Николай Курочкин

Химера из МОХЕРа

1.

Детство и юность Женя Рысьев провел на Крайнем Севере: папа у него был геолог, а мама олений врач, ветеринар. Сейчас там, на Севере, есть все, могучие самолеты доставляют даже нежные, малотранспортабельные бананы — и даже на Северный полюс и в Ванкарем. А когда Женя рос, его самой заветной мечтой было попробовать свежий персик или, скажем, ананас. Яблоки он ел у бабушки в Тамбове, а вот персики…

Тогда, в школе, заваленной снегом до второго, на чердаке, крылечка, ему казалось, что самый простой путь к персикам — стать ученым и придумать «Машину обратного хода». Такую, чтобы покрутил ручку, загрузил повидлом — и с другого конца посыпались фрукты! Или загрузил шоколадом — а из машины какао-бобы! Представляете?

Позже Женя сообразил, что куда проще было бы кончить не инженерно-физический, а обыкновенный инженерно-строительный институт и завербоваться куда-нибудь в Африку строить школы и больницы — и повидал бы всего, и тропических фруктов бы наелся на сто лет вперед. Потом он попал в семинар гениального Зайкина и догадался, что ведь можно и машину построить. Конечно, энергии она должна жрать столько, что не совсем даже ясно, для чего ее было бы неубыточно применять. Но в принципе, используя «Заяц-эффект» и модулирование темпорального поля по Филиппову-Чандратилаку…

Гениальный Зайкин поднял левое плечо, прижал к нему левое ухо, пожевал губами и сказал:

— А что? В принципе, пожалуй… И даже интересно. Но мне страшно подумать, какой тут математический аппарат придется использовать! А вообще…

2.

Энтузиазм — штука заразная. А если к нему еще сибирский характер прибавить и положительный отзыв самого Зайкина, то невозможное — и то можно осуществить. А уж если не совсем невозможное… В общем, Рысьев нашел и математиков, и техников, и темпоральщика, хотя темпоральщиков вообще-то во всем мире было человек восемь, ну от силы девять. Не считая, конечно, порвавшего с наукой и ушедшего в буддийскую обитель Чандратилака и пропавшего без вести в темпоре Ласло Фезекаша, любимого ученика покойного Филиппова. И идея начала обрастать чертежами, тетрадями расчетов, пакетами программ и дисками магнитной машинной памяти.

На попутно открытых и случайно подмеченных в ходе работы над Машиной эффектах соратники Рысьева и сам он защитили дипломы и диссертации, жены им попались терпеливые и к бзикам мужей снисходительные, вот только никак не придумывалось, что бы оправдало колоссальные траты энергии, а значит, чем оправдывать создание нового НИИ перед Академией?

Прослышав о Машине, ответственные товарищи из Министерства Вторичных ресурсов наведались в институт Зайкина, но познакомившись с энергобалансом процесса Рысьева, заскучали и распрощались. При всей сложности и напряженности с ресурсами тратить столько энергии на восстановление однажды использованного? Тем более, что Рысьев обещал на первом этапе получение только материалов, а не изделий: скажем, из металлолома он мог сделать металл в слитках или, в лучшем случае, в заготовках, но не детали. Вот попозже…

Склонный к авантюризму тополог предложил пообещать воскрешение покойников и омоложение пожилых в отдаленной перспективе — мол, тогда найдется поддержка и помещение, и ставки. Но Рысьев не умел врать, а к тому же Зайкин сказал: «Там дадут вам помещение и ставки, неизвестно, а вот из своей фирмы я вас немедленно выкину. Ишь, алхимики выискались! Научитесь работать с неодушевленными предметами сначала. А то моду взяли соблазнять инстанции эффектами, которых сами не знаете как добиться».

Через четыре года Зайкин умер. На смертном одре великий ученый вел себя достойно, каждому из учеников дал по последнему ценнейшему совету, а Рысьеву сказал: «Женя, обещай мне не связываться с омоложениями и так далее. Твоя машина сможет сделать из одушевленного неодушевленное — и только. Я не могу это доказать, но чувствую, что так будет. Все. Прощай».

Зайкин великим потому и был, что иногда чувствовал там, где другие ни доказать, ни почувствовать не могли…

Тополог без ведома Рысьева поместил в «Юном технике», «Науке и жизни» и «Вечернем Новосибирске» такое объявление: «Открытый конкурс на лучшее примененное Машины Обратного Хода конструкции Евг. Рысьева!!! Первая премия — туристическая путевка „Глубочайшие пещеры нашей страны“, вторая премия — видеомагнитола „Бердск-360001“! Предлагаем читателям подумать, в какой отрасли науки или народного хозяйства можно применить машину МОХЕР-1, возвращающую заложенные в нее любые предметы в предыдущую фазу их существования (например, мебель — в доски и бревна, хлеб — в муку и т. д.), причем затраты энергии прямо пропорциональны массе предметов и квадрату затрат энергии на создание предмета, либо на перевод в настоящее состояние». Адресов он указал два: служебный — НИИ им. Зайкина и домашний — своего аспирантского общежития. Писем пришло две с чем-то тысячи! Победили полковник в отставке и ученик спецшколы с музыкально-хореографическим уклоном: они предложили использовать «МОХЕР-1» в археологии и в искусствоведении.

— И как мы сами не доперли?! — завывал тополог. — Ведь так просто — от утильсырья повернуться к нетленным ценностям культуры! Ведь только в гуманитарных областях есть бесценное, ради чего с затратами не считаются! И чего я им пообещал «Бердск», когда у меня «Грюндиг» есть? Такую машину придется отослать!

— А путевки тебе не жалко? — спросил Рысьев.

— A-а, подумаешь, путевка! Я у нас в институте староста спелеологической секции и притом вдобавок — культмассовый сектор, я этих путевок хоть три могу достать, они неходовые. А где я «Бердск» тридцать шесть — четыре нуля первой модели достану? Идиот! — и тополог крепко, с сердцем, треснул себя кулаком по башке.

Рысьев, как мог, утешал соратника, потом, видя, что это не помогает, поехал клянчить командировку в Москву, в Отделение культуроведения Академии Наук.

И через полтора года Рысьев вспомнил этот день и сказал топологу: «Зря ты тогда убивался, старик. Зато теперь будешь зав. отделом математического обеспечения. Разве плохо? В двадцать семь лет — завотделом?»

— В двадцать девять, — сварливо сказал тополог.

— Ну тем более! — нелогично ответил счастливый Рысьев. Когда он выдумал — на уроке ботаники, это помнилось отчетливо, строение цветка проходили, — свою Машину, она мерещилась чем-то на вид средним между мясорубкой и патефоном. А когда специально созданное электронно-монтажное управление сдавало под наладку опытную установку обратного хода «МОХЕР-1» специально созданному НИИ (триста пять сотрудников!), та занимала два многоэтажных корпуса, бетонный бункер, энергоподстанцию, хранилище жидкого гелия и криогенную станцию… Это не считая мелочей вроде жилпоселка, водонапорной башни, проходных.

3.

Наладку, как и предварительные лабораторные опыты, проводили на персиковом конфитюре — такова была прихоть Шефа, то есть Рысьева. Добывали конфитюр тройным обменом: в подшефном совхозе «Садовод Приобья» работники НИИ МОХ собирали смородину и яблоки, на районном промкомбинате из них жали сок и делали плодово-ягодное вино, вино меняли — оно шло на экспорт — на болгарский конфитюр и изводили его тоннами, пока стало получаться что-то путное.

А получалось все лучше, все надежнее. Уже, для точного градуирования шкалы «глубоброхомера» (так склонный к нетривиальным сокращениям зав. отделом математического обеспечения назвал измеритель глубины обратного хода по времени, одновременно фиксирующий изменения напряженности темпорального поля), Рысьев в азарте изрезал на ленточки шириной по семь с половиной миллиметров дневник дочки-второклассницы: реву было, зато удалось шкалу с точностью до сорока пяти минут отградуировать: кидаешь в приемный бункер строку дневника с оценкой — ведь если расписание уроков знаешь, время, когда оценку в дневник вписали, запросто вычислишь, — и сверяешь расчетное с тем, что на шкале, ну и регулируешь до совмещения. Элегантная методика, как сказал бы покойный Зайкин. Тот же метод «автографов» использовали и для окончательной выверки, только писали уж нарочно и через минуту по морскому хронометру.

Мощность опытной установки составляла по массе десять килограммов, по времени пять тысяч лет. В принципе глубину по времени можно бы и увеличить без особых хлопот, но археологи решили для начала не зарываться глубже изобретения письменности — приборы приборами, а как-то спокойнее, когда датировка подтверждается письменным свидетельством, верно? А искусствоведам и половины этого срока хватало. Если не считать прехорошенькой блондинки из Отдела наскальной живописи — но та хотела уж слишком многого, и глубину в сто тысяч лет, и мощность по массе такую, чтобы пещеры целиком входили… Нет, Рысьев ей не наотрез отказал. Просто просил обождать. Блондинка сморщила носик и кисло сказала: «Я-то думала, вы мужчина. А вы как все…»

Итак, шли последние дни. Уже поймали за руку программиста из отдела матобеспечения: он под предлогом обкатки машины на нетривиальном материале прогнал через нее свои фирменные джинсы и три бутылки из-под «Приобского плодовоягодного». На экстренном собрании коллектива Рысьев гневно объявил: «Литр вина, на котором наш уважаемый коллега сэкономил два рубля, обошелся государству в сто тридцать киловатт-часов!». Сотрудники заволновались. Программисту объявили для начала выговор без занесения. Он произнес покаянную речь, поклялся всем, что для программиста свято, что больше не будет — и за три часа до прибытия государственной приемочной комиссии снова попался, на сей раз с тарой из-под «Вермута» и чайником без носика. Надо было встречать гостей — и Рысьев ограничился тем, что велел разобраться зав. отделом — а тот дал программисту по шее и обещал добавить если что. «Нет, нет, никогда! Клянусь перфокартой!» — шепотом закричал программист и ушел, потирая шею и мотая головой.

Приемка. Прокрутили две банки повидла, угостили персиками — настоящими, сочными, пушистыми! — каждого члена комиссии, потом запустили подлинный экспонат археологического музея — наконечник стрелы из могильника «Копенский Чаатас» (Хакассия, VII–VIII век нашей эры), до того окисленный, что сыпался синей пылью. И вот в руках председателя комиссии свежеоткованный бронзовый клинышек. Директор НИИ археологии и этнографии Сибири и Дальнего Востока, комкая бороду, возбужденно кричит не своим, тонким голосом: «А на шкале — точнейшая датировка! Куда там Либби с его радиоуглеродными методом! Мы можем, последовательно прогоняя этот наконечник через МОХЕР, установить день и час отковки и день и час захоронения! Это переворот в науке! Это революция в археологии, товарищи!» — и влюбленно смотрит на опухших от недосыпа, некрасивых от ожидания создателей установки. А председатель госкомиссии скептически говорит:

— Это все верно. Но как-то очень уж… Невероятно.

— Машина большая. А вдруг они там заранее спрятали все это? — подхватывает кто-то из сопровождающих комиссию.

— А вот мы это сейчас проверим! — решительно говорит председатель комиссии, подходит к приемному бункерочку и, к ужасу присутствующих, снимает ботинки и швыряет в никелированный зев МОХЕРа, крутнув штурвальчик с деления «1200 лет» на «1 год». Едва женщины успели ахнуть, как из выходного лючка вывалились помолодевшие обувки. Председатель придирчиво их осмотрел, надел, потопал одной ногой, другой и сказал ровным голосом:

— Ну, у меня сомнений больше нет. Так, как эти, на моей ноге ни одни не сидели. Давайте подписывать акт, товарищи. Возражений нет?

4.

Как только археологи уяснили, что с помощью МОХЕРа можно не только реставрировать, но и датировать находки, начались интриги: у каждого было чем загрузить машину неотложно и надолго. Одни писали статьи в популярные журналы — в расчете на мощную поддержку заинтересовавшейся общественности, другие строчили кляузы и жалобы в инстанции. А после первых публикаций в «Вестнике СО АН» и «Археология СССР» посыпались заявки от зарубежных коллег. А после статьи в журнале «Природа» МОХЕР стал нужен всем: криминалисты привезли аккуратно вырезанную плитку дерна в квадратный метр — требовали, чтобы им без очереди восстановили следы, имевшиеся на траве перед начавшимся пять дней назад затяжным дождем, да еще пугали статьей за неоказание помощи в раскрытии преступления. Потом из Института ядерной физики позвонили заместителю Рысьева бывшие однокашники по университету и попросили загнать в МОХЕР всего-то навсего один протончик, но уж глубину дать до Большого Взрыва, до «сингулярности» (раз уж есть такая возможность и при ней свой человек) глянуть, как выглядел наш мир в его первую миллисекунду. «С ума сошли! А если Вселенная схлопнется?» — испуганно завопил замдиректора. — «Физики-шизики! Так и норовят, ну так и норовят мир погубить!» В трубке зашебаршило, видимо, абонент передавал ответ зама коллегам, потом шуршанье стихло и ядерщик печально сказал: «Избюрократился ты там в археологии, Сева. Мы думали — ты человек, а ты… Эх ты!» — и раздались гудки. Вечером, идя в дом культуры «Академия» на концерт, заместитель Рысьева заметил — собственно, заметила его жена, но это в общем одно и то же, правда? — что друзья молодости — ядерщики с ним не здороваются и даже как бы в упор не видят. Один даже попытался пройти сквозь зама!

Потом на НИИ МОХ навалились разворотливые и неукротимые новосибирские геологи. Они запаслись разрешением правительства, привезли громадную аэродромную бензовозку с палеозойской нефтью и стали ждать пуска второй установки, темпоральная глубина действия которой превышала миллиард лет. Слухи об ее пуске и всполошили ядерщиков, но геологи не спешили и не кипятились. Они ждали и пока запасались разрешениями и согласованиями: готовились к экспериментам основательно, как к выходу в поле. А когда пришел их день, они порциями по сто литров, на каждую порцию увеличивая глубину на пять миллионов лет, прокачали нефть через «МОХЕР-2». В институте воняло как в керосиновой лавочке, пол в машинном зале стал скользким, а потом случилось ужасное, такое, что Рысьева тошнило и через десять лет, когда он вспоминал. Ежеминутные звонки — сотрудники жаловались, зам. по хозчасти заявление «по собственному» подал, оттесненные геологами историки грозились — выкурили директора из кабинета, он пошел глянуть, что там происходит, и поспел как раз «вовремя». Едва он вошел, поводя крупным носом, в машинный зал, как поверх густого нефтяного хлынул куда более противный запах и из выпуска «МОХЕР-2» посыпались полуразвалившиеся, свежедохлые и вовсе разложившиеся трупики червей, громадных не то раков, не то скорпионов и среди них еще живой, трепыхающийся и меняющий цвет из серо-розового в ядовито-желто-зеленый осьминог. Вся пакость вылилась в пододвинутую геологами под выпуск машины емкость, а осьминог зацепился щупальцами за край, подтянулся, шмякнулся на пол, напустил лужу вонючих чернил и покраснел надолго, секунд на семь. Геологи схватились за руки и начали танцевать вокруг чернильной лужи, подхватывая оскользнувшихся и вопя: «Зооморфна, зооморфна! А что мы говорили?!» А один отошел, повернулся лицом в угол зала и, заткнув уши и нос пальцами, как ныряльщик, забубнил: «И ничего не доказывает! Случайный захват!»

Оценив обстановку, Рысьев понял: это — шанс! Можно избавиться от этих неугомонных раз и навсегда. Он поискал взглядом на кого опереться в эту трудную минуту. Свои не помогут: одна плачет, сраженная осквернением машинного зала, другая в обмороке, мужчины отводят ослабевших женщин в конец коридора… Кто же, кто? И тут он встретился с сухими горящими глазами: ждущий очереди, отпихнутый от машины историк-средневековик с тубусом подмышкой, грамоты стертые читать. Подозвав его взглядом, директор НИИ сказал:

— Давайте я ваши экспонаты подержу, а вы санврача вызовите. Одна нога здесь…

— Вас понял, — по-военному четко ответил историк, сунул Рысьеву трубку с грамотами и помчался к выходу.

Вы что, читатель, думаете, что, уплатив штраф, геологи успокоились? Э-э, не знаете вы ни геологов, ни тем более сибирских геологов! Они дали подписку не экспериментировать с органическими ископаемыми, уплатили штраф и привезли четырнадцать тонн базальта и гранита. Правда, это уж был их последний эксперимент с установкой обратного хода: полезшая из зева установки магма была, по словам специалистов, какая-то особенно кислая и проливающая новый свет на проблемы происхождения излившихся пород Средне-Сибирского плоскогорья, но пожарники уверяли, что магма самая обыкновенная и пожар тоже самый обычный.

После ремонта эксперименты долго не возобновлялись: Президиум Сибирского отделения Академии наук потребовал разработать инструкцию по технике безопасности при работе на «МОХЕР-1», а «МОХЕР-2» вообще законсервировать до поры. Кроме того, пользование установкой впредь дозволялось исключительно в интересах гуманитарных наук.

5.

Рысьев уже не раз каялся, что взялся за эту затею, опасную и хлопотливую. Но ему отступать было некуда — а зам. по хозчасти после пожара уволился-таки, переводом в «Союзвзрывпром», там-де спокойнее. Новый зам продержался три недели. Сначала народный контроль спросил с него за утечку энергии.

Разобрался — оказалось, сложилось по капле, сотрудники ножи точить перестали, носят на работу и прогоняют через «МОХЕР», на недельку в глубину — и так каждую недельку. Минута — и готово. Пришлось нанять шабашников из СКБ «Кибер» — блокировку с распознавателем образов ставить, чтобы предметы обихода не совали. А распознаватель с компьютером шестого поколения влетел в копеечку. Правда, уже и то хорошо, что шабашники все материалы вплоть до сверхдефицитного этого компьютера сами доставали. Но тут случилось такое, что все начеты и ревизии заму показались мелочью, нервов не стоящей: среди уборщиц затесалась сумасшедшая бабка, мечтающая сигануть в приемный бункер и вывалиться из выпускного двадцатилетней, при живых зубах и незамужней — а то попивать старик стал, как на пенсию вышел. Все это она многословно объяснила тому программисту, что джинсы некогда подновлял на «МОХЕР-1». После завотдельского подзатыльника парень посерьезнел и был даже облечен доверием: его избрали общественным инспектором охраны труда — должность не формальная в учреждении, где «ЧП» идут косяками, даже не одно за другим, а серия за серией. Парень все бабке объяснил: и что неизвестно, живая ли она выйдет из машины или так, в виде протоплазмы; и что из зарплаты за такие фокусы удержать могут; и что — на всякий случай, вдруг она верующая? Кто их, бабок, знает? — боженька накажет. Бабка пригорюнилась и все кивала. А через два дня ее за подол ухватили — бросилась в бункер! Хорошо, электрики в «козла» заигрались и спохватились, что рабочий день кончился, только в семь часов. Они ее и спасли. А зам. по хозчасти, узнав об этом, уволился.

Правда, замена нашлась, потому что институт срочно доукомплектовали опытными работниками. Дело в том, что искусствоведы, в порядке укрепления сотрудничества с французскими коллегами, подготовили акцию всемирно-исторического значения: из Лувра под охраной национальных гвардейцев и двух взводов «командос» отбыла в Новосибирск Венера Милосская! Рысьеву предложили, не афишируя этого и привлекая к работам предельно узкий круг сотрудников, расконсервировать восстановленную «МОХЕР-2», тщательно испытать и быть готовым. Официально было объявлено, что самая знаменитая в мире статуя будет экспонироваться в Доме Ученых, в обмен на выставку полотен сибирского живописца Грицюка во французском атомном центре Саклэ. Статую и должны были выставить в Доме Ученых, в тени знаменитого цитрусового дерева, доросшего до потолка вестибюля. Потом ее заменят копией, а оригинал пропустят через «МОХЕР»: надо в конце концов увидеть, какой ее изваял мастер, с руками или без. Есть ведь и такое мнение, что это специально сделано, для концентрации впечатления или еще почему. А если с руками, то какими они были и как располагались. Потому что кто бы ни бился над реконструкцией рук, у всех получалось неубедительно. Может, так? Может! А может, не так, а этак? И этак может.

И вот Венера в Новосибирске! Народ валом валит, социологи счет ведут: им предложили рассчитать момент падения интереса: мол, будет же «окно», когда те, кто рвется первым увидеть, уже увидели, а кто думает «я хитрый, я подожду, пока толкучка кончится да перед концом и посмотрю спокойно, со вкусом!», думают, что еще рано. Социологам и задача занятной показалась и объект. Они постарались и точно подсказали момент, когда подменят статую копией. Все это время французские искусствоведы жили в «Золотой долине» — гостинице Академгородка — инкогнито, под видом сержантов национальной гвардии.

На пятый день статую привезли в НИИ МОХ. Все было готово к Эксперименту Века. Мраморную фигуру специальным краном опустили в бункер, настала тишина, а через расчетные семнадцать секунд из выпускного отверстия повалил дым, посыпались какие-то камни, горшки и вниз головой, вращаясь, вывалилась крикливо раскрашенная статуя. Она задела край люка — и прекрасные руки с нарисованными браслетами, крошась, отпали! Венера мягко опустилась на воздушной подушке и возлегла на белом надувном пьедестале. Искусствоведы с криками кинулись к статуе. Из криков Рысьев понял: то, что она раскрашена, их не удивило, они пытались руки сложить из обломков.

Увы, это не получилось ни у них, ни у реставраторов. А в положенный срок пестрый подлинник и привычно-белая и потому кажущаяся более настоящей копия отбыли в Париж. Рысьев потом все шесть лет следил по прессе за баталией вокруг Венеры Многокрасочной: одни специалисты признавали реконструкцию окраски неубедительной, другие — неоспоримо убедительной, пока не вмешались власти и не распорядились вернуть статуе традиционный вид.

Самое смешное в этой невеселой истории — пыль, сыпавшаяся почему-то из МОХЕРа, помешала фотографам, и ни на одном кадре не было ясно видно положение рук. Что они есть, было ясно. Но восстановить их по этим снимкам никто не брался.

Рысьев ждал от этого самых крупных неприятностей для института. Но как-то обошлось и вскоре неуемные искусствоведы решили использовать машину обратного хода, чтобы без риска повредить подслой очистить картину семнадцатого века: рентген показал, что под посредственным натюрмортом таится портрет мужчины, предположительно притом рембрандтовский! Предположительно одна из самых ранних работ великого мастера. Итак, настроили МОХЕР на нужное время, опустили картину в бункер — и из выпускного люка выпал чистый, то есть без патины, пейзаж! Искусствоведы оцепенели. «A-а… А где портрет мужчины?» — сипло спросил старейший и схватился за сердце. Никто не ответил. Позднее выяснилось, что это был не ранний Рембрандт, а шутка мастера, стилизация под свою прежнюю манеру. И МОХЕР загнал полотно в междулетье, когда портрет еще не был написан, но ту манеру Рембрандт уже оставил. А пейзаж особой ценности, увы, не представлял. После этого и искусствоведы испугались и отказались от услуг НИИ Машин обратного хода. А инициаторов «легкой реставрации» из искусствоведов разжаловали в экскурсоводы.

Вскоре правительство и Академия наук решили НИИ МОХ закрыть, МОХЕРы демонтировать, а сотрудников трудоустроить по специальности, кого куда. Неофициально Рысьеву сказали, что работы по управляемому термоядерному синтезу, кажется, близки к завершению — и вот когда наступит, благодаря этим работам, изобилие энергии, МОХЕРами оснастят все исторические институты и кафедры. И все пункты сбора вторсырья. А пока… И ему предложили на выбор два места: либо зав. отделом в НИИ имени Зайкина — либо генеральным директором машиностроительного объединения. Подумав, Рысьев выбрал второе.

В две тысячи восемнадцатом году он вышел на пенсию. Вышел со здоровым сердцем, с нормальным для его возраста давлением и нормальной кислотностью. Когда геронтологи прослышали, что среди генеральных директоров есть кандидат в долгожители, они взволновались и начали осаждать Рысьева с анкетами и анализами. Он объяснял, что его опыт уникален и воспроизвести его невозможно, ибо такого иммунитета к стрессам, какой выработался у него в годы работы с МОХЕРом, нигде в мирном двадцатом веке получить нельзя. Он думал, тут они от него и отстанут. Черта с два! Узнав о МОХЕРе, геронтологи не попросили, не предложили, а потребовали, чтоб он довел свою установку до совершенства — то есть до возможности омолаживать организмы. Это, мол, его долг перед человечеством. Они так насели, что Рысьев чуть не согласился. И тогда ему приснился палеозойский осьминог. Тварь отламывала руки Венере Милосской, а та брыкалась и старушечьим голосом кричала: «Уйди от меня, нечистая сила! Химера из МОХЕРа! Омолодиться мешаешь!» И рук у нее было как щупалец у осьминога. А в остальном — Венера как Венера. И Рысьев выгнал геронтологов, взял справку о состоянии здоровья и нанялся в Узбекплодоовощторг экспедитором, персики на Крайний Север возить.

Сейчас ему за семьдесят, работу бросать он не думает, но старость уже сказывается. Нет, здоров он по-прежнему, но стал болтлив. Всем рассказывает — благо, на его работе новые люди каждый рейс, то в Ванкарем летишь, на Чукотку — то в Хатангу, на Таймыр, про МОХЕР, уверяя, что где-то эту историю вычитал. Не то у Михеева, не то у Курочкина — словом, у кого-то из сибирских писателей конца прошлого века.

Впрочем, с года двадцать седьмого пошли слухи, что уже осуществлена термоядерная реакция и энергии теперь будет — завались. Так что фрукты будут не возить на Север, а выращивать прямо там, под искусственным солнцем. И вообще будто есть — старик Рысьев не зря заливает — какие-то аппараты, которые из мохерового свитера могут овцу сделать или козу, из кого там мохеровый пух дергают? Но почему-то аппараты эти очень строго охраняют, мол, большие неприятности от них. Излучение, что ли?

Спросили у Рысьева, он засмеялся: «Э-э, пилоты, бедная у вас фантазия. Излучение что, там почище!» И замолчал. Надолго.

Content

Николай Курочкин
Химера из МОХЕРа