Юлия Арапова, Ольга Разумная

Будни ГКБ. Разрез по Пфанненштилю

Пролог

Ржавый шпингалет не поддавался, но она не оставляла попыток, а дергала еще и еще. Здравый смысл кричал: «Стой! Пока не поздно — остановись!» — но ее будто что-то жгло изнутри и заставляло все сильнее тянуть на себя ручку. Вдруг замок глухо щелкнул, окно скрипнуло и распахнулось настежь. Небо, ночное звездное небо было так близко, что, казалось, можно дотянуться до него рукой. Высота манила и звала к себе. Захотелось прыгнуть, раствориться в ней, стать ее крошечной частичкой, чтобы дальше — только покой и тишина… Она подняла голову к небу, раскинула руки, словно крылья, и легкий ветерок тут же подхватил подол ее сорочки. Еще секунда — и она свободна…

Глава 1. Соседки по несчастью

Путаясь в полах длинной, надетой впопыхах юбки, Леля бежала по центральной аллее запущенного, давно не видевшего рук садовника парка городской больницы, куда пару часов назад карета «скорой помощи» доставила ее лучшую подругу Варю Воронцову. «Зачем ГКБ, ну почему именно ГКБ? — твердила она вслух, не обращая внимания на настороженные взгляды идущих навстречу прохожих. — Ведь можно было просто поднять трубку и позвонить мне, я связалась бы с соседом Лёвой, в своей клинике он не последний человек, — и пожалуйста, никаких проблем… Лежи себе в одноместной палате, под наблюдением самого заведующего отделением. Читай книжки, смотри телевизор и не трясись от страха перед тем, что легкомысленная медсестра вколет тебе по ошибке лекарство престарелой соседки, а молодой ординатор перепутает снимки. Так ведь нет! Она, видите ли, гордая! Никогда не идет на примирение первой… Стоп! — От неожиданно пришедшей в голову мысли Леля даже остановилась. — А что, если у нее просто не было возможности позвонить?.. Вдруг дела гораздо хуже, чем говорит Лиза? Конечно, она же еще совсем девчонка, что она может знать. — На глаза навернулись слезы. — Нет, — скомандовала себе Ольга, — не раскисать и не нагонять страху заранее. Все будет хорошо, я чувствую, я всегда все чувствую!» И прибавив шагу, Ольга Погодина решительно устремилась к центральному входу Городской клинической больницы, или ГКБ, как все ее называли. С силой толкнув тяжелую железную дверь, она оказалась в просторном, пропахшем карболкой и лекарствами холле.

— Извините! — Ольга практически разбудила дремавшего на посту охранника. — А как можно найти…

— Мы тут справок не даем, — проворчал молодой, вихрастый парень, внешне сильно напоминающий студента-пятикурсника, — в справочную идите, — и, кивнув куда-то в сторону, он снова погрузился в дрему.

Проследив за его взглядом, Ольга невольно выругалась:

— О черт, откуда столько народу?! У вас тут что, день открытых дверей?

— Хуже, — не открывая глаз, ухмыльнулся охранник, — часы посещения.

— Ясно! Придется обходиться своими силами, тем более что информации у меня более чем достаточно. Осталось только найти вторую гинекологию…

— Четвертый этаж направо, — проявил неожиданное человеколюбие парень. — Да бахилы наденьте, а то тормознут на входе.

— Бахилы? — Леля растерянно поглядела на стража порядка.

— Вот люди пошли! Никакого понятия о санитарии, будто не в больницу идут, а в театр. — Продолжая незлобно ворчать себе под нос, охранник полез в нижний ящик тумбочки и извлек на свет пару ядовито-синих изрядно пожеванных бахил. — Держите. Первый раз небось?

— Ага, спасибо вам большое, — кивнула Леля, натягивая на изящные лодочки шуршащие пакетики. Сунув в предусмотрительно незакрытый ящик сто рублей, она поспешила к лестнице.

Поднявшись на четвертый этаж, она оказалась в длинном, плохо освещенном больничном коридоре. «Ну, вот и вторая гинекология, теперь дело за малым — узнать номер палаты», — только и успела подумать Ольга, как в дальнем конце коридора показалась хорошо знакомая фигура, облаченная в бесформенный больничный халат. Варвара шла медленно, тяжело передвигая ноги, в левой руке она несла стакан воды, а правой поддерживала низ живота.

— Варька! — Леля бегом бросилась к подруге: — Варенька! Ну слава богу, я тебя нашла! Как ты, моя хорошая? Разве тебе можно вставать? Давай помогу дойти до палаты, — затараторила она.

— Не надо, сама справлюсь. — Варвара слабо оттолкнула протянутую руку. — Как ты узнала, что я здесь?

— Лиза позвонила.

— Вот ведь болтушка, — недовольно покачала головой Варвара, — просила же держать язык за зубами. Пусть только придет, я ей устрою.

— О чем ты говоришь?! Она же испугалась за тебя! Девочка хотела как лучше!

— Как лучше! — Варвара презрительно фыркнула и попыталась ускорить шаг, но внезапно охнула и, схватившись за живот, начала медленно оседать на пол.

— Что, плохо? Врача? — вцепившись обеими руками в чуть живую подругу, заметалась Леля. — Да куда ж они все запропастились?! Эй! Кто-нибудь! — Не отпуская свою драгоценную ношу, Леля отчаянно крутила головой, однако по закону подлости никого из медицинского персонала не видела.

— Да не суетись ты! — немного отдышавшись, процедила сквозь зубы Варвара. — Просто помоги дойти до палаты, мне надо прилечь.

Палата номер восемь находилась в противоположном конце коридора, прямо напротив ординаторской. «Это хорошо, — невольно отметила про себя Леля, — случись что ночью, врачи успеют добежать… Кстати о врачах…»

— Варь, а как зовут твоего доктора?

— Тебе зачем?

— Как зачем? — Ольга с недоумением взглянула на подругу. — Просто хочу поговорить, как это обычно делают все родственники, удостовериться в ее компетентности… Может, лекарства какие нужны или консультация профессора; ты же знаешь, Лева…

— Ничего не нужно! — Варвара с раздражением выдернула руку и толкнула дверь в палату. — Вообще мне уже лучше, иди домой…

Пропустив мимо ушей явную грубость, Леля последовала за ней и, уложив недовольную Варьку в постель, примостилась рядом на стареньком колченогом стуле, который жалобно постанывал при каждом ее движении. «Как же такое могло произойти? — с тоской думала она, не сводя глаз с бледного осунувшегося лица лучшей подруги. — Как могла мелкая, на первый взгляд совершенно незначительная размолвка перерасти в серьезную, затянувшуюся на несколько месяцев ссору? Ведь раньше мы никогда не ругались, ну разойдемся по разным углам, помолчим денек-другой, а потом встречаемся как ни в чем не бывало, ни тебе долгих разборок, ни душещипательных выяснений того, кто прав, а кто виноват…» Почему же на этот раз безобидно начавшийся спор о воспитании детей матерями-одиночками Варвара приняла слишком близко к сердцу и, обвинив Ольгу в черствости и бездушии, объявила ей настоящий бойкот? Леля, предприняв несколько безуспешных попыток примириться, тоже закусила удила и перестала осаждать подругу звонками и визитами, здраво рассудив: она сделала все от нее зависящее и теперь Варькина очередь идти на мировую. И кто знает, сколько еще длилось бы это никому не нужное противостояние, если бы не сегодняшнее происшествие. Услышав в телефонной трубке взволнованный голос Лизы: «Тетя Лелечка, маме плохо, ее только что забрала «скорая», сказали, что повезут в ГКБ», Ольга мгновенно забыла обо всех обидах и помчалась в больницу. И вот теперь, сидя на казенном стуле перед впавшей в дрему подругой, она ругала себя на чем свет стоит за ребяческую гордость и непонятно откуда взявшееся упрямство.

— Вы бы сумочку разобрали, а то, глядишь, испортится все. Эй, девушка! Слышите меня? В коридоре холодильник есть, можете пользоваться.

В первый момент Ольга даже не сообразила, что эти слова адресованы ей. Однако пронзительный женский голос, доносившийся откуда-то сзади, вывел ее из состояния задумчивости и вернул в реальность. Леля растерянно оглянулась.

— Это вы мне?

— Конечно, вам, кому ж еще. — Приветливая темноволосая женщина добродушно улыбнулась и указала пальцем на пакет с продуктами, которые Леля второпях купила в близлежащем магазине. — Про передачку-то небось забыли?

— Точно, совершенно из головы вылетело. — Ольга с благодарностью посмотрела на соседку Варвары по палате. Той было лет тридцать-тридцать пять, небольшого роста, крепенькая, слегка полноватая брюнетка с острым носиком, карими хитрыми глазами и стрижкой каре; она явно изнывала от скуки и была не прочь побеседовать.

— Я так и подумала. А здесь без продуктов никак нельзя. Кормят, между нами говоря, отвратительно, и если бы не передачки из дома, мы тут на местных харчах давно бы ноги протянули. Лечить было бы некого. — Она весело захихикала, видимо, скудный рацион питания не сильно омрачал ее существование. — Зато тут врачи хорошие, не то что в новомодных медицинских центрах, куда только по блату устраиваются, сюда люди по зову сердца приходят работать, а не за длинным рублем.

Согласно кивая, Леля медленно пробиралась к дверям, держа в руках пакет с продуктами.

— Ой, что же это я! — спохватилась не в меру говорливая дама. — Совсем вас заболтала. Это все от дефицита общения, больно соседки мне неразговорчивые попались. Холодильник налево по коридору, рядом со столовой. Да не стесняйтесь там, двигайте чужие пакеты, а то разложатся на целую полку, как у себя дома.

Когда спустя пару минут Леля вернулась в палату, женщина уже причесалась, заправила кровать и, сидя поверх одеяла, всем своим видом показывала, что готова продолжать разговор.

— Меня Катя зовут, Катерина Семенова, — тут же выпалила она, как только Ольга, с сожалением взглянув на спящую подругу, опустилась на скрипящий стул. — Диагноз — первичное бесплодие. Я тут, можно сказать, старожил, почти две недели «отдыхаю». А вы, простите мое любопытство, Варваре кто — родственница?

— Нет, подруга.

— Подру-у-уга! Везет же людям! А ко мне только мама ходит да муж, когда в ночную не работает. Но я не жалуюсь, хорошо хоть так! Вон Ксюха третий день как поступила, — Катя кивнула в сторону стоящей напротив кровати, на которой лицом к стене лежала крупная светловолосая девушка в стареньком фланелевом халате, — а к ней только разочек какая-то фифа забежала и то с пустыми руками, пакетик сока прихватила бы или шоколадку на худой конец… Хотя чему я удивляюсь, странно другое — зачем она вообще Ксюху навещала…

— А почему странно? — не удержалась от любопытства Леля.

— Так не родственница она ей и на подругу не тянет — другого поля ягода. Ксюха девушка простая, судя по всему, небогатая, а дама та разодета была в пух и прах, все шмотки фирменные — поверь, я знаю о чем говорю. В ушах бриллианты с мой кулак, и духами от нее какими-то сладкими несло так, что нам потом пришлось палату проветривать.

— Мало ли какие у людей могут быть общие дела, — дипломатично заметила Ольга, косясь на неподвижно лежащую блондинку и чувствуя страшную неловкость от того, что они обсуждают человека в его же присутствии. — Может, это ее дальняя родственница или просто хорошая знакомая.

— Да какие там общие дела! — отмахнулась Катерина и, понизив голос до шепота, добавила: — Ксюху всю аж затрясло при ее появлении, села на кровати, набычилась и угрюмо так говорит: «Я, Маргарита Владимировна, обсуждать это с вами не хочу и не буду и прошу по этому вопросу меня больше не беспокоить!» О как! Отвернулась к стенке и молчок. Ну, та фифа поерзала на стуле немножко, повздыхала и убралась восвояси. Вот чует мое сердце, дело тут нечисто… Ксюха-то не москвичка, от нее за версту периферией попахивает, небось все родственники где-нибудь в Тмутаракани, такую каждый обидеть может. Но любопытно, что от нее могло понадобиться этой расфуфыренной тетке…

— А это чье место? — Стараясь перевести разговор с неловкой темы, Леля кивнула в сторону четвертой кровати. Она была идеально заправлена и даже застелена клетчатым домашним пледом, и только стопка глянцевых журналов да букетик ярких астр на тумбочке выдавали присутствие еще одной пациентки.

— Здесь Лерочка Троепольская лежит, хорошая девочка, скромная, вежливая, сразу видно — из приличной семьи, и муж у нее такой видный. Вон вчера приходил, цветочки принес, продуктов целый пакет, заботливый, одним словом, сейчас таких мало. Мужики все больше тунеядцы да лентяи пошли, им бы за юбку нашу спрятаться и сидеть как у Христа за пазухой. Только здоровьем Лерочка слабая. Все лечится, лечится, а толку чуть… Вчера вечером опять температура под тридцать восемь, слабость, тошнота, боли в животе. Я ей говорю: может, сглазил кто, чем без разбору лекарства глотать, лучше к колдунье сходи или бабку-знахарку пусть родственники поищут, а она только смеется да руками машет. «Ерунда все это, — говорит, — глупости и суеверия». Молодая еще, настоящей жизни не нюхала. Вот вы… извините, не знаю, как по имени-отчеству…

— Можно просто Оля.

— Вот вы, Оля, в порчу верите?

— Честно говоря, не очень, — виновато улыбнулась Леля и, бросив быстрый взгляд на подругу, с тоской подумала: «За что я-то страдаю, зачем ввязалась в беседу с этой не в меру любопытной дамой? На моем месте должна быть Варька, они быстро нашли бы общий язык с любительницей мистики, а в свободное от лечения время еще бы и клуб по борьбе с порчей организовали».

— А вот я верю! — с легким вызовом произнесла Катерина. — И в сглаз верю, и в порчу, и к бабкам хожу, и к ясновидящим, и знаете что я вам скажу…

Но договорить она не успела. На Лелино счастье дверь тихо скрипнула, и в палату впорхнула тоненькая хрупкая девушка. Густая копна пшеничных волос, обрамлявшая ее худенькое миловидное личико, была растрепана, огромные светло-серые глаза смотрели испуганно, она дышала тяжело, будто только что пробежала стометровку. Окинув быстрым взглядом комнату, девушка выпалила:

— Кать, а Вадик еще не приходил?

— Успокойся, не было твоего Вадика! А ты чего запыхалась, опять летела как угорелая? Небось лифта не дождалась и по лестнице пешком?

— Ага, пешком, — смущенно улыбнулась Валерия, — просто Вадик терпеть не может ждать…

— Правильно, давай-давай, бегай, а придет вечер — снова будешь лежать без сил и стонать от боли! Врачи и так в толк взять не могут, что с тобой происходит, а ты!.. — Катерина раздраженно махнула рукой и ехидно добавила: — Ничего с твоим драгоценным Вадиком не случилось бы, подождал бы минут десять, не развалился. Вот все про тебя Ульяне Михайловне расскажу. Она сегодня весь день на операциях, но перед уходом обещала заглянуть.

— Ульяна Михайловна? — Услышав знакомое имя, Ольга оживилась: — А ее фамилия случайно не Караваева?

— Точно, Караваева! Вы что, знакомы с нашим доктором?

— Все может быть! — Леля загадочно улыбнулась и пробормотала себе под нос: — Не устаю удивляться, насколько тесен мир! Любопытно, узнает ли она меня через столько лет…

Глава 2. Второе гинекологическое отделение

Не знаю, как в остальных отделениях Городской клинической больницы, но во второй гинекологии демократией и не пахло, тут царила полная и безраздельная монархия. Вот уже более двадцати лет во главе этого небольшого, но вполне самостоятельного государства стоял кандидат медицинских наук, врач высшей категории Борис Францевич Нейман. Все, что происходило в его вотчине, он держал под строжайшим и неусыпным контролем. Ни одна мало-мальски серьезная операция не обходилась без его консультации, ни одно важное решение не принималось без совета с «папой», как за глаза называли завотделением его подчиненные, то ли намекая на умудренного опытом главу семейства, то ли проводя аналогию с папой римским. А развернуться Борису Францевичу было где, его беспокойное хозяйство занимало весь четвертый этаж второго корпуса, насчитывало семьдесят коек и имело свой оперблок, в состав которого входили плановая, экстренная, малая и гистероскопическая операционные. Помимо этого на протяжении многих лет второе гинекологическое отделение являлось клинической базой Московского государственного медицинского университета, благодаря чему господин Нейман имел редкую возможность пропускать через свои руки тысячи студентов-медиков и выискивать среди них подлинные жемчужины. Своих любимчиков Борис Францевич пестовал, холил и лелеял вплоть до получения диплома, а затем устраивал к себе в ординатуру. Возможно, Нейман и не был талантливым педагогом и чутким наставником, однако он являлся предприимчивым человеком и дальновидным руководителем, что позволило ему собрать в своем отделении сильнейший медицинский состав. Во второй гинекологии не было текучки кадров, от Неймана не уходили, ему доверяли, именно к нему устраивали на лечение друзей, родственников и знакомых. Это льстило самолюбию Бориса Францевича, а главное, обеспечивало бесперебойное поступление денежных средств в кассу этого отделения ГКБ.

Кандидат медицинских наук, врач высшей категории Ульяна Михайловна Караваева также попала во вторую гинекологию в числе любимчиков доктора Неймана. И как обычно, Борис Францевич не прогадал. К тридцати пяти годам из подающей надежды студентки Караваева превратилась в опытного, пытливого, а главное — внимательного к деталям врача.

— Помните, в нашей профессии не бывает мелочей, — из года в год твердила она своим интернам, которые с ленцой относились к заполнению истории болезни. — Детские инфекции, перенесенные ранее полостные операции, аборты, пищевые аллергии, аллергии на лекарства, все это — ценнейшая информация, которая впоследствии может помочь вам поставить верный диагноз. Поверьте моему опыту: часто причина бесплодия женщины кроется как раз в ее прошлом, и, только найдя эту причину, мы сможем помочь пациентке.

Помимо лечебной работы Ульяна Михайловна активно занималась и научной деятельностью. Не так давно она успешно защитила кандидатскую диссертацию на тему «Негормональная регуляция менструальной функции у женщин репродуктивного возраста с дисфункциональными маточными кровотечениями». За долгие годы работы в стационаре материалов накопилось столько, что впору было садиться за докторскую. Однако подумав немного, Караваева здраво рассудила: не ученая степень делает женщину счастливой, и прежде чем бросаться на покорение вершин науки, неплохо бы разобраться с личной жизнью. А как раз личная жизнь у Ульяны Караваевой что-то никак не ладилась. К тридцати пяти годам она оставила в прошлом неудачный брак с однокурсником и несколько ничем не закончившихся романов, а в настоящем имела страстное желание обзавестись семьей и ребенком.

— Ты, Улька, какая-то несовременная, честное слово, — вот уже в который раз твердила ей Галка Полякова, опытная сердцеедка их отделения. — Или, может, ты принца ждешь на белом коне? Пойми, дуреха, все твои принцы давно обзавелись женами, детьми и любовницами и спокойненько полеживают себе на мягких диванах с бутылкой пива в одной руке и пультом от телика в другой. Так что, подруга, слушай более опытного товарища, снимай с глаз розовые очки, пора реально взглянуть на окружающую действительность. Чай, уже не шестнадцать…

— Отстань, Галка, — вяло отмахнулась от советчицы Ульяна, — дай хоть минутку посидеть в тишине, ноги гудят и голова раскалывается. С утра была плановая резекция яичников, а только что — экстренная внематочная.

— Резекция у Колывановой? Все-таки поликистоз?

— Ага, пункция подтвердила.

— Вот черт! Совсем ведь баба молодая. — Галка скинула туфли и с удовольствием потянулась. — Да я сама со вчерашнего утра как белка в колесе, даже не помню, когда ела в последний раз. Сейчас посижу с тобой минутку, потом к «папе» на два слова и домой, спать…

Уля с подругой расположились на стареньком диване в ординаторской. Тихо работало радио, монотонный голос диктора навевал сон, но, несмотря на усталость и бессонное ночное дежурство, Галка решила использовать эти редкие минуты затишья для пользы дела и завела с Ульяной их обычный, ничем не заканчивающийся разговор.

— Итак, вернемся к нашему вопросу. От тебя я не отстану, даже не надейся, не чужой человек все-таки и не могу спокойно смотреть, как ты теряешь драгоценное время со своим Стасиком. — Галина брезгливо поморщилась. Так она делала всякий раз при упоминании Станислава Петровича Макеева, анестезиолога ГКБ, с которым у Ульяны вот уже больше года тянулся вялый, безрадостный роман. — Пойми, такие, как Макеев, не женятся, потому что как огня боятся любых посягательств на их свободу и личное пространство. Он будет с тобой встречаться, спать, изредка дарить подарки, но предложения руки и сердца ты не дождешься от него никогда!

— И откуда у тебя, Галка, такие богатые познания в мужской психологии? — печально усмехнулась Ульяна. — Прямо не гинеколог, а дипломированный психотерапевт. Может, пора подумать о смене специализации? Говорят, им платят больше.

— За меня не волнуйся, мне и гинекологом неплохо живется, — совсем не обиделась на колкость Галка.

Галина Андреевна Полякова была на три года младше Ульяны, однако в отличие от менее удачливой подруги имела полный комплект, необходимый, на ее взгляд, любой уважающей себя женщине. У нее был добрый интеллигентный муж, работающий менеджером по продажам в крупной фармацевтической фирме, двое прекрасных детей, трехкомнатная квартира в спальном районе, а для души — молодой, не обремененный никакими обязательствами любовник. Во второе гинекологическое отделение Галочка попала по блату, сюда ее устроил бывший научный руководитель, а по совместительству хороший друг и бывший однокашник ее папы — к слову сказать, профессора, доктора медицинских наук. Нейман терпеть не мог блата и, как его следствие, академических деток, которые, чувствуя свою защищенность, когтей не рвали и редко становились хорошими врачами. Однако Галочка явилась редким исключением. В коллективе она прижилась быстро, трудилась наравне со всеми, носа не задирала, своим высокопоставленным папой не кичилась, одним словом, знала свое место. Не прошло и пары лет, как Борис Францевич позабыл, каким путем попала в его отделение эта милая, обаятельная хохотушка с ямочками на щеках и очаровательно вздернутым носиком.

— Нет, ну Уль, посуди сама, — продолжала Галка, — твой Стасик — законченный эгоист, живет в свое удовольствие, тратит весьма скромную зарплату на себя любимого… Что он там коллекционирует, какие-то игрушки?

— Солдатиков!

— О! — Галина страдальчески закатила глаза. — Солдатиков! Достойное занятие для взрослого мужчины. А эта его дурацкая манера повсюду ходить с плеером… Тоже мне, меломан нашелся. Не думаю, что он там Чайковского или Баха слушает, небось попсу гоняет или, что еще хуже, шансон!

— Нет, Гал, — встала на защиту любовника Ульяна, — он рок любит, «Nazareth», «Uriah Heep», «Led Zeppelin».

— Да ты, я гляжу, поднаторела! Хорошо, пусть рок. И вот представляешь, в этой спокойной, размеренной жизни, украшенной оловянными солдатиками и озвученной роковой какофонией «Led Zeppelin», появляется Жена! Она начинает предъявлять бедному Стасику претензии, требовать от него внимания, денег, помощи по дому, а если, не приведи господь, пойдут дети… — Галина картинно схватилась за голову. — Ну что, продолжать, или сама знаешь, чем закончится эта страшная история?

— Тебя, Галь, послушать, так мне вообще в монастырь уходить пора!

— Зачем в монастырь, не надо в монастырь… ну разве что в мужской, — ехидно ухмыльнулась Галка, а потом серьезным тоном добавила: — Тебе ребеночка родить надо, для себя, на старость, так сказать, чтобы было кому пресловутый стакан воды подать… А мужик… мужик — он что? Если порядочный встретится, так и с ребеночком возьмет…

— Ничего не получится, — подняв на подругу грустные глаза, Ульяна обреченно вздохнула, — Стас детей не хочет и этот момент бдит так, что мышь не проскочит, такое ощущение, что он даже зубы ходит чистить с презервативом в кармане.

— Кто сказал, что мы будем рожать от Макеева?! — возмутилась Галина. — Нет, нам не нужен этот махровый эгоист, нашему малышу мы подберем более достойного папашу. Вот что ты, например, думаешь…

Вдруг дверь в ординаторскую с шумом распахнулась, и на пороге появился Никита Владимирович Изюмов, штатный хохмач и балагур, который не переставал травить анекдоты, даже удаляя кисту яичника или проводя эмболизацию маточных артерий при миоме матки. Лицо его освещала широкая улыбка.

— Ники! Ты как раз вовремя, проходи! — Оживившись, Галина начала подавать подруге какие-то странные знаки. — Не стой как пень, садись, скрась одиночество двум симпатичным девушкам.

Первые несколько секунд Ульяна непонимающе смотрела на Галину, которая неожиданно начала вести себя крайне странно. Сперва она сложила руки на груди и сделала вид, что качает младенца, а затем принялась отчаянно подмигивать Ульяне то одним, то другим глазом.

— Галка! Ты совсем рехнулась! — Ульяна покрутила указательным пальцем у виска и, зажав рот рукой, прыснула со смеху. До нее наконец-то дошли намеки подруги. Но идея родить ребенка от Изюма — так в отделении называли Никиту — показалась ей настолько нелепой, что удержаться от хохота не было никаких сил. Вскоре к ней присоединилась Галина. Откинувшись на спинку дивана, они залились веселым беззаботным смехом.

Наконец Ульяна взяла себя в руки, повернулась к Изюмову и, вытирая краешком халата потекшую тушь, извиняющимся тоном произнесла:

— Ник, ты не обращай на нас внимания, Галка сегодня просто не в себе. То ли работы слишком много навалилось, то ли бури магнитные.

— Ага, — угрюмо кивнул Изюмов, продолжая стоять в дверях, — тебя, как я погляжу, тоже зацепило. — Ему была совершенно непонятна причина их столь бурного веселья, поэтому он чувствовал себя полным идиотом.

— Не, я так, за компанию. А ты чего хотел-то, анекдот новый рассказать?

— Боже упаси, вам, девчонки, мои анекдоты ни к чему, вам впору успокоительное пить. Просто доброе дело хотел сделать, твою метеозависимую подругу повсюду «папа» разыскивает, она ему еще утром какой-то отчет о конференции обещала, да видать бурей захлестнуло. А у тебя, уважаемая Ульяна Михайловна, в восьмой палате ЧП.

— Что случилось? — Улыбка мгновенно сошла с Улиного лица.

— Подробностей не знаю, вроде пациентка какая-то в истерике бьется. Беги скорей, не то Надюха вколет ей что-нибудь на свой вкус, а тебе расхлебывать.

Ульяна пулей вылетела из ординаторской, гадая на ходу, с кем из ее подопечных приключилась беда.

Глава 3. Валерия

— Баю-баюшки-баю, баю Лерочку мою,

Баю маленькую, Баю миленькую.

Месяц ласковый искрится,

В небе кружится жар-птица…

— Нет, бабушка, ты неправильно поешь! — захныкала полусонная Лера. — Мама пела не так!

— Хорошо, детонька, — Александра Аркадьевна склонилась над внучкой и ласково погладила ее по светлой кудрявой головке, — ты главное не волнуйся, просто скажи, как пела мама?

— Месяц ласковый искрится, в небе кружится сон-птица, — тоненьким сонным голоском запела девочка. — Запомнила — «сон-птица»?

— Все запомнила, моя радость, ты спи, спи скорей. — Сердце Александры Аркадьевны снова сжалось от боли и отчаяния, к горлу подступил комок. Но чтобы не испугать внучку, она вот уже в который раз за последние дни взяла себя в руки и, усилием воли подавив готовые вырваться из груди рыдания, снова запела колыбельную, ту самую колыбельную, которую лет двадцать назад пела своей дочке Ниночке, Лериной маме.

— Бабуль, у тебя голос дрожит, — вдруг насторожилась девочка. — Ты что, плачешь? — Лера приподнялась на локте и постаралась в свете тусклого ночника разглядеть бабушкино лицо. Александра Аркадьевна тут же принялась поправлять сбившуюся подушку, чтобы внучка не успела заметить сбегающую по щеке слезинку, но маленькое чуткое сердечко уловило неладное.

В семье как могли старались оберегать семилетнего ребенка от суровой правды, однако за последние несколько месяцев, которые Нина Цветаева почти безвылазно провела в больнице, Лерочка научилась очень тонко чувствовать настроение близких. Когда дела шли на лад и появлялась надежда, бабушка тут же откладывала в сторону медицинские журналы, вновь начинала улыбаться и печь вкусные ватрушки к чаю, папа приходил от мамы довольный, высоко подбрасывал дочь к потолку и долго читал ей на ночь любимую «Пеппидлинный чулок». А в периоды обострения бабушка и папа моментально замыкались, в доме повисала тяжелая гнетущая тишина. Нет, они не забывали о Лерочке, девочка всегда была вовремя накормлена и чисто одета, но именно в такие периоды она чувствовала себя совершенно одинокой, и ей особенно не хватало мамы. Вот и сейчас Лере казалось, будто с бабушкой что-то творится. В последние дни она стала рассеянной, молчаливой, часто замирала на полуслове и подолгу смотрела невидящим взглядом куда-то вдаль.

— Бабуль, скажи правду, что с мамой? Почему она так долго не возвращается?

— Я же тебе уже сто раз говорила, — отводя глаза в сторону, пробормотала Александра Аркадьевна, — они с папой уехали по делам, пока ты поживешь у меня. Разве тебе тут плохо?

— Хорошо, — сонно прошептала Лера, — но очень хочется домой, к маме…

И только когда девочка наконец-то заснула, Александра Аркадьевна дала волю чувствам. Захлебываясь, она рыдала, выла, стонала от горя утраты, от невыносимой душевной боли и от жалости к внучке, которая еще даже не подозревает, какая беда обрушилась на ее хрупкие плечи.

Лерочка родилась ребенком слабеньким и очень болезненным, поэтому Нина оставила работу и полностью посвятила себя дочери. Отец Леры, Павел Евгеньевич Цветаев, не возражал против такого решения жены, он летал вторым пилотом на аэробусе А-320 в Европу и мог прекрасно содержать семью один. Нина души не чаяла в своей девочке, и Лера привыкла, что мать постоянно находится рядом. Ей не требовалось общество других детей, она не любила их вечную беготню и шумные игры и была готова целыми днями сидеть на коленях у Нины и слушать ее удивительные истории про прекрасных принцесс или рассматривать книги с яркими картинками, которые привозил отец.

— Как она жить-то будет? — вздыхала бабушка, глядя на то, как Лера повсюду неотступно следует за матерью. — Вот помяни мое слово, вырастет девчонка беспомощной и несамостоятельной.

— Пойми, Нина, твоя любовь калечит ребенка, — выступил наконец в поддержку тещи Павел. — Мы должны помочь Лерочке социально адаптироваться, а для этого необходимо оторвать ее от твоей юбки и отправить в детский коллектив. Надеюсь, ты со мной согласна?

— Согласна, Пашенька, — не привыкшая перечить мужу, прошептала Нина, хотя ее воображение уже рисовало страшные картины того, как более шустрые и самостоятельные дети травят и обижают слабенькую, беспомощную Леру. — Паш, а может, подождем еще годик, пусть хоть немножко окрепнет?

— Никаких может! — Павел решительно хлопнул ладонью по столу, словно ставил точку в конце неприятного разговора. — Все дети ходят в садик, и с нашей принцессой там ничего не случится!

Не прошло и недели, как стараниями Павла Валерия Цветаева получила путевку в старшую группу детского сада № 89, еще месяц ушел на сдачу анализов и оформление медицинской карты. И вот этот день наступил, с огромным трудом Лерочку оторвали от матери и оставили одну среди чужих, совершенно незнакомых ей людей. Первые дни Лера плакала навзрыд, громко и горько, размазывая слезы по худенькому бледному личику и умоляя воспитательницу сжалиться над ней и отвести домой, к маме.

— Не волнуйтесь, это вполне закономерная реакция домашнего ребенка на детское учреждение, — со знанием дела заявила Зоя Петровна, воспитательница старшей группы, усталая дама за пятьдесят с печальными, словно потухшими глазами. — Поплачет немного и перестанет.

— А может, она просто не садовская? — робко предположила Нина, у которой сердце разрывалось при виде страданий дочери. — Бывают же такие дети, я читала.

— Вы, мамочка, поменьше читайте всякую ерунду. — Воспитательница смерила Нину уничижающим взглядом. — Поверьте моему многолетнему опыту, и не с такими справлялись.

Однако случай Лерочки Цветаевой оказался не по зубам даже многоопытной Зое Петровне. Через несколько дней Лера действительно перестала плакать, но на смену слезам пришла полная апатия и безразличие. Девочка целыми днями сидела, молча уставившись в окно, и ждала мать. Она отказывалась идти на прогулку, не давала раздеть себя в тихий час, почти ничего не ела. Павел не на шутку испугался за дочь и, забрав документы, снова посадил ее дома. Так Лера, сама того не подозревая, одержала первую в жизни победу, отвоевала право постоянно быть рядом с любимым человеком. Она словно чувствовала, что должна дорожить каждым часом, каждой минутой общения с мамой, ведь момент, когда им придется расстаться навсегда, был уже близок.

Нинина болезнь прогрессировала быстро, но Павел и Александра Аркадьевна не теряли надежды. Они меняли врачей, клиники, консультировались у лучших профессоров России, Израиля и Штатов. И даже когда официальная медицина признала свое бессилие, не сдались, а, хватаясь за любую соломинку, продолжали бороться. То возили Нину за тридевять земель к столетней бабке-знахарке, то всеми правдами и неправдами доставали какую-то диковинную китайскую настойку… Но несмотря на все их усилия, Нина таяла на глазах. Не дожив несколько дней до своего двадцатисемилетия, она тихо скончалась во сне.

Павел, сильная личность, решительный, уверенный в себе мужчина, всегда привыкший побеждать, не смог смириться с утратой. Занимаясь организацией похорон и поминок, он еще как-то держался, но, вернувшись поздно вечером в опустевшую квартиру, Павел Евгеньевич Цветаев, никогда раньше не злоупотреблявший спиртным, ушел в долгий, глубокий запой.

— Паша, — умоляла его не на шутку перепуганная Александра Аркадьевна, — посмотри, в кого ты превратился! Пока не поздно, прекрати пить, вернись на работу! Эх, если бы тебя сейчас видела Ниночка!

— Ниночки больше нет, — до того безучастный, Павел поднял на тещу мутные пустые глаза, — нигде нет! Понимаете?!

— Понимаю, все понимаю! Поверь, моя потеря ничуть не меньше твоей! — Александра Аркадьевна хотела взять Павла за руку, но тот дернулся и опять потянулся к бутылке. — У тебя есть ради чего жить! У тебя есть дочь, Лера. Девочка потеряла мать и сейчас как никогда нуждается в твоей любви и поддержке!

— Нет! — Цветаев со всей силы ударил кулаком по грязному, заляпанному чем-то липким кухонному столу. — Я не хочу ее сейчас видеть!

— Но почему? — Александра Аркадьевна в недоумении уставилась на зятя, она будто не узнавала в этом чужом озлобленном мужчине их обычно спокойного и доброжелательного Павла.

— Как же вы не понимаете?! — Он резко вскочил и, опрокинув стул, бросился к подоконнику, где в большой красивой раме стоял траурный портрет хозяйки дома. — В ней все напоминает мне о Нине. Глаза голубые, словно июньское небо, волосы светлые и непослушные, как у матери, упрямый подбородок… — Его голос предательски дрогнул, желваки напряглись. — А когда она улыбается, на правой щеке появляется ямочка, точь-в-точь Нинина! Я всегда шутил, что Ниночка специально родила дочь по своему образу и подобию, такую же хрупкую и изящную, словно дорогая фарфоровая статуэтка. — Говоря это, Павел бережно водил пальцем по портрету жены, не видя перед собой ничего, кроме своей Нины.

— Ты не можешь так поступить, не имеешь права отказаться от собственной дочери! — Александра Аркадьевна попыталась отобрать у него портрет. — Без тебя Лера попросту пропадет.

— Не пропадет, — угрюмо бросил Павел, крепко прижав портрет к груди, — вы не дадите ей пропасть…

Первое время после смерти матери Лера очень тосковала, плохо спала ночами, часто просилась домой и мучила бабушку вопросом, почему именно ее мамочку Господь забрал на небо. Но время шло, сложившаяся ситуация уже не казалась ей такой страшной, а гибкая детская психика находила способы адаптироваться к новым обстоятельствам. Лерочка нашла себе новый объект привязанности. Теперь бабушка стала для внучки центром вселенной, единственным источником любви, тепла, надежной защитой и опорой.

Павел же первые два года после смерти жены жил словно в дурном сне. Редко выходил из дому, крепко выпивал, потерял работу. Молодой здоровый мужчина вскоре превратился бы в развалину, если бы не бывшие коллеги, которые нашли хороших врачей, насильно поместили Павла в дорогую клинику, а после длительного курса лечения даже устроили на работу. Конечно, ни о каких полетах не могло быть и речи, за два года, которые бывший пилот первого класса провел в обнимку с бутылкой, его здоровье сильно пошатнулось, но друзья постарались, и под их ответственность Цветаева взяли менеджером в VIP-зал аэропорта «Шереметьево».

Именно здесь он и встретил ее — Аллочку, Аллу Генриховну Сорскую. К моменту встречи с Павлом у нее было все, что нужно приличной женщине для счастья, — точеная фигурка, яркая запоминающаяся внешность, умение ладить с нужными людьми, почти взрослая дочь от первого брака и не слишком обременительная работа. Не было у Аллочки только вожделенного статуса замужней женщины, от чего более удачливые подружки смотрели на нее свысока и не упускали случая подчеркнуть, как важно нынче иметь рядом надежное мужское плечо. Поэтому высокий симпатичный сотрудник VIP-зала, который не сводил с Сорской восторженных глаз, сразу привлек ее внимание.

— Извините, мы с вами раньше не встречались? — Павел использовал для знакомства древний как мир способ.

— Вполне возможно. — Алла кокетливо улыбнулась, бросив быстрый взгляд на средний палец правой руки собеседника. — Вы были на последней постановке в Пушкинском — «Мышеловка» по Агате Кристи?

— К сожалению, нет. Честно признаться, лет сто не был в театре.

— Жаль, очень жаль… — Отсутствие обручального кольца придало голосу Аллы особый трепет, улыбка стала более томной и выразительной. — Я играю там мисс Кейсуэлл. Роль, правда, не главная…

— Так вы актриса! — воскликнул Павел, продолжая пожирать женщину восхищенными глазами. — Как же я сразу не догадался?! Теперь я просто обязан увидеть вас на сцене!

— Это можно легко устроить. — Алла потянулась к сумочке, где на такой случай всегда хранилось несколько контрамарок. — Кстати, на обратной стороне номер моего мобильного, будет желание — звоните.

Павел позвонил Алле на следующий же день, они стали встречаться, а спустя три месяца тихо, без особой шумихи расписались. С переездом Сорская тянуть не стала и сразу после свадьбы вместе с дочерью Эльвирой переехала жить к мужу, в трехкомнатную квартиру на Соколе, где затеяла грандиозный ремонт со сносом стен и установкой джакузи. Свою двушку Алла не продала, «ведь лет через десять Элечка выйдет замуж и захочет жить отдельно», а сдала приличным людям за хорошие деньги — «пусть копятся на черный день, ведь нам пока есть на что жить». Павел всегда и во всем соглашался с женой, потакал любым ее прихотям и считал невероятным подарком судьбы то, что такая роскошная женщина, как Алла Сорская, обратила внимание именно на него. После нескольких лет тяжелейшей депрессии и одиночества он снова обрел любовь и семейное счастье, и только мысли о родной дочери не давали ему покоя, они, словно зловредные черви, подтачивали его изнутри, заставляя ныть и болеть отцовское сердце. Однажды воскресным утром за завтраком Павел набрался храбрости и решился поговорить с женой о Валерии.

— Алл, а может, заберем Леру домой? Ну не век же ей со старухой куковать? — Внешне Павел казался абсолютно спокойным, и лишь слегка подрагивающий голос да нервное движение руки, теребящей бумажную салфетку, выдавали его волнение. — Они ведь с Элькой почти ровесницы, могли бы подружиться, стать сестрами?.. Как ты считаешь?

На кухне повисла тишина, было слышно, как у себя в комнате с кем-то болтает по телефону Эльвира, а у соседей сверху громко работает телевизор. Павел не сводил напряженного взгляда с Аллы, которая продолжала сосредоточенно размешивать сахар в чашке. «Рано, слишком рано, — мелькнуло в его голове, — я все испортил, нужно было еще немного подождать, дать время привыкнуть…»

Вдруг Аллочка улыбнулась и, отодвинув в сторону чашку, проговорила:

— А что, по-моему, отличная идея, у нас Лерочке будет гораздо лучше.

Павел облегченно выдохнул и, вскочив из-за стола, бросился к жене.

— Какая же ты у меня умница, — тихо прошептал он, нежно обнимая Аллу, — а я-то, дурак, боялся, что ты будешь против.

— Как можно, Паш, Лера же твоя дочь. Только знаешь, это вопрос очень деликатный, мы все должны хорошенько продумать, поэтому давай не будем торопиться…

— Как скажешь, я даю тебе карт-бланш, в таких делах вы, женщины, куда опытнее нас, мужиков…

После этого разговора у Павла словно гора свалилась с плеч, теперь его совесть была чиста и ничто не мешало ему наслаждаться тихим семейным счастьем. Когда придет время, Аллочка все сделает лучшим образом и они заживут одной дружной семьей, надо только набраться терпения и немного подождать…

Это «немного» растянулось на долгие годы. Нет, Сорская открыто не выступала против переезда падчерицы на Сокол, для этого она была слишком хитра, однако всякий раз находились серьезные и объективные причины, чтобы отложить это событие на неопределенное время.

— Александра Аркадьевна слишком привязана к внучке, мы должны ее хорошенько подготовить, верно, Паш?

— Лерочка часто болеет, а на Тушинской у нее отличный участковый, который ведет ее с самого детства, мы не можем рисковать здоровьем ребенка.

— Лера учится в хорошей спецшколе, сорвав ее в старших классах, мы рискуем испортить ей аттестат, подумай о будущем дочери!

Аргументы Аллы были настолько весомы и бесспорны, что Павел всегда соглашался с женой, а потом… Потом девочка выросла, и необходимость переезда отпала сама собой. Нет, это не значит, что все это время Лера не общалась с отцом, Павел часто звонил ей, регулярно помогал деньгами, изредка Лерочка проводила на Соколе выходные, однако благодаря стараниям мачехи она чувствовала себя там неуютно и так и не стала «своей» в новой семье отца.

Но как известно, жизнь порой преподносит человеку удивительные сюрпризы, и спустя много лет именно Алла Сорская стала инициатором их тесного общения. У Леры, несмотря на все выпавшие на ее долю испытания, жизнь сложилась вполне удачно (видимо, в небесной канцелярии посчитали, что девочка свое отстрадала). Окончив школу, она поступила на курсы бортпроводников «Аэрофлота», а спустя полгода уже работала на внутренних рейсах. Доброжелательная девушка с хорошей фигуркой, милой улыбкой и отличным знанием английского быстро продвигалась по карьерной лестнице. К двадцати пяти годам Валерия уже летала старшим бортпроводником на Аэробусе 319 в страны Европы, Америку и Китай. Именно во время одного из таких длительных полетов она встретила Вадима Троепольского, молодого перспективного бизнесмена, чья компания давно стала международной и имела филиалы по всему миру. Он сидел в первом ряду бизнес-класса и во время инструктажа не сводил восторженных глаз с очаровательной стюардессы. Хотя чему тут удивляться — из худенькой неловкой девчонки Лера превратилась в настоящую красавицу, высокую, стройную, с царственной осанкой и копной пышных, коротко постриженных волос цвета меда. В тот момент, когда Лера подошла к Вадиму и с очаровательной улыбкой предложила шампанское, он, человек основательный и серьезный, не привыкший жить эмоциями, вдруг понял, что пропал и что если эта прекрасная девушка не станет его женой, он будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Вот так в одночасье, словно Золушка из волшебной сказки, Лера стала женой богатого и влиятельного человека, оставила работу и переехала из крохотной квартирки в двухэтажный особняк в поселке художников.

А вот судьба Эльвиры, чей покой и благополучие так зорко охраняла Алла, напротив, сложилась весьма неудачно. В восемнадцать она выскочила замуж, быстро развелась и теперь вела разгульный образ жизни, плавно перетекая из одного несерьезного романа в другой. Тут-то Сорская и вспомнила о своем родстве с Лерой и решила, что Элечке будет очень полезно поближе пообщаться со сводной сестрой и ее мужем бизнесменом — как знать, может, в кругу их обеспеченных друзей найдется достойная партия и для нее. На счастье, поселок художников находился в десяти минутах ходьбы от дома Цветаевых, что весьма облегчило Алле задачу. Пару раз она как бы случайно встретила Троепольских, прогуливающихся по парку, пригласила их в гости, потом сама заскочила на чай и даже стала вечерами позванивать падчерице, чтобы справиться о самочувствии — ведь та была на третьем месяце беременности. Честно сказать, Лера не испытывала восторга от неожиданно вспыхнувшей любви мачехи, но природный такт и старомодное воспитание Александры Аркадьевны не позволяли ей оттолкнуть чересчур навязчивую родственницу. А потом произошло печальное событие, которое еще сильнее сблизило Аллу с Троепольскими. На двенадцатой неделе у Леры случился выкидыш, и Сорская приняла беду падчерицы близко к сердцу, вместе с Вадимом она навещала ее в больнице, разговаривала с врачами, варила куриный бульон, в общем, как могла проявляла участие. Троепольскому было приятно, что кто-то, кроме него, переживает и заботится о его жене, к тому же некоторые вопросы Лере было куда сподручнее обсудить с женщиной. В глазах Вадима из «надоедливой мачехи и неприятной тетки» Алла Сорская превратилась в «друга семьи и незаменимого помощника». Поэтому он ни секунды не сомневался, к кому обратиться за помощью, когда через несколько месяцев после выкидыша у Леры возобновились кровотечения, а по вечерам стала подниматься температура. Алла тут же обзвонила знакомых и убедила Вадима не связываться с новомодными клиниками, а устроить жену к проверенному и надежному Борису Францевичу Нейману. Так Валерия Троепольская оказалась в восьмой палате отделения второй гинекологии Городской клинической больницы.

Глава 4. Ксения

— Какая милиция, Ксюх! Ты не дури и глупостей не болтай! — глядя в глаза подруге, с напором произнесла Лада. — Слышишь меня? Никакое это не воровство. Вот если бы ты кошелек чужой стырила или в карман к кому залезла, тогда другое дело! Да я бы первая тебя позором заклеймила и ментам сдала, не посмотрела бы, что дружим с самого детства! Тебе же, дурехе, в кои-то веки счастье привалило, удача! Может, это божий подарочек, — прикрыв рот рукой, Лада захихикала, — как там говорится — «за труды твои праведные», ну и за примерное поведение. А от такого, сама посуди, грех отказываться!

— Ох, Ладка, не богохульствуй! — одернула подругу Ксения. — Тебе все шуточки, а я чувствую себя настоящей воровкой.

— Ну точно, — делано серьезным тоном заметила Лада, — форменная Сонька Золотая ручка, просто одно лицо, и как я раньше-то не догадалась! — Она со смехом обняла подругу. — Эх, Ксюха, Ксюха, горе ты мое. Другой бы на твоем месте от счастья до потолка прыгал да список покупок составлял, а ты слезы льешь…

— Какой там список покупок! — отмахнулась Ксения. — Я так не могу, понимаешь, это нечестно, деньги-то чужие…

Девушки сидели в Ладиной комнате, в углу тихо бормотал телевизор, горела настольная лампа, с кухни вкусно пахло ванилью и корицей — это Ладина мама пекла свой фирменный яблочный пирог. Ксения закрыла глаза и на минутку представила, что последних двух часов попросту не было в ее жизни, ей все померещилось, привиделось в страшном сне. Сразу после оглашения результатов ЕГ она не побежала в свой любимый парк, чтобы немного побыть одной, помечтать о будущем и еще раз проштудировать залистанный до дыр справочник для поступающих в вузы Москвы, нет, она сразу, как и договаривались, помчалась к лучшей подруге. Вот они сидят, закрывшись в Ладкиной комнате в предвкушении яблочного пирога, слушают музыку, выбирают фасон для выпускного платья, и нет никаких денег, никаких страхов и терзаний. Боже, как хорошо и спокойно…

— Ксюх, ты что, заснула? — Лада больно толкнула подругу в бок, тем самым вернув ее к реальности, и деловым тоном скомандовала: — Знаешь что, расскажи-ка ты мне все с самого начала, подробно и по порядку! Итак, после объявления результатов ЕГ ты отправилась в парк…

— Да, ребята решили отметить это дело в кафе, но у меня не было настроения идти с ними. Представляешь, Зоя Павловна сказала, что я лучшая, лучшая во всей параллели, а может быть даже за последние несколько лет! Что меня ждет большое будущее и что сам ректор Поморского университета хочет поговорить со мной.

— Кто бы сомневался, — фыркнула Лада, — таких батанов еще поискать надо!

— Ты не представляешь, от слов директрисы мне просто голову снесло, захотелось побыть одной, все хорошенько обдумать, взвесить. Мысли роились в голове, словно взбудораженные пчелы. Как быть, послушаться маму и поступать на вечернее здесь в Архангельске или все-таки рискнуть и рвануть в Москву? Знаешь, Лад, меня всю трясло от возбуждения, казалось, что решение надо принять сегодня, именно сейчас, что от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь. На какое-то время я совершенно забыла обо всем, о маме, о Маруське, о своих обязательствах перед ними, думала только о будущей красивой жизни в столице и об учебе в МГУ, на меньшее на тот момент я была не согласна. Ну скажи, разве это не безумие? Не бредовая идея? — Ксения уставилась на подругу, ожидая от той поддержки.

— Представь себе нет, — решительно отрезала Лада. — Кому тогда учиться в университете, если не тебе?! Ладно, об этом потом, дальше давай.

— А что дальше? — Ксения уныло пожала плечами. — Я тебе уже говорила… Прогулка пошла мне на пользу. Бесцельно бродя по пустынным аллеям, я потихоньку спускалась с небес на землю, эйфория от красивых слов директрисы прошла, я смогла снова мыслить здраво. Ну куда я отсюда уеду, на кого оставлю маму, Марусю? И самое главное, на какие шиши? Допустим, на билет Архангельск — Москва я еще наскребу. Бог с ним, с выпускным платьем, обойдусь, а дальше-то что? В Москве мне надо где-то жить, что-то есть, в общем полнейшая утопия…

— Ксюх, не томи! — одернула подругу Лада. — Переходи уже к основной части марлезонского балета.

— В общем, когда я выходила из ворот парка, решение было принято. Остаюсь в Архангельске, поступаю на вечернее, ищу работу, и тут…

— Стоп! — прервала ее Лада. — С этого момента поподробнее. Ты подошла к автобусной остановке…

— Вернее будет сказать — подползла, — хмыкнула Ксения, — приподнятое настроение сменились апатией и усталостью, ноги гудели. Лавка на остановке оказалась испачкана краской, и тогда я просто опустилась на корточки. И вдруг увидела под ногами что-то черное, напоминающее мужское портмоне. Я протянула руку и подняла потрепанный кожаный кошелек. Знаешь, Лад, у меня и в мыслях не было присваивать чужое, просто там могли быть какие-то документы или визитки, по ним я смогла бы определить владельца.

— Прекрати оправдываться, — буркнула Лада, — будто я тебя не знаю. Ты скорее свое отдашь, чем чужое возьмешь, малахольная, одним словом… Так документов в кошельке не оказалось, только деньги, верно?

— Верно! — прошептала Ксения. — Много денег, целая пачка! И как назло, вокруг ни души, видимо, автобус недавно ушел, а следующий только через полчаса…

— Значит, на остановке тебя никто не видел? — уточнила Лада.

— Нет, точно никто, я ведь как кошелек нашла, тут же бросилась бежать. Хотела сразу в милицию, но потом передумала, решила сначала с тобой посоветоваться.

— И правильно сделала! — Лада старалась говорить спокойно и убедительно. — Ты, Ксюх, пойми, владельца этих денег все равно не найти, а для тебя это шанс, может быть, единственный в жизни. Езжай в Москву, поступай в свой университет, учись и становись великим ученым, а маме с Марусей ты и из Москвы сможешь помогать, уж там возможностей побольше, чем в нашем захолустье…

Всю следующую ночь Ксения не спала. Ее терзали муки совести, одолевали сомнения, а деньги, спрятанные под матрасом, жгли спину. С трудом дождавшись утра, она помчалась в храм Всех Святых за стадионом на улице Суворова в надежде успеть до утренней службы поговорить с батюшкой, уж он-то точно вправит ей мозги и научит, как правильно распорядиться найденным богатством. Отец Владимир хорошо знал всю семью Астаховых. Когда семь лет назад брошенная мужем и обиженная на весь белый свет мать Ксении Надежда пришла в этот храм (не по зову сердца, а просто потому, что идти больше было некуда), именно отец Владимир помог ей обрести веру, веру в Бога, в людей, в собственные силы. С тех пор церковь стала для Надежды вторым домом, только здесь она чувствовала себя спокойно и защищенно, здесь у нее были друзья, сюда же она привела своих дочерей — девятилетнюю Ксению и трехлетнюю Марусю — в надежде, что Господь будет щедр и милостив хотя бы к ним. Отец Владимир сразу приметил умненькую, не по годам развитую Ксюшу и старался уделять ей как можно больше внимания, ведь девочка росла без отца, а мать целыми днями пропадала на работе. В свободные часы он вел с ней долгие серьезные беседы обо всем на свете: о Боге, о Вере, о любви и справедливости, и именно к его мнению Ксения прислушивалась и считала истинно верным.

— Ксюша?! — Отец Владимир очень удивился, увидев девушку в столь ранний час перед Тихвинской иконой Божьей Матери. — Что-то случилось? С Марусей или с мамой?

— Нет, с ними все в порядке, просто… — Она замялась, пальцы нервно теребили край наспех повязанного платка, — видите ли, отец Владимир, мне очень нужно поговорить с вами. Вы могли бы уделить мне немного времени? Я понимаю, служба…

— Давай-ка мы с тобой, Ксюшенька, для начала присядем, в ногах правды нет. — Отец Владимир видел, насколько расстроена и встревожена девушка, он взял ее за руку и подвел к укромной скамейке в дальнем уголке храма. — Тут нас никто не потревожит, рассказывай…

Слушая сумбурный и сбивчивый рассказ Ксении, отец Владимир думал о том, какая судьба ждет эту умненькую и одаренную девушку дома, в Архангельске. Измученная вечным безденежьем Надежда наверняка не даст ей поступить в университет, попросит поработать годик-другой, чтобы хоть как-то свести концы с концами, она по доброте душевной согласится и взвалит на себя заботы о младшей сестренке и маме. Бытовая рутина затянет ее с головой, лучшие годы будут упущены, а Богом данный талант пойдет прахом…

— В общем, вот они, эти деньги, заберите! — Ксения расстегнула простенький дерматиновый рюкзачок, висевший у нее на плече, и достала оттуда злополучное портмоне. — Пусть они пойдут на благое дело, и умоляю… — она подняла на батюшку полные слез глаза, — не судите меня строго, но был момент, когда я чуть не присвоила их себе, а ведь воровство — великий грех!

— Все верно, воровство — это грех, — после небольшой паузы неторопливо проговорил отец Владимир, — но разве ты воровала? — Он будто не замечал протянутой руки с кошельком. Он смотрел девушке прямо в глаза и видел в них удивление, испуг и смятение. — Ты хочешь, чтобы деньги пошли на благое дело?

— Да, — неуверенно кивнула Ксения, все еще не понимая, к чему ведет батюшка.

— Тогда бери их, езжай в Москву и поступай в университет. Господь дает тебе шанс, не упусти его!

— Я не могу! — От изумления она чуть не выронила кошелек из рук. — Не имею права…

— Ты не имеешь права зарывать в землю свой талант, — назидательно произнес отец Владимир, — поэтому спрячь деньги и делай, что я говорю.

— А как же мама, Маруся? Как они без меня?

— За них не волнуйся, о твоей семье мы позаботимся…

Так Ксения Астахова, совершенно неожиданно для самой себя, оказалась в поезде Архангельск — Москва, который увез ее из родного дома в светлое будущее…

Приемная комиссия экономического факультета МГУ встретила Ксению гомоном и суетой. По широким коридорам третьего учебного корпуса на Воробьевых горах с озабоченными лицами сновали толпы абитуриентов, чьи мысли были заняты только одним — любой ценой взять эту неприступную цитадель и стать своим в старейшем храме науки.

При виде такого количества поступающих Ксюша застыла в недоумении. «Батюшки святы, неужели они все на экономический? — с ужасом думала она, стоя в самом центре оживленной, весело гудящей толпы. — Может, пока не поздно — домой? Если потороплюсь, еще успею на вечерний поезд, но ведь тогда придется навсегда распрощаться с мечтой об учебе в Москве, второго шанса мне никто не даст…»

— Эй, ты чего, заснула? — Худенькая темноволосая девушка вернула Ксюшу к реальности, больно ткнув ее локтем в бок. — Освободи дорогу, дома спать будешь!

— Простите, пожалуйста, задумалась, — извиняющимся тоном пробормотала Ксения, отступая назад, — такое количество народу просто ввело меня в ступор.

— Не местная, что ли? — уже более дружелюбно поинтересовалась девушка.

— Ага, из Архангельска, а что — так заметно?

— Свояк свояка видит издалека. Тебе документы подать?

— Да, на экономический.

— О, коллеги! Тогда марш за мной. Кстати, я Ира, а тебя как звать?

— Ксения… Ксения Астахова.

— Не дрейфь, Ксюха, прорвемся! Ты, главное, держись поувереннее и не тушуйся, тут на одного москвича трое приезжих приходится, так что мы их численностью возьмем, — и, подхватив Ксению под руку, девушка решительно направилась в сторону приемной комиссии экономического факультета МГУ.

— Ну вот и все, а ты боялась, — убирая папку с документами в рюкзак, Ира бросила быстрый взгляд на часы, — о черт, опять опаздываю, ладно, Ксюх, пока, скоро увидимся.

— Погоди, Ир, я тебе очень благодарна. Знаешь, ведь от всей этой суеты у меня уже появилась подленькая мыслишка сбежать домой, и если бы не ты…

— Ладно тебе, — отмахнулась Ирина, — оставь при себе свои благодарности, это я теперь такая шустрая, а в прошлом году после провала сама чуть не рванула обратно в Воронеж. Спасибо тетке, быстро мозги вправила. Слушай, а тебе сейчас куда? Давай по дороге поговорим?

— Мне… — Ксения растерялась. — Да вроде некуда…

— Погоди, ты где остановилась? У тебя родственники в Москве есть?

— Неа.

— Во дела! Где ж ты ночевать собираешься?

— Еще не решила. Может, на вокзале…

— Ага, до первого мента, — саркастически заметила Ирина и, тяжело вздохнув, пробормотала: — Свалилась же ты на мою голову, ума не приложу, что с тобой делать. К тетке нельзя, у нее всего одна комната, да и сама я живу там на птичьих правах…

— Ты за меня не волнуйся, беги, я как-нибудь устроюсь, — пролепетала Ксения, которой было очень неудобно нагружать своими проблемами эту совершенно незнакомую, но такую отзывчивую и чуткую девушку. — У меня деньги есть, пойду поищу недорогую гостиницу…

Но Ирина словно не слышала робких возражений новоиспеченной подруги, она была погружена в свои мысли. Неожиданно ее лицо расплылось в широкой улыбке.

— Придумала! — завопила она. — Я все придумала! Мы устроим тебя на работу. Так, быстро хватай сумку, и рвем в агентство, да пошевеливайся, копуша, они через полтора часа закрываются.

— На какую работу? Кем? — Ничего не понимающая Ксюша все же поддалась напору Ирины и, перебросив через плечо сумку с нехитрыми пожитками, рванула к метро, пытаясь на ходу выяснить подробности.

— Да какая разница кем — няней, домработницей, кухаркой… Кстати, ты готовить умеешь? Хотя это неважно!

— А что же, по-твоему, важно?

— Важно, — Ирина притормозила и подняла вверх указательный палец, — чтобы хозяева искали обслугу с проживанием…

Из агентства по подбору персонала, где вот уже почти год Ира Морозова трудилась почасовой няней, девушки вышли только вечером, усталые, но очень довольные. В кармане у Ксении лежала заветная бумажка с адресом и телефоном Маргариты Владимировны Колосовой, которая за существенную скидку согласилась взять будущую студентку к себе в домработницы и даже пообещала выделить ей отдельную комнату.

Поздно вечером, засыпая в чужой кровати, в доме совершенно незнакомых людей, в огромном, не щадящем провинциальных простушек городе, Ксения пыталась осознать произошедшее. Неужели она все-таки сделала это, добралась до Москвы, сдала документы в университет и даже нашла работу и крышу над головой? Ей с трудом верилось, что она, домашняя девочка из далекого Архангельска, вскоре станет студенткой лучшего вуза страны и у нее начнется новая, полная событий, взрослая жизнь. «А ведь я, как Михайло Ломоносов в юбке, — практически проваливаясь в сон, с улыбкой подумала Ксюша, — приехала покорять Москву с маленьким чемоданчиком и кучей амбиций. Хорошо хоть, в отличие от моего великого земляка, мне не пришлось добираться до столицы пешком. Все-таки что ни говори, спустя почти три столетия человеку стало куда проще идти к заветной мечте…»

Глава 5. Дела больничные

В дверях восьмой палаты Ульяна столкнулась с Надеждой Ласточкиной, молоденькой медсестрой, всего год назад окончившей училище. Больше всего на свете Наденька боялась показать свою некомпетентность, поэтому часто совершала глупые промахи и ошибки, которых легко можно было бы избежать, посоветуйся она со старшими товарищами.

— Ульяна Михайловна! Я думала, вы уже ушли, время-то шестой час, — голос Надежды звучал испуганно, — знай я, что вы в больнице… Это мне Абрам Семенович велел…

— Все потом. Что случилось?

— Тут Астахова сцену устроила, плакала, рыдала…

— Ясно. Вколола что?

— Как обычно, диазепам внутривенно. Что, зря? Ульяна Михайловна, не надо было? Ну так она орала на весь этаж…

Молча отодвинув в сторону растерянную медсестру, Караваева шагнула в палату.

— Посторонние, освободите помещение, пожалуйста! — строго скомандовала она, окидывая быстрым взглядом притихших посетителей. Неожиданно одно лицо показалось ей до боли знакомым.

— Леля! — не удержалась она от возгласа. — Ты что здесь делаешь?

— А я боялась, не узнаешь. К тебе сегодня подругу мою положили, Варвару Воронцову, вот пришла навестить.

— Как тесен мир! Посиди в коридорчике, освобожусь — поболтаем.

Дождавшись, когда все родственники выйдут и в палате останутся только пациентки, Ульяна присела на краешек кровати Ксении. Девушка лежала лицом к стене, она уже не плакала, но дыхание ее было тяжелым, плечи изредка подрагивали, а из груди время от времени вырывались сдавленные всхлипы.

— Ксения! — Ульяна коснулась ее плеча. — Вы меня слышите?

Ответа не последовало.

— Да без толку все это, Ульяна Михайловна, — не удержалась Катерина, — спит она. Ей как Надька укол вкатила, она почти сразу отключилась.

— Понятно. Ну тогда, может, вы мне расскажете, что тут произошло? — Уля обвела подозрительным взглядом троих соседок Ксении по палате. — Кто довел Астахову до такого состояния?

— Это все та тетка! — тут же выпалила Катерина. — Она уже навещала Ксюшу в первый день, как только ее к нам положили. Пришла вся расфуфыренная, будто не в больницу, а на прием к английской королеве, так Ксюха с ней разговаривать отказалась, отвернулась к стенке и молчок. А сегодня, смотрю, она снова пожаловала, села на кровать, наклонилась и давай что-то на ухо Астаховой нашептывать. Та слушала, слушала, а потом как вскочит, да как начнет рыдать. Тетка струхнула, с кровати прыг и к дверям, стоит, с Ксюхи глаз не сводит и все твердит: «Одумайся, пока не поздно, это же в твоих интересах». Ну а как Ксюша в истерике биться начала, она тут же ходу из палаты, и правильно сделала, наша-то тихоня ей вслед стаканом запустила. На шум Амбрам Семенович прибежал, он, кстати, с той дамой в дверях столкнулся, и по-моему, они даже о чем-то поговорили в коридоре, хотя… — Катерина задумалась, — может, мне это и померещилось, гул в палате стоял страшный — Ксюша рыдает, родственники охают, мы с девочками в полном шоке…

— Спасибо, Катя, все понятно, — устало прервала словесный поток Ульяна Михайловна, а про себя подумала: «Будь на то моя воля, запретила бы все посещения родственников, от них никакой пользы, один только вред и сплошная антисанитария».

Она снова повернулась к Астаховой. Дыхание девушки выровнялось, пульс замедлился, всхлипы прекратились, пациентка крепко спала. «Зря успокоительное вкатили, — поморщилась Ульяна, — не люблю я эти транквилизаторы, достаточно было просто удалить из палаты источник раздражения. Однако странно: Ксения показалась мне вполне уравновешенной особой, с чего вдруг такие выходки?» Ульяна Михайловна отлично помнила, как несколько дней назад по «скорой» с подозрением на апоплексию яичников к ним поступила восемнадцатилетняя Астахова. В тот вечер Ульяна как раз дежурила и потому лично осматривала девушку. Караваева обладала практически фотографической памятью, и сейчас, стоило ей прикрыть глаза, она словно видела перед собой медицинскую карту пациентки. Ультразвуковое исследование подтвердило наличие небольшого количества жидкости в животе, а самое главное, у Астаховой обнаружилась редкая аномалия — отсутствие одного яичника, о таком Ульяна читала только в учебниках, на практике же столкнулась впервые. «При гинекологическом осмотре — слизистые оболочки нормальной окраски, матка обычных размеров, на стороне апоплексии пальпируется болезненный, слегка увеличенный яичник. Своды влагалища нависают, тракции за шейку матки резко болезненны. В клиническом анализе крови отмечается снижение уровня гемоглобина и незначительное увеличение лейкоцитов. Диагноз: апоплексия яичника, средняя форма. Показано консервативное лечение и наблюдение». Ульяна собственноручно сделала эту запись в медицинской карте пациентки, но сейчас, глядя на девушку, ее почему-то стали терзать сомнения. Эти сомнения не имели каких-либо оснований и логического объяснения, просто странное чувство, которое кто-то называет интуицией, а кто-то — профессиональным чутьем, вдруг заставило Ульяну усомниться в собственном решении. «У нас она третий день, — размышляла Караваева, не спуская глаз с мирно спящей девушки, — консервативное лечение идет полным ходом, а боли не прекращаются. Правда, курс еще не закончен… — Пальцы доктора нервно барабанили по столу. — В любом другом случае ни за что не стала бы тянуть, с такими показаниями только резать, но тогда своих детей у нее уже не будет… Ладно, — наконец решилась Ульяна, — за ночь ничего не случится, а утром во время обхода покажу ее Нейману…»

— Ну-с, а как ваши дела? — Ульяна повернулась к Валерии: — Температуру измерили?

— Ой! — Лера вздрогнула и принялась шарить рукой по тумбочке в поисках градусника. — Понимаете, из-за всей этой суеты совершенно из головы вылетело.

— Очень плохо, что вылетело. — Караваева коснулась ладонью лба девушки и недовольно вздохнула. — Тридцать восемь точно есть, а еще, что называется, не вечер… Вы, Лера, ложитесь, с такой температурой необходимо соблюдать строгий постельный режим, а не скакать по палате.

— Так в обед почти нормальная была, — залезая под одеяло, слабо оправдывалась Валерия, — ну тридцать семь и три максимум.

— Мы когда гистероскопию делали? Во вторник?

— Точно, во вторник утром.

— Сегодня четверг, значит, третий день приема антибиотиков… А боли в животе прекратились?

— Да странно как-то, Ульяна Михайловна, вчера целый день ничего не болело, а ночью живот прихватило, потом ноги заломило, может, это от температуры? В общем, глаз сомкнуть не смогла, до утра сидела рыдала в подушку.

— Очень плохо, почему вы мне утром этого не сказали?

— Так утром все как рукой сняло, да и вы были на операции.

— Если сегодня такое повторится, срочно зовите дежурного врача, поняли?

— Поняла.

— И не надо терпеть боль, я в карте отмечу — если понадобится, сестра сделает болеутоляющий укол.

— Спасибо, Ульяна Михайловна!

— На здоровье! Завтра будем с вами разбираться, но чтоб из постели ни ногой. — Она строго погрозила пальцем притихшей Лере, а про себя подумала: «Судя по всему, антибиотики не работают, пусть завтра Нейман решает, что делать с его протеже…» — Все, дамы, прощаемся до утра. — Ульяна обвела усталым взглядом всех пациенток восьмой палаты. — Надеюсь, никаких срочных вопросов ко мне нет?

— У меня есть, — неожиданно заговорила новенькая, поступившая только сегодня днем.

— Я все о вас знаю, Варвара, не волнуйтесь. Я уже читала вашу карту. Завтра утром будут готовы первые анализы, вы сходите на УЗИ…

— Да нет, мое лечение тут совершенно ни при чем, — неожиданно проговорила Варя, а потом, понизив голос, добавила: — У меня к вам просьба сугубо личная…

Через пару минут Ульяна вышла из палаты с загадочной улыбкой на лице. Новоприбывшая пациентка Варвара Воронцова попросила ее о небольшой услуге, отказать в которой она попросту не имела права. «И все-таки не устаю удивляться, насколько тесен мир, — думала Уля, идя по длинному больничному коридору навстречу поджидающей ее в холле Ольге. — В Москве сотни больниц и тысячи врачей, и надо же было такому случиться, чтобы Лелькина подруга попала именно в ГКБ и именно в мою палату, вот ведь закон подлости в действии! Теперь придется морочить голову хорошему, а главное, не чужому мне человек. — Ульяна недовольно поморщилась. — Но ничего не поделаешь, интересы пациента превыше всего. Как там в клятве Гиппократа: “Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел и ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной”».

Что-что, а хранить чужие тайны Ульяна Караваева умела…

— Лелька! Вот это встреча! — Они обнялись и расцеловались. — Сколько же лет мы с тобой не виделись?

— Даже не спрашивай! Я тут пока тебя ждала, прикинула, получилась страшная цифра — двенадцать!

— Быть такого не может! — замахала руками Уля. — Погоди, дай вспомню… Последний раз мы встречались на юбилее Макса, правильно? Ему тогда исполнилось тридцать…

— Точно, — печально улыбнулась Леля, — значит, я все правильно посчитала. А было время, каждый вечер друг к другу забегали, по поводу и без, кофейку попить или просто так поболтать.

— А чего не забежать-то было в соседнюю квартиру, даже тапки снимать не надо. Теперь поездка в гости — целое событие, да и работа у меня, Лелька, собачья, ни выходных, как у людей, ни праздников.

— Нет, Уль, не в работе дело, просто с возрастом мы все становимся ленивы и тяжелы на подъем, стареем, одним словом. Но давай не будем о грустном, лучше расскажи о себе, как живешь, чего нового, замуж опять не вышла?

— Неа, пока выбираю, уж больно кандидатов много, глаза разбегаются, — отшутилась Ульяна, — а ты как, как ребята, Макс?

— У нас все по-старому, ничего интересного… Представляешь, на днях встретила Людку из пятого подъезда, рыжую такую, помнишь?..

Они поболтали немного об общих друзьях и знакомых, вспомнили прошлое, поделились последними новостями, а потом Леля заметила, что Ульяна все чаще поглядывает на часы.

— Слушай, я заболтала тебя совсем, ты, наверное, торопишься?

— Да нет, дело не в этом, просто я уже вторые сутки не сплю и поэтому с ног валюсь от усталости.

— Что ж ты мне сразу не сказала?! — возмущенно воскликнула Леля. — Тогда все, последний вопрос и прощаемся. Что там с моей Варварой?

— Ну, видишь ли… — неожиданно замялась Уля. — Пока рано делать какие-либо выводы, сначала надо сдать анализы, провести ряд исследований, собрать полный анамнез…

— Да бог с ним, с анамнезом, — не дала ей договорить Ольга, — я же не прошу у тебя письменное заключение с подписью и печатью, ты просто скажи мне, какой предварительный диагноз, по какому поводу ее госпитализировали? Надеюсь, ничего серьезного?

— Диагноз еще не поставлен, поэтому пока не скажу тебе чего-либо определенного, — смотря куда-то в сторону, проговорила Ульяна и, подавив зевок, добавила: — Ты прости меня, Лель, я пойду, а то, боюсь, засну прямо по дороге.

— Да-да, иди, конечно, извини, что задержала. — Леле показалось, что какой-то холодок вдруг пробежал между ними, хотя, возможно, всему виной была усталость и хронический недосып доктора Караваевой.

Тем временем в отделении жизнь шла своим чередом. В столовой бойко звенели тарелки, сестры разносили по палатам вечерние таблетки и градусники, а на посту, как монумент, возвышалась Людмила Юрьевна Петлюра — для своих просто Люся, одна из старейших медсестер отделения, тетка вредная, скандальная, но в то же время аккуратная и педантичная в назначениях. «Ну слава богу, — невольно подумала Ульяна, — если что, она-то уж точно не даст Наденьке никого угробить. Надо бы попросить ее на ночь глядя проверить Астахову».

— Ульяна Михайловна? — Петлюра демонстративно подняла к подслеповатым глазам руку с крупным циферблатом. — Кого я вижу! — И неожиданно спохватилась: — Слушайте, Ульяночка Михайловна, раз вы все равно здесь, может, заглянете в шестую? Только что женщину подняли из приемного, подозрение на разрыв кисты яичника, дисфункциональное маточное кровотечение и сильные боли.

— Нет, Людмила Юрьевна, меня здесь нет, уже часа два как нет! Сегодня же Абрам Семенович дежурит, вот его и зовите!

— Да этого разве дозовешься, — состроив недовольную гримасу, отмахнулась Петлюра, — у него сегодня внеочередной слет бабочек, он их в малой операционной обихаживает, говорит — что-то срочное, вроде даже выскабливание, поэтому просил до восьми не беспокоить!

«Вот Абраша дает, — подумала про себя Ульяна, — ни стыда у человека, ни совести, хоть бы ночи дождался. И чего это наша принципиальная Людмила к нему так благосклонна? Не иначе как у них тут общий бизнес, а раз так, пусть сами и расхлебывают». Вслух же Ульяна бросила:

— Не теряйте времени, Людмила Юрьевна, идите зовите дежурного врача, — и решительно направилась в сторону ординаторской, чувствуя спиной острый, пронизывающий насквозь взгляд Петлюры.

На втором посту дежурила Наденька Ласточкина, небесное создание с ангельским голоском, глазами лани и потрясающей способностью все и всегда путать и забывать. Ульяна Михайловна Наденьке не симпатизировала, считала ее глуповатой и не любила оставлять тяжелых больных в ее ночные дежурства.

Однако на этот раз, проходя мимо поста и став случайной свидетельницей телефонного разговора, Ульяна даже испытала к девушке легкое сочувствие. Судя по обрывкам фраз, долетевших до ушей Караваевой, Наденька разговаривала с анестезиологом:

— Ну Кирилл Анатольевич, я вас умоляю, пожалуйста, у Абрама Семеновича внеплановое выскабливание, он минут пятнадцать как ждет вас в малой операционной и уже рвет и мечет!

Ульяне не нужно было слышать ответ на другом конце провода, она и так живо представила себе вальяжного, холеного Кирилла Анатольевича Ястребова, развалившегося на удобном диване в ординаторской хирургов и не спускающего напряженного взгляда с зеленого поля для игры в покер. «Теперь, милочка, как фишка ляжет, — с невольным злорадством подумала Ульяна, — если у Кирилла на руках пара или тройка, то Абраша с большой вероятностью получит анестезиолога и сделает выскабливание несчастной залетевшей бабочке, ну а если, не приведи господь, Street или Full House, то наш заядлый игрок ни в жизни не сбросит карты, а будет тянуть до последнего». Ульяна почти дословно знала, что слышит сейчас в трубке напуганная до смерти Абрашиным гневом сестричка.

— Вы что, милочка, какое выскабливание?! — не сводя глаз с явно блефующих партнеров, нарочито строго говорит Кирилл. — Я сейчас в реанимации, пациентка сложная, причем от самого «папы», вы что, предлагаете оставить ее без наблюдения? Ну, смотрите, только под вашу ответственность!

— Не-е-ет, — чуть живая от упоминания Неймана, лепечет Ласточкина, — не надо под мою ответственность.

— Так что ж мне теперь, деточка, разорваться? — чувствуя, что напор слабеет, более доброжелательно интересуется Ястребов. — Или, может, в больнице есть другие анестезиологи?

— Да, да, Кирилл Анатольевич, извините. Я попробую поискать кого-нибудь другого.

«Она еще и извиняется! — накидывая плащ и закрывая дверь ординаторской на ключ, фыркнула Ульяна. — Вот ведь дурочка наивная, уже год как работает в больнице, а до сих пор не раскусила все хитрости и уловки анестезиологов. Позвони сейчас Ястребову из реанимации и вызови его к тяжелой пациентке, пусть даже от самого Неймана, он не моргнув глазом скажет, что страшно занят и спешит на выскабливание к Абраше…

Вот так мы тут и живем, — думала Ульяна, спеша по темным улицам к станции метро «Каширская», — прикрываем друг друга, хитрим, если надо, обманываем, принимаем левых пациентов и не брезгуем “благодарностью” родственников, но в то же время спасаем чужие жизни и подчас вытягиваем безнадежных больных. И пусть в народе бытует мнение, что все медики циничны и хладнокровны, но по-другому в больнице просто не выжить, иначе невозможно абстрагироваться от чужого горя, боли и слез».

Хотя если быть до конца честной, тут Уля кривила душой. Именно ей, кандидату медицинских наук, врачу высшей категории Ульяне Михайловне Караваевой как раз и не хватало простого, здорового цинизма. «Смотрите, деточка, — не раз повторял ей опытный в таких делах Борис Францевич Нейман, — как бы ваша тонкая душевная организация не разрушила вашу медицинской карьеру. Врач Караваева обязана смотреть на пациенток сугубо с медицинской точки зрения, а жалость и сострадание оставьте, пожалуйста, родственникам. И как это ни кощунственно звучит, учитесь, деточка, черствости, поверьте мне, старому эскулапу, чувства и эмоции только мешают принятию правильного решения».

Глава 6. Ночные гонки по пересеченной местности

Из малой операционной Абрам Семенович вышел в отличном расположении духа. Довольно потирая руки, он прошествовал мимо поста и даже игриво подмигнул притихшей Ласточкиной:

— А вечер-то обещает быть томным, верно, Настенька?

— Я Наденька, — робко поправила доктора девушка.

— Это не столь важно. — Абраша машинально коснулся рукой нагрудного кармана халата, где уютно свернулись три пятитысячные купюры, и удовлетворенно хмыкнул. — Значит так, Наденька, я сейчас в буфет, потом быстренько пробегусь по палатам. Кстати, у нас там есть кто тяжелый?

— Да, в шестую только что новенькая поступила, Фомина Олеся Константиновна. Двадцать восемь лет, три месяца назад перенесла лапаротомию, резекция правого яичника после разрыва эндометриоидной кисты.

— Стоп, — Абраша задумчиво прищурился, — что-то фамилия смутно знакомая…

— Так это вы же ее и оперировали, я старую историю нашла.

— А сейчас с ней что?

— Сильные боли внизу живота.

— Ладно, посмотрю. Еще кто есть?

— Ульяна Михайловна просила Астахову проведать из восьмой.

— Эту психическую? — хмыкнул Абраша. — Хорошо, гляну. А ты имей в виду: к десяти девочки подтянутся, и я тебя умоляю, милочка, будь добра, не смотри на них, как Ленин на буржуазию, они этого не любят. Просто проводи к малой операционной и вызови меня, все поняла?

— Поняла, Абрам Семенович, сделаю.

— Вот и умница. — Абраша бросил быстрый взгляд на часы и прытко засеменил в сторону буфета. — Как говорится, война войной, а ужин строго по расписанию.

Из глубокого сна Ульяну вывел резкий звонок мобильного. Не открывая глаз, она нащупала на тумбочке ненавистную трубку.

— Алло, — сонно прошелестела Уля, — ну кто там, говорите…

— Я так и знал, разбудил! — В телефоне послышался виноватый голос Стаса Макеева.

— Ну раз знал, зачем звонил-то? — резонно поинтересовалась Ульяна, вглядываясь заспанными глазами в светящийся циферблат будильника. — Я весь вечер в больнице проторчала, всего пару часов и поспала.

— Прости бога ради, все, спи!

— Ну уж нет, теперь у меня весь сон как рукой сняло, давай рассказывай, чего хотел. — Ульяна включила ночник, уселась поудобнее и приготовилась слушать.

Честно говоря, она рассчитывала, что Стас будет говорить ей какую-нибудь романтическую чепуху — например, что он думал о ней весь день, смертельно соскучился и ждет не дождется их завтрашней встречи, однако услышанное подействовало на Ульяну лучше холодного душа.

— Видишь ли, какое дело… — нерешительно начал Макеев, — тут Абраша твою пациентку в срочном порядке к операции готовит.

— Что?! — Окончательно проснувшись, Ульяна аж подскочила на кровати. — Какую пациентку? Зачем?

— Астахову.

— Ксюшу? С какой это стати? Кто распорядился?

— Точно не знаю, но Люся сказала, что это личная инициатива Либермана.

— Хана девчонке! — выдохнула Ульяна и, вскочив с кровати, принялась яростно натягивать на себя разбросанные по всей комнате вещи, — отрежет все на фиг, церемониться не станет! Я ведь Абрашу знаю как облупленного! Он ярый противник консервативного лечения! — Ульяна просунула голову в узкий ворот водолазки и запрыгала на одной ноге, натягивая джинсы.

Воспользовавшись паузой, Макеев робко встрял в эмоциональный монолог Караваевой:

— Уленька, а тебе не кажется, что ты слегка преувеличиваешь и делаешь из нашего в общем-то безобидного Абрама Семеновича какого-то кровожадного монстра? А вдруг у Астаховой и правда плохи дела и Абраша почувствовал неладное?

— Да запах денег он почувствовал, неужели не понятно? — зло бросила Ульяна, роясь в сумочке в поисках ключей. — Черт, и почему они пропадают в самый неподходящий момент? Стас, я буду минут через тридцать, и это в лучшем случае, поэтому мне нужна твоя помощь.

— Не, Уль, не сейчас. — Макеев уже сто раз пожалел, что проявил инициативу и позвонил этой сумасшедшей Караваевой, ведь знал: ничего хорошего от звонка не будет. Вот дернул же черт… — Мне пациентку пора готовить. Прости, что зря взбаламутил.

— Погоди, Стас, никого готовить не надо. — Уля бросила сумку и стала методично осматривать все поверхности в доме, выясняя, куда она могла зашвырнуть ключи. — Ты должен остановить Либермана. Заставь его дождаться моего приезда. Пойми, у Ксюши случай особенный, я должна обязательно поговорить с ним.

— Нет, Уль, мы так не договаривались. — На другом конце провода Макеев недовольно поморщился, он терпеть не мог любые конфликты, особенно если они не затрагивали его интересы. — Я тебя предупредил, дальше сама разбирайся! — и, не дожидаясь ответа, Стас дал отбой.

Телефон Абраши находился вне зоны действия сети, зато на посту трубку сняли мгновенно.

— Надя? Это Караваева, что там с Астаховой из восьмой палаты?

— К операции готовим, Ульяна Михайловна.

— Какие показания?

— Вроде острый живот, — нерешительно промямлила Ласточкина, — но вы лучше у Абрама Семенович спросите, это он распорядился.

— Ясно! Срочно найди его и позови к телефону.

— Прямо сейчас не могу, у него выскабливание… внеплановое. — Ласточкина произнесла последнее слово столь многозначительным тоном, что Ульяна все сразу поняла.

— Вторая партия жриц любви пожаловала! — не удержалась от колкости Караваева. — У Абрама Семеновича сегодня настоящий субботник! Где уж тут к телефону подойти. Хотя, может, оно и к лучшему. Слушай меня внимательно, Наденька…

Дав ценные указания нерадивой медсестре, Ульяна на ходу накинула плащ, в кармане которого обнаружились злополучные ключи, сунула ноги в первые попавшиеся туфли и стремглав вылетела из квартиры. «Если повезет и поймаю машину у подъезда, то должна успеть, — думала она, с силой вдавливая в стену ни в чем не повинную кнопку лифта. — Ночами Абраша обычно нетороплив, наверняка между операциями захочет передохнуть, выпить чашечку кофе, выкурить сигарету… Только бы повезло, только бы повезло…»

Однако в этот вечер удача была не на стороне Ульяны Михайловны. Уже на первом этаже она обнаружила, что забыла дома кошелек. Ворча и ругаясь, Уля вернулась в квартиру, снова провозилась с ключами, подождала лифт, а тем временем драгоценные секунды, от которых зависело будущее Ксении Астаховой, пропадали даром. Выскочив из подъезда, она решила наверстать упущенное, но оступилась, упала и больно ударилась о мостовую.

— Ну все, теперь точно дороги не будет. — Потирая ушибленное место, Ульяна с тоской огляделась вокруг.

Как и следовало ожидать, машин на горизонте не наблюдалось, хотя обычно водители-частники любили парковаться в их тихом квартале, автобусы в ночное время ходили редко, а желающих добраться с ветерком до ближайшей станции метро было хоть отбавляй. Слегка прихрамывая на ушибленную ногу и не переставая ругать себя за неуклюжесть, Ульяна побрела в сторону проспекта Андропова. Изредка мимо нее проносились спешащие куда-то машины, но ни одна из них даже не сбавила скорость возле одиноко голосующей женщины. «Ничего, — ободряла себя Уля-оптимистка, — еще две тысячи ведер и золотой ключик у нас в кармане, мне бы только до проспекта добраться, а там желающих принять мои денежки будет хоть отбавляй. Ну да, — тут же вторила ей Ульяна-пессимистка, — пока ты своим черепашьим шагом добредешь до больницы, сторонник радикальных методов Абраша лишит несчастную девчонку единственного и возможно вполне здорового яичника, а потом еще денег слупит с родственников за спасение, так сказать, молодой жизни… И все это будет на твоей совести, нет, не на Абрашиной, у него ее просто нет, забыли наделить при рождении, зато тебе отвалили за двоих…»

Услышав сзади приближающийся шум мотора, Ульяна, не оборачиваясь, подняла левую руку, по правде говоря, не ожидая никакого результата, но вместо обычного шелеста пролетающих мимо шин вдруг услышала резкий визг тормозов.

— Добрый вечер, дарагая. — Мужчина средних лет с характерным южным акцентом и колоритной внешностью лесного разбойника высунулся из окна раздолбанной вишневой «четверки». — Куда поедем?

— М-м-м, — промычала Ульяна, лихорадочно подбирая в уме слова для вежливого отказа — злить сына гор сейчас было не в ее интересах. — Спасибо, — наконец вяло промямлила она, — я передумала, пешочком пройдусь!

— Э! — Кавказец раздраженно взмахнул огромной ручищей. — Не выдумывай, садись давай! Виданное ли дело приличной женщине по темным улицам шарахаться, еще ограбит кто. Да не бойся ты, — видимо, заметив Улин затравленный взгляд, добавил он. — Гиви не маньяк и не разбойник, просто деньги очень нужны, вот и таксую ночами.

«А, была не была! — решила Уля, залезая на заднее сиденье обшарпанного, пропахшего бензином салона. — В конце концов, выбора у меня все равно нет, авось пронесет». — Коломенский переулок, дом четыре, — громко и четко произнесла она, глядя в зеркало заднего вида, в котором отражалась довольная физиономия лесного разбойника. — Городская клиническая больница, знаете?

— Найдем! — И как истинный джигит, Гиви рванул с места, выжав на старте максимальные шестьдесят километров в час.

Ульяна тут же полезла за мобильным, надеясь перехватить Абрашу между операциями. Однако в кармане телефона не оказалось, не было его и в сумочке, содержимое которой Уля в сердцах вытряхнула прямо на пыльное, закапанное чем-то липким сиденье «четверки».

— Растяпа, курица безмозглая! Лучше бы ты голову свою дома забыла, — зло проворчала она себе под нос. — И что это за день такой, сплошное невезение!

Но вдруг в голову ей пришла гениальная идея:

— Товарищ водитель, простите за беспокойство, вы не могли бы дать мне свой сотовый? — Ульяна не сводила глаз с зеркала, в котором отразилось удивленное лицо Гиви. — Видите ли, я врач, — принялась торопливо объяснять она, — в данный момент решается судьба молодой девушки, от этого звонка зависит ее будущее, умоляю, всего на два слова, если надо, я заплачу!

— Э! Прекрати! Какие деньги, что, Гиви зверь, что ли?! — Остановившись на светофоре, водитель полез в нагрудный карман куртки и извлек на свет старенький, потертый мобильный. — Звони сколько хочешь, доктору не жалко! Вот только зарядки мало, — извиняющимся тоном добавил он, — дочка, понимаешь, повадилась в игрушки играть.

— Ничего, надеюсь, мне хватит. — Схватив мобильный, Уля не впервые возблагодарила Бога за свою феноменальную память — стоило ей пару раз набрать номер, как он отпечатывался в ее мозгу навечно, поэтому она, помимо своей воли, помнила телефоны всех школьных и институтских подруг, бывших ухажеров и коллег по отделению.

Номер Либермана отозвался долгими, протяжными гудками. Уля не сдавалась до последнего, но когда металлический голос сообщил для непонятливых, что абонент не отвечает, набрала пост.

— Алло, Надя, это Караваева, где Абрам Семенович?

— Вот жалость-то какая, Ульяна Михайловна, чуть-чуть вы опоздали, — защебетала Ласточкина, — минут пять назад в отделении был, а сейчас ушел.

— Куда ушел?

— Мыться, наверное, Астахову-то уже увезли. Вы позвоните ему на мобильный, может, еще поймаете по дороге.

Мгновенно дав отбой, Ульяна нажала на повтор номера Либермана. «Абрашенька, миленький, ответь, — шептала она в трубку как заклинание, — ну что тебе стоит…»

И словно вняв ее горячим мольбам, в трубке что-то щелкнуло и оттуда послышалось хрипловатое Абрашино «Алло».

— Абрам Семенович! Это Уля, Ульяна Михайловна, у вас там на столе моя пациентка… — но договорить Ульяна не успела, словно извиняясь, телефон жалобно пискнул и отключился, зарядка была исчерпана полностью…

Гнев, разочарование и невероятная жалость к себе и к бедной Ксюше Астаховой навалились на Ульяну одновременно.

— Все бессмысленно, — глядя в окно, бормотала она, — все усилия напрасны, я не успела, не смогла…

— Кто сказал, что не успела! — прорычал Гиви, внимательно наблюдавший за всем происходящим в зеркало заднего вида. — Почему так быстро сдаешься?! Ты доктор или кто? Впереди у нас еще один светофор, — он ткнул пальцем куда-то в темную даль лобового стекла, — потом поворот, и мы на Каширке, а там поднажмем и пулей долетим до больницы. Не волнуйся, спасешь свою девочку, это тебе Гиви говорит!

Однако пулей долететь им, к сожалению, не удалось. Видимо, кто-то наверху решил, что Ульяна еще не исчерпала до дна свою чашу невезения. На светофоре красный свет никак не хотел меняться на зеленый, а скучающий на посту гаишник вдруг проявил бдительность и тормознул не в меру разогнавшегося водителя «четверки». Тем временем драгоценные минутки бежали, капали, сочились, как морской песок сквозь пальцы. Когда же до заветной цели оставалось не больше двухсот метров, автомобиль неожиданно вздрогнул и встал как вкопанный.

— Что случилось? — Ульяна нервно заерзала на заднем сиденье. — Почему мы стоим и откуда в ночное время здесь столько машин?

— Все, приехали! — Гиви со злостью ударил кулаком по рулю, «четверка» тут же отозвалась обиженным воем. — Впереди авария, менты дорогу перекрыли.

— Так давайте развернемся, я знаю, как проехать в объезд.

— Не могу, дарагая, не обижайся! — Было видно, что Гиви искренне расстроен. — Тут двойная сплошная, глазом моргнуть не успею, как окажусь без прав!

— Что же делать? — растерянно прошептала Уля. — Мы же совсем рядом…

— Что делать, что делать! Пешком бежать! — Гиви решительно распахнул заднюю дверь и практически вытолкнул свою беспокойную пассажирку из машины.

И Ульяна побежала, забыв о детском страхе темноты и присущем ей, впрочем, как и многим женщинам, топографическом кретинизме. Она неслась через темные дворы и безлюдные подворотни, через заброшенную стройку и пустынную в этот час площадку для выгула собак, она выбирала самую короткую дорогу, невзирая на грязь, ямы и буераки, спотыкаясь на кочках и отважно шлепая по невысохшим от вчерашнего дождя лужам. Уля напрочь забыла об ушибленной ноге и дорогих, купленных на квартальную премию модельных туфлях, в голове билась одна-единственная мысль: «Только бы не опоздать, только бы не опоздать…»

Наконец заветная цель стала близка, еще один рывок — вниз на первый этаж, потом бегом по длинному пустынному коридору, поворот налево, и вот впереди он, операционный блок. Ульяне оставалось сделать всего десять шагов, уже отчетливо читалась до боли знакомая табличка «Посторонним вход воспрещен», но в этот момент двери широко распахнулись, выпуская из зловещего чрева оперблока каталку, на которой, в чем доктор Караваева ничуть не сомневалась, лежала еще не отошедшая от наркоза Ксения Астахова. Вслед за санитаром неторопливо шествовал Абрам Семенович Либерман. На его лице, что весьма удивило Ульяну, не было обычной маски самодовольства, оно скорее выражало смесь гордости и легкого недоумения.

— Похоже, я реально спас девчонке жизнь, — в упор глядя на Караваеву, проговорил Абраша, а потом тихо, так, чтобы никто из окружающих не услышал, добавил: — Потрясающее чувство — в кои-то веки оказаться правым.

Глава 7. Разбор полетов

Пятничная конференция обещала быть жаркой. Во-первых, Борис Францевич Нейман, не будучи по натуре самодуром, искренне считал, что персоналу время от времени необходимо устраивать небольшие встряски. Называл он эту процедуру «разбором полетов» и проводил ее обычно по пятницам. Длилась «пятиминутка» не менее получаса. Почему Нейман выбрал для головомойки именно этот день, точно никто не знал. Одни считали, что «папа» так снимает стресс после тяжелой трудовой недели, другие (более лояльные к начальству) — что он делает это с прицелом на выходные, дабы в его отсутствие взбодренные нагоняем сотрудники зорко следили за больными, а не резались в преферанс и не гоняли чаи в ординаторских. Во-вторых, все с нетерпением ждали доклада ночного дежуранта, Абрама Семеновича Либермана, который, по слухам, вчера экстренно прооперировал рак яичника у пациентки самой Караваевой. Несмотря на то что его смена уже закончилась, Абраша не мог пропустить своего триумфа и, сияя, словно начищенный самовар, сидел в первом ряду в небольшом конференц-зале, где обычно проводились такие собрания. В самом же дальнем углу, отгородившись от всех толстенной историей болезни, примостилась невыспавшаяся и злая на весь свет Ульяна Михайловна Караваева.

— Уль, ты чего помятая такая? — Отыскав подругу глазами, на соседнее кресло плюхнулась Галина. — Диван-то вроде в ординаторской неплох, или ты весь остаток ночи себя поедом ела?

— А что еще мне оставалось делать?! — честно призналась Ульяна. — Если бы не Абраша, я своим консервативным лечением Астахову в могилу бы свела, и ведь заметь, исключительно из благих соображений. Жалко мне, видите ли, стало молодую девчонку последнего яичника лишать, тоже мне, мать Тереза, профессионалка хренова! Нет, не зря «папа» говорит, что излишняя жалость погубит мою карьеру!

— Прекращай-ка стенания, Ульяна! — строго скомандовала Галка. — Ночь пострадала и будет. Мы ведь не боги, а живые люди и тоже имеем право на ошибку. Главное, что все удачно закончилось. Да и чего ты вообще так убивалась по поводу этой Астаховой? Ведь судя по карте, она у нас дама рожавшая, а значит, хотя бы один ребеночек в наличии имеется.

— В том-то и дело… — наклонившись вплотную к уху подруги, прошептала Уля, — с ребеночком там какая-то темная история.

— Помер, что ли?

— Не знаю, но я случайно слышала, как «папа»…

Договорить Ульяна не успела. Дверь резко распахнулась, в конференц-зал царственной походкой вплыл Борис Францевич Нейман, и пятничная экзекуция началась. Чужие доклады и нравоучения «папы» Караваева слушала вполуха, все это было переговорено тысячи раз, и она могла легко занять место любого оратора, но когда дело дошло до отчета ночного дежуранта, Ульяна напряглась и подалась вперед. Абрам Семенович неторопливо поднялся со своего места и, мило улыбнувшись присутствующим, приготовился к долгому обстоятельному рассказу. Однако насладиться триумфом в полной мере Абраше не удалось, он едва успел дойти до момента постановки страшного диагноза, как был прерван «папой»:

— Ладно, герой, с этим случаем и так все понятно, спасли девчонку от верной смерти, честь вам и хвала! Но у меня к вам другой вопрос образовался. — Нейман нацепил на массивный нос изящные очки в золотой оправе и, покопавшись в бумагах, достал чью-то историю болезни.

По голосу завотделением все собравшиеся мгновенно поняли, что чествование героя отменяется и оваций не будет. Понял это и сам доктор Либерман. Улыбка мгновенно слетела с Абрашиного лица, он стоял сам не свой, неловко переминаясь с ноги на ногу и мысленно проклиная тот миг, когда в его невыспавшуюся голову пришла бредовая идея остаться на пятничную «пятиминутку».

— Имя Олеси Константиновны Фоминой вам о чем-нибудь говорит? — сдвинув очки на нос и в упор глядя на Абрашу, поинтересовался Нейман.

— Да, говорит, — неуверенно кивнул Либерман, — несколько месяцев назад она поступила к нам по «скорой» с разрывом эндометриоидной кисты. Ей была проведена экстренная лапаротомия, резекция правого яичника.

— Проведена кем — вами? — «Папин» тон не предвещал ничего хорошего.

— Да, это было мое дежурство.

— Так какого же черта вы, опытный хирург с десятилетним стажем, пропустили наличие кисты на другом яичнике? Или недосуг было поглядеть?

— Ума не приложу, Борис Францевич, — залепетал Абраша. — Возможно, она была слишком мала…

— Мала?! — Завотделением метнул на Либермана презрительный взгляд. — Настолько мала, что спустя всего три месяца лопнула! Это вы, Абрам Семенович, подружкам своим рассказывайте. Да, кстати о подружках, — Нейман брезгливо поморщился, — зайдите ко мне после обхода, надо поговорить.

Опускаясь на свое место, Абраша со злостью подумал: «Все-таки сдали, гады, теперь о переводе в день можно забыть, старик злопамятный, отойдет не скоро, так и останусь до старости вечным дежурантом. Но кто же мог скрысятничать? Наденька? Нет, слишком глупа и труслива. Люся? Конечно, та еще стерва, но она же в доле, какой ей смысл резать курицу, несущую золотые яйца? Кто же тогда? — Либерман глубоко задумался, прокручивая в памяти последнее дежурство. — Стоп, вчера весь вечер в отделении крутился Макеев, именно он давал наркоз Астаховой и мог столкнуться на этаже с девочками. Ему-то мои делишки по барабану, у самого рыльце в пушку, а вот подружке своей принципиальной капнуть мог, просто так, ради красного словца — знаешь, мол, Уленька, кого наш Либерман ночами в отделение водит?! А уж эта сучка тут же к Нейману побежала, небось не терпелось поквитаться со мной за Астахову! Точно она, больше некому!» — У Абраши в мозгу наконец-то сложилась вся картинка, и он аж затрясся от ненависти к Караваевой, которую и раньше недолюбливал за педантизм и вечные придирки.

Тем временем пятничная экзекуция подходила к концу, все указания были розданы, нагоняи получены, виновные наказаны, можно было со спокойным сердцем начинать утренний обход. Борис Францевич стряхнул с себя официальную серьезность, удовлетворенно кивнул и, обведя подчиненных веселым взглядом, с улыбкой произнес:

— А в общем и целом, уважаемые коллеги, дела у нас в отделении идут неплохо, так что не теряйте времени даром, пациенты ждут. Всем удачного рабочего дня!

Стулья тут же задвигались, сотрудники загудели и стайками потянулись к выходу. Первыми конференц-зал покинули резвые интерны, за ними, шепчась и хихикая, засеменили медсестры, и только потом важно и неторопливо к дверям направились врачи.

— Вот в этом весь «папа», — выбираясь из своего угла, шепнула на ухо подруге Галка, — как всегда непредсказуем и противоречив! Скажи, классно он этого жулика обломал? Абраша небось уже губы раскатал, думал, ему завотделением дифирамбы петь начнет, медальку на шею повесит и в день переведет, а не тут-то было, получил только новую порцию позора да пинок под зад. Так ему и надо, крохобору бессовестному!

Ульяна собралась было возразить подруге и встать на защиту несчастного Абрама Семеновича (ну кто из нас не без греха?), но не успела, потому что многочисленная свита Неймана во главе с самим заведующим отделением уже давно была готова к утреннему обходу, ждали только доктора Караваеву.

Глава 8. Предположения и диагнозы

— Значит, антибиотики, говорите, не работают, — прервав лечащего врача на полуслове, Борис Францевич присел на краешек Лериной постели и, игриво подмигнув притихшей девушке, в упор уставился на Ульяну, — а если поменять, использовать широкий спектр?

— В том-то и дело, что меняли уже, — ничуть не смутившись пристального взгляда начальника, выпалила Караваева. — Кровотечение остановили, но температура по-прежнему держится.

— Какая?

— Вчера вечером была тридцать восемь и пять.

— Вот оно как! — Нейман недовольно поцокал языком и, взъерошив густые, чуть тронутые сединой волосы, погрузился в раздумья.

Толпящаяся у дверей свита моментально притихла, в палате воцарилась гробовая тишина — все отлично знали, что демократичный на вид заведующий отделением терпеть не может, когда ему мешают думать.

Скользнув взглядом по стайке новых интернов, Ульяна с удивлением заметила, с какой любовью и благоговением смотрят на шефа молоденькие девчонки. «А ведь он и вправду безумно хорош! — неожиданно для самой себя осознала Уля. — Ни за что не дашь ему пятьдесят пять. Стройный, моложавый, подтянутый, фигура отличная… наверняка в спортзал бегает или, может, дома качается. Но даже не это главное. Умный, обаятельный, галантный, и харизма мужская из него так и прет… Сейчас таких днем с огнем не найдешь. — Ульяна пристально разглядывала шефа, будто впервые увидела после долгой разлуки, и вспоминала, как сохла по нему весь пятый курс и интернатуру. — Тогда он был известным франтом, да и нынче рубашка дорогущая, галстук отличный и завязан просто безупречно. Любопытно, какие у него ботинки?» — Ульяна чуть приподнялась на мысочках и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть обувь Неймана.

— Ульяна Михайловна, голубушка, что вы там так внимательно разглядываете? — Нейман слегка приподнялся и даже заглянул под кровать. — Неужели надеетесь найти верный диагноз?

— Ничего, Борис Францевич, извините. — Щеки застигнутой врасплох Ули запылали, ей показалось, что вся «папина» свита теперь смотрит на нее с издевкой и ехидно ухмыляется.

— Ну, раз ничего, тогда вернемся к пациентке. Что с анализами?

— Без особенностей, легкая анемия, белок в моче, но я подумала, это связано с кровопотерей…

— Повторить сегодня же, по Cito, в лаборатории скажете — я велел, — недовольно бросил Нейман и повернулся к испуганной Валерии: — Вы, деточка, не волнуйтесь, все будет хорошо, я так и мужу вашему сказал, — он ласково взял Леру за руку, — лучше расскажите доктору, что у вас болит.

— Голова болит, — нерешительно начала Лера, — особенно когда температура высокая поднимается.

— Так, — ободряюще кивнул Нейман, — с головой понятно, еще что?

— Бывает, что живот схватывает, но странно как-то, будто мышцы внутри болят, знаете, у меня так в детстве было, на уроках физкультуры, когда кросс на лыжах сдавали.

— Ясно! Консультация хирурга, срочно! — не глядя на Караваеву, бросил через плечо Борис Францевич. — Умница, деточка. — Он незаметно перешел с Валерией на «ты», видимо, пытаясь таким образом стать ближе к испуганной девушке и завоевать ее доверие. — Ты нам очень помогаешь, теперь, главное, не торопись, подумай хорошенько, важна любая мелочь. Может, еще что беспокоит?

Было видно, как Лера, попав под личное обаяние Неймана, изо всех сил старается быть ему полезной.

— Возможно, это ерунда, — наконец пролепетала она, — даже скорее всего ерунда, обыкновенное совпадение… В последнее время я стала очень быстро уставать, пройдусь по коридору туда-обратно, и вдруг такая слабость наваливается, что сил нет, еле-еле до палаты доползаю…

— Слабость, говоришь… — Нейман придвинулся ближе, его быстрые ловкие пальцы принялись методично ощупывать шею девушки, затем спустились к груди и задержались на подмышечных впадинах. Лицо заведующего отделением моментально стало серьезным и сосредоточенным. — Ульяна Михайловна, идите сюда, взгляните!

Доктор Караваева не заставила повторять дважды, ход мыслей шефа был ей понятен, Неймана насторожили лимфоузлы пациентки.

— Антитела классов M и G к цитомегаловирусу, вирусу Эпштейн-Барра, герпесу шестого типа и токсоплазме. Вопросы есть?

— Есть, — продолжая осматривать девушку, проговорила Ульяна. — Вы это видели? — Подняв повыше край ночной сорочки, она указала пальцем на красное, покрытое тонкими чешуйками кожи пятно размером чуть больше пятирублевой монеты, — позавчера утром его здесь не было!

— Аллергия? — то ли спрашивая, то ли уточняя, пробормотал Борис Францевич, тоже принявшийся исследовать кожу Валерии. — Смотрите, вот еще одно, с другой стороны, чуть ниже поясницы.

Ульяна подалась вперед и заглянула под руку к Нейману. Второе пятно было значительно больше и ярче.

— Похоже на аллергию, но точно скажет только специалист после проведения проб.

— Само собой, — недовольно буркнул Нейман. — Добавьте в назначения консультацию аллерголога. Я лично позвоню Владиславу Михайловичу, попрошу по возможности ускорить процесс. — Говоря это, завотделением достал из кармана белоснежного халата маленький флакончик с обеззараживающим гелем и тщательно обработал им руки. — Ну-с, деточка, какие еще сюрпризы нас ждут впереди? Почему умолчала про пятна? В жизни не поверю, что они тебя не беспокоят.

— Как же не беспокоят, беспокоят, конечно… — дрожащим голосом пролепетала Лера, — ночью ужас как чесались, но я подумала, это обыкновенный диатез.

— Диатез?! — почти хором воскликнули Нейман и Ульяна. — Но с какой стати диатез?

— Понимаете, два дня назад родственники принесли конфеты, кунжутную халву в шоколаде, мне в детстве ее почему-то никогда не покупали, а халва оказалась такой вкусной! — Лера обреченно вздохнула. — Вот я их и съела все, все до одной… целый пакет!

— А сколько было в пакете? — поинтересовалась Ульяна.

— Точно не знаю, грамм триста или пятьсот…

— Что ж, деточка, полкило халвы в один присест — серьезный поступок, — ухмыльнулся Нейман. — Надеюсь, в ближайшее время тебя больше не потянет на сладкое, по крайней мере настоятельно рекомендую пока воздержаться от продуктов, принесенных родственниками, договорились?

— Да, конечно, — послушно закивала Валерия, — мне, честно говоря, больше и не хочется, наелась.

— Вот и отлично. — Нейман поднялся с кровати и направился было к следующей пациентке, но на полпути остановился. — Ульяна Михайловна, вы все занесли в карту?

— Все, Борис Францевич. — Не подавая виду, что такое недоверие ей неприятно, доктор Караваева открыла лист врачебных назначений и громко и четко прочла: — «Клинический анализ крови и мочи, кровь на антитела, консультация хирурга и аллерголога». Все верно?

— Верно, — сухо кивнул заведующий, — а вечером ко мне с результатами.

Дальше утренний обход пошел своим чередом, без сюрпризов и неожиданностей. Покидая палату, Нейман задержался у кровати Варвары Воронцовой и, нагнувшись буквально на мгновение, что-то шепнул пациентке на ухо. Лицо Вари удивленно вытянулось, а потом расплылось в смущенной улыбке.

— Я подумаю, Борис Францевич, — прошептала она, — обязательно подумаю…

Глава 9. Тайны медицинского двора

Только оставшись один, Нейман смог дать волю чувствам. За закрытой дверью кабинета любезная улыбка мгновенно сползла с его холеного лица, кулаки инстинктивно сжались. Он с силой толкнул кожаное кресло, вымещая на ни в чем не повинной мебели свое дурное настроение. Кресло жалобно скрипнуло, но устояло. Усевшись за рабочий стол, Борис Францевич обхватил голову руками и задумался. Необходимо было признаться хотя бы самому себе, что ситуация близка к критической. Еще два-три неудачных случая — и проблема выплывет на поверхность, а особые продвинутые врачи типа Караваевой уже сейчас почуяли неладное. Пока не разразился грандиозный скандал, надо действовать, хотя бы ради того, чтобы спасти собственную шкуру.

Из верхнего ящика стола Нейман со вздохом достал свой древний органайзер, который служил ему верой и правдой более двадцати лет. Будучи человеком старой закалки, он не доверял мобильным и компьютерам, а хранил особо важные номера по старинке, так сказать, на бумажном носителе. Нужный телефон отыскался сразу, но, немного помедлив, Борис Францевич решил, что пятница — неподходящий день для звонка. Кто планирует важные дела под выходной? Одни только дураки, вот понедельник — совсем другое дело.

«Неужели я трушу? — убирая органайзер обратно в стол, подумал Нейман. — Да нет, — тут же одернул он себя, — это срабатывает естественный инстинкт самосохранения. Ведь как только я наберу заветный номер, пути назад уже не будет, и кто знает, чем закончится для меня это рискованное мероприятие».

Борис Францевич по-стариковски сгорбился и, тяжело вздохнув, взял со стола портрет в изящной серебряной рамке. С портрета на него смотрела хрупкая миловидная женщина лет сорока. Ярко-голубые глаза, нос с легкой горбинкой, копна темных вьющихся волос. В ее чертах четко прослеживалась грузинские корни.

— Тома, Томушка, Тамара… — чуть слышно прошептал Борис Францевич, — если бы ты только знала, как пусто и одиноко стало без тебя в нашем доме. Каждый вечер я поворачиваю в замочной скважине ключ и слышу тишину, одну только тишину. Не работает телевизор (помнишь, как часто я высмеивал твою тягу к бесконечным сериалам?), никто не болтает по телефону (твои подружки вечно звонили не вовремя, и меня это очень раздражало), не шумит чайник, не пахнет пирогами (как же я скучаю по твоему фирменному пирогу с капустой, я мог съесть три куска за раз!). Знаешь, я словно оказался в вакууме, в глухом непроницаемом вакууме. Вокруг меня люди, толпы людей, но я никому не нужен, мне не с кем поговорить по душам и посоветоваться, некому поплакаться в жилетку. Я не задумываясь отдал бы десять лет жизни, чтобы снова быть рядом и каждый вечер слышать твой тихий нежный голос… Хотя это единственное, что я пока еще могу себе позволить…

Борис Францевич вернул фотографию на место и достал из нагрудного кармана мобильный. Однако набрать номер ему не удалось, телефон сам взорвался пронзительной трелью. Взглянув на экран, Нейман брезгливо поморщился.

— Принесла нелегкая, — сквозь зубы процедил он, но все же нажал кнопку приема вызова. — Я слушаю! — Голос его прозвучал строго и официально. — Да… да… все верно… сегодня ночью… Нет, не сможет… Уверен! На сто процентов уверен!.. Да послушайте же вы меня, наконец! — Было видно, что терпение Бориса Францевича на пределе. — Я врач и знаю, о чем говорю… Нет! Я же четко сказал вам — нет! В сложившейся ситуации я больше ничем не смогу вам помочь, извините! Считайте нашу договоренность расторгнутой!.. Можете звонить куда угодно, хоть министру здравоохранения! Это ваше право, прощайте! — почти выкрикнул в трубку Нейман и дал отбой. — Вот ведь стерва! — прошептал он. — Вывела-таки из себя! Мало мне своих больничных проблем, а тут еще эта психическая с ребенком. Нет, с ней точно пора завязывать, хорошо хоть ума хватило денег вперед не брать! От такой дамочки можно ждать чего угодно, такая ни перед чем не остановится!

Руки Неймана дрожали, по левому боку разлилась тупая, ноющая боль. Засунув под язык таблетку валидола, он откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Господи, за что мне все это? Эх, Тома, Томочка, как же не хватает сейчас твоего благоразумия, твоих мудрых советов. Ты всегда умела все разложить по полочкам, вовремя остановить, если надо, поддержать.

Нейман снова потянулся за телефоном, но стоило ему набрать первые цифры хорошо знакомого номера, как в дверь постучали.

— Можно, Борис Францевич?

— Проклятье, — процедил шеф, — еще одна головная боль. Но ничего, с этим любителем дармовой эротики я быстро разберусь. — Входите, Абрам Семенович! Давно уже вас поджидаю.

Всю первую половину дня Ульяна вертелась как белка в колесе. Закончить обход, заполнить медицинские карты, осмотреть вновь поступивших, одним словом — дел было невпроворот, но все это время Ксения Астахова не выходила у нее из головы. «Как я могла позволить жалости заглушить разум и здравый смысл? — корила себя Караваева. — Стремясь сохранить детородные функции девочки, я чуть не лишила ее жизни. Слабая, сердобольная Ульяна-женщина снова одержала верх над сильной и трезвомыслящей Ульяной-врачом. Все-таки прав Нейман, рано или поздно это погубит мою карьеру, ведь в следующий раз Абраша может не польститься на богатых родственников пациентки, и что тогда?.. — Неожиданно Ульяна встрепенулась: — Кстати о родственниках… Почему никто из них до сих пор не навестил Ксению, не связался со мной, не справился о ее самочувствии? Обычно в первый день после операции я не знаю, куда деваться от обеспокоенных близких своих подопечных. — Отложив в сторону медицинские карты, Ульяна решительно встала. — Думаю, пришло время поговорить с Астаховой начистоту и рассказать ей всю правду о необратимых последствиях ночной операции. Кто знает, быть может, эта информация поможет несчастной запутавшейся девушке принять единственно правильное решение».

Выскочив в коридор, она нос к носу столкнулась с доктором Изюмовым.

— О, Караваева, привет! Чего летишь как на пожар? Анекдот новый хочешь?

— Отстань, Ник, — как от надоедливой мухи, отмахнулась от коллеги Уля, — не до тебя сейчас.

— Да погоди ты, послушай! — Изюм крепко ухватил Ульяну за руку. Он был крайне высокого мнения о своей персоне, считал, что все женщины отделения от него без ума, и стерпеть такого пренебрежительного отношения никак не мог. — Анекдотец-то очень в тему! Лежит, значит, в реанимации больной, умирающий после неудачной операции. К нему с историей болезни подкатывает дежурный врач-реаниматолог и спрашивает: «Уважаемый, вы свинкой в детстве болели?» Больной кивает. «Так и запишем — болел. А корью?» Больной снова из последних сил кивает. «Так и запишем — болел. А ангиной?» Больной собрал все свои последние силы и прохрипел: «Доктор, зачем все это? Что вы пишете?» Что пишу? Оправдательный приговор вашему хирургу!» — Лицо Изюмова расплылось в ехидной улыбке: — Ну как, дошло? Если б не наш Абрашка, не видать бы тебе, Караваева, оправдательного приговора. Ты ему теперь по гроб жизни должна быть благодарна. А вот еще, слушай: «Доктор, я был у нескольких врачей, и ни один не согласен с вашим диагнозом». — «Ну что ж, подождем вскрытия».

От этих слов Улю невольно передернуло, а довольный ее реакцией Изюмов смачно, во весь голос захохотал, от чего его пухлые, хомячьи щеки заходили ходуном.

— Признайся честно, Караваева, ты ведь тоже хотела дождаться вскрытия?

Ульяна резко выдернула руку из крепких лап Изюмова и, плотно сжав губы, чтобы не сорваться (не хватало еще устроить разборки с этим пустозвоном прямо здесь, посреди больничного коридора), зашагала в сторону восьмой палаты.

— Подумаешь, какие мы обидчивые! — выкрикнул ей вслед Никита. — Прямо и пошутить нельзя.

Но Уля его уже не слушала, ее мысли были вновь заняты Ксенией Астаховой, с которой у нее предстоял серьезный разговор.

Время для разговора было выбрано на редкость удачно: Варя с Катей отправились в столовую на обед, а Леру увела с собой старшая медсестра больничной лаборатории, которой позвонил Нейман с просьбой лично проконтролировать процесс. Девушка лежала одна-одинешенька, повернувшись лицом к стене и натянув одеяло на голову, будто пытаясь отгородиться от всех глухой, непроницаемой завесой.

«Спит, — с порога решила Ульяна, но, приглядевшись повнимательнее, заметила, как с каждым ее шагом плечи девушки начинают сильнее вздрагивать. Затем до Улиных ушей донесся тяжелый протяжный вздох, скорее похожий на стон. — Нет, не спит, просто делает вид. Боится. Боится чужого любопытства, лишних расспросов и разговоров. Бедная, бедная девочка, представляю, что творится сейчас у нее на душе».

Ульяна неторопливо подошла к кровати, подвинула к изголовью стул и села.

— Ксюша, это Ульяна Михайловна. — Уля осторожно коснулась ее плеча. — Как ты себя чувствуешь? Голова не болит, шов не тянет?

В ответ Ксения даже не пошевелилась, а напротив, постаралась задержать дыхание, видимо, в надежде, что надоедливая докторша оставит ее в покое. Однако Ульяна не собиралась сдаваться.

— Ксюш, повернись ко мне, нам надо поговорить.

В ответ снова ни какой реакции. Ульяна потихоньку потрясла девушку за плечо.

— Эй! Не притворяйся, я знаю, что ты не спишь.

И тут до ушей доктора донеслось слабое поскуливание.

— Ксюшенька, ты что, плачешь? — Уля решительно откинула одеяло. Ксения лежала, по-детски прижав колени к груди, ее лицо то ли от слез, то ли от духоты приобрело ярко-пунцовый оттенок, ко лбу и щекам прилипли волосы. Она изо всех сил пыталась унять рыдания, рвущиеся наружу. — Ну тихо, тихо, моя хорошая. — Ульяна пересела на краешек кровати и стала ласково гладить девушку по спутанным, влажным от пота и слез волосам. — Вот увидишь, все наладится, обязательно наладится. Главное, что ты осталась жива…

— Жива! — Ксения резко вскочила, но, скорчившись от боли, снова опустилась на подушку. — Вы думаете — это жизнь? Да лучше бы я умерла сегодня ночью. Всем от этого стало бы только легче!

— Что ты такое говоришь, дурочка! — Ульяна попыталась обнять девушку, прижать к себе, но та резко отстранилась и как затравленный зверек забилась в угол кровати.

«Вот ведь Абраша, вот ведь сукин сын, — подумала Уля, — успел-таки все рассказать девчонке. Небось и родственники все в курсе, не удивлюсь, если кто-то из них уже торопится в больницу с пухлой благодарностью для доктора Либермана». От жалости к девочке и от злости на Абрашу у Ульяны защипало в глазах, но она быстро взяла себя в руки.

— Я понимаю, Ксюш, тебе сейчас очень нелегко, в такие минуты лучше всего помогает поддержка близких. Давай я позвоню кому-нибудь из твоих родственников? Пусть придут, просто посидят рядом, подержат за руку, если нужно, поплачут вместе. Сама увидишь — станет гораздо легче.

— Нет!

— Что — нет? Телефона нет?

— Родственников нет!

— Быть такого не может! — возмутилась Ульяна. — Я сама видела, как к тебе несколько раз приходила одна и та же женщина. Кто она?

— Никто! Слышите? Она мне никто! Я прошу, я просто умоляю вас, Ульяна Михайловна, — Ксения с мольбой сложила руки на груди, ее глаза снова наполнились слезами, — не пускайте ее ко мне! Никогда! Ни под каким предлогом!

— Ладно, ладно, Ксюшенька, ты главное успокойся, в твоем состоянии нельзя так нервничать. — Ульяна с готовностью закивала, а про себя подумала: «С девочкой явно что-то творится, возможно, это реакция на дурные известия, а может, банальный страх смерти, от которой она была всего в каких-то двух шагах. И пусть это обычный каприз, сиюминутная прихоть, но если та расфуфыренная дама настолько неприятна моей пациентке, то я как лечащий врач просто обязана избавить девочку от ее визитов». Немного помолчав, Ульяна проговорила: — Не могу ничего обещать на сто процентов, ведь у нас в больнице свободное посещение, но я очень постараюсь, чтобы эта женщина никогда больше не появилась на пороге твоей палаты.

— Спасибо! Огромное вам спасибо, Ульяна Михайловна! — Впервые за весь разговор губы Ксении тронула легкая улыбка. — Вы даже не представляете, насколько я вам благодарна. Ведь если бы не вы…

— Ну, допустим, — Ульяна жестом прервала ее излияния, — эту постороннюю женщину ты видеть не желаешь, но почему я не могу позвонить отцу твоего ребенка?

— Ребенка? — чуть слышно повторила девушка. Кровь мгновенно отхлынула от ее лица, на нем появилось выражение то ли испуга, то ли сильной душевной боли. — Моего ребенка?

— Ну да. — Ульяна не поняла, почему ее в сущности простой вопрос вызвал такую странную реакцию. — В твоей медицинской карте черным по белому написано, что недавно ты родила совершенно здорового малыша. Кстати, у тебя кто, сын или дочка? — Уля умышленно спросила про пол, надеясь, что воспоминания, приятные для любой мамочки, настроят Ксюшу на положительный лад, придадут ей сил и помогут свыкнуться со страшным для молодой женщины диагнозом — бесплодие.

Однако то, что последовало дальше, заставило доктора Караваеву усомниться в психическом здоровье своей пациентки. Еще несколько минут Ксения пребывала словно в забытьи, глаза ее были прикрыты, губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово или имя, которое Ульяна, как ни старалась, не смогла разобрать. Но стоило доктору легонько коснуться руки девушки, как ее мышцы неожиданно напряглись, тело выгнулось дугой, а пальцы конвульсивно сжались, впившись в край кровати.

— Нет! — сквозь зубы простонала она. — Нет у меня больше никакого ребенка!

— Как это нет? — не смогла скрыть своего удивления Ульяна. — Куда же он делся?

— Умер! Погиб! Пропал! Да какая разница?! — уже почти кричала Ксения. — Оставьте меня в покое, что вам всем от меня нужно?! Я не хочу никого видеть!

Это были последние слова, которые Ульяна смогла разобрать. Ксения уткнулась лицом в подушку и зарыдала. Время от времени она еще выкрикивала отдельные слова и угрозы в адрес какой-то Маргариты, но это скорее напоминало истеричный бред больного человека, чем членораздельную речь.

На шум в палату вбежала дежурная сестра:

— Ульяна Михайловна, может, успокоительное вколоть?

— Не надо, — покачала головой Караваева, — просто не трогайте ее какое-то время, а через часок проверьте. Надеюсь, все будет нормально, если нет — сразу зовите меня.

И взглянув в последний раз на плачущую девушку, Ульяна с тяжелым сердцем покинула палату. Разговор, на который она возлагала большие надежды, только усугубил ситуацию.

Глава 10. От любви до ненависти

В Варькину палату Леля влетела без пятнадцати минут шесть, когда образцово-показательные посетители давно достали из сумок домашний провиант и, узнав все последние новости о состоянии здоровья своих приболевших родственников, все чаще поглядывали на часы, дожидаясь той минуты, когда с чистой совестью можно будет покинуть эту пропахшую лекарствами и хлоркой обитель.

— Думала, ты уже не появишься, — с легкой обидой заметила Варвара, когда запыхавшаяся подруга плюхнулась на стул рядом с ее кроватью.

— Неужели соскучилась? — Отдышавшись, Леля взгромоздила на тумбочку объемный пакет с провизией. — Или наконец-то сменила гнев на милость и я могу считать, что высосанный из пальца конфликт исчерпан?

— И то, и другое, — не сводя глаз с пакета с едой, проворчала Варька, — но самое главное — я смертельно проголодалась. Представляешь, тут поваром какой-то заядлый борец с лишним весом работает, его стряпню есть просто невозможно. Давай доставай все, что у тебя там так вкусно пахнет.

— Так, значит, мир? — пользуясь своим временным преимуществом, на всякий случай уточнила Леля.

— Да мир, мир! — отмахнулась Варвара, вожделенно потирая руки в предвкушении предстоящей трапезы.

— А что Лизавета? — поинтересовалась Леля, вынимая из пакета термос с бульоном, пирожки, лоток с творожной запеканкой и множество разнообразных кулечков и сверточков. — Она же вроде обещала зайти.

— Заходила. — Варька тоскливо кивнула на бутылку кока-колы и упаковку чипсов. — Правда, была еще пара сникерсов, но их я уже съела.

— Ты съела сникерсы?! — ужаснулась Леля. — Да-а-а… дело действительно плохо. Бульон подогреть? Я вроде видела в коридоре микроволновку.

— Не надо, и так сойдет. — Варвара поспешно схватила чашку с ароматным куриным бульоном.

Пока оголодавшая на казенных харчах подруга уминала за обе щеки домашние деликатесы, Леля осмотрелась. На краешке Катиной кровати примостился невысокий щупленький мужичок в очках и со смешной лысиной на затылке, которую он тщетно пытался замаскировать жидкими прядками с висков. Супруги сидели рядышком, щека к щеке, и о чем-то вполголоса переговаривались. Вернее, говорила в основном Катя, а ее неказистый супруг лишь брезгливо морщился и недовольно качал головой. От этого жидкие прядки на его лысине разлетались в разные стороны, он же привычным движением руки укладывал их на место. «Надо же, — подумала Леля, — какая странная пара, на вид они совершенно не подходят друг другу — веселая, общительная болтушка Катя и этот угрюмый, невзрачный тип с несуразной прической. Любопытно, зачем он их так зачесывает, на мой взгляд, обыкновенная лысина смотрелась бы куда симпатичнее».

Видимо, забывшись, Леля чересчур увлеклась разглядыванием четы Семеновых, потому что Катя вдруг прекратила нашептывать мужу на ухо и, подняв голову, повернулась к ней.

— О, Ольга, и вы здесь! Снова подружку пришли навестить, похвально. Кстати, знакомьтесь, это мой супруг, Федор Иванович Семенов, помните, я вам о нем говорила.

— Конечно, помню, очень приятно познакомиться, — смущенно пробормотала Леля и спешно повернулась к Варваре, якобы чтобы помочь той справиться с тугой крышкой очередного лоточка. Общаться с супругами ей совершенно не хотелось.

Однако Варька была не готова вести светские беседы. Успев расправиться с супом, она с удовольствием приступила к творожной запеканке. Дабы не смущать оголодавшую подругу, Леля перевела взгляд на кровать справа. Девушка в старомодном фланелевом халатике (таких сейчас в Москве днем с огнем не отыщешь, наверняка куплен где-нибудь на периферии) по-прежнему лежала лицом к стене, стул возле нее пустовал, а на тумбочке не было следов недавнего визита заботливых родственников. Вздохнув, Леля посмотрела на ее соседку слева. Вот кто не страдал от недостатка посетителей. Вокруг худенькой бледной Лерочки их собралась целая толпа, и все они были настолько увлечены беседой, что Леля могла наблюдать за ними спокойно, не боясь снова быть застигнутой врасплох.

На придвинутом вплотную к кровати стуле восседала стройная моложавая дама в элегантном темно-синем костюме с пышным кружевным жабо, обутая в туфли на высоченных каблуках. «Любопытно посмотреть, как она на них передвигается, — невольно заинтересовалась Леля, всю жизнь предпочитающая шпилькам мокасины и комфортные балетки, — это же не лодочки, а форменные ходули, я на таких даже стоять долго не смогла бы». Безупречный макияж дамы, нитка крупного жемчуга, обвитая вокруг тонкой изящной шеи, ее наряд и идеальная, волосок к волоску, прическа смотрелись, мягко говоря, нелепо в этой обшарпанной больничной палате. «И зачем она так вырядилась, неужели только ради того, чтобы навестить дочь в заштатной больнице да блеснуть жемчугами перед медсестрами и нянечками с копеечной зарплатой? — удивлялась Леля, не сводя любопытных глаз с посетительницы. — Ей в таком виде прямая дорога в Большой театр, причем в директорскую ложу. Или, скажем, на прием к английской королеве. Хотя нет, туда не стоит, где-то я читала, что монаршая особа весьма демократична в одежде и не гнушается твидовых юбочек и удобной спортивной обуви, и случись, не дай бог, у принца Чарльза инфлюэнца или, скажем, почечные колики, вряд ли августейшая мамаша отправится навещать сыночка при полном параде, скорее, она наденет что-нибудь простое и удобное, к примеру…»

Тут Лелино воображение разыгралась не на шутку, мысли ее улетели далеко от унылой московской больницы и свободно парили под сводами Букингемского дворца, где она помогала Елизавете Второй подобрать правильный гардеробчик. Но вдруг чей-то визгливый окрик вернул Ольгу с небес на землю.

— Нет, тут я категорически против! — громко заявила нарядная дама, до того ворковавшая таким тихим и вкрадчивым голоском, что Леле с трудом удавалось разобрать слова. — Кому только в голову могла прийти такая глупость — «воздержаться от продуктов, принесенных из дома»?!

— Тише, тише, Алла Генриховна, — Лера кинула быстрый взгляд на дверь, — здесь нельзя так кричать! Поверьте, это не глупость, а личное распоряжение завотделением. Он мне строго-настрого запретил есть домашние продукты, а ведь я должна его во всем слушаться, верно, пап?

— Верно, — глядя не на дочь, а на пышущую гневом жену, виновато пробормотал отец Леры, — успокойся, Аллочка, Борис Францевич замечательный профессионал, это же ты нам его посоветовала, такой зря говорить не будет.

«Ах, Алла Генриховна! — облегченно вздохнула про себя Леля. — Тогда все понятно. Кто же еще, кроме мачехи, мог так вырядиться для визита в больницу…»

— Интересно, — тем временем продолжала возмущаться Алла, — что этот Нейман о себе возомнил?! Он кто, врач? Вот пусть и лечит! А с питанием ребенка я как-нибудь сама разберусь! Па-а-аш! — Она кинула строгий взгляд на мужа. — Ты просто обязан поговорить с ним! Да на местной баланде Лерочка совсем ноги протянет! И так кожа да кости остались, вся бледная, прозрачная, в чем только душа держится, не то что Эльвира, кровь с молоком. — Алла с гордостью посмотрела на дородную рыжеволосую девицу, сидящую поодаль с нарочито скучающим видом, и решительно скомандовала: — Чего сидишь, Элька, доставай гостинцы, что, зря мы с тобой сегодня все утро у плиты стояли? Да поаккуратнее там, смотри термос не разбей.

— Погодите, Алла Генриховна! — В разговор вмешался молодой мужчина, сидящий в изголовье Лериной кровати и нежно держащий девушку за руку. — Мы, конечно, очень благодарны вам за заботу, но я все же считаю, что Лерочке стоит прислушаться к словам Бориса Францевича, ведь в данный момент именно он несет ответственность за ее здоровье.

Мужчина говорил спокойным, доброжелательным, но таким уверенным и не терпящим возражений тоном, что не в меру активная Алла Генриховна тут же прикрыла свой ярко-накрашенный ротик и, натянуто улыбнувшись, пробормотала:

— Конечно, Вадим, как скажете, мое дело предложить.

Лера благодарно посмотрела на мужа, его помощь пришла как нельзя вовремя, одной ей было трудно противостоять натиску чрезмерно заботливой мачехи.

— Вот и отлично, — улыбнулся тот, — а за продукты не беспокойтесь, я без Лерочки истосковался по домашней пище, так что сегодня вечером с удовольствием воздам должное вашим, Алла Генриховна, кулинарным талантам.

— Да что я, я так, на подхвате, — отмахнулась мачеха. — Это все Элечка моя, она и бульон варила, и пирожки пекла, а как она капусту квасит! Вадим, вы любите квашеную капусту?

— Честно признаться, не очень.

— Вы просто не пробовали настоящей квашеной капусты, вот приходите к нам в субботу на обед, посидим тихо, по-семейному, Элечка испечет свой фирменный пирог с мясом, верно, доченька?

— Конечно, испеку, — Скучающее выражение мгновенно исчезло с лица Эльвиры, она выпрямилась и, встряхнув копной пышных рыжих волос, бросила на Вадима лукавый взгляд. — Чего только не сделаешь ради мужа любимой сестренки. А хочешь, Вадик, пока Лера в больнице, я буду приходить к тебе готовить? Поверь, я очень хорошо готовлю, просто пальчики оближешь! — Ее голос с легкой хрипотцой звучал томно и в то же время вызывающе, а зеленые с поволокой глаза смотрели на мужчину в упор.

Среди присутствующих повисла напряженная тишина. Павел нервно теребил краешек модного пиджака и старался не смотреть на дочку, с лица Леры мгновенно сползла милая улыбка. Ее рука, до того спокойно лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, девушка инстинктивно придвинулась к мужу, словно хотела защитить свою территорию.

Ситуацию спасла Алла, снова перехватив инициативу.

— Опять ты, Элька, со своими дурацкими шуточками! — недовольно поморщилась она, ткнув дочь острым локотком в бок. — Извини, Лерочка, она у нас такая непосредственная, вечно ляпнет что-нибудь не к месту, но ты же ее знаешь, это не по злому умыслу…

— Все нормально, Алла Генриховна, не переживайте, — проговорила Лера, по-хозяйски накрывая руку мужа своей, — у Вадима отличное чувство юмора, он в состоянии отличить невинную шутку от неприличного предложения, верно, дорогой?

В ответ Вадим привлек жену к себе и, нежно поцеловав в нос, миролюбиво произнес:

— Не стоит раздувать проблему из такой ерунды, пока я неплохо перебиваюсь обедами в ресторанах, а очень скоро Лерушка вернется домой, и все будет по-прежнему…

— Так-то оно так, — с какой-то театральной печалью вздохнула Алла, — вот только время идет, а Лерочке лучше не становится. Тает на глазах, бедная девочка. Может, пока не поздно, поищем другого доктора?

— Нет, — ни секунды не задумываясь, отрезал Вадим, — в таких случаях хуже всего метаться, тем более что, по словам Бориса Францевича, он уже в одном шаге от решения загадки с Лериным диагнозом, так что подождем.

Мачеха недоверчиво покачала головой, собираясь, похоже, возразить, но тут дверь распахнулась, и в палату заглянула дежурная медсестра.

— Посещения окончены! — звонко выкрикнула она. — Прошу родственников покинуть помещение.

Павел первым наклонился к дочери:

— Ну что, малыш, пока! Держись, не раскисай! Вот увидишь, все будет хорошо. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, папа. Погоди, я провожу вас до лестницы. — Лера собралась было встать, но неожиданно тяжело опустилась на кровать. — Нет, не смогу, в глазах темнеет, голова кружится, наверное, температура опять поползла вверх.

— Вот и лежи себе спокойно, что мы, без тебя выхода не найдем? — Эльвира наклонилась к сводной сестре и звонко чмокнула в щеку, судя по сморщенному носику Леры, обдав ее терпким ароматом духов. На бледной коже Валерии остался ярко-кровавый след от губной помады. — Кстати, Вадик, — на губах Эли появилась игривая улыбка, — ты сейчас случайно не в центр?

— В центр, надо еще в офис заскочить. — Мужчина вопросительно уставился на Павла. — А вы своим ходом? Так без проблем, подброшу куда скажете.

— Нет-нет, Вадим, мы на машине. — Павел, который уже взялся было за ручку двери, в два счета вновь оказался возле Лериной кровати и, подхватив падчерицу под руку, торопливо заговорил: — Не стоит беспокоиться, я сам довезу Элечку куда она скажет.

— Вот спасибо-то, — проворчала Эльвира, скорчив недовольную гримасу, — всю жизнь мечтала покататься на твоей колымаге и послушать ваши с маман философские рассуждения о высоком искусстве.

— С каких это пор «Хёндай Солярис» стал называться колымагой? — обиженно поинтересовался Павел.

— Да с тех самых, как люди изобрели приличные машины, — пренебрежительно фыркнула Эльвира, не спуская глаз с Вадима. — Ну так что, Вадик, подбросишь родственницу до центра?

— Эля! — Отчим не собирался отступать. — Это по меньшей мере неудобно и нетактично…

— Сейчас же прекратите! — вмешалась в их спор Алла. — Устроили балаган в больничной палате! Обсудим это не здесь и не сейчас. — Она чмокнула падчерицу в макушку и, увлекая за собой продолжающих препираться мужа и дочь, бросила на ходу: — Вадим, не будем вам мешать, прощайтесь спокойно с женой, мы подождем в коридоре.

Когда все родственники Леры наконец покинули палату, Ольга, которая все это время следила за разборками в благородном семействе, решила, что пора и ей вспомнить о цели своего визита, и перевела взгляд на притихшую подругу.

— Видала, какова? — тихо поинтересовалась Варвара, глазами указывая на дверь, за которой секунду назад скрылись посетители. — Форменная змеюка, только прикидывается доброй феей, я за ней со вчерашнего дня наблюдаю…

Оказалось, что эмоциональный разговор соседей никого не оставил равнодушным.

— Одно слово — мачеха, — шепнула ей в ответ Леля. — Знаешь, в народе даже пословица есть: «В лесу — медведь, а в дому — мачеха», так что эти еще неплохо держатся, у них хотя бы внешне все чинно и благородно… Ты мне лучше, подруга, о себе расскажи, а то твой диагноз по-прежнему остается для меня загадкой.

— Нет, Лель, — будто не слыша вопроса, продолжала Варька, — тут не так все просто. Заметила, как эта Алла смотрит на Леру с Вадимом?

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — Леля с заговорщицкого шепота перешла на нормальный тон, — рассказывай, что беспокоит, чего врачи говорят?

— Обо мне после! — раздраженно отмахнулась Варвара, продолжая гнуть свою линию. — Так вот, нехорошо она на них смотрит, с завистью, а зависть — страшное чувство, оно душу разъедает и толкает человека на неблаговидные поступки.

— Эка у тебя, Варька, от безделья фантазия разыгралась. — Леля поняла, что ничего не добьется от подруги, и принялась собирать в сумку опустевшие лоточки.

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге вновь возникла Алла Генриховна. Вид у женщины был весьма загадочный, к груди она прижимала объемный пластиковый пакет.

— Гляди, Лель, спектакль-то не окончен, — Варвара тихонько толкнула подругу в бок, — занимай места в партере, змеюка приползла закончить свое черное дело, и мы должны ее в этом уличить.

— Прости, милая, но я не могла вот так уйти, — присаживаясь на кровать к падчерице, скорбным голосом произнесла Алла, — как подумаю, что ты сидишь тут голодная, прямо сердце кровью обливается. Поэтому на свой страх и риск я решила немного нарушить запрет Вадима. — И виновато улыбаясь, она достала из сумки термос и круглую металлическую коробочку с ярким рисунком на крышке — в таких обычно продается сдобное печенье.

— Ну зачем вы, Алла Генриховна! — принялась отнекиваться Лера. — Поверьте, я совершенно не голодна, да и Вадик…

— Много твой Вадик понимает, — авторитетно заявила мачеха, — тебе сейчас без домашнего питания никак нельзя. Тем более тут нет ничего особенного, в термосе куриный бульон, продукт диетический, его даже маленьким детям дают, а это печенье. Не подумай, что покупное, настоящее домашнее, попробуй!

— Спасибо, я попозже…

— Не обижай меня, девочка, мы так старалась, откуси хоть кусочек, — практически засовывая печенюшку в рот растерянной Лере, приговаривала Алла. — Ну что, вкусно?

— Очень, спасибо вам, Алла Генриховна. — Девушка не смогла противостоять такому напору.

— Вот и умница, доедай остальное. — Женщина старательно отряхнула руки от крошек и бросила опасливый взгляд на дверь. — Ладно, побегу, я ведь всем сказала, что телефон у тебя на тумбочке забыла, ты уж меня не выдавай. — И послав на ходу воздушный поцелуй, она спешно покинула палату.

Оставшись одна, Лера тут же бросила недоеденное печенье в коробку и схватила мобильный. Кому она звонила, Ольге с Варварой понять не удалось, девушка отвернулась к стене и говорила так тихо, что даже ее шепот не долетал до ушей новоявленных шпионок.

— Собирайся шустрее, я провожу тебя до лестницы. — Накинув халат, Варька осторожно засеменила к выходу, и Леле ничего не оставалось, как, спешно покидав оставшуюся посуду в сумку, броситься следом.

— Теперь ты видишь, что дело нечисто? — наконец-то избавившись от посторонних ушей, горячо зашептала Варвара. — Алла неспроста вернулась к падчерице, я думаю…

— Выкинь ты все это из головы! — прервала ее Леля. — Займись лучше своим здоровьем, вон побледнела вся, на лбу испарина, и идешь еле-еле! Немудрено, что тебе кругом враги мерещатся.

Из процедурной им навстречу выплыла дежурная медсестра.

— Это что, посетители до сих пор не покинули отделение? — сердито поинтересовалась она. — В больнице посещения разрешены строго до шести, а вы знаете, который сейчас час?

— Уже бегу, извините! — заторопилась Ольга. — Пока, Варенька, не скучай! — Она обняла подругу и чмокнула в щеку. — И умоляю, никаких детективов на ночь!

— Мачеха травит Леру! — успела шепнуть ей на ухо Варвара. — Травит медленно и методично! Пока не поздно, девушку надо спасать!

Но Леля не ответила. Провожаемая сердитым взглядом дежурной медсестры, она уже бежала вниз по лестнице, пытаясь на ходу переварить услышанную информацию.

Глава 11. Нейман

— Можно, Борис Францевич? — Доктор Караваева робко заглянула в кабинет завотделением. — Я по поводу Троепольской.

— Давно пора, — недовольно бросил Нейман и посмотрел на часы, давая тем самым понять, что Ульяна слишком задержалась с визитом.

На самом деле торопиться ему было совершенно некуда, просто как всякий одинокий трудоголик он терпеть не мог вечер пятницы и мечтал хоть на ком-нибудь выместить свое дурное настроение. Ульяна подвернулась как нельзя кстати.

— Специалисты смотрели? — не глядя на переминающуюся в дверях подчиненную, поинтересовался Борис Францевич. — Появилась хоть какая-то ясность? Да не мнитесь вы на пороге, садитесь напротив, рассказывайте.

Ульяна бесшумно прошмыгнула к креслу и села на самый краешек. Она отлично знала это настроение шефа и в душе ничуть на него не обижалась. Только любопытство мучило доктора Караваеву: почему хандра нападает на обычно спокойного и доброжелательного Неймана именно по пятницам, когда большинство людей испытывают легкую эйфорию в предвкушении двух выходных дней?

— Все специалисты были, — открывая перед собой карту Валерии Троепольской, бодро отрапортовала Ульяна, — но вот толку особого от них не было.

— Что?! — «Папа» наконец-то соизволил взглянуть на своего лучшего ординатора. — С чего вдруг такие выводы, уважаемая Ульяна Михайловна?

— Так смотрите сами. — Караваева ткнула пальцем в заключение хирурга. — Иван Палыч черным по белому написал, что живот у пациентки мягкий, спокойный, патологий не выявлено…

— Погоди! — Борис Францевич незаметно для себя перешел с Ульяной на «ты», это был хороший знак, значит, хандра потихоньку отступала, — так уж и не выявлено, а боли?

— Носили спазматический характер, — словно ожидая этого вопроса, не задумываясь выпалила Уля. — К тому же у нее хронический эндометрит, и он мог…

— Я и без тебя знаю, что он мог, — прервал Караваеву «папа». — Как обстоят дела с аллергологом?

— Нормально! Владислав Михайлович заходил лично! Велел передать, что при всем уважении к вам в следующий раз не побежит диагностировать банальную пищевую аллергию, а пришлет кого-нибудь пониже рангом. А то, говорит, не солидно профессору, доктору медицинских наук такой ерундой заниматься.

— А по делу этот великий эскулап что-нибудь сказал? — не обращая внимания на Ульянин сарказм, поинтересовался Нейман.

— Сказал! Сказал, что необходимо собрать подробный аллергологический анамнез, составить план лабораторных исследований…

Нейман многозначительно закатил глаза.

— Вот и я о том же, — поддакнула шефу Ульяна, — так что пока мы просто взяли все возможные аллергопробы, а там посмотрим.

— Ясно, а что анализы?

— Вот, смотрите сами. — Ульяна протянула Нейману несколько серых бланков.

— Погоди, да тут нет и половины!

— А что вы хотите, Борис Францевич, сегодня же пятница, конец рабочей недели, никакими угрозами я не смогла заставить лаборантов задержаться на часок-другой. Но они клятвенно заверили, что в понедельник к обеду все будет готово.

— В понедельник к обеду, говоришь… — Нейман недовольно хмыкнул и швырнул почти бесполезные листочки на стол. — А два выходных дня что прикажешь делать, в потолок плевать и смотреть, как девчонка чахнет у нас на глазах?

— Ну а что мы можем? Давайте витаминчики общеукрепляющие поколем… — неуверенно предложила Караваева, понимая, что вопрос шефа скорее риторический и никто не ждет от нее аргументированного ответа.

— Себе лучше витаминчики поколи, вдруг поможет, — беззлобно отмахнулся от нее Борис Францевич, — а Троепольской распорядись завтра с утра дать двадцать миллиграммов дексаметазона одноразово, и чтоб отслеживали температуру. Вечером созвонимся, поняла?

— Поняла! Но почему дексаметазон?

— Да появилась у меня одна идейка. — Немайн еще раз внимательно пробежал глазами результаты Лериных анализов и задумчиво изрек: — Сдается мне, что у Троепольской системное аутоиммунное заболевание.

— Волчанка?

— Похоже, — кивнул шеф, — и если я прав, дексаметазон завтра же вечером собьет ей температуру, а нам поможет поставить верный диагноз.

Ульяна вот уже в который раз восхитилась тем, насколько изобретательно и нестандартно мыслит Нейман. Он запросто фонтанирует смелыми, а порой почти абсурдными идеями, не боится ошибок, рискует и часто принимает ответственные решения, опираясь лишь на интуицию, и, словно в награду за эту дерзость, обычно оказывается прав. Как же ей повезло, что именно этот человек стал ее учителем, наставником, да что там говорить — почти другом. Хотя… Из груди Ульяны невольно вырвался тяжелый вздох. Иногда ей казалось, что чувство, которое она испытывает к своему шефу, гораздо сильнее и глубже, чем обыкновенная дружба, и что она хотела бы видеть Неймана не просто коллегой и начальником, а близким, родным человеком, возможно, даже спутником ее жизни…

— Что замерла, Ульяна Михайловна? — прервал Улины размышления Нейман. — Аудиенция окончена, домой беги. Да не забудь по дороге занести назначения в карту Троепольской, а лучше подстрахуйся и продублируй на словах. Кто из сестер сегодня дежурит?

— Серафима Леонидовна.

— Отлично, у этой память — капкан, можно не волноваться.

Уля решила не откладывать дело в долгий ящик и тут же отправилась на пост. Серафима Леонидовна Козлова, обаятельная миловидная брюнетка лет пятидесяти, помнила Улю еще студенткой и встретила ее с добродушной улыбкой.

— Что, Улечка Михайловна, засиделись-то так? На этаже только вы да Борис Францевич остались. Но шеф у нас известный полуночник, его последние полгода с работы добром не выгонишь. А у вас дело молодое! Небось дома-то уж заждались.

— Да все дела, Серафима Леонидовна, — улыбнулась Ульяна, прощая этой милой женщине легкое панибратство, которое другим медсестрам она не спустила бы. — Вот сейчас оставлю вам утренние назначения для Троепольской и побегу.

— Давно пора, всех дел все равно не переделаете и шефа своего не пересидите. Он, скажу вам по секрету, иногда даже ночует в кабинете на диванчике.

— Ночует?! — Уля удивленно уставилась на не в меру разболтавшуюся женщину. — А как же к этому относится Тамара Константиновна?

— Чего не знаю, того не знаю, — растерянно пожала плечами Серафима, — я ее что-то давно тут не видела. Раньше, бывало, часто забегала в обед или в ночное дежурство шефа, целыми сумками провизию таскала, чтобы ее Боречка столовской едой не питался. Готовит она отменно, у нее же мать грузинка, небось научила дочку кулинарным премудростям. Я думаю, Томочка работать пошла, сынок-то их, Митя, вырос, за границу учиться уехал, только вот не помню куда — то ли в Англию, то ли в Америку…

— И откуда вы только все знаете? — удивилась Ульяна. — Борис Францевич не любит болтать о своей личной жизни.

— Так люди говорят, — простодушно улыбнулась Серафима и открыла журнал назначений. — Что вы там, Ульяночка Михайловна, про Троепольскую говорили?

— Ах, да! — спохватилась Караваева, которую разговоры про шефа совершенно выбили из колеи. — Троепольской утром двадцать миллиграммов дексаметазона одноразово и контроль температуры каждые два часа. И позвоните мне домой, если что! Все записали?

— Все записала, не волнуйтесь. Бегите, Ульяночка Михайловна, бегите, ничего с вашими больными за ночь не случится, разве что выздоровеет кто.

Ульяна еще какое-то время потопталась на посту, зачем-то снова проверила сделанные на завтрашний день назначения, проглядела полученные анализы и даже подписала карты, хотя обычно занималась этим по утрам. Нейман так и не вышел из своего кабинета. Бросив прощальный взгляд на закрытую дверь, доктор Караваева разочарованно направилась к выходу.

Всю дорогу домой одна-единственная мысль не давала Ульяне покоя: почему чувства к Нейману, так долго и безмятежно дремавшие в самом дальнем уголке сердца и почти превратившиеся в миф, в девичьи грезы, вдруг пробудились от долгого сна и захлестнули всю ее целиком? Почему тонкая грань, долгие годы разделяющая учителя и ученицу, внезапно рухнула и Ульяна увидела перед собой не опытного наставника, не талантливого врача и одаренного ученого, а мужчину, обыкновенного живого мужчину? Ей вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к нему, погрузить пальцы в жесткие непослушные волосы, почувствовать его дыхание на своей щеке. Озарение к Ульяне пришло глубокой ночью, когда, промучившись без сна в сомнениях и догадках, она, вся разбитая, выползла на кухню варить кофе. Изменилась не она, — вдруг отчетливо поняла Уля, — изменился сам Борис. Его обычно равнодушно-безучастный взгляд потеплел, стал более заинтересованным, а порой даже ищущим. И несмотря на то что обручальное кольцо все так же поблескивало на безымянном пальце правой руки шефа, а на рабочем столе по-прежнему стоял портрет улыбающейся Тамары, Нейман больше не казался Ульяне закрытой территорией, запретным плодом, на который она могла любоваться только издалека. Ни приличная разница в возрасте, ни начальственный статус Неймана не пугали Улю, она точно знала: у них есть будущее, и рано или поздно Борис Францевич сам поймет это.

Наконец-то разобравшись в своих чувствах, Уля испытала огромное облегчение и невероятную легкость. Вялотекущий роман со Стасиком Макеевым казался ей теперь таким мелким и бессмысленным, что только неурочное время удержало ее от звонка бывшему бойфренду. «Права, сто раз права Галка, — думала Уля, сидя на краешке подоконника и с удовольствием отхлебывая ароматный кофе, — с Макеевым надо рвать, это не мой человек, и ничего серьезного у нас все равно не получится».

За окнами забрезжил тусклый осенний рассвет, на улице появились первые прохожие, зашумели машины по мостовой, город постепенно оживал. Усталая, но довольная Ульяна зевнула, сладко потянулась и отправилась спать. Заснула она мгновенно и спала крепко и безмятежно, как человек, наконец сделавший правильный выбор после долгих лет сомнений и метаний.

А в это время на другом конце Москвы Борис Францевич Нейман, прокрутившись полночи на неудобном жестком диване, вышел на больничное крыльцо и, вдохнув полной грудью прохладный сентябрьский воздух, счастливо улыбнулся. Сегодня всю ночь его мысли занимала женщина, и впервые за многие годы это была не Тамара.

Глава 12. Визит гадюки

— Девочки, просыпаемся! Ставим градусники, пьем таблетки! — звонко крикнула сестричка и, безжалостно щелкнув выключателем, прытко обежала всех пациенток восьмой палаты.

— И какая необходимость будить нас в такую рань? — раздраженно проворчала Варвара, засовывая под мышку холодный градусник. — Суббота, врачей нет, одни дежурные, и те небось еще отсыпаются, УЗИ не работает, даже анализы по выходным не берут…

— Так это ж больница, не санаторий, — зевнув, ответила ей из своего угла Катерина, — тут строгий распорядок дня.

— Да плевать им на этот распорядок, начальства по субботам все равно нет, — упрямо возразила Варвара, — сдается мне, что этим сестричкам просто завидно, они вон носятся по коридорам ни свет ни заря, а мы лежим себе посапываем в теплых постельках.

— Зря вы так, Варвара, у девочек просто работа такая, — вступилась за сестер Лера, пытаясь спросонья разглядеть показания градусника.

— Ох, Лерка, добрая душа! — вздохнула Варя. — Ну что там с температурой?

— Нормально все, тридцать семь и три.

— Нормально, это когда тридцать шесть и шесть! А общее самочувствие как?

— Хорошее, вот только подташнивает слегка. Наверное, от голода. — И Лера потянулась за жестяной коробкой с печеньем.

— Стой! — Варька в полпрыжка оказалась возле ее кровати и ловко перехватила руку.

— Вы что делаете? — Лера удивленно уставилась на соседку. — Больно же!

— Извини! Просто подумала, что не надо бы тебе на голодный желудок сухое печенье трескать, — виновато пробормотала Варвара, отпуская худенькую Лерину руку. — А пойдемте-ка, девчонки, лучше в столовую сходим, хоть чайку с бутербродом попьем.

— И то верно, — шустро вскочив с кровати и накинув халат, согласилась Катерина, — может, и кашки поедим, между прочим, рисовая каша у них вполне съедобная. Эй, Ксюх, просыпайся, пошли с нами, а то с голоду помрешь!

Ксения Астахова, которая вот уже почти сутки лежала лицом к стене, не вставая и не участвуя в общих разговорах, наконец-то зашевелилась и села на кровати. Вид у нее был хуже некуда, лицо приобрело серый землистый оттенок, глаза ввалились, а спутанные волосы свисали с двух сторон безжизненными сухими прядями.

— Господи! — охнула Катерина. — Да на кого ж ты похожа! В гроб и то краше кладут.

— Видимо, туда мне и дорога, — с трудом разомкнула засохшие губы Ксения.

— Чушь собачья! — возмущенно бросила Варя. — Откуда у молодой девушки такие мысли? Да у тебя вся жизнь впереди, просто нужно немного времени, чтобы восстановить силы после операции. А сейчас быстро вставай, умывайся и пошли завтракать!

Поддавшись Варькиному командному тону, Ксения послушно попыталась подняться, но стоило ей встать, как комната начала кружится перед глазами, а пол ушел из-под ног. — Нет, я еще слишком слаба, — прошептала она, падая на подушки, — идите без меня.

— Ладно уж, — видя, что девушка не врет, сжалилась Варя, — лежи, мы принесем тебе завтрак в палату. — И три подруги по несчастью, запахнув поплотнее халатики, отправились на променад в местный пищеблок.

Минут через тридцать сытые и довольные они гуськом выплыли из столовой. Первой шла Лера, в руках у нее дымился стакан крепкого, почти черного чая, следом вышагивала Катерина с полной тарелкой рисовой каши, замыкала шествие Варвара, она несла блюдечко с двумя ломтями мягчайшего белого хлеба с маслом.

— Королевский завтрак, — заметила Варька, — каша, как в детстве, жиденькая, почти размазня, а чай — вообще напиток богов, терпкий и сладкий…

Лера подняла стакан повыше и потянула носом.

— Скажете тоже, — фыркнула она, — да он веником пахнет! И сахару здесь столько, что пить невозможно!

— Много ты понимаешь, — мечтательно протянула Варька, — последний раз такой чай я пила в детском саду…

— Вы что-то путаете, в садике на завтрак всегда давали какао, растворимый «Несквик» — вот это действительно было вкусно, не то что эта приторная бурда.

— Получила! — глядя на Варю, захихикала Катерина, а потом, повернувшись к Лере, добавила: — В вашем споре, девочки, нет никакого смысла. Когда Варя ходила в детский сад, тебя, Лерочка, еще даже в планах не было, так что ты никак не можешь помнить этот чудесный напиток общепита.

Варвара, которая терпеть не могла напоминаний о своем возрасте, рассерженно нахмурилась и, не желая продолжать неприятный разговор, рванула вперед. До палаты она добежала первой, но там ее ждал сюрприз: перед дверью, полностью перекрывая вход, стоял высокий светловолосый юноша. Сильные мускулистые руки были сложены на груди, ноги в дорогих фирменных кроссовках (это Варвара не преминула заметить) широко расставлены — он стоял, слегка подавшись вперед и втянув голову в плечи, прямо как заправский охранник. Только растерянно-бегающий взгляд выдавал в нем полного дилетанта.

— Молодой человек, посторонитесь! — Варя попыталась плечом оттеснить неизвестно откуда взявшегося бодигарда. — Мне нужно войти в палату.

— Туда пока нельзя, — тихо, почти вкрадчиво проговорил юноша и, озираясь по сторонам, еще плотнее прижался к закрытой двери.

— Что значит нельзя?! — Варвара обернулась к подтянувшимся соседкам. — Слышали, девочки, нам нельзя в собственную палату! Во дела!

— Не шумите, тетенька! — Молодой человек почти с мольбой уставился на разгневанную Варьку. — Сейчас на ваш крик сюда весь персонал сбежится, кипиш поднимет! А там люди о серьезных вещах разговаривают, не надо им мешать.

Если до этого момента Варя еще могла бы уступить и минут десять погулять по коридору, то необдуманно брошенное пареньком слово «тетенька» подействовало на нее как красная тряпка на быка и лишило бедолагу всяких шансов на успех. Второго за утро напоминания о своем возрасте Варвара Воронцова пережить никак не могла, поэтому войти в палату немедленно стало для нее делом чести.

— Кипиш, говоришь! — Варька подбоченилась, гневно сверкнула глазами и уверенно пошла в наступление на пытающегося заслонить собой дверь парня. — Я тебе сама такой кипиш устрою — мало не покажется! А ну-ка, отойди с дороги! — И с силой оттолкнув горе-охранника, она практически протаранила дверь в собственную палату.

Не ожидавший такого напора парень больно ударился об косяк рукой и, потирая ушибленное место, зло процедил вслед обидчице:

— Вот ведь зараза психическая, таких, как ты, не в больнице лечить надо, а в психушку под замок сажать!

Но Варька, видимо, сочтя себя вполне отомщенной, никак не отреагировала на едкое замечание пострадавшего и, не оглядываясь, шагнула в палату — ей не терпелось поскорее узнать, чей же покой он так ревностно охранял. Прямо с порога в нос Варваре ударил резкий запах приторно-сладких духов. «Диор», «Дольче Вита», — успела подумать она, и в мозгу тут же вспыхнули обрывки Катиного рассказа о странной любительнице сладких ароматов, которая приходила навестить Ксению. Догадка оказалась верна — возле кровати Ксюши сидела высокая худощавая брюнетка с восточно-итальянскими чертами лица и светлыми кошачьими глазами, как у Орнеллы Мутти. Не обращая ни малейшего внимания на устроенную у дверей потасовку, она что-то увлеченно нашептывала девушке на ухо, энергично размахивая у нее перед носом каким-то листком бумаги. Ксения же, сама не своя, лежала, вжавшись в подушки, и смотрела на нежданную гостью так, как смотрит загнанный в угол кролик на готовящегося проглотить его удава. В глазах ее застыли страх и отчаяние, губы слегка подрагивали, а по бледным щекам изредка скатывались слезинки. Нет, она не плакала, скорее это походило на молчаливую истерику.

— Ксюш! — осторожно окликнула ее Варвара. — У тебя все нормально? Помощь не требуется?

— У нас все хорошо, — не дав девушке даже открыть рта, поспешно ответила за нее брюнетка, — мы просто разговариваем. Так что будьте любезны, не мешайте нам.

— Странный у вас какой-то разговор получается, — вмешалась Катерина, которая все это время тоже не спускала глаз с уже знакомой ей дамы. — Однобокий. Ксюха молчит да слезами давится.

— А вас, девушка, это совершенно не касается! — Брюнетка зло сверкнула глазами в строну Кати. — Занимайтесь своими делами и не встревайте в чужие разговоры! Славик! — раздраженно окликнула она молодого человека, маячившего возле двери. — Я же тебя просила!

— Ну что я мог сделать, Марго! — по-детски капризно откликнулся пострадавший в неравной борьбе с Варварой Славик. — Они прут как танки! Просто с ног меня сбили!

— Бедный мальчик! — саркастически заметила Марго и, обернувшись к Ксении, почти ласково проворковала: — Видишь, Ксюшенька, что происходит из-за твоего упрямства. Давай, девочка, не тяни время, подпиши бумажку, и дело с концом.

— Не-е-ет, — почти не разжимая губ, замотала та головой.

— Ну не упрямься, будь умницей, это же пустая формальность! — Листок, который Маргарита все это время не выпускала из рук, вдруг оказался прямо перед Ксенией, а подскочивший Славик попытался всунуть в ее зажатый кулак дорогую массивную ручку.

— Уходите, сейчас же уходите отсюда! — собрав последние силы, Ксения вскочила на кровати и яростно оттолкнула от себя надоедливую гостью, а затем запустила ручкой прямо в лицо ее горе-помощнику.

— Марго, помоги! — вскрикнул Славик и закрыл рукой подбитый глаз.

Однако Марго сейчас было не до него. Не ожидая такого отпора от ослабленной, едва живой девушки, она покачнулась и со всего размаха села обтянутой дорогущими брюками попой прямо на протертый больничный линолеум.

— Вот видишь, Лер, а ты хотела бежать за охраной, — с ехидной улыбкой заметила Варвара, удовлетворенно потирая руки. — Ксюхе даже наша помощь не понадобилась! Приложила гостей так, что мало не покажется.

— Молодец, девчонка! — поддакнула Катерина, с удовольствием наблюдая, как Маргарита на четвереньках ползает по полу в поисках драгоценной ручки. — Так им и надо, мерзавцам, совсем девке голову заморочили.

Марго наконец-то нашла закатившуюся под тумбочку пропажу и, стряхнув с колен прилипшую пыль, метнула гневный взгляд на обидчицу.

— Не хочешь по-хорошему — не надо, — прошипела она, — все равно все будет по-моему! И бумажку эту проклятую ты мне подпишешь, подпишешь как миленькая, еще на коленях приползешь и умолять будешь! Ведь ты здесь никто, пустое место, дворняжка без роду и племени. Из больницы тебя выкинут на улицу, там-то ты и сдохнешь, потому что у тебя не будет денег, чтобы добраться даже до своего мухосранска!

Выпалив все это на одном дыхании, Маргарита схватила с тумбочки сумку и ринулась к выходу, но у порога притормозила и обернулась к Ксении:

— Я даю тебе последний шанс передумать. Ты подпишешь бумагу?

— Нет, — скорее простонала, чем проговорила девушка.

— Что ж, это пустая формальность, справлюсь и без нее! Славик! — Марго дернула за рукав притулившегося к стене паренька. — Ну, чего застыл, как истукан, не нагляделся еще? — И с силой толкнув дверь, Маргарита покинула палату.

Как только колоритная парочка скрылась из виду, Ксения, которая все это время держалась из последних сил, рухнула на подушки, закрыла лицо руками и горько зарыдала. Соседки тут же окружили ее.

— Может, я за врачом сбегаю? — предложила Лера, вопросительно глядя на старших товарок.

— Сегодня суббота, врача не дозовешься, — резонно заметила Катя, — да и не нужен он нам, ты лучше сестричку дежурную кликни, пусть она Ксюхе укольчик успокоительный всадит, видишь, как расстроилась бедолага.

— Никого звать не надо, — отнимая руки от заплаканного лица, тихо прошелестела Ксения, — я сейчас сама успокоюсь.

— Точно? — с недоверием переспросила Варя. — Может, хоть валерьяночки махнешь или пустырника? Имей в виду, у меня в тумбочке есть спиртовая настойка, а малая доля алкоголя пойдет тебе сейчас только на пользу.

— Нет, спасибо. — Ксении даже удалось выжать из себя слабое подобие улыбки. Она все еще изредка всхлипывала, но слезы перестали безостановочно катиться из ее красных опухших глаз. — Спасибо вам, девочки, за все, огромное спасибо! Без вашей поддержки я ни за что не справилась бы с этой гадюкой.

— Слушай, Ксюх, — подсела к ней Катерина, которая давно уже мечтала удовлетворить свое любопытство, — а кем тебе эта Маргарита приходится?

— Никем, просто знакомая, — уклончиво ответила Астахова.

— Тогда что ей от тебя нужно? — не унималась Катя. — И какой документ она так настойчиво требует подписать?

— Понятия не имею, — недовольно поморщилась Ксения. — Если честно, я вообще не хочу говорить об этой женщине, ее для меня просто не существует!

— Ой, темнишь ты, подруга! — Катя словно не замечала, насколько собеседнице неприятен этот разговор. — А кто такой Славик?

— Славик… — Ксюша ненадолго задумалась, на ее лице появилось выражение брезгливости и отвращения. — Славик — безвольный, слабохарактерный слюнтяй, во всем идущий на поводу у этой страшной женщины.

— Постой! — оживилась Катя. — Так он ее любовник?

— Нет, не любовник! — Ксения уже с трудом сдерживала раздражение и была готова вот-вот сорваться. Заметив это, Варвара поняла, что пора спасать ситуацию:

— Кать, ну что пристала к человеку? Видишь, ей и так тяжко, а тут еще ты со своим допросом.

— Да что я-то! — бросилась оправдываться Катерина. — Я же за нее, дуреху, переживаю, гляди — руки до сих пор трясутся. — И она выставила вперед две пухлые розовые ладошки.

— Тогда нам всем просто необходимо махнуть по рюмашке пустырника! Стресс снять, так сказать. Лер, ты участвуешь? — Доставая из тумбочки бутылку с темной мутноватой жидкостью, Варвара обернулась к притихшей Валерии. Девушка лежала на спине, рука ее неловко свесилась с кровати, глаза были закрыты. Рядом на тумбочке стояла пустая коробка из-под мачехиного печенья.

Глава 13. Баловень судьбы, или Испытание на прочность

Для окружающих Борис Францевич Нейман всегда был везунчиком, настоящим баловнем судьбы. Он шел по жизни легко и свободно, занимался любимым делом, не лебезил перед начальством, не дружил по принуждению, всегда и по любому вопросу имел собственное мнение, проще говоря, позволял себе невиданную в обществе роскошь — оставался самим собой. Простой паренек из подмосковных Химок, он легко добивался успеха там, где другие набивали синяки и шишки. Без блата и протекций поступил в медицинский, окончил его с красным дипломом, играючи защитил кандидатскую. Ни у кого из преподавателей не было ни малейшего сомнения в том, что талантливый мальчик пойдет по научной стезе, но Нейман выбрал практическую медицину.

— Ты принял правильное решение, сынок! — как обычно, поддержала Бориса мама, Мария Соломоновна, души не чаявшая в своем Бонечке. — Пусть кабинетные черви занимаются сухой наукой, а такие, как ты, должны быть на передовой и спасать человеческие жизни.

— Скажешь ты тоже, мам! — с улыбкой отмахнулся Борис. — Это хирурги да кардиологи жизни спасают, а я скромный гинеколог, мне на передовой делать нечего!

Возмущению Марии Соломоновны не было предела.

— Чушь ты несешь, Боренька! — воскликнула она. — У каждого врача своя передовая, и еще не известно, чья миссия поважнее будет. Ведь в твоих руках здоровье еще не родившихся детей, а значит, будущее нации!

— Тебе бы, мама, лозунги писать, — отшутился Борис, но на лице его расплылась довольная улыбка, слова Марии Соломоновны лишний раз подтвердили, что он сделал правильный выбор.

В семейной жизни у Бориса тоже все складывалось удачно. В двадцать два года он женился на первой красавице курса Тамаре Грушевской, сумев разглядеть за яркой внешностью девушки тонкую нежную душу, легкий неконфликтный характер и удивительную преданность семье. Чутье и на этот раз не подвело Бориса — Тамара оказалась для него идеальной женой, терпеливой, любящей, благодарной. Она не стремилась к лидерству, не твердила о равноправии, предпочитая действовать лаской и женской хитростью. Получив диплом педиатра, Тома устроилась участковым врачом в ближайшую к дому детскую поликлинику, но работа не слишком занимала ее мысли, ей хотелось заботиться об одном-единственном человеке, и только его здоровье по-настоящему тревожило и волновало ее. «У Боречки гастрит», — говорила ей Мария Соломоновна, и Тамара вскакивала ни свет ни заря, чтобы сварить любимому мужу полезный овсяный отвар и сделать паровые котлеты на завтрак. «У Бориса слабое горло, в детстве он часто болел ангинами», — по секрету сообщала ей заботливая свекровь. И Тома тут же неслась за лимонами и гречишным медом, покупала у старушек на рынке мясистый сочный алоэ и делала из всего этого чудодейственное снадобье, которое следовало принимать по столовой ложке трижды в день. И даже когда у Нейманов родился долгожданный сын, ничего не изменилось в их семейном укладе, Борис и его интересы по-прежнему оставались для Тамары на первом месте. Она создала для мужа теплый уютный дом, пахнущий пирогами и накрахмаленными простынями, дом, в котором его всегда ждали и куда ему хотелось возвращаться. Именно такая тихая гавань и нужна была Нейману, ведь он очень много работал, его карьера стремительно набирала обороты. Уже в тридцать Борис Францевич занял место ушедшего на пенсию заведующего гинекологическим отделением в одной из крупнейших московских больниц.

«Это ненадолго, — шушукались за его спиной коллеги-злопыхатели, — посидит наш Боренька тут годок-другой, наберется опыта, обрастет полезными связями — и дальше на повышение. С такой-то хваткой, глядишь, и до министра здравоохранения дорастет».

Однако сам Борис Францевич не разделял общих настроений, место заведующего отделением пришлось ему по вкусу, он внутренне успокоился и решил осесть тут. Похоже, снова сработало знаменитое неймановское чутье.

— Если и дальше буду скакать по скользким ступенькам карьерной лестницы, — объяснял он свой выбор Марии Соломоновне, — то неизбежно превращусь в администратора, министерского чинушу, который с умным видом рассуждает о перспективах современной гинекологии, а сам толком простую резекцию яичников сделать уже не может. Не, мам, это не по мне. Мои руки будут скучать по скальпелю, мне живая работа нужна, а не кресло с портфелем.

— Все верно говоришь, сынок, — снова поддержала сына Мария Соломоновна. — Руки-то у тебя золотые, и голова светлая, грех с таким богатством в кабинетах штаны просиживать.

Вот так Борис Францевич и жил, в любви и гармонии. Дом — полная чаша, интересная работа, успешный сын и рядом две заботливые женщины, готовые в любой момент выслушать, поддержать, а если надо, понять и простить. Казалось, что идиллия в семье Нейманов будет длиться вечно, пока вдруг не заболела Мария Соломоновна. Приступ случился, как это часто бывает у сердечников, под утро. Бориса не оказалась дома, он улетел на медицинскую конференцию в Париж; Митя, у которого на носу были выпускные экзамены, остался ночевать у друга. Тамара растерянно металась по пустой квартире в поисках телефона и аптечки. Приехавшая «скорая» констатировала обширный инфаркт миокарда. Борис вылетел в Москву первым же рейсом, созвал консилиум, привлек лучших врачей и сам неотступно находился возле постели матери.

— Мы справимся, мамочка, обязательно справимся, — нашептывал он на ухо Марии Соломоновне, — ты же у меня борец и просто так не сдашься.

Коллеги кардиологи беспомощно разводили руками и советовали не питать напрасных иллюзий.

— Ты, Борь, пойми, семьдесят девять лет — возраст критический, — словно оправдываясь, объяснял ему заведующий кардиологическим отделением Виталик Клетинский, — мы и так сделали все, что в наших силах, теперь остается только ждать!

Борис кивал, соглашаясь с коллегами, но в глубине души надеялся на чудо… Однако чуда не произошло, в больнице Мария Соломоновна прожила еще трое суток и скончалась на руках у сына, так и не придя в сознание. Борис очень тяжело переживал потерю матери, ему казалось, что мир вокруг него рухнул и жизнь никогда больше не войдет в привычное русло. Только любовь и бережная забота Тамары спасли его от глубокой депрессии. Почти месяц Томочка не отходила от мужа ни на шаг, ухаживала за ним, как за малым ребенком, а ночами, когда тоска становилась невыносимой, вела долгие душеспасительные беседы. И Борис стал потихонечку оживать. Он вернулся на работу, в нем вновь проснулся интерес к жизни, и улыбка все чаще озаряла его похудевшее лицо.

Они почти привыкли к новой жизни втроем, без Марии Соломоновны, и Тамара уже была готова вздохнуть с облегчением, как новая напасть обрушилась на семью. Их единственный сын Дмитрий, домашний мальчик, умница, красавец, гордость и надежда родителей, по уши влюбился в соседку с первого этажа Лидочку Зернову. Семья Зерновых издавна считалась неблагополучной. Родители девочки в перерывах между запоями подрабатывали в местном ДЭЗе, папа числился сантехником, а мама мыла подъезды, времени на воспитание собственной дочери у них не оставалось. С самого раннего детства Лида была предоставлена самой себе. С горем пополам окончив девятый класс, она устроилась официанткой в привокзальное кафе и теперь жила самостоятельной взрослой жизнью. Возможно, именно эта независимость и не по годам ранняя самостоятельность привлекли к шустрой соседке домашнего, интеллигентного Дмитрия Неймана. От первой любви он буквально потерял голову, забросил друзей, учебу и все вечера напролет просиживал за липким столиком в привокзальной забегаловке, только ради того, чтобы ночью проводить свою ненаглядную девочку до дверей квартиры, потому что дальше Лидочка его никогда не пускала — то ли блюла свою девичью честь, то ли стеснялась вечно пьяных родителей. И все было бы не так страшно, Нейманы никогда не считали себя снобами и вполне могли смириться с плебейским происхождением избранницы единственного сына, но девочка оказалась с червоточинкой. Соседи все чаще стали замечать, что и Лидочка не прочь приложиться к бутылке. В подъезде пошли разговоры о пагубной среде привокзальной забегаловки, о плохих родительских генах и о том, что дочку Зерновых неизбежно ждет участь родителей-пропойц. Наслушавшись сплетен, Тамара, которая долгое время не вмешивалась в отношения Дмитрия, решила, что пора наконец серьезно поговорить с сыном.

— Митенька, мальчик мой, а почему ты никогда не приглашаешь к нам в гости своих одногруппниц? У вас на курсе так много хороших девочек, — аккуратно начала она щекотливый разговор, — неужели тебе никто из них не нравится?

— Неа, — беззаботно бросил Димка, не отрывая глаз от «Контр Страйк», — все они бестолковые болтушки, помешанные на бабках и фирменных шмотках, мне с такими неинтересно.

— А с какими тебе интересно? — Тамара присела рядышком с сыном и закрыла крышку ноутбука.

— Ну ма-а-ам, зачем! — недовольно взвыл Митя. — Всего два террориста остались!

— Ничего, подождут твои террористы. Так с кем тебе интересно, с Лидой из пятнадцатой квартиры?

— Ну, предположим, с ней! — Митя тут же внутренне напрягся и приготовился к обороне. — А что?

— Да нет, ничего. — Тамара пожала плечами, понимая, что в таком деликатном деле торопиться и действовать силой нельзя. — Просто ты ее совсем не знаешь…

— Знаю, мамочка, отлично знаю! — горячо воскликнул Митя. — Лида добрая, простая, честная, мне с ней легко и комфортно! А главное, она настоящая, понимаешь, мам?! Настоящая. Без этих дурацких ужимок и ухмылочек, говорит в лицо то, что думает, не льстит, не притворяется! Вот увидишь, вам с отцом она очень понравится.

— Вполне возможно, Митенька, но соседи говорят…

— Соседи?! Да они врут! Бессовестно врут! — Дмитрий в возмущении вскочил со стула и сделал полный круг по комнате. Немного успокоившись, он взглянул на мать с укоризной. — С каких это пор, мамочка, ты стала верить сплетням? Ведь ты лучше меня знаешь, как сильны в нашем обществе стереотипы! У пьющих родителей дочь просто обязана быть алкоголичкой.

Тамара виновато потупила глаза.

— Вот видишь, — усмехнулся Митя, — и ты так считаешь! А Лида не такая, она водку на дух не переносит, даже шампанское в Новый год не пьет! Только сок и минеральную воду. Знаешь, мам, — вдруг голос Мити задрожал, и Тамара поняла, насколько важен для сына этот разговор, — мне кажется, я встретил своего человека, того единственного, с которым хотел бы прожить всю оставшуюся жизнь. И поэтому мне очень важно, чтобы ты в нее поверила…

И Тамара поверила, вопреки стройному шепотку соседок и гулу подъездных сплетниц, поверила полностью и безоговорочно, ведь слово сына значило для нее куда больше, чем досужие слухи и пустая болтовня недоброжелателей. Тома стала привечать Лидочку и даже пригласила ее на семейное торжество в честь дня рождения Бориса Францевича. Но буквально за два дня до праздника случилось событие, которое открыло Нейманам истинное лицо Лидии Зерновой.

Тем ранним субботним утром Тамаре не спалось, и она решила побаловать своих мужчин блинами. Но когда горка румяных аппетитных блинчиков уже высилась на столе, хозяйка вдруг обнаружила, что дома нет ни ложки сметаны. «Ничего, — решила Тома, — пока все дрыхнут, успею сбегать в ближайший супермаркет». Наскоро накинув плащ, она выскочила из квартиры. Каково же было ее удивление, когда в подъезде она лицом к лицу столкнулось с Лидой Зерновой. Девушка, шатаясь из стороны в сторону, с трудом поднималась по лестнице, одной рукой она прижимала к себе пакет с непочатой бутылкой вина, а другой безуспешно пыталась ухватиться за скользкие перила.

— Лида, ты?! — Тамара как вкопанная замерла на лестничной площадке первого этажа, с ужасом наблюдая за этой жалкой картиной.

Услышав свое имя, девушка остановилась, подняла на Тамару пустые, словно остекленевшие глаза и медленно проговорила:

— Здрасьте, теть Том… А я вот из магазина иду…

В этот момент дверь пятнадцатой квартиры распахнулась, и оттуда послышался сердитый мужской бас:

— Где тебя, Лидка, черти носят? Говорил же — в ларек беги, туда ближе, а ты небось в «Пятерочку» потащилась! Опять, падла, решила мой червонец сэкономить!

Громкий крик и ругань вывели Тамару из оцепенения. Напрочь забыв о блинах и сметане, она пешком бросилась на четвертый этаж. Одна-единственная мысль билась у нее в голове: «Мальчика надо спасать, срочно спасать!»

Семейство Нейманов тут же развернуло бурную деятельность по вызволению любимого сына из лап юной алкоголички. Митя, сколько мог, сопротивлялся мощному напору родственников, утверждая, что его любовь сильнее зеленого змия и он обязательно избавит свою драгоценную Лидочку от пагубного пристрастия. Однако когда отец предложил ему поехать учиться в Штаты, пыл юного Ромео резко поостыл. Не прошло и двух месяцев, как Дмитрий Борисович Нейман стал студентом первого курса California State University и, не дожидаясь начала семестра, отбыл в студенческий городок, расположенный по адресу Лонг Бич, штат Калифорния.

С отъездом Мити в доме Нейманов стало непривычно тихо. Прекратил круглосуточно трезвонить телефон, и приятели-однокурсники уже не заваливались на ночь глядя, чтобы скачать киношку, перекинуть лекции на смартфон или просто попить чайку с фирменными Томочкиными пирожками. Борис сам не ожидал, что так тяжело будет привыкать к новой жизни вдвоем. Последние несколько месяцев он существовал в сумасшедшем ритме, все время звонил кому-то, искал нужных людей, договаривался, оформлял визу, паспорт, заказывал билеты… И вот наконец финиш, цель достигнута, между их Митькой и мерзкой девчонкой Зерновой тринадцать часов лёту и многие тысячи километров. Пора бы успокоиться и наслаждаться победой, но на душе почему-то было тяжело и пусто.

— Эх, Томочка, остались мы с тобой одни-одинешеньки, — вздыхал Борис, бродя по опустевшей квартире как неприкаянный. — Сидим теперь, будто сычи!

— Неправ ты, Боренька, ох, как неправ, — обнимая мужа, шептала ему на ухо Тамара, — мы с тобой не одни, а вдвоем, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. У тебя есть я, а у меня — ты, и это самое главное. А Митька… Митька вырос уже и рано или поздно все равно вылетел бы из гнезда.

— Мудрая ты у меня, Томка. — Борис притянул жену к себе, уткнулся носом в ее теплую шею и с наслаждением вдохнул такой родной и знакомый запах. — И что бы я без тебя делал? — слегка охрипшим голосом прошептал он, нежно касаясь губами ее губ.

— Пропал бы… — чуть слышно выдохнула Тома, еще теснее прижимаясь к мужу…

В отношениях Тамары и Бориса начался совершенно новый этап, они словно переживали второй медовый месяц, наслаждаясь общением друг с другом, полной гармонией и уединением. Томочка сменила прическу, накупила себе новых ярких нарядов и сразу помолодела лет на десять. Борис тоже как-то весь приосанился, записался в спортзал и стал тщательно следить за фигурой. Обновление отношений явно шло им на пользу. Беда, как обычно, подкралась к Нейманам неожиданно и грянула громом среди ясного неба. И не будь Борис сам врачом, он еще очень долго находился бы в состоянии счастливого неведения.

Глава 14. Врачебные тайны местного масштаба

Проснулась Уля от настойчивого звонка мобильного. Из-за опущенных штор она не сразу поняла, какое сейчас время суток и сколько проспала.

— Алло, — хриплым спросонья голосом проговорила она.

— Ульяна? — Голос в трубке показался смутно знакомым.

— Да, а с кем я разговариваю?

— Улечка, это Ольга Погодина, соседка по старой квартире, помнишь? Мы еще с тобой на днях в больнице встретились.

— Господи, Лелька, привет! — Окончательно проснувшись, Ульяна протерла глаза и села на кровати. — Голос у тебя совершенно не изменился, просто я спросонья не узнала! Случилось что?

— Так я тебя разбудила? Прости, пожалуйста…

— Не бери в голову, слушай, а который сейчас час?

— Начало третьего. Уль, — Ольга чувствовала себя крайне неловко, — давай я тебе попозже перезвоню, или сама набери, когда будет удобно разговаривать.

— Мне и сейчас очень удобно. — Ульяна встала, раздвинула шторы и приоткрыла форточку, в лицо ей хлынул поток свежего сентябрьского воздуха. — Давай рассказывай, что стряслось. У Варвары проблемы?

— В том-то и дело, что нет, — нерешительно начала Леля, — возможно… даже скорее всего дело не стоит выеденного яйца, и я тебя напрасно побеспокоила, но безумные фантазии моей подруги…

— Заканчивай ты, Лелька, свои церемонии, — нетерпеливо прервала затянувшуюся тираду Ульяна, — выкладывай скорее, что случилось, а то я уже сама начинаю волноваться.

— Ладно, — после минутного колебания решилась Ольга. — Слушай! Моя фантазерка Варвара считает, что одну из твоих пациенток травят родственники. Однако никаких серьезных доказательств у нее нет, есть только домыслы и предположения, поэтому я ей, честно говоря, не очень верю, и ты…

— Погоди, Лель, не части, — Ульяна прикрыла форточку и опустилась на ближайший стул, — давай-ка еще раз и поподробнее. Кого именно травят, какие родственники?

Слегка удивленная реакцией, Леля постаралась спокойно, без лишних эмоций передать сумбурный Варькин рассказ о подозрительных делах, происходящих в семействе Валерии Троепольской. Морально она была готова к тому, что Уля не поверит глупым Варькиным бредням и прервет ее в самом начале, однако на другом конце провода царила гробовая тишина, и только когда Леля поведала о том, что соседки обнаружили бездыханное тело девушки, доктор Караваева взволнованно воскликнула:

— Что с Лерой, она жива?!

— Жива, жива, не волнуйся, — поспешила успокоить ее Леля, — это был обыкновенный обморок.

— Ясно. Надеюсь, дежурного врача они вызвали?

— Нет.

— Почему? Это надо было сделать немедленно!

— Видишь ли, — слегка замялась Ольга, — Варвара считает, что у Лериной мачехи в больнице может быть сообщник.

— Кто?!

— Ну, сообщник, человек, который помогает Алле избавиться от ненавистной падчерицы.

— Господи, какая непростительная глупость, — раздраженно бросила в трубку Ульяна. — А что они будут делать, если у Леры случится еще один приступ?!

— Не знаю, — растерянно пробормотала Леля, — об этом они как-то не подумали, но я сейчас же позвоню Варваре…

— Стоп, — перебила собеседницу Ульяна, — не надо никому звонить, я сама выезжаю в больницу и на месте разберусь со всем происходящим.

Выходя из подъезда и щурясь на яркое, не по-сентябрьски теплое солнце, Ульяна недовольно поморщилась: «И что за пациентки подобрались в восьмой палате, не пациентки, а сплошное наказание. У одной — невесть куда пропавший ребенок, у другой — мачеха-отравительница, а третья… третья вообще страдает манией преследования и, похоже, скоро начнет скрываться от собственной тени! И нет мне от них покоя ни днем, ни ночью, ни в выходной день. Такими темпами я скоро тоже переселюсь в больницу и буду ночевать в ординаторской, на старом продавленном диванчике!» Последняя мысль неожиданно очень понравилась Ульяне, в глазах ее загорелся лукавый огонек, от былого раздражения не осталось и следа. Быстрым уверенным шагом она направилась в сторону метро — после той злополучной ночи Уля стала отдавать предпочтение именно этому виду транспорта.

Нейман бросил машину на парковке у самого входа в Тропаревский парк, и хотя до санатория (а он называл это место именно так) вела ровная заасфальтированная дорога, Борис решил пройтись немного пешком. В последнее время он совсем забросил тренировки и даже набрал пару лишних килограммов, но главное, ему вдруг остро захотелось побыть среди людей, не несчастных, измученных болью пациентов и их вечно озабоченных родственников, не подобострастных, заглядывающих в глаза подчиненных и угрюмых, серьезных коллег, а обычных, здоровых людей, просто вышедших на прогулку в этот солнечный сентябрьский день. Сбежав от городской суеты и нервотрепки, люди наслаждались тишиной, и лица у них были спокойные и безмятежные. Мимо Бориса неторопливо вышагивали степенные пожилые пары, обнявшись, проносились юные влюбленные, с шумом и гомоном сновали непоседливые малыши. Среди них Нейману было хорошо и уютно, словно ненадолго он стал их частью, одним из них, таким же радостным, беззаботным, а главное — не одиноким.

День выдался на удивление теплым и ясным. Скинув пиджак, Нейман неторопливо брел по центральной аллее Тропаревского парка, от которой в разные стороны разбегалось множество извилистых тропинок. Он легко мог свернуть на одну из таких тайных троп и сократить свой путь почти вдвое, но умышленно шел самым длинным путем, стараясь оттянуть момент важного разговора. Наконец вдали показался зеленый забор санатория. Борис обреченно вздохнул и ускорил шаг.

Поравнявшись с постом охраны, он привычным жестом полез за пропуском, но узнавший его охранник уже открывал калитку.

— Проходите, Борис Францевич, к чему эти церемонии, мы вас и без пропуска прекрасно знаем.

— Порядок есть порядок. — Приветливо кивнув охраннику, Нейман ступил на ухоженную, утопающую в зелени территорию. — Он един для всех, но за то, что узнали, спасибо. Кстати, Василий, — имя услужливого охранника Борис прочел на фирменном бейджике, — Анатолий Григорьевич у себя?

— Конечно, у себя. — Вася расплылся в довольной улыбке. — Шеф раньше пяти никогда не уезжает, будь то суббота, воскресенье или даже праздничный день.

— Молодчина, верен своим привычкам! — удовлетворенно хмыкнул Борис и направился к центральному подъезду современного трехэтажного здания, где на втором этаже располагался кабинет его учителя и друга Анатолия Григорьевича Лысачева. После всех перипетий, произошедших с Нейманом за последние несколько лет, он остался единственным человеком, которому Борис действительно доверял и кому в трудный момент мог излить душу.

Войдя в просторный светлый холл, Нейман в который раз отметил поразительный контраст между государственной, живущей на скудные бюджетные средства больницей и этим шикарным частным медицинским заведением. Здесь все словно кричало о больших деньгах — живые цветы в кадках, уютная кожаная мебель, огромный, во всю стену, плазменный телевизор и нежные, успокаивающие глаз акварели, развешанные по всему периметру холла.

— Что, Боренька, живописью интересуешься?

Борис вздрогнул и обернулся. По лестнице к нему спускался его любимый педагог, доктор медицинских наук, профессор, академик РАЕН…

— Я тебя еще на улице заприметил, — протягивая ладонь для рукопожатия, с улыбкой проговорил профессор, — все гадал: заглянешь к старику на огонек или сразу к Томочке побежишь? Вот и решил перехватить по дороге.

— Зря спешили, Анатолий Григорьевич, — Нейман с удовольствием пожал сухую, не по-стариковски крепкую руку. — На этот раз я приехал именно к вам. Посоветоваться надо, не прогоните?

— Что ты такое говоришь, Боренька! — Лысачев обиженно покачал головой. — Да я только рад буду! Вы же мне с Томочкой не чужие. Пойдем наверх, там нам никто не помешает.

В уютном, со вкусом обставленном кабинете главврача «Дома опеки» (именно так официально называлось это медицинское учреждение) мужчины расположились в удобных кожаных креслах друг напротив друга и какое-то время сидели молча.

Первым нарушил тишину хозяин кабинета:

— Давненько ты ко мне, Боренька, не заглядывал. А выглядишь, прости уж старика за правду, неважно, глаза усталые и вид измученный. Небось опять днюешь и ночуешь в больнице?

— Каюсь, есть такое дело, — виновато кивнул Нейман. — А куда деваться, проблемы у меня, Анатолий Григорьевич, повсюду проблемы, и на работе, и в личной жизни.

— Обожди! — решительно остановил его Лысачев. — Любые проблемы, мой мальчик, надо решать по порядку, оставим твою личную жизнь в покое, поговорим о работе.

— Как скажете, тем более что с моей личной жизнью вряд ли кто-нибудь в состоянии разобраться, — послушно кивнул Нейман и начал свой рассказ: — Месяца два назад я стал замечать, что в моем отделении творятся странные вещи. Почти втрое увеличилось число осложнений после в сущности простых, можно сказать, рутинных операций. Причем сценарий всегда один и тот же: операция проходит идеально, без сучка и задоринки, пациента переводят в палату, счастливые родственники благодарят врача, а спустя пять дней, максимум неделю, начинаются осложнения. То рана воспалится, то шов загноится, то жар и температура под сорок. Чтобы не быть голословным, вот вам, пожалуйста, конкретный пример. В последних числах августа одна из моих врачей, Ульяна Михайловна Караваева (ну, вы ее наверное помните), оперировала женщину с миомой матки. Случай совершенно ординарный, пациентке тридцать лет, худощавая, без дополнительных осложнений, операция прошла как по учебнику, все быстро и аккуратно. Но через неделю шов не зажил, более того, почти развалился. И подобных примеров уже более десятка!

— Слушай, Борь, а может, это банальный человеческий фактор? — на всякий случай решил уточнить Лысачев. — Оперировал каждый раз один и тот же хирург?

— Куда там! — отмахнулся Нейман. — Все до одного отметились, и я в том числе. Так что дело тут не в квалификации, а в чем-то другом. Но слушайте дальше. Поломав голову, я решил аккуратно разведать обстановку в других отделениях. Поговорил с хирургами, врачами физиотерапии и окончательно понял, что проблема стоит куда шире, за последние два месяца у них тоже резко увеличилось число послеоперационных осложнений. Но все почему-то молчат, предпочитая не выносить сор из избы…

— Но ты-то, конечно, молчать не стал… — скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Анатолий Григорьевич.

— Как я мог?! — услышав в вопросе учителя легкий оттенок осуждения, возмутился Нейман. — Это же наш огрех, от которого страдают ни в чем не повинные люди. Вместо того чтобы закрывать на него глаза, мы должны были найти причину. Разве вы со мной не согласны, Анатолий Григорьевич?

— О чем речь, Боренька, конечно, согласен! — с энтузиазмом закивал Лысачев, а про себя подумал: «Такие люди, как Борис Нейман, в наше время — большая редкость, штучный товар, они до глубокой старости сохраняют живость ума, верность идеалам и лихой мальчишеский задор. Таких не портят ни деньги, ни власть, ни положение в обществе. И я искренне горд и счастлив, что могу называть себя не только его учителем, но и другом».

А Нейман продолжал:

— Посидел я пару бессонных ночей, поломал голову и решил пойти с этим вопросом к главврачу, но только разговора у нас не получилось! Послал он меня, Анатолий Григорьевич, вежливо так, интеллигентно послал. «Быть такого не может, — говорит, — в моей больнице все под контролем. А на вашем месте, Борис Францевич, я получше пригляделся бы к своим хирургам да пропесочил бы их лишний раз на конференции, глядишь, и вопрос с послеоперационными осложнениями отпадет сам собой».

— Да уж, в чем-чем, а в интеллигентности многоуважаемому Олегу Дмитриевичу не откажешь, — саркастически хмыкнул Лысачев. — Ну а я-то чем могу помочь тебе, Боренька?

— Как чем? Найти причину послеоперационных осложнений! Или, — Нейман вдруг насторожился, — может, вы мне тоже не верите и считаете, что все это глупость, бред и плод моего воображения?

— Верить-то я тебе верю, — задумчиво протянул Анатолий Григорьевич, — да вот только хирургия — она ведь сродни шаманству. Хороший хирург не тот, который шьет как швейная машинка. А то знаешь, бывают врачи — практикуются без устали, на подушках дома тренируются, швы накладывают, узлы вяжут, штудируют литературу специальную… Доходят до операции и делают все идеально, не придерешься. А у больного то рана загноилась, то свищ образовался, а бывает и хуже — появляются такие осложнения, которых сейчас просто и быть-то не может. Вот в моей больнице случай был, после обыкновенного удаления аппендикса пациент заработал воспаление вен печени. Это воспаление описано в учебнике французского хирурга Мондора в двадцать восьмом году, когда об антибиотиках еще и слыхом не слыхали. А тут такое тяжелейшее осложнение хирург получил в эру антибиотиков на тщательно сделанной операции. Как это, по-твоему, называется — закон подлости, обычное невезение или происки нечистой силы? А вот тебе еще один случай. В молодости работал я в четвертой горбольнице, и был там у нас хирург один, Иван Ивановичем звали. Все свободное время он не вылезал из гаража, возился со своим старым «москвичонком», и руки у него были постоянно черные. Так он их перед операцией не особенно начищал, намылит да слегка ополоснет — и все готово. А потом голыми руками лезет в живот. Такой вот был человек. Но у него, представь себе, никаких нагноений и осложнений в жизни не было, его пациенты всегда первыми с кроватей вставали. Видать, рука была легкая…

— Все вы верно говорите, Анатолий Григорьевич, но только не наш это случай. Я за своих ребят ручаюсь, и руки у них легкие, и головы светлые. Нет, тут другую причину искать надо, более материальную…

— Ладно, считай, убедил. — Лысачев снял очки и задумчиво потер переносицу. — А может, дело в антибиотиках? В последнее время меняли препарат?

— Препарат действительно меняли, — с готовностью подтвердил Нейман, — это я проверил в первую очередь, но антибиотик старого поколения заменили на новый, более современный. Так что ситуация по идее должна была только улучшиться.

— А поставщик проверенный? Может, вам попросту лекарства фальшивые подсунули?

— Исключено. Я не поленился, сходил в отдел закупок, мы с этой компанией почти пять лет работаем, и никогда никаких нареканий не было.

— Ага, значит, с этой стороны все чисто… — Лысачев продолжал задумчиво крутить в руках очки в тонкой золотой оправе. — А стерилизаторы? — неожиданно предположил он. — Вполне возможно, из строя вышли стерилизаторы…

— Вряд ли, — безрадостно ответил Борис, — как раз два месяца назад все стерилизационное отделение оснастили новыми автоклавами, немецкими, самыми продвинутыми.

— Два месяца назад, говоришь, — оживился Лысачев, — какое любопытное совпадение… Слушай, а кто поставлял новые автоклавы?

— Понятия не имею, — пожал плечами Нейман, — этими делами у нас Дергач занимается, это его вотчина.

— Кто бы сомневался, — тихо, почти себе под нос пробурчал Анатолий Григорьевич, — где деньги, там и наш многоуважаемый Олег Дмитриевич, он еще со студенческих лет умел устроиться на хлебное место, лучше всех на курсе комсомольские взносы собирал. Эх, была бы моя воля — устроил бы я у вас грандиозную проверку, взял бы смывы с рук, с операционных инструментов…

— Вот и я о том же думаю, — честно признался Нейман. — Вчера уже набрал было номер старой знакомой из районной санэпидстанции, да в последний момент струсил, решил сначала с вами поговорить. Ведь если Дергач пронюхает, что это я на больницу проверку навел, он мне жизни не даст, уволит в тот же день. А вы ведь знаете, что значит для меня работа, особенно теперь…

— Знаю, Боренька, знаю, — профессор встал и дружески положил руку на плечо Бориса, — поэтому мы не будем торопиться с проверкой, а сначала все как следует выясним.

— Значит, я могу на вас рассчитывать, Анатолий Григорьевич?

— Ничего пока не обещаю, но помочь попробую, тем более что у меня уже появилась одна идейка. Но сначала я должен кое с кем поговорить. Ты сейчас куда, домой?

— Нет, хотел еще к Томочке заскочить. Я уже недели три с женой не виделся, то у нее процедуры, то тихий час, то просто нет настроения со мной разговаривать. Так что пойду, попытаю счастья, вдруг повезет.

— К Томочке… — Лысачев как-то странно замялся и, отведя в сторону глаза, проговорил: — Знаешь, Борь, давай лучше в следующий раз. Мы сегодня с тобой и так слишком долго проболтали.

— Да ничего страшного, — Борис поднялся с кресла и направился к выходу, — мне торопиться некуда, дома-то никто не ждет.

— Тебе, может, и некуда, — Анатолий Григорьевич решительно преградил ему дорогу, — а у нас тут строгий распорядок дня. Вот сейчас, — он поднес к глазам свой золотой «Ролекс», — у Тамары начинается занятие с психотерапевтом, и продлится оно не меньше полутора часов. Ты готов все это время сидеть под дверью кабинета?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Нейман, — что-что, а кресла у вас очень удобные.

— И потом видеть расстроенное, подавленное лицо Томочки, ее слезы, ее пустой, отсутствующий взгляд? — использовал запретный прием профессор. — Или ты забыл, как тяжело ей даются эти занятия?

— Ничего я не забыл, — угрюмо мотнул головой Нейман, — все помню.

— Раз так, послушайся моего совета — поезжай домой и выспись хорошенько, а то на тебя скоро будет страшно смотреть. — И словно боясь, что Борис передумает, профессор цепко ухватил его под руку.

Попрощавшись с учителем, Нейман вышел за ворота «Дома опеки» и неспешно отправился в обратный путь, но, сделав всего несколько шагов, вдруг остановился и обернулся. В дальнем конце аллеи мелькнул и тут же скрылся в листве ярко-бирюзовый шарф, точь-в-точь такой, какой он привез Тамаре из Парижа. «Странно, — подумал Борис, — неужели Анатолий Григорьевич придумал про Томины занятия у психотерапевта? Нет, быть такого не может, врать не в привычке у Лысачева, да и какой ему смысл мешать моим встречам с женой? Видимо, померещилось, да, наверняка померещилось, две бессонные ночи подряд кого хочешь подкосят». Убеждая себя подобным образом, Нейман еще какое-то время потоптался у закрытых ворот, а потом несолоно хлебавши отправился к машине. Всю дорогу домой Бориса не покидало неприятное ощущение тревоги и беспокойства; бирюзовый шарф, мелькнувший в конце аллеи, совершенно выбил его из колеи, и только звонок Ульяны Караваевой смог отвлечь его от грустных мыслей об оставшейся за воротами санатория жене.

Глава 15. Субботние хлопоты

Как всегда по субботам в отделении гинекологии царили тишина и спокойствие, больные отсиживались в палатах или смотрели телевизор в центральном холле, а сестрички, пользуясь отсутствием начальства, отсыпались после ночного дежурства или болтали в сестринской. Ульяна быстро преодолела коридор, до восьмой палаты оставалось буквально несколько шагов, как вдруг на пустующем посту оглушительной трелью взорвался телефон. «Странно, что никто не бежит снимать трубку, — подумала Уля, замедляя шаг, — обычно Серафима Леонидовна не покидает рабочего места надолго, еще и девчонок молодых гоняет за лень и нерасторопность. Вот что с людьми выходные делают, и куда только Галка смотрит, сегодня же ее дежурство».

Словно в ответ на немой Ульянин вопрос дверь в ординаторскую распахнулась, и оттуда выплыл Никита Владимирович Изюмов собственной персоной. Рядом с ним, улыбаясь и жеманно хихикая, семенила так «любимая» Ульяной Надежда Ласточкина. В одной руке Никита держал тонкую незажженную сигарету, а другой нежно приобнимал молоденькую сестричку за талию. По всему было видно, что пара просто вышла на перекур, и разрывающийся на столе телефон их совершенно не волнует.

— Ники! — окликнула Изюмова Уля. — А ты что здесь делаешь? Сегодня же Галкино дежурство.

— О, Караваева! — Никита легонько подтолкнул Наденьку в сторону поста, а сам шагнул к Ульяне. — А я тут, между прочим, подругу твою подменяю, работаю, можно сказать, в поте лица в свой законный выходной.

— Вижу я, как ты работаешь, — кивнув на соизволившую взять трубку медсестру, хмыкнула Уля. — Как бы не надорвался на такой работе!

— Не будь ханжой, Караваева, — миролюбиво пробасил Изюмов, — ничто, как говорится, человеческое нам не чуждо. Слушай, а ты-то здесь почему в такое время? Неужели молодой красивой женщине не с кем скоротать субботний вечерок? — При этих словах Никита вдруг приосанился и, широко раскинув руки, словно для объятий, зычно пропел: — Подруга, ты свистни — тебя не заставлю я ждать!

— Трепло ты, Никита, и слух у тебя никудышный. — С трудом сдерживая улыбку, Ульяна оттолкнула от себя коллегу-балагура. — Иди лучше к своей Ласточкиной, вон она как на нас глазами зыркает, ревнует, поди. А я Серафиму Леонидовну поищу, мне с ней поговорить надо.

— Так нет Серафимы, она часа два как сменилась, — уже совершенно другим, серьезным тоном проговорил Изюмов, — у нее что-то с внуком приключилось, вроде упал пацан с качелей и головой ударился. Вот она Надьку вместо себя и вызвала.

— Ясно. — Ульяна, развернувшись на каблуках, направилась к столу, за которым скучала Ласточкина. — Надь, а Серафима Леонидовна ничего на словах не передавала?

— Нет, — подумав пару секунд, замотала головой Надежда, — правда, она так торопилась, так торопилась, что даже ящик с наркотическими средствами в сейф не убрала, а бланки заказа по всему столу рассыпала. Я ее в таком состоянии никогда раньше не видела.

— Немудрено, она своего Женьку больше жизни любит. — Ульяна задумчиво побарабанила пальцами по столу. — А дай-ка мне, Надя, карту Троепольской, поглядим, что Серафима Леонидовна успела отметить.

Получив в руки Лерину медицинскую карту, Караваева открыла лист назначений и удовлетворенно хмыкнула: напротив графы «дексаметазон» стоял жирный крест, да и температурный лист выглядел весьма неплохо, жаль только последнее измерение было сделано в два часа дня.

— Слушай, Уль, а что с твоей Троепольской? — Ульяна и не заметила, как все это время Изюмов стоял у нее за спиной и изучал Лерину карту. — И с какой стати ты прописала ей лошадиную дозу декса? Ты вообще в своем уме?

— Я-то в своем, а вот с какой стати ты суешь нос в чужие карты? Занимайся лучше своими пациентами, а с Троепольской я как-нибудь без тебя разберусь, — и, схватив со стола градусник, Ульяна, не оглядываясь, направилась в восьмую палату.

Лера бледная, но живая и на вид вполне здоровая встретила Улю слабой улыбкой.

— Простите, Ульяна Михайловна, — пролепетала она, — это девочки напрасный шум подняли, а у меня уже все в порядке, честное слово — в порядке! Просто вдруг голова закружилась и в глазах резко потемнело, вот Варя и забила тревогу!

— А что мне оставалась делать, Ульяна Михайловна! — тут же принялась оправдываться Варька. — Она лежит вся белая, не шевелится и даже не дышит! А на тумбочке пустая коробка от печенья! Вот я грешным делом и подумала о самом страшном! Но слава богу, на этот раз все обошлось! Правда… — Варвара подошла к Ульяне почти вплотную и горячо зашептала на ухо: — Вы простите, что испортила вам субботний вечер, Ульяна Михайловна, но мне кажется, время не терпит, у Леры надо срочно взять анализы, а крошки от печенья немедленно отправить на токсикологическую экспертизу. Вы понимаете, к чему я клоню? — и Варька заговорщицки подмигнула лечащему врачу.

— Не волнуйтесь, Варвара. — Ульяна постаралась говорить как можно серьезнее, хотя ее плотно сжатые губы уже готовы были растянуться в улыбке. — Теперь Лера находится под моим личным контролем, и я гарантирую ее безопасность.

— А как же анализы, экспертиза печенья? — озабоченно переспросила Варя.

— Все будет, не переживайте, но немного позже, к сожалению, в выходные наша лаборатория не работает.

— Вот ведь незадача! — искренне расстроилась Лерина спасительница. — Может, тогда в платную?

— Не стоит, давайте лучше подождем понедельника, а пока… — Ульяна с улыбкой повернулась к ничего не понимающей Лере. — Пока просто померяем температуру.

Спустя полчаса доктор Караваева покидала родное отделение гинекологии в отвратительном настроении. Температура у Валерии Троепольской опять поползла вверх, а это значит, что на этот раз всезнающий Борис Францевич Нейман, к сожалению, промахнулся — и диагноз «системная красная волчанка» был поставлен им ошибочно. Проходя по пустому, тускло освещенному коридору первого этажа, Ульяна вдруг наткнулась глазами на табличку «Лаборатория». «А что, — неожиданно мелькнуло у нее в голове, — может, я напрасно смеялась над Варвариными страхами, и ее предположение о злобной мачехе-отравительнице не так далеко от истины? Что бы там ни было, в понедельник прямо с утра назначу Лере повторные анализы, а злополучное печенье отправлю на токсикологическую экспертизу, ведь чем черт не шутит, вдруг…» Приняв окончательное решение, Ульяна тут же полезла в сумочку за телефоном, ей не терпелось скорее позвонить Борису Францевичу, тем более что для этого теперь был серьезный повод.

Увлеченная разговором с шефом, Уля не обратила внимания на то, как из противоположного конца коридора в сторону лестницы проскользнула чья-то тень. Крадучись, некто миновал холл и почти бегом бросился вверх по ступенькам. Около дверей во второе гинекологическое отделение он остановился и перевел дух. «Вот черт, чуть было не спалился! — сквозь зубы процедил мужчина, при ближайшем рассмотрении оказавшийся Абрамом Семеновичем Либерманом. — Я и предположить не мог, что эта стерва притащится в клинику в свой выходной день! Хорошо, догадался с черного хода зайти, а то столкнулись бы нос к носу, тогда, считай, все планы насмарку». Немного отдышавшись, Либерман скинул плащ и достал из портфеля новый белоснежный халат, предусмотрительно взятый из дома, — заходить в ординаторскую и светиться там перед дежурным врачом ему совершенно не хотелось, Абрам Семенович собирался как можно скорее закончить свою неприятную миссию. Накинув халат на плечи, он ловко перегнулся через перила и, только убедившись, что никто не поднимается по лестнице, взялся за ручку двери. Именно в этот момент во внутреннем кармане пиджака резко завибрировал мобильный.

Абраша вздрогнул и тихо выругался.

— Кого еще принесла нелегкая? — пробормотал он, доставая свой новенький блестящий iPhone.

— Алло, говорите. Ах, это вы, Маргарита Владимировна, здравствуйте! — Тон Либермана мгновенно изменился, стал сладким и слегка подобострастным. — Естественно, уже на месте, и бумаги при мне… Нет, ничего не забыл, все сделаю в точности, как вы просили, не волнуйтесь… Не надо, вы можете все только испортить, я лучше вам сам позвоню, как только выйду из больницы… Как говорится, к черту, до связи.

Абрам Семенович бережно спрятал мобильник в кожаный чехол и, не мешкая, вошел в отделение. На этот раз ему повезло, в коридоре не было ни души, пустовали и оба поста, и только из-за закрытой двери ординаторской доносился женский смех и приглушенные разговоры. Стараясь действовать быстро и бесшумно, Либерман приблизился к письменному столу, где сестрички негласно хранили ключи от своих кабинетов, выдвинул верхний ящик и достал оттуда ключ с биркой «перевязочная».

— Отлично, лучшего места для разговора просто не найти! На этот раз разгильдяйство младшего медицинского персонала мне только на руку, — улыбнулся Абрам Семенович.

Он еще раз огляделся и решительно направился к восьмой палате. Впереди его ждал крайне неприятный разговор, но сейчас он думал не о нем, а о тех деньгах, которые пообещала ему Маргарита Владимировна Колосова.

Глава 16. Марго

Маргарита появилась в семье Максима Леонидовича Колосова пятнадцать лет назад, когда его сыну Святославу было всего четыре года. Первая жена Макса погибла в нелепой аварии. Машину, в которой находились Нонна и маленький Славик, занесло на мокром асфальте, и она на большой скорости врезалась в столб. Женщина скончалась на месте, а ребенок, спавший в автокресле на заднем сиденье, отделался синяками и легким сотрясением мозга. Так в тридцать один год Максим Колосов, молодой перспективный бизнесмен, умница и красавец, совладелец крупной нефтяной компании, остался вдовцом с малолетним сыном на руках. Макс очень переживал за мальчика, понимая, что тому недостает материнского тепла и женской ласки, да и самому Колосовему одинокая жизнь не пришлась по вкусу. Однако страх перед тем, что новая жена не примет капризного, шумного, вечно носящегося по квартире Славика, был еще сильнее. Почти год Колосов справлялся с сыном сам, меняя одну няню за другой, пока однажды на ежегодном приеме, который его фирма устраивала в честь Нового года, не познакомился с Маргаритой. Правда, точнее будет сказать, что первым с Марго познакомился не он, а Колосов-младший. Именно Славик приметил в толпе холеных высокомерных дам веселую улыбчивую брюнетку с необыкновенными кошачьими глазами, которая лихо отплясывала с Дедом Морозом задорную полечку, а потом, собрав вокруг себя всю детвору, водила хороводы и пела песни лучше любого массовика-затейника. На следующее после праздника утро Максим навел справки о так понравившейся сыну девушке. Оказалось, что Маргарита Коваль, двадцати лет от роду, москвичка, незамужняя, вот уже почти год работает секретарем в одном из филиалов его компании, совмещая работу с учебой на вечернем отделении губкинского Университета нефти и газа. Колосову очень понравилась биография девушки, а также ее непосредственность и искренняя любовь к детям, поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, Максим пригласил Риту на свидание. Спустя три месяца молодые люди тихо, без всякой помпы расписались и, прихватив с собой довольного Славика, улетели в свадебное путешествие на Мальдивы. По возвращении домой Маргарита тут же уволилась, а в институте оформила бессрочный академический отпуск, молодой муж хотел, чтобы она полностью посвятила себя семье и их пятилетнему сыну Святославу.

Жизнь в семье Колосовых потекла тихо и размеренно. Максим целыми днями пропадал на работе, а Маргарита, отказавшись от няни, сама занималась воспитанием мальчика. Славик рос ребенком избалованным и капризным и часто вил веревки из молодой неопытной «мачехи». Видя это, Максим пытался проявлять строгость и мужскую жесткость, однако Рита всегда стояла горой за пасынка и в любом споре принимала его сторону.

— Пойми, Макс, у ребенка травмирована психика, — нашептывала она на ухо мужу. — У него на глазах погибла мать, поэтому мы должны относиться к нему с особой осторожностью, лишний раз не ругать, не наказывать и закрывать глаза на некоторые шалости!

— Шалости! — негодовал Максим. — Ты называешь это шалостями! Да мальчишка совсем отбился от рук, и скоро ты сама не сможешь с ним справляться.

Но тут Колосов старший сильно ошибался. Маргарита по-своему полюбила Славика, а главное, она интуитивно чувствовала, что избалованного капризного пасынка лучше иметь в друзьях, и потому смогла найти к мальчику правильный подход. Она многое спускала ему с рук и часто выгораживала перед отцом, за что Славик платил мачехе беззаветной преданностью и щенячьей любовью. Постоянно занятый Макс вскоре оставил свои попытки перевоспитать сына, здраво рассудив, что у семи нянек дитя без глаза и что Маргарита с ее женским чутьем скорее поймет ранимую детскую душу.

Сама Рита, став госпожой Колосовой, очень быстро вжилась в роль супруги обеспеченного человека, легко научилась отличать «Шанель» от «Dolce & Gabbana», а «Louis Vouitton» от «Prada», полюбила Ниццу летом и Куршевель зимой, в общем, превратилась в лощеную светскую львицу с надменным взглядом и большими запросами. Максим женился на Маргарите по расчету и продолжал видеть в ней прежде всего хорошую мать для Славика, а потому чувствовал за собой некий должок и не ограничивал ее в средствах. Рита жила в свое удовольствие, купаясь в роскоши и разъезжая по миру. Единственным условием ее красивой жизни было постоянное присутствие рядом маленького Колосова. Но так как вечно занятый супруг редко мог составить Марго компанию, то симпатичный смышленый мальчуган не был для молодой женщины большой обузой, тем более что общих детей у Колосовых по какой-то причине не получалось. Все это сделало мачеху и пасынка лучшими друзьями. Они привыкли держаться вместе и при необходимости выступали против Максима единым фронтом, как правило, одерживая победу.

Когда Славику исполнилось пятнадцать, Колосов стал задумываться о дальнейшем образовании наследника, чьи успехи на поприще науки были весьма плачевны. Максим перебрал множество достойный учебных заведений и остановился на закрытой школе в Швейцарии. Но Марго оказалась не готова к такому повороту событий и грудью встала за «бедного мальчика».

— Не пущу! — твердила она мужу за плотно закрытыми дверями спальни. — Ни за что не пущу! И как тебе такое в голову могло прийти — отправить собственного ребенка на край света!

— Ну не такой уж Швейцария и край… — пожав плечами, заметил Макс. — Ты, между прочим, сама туда регулярно наведываешься.

— Вот именно! И прекрасно знаю, что ничего хорошего, кроме часов и шоколада, там нет. Наш Славочка будет в чужой стране совершенно один, без друзей, без родственников.

— Ничего, подружится, — спокойно парировал Макс, — в его годы знакомства заводятся быстро и легко.

— Да как он подружится, Славик даже языка толком не знает!

— Выучит! Что я, даром ему семь лет репетиторов оплачивал?! — По всему было видно, что на этот раз Колосов настроен решительно и не собирается отступать от намеченного. — Ты, Рит, пойми, я сыну только добра желаю, он парень неглупый, но лентяй и страшный лоботряс. Здесь, под твоим крылом, он не учится, а только дурака валяет. В Швейцарии ему быстро мозги вправят и за два года подготовят к поступлению в университет. Ведь в нашем бизнесе без хорошего образования нельзя, а Славик — мой единственный наследник! Так что это решение окончательное, можешь собирать чемоданы!

Маргарита нутром чувствовала, что муж так настойчив неспроста и с отъездом Славика может измениться и ее жизнь. Ведь их брак был сродни удачной сделке, в которой каждая из сторон получила желаемое: Максим — мать для сына и теплый уютный дом, а Рита — легкую безбедную жизнь. Он так и не перерос в настоящий супружеский союз, с годами они все больше отдалялись друг от друга, а в последнее время Макс и вовсе стал тяготиться их отношениями. Сославшись на позднюю работу, он переехал в отдельную спальню, зачастил в длительные командировки, а от его пиджаков стало пахнуть чужими духами. Только Славик оставался тем последним крепким звеном, которое надежно удерживало их вместе. А значит, мальчик любой ценой должен остаться дома, при ней, и ради этого Марго была готова пойти на любые ухищрения, пусть даже самые неблаговидные.

— Бедный, несчастный Славик! — чуть слышно прошептала Рита. Глаза ее мгновенно наполнились слезами, а губы предательски задрожали. — Мало того что он ребенком лишился матери, а теперь еще и родной отец пытается избавиться от него!

— Почему избавиться? — растерялся Макс. — Я просто хочу…

Но Рита не дала ему договорить. Схватив мужа за руки, она горячо запричитала:

— Макс, дорогой мой, послушай, если Слава тебе мешает, так и скажи! Мы уйдем вместе, снимем квартиру, я устроюсь на работу, буду мыть подъезды, торговать на рынке, все что угодно, лишь бы мой мальчик был рядом…

И сердце Максима дрогнуло. Он махнул рукой и процедил сквозь зубы:

— Ладно, ваша взяла, делайте что хотите…

А в это время за дверью спальни довольно потирал руки улыбающийся Славик. План мачехи, как всегда, оказался гениален, и впереди его снова ждала вольная беззаботная жизнь, а не скучное сиденье за партой в закрытой швейцарской школе.

После этого случая Макс еще больше отдалился от семьи и ушел с головой в работу. Компания его росла, нефтяной бизнес процветал, и вскоре Максим Леонидович Колосов возглавил представительство крупного нефтяного холдинга в ОАЭ. Головной офис, расположенный в деловой части Абу-Даби, требовал его частых отлучек из дома, и со временем он полностью переселился в Эмираты, а в Москве стал бывать наездами, причем не чаще четырех раз в год. Мачеха и пасынок теперь подолгу жили одни, что, впрочем, устраивало обоих, никто больше не контролировал их траты и не лез с нравоучениями и советами. Маргарита добилась желаемого, она сохранила за собой статус замужней женщины и законное право тратить деньги Колосова, а на большее она и не претендовала.

Святослав с горем пополам окончил школу и, как все его друзья, поступил на платное отделение МГИМО. Однако модные тусовки и ночные клубы интересовали мальчика-мажора гораздо больше, чем скучные лекции и семинары. В престижном вузе он держался только благодаря большим папиным деньгам и обширным связям мачехи.

Сложившаяся ситуация устраивала всех, включая самого Колосова, но лишь до тех пор, пока в его жизни не появилась Алена…

Максим позвонил Рите поздно вечером в воскресенье. Она недавно вернулась из театра и сейчас с бокалом вина дремала у телевизора.

— Завтра утренним рейсом я прилетаю в Москву, — без каких-либо предисловий сообщил он, — часов в двенадцать буду дома. Пожалуйста, никуда не уходи, мне нужно серьезно поговорить с тобой.

— Макс, что-то случилось? — встревожилась Марго. Она не ждала мужа раньше следующего месяца. — Какие-то неприятности? На работе?

— Все нормально, просто будь завтра дома в двенадцать, — бросил Макс и, скупо попрощавшись, дал отбой.

Рита еще какое-то время сидела напротив телевизора, не обращая ни малейшего внимания на происходящее на экране. От сна не осталось и следа, мозг ее напряженно работал. Всем своим женским нутром она ощущала приближающуюся опасность. Отставив в сторону бокал (спиртное сейчас совсем ни к чему, голова должна быть ясной), Рита подумала: «Что ж, рано или поздно это должно было произойти. Спасибо, Макс, что предупредил, теперь в запасе у меня есть целая ночь, а это значит, что я успею подготовиться и встречу тебя, любимый муженек, во всеоружии».

Когда на следующий день Колосов открыл дверь своей московской квартиры, Марго уже поджидала его на пороге спальни. На ней был короткий шелковый пеньюар цвета слоновой кости, который удачно подчеркивал ее золотисто-смуглую кожу и темные, отливающие медью волосы. Маргарита стояла в дверях, окруженная, словно облаком, ярким солнечным светом, лившимся сзади из заранее распахнутого окна спальни, сквозь тончайший шелк выигрышно просвечивали контуры ее восхитительной фигуры. Следовало отдать Марго должное — деньги Колосова, потраченные на занятия фитнесом, SPA-салоны и дорогостоящие косметические процедуры, не пропали даром. В свои тридцать пять она выглядела безупречно — пышная высокая грудь, тонкая талия, стройные, без грамма лишнего жира бедра. Волосы опытная обольстительница подняла наверх и скрепила массивным золотым гребнем, но несколько непослушных прядей, выбившихся из прически, свободно спадали на шею и едва прикрытую пеньюаром грудь. При виде этой картины Колосов молча застыл в дверях, а довольная реакцией Марго взяла инициативу в свои руки.

Она подошла к Максу вплотную и, прижавшись к нему всем телом, горячо зашептала:

— Дорогой, я так соскучилась, иди скорее ко мне… — И пока растерянный супруг пытался прийти в себя, принялась ловко стягивать с него куртку, пиджак и расстегивать ремень на брюках. Не прошло и пяти минут, как Максим уже стоял посреди залитого солнцем холла практически раздетый. Рита обвила шею мужа руками и, запустив пальцы в густые непослушные волосы, нежно коснулась его губ своими. — Поцелуй меня, — чуть слышно прошептала она. — Поцелуй, как раньше…

— Марго, что ты творишь, остановись! — попытался слабо возразить Макс, но сам уже скользил ладонями по гладкой разгоряченной коже Риты.

Чувствуя, что крепость вот-вот падет, Марго ловко дернула за тесемку пеньюара, и легкая ткань бесшумно скользнула к ее ногам, открывая перед Максом дышащее страстью прекрасное тело. Из груди Колосова вырвался протяжный стон, и он жадно припал к губам Маргариты. Их тела слились воедино, они дышали и двигались в унисон, будто и не было между ними нескольких лет разлуки и отчуждения…

Спустя два часа серьезный разговор между супругами все же состоялся. Колосов уже не был так холоден и сух, как вчера по телефону, однако минутная вспышка страсти не изменила его намерений. Как Марго и ожидала, он завел разговор о разводе.

— Не волнуйся, в вашей со Славкой жизни все останется по-прежнему, — успокаивал Максим рыдающую на его плече Риту. — Квартира и так оформлена на тебя, а дачу в Завидово я перепишу на сына. Материально вы тоже никак не пострадаете, буду выплачивать ежемесячное пособие, сумму назовёте сами…

— Прекрати, Максим! Мне не нужны твои деньги! — громко всхлипнула Рита. — Мне нужен ты, ты сам… понимаешь?

— Понимаю. — Макс тяжело вздохнул и поднял на Марго усталые глаза. — Но и ты меня пойми, я встретил и полюбил другую женщину, вполне возможно, у нас скоро будет ребенок…

— Она беременна? — тут же насторожилась Маргарита.

— Пока нет, но мы оба очень хотим этого…

Максим улетел в Эмираты тем же вечером. Провожая его в коридоре, Марго горько и безутешно плакала, но как только за мужем захлопнулась дверь, слезы моментально высохли, а на губах покинутой супруги заиграла лукавая улыбка. Теперь она точно знала: никакого развода не будет, ведь ей удалось затащить Максима в постель, а все остальное — лишь дело техники…

Спустя полтора месяца Маргарита набрала номер Колосова и дрожащим голосом сообщила о своей беременности. Максу ничего не оставалось, как приостановить только что начатый бракоразводный процесс.

Глава 17. Ночь откровений

Сквозь сон до Варвары донесся глухой металлический скрежет, будто кто-то поблизости от нее пытался открыть заедающий ржавый замок. С трудом выбираясь из глубокого сна, Варька еще какое-то время лежала с закрытыми глазами, силясь понять, был ли странный звук на самом деле или это лишь плод ее воображения и последствие тяжелого беспокойного дня. Однако все ее сомнения развеялись, когда необычный звук повторился, а вслед за ним последовал протяжный режущий ухо скрип. Одновременно со скрипом в палату ворвалась струя холодного осеннего воздуха, словно кто-то открыл нараспашку окно. Окно! При этой мысли Варькин сон как рукой сняло, резко вскочив с кровати, она застыла в изумлении. Картина, увиденная ею, пугала и одновременно завораживала. На широком подоконнике сидела Ксения. Лицо ее в тусклом свете луны казалось мертвенно-бледным, осенний ветер трепал длинные распущенные волосы. Девушка была в одной ночной рубашке, но, казалось, не замечала холода. Неожиданно Ксюша выпрямилась и, схватившись рукой за раму, перекинула обе ноги через подоконник…

Варварина реакция была мгновенной. Не разбирая дороги, она бросилась к окну и, цепко ухватив готовую к прыжку девушку за плечи, что есть сил дернула на себя. Ксения была выше и крупнее своей спасительницы, однако эффект неожиданности сыграл Варваре на руку, девушка охнула и вслед за Варькой повалилась на холодный больничный пол. Какое-то время они обе лежали без движения, их колотила нервная дрожь, от холода сводило руки и ноги, нужно было встать и закрыть окно.

— Эй, ты там как, нормально? — продолжая крепко держать Ксюшу, прошептала Варька. — Вниз больше сигать не собираешься?

— Н-н-нет, — стуча зубами то ли от холода, то ли от пережитого потрясения, пробормотала Ксюша.

— Точно? Обещаешь?

— Обещаю.

— Ладно уж, поверю на слово, — проворчала Варвара, разжимая затекшие пальцы.

Однако не слишком полагаясь на заверения склонной к суициду особы, она проворно закрыла окно на все задвижки, помогла Ксении подняться и почти на себе дотащила обессилевшую девушку до кровати. Затем устроилась рядом и накинула на свои и Лерины плечи одеяло. Только здесь, на безопасном расстоянии от подоконника, Варька смогла немного расслабиться. Дыхание ее постепенно пришло в норму, в голове перестали стучать надоедливые молоточки. В палате царила тишина, лишь изредка нарушаемая Лериным бормотанием и мерным похрапыванием Катерины.

— Ну у людей и нервы, — с легкой завистью проговорила Варька. — Не нервы — канаты! Ладно Лерка, ей медсестра на ночь снотворное вкатила, а вот как Катюха спит, ума не приложу. Видать, крепкая здоровая психика, не то что у нас с тобой, двух неврастеничек! Верно, Ксюх? — Варька обняла девушку за подрагивающие плечи и привлекла к себе. — А ты не молчи, слышишь, не молчи, лучше поплачь, повой, если надо, у нас, у баб, все беды со слезами выходят.

И Ксения, словно дожидаясь именно этих слов, громко всхлипнула, уткнулась лицом Варваре в грудь и горько зарыдала.

— Вот и хорошо, вот и умница, — приговаривала Варька, гладя плачущую девушку по голове. — Слезы — они лучшее лекарство, от любого горя помогают, вот увидишь, и тебе помогут.

— Нет, мне уже ничто не поможет, моя жизнь кончена! — сквозь рыдания простонала Ксюша. — Вы просто, Варя, ничего не знаете, не надо было вам меня останавливать.

— Действительно ничего не знаю. — Варька на ощупь достала из тумбочки салфетку и сунула ее в руку девушке. — А ты возьми и расскажи, все расскажи, как на духу. И потом вместе решим, зря я тебя остановила или не зря.

— Да неудобно как-то, — по-детски шмыгнув носом, проговорила Ксюша, — зачем я буду нагружать вас своими проблемами?

— Знаешь, на Востоке говорят: «Если ты спас человеку жизнь, значит, ты за него в ответе». Поэтому решить твою проблему скорее в моих интересах, иначе придется тебя удочерять, а у меня уже есть одна великовозрастная дуреха, с двумя, боюсь, не справлюсь. — Даже в темноте Варвара почувствовала, что Ксения улыбается. — Так что давай выкладывай свои страшные тайны, ночь впереди длинная, а спать после такого стресса все равно невозможно.

— Упорная вы, Варя, любого уговорите, — не заставила себя долго упрашивать Ксюша. Она слишком устала от одиночества и теперь была благодарна своей спасительнице за участие и внимание. — …Приехать в Москву с моей стороны было чистой воды авантюрой, в столице у меня не было ни друзей, ни родственников, ни знакомых, зато было страстное желание учиться именно в МГУ, а также хороший аттестат и… — Ксюша запнулась, словно размышляя, стоит ли говорить Варваре всю правду, но потом все же решилась, — и деньги, огромные по моим меркам деньги, полученные нечестным путем…

— Извини, — тут же прервала рассказ Варя, — сразу два уточняющих вопроса, ну раз у нас сегодня все по «чесноку»: сколько было денег и где ты их взяла?

— Сто тысяч рублей, — с придыханием прошептала Ксюша, — я нашла их на автобусной остановке, там, у себя в Архангельске.

— Ясно, продолжай.

— Несмотря на все мои страхи, на первых порах в Москве все складывалось удачно, прямо в приемной комиссии я познакомилась с прекрасным человеком, Ирочкой Бардиной, она-то и помогла мне без каких-либо рекомендаций устроиться домработницей с проживанием в приличную московскую семью. Так я попала в дом к Маргарите Владимировне Колосовой, вернее, к Марго — так она просила себя называть, считая, что отчество добавляет ей годы. Знаете, Варь, первое время я просто летала от счастья: шикарная квартира рядом с метро «Университет», в которой у меня есть своя, отдельная комната, вокруг милые образованные люди, а работа… Разве это работа — помыть да пропылесосить четыре комнаты? Так, одно удовольствие. Хозяйка всегда была со мной приветлива и добра, без проблем отпускала на экзамены и искренне радовалась, когда меня зачислили на первый курс экономического факультета МГУ. Представляете, в тот день Марго сама пошла в магазин и купила огромный торт и бутылку шампанского, и мы вдвоем отмечали мою победу. Помню, проболтали с ней полночи, она подробно расспрашивала про жизнь в Архангельске, про маму, отца и даже про сестренку Марусю. Я еще тогда подумала: «Надо же, какая женщина душевная, все-таки зря все москвичей за черствость и бездушие ругают, есть среди них очень хорошие люди…»

— Конечно, есть, и причем большинство, — встала на защиту земляков Варвара, — Холодность коренных жителей столицы — это миф, придуманный недовольными иногородними.

— Может, и так, — кивнула в темноте Ксюша, — но тогда я подумала, что мне просто крупно повезло с хозяевами, и старалась изо всех сил угодить Марго и Славику. Слава (кстати, он неродной сын Маргариты) тоже отнесся ко мне по-доброму. Не воображал, не задавался, разговаривал со мной как с ровней, а тем для разговоров у нас было предостаточно, мы ведь почти ровесники, Святослав всего на год меня старше. Как же мне льстило его внимание, он был таким красивым, добрым, обходительным — настоящий принц из волшебной сказки. Я и не заметила, как влюбилась в Славика по уши. Со временем мне стало казаться, что он тоже испытывает ко мне симпатию, то посмотрит как-то по-особенному, то шоколадку подарит, а пару раз даже подбросил меня на своем спортивном «Мерседесе» до университета. Нет, вы, Варь не подумайте, я не тешила себя пустыми надеждами, прекрасно понимала, насколько велика пропасть между Славиком, мальчиком из высшего общества, сыном владельца нефтяной компании, и мной, простой провинциальной девчонкой… — Ксения вдруг замолчала, и, даже не видя в темноте лица девушки, Варвара почувствовала, как тяжело и болезненно даются ей эти воспоминания. Ксюша словно заново переживала события той безумной осени, которые полностью перевернули ее жизнь и чуть не довели до самоубийства. — Хотя нет, — после непродолжительной паузы вновь заговорила Ксения, — врать не буду, закрадывалась иногда подлая мыслишка: «А чем я хуже холеных, расфуфыренных подружек Славика, с ног до головы обвешанных бриллиантами и разъезжающих на собственных автомобилях? Только тем, что не родилась в семье олигарха? Зато я гораздо добрее, умнее и образованнее этих дурех, которые с интересом читают лишь лейблы на фирменных шмотках, а дважды два умножают на калькуляторе. Признаюсь вам, Варя, честно: в душе я надеялась, что придет время, и Славик меня заметит, заметит и оценит по достоинству. Но видать, не зря люди говорят: «Бойся своих желаний, они имеют обыкновение сбываться». Сбылось и мое, причем гораздо раньше, чем я на это рассчитывала. Однажды ночью, когда Марго не было дома, Святослав постучался в мою спальню… — Ксения тяжело прерывисто вздохнула и посильнее натянула одеяло на плечи.

— Что, знобит? — забеспокоилась Варвара. — Хочешь, дам тебе свою кофту или укутаю сверху пледом?

— Нет, спасибо, мне не холодно. — Ксюша в темноте нашарила Варину руку и крепко сжала ее. — Просто невыносимо больно вспоминать события той ночи. Эх, если бы я могла повернуть время вспять, я бы все, слышите, все сделала иначе! Я заперлась бы на сто замков, забаррикадировала дверь, но ни за что не пустила бы Славика в свою комнату.

— Ксюша, он обидел тебя, надругался?

— Нет, — усмехнулась Ксения. — Он сделал мне гораздо больнее — дал мне надежду, а потом, не задумываясь, предал…

— Не понимаю, так вы были вместе?

— Были. Мы провели вместе чудесную ночь, а потом еще одну, и еще… Славик приходил ко мне в спальню всякий раз, когда Марго не ночевала дома. Только умоляю вас, Варя, не подумайте обо мне плохо, я не какая-то там развратная девица, как раз наоборот, мама воспитывала нас с сестрой в строгости, но Славик… Славик клялся мне в любви, говорил, что потерял голову, что, кроме меня, ему никто не нужен и что мы непременно будем вместе, надо только немного подождать. И я поверила ему, поверила всем сердцем и была готова ждать и прятаться сколько угодно, лишь бы оставаться рядом с любимым. Наши тайные встречи длились почти три месяца, но вдруг по утрам меня стало подташнивать, а от резких запахов начала кружиться голова. Тест, купленный в аптеке, показал две жирные полоски. Боже мой, Варя, эта беременность явилась для меня настоящим ударом! Я проплакала всю ночь, воображение рисовало картины одну страшнее другой: как меня выгоняют из института, Славик под давлением Марго отказывается от ребенка, я теряю работу и с позором возвращаюсь к маме в Архангельск… Я накрутила себя до такой степени, что у меня резко подскочило давление. Поднявшись утром с постели, я даже не смогла дойти до кухни и прямо в коридоре упала в обморок… Когда я пришла в себя, вокруг суетились врачи «скорой помощи», а Слава и Маргарита Владимировна стояли в сторонке и о чем-то тихо переговаривались. «Вот и все, — подумала я, — теперь о моей беременности известно всем, и надо готовиться к самому худшему». Знаете, Варя, в уме я уже подсчитывала свои сбережения, стараясь понять, хватит ли их на врача и на билет до Архангельска. Тогда мне даже в голову не могло прийти, какой неожиданный поворот примут дальнейшие события.

— Дай догадаюсь! — не удержалась Варвара. — Святослав спокойно отнесся к твоей беременности, верно?

— Верно! Славик сказал, что ни о каком аборте не может быть и речи, он не позволит убить собственного ребенка, ругал меня за мои страхи и вообще был так добр и предупредителен, что я просто растаяла от счастья.

— А что Маргарита? Какова была ее реакция?

— На удивление спокойная. Я ждала, что Марго устроит нам со Славиком головомойку ну или хотя бы поворчит на меня для порядка, а она завела разговор о витаминах и правильном питании. Спустя месяц именно Маргарита договорилась с врачом из женской консультации, и та согласилась без всяких документов наблюдать мою беременность. Я жила у Колосовых как у Христа за пазухой, меня освободили от тяжелой работы, Славик каждое утро подвозил до университета, чтобы в транспорте никто не толкнул мое быстро растущее пузо, а Марго покупала лучшие витамины и фрукты…

— Прости, Ксюш, что-то я не поняла, — прервала рассказ Варвара, — Славик сделал тебе предложение, ты официально вошла в семью Колосовых?

— В том-то и дело, что нет. Этот вопрос очень сильно волновал меня, но я стеснялась спросить. Сам он никогда не заводил разговоров о свадьбе, более того, узнав о моей беременности, будущий молодой отец перестал приходить ко мне по ночам. Он по-прежнему был заботлив, внимателен и мил, сопровождал на УЗИ и возил на анализы, но жили мы как соседи, каждый в своей комнате.

— Почему? Ведь теперь Марго была в курсе ваших отношений и необходимость прятаться отпала?

— Слава сказал, что так будет лучше для ребенка, а я как обычно побоялась с ним спорить. Восемь месяцев беременности пролетели незаметно, а когда до родов оставалось меньше трех недель, Марго вдруг пришла ко мне вечером в комнату и завела странный разговор. Знаете, Варя, я помню этот разговор слово в слово, как будто он был вчера, ведь именно тогда у меня появились первые нехорошие предчувствия… — Девушка прикрыла глаза и словно вернулась в события почти годичной давности…

— Нелегко тебе будет, Ксюшенька, одной с грудным ребенком, — тяжко вздохнула Марго, присаживаясь на краешек кровати, — ведь впереди еще четыре года учебы, экзамены, курсовые работы, диплом, думаешь, справишься?

— Конечно, справлюсь, не сомневайтесь! — бодро ответила Ксюша. — Тем более я не одна, у меня есть Славик.

— Да что Славик! — отмахнулась Марго. — Он сам хуже ребенка, ну какой из него отец? Вот увидишь, все заботы лягут на твои плечи.

— Ничего, справлюсь как-нибудь, — уже не так уверенно проговорила Ксения, — если понадобится, возьму академический отпуск.

— Не выдумывай, после академки к учебе возвращаются единицы, поверь, я знаю, о чем говорю. Ты что, хочешь остаться без образования?!

— Нет! — испуганно замотала головой девушка. — Но как же мне тогда быть?

— Ладно, что-нибудь придумаем, — Марго заговорщицки подмигнула Ксении, — ты главное — во всем слушайся меня, и все будет хорошо!..

Ванечка родился ровно в срок, первого сентября двенадцатого года, вес четыре двести, рост пятьдесят два сантиметра — настоящий богатырь. А главное — он удивительно походил на отца, такие же светлые льняные локоны и фиалкового цвета глаза. В первый же день после родов Маргарита Владимировна и Славик появились в палате Ксении. Молодой отец был на удивление сдержан и сух, а Марго сразу, не ходя вокруг да около, ошарашила девушку неожиданным предложением.

— Ксюша, ты уже взрослая девочка и должна здраво взглянуть на ситуацию, — не терпящим возражения тоном заявила она. — Славик не любит тебя и никогда на тебе не женится, с его стороны это было ошибкой, временным помутнением рассудка. Но ребенок ни в чем не виноват, он не должен страдать из-за вашей глупости, поэтому я готова официально усыновить Ванечку, при условии, что ты напишешь отказ от него немедленно!

— Маргарита Владимировна, опомнитесь, что вы такое говорите? Я не собираюсь отказываться от сына!

— А как же ты планируешь жить, дорогая моя? Что ты будешь делать одна, в чужом городе, без собственного угла, без средств к существованию, да еще с грудным ребенком на руках?

— Ничего, проживем как-нибудь, — совершенно сбитая с толку такой постановкой вопроса, растерянно пробормотала Ксения.

— Вот именно, что «как-нибудь», — фыркнула Марго. — А я даю тебе реальный шанс вернуться к нормальной жизни! Хорошо, не хочешь думать о себе — подумай о сыне. Какое будущее его ждет с тобой, кем он вырастет? Сиротой-безотцовщиной, мыкающимся по чужим углам, считающим копейки и донашивающим обноски с барского плеча! Признайся честно, ты этого для него хочешь?

Ксюша только молча мотнула головой.

— Вот видишь, ты как любая нормальная мать желаешь своему ребенку счастья, а я могу дать Ванечке все! Деньги, отличное образование, возможность путешествовать по миру… Со временем он наравне со Славой станет наследником крупной нефтяной компании Колосова… Ну так что, Ксения, отвечай, ты готова отобрать у своего ребенка право на счастливую жизнь?

— …И тут, Варя, мое сердце дрогнуло, я засомневалась, ведь в словах Марго была своя правда, я действительно ничего не могла дать Ванечке, кроме слепой материнской любви. «Позвольте мне немного подумать! — взмолилась я. — Такие решения не принимаются с ходу». — «Хорошо, даю тебе две недели, а пока вы с Ваней поживете у нас». Эти две недели, Варя, я жила как в бреду, сердце просто разрывалось на части, когда я смотрела на спящего в кроватке сына и понимала, что через несколько дней мне придется расстаться с ним навсегда. Однако здравый смысл твердил, что Колосовы дадут Ванечке гораздо больше, чем его непутевая мать. Я уже почти совсем смирилась с предстоящей разлукой и собиралась сообщить о своем решении Марго, как вдруг произошло событие, которое пошатнуло мою уверенность. Однажды ночью мне, как обычно, не спалось, уложив сына, я вышла на балкон. Стоял теплый сентябрьский вечер, окно в спальню Маргариты было открыто нараспашку, и я стала невольной свидетельницей ее телефонного разговора с матерью. «Пойми, мама, мне не нужен другой ребенок, — раздраженно выговаривала Марго, — мне нужен именно этот! Думаешь, Макс поверит на слово, что он отец Ванечки, не тут-то было, ему понадобятся веские доказательства. По приезду он сразу помчится делать ДНК-тест на отцовство. И вот тут его будет ждать сюрприз, ведь в Ванечке течет кровь Колосовых, поэтому в тесте будет стоять формулировка “Отцовство не исключается. Вероятность девяносто девять процентов”… Нет, мамочка, сто процентов не бывает никогда, это мне знающие люди точно сказали. Так что мне нужен Ванечка, и только он, ведь если я упущу мальчишку, то навсегда потеряю Макса, а вместе с ним и его деньги… Уверена! Куда ей деваться? Через два дня она напишет официальный отказ, и мы забудем об этой девчонке как о страшном сне. Да, мамочка, до завтра, Славика обязательно поцелую, он у меня молодец, без него мне бы ни за что не удалось провернуть такой гениальный план…» Представляете, Варвара, что я испытала в тот момент! Казалось, что земля уходит из-под моих ног, мне хотелось плакать, кричать и выть одновременно. На нас с Ванечкой свалилась лавина лжи, предательства и подлости, сами того не подозревая, мы стали центром грандиозной аферы и теперь барахтались во всем этом, как в грязном вонючем болоте. Я на чем свет стоит ругала себя за глупость и доверчивость, за то, что не разглядела гнилое нутро Славика и чуть не отдала собственного ребенка на растерзание этим шакалам. «Ничего, — приговаривала я, прижимая к сердцу теплый сонный комочек, — пусть у тебя не будет больших денег, яхт и собственной нефтяной компании, зато ты вырастешь нормальным честным человеком, а уж я постараюсь сделать все, чтобы ты ни в чем не нуждался». К утру немного успокоившись, я взяла себя в руки и за завтраком сообщила Марго о своем окончательном решении. «Извините, Маргарита Владимировна, но сделка не состоится, мой сын останется со мной. Сегодня же я куплю билеты, и мы уедем к маме в Архангельск». Боже мой, Варя, что тут началось! Марго визжала, ругалась, плакала, она то пыталась запугать меня наемными бандитами, то предлагала взамен за сына огромные деньжищи, машину и квартиру в Москве. Но я твердо стояла на своем, и от этого Маргарита впадала еще в больший раж и была готова растерзать меня на куски. Наслушавшись вдоволь ее воплей, я молча встала, пошла в комнату и принялась одевать Ванечку, но, уже стоя у входной двери с сыном на руках, вдруг почувствовала острую боль внизу живота, в глазах потемнело. Я только и успела шепнуть Маргарите: «Позвоните в “скорую”…» Вот так совершенно неожиданно я загремела в больницу с диагнозом «апоплексия яичника», потом экстренная операция, страшный диагноз и вердикт врачей: «Жить будет, рожать — никогда». А мой сыночек, мой Ванечка попал в лапы к этой бессердечной аферистке, и мне больше не удастся прижать к сердцу своего любимого мальчика.

— Ну, Ксюха, ты и попала в переплет, — с легким оттенком восхищения проговорила Варвара. — Теперь ясно, что за бумажку подсовывала тебе Маргарита, это был официальный отказ от Ванечки, верно?

— Верно! Завтра утром в Москву из Арабских Эмиратов прилетает Колосов, а без моего отказа Ваню было невозможно усыновить.

— Погоди, Ксюх, тогда я вообще ничего не понимаю. Какой резон тебе бросаться из окна, если на этой дурацкой бумажке нет твоей подписи?

— В том-то и дело, что есть! — в отчаянии почти выкрикнула Ксюша. — Марго как обычно обвела меня вокруг пальца, и я собственноручно отказалась от сына!

— Можно с этого места поподробнее? — вкрадчиво попросила Варвара. — А то, видимо, ближе к утру я совсем плохо соображаю.

— Да можно, отчего же нельзя. Помните, вчера вечером ко мне в палату пришел Абрам Семенович, доктор, который делал операцию?

— Конечно, помню, меня, кстати, этот поздний визит очень удивил, он ведь не твой лечащий врач, с чего вдруг такая забота?..

— Вот видите, Варя, вы молодец, бдительная, а мне, дурочке наивной, такая мысль даже в голову не пришла. Абрам Семенович повел меня в перевязочную, быстренько осмотрел, а потом попросил подписать кое-какие документы. Он сказал, что оперировать пришлось экстренно, поэтому и бумаги подписываем задним числом. Знаете, Варя, я даже подумать не могла, что среди согласий на операцию и на общий наркоз подписываю отказ от своего мальчика.

— Как же можно ставить свою подпись, не читая документа! — возмущенно прошептала Варвара. — Ты же образованная девочка, Ксюша, в институте учишься!

— Листы лежали стопочкой, друг на друге, Абрам Семенович просто отгибал уголок и показывал мне место, где расписаться, а у меня не было повода ему не доверять, ведь он спас мне жизнь.

— Именно на это и рассчитывала Марго, претворяя в жизнь свой очередной грандиозный план, — задумчиво протянула Варя. — Ну ничего, Ксюха, мы тоже не лыком шиты и вполне в состоянии дать отпор этой интриганке!

— Не поняла, что вы имеете в виду? — растерянно пробормотала потерявшая всякую надежду Ксения.

— А то я имею в виду, что рано ты с подоконника сигать собралась, тебе еще сына растить да институт заканчивать.

— Неужели вы знаете, как вернуть Ванечку?

— Я знаю точно, кто нам с тобой поможет это сделать!

— И кто же?

— Самое заинтересованное в этой темной истории лицо — муж Маргариты, Максим Колосов. Надеюсь, у тебя есть его номер?

— Совершенно случайно есть, Славик как-то звонил отцу с моего телефона.

— Вот и отлично, это упрощает задачу. Действовать начнем завтра, прямо с утра, а сейчас быстро спать, силы нам еще понадобятся.

Глава 18. Страшная правда

В ночь с субботы на воскресенье Неймана мучили кошмары, то ему снилась Тамара в ярко-бирюзовом французском шарфе, идущая по зеленой аллее под руку с профессором Лысачевым, то вдруг вместо Томочки появлялась бледная, изможденная Валерия Троепольская — она протягивала к нему худые, обмотанные трубками от капельниц руки и умоляла о помощи, но Борис, как ни старался, даже во сне не мог поставить ей верный диагноз. Промаявшись до семи утра, Нейман, весь разбитый и злой, выполз на кухню варить кофе. Однако мысли о Томочке и о загадочной болезни пациентки Троепольской не отпускали его даже за завтраком. «Нет, так дальше продолжаться не может, — подумал он, сжимая обеими руками ноющие виски, — мне необходимо разобраться хотя бы с одной проблемой, иначе голова попросту взорвется. Поеду к Тамаре прямо сейчас и постараюсь поговорить с ней. Надеюсь, мое имя и многолетняя дружба с главврачом откроют передо мной двери этого заведения даже в неприемный день…»

По дороге в Тропарево Нейман несколько раз останавливался и набирал номер Анатолия Григорьевича, решив, что его звонок на пост охраны не будет лишним, однако телефон Лысачева отвечал долгими протяжными гудками — то ли профессор был сильно занят, то ли просто не хотел портить это чудесное воскресное утро скучными разговорами о работе. Доехав до ворот санатория, Борис Францевич был уже чернее тучи, но на его счастье на посту у шлагбаума дежурил вчерашний охранник.

— Привет, Василий, — дружелюбно кивнул парню Нейман, — как жизнь молодая?

— Спасибо, Борис Францевич, не жалуюсь!

— Пройти-то можно?

Охранник бросил быстрый взгляд на окна главврача и виновато пробормотал:

— Так воскресенье сегодня, санитарный день, все посещения запрещены.

— Мне очень надо, Вась. — Нейман полез в пиджак за бумажником. — Работы навалилось — не разгрести, боюсь, на неделе никак не вырвусь.

— Ладно, проходите, — пряча в карман сторублевку, разрешил Василий. — Только вы уж начальству меня не выдавайте, а то Анатолий Григорьевич голову снимет. Он и так велел звонить ему каждый раз, когда вы приезжаете.

— Звонить? Зачем?

— Понятия не имею, — пожал плечами не в меру болтливый охранник, — может, встретить вас хочет, почтение оказать…

— Вот ведь старый лис, наверняка что-то задумал, — бормотал себе под нос Нейман, торопливо шагая по центральной аллее к первому подъезду. — И как это я сразу не догадался, что между мной и Томочкой стоит Лысачев, что именно из-за него я уже больше трех недель не могу поговорить с женой. А вдруг ей стало хуже, вдруг ей нужна моя помощь, поддержка? Да что бы там ни было, я муж и хочу знать всю правду! Никто не вправе скрывать ее от меня, даже мой лучший друг и учитель!

Полный праведного гнева, Борис Францевич на одном дыхании поднялся по лестнице, почти бегом миновал длинный, ярко освещенный коридор и без стука распахнул дверь в комнату жены. Картина, представшая перед его взором, заставила Неймана моментально забыть о мелких нападках на старого учителя. В небольшой, по-домашнему уютно обставленной комнате тихо играла музыка. Его жена в легкомысленном шелковом халатике лежала в объятиях незнакомого седоволосого мужчины, рука которого по-хозяйски устроилась на ее полуобнаженной груди. Пара напоминала утомленных страстью любовников, заснувших после бурной ночи. Словно громом пораженный, Нейман в нерешительности застыл на пороге, его ноги будто приросли к полу, мозг отказывался осознавать увиденное. Неожиданно чья-то ладонь осторожно легла на его плечо. Обернувшись, он увидел Лысачева.

— Пойдем, Боря, незачем тебе тут стоять, — тихо проговорил профессор и, подтолкнув Неймана к выходу, захлопнул дверь в комнату Тамары.

Лишь в его кабинете Борис Францевич вновь обрел способность говорить:

— Почему она со мной так? За что? Ведь я был ей хорошим мужем! Мы прожили вместе трудную, но счастливую жизнь! Я и подумать не мог, что моя Томочка способна на предательство! За что она делает мне так больно? За что?!

— Ну, будет, Боренька, будет. — Анатолий Григорьевич достал из бара бутылку Hennessey и разлил благородный напиток по пузатым бокалам. — Лучше выпей, выпей как лекарство, может, тогда немного успокоишься и поймешь, что это не Тамара делает тебе больно, а ее болезнь.

Но Борис, словно не слыша слов учителя, как заведенный твердил свое:

— Не надо меня жалеть и все списывать на ее болезнь, это подлость, обыкновенная человеческая подлость и предательство!

— Да прекрати ты, в конце концов! — Устав от бессмысленных стенаний, Лысачев раздраженно стукнул кулаком по столу, от чего хрустальные бокалы мелодично звякнули. — Выпей коньяк и послушай меня.

За долгие годы знакомства Нейман ни разу не слышал, чтобы Лысачев хоть на кого-то повысил голос, поэтому окрик учителя возымел свое действие. Борис перестал причитать, залпом махнул коньяк и уставился на профессора.

— Вот и молодец, хороший мальчик, — тоже пригубив из своего бокала, облегченно вздохнул Анатолий Григорьевич. — Честно говоря, я надеялся, что успею подготовить тебя к этому разговору и ты воспримешь происходящее не так болезненно, однако жизнь, как обычно, распорядилась по-своему…

— Так вы давно обо всем знали? — На лице Неймана отразилась смесь обиды и удивления. — Знали и не остановили?

— Пойми, Боря, это невозможно остановить. И если бы чувства сейчас не застилали твой разум, ты как врач сам понял бы это. Болезнь Альцгеймера — штука страшная и неизлечимая, а главное, она характеризуется прогрессирующим нарушением работы головного мозга. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всего два года назад Томочка просто теряла дома очки, оставляла включенной плиту и незапертой входную дверь. Мы списывали это на усталость и временную рассеянность. Потом она начала путать имена близких людей, забывать, как они выглядят, их дни рождения. А со временем она уже с трудом вспоминала названия самых обычных, всю жизнь окружающих ее предметов, более ощутимыми стали сбои в речи, участились перепады настроения. Появилась раздражительность, порой даже агрессия. Ну, вспомни, Боря, ты же сам жаловался, что прямо у тебя на глазах всегда спокойная, уравновешенная Тамара превращается в совершенно другого, незнакомого тебе человека.

— Все я помню! — нетерпеливо махнул рукой Нейман. — Только при чем тут это?

— Да как это при чем?! — Анатолий Григорьевич сдерживался из последних сил. — Борис, прекрати вести себя как обиженный и оскорбленный муж, начни мыслить как врач! Болезнь твоей жены постоянно прогрессирует, и сейчас, к моему великому сожалению, она перешла на следующую стадию.

— Не понимаю, о чем вы? — Во взгляде Неймана мелькнул страх.

— За последние три недели, что ты не виделся с Тамарой, она совершенно потерялась во времени и пространстве, не может назвать ни текущую дату, ни месяц, ни год, забыла свой возраст, перестала узнавать знакомых и родных.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Сначала она не узнала меня, а на днях поинтересовалась у сестрички, чьи это фотокарточки стоят у нее возле кровати.

— Погодите, Анатолий Григорьевич, так на этих фотографиях мы с Митькой!

— Именно это ей и сказала медсестра, однако в ответ Томочка весело рассмеялась и сообщила, что не замужем.

— Не замужем… — словно эхо повторил Нейман и плеснул себе в бокал изрядную порцию коньяка.

— Боря, прошу тебя, не принимай все так близко к сердцу, на этой стадии у больных Альцгеймером часто происходит «сдвиг в прошлое». Вот и Томочка возомнила себя молодой незамужней девушкой на выданье, отсюда и ее скоротечный роман с Аркадием.

— А Аркадий — он что, тоже болен?

— Конечно, поверь, в «Доме опеки» мы не держим симулянтов.

— Неужели процесс необратим и ничего нельзя сделать?! — в отчаянии воскликнул Нейман. — Ведь мировая наука не стоит на месте, быть может, появилось какое-то новое лекарство?

— Увы… — Лысачев беспомощно развел руками, — мы сделали все что могли. Современные методы терапии лишь несколько смягчают симптомы, но ни остановить, ни замедлить развитие болезни они пока не способны.

— Значит, я ее теряю, теряю навсегда? — В глазах Бориса Францевича блеснули слезы.

— Крепись, Боренька. — Анатолий Григорьевич сел рядом и накрыл подрагивающую руку друга своей. — Мне больно об этом говорить, но ты ее уже потерял. Та женщина в палате — не твоя Тамара, она не знает и не помнит тебя, и ты ей ничем не поможешь.

— Что же мне делать? — Нейман растерянно взглянул на учителя.

— Жить, жить дальше, работать, любить, может, даже завести семью. А за Томочку не беспокойся, здесь за ней будет хороший уход, это я тебе как главврач обещаю.

— Но я ведь могу с ней видеться?

— Конечно, в любой момент, — пожал плечами Лысачев. — Вот только послушайся моего совета: не торопись, дай себе немного времени, ты должен привыкнуть к новым обстоятельствам. Тем более что эти визиты ничем не помогут Тамаре, а для тебя станут настоящим испытанием.

— Ничего, — ухмыльнулся Нейман, — мне не привыкать, как говорится, «a la guerre comme a la guerre».

— Кстати, к вопросу о войне, — спохватился Анатолий Григорьевич. — Я ведь занимаюсь твоей проблемой и, надеюсь, уже очень скоро буду знать причину столь бурного роста послеоперационных осложнений в вашей больнице. Ты завтра с утра на месте?

— Куда ж я денусь.

— Вот и отлично, значит, завтра часикам к десяти жди меня с хорошими новостями. Надеюсь, хотя бы с этой неприятностью нам удастся справиться.

Глава 19. Как просто снять завесу тайны

Сразу после утренней конференции Борис Францевич и Ульяна уединились в кабинете заведующего отделением.

— Да нет, быть такого не может! — в сто первый раз пролистывая медицинскую карту Валерии Троепольской, воскликнул Нейман. — Все это ерунда, абсурд и выдумки. Вы, Ульяна Михайловна, в окно-то взгляните, там Москва двадцать первого века, а не Париж шестнадцатого. Я понимаю, вы у нас девушка начитанная, к тому же натура романтическая, вам повсюду призраки Екатерины Медичи да Лукреции Борджиа мерещатся. Но жизнь, уважаемая моя Ульяна, слишком далека от древней истории, и не стоит нашу с вами некомпетентность прикрывать богатой фантазией.

— Моя фантазия тут совершенно ни при чем, — обиженно надула губы Уля, — и нет никакой разницы, двадцать первый за окном век или шестнадцатый! Человеческие страсти, такие как любовь, ненависть, зависть, существуют вне времени и пространства. И не мне вам об этом рассказывать, уважаемый Борис Францевич. Или вы считаете, что в наш компьютерный век люди перестали убивать друг друга из ревности?

— Не знаю, Уль, может, ты и права, — Нейман, как обычно в минуты откровения, перешел с любимым ординатором на «ты», — но уж слишком странный какой-то способ расправиться с соперницей.

— Не вижу в нем ничего странного, — понимая, что шеф почти готов сдаться, приободрилась Ульяна. — Чисто женский способ убийства, ведь недаром вы сами вспомнили о великих отравительницах Медичи и Борджиа, для этих дам яд когда-то тоже был лучшим и самым надежным оружием.

— Эх, ладно, черт с тобой! — Махнув рукой, Нейман протянул Уле карту Троепольской. — Делай все по полной программе: кровь из вены — на токсикологию, остатки печенья — в лабораторию на анализ. Ты же все равно от меня не отстанешь, пока не исключишь отравление.

— Неа, не отстану.

— Тогда действуй! Хотя нет, погоди!

— Ну что еще, Борис Францевич? — почти от дверей вернулась Караваева.

— К десяти ко мне приедет Лысачев, покажи ему Троепольскую.

— Вот так сюрприз! — улыбнулась Ульяна. — Только зря вы надеетесь, что ваш старый профессор сотворит чудо. Уж если вам не удалось поставить Лере верный диагноз, то это не удастся сделать никому.

— Кто тут смеет сомневаться в гениальных способностях не такого уж и старого профессора? — Дверь широко распахнулась, и в кабинет вплыл Анатолий Григорьевич Лысачев собственной персоной. — Я так и думал, что это ты, Улька, — он хитро прищурился на Караваеву, — кто же еще в присутствии Бориса Францевича посмеет критиковать его любимого учителя. Совсем ты, Боренька, свой персонал распустил, никакого почтения к древним сединам.

— Извините, профессор, — Ульяна покраснела от смущения, — я совершенно не то имела в виду, просто у нас очень сложная пациентка, и…

— Да будет тебе, деточка, оправдываться, — скидывая плащ и с комфортом устраиваясь в кресле, пробасил Лысачев, — это я так шучу по-стариковски, не обращай внимания. — И повернувшись к улыбающемуся Нейману, попросил: — Боренька, не в службу, а в дружбу, сообрази чайку, я к тебе так торопился, что даже позавтракать не успел.

Ульяна, готовая провалиться сквозь землю за не к месту сказанные слова, продолжала нерешительно топтаться в дверях.

— Ты беги, деточка, работай, — царственным жестом махнул ей профессор, — мы тут пока с Борисом Францевичем чайку попьем да о своем поболтаем, а потом вместе пойдем взглянем на вашу сложную пациентку, как знать, может, и старенький профессор на что сгодится.

Виновато улыбнувшись, Уля быстро скрылась за дверью.

Лысачев проводил ее долгим оценивающим взглядом и удовлетворенно хмыкнул:

— Ульяна-то как твоя похорошела, настоящая красавица. Надеюсь, замуж она еще не вышла?

— Анатолий Григорьевич, — укоризненно покачал головой Нейман, — вы примчались в больницу ни свет ни заря, чтобы выяснить семейный статус моего ординатора?

— Отнюдь, хотя признаюсь честно, этот вопрос меня тоже сильно интересует. Но сейчас не об этом. — Лысачев привычным жестом поправил очки в тонкой золотой оправе и достал из портфеля черную кожаную папку. — Вот тут все, что мне удалось узнать по вашей проблеме, материал, конечно, не весь, времени было мало, но этого вполне достаточно, чтобы засадить за решетку этого жулика Дергача.

— Что-то я не понял, при чем тут Олег Дмитриевич?

— А ты, Боренька, слушай, не перебивай, сейчас все поймешь. — Лысачев с удовольствием отхлебнул горячего крепкого чая и, отставив в сторону чашку, приступил к рассказу. — Надеюсь, тебе не надо напоминать, что мы с Олегом Дмитриевичем хоть и были однокашниками, никогда не симпатизировали друг другу, и вовсе не потому, что он увел у меня практически из-под носа место главврача данной клиники. Просто Олежек всегда был нечист на руку, повсюду старался найти свою выгоду, а я с такими людьми предпочитаю не общаться. Слушая твой рассказ о послеоперационных проблемах, я почему-то сразу заподозрил, что тут замешан Дергач, а когда ты упомянул о недавно закупленных им автоклавах, мое предположение только окрепло. В этом направлении я и начал копать. Так как связи у меня в медицинском мире, сам знаешь, обширные, то и узнать удалось довольно много. — Лысачев вновь потянулся за чашкой. — Хороший у тебя, Боренька, чай небось благодарные пациенты презентовали?

— Ошибаетесь, сам в магазинчике на Тверской покупал. Анатолий Григорьевич, умоляю, не тяните, у меня аж коленки дрожат — так хочется правду узнать.

— Не торопи, дай насладиться моментом, я, может, этого жулика со студенческой скамьи прищучить мечтал, и вдруг такая удача, — хитро подмигнул Лысачев и наконец открыл свою заветную папку. — Значит, слушай. Судя по имеющимся у меня документам, два месяца назад в вашу клинику были поставлены высококлассные немецкие автоклавы фирмы «BLK.gmbh». Но при детальном рассмотрении оказалось, что котлы действительно немецкие, а вот электронные мозги — китайские, причем самые дешевые. Они-то и являются причиной того, что нужная температура не выдерживается, а значит, инструменты не стерилизуются должным образом. Как следствие — рост числа послеоперационных осложнений, ну и, само собой, твоя головная боль.

— Как же такое могло произойти?

— Организовано все было до гениального просто. Поставщик арендовал пустующее помещение в Восточной Германии и наладил там нехитрую сборку — немецкие котлы соединялись с китайской электронной начинкой. Затем это оборудование под маркой немецкой фирмы поставлялось в Россию. Получалось, что по документам — а мне удалось взглянуть на их копии — Дергач приобрел высококлассные немецкие стерилизаторы, а на деле клиника получила дешевую китайскую подделку. Надеюсь, ты понимаешь, как именно такое делается? Не могу утверждать наверняка, но думаю, Дергач положил в свой карман очень приличный откат.

— А мог Олег Дмитриевич не знать, что покупает липу?

— Такая вероятность есть, но, на мой взгляд, она ничтожно мала. Дергач любит ловить рыбку в мутной воде, и эта афера вполне в его характере.

— Вот это новость! — Нейман был просто поражен услышанным, он давно подозревал, что главврач крутит свои дела, прикрываясь вывеской больницы, но никак не мог предположить, что тот осмелится рискнуть здоровьем пациентов. — Анатолий Григорьевич, а как вам удалось все это выяснить?

— Моя заслуга здесь ничтожно мала! Оказалось, что вашим Олегом Дмитриевичем уже давно интересуются правоохранительные органы, они-то и раскопали всю эту аферу с липовыми автоклавами. От меня требовалось немного — просто получить доступ к закрытой пока информации, а с моими связями это оказалось вполне реально.

— Но ведь надо срочно что-то предпринять! — Нейман вскочил с места и нервно заходил по кабинету. — Это безобразие необходимо остановить!

— Не волнуйся, Борис, все решат без тебя. Ты врач, твоя задача — людей лечить, а с такими негодяями, как Дергач, пусть прокуратура разбирается. Одно могу сказать точно: дни Олега Дмитриевича на посту главврача сочтены, не сегодня-завтра за ним придут!

— Убили вы меня, Анатолий Григорьевич, без ножа зарезали! — Нейман тяжело вздохнул и устало опустился в кресло. — Жулика Дергача не жалко, заберут — туда ему и дорога, но представляете, что после этого начнется в клинике… Сплошные комиссии, инспекции и проверки, врачам работать станет некогда.

— На тебя, Боренька, не угодишь, — осуждающе покачал головой Лысачев, — сам же хотел докопаться до истины. Ты лучше скажи спасибо своему старому профессору, иначе свалились бы на тебя эти проверки как снег на голову. Теперь же ты предупрежден. А предупрежден — значит что? — Лысачев назидательно поднял вверх указательный палец. — Значит вооружен! Ладно, хватит на сегодня разборок, звони Ульянке, пойдем смотреть твою сложную пациентку.

У кровати Валерии Троепольской собрался настоящий консилиум.

— Вот, пожалуйста, Анатолий Григорьевич, — Ульяна протянула Лысачеву ее медицинскую карту, — тут все анализы и назначения.

— Спасибо, Ульяна Михайловна, — беря карту и откладывая ее в сторону, проговорил профессор, — бумажки мы все обязательно посмотрим, но после, а сначала, если вас не затруднит, вы мне на словах расскажите, на что жалуется ваша пациентка.

— Конечно, без проблем. — Ульяна вытянулась перед профессором по стойке смирно и, словно прилежная школьница, принялась перечислять симптомы Валерии Троепольской. — Ежедневный необоснованный подъем температуры, слабость, головные боли, боли в мышцах и суставах, быстрая утомляемость. Так, что же еще?.. А, еще у Леры на боку появились какие-то странные, покрытые тонкими чешуйками кожи пятна. Вначале мы с Борисом Францевичем приняли их за пищевую аллергию, но анализы этого не подтвердили…

— А что еще показали анализы?

— Легкую анемию, лейкопению и тромбоцитопению. В моче незначительное количество крови.

По мере того как Ульяна описывала состояние Троепольской, на лице Анатолия Григорьевича все явственнее отражались удивление и даже растерянность.

— Что с коагулограммой? — поинтересовался он.

— К сожалению, анализ на гемостаз будет готов только сегодня к вечеру, там какая-то накладка в лаборатории.

— Плохо, очень плохо! — недовольно покачал головой Лысачев. — При таких-то симптомах с гемостаза следовало начать. — Мельком пролистав карту, профессор снова повернулся к Лере: — Деточка, постарайтесь припомнить, в последнее время вы не испытывали дискомфорта в области грудной клетки, может, там что-то жгло или давило?

— Да, было несколько раз, я даже валокордин у Вари просила, думала, нервы.

— Классика, чистой воды классика, прямо хоть сейчас в учебник вставляй, — проворчал себе под нос Лысачев, а затем, повернувшись к Нейману, с укором произнес: — Как же ты, Боренька, волчанку-то прохлопал, ведь все симптомы налицо — подъем температуры, дискоидная сыпь, артрит в начальной стадии, кровь в моче… Не удивлюсь, если, изучив ротовую полость, мы найдем там язвочки…

— Я думала, это стоматит, — пролепетала Лера, не сводя испуганных глаз со строгого профессора.

— Вот! — воскликнул Лысачев. — Что и требовалось доказать! Симптомы все как один, разве что волчаночная бабочка отсутствует. Как же так, Боренька, ты же опытный доктор, почему сразу не распознал аутоиммунное?

— Не горячитесь, Анатолий Григорьевич. Моя вина только в том, что вовремя не сделал анализ на гемостаз, каюсь, но вы тоже ошибаетесь, у Леры не волчанка.

— Не волчанка?! — изумленно переспросил профессор. — Что же именно позволяет тебе делать столь категоричные заявления?

— Вчера утром Валерия получила двадцать миллиграммов дексаметазона единовременно, и никакой реакции. Уже через несколько часов у нее поднялась температура до тридцати восьми и пяти.

— Странно, очень странно, — нахмурился Анатолий Григорьевич, — я бы даже сказал — противоестественно. А как именно принимала пациентка препарат — внутривенно или орально?

— Понятия не имею, — растерянно взглянув на Ульяну, пробормотал Нейман. — Разве это имеет какое-то значение?

— В нашем деле, уважаемый Борис Францевич, значение имеет абсолютно все. Пациентка могла банально не взять таблетки или выплюнуть их в мусорное ведро, мало ли что людям в голову взбредает. Ну так что, Ульяна Михайловна, каким образом ваша больная получила дексаметазон?

— Не знаю, — виновато промямлила Уля. — Я передала назначение Серафиме Леонидовне, но, поверьте, она одна из наших лучших медсестер…

— С вами все ясно, — скептически хмыкнул Лысачев. — А можно хотя бы поговорить с этой вашей Серафимой?

— Конечно можно, — с готовностью закивала Караваева, — сейчас как раз ее смена.

Спустя пару минут на пороге палаты показалась Серафима Леонидовна. Вид у нее был испуганный и какой-то потерянный. Не обращая внимания на высокопоставленного гостя и на заведующего отделением, она прямиком бросилась к Ульяне.

— Простите меня, Улечка Михайловна, простите дуру старую! — со слезами в голосе запричитала Серафима. — Это я одна во всем виновата. Как услышала по телефону, что внучка моего «скорая» забрала, так со всех ног домой бросилась, а девчонок-то предупредить забыла. Вот верите, все в момент из головы вылетело, только о Женечке и могла думать…

— Погодите, Серафима Леонидовна, — Ульяна непонимающе уставилась на готовую расплакаться женщину, — о чем вы не предупредили девочек?

— Как о чем, — всхлипнула Козлова, — о том, что дексаметазон в аптечке закончился.

— Не поняла — вы отдали все таблетки Троепольской?

— Да нет же, дело было так: я открыла карту, сверилась с назначениями, поставила крестик напротив препарата «дексаметазон» и только потом обнаружила, что лекарство в аптечке отсутствует, причем — вот ведь беда — не было ни таблеток, ни ампул. Я подумала: «Ничего, сделаю заказ прямо сейчас, и уже к вечеру пациентка получит свой дексаметазон, подумаешь, всего-то на несколько часов позже, никто и не узнает». Взяла бланк заказа, уже начала заполнять, и тут позвонила соседка… Ох, Ульяна Михайловна, мне бы догадаться вам позвонить или хотя бы Надю предупредить, но куда там, в голове был только Женечка!

— Получается, что Валерия Троепольская дексаметазон не принимала вообще, — подвела Ульяна итог сумбурному рассказу медсестры, — не принимала ни в каком виде.

— Получается, что так.

— Ясно, спасибо, Серафима Леонидовна, идите, с вами мы потом разберемся. — Ульяна перевела взгляд на молчавших все это время Неймана и Лысачева. — Значит, все-таки волчанка? — прошептала она.

— Без каких-либо сомнений, — кивнул Анатолий Григорьевич. — Срочно готовьте документы на перевод в ревматологическое отделение, у вас ей делать нечего. — Затем профессор повернулся к Лере и с ласковой улыбкой проговорил: — Не волнуйтесь, деточка, в этой больнице отличные ревматологи, они быстро поставят вас на ноги.

Эпилог

Выписка Варвары была назначена на вторник. В этот день как назло Лизавета сдавала контрольные тесты, и поэтому забирать подругу из больницы Ольга отправилась в одиночестве. В начале одиннадцатого она уже открывала дверь ставшей почти родной палаты номер восемь.

— Ты чего в такую рань? — удивилась Варя. — Выписывают ведь только после двенадцати.

— Не твоя забота, собирайся потихонечку, — вешая на стул джинсы и осеннюю куртку, скомандовала Леля. — А с Ульяной Михайловной я как-нибудь договорюсь.

Доктор Караваева с унылым видом сидела в ординаторской за столом перед внушительной стопкой медицинских карт. Описание очередной операции было невыносимо скучным и рутинным. «После антисептической обработки рук и поверхности стола и произведения эндотрахиального наркоза пациентке был сделан надлобковый разрез по-фаненштилю. Послойно вскрыта брюшная полость. При ревизии брюшной полости обнаружено…» — выводила Ульяна своим четким, почти каллиграфическим подчерком. Вдруг в ординаторскую заглянула Ольга. Появлению старинной приятельницы Уля искренне обрадовалась.

— Лелька, привет! Здорово, что ты пришла, проходи, садись!

— Привет, да я не надолго. — Леля чувствовала легкую неловкость из-за устроенного Варькой переполоха. — Ты прости нас, Уль, мы ведь хотели как лучше, думали, Леру правда мачеха травит.

— Не бери в голову, — отмахнулась Ульяна. — Я тоже хороша, поверила в историю с коварным отравлением, а классическую волчанку не распознала. Так что давай забудем этот инцидент как страшный сон. А вот Варвара твоя молодец, бдительная, таким, как она, надо в милиции работать или в прокуратуре, хотя, конечно, в ближайшее время ей точно будет не до того.

— Уль, скажи мне, наконец, что с ней? — взмолилась Ольга. — Она больна? Что-то серьезное? Почему она скрывает от меня свой диагноз?

— Не знаю, лучше спроси об этом у Вари, — пряча глаза в медицинские карты, пробормотала Ульяна. — И… ты извини, Лель, но я не могу больше разговаривать, надо выписки готовить.

— Я все понимаю, — холодно кивнула Ольга. — Можно последнюю просьбу?

— Да, конечно.

— Ты не могла бы подготовить Варины документы пораньше, не дожидаясь двенадцати?

— Без проблем, тем более что ее выписка уже готова.

— И что, я могу ее забрать?

— К сожалению, нет, — замялась Ульяна. — Вы пока собирайтесь, а я сама передам документы на пост.

Прощание Варвары с соседками было долгим и трогательным. Они обменялись адресами, телефонами и о чем-то тихо шушукались у Ксюшиной кровати, пока Леля запихивала в сумку многочисленные Варькины пожитки.

— Эх, скоро совсем опустеет наша палата, — печально вздохнула Катерина, — Лерку перевели в другое отделение, Варвара уже одной ногой дома, Ксюху тоже вот-вот заберут, и останусь я здесь одна-одинешенька.

— Катюш, не раскисай, — с удовольствием избавляясь от больничного халата, проговорила Варька. — Глазом не успеешь моргнуть, как и тебя выпишут. Ты, главное, не опускай руки, борись, и все у тебя получится, поверь, я знаю, о чем говорю.

— Воронцова! На выписку! — звонко крикнула в приоткрытую дверь сестричка, и, обведя прощальным взглядом палату, Варвара с Лелей вышли в коридор.

Покидая отделение гинекологии, подруги столкнулись в дверях с загорелым светловолосым мужчиной. Проходя мимо Варвары, он приветливо махнул ей рукой и хитро подмигнул.

— Кто это? — удивленно поинтересовалась Леля. — Его лицо мне кажется смутно знакомым.

— Не думаю, скорее всего ты встречалась с его сыном, — загадочно улыбнулась Варя. — Это Максим Леонидович Колосов, муж Марго.

— Вот это да! — удивленно присвистнула Ольга. — А он что здесь делает?

— Пришел за Ксенией. Помнишь, я тебе рассказывала, как практически спасла несчастную девчонку от самоубийства.

— Конечно помню, разве такое забывается?

— Ну так я решила не останавливаться на полпути, а довести дело до конца и вернуть несчастной матери сына. Я позвонила Колосову и рассказала ему всю правду, в надежде что он как самое заинтересованное в этой истории лицо поможет нам справиться с Марго. И я в нем не ошиблась, Максим Леонидович мастерски разрулил ситуацию. Он по-мужски поговорил с Владиславом, и тот, не долго сопротивляясь, сдал отцу коварный план мачехи. Получив подтверждение моих слов, Колосов обвинил Марго в похищении чужого ребенка и пригрозил, что Ксения напишет заявление в полицию. Та, чтобы дело не дошло до правоохранительных органов, согласилась вернуть уже не нужного ей младенца, дать мужу развод и не претендовать на половину нефтяной компании. Искренне надеюсь, что Максим Леонидович проявит твердость и оставит эту бессовестную интриганку без всяких денежных дотаций, а для Марго это равносильно смерти, ведь она привыкла жить на широкую ногу.

— А что с доктором Либерманом? Ведь это он хитростью заставил Ксению подписать отказ от сына. Неужели он выйдет сухим из воды?

— Колосов сообщит о его поступке Нейману, пусть завотделением сам решает участь своего доктора.

— Сообщит Нейману, и все? — Ольга удивленно уставилась на подругу. — С чего вдруг такая лояльность?

— Максиму не нужна шумиха вокруг этого дела, да и экстренная операция, сделанная Либерманом, действительно спасла Ксении жизнь, поэтому он решил не раздувать историю с липовым отказом.

— Ясно, повезло мерзавцу, — недовольно покачала головой Ольга. — А как же Ванечка, что будет с ним?

— За будущее Ксюши и ее сына я совершенно спокойна, — улыбнулась Варя. — Максим Леонидович не оставит собственного внука без поддержки, так что я уверена, Ванечка Колосов не будет ни в чем нуждаться. Слушай, Лель, что-то мы с тобой заболтались. Поехали скорее, я просто умираю от голода.

Всю дорогу до дома Варвары Леля сидела с непроницаемым лицом, а на вопросы подруги отвечала нехотя и односложно. В душе ее боролись два противоречивых чувства — страх за здоровье близкого человека и обида на лучшую подругу за ее скрытность и нежелание поделиться. Поэтому Варькин вопрос, заданный будничным тоном, застал Ольгу врасплох.

— Лель, как ты думаешь, — глядя куда-то в окно, задумчиво спросила Варвара, — а к моему синему плащику от Dior лучше подойдет голубая или розовая коляска?

— Голубая, конечно, а что?

— Как что, — обреченно вздохнула Варька, — теперь точно придется рожать пацана, ведь плащик-то я уже купила.

На мгновение Ольга замерла, а затем, окинув быстрым взглядом все еще стройную фигуру подруги, робко поинтересовалась:

— Я правильно поняла, ты беременна?

— Ага. — Варвара расплылась в довольной улыбке. — Почти десять недель.

У Лели тут же отлегло от сердца. Припарковав машину у ближайшей обочины, она накинулась на подругу:

— Вот дурища, что ж ты молчала столько времени?! Я ведь бог весть что себе напридумывала, и страшные диагнозы, и неизлечимые болезни, а ты…

— Прости, Лель, просто я не была до конца уверена, что готова в сорок лет вновь стать матерью.

— А теперь?

— Теперь все изменилось, я очень жду этого ребенка и хочу быть для него лучшей мамой на свете. Правда, признаюсь честно, на твою помощь я тоже рассчитываю. Надеюсь, ты меня не бросишь и поможешь с малышом хотя бы первое время?

— Лет этак до восемнадцати, верно? — с серьезным выражением лица уточнила Леля.

— Как минимум! — немного подумав, кивнула Варвара. — А там посмотрим.

Переглянувшись, подруги, не сговариваясь, залились веселым смехом. Теперь, когда все страшные тайны остались позади, ничто не мешало им быть счастливыми.

Content

Юлия Арапова, Ольга Разумная
Будни ГКБ. Разрез по Пфанненштилю

Пролог

Глава 1. Соседки по несчастью

Глава 2. Второе гинекологическое отделение

Глава 3. Валерия

Глава 4. Ксения

Глава 5. Дела больничные

Глава 6. Ночные гонки по пересеченной местности

Глава 7. Разбор полетов

Глава 8. Предположения и диагнозы

Глава 9. Тайны медицинского двора

Глава 10. От любви до ненависти

Глава 11. Нейман

Глава 12. Визит гадюки

Глава 13. Баловень судьбы, или Испытание на прочность

Глава 14. Врачебные тайны местного масштаба

Глава 15. Субботние хлопоты

Глава 16. Марго

Глава 17. Ночь откровений

Глава 18. Страшная правда

Глава 19. Как просто снять завесу тайны

Эпилог