествии лет, его, как и другие прежние новации, уже можно оценить более или менее объективно.

Название этому феномену было дано по имени мифического Пигмалиона – легендарного царя Кипра, который изваял статую прекрасной женщины и страстными мольбами убедил богов оживить ее. С древних пор этот образ призван символизировать неожиданный животворящий эффект, вызванный настойчивым желанием и искренней верой.

Психологи Розенталь и Якобсон провели оригинальное исследование. Местом проведения их эксперимента стала начальная школа, расположенная в одном из рабочих районов Сан–Франциско. В качестве испытуемых были отобраны по три учителя в каждой из шести параллелей. Эксперимент состоял в следующем. В начале учебного года было проведено тестирование учащихся с целью определения их IQ. Результаты были доведены до сведения учителей. Не вдаваясь в подробности, психологи объяснили им, что использованные тесты специально сконструированы для выявления учащихся, у которых в течение предстоящего учебного года должен наблюдаться скачок интеллектуального развития. Специфика эксперимента состояла в том, что педагогам сообщались фиктивные результаты. В каждом из восемнадцати классов, в которых проводился эксперимент, было произвольно отобрано по несколько школьников; им предстояло играть роль потенциальных интеллектуальных «звезд». Учителей поставили в известность, что эти дети, по данным тестирования, должны вскоре проявить незаурядный познавательный прогресс.

Как показало измерение IQ в конце учебного года, у этих детей по сравнению с остальными интеллектуальные возможности в среднем существенно повысились. (Необходимо подчеркнуть, что именно в среднем, так как общие результаты тестирования оказались неоднозначны. Но об этом – ниже.) Причем шла речь не об академической успеваемости (ведь отметки можно произвольно завысить), а об IQ – показателе достаточно объективном. Полученные данные позволили сформулировать психологическую закономерность. Как утверждали Розенталь и Якобсон, им удалось продемонстрировать влияние ожиданий учителей на познавательный прогресс учащихся. По–видимому, отмечали авторы, когда учителя ожидают от детей высоких интеллектуальных достижений, они начинают вести себя по отношению к ним более дружелюбно, стремятся воодушевить их, используют несколько иные методы преподавания, допуская большую степень свободы в их познавательной и творческой активности. Все это способствует улучшению учебы, так как представления детей о себе, их собственные оиждания, мотивация и когнитивный стиль изменяются к лучшему.

Книга «Пигмалион в школьном классе» вызвала огромный общественный резонанс. Выявленный феномен заставил сделать принципиальные выводы, чрезвычайно важные как для общепсихологической теории умственных способностей, так и для педагогической практики.

Во–первых, было наглядно показано, что данные психологического тестирования того или иного человека не являются постоянным показателем, а могут под влиянием определенных условий значительно изменяться. Это подчеркивает недопустимость категорического психологического диагноза и прогноза на основании однократного тестирования. В общепсихологическом плане результаты Розенталя и Якобсон служат сильным аргументом против распространенного мнения о врожденности и неизменности умственных способностей.

Во–вторых, убедительно продемонстрированы большие возможности педагогического воздействия с целью реализации интеллектуального потенциала учащихся. Ожидая от ребенка интеллектуального роста, учитель непроизвольно организует педагогический процесс таким образом, что это стимулирует умственное развитие ученика. Очевидно, что противоположная установка приводит к обратному эффекту: «безнадежные», по мнению педагога, ученики ставятся в условия, которые не способствуют их прогрессу.

Эффект Пигмалиона был расценен как объективное основание для педагогического оптимизма. Открытие Розенталя и Якобсон вселило во многих педагогов веру в огромный интеллектуальный потенциал учащихся, причем даже тех, которые считались слабыми и отстающими. Предполагалось, что именно для последних создание стимулирующих условий будет способствовать преодолению их отставания. Побуждаемое такими общественными настроениями правительство США начало выделять крупные денежные средства на разработку и внедрение всевозможных программ, которые в привычных нам терминах следовало бы отнести к развивающему обучению.

Однако на протяжении ряда лет использование этих программ не дало ощутимых результатов. И прагматичные американцы забеспокоились: не впустую ли расходуются казенные деньги? И вообще, так ли уж правы Розенталь и Якобсон в своем педагогическом оптимизме?

Было предпринято немало попыток повторить классический эксперимент, но все они приносили неоднозначные результаты. В ряде случаев искомый феномен просто не удавалось зафиксировать. Это побудило многих исследователей проявить более пристальное внимание к первоисточнику. Дело в том, что книга Розенталя и Якобсон носила не столько научный, сколько публицистический характер. Она подчеркивала выявленную тенденцию и затушевывала возникавшие противоречия. Детальный анализ экспериментальных данных обнаружил их крайнюю противоречивость. Главный вклад в обобщенные результаты эксперимента внесли данные, полученные в одном из первых классов, где относительный показатель интеллекта потенциальных «звезд» повысился на 15 баллов. В классах с третьего по шестой значительных изменений отмечено не было. В сущности, все изменения приходились на два из восемнадцати классов – один первый и один второй. В одном из третьих классов к концу учебного года у «звезд» был отмечен даже интеллектуальный спад.

К тому же же, как это ни странно, поведение учителей в данном эксперименте вообще никак не фиксировалось, что оставляло широкий простор для произвольных толкований.

Развернувшаяся на этой почве дискуссия стимулировала интерес к исследованиям учительских ожиданий. Первое такое исследование было проведено в США еще за 10 лет до выхода «Пигмалиона». Уже тогда удалось установить, что восприятие ребенком хорошего отношения к нему учителя позитивно и зримо коррелирует с его самовосприятием, что в свою очередь сказывается и на успеваемости: ребенок видит, что учитель относится к нему хорошо, это укрепляет его в роли дисциплинированного и успевающего ученика.

В последующие годы волна подобных исследований нарастала. Изучались особенности самооценки, поведения и успеваемости учащихся в зависимости от зафиксированного отношения к ним со стороны учителей. В частности, было установлено, что плохо успевающие школьники обладают, как правило, низкой самооценкой. Дж. Баркер–Ланн (1970) объясняет это тем, что учителя постоянно сравнивают их с отличниками; чаще всего этим наносится значительный ущерб Я–концепции детей. В школе, где проводилось это исследование, один из учителей заявил: «Я не люблю учить тупых детей – не для того я учился сам. Вот здесь, – и он показал на ряд, идущий вдоль окон, – сидят мои лучшие ученики. Средние сидят в среднем ряду. А в третьем ряду сидят самые тупые». Следует ли после этого удивляться тому, что тип взаимодействия учителя с учащимся и оценка учителем его способностей позволяют надежно предсказать уровень самооценки школьника?

Целый ряд исследований, проведенных в США, показал, что разделение учащихся на потоки по способностям сказывается на их самооценке. Те, кто учится в классах для детей с низкими способностями, склонны считать себя неудачниками. Они часто бросают школу и отличаются антисоциальным поведением. В Англии аналогичные данные получил Д. Харгривс (1967).

Любая группировка детей, если она сопряжена с «навешиванием ярлыков», может служить катализатором формирования у них низкой самооценки, тем более что выделение «полноценных» категорий учащихся является потенциальным инструментом социальной регуляции и контроля. Ярлыки способны унизить и даже погубить человека: нередко они оправдывают пренебрежительное отношение к тому, кто его вовсе не заслуживает. Как утверждает Р. Рист (1970), многие дети обречены влачить жалкое существование и испытывать неприязнь по отношению к себе только потому, что за ними слишком рано закрепился образ «недоразвитых», «неуравновешенных», «неспособных». Во многих исследованиях показано, что такого рода ярлыки часто служат ориентирами для учителей и определяют их негативное отношение к некоторым детям. Характерным в этом плане является эксперимент А. Фрерикса (1974), который продемонстрировал студентам, будущим педагогам, видеозапись урока, предварительно сообщив, что данные школьники обладают низкими способностями. В контрольной группе при демонстрации той же пленки было сказано, что это – нормальный урок с нормальными учащимися. После просмотра студенты обеих групп заполнили специальный опросник, в котором выявлялось их отношение к только что увиденному на экране. По сравнению со студентами контрольной группы студенты экспериментальной усматривали в поведении школьников признаки меньшего самоконтроля, большей безответственности и склонности к грубости, меньшей способности рассуждать абстрактно. Этот результат полностью согласуется с данными других исследований, которые показывают, что группирование по способностям и «навешивание ярлыков» приводят к заведомо отрицательным последствиям.

Выясняя мнения учителей первых классов об относительных темпах освоения навыков чтения мальчиками и девочками А. Паларди (1969) выделил среди них две противоположные группы. В первую вошли учителя, которые считали, что мальчики и девочки осваивают навыки чтения совершенно одинаково; во вторую – те, кто считал, что мальчики учатся читать гораздо медленнее, чем девочки. Предварительный тест на способности к чтению, проведенный среди учащихся, показал, что никаких различий между мальчиками и девочками нет. Однако результаты теста, проведенного спустя некоторое время, свидетельствовали о том, что в классах, где преподавал учитель первой группы, ученики усвоили программу практически одинаково, а в классах, где преподавали учителя второй группы, мальчики существенно отстали от девочек. Таким образом, можно сделать вывод: ожидания учителей могут как стимулировать, так и тормозить учебную деятельность школьников. Ведь учителям из обеих групп удалось «доказать» правильность своих убеждений.

На формирование ожиданий учителя может оказывать влияние даже… имя учащегося. Как показал Г. Гарвуд (1976), у детей, носящих имя, которое нравится учителю, Я–концепция в среднем более позитивной. Выяснилось также, что разные имена связываются с разными ожиданиями.

Д. Харгривс(1972) предпринял попытку теоретического анализа и объяснения противоречивых данных, относящихся к эффекту Пигмалиона. По мнению этого автора, ожидания учителя срабатывают или не срабатывают как самореализующееся пророчество в зависимости от трех факторов: представлений учителя способностях ученика, собственных представлениях школьника о своих способностях и того, насколько значимой фигурой является для школьника учитель. Две категории учащихся реализуют ожидания учителя с наибольшей вероятностью: дети, которых он считает одаренными, которые сами придерживаются высокого мнения о своих способностях и относятся к учителю как к значимому другому; дети, которых учитель считает неспособными к учебе и которые воспринимают учителя как значимую фигуру.

Когда восприятие учителем способностей учащихся не совпадает с их самовосприятием, а также в тех случаях, когда учитель не является для школьников значимым другим, его ожидания, судя по всему, не приводят к эффекту самореализующегося пророчества. Теоретическая схема, предложенная Д. Харгривсом, апеллирует к характеру восприятия учителя и учащихся. Она, безусловно, может служить объяснением как позитивных, так и негативных результатов, полученных при экспериментальном изучении эффекта Пигмалиона. Вполне возможно, что у детей, которых учитель заведомо считает одаренными, будет улучшаться Я–концепция, но лишь при условии, что он для них – значимая фигура. Если принять данную точку зрения – а она представляется убедительной, – то при проведении дальнейших исследований необходимо учитывать как Я–концепцию учащихся, так и восприятие ими учителя. Надо полагать, что важную роль здесь играет возраст учащихся. Для младших школьников ожидания учителя являются, несомненно, более действенным фактором формирования Я–концепции, чем для детей старшего возраста. Это означает, что следует с большой осторожностью обобщать данные, полученные в начальной школе, для ситуации средней школы. Кроме того, учителя начальной школы проводят с детьми гораздо больше времени, чем учителя средней, и имеют, следовательно, гораздо больше возможностей воздействовать на их личность и поведение. Ожидания учителя начальной школы играют, по–видимому, очень важную роль в формировании представлений школьника о своих способностях. Ведь учащиеся младших классов в отличие от старшеклассников практически не в состоянии противостоять мнению учителя. Из этого следует, что в принципе влияние ожиданий учителя на учебную деятельность школьников с возрастом должно уменьшаться.

Таким образом, феномен, выявленный более 30 лет назад, оказался гораздо более сложным и многозначным, чем это казалось в гуманистическом пафосе далеких шестидесятых. И многолетний опыт исследования данного феномена лишний раз свидетельствует: любое яркое открытие в психологии – это не повод для патетических деклараций, а основание для вдумчивого анализа.

Плюсы и минусы «тепличного воспитания»

Когда мы говорим о «тепличном воспитании», то смысл этого образного выражения, кажется, понятен всем. Тепличным растением называют ребенка, который окружен чрезмерным вниманием и заботой, огражден от неудобств и неприятных столкновений с действительностью. Плоды такого воспитания плачевны: рано или поздно человеку приходится столкнуться с несовершенством мира, но он оказывается к этому не подготовлен. Ребенок вырастает инфантильным, несамостоятельным.

В Англии в последние годы много говорят о «тепличных детях» (hothouse children). Однако буквальный перевод в данном случае может ввести в заблуждение. Дело в том, что англичане акцентируют иной – положительный – аспект так называемого тепличного воспитания. Действительно, цветок, которому созданы благоприятные условия, растет быстрее и расцветает ярче. Так и ребенок, чье развитие стимулируют и поощряют, добивается значительного прогресса

Несколько лет назад увидела свет книга английского психолога Майкла Хоу «Правда и вымысел о тепличных детях». В ней автор пытается сопоставить различные подходы к воспитанию и раннему обучению детей. Каждый из нас заинтересован в том, чтобы наши дети добились успеха в жизни, максимально проявили свои способности и таланты. Поэтому чрезвычайно интересно прислушаться к мнению английского психолога по данному вопросу. Так что же правильно, полезно, а что неверно в «тепличном воспитании»?

В британской психологии и педагогике долгое время господствовало убеждение, что способности, определяющие достижения человека на его жизненном пути, являются врожденными и практически неизменными. Измерить их можно довольно точно с помощью психологических тестов. По настоянию «отца английской педагогической психологии» сэра Сирила Берта в школах была введена система тестирования, позволявшая уже в младшем школьном возрасте отсортировывать «интеллектуальную элиту». Правда, придирчивый анализ работ самого Берта позволил выявить ряд злоупотреблений и откровенных подтасовок, что сильно поколебало позиции его сторонников. Да и педагогическая практика, основанная на раннем отборе, приводила не столько в дифференциации, сколько к дискриминации. В результате система «сортировки» детей по способностям была в Англии постепенно ликвидирована.

Не так давно английское телевидение показало серию передач, посвященных детям, которые с самого раннего возраста демонстрировали необычайно яркие способности. Эти дети раньше начинают говорить, их речь богата и выразительна. Они раньше осваивают грамоту и быстро приобретают широкую эрудицию. Некоторые уже в дошкольном возрасте демонстрируют необычайные достижения в области математики, играют на музыкальных инструментах, говорят на иностранных языках. Впрочем, создатели передач сосредоточили внимание не на исключительной одаренности этих детей, а на тех усилиях, которые были приложены родителями для развития их способностей. Демонстрация впечатляющих примеров породила оживленную дискуссию о том, какую роль могут сыграть родители в ускорении и обогащении развития ребенка.

Таким образом, заключает Хоу, почти любой ребенок, если создать ему благоприятные, тепличные (в позитивном смысле) условия, способен на очень высокое развитие способностей. То есть большинство детей способны на гораздо более высокие достижения, чем от них обычно ожидают.

Впрочем, надо остерегаться и преувеличенных амбиций по этому поводу. Чрезмерная интенсификация обучающих занятий в раннем возрасте чревата психологическими срывами. Возможности ребенка велики, но не безграничны. Зачастую их недооценивают, и это не позволяет детям их полностью реализовать, но и переоценивать их опасно.

Кроме того, сосредоточение усилий на каких‑то определенных занятиях (например, музыкой или иностранными языками) порой приводит к односторонности развития. Если родители мечтают видеть своего ребенка музыкантом–виртуозом и спокойно относятся к двойкам по математике, то, возможно, они сумеют добиться своей цели. Надо лишь отдавать себе отчет, верно ли избрана цель и допустимо ли ее достижение в ущерб другим сторонам развития. Показательным признаком служит при этом энтузиазм самого ребенка по отношению к избранной сфере. Если же налицо отсутствие интереса, или, более того, приходится преодолевать сопротивление ребенка, то надежды на успех мало. Поэтому важно, чтобы родители не навязывали ребенку собственные нереализованные устремления, а прислушивались к его индивидуальным склонностям.

Если чрезвычайно высокое развитие способностей как правило возможно, то это вовсе не означает, что оно всегда желательно. Не исключено, что в чем‑то обогащая ребенка, мы одновременно его обделяем в другом. Ребенок, заметно выделившийся из массы сверстников, рискует столкнуться с серьезными проблемами в общении с ними, что также приводит к формированию нежелательных психологических черт.

В этой связи уместно вспомнить об идеях, высказанных много лет назад нашим соотечественником А. В. Запорожцем. Им была сформулирована концепция амплификации (буквально – обогащения) детского развития. Предостерегая против подстегивания развития (так называемой искусственной акселерации), он призывал не торопиться загонять детей за парты, а максимально использовать в раннем возрасте развивающие возможности специфически детских видов деятельности, прежде всего – игры. Как показали неутешительные результаты перехода к массовому обучению шестилеток, концепция амплификации гораздо более соответствует природе детства и отнюдь не отрицает интенсивного развития.

Важно помнить, что главным развивающим фактором для ребенка оказываются не столько целенаправленные обучающие усилия, сколько интеллектуальная атмосфера семьи. Наивно ожидать, что сын вырастет ценителем Гомера и Вергилия, если мама уже много лет не брала в руки иных книг, кроме любовных романчиков. Большинство родителей помнят со школьной скамьи от силы десяток английских или немецких слов, однако упорствуют в том, чтобы их дети стали читать в оригинале Шекспира или Гете. Смешно смотреть, как пап, который в ходе своих деловых операций двузначные числа складывает на калькуляторе, настаивает, чтобы его дочь приняли в гимназический класс с математическим уклоном.

Наверное, прогресс человечества в том и состоит, что дети превосходят родителей. Но они не в состоянии превзойти их многократно, и это тоже непреложный закон, связанный не столько со спорными механизмами генетической предрасположенности, сколько с обстановкой взросления. В иерархии человеческих способностей и достижений ребенок может и должен встать на ступеньку выше папы и мамы, но наивно ожидать, что он, как по волшебству, вознесется ввысь, перепрыгнув сотни ступенек. Поэтому, задавая планку развития своим детям, надо отдавать себе отчет, на каком культурном и интеллектуальном уровне находится семья ребенка – наша семья. Исходя из этого уровня и надо ставить планку, причем даже повыше, чтобы было к чему стремиться. Но вознести ее слишком высоко было бы бесполезно, а в конце концов – просто жестоко и глупо.

Родительские амбиции порой заставляют нас подстегивать развитие ребенка. Ну разве не приятно похвастаться, что четырехлетний малыш умеет читать? Но вот только зачем ему это умение в столь раннем возрасте? малышу в силу объективных закономерностей психического развития на этом этапе необходимо главным образом эмоциональное общение со сверстниками и особенно – с родителями. «Братьев Карамазовых» он все равно читать не станет, а сказку про Карлсона даже полезнее услышать из уст мамы, чем в этом возрасте прочитать самому. Кстати, блистательный Уинстон Черчилль до четырехлетнего возраста вообще не говорил, однако в итоге стал Черчиллем.

Забота о развитии детей – это наш родительский долг. Им недопустимо пренебрегать. Но и исполнять его надо трезво, без иллюзорных амбиций.

Чьи дети умнее?

Спор о том, где лежат истоки человеческих способностей, не стихает уже много лет. Доводы сторонников врожденной одаренности весьма убедительны: дети родителей–интеллектуалов как правило тоже демонстрируют высокие способности (хотя справедливости ради нельзя не отметить и множество противоположных примеров – одаренные дети бывают у самых заурядных родителей, а бывает, что и профессорский сын с трудом одолевает школьную программу). Впрочем, нелишне вспомнить и такой пример. Словом «консерватория» первоначально называлось богоугодное заведение для сирот. В такой «консерватории» в начале ХVIII века преподавал музыку знаменитый Вивальди. Понятно, что его воспитанники не могли похвастаться происхождением от знатных и одаренных родителей, так что их врожденная предрасположенность к музицированию была весьма сомнительна. Тем не менее, взращенные в атмосфере высокой музыкальной культуры, они в большинстве своем стали признанными музыкантами, а слово «консерватория» обрело свое нынешнее значение.

Нельзя не признать, что одаренные дети как правило вырастают в культурных семьях. Однако этот аргумент может быть истолкован в пользу любой из спорящих сторон. Не исключено, что умственная активность и творческие способности в немалой мере унаследованы. Но не вызывает сомнения, что сама атмосфера жизни семьи оказывает стимулирующее влияние на способности ребенка. И дело здесь не столько в целенаправленных воспитательных воздействиях и развивающем обучении, сколько в стиле взаимоотношений родителей и детей, в системе семейных установок и ценностей. Понятно, что эти условия могут играть как положительную роль, так и отрицательную, тормозящую.

Показателен эксперимент, проведенный недавно московскими психологами. У детей 8–9 лет выявляли познавательную потребность.

Дети участвовали в опытах вместе с мамами. В комнату, где находилось множество интересных игрушек, альбомов, книг, приглашали маму с ребенком и просили их немного подождать, занявшись при этом чем угодно. За их поведением психолог мог наблюдать сквозь незамысловатое приспособление, издавна использующееся в подобной практике. – зеркало односторонней проницаемости.

И мамы, и дети вели себя по–разному, но все эти различия можно было описать в виде четырех основных стратегий.

Первая состояла в прямом воспитательном воздействии. Вся активность исходила от мамы, которая энергично принималась стимулировать ребенка: «Давай почитаем эту книжку, поиграем в эту игру…»

Другие мамы, оглядевшись по сторонам, торопились призвать на помощь экспериментатора, от которого требовали рассказать, чем же все‑таки следует заниматься в этой комнате. То есть суть этой категории составляло переложение ответственности.

Но бывало и так, что мама, оглядевшись, вдруг замечала книгу или игру, которая у нее самой вызывала интерес. И, предоставив ребенку возможность самому найти подходящее занятие, мама погружалась в познавательную деятельность. Налицо, условно говоря, стратегия саморазвития.

Четвертая стратегия – простейшая: пассивная. Мама просто ожидала начала эксперимента, призывая к тому же ребенка. Некоторые даже одергивали ребенка, если он пытался чем‑то заняться («сломаешь, порвешь»), хотя перед этим от экспериментатора было получено недвусмысленное разрешение делать все, что нравится.

Нетрудно догадаться, что последняя стратегия наименее благоприятна для развития познавательной потребности, а следовательно и способностей. Оказалось, что у этих мам чаще встречаются недостаточно развитые дети, со слабо выраженной системой интересов.

А какая же стратегия наиболее благоприятна? Это может показаться неожиданным, но наиболее развитые дети были у тех мам, которые углубились в свои занятия и, казалось бы, не уделяли ребенку особого внимания. Эти дети живут в атмосфере ярких познавательных интересов, свойственных их родителям. А это оказывается более весомо, чем любые воспитательные меры.

Интересными оказались установки мам со второй стратегией – тех, что бежали к экспериментатору за помощью. По их мнению, воспитывать их ребенка должны специально подготовленные профессионалы. Именно их дети составляют основной контингент всевозможных кружков, студий и групп развития. Безусловно, занятия в этих группах приносят пользу, но как дополнение семейного воспитания, а не как его замена.

Стать личностью маленький человек может только приобщившись к личности своих родителей. Нередко приходится слышать: «Я всю себя отдала детям, глаз с них не спускаю, все для них делаю…» Надо бы восхититься такой самоотверженностью. Однако повзрослевшие дети частенько бывают не очень‑то благодарны за такую жертву. Образно говоря, они вырастают из помочей, на которых их водили родители, но так и не научаются самостоятельно ходить из‑за отсутствия примера.

Детям необходимы внимание и забота. Но все‑таки очень важно позаботиться о том, чтобы их родители были интересными людьми. Ведь это тоже – на благо детей!

Тест: Талантлив ли ваш ребенок?

Каждой матери и каждому отцу хотелось бы видеть своего ребенка способным, талантливым. Насколько это желание совпадает с реальным положением дел? Психологи в результате тщательных наблюдений выделили некоторые особенности, которые отличают детей с яркими способностями (в данном случае речь идет о детях старшего дошкольного и младшего школьного возраста). Перед вами несколько утверждений. Отметьте те из них, которые, по вашему мнению, полностью относятся к вашему ребенку.

1. Ваш ребенок умеет улавливать настроение окружающих и соответственно себя ведет – например, не станет обращаться к вам с просьбой, если чувствует, что вы не в духе.

2. Иногда находит привычным предметам неожиданное применение.

3. В разговоре не ограничивается простыми фразами, легко использует сложноподчиненные и сложносочиненные предложения.

4. Когда встречает незнакомое слово, старается выяснить его значение.

5. С энтузиазмом, без принуждения научился читать до поступления в школу.

6. По собственной инициативе отыскивает интересующую его информацию в справочниках и энциклопедиях.

7. Не тяготится одиночеством, может подолгу заниматься любимым делом наедине с собой.

8. В раннем возрасте, осваивая речь, сам изобрел несколько новых слов.

9. В начальной школе интересуется предметами, которые будет проходить в старших классах.

10. Иногда обращает внимание на детали, которые вы упускаете из виду.

11. Скучает за однообразными занятиями, не требующими умственных усилий и творческого подхода.

12. Умеет шутить, причем довольно тонко.

13. Любит головоломки и сложные игры, требующие смекалки.

14. Имеет свое мнение по многим вопросам, умеет его внятно обосновать.

15. Порой ставит взрослых в тупик своими вопросами, не всякий ответ принимает на веру.

16. Имеет одного–двух друзей постарше себя.

17. Бывает недоволен, когда ему предлагают занятия, которые он считает «детскими».

18. Охотно вступает в разговор со взрослыми.

19. Хорошо представляет себе характер работы родителей.

20. Любит новые впечатления, незнакомая обстановка вызывает у него не скованность, а любознательность.

Несколько раз пробовал испытать свойства предметов с помощью простых опытов.

Если вы с уверенностью согласились с 12 и более утверждениями, это по всей вероятности свидетельствует о высоком уровне интеллектуальной одаренности вашего ребенка (чем выше балл, тем больше оснований для такого суждения). Если результат ниже – это повод не для огорчения, а для размышления: возможно, сама атмосфера жизни семьи недостаточно стимулирует задатки ребенка, и вам следует приложить больше усилий к развитию его познавательных интересов.

Вызов Дженсена

Редкая научная публикация способна вызвать острейшие политические дебаты. Американскому психологу Артуру Дженсену это однажды удалось. В конце шестидесятых его имя не сходило с газетных полос, а в 1970 г. журнал Life процитировал сенатора Дэниела Мойнихена, утверждавшего: «Ветры Дженсена бушуют над Капитолием». Кто же такой этот Дженсен и как ему удалось поднять такую бурю?

21 февраля 1969 г. престижный журнал Harvard Educational Review опубликовал на 123 страницах в качестве главного материала номера статью Артура Дженсена, профессора педагогической психологии и психолога–исследователя Калифорнийского университета. Статья называлась «Насколько мы можем повысить IQ и школьную успеваемость?». В этой длинной, изобилующей статистическими выкладками и техническими подробностями статье Дженсен дал простой ответ на этот вопрос. По его мнению, любые педагогические усилия, направленные на повышение уровня умственных способностей и академической успеваемости, крайне малоэффективны. Причина этого виделась автору в том, что интеллект генетически предопределен и не подвержен значительным изменениям в течение жизни. Более того, среди разных рас и социальных групп интеллект распределен в неравной степени. Проще говоря, одни классы и народы в целом глупее других, и любые попытки изменить эту генетическую закономерность практически бесполезны. С нею просто необходимо считаться, соответственно планируя социальную политику.

Дженсен начинает свою статью драматическим утверждением, что компенсаторное обучение потерпело крах. Компенсаторное обучение получало широкую финансовую поддержку с начала 60–х годов. Оно рассматривалось как одно из средств, «компенсирующих» жизнь в нищете, слабое здоровье, скудное питание, скученность, то есть все то, с чем сталкиваются и от чего страдают миллионы детей из малообеспеченных семей, принадлежащих преимущественно к национальным меньшинствам, в первую очередь – чернокожим. Финансировалось проведение программы «Хэд Старт» и других программ предшкольной подготовки десятков тысяч детей в течение восьми летних недель. Кроме того, круглый год действовали другие широкомасштабные программы, предполагавшие, что дети из малообеспеченных семей нуждаются в дополнительном обучении для того, чтобы подготовиться к регулярным занятиям в школе.

В своей статье Дженсен утверждает, что все эти программы потерпели неудачу потому, что они исходили из тезиса о равных интеллектуальных возможностях всех детей. Компенсаторное обучение основывалось на гипотезе депривации, согласно которой «Отставание в учебе является в значительной степени результатом социальной, экономической и образовательной депривации и дискриминации».

Дженсен отвергает эту гипотезу. Объяснение школьной неуспеваемости детей из негритянских и других бедных семей, по его мнению, заключается в значительных различиях во врожденном интеллекте у белых и темнокожих. Ссылаясь на тот факт, что коэффициент интеллекта у белых детей из обеспеченных семей в среднем на 11 единиц превышает IQ негритянских детей, Дженсен приходит к выводу, что данное различие обусловлено генетическими причинами и коррекции не поддается.

В конце шестидесятых бытовало убеждение, что интеллект – столь же объективная и легко измеряемая характеристика человека, как вес или рост, и Дженсен полностью разделял это убеждение. Тесты IQ, считал он, позволяют довольно точно измерить различия в интеллекте между индивидами, расами и классами. 78 страниц своей статьи он посвятил доказательствам того, что интеллект на 80% обусловлен наследственностью и лишь на 20% – влиянием среды. Затем он приходит к выводу, что негры как раса в интеллектуальном отношении находятся на более низком уровне потому, что у них меньше «генов интеллекта».

Дженсен различает два уровня интеллекта. Первый уровень – ассоциативный, связанный с простым запоминанием фактов. Второй уровень связан с когнитивным научением, со способностью решать проблемы. Это качественно более высокий уровень интеллекта, требующий большего количества соответствующих генов наряду с некоторыми «врожденными нервными структурами». По утверждению Дженсена, белые дети из обеспеченных семей обладают как первым, так и вторым уровнем интеллекта, потому что они унаследовали нужное число генов интеллекта и соответствующие нервные структуры, тогда как негритянские дети и дети из малообеспеченных семей наследуют меньшее количество генов интеллекта и обладают неполноценными врожденными нервными структурами, в силу чего их интеллект ограничен лишь первым уровнем.

Компенсаторное обучение, как считает Дженсен, не в состоянии обеспечить развитие второго уровня интеллекта. И в указанной статье, и в своих публичных выступлениях Дженсен заявлял, что деньги, выделенные на организацию «Хэд Старт» и прочих подобных программ, расходуются впустую. Что действительно следовало бы сделать, так это, по мнению Дженсена, полностью реорганизовать систему образования как таковую, создав школы первого уровня для негритянских детей и детей бедняков, и школы второго уровня – для «полноценных».

Выводы, до которых Дженсен доводит свою теорию, откровенно попахивают расизмом. Раз умственные способности обусловлены генетически, то есть передаются по наследству, то избыточное воспроизводство менее интеллектуальных рас и классов может засорить более интеллектуальные расу и класс. Необходимо, по его мнению, предупреждать такие «способствующие вырождению» тенденции, и об этом должна позаботиться евгеника. Нужно, чтобы неполноценные люди находились под контролем или вообще элиминировались, тогда как полноценным и более интеллектуальным позволялось бы размножаться.

Статья Дженсена вызвала небывалый резонанс. Сам он с удовлетворением отмечал: «Массовая печать в Соединенных Штатах подхватила и распространила в своей интерпретации мою статью с такой беспрецедентной быстротой и рвением, какие редко выпадают на долю публикаций в академических журналах. Отклики в прессе появились так быстро, что я читал об этой статье в газетах по крайней мере за две недели до того, как в Калифорнию пришел журнал, где она была опубликована». В поддержку Дженсена выступили многие психологи, генетики, социологи. Не довольствуясь публикацией статьи, журнал Harvard Educational Review в своем следующем выпуске весной 1969 г. пригласил выступить на его страницах всех желающих с критиков, что вылилось в опубликование шести хвалебных статей в поддержку Дженсена и одного–единственного по–настоящему критического письма. Дженсену была предоставлена возможность ответить на «критику» и он воспользовался ею, чтобы принять как должное восторги в свой адрес и пренебрежительно отмести контраргументы.

Профессор Р. Дж. Херрнстайн из Гарвардского университета высказался в поддержку идей Дженсена в большой статье, напечатанной ежемесячным журналом The Atlantic, а в дальнейшем и в книге «IQ в Меритократии». Английский психолог Г. Ю. Айзенк выпустил целую книгу, в которой полностью поддержал Дженсена. Критикуя догматических эгалитаристов, которые хотят навязать единую систему образования всем детям, он поставил вопрос о совместимости понятий равенство и свобода. Уильям Школи, лауреат Нобелевской премии по физике (он получил ее за изобретение транзистора), прочел серию лекций о достоинствах теории Дженсена, в которых призывал к стерилизации малообеспеченных негритянок.

Но до единодушия в этом вопросе было далеко. Выступление Дженсена, помимо ожесточенной социально–политической полемики, по большей части эмоциональной и слабо аргументированной, стимулировало и серьезные научные изыскания с целью подтвердить или опровергнуть его позицию. В ряде публикаций их авторам удалось доказать, что выводы Дженсена не всегда подтверждаются научными фактами, а зачастую и просто им противоречат. Суждение о пожизненной неизменности IQ было подвергнуто сомнению и довольно убедительно опровергнуто. Возникли и серьезные сомнения в валидности интеллектуальных тестов. В частности, было доказано, что использование тестов, стандартизированных на одной выборке, применительно к другой выборке – некорректно и чревато ошибками. Тот факт, что дети из весьма немногочисленных богатых негритянских семей сильно превосходят в умственном развитии своих обездоленных чернокожих сверстников, позволил заключить, что факторы среды оказались Дженсеном недооценены, и его попытка распространить свои выводы на расу в целом – поспешна и неоправданна.

Однако провокационное выступление Дженсена сыграло в истории науки и свою позитивную роль. Оно до крайности заострило концепцию интеллектуальной элиты и заставило искать убедительные контраргументы. Весьма привлекательной для многих выступила альтернативная, эгалитаристская позиция, которая постулирует всеобщее равенство в умственных способностях. Однако, при всей симпатии к ее гуманистическому пафосу, нельзя не заметить ее постоянное несовпадение с реальной действительностью. Может быть, не лишены оснований рассуждения Дженсена о том, что жестоко применять неподходящие формы обучения к детям, неспособным к ним, на одном лишь идеологическом основании, что все дети равны. Дискуссия длится по сей день.

Приключения IQ в Новом Свете

Измерение уровня интеллекта порою показывает, каким умницей ты был бы, если бы не позволил измерять свой интеллект.

Лоренс Питер

Отечественную науку советской поры сегодня принято упрекать в политической ангажированности и как неизбежное следствие этого – в необъективности. В самом деле, советские ученые, находившиеся под жестким идеологическим прессингом, вынуждены были прибегать к изощренной казуистике ради доказательства недоказуемого и опровержения очевидного. В конце минувшего века положение радикально изменилось. Ученым позволили называть вещи своими именами. Но это их не столько воодушевило, сколько обескуражило. Оказалось, что в самих этих вещах они разбираются слабо и имен им не знают. В подобных ситуациях любому человеку свойственно озираться по сторонам в поисках поучительного примера. Таким примером по быстро сложившейся традиции выступает для нас в последние годы заокеанский опыт, который мы готовы безоглядно заимствовать как безупречный эталон. Психологи тут оказались в авангарде всего научного сообщества в своей готовности перенимать американский акцент и носить на руках любого заморского гастролера. Однако сегодня многие обескуражены пуще прежнего. Оказалось, что в решении ряда вопросов в самой американской психологии царит полный разброд. Более того, оказывается, что идеологический прессинг в современной Америке настолько суров, что вынуждает самих американцев с помощью казуистических ухищрений именовать черное белым ввиду якобы отсутствия принципиальных различий между этими полюсами. Тут бы нам самое время начать жить своим умом. Но для этого необходимо сначала внимательно присмотреться, как пытаются американцы выплыть из того болота, в котором мы барахтались более полувека.

На такие размышления наводит знакомство с одним из последних номеров американского научно–популярного журнала Scientific American, который целиком посвящен проблеме интеллекта. Особое внимание привлекают несколько программных статей, написанных ведущими американскими специалистами по этой проблеме. Статья профессора Йельского университета Роберта Стернберга называется «Насколько интеллектуальны тесты интеллекта?» С нею содержательно перекликается статья профессора Гарвардского университета Говарда Гарднера под названием «Многообразие интеллекта». Разительным диссонансом звучит статья менее именитого специалиста Линды Готфредсон (университет штата Дэлавэр), в которой автор выступает в защиту традиционного тестирования и в частности многократно раскритикованного g–фактора (статья так и называется – «Фактор общего интеллекта»). Штатный автор Scientific American Тим Бердсли выступает с рецензией на нашумевшую книгу Р. Хернстайна и Ч. Мюррея «Колоколообразная кривая» – рецензией несколько запоздалой (книга вышла в 1994 г., и один из авторов, Р. Хернстайн, уже покинул этот мир), но неизменно актуальной ввиду острой актуальности самой темы. Публицистический пафос рецензии отражен в ее названии – «По ком звонит колоколообразная кривая?»

Подходы Стернберга и Гарднера уже были освещены выше. Кроме того, с концепцией Стернберга отечественные специалисты получили возможность более глубоко ознакомиться после выхода на русском языке одной из самых известных его книг. Поэтому, избегая многословных повторений, достаточно изложить их идеи в самом общем виде.

Р. Стернберг в своей статье в очередной раз выступает с критикой традиционного тестирования и самого понятия IQ. Сама по себе критика такого рода отнюдь не нова. Она ведется уже несколько десятилетий и особенно обострилась с начала 60–х гг., когда люди с низким IQ громко обиделись на психологов и принялись, как принято у этой публики, выражать свое недовольство скандированием лозунгов и битьем витрин. После безуспешных попыток погасить недовольство силами национальной гвардии перепуганное американское правительство привлекло для этой цели психологов, сформулировав им сугубо конкретный заказ, который многие с неиссякаемым рвением выполняют по сей день. Совершенно очевидно, что под этот заказ разработана и концепция Стернберга, направленная на дискредитацию традиционного понятия ума и выдвигающая ему политкорректную альтернативу.

Выступая против тестирования интеллекта, Стернберг, однако, не идет настолько далеко, чтобы призывать к полному от него отказу. Он лишь указывает на известную ограниченность существующих тестов, использование которых он допускает, но – наряду с испытаниями иного рода. По версии Стернберга, интеллект не исчерпывается теми аналитическими способностями, которые традиционно измеряются тестами IQ. Важными компонентами ума он считает творческие способности, понимаемые им чрезвычайно широко, а также так называемый практический интеллект, проще говоря – житейский, который у нас издавна называли мужицкой сметкой. Диагностике, по Стернбергу, подлежат все три стороны интеллекта, и если хотя бы одна более или менее выражена, то значит человек достаточно умен. Практическое применение такого подхода фактически демонстрирует, что глупых просто не существует.

Коллега Гарднер еще более упрощает решение этой задачи за счет усложнения ее условий. Он насчитывает не менее девяти сторон интеллекта, включая даже интеллект телесно–кинестетический. По Гарднеру, если человек не в состоянии понять теорему Пифагора или внятно пересказать нехитрый текст их двухсот слов, но зато умеет ловко забрасывать в корзину баскетбольный мяч, то такой человек отнюдь не глуп, напротив – по–своему умен.

В журнале не нашла отражения еще одна родственная концепция, не так давно выдвинутая американскими учеными, которые в качестве альтернативы IQ предлагают так называемый EQ – коэффициент эмоциональности. EQ измеряется определенными тестами на способность разумно, сообразно ситуации проявлять свои эмоции. Установлено, что EQ (так же, кстати, как и IQ) хорошо коррелирует с определенными жизненными успехами. Однако у одного и того же человека эти показатели могут существенно отличаться. Впрочем, с точки зрения здравого смысла, это открытие не блещет новизной. Давно известно, что человек пускай и недалекий, но обаятельный, пронырливый, умеющий втереться в доверие, способен обогнать в жизненной гонке иного интеллектуала. Новизна состоит в том, чтобы отныне и этого человека считать умным.

Для создания видимости плюрализма издатели Scientific American публикуют статью Л. Готфредсон, в которой предпринята робкая попытка привлечь внимание к объективным научным данным. А данные таковы. Выделенный в свое время еще Ч. Спирменом g–фактор объективно выявляется разнообразными психодиагностическими методами, то есть является не теоретической абстракцией, а реальностью. Разнообразные многофакторные теории по своей сути не являются альтернативой традиционному представлению об уме, в основе которого и лежит g–фактор. Все эти теории также мало что прибавляют к традиционному представлению, а фактически только его запутывают. Тесты IQ, измеряющие именно g–фактор, и выступают самыми адекватными средствами диагностики интеллекта. Сию нелицеприятную истину автор, чтобы хоть отчасти защититься от упреков, сдабривает неуклюжими политкорректными реверансами (для российских психологов, успевших побывать советскими, картина до боли знакомая).

Итог дискуссии подводит рецензия «По ком звонит колоколообразная кривая?» А итог таков, что впору ждать в следующем номере публикации постановления партии (какая там у них правящая?) «О психодиагностических извращениях в системе народного образования».

Правда, в рецензии книгу поругивают довольно вяло, за семь лет пафос несколько спал (в середине 90–х гораздо большее негодование уже успели извергнуть Science, Newsweek и еще десятки местных и общенациональных изданий). К чести ученых надо отметить, что в научных изданиях книгу ругали очень сдержанно (так и у нас вели себя порядочные люди на партийных «дискуссиях» 30–50–х годов). Досадно, однако, что основное внимание даже при научном обсуждении книги было уделено не той главной и тревожной проблеме, на которую, вероятно, впервые обратили внимание ее авторы (об этом – чуть ниже), а уже решенному для науки вопросу о различиях интеллекта у этнических групп населения Америки. Этому последнему вопросу авторы уделяют всего две главы из двадцати двух и хорошо известные в науке факты излагают не просто объективно, но и весьма деликатно.

Однако проблема этнических различий, особенно между черными и белыми, в американском обществе настолько горяча и политизирована, что почти любому о ней упоминанию тут же приклеивается ярлык расизма. Казалось бы, в свободной (как это любят подчеркивать американцы) стране ученые независимо от цвета кожи не должны быть политически ангажированы. Увы, в современной Америке риск прослыть расистом – неважно, с основаниями или без – несет реальную опасность не только общественного остракизма, но и административных репрессий. Поэтому большинство американских психологов в своем социальном конформизме, очень напоминающем наши недавние времена, предпочитают не касаться рискованных тем или говорят о них в такой академически–эзоповой форме, что очень трудно понять, что же они действительно думают и соответствует ли это тому, что они решаются сказать.

Нашумевшая книга Хернстайна и Мюррея называется «Колоколообразная кривая». Речь идет о кривой нормального статистического распределения величины IQ, измеренной у достаточно большой группы людей. В случайной выборке из всей популяции (например, населения США) среднее значение (медиана, или вершина колокола) принимается за сто, а на крайние пять процентов с обеих сторон приходятся нижние значения IQ – 50–75 (умственно отсталые) и верхние – 120–150 (высокоодаренные). Если же выборка специально подобрана, например ее составляют студенты престижного университета или бездомные, то весь колокол сдвигается вправо или влево. Например, для тех, кто по тем или иным причинам не смог окончить школу, среднее значение IQ не 100, а 85, а для физиков–теоретиков вершина кривой приходится на 130.

Журналисты обычно начинают критику книги с сомнений в том, что величина IQ действительно характеризует интеллект, так как само это понятие определяется нестрого. Авторы хорошо это понимают и пользуются более узким, но более точным понятием – познавательные способности (cognitivability), которые они оценивают по величине IQ. Тому, что при этом действительно измеряется, посвящены сотни работ, в которых, в частности, была однозначно выявлена высокая корреляция между IQ школьников и их успеваемостью и, главное, их дальнейшими успехами. Дети с IQ выше ста не только в среднем лучше учатся, но они в большем проценте продолжают свою учебу в колледжах, попадают в более престижные университеты и успешно их заканчивают. Если они затем идут в науку, то получают более высокие ученые степени, в армии достигают больших чинов, в бизнесе становятся менеджерами или владельцами более крупных и преуспевающих компаний и имеют более высокий доход. Наоборот, дети, имевшие IQ ниже среднего, впоследствии чаще бросали школу недоучившись, больший процент среди них разводились, имели внебрачных детей, становились безработными, жили на пособие.

Нравится это кому‑то или нет, следует признать, что тестирование IQ – это метод, который позволяет оценить умственные или познавательные способности, то есть способности к обучению и умственному труду, а также достижение успеха при том образе жизни и по тем критериям, которые приняты в развитых демократических странах – таких, как современная Америка. Разумеется, выживание в австралийской пустыне или гвинейских джунглях требует способностей иного рода и оценивается по другим критериям, однако мы и нам подобные живем, слава Богу, не в пустыне и не джунглях, сотни поколений наших предков позаботились обеспечить нас кое–чем посложнее наскальных каракулей и каменного рубила.

Важно помнить, что корреляции между IQ и социальными успехами или неуспехами являются статистическими, то есть относятся не к отдельным людям, а к группам лиц. Конкретный мальчик с IQ=90 может учиться лучше и достигнуть в жизни большего, чем другой мальчик с IQ=110, но определенно, что группа со средним IQ=90 будет учиться в среднем хуже, чем группа со средним IQ=110.

Вопрос о том, передаются ли по наследству способности, измеряемые тестами IQ, остро дискутировался на протяжении нескольких десятилетий. Ныне дискуссия несколько поутихла ввиду наличия достоверно установленных закономерностей, подтверждающих факт наследования, а также ввиду очевидной голословности аргументов противоположной стороны. Передаче IQ по наследству посвящены сотни серьезных работ, результаты которых иногда значительно отличаются друг от друга. Поэтому сейчас принято опираться не на какую‑то одну, может быть очень основательную работу, а результаты каждого исследования использовать лишь как точку на графике. Зависимость сходства IQ у двух человек от степени родства между ними, то есть от числа общих генов, выражают коэффициентами корреляции и наследуемости (это не одно и то же), которые могут варьировать от 0 при отсутствии всякой зависимости до 1,0 при абсолютной зависимости. Эта корреляция довольно значительна (0,4–0,5) у родителей и детей или у братьев и сестер. Но у монозиготных близнецов (МЗ), у которых идентичны все гены, корреляция особенно высока – до 0,8.

Однако при строгом подходе это еще не позволяет утверждать, что IQ всецело определяется генами. Ведь обычно родные братья и сестры живут вместе, то есть в одинаковых условиях, которые и могут влиять на их IQ, сближая их значения. Решающими оказываются наблюдения над разлученными близнецами, то есть теми редкими случаями, когда близнецы с детства воспитывались в разных условиях (а не просто врозь, так как условия в семьях родственников могут различаться незначительно). Такие случаи тщательно коллекционируются и изучаются. В большинстве посвященных им научных исследований коэффициент корреляции оказался равным 0,8. Однако Хернстайн и Мюррей из осторожности пишут о том, что IQ зависит от генов процентов на 60–80, а от внешних условий – на оставшиеся 20–40. Таким образом, познавательные способности человека преимущественно, хотя и не исключительно, определяются его наследственностью. Они зависят и от окружающих условий, от воспитания и обучения, но в значительно меньшей степени.

Два принципиальных вопроса хотелось бы обсудить подробнее. Один – об этнических отличиях в IQ, который и вызвал наибольший ажиотаж. Второй вопрос – об обособлении в американском обществе двух крайних групп с высоким и с низким IQ. Этот вопрос – важный, и новый – в рецензиях почему‑то почти не упоминается, хотя собственно ему книга и посвящена.

То, что люди, принадлежащие к различным расам и нациям, отличаются внешностью, частотой групп крови, национальным характером и т. д., общеизвестно и не вызывает возражений. Обычно сравнивают критерии нормального распределения количественных признаков, которые у разных народов перекрывают друг друга, но могут отличаться средней величиной, то есть вершиной «колокола». Средние познавательные способности, измеряемые IQ, являясь, как это убедительно доказано, преимущественно наследственными, могут служить такой характеристикой расы или нации, как цвет кожи, форма носа или разрез глаз. Многочисленные измерения IQ у разных этнических групп, в основном в США, показали, что наибольшие и самые достоверные различия обнаруживаются между черным и белым населением Америки. Достоверное, хотя и небольшое преимущество перед белыми имеют представители желтой расы – ассимилировавшиеся в Америке выходцы из Китая, Японии, Юго–Восточной Азии. Среди белых несколько выделяются евреи–ашкенази, которые в отличие от палестинских сефардов два тысячелетия прожили в рассеянии среди европейских народов.

Если все население Америки имеет средний IQ, равный 100, то для черных он равен 85, а для белых – 105. Чтобы покончить с демагогией, которая часто сопровождает публикацию этих цифр, надо четко осознать, что они не дают никакого основания ни для расизма, ни для обвинения психологов в тенденциозности.

Расизм, то есть утверждение того, что одна раса выше другой и вследствие этого они должны иметь разные права, не имеет к научной дискуссии об IQ никакого отношения. Более высокий средний IQ у японцев не дает им преимущества в правах так же, как эти права не уменьшаются из‑за их в среднем меньшего роста.

Не слишком серьезны и возражения ангажированных критиков, которые говорят, что более низкий IQ у черных объясняется «белой ментальностью» составителей тестов. Это легко опровергнуть тем фактом, что при равном IQ черные и белые оказываются одинаковы по тем критериям, по которым мы вообще судим о том, что именно измеряется с помощью тестов интеллекта. Группа афроамериканцев со средним IQ, равным 110 (их доля среди чернокожих заметно меньше, чем среди белых), не отличается от группы белых с таким же IQ ни по успехам в школе и в университете, ни по другим проявлениям познавательных способностей.

Принадлежность к группе с более низким средним IQ не должна вызывать ощущения обреченности у отдельного человека. Во–первых, его собственный IQ может оказаться выше среднего для его группы, во–вторых, его личная судьба может сложиться более успешно, так как между IQ и социальными успехами корреляция неабсолютна. И наконец, в–третьих, его собственные усилия, выразившиеся в получении лучшего образования, играют хотя и не решающую, но вполне определенную роль.

Тем не менее принадлежность к группе с более низким в среднем IQ создает серьезные проблемы, на которые трудно закрывать глаза. Доля безработных, низкооплачиваемых, малообразованных и живущих на государственное пособие, а также наркоманов и преступников существенно выше среди черного населения Америки. В немалой мере это определяется заколдованным кругом социальных условий, но не может не зависеть от их более низкого IQ. Чтобы разорвать этот порочный круг, а также компенсировать природную «несправедливость», американские власти ввели программу «позитивных действий», которая дает ряд преимуществ чернокожим, отчасти латиноамериканцам, инвалидам и некоторым другим меньшинствам, которые бы иначе могли подвергаться дискриминации. Хернстайн и Мюррей обсуждают эту непростую ситуацию, нередко воспринимаемую как расизм наоборот, то есть дискриминацию белых по цвету кожи (а также по полу, состоянию здоровья, по непринадлежности к сексуальным меньшинствам). У американцев популярна горькая шутка: «Кто имеет сейчас наилучшие шансы при приеме на работу? – Одноногая чернокожая лесбиянка!» Авторы книги полагают, что искусственное привлечение лиц с недостаточно высоким IQ к деятельности, требующей высокого интеллекта, не столько решает, сколько создает проблемы.

Что касается второго вопроса, то он представляется даже более существенным. Примерно с начала 60–х годов в США началось расслоение общества, выделение из него двух мало смешивающихся групп – с высоким и с низким IQ. Современное американское общество Хернстайн и Мюррей делят по познавательной способности (IQ) на пять классов: I – очень высокая (IQ=125–150, их 5%, то есть 12,5 миллионов); II – высокая (110–125, их 20%, или 50 миллионов); III – нормальная (90–110, их 50%, 125 миллионов); IV – низкая (75–90, 20%, 50 миллионов) и V – очень низкая (50–75, 5%, 12,5 миллионов). По мнению авторов, в последние десятилетия из членов первого класса сформировалась обособленная интеллектуальная элита, которая все в большей степени занимает наиболее престижные и высокооплачиваемые должности в правительстве, бизнесе, науке, медицине, юриспруденции. В этой группе все более возрастает средний IQ, и она все больше отгораживается от остального общества. Свою генетическую роль в этом обособлении играет предпочтение, которое проявляют носители высоких IQ друг к другу при заключении браков. При высокой наследуемости интеллекта это создает своего рода самовоспроизводящуюся касту из людей, принадлежащих к первому классу.

Искаженным зеркальным отражением привилегированной группы выглядит в США группа «бедных», состоящая из лиц с низкой познавательной способностью (V и частично IV классы, имеющие IQ=50–80). Они отличаются от средних классов, не говоря уже о высшем, в ряде отношений. Прежде всего они бедны (разумеется, по американским меркам). В значительной степени их бедность определяется социальным происхождением: дети бедных родителей, вырастая, оказываются бедными в 8 раз чаще, чем дети богатых. Однако роль IQ является более значимой: у родителей с низким IQ (V класс) дети становятся бедными в 15 раз (!) чаще, чем у родителей с высоким IQ (I класс). Дети с низким IQ значительно чаще бросают школу недоучившись. Среди лиц с низким IQ значительно больше и тех, кто не может, и тех, кто не хочет найти работу. Живут на государственные пособия (вэлфер) преимущественно лица с низким IQ. Средний IQ у нарушивших закон равен 90, но у преступников–рецидивистов он еще ниже. С IQ связаны и демографические проблемы: женщины с высоким IQ (I и II классы) рожают меньше и позже. В США все увеличивается группа женщин, которые еще в школьном возрасте заводят внебрачных детей, не ищут работу и живут на пособие. Их дочери, как правило, выбирают такой же путь, создавая тем самым порочный круг, воспроизводя и увеличивая низшую касту. Неудивительно, что по величине IQ они относятся к двум низшим классам.

Средний IQ у черных, поступающих в престижные университеты, ниже, чем у белых, так как согласно программе «позитивных действий» для них заметно ниже проходной балл. Однако, по мнению Хернстайна и Мюррея, это создает особые проблемы, так как черные и другие меньшинства с низким IQ учатся, естественно, хуже тех, у кого IQ выше, то есть белых, и это служит дополнительным фактором расового антагонизма. Эти проблемы сохраняются и после окончания университета, при поступлении на работу, где также действует система привилегий.

Авторы книги обращают внимание на те негативные последствия, к которым приводит усиленное внимание правительства и общества к низшим слоям общества. Стремясь достичь социальной справедливости и уменьшить различия в уровнях образования и доходов, американская администрация основное внимание и средства налогоплательщиков направляет на натужное и безнадежное подтягивание низших к высшим. Обратная тенденция существует в системе школьного образования, где программы ориентированы не на лучших и даже не на средних, а на отстающих. В США только 0,1% средств, выделяемых на образование, идет на обучение одаренных школьников, в то время как на подтягивание отстающих (с низким IQ) расходуется 92% средств. В результате качество школьного образования в США снижается, и математические задачи, которые в начале прошлого века задавали пятнадцатилетним школьникам, их сегодняшние ровесники решить не могут.

Таким образом, цель «Колоколообразной кривой» состоит совсем не в том, чтобы показать этнические различия в познавательных способностях, и не в том, чтобы продемонстрировать, что эти различия в основном являются генетически предопределенными. Эти объективные и многократно подтвержденные данные давно не составляют предмета научной дискуссии, хотя и встречают возражения со стороны политически ангажированных демагогов. Серьезно обоснованным и тревожным наблюдением является обособление в американском обществе двух «каст». Их изоляция друг от друга и степень выраженности их различий со временем увеличиваются. К тому же низшая каста имеет более выраженную тенденцию к активному самовоспроизводству, угрожая всей нации интеллектуальной деградацией (о чем нелишне задуматься радетелям повышения рождаемости любой ценой).

Вот таков американский опыт. И что тут перенимать? Тем более, что наша социально–экономическая, а главное – культурная ситуация принципиально иная. Американская интеллектуальная элита сумела стать элитой во всех отношениях и теперь не только может себе позволить, но просто вынуждена ради самосохранения заигрывать с низами – впрочем, вполне отдавая себе отчет, что тем в силу природной ограниченности выше своего потолка не прыгнуть. Наша интеллектуальная элита во все времена представляла собой слабую прослойку, тонко размазанную между верхами и низами и презираемую теми и другими. А если сегодня она еще и примется подпевать слащавым эгалитаристским фантазиям, то окажется окончательно раздавлена этими безжалостными жерновами. Нам бы сначала встать на ноги, как Америке. А для этого необходимо в первую очередь поощрять способных. Есть над чем задуматься. Тому, кто это умеет…

Семейный рейтинг ума: поровну или по–братски?

«Было у отца три сына. Старший умный был детина, средний был ни так, ни сяк, младший вовсе был дурак». Всем памятны эти строчки из популярной сказки, как, впрочем, ее неожиданный сюжет и мораль: парадоксальные, «дурацкие» решения жизненных проблем, которые находит младший сын, приводят его к такому успеху, который и не снился рассудительным старшим братьям. Примечательно, что преображение Иванушки–дурачка в Ивана–Царевича – традиционный фольклорный сюжет во всех частях света. Люди давно подметили: самый, казалось бы, умный зачастую оказывается не самым успешным и в итоге жизненного состязания проигрывает дурачку «не от мира сего». В чем разгадка этого парадокса, мы еще попробуем разобраться. А пока обратим внимание лишь на один, самый очевидный аспект этого сюжета, подмеченный народной мудростью, – неравномерное распределение умственных способностей в рамках одной семьи. С научной точки зрения, дети одних родителей являются носителями одних и тех же генов, и, если признать врожденную природу интеллекта, должны бы не сильно отличаться друг от друга умом. Даже переместив акцент на роль среды, приходится признать, что для родных братьев и сестер она практически одинакова, то есть их интеллект формируется в равных условиях и, соответственно, больших различий тут быть не должно. Однако они имеют место, и о том свидетельствуют не только плоды житейской наблюдательности, но и строгие статистические подсчеты.

Впервые определенная тенденция в семейном распределении умственных способностей была подмечена еще на заре научной психологии сэром Фрэнсисом Гальтоном. В своем труде «Наследственный гений» (1874) он отметил существование непропорционально большого числа перворожденных, достигших выдающихся успехов в науке. Однако с позиций научной методологии подход Гальтона сильно уязвим для критики. Его классический труд представляет собой обширное собрание примеров, призванных подтвердить выдвинутую автором гипотезу наследования способностей. Но примерами ничего нельзя доказать, вернее – можно доказать все, что угодно, поскольку на любой пример легко найти противоположный, и только статистически значимая тенденция, выявленная при обсчете разнообразных эмпирических данных, может быть признана более или менее серьезным аргументом. Но несмотря на односторонний подход Гальтона, его идея «первенства первенцев» активно муссируется в литературе вплоть до наших дней. Например, в одной из книг очень популярного у нас Ф. Зимбардо можно найти указание на преобладание первенцев среди американских астронавтов или, скажем, студентов высших учебных заведений. Звучит впечатляюще, но не более убедительно, чем давние выкладки Гальтона.

В первой половине ХХ в. наиболее подробно и аргументированно рассмотрел фактор порядка рождения Альфред Адлер. До сего дня эта проблема преимущественно изучается с опорой на выдвинутые им положения, хотя, справедливости ради, стоит признать, что более чем за полвека к выкладкам Адлера прибавилось не так уж и много. К тому же Адлера занимали в основном проблемы становления личности детей в зависимости от порядка их рождения, а проблему формирования интеллекта он своим вниманием обошел.

Впервые определенная тенденция была обнаружена тридцать лет назад – причем весьма неожиданно и даже случайно. На рубеже 60–70–х гг. психологи из Нью–Йоркского института психического здоровья Лилиан Белмонт и Фрэнсис А. Маролла предприняли широкомасштабное исследование с целью установить, как скудное питание в раннем возрасте влияет на умственное развитие. В их распоряжении оказался бесценный эмпирический материал огромного объема, позволяющий вынести обоснованное суждение по данному вопросу. Белмонт и Маролла получили возможность оценить данные тестирования интеллекта свыше 350 000 призывников армии Нидерландов. По понятной причине, ничего общего не имеющей с сексизмом, выборка охватывала только мужчин. Это были молодые голландцы, родившиеся в голодные годы II мировой войны. Искомый результат исследования оказался не слишком впечатляющим – никаких катастрофических последствий скудного питания в раннем возрасте выявлено не было. (Интересно, что более поздние исследования, проведенные в развивающихся странах, в частности в Судане, со всей очевидностью продемонстрировали сильное негативное влияние раннего голодания. Вероятно, то, что в Европе считается голоданием, не сравнимо с подлинным африканским бедствием.)

Куда более интересным оказался побочный результат, полученный в ходе анализа статистических данных. В своей публикации 1973 г. Белмонт и Маролла сообщили о том, что ими была обнаружена тесная связь между очередностью рождения и результатами теста Равена: результаты становились все более низкими по мере того, как увеличивалась семья тестируемого и в зависимости от его очередности рождения. Давнее житейское наблюдение и умозрительная гипотеза Гальтона оказались убедительно подтверждены на огромной статистической выборке: первенцы в основной своей массе оказались умнее своих младших братьев, а для тех их IQ поступательно убывал по мере очередности их появления на свет – третий ребенок уступал второму, четвертый – третьему, и т. д.

Данное открытие получило широкий резонанс. Так, Р. Хок в недавно переведенной у нас книге «40 исследований, которые потрясли психологию» уделяет ему отдельную главу. В мировой литературе ссылки на это открытие уже невозможно подсчитать. При этом, однако, обращает на себя внимание, что это преимущественно ссылки не на статью Белмонт и Мароллы, в которой авторы ограничились лишь констатацией факта, а на более позднюю (1975) публикацию Роберта Зайонца и Грегори Маркуса, предлагающую своеобразное объяснение выявленному феномену.

Что же касается исследования Бельмонт и Мароллы, то в ряде работ оно подверглось методической критике. Например, Роберт Готтсданкер в своей известной книге «Основы психологического эксперимента» приводит его в качестве примера не вполне корректного вывода. По его мнению, авторы поспешили с выводом, не учтя ряд важных параметров, в первую очередь – социо–экономический статус семей. Существует тенденция, подтвержденная многими статистическими данными: на смену всеобщей многодетности, наблюдавшейся в начале ХХ в., во второй половине века пришло ограничение рождаемости в семьях с высоким достатком. Кроме того, что бы там ни утверждали эгалитаристы, уровень достатка прямо коррелирует с интеллектуальным уровнем членов семьи. Иными словами, в последние полвека многодетность стала сомнительной «привилегией» небогатых и не очень умных, тогда как семьи обеспеченные и состоящие из людей с достаточно высоким интеллектом предпочитают ограничиваться одним–двумя детьми. (При этом, разумеется, необходимо особо подчеркнуть, что такова общая статистическая тенденция, которая не отражает всего многообразия конкретных случаев.) Соответственно, когда речь заходит о третьем–четвертом–пятом ребенке, то это как правило дети из малообеспеченных семей. Можно долго дискутировать о причинах их умственного отставания, однако очевидно: очередностью рождения объяснение не может исчерпываться.

Зайонц и Маркус свою работу начинают с обсуждения тезиса, подкупающего своей кажущейся очевидностью. Можно предположить, что дети будут иметь более высокие умственные возможности, если вырастут в окружении, которое в большей степени стимулирует интеллектуальное развитие. Такое стимулирование может происходить вследствие комбинированного интеллектуального воздействия детей и родителей (для обозначения данного явления авторами даже был изобретен особый термин – confluence; этот неологизм образован из двух английских слов: convergence – слияние, и influence – влияние). Показатель интеллектуальности семейного окружения может быть подсчитан усреднением интеллектуальных вкладов всех членов семьи. Понятно, что этот показатель обязательно меняется по мере развития детей и когда в семье рождается еще один ребенок. Таким образом, можно предположить, что чем больше семья, тем выше уровень интеллектуального окружения. Это предсказывало бы, что дети, родившиеся позже других, будут обладать более высоким интеллектом. Но данные, полученные на голландской выборке, свидетельствуют как раз об обратном! В чем же дело?

Для объяснения реальных эмпирических данных Зайонц и Маркус предложили теорию, согласно которой по мере роста семьи ее общий интеллектуальный климат ухудшается.

Более конкретно, их рассуждения были следующими. Когда пара заводит первого ребенка, интеллектуальный климат семьи создается двумя взрослыми и одним маленьким ребенком. Чтобы получить реальную среднюю оценку интеллектуального климата этой семьи, следует оценить интеллектуальные возможности всех ее членов. Если принять, что каждый взрослый имеет условную оценку 100 пунктов, а новорожденный ребенок – 0, то средний интеллектуальный уровень семьи равен 67 (100 + 100 + 0 = 200: 3 = 67) (Следует иметь в виду, что мы в данном случае оперируем не показателями IQ, а некими произвольными оценками). Предположим, что вклад ребенка в интеллектуальный климат семьи каждый год увеличивается на 5 пунктов. Если в этой семье через два года после рождения первенца появляется второй ребенок, первый вносит в общий показатель 10 пунктов, но общий средний уровень падает до 52,5 (100 + 100 + 10 + 0 = 210: 4 = 52,5). Если еще через два года рождается третий ребенок, общесемейный интеллектуальный уровень упадет до 46 (100 + 100 + 20 + 10 + 0 = 230: 5 = 46). Таким образом, каждый последующий ребенок входит в окружение более низкого интеллектуального уровня, причем сила этого эффекта увеличивается, если дети появляются через короткие интервалы. Зайонц и Маркус убеждены, что этот подход хорошо объясняет данные, полученные Белмонт и Мароллой.

В более поздних работах были высказаны различные гипотезы, касающиеся объяснения данного феномена. Одна из них состоит в том, что порядок рождения создает различия в жизненном опыте подрастающих детей. Другая – что эмбриональные условия благоприятнее для детей, родившихся раньше, чем для более поздних. Первое предположение (окружающая обстановка после рождения) основывается на том, что родители уделяют гораздо больше внимания своему первенцу и постепенно все меньше и меньше последующим, что последующие дети учатся говорить у других детей больше, чем у взрослых, и/или что младшие дети каким‑то образом притесняются старшими детьми. Что касается второго объяснения (пренатальные причины), то виной здесь является «ослабление воспроизводящих функций матери с увеличением числа рожденных детей».

Можно выдвинуть еще одно объяснение, которое охватывает период как перед рождением, так и после него. Оно состоит в том, что каждый последующий ребенок имеет возрастающую вероятность быть нежеланным. Это может повлиять на заботу матери о себе в период беременности, например в отношении питания или воздержания от табака и алкоголя. Это может также сказываться на любви и внимании к ребенку после его рождения.

Главные критические замечания в адрес всех этих рассуждений сводятся к тому, что при анализе данных оказывается не учтен ряд важных переменных. В частности, это возраст родителей. Если придерживаться постнатального типа объяснения, то очевидно, что у более младших детей оказываются более старые родители, которые менее жизнерадостны и гибки в своем поведении. Если же придерживаться пренатального типа объяснения, то можно сказать, что воспроизводящие функции матери ухудшаются не потому, что она до этого рожала детей, а потому, что она просто стареет.

Другой возможной переменной, не учтенной исследователями, является брачный стаж родителей. Общеизвестно, что с течением лет эмоциональная атмосфера в доме меняется. Дети по мере отдаления от первого по порядку рождения оказываются и более далекими от медового месяца.

Так или иначе, при всех возможных возражениях и уточнениях, определенная статистическая закономерность все‑таки существует, и с ней нельзя не считаться. Значит, права народная мудрость насчет «…младший вовсе был дурак»? Но не является ли такой вывод для многих семей деморализующим, а для некоторых и откровенно оскорбительным? И как насчет Иванушки–дурачка, обгоняющего старших умников, причем не только в сказках?

В Англии говорят: «Вся история этой страны написана младшими сыновьями». При этом имеют в виду старинный закон (существовавший, кстати, и во многих других странах), согласно которому имущество, капитал и привилегии безраздельно доставались по наследству старшему сыну, а младшим приходилось самим устраивать свою судьбу. Понятно, что старшие больше стремились сохранить унаследованное, тогда как младшие искали для себя новые, порой рискованные предприятия и нередко в них преуспевали. Например, многие историки полагают, что подлинной причиной Крестовых походов – эпохального явления мировой истории – явился именно майорат – закон о неделимости наследства. И большинство рыцарей–крестоносцев составили младшие отпрыски, вынужденные искать свое счастье в богатых заморских землях. А в центре старой Риги по сей день сохранился Дом Черноголовых, украшенный рельефом св. Маврикия (который, по преданию, был мавром – чернокожим – и к тому же младшим сыном своих родителей). Этого святого избрало своим покровителем Братство Черноголовых – младших сыновей знатных семейств. Именно они во времена майората своими деловыми начинаниями обеспечили процветание Ганзы – союза балтийских торговых городов.

Научное объяснение этой тенденции недавно предложил профессор психологии Гарвардского университета Фрэнк Салоуэй. Он полагает, что в любой семье на старшего ребенка родители вольно или невольно возлагают обязанности по опеке младшего, и поэтому ему приходится в какой‑то мере выступать в роли хранителя традиционных родительских ценностей. В результате старшие дети, как правило, отличаются консервативностью, недостаточной гибкостью. Они стремятся сохранить существующий порядок вещей и противятся переменам. Младшие, наоборот, самой своей ролью в семейной иерархии побуждаются к новаторству и даже радикализму. По мнению Салоуэя, именно младшим детям принадлежат революционные инициативы в науке и общественной жизни. Примеров тому – множество. Коперник, перевернувший представления о мироздании, был вторым из четырех детей в семье. Чарлз Дарвин – автор теории эволюции – был младшим из шестерых детей своих родителей. А вот Жорж Кювье, выступавший против эволюционного подхода, был перворожденным. В общественно–политической жизни Салоуэй находит ту же картину.

Однако, как любая психологическая теория, гипотеза Салоуэя не может убедительно объяснить многие противоречащие ей примеры и факты. Так, мало кто из ученых был столь революционен в своей области, как Ньютон, Эйнштейн или Фрейд. Однако все они – старшие сыновья. В. И. Ленин – крупнейший революционер ХХ века – действительно, младший сын, но следовал он все же примеру старшего брата Александра – заговорщика–террориста. И таких контраргументов можно найти немало.

Фрэнк Салоуэй – сам третий сын у своих родителей и, судя по его выкладкам, должен быть склонен к радикализму. Похоже, он действительно кое‑что преувеличил. Палитра личных склонностей и стремлений человека складывается под влиянием множества обстоятельств. Очередность рождения, вероятно, – не главный и уж наверняка не единственный фактор. Но нельзя не согласиться, что этот фактор играет определенную роль. Интересно – какую? И какие в действительности существуют корреляции этого параметра с умственными способностями?

В наши дни традиционное представление об интеллекте и возможностях его измерения подвергается все более критическому пересмотру, выдвигаются всевозможные альтернативные концепции ума. По версии Роберта Стернберга, интеллект не исчерпывается теми аналитическими способностями, которые традиционно измеряются тестами IQ. Важными компонентами ума он считает творческие способности, понимаемые им чрезвычайно широко, а также так называемый практический интеллект, проще говоря – житейский. Диагностике, по Стернбергу, подлежат все три стороны интеллекта. Говард Гарднер еще более упрощает решение этой задачи за счет усложнения ее условий. Он насчитывает не менее девяти сторон интеллекта, включая даже интеллект телесно–кинестетический.

Еще одна родственная концепция, не так давно выдвинутая американскими учеными, в качестве альтернативы IQ предлагает так называемый EQ – коэффициент эмоциональности. EQ измеряется определенными тестами на способность разумно, сообразно ситуации проявлять свои эмоции. Установлено, что EQ (так же, кстати, как и IQ) хорошо коррелирует с определенными жизненными успехами. Однако у одного и того же человека эти показатели могут существенно отличаться.

До сих пор, однако, эти новации в подходе к интеллекту никак не увязаны с проблемой очередности рождения. Хотя, казалось бы, вполне резонно предположить, что коль скоро первенцы превосходят последующих детей своим IQ, но те тем не менее также оказываются людьми далеко не бесталанными, это может означать преимущественное развитие у младших детей иных сторон интеллекта – того же практического интеллекта по Стернбергу, латерального мышления по Де Боно или того совокупного качества, которое измеряется тестами EQ. Соответствующие исследования, которые, хочется надеяться, развернутся в наступившем столетии, должны наконец принести решение проблемы, остро поставленной в веке минувшем.

Умнеем день ото дня!

Еще не очень старые люди помнят, как всего несколько десятилетий назад человеческий гений проложил дорогу в космос, по радио звучали Рахманинов и Шостакович, а тысячи молодых людей собирались на стадионах и площадях послушать Рождественского и Евтушенко. На заре третьего тысячелетия человечество изобрело карманного нахлебника Тамагочи и компьютерную стрелялку DOOM, Рахманинова потеснили «Отпетые мошенники», Рождественского затмил Шнуров. Налицо удручающая деградация – человечество, похоже, тупеет на глазах. И чтобы в этом убедиться, достаточно приглядеться к подрастающему поколению, которое в массе своей не способно и двух слов связать даже устно, не то что письменно…

Сколько раз за последние годы доводилось слышать сетования по этому поводу! И мы уже готовы поверить, что поколение, идущее нам вослед, значительно от нас интеллектуально отстает. Тем более, что и за примерами, казалось бы, далеко ходить не надо.

На фоне такого вселенского пессимизма несколько лет назад как гром среди ясного неба прозвучало заявление новозеландского исследователя Джеймса Флинна. По его мнению, в глобальном масштабе происходит отнюдь не всеобщее отупение – напротив, человечество умнеет буквально с каждым годом. Нынешние молодые люди умнее своих отцов и значительно умнее дедов! И это заключение – не личное мнение мистера Флинна, а результат его скрупулезных статистических изысканий. С мнением еще можно было бы поспорить, но факты, которые привел Флинн, – неоспоримы!

Еще в начале 80–х Флинн решил тщательно проверить общеизвестные, казалось бы, закономерности, касающиеся человеческого интеллекта. А как известно, нормальному интеллекту соответствует IQ = 100; именно такой коэффициент интеллекта (с небольшими, в несколько единиц отклонениями в ту и другую сторону) имеет подавляющее большинство населения. Это положение было постулировано еще в 10–20–е годы ХХ века, когда тестирование интеллекта приобрело массовые масштабы. Об этом должны были бы свидетельствовать многочисленные протоколы тестирования миллионов людей, накопленные за несколько десятилетий. И на протяжении более полувека никто не думал в этом усомниться. Флинн решил данную закономерность уточнить. В американских архивах он поднял огромный массив данных о результатах тестирования с 1932 по 1978 гг. И к своему великому изумлению обнаружил, что эти данные отнюдь не являются стабильными. С каждым десятилетием средний IQ прирастает на 3 пункта!

В 1984 г. Флинн опубликовал результаты своих изысканий. Выявленная им тенденция сразу получила название «эффект Флинна», вызвала большой интерес во всем мире, и это побудило новозеландского энтузиаста продолжить свои исследования в более широком масштабе. С середины 80–х им было опубликовано несколько работ, в которых использовались все более обширные статистические данные. Последний доклад увидел свет в 1999 г. В нем обобщены данные за более длительный промежуток времени, причем исследованием охвачено более 20 стран, включая не только индустриально развитые, но и такие, как Бразилия, Китай, Кения (по понятным причинам Россия в этот круг не вошла). Новые исследования не только не опровергли тенденцию, выявленную Флинном около 20 лет назад, но и напротив – убедительно ее подтвердили, а также позволили несколько уточнить. Выяснилось, что начиная с 70–х гг. рост среднестатистических показателей интеллекта даже усилился и составил уже не три единицы в десятилетие, а три с половиной. Причем в разных странах общая тенденция имеет свои особенности. Так, за последнее тридцатилетие ХХ века интеллектуальный коэффициент жителей Швеции и Дании вырос примерно на 10 пунктов, а население Израиля и Бельгии подняло свой IQ аж на двадцать!

Говоря об открытии Флинна, принесшем ему мировую известность, следует отметить: заслуга новозеландского исследователя исчерпывается тем, что он выявил и констатировал данную закономерность. Самым интересным было бы, разумеется, ее объяснение, но тут Флинн лишь разводит руками. Тем не менее в последние годы «эффект Флинна» активно дискутируется в научной литературе, ученые разных стран выдвигают свои версии его объяснения.

Дабы оценить их достоверность, следует подчеркнуть, что Флинн в своем исследовании оперирует не всеми доступными данными, а лишь теми, которые получены преимущественно с использованием тестов «свободных от влияния культуры», в первую очередь – прогрессивных матриц Равена. Это и понятно – попытки сравнения данных, полученных с помощью теста Векслера или шкалы Стэнфорд–Бине в разных культурах давно вызывают серьезные нарекания. С другой стороны очевидно, что речь следует вести не об интеллекте в широком понимании этого слова, а лишь о тех его аспектах, которые выявляются конкретными тестами. Поскольку матрицы Равена, в отличие от многих других тестов интеллекта, не затрагивают вербальные способности и общую эрудицию, то об изменении этих аспектов ума речь и не идет. А ведь именно эти стороны интеллекта, точнее их бросающееся в глаза обеднение в массовом масштабе, и вызывает негодование публицистов. И пафос их заявлений, вероятно, отчасти оправдан – в известном смысле массовое «поглупение» действительно имеет место. Иное дело, что это явление – не тотальное. По крайней мере в некотором отношении интеллект наций поступательно растет.

Объяснению этого феномена ученые находят несколько причин. В первую очередь отмечается постепенное улучшение условий воспитания детей в последние десятилетия. Небезынтересно, что среди таких условий отмечается, в частности, уменьшение размера семей, то есть сокращение числа детей. Можно сколько угодно петь оды многодетным семьям, однако статистические данные неумолимо свидетельствуют: в тех семьях, где ребенок один или их двое, интеллект детей в среднем заметно выше, чем в семьях многодетных (такова общая статистическая закономерность, из которой, разумеется, бывают частные исключения). Более того, в многодетных семьях в соответствии с порядком рождения детей их IQ последовательно снижается, то есть у пятого ребенка он ниже, чем у четвертого, не говоря уже про первенца, успевшего хоть недолго насладиться исключительным вниманием родителей. Последним, кажется, и объясняется более высокий интеллект детей в малодетных семьях – им попросту достается больше воспитательных и развивающих воздействий. Хотя и тут не стоит строить иллюзий. Педагогическая запущенность единственного ребенка – не такая уж и редкость.

Не на последнем месте стоит улучшение питания. Но насчет значимости этого фактора можно поспорить. Ведь рост интеллекта в развитых странах отмечается Флинном с начала 30–х. А даже в развитых европейских странах военные сороковые принесли заметное ухудшение питания, тем не менее рост интеллекта не замедлился. Да и потом улучшение такого рода не может быть бесконечным. Американские или бельгийские дети в 50–е годы питались не хуже, чем в 70–е. А в наши дни медики даже предостерегают от болезненных перекосов в питании современных детей, в буквальном смысле растущих на гамбургерах и чипсах. В одном из недавних исследований было даже показано, что исключение из детского рациона широко рекламируемой газировки способствует повышению школьной успеваемости. Но это лишь один локальный опыт. А в массовом масштабе дети от Исландии до Тайваня продолжают пить синтетические сиропчики едва ли не ведрами. А IQ продолжает расти! Так что дело, наверное, не в питании. Точнее не только в нем. Наверное, в хронически голодающем Судане эффект Флинна отметить не удалось бы.

Более резонным аргументом представляется растущая визуализация современной культуры. Не будем забывать, что матрицы Равена требуют не просто логического мышления, но усмотрения логических закономерностей в визуальном материале. Ребенок, с малолетства проводящий много времени перед телевизором и компьютером, осваивается в этой среде намного более успешно, чем предшествующие поколения. Но и тут могут возникнуть сомнения. В той же Кении или Китае до сих пор компьютер – еще более экзотическая роскошь, чем у нас. Да и рост IQ отмечается с тех давних пор, когда ни телевидения, ни Интернета даже в Америке не было и в помине.

В качестве важного аргумента иногда упоминают повышение качества образования. Однако по мнению большинства исследователей этот аргумент – никуда не годный. Непредвзятые аналитики отмечают, напротив, снижение качества образования в Европе и США на протяжении последних десятилетий. Даже если нынешнее поколение умнее предыдущих, современные школьники сплошь и рядом пасуют перед теми задачками, которые их прадеды в начале ХХ века щелкали как орешки.

Высказывается мнение, что школа даже тормозит развитие умственных способностей. По данным Флинна, у шестилетних и более младших детей отмечается больший рост IQ, чем у школьников.

Скорее всего рост интеллекта (касающийся – еще раз подчеркнем! – лишь некоторых его сторон) связан с целой совокупностью факторов, среди которых принципиальную роль играет все более насыщенная информационная среда, окружающая подрастающие поколения. «Общество в целом функционирует на более высоком интеллектуальном уровне, предлагая любопытному ребенку большее количество информации, более сложные проблемы, больше образцов для подражания», – считает Флинн.

Возникает резонный вопрос: что же дальше? Если отмеченная тенденция сохранится, то в обозримом будущем, точнее – к 2300 году, средний интеллект человечества достигнет отметки в 200, что сегодня расценивается как показатель гениальности.

Сам Флинн сомневается в такой перспективе: «Очевидно, что рост IQ затухает, особенно в Скандинавии, и только начинается в местах вроде сельской Кении. Я не исключаю, что в какой‑то момент наступит эра декаданса, и мы столкнемся с падением показателей интеллекта».

А для психологов тут возникает еще одна серьезная проблема. Похоже, тесты интеллекта вроде матриц Равена (зарекомендовавшие себя настолько хорошо, что им стали доверять безоговорочно) нуждаются в принципиальных модификациях. Человечество настолько освоилось с решением тестовых задач, что тестовые успехи, возможно, даже уже и перестали выступать таким надежным показателем ума, каким их считали прежде.

Так что, протестировав себя с помощью популярных методик и «заслужив» очень высокий коэффициент интеллекта, не спешите радоваться! Скорее всего это означает, что вы принадлежите не к интеллектуальной элите, а к среднестатистическому большинству. А может в нынешних условиях это и вовсе ничего не означает! Кроме того, что пора менять критерии оценки…

Кто на свете всех умнее?

Наилучший комплимент – это искренняя похвала реальных достоинств. Галантные мужчины не скупятся на комплименты прекрасному полу, воздавая дань женскому обаянию, добросердечию и красоте. Женский ум почему‑то хвалят редко. Да и сами женщины настороженно относятся к таким комплиментам, подозревая, что у мужчин просто не находится слов похвалы иным, «подлинно женским» достоинствам. Беда в том, что представители обоих полов до сих пор не научились по–настоящему ценить женский ум и продолжают его наивно противопоставлять мужскому. А всякое противопоставление – повод для спора о превосходстве. Говорят, первым заканчивает спор тот, кто умнее. Увы, ума порой недостает даже мудрецам.

Еще две с половиной тысячи лет назад премудрый Конфуций, чей авторитет с той поры никто всерьез не оспорил, саркастически заметил: «У заурядной женщины ума – как у курицы, у незаурядной – как у двух кур». Такая уничижительная оценка явно или неявно господствовала в общественном сознании на протяжении веков и, похоже, не изжита по сей день. Недавно ученые из американского университета Кент провели интересное исследование. Они предложили 150 юношам и 150 девушкам составить подборку статей по вопросам политики, педагогики и психологии на основании материалов, которые были подписаны либо «Джон МакКей», либо «Джоан МакКей», либо «Дж. МакКей» – как видим, тремя вариантами, из которых два указывали на пол автора. Подавляющее большинство юношей и девушек (!) при отборе статей предпочли работы Джона. Почти все участники эксперимента, объясняя свой выбор, ссылались на то, что автор–мужчина пишет содержательнее и его компетентность вызывает больше доверия.

Судя по всему, мужчины твердо уверены в интеллектуальном превосходстве своего пола. Более того – многие женщины скрепя сердце готовы согласиться с такой оценкой. Ведь в ее пользу свидетельствуют бесспорные факты. Среди величайших мыслителей человечества мы едва ли найдем хотя бы одну женскую фигуру. В пантеоне выдающихся ученых, писателей и общественных деятелей женщины составляют ничтожное меньшинство, что дает повод сильному полу поглядывать на «прекрасную половину человечества» свысока (хотя большинство мужчин столь же далеки от Сократа и Ньютона, как и их подруги).

Правда, в последние годы все громче раздаются голоса феминисток, настаивающих, что превосходство мужчин – мнимое, и основано оно лишь на том, что женщин силой оттеснили на периферию интеллектуальных достижений. Вот если дать женщинам волю, то во всех областях они шутя догонят и перегонят сильный пол! Так кто же прав?

Как и во всех подобных случаях, крайние суждения равно далеки от истины. Любое суждение о превосходстве всегда подозрительно. По меткому замечанию выдающегося психолога Альфреда Адлера, комплекс превосходства – это всегда оборотная сторона комплекса неполноценности. На своих преимуществах громче всех настаивает тот, кто в них не очень уверен. А легче всего утвердить свое преимущество, солидаризируясь с некой достойной группой – по классовому, национальному, религиозному или, если угодно, по половому признаку. Вот кто‑то и рассуждает: «Если Шекспир, Аристотель и Микеланджело, как и я, мужчины, а среди женщин таких фигур нет, то значит мы, мужчины, умнее женщин!» В отсутствие иных убедительных аргументов многим только этот аргумент и остается.

Честно говоря, мне не доводилось встречать по–настоящему умных мужчин, которые бы прибегали к столь примитивной уловке. Впрочем, не припомню и ни одной действительно умной женщины, которая была бы одержима идеей женского превосходства. Умным людям обоего пола нет нужды кивать на интеллект Эйнштейна или Марии Кюри, им довольно своего собственного. Однако все они готовы признать, что интеллектуальные различия между полами все же существуют. Но это различия скорее не количественные (умнее – глупее), а качественные. Такая точка зрения подтверждена множеством психологических экспериментов и к тому же может быть убедительно обоснована с биологических позиций.

Нравится нам это или нет, человек существо не только социальное, но также и биологическое, и в своем поведении он подчиняется непреложным законам природы. А природа мудро позаботилась, чтобы каждый биологический вид всеми доступными средствами боролся за существование. Представителей разных полов природа снабдила для этого разными средствами, дабы совмещение их усилий давало наилучший результат. С древнейших времен мужчина выступал «боевым авангардом», осваивающим небезопасное пространство внешнего мира, а женщина – «надежным тылом», призванным поддерживать стабильность мужских достижений. Понятно, что более сильному мужчине меньше требовалось вызывать к себе симпатию и сочувствие, поэтому в выражении и распознавании чувств он стал уступать женщине. Она же, будучи менее сильной и более уязвимой, освоила ценные коммуникативные навыки, лучше научилась убеждать, воодушевлять, привлекать. Поэтому распространенное мнение о большей чувствительности женщин и соответственно – об эмоциональной окрашенности их мышления – не совсем точно. Доказано, что представители обоих полов испытывают одни и те же чувства почти одинаковой интенсивности, однако женщины выражают их более явно. Для мужчин сложилась противоположная культурная норма: открытое изъявление чувств считается не вполне достойным сильного пола. Например, пролить слезу – значит уронить мужское достоинство. Не в этом ли таится секрет долгой жизни женщин в сравнении с мужчинами? Ведь они легче разряжают эмоциональное напряжение, выплескивая его вовне, тогда как мужчины загоняют стресс в глубину души, и он медленно сжигает их изнутри.

Эмоциональные реакции могут быть и нездоровыми, например – истерическими. Испокон века считалось, что истерия – это женская болезнь, вызванная патологией матки. Когда Зигмунд Фрейд впервые заявил о проявлениях истерии у мужчин, он был осмеян коллегами. Сегодня в открытии Фрейда уже никто не сомневается, хотя и установлено, что среди женщин истерия встречается все‑таки втрое чаще. Интересно, что обследование одного племени, изолированно жившего в горных районах Мьянмы по законам матриархата, выявило обратную пропорцию. Вероятно, склонность к истерии связана с распределение социальных ролей между полами. Сегодня, когда мужские и женские роли причудливо перемешались, не приходится удивляться и росту истерических расстройств у сильного пола.

Вероятно, исконные роли повлияли и на то, какими путями развивалось мышление разных полов. Установлено, что мужчины показывают лучшие результаты в тестах на пространственное мышление: они могут мысленно воссоздавать изображение очертаний, пропорций и местонахождения предметов. Мальчики также успевают лучше девочек по математике, лучше решают задачи, включающие абстрактные понятия.

С другой стороны, девочки обычно произносят первые слова и облекают их в предложения раньше мальчиков. Некоторые исследования показали, что женщины говорят более длинными и сложными предложениям, чем мужчины (так что житейские побасенки о чересчур разговорчивых женах не лишены научных оснований). На дополнительных занятиях с отстающими по чтению больше мальчиков, чем девочек. Заикание и другие дефекты речи чаще встречаются у представителей мужского пола.

Всему этому нетрудно найти эволюционное объяснение. Правда, такой подход не страхует от курьезных недоразумений. В одном американском университете психологи засняли на пленку студентов обоего пола, выходящих из учебной библиотеки. При сопоставлении их поведения сразу бросилось в глаза, что юноши и девушки по–разному несут взятые в библиотеке книги. Студентки обычно прижимают стопочку книг к груди, тогда как студенты несут книги в опущенной руке, придерживая их кончиками пальцев. Сразу было предложено правдоподобное объяснение: такая манера – древний стереотип поведения, ибо женщина всякий предмет склонна прижимать к себе, словно это дитя. А мужчина несет свою ношу наподобие оружия – дубины или копья.

Однако при более внимательном анализе выяснилось, что девушки просто–напросто серьезнее относятся к учебе: они выносят из библиотеки столько книг, сколько не удержать иным способом, кроме как прижав к груди. Менее усидчивые юноши несут по две–три книжки, которые можно удержать и под мышкой.

Но и такой курьезный опыт все же свидетельствует об определенных различиях. Любой школьный учитель согласится, что в его практике отличницы встречаются чаще, чем отличники. А все дело в том, что в школе главным достоинством считается способность запомнить и воспроизвести информацию, преподнесенную в готовом виде. Более цепкая женская память приспособлена для этого лучше. Мужские познавательные процессы в большей мере направлены на самостоятельное отыскание информации и решение нетривиальных проблем. Стандартные школьные задания многим мальчишкам претят. Но может статься, что вчерашний троечник вдруг поразит мир неожиданным открытием – как Эйнштейн, которого школьный учитель упрекал в тупости, или Эдисон, которого в свое время вообще исключили из школы за неуспеваемость.

Впрочем, точного объяснения этого феномена не существует. Установлено только, что диапазон умственных возможностей мужчин несколько шире. Проще говоря, среди представителей сильного пола чаще встречаются как гении, так и полные глупцы.

Однако даже самые умные мужчины с возрастом утрачивают это достоинство. Ибо ученые установили, что с годами мужчины… быстрее теряют свои умственные способности. Оказывается, у мужчин мозговые ткани разрушаются в три раза быстрее, чем у женщин, особенно в передней части мозг, отвечающей за абстрактное мышление, гибкость интеллектуальных процессов и контроль за эмоциональными побуждениями.

Но ученые также обнаружили, что медленнее всего мыслительные способности снижаются с возрастом у мужчин, женатых на… умных женщинах. Выяснилось, что умная жена служит своеобразным стимулятором, способствующим лучшему кровоснабжению мужского мозга и обеспечению его вдоволь кислородом.

Впрочем, пока не наступила старческая дряхлость, будем пользоваться тем умом, которым наделила нас природа. То, что этот ум – мужской или женский, это его особенность, а не достоинство. Если же вдруг захочется считать это достоинством, то в таком случае и гордиться, вероятно, нечем. У умного мужчины и умной женщины достаточно иных оснований для гордости.

Разум чувств

Есть люди, которые умом создают себе сердце, другие – сердцем создают себе ум: последние успевают больше первых, потому что в чувстве гораздо больше разума, чем в разуме чувств.

П. Я. Чаадаев

Великая революция ХХI века состоит в реванше чувства над интеллектом.

Даниэль Гольман

Более ста лет назад Уильям Джемс, характеризуя развитие научной мысли, писал: «Поначалу новая теория объявляется вздорной; на втором этапе многие готовы признать, что в ней «что‑то есть»; и наконец ее вчерашние противники начинают оспаривать друг у друга приоритет ее открытия».

По прошествии века подмеченная Джемсом тенденция, похоже, сменилась иной. В наши дни научный мир то и дело сотрясают мини–перевороты, информация о которых немедленно становится достоянием широкой общественности. Та, как правило, встречает новации рукоплесканием. Поспешно (и не всегда продуманно) новшества внедряются в практику. И лишь по прошествии времени возникают сомнения: а не была ли очередная «революция» громким, но бесплодным хлопком рекламной петарды?

Нечто подобное происходит на наших глазах с теорией эмоционального интеллекта. Преподнесенная общественности в середине 90–х, она поначалу вызвала бурные восторги, которые в обывательской среде не стихают по сей день, но в научном мире постепенно не только охладели, но и сменились откровенным скепсисом. В наши дни в разных источниках можно встретить самые противоречивые суждения об этой теории – одни объявляют ее революционным прорывом в психологии, другие беспощадно критикуют. Дабы составить собственное непредвзятое суждение об этой теории, весьма привлекательной и интересной, попробуем со всех сторон рассмотреть ее содержание и историю.

Большинство источников приписывают авторство теории эмоционального интеллекта и самого этого понятия американскому психологу Даниэлю Гольману. Если судить по начальным этапам его карьеры, состояться как ученому–психологу Гольману долго не удавалось, и он подвизался в Гарвардском университете в скромной роли приглашенного преподавателя. Но отсутствие научного таланта с лихвой компенсировалось другим его даром – Гольман неплохо владел пером. Несколько лет он работал редактором научно–популярного журнала Psychology Today, а также выступал обозревателем солидной газеты «Нью–Йорк Таймс», специализирующимся на психологических проблемах. Чутко отслеживая достижения и открытия своих более удачливых коллег, Гольман регулярно отражал их на газетных страницах в ярких, доступных широким читательским массам обзорах. Параллельно он написал и несколько научно–популярных книжек, которые были встречены публикой в целом благосклонно, но бестселлерами не стали.

Поворотным моментом в карьере Гольмана стала публикация в 1995 г. книги «Эмоциональный интеллект – почему он может быть важнее, чем IQ». Книга стала настоящей сенсацией, полтора года не покидала верхних строчек в американском рейтинге бестселлеров, а в последующие годы была переведена на 30 языков. К настоящему времени в США продано уже более миллиона экземпляров этой книги, а во всем мире – свыше 5 миллионов, что за несколько лет превратило скромного преподавателя и редактора в мультимиллионера. Окрыленный успехом своей книги, Гольман развил ее идеи в новой работе, посвященной развитию эмоционального интеллекта (понятно, что и эта книга в не меньшей мере способствовала приращению его состояния). В нашей стране эти работы пока не переведены и известны главным образом в восторженном пересказе, которым в меру способностей преимущественно занимаются разные бизнес–тренеры, охотно подхватившие заморскую идею (своих у них, кажется, никогда и не было). Высоко оценили новый подход и те российские психологи, которые заняты в сфере образования и воспитания. И их можно понять. Если рассматривать интеллект в традиционном его понимании, то его формирование, или развитие умственных способностей, представляется делом крайне непростым, к тому же с очень спорными перспективами. Вообще вопрос о том, можно ли прибавить человеку ума, постоянно упирается в другой вопрос: что такое ум? Ответы, предложенные Гольманом, не могут не подкупить своей относительной простотой и достижимостью.

Так что же он предлагает?

Во все времена принято было считать, что успех в любой сфере человеческой деятельности требует немалого ума. Умный человек сумеет отыскать решение любой проблемы и в силу этого преуспеет на любом поприще. Недостаточно умный обречен на отставание и прозябание. Эту тривиальную мысль афористично выразил Джордж Галифакс: «Где недостает ума, там недостает всего».

В то же время ум традиционно отождествлялся со способностью к аналитическому рассуждению и противопоставлялся аффективной сфере. Антитеза разума и чувства, головы и сердца красной нитью проходит через всю мировую литературу и философию.

В начале ХХ в. были изобретены казалось бы весьма надежные инструменты измерения ума – интеллектуальные тесты. В качестве количественного показателя был принят широко ныне известный IQ. Многочисленные исследования продемонстрировали, что этот показатель является стабильным и неизменным. Хотя известны примеры того, что IQ можно немного повысить (в частности, за счет создания особой образовательной среды и использования особых приемов обучения), но попытки его значительного повышения всякий раз оказывались практически бесперспективными.

Лонгитюдное исследования одаренных детей, начатое под руководством Л. Термена еще в 20–е годы, весьма убедительно подтвердило закономерность, подсказываемую здравым смыслом: высокий IQ является залогом всяческих жизненных успехов – начиная от школьной успеваемости и кончая отметками по всевозможным взрослым «предметам», таким как социальное положение и достаток. Иными словами, социальное расслоение вполне сопоставимо с распределением IQ в человеческой популяции.

Долгое время, однако, никто не придавал значения факту, также весьма очевидному. Если присмотреться, кто же достигает наибольших успехов в обществе, становится ясно – интеллектуалы первенствуют далеко не всегда. Даже наоборот – чаще всего они ходят в подчинении и принимают скромное жалованье из рук тех, кто в школьные годы перебивался с двойки на тройку. Вчерашние изгои, которых школьные учителя упрекали за неуспеваемость и скудоумие, сплошь и рядом становятся хозяевами жизни. Самый яркий свежий пример – нынешний президент Соединенных Штатов, чей IQ равен 95, то есть не дотягивает даже до средней нормы. По этому поводу здравомыслящие американцы горько шутят: «С IQ=95 вас не возьмут секретаршей в Белый Дом, однако кресло президента вы вполне можете занять».

Этому феномену Даниэль Гольман предлагает простое объяснение. По его мнению, аналитико–синтетические способности, измеряемые традиционными тестами IQ, определяют всевозможные жизненные успехи лишь в очень малой мере – процентов на двадцать. Главное значение имеют совсем иные качества, совокупность которых Гольман назвал эмоциональным интеллектом. К этим способностям, определяемым им весьма расплывчато и нечетко, относятся умение разбираться в своих чувствах, отдавать в них себе отчет и выражать адекватно, сообразно сложившейся ситуации. То же относится и к чувствам других – человек с высоким эмоциональным интеллектом умеет их тонко распознавать и учитывать в межличностном взаимодействии. Понятно, что это лучше удается экстравертам, интроверты в этом не сильны. (Словно в оправдание недавно появилась книга М. Лэйни «Непобедимый интроверт», в которой автор попытался опровергнуть закрепленное Гольманом предубеждение против интроверсии; увы, успеха книга не имеет, и в обыденном сознании интроверсия продолжает почитаться за недостаток.) Важным качеством выступает адекватная самооценка, позволяющая человеку наиболее выигрышно использовать в поведении свои сильные стороны и намеренно затушевывать слабые. Эмоциональный интеллект, по Гольману, включает также мотивационную составляющую – стремление к достижениям, активность, инициативу, подчинение эмоций реализации намеченных целей, а также общий оптимистичный подход к жизни. Выделяются также необходимые общественные умения – способность вызывать у других желаемую реакцию, достигать взаимопонимания, сотрудничать, побуждать других к достижению значимых целей. Способность культивировать положительные эмоции не только у себя, но и у окружающих – важное свойство эмоционально интеллектуальных людей.

Возникает вопрос: как такую расплывчатую и многогранную характеристику можно измерить и оценить? Для этой цели Гольманом разработан соответствующий тест (точнее – опросник), по результатам выполнения которого вычисляется «коэффициент эмоциональности», EQ – как альтернатива IQ. Позднее последователями Гольмана были разработаны еще несколько аналогичных тестов.

Книга Гольмана, написанная живым, образным языком, содержит множество ярких примеров, иллюстрирующих его рассуждения. Автор, однако, понимает, что с научной точки зрения пример – это не доказательство. Чтобы не быть голословным, Гольман в своих рассуждениях опирается на результаты обследования, проведенного им среди сотрудников центра исследований в области высоких технологий АТ&T, гиганта системы коммуникаций в США. По его оценкам, самыми лучшими сотрудниками являются вовсе не обладатели самых высоких IQ и престижных дипломов, в те, кому присущи выделенные им эмоциональные качества.

И пожалуй самое главное, что привлекло всеобщее внимание к концепции Гольмана и превратило ее в своего рода новую американскую «религию» (надо ли тут лишний раз напоминать, как мы доверчивы к любому иноземному миссионеру!), – это его утверждение о практической возможности повышения EQ в отличие от неизменного IQ. Миллионы вчерашних троечников с IQ не выше президентского получили мощный стимул и надежду, а легион тренеров–наставников с гуру Гольманом во главе – сытную кормушку на долгие годы. Аналогичная кампания потихоньку разворачивается и у нас. Хотя рядовой барышник – пардон, бизнесмен, – вряд ли знает свой IQ, но в глубине души понимает, что иллюзий тут строить не приходится. Зато кто ж откажется открыть для себя новый путь к процветанию, да еще и лишний раз презрительно плюнуть в сторону высоколобых умников!

Чтобы не поддаться разразившемуся ажиотажу, прислушаемся и к иным точкам зрения по данному вопросу. Тем более, что публикуются они в основном в малотиражных научных изданиях, внимания широкой общественности никогда не привлекавших. Их суть можно резюмировать, перефразировав упрек, адресованный в свое время еще Фрейду: «Все верное из того, что им сказано, не так уж и ново, а все новое – вряд ли верно».

Сама по себе идея о множественности проявлений человеческого ума отнюдь не нова. Еще в рассуждениях одного из пионеров интеллектуального тестирования Э. Торндайка можно найти упоминания о так называемом социальном интеллекте, который он определял как «способность понимать людей и управлять ими, поступать разумно в человеческих отношениях». В понимании Торндайка социальный интеллект выступал не в качестве ума как такового, а являлся приложением общего интеллекта к сфере человеческих отношений.

В 1983 г. (за 12 лет до Гольмана!) американским психологом Говардом Гарднером была предложена множественная модель интеллекта, включавшая в себя семь (ныне он их насчитывает уже девять, допуская существование еще и большего количества) относительно независимых сторон человеческого ума, в том числе интерперсональный интеллект («способность распознавать настроения других людей, их побуждения и прочие душевные состояния»), а также интраперсональный («способность отдавать себе отчет в своих чувствах и полагаться на них в руководстве своим поведением»). В одной из недавних работ Гарднер указывает: «Две последних способности могут рассматриваться вместе как основа эмоционального интеллекта (хотя, по моей версии, они сосредоточены главным образом на познании и понимании, нежели на чувствах)». Тем самым Гарднер корректно подчеркивает, что концепция эмоционального интеллекта принадлежит не ему, а его собственная трактовка несколько иная. Выходит, надо согласиться с многоголосым хором, приписывающим приоритет Даниэлю Гольману?

Вовсе нет!

Идею и само понятие эмоционального интеллекта газетный обозреватель Гольман беззастенчиво позаимствовал, а потом еще и до неузнаваемости исказил из популистских соображений. Концепция эмоционального интеллекта, действительно, существует в психологической науке, но принадлежит она вовсе не ему и совсем не похожа на ту очередную панацею, которую он и его многочисленные последователи впаривают по всему миру доверчивому обывателю. «Распространенное представление об эмоциональном интеллекте сильно отличается от научного», – утверждает психолог из Университета Нью–Гэмпшира Джон Майер, который в соавторстве со своим коллегой из Йельского университета Питером Саловэем за несколько лет до Гольмана и ввел это понятие в научный обиход.

Разумеется, любая научная идея, просочившись из академической башни на базарную площадь, претерпевает изменения. В данном случае интересно, как именно изменилось данное конкретное понятие и как эти изменения способствовали его невероятной популярности.

Майер и Саловэй рассказывают, что сама идея возникла у них еще в 1987 г. в ходе неформальной беседы. Тогда Саловэй приобрел первый в своей жизни собственный дом и попросил своего старого товарища Майера помочь в его обустройстве. За бытовыми делами разговор естественным образом зашел об их нынешних профессиональных интересах – один занимался изучением эмоций, другой – интеллекта. Спонтанно возникло желание сопоставить то, что прежде принято было лишь противопоставлять, – эмоции и интеллект. Так неожиданно родился совместный исследовательский проект, предварительные результаты которого были опубликованы соавторами в виде двух статей в 1990 и 1993 г. Как и большинство научных публикаций, эти статьи широкого резонанса не вызвали. Но они попались на глаза предприимчивому обозревателю Гольману, который почувствовал в них золотую жилу. Он обратился к Майеру и Саловэю с предложением: если они не намерены развить свои идеи в книге, то такую книгу мог бы написать он сам. Соавторы великодушно согласились, только попросили Гольмана дать ссылку на источник своего вдохновения. Просьбу он выполнил несколько своеобразно – на 47–й (!) странице его книги имена Майера и Саловэя упомянуты вскользь. Сегодня Майер сетует: «Знал бы я, во что это выльется, – непременно написал бы книгу сам». И сожаление тут касается не только упущенных миллионов, но и искаженной идеи. Что же имели в виду сами авторы идеи?

По их мнению, хотя эмоции и интеллект считаются антагонистами, препятствующими функционированию друг друга, на самом деле они взаимосвязаны, переплетены и в ряде случаев (но не всегда) довольно тесно взаимодействуют. «Человеческое мышление, – резюмирует Майер, – не ограничивается рассудочной калькуляцией. На высших уровнях своего поведения, при принятии ряда ответственных решений человеку необходимо отдать себе отчет в своих чувствах и сопоставить с ними гипотетическое решение. И когда мы говорим о человеке, что он романтичный, добросердечный или недружелюбный, мы подразумеваем его особый, чрезвычайно сложный способ обработки информации. И эти процессы далеко не так формальны, как, например, при построении силлогизмов». Взаимовлияние протекает и в обратном направлении – эмоции порой обогащают мыслительные процессы, помогают подметить неожиданные альтернативы, сделать лучший выбор и т. п. Но авторы при этом подчеркивают: хотя взаимосвязи эмоций и интеллекта очень разнообразны, лишь некоторые из них делают нас по–настоящему умнее. И эту довольно ограниченную сферу взаимного пересечения и влияния они определили как эмоциональный интеллект.

Совершенно очевидно, что поп–концепция, принесшая успех Гольману, имеет мало общего со своим научным прообразом. Воспользовавшись чужим термином, Гольман объединил в одном понятии множество разнородных особенностей, фактически представив под эгидой эмоционального интеллекта портрет симпатичного, обаятельного человека, приятного во всех отношениях, чего Майер и Саловэй совсем не имели в виду. Да и популистская формула «Успех на 80% зависит от эмоционального интеллекта» – это его собственное изобретение. Вернее – выдумка, ибо никакого научного подтверждения она не имеет. Ссылки на проводившиеся исследования нельзя признать корректными хотя бы по той причине, что среди обследованных сотрудников АТ&Т весьма высокий IQ имели практически все – это и было критерием их отбора в солидную компанию. Настоящие научные исследования до сих пор не дали подтверждения того, что от высокого EQ вообще хоть что‑нибудь зависит. Конечно, человека, умеющего идти на компромисс, держать себя в руках, оптимистичного и жизнелюбивого, приятно иметь своим товарищем или сотрудником, но нет никаких достоверных свидетельств того, что эти качества способствуют карьерному росту и прочим социальным успехам. Напротив, достоверно доказано, что такие качества, как экстраверсия и высокая мотивация достижения, практически не сказываются на реальных достижениях даже в таких областях, где наверняка должны бы – например, в области активных продаж.

Уязвимы для критики и опросники, выявляющие коэффициент эмоциональности. Составлены они в чисто газетном духе. Ответы – это фактически самоотчеты тестируемых о своих состояниях. Это все равно, что составить тест IQ из вопросов типа «Умны ли вы?»

Крайне сомнительным представляется также возможность значительного повышения EQ за счет специальных обучающих процедур, особенно в детском возрасте (хотя соответствующие программы уже внедрены в сотнях американских школ). Фактически обучаемым предлагается отработка «правильных» способов эмоционального реагирования и управления своими чувствами. Вот только какие считать правильными?

Не может и насторожить та «свалка», в которую по сути превратилось понятие эмоционального интеллекта. «Сегодня всё, что не относится к аналитическим умственным способностям, но может так или иначе помочь человеку в жизни, особенно в профессиональной деятельности, принято относить к эмоциональному интеллекту, – пишет Саловэй. – В результате содержание понятия размывается, и оно утрачивает какую бы то ни было ценность». В одной из недавних статей, характеризуя сложившуюся ситуацию, австралийский психолог Лазар Станков замечает: «В результате всех неоправданных обобщений, преувеличений и практических извращений концепция эмоционального интеллекта рискует вовсе утратить доверие у здравомыслящих людей. Сегодня она, подобно психоанализу, может составить предмет праздной послеобеденной беседы, не более того».

Однако здравомыслящие люди нигде и никогда не составляли большинства. И сегодня их голос заглушается фанфарами Гольмана и его последователей.

Забавно, что в одной из критических статей прозвучал вопрос: нужен ли эмоциональный интеллект для успешной военной карьеры? Далеко ли пойдет дружелюбный, обаятельный солдат, умеющий тонко чувствовать переживания окружающих?

Интересно было бы расспросить об этом американских солдат в иракской пустыне, куда их послал мудрый президент с IQ=95.

Тест: Чувство или рассудок?

Человек уступает современному компьютеру в скорости и точности логических решений. Тем не менее человек обладает бесспорным преимуществом: все его рассуждения всегда эмоционально окрашены. Правда, иной раз эмоциональность скорей препятствует правильному решению Попробуем разобраться, в какой мере сочетаются в нас чувство и разум.

Перед вами несколько вопросов, суждений, описаний простых житейских ситуаций. Из трех вариантов возможной реакции, который более соответствует вашему мнению.

1. В ходе делового разговора коллега неожиданно начинает цитировать стихотворные строки.

А. Такая вольность совершенно неуместна при решении серьезных вопросов.

Б. Вам самому такое не пришло бы в голову, но вы согласны признать этот риторический прием интересным.

В. Как знать – может быть, мудрость поэта подскажет правильное решение.

2. Если вы смотрите телесериалы, то какому жанру отдаете предпочтение?

А. Детективам.

Б. Это зависит от художественных достоинств фильма.

В. Мелодрамам.

3. Начальник отдает распоряжение, которое, по вашему мнению, приведет к плачевным последствиям.

А. Вы без обсуждений приметесь выполнять приказ. В конце концов, если ваш пессимистический прогноз оправдается, ответственность ляжет не на вас.

Б. Вы станете переубеждать начальника, а если это не удается, постараетесь, выполняя приказ, свести к минимуму возможные издержки.

В. Будете стараться воспрепятствовать исполнению неразумного приказа любой ценой.

4. На предстоящий день гороскоп сулит вашему знаку Зодиака крупные неприятности.

А. Вы не придадите этому значения, так как вообще не верите астрологам.

Б. Это нелишнее предупреждение о необходимой предосторожности.

В. Постараетесь в этот день не выходить из дома.

5. В некой семье разница в возрасте между супругами составляет более 20 лет.

А. Не исключено, что тот, кто моложе, имеет какой‑то корыстный интерес, иначе его выбор трудно объяснить.

Б. Без близкого знакомства с этими людьми нельзя судить об их подлинных отношениях.

В. Возраст – не помеха настоящей любви!

6. Молодой человек избирает гуманную, но низкооплачиваемую профессию.

А. Он предусмотрительно рассудил, что в будущем отношение к этой профессии изменится и оплата возрастет.

Б. Вероятно, именно в этой сфере лежит его призвание.

В. Такой выбор достоин преклонения. А еще говорят, что современная молодежь слишком меркантильна!

7. Автор газетной статьи недостаточно компетентно осветил вопрос, в котором вы считаете себя специалистом.

А. Если бы он был столь же хорошо осведомлен, как вы, то не допустил бы неточных суждений.

Б. Высказать свое мнение – его право, а ваше право – согласиться с ним или нет.

В. Искажение истины непозволительно, особенно в газетной статье.

8. Вы запланировали крупную покупку, но уже в магазине обнаружили, что облюбованная вещь подорожала, и собранных денег не хватает.

А. Вы отправитесь восвояси и продолжите копить деньги.

Б. Купите аналогичную вещь более скромного качества по доступной вам цене.

В. Постараетесь утешить себя – например, купите торт или какой‑нибудь милый сувенир.

9. Друг подарил вам редкую книгу, которая, однако, вам неинтересна.

А. Вы отнесете ее букинисту, чтобы извлечь из подарка хоть какую‑то пользу.

Б. Поставите книгу на полку в надежде, что она когда‑нибудь пригодится.

В. Подарок ценен как знак внимания. Вы бережно сохраните этот символ вашей дружбы.

Подведем итоги

Если среди избранных суждений преобладают обозначенные буквой А, то вам свойственна повышенная рациональность. Вы прагматично подходите к любой проблеме, стараясь опираться на твердую логику и здравый смысл. Впрочем, такой подход не страхует от ошибок, ибо не исключено, что какие‑то ваши решения хоть и логичны, но вытекают из предвзятых мнений и предрассудков. Вы не позволяете эмоциям вмешиваться в логику рассуждения, а ведь они иной раз могут и помочь!

Если преобладают ответы Б, то вы – образец гармоничного сочетания аффекта и интеллекта. Сильные чувства вам не чужды, но вы умеете их контролировать.

Преобладание ответов В свидетельствует о несколько повышенной эмоциональности. Некоторые люди ценят вас за неравнодушие и открытость в изъявлении чувств, тогда как другие осуждают за чрезмерную экзальтированность и недостаток логики. И те, и другие по–своему правы. Постарайтесь сосредоточиться на том, чтобы ваша эмоциональность была подлинным достоинством, а не преградой здравому смыслу.

Если среди ваших ответов не преобладает ни один тип, то вас трудно отнести к определенной категории. В иных ситуациях вы действуете как хладнокровный аналитик, а порой даете волю чувствам. Чтобы оценить, насколько оправдана бывает ваша позиция, прислушайтесь к мнению друзей и близких.

Продуктивный ум: загадки и причуды

Об обширности ума следует судить лишь по изобретательности и количеству мыслей, которые два человека извлекают из одной и той же вещи.

Клод Адриан Гельвеций

В обыденном сознании понятия «умный» и «сообразительный» выступают почти синонимами. Правда, в традиционных представлениях с умом ассоциируется еще и богатый запас знаний – так, популярный телеконкурс «Самый умный» фактически является тестом на осведомленность. Такая точка зрения вряд ли верна, хотя и не лишена оснований. Еще древние указывали на отличие «многознающих» от «многомудрых». Однако можно предположить, что для человека недалекого ума процессы приобретения, хранения и адекватного воспроизведения информации представляются затруднительными (на этом, в частности, основано включение заданий на осведомленность в некоторые батареи тестов интеллекта). Но очевидно также, что ум состоит не только в способности приобретать информацию и владеть ею, но активно ею пользоваться для решения разнообразных задач. Причем по–настоящему умным считают человека, способного справляться с задачами, алгоритм решения которых ему заранее не известен, а возможно не известен вообще никому.

Интересно отметить, что большинство научных психологических школ начала ХХ столетия (структурализм, функционализм и бихевиоризм) практически не развивали никаких новых идей, полезных для изучения креативности. Гештальт–психологи анализировали составляющую креативности – интуитивное понимание, но их изучение почти не вышло за рамки определений и механизмов интуиции; природа интуиции гештальт–психологов не интересовала.

Психоаналитический подход к изучению творческой активности, как и большинство других ранних попыток решить эту проблему, основывался преимущественно на отдельно взятых примерах выдающихся творцов. Основываясь на идее о том, что творчество рождается вследствие напряженности между осознанной реальностью и неосознанными побуждениями, З. Фрейд предположил, что активность писателей и художников есть отзвук их неосознанных желаний, выраженных в общественно приемлемой форме. Эти неосознанные желания могут касаться власти, богатства, славы или любви. Подтверждение этих идей Фрейд и его последователи старались отыскать в деятельности выдающихся творцов; классический пример такого подхода – анализ Фрейдом побудительных мотивов творчества Леонардо да Винчи.

Такая методология подверглась серьезной критике, поскольку при ее применении было невозможно «объективировать» исследуемые процессы: в связи с тем, что большинство субъектов исследования – носителей изучаемых процессов и способностей – к моменту написания работ по их творчеству уже покинули этот мир, их творческие процессы невозможно ни описать, ни измерить. Хотя в методах изучения проблемы креативности на примере истории творчества отдельно взятого гения, в принципе, нет ничего «ненаучного», для нарождавшейся научной психологии ценность представляли контролируемые, экспериментальные методы. Таким образом, как теоретические, так и методологические трудности, связанные с ранними попытками изучения творческих способностей, привели к временному выпадению креативности из набора магистральных психологических проблем.

Одним из крупных, хотя и не бесспорных, достижений ХХ века стала возможность достаточно объективной оценки умственных способностей с помощью формализованных методов. Пионер тестирования интеллекта А. Бине подчеркивал, что человеческий ум – явление очень разностороннее, и недопустимо сводить его оценку к одному единственному показателю. Тем не менее долгое время господствовало привычное представление, что умственная одаренность адекватно измеряется тестами – чем выше балл, тем выше одаренность. А высокая одаренность – это уже талант, исключительно высокая – гений.

Лишь по прошествии полувека пришло осознание того, что признаком высокой одаренности является не столько ловкость в решении тестовых задач, сколько оригинальность мышления, а самое главное – оригинальность его продукта. Традиционные тестовые задания эту особенность ума практически не выявляют. Она требует пристального изучения и создания соответствующих методов оценки. В английском языке эта особенность получала название креативности. Ввиду неблагозвучия буквального перевода, который по–русски звучал бы как «творческость», англоязычный термин утвердился и в русском языке.

Поскольку сопоставление успешности решения проблемных ситуаций с традиционными тестами интеллекта в большинстве случаев показало отсутствие связи между ними, некоторые психологи пришли к выводу, что эффективность решения проблем зависит не от знаний и навыков, измеряемых интеллектуальными тестами, а от особой способности «использовать данную в задачах информацию разными способами и в быстром темпе». Такую способность назвали креативностью. Основным средством диагностики креативности стал «тест отдаленных ассоциаций» (Remote Associates Test), с помощью которого измеряют особенности и «быстроту перемещения внимания на некотором символическом уровне в пределах широкого объема информации».

«Креативность» – так озаглавил Дж. Гилфорд свой доклад, сделанный при вступлении в должность президента Американской Психологической Ассоциации в 1950 г. В этом докладе Гилфорд, в частности, отмечал, что уникальность выдающихся творцов ограничивает изучение креативности как психологической проблемы. Он предложил изучать креативность, привлекая в психологические лаборатории обычных испытуемых и применяя психометрические тесты. Одним из таких тестов, предложенных Гилфордом был тест на необычное использование предметов, в котором испытуемому предлагалось придумать как можно больше вариантов применения самых обычных предметов (например, кирпичей). Многие исследователи приняли предложение Гилфорда, и тесты на «нестандартное мышление» быстро превратились в главный инструмент измерения креативности.

Но методическими новациями вклад Гилфорда не исчерпывается. Гилфорд и его сотрудники выделили 16 гипотетических интеллектуальных способностей, характеризующих креативность. Среди них – беглость (количество идей, возникающих за некоторую единицу времени), гибкость (способность переключаться с одной идеи на другую) и оригинальность (способность продуцировать идеи, отличающиеся от общепринятых) мышления, а также любознательность (повышенная чувствительность к проблемам, не вызывающим интереса у других), иррелевантность (логическая независимость реакций от стимулов). В 1967 г. Гилфорд объединил эти факторы в общем понятии «дивергентное мышление», которое отражает познавательную сторону креативности. По сравнению с конвергентным мышлением, ориентирующимся на известное, тривиальное решение проблемы, дивергентное мышление проявляется, когда проблема еще должна быть определена и когда не существует заранее предписанного, установленного пути решения.

В большинстве выполненных в этом ключе исследований при оценке креативности во внимание принимаются, как правило, два главных показателя – количество сформулированных испытуемым идей и степень их редкости по сравнению с ответами других испытуемых. Со временем, однако, выяснилось, что данные показатели дивергентного мышления отнюдь не являются однозначными свидетельствами наличия креативности как творческой интеллектуальной способности. Так, за нестандартностью, или «редкостью» овтета могут стоять совершенно разные психологические явления: собственно оригинальность как проявление творчески–продуктивных возможностей испытуемого, оригинальничанье как проявление личностной гиперкомпенсации интеллектуальной несостоятельности либо психическая неадекватность.

В свое время П. Джексон и С. Мессик выделили следующие критерии креативного продукта, подчеркнув тем самым необходимость комплексной процедуры его описания: 1) оригинальность (статистическая редкость); 2) осмысленность (например, редкий способ использования канцелярской скрепки – «скрепку можно съесть» – креативным не является); 3) трансформация (степень преобразования исходного материала на основе преодоления конвенциональных ограничений); 4) объединение (образование единства и связности элементов опыта, что позволяет выразить новую идею в концентрированной форме).

Ряд ученых полагают, что оригинальные идеи нельзя рассматривать в отрыве от их полезности. Если оригинальные идеи рассматривать безотносительно к их полезности, невозможно будет отделить креативные идеи от эксцентричных или шизофренических, которые также могут быть оригинальными, но при этом неэффективными. Так, Э. Кропли считает вообще необходимым отличать подлинную креативность от «псевдокреативности» и «квазикреативности». Псевдокреативность имеет признак новизны как следствие только нонконформизма и недостатка дисциплинированности, слепого неприятия того, что уже существует, или просто желания неожиданно поставить дело «с ног на голову». Такого рода «новизна», по его мнению, не имеет никакого отношения к креативности.

Квазикреативность содержит некоторые элементы подлинной креативности, как, например, высокий уровень фантазии. Однако в этом случае возникает проблема связи квазикреативности с реальностью: это «креативность снов наяву, грез или мечтаний».

Уязвимо сть традиционного подхода к креативности состоит даже не в том, что оригинальность трактуется просто как маловероятная идея, то есть чисто статистически. Основная беда заключена в самой инструкции диагностических тестов. В свое время Бетховен говорил: «Новое и оригинальное родится само собою, без того, чтобы творец об этом думал». Но тестовая инструкция, требующая выдачи максимально большего количества неординарных ответов, стимулирует для этого не только продуктивный процесс, но и ряд обходных искусственных приемов, повышающих количество неординарных ответов и никак не связанных с механизмами творчества. По этой причине высокие показатели креативности нередко фиксируются у детей со сниженным интеллектом и высоким мотивом достижений, что скорее свидетельствует о компенсаторных механизмах и психологической защите. Оригинальность подчас может выступать просто как вычурность или свидетельствовать о нарушении селективных процессов, наблюдаемого при некоторых душевных заболеваниях. Во многих работах (в частности, В. Н. Дружининым) показано, что высокая оригинальность свидетельствует о невротизации личности.

Вообще, креативность, раскрываемая через дивергентность, указывает на определенное сходство в мышлении людей с высокими показателями креативности и людей с шизофреническими и аффективными расстройствами. Кропли указывает на то, что и те и другие способны устанавливать отдаленные ассоциации и дивергировать идеи. Эмпирические исследования подчеркивают сходство мыслительных процессов у креативных людей и шизофреников (или людей с шизоидными симптомами. Причем сходство в мышлении прослеживается прежде всего именно по линиии оригинальности: новые идеи могут быть необычными, отклоняться от культурных норм, шокировать, образовывать удивительные комбинации. И шизофреники, и креативные индивиды способны использовать периферическую информацию в качастве источника креативных идей благодаря, предположительно, расфокусированности их внимания.

Г. Ю. Айзенк выдвинул гипотезу о том, что креативность и различные формы психопатологии имеют общую генетическую основу и проявляются в одной из черт личности – так называемом психотизме (этим конструктом Айзенк обозначает нестандартность поведения в общем смысле слова). Один и тот же генетический фактор может служить предрасположенностью к шизофрении у одних людей и к высокой креативности – у других. Айзенк полагает, что высокий уровень психотизма предрасполагает к шизофрении и криминальным формам поведения, а умеренный уровень – к высокой креативности. Над этим фактом стоит задуматься, поскольку длительные измерения креативности по тестам на дивергентное мышление привели В. Н. Дружинина к такому же выводу. Он советует ориентироваться при оценке креативности именно на средние показатели.

Гилфорд первоначально включал в структуру креативности помимо дивергентного мышления способность к преобразованиям, точность решения и прочие собственно интеллектуальные параметры. Тем самым постулировалась положительная связь между интеллектом и креативностью. В ходе многочисленных экспериментов выяснилось, что высокоинтеллектуальные испытуемые могут не проявлять творческого поведения при решении проблем, но не бывает низкоинтеллектуальных креативов.

Иными словами, дивергентное мышление, выделенное Гилфордом, не отражает всех особенностей креативного процесса и не совпадает с ним полностью. М. Воллах, один из наиболее авторитетных исследователей креативности 60–х гг., показал, что интеллектуальные тесты довольно слабо связаны с креативными достижениями и совсем не связаны при высоких показателях. Соединение креативности и интеллекта в единый фактор при средних значениях М. Воллах и Н. Коган объяснили использованием в тестах интеллекта и креативности аналогичного тестового материала (словесного, пространственного и пр.). Используя игровую форму тестирования креативности без ограничения времени ответа и снятия фактора соревнования между испытуемыми, они получили корреляцию между баллами по интеллектуальным тестам и креативностью, близкую к нулю. Среди учащихся 11–12 лет были выявлены четыре группы детей с разными уровнями развития интеллекта и креативности, отличающиеся способами адаптации к внешним условиям и решениям проблем: 1) дети с высоким уровнем интеллекта и креативности обладают адекватной самооценкой, высоким самоконтролем, интересом ко всему новому и независимостью оценок; 2) дети с высоким уровнем интеллекта и низкой креативностью стремятся к школьным успехам, скрытны, обладают заниженной самооценкой; 3) дети с низким уровнем интеллекта и высокой креативностью тревожны, невнимательны, отличаются плохой социальной адаптацией; 4) дети с низким интеллектом и креативностью хорошо адаптируются, имеют развитый социальный интеллект, пассивны, отличаются адекватной самооценкой. Таким образом, можнос делать вывод о том, что соотношение уровня процессов креативности и интеллекта влияет на личностные качества и способы адаптации.

Американскими психологами проведен обширный цикл работ по выяснению вопроса о наличии связи или независимости креативности и интеллектуальности. Это прежде всего работы самого Гилфорда, который считал, что интеллектуальные способности в своем развитии ведут к креативности. П. Торренс в своих экспериментах получил определенную корреляцию между показателями IQ и креативности, но считал, что она не настолько высока, чтобы судить о креативности по тестам интеллекта: в его экспериментах 2/3 креативных испытуемых «выпали» при тестировании интеллектуальности. К. Тейлор и Д. Холанд установили, что интеллектуальность и креативность неразличимы, пришли к выводу о том, что креативность – «особая точка» индивидуальных свойств, которая не бывает независимой от общей интеллектуальности. Р. Марч, М. Эдвардс, Т. Хазан получили высокую корреляцию IQ и креативности – в их исследованиях это оказались почти сходные способности. А Дж. Гетцельс, П. Джексон, Ж. Флешер и другие исследователи пришли к выводу о том, что креативность независима от интеллекта, так как большинство испытуемых с высоким интеллектом имели низкую креативность; однако самые яркие креативные испытуемые имели достаточно высокий IQ.

В нашей стране в исследованиях, проведенных сотрудниками лаборатории способностей ИП РАН, была выявлена парадоксальная зависимость: высококреативные личности хуже решают задачи на репродуктивное мышление (к ним относятся практически все тесты интеллекта), чем все прочие испытуемые. Это, в частности, позволяет понять природу многих затруднений, которые испытывают творчески одаренные дети на школьной скамье. Поскольку, согласно данным этого исследования, креативность противоположна интеллекту как способности к универсальной адаптации (творчество антиадаптивно!), то на практике возникает эффект неспособности креативов решать простые, шаблонные интеллектуальные задачи.

Д. Маккиннон, К. Якимото и П. Торренс пришли к выводу, что для проявления креативности необходим определенный пороговый уровень развития интеллекта; креативность и интеллектуальность связаны до определенного уровня, выше которого креативность является независимой переменной. Эта концепция получила название «теории порога» или «теории ветвления».

Несовершенство прямолинейной системы оценки заставило отдельных исследователей прибегнуть к обобщенной оценке творческого потенциала личности по косвенным психологическим характеристикам. При этом предлагались самые изощренные тесты как на интеллектуальные, так и наличностные факторы творческой активности. В качестве примера можно привести тест Ф. Баррона «Нетерпимость к двусмысленности». По мнению Баррона, интеллектуально одаренные («высококреативные») лица способны выдерживать неловкое или двусмысленное положение значительно дольше людей нетворческого склада. Сдержанность в суждениях позволяет креативному типу увидеть больше возможностей в решении проблемы.

Ряд исследователей отмечает роль также и конвергентного мышления в креативном процессе. Дж. Монета отмечает, что в модели креативности компетентность и конвергентное мышление играют фундаментальную роль.

Точка зрения на роль компетентности, знаний в креативности состоит в том, что как слишком низкая, так и слишком высокая компетентность в проблеме мешает креативному процессу. Высокая компетентность не позволяет вырваться за рамки существующих стереотипов, поэтому кривая зависимости выглядит как U–инвертированная кривая.

Описывая способность к творчеству, многие психологи подчеркивают е связь с такими качествами, как стремление к порядку (Баррон) и потребность в достижении (Макклелланд, Аткинсон). К сожалению, эта область исследования креативности не отличается большим количеством экспериментальных работ. Исследования, в которых одновременно изучаются когнитивные и личностные аспекты креативности, можно пересчитать по пальцам. Напротив, типичной является ситуация, когда когнитивные исследования креативности игнорируют или недооценивают роль личности творящего, а личностные подходы не уделяют достаточно внимания умственным представлениям и процессам, лежащим в основе креативности.

Приведенный обзор позволяет заключить, что проблема креативности еще очень далека от разрешения, однако существует уже достаточно разработанный методический и теоретический базис для дальнейших исследований. Проблема креативности предоставляет исследователям хорошей шанс для проявления собственных способностей к творчеству.

Еще в 60–х гг. было описано более 60 определений креативности и, как отмечал автор соответствующего обзора Л. Т. Репуччи, «их число растет день ото дня». Определения были проанализированы и разделены на шесть типов: гештальтистские (описывающие креативный процесс как разрушение существующего гештальта для построения лучшего), инновационные (ориентированные на оценку креативности по новизне конечного продукта), эстетические или экспрессивные (акцентирующие творческое самовыражение личности), психоаналитические, или динамические (описывающие креативность в терминах взаимоотношений Оно, Я и Сверх–Я), проблемные (определяющие креативность через ряд процессов решения задач; к этому разряду было отнесено и определение Гилфорда: «Креативность – это процесс дивергентного мышления»), в шестой тип вошли определения, не попавшие ни в один из перечисленных выше – разные, в том числе и весьма расплывчатые (например, «добавление к запасу общечеловеческих знаний»).

Видимо, количество определений креативности, накопившееся к настоящему времени, уже трудно оценить. Как отмечают исследователи, «процесс понимания того, что такое креативность, сам требует креативного действия. Начиная с определения креативности, мы тем самым обрекаем себя на неудачу, поскольку креативность еще концептуализирована и эмпирически не определена». Авторы одного из недавних исследований определяют креативность как «достижение чего‑либо значимого и нового… Иными словами, это то, что люди делают, чтобы изменить мир».

Таким образом, помимо научного интереса, креативность представляется ученым еще и важным фактором прогресса человечества и даже его тотального выживания. Понимание этого факта заставляет их интенсифицировать свои исследования в данной области и вести пропаганду идеи креативного образа мышления. Одна из недавних работ Р. Стернберга и Т. Лубарта называется «Вопреки толпе: культивирование креативности в культуре конформности».

Ф. Баррон указывает, что зачастую таланты растрачиваются попусту, и причина этого – в отсутствии, как в национальном, так и в международном масштабе, понимания того, что креативность сама по себе является ценностью. Подобно тому как измеряется валовой национальный продукт, можно измерять национальный индекс креативности, который будет составлен из музыкальных, литературных и художественных творений, технологических инноваций и научных открытий. Тогда, оценив уровень креативности в стране, можно будет систематически развивать ее как ресурс. В противном случае, предостерегает ученый, мы рискуем столкнуться с деструктивными проявлениями творческой активности человечества.

К сожалению, до настоящего времени ученые не достигли согласия даже по поводу того, существует ли вообще креативность или она является научным конструктом? Впрочем, те же сомнения высказываются и в адрес традиционного понятия «интеллект». Не приходится удивляться, что соотношение этих понятий вызывает еще больше споров. ПО мнению некоторых американских психологов, большинство полученных данных о соотношении креативности и интеллекта дают возможность для выделения креативности «как понятия того же уровня абстракции, что и интеллект, но более смутно и неопределенно измеряемого».

На этом основании нельзя исключить и то, что креативность, подобно традиционно измеряемому интеллекту, характеризуется определенной совокупностью прижизненно усвоенных умственных действий, навыков и стратегий. Свидетельства в пользу этого получены в исследованиях, посвященных формированию креативности. Так, Гуднау, Уорд, Хэддон и Литтон продемонстрировали прямую зависимость креативности от условий социализации, вплоть до уровня учебных заведений, в которых разные люди получают образование. Иными словами, есть школы консервативные, формирующие исполнителей, – творческие личности в них не уживаются, отторгаются ими; и есть школы творческие, которые в буквальном смысле слова учат мыслить креативно. Правда, и из первых порой выходят творцы (вспомним того же Томаса Эдисона, не справлявшегося с рутинной программой), а вторые отнюдь не гарантируют стопроцентную творческую отдачу своих выпускников. Вероятно, кое‑что заложено в самом человеке, причем не только в познавательной сфере, но и в личностной. Что же заложено, в какой мере, как это стимулировать и поощрять? Эти вопросы еще ждут своих исследователей.

Коллективный разум идет на штурм

Ум достигает великого только порывами.

Люк де Вовенарг

Вошли в историю имена славных полководцев, умевших решительным штурмом брать неприступные крепости. Те, кто предпочитал длительную осаду, редко покрывали себя славой – слишком изнурительное это дело, да и победа, если ее удается добиться, не столь впечатляет.

Любую проблему можно долго и тщательно обдумывать, подобно тому как роют подкопы под неприступные бастионы. Однако здесь, как и в бою, чаще всего справедлива поговорка «Один в поле не воин». Успех требует коллективных усилий. И организовать их лучше таким образом, чтобы в «разведке боем» быстро нащупать «уязвимые места» проблемы и всеми силами нанести решающий удар.

С этой целью в начале 50–х гг. ХХ в. Алекс Ф. Осборн, сотрудник рекламного агентства Batter, Barton, Durstine and Osborn (США), предложил оригинальный метод творческого поиска, который назвал brainstorming – мозговой штурм. Этот метод, хотя и не гарантирует стопроцентный успех, однако доказал высокую эффективность при решении самых разных проблем – коммерческих, производственных, технологических и даже научно–теоретических (хотя многолетняя практика продемонстрировала более высокую эффективность метода для решения организационных задач, нежели технических). Сегодня он принят на вооружение многими корпорациями, управленческими структурами и общественными организациями.

Мозговой штурм как метод появился относительно недавно. Однако последовательность этапов, включающая в себя подготовку, акт интуиции, озарения, выдвижения нового и акт осмысления, развития, была описана в литературе задолго до Осборна. Этот факт дает нам основание для поиска более ранних примеров подобной организации творческого процесса. Естественно, что поиск следует вести в областях, где человек издавна стремился решать проблемы.

Двухстадийный подход к решению проблем описан Тацитом, исследовавшим быт германцев:

«На пиршествах они толкуют и о примирении враждующих между собой, и о заключении браков, о выдвижении вождей, полагая, что ни в какое другое время душа не бывает столь расположена к откровенности и никогда так не воспламеняется для помыслов о великом… На следующий день возобновляется обсуждение тех же вопросов. И то, что они в два приема занимаются ими, покоится на разумном основании: они обсуждают их, когда неспособны к притворству, и принимают решения, когда ничто не способствует их здравомыслию». Этому свидетельству две тысячи лет.

Еще более древним примером того же подхода является способ, применявшийся в древней Вифинии (находилась на территории современной Турции) в 700–600 годах до н. э. По свидетельству историков, у населявших эту местность фракийских племен вифинов был следующий обычай. Столкнувшись с совершенно новой ситуацией, по которой необходимо было принимать взвешенное и ответственное решение, они расширяли многообразие вариантов путем опроса всех, кого возможно, а затем отбирали то, что казалось наиболее приемлемым. Так, при заболевании, когда было непонятно, как и чем лечить человека, члены его семьи выносили больного на всеобщее обозрение и любой прохожий мог поделиться с родственниками своими суждениями и опытом. Впоследствии семейный совет выбирал из предложенных мер наиболее подходящую.

В 50–х годах в США был период активного применения мозгового штурма. Простота метода, отсутствие ориентации на конкретную область деятельности привели к широкому его распространению. Обычной практикой стала организация мозговых штурмов при возникновении какой‑либо трудности. Специализированные группы, работавшие на предприятиях и применявшие метод, стали называться»мозговыми центрами». Появились фирмы, получившие название»фабрик мыслей». Эти фирмы занимались решением проблем, поставленных заказчиком, и мозговой штурм являлся одним из наиболее широко применяемых ими инструментов. Книга Осборна»Практическое воображение»издавалась в США множество раз и является до настоящего времени одним из рекомендованных учебников по развитию творческих способностей для сотен американских колледжей и университетов. Без сомнения мозговой штурм оказал значительное влияние на развитие систем управления интеллектуальной деятельностью. Дж. Гэлбрейт писал:«Подлинное достижение современной науки состоит в том, что знания самых обыкновенных людей, имеющих узкую и глубокую подготовку, в рамках и с помощью соответствующей организации объединяются со знаниями других специально подготовленных, но таких же рядовых людей. Тем самым снимается необходимость в особо одаренных людях…»

Мозговой штурм послужил катализатором подобных процессов в области решения творческих задач. Рассмотрим сущность метода более подробно.

Осборн исходил из абсолютно верной идеи, что человек воспринимает любую проблему, да и весь окружающий мир, довольно субъективно, однобоко, в свете когда‑то усвоенных представлений. Решение проблемы может лежать на поверхности, но чтобы его увидеть, необходимо взглянуть с новой, неожиданной точки зрения, а мы на это обычно не осмеливаемся. Конечно, есть люди, которые легко генерируют нестандартные, творческие идеи. Но таким людям обычно недостает критичности к своим новациям, а это немаловажно, так как большинство их идей непродуктивные, бесплодные, тупиковые. К тому же они не сильны в реализации своих озарений, из‑за чего нередко слывут праздными фантазерами.

Иные, напротив, обладают повышенной критичностью, умеют отыскать драгоценные самородки в тоннах пустой породы (хотя и самородок готовы иной раз отбросить). А есть и просто добросовестные, старательные исполнители, которым и следует поручать практическую реализацию идеи.

Принцип мозгового штурма состоит в том, чтобы собрать вместе несколько оригинально мыслящих людей, поставить перед ними актуальную проблему и побудить их к высказыванию как можно большего количества вероятных решений, сколь бы неожиданными и даже вздорными они ни казались. Все выдвинутые предложения фиксируются без какой бы то ни было их оценки. Критики принимаются за дело на втором этапе. Они сортируют предложения по степени их выполнимости и ожидаемой эффективности, отбрасывают непригодные и отмечают перспективные. Затем наступает очередь реализаторов, которые намечают конкретные практические шаги для выполнения выбранного решения.

Очень продуктивным является привлечение к мозговому штурму специалистов разного профиля, так как решения часто лежат на стыке смежных и даже весьма отдаленных специальностей (например, некоторые сугубо технические решения позаимствованы из области функционирования живых организмов; так возникла целая научно–практическая отрасль – бионика). Очень важно создать раскованную и доброжелательную атмосферу для проведения штурма – если участники относятся друг к другу с недоверием и опаской, продуктивности от них ждать не приходится. Это требование нелегко выполнить, если в процедуре участвуют коллеги разного звания. В таком случае рекомендуется первым дать высказаться младшим (по возрасту и по должности), дабы потом на них не «давил» авторитет старших товарищей.

К тому же всем нам, привыкшим все делать по правилам, нелегко заставить себя высказывать нестандартные, непривычные идеи. Дабы стимулировать этот процесс, проводятся специальные тренинги, на которых отрабатываются механизмы мозгового штурма.

Существует несколько модификаций данного метода, и сегодня целый ряд квалифицированных экспертов предлагает свои услуги по организации мозгового штурма в той или иной форме. Впрочем, вполне допустима и самостоятельная организация этой процедуры. Необходимо только, помимо названных, соблюдать несколько простых правил. А именно:

Желательно, чтобы процедурой руководил председатель, который поощряет высказывающихся, а в случае необходимости прерывает излишние словоизвержения.

Перед участниками штурма ставится конкретная задача, которую предварительно надлежит сформулировать максимально четко и определенно.

Заранее следует установить регламент. Фонтан творческих идей не может бить долго – затянутое обсуждение рискует вылиться в переливание из пустого в порожнее. Обычно получаса вполне достаточно.

Допустимо использование любых гипотез, аналогий, сравнений, фантастических образов.

Эффективность возрастает при разнополом составе участников, когда женская интуиция дополняет мужской прагматизм.

Первый этап мозгового штурма состоит исключительно в генерировании идей. На этом этапе надо всячески воздерживаться от их обоснования, а также критики. Этому посвящаются следующие этапы.

Специалисты считают, что проведение мозгового штурма можно считать успешным, если удалось сформулировать пять–шесть достаточно реалистичных предложений, которые впоследствии могут послужить основой для практического решения проблемы.

Интерес представляет анализ критических отзывов о применении мозгового штурма. Наиболее ярко это направление представлено в книге Г. С. Альтшуллера»Алгоритм изобретения», где приведены основные правила метода, дан пример его проведения, анализируются недостатки.

В общественной лаборатории методики изобретательства, возглавляемой Альтшуллером, проводились работы по совершенствованию мозгового штурма. В ходе поставленных экспериментов группе генераторов давалась задача, сильное решение которой было известно экспериментаторам. Это позволяло анализировать процедуру решения:«… было отчетливо видно, ведет тот или иной шаг к ответу или куда‑то в сторону».

В результате исследований были выявлены принципиальные, по мнению автора, недостатки метода.

«Бестолковость»поисков, возведенная мозговым штурмом в принцип, компенсируется количественным фактором – задачу штурмуют»оравой».

«Штурм действительно помогает преодолевать инерцию: мысль сдвигается»с мертвой точки», разгоняется… и часто проскакивает то место, где надо остановиться. Десятки раз в ходе экспериментов наблюдалась такая картина: один участник штурма высказывает мысль, ведущую в правильном направлении, другой подхватывает мысль, развивает ее; до выхода на финишную прямую остается несколько шагов, но в этот момент кто‑то выдвигает совершенно иную идею, цепь обрывается, и группа снова оказывается на исходных позициях».

В ходе экспериментов было выявлено, что даже при отсутствии явной критики во время выдвижения идей, критика остается в неявном виде и проявляется в форме выдвижения предложений, пресекающих развитие ранее выдвинутых идей. Для устранения этого недостатка был предложен вариант мозгового штурма, в котором каждую выдвинутую идею надо было развивать до предела. Этот подход получил название»мозговой осады». Естественно, что его применение существенно увеличивает затраты времени на поиск хороших идей. Альтшуллер указывает, что, при мозговой осаде можно в какой‑то степени управлять мышлением, но суть дела от этого не меняется: поиск по–прежнему ведется простым перебором вариантов.

Итак, кратко сформулируем суть претензий к мозговому штурму. Во–первых, – отсутствие четких правил работы – «бестолковость»поисков возведена в принцип. Во–вторых, – отсутствие критериев, позволяющих оценить уровень выдвигаемых идей, что приводит к»проскакиванию», уходу от сильного направления.

Тем не менее, вопреки уязвимости данного метода для критики, его практическое использование в ряде случаев оказывается весьма эффективным.

Тест: Вектор вашей активности

Каждый человек обладает своим индивидуальным подходом к решению деловых и житейских проблем. Редко бывает, чтобы способности стратега и тактика, организатора и исполнителя уживались в одной личности. Поэтому для успеха любого начинания, как правило, требуется группа единомышленников, в которой каждый наделен собственными достоинствами, дополняющими достоинства других. С помощью данного теста попробуйте разобраться, каков ваш индивидуальный стиль. К каждому утверждению или вопросу предлагается три варианта ответа, из которых надо выбрать наиболее, по вашему мнению, удачный.

1. Вы прочитали книгу, содержащую рецепты делового успеха.

А. Книга интересная, но у вас и у самого есть что добавить к этим рецептам.

Б. Если бы эти рецепты было легко применить, то каждый преуспевал бы!

В. Постараетесь следовать полученным рекомендациям.

2. Как вы отнесетесь к тому, что некто преуспел, воспользовавшись вашей идеей?

А. Не беда, вы его еще обгоните, ибо у вас в запасе достаточно идей.

Б. Надо проанализировать, из‑за чего вы упустили свою выгоду.

В. Необходимо упорно работать, чтобы не отстать.

3. Люблю фантазировать о том, как мы могли бы жить через сто лет.

А. Да, у меня есть немало гипотез на этот счет.

Б. Увы, будущее зависит от многих условий, которые нам неизвестны.

В. Следует лучше позаботиться о том, чтобы достичь осязаемого успеха через год или два.

4. Вы оказались на лекции, которую читает автор очень интересной, но спорной теории. Ваше отношение?

А. Возможно, какие‑то идеи, высказанные лектором, натолкнут вас на собственные интересные размышления.

Б. Постараетесь разобраться, в чем уязвима данная теория.

В. Внимательно выслушаете, чтобы потом воспользоваться какими‑то ценными идеями.

5. Какое из этих высказываний вам наиболее близко?

А. Большинство вещей, которые сегодня успешно делаются, были прежде объявлены невозможными. (Л. Брендис)

Б. Тот, кто не знает сомнений, не знает ничего. (Испанская пословица).

В. Великие творения создаются не силой, а упорством. (С. Джонсон)

6. Вам заказали проект вечного двигателя. Вы знаете, что по законам физики этот проект неосуществим. Как вы поступите?

А. Приметесь за работу, поскольку в ходе размышлений наверняка изобретете если не вечный двигатель, то что‑то очень полезное.

Б. Научно обоснуете свой отказ.

В. Несмотря ни на что, старательно выполните необходимые чертежи и расчеты.

7. Верно ли, что со временем наука сможет разрешить все проблемы человека?

А. Не сомневаюсь в этом.

Б. К сожалению, научный прогресс создает больше проблем, чем решает.

В. Если бы уровень жизни соответствовал уровню развития науки, то многие проблемы были бы решены уже сегодня; поэтому главное – не научное открытие, а его внедрение.

8. Представьте, что перед вами стоит почти невыполнимая задача: за неделю расчистить участок земли в несколько гектаров, сильно засоренный камнями. Как вы поступите?

А. Обычным путем эту задачу не решить. Надо срочно придумать способ оптимизации работы.

Б. Если задача невыполнима, не стоит за нее и браться.

В. Станете один за другим выносить камни, стараясь успеть к сроку.

9. Можно ли получить доход, играя в азартные игры (типа лото, рулетки и т. п.)?

А. Если открыть закономерность выпадения выигрыша, то можно.

Б. Азартные игры выгодны только их организаторам, поэтому вы их вообще сторонитесь.

В. Не исключено, что при известном мастерстве этого можно добиться, но вы предпочитаете более надежные способы получения дохода.

10. В чем состоит главное достоинство научно–фантастической литературы?

А. Писатели–фантасты нередко высказывают очень интересные идеи, реализация которых в будущем сулит огромные блага для человечества.

Б. Такого рода литература если и бывает интересна, то своим занимательным сюжетом, а описание техники будущего как правило наивно и научно не обоснованно.

В. Читая о необычном, интересно поразмышлять, каково было бы применить все описанные диковинки в своей жизни.

Проанализируем результаты.

Преобладание ответов А характерно для тех, кого можно назвать генераторами идей. Это люди с богатым творческим потенциалом, оригинально мыслящие и инициативные. В неожиданном сочетании привычных деталей они способны увидеть новые возможности для продуктивных творческих решений. Такие люди незаменимы в любом деловом сообществе, поскольку именно их инициативы лежат в основе всех успешных начинаний. Однако порой они сами рискуют захлебнуться в фонтане собственных идей: они способны выдвинуть так много предположений и гипотез, что просто не в состоянии все их реализовать. А иногда новый проект захватывает их настолько, что они утрачивают всякую критичность и допускают грубые ошибки. К тому же такие люди не сильны в реализации своих замыслов: кропотливая работа над деталями – не для них. Это порой побуждает их забросить какое‑то начинание на полпути и с энтузиазмом приняться за новый оригинальный проект, который тоже, возможно, не будет доведен до конца.

Преобладание ответов Б характерно для тех, кого можно отнести к категории критиков. Это рассудительные, трезвомыслящие люди, не склонные к риску и авантюрам. Их здоровый скептицизм – надежная страховка любого проекта, ибо они умеют заметить недочеты и слабые места еще до того, как те обернутся убытками. Правда, осторожность, доведенная до крайности, может затормозить развитие по–настоящему свежих и продуктивных идей. Поэтому в критичности тоже надо знать меру.

Преобладание ответов В свойственно тем, кого можно охарактеризовать как реализаторов идей. Такие люди уступают генераторам идей в стратегии творческого мышления, но сильно превосходят в тактике. Их отличают деловая цепкость, внимание к деталям, умение последовательно, шаг за шагом, решать сложные задачи. В осуществлении любого проекта участие таких людей абсолютно необходимо ради получения реального результата.

Не исключено, что в ваших ответах не отмечается явное преобладание какой‑то одной категории. Индивидуальный результат следует свести в формулу А–Б-В, подставляя на место букв число отмеченных вами ответов. Полученная формула отражает ваше индивидуальное сочетание описанных тенденций. Имейте в виду, что каждая отдельно взятая роль имеет свои преимущества и недостатки. Успех достигается гармоничным сочетанием ролей в деловом коллективе или… в одной личности.

Обнаружив у себя явное преимущество какой‑то одной тенденции, постарайтесь правильно оценить ее сильные и слабые стороны и не пренебрегайте сотрудничеством с теми людьми, чьи способности послужат дополнением к вашим.

Шестое чувство – двигатель экономики

«Сделайте три верные догадки подряд – и репутация эксперта вам обеспечена», – шутил Лоренс Питер. Однако, похоже, автор всемирно известного «принципа Питера» в данном случае иронизировал напрасно. Разносторонний анализ закономерностей современной экономики позволяет заключить: владение обширной информацией, скрупулезный учет многообразных фактов и строго выверенные логические решения вряд ли могут считаться механизмами коммерческого успеха. Напротив, интуитивные догадки, сделанные порой без опоры на логику и даже вопреки ей, становятся решающим фактором успеха в современных условиях. Реальность ныне такова, что человеку, даже самому информированному и искушенному, не по силам учесть все многообразие условий экономической ситуации, которая к тому же постоянно меняется. Не по силам это и самому совершенному компьютеру. Более того – человек обладает над компьютером огромным преимуществом: он способен на безотчетную эмоциональную оценку ситуации и на принятие спонтанного, импульсивного решения с опорой на одну лишь интуицию. Похоже, именно интуиции мы обязаны своими самыми продуктивными решениями. И нередко попадаем впросак, когда отказываемся прислушаться к «внутреннему голосу» и пытаемся подменить его рассудочной калькуляцией.

«Полагаю, на мировом рынке можно будет продать штук пять компьютеров». Трудно поверить, что это высказывание принадлежит основателю корпорации IBM Томасу Уотсону. Вероятно, в 1943 году, когда он произнес эти слова, у него было на то достаточно резонных оснований. Сегодня его умозаключение воспринимается как курьез.

«Нас не устраивает их звучание. И вообще гитарные группы выходят из моды». В 1962 году в такие слова исполнительный директор звукозаписывающей фирмы Декка Рекордс облек свой отказ сотрудничать с ансамблем… «Битлз»! В самом деле, в ту пору «Битлз» были лишь одной из десятков групп, игравших в ливерпульских забегаловках. Скалькулировать их стремительный взлет (в том числе и финансовый) было невозможно, его можно было только предчувствовать. И как же выиграли те, кому это удалось!

Подобных примеров можно привести десятки и сотни. И можно лишь пожалеть тех предпринимателей, весьма неглупых и рассудительных, которым сегодня остается кусать локти из‑за своей недальновидности.

И напротив, примеры впечатляющего делового успеха выглядят порой вызовом логике и рассудку. Известный финансист Джордж Сорос испытывал характерные ощущения в спине, когда наставал момент принятия серьезного решения, которое впоследствии приносило ему миллиарды. Об этом рассказывает в своих записках его сын Роберт. Гениальный финансист полагал, что рынок не поддается анализу, ибо ситуация на нем беспрерывно меняется, поэтому предпочитал прислушиваться к своей спине!

Другой пример – Тед Тернер и его империя. Поднимая вопреки сомнениям скептиков первый информационный канал под скромным названием CNN, телемагнат ориентировался лишь на личный вкус и интуицию. Результат превзошел все ожидания! Оказалось, что огромная телеаудитория готова смотреть новости «в чистом виде», без приправы сериалов и ток–шоу, что большинству маркетологов казалось абсолютно немыслимым.

Прозорливость подобных решений объясняется тем, что человек на самом деле безотчетно учитывает и обрабатывает огромные массивы информации, но не на уровне сознания, а гораздо глубже. На протяжении всей своей жизни мы впитываем такое количество разнообразных сведений, которые просто не помещаются в ограниченном резервуаре сознания. Тем не менее вся эта информация не игнорируется, не отбрасывается, а «складируется» в глубинах подсознания, продолжая оказывать влияние на наше мироощущение и поведение. Далеко не всегда мы способны отдать себе отчет в подлинных мотивах своих суждений и поступков. Более того – зачастую это и не нужно. Эмоциональные ощущения – порой даже в форме телесного комфорта или дискомфорта, как у господина Сороса, – сигнализируют нам о верности, перспективности, эффективности того или иного суждения.

Конечно, бывает и так, что накопленный человеком безотчетный опыт сплошь состоит из ошибок, неловкостей и душевных травм, которые порождают чрезмерную опасливость и мнительность. Такому человеку бывает нелегко принять любое решение, ибо он слишком озабочен опасностью ошибки. Таким людям необходима помощь квалифицированного психотерапевта, который избавил бы их от груза избыточных ограничений и тормозов.

Ну а вы? Стоит ли вам доверять своему внутреннему голосу?

Припомните: случалось ли вам принимать спонтанное, эмоциональное решение, которое впоследствии доказывало свою справедливость? Как часто вы отказывались от таких порывов под влиянием чьих‑то рассудочных аргументов? И кто в итоге оказывался прав?

Если в результате такого самоотчета выяснится, что опыт ваших интуитивных озарений оказывался по большей части неудачным, то это скорее свидетельствует о вашем стремлении выдавать желаемое за действительное, идти на поводу у своих прихотей вопреки здравому смыслу. Возможно, какие‑то аспекты вашего жизненного опыта включают необъективную информацию, тем самым препятствуя принятию правильных решений. А это – повод для дальнейшего углубленного самоанализа.

Если же вы отдаете себе отчет, что большинство подсказок внутреннего голоса указывали вам верное направление, и только избыточная осмотрительность помешала вам двинуться этими перспективными путями, то, может быть, вам следует больше доверять своему «шестому чувству»?

Тест: Насколько у вас развита интуиция?

Английский психолог В. Коулман предлагает несколько простых вопросов, ответив на которые вы сможете оценить свои интуитивные способности.

1. Быстро ли вы угадываете ответы, когда пытаетесь решить различные загадки и головоломки?

2. Везло ли вам несколько раз подряд при игре на деньги?

3. Часто ли вы испытываете ощущение, что ваш дом уютный и счастливый?

4. Хотелось ли вам ближе узнать человека после того, как видели его всего одно мгновение?

5. Случалось ли так, что вы чувствовали, кто звонит по телефону, еще не сняв трубку?

6. Слышали ли вы когда‑нибудь внутренний голос, который советовал вам, как поступить?

7. Верите ли вы в судьбу?

8. Бывает ли так, что вы заранее знаете, что собирается сказать человек?

9. Снился ли вам когда‑нибудь плохой сон, оказавшийся потом вещим?

10. Знали ли вы когда‑нибудь заранее, что содержится в письме, не вскрывая его?

11. Бывает ли так, что в разговоре вы оканчиваете предложение за собеседника?

12. Случалось ли так, что вы думали о человеке, с которым давно не общались, а потом вдруг неожиданно получили от него весточку или просто встретились?

13. Бывает ли так, что вы по необъяснимым причинам не доверяете некоторым людям?

14. Гордитесь ли вы своей способностью определять характер человека с первого взгляда?

15. Испытывали ли вы когда‑нибудь чувство, что вы уже это видели?

16. Отказывались ли вы лететь на самолете из‑за боязни, что он может разбиться?

17. Просыпались ли вы ночью в беспокойстве о здоровье и безопасности друга или родственника?

18. Бывает ли так, что вам без особой причины не нравятся некоторые люди?

19. Случалось ли, что вы видели какой‑то аксессуар или одежду и чувствовали, что непременно должны это иметь?

Верите ли вы в любовь с первого взгляда?

Каждый положительный ответ оценивается в 1 балл, за отрицательный вы получаете 0 баллов.

10–20 баллов: у вас сильно развита интуиция. Вы обладаете исключительными способностями и не боитесь доверять своим безотчетным ощущениям.

1–9 баллов: у вас развита интуиция, но вы не всегда полностью используете свои интуитивные способности. Вы более склонны вдумчиво рассуждать с позиций здравого смысла и опыта. А ведь порой первая пришедшая в голову мысль бывает самой удачной!

0 баллов: вы совсем не развили свою интуицию. Но она находится глубоко в вашем подсознании. Постарайтесь чаще позволять ей проявляться и активней используйте ее. Вы будете удивлены тому, сколько неожиданных продуктивных решений может прийти вам в голову.

Семь раз отмерь… Но не больше!

Все мы считаем себя людьми разумными и здравомыслящими, способными на трезвые логичные решения. И при этом практически не отдаем себе отчета, что многие наши решения лишены всякой логики.

Представьте, что перед вами два сосуда. В одном находится 1 белый шарик и 9 красных, в другом – 10 белых и 90 красных. Вслепую запустив руку в один из сосудов, вы можете вытянуть один шарик, и если вам достанется белый, вы получите крупный денежный приз. В каком из сосудов вы пожелаете испытать удачу?

Психологи, предъявлявшие испытуемым эту элементарную логическую задачу, были поражены парадоксальным результатом. Большинство отвечавших с уверенностью указали на сосуд, содержавший 10 белых шариков, более того – готовы были биться об заклад, что их выбор с гораздо большей вероятностью ведет к успеху. Хотя на самом деле вероятность в обоих случаях одинакова – 10%, и скалькулировать ее под силу даже не самому одаренному восьмикласснику. Мы же вопреки всякой логике безотчетно убеждены, что один единственный шарик достанем с меньшей вероятностью, чем один из десяти.

К таким безоглядным скоропалительным решениям нас постоянно подталкивает целая армия мастеров рекламы и PR, и мы очень часто идем у них на поводу. И только по зрелому размышлению понимаем: если немножко подумать и трезво все взвесить, можно было бы избежать многих нерациональных шагов.

Впрочем, как выясняется, и логическое размышление – это тоже палка о двух концах. Случалось ли с вами, что вы долго и всесторонне обдумывали какую‑то проблему и в итоге окончательно запутывались? Иной раз и безупречная логика может привести к негативному результату.

Это заключение может показаться неожиданным, но оно было подтверждено многими психологическими исследованиями. Американские психологи П. Уилсон и В. Шулер просили две группы студентов ознакомиться с описаниями лекционных курсов и мнениями других студентов об этих курсах, а потом указать вероятность, с которой они сами начали бы посещать эти курсы. (Объективно все курсы были весьма интересными и полезными.) Одна группа просто выносила свое суждение, тогда как от другой требовалось его обосновать, логически аргументировать. Результаты показали, что студенты из групп «глубокого размышления» с меньшей вероятностью принимали положительное решение – записаться и действительно посещать наиболее популярные курсы.

Оказывается, в некоторых случаях слишком усердное размышление может привести к серьезным ошибкам и упущениям. Да, попытки размышлять систематично и рационально о важных вещах имеют огромное значение; такая работа с большой затратой усилий часто действительно дает более правильные решения, чем манера «рубить сплеча». Но и с тщательным размышлением, как и со всем остальным, можно переусердствовать, в результате мы получаем путаницу и хаос.

Испытание отпуском

Все мы стремимся в отпуск, чтобы восстановить подрастраченные силы – физические и душевные, ну и, разумеется, интеллектуальные. Нередко приходится слышать: «Голова совсем не соображает – пора в отпуск». По мнению немецкого психолога Зигфрида Лерла, это опасное заблуждение. Так, по крайней мере, явствует из недавно обнародованного им сенсационного открытия. Доктор Лерл, профессор медицинской психологии в г. Эрланген, много лет изучает проблему умственных способностей. Для их оценки на Западе, а в последние годы и у нас, используется так называемый интеллектуальный коэффициент, или IQ. У большинства людей этот коэффициент равен примерно 100 баллам; IQ свыше 120 свидетельствует о высокой одаренности, ниже 80 – об умственной отсталости. Принято считать, что интеллектуальный коэффициент взрослого человека – это относительно стабильный показатель. Иногда, правда, может наблюдаться некоторое его снижение (на несколько баллов) в силу разных причин, в первую очередь – усталости. Доктор Лерл, напротив, утверждает: люди глупеют в результате отдыха. Ученый измерил IQ нескольких десятков добровольных испытуемых перед их уходом в отпуск, а затем – по возвращении из отпуска. Оказалось: три недели безделья снижают интеллектуальный коэффициент в среднем на 20 баллов. По мнению психолога, длительное расслабление и отказ от интеллектуальной деятельности приводят к утрате навыков концентрации, снижению способности находить решения проблем. Он советует отпускникам не «отключаться» всецело, а уделять хотя бы некоторое время таким играм, как шахматы или бридж, требующим умственного напряжения. Но самое лучшее – специальные упражнения для тренировки мозга.

Впрочем, тут‑то, похоже, и таится секрет «сенсационного» открытия. Дело в том, что доктор Лерл успешно совмещает амплуа ученого и бизнесмена. Он является президентом Ассоциации тренировки мозга, автором соответствующих упражнений и ведущим специальных тренингов. Трудно сказать, как новые данные повлияют на поведение миллионов отпускников, однако клиентура предприимчивого психолога увеличилась изрядно.

Формула удачи

Надо еще доказать, что интеллект имеет какую‑то ценность с точки зрения выживания.

Артур Кларк

Вы везучий человек? В ответ на этот вопрос большинство людей неуверенно пожмут плечами: «Всякое бывает…» Но есть и такие счастливчики, которые не сомневаются в своей удачливости – они легко приведут множество примеров, когда обстоятельства их жизни складывались настолько выигрышно и благоприятно, что просто грех было не воспользоваться такими замечательными возможностями. Увы, немало и тех, кто готов посетовать на гримасы судьбы–злодейки. По их убеждению, им никогда не выпадают счастливые шансы – напротив, неудачи и неприятности их словно преследуют.

Отчего одним Фортуна постоянно улыбается, а других будто и не замечает и даже издевается над ними? На сей счет существует множество мистических гипотез. А вот английский психолог Ричард Вайзман из Хартфордширского университета решил научно исследовать этот вопрос. В нескольких национальных газетах он опубликовал объявление, в котором предлагал людям, которые считают себя исключительно удачливыми или, наоборот, страшно невезучими, связаться с ним и принять участие в психологическом эксперименте. Откликнулись сотни людей, которых Вайзман подробно проинтервьюировал, выясняя особенности их поведения и жизненного пути. А опыт, в котором им предлагалось поучаствовать, был удивительно прост. Каждому испытуемому ученый выдавал толстую газету (многие английские газеты насчитывают десятки страниц) и просил точно сосчитать количество фотографий в ней. Подвох состоял в том, что одна из страниц газеты была искусно смоделирована ученым. Вместо банального рекламного объявления в нее было вмонтировано объявление следующего содержания: «Сообщите экспериментатору, что вы увидели ЭТО, и получите в награду 250 фунтов стерлингов». Объявление было набрано крупными буквами высотой в 2 дюйма и занимало полстраницы. Несмотря на это, ни один из испытуемых, ранее заявивших о своей невезучести, его не заметил! Все они были заняты выполнением инструкции – скрупулезным подсчетом фотографий, – и на текстовые сообщения даже не обращали внимания. А вот все «счастливчики» подтвердили свою везучесть и получили немаленьких приз, который для многих был равен их недельному заработку.

Марк Твен писал: «По крайней мере раз в жизни Удача стучится в дверь к каждому, но многие из нас в это время сидят в соседнем кабачке и не слышат стука». Опыт английского психолога наглядно подтверждает это суждение. Удача – это не удачное стечение обстоятельств, а наша готовность им воспользоваться. Первое случается в жизни практически каждого, и не раз, а вот второе отличает далеко не всякого. «Неудачники» оказываются закрыты для благоприятных возможностей. В поисках работы просматривая в газете список вакансий, они выискивают то, что по каким‑то субъективным параметрам считают подходящим, и даже не обращают внимания на неожиданные более выгодные предложения. Отправляясь на вечеринку, они мечтают завести блестящий роман и составить выгодную партию, и при этом упускают возможность обзавестись новыми добрыми друзьями. Сосредоточившись на каких‑то проблемах, которые они считают важными, «неудачники» не принимают подарки судьбы, потому что оказываются к ним абсолютно не готовы.

Беседуя с разными людьми, Вайзман выявил еще одну важную особенность. Оказалось, что удачливые люди – по натуре оптимисты. И с ними тоже случаются неприятности, но они рассматривают это скорее как случайность, а не закономерность. Во всем многообразии событий своей жизни они выделяют самое позитивное, настраиваясь на повторение приятных событий и обновление своего удачного опыта. Наверное, прав был Теннеси Уильямс, когда говорил: «Вера в удачу приносит удачу». Очень простая формула. Зато надежная!

Опыт Вайзмана неожиданно перекликается еще с одним недавним исследованием, посвященным природе исключительных способностей. Из одной научно–популярной книги в другую кочует утверждение: человек использует лишь около одной десятой нейронов своего мозга, а вот если бы включить все десять десятых, мы все стали бы гениями. Однако сейчас психологи полагают, что дело обстоит как раз наоборот: чтобы стать гением, надо отключить часть своего мозга.

Психологам и психиатрам известны так называемые «гениальные идиоты» – умственно отсталые люди, обладающие исключительными способностями в какой‑то одной, обычно достаточно узкой области (слово «идиот» здесь надо понимать в исходном древнегреческом смысле: особый, странный). Открыто это явление в конце ХIХ века, и с тех пор в научных трудах описано всего около сотни таких случаев. Примерно 25 «гениальных идиотов» известны ученым сейчас. Широкая публика представляет себе такие феномены по известному фильму»Человек дождя». Все эти люди показывают низкие результаты в тестах интеллекта, почти неспособны общаться с согражданами, часто страдают аутизмом. Но они проявляют удивительные способности в математике, музыке, изобразительном искусстве или в других областях. Один из них, едва взглянув на любое здание, может изготовить его детальнейший архитектурный рисунок. Другой, не глядя на часы, в любой момент знает время с точностью до секунды. Третий, посмотрев на любой предмет, называет его размеры с точностью до двух–трех миллиметров. Четвертый говорит на 24 языках, включая пару придуманных им самим. Кто‑то знает наизусть и свободно цитирует толстый телефонный справочник большого города. Некоторые из этих людей даже неплохо зарабатывают, демонстрируя свои способности с эстрады.

Согласно новой гипотезе Аллана Снайдера и Джона Митчелла из Центра изучения разума при Австралийском национальном университете в Канберре, такими способностями обладает каждый из нас, и их довольно несложно пробудить. Авторы гипотезы считают, что способности, проявляющиеся у «гениальных идиотов», маскируются у обычных людей более высокими формами мышления. Мы автоматически стараемся осмысливать факты и наблюдения, а «человек дождя» этим не занимается, останавливаясь на голых фактах и не переходя к обобщениям. Эта работа выполняется у него низшими, более простыми и эволюционно более древними отделами мозга. У обычных людей они тоже действуют, но их «заглушают» более высоко развитые отделы.

Снайдер и Митчелл сформулировали свою гипотезу, основываясь на многочисленных исследованиях таких феноменальных людей, особенно математически одаренных. Современные установки для позитронной и ядерно–резонансной томографии позволяют видеть, как работают отделы мозга, как обрабатывается информация от органов чувств, прежде чем человек получает какие‑либо впечатления и реагирует на них своими мыслями и концепциями.

Например, между тем моментом, когда на сетчатку глаза падает сфокусированное хрусталиком изображение, и сознательным восприятием увиденного проходит около четверти секунды. За это время разные специализированные участки мозга, работая по отдельности, идентифицируют каждый аспект изображения: цвет, форму, движение, положение и т. д. Эти компоненты затем синтезируются в единый комплекс, который передается в высшие отделы мозга, а те осмысливают увиденное. В норме мы не осознаем этот процесс. И хорошо, иначе наше сознание забивалось бы массой разрозненных деталей, каждая из которых в отдельности не имеет особого смысла. «У нормального человека, – говорит Снайдер, – мозг воспринимает каждую мельчайшую деталь картины, но обрабатывает все зарегистрированное и вычеркивает большую часть информации, оставляя общее впечатление от увиденного, общую осознанную концепцию, которая и необходима для разумного реагирования на поток информации извне». У «гениальных идиотов» такое редактирование не происходит, так что они воспринимают все окружающее с невероятными, обычно не замечаемыми нами подробностями.

Возможно, в раннем детстве мы все – «гениальные идиоты» или вундеркинды. Ведь каждый ребенок осваивает родной язык, хотя его специально этому не учат. Установлено, что восьмимесячные младенцы бессознательно выполняют фантастически сложные вычисления, позволяющие им понять, где в потоке речи кончается одно слово и начинается следующее. И вскоре ребенок просто «знает», где проходят границы между словами в произнесенной фразе, точно так же, как чудо–счетчик «знает», чему равен квадратный корень из шестизначного числа. Взрослому, напротив, приходится специально учить новый язык.

Точно так же дети гораздо легче взрослых научаются точно определять высоту звуков. У них чаще встречается эйдетическая память – абсолютная зрительная память, позволяющая хранить и воспроизводить увиденное перед умственным взором с фотографической точностью.

Снайдер и Митчелл предполагают, что у взрослых эти способности теряются по мере того, как взрослеющий мозг изменяет способы переработки информации. Исследования на томографах показали, что у новорожденных детей и младенцев активны те части мозга, которые «молчат» у взрослых. Эти участки получают информацию от органов чувств и реагируют на нее, вырабатывая эмоциональные всплески и автоматическое поведение. Кора головного мозга, его высший отдел, ассоциирующийся с разумным поведением, вступает в действие только через несколько месяцев, и ее роль в дальнейшем растет. Этот рост резко усиливается в возрасте около полутора лет, когда дети начинают пытаться говорить.

Обобщив все эти наблюдения, впору задаться вопросом: не проистекает ли человеческая невезучесть в буквальном смысле «от большого ума»? Не ограничивает ли наш разум те способности, которые и позволяют угадать выигрышный билет в лотерее Судьбы? Давно замечено, что везет в жизни далеко не самым разумным с общепринятой точки зрения людям – Иванами–царевичами становятся в основном Иванушки–дурачки. Отчего это происходит? Увы, мы, кажется, слишком разумны, чтобы додуматься до ответа…

Вместо послесловия

Блистательная посредственность

«Наверное, Господь Бог очень любит простых людей, раз создал их так много», – заметил однажды Авраам Линкольн. Похоже, шестнадцатый президент США знал что говорил. Сам он не отличался ни благородным происхождением, ни яркой внешностью, ни особыми талантами. Сын простого фермера, он с детства познал тяжелый труд. Да и внешне был весьма неказист – как легко заметить, присмотревшись к его портрету на пятидолларовой банкноте. Вопреки расхожему мнению не был он и гениальным оратором – его знаменитое Геттисбергское обращение заняло всего около трех минут, поразив слушателей не пафосом, а содержанием. Тем не менее этот в высшей степени заурядный человек вошел в мировую историю как один из ее самых ярких творцов!

Популярные руководства по достижению успеха в один голос провозглашают: чтобы достичь вершин, надо обладать исключительными способностями либо их самоотверженно в себе культивировать. Опыт, однако, свидетельствует: на самом деле успеха гораздо чаще добиваются люди с самыми заурядными данными. Те, кто бывал в Лос–Анжелесе, знают: тамошние официантки – как на подбор редкие красотки. Это неудавшиеся актрисы, провалившиеся на кастингах в Голливуде. А овации зрителей и многомиллионные гонорары достаются особам вроде Кейт Уинслет или Рене Зельвигер, очень далеким от обывательских представлений о звездной внешности.

Нечто подобное происходит во всех сферах жизни. Вам наверняка знакомы люди одаренные, но не сумевшие себя реализовать. А среди капитанов бизнеса и суперпрофессионалов не так уж много тех, кто может похвастаться запредельным коэффициентом интеллекта или красным дипломом престижного вуза. Напротив, большинство из них производят впечатление самых обычных людей, и это впечатление совершенно верное. Как же им удалось достичь вершин?

Как правило, человек, отдающий себе отчет в своих средних способностях – а таковых подавляющее большинство, о чем недвусмысленно свидетельствуют тестовые баллы и школьные оценки, – стремится выжать максимум из того, чем обладает. Тот, кто убежден в собственной одаренности, чаще склонен пассивно ожидать, что она так или иначе проявится сама собой и непременно принесет щедрые плоды. Но само собой ничего не проявится! Сплошь и рядом усердные середняки обгоняют в жизненной гонке вчерашних вундеркиндов.

Важным залогом успеха, вопреки уверениям всевозможных учебников, являются адекватная самооценка и умеренный уровень притязаний. Человек, ставящий перед собой реалистичные задачи, решает их намного успешнее, чем тот, кто задрав голову карабкается к заоблачным высотам. К тому же первый, день за днем достигая намеченных целей, укрепляется в уверенности в себе, в своих силах, тогда как второй обречен на хронические стрессы и неврозы вследствие неизбежных падений.

Вообще, как говорят на Востоке: «Охотник на уток питается лучше охотника на Жар–Птицу».

Маниакальное стремление к блестящим успехам, порожденное иллюзией собственного таланта, мешает человеку сосредоточиться на самом процессе достижения, на ежедневной кропотливой работе. Тот, кто питает меньше иллюзий, более внимателен к важным деталям, с благодарностью принимает помощь и совет, охотно сотрудничает со всеми, кто может быть полезен в его начинаниях. Он также не боится признать свои ошибки и вместо того, чтобы упорствовать в своих амбициях, спешит собственные промахи исправить. Такой человек лишен самодовольства, прислушивается к суждениям окружающих и даже критику умеет обратить себе на пользу.

В этом, наверное, и состоят те самые ценные деловые качества, о которых почему‑то умалчивают разные самоучители лидерства. Хотя вообще‑то такие книги мало кому помогают. И понятно – почему. Ведь они учат, как любой ценой всех превзойти. Но если поставить это своей целью, до нее становится практически невозможно дотянуться. Успех скорее приходит к тем, кто способен на трезвый расчет, самоотверженный труд и конструктивные отношения с окружающими.

Французский литератор Жорж Вольфром писал: «Чтобы добиться успеха в любом деле, надо обладать талантом либо уметь обходиться без него». Если вы убеждены, что природа наделила вас каким‑то исключительным даром, то странно, что вы вообще дочитали до этого места. Ну а если вы мыслите более реалистично и готовы признать себя обычным человеком, то… оказывается, шансов на успех у вас предостаточно!

Content

Сергей Степанов
Приключения IQ. Кто на свете всех умнее

Предисловие

Наука об уме в поисках своего предмета

Тест – это не страшно?

Каждому – по способностям

Измеритель ума

Пигмалион в школьном классе

Плюсы и минусы «тепличного воспитания»

Чьи дети умнее?

Тест: Талантлив ли ваш ребенок?

Вызов Дженсена

Приключения IQ в Новом Свете

Семейный рейтинг ума: поровну или по–братски?

Умнеем день ото дня!

Кто на свете всех умнее?

Разум чувств

Тест: Чувство или рассудок?

Продуктивный ум: загадки и причуды

Коллективный разум идет на штурм

Тест: Вектор вашей активности

Шестое чувство – двигатель экономики

Тест: Насколько у вас развита интуиция?

Семь раз отмерь… Но не больше!

Испытание отпуском

Формула удачи

Вместо послесловия Блистательная посредственность