Мартин Круз Смит

Залив Гавана

Посвящается ЕМ

Несмотря на то, что действие происходит в городе Гаване на острове Куба, все персонажи и диалоги между ними являются вымышленными и не относятся к конкретным людям или событиям. Любое сходство с кем-либо является простым совпадением.

Автор

1

Прожектор на полицейском катере направил луч в сторону просмоленных свай у кромки залива, разрывая чернильную темноту ночи. Гавана скрывалась где-то вдали, за одинокой линией фонарей вдоль дамбы. Звезды равнодушно мерцали в вышине, огни кораблей, стоящих на рейде, светились приглушенно. Ничто не нарушало водный покой ночной гавани.

Банки из-под содовой, консервированных крабов, рыбьи пузыри, матрасы, окаймленные водорослями, — все это послушно расступалось по мере того, как следственная группа Полиции народной революции (ПНР) стремительно продвигалась к цели. Аркадий, одетый в кашемировое пальто, стоял с капитаном Аркосом — невысоким, широкоплечим человеком, который, казалось, смертельно устал от своей службы. Рядом молчал сержант Луна — огромный угловатый негр. Детектив Осорио, маленькая смуглая женщина в синей униформе ПНР, окинула Аркадия оценивающим взглядом.

— Все просто, — перевел слова капитана кубинец по имени Руфо, переводчик из Российского посольства. — Вы осматриваете тело, идентифицируете его и отправляетесь домой.

— Звучит действительно просто. — Аркадий старался понравиться, хотя Аркос демонстративно ушел, как будто показывая, что любой контакт с русскими для него оскорбителен.

Осорио соединяла в себе черты лукавой простушки и палача. Она заговорила, а Руфо переводил:

— Детектив говорит о том, что это наш кубинский метод — не русский и не немецкий. Да, да это кубинский метод, вот увидите.

Пока Аркадий не видел ничего. Он только что прибыл в аэропорт в кромешной тьме, где его встретил Руфо. Они ехали в такси, когда зазвонил мобильный Руфо, и авто свернуло в сторону залива. Уже тогда Аркадий почувствовал, что ему не очень и рады.

На Руфо была легкая гавайская рубашка, он был похож на постаревшего и слегка раздобревшего Мухаммеда Али.

— Детектив говорит, она надеется, что вы захотите узнать подробнее о кубинском методе.

— Я ничего не имею против, — Аркадий был покладистым гостем. — Спросите ее, пожалуйста, когда было найдено тело.

— Два часа назад.

— Вчера из посольства мне сообщили, что Приблуда в опасности. Почему они сказали об этом до того, как вы нашли тело?

— Она говорит, что вам лучше узнать об этом в посольстве. Она ничего не знала о прибытии следователя.

Профессиональная честь была поставлена на карту, и Аркадий почувствовал, что в этом раунде он проигрывает. Подобно Колумбу капитан Аркос нетерпеливо вглядывался в темноту, стоя на палубе, Луна был его неотступной тенью. Осорио подняла штатив и растянула ленту, на которой было написано NO PASEO. Когда прибыл полицейский в белом шлеме и в подкованных металлическими набойками форменных ботинках, она окрикнула его с такой силой, что дрогнул бы даже и глухой. Однако, как только растянули заградительную ленту, тут же появились какие-то люди в теннисках. «Что же такого в жестокой смерти, что привлекает людей, как мух на мед?» — подумал Аркадий. Зеваки в основном были черными. Гавана оказалась более африканской, чем думал Аркадий, хотя надписи на их майках были американскими.

Кто-то прошел мимо заградительной ленты с ручным радио, из которого доносилась какая-то песенка про фиесту…

— О чем она? — спросил Аркадий у Руфо.

— А-а… песня. О том, что эта вечеринка не для уродов. Прости, мой друг, но это веселье не для тебя.

«Но я все-таки здесь…», — подумал Аркадий.

Высоко над головами серебристо засветился воздух, и корабли, стоявшие на якоре, стали появляться там, где только огоньки мелькали прежде. Дамба и особняки Гаваны выросли из воды, раскинулись прибрежные доки и пристани, погрузочные краны встали после ночи на свои длинные ноги.

— Капитан очень встревожен, — обронил Руфо, — кто-то оказался прав — тело здесь и вы тоже.

— А что, могло быть и лучше?

— Это как посмотреть.

Осорио приказала слегка отвести судно назад, чтобы силой волны не потревожить тело. Огни судна и утреннего неба освещали ее лицо. Руфо продолжал:

— Кубинцы не слишком любят русских. Это не о вас конкретно, просто здесь вообще не лучшее место для русских.

— А где же хорошее место для нас?

Руфо пожал плечами. Теперь, когда Аркадий мог разглядеть окружающий его пейзаж, он подумал, что эта часть залива больше похожа на деревню. Холмы с банановыми пальмами нависли над брошенными домами, которые выстроились вдоль высокой бетонной каймы, выполняющей роль дамбы. Она протянулась от угольного дока до паромной пристани. Деревянные пешеходные мостки шатко балансировали на черных сваях. День обещал быть теплым, он чувствовал это по разливающимся в воздухе запахам.

В январской Москве солнце бы прокрадывалось подобно тускло коптящей лампе из-за серых снежных облаков. Здесь же оно — словно полицейский фонарь, который пронзал воздух и воды залива, превращая их в зеркала стального цвета, переходящие в дрожащую, переливчато-розовую гладь. Многое стало внезапно отчетливым. Красочный паром, направляющийся к пристани. Маленькие рыбацкие лодочки сновали, казалось, в пределах вытянутой руки. Аркадий отметил, что не только банановые пальмы растут на склонах деревни, солнце осветило кокосы, гибискусы, желтые и красные деревья. Вода вокруг свай светилась павлиньими хвостами разлитого бензина.

Приказ детектива Осорио включить видеокамеру послужил сигналом для зевак прижаться к заградительной ленте. Паромная пристань заполнилась пассажирами, все взгляды были обращены к сваям, где в мерцающем свете качалось на волнах тело, такое же черное и распухшее, как автомобильная камера, в которой оно находилось. Рубашка и шорты лопнули под напором раздувшейся плоти. Кисти рук и ступни повторяли движения воды; на одной ступне небрежно болталась ласта. Лишенная глаз голова вспухла, как черный воздушный шар.

— Neumatico, — объяснил Руфо Аркадию. — Neumatico[1] — это рыбак, который рыбачит в автомобильной камере. Точнее, в рыболовной сети, которая натягивается на камеру подобно гамаку. Это очень изобретательно, очень по-кубински.

— Так камера и есть лодка?

— Лучше, ведь для лодки нужен бензин.

Аркадий мысленно взвесил такое преимущество: «Да, намного лучше».

Водолаз в гидрокостюме соскользнул с полицейского судна. Одновременно офицер в высоких форменных ботинках ловко перескочил на дамбу. Водолаз осторожно пробирался через ржавые консервные банки и металлические пружины старых сгнивших матрасов, стараясь не наткнуться на гвозди, скрытые под нечистотами, когда наконец смог ухватить автомобильную камеру с трупом… С дамбы сбросили рыболовную сеть, чтобы растянуть ее под камерой и поднять вместе с телом. Аркадий поймал себя на мысли, что поступил бы точно так же. Хотя иногда события развиваются исключительно на удачу.

Водолаз поднырнул под камеру, появился с другой стороны, ухватил сначала ее, а затем свисающую ступню. И тут она отвалилась. Камеру прижало к острой пружине матраса, она с треском лопнула, с шумом вырвался воздух. Детектив Осорио закричала офицеру, чтобы он бросил превратившуюся в желе ступню на берег. «Вечное противостояние власти и смерти», — думал Аркадий, пока зеваки вдоль заградительной ленты хлопали и смеялись.

— Обычно уровень их профессионализма гораздо выше, волнуются из-за вас… Капитан никогда вам этого не простит, — шепнул Руфо.

Видео продолжало фиксировать развитие событий — другой детектив спрыгнул в воду. Аркадию захотелось, чтобы объектив захватил лучи солнца, отражающегося в окнах катера. А камера продолжала тонуть. От тела отделилась рука. Чем больше усилий прилагали люди, находившиеся в воде, чтобы спасти положение, тем хуже оно становилось. Капитан Аркос щедро вносил свою лепту указаний по подъему тела из воды. Когда водолаз попытался взяться за голову, лицо поплыло под давлением его рук и соскользнуло с черепа, как виноградная кожица, отделившись плавно от шеи; это было похоже на попытку поднять человека, который разваливался на части, нисколько не смущаясь зловонием собственного разложения.

Откуда-то пролетел любопытный пеликан, оранжевый как фламинго.

— Я подозреваю, что идентификация тела будет проходить с большими осложнениями, чем предполагал капитан, — сказал Аркадий.

Водолаз подхватил челюсть, выпавшую из черепа, и ловко забросил ее на берег в то время как детективы доставали беспорядочные черные распухшие части тела из сдувшейся автомобильной камеры.

…А над заливом как будто бы вспыхнул пламенем золотистый купол, и здания набережной Малекона начали окрашиваться в свои неправдоподобные цвета: лимонно-желтый, розовый, пурпурный, аквамариновый.

«…Потрясающе красивый город», — подумал Аркадий.

Свет из высоких окон прозекторской Института судебной медицины ровно падал на три стола из нержавеющей стали. На крайнем правом столе лежал торс neumatico и другие части тела, разложенные так, словно со дна морского достали элементы античной статуи. Вдоль стен расположились эмалированные шкафчики, весы, рентгеновская установка, раковина, полочки для образцов, морозильная камера, холодильник и ведра. Вокруг Руфо и Аркадий расставили свои стулья, образовав полукруг. Прежде Аркадий не заметил, как лоб Руфо был изуродован рубцами.

— Капитан Луна хочет, чтобы вы наблюдали отсюда. Вскрытие проводит доктор Блас, — Руфо терпеливо ждал, пока Аркадий поймет, что от него ждут какой-то реакции.

— Тот самый доктор Блас?

— Тот самый…

У доктора Бласа была щегольская испанская бородка. Он стоял над тем, что некогда называлось телом neumatico в резиновых перчатках, темных очках, держа в руках жесткую щеточку. Лишь тогда он показался удовлетворенным, когда скрупулезно собрал все части, измерил их, методично изучил на предмет особых отметок и татуировок — исключительно сложная задача, принимая во внимание то, что кожа буквально растекалась при попытке коснуться ее. Процесс вскрытия мог занять как два, так и четыре часа. Тем временем Осорио вместе с двумя специалистами изучала содержимое камеры и рыболовной сети; части тела, оставшиеся внутри, решили пока не вынимать, чтобы не повредить их. Капитан Аркос стоял с одной стороны, Луна отступил на шаг назад. Аркадий отметил, что голова Луны была похожа на крепкий черный кулак с красными воспаленными глазами.

Осорио извлекала из пластикового пакета свернутую пачку американских долларов и брелок с ключами. Отпечатки пальцев на них не могли уцелеть, поэтому она тут же передала находку офицеру. Было в энергичности и четкости действий Осорио что-то привлекательное. Она деловито развесила мокрую рубашку, шорты и нижнее белье на вешалке.

Во время работы доктор Блас диктовал комментарии в микрофон, прикрепленный к лацкану пиджака.

— Порядка двух недель в воде, — перевел Руфо и от себя добавил: — Было очень жарко, шли проливные дожди, очень высокая влажность даже для этих мест.

— Вам приходилось наблюдать вскрытие до этого? — спросил Аркадий.

— Нет, но это очень любопытно… и, разумеется, я слышал о докторе Бласе.

Проводить вскрытие тела на такой стадии разложения было так же сложно, как очищать яйцо, сваренное в мешочек. Пол был очевиден, но решительно невозможно определить возраст, расовое происхождение, вес, когда тело налилось водой… Нет и отпечатков пальцев, дрейфующих в воде неделями и склеванных рыбами до костей. Когда Блас проколол брюшную полость, струя газов с шумом вырвалась наружу, потом он сделал надрез через грудь к области паха — поток черной воды и жидкой массы залил стол. Взяв ведро, его помощник проворно собрал выплывшие внутренности. Все нарастающая вонь, словно болотный газ, заполнила комнату… Аркадий порадовался тому, что оставил свое дорогое кашемировое пальто в машине. После первой волны зловония — пять минут, не больше — когда органы обоняния справились с шоком, Аркадий стал усердно шарить по карманам в поисках сигарет.

— Пахнет отвратительно, — сказал Руфо.

— Это русский табак, — ответил Аркадий, наполнив легкие дымом, — хотите попробовать?

— Нет, спасибо. Я бывал в России, когда был членом национальной команды по боксу. И я ненавидел Москву — еду, черный хлеб, а более всего — сигареты.

— Вы ведь тоже не любите русских?

— Я очень люблю некоторых русских. Некоторые русские мои лучшие друзья… — Руфо подался вперед, чтобы лучше видеть, как Блас раздвинул грудную клетку для снимка. — Доктор большой профессионал. Если и дальше дело пойдет такими темпами, вы успеете на свой самолет, вам даже не придется ночевать здесь.

— А разве посольство не поднимет шум вокруг этого?

— Русские здесь? Нет.

Блас шмякнул мягкую сердечную массу в отдельный лоток.

— Я надеюсь, вы не считаете их чересчур бестактными? — спросил Руфо.

— О, нет.

Аркадий живо представил себе Приблуду, работа с трупами для которого была обычным делом.

— Представь себе, какая неожиданность для бедного ублюдка, — сказал бы Приблуда. — Плыть себе, любуясь звездами, потом — бах! и ты труп.

Аркадий прикурил одну сигарету от другой и глубоко затянулся, так что слезы навернулись на глаза. Его вдруг осенило, что он перешагнул определенный жизненный этап и теперь знал больше мертвых, чем живых.

— Я навострился говорить на многих языках, путешествуя со своей командой, — сказал Руфо, — после того как я ушел из спорта, мне повезло работать гидом — сопровождал музыкантов, танцоров, интеллигентов, приезжающих из разных стран. Я скучаю по этому времени…

Детектив Осорио методично выкладывала запасы, которые погибший прихватил с собой в море: термос, плетеная коробка, пластиковый пакет со свечами, бечевка, крючки и запасные лески.

Обычно прозектор, делающий вскрытие, надсекает кожу по линии волос и стягивает ее на лицо, чтобы добраться до черепа. Так как в этом случае и лоб и лицо уже соскользнули и приказали долго жить в водах бухты, Блас сразу приступил к вскрытию черепной коробки с помощью циркулярной пилы. Мозг оказался кишащим червями, которые напомнили Аркадию макароны, подаваемые пассажирам «Аэрофлота». Когда подступила тошнота, он попросил Руфо показать ему дорогу в туалет, маленькую кабинку, где вода спускалась цепочкой из ржавого бачка. Там его вырвало, и он подумал, что не так уж хорошо держится. Возможно, пора на пенсию… Руфо ушел и, возвращаясь в одиночестве в прозекторскую, Аркадий проследовал мимо комнаты, пропахшей формальдегидом. Ее стены украшали анатомические карты. На металлическом столе из-под простыни торчали две ноги с желтыми ногтями. Между ног лежал огромных размеров шприц, соединенный трубкой с ванночкой на полу, заполненной бальзамирующим раствором — технология, используемая и сейчас где-то в русской провинции на случай, если выйдет из строя электрический генератор. Игла шприца была длинной и тонкой, чтобы пройти в артерию. Резиновые перчатки и еще один шприц в запечатанной упаковке лежали между ног. Аркадий сунул упаковку со шприцем в нагрудный карман.

Когда он вернулся в прозекторскую, то увидел, что Руфо ждет его с дымящейся кубинской сигарой. К тому времени мозг — то, что от него осталось — уже взвесили, и доктор Блас старательно прилаживал челюсть к голове.

Зажигалка Руфо была одноразовой дешевкой, и он похвастался, что заправлял ее уже раз 20.

— Кубинский рекорд — это больше ста заправок.

Аркадий прикурил предложенную ему сигару, глубоко затянулся.

— Что это за сорт?

— Популярный. Черный табак. Вам нравится?

— Он великолепен, — Аркадий выдохнул облако дыма — синего, как выхлоп автомобиля с неисправным двигателем.

— Можно расслабиться. Дело дошло до костей, мой друг, — Руфо потрепал Аркадия по плечу.

Вернулся офицер, которому Осорио передала ключи. На другом столе после замеров черепа Блас развернул носовой платок и тщательно скреб зубы зубной щеткой. Аркадий передал Руфо стоматологическую карту, которую он прихватил из Москвы (профессиональная предусмотрительность следователя). Водитель, семеня быстрыми шажками, вручил ее доктору, тот начал тщательно сопоставлять посветлевшую ухмылку с пронумерованными отметками на карте. По окончании процедуры доктор посоветовался с капитаном Аркосом, на лице которого читалось удовлетворение. После этого Аркадия пригласили подойти к телу.

Руфо начал переводить: «Русский гражданин Сергей Сергеевич Приблуда прибыл в Гавану 11 месяцев назад в качестве атташе Российского посольства. Разумеется, наши спецслужбы знали, что он является полковником КГБ. Простите, новой Федеральной службы безопасности, Службы Внешней разведки».

— Одно и то же, — бросил Аркадий.

Капитан, а вслед за ним и Руфо продолжили:

— Неделю назад посольство известило нас о том, что господин Приблуда пропал. Мы не предполагали, что они пригласят старшего следователя из московской прокуратуры. Возможно, члена семьи, но не более того.

Перед отлетом Аркадий встретился и поговорил с сыном Приблуды, который отказался лететь в Гавану. У него была своя пиццерия. Распоряжаться в ней оказалось более важным, чем похоронить отца.

— Как утверждает капитан, — продолжил Руфо, — идентификация, проведенная сегодня в вашем присутствии, к счастью, прошла успешно, убедительно и не требует повтора. Капитан также говорит, что ключ, найденный в вещах погибшего, подошел к его замку в его квартире. В результате вскрытия тела, обнаруженного в заливе, доктор Блас установил, что оно принадлежит мужчине кавказского типа в возрасте от 50 до 60 лет, ростом 165 см, весом 90 кг, по всем описаниям подходящего под пропавшего человека. Более того, стоматологическая карта гражданина Приблуды, которую вы предусмотрительно привезли, показывает, что один нижний коренной зуб был запломбирован. Пломба, стоящая на этом зубе, — металлическая, что, по мнению доктора Бласа является типично русской технологией… Вы согласны?

— Исходя из результатов, да.

— Доктор Блас говорит, что не обнаружил никаких физических повреждений, переломанных костей, следов жестокости и насилия. Ваш друг погиб по естественным причинам, возможно сердечный удар или сердечная недостаточность. Практически не представляется возможным установить, отчего конкретно при таком состоянии тела. И да, доктор выражает надежду, что ему не пришлось долго мучиться.

«Очень славно с его стороны, хотя доктор выглядел скорее самодовольным, чем сочувствующим», — отметил про себя Ренко.

— Капитан, со своей стороны, интересуется, удовлетворены ли вы результатами проведенной идентификации и готовы ли утвердить ее.

— Позвольте мне еще немного подумать.

— Но вы согласны с тем, что тело, найденное в водах залива, принадлежит гражданину Приблуде?

Аркадий повернулся посмотреть на прозекторский стол. То, что прежде было разбухшим от воды трупом, сейчас превратилось в расчлененную груду внутренностей. Разумеется, выловленный труп невозможно было опознать… И сопревшие и объеденные рыбами пальцы не могли оставить отпечатков, но ведь кто-то когда-то жил в этом растерзанном теле.

— На мой взгляд, автомобильная шина в водах залива не самое подходящее место, где мог оказаться гражданин России.

— Капитан говорит, что это общий вывод и он обоснован.

— Да, но логично, чтобы было проведено расследование, не так ли?

— Ну, это в зависимости от обстоятельств, — сказал Руфо.

— Каких именно?

— От многих.

— Можно их озвучить?

— Капитан считает, что ваш погибший друг был шпионом. То, чем он занимался, когда погиб, вряд ли было простой рыбалкой. Он предполагает, что ваше посольство не будет настаивать на дальнейшем расследовании. В наших силах придать международную огласку этому инциденту, но, положа руку на сердце, мы не видим в этом здравого смысла. Мы проведем расследование в положенное время и по местным законам, хотя, должен заметить, сегодня не то время, когда Куба может себе позволить тратить силы и ресурсы на расследование причин гибели какого-то шпиона. Я надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду… — Руфо сделал небольшую паузу, чтобы дать возможность Аркосу слегка успокоиться. — Капитан говорит, что возможность проведения расследования зависит от многих обстоятельств. Должно быть учтено мнение наших друзей в посольстве России прежде, чем будут предприняты первые шаги. Единственный факт, которым мы располагаем на сегодняшний день, — это то, что тело идентифицировано. Установлено, что погиб гражданин России. Вы согласны с тем, что тело принадлежит российскому гражданину Приблуде?

— Это вполне допустимо.

Доктор Блас шумно выдохнул, Луна сделал глубокий вдох, а детектив Осорио слегка подбросила связку ключей, тонко звякнувших в наступившей тишине. Аркадий почувствовал себя неразумным упрямцем и продолжил:

— Возможно, это и так. Но, тем не менее, я не могу с полной уверенностью утверждать, что это тело Приблуды. Нет лица, нет отпечатков пальцев, и я очень сомневаюсь, что можно будет определить группу крови. Все, что у вас есть — это стоматологическая карта и металлическая пломба. И несчастный вполне может быть каким-то другим россиянином. Или одним из тысяч кубинцев, побывавших в России. Или же кубинцем, который лечил зубы у стоматолога, учившегося в Союзе. Возможно, вы и правы, но этих доказательств недостаточно. Вы открыли дверь в квартиру Приблуды найденным ключом, а вы заглянули внутрь?

— Вы привезли какие-нибудь еще удостоверяющие документы? — спросил на нарочито ломанном русском доктор Блас.

— Только вот это, Приблуда прислал ее месяц назад. — Аркадий достал из своего дорожного кейса фотографию трех мужчин, стоящих на берегу с прищуренными от солнца глазами. Один из мужчин был настолько темнокожим, что его тело, казалось, было вырезано из черного янтаря. В поднятой руке он держал радужно переливающуюся дугу с нанизанным уловом к вящей зависти двух белых — одного невысокого роста с огромной шевелюрой густых седых волос и Приблуды. Они сфотографировались у воды, под пальмами на пляже.

Блас внимательно рассмотрел фотографию, перевернул ее и прочел надпись — яхт-клуб «Гавана».

— Здесь есть такой клуб?

— Здесь был такой клуб до Революции, — немедленно отозвался Блас. — Я думаю, ваш друг хотел пошутить.

— Кубинцы любят громкие имена, — заметил Руфо. — Друзья, встречающиеся в баре, чтобы пропустить по стаканчику после работы, с легкостью могут присвоить себе титул «Питейное сообщество».

— Остальные и вовсе не выглядят как русские. Вы можете сделать копии фото…

Фотографию передали Аркосу, который с такой поспешностью вернул ее в руки Аркадия, будто она была отравлена. Руфо продолжил:

— Капитан говорит, что ваш друг занимался шпионажем — все шпионы плохо заканчивают, как того и заслуживают. Это типичный ваш подход в последние годы — притворяетесь, что протягиваете руку помощи, а сами наносите удар в спину. И вот отзываете своего шпиона, а он исчезает, и тогда просите найти его. Когда мы находим его, вы отказываетесь его опознать. Вместо сотрудничества вы требуете расследования, как будто вы здесь все еще хозяйничаете, как при Советах, думаете, Куба — марионетка в ваших руках? Да ситуация давно поменялась! Так что можете забрать вашу фотографию и отправляться в Москву. Всему миру известно, как вы предали кубинский народ… ну и все такое в этом духе…

Аркадий все понял. Капитан готов был взорваться.

— Думаю, нам пора идти, — Руфо подтолкнул Аркадия.

Детектив Осорио, бесстрастно следящая за разговором, неожиданно заговорила на чистейшем русском:

— А не было ли письма вместе с фотографией?

— Только почтовая открытка со словом «Привет», я ее выбросил, — ответил Аркадий.

— Idiota, — обронила Осорио.

Перевода не последовало.

— Вам повезло, что пора возвращаться домой, ведь у вас здесь немного друзей, — заговорил Руфо, — в посольстве просили до отлета разместить вас в представительской квартире.

Они ехали мимо трехэтажных каменных городских домов, превращенных Революцией в театральные декорации на тему разрухи и упадка, мраморных колоннад, раскрашенных в самые нелепые цвета, оказавшиеся под рукой — зеленые, ярко-синие, голубые. Не просто обычный зеленый, а все его оттенки: моря, лайма, пальмовых листьев… Дома были синими, как припудренная бирюза, как вода в бассейне, как выжженное небо. Верхние этажи венчали балконы, украшенные витиеватыми металлическими решетками, на которых гнездились канареечные клетки, цветочные горшки и подвешенные велосипеды. Даже раздолбанные советские автомобили были выкрашены в самые нелепые цвета. Люди, одетые довольно бедно и однообразно, передвигались по улицам неспешно, походкой больших грациозных кошек. Некоторые останавливались около столиков, предлагая купить пастилу из гуавы, печенье, сладкие клубни и фрукты. Одна девушка предлагала мороженое, политое красной и зеленой глазурью, другая продавала засахаренные фрукты в палатке. Старик на перекрестке крутил колеса велосипеда, которые приводили в действие точильный камень. Лицо кубинца закрывали огромные очки, защищающие его от искр и стружки, которые разлеталась в стороны. И все это под ритмичную испанскую мелодию из репродуктора.

— Это дорога в аэропорт? — спросил Аркадий.

— Ваш рейс завтра. Обычно в зимнее время сюда летает только один рейс «Аэрофлота» в неделю, поэтому не хотелось бы, чтобы вы его пропустили, — сказал Руфо и опустил окно. — Фу, я пахну хуже протухшей рыбы.

«Запах вскрытия надолго остается с тобой», — подумал Аркадий, который специально пошел в прозекторскую без пальто и сейчас намеренно отложил его подальше от бумажного пакета с вещами Приблуды.

— Зачем вас пригласили, если доктор Блас и детектив Осорио свободно говорят по-русски?

— Были времена, когда запрещалось говорить по-английски. Теперь русский персона нон-грата. Так или иначе, посольство настояло, чтобы кто-нибудь из местных был рядом с вами, пока вы общаетесь с полицией. Честно сказать, мне еще не доводилось встречать человека, ставшего столь непопулярным за такое короткое время, как вы.

— Это как почетная грамота!

— Ну, уж раз вы здесь, на Кубе, то стоит отлично провести оставшееся время. Что бы вы хотели — посмотреть город, пойти в кафе или в Гавана Либре? Раньше это был отель «Хилтон». Там есть отличный ресторан на крыше с изумительным видом. Отведайте там лобстеров. Их подают только в национализированных ресторанах — таков закон.

— Нет, благодарю… — сама мысль о том, что придется вынимать лобстера из панциря после аутопсии, казалась тошнотворной.

— Или могу предложить ужин в paladar[2] — это такие частные ресторанчики. Они крошечные, не больше, чем на 12 мест, зато еда намного вкуснее.

Вероятно, у Руфо не так часто выпадает возможность пообедать в ресторане, но Аркадий подозревал, что не перенесет уже и одного вида жующего человека.

— Еще раз благодарю, но нет… Скажите, Руфо, а почему капитан и сержант были в зеленой униформе, а детектив в серо-синей?

— Осорио — просто полицейский, а они чиновники из Министерства внутренних дел.

— То есть Аркос и Луна обычно не выезжают на убийства?

— Думаю, что нет.

— И почему капитан постоянно говорил о людях из посольства?

— У него есть для этого свои причины. В недавнем прошлом русские вели себя, словно господа. Даже сейчас местной полиции нужно направлять запрос в посольство всякий раз, когда необходимо провести какие-либо действия в отношении ваших граждан. Иногда посольство идет навстречу, чаще — нет.

Большинство машин на улицах были русскими «ладами» и «москвичами», громко исторгающими выхлопные газы. Плавно раскачиваясь, по улицам катили немногочисленные громоздкие американские авто, уцелевшие с дореволюционных времен. Руфо и Аркадий вышли около синего двухэтажного здания, декорированного под египетский склеп скарабеями, крестами и лотосами, вылепленными из гипса. Рядом с резиденцией стояла машина, закрепленная колодками.

«Шевроле» 57 года. Руфо заглянул внутрь, осматривая опустошенный салон, затем выпрямился и провел рукой по облупившейся краске. На багажнике нарисован рыбий плавник, на капоте — женская грудь.

Вспомнив про ключ от машины в выловленных из воды пожитках, Аркадий сразу понял, что у Приблуды была «лада». Да и откуда женские груди на машине русского шпиона?

Когда они поднялись по ступенькам, дверь на первом этаже слегка приоткрылась, но лишь настолько, чтобы позволить женщине в линялом халате посмотреть на незваных гостей.

— Консьержка? — спросил Аркадий.

— Нет, из тех, что у вас называют секретными сотрудниками. Но не стоит беспокоиться, по ночам она смотрит телевизор и не слышит ни звука.

— Мне все равно. Я же улетаю сегодня.

— И то правда, — Руфо открыл дверь. — Это квартира, которую посольство снимает для важных персон. Хотя, пожалуй, и не для таких важных, ведь здесь никто не останавливался больше года.

— А кто-нибудь приедет сюда из посольства в связи со смертью Приблуды?

— Единственный, кого интересуют обстоятельства его смерти, это вы… Любите сигары?

— Никогда не пробовал.

— Поговорим позже. Я приеду ближе к полуночи, чтобы отвезти вас в аэропорт. Если вам показалось, что перелет в Гавану был долгим и утомительным, посмотрим, что вы скажете об обратной дороге. Отдыхайте…

В представительской квартире его встретил гарнитур из обеденного стола и кремово-золотистых стульев, буфет с кофейным сервизом, потертый диван, красный телефон. На стене — полка с книгами типа «Русско-Кубинская дружба», «Фидель и искусство», которые поддерживали эротического вида зажимы из красного дерева. В отключенном от сети холодильнике он обнаружил покрытую пятнами плесени буханку хлеба. Кондиционер не работал, на нем были видны следы копоти от короткого замыкания. Аркадию захотелось немедленно смыть с себя всякую грязь.

Он быстро разделся и стоял под потоком воды до тех пор, пока не почувствовал, что наконец удалось избавиться от въевшегося в тело и пропитавшего волосы трупного запаха. Насухо вытерся клочком полотенца и растянулся на кровати, укрывшись пальто, в темном углу спальни. И лежал, прислушиваясь к голосам и музыке, доносившимся сквозь жалюзи. Ему привиделось, как он плывет среди резвящихся разноцветных рыб в Гаванском заливе. А потом летит назад в Москву, но самолет все никак не приземляется и кружит в ночном небе.

С российскими самолетами в последние годы случалось всякое. Они давно устарели, приборы барахлили и могли отказать в самый неподходящий момент. Да чего только не могло произойти с русскими самолетами… Если пилоту не удавалось совершить посадку с первого раза, его могли лишить части зарплаты. Потому у него была одна попытка — удачная или нет. А самолеты — перегруженные, недозаправленные… Сейчас Ренко было все равно — это блуждание в ночном небе его успокаивало.

2

Осорио вела белую «ладу» с логотипом ПНР по изрытой колдобинами улице. Манера ее речи, как и стиль вождения, — быстрые и уверенные: кажется, она пропускала половину гласных русского языка. Так как познания Аркадия в испанском ограничивались gracias и por favor,[3] он не настроен был критиковать ее произношение при том, что Осорио появилась без предупреждения, не оставив ему времени на раздумья.

— Вы хотели осмотреть квартиру вашего друга, тогда поехали.

— Это все, чего я хочу.

— Нет, вы хотите большего. Я думаю, вы отказываетесь признать результаты идентификации тела, потому что надеетесь, что сможете втянуть нас в расследование.

— А вы не хотите быть абсолютно уверенными в том, что отсылаете в Москву именно тело Приблуды.

— А вы считаете, что он не мог погибнуть в море, как любой рыбак из Гаваны?

— Да, мне это кажется не слишком правдоподобным.

— А вот мне кажется невероятным то, что такой человек, как вы, бросил все в Москве и примчался в Гавану, как только стало известно об обнаружении тела. Вот это невероятно! И к тому же, должно быть, влетело вам в копеечку.

Билет туда и обратно действительно стоил половины его сбережений. С другой стороны, на что ему копить? Так или иначе, все в Гаване казалось ему неестественным, включая поведение Осорио. Хотя и было что-то очаровательное в ее небольшом росте и высокомерии. Четко вылепленные, но при этом утонченные черты лица. Темные глаза становились еще темнее от подозрения, словно она была учеником дьявола, которому вручили хитрую душу. Ей очень шла спортивного вида кепочка с надписью ПНР над пластиковым козырьком.

— Расскажите мне о вашем друге, — потребовала Осорио.

— Если вам действительно интересно… — не получив ответа, он подумал, что не стоит навязываться.

— Сергей Сергеевич Приблуда. Из рабочей семьи в Свердловске. После службы в армии пошел работать в КГБ. Образование получил в Высшей школе. Отслужил восемь лет во Владимире, восемнадцать в Москве, дорос до звания полковника. Настоящий профессионал, отмечен наградами за храбрость. Жена умерла 10 лет назад. Единственный сын, менеджер в американской забегаловке в Москве. Я, честно говоря, никогда не слышал о том, что Приблуда когда-либо работал за границей или изучал испанский язык. Консерватор. Патриот. Член партии. Интересы — хоккейная команда ЦСКА. Здоровье отменное. Увлечения — садоводство…

— Непьющий?

— Он настаивал водку на травках, ягодках — выращивал что-то у себя на даче.

— А культура, живопись?

— Приблуда? Нет, никогда…

— Вы вместе работали?

— В некотором смысле… Он должен был уничтожить меня. — И Аркадий рассказал ей эту историю: — Как-то в Москве был убит один, как говорят, политический. Когда это случилось, КГБ обвинило в организации одну женщину — диссидентку. Я был уверен в ее невиновности, поэтому подозрение пало на меня. Приблуде отдали приказ доставить мне в затылок письмо весом в 9 граммов, как мы говорим. Но к тому времени мы уже довольно близко познакомились, настолько, что я узнал его, как человека удивительно порядочного. Он же, со своей стороны, решил, что во мне есть что-то от idiota, как вы говорите. И когда он получил приказ уничтожить меня, он этого не сделал. Не знаю, можно ли назвать это дружбой…

— Он не подчинился приказу? Разве такое возможно?

— Когда Союз разваливался, было возможно все… Он любил выращивать овощи на даче. И когда его жена умерла, я стал заезжать к нему; мы пили водку на травах, закусывали огурчиками с его огорода, и он никогда не упускал возможности напомнить мне, что не обязательно садиться за один стол со своим палачом. Красные соленые помидоры, огурчики, сладкий болгарский перец и свежий черный хлеб. Нет ничего вкуснее. Водка на мяте и анисе.

— Вы сказали, что он был коммунистом.

— И при этом очень хорошим. Он бы присоединился к перестройке, если бы реформы не возглавили, как он говорил, слабоумные придурки. Вместо этого он пил до тех пор, пока не миновали эти времена и все просто рухнуло. Он говорил, что не осталось больше настоящих русских, только евнухи. И знаете, последним истинно русским коммунистом для него был ваш Кастро.

В то время Аркадий воспринимал эти разговоры не более чем пьяные бредни. И еще была одна деталь, которой он предпочел не делиться с Осорио. «Как-то Приблуда проговорился, что хотел бы поработать за границей и даже подыскивает вакансию. Но кто предполагал, что он имеет в виду Гавану».

— Когда вы в последний раз виделись с полковником?

— Уже больше года назад.

— Но ведь вы были друзьями.

— Моя жена его недолюбливала.

— За что?

— Это старые счеты… Почему капитан не захотел посмотреть на фотографию Приблуды и его друзей? — сменил тему Аркадий.

— Вероятно, у него свои причины, — Осорио сказала это так, что стало ясно — ей это тоже ни к чему.

…Стены домов обвивали белые как снег цветы жасмина. Переполненные мусорные баки испускали всепроникающую вонь гниения.

Огибая линию океана, вдоль гавани протянулся так называемый Малекон — дамба, защищающая шестиполосный бульвар и береговую линию, на которой выстроились трехэтажные здания. Вода в океане была черной, но поток машин обозначал огнями приморский бульвар приблизительно в квартале от Аркадия и Осорио. Дома, которые Аркадий видел на рассвете с другой стороны залива, оказались скопищем безвкусных сооружений. Без своей яркой расцветки, скрытой в сумерках, они были похожи на останки захваченных пиратами кораблей. В конце длинной сводчатой галереи Осорио открыла ключом широкую деревянную дверь. Провела Аркадия по выщербленным ступеням к стальной узкой двери, за который открылась гостиная, которую, казалось, взяли и полностью переместили из Москвы в Гавану. Приглушенный свет ламп, стереоустановка, шахматная доска с фигурами, обивка на входной двери, тюлевые занавески на балконе. Грубо оттиснутые на красном шелке серп и молот — флаг еще советских времен. Стол, на нем поднос со стаканами, солонка. Артефакты ностальгии — хохломские петухи, фигурки медведей, макет Василия Блаженного — все это на полочках вдоль стены. Искусственный плющ и гвоздики украшали кухоньку, в которой едва разместились двухконфорочная плита, холодильник, газовые баллоны. Штабеля пустых бутылок из-под рома Havana Club и «Столичной» под раковиной.

Единственное, что нарушало обстановку обычной московской квартиры — негр на стуле в углу с длинной тростью в руке. Черная рубашка, красная бандана, кроссовки Reebok. У Аркадия перехватило дыхание, прежде чем он понял, что это выполненный в полный рост манекен. Лицо украшали грубо вылепленные нос и лоб, жесткий рот и квадратная челюсть. Все это придавало дьявольскому блеску глаз еще больше выразительности.

— Господи, это еще кто?

— Чанго.[4]

— Чанго?

— Дух Сантерии.[5]

— Ну хорошо. Только какого черта он ему понадобился?

— Понятия не имею. Но ведь мы здесь не для того, чтобы выяснять это, — заметила Осорио. Было очевидно, что она привезла его сюда затем, чтобы продемонстрировать, насколько тщательно она поработала, чтобы снять все отпечатки пальцев в квартире. Каждую дверную поверхность, каждый дверной косяк, каждую ручку, каждую деталь, которой могли бы коснуться. Некоторые отпечатки были сняты, судя по оставшимся бороздкам, специальной лентой. Но гораздо большее количество отпечатков было отчетливо видно, они были обработаны коричневой дамской пудрой.

— Это ваша работа?

— Да.

— Коричневая пудра? — до сих пор ему не случалось видеть такого.

— Специальная пудра местного производства. В это непростое время слишком дорого закупать импортную пудру. Мы делаем свою из сожженных пальмовых листьев.

Похоже, она не упустила ни единой возможности. Под светом лампы жила маленькая морская черепашка, бестолковое, закованное в панцирь существо в неглубокой прозрачной банке с песком. «Отличное домашнее животное для разведчика», — подумал Аркадий. Ее панцирь был украшен затейливым коричневым узором.

— Приблуда мог бы жить в посольской квартире, но он снял эту нелегальную у кубинца снизу.

— И зачем он это сделал?..

Вместо ответа она открыла балконную дверь, занавески на ней взметнулись подобно крыльям вместе с ворвавшимся бризом. Аркадий послушно вышел на балкон и встал между двумя стульями и мраморными перилами, глядя на ночной небосвод и на Малекон, изогнувшийся изящной кривой бульварных огней. За линией дамбы были видны вспышки маяка, палубные огни грузового судна и лоцманской лодки, входящей в гавань. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил менее яркие бортовые огни рыбацких лодок и неподалеку от них, ближе к берегу, мерцание горящих свечей.

— Neumaticos, — сказала Осорио. Аркадий мысленно представил себе флотилию автомобильных камер, качающуюся на черной зыби ночного океана.

— А почему полиция не опечатала входную дверь? — спросил он.

— А потому что не было приказа о начале расследования.

— Тогда что же мы здесь делаем?

— Предлагаем вам расслабиться и больше не думать об этом деле…

Она жестом предложила Аркадию пройти через гостиную, затем по коридору мимо прачечной в кабинет, в котором стоял старинный письменный стол, компьютер, принтер, на стене висели книжные полки, забитые изданиями в переплетах Кубинского министерства сахарной промышленности и фотоальбомами. Два портфеля стояли под принтером, один из коричневой кожи, другой из уродливого зеленого пластика. Стены были завешаны картами Кубы и Гаваны. Аркадий подумал о том, каким большим был остров Куба: 1200 км в длину… Он открыл фотоальбом и увидел снимки, как ему показалось, зеленого бамбука.

— Поля сахарного тростника, — сказала Осорио. — Приблуда часто приезжал туда, ведь мы до сих пор полностью зависим от поставок уборочных машин из России.

— Понятно. — Аркадий положил альбом и подошел поближе к карте Гаваны. — А где мы сейчас?

— Здесь, — она показала место, где Малекон, изгибаясь, поворачивал на восток в сторону крепости Сан-Сальвадор-де-ла-Пунта — там заканчивалась дамба и начиналась Старая Гавана и бухта. К западу протянулась территория, известная как Ведадо и Мирамар. Именно в этом месте Приблуда надписал — Посольство РФ. — А почему вы спрашиваете?

— Всегда полезно знать, где ты находишься.

— Вам ведь все равно сегодня улетать. Какое это имеет значение?

— Ну, да. — Он взглянул на кнопку включения компьютера, чтобы убедиться — она была обработана и отпечатки сняты. Отлично. — Вы здесь закончили?

— Да.

Он включил компьютер, монитор выжидающе засветился пульсирующим голубым светом. Аркадий не считал себя знатоком компьютера, но, поскольку московские преступники становились все более продвинутыми, уже умел работать с электронными файлами.

В России пользуются Windows, электронной почтой и прочими программами. Причем всю компрометирующую документацию на бумаге уничтожают сразу, а вот электронную хранят за паролями, хотя и незамысловатыми — имя первой возлюбленной, любимая актриса, кличка домашнего питомца. Когда Аркадий перевел курсор и нажал на «Пуск», экран потребовал ввести пароль.

— Вы его знаете?

— Нет. Опытному шпиону полагается использовать беспорядочный шифр. На его подборку могут уйти годы.

Ящик за ящиком Аркадий просмотрел содержимое стола. Там он нашел немалое разнообразие ручек, всевозможные канцелярские принадлежности и сигары, географические карты, увеличительные стекла, точилки для карандашей, писчую бумагу и коричневые папки с завязками на шнурках, которые используют дипкурьеры. Никаких намеков на пароль.

— Здесь есть телефон, но нет факса. Почему?

— Коммутатор на этой телефонной линии работает с дореволюционных времен. Он настолько устарел, что не может обеспечивать отправку факсов.

— Этой телефонной линии больше 50 лет?

— Спасибо американцам, эмбарго, и Особому периоду.[6]

— Я знаю, наступившему по нашей вине…

— Вы правы. — Осорио резким движением выключила компьютер и задвинула ящики стола. — Хватит, вы здесь не для того, чтобы проводить расследование. Вы здесь с целью подтвердить, что помещение было тщательно обследовано на предмет отпечатков пальцев.

Аркадий убедился в том, что следы отпечатков были сняты с дверных ручек, поверхности стола, пепельницы и телефона. Осорио жестом пригласила его пройти дальше по коридору в спальню, где стояла узкая кровать с тумбой. Торшер, бюро, переносное радио, книжный шкаф, на стене висел слегка выцветший портрет покойной жены Приблуды. Рядом с ним была фотография сына в фартуке, который смотрел вверх на подброшенную лепешку теста для пиццы. В верхнем ящике бюро лежала пустая рамка для фотографий.

— Здесь была фотография?

Осорио пожала плечами. Среди книг были испанско-русские словари, путеводители, подшивки газет «Красная Звезда» и «Правда». В целом все совпадало с интересами не поменявшего свои убеждения коммуниста Приблуды… А вот крышка бюро была идеально чистой, словно ее специально обработали, избавившись от отпечатков. В шкафу — одежда, гладильная доска и утюг, также со снятыми с него отпечатками. На полу в рядок стояли резиновые шлепанцы, мужские туфли и тощий пустой чемодан. Аркадий приостановился, услышав звуки ударных, доносившихся с нижнего этажа: взрывной темп латиноамериканкой мелодии.

Осорио открыла дверь в конце коридора, ведущую в ванную комнату, отделанную потрескавшейся, но безупречно чистой керамической плиткой. На стойке душа висело мыло на бечевке. В углу зеркала красовался отчетливый отпечаток пальца, другой был ясно виден под кнопкой спуска туалета.

— Вы ничего не упустили. Интересно, что вас заставило так потрудиться?

— Вы не отрицаете, что это квартира Приблуды?

— Похоже на то.

— И что отпечатки, которые мы здесь нашли, принадлежат Приблуде?

— На самом деле, я же их не сверял, но, предположим, соглашусь.

— Помните, при вскрытии вы сказали капитану Аркосу, что для русского это не совсем обычный способ рыбной ловли?..

— В море в автомобильной камере? Это первое, что меня насторожило.

Детектив повела его назад в прачечную, ввернула висящую на проводе лампочку, и рядом с каменной раковиной и веревкой для белья он увидел мотки лески и проводов, а на грубо обработанных полках стояли банки, в которых хранились отвратительные на вид рыболовные крючки, разложенные по размеру. Каждая банка была обработана пудрой и отпечатки были отчетливо видны. Детектив Осорио передала Аркадию карточку со снятыми в квартире отпечатками. Аркадию бросился в глаза большой отпечаток с отчетливым витком, который пересекал шрам, что было точной копией рисунка отпечатков на бутылках. На банке для крючков он увидел точно такой же бережно обработанный след.

— Он был правшой? — спросила Осорио.

— Да.

— Под углом, под которым вы смотрите, видно по отпечаткам, что он держал банку большим и указательным пальцами правой руки. А вот отпечатки на стекле бутылки принадлежат большому и указательному пальцам левой. Они повсюду: во всех комнатах, на дверях, зеркалах, везде. Так что видите, ваш русский друг и был тем самым кубинским рыбаком.

— Как давно он погиб?

— По словам доктора Бласа, порядка двух недель назад.

— Здесь кто-нибудь появлялся за это время?

— Я опросила соседей. Нет.

— Должно быть, черепашка сильно проголодалась.

Аркадий вернулся в гостиную, привычно запоминая расположение комнат в квартире: балкон, гостиная, прачечная, кабинет, ванная комната, спальня. В холодильнике он нашел йогурт, овощи, баклажан, маринованные грибы, отварной язык и с полдюжины коробочек цветной тридцатимиллиметровой фотопленки. Он положил корм черепашке и оглянулся посмотреть на черный манекен в углу.

— Должен признать, я узнал много нового о человеке, которого помню. Вы нашли его машину?

— Нет.

— Вы знаете марку?

— «Лада», — она подчеркнуто качнула головой. — Это не имеет значения. Ваш самолет через 4 часа. Тело готовят к отправке. Вы будете его сопровождать, согласны?

— Думаю, что буду.

Осорио нахмурилась, будто бы уловив оттенок сомнения в ответе…

— Из чистого любопытства хотелось бы знать, насколько вы хороший следователь… — спросила она по дороге назад.

— Не особенно.

— Почему так?

— По разным причинам. Были времена, когда, как говорит ваш капитан, я мог похвастаться довольно высоким уровнем профессионализма. Но это было в той Москве, где убийства были делом рук любителей, а металлические трубы и водочные бутылки служили орудием убийства. Теперь это работа профи, у которых на вооружении тяжелая артиллерия. К тому же работа в милиции никогда не была высокооплачиваемой, хотя зарплату выдавали регулярно. Сейчас, когда мы не видим жалованья по полгода, нет смысла работать с прежним усердием. К тому же предположим, вы успешно раскрыли заказное убийство. И что?.. Заказчик приглашает прокурора на обед и предлагает ему дом на Черном море, дело закрывают. Поэтому рейтинг моей успешности не так высок, как прежде, да и навыки работы уже не те, что раньше.

— Но вы задавали так много вопросов.

— Это привычка. — Сидя в машине, Аркадий думал о том, что его тело словно перемещают от одного преступления к другому — к любому преступлению, совершенному в каком угодно месте. Он был больше недоволен собой, чем Осорио. Какого черта он начал всюду совать свой нос? Достаточно! Она была права. И вдруг он почувствовал на себе ее взгляд — всего лишь на мгновенье. В этот момент они подъехали к неосвещенному перекрестку, и ей нужно было максимально сосредоточиться, чтобы вести машину осторожно, как будто судно в кромешной тьме…

Машина остановилась, пропуская стадо овец, лениво пересекающее дорогу. Огни фар высветили надпись на стене «Venceremos!». Аркадий тихо пробормотал слово про себя, следом Осорио громко и отчетливо произнесла:

— Venceremos! переводится как «Мы победим!». Несмотря на Америку и Россию, мы победим! — добавила она.

— Несмотря на историю, географию и закон притяжения?

— Несмотря ни на что! У вас в Москве ведь больше нет таких плакатов?

— Почему же, есть. На них написано «Nike» и «Absolut».

Она окатила его устрашающим взглядом. Когда они подъехали к посольской квартире, Осорио объявила, что через два часа его заберет водитель и отвезет в аэропорт.

— В полете вас будет сопровождать ваш друг.

— Будем надеяться, что это действительно полковник.

— Живой русский, мертвый русский, какая разница? — уязвленно вспылила она.

— Пожалуй, вы правы.

Аркадий поднялся по ступенькам один. Где-то, то ли в доме, то ли снаружи слышались ритмы румбы. Он не мог определить, где. Все, что он понимал, так это то, что неумолкающие звуки его достали.

Открывая ключом дверь, он осторожно, чтобы искры не попали на рукав кашемирового пальто, прикурил сигарету. Пальто — свадебный подарок Ирины, мягчайшая черная ткань, изящный покрой. Оно превращало его в светского поэта, говорила Ирина. В ботиночках на тонкой подошве и изрядно поношенных брюках, которые он сам выбрал уезжая, он казался еще более богемным. Это было счастливое пальто, оно хранило его от пуль. Он бродил в нем по криминальному Арбату, чувствуя себя святым в бронированном жилете. Со временем, правда, он догадался, что в него никто не стрелял всего лишь потому, что в своем чудесном пальто он не выглядел ни как бандит, ни как милиционер.

Более того, пальто сохранило едва уловимый запах ее духов; скрытое, осязаемое ощущение ее присутствия и, когда мысли о ней становились непереносимыми, тонкий аромат становился последним союзником в борьбе с горечью потери.

Странно, что Осорио поинтересовалась, был ли он хорошим следователем. То, в чем он не признался ей, можно было охарактеризовать словом «невостребованность». И это тогда, когда он вообще появлялся на работе. В другие дни он целыми днями валялся на диване под пледом, вставая лишь для того, чтобы заварить чай. Он ждал наступления темноты, чтобы выйти за сигаретами. Не открывал дверь пришедшим навесить его коллегам. Трещины на потолке московской квартиры отдаленно напоминали контуры Западного побережья Африки и, вглядываясь в них, он мог уловить мгновение, когда свет окон был достаточно зыбким, чтобы силой воображения легко превратить выпуклые огрехи штукатурки в горы, а трещины в русла рек и их притоки. И развиваясь, как корабельный флаг, его «бронированное» пальто позволяло войти в любой порт по желанию.

Невостребованность казалось самым страшным из грехов. Ему приходилось равнодушно наблюдать за жертвами преступлений: от непорочных, почти не тронутых насилием тел, покинувших мир в своей постели до искромсанных, чудовищно изуродованных трупов. И, как ему казалось, они бы еще могли усмехнуться над удачно рассказанной шуткой, если бы внимательно отнеслись к неотвратимо направленному ножу, винтовке или шприцу. Но никакая любовь, никакое внимание в мире не могло спасти от невостребованности.

Предположим, вы на палубе парома, пересекающего узкий пролив и, хотя путь недалек, неожиданно вздымаются волны и ветер, — корабль идет ко дну. Вы погружаетесь в холодную воду, а та, которую вы любите больше всего на свете, держится за вашу руку. Все, что вам нужно сделать, чтобы спасти ее жизнь, это не отпускать руку. И вдруг ваша рука пуста. Невостребованность. Слабость. Ну да, осужденные на смертную казнь проживали значительно более долгие ночи, и это неспроста. Это потому, что они постоянно мысленно возвращались к тому неуловимо-роковому моменту и пытались предотвратить его, не дать ему превратиться в реальность. По ночам, когда они могли предаваться воспоминаниям и размышлениям.

В темноте комнаты он снова увидел здание поликлиники неподалеку от Арбата, куда он, заботливый влюбленный, привел Ирину, чтобы подлечить небольшое воспаление. Она бросила курить, они бросили вместе. Пока они сидели перед кабинетом врача, он решил сходить в киоск за каким-нибудь журналом, «Elle» или «Yogue», все равно. Он помнил, как нелепо скрипели его ботинки, когда он шел через приемную. На деревьях были развешены объявления частных уличных торговцев — «В продаже лучшие медицинские препараты!», что и объясняло их недостаток в клинике. Тополиный пух метался в обманчивом свете летнего вечера. О чем он думал, картинно спускаясь по ступенькам клиники? О том, что они, наконец, стали жить нормальной жизнью, что они обрели уверенность и надежду среди всеобщего хаоса?

Тем временем медсестра провела Ирину в кабинет. (С тех пор он стал более терпимо относиться к убийцам. Необходимость тщательно устраивать засаду, разноцветные электропровода, автомобили, напичканные взрывчаткой, нервное напряжение. В конце концов, они делали это сознательно). Врач сказал Ирине, что в поликлинике нет обыкновенно используемого для таких случаев препарата. Была ли у нее аллергия на ампициллин или пенициллин? Да, это было видно из ее медкарты. В это время в кармане врача зазвонил мобильный телефон, и он вышел из кабинета поговорить со своим брокером о каком-то фонде, обещавшим прибыль три к одному. Медсестру, оставшуюся в кабинете, только что оповестили о том, что городские власти продали ее дом одной швейцарской корпорации под офисные помещения. Кому и куда идти жаловаться? Она уловила только слово «пенициллин». Поскольку в клинике закончились дозы для приема внутрь, она сделала Ирине внутривенный укол и вышла из кабинета. Вот так и надо казнить — быстро и четко.

Купив журнал, Аркадий пошел назад в клинику, поднимая ногами легкие облачка тополиного пуха. Когда он пришел, Ирина была мертва. Сестра пыталась не пустить его в кабинет. Ошибка. Врачи пытались преградить ему путь к столу, закрытому простыней, и это тоже было ошибкой. Все это обернулось перевернутыми столиками с инструментами и лекарствами, разбросанными лотками, растоптанными белыми шапочками врачей и, наконец, завершилось звонком в милицию с требованием усмирить этого сумасшедшего.

Чистой воды мелодрама. Ирина ненавидела мелодрамы. Россию захватила волна штампованных сериалов, в которых мафиози носили костюмы от «Armani», невесты были обряжены в просвечивающие кружева, а иммунитет против закона считался верхом престижа и был предметом зависти. Ирина презирала это и, должно быть, была бы немало смущена, узнав, что умрет в эпицентре русской мелодрамы.

До отлета самолета оставалось еще 5 часов. Увы, авиалинии не разрешали пассажирам проносить оружие на борт. А то он мог бы прихватить свой пистолет и застрелиться на фоне тропического пейзажа с темной линией крыш, увенчанных, словно парусами фрегатов, сохнущим бельем. И все это под яркими тропическим звездами.

Что последнее могла видеть Ирина в клинике?.. Расширившиеся от ужаса глаза медсестры, когда она поняла неизбежность своей ошибки? Наверное, они обе поняли. Через секунды после укола на руке Ирины вздулся нежно-розовый волдырь, а в глазах — слезы. Позже Аркадию позволили прочесть медицинское заключение — профессиональная вежливость. Ирина Асанова-Ренко открыла дверь в коридор, прервав разговор врача. Она уже тяжело дышала. Когда врач вызвал скорую помощь, Ирину колотила дрожь, все ее тело покрылось липким потом, сердце учащенно билось, меняя ритм, как воздушный змей под порывами капризного ветра. К тому времени, когда прибыла скорая помощь, она была в глубоком анафилактическом шоке, дыхательные пути закрылись, биение сердца то учащалось, то прекращалось, то вновь учащалось. Если бы у бригады скорой были необходимые препараты, одна инъекция могла бы запустить ее сердце, как часы, расширить дыхательные пути, но еще одна маленькая оплошность — адреналина не было. В панике врач попытался открыть шкафчик с дорогостоящими лекарствами, ключ заело в замке. Это было равносильно смертельному удару.

Когда Аркадий сдернул простыню, закрывавшую Ирину, его потрясло то, что они сделали с ней за то время, пока он ходил покупать журнал. Ее искаженное лицо обрамляли спутанные влажные волосы, которые внезапно потемнели, и она стала походить на утопленницу, проведшую в воде не менее суток. Растерзанное и расстегнутое до пояса платье, обнаженная грудь в синяках от попыток сделать массаж сердца. Ее руки были сжаты в плотные кулаки, и она была еще теплой. Он закрыл ей глаза, убрал спутанные волосы со лба и застегнул платье, игнорируя настояния врача «не трогать труп». В ответ он схватил врача за грудки и использовал его как таран, чтобы разбить стекло на двери кабинета. Разлетелись стеклянные шкафчики, с грохотом вывалились инструменты, разбилась банка с медицинским спиртом, насыщая кабинет резким запахом. Когда выбежал весь медперсонал и он получил кабинет в свое полное распоряжение, он аккуратно свернул пальто и подложил его под голову Ирины.

Он никогда не считал себя по-русски меланхоличным. В его семье не было самоубийц — за исключением его матери, но ее всегда отличала непосредственность и эксцентричность. Ну да, был еще его отец, тот был прирожденным убийцей.

…Аркадию никогда не нравилась идея самоубийства, но не по моральным, а по эстетическим соображениям — не хотелось оставлять грязное месиво после себя. К тому же возникал практический вопрос — как? Повеситься было ненадежно, да и не хотелось, чтобы кто-то обнаружил его в таком непривлекательном виде. Если стреляться, то не избежать хвастливо-оглушающего шума выстрела. К тому же существовала еще одна проблема — эксперты по суицидам отталкивались только от примеров, а ему достаточно пришлось сталкиваться с неудачными попытками, чтобы понять, как часто они заканчиваются безобразными увечьями. Самое лучшее — просто исчезнуть. В Гаване он уже как будто наполовину исчез.

Когда-то он был другим, лучше. Он проявлял сострадание к людям. Он всегда придерживался мнения, что самоубийцы эгоистичны, что они пугают других, оставляя им свои безжизненные тела и предоставляя возможность убрать оставленный ими бардак. Он всегда находил в себе силы начать заново, поставить перед собой новые интересные задачи, отречься от неудач. Проблема была в том, что он не хотел, чтобы его воспоминания поблекли. Пока он помнит ее тихое дыхание во сне, тепло ее тела, когда она приникала к нему, до тех пор, пока он достаточно безумен, чтобы надеяться на то, что услышит ее голос в соседней комнате или увидит на улице, пока это так, пора. А если это доставит кому-то проблемы, так что же, прошу прощения.

Он достал из внутреннего кармана пиджака стерильный шприц, который прихватил в прозекторской. Он украл его импульсивно, не имея никакой сознательной цели, будто бы его мозг подсознательно выстраивал план и методы его решения, а он узнал об этом только сейчас. Каждому известно, что на Кубе большие проблемы с поставками медикаментов, а он их ворует. Он разорвал пакет и выложил содержимое на стол — шприц для бальзамирования и иглу. Он ввернул ее в шприц и оттянул поршень, чтобы заполнить шприц воздухом. Ножки стула расшатались, он поерзал, чтобы поймать равновесие. Закатал рукав пальто и рубашки на левой руке и сделал несколько массирующих шлепков на сгибе, чтобы появилась вена. Сердцу понадобится не более минуты, чтобы остановиться после того, как струя воздуха попадет в кровяной ток. Всего лишь минута, а не пять, которые была обречена страдать Ирина. Шприц должен быть заполнен только воздухом, не тоненькой цепочкой воздушных пузырей, а добротным воздушным червячком, ведь прежде, чем сдаться, сердце будет продолжать упорно биться. Он в последний раз прикоснулся щекой к ткани пальто, мягкой как кошачья шкурка, еще помассировал вену и, когда синяя ниточка вены отчетливо проступила, глубоко ввел иглу. Внутри шприца запузырилась кровь.

Сквозь пульсирующие удары сердца он услышал стук в дверь.

— Ренко, — позвал Руфо.

Осталось только нажать на поршень, чтобы выпустить воздух из шприца, но Аркадий не хотел, чтобы кто-нибудь услышал звук его падения. То, от чего он должен умереть, было похоже на кессонную болезнь глубоководных водолазов, конвульсии производили много шума. Подобно ныряльщику, скрывающемуся под поверхностью воды, он выжидал пока посетитель уйдет. Когда стук в дверь стал еще более настойчивым, он крикнул:

— Уходите.

— Откройте дверь, пожалуйста.

— Уходите.

— Впустите меня. Это важно.

Аркадий выдернул иглу, перетянул руку носовым платком, опустил рукав и, сунув шприц в карман пальто, подошел к двери и слегка приоткрыл ее.

— А вы рано…

— Помните, мы говорили о сигарах. — Руфо потихоньку протискивался в комнату — нога, рука, плечо. Он переоделся в спортивный комбинезон и держал в руке коробку из светлого дерева, запечатанную сургучом с претенциозным следом двух скрещенных сабель. — «Монтекристо». Сделано вручную из лучшего в мире табачного листа. Для знатока сигар — это как чаша Грааля.

— Я не курю сигары.

— Тогда продайте. В Майами эта коробка уйдет за тысячу долларов. В Москве, возможно, дороже. Только для вас за сотню.

— Мне это не нужно и у меня нет сотни долларов.

— 50 долларов. Я бы ни за что не отдал их по такой дешевке, но… — Руфо развел руками, как миллионер, у которого не оказалось мелочи.

— Мне просто это не нужно.

— Ну ладно, ладно. — Было видно, что он разочарован, но не хочет показаться навязчивым. — Послушайте, мне кажется, что когда я был здесь с вами, оставил свою зажигалку. Вы ее не видели? — У Аркадия возникло ощущение, будто бы он пытается выпрыгнуть из самолета, а его затаскивают назад. В гостиной зажигалки не было. Не было ее ни в ванной, ни в спальне. Когда он вернулся, увидел, что Руфо просматривает содержимое бумажного пакета с выловленными пожитками Приблуды.

— Там нет вашей зажигалки.

— Я всего лишь хотел убедиться, что все на месте. — Руфо приподнял в руке зажигалку. — Нашел.

— До свидания, Руфо…

— Я вернусь через час. До этого я вас не побеспокою. — Руфо начал отступать к двери.

— Ничего страшного, до свидания.

Аркадий стянул рукав пальто, как только Руфо спустился по лестнице, большим пальцем нащупал вену и щелкнул по ней. Острое желание как можно быстрей довести дело до конца захватило его и он не стал садиться на стул, а остался около открытой двери. Свет на лестничном марше внизу погас. Теперь ему понадобилась зажигалка. Типичный социалистический бардак — перегоревшие лампочки то там, то тут. В проникающем из комнаты свете его рука казалась мраморной. Из соседней квартиры поплыли звуки самбы. Если бы Куба скрылась под водой океана, музыка все равно просочилась бы на поверхность. У него пересохло в горле. Он прислонился к стене, вынул длинный шприц из кармана пальто, неуверенно коснулся вены иглой. Тут же появилось красное пятно и растеклось, неровно опоясав запястье. Он вытер кровь, чтобы не испачкать пальто. Вдруг он услышал на лестнице приближающиеся шаги. С шприцем в руке он скользнул внутрь и закрыл дверь, прислонившись к ней. Не хватало еще устраивать публичный спектакль из своей смерти. Шаги остановились возле его двери.

— Кто там? — спросил Аркадий.

— Я забыл сигары, — отозвался Руфо.

Как только Аркадий открыл дверь, Руфо схватил его и, протащил по всей комнате мимо кремово-золотистых стульев к дальней стене, где схватил за шею и прижал к книжному шкафу. Возможно, Руфо и был громоздким, но он был гораздо проворнее, чем Аркадий мог предположить. Он придавил Аркадия одной рукой и сделал резкое движение другой. Аркадий с удивлением понял, что его пальто пришпилено к шкафу ножом, который Руфо пытался высвободить, чтобы нанести следующий удар. Развевающиеся полы пальто Аркадия сбили его с толку. Другой проблемой Руфо было то, что из левого уха у него торчал бальзамирующий шприц, а значит, 6 сантиметров стальной иглы вошли в его мозг. Аркадий нанес ответный удар безотчетно, ведь нападение было стремительным и неожиданным. Новое украшение в голове Руфо не сразу привлекло его внимание, его глаза заметались в поисках оружия и недоуменно остановились на Аркадии. Руфо сделал шаг назад, он махал руками, пытаясь нащупать шприц, как медведь, отмахивающийся от назойливой пчелы, крутя головой и описывая круги. Качаясь, он наклонялся все ниже и ниже, пока не упал на колено. Нащупав шприц, он стал вытягивать его, крепко закрыв глаза, пока его усилия, наконец, не увенчались успехом. Сквозь слезы он посмотрел на длинное красное жало, а потом перевел удивленный взгляд на Аркадия.

— Все, что тебе нужно было сделать, это подождать.

Руфо перевалился на спину, его глаза были прикованы к шприцу, как если бы он был наполнен его последней мыслью.

3

Не то, чтобы она не хотела говорить об этом Ренко, но Офелии Осорио приходилось работать на промысловом судне, спущенном со стапелей в России и укомплектованном русским же экипажем, поэтому она имела опыт общения не только с покровительствующими «большими северными братьями», но и была обучена парировать их внимание с помощью ножа для разделки рыбы… Еще раньше она как активная пионерка была делегирована в Москву на Фестиваль молодежи и студентов, посетила мавзолей Ленина, университет Дружбы народов имени Патриса Лумумбы и московскую подземку. Она отлично помнила, как менялось выражение лиц пассажиров метро при виде темнокожих. Русские шарахались от них, как от чумы. Но только у себя на родине. В открытом море, однако, они были не прочь поэкспериментировать с кубинками.

Впрочем, не только русские. В Гавану прилетали и вьетнамские следователи. Осорио проводила для них совместные тренинги мужских и женских групп. Когда она приехала в Ханой, оказалось, что ее лучшие студентки стали машинистками, а после обедов, посвященных торжеству международной солидарности, тарелки, из которых она ела, мыли дважды.

Но вот на Кубе европейские и азиатские мужчины при виде девушек вели себя, словно сладкоежки в кондитерском магазине. Почтенные отцы семейства превращались в животных, не успев приземлиться. Плакаты на улицах призывали девушек убедиться в том, что их гость не забыл привезти с собой презервативы. Были созданы отряды полиции нравов, обычно возглавляемые детективами со своей командой jineteras.[7] Отличное слово — «jinetera» — «наездница», особенно подходящее под описание девушки верхом на галопирующей свинье. Будучи сотрудником отдела по раскрытию убийств, ей удалось организовать при вялой государственной поддержке операцию по борьбе с коррупцией в полиции. В любом случае, она была полностью готова к приезду русского следователя — худшей из всех возможных комбинаций.

Она жила в квартале из домов с однокомнатными квартирами. Место это издевательски точно называли «солярием» за способность вбирать всю дневную духоту и зной. Несмотря на поздний час, обе ее дочери — Мюриель и Марисоль — томно растянулись на спасительно прохладном полу, увлеченные телешоу о дельфинах. Девочкам было восемь и одиннадцать лет, обе темноволосые с золотистым оттенком. Голубоватый отсвет экрана телевизора накрывал их, как покрывалом. Ее мать слегка покачивалась на кресле-качалке, притворяясь спящей — молчаливый упрек за позднее возвращение домой, фасоль и рис подогревались на слабом огне. Это была игра для двоих. Слыхано ли, чтобы мать сотрудника ПНР проводила дни, выполняя мелкие поручения обитателей квартала: кому за сигаретами сбегать, кому постоять в очереди за парой ботинок.

— Суетись или голодай, — возражала пожилая женщина в ответ на протесты. — С твоей огромной зарплатой и нашим семейным пайком твои дочери скоро будут есть через два дня на третий. Ты же знаешь шутку: «Каковы три завоевания Революции? Здоровье, образование и спорт. А каковы три поражения? Завтрак, обед и ужин». Говорят, что это шутка Фиделя.

— Это почему же? — Офелия возражала лишь для вида, потому что ее мать была абсолютно права. К тому же и без того было много поводов для ссор с матерью. За неделю до этого она вернулась домой и обнаружила, что портрет Че снят, а на его месте красуется вырезанная из журнала страница с изображением Сецилии Круз. Кому могло прийти в голову поменять портрет величайшего из мучеников двадцатого века на журнальную фотографию престарелой толстухи из Флориды? Ее матери, без всяких сомнений.

Офелия закрутила ремень вокруг кобуры, разделась и аккуратно повесила форму на вешалку. Будучи детективом, она была вправе выбирать, в чем идти на службу — в униформе или в гражданской одежде, но ей нравилась уверенность, которую придавала форма: синие брюки, серая рубашка со значком полицейского на нагрудном кармане и форменная бейсболка с вышитым логотипом. К тому же униформа помогала экономить на собственном гардеробе, состоящем, в сущности, из двух пар джинсов. Она проскользнула за занавеску в небольшую нишу, служившую ванной, где стоял туалетный столик и имелся душ. Включила переносное радио, висящее там на веревочке. Радио было трофеем, найденным на пляже Плайа дель Эсте во время семейного выезда. Она велела своим девочкам сторониться «влюбленных парочек» jineteras и туристов, но, с тех пор, как Мюриель наткнулась в песке на такую роскошь, как переносное радио размером с раковину, она и ее сестра наблюдали за пляжем, как грифы, готовые в поисках сокровищ просеять пляжный песок, как только уйдет очередная компания.

Вода лилась чуть теплым ручейком, но и этого было достаточно. Она намочила лоб и шею, затем волосы, плечи и грудь. Офелия гордилась своими волосами — коротко подстриженными, послушными и мягкими, как шерсть персидской ламы. Мелодия была ритмичной и проникновенной.

«Твоя сигара упала. Ты мне все рассказал о том, насколько она хороша и как все женщины восхищаются твоей огромной сигарой. Мы еще не начали курить, как она упала…».

Офелия расслабилась и начала двигаться в такт музыке. Вода стекала в водоотвод под ногами. Ее отражение в зеркале над раковиной затуманилось… Тридцатилетняя женщина, которая до сих пор выглядит, как дочь чернокожего рубщика сахарного тростника. Хотя она и не страдала самомнением, все же ненавидела полоски от загара — уж лучше быть ровного коричневого цвета. Она слегка склонила голову, и серебристые струйки воды потекли на бетонный пол.

Оставаясь детективом и в свободное от работы время, она думала о русском, найденном мертвым в воде. Посольство России могло бы проявить и больше внимания. Тот факт, что они, похоже, были готовы избавиться от проблемы с легкостью, с которой избавляются от сбитой на улице машиной собаки, лишь доказывал, что от него не было толку. Залив имел безусловное преимущество для тех, кто занимался контрабандой, внедрением агентов для наблюдения за судоходством. Как однажды сказал сам Команданте, нет более коварного врага, чем тот, которого ты назвал своим другом.

Ренко вызывал противоречивые чувства. Шикарное пальто — неоспоримое свидетельство его коррумпированности. Но остальная одежда говорила о полном его безразличии к внешнему виду. То он производил впечатление пытливого следователя, то полностью отключался, погружаясь в мысли. Бледное лицо, глубоко посаженые глаза.

Она бережно положила на сухую поверхность ароматный обмылок, который мать раздобыла у соседки, работающей в отеле, и выскользнула из душа… Одна песня — это все, что она себе позволяла, чтобы сэкономить батарейки.

Облачившись в пуловер и джинсы, Офелия положила фасоль Мюриель и рис Марисоль, затем сильно прожаренный кусочек чего-то, похожего на хрящ, его происхождение мать отказалась объяснить. Из холодильника появилась на свет пластиковая бутылка с этикеткой «Miranda», наполненная холодной питьевой водой.

— Сегодня в кулинарной программе показали, как можно приготовить стейк из кожуры грейпфрута, — сказала мать. — Они приготовили стейк из кожуры грейпфрута, вот это фокус. Эти завоевания Революции подносят все новые чудеса.

— Я уверена, что стейк получился вкусным, — ответила Офелия. — При нынешней ситуации.

— Они уплетали его, как настоящий, с удовольствием.

— Отлично… — Офелия пыталась разрезать кусок хряща. — Из чего это, ты сказала?

— Млекопитающее… Не беспокойся. Тебе довелось сегодня встретить кого-нибудь опасного, кого-нибудь, кто мог бы убить тебя и оставить твоих дочек без матери?

— Одного русского.

Теперь наступила очередь матери, и она с готовностью взорвалась:

— Русские еще хуже, чем стейк из кожуры грейпфрута. Какого черта ты пошла в полицию? Я до сих пор не понимаю…

— Чтобы помогать людям.

— Тебя здесь все ненавидят. Никто из коренных гаванцев не работает в полиции. Только провинциалы. А ведь мы были счастливы в деревне.

— В этом богом забытом поселке с заброшенной фабрикой по переработке тростника…

— А что, очень неплохо для Кубы.

— Работая в полиции, я могу жить в Гаване. И мои девочки хотят, чтобы мы жили здесь, и я хочу. — Это был аргумент, на который Офелия всегда могла положиться.

— Мы хотим жить здесь…

Мать немедленно отреагировала:

— В Гаване полно поселковых девушек без официального разрешения, и все они зарабатывают больше, чем ты, лежа на спине. Еще пара лет, и мне придется позаботиться о презервативах для моих внучек.

— Бабушка!

Мать замолчала, и они продолжили ужин в тишине, пока пожилая женщина не заговорила вновь:

— Ну и как же выглядит твой русский?

— Помнишь, однажды в деревне ты показала мне священника, которого лишили сана за то, что он влюбился.

— Я удивлена, что ты помнишь, ведь ты была еще совсем маленькой. Да, он влюбился в очень красивую женщину — набожную, это была печальная история для всех…

— Он похож на того священника.

Ее мать задумалась.

— Я не могу поверить, что ты помнишь.

В тот момент, когда Офелия подумала о том, что мать угомонилась и можно закончить поздний ужин в спокойной обстановке, зазвонил телефон. У них одних во всем «солярии» был телефон, Офелия подозревала, что ее мать пользовалась им для игры в лотерею. Нелегальную кубинскую лотерею заменили легальной венесуэльской, и игроки с телефонами имели большое преимущество. Офелия встала из-за стола и медленно прошла к телефону, обойдя стулья, на которых сидели девочки. Все это, чтобы продемонстрировать матери, что она не намерена лететь сломя голову, чтобы решать по телефону чьи-то дурацкие проблемы. Ее мать сохраняла безразличное выражение лица, пока она не повесила трубку.

— Кто это?

— Это по поводу русского… Он кого-то убил.

— Вот как! Похоже, вы два сапога пара.

Войдя в квартиру, она увидела, как капитан Аркос злобно швырнул телефонную трубку на рычаг.

— Ваше посольство не сможет обеспечить вашу безопасность. Кубинский народ обязательно выразит свой протест против тех, кто их продал и предал. Поцелуй Иуды за 30 сребреников. Если бы это было в моей власти, я запретил бы русским даже появляться на улице. Я не мог бы гарантировать безопасность русских даже в самой тихой столице мира, настолько силен гнев кубинцев. Вы проникаете в стан врага и предлагаете кубинцам поступать так же. Вы говорите, что история не для нас. Нет! Куба сама хозяйка своей истории. Мы сами делаем нашу историю и нам не нужны указания бывших товарищей. Это то, что я сказал в вашем посольстве.

Аркос был настолько разъярен, что его лицо побагровело. Чернокожий сержант Луна стоял рядом, ссутулившийся, зловещий и в то же время скучающий. Ренко спокойно сидел, закутавшись в пальто. Руфо лежал, неуклюже растянувшись на полу в своем сером спортивном комбинезоне, потухший взгляд был сосредоточен на зажатом в левой руке шприце. Офелию удивило отсутствие других специалистов. Где же была обычная для таких случаев суета видео- и светооператоров, судмедэкспертов и детективов? Хотя у нее не вызывало сомнений основание для появления здесь этих двух людей из Министерства, она нарочито громко щелкнула резиновыми хирургическими перчатками.

— Оказывается, капитан тоже говорит по-русски, — сказал Ренко. — Вот уж ночь сюрпризов.

Аркосу было за сорок. «Как раз то поколение, которое впустую потратило молодость на изучение русского языка и получило мощный заряд ненависти», — подумала Офелия, но предпочла не делиться своими соображениями с Ренко.

— Однако он прав. Мое посольство, похоже, не собирается мне помогать.

— Невероятно то, что он говорит, — откликнулся Аркос. — Руфо Пинейро — человек без криминального прошлого, знаменитый кубинский спортсмен, опытный водитель и переводчик в Российском посольстве пришел к нему, чтобы предложить купить сигары, получил отказ и все равно вернулся сюда. Затем без предупреждения и, не будучи спровоцированным, напал на Ренко и атаковал его с ножом и шприцем, а в ходе борьбы случайно воткнул шприц себе в голову.

— Свидетели есть?

— Пока нет, — Аркос сказал это так, будто он сможет их найти, если постарается.

До сих пор Офелии не приходилось работать с капитаном, но она знала этот тип: лучше бдительность, чем компетентность, повышения по службе не по способностям, а по выслуге. От Луны не приходилось ждать помощи; казалось, он воспринимает всех, включая капитана, с одинаковым мрачным равнодушием.

Она расстегнула молнию на спортивном комбинезоне Руфо. Оказалось, что под комбинезоном на нем по-прежнему были те же брюки и рубашка, в которых он был до этого. В такую жаркую погоду это было странно. В нагрудном кармане рубашки в пластиковой обложке было его удостоверение, в котором было написано: «Руфо Перес Пинейро; место рождения: г. Насимьенто, Испания 2/6/56; Профессия: переводчик; семейное положение: холост; место жительства: 155 ул. Эсперанса, г. Гавана; воинское звание: рядовой запаса; группа крови: «В». В углу была приклеена фотография более юного и стройного Руфо. Там же была продуктовая карточка с расчерченной табличкой по месяцам и продуктам — рис, мясо, фасоль. Она вынула из карманов пачку долларов, горсть песо, ключи от дома и от машины, уложив это все рядком. Ей казалось, она помнила о том, что у него была зажигалка. Кубинцы запоминают такие вещи. Почему-то она была убеждена, что русский уже проверил содержимое его карманов и что она не найдет здесь ничего из того, что он еще не видел.

— Расследование уже началось?

— Расследование будет проведено, — пообещал Аркос. — Но вопрос в том, какое расследование. Все, что вы здесь делаете — подозрительно: ваше отношение к кубинским властям, нежелание подтвердить опознание русского коллеги, а теперь еще это нападение на Руфо Пинейро.

— Мое нападение на него?

— Из вас двоих мертв Руфо, — настаивал капитан.

— Капитан думает, что я специально прилетел из Москвы, чтобы убить Руфо? — спросил он Офелию. — Сначала Приблуда, а теперь я. Убийство и нападение. Если вы не станете проводить расследование, то чем вы вообще здесь занимаетесь?

Офелия почувствовала раздражение, так как по правилам нужно было сначала отработать место преступления, а Луна ничего не сделал. Она немного отступила назад, чтобы составить более полное представление о картине убийства и увидела нож, всаженный в деревянную панель книжного шкафа где-то на уровни груди, однако все книги стояли ровно, даже «Фидель и Искусство» — довольно увесистое подарочное издание в дорогом переплете. Нет сломанных стульев, нет синяков у русского, словно схватка завершилась в одно мгновение.

— Ваш друг — шпион, а вы — убийца, — открыл рот Луна. — Это мерзко.

Не вытаскивая нож из панели шкафа, Офелия осмотрела его. Это был нож бразильского производства с костяной ручкой и серебряной кнопкой для выбрасывания лезвия — обоюдоострого и заточенного как бритва. Черная нитка была пришпилена ножом к дереву.

Акрос сказал:

— В посольстве я заявил, что Ренко является обычным гостем и у него нет статуса дипломатической неприкосновенности. Эта квартира такая же, как и другие кубинские квартиры, и не находится под иностранной защитой. Это чисто кубинское дело, и только мы полностью отвечаем за него.

— Отлично, — ответил Ренко, — только не забывайте о том, что это кубинец пытался меня убить.

— Перестаньте упираться. Поскольку обстоятельства этого дела так запутаны: вы живы и на вас нет следов нападения. Вам очень повезет, если удастся уехать из Гаваны.

— Вы хотите сказать, уехать живым? Я уже жалею, что пропустил свой рейс.

— Через неделю будет другой. А тем временем мы продолжим расследование.

Ренко обратился к Офелии:

— И это вы называете расследованием?

Она помолчала в нерешительности, так как заметила на лацкане его пальто узкий прорез в месте, где не могло быть петли для пуговицы. Ее замешательство привело в ярость Акроса.

— Это мое расследование, которое я поведу так, как считаю нужным. Принимая во внимание множество факторов, таких как возможность, что вы неожиданно напали на Руфо, закололи его иглой шприца, а когда он был мертв, вложили оружие нападения в его руку. На нем, возможно, сохранились ваши отпечатки пальцев.

— Вы так думаете?

— Трупное окоченение еще не наступило. Мы сейчас посмотрим.

Прежде, чем Офелия смогла остановить его, капитан опустился на колени и попытался разжать пальцы Руфо. Тот держал крепко. Луна покачал головой и улыбнулся.

Ренко произнес, обращаясь к Офелии:

— Скажите капитану, что это спазм, а не трупное окоченение. Придется подождать, пока оно наступит и пройдет. Разумеется, в зависимости от того, насколько он хочет потягаться с Руфо.

Это замечание только подстегнуло капитана.

Она отвезла Ренко назад в квартиру Приблуды на Малеконе за неимением лучшего места, где он мог бы остановиться. У него не было денег на отель, посольская представительская квартира превратилась в место преступления, и до тех пор, пока он официально не признает опознание Приблуды, ему придется жить в его квартире.

Какое-то время они стояли на балконе, наблюдая за одинокой машиной, ехавшей по бульвару, за волнами, разбивающимися о грудь волнореза. В открытом море светились фонари рыбацких лодок и neumaticos.

— Вам приходилось быть на океане прежде?

— Берингово море, но это не то же самое.

— Не надо жалеть меня, — резко сказала она, — капитан знает, что делает.

Это прозвучало неискренне даже для нее, но Ренко отозвался:

— Да, вы правы.

Он кутался в свое черное пальто, как жертва кораблекрушения, спасшая свою последнюю реликвию. Между ними возникло что-то вроде сговора, ведь он ничего не сказал Аркосу и Луне об их общем визите в квартиру Приблуды.

— Ведь капитан обычно не расследует убийства, так?

— Так.

— Я помню газетные статьи о первом визите Кастро в Москву. Он — энергичный революционер, охотящийся на медведя, в стильном берете и ладной военной форме, в то время, как члены Политбюро, спотыкаясь в снегу, еле поспевали за ним, подобно толпе старых, разжиревших, разочаровавшихся в жизни шлюх. Предполагалось, что этот любовный роман никогда не закончится. Трудно поверить, что в Гаване теперь охотятся на русских.

— Мне кажется, вы запутались. Сначала умирает ваш друг, теперь на вас напали. Все это может создать искаженное представление о жизни в Гаване.

— Может быть.

— И не самое лучшее.

— Разумеется, это сбивает с толку.

Она не поняла, что он имеет в виду.

— Других свидетелей не было?

— Нет.

— Вы открыли дверь, и Руфо напал на вас без предупреждения?

— Точно.

— С двумя орудиями убийства?

— Да.

— Неправдоподобно.

— Это потому, что вы хороший детектив. Но знаете, что я понял?

— И что же вы поняли?

— Из собственного опыта я понял, что при отсутствии других свидетелей простую, хорошо обоснованную ложь очень трудно опровергнуть.

4

Как только Аркадий остался один в квартире Приблуды, он направился в кабинет и включил компьютер, тут же потребовавший ввести пароль. Код доступа, состоящий из комбинации 12 цифр и букв, подобрать практически нереально, но его ведь нужно было помнить. Аркадий знал, что в большинстве своем люди использовали для создания кодов дату рождения или адрес. Он попробовал ввести имена жены и сына полковника, имя его святого (хотя Приблуда и был атеистом, но не упускал случая откупорить бутылочку в день ангела), его любимых писателей (Шолохов и Горький), любимые команды (Динамо и ЦСКА). Аркадий даже попробовал дату вступления Приблуды в КПСС — 0611198, химическую формулу сахара С12Н22011, ностальгическое сочетание координат Москвы 55-45-37-37 (долгота и широта, минуты и секунды). Он пробовал перевести слова в цифры, используя их порядковый номер в алфавите. Жужжание вентилятора компьютера то становилось громче, то превращалось в мягкое ровное мурлыканье. Он делал одну попытку за другой, пока не решил поменять мерцание экрана компьютера на темноту балкона, где нашел прибежище между регулярными световыми сигналами маяка и глубокой чернотой тропической ночи.

Аркадий осознал, что он примеряет на себя роль убийцы в поисках оправдания. Даже если его история неправдоподобна, правда еще более фантастична. Его ошеломила собственная реакция на нападение. Он защищался инстинктивно, как человек, собравшийся нырнуть, сопротивлялся бы тому, что его толкают в воду.

Других соображений, кроме тех, что нападение было связано с его другом Приблудой, он не находил. Не то, чтобы Приблуда был его другом в общепринятом значении этого слова. У них не было общих интересов, их вкусы не совпадали, они не разделяли политические взгляды друг друга. По правде говоря, Приблуда был во многом отвратительным человеком.

Аркадий представил себе, как Приблуда достает бутылку водки и говорит: — «Ренко, старина, тебя надрали. Ты живешь в безумной стране, на чужбине, о которой ты ничего не знаешь, включая язык». Ухмыльнувшись своей гаденькой улыбкой, он тянется к нему с рюмкой, чтобы чокнуться. У него была премерзкая привычка ослаблять узел галстука, расстегивать пуговицы рубашки, затем манжеты после каждой выпитой рюмки, как будто выпивка была серьезной и нелегкой работой. — Все, в чем ты можешь быть уверен, так это в том, что ты ничего не знаешь. Никто тебе не поможет. Все, кто называют себя твоими друзьями, в любой момент могут стать врагами. Каждый, кто предлагает свою помощь, держит нож за спиной. На здоровье!» Картинным жестом полковник выбрасывает в окно пробку от бутылки, это особое щегольство в его представлении.

— Как ты относишься к логике?

— Положительно.

— Вот тебе логическое построение: у Руфо не было причин тебя убивать. Руфо пытался тебя убить. Следовательно, кто-то подослал Руфо. Следовательно, кто-то пришлет кого-то еще.

— Отличная идея. Можно я прихвачу ее с собой?

Аркадий кивнул в сторону манекена, заполнившего собой темный угол. Его тень двигалась, когда налетавший бриз качал лампу, и это нервировало. Он вынул из кармана пальто клочок бумаги, на котором записал адрес Руфо, и ключи от его дома, которые он успел забрать до приезда капитана Аркоса и сержанта Луны.

Приблуда продолжал:

— Я бы на твоем месте заперся в посольской комнате с оружием и запасом воды, апельсинов и хлеба, можно прихватить и ведро для естественных нужд, и не вздумай открывать дверь до отъезда в аэропорт.

— Провести неделю в Гаване, прячась в запертой комнате, не слишком ли это глупо? — мысленно спросил Аркадий.

— Нет. Убить Руфо, намереваясь убить себя — вот это точно глупо.

Аркадий прошел в кабинет и вернулся с картой города. Он положил карту под свет лампы и разгладил ее.

— Ты уже уходишь? — Приблуда всегда страшно волновался, если Аркадий собирался уходить, когда в бутылке еще что-то оставалось.

Аркадий нашел на карте улицу Эсперанса и записал адрес Руфо на листке бумаги. Он продолжил воображаемый диалог:

— Я не собираюсь просто сидеть и ждать. У меня есть ключи от твоей машины. Если хочешь помочь, скажи мне, где она. Или дай мне код доступа к твоему компьютеру.

Оскорбленный призрак Приблуды растаял. Аркадий очнулся.

Выйти ночью на улицу в незнакомом городе — это как нырнуть в черную воду озера, не зная насколько там глубоко. Сводчатая галерея колонн протянулась вдоль ряда домов. Аркадий прошел в темноте до фонаря на углу и направился вдоль бульвара, так было проще ориентироваться. Он прислушивался в надежде услышать звук работающего двигателя машины, но единственным звуком, сопровождавшим его, был звук его собственных шагов и прибоя океана по другую сторону пустого шоссе. По дороге он миновал фреску с изображением Кастро, она была написана на стене трехэтажного дома. Гигантская фигура человека, шагающего по городу. Голову не было видно, она находилась выше уровня освещения. В своей традиционной военной форме, ноги слегка расставлены, правая рука поднята в приветственном жесте, обращенном к кому-то невидимому, дающему клятву «A Sus Ordenes? Comandante!». Да, Аркадий и Команданте были странной парочкой, бодрствовавшей в ночи, — крадущийся русский и недремлющий вождь революции на посту.

Через шесть кварталов он подошел к отелю, рядом с входом в который стояло такси. Голова водителя лежала на руле. Аркадий потряс таксиста за плечо, и когда тот сонно приоткрыл глаз, вручил ему адрес и пятидолларовую купюру.

Аркадий сел на переднее сиденье, такси тронулось, набирая скорость. Машина неслась по темному городу, словно летучая мышь. Водитель, не переставая, зевал, как будто ничто, кроме аварии, не стоило того, чтобы просыпаться. Табличка с номером дома Руфо висела на низком здании без окон. Пока таксист не без труда разворачивался на узкой улочке, Аркадий подбирал нужный ключ при свете зажигалки. Когда, обыскав мертвое тело Руфо, он нашел его ключ, то обратил внимание на то, как он похож на ключ от его московской квартиры — эхо времен социалистической торговли. Ему вдруг пришло в голову, что если бы детектив Осорио попробовала открыть квартиру Руфо ключом, который он оставил на месте нападения, она бы здорово разозлилась.

Он открыл входную дверь и очутился в крохотной комнатушке, способной вызвать приступ клаустрофобии. При свете зажигалки прошел между незастеленной кроватью и низкой подставкой, на которой стояли керамическая пепельница, телевизор и стереоустановка, видеомагнитофон и кассеты в коробке. Мини-бар, казалось, был позаимствован из номера в отеле. Раковина была встроена в тумбу, на которой стояли баночки с витаминами, лосьон и аспирин. В платяном шкафу помимо одежды хранились обувные коробки с кроссовками фирмы Nike и New Balance, коробки сигар, видеокассеты и старые журналы — стандартный набор. Он открыл дверь в грязный туалет, затем вернулся в комнату и осмотрел ее еще раз, на этот раз тщательнее. На стенах были развешены вырезки из газет с фотографиями молодого Руфо, руки в боксерских перчатках победно подняты; заголовки кричали — «Большой успех команды кубинских боксеров — Триумф Пинейро в СССР». На цветных фотографиях в дешевых рамках были группы спортсменов в командной форме на фоне Красной площади, у Биг Бена, Эйфелевой башни. Перевернув фотографии, Аркадий увидел имена, написанные на обратной стороне, и переписал их. Имена и цифры были также нацарапаны на стене рядом с кроватью.

Daysi 32-2007

Susy 30-4031

Vi. Aflt. 2300

Kid Choc. 5/1

Vi. HYC 2200 Angola

Единственное, что приходило в голову при виде этого списка, что именно он, Аркадий, и был тем пассажиром Аэрофлота, прибывающим в 23.00, а также, что кто-то еще прилетел из Анголы почти в тот же поздний час. И что в списке было множество телефонных номеров, хотя в комнате не было ни телефона, ни телефонной розетки. Аркадий помнил о том, что у Руфо был мобильный телефон, когда они встретились в аэропорту, но когда он обыскивал тело, телефона не оказалось.

Претенциозная соломенная шляпа цвета слоновой кости с надписью «Сделано в Панаме» и инициалами RPP на ленте внутри висела на крючке. Он просмотрел содержимое бюро, заглянул под подушку и матрас, перебрал обложки видеокассет — это были фильмы о боксе или порно. В мини-баре лежали пакетики орешков, которые выдают пассажирам самолетов, и бутылки с водой Evian. Не было никаких следов, которые могли бы оставить Луна или Осорио.

Аркадий не находил причин, по которым Руфо пытался убить его. Совершенно очевидно, что он готовился к нападению. Спортивный комбинезон был надет по той же причине, что художники надевают свои длинные блузы. Он чувствовал, что Осорио тоже посетила эта мысль. Но к чему устранять человека, который через несколько часов уедет сам? Какую цель преследовал Руфо, или просто в Гаване был открыт сезон охоты на русских?

Когда он вышел, увидел рядом с домом в рассветном полумраке выщербленную темно-красную стену с надписью «Спортклуб». У обочины была припаркована машина полиции, в которой сидела Осорио. Она долго и пристально смотрела на Аркадия прежде, чем протянуть руку.

— Ключ?

— Извините, — Аркадий пошарил в карманах и дал ей ключ от своей московской квартиры. Если потребуется, он всегда сможет сломать свой московский замок.

— Садитесь в машину, — приказала она. — Я бы с удовольствием заперла вас в камере, но доктор Блас хочет поговорить с вами.

Своей аккуратно подстриженной бородкой и легким запахом карболового мыла доктор Блас производил впечатление добродушного Плутона, приветствующего возвращение Аркадия в Институт судебной медицины, он без устали расточал похвалы Осорио.

— Наша Офелия очень умна. Если бы Офелия Гамлета была хоть наполовину так сообразительна, ему одним махом удалось бы расследовать убийство его отца короля. Разумеется, пьеса не состоялась бы. — По коридору прошли две молодые женщины в аккуратных майках с логотипом, глаза доктора выразили одобрение. — До революции мы прошли обучение у сотрудников и преподавателей ФБР в Вашингтоне и Куантико, затем мы учились у русских и немцев. Но мне больше нравится думать, что у нас есть собственный подход. Ваша проблема, Ренко, в том, что вы не доверяете нашему профессионализму. Я понял это, как только вы появились здесь.

— Разве?

Он-то думал, что его проблема только в том, что Руфо пытался убить его, но у доктора, казалось, было другое мнение на этот счет. Они прошли мимо стеклянного контейнера с трупами двух мужчин.

— Объявленные пропавшими без вести и неопознанные трупы. Чтобы посетители могли видеть, вдруг опознают. — Блас вернулся к теме разговора. — Когда вы думаете о Кубе, вы думаете об острове в Карибском море, о таком месте, как Гавайи, о такой стране, как Никарагуа. Когда мы, к примеру, говорим, что мы идентифицировали тело русского, у вас возникает вопрос, насколько хорошо было проведено опознание, насколько квалифицированы эти люди, которые требуют признать результаты и забрать тело домой. Когда вы видите, что тело достают из воды так, как собаки играют с костью, вы задаете себе вопрос, насколько аккуратно работает полиция… Поэтому вы выкрали ключ Руфо и отправились в его квартиру один. Знаете, я постоянно посещаю международные конференции, где встречаю людей, не имеющих представления о Кубе, и с такими же предубеждениями, как у вас. Так что позвольте мне рассказать вам немного о себе. У меня медицинский диплом Университета Гаваны. Я учился в высшей следовательской школе МВД в Волгограде, в Лейпциге и Берлине. В прошлом году я читал курс лекций на конференциях Интерпола в Торонто и Мехико. Так что, поймите, вы не на обочине цивилизованного мира. Некоторые враги Кубы хотят изолировать нас от всего света, но мы не в изоляции. Преступление — это явление международное, и мы не можем быть в стороне. Я этого не допущу.

Они прошли мимо человека, закованного в наручники. Он поднял лицо со старыми шрамами и свежими синяками.

— Ждет медицинского освидетельствования, — пояснил Блас.

— У нас есть и другие специалисты в области судебной медицины, биологии, токсикологии, иммунологии. Русскому трудно в это поверить. Раньше вы были учителями, а мы учениками. Теперь мы обучаем в Африке, Центральной Америке, Азии. Наша Офелия, — доктор кивнул в сторону Осорио, которая скромно прохаживалась рядом, — преподавала во Вьетнаме. Мы не работаем безграмотно… Мне также приятно сказать, что в Гаване самый низкий уровень нераскрытых убийств по сравнению со всеми столицами мира. Поэтому, когда после анатомирования я говорю, кому принадлежит тело, значит, так оно и есть. Однако детектив Осорио утверждает, что вы по-прежнему сомневаетесь в результатах опознания полковника Приблуды.

— Это реакция на совершенное на него нападение… — сказала детектив.

— Возможно, это и повлияло на мою реакцию. Или то, что нашли Приблуду мертвым. Или я просто устал после перелета.

— У вас есть еще неделя в Гаване, — сказал Блас. — Вы привыкнете. С вашей стороны было очень предприимчиво направиться в квартиру Руфо. Офелия предполагала, что вы можете это сделать. У нее великолепная интуиция.

— Я тоже так думаю, — ответил Аркадий.

— Если то, что вы говорите, правда, то выходит, что Руфо по неосторожности убил себя своей же рукой во время короткой, но яростной стычки.

— Случайное самоубийство.

— Именно так. Но это не дает ответа на вопрос, почему он напал на вас. И это меня настораживает.

— Между нами говоря, меня тоже.

Блас остановился на верхней площадке лестницы, где застоялся холодный, словно прокисший воздух.

— Нападение с ножом и шприцем весьма необычно. Вчера отсюда украли бальзамирующий шприц, хотя я не понимаю, когда Руфо мог это сделать. Вы ведь оставались все время вместе, не так ли?

— Один раз я отлучился в туалет. Он вполне мог прихватить его тогда.

— Да, вы правы. Ну, вполне возможно, это был тот самый шприц, хотя по-прежнему не понимаю, зачем шприц мог понадобиться убийце, если у него уже было наготове гораздо более эффективное оружие. А вы?

Аркадий чуть поразмыслил…

— На Руфо были заведены какие-нибудь дела о жестокости или о других правонарушениях?

— Мне известно мнение капитана Аркоса на этот счет, но я должен быть честным. Лучше сказать, что он никогда не попадался. Он был пробивным дельцом. Тот тип людей, которые крутятся около туристов: кому-то девочку, кому-то обменять валюту, достать сигары. Предположительно, был очень успешен с немками и шведками — секретарями на отдыхе. Я могу говорить с вами прямо?

— Да, пожалуйста.

— Ходили слухи о том, что он похвалялся перед иностранками, будто у него pinga, как локомотив.

— Что значит в переводе pinga? — спросил Аркадий.

— Я, конечно, не психиатр, но мужчины с pinga, как локомотив, не будут убивать шприцом.

— Скорее, они возьмутся за мачете, — заговорила, наконец, Осорио.

— Что-то я ни одного не видел. У скольких людей в городе могут быть мачете?

— У каждого кубинца, — отозвался Блас. — В моем шкафу хранятся три.

— У меня тоже есть один, — сказала Осорио.

Аркадий вынужден был признать их правоту.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу шприца? — спросил Блас.

— Никаких.

— Поймите, что я не детектив, не работаю в полиции, я всего лишь патологоанатом, но с давних пор мои русские наставники учили меня рассуждать аналитически. Я не думаю, что в этом мы сильно отличаемся друг от друга, и готов показать вам нечто, что укрепит ваше доверие к нам. Возможно, вы даже чему-то научитесь у нас.

— Например?

Блас нетерпеливо потер руки, точно хозяин, у которого была заготовлена программа для гостей.

— Начнем с того момента, как вы здесь появились.

…В морге было четыре выдвижных стола, морозильная камера и холодильник со стеклянной панелью; все со сломанными ручками, покрытыми конденсатом.

— Холодильники работают до сих пор. У нас был американский пилот со времен нашествия на бухту Свиней.[8] Он разбился и умер, а власти ЦРУ продолжали настаивать, что никогда не слышали о таком. Это продолжалось 19 лет, пока, наконец, не приехала его семья и не забрала его. Он был в отличном состоянии в своем хьюмидоре.[9] Мы называли его сигарой, — сказал доктор.

Он выкатил один из выдвижных столов. На нем лежало тело, идентифицированное, как тело Приблуды, но собранное заново: череп, челюсть и правая ступня положены между ног, пластиковый мешок с внутренними органами на месте головы. Оставленная открытой распоротая полость живота являла собой зрелище, от которого глазам Аркадия сделалось больно. Тело целиком было помещено в цинковую ванну, чтобы желеобразная плоть не вытекла. Аркадий прикурил сигарету и сделал глубокую затяжку. У него была причина, чтобы закурить прямо в морге. Пока степень его доверия не выросла.

— У нас была надежда на деньги, обещанные нашими русскими друзьями на обновление системы охлаждения. Вы же прекрасно понимаете, насколько важна эта система в Гаване. Потом русские сказали, что мы сами должны заплатить за нее. — Блас осматривал труп «с головы до пят». — Вы можете сказать, что у трупа есть какие-то принципиальные отличия от тела Приблуды?

— Нет, но после недели, проведенной в воде, большинство тел выглядит одинаково.

— Капитан Аркос распорядился, чтобы я не производил биопсию. Однако я полагаю, что директор здесь все еще я, и поэтому я сделал ее. Ни мозг, ни внутренние органы не показали наличие наркотиков или других токсинов. Это заключение не является окончательным — тело пробыло в воде слишком долго, но есть еще один аспект. Сердечная мышца указывает на безошибочные следы некроза, которые явно говорят о сердечном приступе.

— Сердечный приступ в воде?..

— Сердечный приступ вследствие русского обжорства и возлияний, приступ настолько сильный и настолько быстрый, что у него даже не было времени на то, чтобы бороться, вот почему все его рыболовные снасти остались на борту. Вы знаете, что продолжительность жизни на Кубе на двадцать лет больше, чем в России?.. Я дам вам образцы ткани. Если вы покажете их любому специалисту в Москве, он скажет вам то же самое.

— Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться со случаями смерти от сердечного приступа у других neumaticos?

— Нет, чаще встречается нападение акул. Но это первый раз, когда мне пришлось столкнуться с русским neumatico.

— Вам не кажется, что этот случай заслуживает более тщательного расследования?

— Вы должны войти в наше положение. У нас нет ни места преступления, ни свидетелей, что делает расследование очень зыбким и дорогостоящим. Нет и состава преступления. Хуже того, он русский, а посольство отказывает нам в помощи. Они утверждают, что у них нет сотрудников, работавших с Приблудой, никто его не знал, и он всего лишь мелкий сотрудник. Чтобы пройти в Российское посольство, мы обязаны предоставить дипломатическую ноту. Тем не менее, мы запросили в посольстве фотографию Приблуды, а поскольку ответа на запрос не последовало, мы сопоставили его личность и найденное тело с максимальной тщательностью. Больше мы ничего сделать не в силах. Мы должны признать его труп идентифицированным, а вы, в свою очередь, должны забрать его. Нам здесь не нужны еще «сигары» в хьюмидорах.

— Зачем было запрашивать фотографию в посольстве? Я же показал ее вам.

— Ваша была не слишком отчетливой.

— У вас нет возможности сравнить что бы то ни было с тем, что от него осталось.

Блас позволил себе улыбнуться.

— У меня для вас сюрприз. Мне хочется, чтобы вы вернулись домой с другим, более правильным представлением о Кубе.

На втором этаже доктор подвел Аркадия и Осорио к Двери, на которой висела выцветшая табличка «Антропология».

Его первым впечатлением от увиденного, когда они вошли туда, было, что они оказались в катакомбах. Останки мучеников, прилежно разложенные по полочкам, хранились на полках: черепа, тазовые и берцовые кости, запястья, лежащие рука к руке, позвоночники, переплетенные, как змеи. Вокруг лампы кружилась пыль, свет отражался в стеклянных коробочках с пришпиленными тропическими насекомыми, переливчатыми, как опалы. Свернувшаяся черная гадюка лежала в банке, крышку которой венчал тарантул. То, что было похоже на фишки домино, оказалось обожженными костями всех оттенков от белого до угольно-черного. Прикрепленные к стене акульи челюсти насмешливо ухмылялись над человеческой челюстной костью со спиленными зубами. Шнурком для вентилятора под потолком служили заплетенные в косичку волосы на сморщенной человеческой голове. «Это не катакомбы, — подумал Аркадий, — скорее это лавка сувениров в джунглях». Простыня скрывала что-то жужжащее на рабочем столе, и если бы это оказалось гориллой, Аркадий вряд ли бы удивился.

— Это наша антропологическая лаборатория, — не без гордости сказал Блас. — Небольшая, но здесь мы устанавливаем по костям и зубам возраст, расу и пол жертвы. И определяем различные ядовитые или другие агрессивные химические вещества.

— На Карибах их столько, что москвичу это трудно себе представить, — сказала Осорио.

— Ну да, и акул у нас тоже нет.

— А по насекомым мы можем судить, как давно наступила смерть жертвы. При другом климате разные насекомые принимаются за труп в разное время. Здесь, на Кубе, они облепляют тело немедленно.

— Интересно.

— Интересно, но не настолько, чтобы следователь из Москвы воспринял это место как серьезную судебно-медицинскую лабораторию.

— Для каждого места своя судебно-медицинская лаборатория.

— Именно! — Блас взял в руки челюстную кость со спиленными зубами. — Наше население, как бы это лучше выразиться, уникально. Некоторые африканские племена практиковали нанесение шрамов на лицо и тело и стачивание зубов. Племя Абакуа из Конго, например, поклонялось леопардам. Их привезли сюда, как рабов — для работы на доках, вскоре они контролировали всю контрабанду. Потребовалось вмешательство Команданте, чтобы заставить их следовать нашим законам. — Он положил челюсть назад и попросил Аркадия посмотреть на экземпляр, состоящий из черепа и двусторонней заточки топора, забрызганного засохшей кровью. — Вот этот череп может вам показаться всего лишь доказательством нанесения травмы.

— Предположительно так.

— Но для кубинца череп и топор, покрытый кровью животного — это признак религиозного захоронения. Детектив может вам все рассказать об этом, если пожелаете. — Лицо Осорио искривилось от такого предложения, а Блас продолжил: — Поэтому, кстати, когда мы проводим психологический анализ личности, то, хотя и пользуемся тестом «Миннесота»,[10] но должны обязательно принимать во внимание, является ли пациент приверженцем Сантерии.

— Вот как… — Не то, чтобы Аркадий когда-нибудь пользовался методом «Миннесота».

— Однако, — Блас поднял ткань, — разрешите мне доказать вам, что, несмотря на предрассудки, Куба шагает в ногу со временем.

Под простыней стоял включенный компьютер, соединенный со сканером и принтером, и восьмимиллиметровая видеокамера, установленная над подставкой. На самой подставке покоился череп с дыркой в середине лба, закрепленный металлической дугой. Череп был обмотан проводами. Недостающие зубы делали его улыбку недоуменной.

Аркадию приходилось только читать о подобной системе.

— Это немецкая технология опознания?..

— Нет, — отозвался Блас. — Это кубинская технология. Немецкая система, включая программное обеспечение, стоит свыше пятидесяти тысяч долларов. Наша в десять раз дешевле за счет применения ортопедической программы. В этом случае, например, мы нашли голову с выбитыми зубами. — Блас коснулся клавиатуры, и на экране появилось цветное изображение мусорного ящика, набитого доверху пальмовыми листьями и увенчанного отрубленной головой. Еще одно касание, и на месте мусорного ящика появились четыре фотографии разных мужчин, один — жених на свадьбе, другой — энергично танцующий на вечеринке, третий с баскетбольным мячом в руке, последний, скачущий верхом на лошади. — Четверо пропавших без вести. Которому из них принадлежит этот череп? Убийца мог быть уверен в том, что лицо в такой стадии разложения и при отсутствии зубов не может быть опознано по фотографии или другим медицинским документам. В конце концов, здесь — на Кубе природа — лучший могильщик. Однако все, что нам нужно, это хорошая фотография и чистый череп. Вы наш гость, выбирайте.

Аркадий выбрал жениха, и тут же его изображение заполнило экран, глаза широко раскрыты, волосы тщательно уложены.

Двигая мышкой, доктор Блас выделил голову жениха и стер рубашку и плечи. Нажатием кнопки голова переместилась в левую часть экрана, а в правой его части появился череп, уставившийся в объектив видеокамеры, как пациент у дантиста в ожидании бормашины. Блас передвинул череп так, чтобы он смотрел в камеру точно под тем же углом, что и лицо на фотографии. Он увеличил изображение лица, сделал тени более глубокими, так что плоть растворилась, а глаза ввалились в глазницы, поставил белые стрелки на уровне подбородка и темени, на наружных точках лба, внутри глазных и носовых пазух, через скулы и в углах рта. По сравнению с той трудоемкой работой по восстановлению лиц по черепам, о которой Аркадий знал в Москве — утомительно-медленное наложение гипса на кость, это было практически молниеносно. Блас добавил стрелки в те же места на фотографии и одним щелчком вывел расстояние между соответствующими пометками на двух изображениях в пикселях. Последним движением он совместил две головы в одно расплывшееся изображение с множеством цифр между стрелками, указывающих насколько не совпали заданные расстояния.

— Цифры указывают на различия в измерениях пропавшего человека и найденного черепа, когда их фотографии накладывают друг на друга. Таким образом мы научно доказали, что это два разных человека.

Блас начал процедуру заново, на этот раз он выбрал фотографию № 3, гордо улыбающегося мальчика в майке Chicago Bulls с баскетбольным мячом в руке. Он выделил, увеличил и затемнил его голову, затем установил череп под нужным углом. Расстояния между стрелками были практически одинаковыми, и, когда он слил два изображения, цифры на экране прокрутились до нуля, и одно лицо — мертвое и живое посмотрело с экрана. Если где-то и существовала фотография привидения, то это была она.

— Теперь наш пропавший без вести найден, и вы можете убедиться, что на Кубе делают то, что кажется невозможным.

— Для этого вам потребовалась фотография Приблуды?

— Да, чтобы сопоставить с телом, найденным в заливе. Но та фотография, которую вы привезли с собой, недостаточно отчетлива, а посольство отказывается дать другую.

Возникла выжидающая пауза, пока Аркадий, наконец, сообразил.

— Мне не требуется дипломатическая нота, чтобы войти в посольство.

Блас сделал вид, что такая идея не приходила к нему в голову.

— Если захотите. Революции всегда требуются добровольцы. Я могу записать вам адрес посольства, и любая машина отвезет вас туда за пару долларов. Американские доллары — лучший в мире вид транспорта.

Аркадия раздражала манера доктора говорить обо всем с пафосом. Его внимание снова привлек экран.

— Чем была отсечена голова?

— Та, которая в мусорном контейнере? — спросил Блас. — Мачете. Удар мачете оставляет четкую рану. Никаких зазубрин.

— Вы нашли убийцу?

— Пока нет, но найдем, — ответила Осорио.

— Сколько случаев убийств в год, вы говорите?

— На Кубе? Около двухсот, — сказал Блас.

— Сколько из ревности?

— В целом около ста.

— Из оставшихся, сколько из мести?

— Может быть, пятьдесят.

— Грабежи?

— Возможно, сорок.

— Наркотики?

— Пять.

— Остается пять. Как бы вы их классифицировали?

— Организованная преступность, без сомнения. Заказные убийства.

— Как они происходят? Какое используется оружие?

— Иногда пистолет. Очень популярен бразильский Taurus, но чаще мачете, ножи, удавки. У нас здесь нет настоящих банд, ничего похожего на мафию.

— Мачете? — в представлении Аркадия это прозвучало несовременно. Да, конечно, он помнил те времена, когда русский убийца протирал нож, перерезав горло жертвы, и поэтому считался осторожным преступником. Это было в те далекие сравнительно невинные времена, когда еще не заработала всемирная машина денежных переводов и бомб с дистанционным управлением. Криминальная эволюция Кубы задержалась на уровне Галапагосских островов. Внезапно на экране появилась заставка с видом на Институт судебной медицины.

— Уровень раскрываемости преступлений у нас составляет 98 процентов, — сказал Блас, — самый высокий в мире.

— Рад за вас, — ответил Аркадий.

5

Российское посольство располагалось в тридцатиэтажной башне, архитектура которой напоминала квадратный комод с бронированной крышкой. Здание мрачно возвышалось, как каменное чудовище, пересекшее континенты, преодолевшее вброд океаны и наконец застывшее в неподвижности, завязнув по щиколотки в зеленых пальмовых лесах Гаваны. Солнце отражалось в стеклах фасада, остальная часть покоилась, укрытая саваном тени. В офисных помещениях посольства были голые стены, единственным украшением которых служили телефонные розетки. Призраки былого оживления обитали в грязных коридорах, в мутных, немытых бутылках, стоящих вдоль стен, в вентиляционной системе, хранившей застарелый запах сигар. Из окна кабинета вице-консула Виталия Бугая Аркадий смотрел на мир особняков с белыми колоннадами, на посольства Франции, Италии и Вьетнама, на крышах которых кучно жались всевозможные антенны, спутниковые тарелки, оплетенные кустами розового гибискуса.

Бугай был молодым мужчиной с мелкими чертами слегка одутловатого лица, будто бы собранными в кучку. На нем был шелковый халат и шлепанцы-вьетнамки, он неспешно прохаживался в освежающей прохладе работающего кондиционера, хотя траектория его передвижений казалась продиктованной противоречивыми импульсами; облегчение от того, что очередной русский был жив и раздражение от того, что ему придется возиться с ним целую неделю. Возможно, его так же удивляло, что этот рудимент российских властей был способен постоять за себя.

— Все эти дома с дореволюционных времен, — Бугай присоединился к стоящему у окна Аркадию. — Они были богачами. Самый крупный в мире дилерский центр «Cadillac» находился в Гаване. Когда разразилась Революция, дорога в аэропорт была заставлена брошенными «кадиллаками» и «крайслерами». Представьте себе повстанца в бесплатном «кадиллаке».

— Думаю, я видел некоторые из тех машин.

— Однако, это, признаюсь, не Черная Дыра. Черная Дыра — Гайана или Суринам. А здесь есть развлечения, пляжи, в часе отсюда шопинг на Багамах. — Бугай скользнул взглядом по золотому «ролексу» на запястье. — Конечно, это не Буэнос-Айрес.

— Ведь все не так, как было раньше? — спросил Аркадий.

— Совсем не так. Помимо технических специалистов и военных у нас здесь было двенадцать тысяч русских и дипломатическая миссия, в которой работала еще тысяча человек — атташе, заместители, представители культуры, Советского общества дружбы, КГБ, секретари, офисные служащие, связисты, курьеры, офицеры безопасности. У нас был советский жилой дом, советская школа и летний лагерь для детей сотрудников. А почему бы и нет? Мы вложили в Кубу тридцать миллиардов рублей. Кубинцы получили от России больше иностранной помощи на душу населения, чем от других стран. А вы не задавали себе вопрос, кто сделал больше для разрушения Советского Союза, чем Фидель? — Бугай перехватил взгляд Аркадия. — …А, вы о том, что и стены имеют уши. Кубинцы, конечно, здорово поднаторели в электронной прослушке. Это мы их обучали. Но единственное надежное место для переговоров, это здание посольства, поэтому не стоит волноваться. В любом случае, сейчас штат сотрудников посольства состоит из 20 человек. Это корабль-призрак. И не стоит обращать внимание на то, что мы стали банкротами, оплачивая этот плавучий цирк, что вся наша система рухнула, пока они танцевали сальсу. Суть в том, что отношения между кубинцами и русскими еще никогда не были такими отвратительными, а вы говорите мне, что не можете согласиться с результатами идентификации тела Приблуды.

— Не окончательно.

— Для кубинцев это окончательно. Я говорил с капитаном Аркосом, и он показался мне довольно убедительным, принимая во внимание тот факт, что именно он вытащил русского из воды.

— Мертвого русского.

— Насколько я понял, смерть наступила в результате сердечного приступа. Трагическое, но естественное обстоятельство.

— Нет ничего естественного в том, что тело Приблуды плавало в заливе.

— Такое случается со шпионами.

— Официально он был атташе по вопросам сахарной промышленности.

— Верно. Все, что от него требовалось, это разъезжать по острову и наведываться на тростниковые плантации, отслеживая, чтобы кубинцы не выполняли свою квоту, чего они, собственно, никогда и не делали. А что касается разведки, то кубинская армия сейчас перевозит ракеты упряжками из быков, а не в грузовиках. Это все, что вам положено знать. Чем быстрее мы покончим с этим небольшим эпизодом, тем лучше.

— Есть еще один небольшой эпизод с участием Руфо и меня.

— Да кто же знает, кто вы такой? Мы потеряли водителя и представительскую квартиру благодаря вам.

— Я остановлюсь в квартире Приблуды, она свободна.

— Это не самое худшее решение. — Бугай поджал губы. — Но я, извините, намереваюсь держаться от этой проблемы как можно дальше.

Аркадий понял, что говорить с Бугаем, это то же самое, что пытаться поймать медузу. Каждый раз, когда он пытался получить ответ, вице-консул уходил в сторону.

— Еще до того, как кубинцы нашли тело, кто-то здесь, в посольстве знал, что Приблуда в опасности и отправил мне факс. Сообщение не было подписано. Кто это мог быть?

— Хотел бы я знать.

— А вы можете это выяснить?

— У меня недостаточно большой штат сотрудников, чтобы проводить расследование.

— Кто прикрепил Руфо ко мне?

— Кубинское Министерство Внутренних дел прикрепило Руфо к нам. Руфо был их человеком, а не нашим. Под рукой больше никого не оказалось, когда вы прилетели среди ночи. Я точно не знал, кто вы, и по-прежнему не знаю. Я, разумеется, позвонил в Москву, они, возможно, слышали о вас, но чем вы занимаетесь на самом деле, мне не известно. Криминал не моя специальность.

— Чем я сейчас занимаюсь, так это опознанием Приблуды. Кубинцы просили его фотографию и хотели приехать в посольство. Вы им отказали.

— Ну, это моя епархия. Во-первых, у нас не было фотографий. Во-вторых, кубинцы постоянно используют любую возможность пробраться в посольство и поводить носом в местах, не предназначенных для их любопытства. Можно сказать, мы на осадном положении. Сначала мы были для них товарищами, теперь мы преступники. Проколотые среди ночи шины. Руки на капот и полный шмон на дорогах при виде российских номеров.

— Как в Москве.

— В Москве правительство не контролирует ситуацию — в этом разница. Я должен заметить, что у нас не было никаких проблем с Руфо до вашего появления.

— Где посол?

— Здесь кругом послы.

Аркадий потянулся за блокнотом, лежащим на письменном столе. На чистой странице он написал: «Где резидент разведслужбы, перед которым отчитывался Приблуда?»

— Это не большой секрет, — сказал Бугай. — Начальник охраны здесь, но он лишь грубая сила. Начальник службы безопасности последний месяц находится в Москве, подбирая персонал для управления гостиницей, и он очень доходчиво объяснил мне, что во время его отсутствия не должно быть никаких ЧП. А что касается меня, то я не испытываю желания быть отозванным в Москву из-за шпиона, который умер от сердечного приступа, отправившись на рыбалку.

— Приблуда держал связь с Москвой через надежную линию?

— Мы посылаем зашифрованную электронную почту через секретный аппарат, который после отсылки стирает все начисто, на жестком диске ничего не остается после удаления. Но очень небольшое количество сообщений зашифровывается. Обычные факсы, звонки и электронная почта — это прямой текст на обычных устройствах. — Аркадий достал фотографию яхт-клуба «Гавана», чтобы расспросить о кубинских друзьях Приблуды, но вице-консул едва взглянул на нее. — У нас нет друзей-кубинцев. Раньше было целым событием, когда русский актер прилетал в Гавану. Сейчас люди просто смотрят американские фильмы по телевидению. Фидель ворует их и показывает. Ему это ничего не стоит. У некоторых появились спутниковые тарелки, они ловят Майами. К тому же есть Сантерия. Он популяризирует колдовство для забавы масс. Африканские предрассудки расцветают. Чем дольше я здесь живу, тем больше эти люди походят на африканцев.

Аркадий отложил в сторону фотографию яхт-клуба «Гавана».

— Кубинцам необходимо качественное фото Приблуды. В службе безопасности посольства должна храниться его фотография.

— Это решать нашему парню в Москве. Придется подождать его возвращения — не раньше, чем через месяц.

— Месяц?

— Может, даже дольше.

Бугай продолжал увиливать от ответов, а Аркадий усиливать давление, пока не наступил на карандаш, сломавшийся с резким звуком. Вице-консул подпрыгнул от неожиданности, он больше не походил на холодную медузу, скорее на желток при виде вилки. Его нервозность напомнила Аркадию о том, что он убил человека… В целях самообороны или нет, но убийство само по себе — зверство, которое вряд ли способно вызвать симпатию.

— Так над чем на самом деле работал Приблуда, этот ваш атташе по вопросам сахарной промышленности?

— Я не имею полномочий отвечать на ваши вопросы.

— Над чем он работал? — спросил Аркадий чуть тише и медленней.

— Я не считаю, что у вас есть право спрашивать, — начал Бугай, но тут же одумался, увидев, что Аркадий пошел в обход стола. — Ну, хорошо, хорошо, но заметьте, это против моей воли. Существует проблема с сахарным протоколом, некая коммерческая заковыка, в которой вы ничего не поймете. По сути, они поставляют нам сахар, который нигде больше не могут продать, а мы поставляем им топливо и технику, которую мы не можем больше нигде разгрузить.

— Это звучит обыкновенно.

— Да, но возникли сложности. В прошлом году кубинцы потребовали обсуждения ранее подписанных договоров. С учетом всех сложностей наших отношений мы позволили им присоединить третью сторону — панамскую компанию по торговле сахаром под названием «AzuPanama». Все казалось решенным. Я не понимаю, почему Приблуда начал копаться в этом деле.

— Приблуда, сахарный эксперт?

— Да.

— А что насчет его фотографии?

— Дайте посмотреть, — сказал Бугай прежде, чем Аркадий успел сделать еще шаг в его направлении. Он отошел к книжным полкам и достал фотоальбом в кожаном переплете, положил на письменный стол и принялся переворачивать одну картонную страницу с фотографиями за другой. — Приемы в честь праздников и наши гости. День солидарности трудящихся. Я ведь уже говорил вам, что Приблуда был не любитель таких мероприятий. Четвертое июля с американцами. У американцев нет своего представительства, только так называемое «Общество по интересам», а сейчас уже больше, чем наше посольство. Октябрь, День Независимости Кубы. А вы знали о том, что отец Фиделя был испанским солдатом, воевавшим против Кубы? Декабрь, возможно, здесь есть. Раньше мы устраивали традиционные празднования Нового года с Дедом Морозом для наших детей — большое событие для всех сотрудников. Сейчас здесь совсем мало ребятишек, и хотят они не Деда Мороза, а Санта Клауса и рождественские вечеринки.

На фотографии две девочки с пышными бантами в волосах сидели на коленях полного бородатого дяди в красной плюшевой шубе со щеками, нарумяненными до задорного блеска. Подарки висели на украшенной разноцветной мишурой искусственной елке. На заднем плане видны накрытые столы, бутылки со сладким советским шампанским, фрукты, тарелки с сыром и аляповато украшенные кремом торты. Нарядно одетые взрослые с тарелками в руках, а в дальнем углу кто-то, напоминающий Сергея Приблуду, запихивал в рот огромный кусок торта.

— Невероятно жарко было в этом костюме.

— Вы были в костюме? — Аркадий внимательнее присмотрелся к фотографии. — Да, похоже, вам было не очень хорошо.

— Конгестивная кардиомиопатия. Плохой сердечный клапан, — потирая левую руку, Бугай обошел письменный стол и стал просматривать содержимое ящиков. — Фотографии… я составлю список имен и адресов. Мостовой — это наш посольский фотограф, есть еще Ольга.

— При таком диагнозе вам лучше бы жить в Москве.

— Э, нет. Может быть, здесь и недостаточно медикаментов, но зато великолепные врачи, больше врачей на единицу населения, чем в любом другом уголке мира. И они возьмутся оперировать любого — генерала, мелкого фермера, маленького человечка, зарабатывающего себе на жизнь скручиванием сигар, для них это не имеет значения. Москва? Если вы не миллионер, вам придется ждать не менее двух лет, а то и больше. Я просто не выживу. — Бугай сморгнул каплю пота. — Я не могу отсюда уехать.

У Эльмара Мостового была круглая обезьянья физиономия. Аркадий дал бы ему не больше шестидесяти лет. Для такого возраста он был в отличной физической форме. Из числа тех, кто легко отжимается от пола на кончиках пальцев, носит распахнутые рубашки, чтобы показать выбритую грудь, и закатывает штанины, демонстрируя накачанные ноги, не обезображенные вздутыми венами. Он жил в Мирамаре, том же районе, где располагалось Российское посольство, в бывшем отеле «Сьерра Маэстра» на океанском побережье. Отель во многом напоминал тонущий корабль: покосившиеся балконы, ржавые перила, кругом вода. Обстановка в квартире Мостового была более чем скромной, однако в пушистом ковре табачного цвета утопали ножки отделанного кожей дивана и стульев.

— Здесь они размещают поляков, немцев и русских. Они называют это «Сьерра Маэстра», а я «Центральной Европой». — Мостовой достал из пачки «Марльборо» сигарету и вставил ее в серебряный мундштук. — Вы заметили в холле автомат с попкорном? Очень по-голливудски.

Стены в номере Мостового были украшены киноафишами (Лолита, Эммануэль), фотографиями эмигрантов (бистро в Париже, плаванье под парусом, некто, указывающий на лондонский Тауэр), на полках книги (Грэм Грин, Льюис Кэррол, Набоков), сувениры (запыленные бейсболки с логотипами, бронзовые колокольчики, фаллосы из слоновой кости, расставленные по размеру).

— Интересуетесь фотографией? — спросил Мостовой.

— Да.

— Ценитель?

— В каком-то смысле.

— Вы любите эротику? — У Мостового были коробки с черно-белыми снимками молодых обнаженных женщин, полускрытых листьями, бегущих в волнах, выглядывающих из зарослей бамбука. — Тут пересекаются Льюис Кэрролл и Хельмут Ньютон.

— А фотографии ваших посольских коллег у вас есть?

— Бугай постоянно пристает ко мне с просьбами фотографировать так называемые культурные события в посольстве. Меня это достало. Русские не умеют позировать. Раздеться толком не смогут.

— Возможно, из-за русского климата.

— Даже при здешнем климате все по-прежнему, — Мостовой рассматривал фотографию юной кубинки, слегка присыпанной песком. — Каким-то загадочным образом люди здесь умудряются балансировать между принципами социализма и детской наивностью. Общаясь с кубинцами, я избавился от паранойи, которая охватила оставшуюся часть нашей вырождающейся коммуны.

— В чем паранойя?

— В невежестве. Когда агент русской разведки Приблуда отправляется ночью рыбачить в залив, то что он делает, если не шпионит? Увы, мы не меняемся. И это отвратительно. Впрочем, то же происходит со всеми европейцами, когда они попадают в этот рай на земле, — мы убиваем друг друга, а обвиняем во всем местных. Я думал, что Приблуда умнее. Видите ли, в свое время КГБ отличалось очень грамотными кадрами. Однажды я сказал Приблуде что-то на французском, а он посмотрел на меня так, будто я говорю по-китайски.

Мостовой открыл еще одну коробку. На фотографии сверху девушка сжимала в руках волейбольный мяч.

— Это моя спортивная серия.

— Эффектно.

На следующем снимке была белокожая обнаженная модель, баюкающая череп. Страстный взгляд сквозь гриву кудрявых волос, едва прикрывающих возбужденно выступающую грудь. Вокруг — свечи, барабаны, бутылки с ромом.

— Не та коробка, — сказал Мостовой. — Это моя серия на черный день. Мы снимали здесь, в номере, пришлось использовать подручный реквизит.

Череп был грубой подделкой, в которой недоставало зубов и носовой части. Тем не менее, Аркадий был впечатлен тем количеством артефактов, которые требовалось иметь серьезному фотографу на черный день.

— Очень художественно.

— Благодарю вас. Поговаривают, что в посольстве должен состояться концерт. Бугай хочет, чтобы я там был, а я совсем нет. Я только мечтаю оказаться с фотоаппаратом где-нибудь поблизости, когда его хватит сердечный приступ.

Ольга. Она оказалась довольно крупной женщиной с густыми светлыми, но уже седеющими волосами. На овальном лице слегка затуманенные воспоминаниями небольшие глаза. Кондиционер был сломан, и было душновато. Ее квартира представляла собой уголок России — на стене висел ковер с восточным орнаментом, на подоконнике буйно разрослась герань, в клетке распевала желтая, как лимон, канарейка. На столе разложены сардины, черный хлеб, салат с зернами граната и три вида солений. Рядом с электрическим самоваром банка с вареньем и стаканы в железных подстаканниках. Она просматривала фотоальбом и очень по-женски одергивала платье, когда подол слегка приподнимался.

— Это фотографии двадцатипятилетней давности. Вот были времена! Наши школы с лучшими учителями, отменная русская еда. Настоящая социалистическая колония. Никто даже не говорил по-испански. У детей — свои пионерские лагеря. Наши советские развлечения — стрельба из лука, альпинизм, волейбол. Никакого идиотского бейсбола, на котором помешаны кубинцы. Наши собственные пляжи и кружки по интересам — вышивание, выжигание, астрономия… ну и, конечно, празднование дней рождения и свадеб, по-настоящему семейные праздники. Как мы гордились тем, что — русские: защищаем завоевания социализма от притязаний американцев на этом острове вдали от дома. Не верится, что мы были так сильны когда-то…

— Ведь вы неофициальный историк жизни посольства?

— Лучше сказать я им здесь как мать. Я прожила здесь дольше всех. Мы приехали сюда, когда я была еще очень молодой. Мой муж умер, а моя дочь вышла замуж за кубинца. По правде говоря, я здесь заложница собственной внучки. Если бы не я, она так и не заговорила бы по-русски. Кому такое раньше могло прийти в голову? Ее зовут Кармен. И это имя для русской девочки, я вас спрашиваю? — она налила чай и подложила еще варенья с заговорщицкой улыбкой: — Сахар нужен?..

— Спасибо. А ваша внучка была на рождественской вечеринке в посольстве?

— Вот она, — Ольга Петровна открыла один из последних альбомов и пальцем указала на кудрявую девочку в пышном белом платье, которое делало ее похожим на ходячий свадебный торт.

— Очень симпатичная.

— Вы находите?

— Да, конечно.

— Вообще-то, это очень интересное сочетание — русская и кубинец. Кармен — девочка не по годам развитая, очень открытая. Она хотела, впрочем, как и все другие дети, чтобы был американский Санта Клаус. Это все — телевидение!

От снимка к снимку Аркадий наблюдал, как Кармен посидела на коленях Санты, потом шепнула что-то на ухо, пошла вдоль накрытых столов. Он ткнул в широкую спину возле стола:

— А это случайно не Сергей Приблуда?

— Как вы могли узнать его? Это Кармен затащила его на вечеринку. Он такой домосед, — Ольга Петровна была, как оказалась, самого высокого мнения о Приблуде. — Сильная личность с по-настоящему рабочими корнями, патриотичный, никогда не напивался, был достаточно уверенным, тихий, но основательный — понятно, что он из секретной службы, но не из тех, которые опутывают себя тайной. И уж, конечно, не такой слабак, как вице-консул Бугай. Помните слово «comrade»?

— Еще бы не помнить.

— Так я называла Сергея Сергеевича в лучшем возможном смысле этого слова. И такой образованный…

— Разве? — Это качество Приблуды было открытием для Аркадия, и он на какой-то момент усомнился в том, что они говорят об одном и том же человеке. К сожалению, при всем уважении Ольги Петровны к полковнику, она не смогла найти ни одной его фотографии.

— А вот и она, — радостно воскликнула Ольга Петровна. Девочка лет восьми в школьном джемпере темно-бордового цвета, из которого она явно выросла, стояла на пороге комнаты. Она недоверчиво и сердито рассматривала Аркадия из-под насупленных бровей. — Кармен, это наш друг гражданин Ренко.

Девочка сделала три решительных шага вперед и, крикнув «Хай!», сделала резкий выпад рукой в миллиметре от его груди.

— Дядя Сергей знает карате…

— Неужели? — Аркадий всегда считал, что Приблуда скорее предпочитает бить по почкам.

— У него есть черный пояс.

— Ты его когда-нибудь видела?

— Нет, но я уверена, что он у него есть. — Она резко рассекла воздух рукой, и Аркадий сделал шаг назад. — Вы видели?!

— Все, достаточно, Кармен, — вступила Ольга Петровна. — Я знаю, что тебе нужно делать уроки.

— Если он друг дяди Сергея, ему интересно посмотреть.

— Я же сказала — хватит, юная леди.

— Глупое пальто, — прокомментировала Кармен, оглядев Аркадия с ног до головы.

Ольга Петровна несколько раз хлопнула в ладоши, после этого девочка вздернула голову и удалилась в соседнюю комнату.

— Извините, нынешняя молодежь.

— А когда вы видели Сергея Сергеевича в последний раз?

— В пятницу после работы. Мы с Кармен пошли съесть мороженого на Малекон, когда увидели, как он разговаривал с кубинцем. Я помню, что Кармен сказала, что она слышала какое-то рычание, а Сергей Сергеевич ответил, что его сосед держит льва, который питается маленькими девочками. Она так болезненно восприняла это, что мы должны были уйти домой. Обычно они прекрасно ладили. — Аркадий попросил показать место их встречи на карте, и она указала на точку напротив квартиры Приблуды. — На Сергее Сергеевиче была капитанская фуражка, а кубинец тащил эту огромную автомобильную камеру, в которых они ловят рыбу. Он был черным, это все, что я помню.

— А вы слышали рычание?

— Может быть, но не уверена… — отложив альбомы в сторону, она спросила: — Как вы думаете, это правда, что Сергей Сергеевич мертв?

— Боюсь, что это может быть правдой. Так считают некоторые кубинские следователи, очень компетентные.

— Отчего он умер?

— Говорят, сердечный приступ.

— Но вы сомневаетесь?

— Я всего лишь хочу убедиться…

Ольга Петровна вздохнула.

За время ее жизни в Гаване этот город превратился в подобие Гаити. А в Москве сейчас орудовали чеченские банды. Куда податься?

Аркадий взял такси до Малекона, а последние несколько кварталов до дома Приблуды прошел пешком, минуя мальчишек, клянчивших мелочь, мужчин, предлагающих мулаток, прохожих, пытающихся втянуть его в разговор.

Над головой нависли балконы с причудливо выкованными решетками и растениями в цветочных горшках; женщины в домашних халатах, мужчины в трусах и майках-алкоголичках, запах сигар, музыка, преследующая его из каждого открытого окна. Всюду упадок, всюду знойная жара, выцветшие краски на осыпающейся штукатурке и съеденные солью балки.

На мгновение ему показалось, что он заметил человека, идущего вслед за ним в темноте галереи. Это что, слежка? Он не был уверен. Трудно запомнить одну тень, когда все знают, куда ведут эти улицы, а ты нет, когда каждый был на своем месте, кроме тебя. С одной стороны море, с другой — лабиринт полуразрушенных зданий, машины, стоящие на тротуаре, длинные очереди в ожидании мороженого, автобуса, хлеба, воды.

Он поплотнее закутался в пальто и поднял воротник, бросая короткие взгляды, словно монах, бредущий на Голгофу по Виа Долороза.[11]

6

Офелия была Аркадием, а доктор Блас играл роль Руфо. Они отодвинули столы и растянули на полу конференц-зала Института судебной медицины скотч, чтобы обозначить периметр стен, книжных шкафов и дверей представительской квартиры. Все это для того, чтобы «восстановить картину преступления» — смерти Руфо Пинейро.

Кубинский метод «восстановления картины преступления» отличался от американского, русского и немецкого. В кубинских лабораториях, в тропических лесах Никарагуа, в пыльных полях Анголы доктор Блас ухитрялся воспроизводить обстоятельства совершенных убийств к вящему удивлению не только судей, но и самих преступников. Восстановить картину преступления по имеющимся фактам о смерти русского neumatico вряд ли возможно из-за долгого пребывания тела в воде и степени его разложения. Смерть Руфо, однако, наступила в помещении, и это давало в их распоряжение некоторые неоспоримые факты: тело Руфо с гигантским шприцем в руке, нож с отпечатками пальцев Руфо, всаженный в книжный шкаф, отсутствие синяков на теле; ни разорванной одежды, ни следов борьбы — все это указывало на мгновенную, роковую схватку.

Тем не менее, доктор казался загнанным в угол, он тяжело дышал. Они приняли во внимание то, что Руфо был в прошлом спортсменом, выше и тяжелее Ренко килограммов на двадцать, может и больше. Они так же учли, что русский был измотан перелетом, в состоянии замешательства, он был не слишком атлетического телосложения, но при этом не глуп. Блас согласился — это точное описание русского.

Они пытались восстановить детали нападения различными способами. Руфо поднимается со стула, ждет в комнате, входит в дверь. И неважно, что в руках — острые ножницы и карандаш или нож и шприц, Блас не успевает напасть на Офелию достаточно быстро. Частью проблемы было то, что она очень проворна. В школе Офелия бегала стометровки на соревнованиях и с тех пор не прибавила и килограмма. Она имела привычку переминаться с ноги на ногу, это раздражало Бласа.

Другой проблемой было то, что характер нападения предполагал полную внезапность. Однако, попытки нападения с «ножом» и «шприцем» одновременно замедляли движения Бласа и делали их неуклюжими. Простая попытка вынуть не одно, а два орудия убийства, увеличивали время на ответную реакцию жертвы. Руфо пришлось бы идти по комнате кругами, а стулья и столы разлетелись бы в разные стороны, если бы Офелия была предполагаемой жертвой.

— Возможно, это было незапланированное нападение.

— На Руфо был цельнокройный спортивный комбинезон из водонепроницаемой ткани, под которым были надеты рубашка и брюки. В этом я не вижу ничего, что говорило бы об отсутствии плана. Он отлично знал, что собирается сделать.

— Ренко не производит впечатления человека с провалами памяти.

— Возможно, если ему угрожали оружием.

— Двумя.

— Нет, — уверенно продолжила Офелия. — У Руфо был только нож. Игла шприца — сюрприз для него. — Она торопилась высказать свою точку зрения, так как была всего лишь детективом, а Блас — патологоанатомом, хорошо известным тем, что держался за свои методы и принципы хваткой окоченевшего трупа. Она живо представила себе сцену борьбы в посольской квартире. — Вы заметили, что русский никогда не снимает это нелепое пальто. Я полагаю, что нож был всажен в книжный шкаф сквозь пальто. Есть прорез на лацкане пальто и черная нитка на ноже. Думаю, Руфо был убит именно в тот момент.

— Шприцем?..

— Да, самозащита.

Блас взял руку Офелии, казавшуюся прозрачной на мясистой плоти его ладони.

— Что всегда меня привлекало в вас, так это сочувствие к людям, наименее всего заслуживающим его. Только это не расследование. Вы и я всего лишь удовлетворяем свое профессиональное любопытство.

— А вам не хочется узнать правду?

— Нет. — Блас ничего не имел против женщин, но всегда ставил под сомнение их аналитические способности. — Вас смущает шприц. Да, он пропал из нашей лаборатории. Украсть его могли как Ренко, так и Руфо. Но зачем он Ренко, для наркотиков? Я не обнаружил следов наркотиков в шприце. Он украл его, чтобы использовать, как оружие самозащиты? Если бы он опасался за свою жизнь, то не приехал бы в Гавану. Нам требуется более тонкий подход к этому делу. Например, проанализировать особенности характера каждого. Руфо — прохвост и барыга. Он увидел шприц и прихватил его. Ренко — флегматик, каждый поступок для него — умственная борьба, это я вам гарантирую. И не упускайте из вида их физические данные. Ответьте себе на вопрос, мог ли Ренко подумать о том, что справится с таким силачом, как Руфо.

— Возможно, он и не думал, а просто отреагировал.

— Со шприцем наготове? Со шприцем, который ему был без надобности? Со шприцем, который оказался в голове Руфо?

Она вынула свою руку из ладони Бласа.

— Руфо своей рукой вытащил его из головы. Я бы…

— Я бы, может быть… Вы только делаете предположения, а правда открывается логике, а не догадкам. — Блас сделал глубокий вдох. — Попробуем восстановить картину убийства еще раз. Только, пожалуйста, двигайтесь медленнее. Вы забыли о том, что Ренко курильщик, возможно любитель выпить, и, конечно, не в лучшей форме. Вы же моложе, в отличной форме и ожидаете нападения. Я не понимаю, как он начал защищаться. Может, Руфо поскользнулся? Готовы?

— Руфо не из тех, кто поскальзывается, — отреагировала Офелия.

Когда она училась в университете, у нее была подруга Мария. Спустя несколько лет Мария вышла замуж за поэта, который посвятил себя борьбе за права человека в Гаване. Вскоре по телевизору Офелия увидела, что поэта осудили на двадцать лет за избиение, а Марию арестовали за занятие проституцией. Когда Офелия навестила ее в тюрьме, то Мария поведала ей совсем другую историю. Она рассказала, что однажды утром вышла из своего дома, и тут на нее напал неизвестный, который начал срывать с нее одежду прямо напротив двери. Когда ее муж выбежал на крики Марии, нападавший сбил его с ног и ударил ногой по зубам. Только тогда появилась машина полиции, которой управлял офицер. Тот составил протокол, в который записал только показания мужчины, где было указано, что Мария пыталась снять его как клиента, а когда он отверг ее, то он подвергся избиению мужа. Марии запомнились еще две подробности: заднее сиденье машины уже было покрыто целлофаном, а человек, избивший ее мужа, прежде, чем сесть на переднее сиденье патрульной машины, взял из бардачка две серебристые сигары и положил их в нагрудный карман своей рубашки. Очевидно, что это его сигары, выложенные заранее, чтобы не сломать их во время нападения.

Поэт и Мария повесились в разных тюрьмах в один и тот же день. Из чистого любопытства Офелия прочитала протокол задержания. Из него она узнала, что добропорядочным гражданином, случайно проходившим мимо их дома, был Руфо Пинейро. Так что Руфо вряд ли нуждался в поисках орудия убийства…

Если загадка со шприцем не давала ей покоя, а история Марии всколыхнула горестные воспоминания, то русский просто приводил ее в ярость. Особенно самонадеянность, с которой он выкрал ключ Руфо. Будто знал, что искать в комнате кубинца. Наверное, и в квартире Приблуды, глядя на карту Гаваны, он видел нечто большее.

Для Офелии каждая улица, каждый уголок на этой карте могли всколыхнуть воспоминания. Например, ее первая школьная поездка в Гавану, когда она участвовала в соревнованиях по бегу с препятствиями на треке в Мирамаре, куда она вернулась поздно вечером с Толомео Дюраном и потеряла девственность на матах. Это был ее Мирамар. Или кинотеатр в китайском квартале, где зарезали ее дядю Гучо прямо в середине порнофильма. Или кафе «Коппелия» на улице Ла Рампа, где она встретила своего первого мужа Умберто, простояв в очереди за едой три часа. Или бар «Флорида» в Старой Гаване, где она застала Умберто с мексиканкой. Это был не единственный разрушенный здесь брак. Множество туристок приезжало в Гавану в поисках мужчин. У нее были подружки, которые разводились по пять или шесть раз. Что может русский знать об этом?..

Блас тяжело выдохнул:

— Все-таки слишком быстро.

7

Гавана погрузилась в густые вечерние сумерки, море накрылось черным покрывалом, ласточки стрелами носились под сводами галереи. Поднимаясь по ступеням, Аркадий слышал, как громко играло радио у соседа с первого этажа — если не рычание льва, то отчетливый вибрирующий звук.

Разлинованный планками жалюзи свет падал на стены гостиной Приблуды и на черную куклу с покосившейся головой, сидящую в углу. Возможно, этот эффект создавал низкий угол, под которым заходящее солнце отражалось в воде, но чудилось, что в квартире было все слегка по-другому: потолок казался ниже, стол шире, стул стоял не на прежнем месте. Школьником Аркадий всегда оставлял стул чуть выдвинутым из-за стола, будто они вели между собой молчаливую беседу. Детская привычка, но не забытая.

Помимо входной двери, в квартиру можно было попасть через балкон и вентиляционную шахту, протянувшуюся до половины коридора. Когда Аркадий включил свет, лампочки дали не больше яркости, чем свечи, из-за ограничений в подаче электричества на острове. Он повесил пальто в шкаф в спальне, засунул паспорт в ботинок, затем открыл чемодан. Рубашки сложены чуть по-другому.

Если здесь и побывали посторонние, то еду они не тронули. Русский набор в холодильнике оставался прежним. Аркадий налил холодной воды из кувшина. Тусклый свет из холодильника пробрался к стаканам на столе, к банке с черепашкой, отразился в стеклянных глазах тряпичной куклы. Черная краска придавала Чанго мрачную властность. Аркадий поднял красную бандану, чтобы коснуться лица, сделанного из папье-маше; оно было грубо вылеплено: рот, готовый заговорить, нос, собирающийся вздохнуть, рука, способная отбросить трость, чтобы Чанго встал. «Куклы не должны быть такими пугающе правдоподобными», — подумал Аркадий. На спине проступил липкий пот. Ему не стоило ходить в пальто по Гаване.

Шум снизу напомнил о том, что он хотел попытаться поговорить с соседом хотя бы с помощью жестов и английского языка. Как сказала Осорио, этот человек незаконно сдал комнаты второго этажа Приблуде. Незаконно — это хорошо. К тому же непонятно, почему он не оставил себе оба этажа — какофония могла бы быть гораздо громче.

Когда шум внизу затих, квартира зазвучала как морская раковина: едва слышный шум проезжающих машин, шорох волн вдоль линии дамбы, биение сердца. Возможно, он и ошибался по поводу стула и чемодана. Все остальное было на своих местах. Грохот снизу опять возобновился, он взял стакан с водой и прошел к телефону в кабинете Приблуды. Посмотрел на список номеров, которые он переписал со стены квартиры Руфо.

Daysi 32-2007

Susy 30-4031

Vi. Aflt. 2300

Kid Choc. 5/1

Vi. HYC 2200 Angola

Теперь, когда он заново увидел список, подумал, что может быть, напрасно принял Vi за слово «визитер». Допустим, он был «визитером», прилетающим Аэрофлотом. Интересно, «visitor» в испанском значит то же самое, что и в английском? Руфо понимал, что он прибывает. А не важнее ли было знать, в какой день недели? Он открыл испанско-русский словарь Приблуды. Viernes. Vi — пятница. Это могло означать, что в другую пятницу в 22.00 либо с человеком с инициалами HYC, либо в местечке с аббревиатурой HYC произойдет что-то, связанное с Анголой. Не слишком ли туманная догадка?

Аркадий набрал телефонный номер из списка.

— Говорите… — ответили ему по-испански после первого же гудка.

— Привет, это Дейзи?..

— Говорите.

— Это Дейзи?..

— Кто это?

— Это Дейзи?

— Да, Дейзи…

— Вы говорите по-английски?

— Да, немного.

— Вы знакомы с Руфо?

— Да, чуть-чуть.

— Вы знаете Руфо Пинейро?

— Да.

— Кто-нибудь может ответить по-английски?

— Кто это?..

— Спасибо. — Он положил трубку и набрал номер Сьюзи.

— Привет.

— Привет, вы говорите по-английски?

— Привет.

— Не скажете, где я могу найти Руфо Пинейро?

— Этого козла Руфо? Он ваш друг? Значит, вы такое же дерьмо! Слушай мужик, пошел он к чертовой матери.

— Не понимаю.

— Когда увидишь этого кобеля Руфо, спроси его, где деньги Сьюзи? Или мой подарок из телешопа?

— Понятно, вы знаете Руфо. Кто-нибудь у вас там говорит по-английски или по-русски?

— Так и передай ему, чтобы шел в задницу!.. — Сьюзи повесила трубку.

Какой-то шум в гостиной привлек его внимание, но он никого не нашел там, кроме сидящей на стуле тускло освещенной куклы. Она немного сползла, но оставалась громоздкой и мрачноватой. Может, она повернула голову и посмотрела по сторонам, пока он был в кабинете? Ему вспомнилась гигантская фигура Команданте, нарисованная на стене, то, как она парила над светом уличных фонарей подобно всезнающему и всевидящему ночному призраку. Аркадий почувствовал себя маленьким и беззащитным.

Он налил себе еще воды, побрел назад в кабинет и остановился перед картой Гаваны, висевшей над письменным столом. Рассматривая карту, он осознал, насколько мало знает. Что это за окрестности под названиями Habana Vieja, Vedado, Miaramar? Звучат красиво, но с тем же успехом он мог бы рассматривать иероглифы. И все-таки это здорово, что он далеко от Москвы, где каждая улица напоминала об Ирине: ресторан в Доме журналистов, где она так любила бывать, короткий путь дворами до театра кукол, каток. Он ждал, что она может появиться отовсюду — изящная, с прямой спиной, волосы и шарф развеваются на порывистом московском ветру. Он даже однажды вернулся в поликлинику, как человек, пытающийся предотвратить тот единственный шаг, ту невольную непростительную ошибку, которую он мог бы исправить и повернуть время вспять. Но тщетность его попыток становилась все более очевидной по мере того, как дни шли за днями — бесцветные и пустые, и расстояние между ними только увеличивалось.

Сам характер его профессии напоминал о том, что время всегда движется только в одном направлении. Любое убийство означает — кто-то опоздал. Разумеется, расследовать уже совершенное преступление было относительно просто. Предупредить преступление, увидеть связующие нити до того, как они сплелись, — вот это требовало высокого профессионализма.

До Аркадия донесся скрип деревянных половиц, и, повернув голову к двери, он увидел сержанта Луну на пороге кабинета. Он не сразу понял, что это Луна, поскольку сержант был в джинсах, пуловере и бейсболке с надписью «Go Gators». На ногах кроссовки «Air Jordans», — в накачанных руках зажат длинный металлический чехол, который он, казалось, хочет переломить пополам силой рук. Луна был прирожденным спортсменом, о чем можно было судить по его слегка балансирующей стойке. На чехле бейсбольной биты читалось «Emerson».

— Сержант Луна! А я и не слышал, как вы вошли.

— Это потому, что у меня тихая походка и есть ключ, — Луна продемонстрировал ключ и положил его в карман. Его голос звучал так, как если бы цемент размешивали лопатой. Тесноватая бейсболка подчеркивала округлость головы и игру мышц на лбу и челюстях. Белки глаз были в красноватых прожилках, бицепсы вздымались от тщеславного желания демонстрации силы.

— Так вы тоже говорите по-русски.

— Да, натаскался немного. Я подумал, что мы можем поговорить без капитана и детектива, просто один на один.

— Я буду рад с вами поговорить. — Луна был молчалив в присутствии капитана Аркоса. Однако бейсбольная бита в руках этого Геракла тревожила его. — Позвольте предложить вам что-нибудь выпить.

— Нет, только поговорить. Я хочу знать, что вы здесь делаете.

Аркадий имел обыкновение начинать честно.

— Я и сам не уверен. Мне показалось, что идентификация тела была не совсем доведена до конца. Поскольку Руфо напал на меня, думаю, здесь есть еще, над чем поразмыслить.

— Вы считаете, что Руфо — идиот?

— Не исключаю.

— Ты кто? — Луна ткнул его толстым концом биты.

— Вы же знаете, кто я.

— Нет, я спрашиваю — кто ты такой? — еще один тычок битой между ребер.

— Я — следователь прокуратуры. И прошу вас прекратить это.

— Нет, здесь ты не следователь. Здесь Куба, понял, и ты можешь быть туристом, а не следователем. Понял? — Луна обошел его. Разговаривать с ним было, как увещевать акулу.

— Я прекрасно вас понимаю.

— Я же не приехал в Москву указывать тебе, как вести дела. Так ты еще и кубинца убил…

— Мне жаль, что так получилось с Руфо. «До определенного предела», — подумал Аркадий.

— По-моему, ты создаешь слишком много проблем.

— Где капитан Аркос? Это он вас прислал?

— Не беспокойся о нем, — сержант еще раз ткнул его битой.

— Прекратите же, наконец.

— А то что? Ты выйдешь из себя? И нападешь на сержанта кубинского МВД? Тебе не кажется, что это плохая идея?

— А что, по-вашему, будет хорошей идеей? — Аркадий постарался вложить в вопрос как можно больше дружелюбия.

— Было бы неплохо, если бы ты понял, что ты не кубинец.

— Клянусь, я никогда им себя не считал.

— Ты же ничего здесь не знаешь.

— Полностью с вами согласен.

— Ты ничем не занят.

— И с этим я полностью согласен.

— Тогда мы можем быть друзьями.

— Эта идея мне нравится.

Аркадий старался быть максимально покладистым, мягким, как подтаявшее масло, но Луна продолжал нарезать узкие круги вокруг него.

— Это бейсбольная бита? — спросил Аркадий, как можно невиннее.

— Бейсбол — наш национальный вид спорта. Хочешь посмотреть? — Луна протянул ему биту. — Попробуй размахнуться для удара.

— Нет, спасибо.

— Возьми ее.

— Нет.

— Тогда это сделаю я, — сказал Луна и нанес Аркадию удар по левой ноге чуть выше колена. Аркадий упал на пол, а Луна зашел сзади. — Вот видишь, надо сделать хороший замах и шаг вперед, чтобы заставить мяч лететь в нужном направлении. Ты это почувствовал?

— Да, — простонал Аркадий.

— Хочешь превратиться в мяч или сам долетишь до Москвы?..

— Са-а-ам…

— Я тебе сейчас скажу кое-что. Мне следовало сказать тебе это раньше. Я из восточной провинции Ориенте. — Когда Аркадий попытался приподняться, Луна нанес ощутимый удар с внутренней стороны правого колена. Аркадий упал навзничь и вывалился в прихожую, он пополз в сторону гостиной… Луна шел за ним. — Мужчины из Ориенте — кубинцы, только в гораздо большей степени. Или они уважают тебя, или нет. Если они уважают тебя, у тебя есть друг на всю жизнь. Если нет, у тебя есть проблема. Ты в дерьме. — Луна пнул Аркадия ногой в лицо. — Твоя проблема в том, что я не люблю русских. Я не люблю их язык. Меня тошнит от их запаха. Мне не нравится то, как они выглядят. Я ненавижу их. — Коридор был слишком узким, чтобы замахнуться для очередного удара, и Луна сильно ткнул Аркадия под ребра, чтобы его слова стали понятнее. — Вы воткнули нож в спину кубинского народа. Сотни русских бежали из Гаваны каждый день. В ночь перед тем, как шпионов КГБ выгнали отсюда, кто-то проткнул колеса всех посольских машин, для того чтобы заставить вас идти пешком в аэропорт. Это правда! И эти уроды должны были искать машины в последние минуты. А иначе, какой конфуз — русские, идущие пешком 20 километров.

Аркадий пытался звать на помощь, прекрасно понимая, что он кричит на другом языке и что из-за шума внизу его все равно никто не услышит. Оказавшись в гостиной, он, упираясь в стену, поднялся на разъезжающиеся в разные стороны ноги, и нанес весьма ощутимый удар превосходящему его в силе и росте Луне. Двое мужчин, сцепившись в драке, покатились по полу, банка с черепашкой упала и опрокинулась. В конце концов, сержант достаточно высвободился для того, чтобы нанести новый удар битой. Аркадий лежал на ковре, кровь заливала лицо. Он понял, что потерял сознание на несколько секунд. Луна придавил ногой шею Аркадия и, наклонившись, стал обыскивать карманы его брюк и рубашки. Все, что мог видеть Аркадий, это сидящего на стуле Чанго, бесстрастно взирающего на происходящее. Помощи оттуда не жди.

— Где фотография?

— Какая?

Давление на его сонную артерию стало угрожающим. Ну да, это был глупый ответ, признал Аркадий. Была лишь одна единственная фотография. Яхт-клуб «Гавана».

— Где она? — Луна слегка ослабил давление, чтобы дать ему возможность ответить.

— Сначала вы даже не взглянули на нее, а теперь она вам понадобилась, — Аркадий почувствовал, что скоро он не сможет сделать следующего вздоха. — В посольстве. Я отдал ее там.

— Кому?

— Зощенко. — Это был любимый сатирический автор Аркадия. Он решил, что к этой ситуации необходимо добавить комичности, надеясь при этом, что в посольстве не окажется никого под этой фамилией. Он услышал, как Луна многозначно похлопывает битой по руке.

— Ты хочешь, чтобы тебя вздрючили?

— Нет.

— Ты, правда, не хочешь оказаться в дерьме?

— Нет.

— Но ты все равно будешь в полном дерьме.

Хотя Аркадий был пришпилен, как насекомое на булавке, он нашел в себе силы кивнуть.

— Если ты не хочешь иметь проблем со мной, оставайся здесь. С этих пор ты — турист, но все твои туристические маршруты — по этой квартире. Я буду ежедневно присылать тебе еду. Ты никуда не выйдешь. Ты будешь оставаться здесь. В воскресенье полетишь домой. Спокойное, тихое путешествие.

Эта фраза была произнесена почти мирно.

Удовлетворенный Руфо убрал ногу с шеи Аркадия, поднял его за волосы и пнул еще разочек, будто отгоняя надоедливую, бестолковую бродячую собаку.

Когда Аркадий пришел в сознание, было темно, он лежал, уткнувшись носом в ковер. Слегка приподняв голову, откатился к стене. Прежде, чем решиться сделать следующее движение, он лежал, прислушиваясь. Кровь сочилась, заливая один глаз. Мебель выглядела хаосом теней. Звуки работы внизу смолкли, их сменила тягучая мелодия болеро. Луна ушел. «Это неудачный отпуск и самая неудачная попытка самоубийства, которую когда-либо приходилось расследовать», — подумал Аркадий.

Он встал, проявляя настоящее искусство балансировки, чтобы устоять на ногах. Едва смог дотащить стул и упереть им дверь.

Когда кровь была смыта, лицо в зеркале ванной комнаты оказалось не таким пугающим. Один глубокий порез, уходящий со лба за линию волос, ему пришлось обрить и заклеить пластырем из медицинского шкафчика, соединив края раны пальцами. На затылке появилась огромная шишка. Переносица стала чуть шире, шишка на лбу, отпечаток ковра на щеке, трудно глотать, зато все зубы целы. Ноги казались сломанными, но, с другой стороны, он мог ходить. Луна отлично поработал, ограничившись небольшими увечьями, синяками и оскорблениями.

Он доковылял до шкафа в спальне и увидел, что карманы его пальто вывернуты наизнанку, но паспорт, с вложенной в него фотографией яхт-клуба «Гавана» так и покоились в ботинке, куда он их засунул. Головокружение и тошнота усиливались — все признаки сотрясения мозга.

Следы запекшейся крови на ковре в гостиной. Как и после любой вечеринки, уборка была самой неприятной частью ее окончания. Этим он займется позднее, есть вещи и поважнее. В ящике кухонного стола он нашел точильный брусок и нож с узким лезвием для разделки мяса, который он остро наточил. Он положил пакет с пустыми жестяными банками на сиденье стула, придвинутого к входной двери, как сигнал тревоги и вывернул все лампочки в прихожей и холле, чтобы, если Луна вернется, он оказался в темноте. Лучшее, что ему удалось сделать с окном вентиляционной шахты, это забить его наискось палкой от швабры. Самым правильным сейчас было лечь и поспать, если бы он не потерял сознание.

Очнувшись, Аркадий не заметил облегчения. Он не понял, который час, в комнате было темно. Он не узнал бы и комнату, если бы не жесткие ворсинки ковра, впившиеся в лицо. Словно мертвецки пьяный человек он не мог сообразить, как ему подняться.

Он пошевелился, меняя положение тела так, чтобы уменьшить боль. Ему никак не удавалось сесть, но после нескольких неудачных попыток он сел, полагая, что в таком положении улучшится циркуляция крови.

Мимо проползла черепашка, деловито поцокивая коготками.

Аркадий на четвереньках подполз к холодильнику, дотянулся до кувшина с водой и расслабился в мягком, неярком свете кухонного агрегата.

Наблюдая за своим состоянием, он понял, что ему стало гораздо хуже после обморока. Было больно пить воду. Прикосновения влажной тряпки к голове приносили лишь временное облегчение.

Ирина любила говорить — «Будь поосторожнее с желаниями». Имея в виду, разумеется себя. Потеряв ее, он обрел единственное желание избавиться от чувства вины, но, не будучи же избитым насмерть… В Москве можно было остаться одному, чтобы убить себя. В Гаване не было ни минуты покоя.

Телефонный провод был вырван из стены, хотя Аркадий даже не понимал, кому звонить. В посольство, чтобы они опять скривились от тех проблем, которые создает им соотечественник?

Тьма вокруг была такой тихой, что ему казалось, он слышит, как вспыхивает маяк за заливом, и чувствует касание его света.

— Оставайся здесь, — приказал Луна.

Аркадий не собирался этого делать. Но уснул тут же, как только прислонил голову к холодильнику…

Когда он проснулся, утренний свет залил квартиру. Аркадий осторожно поднял голову, как будто она была треснутым сырым яйцом. На Малеконе раздавались громкие крики и отзвуки выстрелов, усиленные жарким тропическим солнцем.

Пошатываясь, он прошел по коридору к зеркалу в ванной. Нос не стал лучше, лоб был цвета грозовой тучи. Он снял брюки, чтобы осмотреть синяки на ногах. «Воды и отдыха», — сказал он себе. Проглотил горсть аспирина, но не решился принять душ, опасаясь поскользнуться, опасаясь, что не услышит звука открываемой двери, опасаясь боли.

Два шага, и он почувствовал приступ рвоты, но добрался до кабинета. Отсюда он полз, когда Луна принялся демонстрировать ему свои навыки владения бейсбольной битой, чтобы отвлечь его внимание от списка телефонных номеров из комнаты Руфо. Странно, но список лежал там, куда он его положил, в испанско-русском словаре. Это означало либо то, что Луна не умеет проводить обыск, либо то, что он приходил только за фотографией.

Так как у него появилась масса свободного времени, Аркадий подумал, что настоящий следователь использовал бы эту возможность для изучения испанского или для того, чтобы починить телефон и снова позвонить Сьюзи и Дейзи. Но вместо этого он сполз по стене и уселся с ножом в руке. Он не понял, что заснул, пока звук выстрела с улицы не разбудил его.

Не то, чтобы он испугался…

Двое молодых полицейских в форме, один белый, другой чернокожий, патрулировали дамбу напротив его дома. У них были радиоприемники, пистолеты и дубинки. Они раздавали предупреждения — не облокачивайтесь на стену, не слушайте музыку, не приставайте к девушкам. Хотя, казалось, они не обращают особого внимания на дом, Аркадий почел за лучшее остаться здесь, но только до вечера…

Он зачистил пятно на ковре — было неприятно смотреть на собственную запекшуюся кровь. Музыка снизу сменилась шумом электродрели; Аркадий не был уверен, что под ним жилая квартира, а не фабрика. Не всю кровь удалось смыть с ковра; остался след, напоминающим пестрый цветок.

А Луна наверняка уже отмыл биту, и Аркадий не сомневался, что вся команда готова подтвердить — сержант играл с ними на поле. Сколько игроков в одной бейсбольной команде? Десять, двадцать? Свидетелей больше, чем достаточно. Бугай не будет заявлять протест. Даже если он решится на такой шаг, кому он будет предъявлять претензии, кроме Аркоса и Луны?

Аркадий побрился, обходя порезы на лице, и попытался причесаться, не касаясь заклеенной пластырем раны. Когда тошнота отступила, он отпраздновал это, переодевшись в чистую рубашку и брюки. Теперь он выглядел, как жертва жестокого нападения после хорошо оказанной медицинской помощи. Он прикрепил еще один нож к ручке половой щетки, получив подобие копья, и довольный своими достижениями, украдкой посмотрел сквозь планки жалюзи.

Машина с надписью ПНР проезжала мимо каждые сорок минут. Между тем полицейские вели свою собственную войну со скукой, стреляя сигареты, глядя на море, засматриваясь на девчонок, разгуливающих с важным видом по улицам в шортах и танкетках на платформе.

Во второй половине дня Аркадий проснулся, мучимый страшной жаждой, головную боль усиливал шум снизу. Он принял аспирин и запил водой, оглядывая разнообразие запасов Приблуды, состоящее из маринованных головок чеснока и соленых грибов. Ему пока не хотелось есть и, когда он отвернулся от холодильника, то увидел что Чанго исчез. Пропавшая кукла напомнила ему о том, патрульная машина должна появиться через минуту… Сквозь жалюзи он увидел двух чернокожих девушек, одетых в одинаковые велосипедные трико лимонно-желтого цвета, заигрывающих с полицейскими.

Бывало, что отпуск медленно тянулся, а бывало и так, что пролетал в мгновение ока, нет времени даже, чтобы загореть. Аркадий подумал о том, что если куклы в человеческий рост начали ходить, то и ему пора сдвинуться с места и разбить лагерь в посольстве, рады ему там или нет. Или отправиться в аэропорт.

Аркадий надел свое драгоценное пальто, в карманы которого он положил список телефонов, ключи и нож, убрал стул и пакет с банками от двери. У него еще был ключ от машины Приблуды. Кто знает, может, он будет в состоянии вести машину. Ступеньки качались под ногами, когда он стал спускаться неверной походкой.

Из двери, ведущей на улицу, он увидел девушек и двух полицейских, они откровенно кокетничали, поддразнивая друг друга. За ними золотилось краями синее кубинское небо. Когда мимо проезжал чадящий автомобиль — боже мой, «запорожец» — Аркадий незаметно выскользнул в спасительную тень галереи.

8

В темно-красном топе и джинсовых шортах с заплаткой на заднем кармане Офелия сидела перед «Каса де Амор»[12] в Крайслере De Soto 55 года выпуска зеленовато-голубого цвета и спрашивала себя: «Что это — запах сигар, что-то в роме, две ложки тростникового сахара в кубинском кофе, неужели все это делает мужчин безумными? Если она увидит еще одну кубинскую девушку, висящую на руке очередного толстого, лысеющего, шепелявого испанского туриста, она убьет их обоих.

Она уже довольно много арестовывала таких парочек. Некоторые туристы оказывались добропорядочными семьянинами, не изменявшими своим женам, но считавшими ненормальным провести неделю в Гаване без секса. Другие, и их было большинство, относились к категории слизняков, которые приезжали на Кубу исключительно за девочками, с той же целью они ездили в Бангкок или Манилу. Это не было сексуальным рабством. Все это давно превратилось в секс-туризм. Белые туристы на Кубе хотели мулаток или «шоколадок». Чем дальше на севере жил турист, тем больше он хотелось попробовать на вкус черную девушку.

«Каса де Амор» когда-то был мотелем, десять блоков с патио и раздвижными дверями вокруг бассейна. Грузная женщина в халате читала газету, сидя на металлическом стуле на забетонированной и покрашенной в зеленый цвет площадке, бывшей прежде лужайкой. В офисе — стойка регистрации и полки с презервативами, пивом, ромом, колой для продажи. На то, что здесь что-то не так, намекала чистая вода в бассейне. Это только для туристов.

Въезжали и выезжали машины. Офелия давно стала профи в том, как отличить немца (красная физиономия) от англичанина (болезненно-желтое лицо) и от француза (непременно в шортах), но то, чего она ждала сейчас, так это появления кого-нибудь в форме местной полиции. Но закон не действовал. Кубинский закон не преследовал мужчину за сексуальные домогательства и возлагал груз поиска доказательств того, что девушка сама спровоцировала клиента, — на Офелию. Сейчас, когда любая кубинская девочка, достигшая возраста 10 лет, знала, как нужно спровоцировать мужчину, чтобы его предложение было явным и однозначным. Кубинка могла заставить сделать ей гнусное предложение даже Святого Джерома.

Полицейские были хуже закона, они охотились на девушек, требуя денег и за вход в холлы отеля, и за то, чтобы они могли бродить вокруг бассейна, и за возможность приводить туристов в такое место, как «Каса де Амор», место, предназначенное для кубинских супружеских пар, которым не хватало уединенности дома. Что ж, у проституток была та же проблема, но они могли заплатить больше.

Машины продолжали въезжать и выезжать, девушки доставляли своих клиентов, как маленькие буксиры. Офелия не вмешивалась. Кто-то облаченный властью контролировал эти делишки в «Каса де Амор». То, чего Офелия хотела больше всего, так это, чтобы какой-нибудь начальник ПНР пришел с проверкой, увидел ее и предложил бы развлечься в отеле. На дне плетеной соломенной сумки лежал форменный значок и пистолет. Посмотреть бы на выражение его лица, когда она его предъявит!

Порой Офелию охватывало чувство, что она одна против всего мира. И это ее бессмысленная кампания против практически узаконенной индустрии. Министерство по туризму сопротивлялось любым попыткам преследования проституток, как угрозе будущего кубинской экономики. Публично они, конечно, порицали проституцию, но почему-то при этом всегда добавляли, что на Кубе самые красивые и самые здоровые проститутки в мире…

На прошлой неделе она отловила двенадцатилетнюю путану в Пласа де Армас. Всего на год старше Мюриэль. Неужели это и ее будущее?

Она не вспоминала о Ренко, пока не сдала наблюдательный пост в конце дня и не поехала в Институт судебной медицины, чтобы проверить, готовы ли документы для отправки тела русского шпиона. Когда она обнаружила, что ни тело, ни документы не готовы к отправке, пошла искать доктора Бласа. Директор работал за лабораторным столом.

— Я тут занимаюсь кое-чем, — сказал Блас. — Я не веду расследование, но вы так заинтересовались шприцем. Полагаю, вам это пригодится.

Его инструментом была портативная видеокамера, настолько маленькая, что умещалась в микроскопе. Линза была вынута из микроскопа так, чтобы объектив камеры был нацелен на сероватую массу, нанесенную на лабораторное стеклышко. Провод протянулся от камеры к монитору. На его экране видно увеличенное изображение серой массы. Напротив монитора лежит бальзамический шприц.

— Шприц, которым убили Руфо? — спросила Офелия.

— Да, это шприц, украденный отсюда, из моей лаборатории и найденный в руке Руфо Пинеро. Сложно, но зато очень информативно, так как вещество, найденное в стержне шприца, все равно что результат биопсии.

— Вы взяли его оттуда?

— Из чистого любопытства, — произнес Блас, чуть сдвинув лабораторное стеклышко под объективом камеры. — Идем от обратного: ткань мозга, кровь, соответствующая группе крови Руфо, костная ткань, образец из среднего уха, кожа и еще кровь и кожа. Что особенно интересно, это последняя кровь, которая по логике должна быть первой в стержне шприца. Скажите мне, что вы видите.

— Кровяные клетки.

— Посмотрите внимательнее.

Она подумала, что всегда учится чему-то у Бласа. Присмотревшись, она увидела, что многие клетки казались будто взорвавшимися или лопнувшими, как зерна перезревшего граната.

— С ними что-то не так. Какое-то заболевание?

— Нет, то, что вы видите — это военная передовая, передовая в сражении кровяных клеток, фрагменты клеток и группы антител. В этой крови разрушены эритроциты, это как война.

— С самими собой?

— Нет, такая война клеток происходит тогда, когда кровь двух групп вступает в контакт. Кровь Пинеро и…

— Ренко?

— Очень похоже на то. Мне бы очень хотелось получить образец крови русского.

— Он утверждает, что не был задет.

— Я утверждаю обратное, — он был убежден, и она знала, что если Блас убежден, то почти всегда прав.

— Вы проведете исследование на наркотики? — спросила она.

— Нет необходимости. Хоть вас и не было на вскрытии, но я могу сообщить, что на руке Руфо есть следы старых инъекций. А вы понимаете, что такое новый шприц для наркомана?.. Это доказывает, что у Руфо могло быть два орудия убийства.

— Однако, Ренко жив, а Руфо погиб.

— Признаю, это осложняет ситуацию.

Офелия вспомнила о порезе на пальто Ренко. Он был от ножа. Почему же русский не сказал о ране от иглы?

Блас отметил, что Офелия была в шортах и открытом топе, черные кудри блестели, смуглая кожа матово светилась.

— Кстати, в следующем месяце в Мадриде состоится конференция, на которой я должен выступать. Мне понадобится помощник, чтобы управляться с проектором и таблицами. Вы когда-нибудь были в Испании?

Доктор пользовался успехом у женщин, работающих в институте. По правде говоря, приглашение сопровождать его на международную конференцию было как орден из рук Кастро. Его обожали, порой испытывали к нему благоговейный страх. Все, что Офелии не нравилось в нем, так это то, что его нижняя губа была постоянно влажной. Однако и этого было достаточно.

— Это звучит заманчиво, но мне нужно заботиться о матери.

— Осорио, вы получили от меня уже два предложения на международные конференции, обе очень важные, в интересных местах. Но каждый раз вы отказываетесь, потому что вам нужно заботиться о матери.

— Она такая болезненная.

— Но надеюсь, когда-нибудь она поправится…

— Я тоже, спасибо.

— Если вы уже уходите, то я пока нет, — Блас отодвинул микроскоп и камеру, как если бы они были остывшим ужином. Глаза Офелии, однако, были прикованы к экрану монитора, к увеличенному изображению поля битвы между клетками. Там она искала новый ответ.

9

На Малеконе было гораздо больше полицейских, чем Аркадий мог предположить. Свернув на первую улицу и обойдя патрульную машину на следующем углу, он оказался позади дома, из которого только что вышел. В узком переулке он увидел старый тупорылый джип, перекрашенный в красный цвет. Позади него стояли еще два джипа, зеленый и белый, оба с новой обивкой салонов и новыми бамперами. Они блестели в свете ламп, свисающих с работающего генератора, закрепленного над открытыми дверями гаража. Человек в рабочем комбинезоне проверял автомобильную камеру, опустив ее в ванну с водой. Свое добродушное лицо он поднял при появлении Аркадия, а затем потащил камеру к насосу.

— Нужно подкачать…

В гараже под лампочкой, упрятанной в решетку, на стенде стоял джип, под которым, лежа на спине, работал механик. Когда джип прибавил обороты, из резинового шланга, прикрепленного к выхлопной трубе, вылетело облако белого дыма, заполнив переулок. Гараж был явно предназначен для ремонтника-любителя, об этом говорило отсутствие в нем гидравлических подъемников и ямы. Подвешенный на цепях на потолочной балке двигатель тяжело болтался над гаражным хламом: канистры, коробки с инструментами, пластмассовые бутыли с маслом, шины, монтировки и складной стул, пристроившийся позади стола с деревянными молотками для рихтовки. На стене висели ключи от машин, всюду засаленные тряпки, бамбуковая занавеска отделяла укромный уголок. Аркадий понял, что оказался в помещении под квартирой Приблуды. Рядом с джипом радио состязалось с ним в громкости. Так как капот был открыт, Аркадий смог разглядеть двигатель «лады», резонирующий, как высушенная горошина в пустой банке. Вязаная шапочка, перепачканное лицо и грязная борода выкатились из-под машины, чтобы посмотреть на Аркадия снизу вверх.

— Русский?

— Да, а что — сразу видно?

— Несложно догадаться. Что, попал в переделку?

— Вроде того.

— Авария?

— Нет.

Механик посмотрел на объект своего труда.

— Если нужна машина, могу посодействовать. Джип 48 года выпуска. Нужно только достать запчасти. Лучшее, что я могу сделать, — это «лада 2101». Нужно только уменьшить дифференциал и подогнать тормоза. Втулки клапанов — вот сейчас моя проблема. — Его глаза сузились, чтобы рассмотреть что-то, к чему он потянулся под машиной. Двигатель взревел, он поморщился. — Зараза, блин. — Он опять закатился под машину и крикнул: — Видишь изоленту?

Аркадий нашел гаечные ключи, очки, перчатки для сварочных работ, ведра с песком, но изоленты нигде не было.

— Монго там?

— Что такое монго? — Аркадий не был уверен, что расслышал правильно из-за громкой музыки.

— Монго — черный парень в комбинезоне и зеленой бейсболке.

— Монго нет.

— Тико, мужик с шиной?

— Он там…

— Он ищет прокол. И будет искать его весь день.

После нескольких крепких словечек на испанском механик сказал:

— Ладно, проведем операцию на сердце, войдя через задний проход. Найди мне молоток, отвертку и держи поддон наготове.

Аркадий передал ему инструменты.

— Вам нравятся джипы?

Механик перекатился под машиной.

— Я о них все знаю. Другие американские машины — это слишком. Туда нужно вставлять двигатели от «Волги», а сейчас их не найдешь. Я люблю крепкие джипы с маленьким сердечком от «лады», которое бьется как в песенке — «takatakatakatakata». Ты уверен, что тебе не нужна машина?

— Уверен.

— Пусть тебя не смущает все вокруг. Этот остров, как Поле чудес, как средневековый Париж. Безногий может пойти, а слепой прозреть, поэтому все эти машины на ходу, хотя должны были попасть на свалку лет 50 назад. Это потому, что кубинский механик лучший в мире механик. Вруби радио погромче.

Поразительно, но громкость еще можно было увеличить. «Наверное, это радио тоже сделали на Кубе», — подумал Аркадий. Тем временем от грохочущих ударов, доносившихся из-под джипа, и от громкой музыки у него разболелась голова.

— Так вы продаете автомобили?

— И да и нет. Старые машины с дореволюционных времен, да. Покупка новой машины требует разрешения. Достоинство кубинской системы в том, что ни одна машина не может оказаться на кладбище. Она может выглядеть так, словно никому не нужна, но это не так.

Последовал еще один оглушающий удар.

— Поддон, давай поддон!

Аркадий услышал скрежет металла. Одним резким и сильным движением механик задвинул днище джипа и выкатился из-под него на своей тележке, прокатился до сваленных у стены шин, развернулся и остановился, широко улыбаясь. Он был человеком крепкого телосложения с самодовольной улыбкой. Похож на летчика-испытателя после сложного приземления. Аркадий не сразу заметил, что ноги механика в рабочем комбинезоне заканчивались в районе колен. Когда тот протер лицо и снял вязаную шапочку, волосы поднялись густой седой шапкой, и перед глазами Аркадия встала фотография яхт-клуба «Гавана» — приземистый человек на ней оказался гораздо ниже, чем предполагал Аркадий.

— Эрасмо Алеман, — представился механик. — А ты друг Сергея?

— Да.

— Я ждал, что ты придешь.

Эрасмо оттолкнул тележку культями, обутыми в резину, и покатился по гаражу на полной скорости, ловко маневрируя от умывальника на подпиленных ножках к полке с ветошью.

— Я видел, как баба из полиции вела тебя наверх пару дней назад. Тогда ты выглядел… по-другому.

— Кое-кто приходил, чтобы научить меня играть в бейсбол.

— Это явно не твой спорт — Эрасмо скользнул глазами по синяку на скуле Аркадия и полоске пластыря на лбу.

— Это Сергей? — Аркадий протянул фотографию Приблуды.

— Да.

— А он кто? — Аркадий указал на чернокожего рыбака.

— Монго, — ответил Эрасмо с таким видом, будто об этом знали все.

— И вы?..

Эрасмо полюбовался снимком.

— Я классно выгляжу.

— Яхт-клуб «Гавана»?.. — прочел Аркадий надпись на обороте.

— Это просто шутка. Если бы у нас была парусная лодка, мы бы назвали себя морскими пехотинцами. Я знаю о теле в заливе. Честно говоря, я не верю, что это Сергей. Он слишком упрям. Я не видел его несколько недель, но думаю, что он может появиться в любой момент с какой-нибудь историей о застрявшей в яме машиной. На Кубе такие ямы на дорогах, что их видно с луны.

— А вы знаете, где его машина?

— Нет, но если бы она проехала поблизости, я бы ее узнал…

Эрасмо пояснил, что дипломатические номера на машинах были черными на белом фоне. Номер Приблуды 060 016; 060 для Российского посольства, 016 для статуса Приблуды. Кубинские номера были желтовато-коричневыми для государственных машин и красными для частников.

— Давай я тебе объясню, — сказал Эрасмо. — Существуют государственные машины, которые никуда не ездят, чтобы освободить дороги для частников. «Лады» нужны здесь, чтобы не дать погибнуть джипам. Извини. — Он еще убавил громкость радио. — Я включаю радио на полную громкость, чтобы полиция могла сказать, что не слышит шума мастерской. Это и правда — плохо превращать свою квартиру в ремонтный бокс. В любом случае, Тако нравится громкая музыка.

Аркадий понимал Эрасмо, тот тип бортового инженера, который счастливо трудится в машинном отделении тонущего корабля, смазывая поршни, выкачивая воду, каким-то образом удерживая корабль на плаву.

— А ваши соседи не жалуются на шум?

— В этом доме только Сергей и танцовщица, их почти всегда нет дома. С одной стороны частный ресторан, они не ждут к себе полицию, потому что их визит обойдется как минимум бесплатным обедом. На улице напротив живет сантеро, и уж беспокоить его у полиции нет никакого желания. Его квартира — это как ядерная ракета, начиненная африканскими духами.

— Сантеро? Он ваш друг?

— На этом острове лучше быть ему другом.

Аркадий внимательно посмотрел на фотографию. Что-то было в ней, из-за чего его избили, и ему очень хотелось понять, что это было.

— А кто вас сфотографировал?

— Какой-то прохожий. Первый раз я увидел Сергея, стоящего рядом с машиной, из-под капота которой валил дым. Никто никогда не остановится, чтобы помочь русскому, но у меня слабость к старым товарищам. Мы починили машину — заменили хомут на шланге, а пока болтали, я понял, как мало этот человек знает о Кубе и как мало видел. Поля сахарного тростника, тракторы, комбайны — это да. Но ничего о музыке, танцах и развлечениях. Все равно что живой труп. Честно, я не думал, что увижу его еще. Однако прямо на следующий день я был на Первой авеню в Мирамаре и рыбачил с воздушным змеем.

— Воздушным змеем?

— Один из самых красивых способов рыбачить. Вскоре я заметил, что вчерашний русский, этот человек-медведь, стоит на тротуаре и смотрит. Я показал ему, как это надо делать. Должен заметить, что русские никогда не ходят поодиночке, они всегда перемещаются группами и следят друг за другом. Сергей вел себя иначе. Он сказал, что хотел бы снять квартиру на Малеконе. А у меня как раз свободные комнаты наверху, так, слово за слово, мы и договорились.

Хоть Эрасмо был инвалидом, он находился в постоянном движении. Откатился к холодильнику, вернулся с двумя банками холодного пива. «Кельвинатор» 51 года — Кадиллак среди холодильников.

— Спасибо.

— За Сергея, — произнес тост Эрасмо. Они выпили, и он еще раз присмотрелся к ранам на лице Аркадия. — Должно быть, это были довольно крутые ступеньки. И, кстати, отличное пальто. Но не считаешь, что немного жарковато?..

— В Москве сейчас январь.

— Понятно, — отреагировал Эрасмо.

— У вас отличный русский язык.

— Я был кубинским агентом в Африке, работал с русскими. Фразу «Проваливай к черту с моей земли, дерьмо» я могу сказать по-русски не меньше, чем в десяти вариантах. Русские парни всегда были большими упрямцами, одного разорвало на тысячи мелких кусочков, а я потерял обе ноги. В общем, я здесь — живой символ исполнения интернационального долга. Променял ноги на «ладу» — такой была награда за службу. Из этой «лады» получилось два джипа. Надо ЕГО за это благодарить, — Эрасмо посмотрел на небо.

— Бога?

— Команданте, — Эрасмо изобразил, будто поглаживает бороду.

— Фиделя?

— Кажется, ты потихоньку врубаешься. Куба — это одна большая семья с чудесным, заботливым папой-параноиком. Хотя это описание сгодится и для Бога, кто знает? А ты сам где служил?

— Германия, Берлин. — Два года Аркадий занимался радиоперехватом с крыши отеля «Адлон».

— ГДР — оплот социализма.

— Скорее, развалившаяся под натиском урагана дамба.

— Все превратилось в пыль. Ничего не устояло, кроме бедной Кубы. Теперь она одна — как девушка в лохмотьях.

Они выпили. На Аркадия, не евшего весь день, пиво подействовало, как обезболивающее. Он вспомнил о том чернокожем рыбаке, которого Ольга Петровна видела с Приблудой… Может быть, укрыться в посольстве, пока не стемнело — время еще есть.

— Я хочу познакомиться с Монго.

— А ты что, его не слышишь? — Эрасмо выключил радио, и Аркадий услышал звук, напоминающий ритмичное перекатывание камней в шуме прибоя.

Аркадий не был готов к тому, что он увидит, входя в дверь дома сантеро. Когда русским рассказывали о Кубе, все, что можно было услышать — истории про Че и Фиделя, о чернокожих кубинцах почти ни слова. Они были бандитами… Да и вообще единственные чернокожие, встречавшиеся в Москве, — это отчаянно мерзнувшие африканские студенты Университета имени Патриса Лумумбы. Музыканты в комнате сантеро выглядели иначе. Черные, с испещренными морщинами лицами, в белых бейсболках, из-под которых свисали дреды-косички. Монго выделялся зеленой кепи. Неправильные тени колебались в свете зажженных свечей.

Вся комната плыла в свете сорока или пятидесяти свечей, расставленных на столике и вдоль деревянной стенной панели. Барабанщик лениво отбивал ритм по деревянным ящикам, на которых он сидел, двое других наклонили головы, чтобы слышать звук высоких узких барабанов, по которым они тихонько постукивали, а Монго потряхивал бутылью из высушенной тыквы, украшенной ракушками. Колокольчики, барабанные палочки, погремушки лежали у его ног. Он положил бутыль из тыквы, поднял металлическую тарелку и ударил по ней стальным стержнем, вызвав звук настолько чистый и звонкий, что Аркадий не сразу признал в этом музыкальном инструменте лезвие мотыги. Поверхность зеркала закрывала скатерть. Когда Аркадий попытался приблизиться к Монго, толстяк в клубах сигарного дыма оттеснил его и Эрасмо.

— Сантеро… — объяснил Аркадию Эрасмо. — Не волнуйся, они только разогреваются.

Механик переодел свой рабочий комбинезон, сменив его на белую сорочку в складках на груди.[13]

— Верх кубинского протокола, — похвастался он, но с предательски грязными руками и бородой он выглядел, как корсар в инвалидной коляске. Он проехал кухню и коридор, ведя Аркадия в расположенный позади дома внутренний двор, где под двумя тонкими пальмами, скрещенными в виде буквы «X», сидела пожилая негритянка в белой юбке и пуловере с надписью «Майкл Джордан». Она что-то помешивала в котле, стоящем на углях. У нее были седые, коротко стриженные волосы.

— Это Абуелита[14]— сказал Эрасмо. — Она не только здесь для всех бабушка, но и еще член КЗР нашего квартала. КЗР — Комитет по Защите Революции. В основном члены комитета — информаторы, но нам повезло с Абуелитой, она строго следит из своего окна, начиная с шести утра, и ничего не видит весь день.

— Она когда-нибудь видела Приблуду?

— Спроси сам, она говорит по-английски.

— Вы встречали русского из соседнего дома?

— Нет… Если бы я что-то подобное заметила, то должна была бы немедленно доложить об этом полиции. Он же снимает комнату у кубинца, а это противозаконно. Но могу сказать, он был отличным парнем.

В жарком булькала свиная голова. Эрасмо поднесли бутылку, он сделал большой глоток и передал бутылку Абуелите, которая с изяществом отпила из нее и предложила Аркадию.

— Что это? — спросил он ее.

— Ром, — ее взгляд задержался на полоске пластыря. — Тебе как раз кстати.

Аркадий думал, что к этому времени он уже благополучно расположится где-нибудь в посольстве с чашкой чая, но он сам выбрал этот «гостеприимный» дом. Он отхлебнул и закашлялся.

— Что в нем?

— Ром, соус чили, чеснок, яички черепахи.

С каждой минутой прибывало все больше людей: белых столько же, сколько чернокожих. Кубинцы шумно вваливались во двор, будто шли на вечеринку, немногие с мрачной преданностью религиозных фанатиков, большинство же с видом театралов в ожидании грандиозного шоу. Единственной, пришедшей без тени эмоций на бледном личике, была черноволосая девушка в джинсах и рубашке с надписью «Tournee de Ballet». Ее сопровождал светлокожий кубинец с голубыми глазами, волосами, посеребренными на висках, одетый в офисную сорочку с короткими рукавами.

— Джордж Вашингтон Уоллс, — представил его Эрасмо.

— Аркадий.

Он не был кубинцем по происхождению, а его американское имя было смутно знакомо Аркадию. Вслед за Уоллсом явился турист со значком в виде кленового листа и затем тот, кого Аркадий хотел видеть меньше всего на свете — сержант Луна. Это был другой Луна, из ночной жизни Гаваны, в льняных брюках, белых туфлях, в военной рубашке, подчеркивающей рельефные мускулы. Аркадий непроизвольно съежился.

— Мой дорогой друг, мой очень добрый друг, я и не предполагал, что ты так быстро оправишься. — Луна обнял одной рукой Аркадия, а другой девушку, чьи волосы и кожа слились в одном янтарно-золотистом цвете. Она была очень сексуальна в своих эластичных брючках, открытом топе, с ярко-красными ногтями, — так извивалась под рукой Луны, что Аркадий не удивился бы, если из ее пупка вывалился рубин.

— Хеди, — сама представилась красавица.

Луна с интимным видом придвинулся к уху Аркадия:

— Я должен тебе что-то сказать.

— Говорите.

— В русском посольстве нет никакого Зощенко.

— Я солгал, извините.

— Да, ты соврал, и ты ушел из квартиры, в которой я велел тебе оставаться. Теперь ты здесь веселишься, а я не хочу, чтобы ты испортил кому-то эту ночь. Но нам придется обсудить, как ты будешь добираться до аэропорта. — Луна почесал подбородок коротким ножом для колки льда. Аркадий понимал дилемму сержанта. С одной стороны, он хотел быть приветливым хозяином, с другой — его переполняло желание воткнуть этот нож ему в лицо.

— Я не прочь прогуляться, — ответил Аркадий.

Хеди захохотала так, будто он сказал нечто смешное. Это не понравилось сержанту, и он сказал ей на испанском нечто, заставившее кровь отхлынуть от ее лица. Затем он опять повернулся к Аркадию:

— Так ты не против прогуляться?

— Нет, ведь я почти не видел Кубы.

— Ты хочешь увидеть больше?

— Мне показалось, что это красивый остров.

— Ты, должно быть, сумасшедший.

— Может быть и так.

Девушку в рубашке с надписью «Tournee de Ballet» звали Исабель, она свободно говорила по-русски. Она спросила его, правда ли, что он остановился в квартире Приблуды.

— Я живу над ним. Сергей обещал мне, что получит для меня письмо из Москвы. Оно пришло?

Аркадий, озабоченный присутствием Луны, не сразу нашел, что ответить.

— Увы, нет никаких писем.

У сержанта, похоже, нашлись другие дела. Поговорив с Луной, Уоллс сказал своему другу со значком в виде кленового листа:

— Настоящее действо начнется через минуту.

— Если бы я говорил по-испански.

— Ты же канадец, и тебе это совсем не нужно. Инвесторам не обязательно знать язык, — важно произнес Уоллс. — Имей в виду, сейчас все хотят вложить сюда деньги: канадцы, итальянцы, испанцы, немцы, шведы, даже мексиканцы, все, кроме американцев. Скоро здесь начнется настоящий экономический бум. Здоровые, хорошо образованные люди. Технологическая база. Латинская Америка сейчас популярное место. Зацепись здесь, пока есть возможность.

— Он грузит меня второй день подряд, — сказал канадец.

— Кажется, он знает, о чем говорит, — отреагировал Аркадий.

— Сегодня мы организовали кое-что народное для моего друга из Торонто.

— Это будет отвратительно… — сказала Исабель Аркадию.

— Исабель, сейчас мы говорим на английском ради нашего канадского друга, — Уоллс произнес это очень дружелюбно. — Ведь я же обучал тебя английскому. Даже Луна говорит по-английски. Ты же можешь немного говорить?

— Он обещает увезти меня в Америку, — сказала Исабель. — Но сам-то не может туда вернуться.

— Похоже, представление должно сейчас начаться. — Уоллс повел всех назад в дом, звуки барабанов стали громче и ритмичнее. — Аркадий, я кое-что упустил. Что вы здесь делаете?

— Пытаюсь привыкнуть.

— Хорошее занятие, — Уоллс поднял оба больших пальца.

Все барабаны были разными — высокий «тумба» в форме песочных часов, двойные и узкие тамтамы — каждый взывал к разным духам Сантерии или Абакуа,[15] «марака» — чтобы вызвать дух Чанго,[16] бронзовый колокольчик для Ошун;[17] звуки смешивались, как если бы смешивали напитки.

— Да, немного пугает, — сказал Эрасмо, глядя на Аркадия…

Монго с глазами, залитыми потом, бил по лезвию мотыги, выкрикивая что-то на гортанном языке, ответом ему был немедленный взрыв барабанной дроби. Все столпились в комнате, прижавшись к стенам. Эрасмо все сильнее раскачивался на своем инвалидном кресле. Казалось он сможет поднять его в воздух силой рук, чтобы показать Аркадию всю мощь Кубы, ее историю борьбы с испанцами и французами.

— В Африке у Абакуа были «говорящие барабаны», — объяснил Эрасмо. — Когда чернокожих привезли в цепях, чтобы они работали на доках Гаваны, надсмотрщики отобрали барабаны, и они начали использовать для этого обыкновенные ящики! Сейчас в Гаване несметное количество барабанов. Кубинского музыканта, как и кубинского рыбака, невозможно остановить.

В Москве Аркадию приходилось слышать кубинские мелодии, записанные на магнитофон. Но, согласитесь, большая разница — смотреть на картинку с морем или войти в него по колено. Когда Монго вновь выкрикнул что-то на своем языке, все в комнате качнулись и ответили в тон. Тамтамы все ускоряли темп, руки на ящиках и барабанах отбивали четкий ритм. Луна, стоящий со скрещенными руками у двери, улыбнулся Аркадию. Аркадий искал возможность улизнуть, но Луна всегда оказывался между ним и дверью.

— Ты его знаешь? — спросил Эрасмо.

— Мы встречались. Он сержант Министерства внутренних дел. Разве ему можно участвовать в таких встречах?

— Почему нет? Каждый делает то, что должен, в этом нет ничего необычного.

— Вызывать Сантерию?

— Такова Куба сегодня, — Эрасмо пожал плечами. — Хотя это скорее не Сантерия, а Абакуа. Абакуа другой. Когда моя мать услышала, что по соседству с нами проходит Абакуа, она запретила мне выходить на улицу, потому, что была убеждена, что они находят маленьких белых мальчиков и приносят их в жертву. Сейчас она живет в Майами, но по-прежнему думает так.

— Но вы же сказали, что это дом Сантерии.

— Нет, Сантерия — не для сумерек, — Эрасмо произнес это так, будто сие ясно и младенцу. — Ночью оживают другие духи — мертвых.

— И духи мертвых уже здесь?..

— Этот остров вообще становится гораздо более многолюдным по ночам, — улыбнулся Эрасмо. — А у Луны особые отношения с Абакуа. Каждый здесь выбирает для себя — Сантерия или Абакуа либо еще что-то.

— Имя его друга Джорджа Вашингтона Уоллса кажется мне знакомым.

— Когда-то он был очень известен. Радикал, бандит.

Когда-то очень известен. Он вспомнил газетный снимок молодого кудрявого американца в брюках клеш, сжигающего небольшой флаг на трапе самолета.

— Какие инвестиции может Уоллс предложить Кубе?.. Когда души мертвых разойдутся по домам.

— Хороший вопрос…

Аркадий пропустил тот момент, когда изменился ритм барабанов и Луна со своей золотистой подружкой Хеди вышли на середину, начав танец. Они плотно прижимались друг к другу и виляли бедрами. Огромные руки сержанта скользили по спине Хеди в то время, как она извивалась, чуть отстраняясь лишь для того, чтобы он прижался еще теснее. Глаза сверкают, губы призывно полуоткрыты. Аркадий не мог поверить, что это религиозный танец. Если бы подобное происходило в русской церкви, иконы обрушились бы с иконостаса… К танцующим присоединялись все новые и новые люди. Уоллс перехватил Хеди и повел ее к канадцу, который танцевал так, словно играл в хоккей без клюшки. Теперь стало еще труднее пробраться к двери.

Эрасмо остановил Аркадия и подтолкнул его к танцующим.

— Иди туда.

— Я не умею танцевать.

— Все танцуют, и ты тоже должен. — Ром, похоже, здорово подействовал на Эрасмо.

Он с силой раскачивался на своем инвалидном кресле и, вдруг, поставив его на тормоз, соскочил с сиденья и принялся танцевать с Абуелитой как человек, преодолевающий вброд сильный поток. Он крикнул Аркадию:

— Хоть я и без ног, а двигаюсь получше тебя.

«Досадно, но это правда», — подумал Аркадий. Правдой было также и то, что барабанный бой и темнота, смешение запахов сигарного дыма, рома и пота привели его в полуобморочное состояние. Барабаны били вместе, потом отдельно, опять вместе, высокий темп захлебывался, становясь все оглушительнее. Когда Монго встряхивал бутыль, раковины, украшавшие ее, издавали шипящий, змеиный звук. Песнопение подогревалось выкриками Монго, чей голос звучал глубоко и таинственно. Ритм все ускорялся, накрывая всех потоком раскаленной лавы. Эффект выпитого на голодный желудок рома усиливал ощущения. Аркадий постарался незаметно выскользнуть в холл, но Исабель направилась вслед за ним.

— Я не для этого училась классическому танцу, — сказала она Аркадию.

— Это, конечно, не Большой театр, но я не думаю, что в Большом это смогли бы хорошо сыграть.

— Вы считаете, что я — проститутка?

— Нет, — на самом деле вопрос застал его врасплох. Она, конечно, не выглядела проституткой. Скорее, как озаренная светом свечей безгрешная красавица.

— Да, я действительно с Уоллсом, но только потому, что он может помочь мне. А если бы я была простой шлюхой, то выучила бы итальянский для дела. Русский, кстати, в этом ремесле ни к чему.

— Не судите себя слишком строго…

— Если бы я себя строго судила, то давно перерезала бы себе горло.

— Но вы не сделаете этого.

— И почему нет?

— У меня есть опыт в этом деле, могу сказать, что очень мало кому удалось таким образом расстаться с жизнью.

— Восхитительно. Кубинец сказал бы: Что ты несешь, у тебя такая красивая шея. Кубинцы все сводят к сексу, даже самоубийство. Вот почему мне нравятся русские, у них самоубийство — это убийство себя, ничего более.

Исабель посмотрела в сторону. «В ней было что-то от изможденного очарования девушек с картин Пикассо», — подумал Аркадий. Удивительно, двоих, самых грустных людей в этом доме, притянуло, как магнитом. Он перехватил обеспокоенный взгляд Уоллса и одновременно он отметил, что Луна все еще следит за дверью.

— Сколько вы еще пробудете в Гаване? — спросила Исабель.

— Неделю, потом опять в Москву.

— Там сейчас идет снег? — Она зябко потерла руки.

— Да, абсолютно точно. Как все-таки хорошо вы говорите по-русски.

— Да? В моей семье Москва была все равно, что Ватикан для католика. Знать русский когда-то было очень престижно. А вы шпион, как Сергей?

— Похоже, это не было для кого-нибудь секретом… Нет, я не шпион.

— Честно говоря, он был не очень хорошим шпионом. Он любил поговаривать о том, что если бы им понадобился хороший агент, они никогда бы его не забросили сюда. Он собирался помочь мне с переездом в Москву. Оттуда я смогла бы уехать куда угодно. Может, вы согласитесь мне помочь? — Она нацарапала свой адрес на небольшом клочке бумаги и отдала ему. — Встретимся завтра утром?

Прежде, чем Аркадий смог ответить, к ним подошел Уоллс.

— Ты все пропустишь, — обратился он к Исабель.

— Сейчас вернусь. Мы говорили о Сергее.

— Да? — спросил он Аркадия. — И где же наш добрый друг Приблуда?

— Хороший вопрос.

Из комнаты донеслись громкие выкрики, и мгновение спустя Хеди пробежала мимо них. Сантеро и канадец последовали за ней.

— Ого. Я и не думал, что все так серьезно, — сказал Уоллс.

— О чем вы? — спросил его Аркадий.

— Она одержима.

— Это постоянно происходит, — спокойно отреагировала Исабель. — Мы все на этом острове одержимы.

На заднем дворе было темно, Хеди опрокинула суповой котел и завертелась, подпрыгивая на углях, искры попали на ее золотистые волосы. Она увернулась от огня, эластичные брюки покрылись пеплом, волосы сбились в неопрятную мочалку. Сантеро бежал вслед за ней, пытаясь на бегу вытащить что-то невидимое из ее тела. По испуганному виду канадца было ясно, что больше всего он хочет оказаться где-нибудь в укромном месте подальше отсюда. Когда Луна появился во дворе, Сантеро расставил руки и встал между Хеди и Луной.

Эрасмо протиснулся во двор на своей коляске и сказал Аркадию:

— Луна убьет Сантеро, если тот не изгонит злого духа из Хеди. А Сантеро говорит, что не может этого сделать.

— А что если ему попробовать еще разок, — Аркадий увидел нож для колки льда в руке Луны. Сержант резко отбросил Хеди в сторону, лопнула бретелька ее топа, одна грудь выпала наружу. Луна схватил Сантеро за шею и, согнув, втиснул его в скрещенные пальмы. В этот момент канадец бросился сквозь толпу, выбегавшую на улицу, и оттолкнул Аркадия на площадку во дворе. Никто не шелохнулся, кроме Абуелиты, которая сунула руки в огонь и, привстав на носочки, высыпала пригоршню еще горящих углей на спину Луны. Когда Луна развернулся к ней, Аркадий схватил сержанта за запястье, завел руку за спину и резко дернул вверх — захват, которому учили в московской школе милиции, затем с силой швырнул головой в стену. Луна сполз вниз, остался красный след на цементе. Кровь забрызгала его белые туфли.

Но Аркадий понял, что удар был недостаточно сильным.

— Теперь ты по уши в дерьме, и это очень серьезно… — поднялся Луна, не замечая удара, и ринулся к Аркадию.

— Стоять! — маленькая женщина с пронзительным голосом встала между ними. Так как она была в открытом топе и шортах, а не в форме ПНР, Аркадий не сразу признал в ней свою кубинскую коллегу. Детектив Осорио. Откуда она появилась и как долго наблюдала за развернувшейся сценой, Аркадий не знал. На одной руке у нее висела плетеная соломенная сумка, в другой она держала девятимиллиметровый пистолет Макарова. Он поднял руки. Но не для того, чтобы признать себя побежденным…

— Ты по-настоящему попал, — крикнул Луна вслед уходящему Аркадию.

— С вами все в порядке? — обратился Уоллс к Аркадию. — Мне жаль, что так произошло. Обычный финал типичной кубинской вечеринки. Слишком много духов в одном месте. А сейчас извините меня, мой инвестор испугался и сбежал.

Абуелита стряхнула пепел с ладоней. В середине двора стояла растерянная Хеди, она посмотрела на оторванную бретельку, грязные брючки и разрыдалась. Аркадий вернулся в дом, чтобы найти Монго и барабанщиков, но те будто испарились. А Осорио шла за ним след в след с выражением лица, на котором обозначилось понимание того, что русские идиоты размножаются с непозволительной скоростью.

10

Пока Осорио укладывала Эрасмо спать, Аркадий осматривался вокруг. Маленькая комната: койка, кухонный стол, стулья были наполовину подпилены. На подушке с наволочкой из золотистой африканской ткани лежали воинские медали и орденские ленты различных военных кампаний. Фотографии на стене напоминали о былой славе. Снимок из госпиталя, на котором двое мужчин в военной форме рядом с Эрасмо — один высокий смуглый человек в очках авиатора (в России он сошел бы за армянина), другой чуть постарше с густой бородой и тонкими изогнутыми бровями. Его невозможно не узнать — сам команданте. Ни у того ни у другого не было знаков отличия на погонах или фуражках. Это была армия всеобщего равенства. Кастро был горд, как родной отец. Второй посетитель, казалось, озабочен отсутствием конечностей Эрасмо.

— Кубинский генерал в Анголе, — пояснила Осорио.

На другой фотографии те же высокие гости на палубе рыболовецкого судна, на этот раз с Эрасмо в его инвалидной коляске. Фотографии демонстрировали дружелюбных, состоятельных мужчин и женщин у бассейнов, за ломберными столами, танцующих на вечеринках. Дети на бейсбольных полях, на велосипедах или пони. И, наконец, снимки всей семьи — мужчины в дорогих костюмах, женщины в бальных платьях на приемах с шампанским и на рождественских вечеринках. На одной огромной фотографии сотни похожих людей выстроились по спускающейся с двух сторон лестнице белого особняка.

— Он еще долго проспит.

— Лучше сказать, он еще долго не придет в себя.

Так же как Луна был последним человеком, с которым Аркадий хотел встретиться, квартира Приблуды была последним местом, где он хотел бы остаться в одиночестве. Но по настоянию Осорио он поднялся по ступенькам вслед за ней. Хотя ему казалось, что он достаточно хорошо смыл следы собственной крови, как только включился свет, детектив немедленно заметила разницу.

— Засохшая кровь на ковре. Что здесь произошло?

— А вы не догадываетесь? Вы же работаете с Луной и Аркосом.

— Только над этим делом, потому что в нем замешаны русские.

— Вас не удивило, что сержант набросился на меня с ножом для колки льда?

— Все, что я видела, это то, как вы припечатали его к стене.

— Он избил меня бейсбольной битой.

— Он избил вас?

— А вы ничего об этом не знаете?

— Это серьезное обвинение.

— В другом месте, может быть и так. Здесь, насколько мне подсказывает опыт, не многие инциденты влекут за собой расследование.

— По правде говоря, я все-таки спросила вашего друга Эрасмо о том, что произошло до того, как он отключился. Он сказал, что вы сообщили ему, будто упали с лестницы.

«Ну вот, — подумал Аркадий, — это неизбежное наказание за то, что говоришь не всю правду». Осорио посмотрела на пустующий стул в углу комнаты.

— Что вы сделали с Чанго?

— Что я сделал с Чанго? — переспросил Аркадий. — С куклой? Такой вопрос может прийти кому-то в голову только на Кубе. Понятия не имею. Может, Луна забрал его. Может, он ушел сам. А вы как меня нашли?

— Здесь вас не было, поэтому я пошла на звук барабанов.

— Конечно, где я еще мог оказаться?.. — Аркадий осторожно потрогал порез на голове, чтобы убедиться, что рана не разъехалась.

Офелия поставила сумку на стол в гостиной.

— Дайте я осмотрю рану. Зачем вы уничтожили следы так называемого нападения?

— Детектив, я здесь всего три дня, и я видел, как ПНР открещивается от расследования двух жестоких убийств. Я не думаю, что вы обратите внимание на мое избиение.

Она наклонила ему голову и осмотрела рану, ощупала ее со всех сторон.

— Так что говорите, вам сказал Луна?

— Сержант сказал, что не хотел бы видеть меня на улицах Гаваны, и просил не покидать квартиру.

— И все-таки вы ушли отсюда.

Он поморщился, когда она раздвинула волосы вокруг раны.

— Не слишком далеко я ушел.

— Что еще?..

— Ничего. — Аркадий не собирался раздеваться и показывать ей кровоподтеки на спине и ногах, он также не собирался отдавать ей фотографию яхт-клуба, чтобы она передала ее прямо в руки сержанта, и не хотел говорить ей, что снимок по-прежнему у него.

Осорио отпустила его голову.

— Вам нужен врач.

— Спасибо, а я и не догадываюсь об этом.

— Не пытайтесь меня обидеть. Послушайте, я всего лишь хочу сказать, что если вы уничтожили все улики, свидетельствующие о нападении, если вы действительно о чем-то повздорили с Луной, то это не говорит о том, что офицеры МВД сплошь и рядом избивают иностранцев, особенно если они прибыли из России. Напрашивается другое объяснение происходящему. И, честно сказать, принимая во внимание то, удар какой силы вы, судя во всему, получили по голове, то вряд ли вы вообще можете отвечать за свои слова.

Аркадий задумался и над тем, почему Осорио настояла на возвращении в эту квартиру, и над тем, почему она была одета, как уличная проститутка — в танкетках на платформе, шортах, с огромной плетеной сумкой.

— Детектив Осорио, зачем вы вернулись сюда, скажите откровенно?

— Затем, что я хочу, чтобы вы уехали в Москву живым.

Пока он раздумывал, что сказать в ответ, лампы в комнате потускнели, а потом и вовсе погасли. Он вышел на балкон и увидел, что все дома вдоль Малекона погрузились в темноту.

Аркадий покормил черепашку при свете зажигалки Руфо, затем прикурил сигарету и глубоко затянулся. Осорио в темноте сидела у стола.

— Перебои в электросети, — тихо сказала она.

— Я с этим знаком.

— Не думаете бросить курить?

— Это моя самая большая проблема сейчас? — Он нашел свечи в шкафчике над раковиной, зажег самую толстую из них и присел около стола рядом с детективом.

— Помимо сержанта Луны и старика снизу, вы знаете кого-нибудь, кто был сегодня вечером у сантеро?

— Никого, хотя я что-то слышал об Уоллсе.

— Каждая собака на Кубе знает Джорджа Вашингтона Уоллса.

— Значит, Луна организовал шоу для него.

— Теперь осталось устроить шоу для вас. Вам небезопасно здесь оставаться, Аркадий.

Ренко и сам не собирался здесь оставаться.

Осорио дотянулась до сумки и выложила пистолет Макарова на стол, то же оружие, которым милицию снаряжают в Москве.

— Вы бы использовали его против Луны? — спросил Аркадий.

— Он знает, что мой заряжен. У патрульных, которых вы видите на улицах, есть оружие, но нет патронов.

Он увидел, как она достала косметичку и положила рядом с пистолетом.

— А это для чего?

— Я остаюсь здесь.

— Я ценю ваш жест, детектив, но считаю, что вам следует быть в другом месте: дома, с семьей, с любимыми питомцами.

— Вас оскорбляет, что женщина защищает вас? В этом дело? Русские страдают мужским шовинизмом?

— Только не я. Но я не пойму, зачем это нужно, если вы не верите в то, что Луна поколотил меня.

— Луна не тот человек, который меня беспокоит. Доктор Блас осмотрел шприц, с которым, по вашим словам, напал Руфо. Ему не нужно было этого делать, но он сделал это — искал следы наркотиков.

— И нашел?

— Нет, только кровь и мозговую ткань Руфо, а еще следы крови другой группы, не принадлежащей Руфо.

— Может, он еще на кого-нибудь напал?

— Вы так думаете?.. А откуда Руфо взял шприц?

— Доктор Блас говорит, что из его института.

— Да, это то, что говорит доктор. Но у меня есть другой ответ. Это ведь у вас зажигалка Руфо?

— Да, похоже, это она.

— Зажгите ее.

Он щелкнул зажигалкой, язычок пламени заметался между ними. Осорио коротким и резким движением подняла рукава пальто и рубашки, обнажив руку с двумя синяками на артерии.

— Вот зачем я вернулась.

Аркадий посмотрел на руку с видом человека, обнаружившего, что его тело разукрашено татуировкой.

— Руфо, должно быть, поцарапал меня, когда мы боролись.

Она слегка провела рукой по вене.

— Это следы уколов, а не царапин. Зачем вы прилетели в Гавану?

— Меня уже спрашивали об этом, помните?

Он отпустил клапан зажигалки, но чувствовал, что она продолжает пристально его рассматривать в темноте. Он уже не понимал, почему он продолжает отвечать на ее вопросы. Их можно легко проигнорировать. Что делать, контроль над ситуацией перешел в руки детектива…

Из-за духоты они перебрались на балкон. Уличные фонари еще горели, поэтому расположившись на балконе, они могли заметить Луну заранее, если он вдруг появится с морской стороны Малекона. У Осорио явно была еще одна цель — она следила за каждым движением Аркадия, будто опасаясь, что он сделает кульбит и спрыгнет на асфальт.

Может быть, сливочного цвета топ и шорты и похожи на прикид проститутки, но они лишь подчеркивали то, как хорошо сложена Осорио. Маленькая и хрупкая, с черными вьющимися волосами, длинными ресницами она наводила на мысль о том, что заботу о его благополучии поручили ребенку. Вместо того чтобы стучаться в дверь посольства и просить убежища, он почему-то принял ее покровительство.

Он услышал звук волны, разбившейся о стену дамбы, и подумал о рыбаках, чьи лодки и камеры носило в открытом ночном море. «Касабланку» не было видно через залив, луч маяка то вспыхивал, то угасал. Осорио слегка толкнула его локтем, указывая на набережную, и он тут же узнал девушку, сидящую на стене дамбы, — одержимая Хеди в доме сантеро. Она была занята беседой с поздним прохожим европейского вида, одетым в элегантную просторную сорочку, которые обычно носят отдыхающие.

— Итальянский — это официальный язык проституток, — Офелия понизила голос.

— Да, я слышал. Это Хеди, девушка, которую я встретил у сантеро. По крайней мере, она опять на ногах.

— Это ненадолго, — сказала Офелия так, будто предлагала ему заключить пари. Временами ему казалось, что она разговаривает в манере глубоко удовлетворенного своей работой палача.

— Так что же с ней произошло? Она была одержима, и сантеро не смог ей помочь? — спросил Аркадий.

— Барабанщики были Абакуа.

— Ну и?..

— Абакуа из Конго, она была одержима духом из Конго. Сантерии не умеют общаться с духами Конго.

— Неужели? Это звучит так, будто у каждого из них есть свое ведомство.

Осорио презрительно прищурилась.

— Можно верить в Сантерию, Пало Монте, Абакуа или в католицизм. Во что угодно, или, по-вашему, это невозможно?

— Ну почему же. Вы будете удивлены тем, во что верю я: эволюция, гамма-лучи, витамины, поэзия Ахматовой, скорость света. Все это я принимаю на веру.

— А во что верил Приблуда?

Аркадий задумался, ему понравился этот вопрос.

— Он был сильным как бык и делал по сотне приседаний в день, но одновременно был убежден, что ключ к здоровью — это чеснок, черный чай и болгарский табак. Он не доверял рыжим и левшам. Ему нравились долгие путешествия на поезде и возможность ходить в пижаме днем и ночью. Он никогда не срезал грибы, в съедобности которых не был уверен на сто процентов. Он продолжал называть Ленина «Ильичем». Он говорил, что нельзя ругаться словом «черт», а то он обязательно появится. В бане он сначала мылся, а уж потом шел париться. Он говорил, что водка утоляет жажду души.

Хеди и ее новый друг скрылись из виду. Осорио положила ноги на балконную решетку, пытаясь устроиться поудобнее. Хотя какое уж тут удобство на металлических стульях. Аркадий обратил внимание на то, что подошвы ее ступней были нежно-розового цвета.

— Я знаю, что доктор Блас убежден в том, что у Приблуды был сердечный приступ, и он прав, говоря о том, что рыболовные снасти были не тронуты. Но возможно, есть и другие доказательства, помимо рыболовных снастей. Если бы вы сказали мне, что Приблуда упал во время марафонского пробега, я бы вам, возможно, поверил. Но наслаждаясь прогулкой по морю, увольте. Могу я спросить, хорошо ли вы знаете доктора Бласа? Вы можете положиться на его честность?

Она не сразу ответила.

— Блас слишком честолюбив, чтобы ошибаться. Если он говорит — сердечный приступ, значит — сердечный приступ. Если хотите, проведите исследование тела в Москве, они скажут вам то же самое.

— Но есть другие вопросы, на которые можно найти ответ только здесь.

— Расследования не будет, — отрезала Осорио.

— А по факту смерти Руфо?

— Нет.

— В отношении Луны?

— Нет.

— Хоть что-нибудь будет?

— Нет.

Ее надменная непреклонность могла бы охладить любой, даже самый горячий пыл.

Черная волна катилась под лучом света маяка. Иногда ему казалось, что море накрывает его подобно глубокому освежающему сну. Балкон выходил на север, и он мог видеть знакомые созвездия. Он больше не верил в бесконечность вселенной, он верил в то, что она скоро взорвется. Все полетит в тартарары, ничего не останется. Осорио продолжала рассматривать его.

— У меня две дочери: Мюриель и Марисоль, — сказала она. — У вас есть дети?

— Нет.

— Женаты на своей работе? Преданы делу до самозабвенья? Че был таким. Хотя он был женат, были дети, но он отдал всего себя революции.

— Я, скорее, разведен со своей работой. Я не такой, как Че, совсем…

— Потому, что у вас есть такие же?..

— Такие же что?

— Ничего, — и после небольшой паузы: — Вам нравится кубинская музыка?

— А она всем нравится?

— В ней есть ритм.

— В ней есть ритм?

— Да, почти всегда…

Наступила более длительная пауза.

— Наверное, вы играете в шахматы?

Аркадий прикурил сигарету.

— Нет.

— Занимаетесь спортом?

— Нет.

— Бейсбол изобрели на Кубе.

— Что?..

— Бейсбол изобрели на Кубе. Индейцы, которые здесь жили, ну те, которых открыл Колумб, они играли в мяч с палкой.

— Неужели?

— Вы не знали об этом?

— Об этом ничего, но в Москве говорят, что это русские изобрели бейсбол. Есть одна старинная русская игра с мячом и палкой. Русские, эмигрировавшие в Штаты, привезли игру с собой.

— Уверена, прав только один из нас.

— …Разница только в том, что сержант Луна использовал не деревянную палку, а стальную биту.

— Алюминиевую.

— Ну, я мог ошибиться.

Осорио переложила одну ногу на другую. Аркадий откинулся и выпустил длинную струйку дыма.

— А если бы расследование все-таки началось, с чего бы вы начали? — спросила она.

— С хронологии. Первым в тот день Приблуду видела его соседка, танцовщица, это было в восемь утра. Последним его видела между четырьмя и шестью сотрудница посольства. Она рассказала, что он разговаривал здесь на улице с чернокожим рыбаком, из тех, что уходят в гавань на старых автомобильных камерах. Если бы я владел испанским, я бы ходил по Малекону с фотографией Приблуды до тех пор, пока не нашел кого-то, кто запомнил его в тот день.

— Думаю, мы можем переговорить с агентом КЗР этого квартала.

— Я знаю ее, это Абуелита.

— Хорошо, так и сделаем.

— И еще раз осмотрел бы место, где был найден труп.

— Но мы нашли его за заливом, в Касабланке. К тому же и вы там были.

— Не при дневном свете.

— Но это все-таки не расследование!

— Это точно.

— Вы не боитесь, что на вас опять нападут?

— С вами нет!

Даже в темноте создалось ощущение, что ее глаза потемнели.

— Идиот, — сказала Осорио с таким равнодушием, будто произнесла его имя.

В конце концов, он уснул прямо на стуле, но аромат ее духов с легким привкусом ванили продолжал щекотать ноздри.

11

Предрассветные сумерки таяли над Малеконом, море будто слегка подсвечивалось из глубины. Аркадий и Осорио подошли к дому Абуелиты, которая наслаждалась первой утренней сигарой, стоя у окна. Она пригласила их зайти в квартиру. Стены ее, покрытые множеством слоев краски, были выщерблены от старости. Абуелита предложила им кофе по-кубински в стаканах из толстого темного стекла и усадила рядом с гипсовой статуей Девы Марии, украшенной павлиньим пером. В ногах у статуи стояла медная чаша в форме монаршего венца, набитая резными фигурками из сандалового дерева и долларами. Аркадий почувствовал себя лучше, подбодренный тем, что Луна так и не вернулся среди ночи с бейсбольной битой или ножом для колки льда. Детектив Осорио переоделась в синюю униформу и приняла свой привычный вид. Раскаленные угли, которые Абуелита выхватила из огня прошлой ночью, не оставили следов ожогов на ее руках. Она вела себя, словно юная девушка, притворяющаяся пожилой. Тут же принялась кокетничать с Аркадием, жеманно благодаря его за то, что он защитил ее прошлой ночью, позволяя поднести огонь к потухшей сигаре. Хотя сигарный дым, запахи и полутьма сбивали с толку, он смог объяснить ей, что его интересует Приблуда и то, как он проводил свое время, живя здесь. Она одна могла помочь ему как бдительный агент Комитета по защите Революции.

— Его жизнь была скучной. Иногда ваш друг исчезал на несколько недель, но когда он был здесь, все выглядело обычно. В семь утра уезжал со своим атташе-кейсом, а возвращался в семь вечера. Кроме четвергов. По четвергам он приезжал в середине дня — уходил, приходил. По субботам он отправлялся за покупками и всегда приносил что-нибудь для меня: шоколад или джин. Добрый человек. По воскресеньям он любил порыбачить на дамбе вместе с Монго или привязывал автомобильные камеры к машине и ехал на рыбалку куда-то в окрестности Гаваны.

— Вы очень наблюдательны.

— Это моя обязанность, я ведь в КЗР.

— Так по четвергам он был очень занят?

— Да. — Ее улыбка стала шире.

Он явно упускал какие-то намеки с ее стороны, но все же продолжил:

— Было ли что-то еще, что отличало четверги от других дней?

— Да, по четвергам он брал другой портфель.

— Другой?

— Тот отвратительный из зеленого пластика. Наш, кубинский.

— Именно по четвергам?

— Да.

— Когда вы в последний раз его видели?

— Надо подумать, дайте вспомнить…

Аркадий, хотя и чувствовал себя не в своей тарелке, но он не был полным идиотом.

— Для чего в чаше деньги?

— Подношения от людей, которым нужен совет, погадать на раковинах или на картах.

— Мне нужен ваш совет, — он положил пять долларов в чашу.

Абуелита приобрела сосредоточенный вид.

— Теперь, когда я подумала, по-моему, две пятницы назад. Да. Он уехал немного раньше, чем обычно, и вернулся чуть раньше, около четырех.

— В четыре дня?

— Да, потом около шести он уехал вновь. Я это отлично помню, потому что он переоделся в шорты. Он всегда надевал шорты, когда они с Монго уходили к заливу. Но Монго с ним не было.

— Вот видите, все указывает на то, что это тело Приблуды, — не смогла сдержаться Осорио.

— Пока да.

Аркадий был доволен, потому что каждый что-то получил. У него была картина последнего дня Приблуды. Осорио получила свою минуту торжества. Абуелита — пять долларов.

Снаружи занимающийся день сделал тени более отчетливыми. Когда Осорио и Аркадий шли вверх по Малекону, группка людей впереди оказалась четырьмя сотрудниками ПНР, покуривающими в предрассветном томлении. Из любопытства они двинулись было к Аркадию, но, узнав Осорио и перехватив ее суровый взгляд, отступили. В форме ПНР и фуражке, с широким ремнем и висящей на нем кобуре она производила внушительное впечатление.

Единственным судном во всем заливе был паром из Касабланки, приближающийся к гаванской пристани. Его окна вспыхнули, поймав солнечные лучи, а затем погасли и стали видны лица пассажиров. Вспенивая воду, паром притирался к пирсу, обложенному покрышками. Как только выдвинули мостик, стали сходить первые пассажиры, некоторые несли в руках атташе-кейсы, показывая свою занятость офисной работой, другие толкали перед собой велосипеды, нагруженные мешками с ананасами и бананами, проходя мимо плаката, призывающего «Уважаемых пассажиров» не проносить на борт оружие.

Встречный поток новых желающих ринулся на паром, увлекая с собой Осорио и Аркадия. Внутри было душно, сиденья протянулись по бокам, места для велосипедистов в конце парома, решетки закрывали проходы, не предназначенные для пассажиров. Пальто Аркадия притягивало недоуменные взгляды. Ему было все равно.

— Вы любите корабли?

— Нет, — ответила Осорио.

— Парусники, рыбацкие суда, гребные лодки?

— Нет.

— Это мужская стихия. Я думаю, что их привлекательность в независимости, в ощущении того, что ты сам можешь решать, куда тебе плыть, хотя все наоборот — ты должен трудиться, как каторжный, чтобы не утонуть.

Осорио никак не отреагировала.

— В чем дело? Вас что-то беспокоит?

— По законам Революции, турист не имеет права снимать комнату у кубинца. Абуелита должна была доложить о нем. Он прятался среди других, потому что был шпионом.

— Если вас это утешит, не думаю, что Приблуду когда-нибудь принимали за кубинца. Он хотел жить в квартире с видом на воду, и в этом я его понимаю.

Чем дольше Аркадий смотрел на залив, тем сильнее было его впечатление от размаха и от отсутствия признаков жизни — панорама полного оцепенения: доки и грузовые терминалы Гаваны с одной стороны, с другой — зеленеющий отвесный берег Касабланки с розовым зданием метеостанции и белой статуей Христа. Во внутренних водах залива стояло несколько заброшенных грузовых судов, неподвижное скопище грузовых кранов, а вокруг — рафинадные заводы, выпускающие в небо пламя и копоть. Кубинский черный торпедный катер с автоматической пушкой на задней палубе направлялся в открытое море. Он заметил, что Осорио рассматривает его голову.

— Как я выгляжу?

— Желающим, чтобы российское посольство посадило вас под замок.

— С вами я в безопасности!

— Единственная причина, по которой я здесь, это то, что вы хотите попасть в Касабланку, ни слова не зная по-испански.

— А я получаю удовольствие.

Касабланка будто начиналась на вершине горы у ног Христа, а затем скатывалась вниз к воде нагромождением хибар в угольном квартале. Алые цветы бегонии ползли по стенам, воздух был пропитан резким сладковатым запахом жасмина. Сойдя с парома, Осорио и Аркадий поднялись к троллейбусному парку, оборудованному вагончиками для перевозки коров. Они пошли вдоль центральной улицы, окна домов закрывали жалюзи от солнечных лучей, прикрыта была и дверь крохотного отделения ПНР с забитыми досками окнами. Спустились вниз по остаткам круговой лестницы в заросший сорняками парк. Вскоре открылась панорама залива — вода, черная как деготь, облепленные водорослями и ракушками сваи, мусорные отбросы, жестяные банки — то место, где три дня назад нашли тело неизвестного neumatico.

Место выглядело иначе в свете дня — без огней патрульного судна, без толпы, музыки и капитана Аркоса, выкрикивающего бестолковые распоряжения. Солнце высветило детали изысканной архитектуры домов, стоящих вдоль линии берега, заброшенных, словно греческие храмы в руинах. Их основательность контрастировала с непрочной пристанью, выступающей в море. Возле с полдюжины рыбацких лодок качались на волнах. На всех лодках были длинные шесты, торчавшие как антенны, а на корме бравая надпись «Касабланка» — на тот, случай, если они отправятся в кругосветное путешествие.

— Вот где он закончил свой земной путь. Здесь нечего искать, — сказала Осорио.

Пристань уходила за хибару, которую Аркадий не мог видеть ночью. Он обошел ее вокруг и подошел к калитке, ведущей во двор, больше подходящий для Дьявольского острова. Среди нагромождения беспорядочно сваленных корпусов старых лодок спали кошки. Собака лаяла с полусгнившей палубы разбитой шлюпки. Двое мужчин, голых по пояс, возились с винтом, под их ногами куры разгребали землю в поисках зерен. Эта картина была воплощением веры в свои силы — здесь могли собрать обломки любого судна после кораблекрушения и отправить в плавание, снабдив к тому же свежими яйцами. Мужчины продолжали работать, не поворачивая лиц. «Может, это эффект присутствия Осорио с ее железобетонным взглядом», — подумал Аркадий. Ной этого ковчега вынырнул из темноты лачуги, его звали Андрес. На нем была капитанская фуражка, сдвинутая на лоб, он поспешно стал давать витиеватые объяснения, пока Осорио не оборвала его.

По его словам, лодка, которую они чинили, построена в Испании, использовалась в помощь грузовым судам, признана технически непригодной и продана Кубе как металлолом. Это было двадцать лет назад. Аркадий подозревал, что подробности о контрабанде и штормящем море были опущены при переводе. Осорио отличалась от других кубинцев тем, что просеивала каждую эмоциональную реплику, осаживая рассказчика.

— Андрес слышал о теле, найденном здесь?

— Он говорит, что только это и обсуждают. Спрашивает, зачем мы вернулись.

— Они что-нибудь еще нашли в воде после того как тело увезли?

— Он говорит, что нет.

— У него есть карта залива? — Аркадий стал пробираться к пристани, обходя груды банок и бутылок, выброшенных водой и издающих зловоние.

— Я уже вам говорила, что тело просто плавало здесь. У нас нет ничего, что можно было бы назвать местом преступления.

— На самом деле я думаю, что мы имеем очень большое место преступления.

Андрес вернулся с картой. Изучив ее, Аркадий понял, что залив Гавана — это пролив, отделяющий город Гавану от замка Морро[18] и питающий своими водами три независимых бухты: Атарес на западе, самую близкую к центру Гаваны, Гуанабакуа в середине и Касабланку на востоке.

Аркадий пальцем провел по линиям, обозначающим пути следования кораблей и паромов, посмотрел на цифры, обозначающие глубины, отметил небольшое количество бакенов. Все это объясняло, почему залив Гавана был так привлекателен для размещения здесь американцами своих тактических запасов.

— Что сюда заплывает, то и уплывает, говорит Андрес. В зависимости от направления ветра: северо-западный внутрь, юго-восточный наружу. Так же в зависимости от времени года: зимой ветры обычно сильнее, летом ураганы гонят воду из залива в открытое море. Если все спокойно, тело может плавать в центре залива вечность, но обычно ветер дует с северо-запада и прибивает тела прямо к его двору, вот почему живых neumaticos находят в Гаване, а мертвых neumaticos в Касабланке.

Аркадий почему-то почувствовал проблеск надежды. Собственная лодка Андреса «El Pinguino» была выкрашена в ярко-голубой цвет и рассчитана на двух человек, если те могли маневрировать между коробкой двигателя, шестами с насаженными на них, как на копья, буйками, ведрами, багром и румпелем. На носу между рыболовных снастей лежал свернутый парус. В кормовой части — толстая веревка, свернутый провод и корзина, очевидно для провианта. Ни спутникового передатчика, ни гидролокатора, ни радара или радио.

— Пусть вас не смущает внешний вид, на этой посудине можно добраться до Ки Вест,[19] — продолжала переводить Осорио, — и быть арестованным за вторжение в чужие территориальные воды. — От себя Осорио добавила: — Первый турнир по глубоководной рыбалке выиграл Фидель.

— Меня это не удивляет.

Заинтересовавшись лодкой, Аркадий прошел по дощатому настилу, расстояние между планками которого было настолько большим, что он мог видеть свое отражение в воде. Он не мог понять, почему буйки были пронумерованы и закреплены на оранжевых шестах, которые возвышаются над водой по меньшей мере метра на три.

— Это кубинский метод, — объяснил Андрес. Он перевернул карту и карандашным огрызком нарисовал волнистую линию воды и торчащие из нее на равном расстоянии друг от друга шесты. Все шесты были соединены между собой леской. — Рыба плавает на разной глубине в разное время суток. Ночью при полной луне тунец кормится глубже, а красный морской окунь ближе к поверхности. Морские черепахи тоже, хотя выловить их можно только в период спаривания, который длится всего месяц. Разумеется, это запрещено законом, и он никогда этого не делает. Используя кубинский метод, можно рыбачить, подвязав крючки на леску между шестами на разной глубине: сорок, тридцать, десять метров. У каждого крючки на разной длине, так они прочесывают все море.

— Спросите его о течении, которое могло бы принести тело neumatico от Малекона до бухты.

— Он говорит, что это место, где скапливаются рыбацкие лодки, потому что рыбу можно поймать как раз в этом течении. Лодки не обходят всю бухту, а ставят буйки с шестами поперек течения.

— Теперь спросите его, что они нашли, не здесь, около пристани, а в воде, не считая рыбы.

Андрес перевел дыхание; как человек, занимающийся браконьерством в чужих территориальных водах, он был склонен к поспешности во всем.

— Он спрашивает, не застряло ли что-нибудь в бухте в то время, когда мы нашли беднягу? — он оглянулся в поисках поддержки в сторону двоих, трудившихся над гребным винтом, но его друзья будто испарились. — Может, всякий мусор, случайно зацепившийся за крючки.

— А точнее.

К этому времени Осорио поняла, куда он клонит, и, когда Андрес пошел к своей хибаре, она пошла за ним. Они вернулись с пластиковым пакетом и листочками бумаги, похожими на лотерейные билеты, их было около пятидесяти, они явно побывали в воде, а затем высохли на солнце. Еле различимая надпись на каждом зеленым по белому говорила «Montecristo, Habana Puro, Fabrica a Mano».

— Это официальное государственное клеймо, которым они заклеивают коробки с сигарами, — сказала Осорио. — С этим клеймом обычные дешевые сигары можно продавать, как эксклюзивные Montecristos. Это очень серьезно. — Андрес бросился оправдываться: — Он говорит, что клейменые этикетки зацепились за чей-то крючок, он не помнит, чей, за неделю или раньше до того, как нашли тело. Пакет протек, этикетки размыло, к тому же когда это случилось, погода испортилась, и никто не приходил к нему за своими лодками, поэтому он забыл о них. Он их высушил, но только для того, чтобы прочитать и посмотреть, стоит ли заявлять в полицию.

Аркадий подумал о том, что сахар и сигары — это бриллианты и золото Кубы.

— Спросите, где именно нашли пакет.

Андрес указал на карте точку приблизительно в пятистах метрах от Малекона между отелем «Ривьера» и квартирой Приблуды.

— Он говорит, что только сумасшедшему может прийти в голову воровать государственное клеймо, но и neumatico, по его мнению, не совсем в своем уме. Плыть на накачанном воздухом резиновом круге? Ночью? А если его снесет течением в открытое море? А если один маленький прокол? Такой человек позорит всех кубинских рыбаков.

Касабланка раздражала Осорио. В деревенском отделении ПНР, настолько темном, что портрет Че казался мутным пятном, офицеры освободили маленький кусочек стола, чтобы Андрес смог записать свои показания, и выдали квитанцию о приеме клейменых этикеток для Осорио.

Аркадий чувствовал удовлетворение от того, что сделал что-то профессиональное. По пути назад купил на пароме бумажный кулек с орешками в сахаре, которые любезно предложил разделить Осорио.

Ее отношение к Аркадию слегка изменилось.

— Этот человек — Андрес, он показал нам этикетки с клеймом только потому, что посмотрел вам в глаза. Вы ведь знали, что он что-то скрывает. Как вам это удалось?

Это было правдой, у Аркадия возникло какое-то предчувствие, когда он вошел во двор и увидел оранжевые копьеобразные шесты, связанные между собой. Можно было сказать, что это реакция мужчин, избегавших общения с Осорио, но на самом деле слепая интуиция притянула его к «El Pinguino».

— Просто осенило.

— Нет, это было что-то большее. Вы как будто видели его насквозь.

— Я натаскан на подозрения. Это русский метод.

Осорио бросила на него неодобрительный, лишенный юмора взгляд. Ему все-таки следовало понять ее место во всей этой истории. Тот факт, что Луна отступил при появлении Осорио во дворе сантеро, мог говорить как о том, что они заодно, так и том, что они по разные стороны баррикад. Но она могла быть миниатюрной версией человека, избившего его бейсбольной битой. Однако бывали моменты, когда он чувствовал в ней абсолютную противоположность ее непреклонно жесткому внешнему образу. Паром, причаливая, дал задний ход, палуба немилосердно задрожала под ногами.

— Теперь нам нужно пойти к врачу, — сказала Осорио. — Я знаю хорошего доктора.

— Спасибо, но у меня, наконец, есть дело. Доктору Бласу нужна хорошая фотография Сергея Приблуды. Я вызвался ее найти. Или хотя бы попробовать найти.

По адресу, который Исабель дала ему позапрошлой ночью, стоял старый пригородный дом. Он, подобно вдовствующей королеве, представлял собой иллюзию европейской культуры. Кованые перила ограды обрамляли мраморные ступени. Витражные окна отбрасывали красные и синие блики на пол холла, заполненного женщинами в белых халатах.

Аркадий пошел на звуки музыки Чайковского, извлекаемые из плохо настроенного пианино. Они привели его на залитый солнцем внутренний двор. Там через открытое окно он увидел занятие балетного класса — балерины, худые как беспризорники, упражнялись у станков, некоторые отрабатывали свои па в центре репетиционного зала. В то время как русские балерины были в основном светловолосыми и обладали грациозной пластикой, черноволосые и черноглазые кубинки двигались со стремительной четкостью танцовщиц фламенко. Одетые в трико, они странным образом воплощали бедность и роскошь, двигаясь на пуантах элегантными маленькими шажками по деревянному полу, залатанному кусками линолеума.

Будучи русским, Аркадий много знал о балете. Он с детства рос с восторженным поклонением к мастерам русского балета — Нижинский, Нуриев, Макарова, Барышников, все они закончили лучшие балетные школы, такие, как школа Вагановой в Ленинграде или Головкиной в Москве, и танцевали либо в Мариинке, либо в Большом, разумеется, до тех пор, пока не сбежали. Даже сейчас, когда танцовщиков стали перекупать, как футболистов и хоккеистов, русская балетная школа была жива. Здесь же занятие балетного класса напоминало кружение экзотических орхидей. Манера Исабель была классической: движения, казалось, не требовали усилий, каждое па — мягкое, но отточенное. Исабель притягивала взгляд, танцуя где-то на заднем плане. Наконец, хореограф, ведущая занятие, хлопнула в ладоши, отпуская танцовщиц. Исабель сгребла в охапку сумку и спортивный джемпер, подошла к Аркадию и на чистом русском потребовала дать ей сигарету.

Они заняли угловой столик во дворе. Исабель жадно затягивалась сигаретой, внимательно глядя на Аркадия.

— 28 градусов, а вы в пальто. Это что-то…

— Это стиль. Я заметил, что вы отличная балерина…

— Не имеет значения. Как бы я ни была хороша, выше кордебалета мне не подняться. Если бы я не была здесь лучшей, меня бы вообще не оказалось в труппе.

Аркадий снова отметил красивый изгиб шеи с маленькими нежными завитками на молочно-белой коже затылка и то, как меланхолично звучал ее голос. Он также обратил внимание на ногти, обкусанные до мяса. Исабель жадно курила, как будто сигарета заменяла ей еду.

— Мне нравится, что вы такой худой.

— Уж какой есть. — Аркадий тоже прикурил, радуясь достоинству, которого прежде он в себе не находил.

— Видите, в каких условиях нам приходится репетировать, — сказала Исабель.

— Однако вас это не останавливает. Балерины продолжают танцевать, несмотря ни на что, не так ли?

— Они танцуют, чтобы есть. Балет кормит нас лучше, чем думают многие кубинцы. И всегда остается надежда, что какой-нибудь поглупевший от любви испанец из Бильбао снимет нам помещение на Мирамаре. Все, что нам нужно будет делать, это стягивать трусики, когда он наведается в город. Остальные девчонки будут говорить: «О, Глория, тебе так повезло».

Я бы скорее перерезала себе горло, чем стала бы так жить. Другие хотя бы уезжают с Кубы на гастроли, их могут заметить. А я гнию здесь. Сергей обещал мне помочь.

— Балерина, готовая бросить все ради России?

— Вы издеваетесь?

— Это для поддержания разговора. Я и не знал, что Приблуда интересуется балетом.

— Он интересовался мной.

— Ну, это меняет дело, — признал Аркадий. Она была так поглощена своими мыслями, что не замечала иронии. — Вы были близки?

— С моей стороны только как друзья.

— Он хотел, чтобы ваши отношения были более близкими?

— Думаю, что так.

— У него были ваши фотографии? — Аркадий подумал об обрамленной фотографии Исабель, изогнувшейся в танце, стоявшей на бюро в квартире Приблуды.

— Наверное, да.

— А у вас есть его?

— Нет, — она всем видом дала понять, что считает вопрос нелепым.

— А фотография, где вы вместе?

— Что вы!

— Я только спрашиваю.

— Сергей хотел других взаимоотношений, но он стар для меня, не самый красивый мужчина на свете и не слишком образован.

— Он, что не мог отличить «плие» от…, ну, не важно.

— Именно.

— Но он все-таки что-то сделал для вас.

— Сергей вел переговоры с Москвой по поводу меня. Я вам уже говорила. Вы уверены, что для меня нет электронного или обычного письма?

— О чем?

— О том, что я могу уехать из этой омерзительной страны.

У Аркадия создалось впечатление, что он разговаривает с принцессой, заточенной в высокой башне.

— Когда вы в последний раз видели Сергея?

— Две недели назад. Это был день премьеры «Золушки». Прима заболела, я заменяла ее, танцуя одну из отвратительных сводных сестер. У меня были проблемы с париком, потому что здесь, на Кубе, сводные сестры — блондинки. Это была пятница.

— В какое время?

— Утром. Может быть, в восемь. Я зашла к нему, он открыл дверь с Гордо.

— Гордо?

— Его черепашка. Это я назвала ее Гордо — «Толстяк».

Аркадий представил, как Приблуда открывает дверь. Может, полковник вообразил себя странствующим рыцарем, освобождающим Исабель с заколдованного острова?

— Вы ведь живете прямо над квартирой Приблуды, — сказал Аркадий. — Вы когда-нибудь замечали, кто к нему приходит?

— Кто будет навещать русского, зная, что за его квартирой постоянно следят?

— Кто следит?

Она коснулась подбородка, будто опасаясь, что у нее может отрасти борода, если она выдаст такую деликатную подробность.

— Он следит. Он следит за всем и вся.

— В тот день, когда вы его видели, он ничего не говорил о своих планах?

— Нет, он не такой хвастун, как Джордж, у того всегда целая куча дел и планов. Зато Сергей привез вас.

— Он не посылал за мной. Я приехал сам, — Аркадий попытался вернуть беседу в прежнее русло. — Вы когда-нибудь видели Приблуду с сержантом Луной из министерства внутренних дел?

— Я знаю, о ком вы говорите. Но нет, не видела, — Исабель одарила его очаровательной улыбкой. — Вы смело обошлись с ним ночью, я там была.

— Довольно слабый отпор, — он прекрасно помнил о том, что в этом столкновении его спасло появление детектива Осорио.

— Прошу вас, помогите мне, — она накрыла его руку своей прохладной рукой и продолжила, будто они уже договорились: — Когда придет письмо из Москвы, мне тут же потребуется приглашение в Россию. Ну и вам нужно будет договориться с каким-нибудь культурным центром или танцевальной труппой — неважно, чтобы они сделали мне это приглашение. Вы знаете, где сейчас танцуют кубинские балерины? Нью-Йорк, Париж, Лондон. Если я отсюда вырвусь, то необязательно, чтобы я сразу начала танцевать в Большом.

За спиной Исабель Аркадий увидел Джорджа Вашингтона Уоллса, который, заметив их, споткнулся и чуть не упал, но тут же выровнял шаг и с достоинством вошел во двор. Лицо Джорджа на мгновение побледнело, он замедлил стремительный шаг, сменив его на неспешную кубинскую походку, и принял небрежный вид хорошо известного актера в толпе поклонников. На нем были синие джинсы и ослепительно белый пуловер, подчеркивающий рельефные бицепсы. «Ему что-то около пятидесяти, — подумал Аркадий, — но он запросто может сыграть в кино роль молодого мужчины, почему нет?» Пересекая двор, он потрепал кого-то за плечо, кому-то улыбнулся. Единственным человеком, равнодушным к его обаянию, была Исабель, более того, она демонстративно отпрянула от его приветственного поцелуя. Джордж присел и сказал, обращаясь к Аркадию:

— О, кажется я в немилости. Аркадий, вы, похоже, произвели впечатление своим появлением в этом городе.

— Comemierda,[20] — сказала она, нагнувшись над столом, затем с силой потушила сигарету и направилась в репетиционную.

— Хотите, чтобы я перевел? — спросил Уоллс Аркадия.

— Нет.

— Как хотите. Она настолько же упряма, насколько очаровательна, а она действительно очаровательна, — Уоллс уселся поудобнее и всем своим видом дал понять Аркадию, что он весь внимание. — Интересуетесь балетом? Я отдаю должное здешнему искусству, хотя, по правде говоря, боевое искусство привлекает меня значительно больше. Часто хожу на соревнования по борьбе. А вы?

— Не слишком.

— Но иногда, — Уоллс посмотрел на пластырь. — Так что же все-таки с вами случилось?

— Думаю, это был бейсбол.

— Серьезная игра. Кстати, хотел поблагодарить вас за то, что вы остановили Луну прошлой ночью.

— Мне кажется, вы помогли.

— Нет, это сделали вы и были абсолютно правы. Сержант явно потерял голову. Такое случается на Кубе. А вы знаете, кто я?

— Джордж Вашингтон Уоллс.

— Да, имя говорит само за себя. И вот теперь я здесь, как мальчишка слежу за каждым, с кем разговаривает Исабель. Должен признаться, вы удивили меня. Прошлой ночью я повел себя не лучшим образом. Моя проблема в том, что я старший представитель радикалов в бегах на Кубе, но становлюсь ребенком, когда дело касается Исабель.

— Ничего, — Аркадий решил поменять тему разговора: — Ну и каково это — «быть в бегах»?

— Нормально. В Восточной Германии, когда она была демократической республикой, светловолосые Хильды и Ильзы с удовольствием выстраивались под знамена черного командира. Я считал себя Богом. А тут я пытаюсь выжать хоть одну улыбку из Исабель.

— Вы ведь здесь уже давно.

— Я здесь уже целую вечность. Понятия не имею, что втемяшилось мне в голову. По правде говоря, я постоянно говорю не то, что думаю. Я сказал: — Я не буду воевать, я не позволю вам помыкать моими черными братьями на юге, я угоняю этот чертов самолет. А на самом деле я думал: «Боже правый, я этого не хотел, пожалуйста, больше не наказывай меня». Честно говоря, я не предполагал, что они сядут в Гаване. Я смотрел на них, вытаращив глаза, и размахивал большим ковбойским ружьем в кабине самолета, они, наверное, подумали, что я чертовски опасный псих. Когда я вышел из самолета, одна из стюардесс дала мне маленький американский флаг. О чем она думала, эта кукла? Понятия не имею, но я его сжег. Фотографии были везде. Руководство ФБР лезло на стену. Они сделали меня самым опасным преступником и героем для половины мира. Вот кем я был последние двадцать пять лет — героем, или тем, кого они хотели во мне видеть. Они были уверены, что я закаленный революционер, и посылали меня в лагеря к палестинцам, ирландцам, красным кхмерам — самым страшным людям на земле; оказалось, что я обычный трепач из Афин, штат Джорджия, который с легкостью мог цитировать Мао, немного играть в мяч и, возможно, получил бы стипендию Родса в Оксфорде, если бы не оказался в Гаване. Эти ребята не шутили, они были страшными, очень страшными. Увидишь таких во сне, не проснешься. Представляете, о чем я?

— Пытаюсь.

— Лучше не стоит. В конце концов, они отступились и вернули меня в Гавану, устроили на работу не бей лежачего — переводить с испанского на английский. Это был почти конец, но я все еще был полон революционных идей и переводил по тридцать страниц в день, пока мои кубинские коллеги не отвели меня в сторону и не сказали: «Джордж, какого черта? Мы переводим по три страницы в день, а ты нарушаешь установленную квоту». В тот день, когда я услышал эти слова, я понял все об этом острове Свободы. Меня вдруг осенило. Когда идеи Карла Маркса достигли этого берега, все, о чем мечтала Куба, это о стакане холодного дайкири и хорошей сигаре. Знаете, когда Советский Союз платил по счетам, здесь было что-то вроде вечной вечеринки. К сожалению, вечеринка закончилась.

— Однако… — Аркадий пытался соединить образ героя, потрясшего мир, с образом пройдохи.

Уоллс уловил его мысль.

— Да, знаю, я кое-что из себя представлял. То же самое можно сказать и об Элдридже Кливере и Стокли Кармайкле.[21] Брат Кливер вернулся в Штаты отсиживать тюремный срок, а Стокли свихнулся в Африке, расхаживая в военной форме с ружьем в Киссидугу и ожидая, когда революция постучится в его дверь. Итак, скажите мне, Исабель просила вас помочь ей уехать с Кубы?

— Да.

— Ну да, она помешалась на этой идее, она помешалась на мужчинах, которые, как она думает, могут ей помочь. И она права, они никогда не позволят ей стать прима-балериной здесь, и они никогда не выпустят ее отсюда. Вы ее любите?

— Я только что встретил ее.

— Но я видел вас вместе. Мужчины очень быстро влюбляются в нее, особенно, когда видят, как она танцует. Иногда они из кожи вон лезут, предлагая ей помощь.

— Я бы помог, если бы имел такую возможность.

— А, так вы понятия не имеете об истинной ситуации.

— Уверен, что так оно и есть, — признался Аркадий. — Вы знаете Сергея Приблуду?

— Я знал. Слышал, что его тело выловили из залива. А вы тоже шпион?

— Следователь прокуратуры.

— Но вы друг Сергея?

— Да.

— Давайте поговорим на улице, — Уоллс провел Аркадия мимо пальм маленького дворика на улицу, где у обочины стоял белый американский кабриолет с хромированными молдингами и красным кожаным салоном. Закругленные «хвостовые плавники» заканчивались серебряными кольцами, на багажнике было углубление для запасного колеса. Как будто знакомя Аркадия с человеком, Уоллс сказал:

— Крайслер «империал» 1957 года выпуска, триста двадцать пять лошадиных сил, восьмилитровый двигатель, трехскоростная автоматическая трансмиссия, подвеска Torsion Aire. Автомобиль Эрнеста Хемингуэя.

— Вы имеете в виду, такой же, как у Хемингуэя?

— Нет, это действительно машина Хемингуэя. — Уоллс провел рукой по крылу. — Он принадлежал папаше Хемингуэю, теперь он принадлежит мне. Я хотел поговорить с вами о письме, которое должно прийти из России для Исабель. Она говорила вам о своей семье?

— Немного.

— О своем отце?

— Нет.

— Я люблю кубинцев, — Уоллс понизил голос, — но они слишком вольно обращаются с исторической правдой. Эти люди обанкротили Россию. В определенный момент Россия хотела сказать: «Давайте поставим у власти здравомыслящего человека…».

«С чего бы это, — подумал Аркадий, — в России никогда не было здравомыслящего человека у власти…»

— О чем вы? — спросил Аркадий.

— Лазаро Линдо был номером два в партии Кубы, работал в Москве, что было логично. Переворот должен был произойти тихо, быстрая передача власти и спокойный домашний арест для Фиделя. Линдо тайно прилетел из Москвы, и всю дорогу ему говорили о том, что идет мобилизация и танки наготове. Можете себе представить сцену, когда бедный сукин сын вышел из самолета и увидел Фиделя, стоящего у трапа. В ту же ночь кубинское посольство в Москве сажает миссис Линдо и двухлетнюю Исабель на ближайший самолет в Гавану.

— Фидель знал?

— С самого начала. Он позволил заговору развиваться, чтобы вычислить его участников. Команданте не случайно держится столько времени.

— Что случилось с Исабель?

— Ее мать сошла с ума и бросилась под автобус. Исабель воспитывалась у тетки под другим именем, и только это помогло ей попасть в балетную школу. Кубинский балет, как и кубинский спорт, кажется чудом, пока не узнаешь, какими средствами это достигается. В поисках перспективных детей они перерывают всю страну, а она была звездой в двенадцать лет… Зато теперь они показывают на нее пальцем и говорят: «Посмотрите, как мы позволяем детям врагов народа жить в нашем обществе». Но чего они не собираются делать, так это писать на афишах имя Исабель Линдо, прима-балерина, и еще — они никогда не выпустят ее из страны.

— Ее отец еще жив?

— Умер в тюрьме. На него «случайно» свалился камень. Я хочу сказать, что Исабель ждет не просто письма из России. В нем могут упоминаться кое-какие имена… Посыльный, вероятно, пожалеет о том, что влез в это дело. Она вам об этом ничего не скажет, поэтому это делаю я.

— Понятно…

— Да, я знаю, она упряма, но вы можете помочь ей.

— Как?

— Не обнадеживайте ее.

— А Приблуда обнадежил ее?

— Сергей собирался работать на меня.

— В качестве кого?

— Охраны.

— Охраны? Какую безопасность может обеспечить русский на Кубе? Что, русская мафия уже и здесь?..

— Близко. В Антигуа, на Каймановых островах, в Майами. Но не в Гаване, здесь пока нет. На самом деле то, что беспокоит меня сейчас, так это Луна. Вы не видели сержанта сегодня?

— Еще нет. Луна сказал, что мы еще встретимся, и я не думаю, что сержант грешит пустыми угрозами. Я даже сомневаюсь в том, что он знает, что такое пустая угроза.

Уоллс обошел машину и открыл бардачок со стороны пассажирского сиденья. На замшевом ложе покоился огромный револьвер с подпиленным спусковым крючком. Автоматический кольт — классический, любимая игрушка Фиделя.

— Луна может быть полезен. У него очень много нужных связей. Но прошлой ночью вы видели, как легко он теряет голову и самоконтроль. Я должен освободиться от него, а это легче сделать, когда кто-то прикрывает твою задницу. Может быть, вас это заинтересует?..

Аркадий улыбнулся. Он уже почти ничему не удивлялся, но это предложение…

— В настоящее время я вынужден сам прикрывать свою задницу.

— Вы не производите такого впечатления. Вы могли бы заняться безопасностью в целом, как стратег.

— Я не говорю по-испански.

— Выучите.

— Я предпочитаю более спокойную работу.

— Это абсолютно безопасно. По правде говоря, я живу в этом тропическом раю, пока меня терпят. Есть люди, которые готовы воспользоваться любой возможностью, любым конфузом, чтобы сказать: «Черт побери этого Джорджа Вашингтона Уоллса, он — как старые новости. И если американцы все еще охотятся за ним, давайте выдадим его». Так что в моем положении — чем тише, тем лучше.

— Заманчивое предложение, но я здесь всего на несколько дней.

— Все обычно так говорят. Многие думают, что они в Гаване только транзитом, но вы будете удивлены — они часто остаются. Некоторые едут через половину мира, чтобы попасть сюда… А у вас не просто шанс, у вас есть на это причина.

12

Аркадий кожей чувствовал, что Луна в любую минуту может либо соскочить с уличной вывески, либо выпрыгнуть из-под крышки водосточного люка и сдержать свое обещание «смешать его с дерьмом». Смешать с дерьмом и убить — это, конечно, не одно и то же, в угрозе убийства есть относительная ясность, угроза Луны попахивала грязными сюрпризами.

Как ни странно, Аркадий чувствовал прилив сил. Задача найти фотографию Приблуды давала ему возможность продолжать расспросы о нем. Нелепое предложение обеспечивать безопасность американского радикала Джорджа Вашингтона Уоллса позабавило и развеселило. Быть может, из-за того, что Гавана представлялась ему не совсем реальной, у него не было чувства уязвимости. Словно у человека, понимающего во сне, что кошмар закончится, как только он проснется. Луна и был этим кошмаром.

Когда он добрался до квартиры Приблуды, то первым делом запер дверь и поставил под нее подпорку. Затем он прихватил бутылку холодной воды и вошел в кабинет, где включил компьютер. Когда экран потребовал ввести пароль, набрал Gordo. Машина зажужжала, осветился экран и на рабочем столе появились иконки: Programs, Startup, Accessories, Main, Printer. Двадцать пять лет в КГБ, а использует имя черепашки как пароль! Дзержинский бы перевернулся в гробу…

Пытаясь восстановить картину последнего дня Приблуды, Аркадий вошел через Accessories в Calendar. Он пролистал календарь в порядке убывания от сегодняшнего числа — часы, дни, месяцы, ни одной отметки о встречах. «…Приятно, — подумал Аркадий, — хоть я и не говорю по-испански, но могу управиться с компьютером». Файл «Cumin» — Министерство сахарной промышленности Кубы с таблицами и диаграммами, относящимися к этому ведомству. «Rusmin» — Министерство внешнеэкономических связей РФ. «Sugfut» — фьючерсные расценки на кубинский, бразильский и индийский сахар, конкурирующие на товарной бирже. В это время снизу донесся грохот барабанов и маракасов,[22] что говорило о появлении Эрасмо на работе. Аркадию хотелось поговорить с Монго и найти фотографию Приблуды, но важнее было продолжить начатое, пока вдохновение не оставило.

Он открыл файл «Sughab», из которого стало понятно, что Куба делится на 150 сахарных фабричных зон. Последним сохраненным файлом был «Comcfueg».

«Коммуна Камило Сиенфуэгос — это прежняя сахарная фабрика Херши к востоку от Гаваны. Поездки на сахарные плантации выявили плохое обслуживание кубинцами устаревшего оборудования. Однако мы со своей стороны считаем долгом признать, что российские корабли с запчастями не прибыли в назначенное время. Последним должно было прийти грузовое судно, прибытие которого ожидалось в Гаване на прошлой неделе. Есть подозрение, что капитан судна изменил курс и вошел в другой порт на южно-американском побережье, где и продал перевозимый груз по более высокой цене. К сожалению, этот факт затрудняет ведение переговоров с Министерством сахарной промышленности Кубы…».

Аркадий подумал о том, что кубинцы не оставят это просто так. Он поискал что-нибудь, связанное с яхт-клубом «Гавана». Ничего. Руфо Пинейро. Ничего. Сержант Луна и, чтобы не осталось сомнений, капитан Аркос. Ничего. Открыл входящую и отправленную электронную почту. Пусто.

Документ, озаглавленный «Azupanama», привлек его внимание. Он вспомнил, что вице-консул Бугай упоминал об успешно ведущихся переговорах между Кубой и Россией благодаря участию в них панамского сахарного брокера с таким названием. Аркадий подумал о том, что было бы интересно узнать, какую роль в этом играл торговый атташе Приблуда. Он нажал кнопку «возврат» и тут же выскочило короткое письмо без ответа.

serk@dit.com/IntelWeb/ru Wed Aug 5 1996

A.I. Serkov, Manager

Diamond International Trading

1123 Smolenskaya Ploshad, Rm. 167

Moscow

Дорогой Серков,

Приветствую тебя с земли королей мамбо. Я только привыкаю к пользованию электронной почтой через Интернет, надеюсь у вас все хорошо и т. д. Спасибо, погода сносная. Если это письмо дойдет до тебя, дай знать.

Твой С. С. Приблуда.

Это было похоже на наблюдение за человеком, обучающимся ездить на велосипеде.

A.I. Serkov

Diamond International Trading

Дорогой Серков

Прогресс

Твой С.С. Приблуда.

Аркадию понравился стиль. Прогресс! По-русски и в точку. Интересно также то, что не было ни электронного адреса, ни времени отправления, что наводило на мысль о том, что письмо было предназначено для шифровки и отправки через посольство.

serk@dit.com/IntelWeb/ru Mon Oct 1 1996

Серков,

Китайский контакт принес плоды. Думаю, ты увидишь, как старый лис будет корчиться в капкане. Лис и волк!

Приблуда.

Какой подбор образов. Совершенно очевидно, что Приблуда был окрылен победой. «Успех!» — это все, что пишут обычно агенты. Упоминать «китайский контакт» было, пожалуй, чересчур. Не то, чтобы Аркадий слышал когда-нибудь о наличии границы между Гаваной и Китаем.

Судя по электронной таблице, финансовые затраты Приблуды были довольно бесхитростными. Ежемесячно столько-то на покупку еды, на стирку, на личные мелочи, на бензин и ремонт машины. Единственным непонятным расходом были 100 долларов, уходившие каждый четверг. Если бы деньги предназначались для оплаты интимных услуг, подумал Аркадий, он не стал бы вносить их в смету, как коммунист он был непоколебимым моралистом. Эти деньги, возможно, предназначались для его китайского контакта. Или для оплаты занятий по карате. Если верить маленькой Кармен, Приблуда носил черный пояс в портфеле.

Более занимательным был тот факт, что у полковника было гораздо больше денег, чем те, что нашли вместе с телом в автомобильной камере. Аркадий выключил компьютер и еще раз обыскал квартиру, это занятие было ему хорошо знакомо. На этот раз он вывернул наизнанку все, включая обувь и шляпные ленты. В брюках, висевших в шкафу, он нашел два красных корешка от билетов. В медицинском шкафчике на дне баночки с надписью аспирин и двумя таблетками сверху для пущей убедительности лежали завернутые в белую бумагу две с половиной тысячи американских долларов.

Это, к сожалению, ничего не проясняло, но, тем не менее, он был удовлетворен результатами поисков. Он взял на кухне нож и, привлеченный синевой моря, устроился на балконе. Только что он был полон энергии, а тут в одно мгновенье на него навалилась такая усталость, что он едва мог пошевелиться. Что это было — разница в шесть часов между Москвой и Кубой? Страх? Легкий бриз освежал потное лицо, тяжесть ножа, лежащего на коленях, была обнадеживающей, он уснул.

Он проснулся от нарастающего воя сирен. Солнце откатилось в дальний конец Малекона. Он увидел, что со стороны набережной вдоль дамбы движется на высокой скорости головной отряд из четырех мотоциклистов, дорогу которому заранее расчищают сотрудники ПНР, внезапно вырастающие перед каждым перекрестком, останавливая все движение и вытесняя велосипедистов и торговцев с тележками с проезжей части. За мотоциклистами плавно следовала колонна машин сопровождения. Когда она проезжала, пешеходы на тротуаре замирали, провожая глазами каждую машину, начиная с квадратного «лэндровера» до широкого «хамви» и малюсенькой «лады», похожей на крохотную комнатную собачонку, бежавшую перед двумя «мерседесами» 280 класса S с тонированными стеклами. Кавалькада, состоявшая из мягко покачивающихся на рессорах тяжелых бронированных машин, радиофургона, кареты скорой помощи, замыкающего «лэндровера» и еще четырех мотоциклистов, заставила весь Малекон замереть, будто в трансе, и только когда процессия скрылась из вида, началось обычное хаотичное уличное движение.

Кто-то выкрикнул имя Аркадия, он перегнулся через перила и увидел на тротуаре Эрасмо, откинувшегося назад в своей инвалидной коляске.

— Ты его видел? — Эрасмо провел рукой по подбородку характерным жестом, символизирующим бороду Лидера, Команданте, самого Фиделя.

— Это он и был?

— В одном из «мерседесов». Или его двойник. Никто не знает, где и когда проедет президентская кавалькада. В сущности — это единственная неожиданность на Кубе, — Эрасмо скривился в улыбке и слегка крутанул коляску. — Ты говорил, что хочешь поговорить с Монго, когда он будет на работе. Короче, сегодня он не пришел.

— У него есть телефон?

— Ты смеешься?.. Спускайся, и мы его найдем. К тому же, здесь слишком красиво, чтобы просиживать в четырех стенах. Я покажу тебе настоящую Кубу.

Аркадий подумал, что если у тебя есть бронированная машина и охрана, то возможно здесь и красиво, но тень Луны делала перспективу менее привлекательной.

— Послушай, bolo, — сказал Эрасмо, — мне нужен водитель.

Сидеть за рулем джипа с надрывающимся на всю улицу радио и с Эрасмо, который наполовину вывалился из двери, приветствуя друзей на Малеконе, было совсем другим делом. Для начала механик выкрикнул грубое замечание в адрес сотрудников ПНР.

— Профессиональные сукины дети, — объяснил он Аркадию. — Я — человек дела из Гаваны. Мы презираем полицию, потому что все они — деревенщина, а они ненавидят нас. Это война.

— Понимаю.

Некоторые дома были испанскими замками, сложенными из розового известняка, офисные здания демонстрировали жалюзи, которые расщепляли солнечный свет. Пока Аркадий высматривал Луну, Эрасмо комментировал каждый проезжающий автомобиль:

— «Шеви Styleline» 50 года, «бьюик Roadmaster» 52 года, «плимут Savoy» 58 года, «кадиллак Fleetwood» 57-го. Тебе повезло, что ты можешь их увидеть.

Еще он заставлял Аркадия притормаживать около каждой голосующей девчонки. В своих ярких велосипедных шортах с лайкрой, открытых топах, с заколками в волосах каждая из них напоминала Мадонну… Певицу, не Божью Матерь.

— Разве девушкам небезопасно голосовать на дороге? — спросил Аркадий. — В Москве на это осмеливались только проститутки и пуленепробиваемые старухи.

— Если нет автобусов, женщинам приходится искать другие пути, чтобы добраться. Кроме того, кубинские мужчины хоть и мачо, но с чувством достоинства. — Все девушки были с сильно развитыми женскими формами, оголенными животами и выставляли большие пальцы явно для евнухов. Эрасмо заприметил голосующую девушку в ярко-оранжевых шортах и топе.

— Когда ты видишь такую девчонку, надо хотя бы бибикнуть.

— И что, Приблуда бибикал?

— Нет. Русские ничего не понимают в женщинах.

— Вы, правда, так думаете?

— Опиши мне женщину.

— Образованная, с чувством юмора, артистичная.

— Это твоя бабушка? Я имею в виду женщину. Возьмем, к примеру, таких, как здесь. Criolla — испанский тип, очень белая. Как балерина Исабель. Negra — африканка, черная, может быть очень неприступной и очень сексуальной. В середине mulata — карамельный цвет кожи, мягкой, как какао, с глазами, как у газели. В общем, как твоя подружка — полицейский детектив.

— Вы ее видели?..

— Я ее заметил.

— Почему мужчины всегда описывают женщин гастрономическими терминами?

— А почему нет? И, наконец, самое лакомое для кубинца — china, это mulata с небольшим намеком на китайскую экзотику. А теперь ты опиши женщину.

— Нож в сердце…

Они немного проехали молча.

— Неплохое описание, — наконец сказал Эрасмо.

— Когда ты разговаривал со мной на улице, назвал меня bolo. Что это значит?

— Кегельбанный шар. Так мы называем русских. Bolos.

— За наше?..

— За вашу природную грацию. — Эрасмо ухмыльнулся.

У механика было широкое, грубо слепленное лицо, огромные плечи. Аркадий осознал, что не лишись он ног, он был бы Геркулесом.

— Говоря о китайцах, есть ли в Гаване какие-нибудь события по четвергам, на которые собираются китайцы?

— В Гаване? Этот город не для них, мой друг.

«Лучше не скажешь», — подумал Аркадий.

Они миновали крутые подъемы, с которых открывалась панорама, отличающаяся назойливой красотой почтовых открыток, пока Малекон не поглотил туннель. Когда они вынырнули на Мирамаре, Эрасмо указал Аркадию путь вдоль береговой линии на скучную, выжженную солнцем улицу, громко называвшуюся Первой Авеню. Они проехали отель «Сьерра Маэстра», в котором Аркадий разговаривал с фотографом Мостовым. Эрасмо указал на кинотеатр под вывеской Teatro Karl Marx, который раньше назывался Teatro Charlie Chaplin, и если и существовал лучший пример социалистического юмора, Аркадий не мог припомнить ничего такого. Снизу протянулась линия прибрежных домов, окрашенных в пастельные тона (краска облупилась), с фамильными гербами (стертыми временем и ветрами) и патио с каменными скамьями (новыми). Эрасмо попросил Аркадия заехать на тротуар и припарковать джип там.

— Так безопаснее, — сказал Эрасмо, — не забывайте никогда — остров каннибалов. Помните фильм «Выжить»[23] о крушении самолета? Фидель — наш пилот, но крушение самолета он предпочитает называть Особым периодом в истории Кубы.

Инвалидная коляска с велосипедными шинами была складной. Как только Аркадий достал ее из багажника и помог Эрасмо сесть, он немедленно получил указание — не пытаться подталкивать ее. Эрасмо проехал к каскаду бассейнов с мутной водой, ловко объезжая разбитые бутылки. Всего лишь метром ниже плескалась зеленоватая морская вода, была видна полоска выщербленных кораллов. Бетонные блоки, похожие на руины египетских пирамид, служили волнорезом, между ними и кораллами плавал разного рода мусор.

— Здесь осьминогов бьют острогой, — сказал Эрасмо, когда Аркадий поравнялся с ним. — До революции можно было плавать в бассейне с пресной водой или соленой или в океане. Бесконечные вечеринки — наши американские друзья любили танцевать мамбо. — Он протянул руку в сторону дома с деревянной перголой[24] на втором этаже — сохнущие простыни вздымались, словно надутые ветром паруса. — Это дом моей бабушки. Она носила соболий жакет и пользовалась лорнетом вместо очков, что характерно для женщин определенного класса. Раньше я гонял здесь на трехколесном Schwinn[25] с разноцветным и ленточками на руле. Некоторым образом я и сейчас это делаю.

— Ваша семья еще здесь?

— Все давно разъехались. Улетели, уплыли, ушли на веслах. Ну и, конечно, если ты бежишь отсюда, становишься предателем родины, gusano — червяком. Если ты уехал, ты против Фиделя, против Революции, ты — преступник, гей или сутенер. На этом острове никто не может слова молвить против Фиделя, кроме морской тины.

Аркадий посмотрел на дом. Он выглядел величественно. Борода и волосы Эрасмо растрепались на ветру.

— И вы не захотели оставаться в этом доме?

— Я когда-то жил здесь. А потом нашел место, где не так заметен гараж. Теперь здесь живет Монго.

— Вы старые друзья?

— Можно сказать и так. Он часто не приходит на работу, но до сих пор всегда предупреждал меня.

Они подняли коляску по ступенькам, затем прошли через столовую, гостиную, внутренний дворик, другую гостиную; большие комнаты были разделены перегородками из фанеры и простыней, поэтому дом превратился в pueblecito,[26] как назвал его Эрасмо. Он постучал в дверь комнаты в глубине. Когда ответа не последовало, он попросил Аркадия поискать ключ за дверным косяком.

— Когда-то это была моя спальня. Кое-что не меняется со временем. Я любил ее. Здесь я ощущал себя капитаном Киддом.[27]

Из комнаты открывался такой захватывающий вид на море, что Аркадий понял, какое буйство фантазий пробуждалось в маленьком мальчике, воспитанном на пиратских легендах Карибского моря. Обстановка была тесной: койка, морской сундук, письменный стол, полка с приключенческими книгами — «Дон Кихот», «Айвенго», «Остров сокровищ», прикрытый салфеткой CD-плейер, зеркало в красной бархатной раме, кокосы и раковины на подоконнике, пластмассовая фигурка святого в бумажных цветах. Большая автомобильная камера свисала с потолка, выполняя роль люстры. В подвешенных на стены мешках из рыболовной сетки хранились ласты, катушки для спиннинга, свечи и разного размера коробки с крючками. Под койкой стоял ящик с инструментами, коробки с машинным маслом, барабаны и бутыли из тыквы. На крючке над кроватью висело что-то похожее на арбалет без тетивы, длинное деревянное дуло с рукоятью и спусковым крючком револьвера и три круглых увесистых мотка резинового шланга.

— Подводное ружье, — пояснил Эрасмо.

Он заставил Аркадия снять его со стены и показал ему, как нужно приложить удлиненную часть к бедру, чтобы обеими руками натянуть струну и привести его в боевое положение. Сам гарпун был сделан из стального стержня, вместо зазубрин два острых складных пера, удерживаемых скользящим кольцом на наконечнике.

— Кубинский рыбак готов на всех фронтах!

Аркадия больше заинтересовали фотографии боксеров на стене.

— Кид Шоколад, Теофилио Стивенсон[28] — это все кумиры Монго, — сказал Эрасмо.

Под газетной фотографией Фиделя в роли спарринг-партнера с высоким и худым боксером значилась подпись: «El Jefe con el joven pugilista Ramón Bartelemy».

— Вы же сказали, что его зовут Монго.

— Рамон, Монго, какая разница? — Эрасмо пожал плечами.

Фотография кубинских боксеров, стоящих на фоне Эйфелевой башни, была абсолютно идентична той, которую Аркадий видел в комнате Руфо, только на этот раз Аркадий узнал Рамона «Монго» Бартоломея рядом с Руфо.

— Если его здесь нет, то где же, по-вашему, он может быть?

— Не знаю, камера-лодка здесь. Аркадий, ты не станешь возражать, если я спрошу тебя о ПНР? До того, как был этот вечер у сантерии, двое из них дежурили через улицу. Я знаю, что они не любят русских, но разве тебе нечего сказать мне? В конце концов, я здесь живу.

Аркадий посчитал этот вопрос уместным.

— Возможно, это как-то связано с сержантом Луной.

— Луна. Тот самый Луна, темная сторона луны, невидимая, но реальная. Да, этому человеку лучше не переходить дорогу, а еще лучше не выставлять его посмешищем на глазах у друзей… Но теперь полицейских не видно, хотя они могли бы тебе понадобиться, если Луна вернется.

— Я тоже думал об этом.

— Ты так хочешь найти Сергея?

— Или хотя бы выяснить, что с ним случилось.

— Тебе пора начать думать о том, что случится с тобой. Пойми, здесь у тебя нет ни власти, ни авторитета, к тому же ты не говоришь по-испански, хотя это плюс. Ты не можешь вести расследование, все, что ты можешь сделать — это влипнуть.

— Во что?..

— Куба — непростая страна. Проще говоря, если ты не хочешь, чтобы тебе отвинтили голову, держись подальше от Луны. Я тебе это потому рассказываю, что чувствую свою вину за прошлую ночь…

Аркадий открыл окно пошире. Под закатным солнцем волны боролись с встречным береговым ветром, показались два neumaticos, плывущих на гребне волны, они то исчезали из вида, то появлялись вновь, как всадники на невидимых лошадях.

— Если камера Монго здесь, где же он сам?

— Он может рыбачить на берегу.

К тому времени, когда Аркадий и Эрасмо вернулись на улицу, neumaticos усиленно гребли короткими веслами, чтобы обойти волнорез. Зеленые бурлящие волны вспенивались. Рыбакам нужно было пробиться к берегу одним резким толчком. Аркадий отметил про себя, что это очень подходящее место, чтобы сломать себе шею.

— А когда Монго обычно выходит на рыбалку?

— Кто ж его знает. Neumaticos выходят в море и днем и ночью. Они сначала шерстят одну часть залива, потом другую. Рыбалка в автомобильных камерах — настоящее искусство импровизации. Они могут держаться поближе к берегу или уходить в море на многие мили, где туристы с лодок ловят марлинов.

И, знаешь, хозяевам лодок не очень нравится, когда парочка бедных кубинских рыбаков мешает их туристическому бизнесу.

— И что, неужели neumaticos пытаются поймать марлина?

— Они могли бы. Ведь марлины, как буйки, рыбаки просто тащатся за ними, пока рыба не устанет. Рыбина может отбуксировать хоть до берегов Флориды. Но ведь им нужно привезти рыбу домой, так? Ты можешь себе представить марлина в автомобильной камере? Нет. Другая их проблема — это барракуды, они клюют на все. Барракуда у тебя на коленях тоже не большая радость. Поэтому они ловят более мелкую рыбешку. Особенно хороший клев ночью, но тогда надо брать с собой фонари и лампы, а ночью камеры привлекают акул, это мне особенно не по душе. Вот почему neumaticos выходят в море парами, для безопасности.

— Всегда парами?

— Только так, на случай, если одному станет плохо или он потеряет ласты. Особенно ночью.

— У них есть радиосвязь?

— Откуда?..

— А чем может один neumatico помочь другому, когда его друга будет жрать акула?

— Ну, на Кубе полно всяких религий, — Эрасмо приподнял брови, — выбирай любую.

Аркадию нравилось наблюдать за тем, как рыбаки повторяли движение воды, поднимаясь на горизонте, а затем исчезая из вида. Лежа на спине, они сняли ласты, сели с поднятыми веслами. Спокойная вода сменилась впадиной зыбучего песка, а затем тремя волнами, набравшими силу. Оба рыбака выбрали высокую волну и яростно заработали веслами. Ближайшего выбросило волной и он, держа камеру одной рукой, другой вцепился в камни, и, карабкаясь, смог, наконец, лечь на живот. Вторым был, судя по всему, пожилой мужчина в соломенной шляпе: он высчитал момент, когда волна мягко приподняла его и отхлынула, оставив стоять на коралле. Поля его шляпы трепал ветер, рубашка и закатанные брюки выгорели настолько, что трудно было определить их первоначальный цвет. Он нашел морскую впадину, в которую выложил свой улов и уложил снасти между камерой и сетью — все его снаряжение. Потом водрузил камеру на голову и, несмотря на ее тяжесть, умудрился найти спички и прикурить половинку сигары.

Аркадий выудил фотографию яхт-клуба «Гавана» и попросил Эрасмо показать ее рыбаку. Тот ткнул пальцем сначала в Монго, а затем в небо:

— Pecando con cometa. Con cometa.[29]

— Так я и знал, — Эрасмо указал Аркадию на точку в небе. — Видишь этот воздушный змей? Старик говорит, что он, возможно, видел, как Монго рыбачит там. Даже в небе трудолюбивые кубинские рыбаки находят рыбу.

Аркадий вспомнил о сердечном приступе Приблуды.

— Спросите его, рыбачит ли он в дождь?

— Он говорит — конечно.

— А во время грозы?

Решительное покачивание головой из стороны в сторону.

— Нет.

— Когда в последний раз над заливом прошла гроза?

— Он говорит — месяц назад.

Они сели в джип и тронулись. Поскольку воздушный змей был так далеко в море, что за ним невозможно было наблюдать с улицы, Аркадий вскоре остановил машину, чтобы посмотреть еще раз. С купальных мостков он увидел метрах в двухстах тоненькую фигурку человека в бейсболке, стоявшего на ступеньках и державшего веревку, изящно изгибавшуюся и исчезавшую в небе. Сам змей, наверное, летел на высоте не меньше трехсот метров над водой. Джип посигналил.

— Извини, но мне хотелось разглядеть их, — объяснил Эрасмо, когда Аркадий вернулся к машине. Аркадий повернулся и увидел двух длинноногих блондинок, удаляющихся на роликовых коньках. — Jineteras на колесах, сладкий сон механика.

— Но мы ищем Монго.

— Верно. Чтобы рыбачить с помощью воздушного змея, на самом деле необходимо иметь две веревки, — сказал Эрасмо, когда они опять тронулись. — Одну для змея, другую для крючка. Первая веревка вытаскивает вторую, и, когда воздушный змей достаточно далеко, чтобы поймать ту рыбу, которую ты хочешь, ты резко дергаешь за вторую веревку, и она падает в воду.

— А это не мешает лодкам с туристами?

— О, это такой экстрим. Они там строят из себя Хемингуэев, как вдруг рыболовный крючок падает на них с неба, закинутый бедным кубинским ублюдком прямо с берега.

Хотя Монго не было видно, веревка воздушного змея привела их к двум прибрежным домам из зеленого известняка, сросшимся на уровне второго этажа, как сиамские близнецы. Окна забиты досками, на крыше растут сорняки. Аркадий помог Эрасмо забраться в коляску, они двинулись вдоль по дорожке, ведущей между домами к скалам, блестящим от рыбной чешуи. Длинная лопата стояла воткнутой в трещину цементной лестницы. Катушки с веревкой для воздушного змея и для крючка вращались на деревянной ручке лопаты с такой скоростью, что издавали громкий жужжащий звук. Зеленая бейсболка трепыхалась на ручке лопаты. Что Аркадий видел с мостков — Монго или лопату, он не был уверен. Сигнал джипа тоже не помог.

— Как он мог так быстро исчезнуть? — спросил Аркадий.

— Он может быть таким вот неуловимым. Они так и называли его, когда он дрался на ринге, — неуловимый Монго.

— Зачем ему сбегать?

— Тебе лучше спросить это у него. А вообще люди имеют обыкновение держаться подальше от полиции, если у них есть такая возможность.

— Но это ведь его бейсболка?

— Само собой.

Когда Аркадий потянулся за ней, порывом ветра ее сбросило в воду, там она покачалась на поверхности, пока течение не затянуло ее под камни. Одновременно с этим катушки слетели с ручки лопаты, и обе веревки с воздушным змеем и крючком взвились в воздух. Вернуть их было так же невозможно, как поймать солнце на крючок.

«Январь. Реки и пруды в Москве замерзли, я смог бы пройти по льду и поднять бейсболку», — подумал про себя Аркадий. Но в Москве к воздушным змеям не прикрепляли крючки, черные куклы не бегали из дома в дом…

13

Офелия застала Ренко в квартире на Малеконе. Встретив ее, он поставил стул к входной двери, а затем проводил через гостиную в кабинет, где на экране монитора был открыт файл с печальной, но правдивой историей.

«В покушениях американцев на жизнь главы кубинского государства использовались разные способы — взрывающиеся сигары, морские раковины, отравленные ручки, таблетки, гидрокостюмы, сдобренные ядом сахар, сигары, миниатюрные подводные лодки, снайперы. Для этой цели нанимались кубинцы, американские кубинцы-эмигранты, венесуэльцы, чилийцы, ангольцы… Кубинская служба безопасности раскрыла более 600 заговоров против жизни команданте. ЦРУ пыталось распылить галлюциногенный газ в телевизионных студиях, где снимали выступления президента, подсыпать депиляторные порошки, чтобы лишить его бороды. По этой причине президент продолжает использовать несколько конспиративных резиденций и никогда не оглашает свой график заранее».

— Так вы нашли пароль Приблуды?

— Разве это не блестящее достижение с моей стороны? — ответил он. — Этот файл был создан 5 января, предпоследний из созданных им, и я спрашиваю себя, какое отношение это может иметь к сахару?

— Здесь нет ничего такого, о чем не знал каждый кубинец. Жизнь команданте всегда в опасности.

— За день до своего исчезновения, возможно за день до своей смерти, Сергей Приблуда вдруг пишет статью о попытках покушения на жизнь Фиделя?

— По-видимому, так. Он же был шпионом. Почему вас это так заинтересовало?

— Я использую кубинский метод — расставляю крючки повсюду.

Дома Офелия приняла душ, переоделась в джинсы, рубашку, завязанную на талии, и удобные сандалии, большая плетеная сумка висела через плечо. Внешность полицейского была оставлена на работе, но профессионализм остался с ней.

— Вы нашли фотографию Приблуды для доктора Бласа?

— Нет.

— Похоже, что вы были очень заняты.

Новые и старые карты Гаваны, выпущенные Министерством по туризму, издательствами «Рэнд Макнелли» и «Тексако» покрывали письменный стол.

— Культурный визит в балетную школу, приятная автопрогулка по Малекону. А вы?

— У меня есть дела поважнее, разве не так? — она посмотрела на компьютер Приблуды. — Эта техника находится на кубинской территории.

— Это, конечно, так, но содержимое этой техники принадлежит России. — Как виртуоз он прошелся по клавиатуре, закрыл файл и выключил компьютер, когда экран монитора и комната погрузились в темноту, сказал: — Эта игрушка бесполезна без пароля.

— У вас нет ни разрешения, ни полномочий, ни знания языка, чтобы вести здесь расследование.

— Я бы даже с большой натяжкой не смог назвать то, чем я занимаюсь, расследованием. Впрочем, вы тоже бездействуете.

Его самоуверенность просто выводила ее из себя. Она открыла плетеную сумку, вынула отвертку, болты и задвижку. Отвертку она принесла из дома, а вот чтобы найти болты и задвижку, ей пришлось целый час толкаться на блошином рынке у центральной железнодорожной станции.

— Это я принесла для двери.

— Спасибо, очень предусмотрительно. Позвольте я заплачу.

— Подарок кубинского народа, — она бросила все принесенное на стол.

— Я настаиваю.

— Я тоже.

— Тогда, спасибо еще раз. Теперь я буду спать, как младенец. Даже крепче, как моллюск в раковине.

«Интересное сравнение», — подумала она.

После того как Аркадий вкрутил замок и задвижку, он решил отпраздновать обретение безопасности, открыв бутылку рома из запасов Приблуды. Из холодильника он достал соленые огурцы, маринованные грибы и другие неудобоваримые для кубинцев и не только русские разносолы. Разложил все это на подносе и отнес на балкон. Сидя на алюминиевом стуле, Офелия следила за происходящим на улице в то время, как он наслаждался отражением полумесяца, подрагивающего в конце лунной морской дорожки. Со стороны Замка Морро периодически вспыхивал свет маяка, редкие «лады» проезжали мимо, дребезжа и иногда салютуя громкими выстрелами выхлопных газов. Jineteras в обтягивающих брючках всех цветов и оттенков прохаживались по набережной. Старик торговал морковкой из пластикового портфеля, который был точной копией зеленого чемоданчика Приблуды, о котором Офелия сказала, что такие производят на Кубе. Neumatico, собравшийся на ночную рыбалку, тащил за собой огромную камеру и был похож на двуногую улитку, ползущую по дороге со своим домиком. Велосипедисты гоняли по мостовой. Тут она увидела, как мальчишка внезапно сманеврировал в сторону туристки и так быстро и ловко сорвал сумку с ее плеча, что она в растерянности начала крутиться во все стороны, в то время как парнишка пересек бульвар и стрелой помчался по боковой улочке. Появились патрульные, чтобы зафиксировать факт разыгравшейся драмы, разочарованная туристка повернула в сторону своего отеля, и спокойное ночное равновесие на Малеконе восстановилось. Ночные дайверы забирались на скалы с фонариками в одной руке и пакетами в другой. Собаки отнимали друг у друга тушки мертвых чаек. Мужчины пили из бумажных стаканчиков. Парочки ютились в тени ночных арок и колонн. Из нижнего портала доносилась медленная мелодия песни в стиле кантри на стихи Хорхе Гильена[30] «Maria Belen, Maria Belen, Maria Belen…».

— Похоже, сержант Луна забыл обо мне, — Ренко прикурил сигарету. — Хотя он не производит впечатление забывчивого человека. Отличный ром…

— Куба им славится. Вы знали компьютерный пароль, когда я первый раз была здесь с вами?

— Нет.

Офелия думала иначе, а это значит, он нашел его, когда вселился в квартиру, хотя она сама все обыскала, обрабатывая поверхности для снятия отпечатков. Она подавила в себе желание пойти осмотреть квартиру еще раз и почувствовала, что он это понял.

— Я все думаю, может, будет спокойнее, если вы отправитесь в посольство и останетесь там под защитой?

— И лишу себя отдыха на Карибах? Ну уж нет.

Даже при слабом освещении были видны едва затянувшиеся следы избиения на его лице и линия пластыря на лбу. Она почувствовала безотчетную тревогу за его здоровье, но в то же время была взбешена его постоянным стремлением поменять тему разговора.

— Но вы по-прежнему утверждаете, что сержант напал на вас? Вы считаете, что против вас существует заговор?

— Ну, нет, это было бы полным бредом. Тем не менее я бы сказал, что Руфо и Луна испытывают ко мне некую враждебность.

— Руфо — это совсем другое дело, — постановила она. — А вот обвинение офицера в нападении на вас — это попытка очернить Кубу.

— Ну почему? Такое запросто может случиться и в России. Среди госслужащих в России полно мафиози, даже в парламенте. Они так часто нападают друг на друга — с дубинками, стульями, иногда пистолетами.

— У вас — да, но не на Кубе. Подозреваю, что вы все выдумали про Луну.

— Ага, я соврал, что сержант был обут в кроссовки Air Jordans…

— Тогда почему он не вернулся?

— Не знаю, может быть из-за вас.

Она не знала, как на это реагировать.

— По вашим словам, — продолжил Ренко, — доктор Блас порядочный человек, и, если он говорит, что на сердечной мышце человека, которого вы вытащили из воды, есть следы кардиологических повреждений, то он говорит правду.

— Если он это говорит, то да.

— Хорошо, я ему верю. А вот во что я не могу поверить, так это в то, что со здоровым человеком случается сердечный приступ без всяких на то причин. Если бы в воде в него ударило молнией, это было бы совсем другое дело. Не стоит ли доктору осмотреть тело на предмет следа от удара молнией?

— А больше ничего поискать на теле не нужно?.. — она явно хотела, чтобы ее вопрос прозвучал как сарказм.

— Вы могли бы выяснить, с кем разговаривал Руфо в тот промежуток, когда мы расстались и до того момента, когда он пришел убить меня. Проверьте запись телефонных звонков.

— У Руфо не было телефона.

— У него был мобильный телефон, когда он встретил меня в аэропорту.

— Я не нашла его, когда обыскивала тело. В любом случае, расследование не ведется.

Кубинская гитара была самой романтично звучащей на земле, ноты, извлекаемые из нее, были подобны божественному свету, заставляющему искриться водную поверхность. Она смотрела, как он прикуривает одну сигарету от другой.

— Вы когда-нибудь пробовали бросить курить?

— Конечно, — он глубоко затянулся, — но я знаю одного врача, который утверждает, что лучшее время начать курить — это когда тебе в районе сорока, тогда ты можешь по-настоящему использовать влияние никотина, чтобы концентрировать мысли и упредить старческое слабоумие. Он говорит, что требуется около двадцати лет для возникновения последствий — рак, проблемы с сосудами, эмфизема, но к тому времени эти проблемы и без того поджидают любого. Разумеется, это русский врач.

Хотя Офелия всегда считала эту привычку дурной, она неожиданно для себя сказала:

— В моей жизни бывали моменты, когда я жалела о том, что не курю. Моя мать смолит как паровоз, глядя мексиканские сериалы… Да еще кричит — «Не верь ей, не верь этой суке!»

— Правда?

— Моя мать светлокожая, из семьи производителей табака. Даже когда она вышла замуж за чернокожего рубщика сахарного тростника, моего отца, она сохранила достоинство и чувство превосходства, свойственное табачникам. Когда они скручивают сигары на фабрике, кто-то обязательно читает вслух великие книги — «Мадам Бовари», «Дон Кихот». Вы можете себе представить литературные чтения посреди тростниковой плантации?

— Не могу.

Офелия открыла сумку, выложила Макарова на колени и надела на шею бусы из белого и желтого бисера.

— Вам очень к лицу это сочетание цветов, — сказал Ренко.

Доктор Блас не одобрил бы. Медово-золотистый цвет был воплощением Ошун[31] — богини пресноводной воды и любовных утех. Офелия спокойно надела украшение перед русским, ведь он не знал ничего о мифологии.

— Просто стекляшки, — сказала она. — Музыка вас не раздражает?

Из галереи под балконом доносилась песня. В Гаване явно существовала проблема уединения, настолько ее улицы были заполнены людьми. Порой любовники выбирали местом любовных встреч порталы Малекона за неимением другой возможности найти укромный уголок. Слова песни летели над берегом: «Eros, blind man. Let me show you the way. I crave your strong hands, your body hot as flames, spreading me like the petals of a rose».[32]

— Нет, — отозвался Аркадий.

— Вы совсем не понимаете испанский?

«Honey and absinthe pour from your veins, into my burning furrow and making me insane»,[33] — продолжал голос. Вместе со словами песни снизу доносились приглушенные звуки шепота и громкие вздохи. Парочки, сидящие на дамбе, придвинулись ближе друг к другу.

— Ни слова…

— А вы знаете о том, что есть разница между румбой, мамбой, сонго и сальсой.

— Не сомневаюсь в этом.

— В танце ритм задают барабаны.

— Увы, я довольно скверный танцор.

«Не всем обязательно хорошо танцевать», — подумала Офелия. Не то, чтобы она находила его привлекательным. Как сказала бы ее мать, он этот день-то протянет? Первый муж Офелии Умберто был черным, как смола, играл в бейсбол, потрясающе танцевал. Второй, музыкант, относился к тому типу, про которого говорят метис, и не только потому, что он был красавцем смешанной крови, а потому, что он всем подходил, что ли. Играл на бонго,[34] был общительным и дружелюбным. Он был еще и лучшим танцором, если сравнивать с Умберто… И вот однажды так и исчез — в вихре танца. Мать презирала обоих ее мужей, называя просто по порядку — «Primero» и «Segundo», — оставляя за собой право добавлять к этому всякого рода нелицеприятные эпитеты. Но по сравнению с ними Ренко, закутанный, несмотря на жару, в свое черное пальто, был настоящей развалиной.

— Так общаются духи, — пояснила она. — Они в звуках барабана. Если ты не умеешь танцевать, духи никогда не вырвутся наружу. Это и хорошо, и плохо.

— Плохо? Это так, как они вырвались наружу для Хеди?

— Да.

— В таком случае, безопаснее не танцевать.

— В таком случае, ты — мертв.

— В этом есть своя логика… Абакуа — это полный аналог Сантерии?

— В них нет ничего общего. Сантерия — из Нигерии, Абакуа — из Конго. Все равно что перепутать Германию и Сицилию.

— Блас говорил о том, что люди из Абакуа замешаны в контрабанде.

Офелия начала привыкать к тому, что за невинной беседой Ренко всегда скрывал свою постоянную готовность повернуть разговор в интересующее его русло. Она не собиралась посвящать его в то, что есть разные Абакуа — официально признанный со своими верными последователями, среди которых могли быть профессоры университета или даже члены кубинской партии, и второй — тайный, преступный Абакуа, восставший из гроба. Этот второй был идолом мужчин и проповедовал воровскую мораль. Он разрешал убийство чужака, но смертным грехом почитал доносить на другого Абакуа. Кубинцы верили, что Абакуа вездесущ. Офелия знала информатора, который получил работу в Финляндии, чтобы сбежать из Гаваны. Он погиб, провалившись под лед, и молва тут же подхватила: — Абакуа. Полиция не вмешивалась в дела Абакуа. На самом деле, полицейские, как чернокожие, так и белые, почти все были членами этого сообщества. Поэтому меньше всего Офелии хотелось обсуждать эту тему с русским.

— Если вы не хотите говорить об этом, я не настаиваю.

— Просто вы так спросили об этом.

— Как? Как безграмотный идиот? Извините мою невежественность.

— Не стоит говорить о религиях.

— Кто знает.

Из радио в портале донеслись глубокие и ритмичные звуки барабана, который Офелия узнала, как высокий ийа с темно-красным кругом в центре, его сопровождал шелестящий ритм пузатой бутыли из тыквы. Рожок издал призывный звук, словно приглашая женщину на танец.

— В любом случае это неплохо, когда ты во что-то веришь, — сказала Офелия.

— Наверное, у меня не слишком богатая русская фантазия, не думаю, что это может произойти со мной. На что это похоже?

— Теоретически? — она внимательно посмотрела на него, пытаясь разглядеть намек на снисходительность.

— Теоретически.

— Будучи ребенком, вы, возможно, раскидывали руки, запрокидывали назад голову и танцевали под дождем. Представьте, вы промокли насквозь, вы чисты и слегка кружится голова…

— А потом?

— Потом вы хотите испытать это еще раз и еще раз.

Трое бедняков, бьющих металлическими палочками по лезвию мотыги, присоединились к ритму. Несмотря на бесхитростность этих так называемых музыкальных инструментов, их звуки были страстными и вместе с тем нежными. В мелодию изящно вплелся звук саксофона, барабаны затихли и снова вступили, но на этот раз тихим фоном, словно бьющееся сердце. Настоящая западня — для глупых девчонок в темноте ночи. Не для Офелии. Она была слишком умна, чтобы поддаваться соблазнам.

Офелия посмотрела на руку Ренко, ту, на которой обнаружила синяки.

— Вы гораздо лучше выглядите. Когда вы появились здесь, у вас был больной вид.

— Да, я лучше себя чувствую. Меня заинтересовала история с Приблудой, Руфо и Луной. Иначе говоря, у меня появилась новая цель в жизни.

— Но почему вы хотели сделать что-то ужасное с собой?

Офелия была готова услышать презрительное: «Не ваше дело», но Ренко ответил:

— Это все в прошлом…

Она почувствовала такую острую необходимость задать следующий вопрос, что не смогла остановить себя:

— Вы кого-то потеряли? Не здесь, в Москве?

— Мы всегда кого-то теряем, — он прикурил одну сигарету от другой. — Конечно, все корабли, разбитые о скалы, хотели бы вечно бороздить океаны. Но есть потери, которые навсегда остаются в сердце, ты живешь с ними, и это не вопрос настроения. — Чуть помолчав, он добавил: — Когда ты с кем-то, то по какой-то причине чувствуешь себя как будто более живым. У вкуса есть вкус, у цвета есть цвет. Вы думаете об одном и том же в одно и то же время с кем-то, и тогда вы живете вдвойне. А когда ты безвозвратно теряешь человека, который стал частью тебя, начинают происходить странные вещи. Ты бродишь по улицам в надежде, что тебя собьет машина и тебе не надо будет возвращаться вечером в пустой дом. Поэтому я и не равнодушен к истории с нападением Руфо, потому что я не против, чтобы меня сбила машина, но я против того, чтобы водитель хотел сбить именно меня.

Среди ночи Офелия проснулась и обнаружила, что амурные парочки на берегу разошлись по домам, а луна побледнела. Ветра не было, и она уловила в воздухе легкий запах, запах духов, который шел от мягкого черного пальто Ренко, человека, утверждавшего, что он никогда не был одержим.

14

Офелия ушла, не дожидаясь рассвета, и, как только она закрыла за собой дверь, Аркадий стал ждать, что Луна заберется по фасаду или проползет по вентиляционной шахте. Он не то, чтобы не доверял Осорио, он не мог понять ее. Зачем ей проводить ночь на алюминиевом стуле с одним из самых нежеланных русских гостей на этом острове, оставалось для него загадкой. Если только она не работала в тандеме с Луной и не использовала возможность попасть в квартиру. Если это так и было, то в мире не существовало замков, которые могли бы ему помочь.

К восьми часам утра Малекон превратился в залитую солнцем театральную сцену. Мальчишки бродили, согнувшись в тени дамбы в поисках оторвавшихся рыболовных лесок. Мужчины открывали коробки с самодельными крючками и грузилами для продажи. Велосипеды катились мимо — отцы крутили педали, мальчишки сидели на руле, мамы с младенцами на багажнике — целое семейство чудным образом размещалось на этом транспортном средстве. По-прежнему не было только сержанта Луны.

Аркадий спустился вниз, но не вышел на улицу, а постучал в дверь Эрасмо, специально избегая попадать в ритм с музыкой, грохочущей из гаража. Наконец Тико открыл дверь и провел его в жилую часть квартиры Эрасмо с подпиленным столом и кроватью.

— Эрасмо здесь нет, — Тико был в своем рабочем комбинезоне, автомобильная камера висела на плече, в руке банка тропиколы.

— Ты говоришь по-русски?.. — прокричал Аркадий, пытаясь перекрыть радио.

— Говорю, — Тико сказал это, будто только что с удивлением обнаружил в себе эту способность. Он был одного возраста с Эрасмо, но время пощадило его волосы — они остались темными и густыми, как мех, на лице не было морщин или складок, которые остаются от жизненных переживаний и треволнений, лицо мальчика у мужчины среднего возраста.

— Ты не против, если я выйду на улицу через гараж?

— Не против. Ты сможешь выйти, но не сможешь вернуться, гараж закрыт.

Аркадий раздвинул бамбуковую занавеску. Тико не соврал. Двери гаража были закрыты, джипы припаркованы бампер к бамперу.

— Гараж закрыт, — сказал Тико, — потому что Эрасмо не хочет, чтобы я продавал машины без него.

— Я не хочу тебя беспокоить. Все, что мне надо, это выйти через заднюю дверь… — «И не попасться кое-кому на глаза», — подумал Аркадий.

— Эрасмо с китайцами. Он с китайцами.

— В самом деле? С какими китайцами?

— С мертвыми китайцами. Он там будет целый день, и я держать рот на замке.

— А где мертвые китайцы?

— Рот на замке…

— Понимаю.

— Мне не нужно было открывать дверь.

— Ты всего лишь проявил вежливость, — Аркадий выудил из кармана пальто карандаш и расправил клочок бумаги на капоте.

— Ты можешь написать?

— Я умею писать, как и все остальные.

— Ты мне ничего не говори, только напиши, где я могу найти Эрасмо и китайцев.

— Они мертвые, вот в чем дело.

— Ну, что ж, — пока Тико писал печатными буквами, Аркадий спросил наудачу: — Ты знаешь, где Монго?

— Нет.

— Может быть, тебе известно, что случилось с Сергеем?

— Нет, — Тико вернул бумажку с озабоченным выражением лица. — Ты собираешься пойти к Эрасмо прямо сейчас? Если ты пойдешь к нему прямо сейчас, он поймет, что это я.

— Нет, не сейчас, позже.

— А куда ты идешь сейчас? — лицо Тико просветлело.

— В яхт-клуб «Гавана.

— А где он.

— В прошлом. — Аркадий посмотрел на карту.

Он вышел из дверей гаража и прошел с полдюжины домов по боковой улочке прежде чем повернуть на Малекон. Набережная Малекона стала узнаваемой, рычащие грузовики, мальчишки, выпутывающие застрявшие в прибрежных камнях сети, тощие собаки, обгладывающие плоские тушки чаек. Внимание патрульного на углу было полностью поглощено девчонками-тинейджерами, погрузившимися на тележку, прицепленную к велосипеду. Луны не было видно.

В руке Аркадия была стертая на изгибах карта Гаваны, выпущенная издательством «Тексако» 40 лет назад, ее он прихватил в квартире Приблуды. На ней обозначался Президентский дворец и американское посольство, кубино-американский жокей-клуб и беговой трек, магазин «Вулворт» и загородный клуб «Билтмор» — все эти признаки исчезнувшей Гаваны. Не то чтобы город потерял свою сюрреалистичность. Дома на Малеконе сохранили признаки самых разнообразных архитектурных фантазий: греческие фронтоны с мавританскими колоннами и осыпающиеся стены с геральдическими символами в поблекших розовых и голубых тонах. Венеции затопление только угрожало. Гавана выглядела затонувшей и поднятой со дна морского.

Аркадий был поражен тем, насколько Гавана оставалась такой же, как и на карте сорокалетней давности. Он прошел мимо огромного здания отеля «Националь» и стеклянной башни отеля «Ривьера», — и тот и другой «популярное место отдыха американцев», согласно сноскам на карте. Neumaticos накачивали автомобильные шины на заправочной станции «Тексако», в прошлом бывшей «службой пожарной безопасности».

У Аркадия ушло полтора часа, чтобы пройти по Малекону, пересечь реку Альмендарес с маленькими лодочными станциями и зловонными сточными трубами и направиться на запад, следуя по Мирамару мимо фамильного дома Эрасмо и ступенек, на которых исчез Монго. Он в любой момент мог взять такси, зная, что добрая половина проезжающих мимо машин счастлива подхватить голосующего и получить пару американских долларов. Но он не хотел переместиться в прошлое на автомобильной скорости, он намеревался погружаться туда шаг за шагом.

В самом конце района Мирамар он подошел к перекрестку с круговым движением с некогда стоявшей здесь заправкой, стадиону, где раньше был беговой трек, и яхт-клубу «Гавана», если верить карте Приблуды.

Это место не из тех, куда забредали случайные прохожие. Кроме него здесь вообще не оказалось других пешеходов. Машины объезжали круг и мчались дальше по своим неведомым делам. Только человек, специально разыскивающий что-то, мог заметить узкую дорожку, огибающую королевские пальмы и бегущую вдоль лужайки к классическому белому особняку с колоннами и величественными двойными лестничными маршами. Особняк был словно окутан молчанием покинутого правителем во время переворота колониального дворца. Завоеватели оставили место действия, первые признаки упадка отражались в разбитом окне и выпавшей местами черепице на коньке крыши. Над фронтоном центральных ворот вырезан вымпел с изображением корабельного штурвала. Кроме шороха пальмовых листьев на ветру ничто не нарушало тишину. Легко было представить себе позирующую на ступенях особняка элиту Гаваны. Да он уже видел все на фотографии в доме Эрасмо.

Он поднялся по ступеням и через открытые двойные двери из красного дерева прошел в холл с белыми стенами и покрытыми известняковыми плитами полами. Под массивной кованой люстрой на алюминиевом стуле сидела пожилая негритянка. Она посмотрела на него сквозь толстые стекла очков так, словно он выпал из космического корабля. Красный телефонный аппарат стоял сбоку от ее стула, и вид нежданного посетителя подтолкнул ее к тому, чтобы сделать телефонный звонок. Пока она разговаривала с кем-то на другом конце провода, Аркадий прошел сквозь высокие французские двери в пустой холл. Анфилада комнат соединялась между собой, как череда ярко освещенных и просторных гробниц. Звуки шагов опережали его. Он подошел к бару с резной стойкой из темного дерева — ни бутылок, ни барных стульев не было видно. Портрет Че висел рядом с застекленным буфетом, должно быть, раньше это было место для наград в скачках, моделей кораблей и веревочных лестниц. Все, что осталось от морской тематики, это настенные медальоны с изображением штурвалов. Из бара он вышел в просторный внутренний двор со сценой, готовой принять ансамбль кубинских музыкантов.

Он вернулся назад и поднялся на второй этаж. На площадке стояло высокое адмиральское кресло из черного дерева. Все остальное исчезло, добавились лишь металлические стулья времен Революции. Аркадий вышел на открытую террасу, с которой открывался вид на океан и небольшую бухту.

Выложенный кирпичом променад, по ширине не уступающий городской площади, растянулся вдоль пляжных зонтиков, покрытых пальмовыми листьями и рядами пальм в форме веера, которые вели к белому песчаному пляжу. Широкие пирсы омывались прозрачной ярко-синей водой, там было достаточно места для того, чтобы могла причалить целая регата. Neumaticos — единственные плавучие объекты — маленькие точки на горизонте. Дюжина мальчишек, катающих по песку футбольный мяч, — единственные обитатели пляжа.

Аркадий не смог преодолеть искушение. Сойдя с лестницы, он снял ботинки и носки и босиком ступил на разогретый солнцем мягкий податливый песок. Мальчишки не обращали на него никакого внимания. Он поднялся по широким ступеням белого цементного пирса и прошел метров пятьдесят до его конца. Гавана скрылась из вида. Клуб возвышался над дамбой на высоте сотни метров. Заросшая прогулочная тропинка на западе и белый минарет, видневшийся из-за пальмовых верхушек с востока, завершали пейзаж. На пляже перед мавританской башней не было ни души и, хотя полоса белого песка протянулась до пустоши, заросшей диким кустарником, это место было узнаваемо. Аркадий достал из нагрудного кармана рубашки фотографию Приблуды, Эрасмо и Монго. На ней под тем же углом были те же самые деревья… Он стоял в том месте, где была сделана фотография. В яхт-клубе «Гавана».

Мальчишки на берегу замахали руками. Сначала Аркадий решил, что они машут ему, но, обернувшись, увидел яхту, обходящую волнорез. Она мягко скользила по волнам, солнечные лучи брызгами разлетались от переднего стекла. Замедляя скорость, яхта совершила несколько изящных маневров и наконец Аркадий различил фигуру Джорджа Вашингтона Уоллса в рубашке с короткими рукавами — солнцезащитные очки закрывали половину лица. Он развернул яхту и приблизился параллельно пирсу, снизив обороты до вкрадчивого мурлыканья и держась на безопасном расстоянии от нанесенных морем водорослей и прочего мусора. Судно было низким, длинным и несколько угловатым, корпус и палуба выполнены из черного дерева, носовая часть обшита латунью, окна пассажирской каюты закрывали жалюзи. Над яхтой развивался пиратский флаг со скрещенными саблями.

— Яхта Хемингуэя? — крикнул Аркадий.

— Возможно, принадлежала Аль Капоне, — Уоллс отрицательно покачал головой. — Гидросамолет, превращенный контрабандистами в транспорт для перевозки незаконного рома.

— Капоне тоже был здесь?

— Бывал.

— Как вы узнали, что я здесь? — Аркадий не смог скрыть своего удивления.

— Основной способ коммуникации на этом острове — бабушки с телефонами. А почему вы здесь?

— Любопытство. Я хотел посмотреть на яхт-клуб.

— Его больше нет.

— Меня всегда интересовали места, которых больше нет.

— Куба — самый подходящий остров для подобных наблюдений, — признал Уоллс. Он посмотрел на клуб, затем на ботинки в руках Аркадия. — Похоже, вы здесь неплохо осваиваетесь. У вас есть пара минут? Как насчет того, чтобы выпить по чашечке кофе с теми, кто числится в первых строках розыскного списка ФБР?

— Звучит заманчиво, — Аркадий заколебался. — Луна тоже в числе приглашенных?

— Не на эту вечеринку. Ни барабанов, ни ритуальных танцев, ни Луны. Присоединяйтесь.

Уоллс развернулся, и на транце кормы Аркадий смог прочитать название яхты «Гавилан». Аркадий ловко запрыгнул на борт и, после того как он удобно устроился в кожаном кресле, яхта понесла его прочь от пристани.

Они шли недолго, плавно рассекая воду, становившуюся все более глубокой и темной по мере удаления от бухты, затем Уоллс замедлил движение, и яхта остановилась, мягко покачиваясь на волнах. Уоллс знаком показал Аркадию подождать и нырнул в салон, откуда он вернулся со столиком и вставил его в специальные крепления на носовой палубе, затем он вынес латунный поднос с блюдом, на котором были булочки с корицей, кофейник, и три фарфоровых кофейных чашечки с надписью «Гавилан». Дверь салона открылась, оттуда вышел невысокий седовласый человек в черной пижаме и шлепанцах, он поднялся по ступенькам и сел напротив Аркадия. На его лице блуждала улыбка, которая могла принадлежать фокуснику, доставшему кролика из цилиндра.

— Джон, познакомься с Аркадием Ренко, — Уоллс представил их друг другу. — Аркадий, это Джон О'Брайен.

— Рад знакомству, — О'Брайен пожал руку Аркадию. Он перехватил взгляд, который Аркадий бросил на пижаму. — Это моя яхта и я одеваюсь так, как мне заблагорассудится. Уинстон Черчилль, как вы, наверное, знаете, имел обыкновение расхаживать в обнаженном виде. Я избавлю вас от этого зрелища. Вы же носите это в некотором роде нелепое пальто, Джордж сказал мне об этом. Я приношу свои извинения за то, что не вышел раньше, но когда Джордж заводит «Гавилан», я предпочитаю оставаться в салоне. Падение за борт стало бы фатальным для моего достоинства. Надеюсь, вы любите кофе по-кубински.

Уоллс налил всем кофе. О'Брайену было что-то около семидесяти, но голос молодой, живой взгляд, овальной формы лицо, покрытое бледными веснушками, словно тонкая скорлупа яйца прибрежной птицы. Обручальное кольцо и наручные часы Breitling привлекали внимание к рукам.

— Как вам Гавана? — спросил он у Аркадия.

— Красиво, интересно, тепло.

— Женщины здесь фантастические. Мой друг Джордж совсем потерял голову. Я не могу позволить себе влюбиться, так как моя семья по-прежнему в Нью-Йорке на Лонг Айленде, острове, совсем не похожем на этот. Я оказался верным мужем и надеюсь вернуться домой с божьей помощью.

— А сейчас есть какие-то проблемы с возвращением? — Аркадий постарался коснуться этой темы как можно деликатнее.

О'Брайен смахнул невидимую крошку со стола.

— Одно-два небольших затруднения. Нам с Джорджем повезло найти дом вдалеке от дома здесь, на Кубе. Кстати, мне жаль, что такое случилось с вашим другом Сергеем Приблудой. Полиция уверена, что он мертв?

— Да. А вы его знали?

— Разумеется, он должен был заняться вопросом нашей безопасности. Я бы сказал, что он простоват. И, боюсь, не очень хороший шпион.

— Не мне судить о профессионализме шпионов.

— Ну конечно, вы ведь всего лишь скромный следователь, — О'Брайен сказал это с нарочитым ирландским акцентом. Хлопнув в ладоши, он воскликнул: — Какой чудный день! Скажите, если бы вы скрывались от закона, где бы вы предпочли оказаться?

— А вы единственные, кто скрывается здесь от закона?

— Едва ли. Сколько нас здесь? — О'Брайен с нежностью посмотрел на Уоллса.

— Восемьдесят четыре американца.

— Восемьдесят четыре американца в бегах. Ну, на самом деле это лучше, чем прозябать в федеральных тюрьмах, где ты сидишь с адвокатами, конгрессменами, торговцами наркотиками — обычная для Америки тусовка. Здесь можно встретить настоящего смутьяна, такого как Джордж. Для меня, как для бизнесмена, это возможность познакомиться с совершенно новыми людьми. В Штатах у меня не было бы ни малейшего шанса сблизиться с Джорджем.

— Поэтому вы пытаетесь все время чем-то заниматься?

— Мы пытаемся остаться в живых, — ответил О'Брайен. — Это полезно. Скажите мне, Аркадий, что вы здесь делаете?

— То же самое.

— Посещая яхт-клуб «Гавана»? Объясните мне, пожалуйста, какое отношение это имеет к погибшему русскому?

— Человек, пропавший в месте, которого больше не существует? Для меня это звучит интригующе.

— Он довольно осторожен.

— Нет, он прав. — О'Брайен коснулся колена Аркадия. — Аркадий — это человек, который только что сел за карточный стол и не знает ни правил игры, ни стоимости фишек. — В черной пижаме О'Брайена имелись карманы. Из одного из них он достал большую толстую сигару и начал покручивать ее между кончиками пальцев. — Вы знаете великого кубинского чемпиона по шахматам Касабланку? Он был настоящим гением, рассчитывающим ходы на десять или даже одиннадцать вперед. Разумеется, он курил кубинские сигары во время партий. На одном турнире на звание чемпиона его противник выдвинул требование, чтобы Касабланка не курил. Тем не менее, Касабланка достал свою сигару, мял ее, облизывал, нюхал, и это сводило его оппонента с ума. Он проиграл и сказал после игры, что незнание того, зажжет он свою сигару или нет, было еще хуже, чем если бы он просто курил. Я тоже обожаю кубинские сигары, но по иронии судьбы не могу больше курить — запрет врача. Я всего лишь поддразниваю себя. Что бы ни привело вас в яхт-клуб, эта сигара — ваша. Нам остается только подождать, когда вы ее раскурите. А пока мы остановимся на том, что вас привело простое любопытство.

— Или что я был удивлен…

— Чем? — спросил Уоллс.

— Что клуб выстоял после Революции.

— Теперь вы говорите о яхт-клубе «Гавана» — сказал О'Брайен. — Французы, как вы знаете, казнили короля Луи, но они не сожгли Версаль. Фидель отдал клуб — самую величественную, наиболее ценную собственность во всей стране, строительному союзу, и теперь с кубинцев, белых и черных берут по одному песо за пользование пляжем. Очень демократичный и коммунистический подход.

Уоллс протянул руку в сторону мавританской башни:

— «Ла Конча» — казино с другой стороны бухты, они отдали его профсоюзу работников общепита, а беговой трек они превратили в стадион и беговую дорожку.

— Видит бог, я уважаю идеалистов, — сказал О'Брайен, — но, проще говоря, в результате эта собственность не приносит никакого дохода. А ведь здесь есть все, чтобы создать нечто грандиозное для кубинского народа.

— И тут как раз вступаете вы?

— Надеюсь. Аркадий, я много лет проработал застройщиком. И по-прежнему им остаюсь. Джордж может подтвердить, что я не подлый человек, не такой подлый, как Дисней. Когда они начинают скупать землю, то объединяются в маленькую корпорацию, типа той, что скупает у соседей понемногу земли — акр тут, акр там, и однажды утром ты просыпаешься и видишь из своего окна двухсотфутового Микки Мауса. Я буду честен. Каждый застройщик мечтает об огромных участках земли для своей деятельности, о своей Эйфелевой башне или Диснейленде. Я хочу сделать яхт-клуб «Гавана» центром Карибского моря — больше и лучше, чем он когда-либо был.

— Послушайте, — подхватил Уоллс, — правительство вложило большие средства в пляжи Варадеро и Кайо Ларго, чтобы туристы были как можно дальше от кубинцев. Но туристы хотят отдыхать в Гаване. Они хотят видеть девочек в ресторане «Тропикана». Хотят прогуливаться по Старой Гаване. Хотят танцевать ночь напролет в Паласио де ля Сальса. Правительство, наконец, начинает прозревать, восстанавливая Малекон, перестраивая старые отели. Все потому, что туристы хотят видеть стиль. По счастливой случайности, яхт-клуб «Гавана» сохранился в превосходном состоянии.

— Чтобы поддерживать его в таком виде, правительство лишается полумиллиона песо в год. Джордж, подтвердите мои слова, что он может приносить в казну прибыль в размере тридцати миллионов долларов в год.

— Вполне.

О'Брайен показал в сторону клуба и пляжа.

— Здесь будет конференц-зал, ресторан, ночной клуб, двадцать номеров люкс, двадцать номеров эконом-класса, таймшеры и другие виды владения. Плюс СПА, места для стоянки судов и роскошных круизных яхт. То, что я сейчас вам описываю, Аркадий, это тропический Клондайк, ждущий только, чтобы кто-нибудь взялся за лопату.

Аркадий недоумевал, с какой стати эти два совсем недурно устроившихся здесь американских беглеца делятся с ним своими планами. Хотя он подозревал, что О'Брайен был тем типом бизнесмена, который любит покрасоваться, словно театральный актер, читающий полный трагизма монолог и подмигивающий при этом зрительному залу. Так как опыт строительства Аркадий приобрел в Сибири, то он был далек от дорогостоящих проектов.

— Превратить клуб в отель может стоить больших денег.

— Двадцать миллионов, — отозвался Уоллс. — Мы найдем деньги, правительству Кубы не потребуется вкладывать ни единого доллара, ни песо.

— Множество людей могут назвать это подарком, — скромно сказал О'Брайен.

— И что же вы хотите взамен? — спросил Аркадий.

— Догадайтесь, — был ответ О'Брайена.

— Нет ни одной догадки.

О'Брайен наклонился к Аркадию, будто делясь большим секретом.

— В прошлом году Индейское казино в Коннектикуте, извините за выражение, в этих гребаных северных лесах, где нет секса, стиля и солнца, получило сто миллионов чистой прибыли. Сколько, по-вашему, казино, расположенное среди пальм, круизных судов и яхт, стоимостью в миллионы долларов, находящееся в обновленном яхт-клубе «Гавана», сможет принести? Я пока не знаю сам, но очень хочу это выяснить.

— Мы добиваемся аренды старого казино «Ла Конча» на двадцать пять лет и разумного распределения доходов между нами и правительством Кубы, — сказал Уоллс, — для них это предприятие без финансовых рисков, но здесь существует политическая проблема, ведь они подняли такой шум вокруг ликвидации игорных заведений после победы Революции.

— Шум вокруг закрытия казино и изгнания мафии… — добавил О'Брайен. — Поэтому мафия с помощью ЦРУ пыталась убить Президента.

— Он имеет в виду Кастро, — пояснил Уоллс. — И это не так просто — заставить кубинцев изменить курс. Мы не сделали бы ни шага, если бы здесь был даже намек на участие мафии, не важно какой — американской или русской. Наше казино должно быть абсолютно чистым.

— Любой проект на начальной стадии, — сказал О'Брайен, — это как мыльный пузырь, все, что угодно может привести к тому, что он лопнет. Ваш друг Приблуда должен был обеспечивать нам защиту от проникновения тех русских варваров, которые, уверяю вас, пчелиным роем пытаются залететь на Карибы. Неподходящие люди в неподходящее время могут заставить пузырь лопнуть. Вот почему я сказал Джорджу взять яхту и увезти некоего русского следователя с пирса яхт-клуба, пока кто-нибудь еще не узнал о том, что вы там были.

— Что возвращает нас к прежнему вопросу, — напомнил Уоллс Аркадию. — Зачем вы были в клубе?

Аркадий почувствовал, что он находится между молотом и наковальней. Фотография яхт-клуба была у него в кармане. Но он не собирался выложить перед этими чужаками то, что стоило ему крови в схватке с Луной.

— Через четыре дня я вернусь назад в Москву, и никому не будет интересно, зачем я приходил в клуб.

— Какой смысл возвращаться, — спросил О'Брайен. — Оставайтесь здесь.

Уоллс добавил:

— Приблуды больше нет. Мне неприятно это говорить, но вакансия свободна…

Аркадий не сразу уловил новый поворот беседы:

— Вакансия для меня?

— Вполне возможно, — О'Брайен стал настойчивее: — Вы же не будете возражать, если мы захотим узнать о вас чуть больше, прежде чем предложить вам эту должность?

— Должность? — переспросил Аркадий. — Это звучит даже заманчивее, чем предложение работы. Вы же совсем меня не знаете.

— Вы так думаете? — откликнулся О'Брайен. — Позвольте мне пофантазировать. Порядка сорока лет, верно? Разочарованы своей работой. Совершенно очевидно, что вы умны, но, однако, по-прежнему занимаете должность простого следователя. Немного безрассудны, зачастую ходите по лезвию бритвы и вызываете огонь на себя. За исключением дорогого пальто дешевая одежда, дешевая обувь — все признаки порядочного русского человека. Но, принимая во внимание нынешний дикий капитализм в Москве, вы чувствуете себя там полным идиотом. Личная жизнь? Я иду на ощупь, но сказал бы, что у вас ее нет. Ни жены, возможно, даже нет детей. Ноль, тупик. И это то, к чему вы хотите вернуться через четыре дня? Я вовсе не хочу втянуть вас в криминальную заваруху, я открываю вам парадную дверь на первом этаже величайшего проекта Карибского бассейна. Возможно, вам интереснее захлебнуться блевотиной в пьяном бреду и замерзнуть к чертовой матери в вашей холодной Москве, не знаю. Все, что я могу сделать, это предложить вам уникальную возможность испытать свою жизненную удачу еще раз.

— Неплохая догадка.

— Задайте себе вопрос, Аркадий, — О'Брайен по-доброму улыбнулся. — Вас кто-то будет разыскивать в Москве? Есть ли кто-нибудь, кому вы не могли бы сказать «прощай» по телефону. Есть ли кто-нибудь, кого вам будет не хватать?

— Да, — сказал Аркадий с небольшой задержкой.

— Ну конечно. Позвольте мне рассказать вам о самой грустной в мире картине. Самая грустная в мире картина хранится в музее Прадо в Мадриде. Ее написал Франсиско Гойя, на ней изображена собака в воде. Вы видите только ее голову, мутную воду, бурлящую вокруг и собачьи глаза, глядящие вверх. Собака, конечно, могла бы просто плыть, но Гойя назвал картину «Тонущая собака». Я смотрю на вас и вижу ее глаза. Вы тонете, а я протягиваю вам руку. У вас достаточно сил, чтобы ухватиться за нее?

— А деньги? — спросил Аркадий, только чтобы отделаться от образа.

— Забудьте про деньги. Да, вы будете богаты. У вас будет кубинская вилла, дорогая машина, катер или яхта, девочки, все, что пожелаете, не в этом суть. Суть в том, что у вас будет настоящая жизнь, и вы будете наслаждаться ею.

— И как же я, по-вашему, это сделаю?

— Вашу визу можно продлить, — вступил Уоллс, — у нас есть друзья, которые легко это сделают, и вы сможете жить здесь, сколько пожелаете.

— И тогда вас не будет волновать то, что я прихожу в яхт-клуб «Гавана»?

— Нет, если вы станете частью команды.

— Естественно, мы не предлагаем вам бесплатное путешествие, — сказал О'Брайен, — но вы станете частью большого проекта, участие в котором — предмет зависти многих, и которым вы сможете гордиться. Все, чего мы хотим взамен, это всего лишь знак доверия к нам. Почему вы появились в яхт-клубе? Как вам пришла в голову эта мысль?

Прежде чем Аркадий успел ответить, вода вокруг яхты посветлела и забурлила. Он посмотрел за борт и увидел плотную стаю продолговатых серебристых рыб, отражающих солнечные лучи как зеркало.

— Бонито…[35] — сказал О'Брайен.

— Они всегда плывут с востока на запад?

— Против течения, — ответил Уоллс. — Тунец плывет против течения, так же плывут марлины и, конечно, лодки.

— Здесь сильное течение?

— Да, это же Гольфстрим.

— Течение идет в сторону залива?

— Да.

Сначала по одной, а затем дюжинами рыбы выскакивали из воды и плюхались назад, вздымая искрящиеся на солнце фонтаны. Переливчатые, похожие на радугу, изгибающиеся в воздухе рыбины окружили «Гавилан», осыпая его соленым дождем. Вдруг за несколько секунд весь рыбий косяк уплыл, на его месте в воде появилось темное очертание чего-то длинного с большими синими плавниками.

— Марлин, — сказал Уоллс.

Без каких-либо видимых усилий огромная рыбина шла в тени яхты, как слегка розоватый фантом океанских глубин.

— Он явно выжидает, — сказал Аркадий.

— Прячется, — ответил Уоллс. — Он убийца, так он подкарауливает жертву. Он порежет целый косяк тунца, а затем вернется на пиршество.

— Вы любите рыбалку?

— С подводным ружьем. Выравнивает шансы рыбака и рыбы.

— А вы? — спросил Аркадий О'Брайена.

— Это не мое.

Сверху плавник марлина казался тонким, почти невидимым и острым, как бритва. Мужчины были практически парализованы этим красивым зрелищем, и только когда марлин ушел на глубину, синее в синее, они продолжили пить кофе.

Они не стали возвращаться в яхт-клуб, вместо этого яхта прошла мимо рыбацких лодок вдоль западного побережья. У крайней пристани бухты Хемингуэя трое пограничников в форме лениво помахали, давая разрешение причалить. «Гавилан» подошел к внутренней пристани, где висел крюк для взвешивания рыбы, закусочная с пляжными зонтиками и небольшой сценой, в неподвижном воздухе повис запах жареных цыплят и оглушающие звуки песни «Битлз». В зоне для купания, обозначенной буйками, никого не было, но ныряльщики с масками и трубками собрались вдоль канала, по которому Уоллс направил яхту к месту стоянки. Не Хемингуэй, но пожилой кубинец в соломенной шляпе с упаковкой пивных банок замахал руками в сторону Уоллса и сердито закричал ныряльщикам Peligroso! Peligroso![36]

Направляя катер подальше от ныряльщиков, Уоллс прошел дальше вдоль канала к развороту. Рыбацкие лодки с подставками для удочек и откидными мостками, скоростные катера — низкие и красочные, мощные яхты с бассейнами на палубах, гидроциклы, океанские лайнеры — белые плавучие дворцы изобилия и праздности, все это проплывало мимо. Крики, доносившиеся с волейбольной площадки, были типично американскими.

— Эти ребята из Тексакоа, — сказал Уоллс. — Организовывают круизы по заливам, их суда здесь круглый год.

Люди вдоль берега канала были заняты своими делами — отмывали рундуки, тащили корзины с едой и пластиковые пакеты с бельем для стирки, толкали перед собой тележки с газовыми баллонами. Уоллс замедлил ход и наконец остановил яхту во внутренней части канала, где на рынке продавали солнцезащитные кремы и виски «Джонни Уокер». Перед лавчонкой сидела молодая кубинка в майке «Nike». Ее друг был блондином, на рубашке красовался вездесущий Че.

О'Брайен сгреб обеими руками кисть Аркадия для крепкого дружественного пожатия.

— Насколько я знаю, вы живете рядом с домом сантеро. Давайте продолжим наш разговор завтра у сантеро.

— О моей должности? Не думаю, что я что-нибудь в этом смыслю. Я ровным счетом ничего не знаю о казино.

— Судя по тому, как вы расправились с сержантом Луной, вы достаточно опытный специалист и бесстрашный человек. А что касается казино, так мы устроим для вас грандиозный тур по всем злачным местам Гаваны, так ведь, Джордж?

— Вы могли бы, — Уоллс продолжил, — обзавестись здесь своим собственным катером или яхтой, Аркадий. Девочки будут выстраиваться к вам в очередь, они даже будут готовить и убирать только для того, чтобы переночевать на борту.

— А кто эти американцы, живущие здесь? — Аркадий посмотрел на своих мнимых друзей.

— Некоторые, — криво усмехнулся Уоллс, — просто в свободном плаванье, другие жлобы и деревенщина, те самые, от которых я сбежал тридцать лет назад. Один сукин сын из Алабамы попросил меня поставить автограф на фотографии, которая была сделана ЦРУ, когда я был объявлен в розыск. Он сказал, что это для коллекции. Я был готов оторвать ему яйца, чтобы начать собирать свою коллекцию!

— Стать частью коллекции — это то же самое, что умереть, — сказал О'Брайен. — Аркадий, ну, так вы готовы обдумать наше предложение?

— Это невероятное предложение.

— И все-таки серьезно подумайте над этим, — сказал О'Брайен. — Россия идет ко дну, и трудно спастись с тонущего корабля.

15

Офелия подошла к бассейну в «Каса де Амор» и услышала доносящуюся из комнаты наверху песню «Muevete!» — «Давай подвигаемся!» в исполнении популярной на Кубе группы «Лос Ван Ван». Ей показалось, что две деревянные палочки клавеса[37] пребольно отбивают ритм по спине, и уже не в первый раз она подумала о том, насколько музыка может быть обманчива. Да, она снова вспомнила поразившее ее ощущение от прикосновения к пульсирующей вене этого русского. «Не лезь в дерьмо, если не хочешь, чтобы тебя с ним смешали», — любила повторять ее мать. Еще одно из ее любимых напутствий было: «Не крути задом, если не хочешь, чтобы тебя поимели». Как раз крутить задом — это типично кубинский метод. Вот отчего ее жизнь такая помойка, вот почему в самые тяжелые времена и с самыми мерзкими мужиками ее мозг давал сигнал крутить задом, приказывая — «Muevete!» В тени дерева на улице стоял «додж Coronet» 1957 года со частными номерами. Ее заданием было наблюдать за ним. Передний бампер машины был криво прикручен проводами — результат множества столкновений.

Берег на этом отрезке Мирамара покрыт камнями и кораллами, поэтому «Каса де Амор» был выстроен вокруг череды бассейнов, пустых в это время дня, и только пара мальчишек играла в настольный теннис. Было едва за полдень, время, когда большинство jineteras со своими новыми иностранными друзьями разъезжали на рикшах по Старой Гаване, потягивали холодный мохито в ресторанчике «Бодегита дель-Медио» или слушали романтическую музыку на Кафедральной площади. После этого поход по магазинам, обед в частном ресторанчике, где тарелка риса с фасолью стоила как недельный доход семьи, назад в «Каса да Амор» и немного секса, затем долгая бессонная ночь в танцевальных клубах.

Всякий раз, когда кубинские пары появлялись в «Каса де Амор», чтобы удовлетворить свою страсть, для них не было свободных комнат. Но для jineteras и туристов всегда были номера с чистыми простынями и полотенцами, с вазами, в которых стояли свежесрезанные розы на длинных стеблях. Офелия знала, что обращения с жалобами в полицию никогда не рассматривались, потому что сама полиция и охраняла этот островок любви от собственных соотечественников. При стоимости номера в «Каса де Амор» 90 долларов за ночь (это равнялось цене за первоклассный люкс в отеле «Националь») был смысл защищать золотую жилу, несмотря на то, что золото добывалось потом и кровью кубинских девушек.

Дородная женщина в рабочем комбинезоне подметала улицу в четко размеренном темпе — шесть взмахов метлы в минуту. Офелия расположилась на стуле под лестницей, ведущей на второй этаж, около автомата для приготовления льда, слушала то музыку, то отрывки из репортажа о футбольном матче, доносившиеся из комнат сверху. Всего лишь два номера были заняты гостями. Мальчишки за теннисным столом закончили одну партию и начали другую.

Она подумала о русском. Он был катастрофой, которой надо всячески избегать. Даже блеск в его глазах — словно тлеющие огоньки, грозно предупреждающие — не прикасаться. Ужасно было уже то, что он представлял угрозу для самого себя; его рассказ о столкновении с Луной — полное безумие. Сначала он со звериной силой отрывает Луну от земли и швыряет об стену, а потом скромно недоумевает, как это сержант разбил себе голову. Как Ренко умудрился наложить себе пластырь, соединив края раны на голове, она даже не могла себе представить. Возможно, какая-то доля правды в его рассказе о нападении с бейсбольной битой и была. В ее представлении он был ягненком, который верил в то, что, если поймает тигра, то обеспечит себе полную защищенность… Да хоть всех тигров в джунглях, дальше что? Хотя она признавала, что он был не самым плохим следователем. Возвращение с ним на Касабланку и наблюдение за тем, как он раскручивал Андреса, могло стать учебным пособием для многих полицейских. Он не тупой, но явно не в себе, поэтому страшно быть с ним рядом и страшно оставлять его одного.

Женщина, подметавшая улицу, положила метлу в ящик. На втором этаже открылась и закрылась дверь. Тихие шаги двух пар ног проследовали по балкону. Офелия поднялась со стула и подошла к лестнице, оставаясь невидимой под ее укрытием. Парочка спустилась с лестницы, ничего не подозревая до тех пор, пока их пути не пересеклись у основания лестницы. Офелия в серо-синей форме ПНР выпрямилась во весь свой небольшой рост, а под рабочим комбинезоном подметальщицы улиц, как оказалось, скрывались полицейская форма и кобура.

Турист, рыжеволосый мужчина в рубашке с короткими рукавами, в шортах и сандалиях, на плече у него сумка «Прада». Толстая рука, как веснушчатая сарделька, лежала на плече девушки.

— Scheisse.[38]

Офелия тут же узнала Тересу Гитерас. Чернокожая, меньше Офелии ростом, с копной кудряшек на маленькой головке, желтое платье едва прикрывает бедра.

— На этот раз по любви, — запротестовала было Тереса.

…В тридцатых годах, когда на Кубе велась неистовая борьба за нравственность, были построены полицейские участки по образцу фортов. Один — в западной части Малекона — пришел в полный упадок: белая краска полностью облупилась с зубчатых стен, радиоантенна на крыше погнута, часовые скрывались в тени открытой двери, так как кондиционеры с тех пор так и не установили, и внутренние помещения провоняли мочой и потом. Полиция регулярно проводила рейды по очистке Малекона и Пласа де Армас от jineteras. Однако уже на следующий вечер те же девушки появлялись здесь вновь, только их плата полицейским возрастала раз за разом. В задачу Офелии не входила цель задерживать девушек, объектом ее работы были коррумпированные офицеры полиции, надо ли говорить о том, что ее не очень жаловали мужчины-сослуживцы, с которыми она делила рабочий кабинет. Когда Офелия вернулась с девушкой на свое рабочее место, на нее со стены за рабочим столом смотрел плакат с изображением Шэрон Стоун, сидящей на стуле с широко расставленными ногами. В середине плаката была прикреплена рабочая инструкция, предупреждающая об опасности преждевременной демонстрации боевого оружия противнику. Офелия смяла плакат и швырнула его в корзину для бумаг, затем она поставила на стол магнитофон и два микрофона. Третьей в комнате была Дора, патрульный сержант — та самая женщина с метлой…

Тересе Гитерас было четырнадцать лет, она училась в десятом классе в маленьком поселке Сиего де Авила. Офелия уже не в первый раз предупреждала Тересу о том, чтобы она прекратила приставать к туристам в районе бухты Хемингуэя.

Допрос начался. Где и как Тереса познакомилась со своим новым другом — по абсолютной случайности, на Маликоне. Какое вознаграждение за сексуальные услуги ей было предложено или было ею получено — ровным счетом ничего, за исключением часов Swatch, в знак дружбы. Чьей идеей было пойти в «Каса де Амор» — его. Кто заплатил за номер в отеле и сколько — он, она не знает сколько, но он также купил ей розу, и она хочет вернуться в номер, чтобы забрать ее. Наконец, Офелия добралась до главного: пришлось ли Тересе платить кому-либо из сотрудников ПНР — нет, клянусь, что нет.

— Ты понимаешь, что если ты откажешься сотрудничать, то тебе придется заплатить штраф в 100 песо, а затем я зарегистрирую тебя в списке профессиональных проституток? И это в четырнадцать лет.

Тереса сбросила свои танкетки на платформе и положила босые ноги на стул. Она вела себя, как ребенок — надутые губки, глаза опущены долу.

— Я не проститутка.

— Ты уже стала ею. Он заплатил тебе двести долларов за целую неделю вперед!

— Сто пятьдесят.

— Ты так дешево себя продаешь.

— Я хотя бы могу себя продать! — отрезала Тереса, накручивая локон на палец… — И заработать больше, чем ты за свою жизнь.

— Может, и так. Но ведь тебе приходится платить за фальшивое разрешение жить в Гаване, платить за комнату, в которой ты нелегально живешь, платить за возможность трахаться в «Каса де Амор». А больше всего денег тебе приходится платить полиции!

Офелию бесила двусмысленность этой ситуации. Тереса вовсе не считала себя проституткой, нет. Jineteras — студентки, преподаватели, секретари, они всего лишь зарабатывали себе на жизнь. Родители гордились тем, как их маленькие тересы помогали семье. Постоянные гости Кубы давно не решались ехать сюда без подарков для мамы, папы или маленьких братьев и сестер своей любимой девочки. Проблемой был СПИД, поджидающий своих жертв, словно дракон. Жертвы сами выстраивались в стройные ряды, забывая об опасности.

— Итак, теперь у тебя две рабочие точки, — сказала Офелия, — днем ты в «Каса де Амор», а вечерами на пристани. И тебе нравится такая жизнь?

— Это лучше, чем школа, — блеснули глаза Тересы.

— Лучше, чем попасть в больницу? Твой немецкий друг проверился на венерические заболевания?

— Он чист.

— Ты что, обзавелась медицинской лабораторией?

Этот спор был бессмысленным. Им казалось, что они никогда не заразятся, они принимали витамины, пили анисовую настойку, уксус. Их клиенты не пользовались презервативами, ведь они объехали полмира не для того, чтобы выкурить полсигары.

— Послушай, детка, если ты не назовешь имя полицейского, который взял у тебя деньги, я внесу твое имя в список профессиональных проституток. И каждый раз, когда будут проводиться рейды по отлову проституток, тебя будут хватать первой. И каждый раз тебя будут отправлять в исправительную колонию как минимум на два года. Это отличное место для девочки!

Тереса подтянула колени к подбородку и покраснела. Ее недовольная гримаса была точно такой же, как у Мюриель, которая была лишь на три года младше Тересы.

Герр Лохманн ждал в комнате для допросов. Он скрестил руки на груди и покачивался на стуле, пока Офелия изучала его визу. Он говорил на испанском с сильным немецким акцентом.

— Да, у меня есть номер в отеле «Капри» и еще один в «Каса де Амор». Я оплатил оба номера — двойная польза для Кубы.

— Откуда вы узнали о «Каса де Амор»?

— Эта девушка сказала мне. Как вам известно, она далеко не девственница.

— Давайте говорить прямо. Вам сорок девять. Вы переспали с четырнадцатилетней школьницей. Вы это сделали, нарушив кубинский закон о защите прав детей. Вам известно, что срок тюремного заключения за это преступление составляет шесть лет?

— Сомневаюсь в этом.

— То есть вы не боитесь.

— Нет.

Она открыла паспорт немца и пролистала отмеченные штампами визы.

— Вы много путешествуете.

— Я езжу по делам бизнеса.

— В Таиланд и на Филиппины?

— Я коммивояжер.

— Живете?

— В Гамбурге.

Его фотография в паспорте — почтенный бюргер в темном костюме и галстуке.

— Женаты?

— Да.

— Дети?

Молчание.

— С какой целью здесь?

— Бизнес.

— Не для развлечения?

— Нет. Хотя я уважаю другие культуры, — у него были выступающие лошадиные зубы. — Я был в баре отеля «Ривьера», когда эта девочка подошла и попросила купить ей Колу.

— Девушка может войти в лобби отеля «Ривьера» только в сопровождении мужчины. Кто это был?

— Понятия не имею. В Гаване ко мне подходят самые разные мужчины с вопросами о том, не нужна ли мне машина, сигара или что-нибудь еще.

— В холле отеля были полицейские?

— Не обратил внимания.

— Вам известно, что гражданам Кубы вход в номера отеля запрещен законом?

— Неужели? Иногда мне приходится ночевать в пригородных отелях. Их хозяева служат в Кубинской армии. Когда я привожу девочку, то просто плачу по двойному тарифу. Вы первая, кто поднимает шум из-за такого пустяка.

— Вы вышли из отеля «Ривьера» и отправились в «Каса де Амор», вы и Тереса. В гостевой книге «Каса де Амор» вы записаны как ее супруг, сеньор Гитерас.

— Тереса позаботилась об этом, я даже не подходил к стойке регистрации.

Офелия посмотрела на записи, которые она сделала во время телефонного разговора.

— Согласно регистрации в отеле «Ривьера», вы прибыли туда с вашим другом итальянцем.

— Да.

— По имени Мосса. Он поселился в соседней с вами комнате?

— Ну и что?

— Он был с вами в соседней комнате в «Каса де Амор»?

— И что?

— Вы оба встретили Тересу и ее дружка?

— Нет, я встретил Тересу, а он встретился со своей подружкой.

— Вы помогли ему найти ее?

— Они сами нас находят. И вообще, какая тут, к черту, разница. Кубинские девчонки очень быстро взрослеют. — Он нервно пригладил волосы. — Послушайте, я всегда поддерживал кубинскую Революцию. Вы не можете арестовать меня за то, что мне нравятся кубинские женщины, они ведь такие сексуальные.

— Вы пользовались презервативом?

— По-моему, да.

— Мы осмотрели мусорные корзины.

— Ну ладно, нет.

— Полагаю, что для вашей же безопасности мы должны провести медицинское обследование и направить отчет в ваше посольство.

Улыбка на его губах застыла. Он придвинулся к столу, ворот рубашки открылся, обнажив толстую золотую цепь, пахнуло распаренным телом и запахом выдохшегося одеколона.

— Знаешь, ты даже красивее, чем Тереса, — выдохнул он жарким шепотом.

В этот момент Офелия вдруг представила, что Ренко, русский, появляется здесь, сгребает немца, как Луну, и впечатывает его в стену.

— Наш врач проведет тщательное обследование, — сказала Офелия и вышла из комнаты.

Комната детективов уже не пустовала, когда она вернулась туда. Плакат с Шэрон Стоун вернулся на прежнее место, а Тереса крутила головой, бросая томные взгляды на двух детективов — Сото и Тей, одетых в гражданское. Они склонились над бумагами на рабочем столе и периодически обменивались тихими репликами и сальными ухмылками. Если бы у Офелии была другая комната, чтобы продолжить опрашивать девушку, она бы с большой радостью ею воспользовалась.

— Я не буду давать показания против своих друзей, — громко заявила Тереса.

— Молодец, девочка, — отозвался Сото. — С нужными друзьями не нужно давать никаких показаний.

— Детектив Осорио путает секс с преступностью, — вступил Тей. — Она против того и другого.

— Ведь это было так давно, правда? — сказал Сото.

— Я с радостью помогу вспомнить, — предложил Тей.

— Вы не имеете права задерживать меня, — сказала Тереса. — Я не обязана вам ничего рассказывать.

— Не слушай их, — Офелия почувствовала, что ее накрывает волна ненависти к этим кобелям.

— Не слушать их? Это не они меня прессуют, а ты. Это ты сука, а не они. Я зарабатываю в десять раз больше, чем ты. Какого же черта я буду слушать тебя?

— Поздравляю. Я вношу тебя в официальный список потаскух. Тебя осмотрит врач, и мы вышлем тебя из Гаваны.

— Ты этого не сделаешь, сука!

— Я это уже сделала.

Когда Офелия вышла в холл с Дорой, все, о чем она могла думать, это о своих дочерях. Конечно, она не смогла поместить имя бедной девочки в этот ужасный список.

— Все-таки скажи ей, что я это сделала. И пусть врач осмотрит ее и этого немецкого сластолюбца. Пусть он обследует его с ног до головы. Пусть возьмет у него кровь на анализ. И… пусть это будет болезненно.

— А какой смысл в том, что мы делаем, если мы ее отпустим? — Дора устала ходить с метлой по улицам.

— Я не против девочек, я против продажных полицейских.

— В таком случае, ты против мужчин, а в полиции их тысячи, а нас с тобой — двое. Все они повязаны сверху донизу. Они думают — ты одержима. Но настоящая проблема в том, что это не так.

Офелия вернулась в «Каса де Амор». Она подумала о том, что хотя и не смогла ничего добиться от Тересы, оставалась возможность того, что итальянский друг Лохманна и его подружка еще оставались в мотеле. На этот раз она решила опросить их прямо в комнате мотеля. Это было против правил… Ну, что ж, правила приносили только унижение и неудачу. Ей не нужна Дора! Ей никто не нужен! Она будет работать одна!

Когда Офелия сердилась, она перешагивала через две ступени. Комнаты отделялись между собой перегородками. На ручке двери номера, соседнего с комнатой Лохманна висела пластиковая табличка «Не беспокоить!»

Двое мальчишек во дворе отеля продолжали свою нескончаемую игру в пинг-понг, больше никого не было видно. Возможно, ей повезло. Хотя, скорее всего, она полная идиотка. Естественно, ее появление никого не обрадует, особенно, если девушка того же пошиба, что и Тереса. Любая бедная кубинская девушка думает, что она попала в рай в мотеле такого класса. Затем можно пройтись по магазинам в поисках купальника, обнажающего ее аппетитные формы. Или примерить кошачьей формы «Ray-Ban» или шарф от «Gucci».

— Обслуживание номеров, — постучала она в дверь.

Радио не умолкло. Вода в бассейне отражала яркое солнце. Мальчишки продолжали играть, мячик звонко отскакивал от ракеток. Легкий бриз колыхал закрытые жалюзи. Офелия сделала глубокий вдох, уловила запахи скотного двора и подгоревшего масла. Никто не ответил на ее стук.

— Полиция, — громко сказала она.

Офелия толкнула дверь. Она не была закрыта на ключ, но что-то блокировало ее изнутри. Налегла на дверь со всей силы, та поддалась. Кто-то выключил кондиционер. Поскольку температура воздуха была в районе 30 градусов, создалось ощущение, что она вошла в раскаленный духовой шкаф, наполненный запахами крови и человеческих испражнений. Открывая дверь, она сдвинула лежащее на полу тело. Опрокинутый стул, выпотрошенные ящики комода, одежда и простыни разбросаны по всей комнате. Офелия прошла к окну, аккуратно обходя необходимые для следствия улики, раскрыла оконные шторы. Солнечный свет ворвался в комнату и открыл взгляду ужасающую картину.

Тело, лежавшее у двери, принадлежало обнаженному мужчине, темноволосому европейцу. На руках, спине и голове видны глубокие рубленые раны. Офелия однажды видела труп мужчины, упавшего под ножи комбайна и перемолотого ими, — именно так выглядел труп иностранца, за исключением того, что характер ран, их длина, глубина и изгибы говорили о том, что чудовищные удары наносились мачете. На кровати лежал труп обнаженной женщины, руки и ноги вывихнуты, голова вывернута, как у куклы и наполовину отрублена. Кровать и ковер густо залиты черно-красной кровью. На стене над изголовьем короной растеклось огромное багровое пятно. Однако мебель цела, и на стенах нет кровавых следов.

Появиться первым на месте убийства, как всегда говорил доктор Блас, это подарок судьбы. Если вы не самый пытливый следователь, если вы не в состоянии уловить ни малейшего намека на исчезающую, растворяющуюся тень убийцы, если ваши глаза и ваш ум не будут сосредоточены на все сто процентов, тогда не следует открывать дверь. Растите детей, водите автобус, скручивайте табачные листья, занимайтесь чем угодно, но не отнимайте этот подарок судьбы у людей, рожденных для работы следователя.

Степень трупного окоченения обоих тел свидетельствовала о том, что смерть наступила давно. С учетом кубинской жары, как минимум тридцать шесть часов назад. Раны на теле мужчины говорили о том, что он пытался защищаться, отползая к двери. Если он был в сознании, и у него хватало сил, чтобы защищаться, то почему он не кричал, не звал на помощь? Кто погиб первым? Ноги девушки — в луже крови. Волосы на голове и лобке — золотисто-медового цвета, и, хотя ее лицо было наполовину закрыто подушкой, Офелия узнала в ней изуродованную версию Хеди, той красавицы — одержимой, что танцевала на углях.

Сделав все, что можно без резиновых перчаток, Офелия пошла в ванную комнату, обходя кровавые пятна на полу, наклонилась над унитазом — ее вырвало. Когда она нажала на кнопку спуска, вода образовала воронку, но затем поднялась опять, и рвотная масса всплыла на поверхность. Прежде чем она выплеснулась за края унитаза, Офелия сунула руку как можно глубже в горловину и вытащила пропитанный кровью плотный комок туалетной бумаги. Терзаемая приступами сухой рвоты, она разложила на полотенце то, что ей удалось выудить из унитаза: итальянский паспорт на имя Франко Лео Мосса, 43 лет, проживающего в Милане, а также кубинское удостоверение личности на имя Хеди Долорес Инфанте, 25 лет, Гавана. А еще половину грубо порванной фотографии. Ее, должно быть, сделали неожиданно — на фоне такси, чемоданов и озабоченных лиц. Это были русские! Из центра половинки фотографии на Офелию смотрел Ренко в своем черном пальто и с грустной полуулыбкой на лице. Неожиданно для самой себя Офелия положила фотографию в карман, прежде чем выйти из ванной и дотащиться до балкона, где она жадно начала глотать свежий воздух, глядя на океан и раскачивающихся на волнах neumaticos — до самого горизонта.

16

Парочка крохотных чихуахуа бежала впереди Аркадия по извилистой дорожке, преданно заглядывая ему в глаза, подпрыгивая вокруг кустов молочая, обнюхивая камни и могильные плиты, пока не привела его под плотную, низко свисающую крону финиковой пальмы, где три китайца, обнаженные по пояс, полировали мраморную крышку, снятую с саркофага. Эрасмо с сумкой инструментов расположился внутри гробницы.

— На свете немного профессий, в которых отсутствие ног — преимущество, — сказал Эрасмо. — Работа в гробнице — это одна из них… Ну а вы что-то не производите впечатление человека, получающего удовольствие от жизни.

— Я только что вернулся из яхт-клуба «Гавана», — сказал Аркадий. — Вы уверяли, что его не существует, мол, это всего лишь шутка — пара рыбаков, вы, Монго и Приблуда, но ведь фотография была сделана именно там, и вы скрыли то, что он действительно существует.

Эрасмо нахмурился, запустил пятерню в бороду и в задумчивости почесал.

— Он как бы есть и его как бы нет. Да, здание там, пляж тоже, но это уже не клуб, сами понимаете.

— Так со всем на Кубе?

— Так со всем, что связано с вами. Почему вы не сказали мне, что убили Руфо Пинейро? Я услышал об этом на улице.

— Это был несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Вроде того.

— Ну да, так говорят о русской рулетке — вроде как игра. То есть мы играем в одинаковые игры, но по разным правилам. Но я вас не обманул, мы действительно называли себя членами яхт-клуба в шутку. Тогда это казалось смешным.

— Хороши члены клуба. Приблуда, возможно, мертв, Монго, возможно, пропал, вы, возможно, последний из оставшийся в живых членов клуба.

— Признаюсь, это звучит не так весело, когда вы об этом говорите.

— В том случае, если нет еще других членов клуба, о которых вы не упомянули?

— Нет.

— Руфо Пинейро?

— Нет.

— Сержант Луна?

— Нет. Нас было только трое. Честно говоря, вы меня доведете до белого каления, если не перестанете выставлять моих друзей в сомнительном свете.

Китайцы обеспокоенно следили за разговором, не понимая, о чем идет речь. Эрасмо довольно холодно представил им Аркадия. Братья Лиу показались ему на одно лицо с жесткими черными волосами и сигаретами, зажатыми в зубах. Аркадий осмотрел тихое кладбище, мраморный крест, прислоненный к Буддистскому алтарю, дощечки, исписанные китайскими иероглифами и фотографии усопших на могильных надгробиях. «Отличное место для вечного покоя, — подумал Аркадий, — тихо, прохладно, красиво».

— Так это и есть китайское кладбище?

— Да, — ответил Эрасмо, — я сказал братьям Лиу, что вы специалист по борьбе с преступностью, вот почему у вас такой свирепый вид. Это их слегка успокоило.

— Что, на кладбище так часто случаются преступления?

— На этом — да.

Теперь, когда Аркадий присмотрелся внимательнее, он заметил, что многие надгробья потрескались, трещины на них были замазаны цементом, некоторые были замотаны металлической проволокой. Часть разрушений была следствием времени и разросшихся корней деревьев, но видны были и следы вандализма — мраморные плиты заменены бетонными блоками, на двери склепа висел замок, вполне возможно не только для того, чтобы охранять покой мертвых.

— Кубинцы не очень жалуют китайцев?

— Кубинцы обожают китайцев, в этом вся проблема. Некоторые кубинцы не прочь обзавестись счастливыми талисманами из человеческих костей.

— Для чего?

— Для церемоний. Если им нужны деньги, они выкапывают банкира, если им нужно оправиться от болезни, они выкапывают врача.

— Логично.

— К несчастью для китайцев, их кости считаются приносящими самую большую удачу. Вот почему некоторые приходят на кладбище с ломами и лопатами. Это не может не оскорблять семьи китайцев, почитающих своих предков. Они хотят, чтобы их бабушки и дедушки оставались целыми — живые они или мертвые… Как вы узнали, где меня найти?

— Тико хранил строгое молчание, поэтому я попросил его написать мне, где вас искать. — Аркадий посмотрел на гроб, в который Эрасмо выложил на полотенце дрель, звонок, защитные очки сварщика и марлевую хирургическую маску. Из сумки он достал пузырек с черным мелкозернистым порошком.

— Порох?

— Чуть-чуть. Жизнь без пороха скучна. — Оторвавшись от полировки мрамора, братья Лиу разрезали плод папайи и уселись перекусить среди надгробий. Парочка чихуахуа свернулась калачиком у лап каменных львов. Это и было «китайским контактом», о котором упоминал Приблуда? Вот это место обретения счастливых костей?..

Аркадию показалось, что он не просто топчется на месте, а идет в обратном направлении. Узнает больше, но понимает все меньше и меньше. Он так и не узнал, как и где погиб Приблуда, не говоря о том — отчего. Круг знакомых Приблуды постоянно расширялся, но среди них не было никого, кто мог бы иметь отношение к ценам на сахар, если предположить, что он вел исследование именно в этой области. До сих пор Аркадию не приходилось сталкиваться с таким количеством никак не связанных между собой людей и событий. Это были рыбаки, выходящие в море в автомобильных камерах, американские радикалы в бегах, сумасшедший из провинции Ориенте, балерина, теперь еще китайские кости и чихуахуа. «Если рассудить, — подумал Аркадий, — то кроме осквернения могил, здесь не было и намека на какое-либо преступление… Если не считать нападение Луны на него». И что теперь? Голова уже не так болела, синяки на ногах из багровых стали обнадеживающего желто-зеленого цвета. Теперь переполох сумбурных улик просто обескураживал его. Но пока он был частью происходящего, ему нужно было на ощупь продвигаться вперед, как в глубокой черной воде залива.

Эрасмо надел марлевую маску и защитные очки, поднял канистру с пластиковой крышкой.

— Еще порох? — спросил Аркадий.

— Это другое взрывчатое вещество, — Эрасмо приподнял крышку и тут же захлопнул ее, будто увидел в канистре радиоактивный плутоний. — Приправа хабанерос, самая острая на земле. В Африке я мог разминировать любую бомбу. Бомбу, замаскированную под дверную ручку, будильник, сиденье унитаза, игрушечный самолет, куклу. Приходилось творчески подходить к этому делу. — Он перевернул пустую канистру вверх дном и, зажав ее между колен, просверлил отверстие, затем всыпал туда порох и утрамбовал его.

— В вашей комнате я заметил фотографии, где вы снимались с… — Аркадий красноречивым жестом обозначил бороду того, чье имя не произносят вслух, и почувствовал себя чуть-чуть кубинцем.

— С Фиделем, — нехотя произнес Эрасмо.

— И еще одним офицером в очках.

— Наш командующий в Анголе.

— У вас много военных наград?

— Эти ленточки? Ну да. А как вы думаете, что бы мне хотелось иметь, ленточки или ноги? Догадайтесь сами. Было время, когда я гордился этими игрушками. Фидель сказал, что мы должны отправиться в Африку, я взял под козырек и ответил — «Слушаюсь, Команданте!». Я тогда и подумать не мог, что он будет командовать, сидя в Гаване и глядя на карту Анголы, в то время как мы будем там воевать. Мы поднимались на горы и спускались к рекам, которых не было на карте Фиделя, но для него это не имело значения, он продолжал отдавать приказания расположить наши части в том месте, куда указывал его перст. Порой нам приходилось просто нарушать их. Когда он узнал об этом, его ярости не было предела. Была одна маленькая деревенька, точка на его карте. Он приказал захватить ее и сделать там командный пост нашего батальона. Мы сказали, что там всего пара хижин, гараж и колодец. Мы сообщили, что можем обойти ее и вернуться в любой момент, но он ответил, что если мы не возьмем эту деревню, то всем батальонным офицерам будет предъявлено обвинение в государственной измене. Поэтому я, Луна и парнишка по имени Ричард пошли туда, чтобы очистить территорию… Вам не наскучила эта история?

— Нет.

— Отлично. Деревня была опутана проводами, как рождественская елка гирляндами. Маленькие пластиковые мины взрывались под нашими ногами. Замаскированные в почве гранаты могли разорвать твое тело на кусочки. Растяжки, соединяющие мины направленного действия с чем-нибудь совсем простеньким, типа пустой консервной банки, которую вы пнете ногой с дороги. В гараже стояла машина. Разумеется, без ключа в замке зажигания, это было бы слишком очевидно. «Форд» — универсал 54 года с деревянными панелями. Вам даже трудно себе представить, насколько высоко ценилась машина в стране, подобной этой. Но одна только попытка войти в гараж означала серию цепных взрывов. Затем нужно было осмотреть днище автомобиля сначала с помощью зеркала, а уж потом лежа на спине. Открыть капот на изрядном расстоянии, еще лучше в укрытии с помощью длинной проволоки, убедиться в том, что каждый проводок ведет именно туда, куда ему полагается, открыть бардачок, багажник, обследовать стеклоподъемники, сиденья, колпаки на дисках. Машина была в изумительном состоянии. Мы выгнали всех из гаража, чтобы я соединил провода, она завелась. Правда, у нее тут же закончился бензин, зато аккумулятор был в полном порядке, все было бы просто великолепно, если бы Ричард не пнул колесо ногой. Это было единственное место, в которое я не заглянул, в колеса. — Эрасмо загнал в просверленное отверстие картонный диск, закрыв порох.

— К счастью, Ричард погиб мгновенно. Бампер машины отлетел, вращаясь со скоростью вертолетной лопасти и задел Тико. По радио мы вызвали «скорую». По пути к нам «скорая» попала в траншею, из которой мы накануне выкопали мину, и поехала прямо по минному полю. По счастливой случайности они не задели ни одной мины, но застряли они там крепко. Тико истекал кровью, когда Луна подхватил его и побежал к «скорой» прямо по минному полю. Вот так мы освобождали эту богом забытую дыру в Анголе по специальному приказу Команданте.

— Поэтому Тико так осторожен с автомобильными камерами.

— Он очень осторожен с камерами.

Эрасмо уронил канистру, и Аркадий нагнулся, чтобы поднять ее.

— Я могу вам помочь?

— Нет, спасибо, — ответил Эрасмо. — Вы знаете, где находится самое большое минное поле в мире? Американская база здесь, в Гуантанамо. Спасибо морским пехотинцам Соединенных Штатов, и особенная благодарность нашим русским друзьям, которые составили план нашей части минного поля, а затем прихватили его домой. Больше никакой помощи от вас… — Он открыл канистру с приправой хабанерос и пересыпал ее в другую канистру. — Ну вот, теперь, когда грабитель откроет это, его будет ждать смертельное облако. Кашель, слезы, чихание, временная слепота — это в моем понимании достаточно гуманный способ наказать осквернителя могил. Кубинский способ для борьбы с кубинской проблемой.

— Луна, спасающий Тико, это для меня совсем новый образ сержанта.

— Это не так. Это всего лишь обратная сторона медали. Люди здесь двулики, одно лицо, которое ты видишь, другое — абсолютная его противоположность.

— Все так сложно?

— Как и все в жизни. Просто вы не понимаете. Когда-то Куба была другой. Мы были идеалистами, мы противостояли самой могущественной, самой мстительной стране на земле. Мы считали Фиделя великим. Но Куба для него недостаточно большая страна, а мы не можем оставаться героями навсегда. Перестаньте всюду совать свой нос, Аркадий. Для вашего же благополучия вам лучше вернуться домой.

Братья Лиу вопросительно посмотрели на них; они не могли понять ни слова, но отлично поняли, что разговор подошел к концу. Парочка чихуахуа зашевелилась, хлопая своими выпученными глазками, а затем рванула за ящерицей. Они преследовали ее, несясь по побегам бугенвиллеи до невысокой пагоды, и, когда младший Лиу со смехом показал прием карате, Аркадий вспомнил кое-что еще.

— В Гаване есть какая-нибудь школа боевых искусств?

— В китайском квартале, — ответил Эрасмо.

«Тебе нужно отвлечься от всего», — подумала Офелия. Она не обращала внимания на работу специалистов, собирающих в первую очередь очевидные улики — образцы свернувшейся крови, волосы, сумку, очки, бутылки «Habana club», подбираясь к пакетам с постельным бельем и одеждой. Она не замечала работу фотографов, суетящихся около женского тела, небрежно раскинувшего руки и ноги, словно «Маха обнаженная». Все ее внимание было сосредоточено на докторе Бласе. В резиновых перчатках тот согнулся над телом мужчины, чтобы показать ей, почему умирающий не звал на помощь, хотя следы крови на ковре свидетельствовали о его агонизирующей попытке подползти к двери.

— Радио было включено. По вашим словам, люди, снимающие здесь комнаты, имеют обыкновение сильно шуметь, к тому же, кто знает, сколько они выпили. Как сонная, так и большеберцовая артерии перерублены, но, однако, у него хватило сил, чтобы прикрываться руками от ударов мачете. Он также подполз к двери, скорее всего, уже после того, как убийца ушел. Но он не звал на помощь. Почему? Это не из-за радио. — Кончиком карандаша он коснулся темной точки под адамовым яблоком убитого и чуть надавил, карандаш наполовину вошел в отверстие. — Трахею проткнули острым предметом. С такой дыркой в дыхательном горле нельзя издать ни звука. На шее женщины такой раны нет, ей просто аккуратно перерезали горло. Я уверен, что первый удар, нанесенный тут, это как раз прокол трахеи мужчины.

— Но эта рана не похожа на след от удара мачете.

— Нет, рана абсолютно круглая. Заметьте, такого рода бойня типична для убийств из ревности. Вы отлично поработали, не дали поднять панику в отеле, к тому же вам чертовски повезло найти документы там, где вы их нашли.

Этой деликатной фразой доктор Блас дал понять, что ему известно о том, что Офелию вырвало в туалете. Доктор Блас легко относился к смерти, чего ей, как это уже стало понятно, никогда не добиться. Разрубленное тело, словно распустившийся тропический цветок, источало резкие запахи, прилипающие к телу, проникающие в ткани одежды, оставляющие неистребимый дух во рту, на языке, в сознании. Однако ей было необходимо сделать все записи и зарисовки, чтобы передать их тому, кого пришлет министерство внутренних дел. Теперь это не просто случай проституции, дело получило новый поворот — жестокое убийство иностранного гражданина. Такие случаи не оставляют в компетенции простых сотрудников полиции.

— Мне придется проверить возможность сексуального контакта убийцы с жертвой, — сказал Блас. — Ведь она была проституткой.

Офелия покосилась в сторону кровати. Простыни были едва смяты. Выражение лица Хеди оставалось безмятежным, что для жертвы с наполовину снесенной головой показалось Офелии по меньшей мере странным.

— Убийца не спал с ней.

— Если вы убиваете девушку в постели, для меня это убийство на сексуальной почве.

«Здесь не обойтись без интуиции», — подумала Офелия.

— Прошлой ночью я видела эту девушку на церемонии сантерии.

— Да что это с вами? У вас прирожденный талант детектива, а вы ввязываетесь в такие грязные дела, как мамбо-джамбо.

— Она была одержима.

— Поразительно.

— Вы никогда не были одержимы?

— Разумеется, нет, — Блас вытер карандаш.

— А со мной такое однажды было. Мне рассказали об этом позже. Целая ночь тогда выпала из памяти.

— Этот итальянец был на церемонии?

— Нет, не был.

— Отлично. Значит, после церемонии она подцепила его здесь. Если бы я был на вашем месте, я бы ни за что не посещал подобные места без особой на то причины. Сейчас мы в отеле, который законно или не совсем оказывает услуги иностранцам. Как вы думаете, может, нам обойти все номера и предупредить гостей о том, что рядом разгуливает религиозный фанатик, убивающий постояльцев?

— Как вы полагаете, что скажет русский?

— Ренко? С какой стати он должен что-либо говорить?

— Он тоже был на церемонии прошлой ночью. Он видел там эту девушку.

— Он ничего не скажет потому, что мы ему ничего не скажем. Вы что думаете, что русские будут докладывать вам о каждом убийстве? — Доктор Блас провел рукой в перчатке по внутренней стороне ног итальянца, сухожилия были изрублены настолько, что ему пришлось волочить ноги, когда он полз. — Этот русский нам не коллега. Мы даже не знаем, кто он на самом деле. Тот факт, что следователь из Москвы прибыл в Гавану, говорит, что здесь происходит нечто, о чем нам неизвестно. Все, что мне нужно от него, это хорошая фотография Приблуды.

Фотография Ренко, сделанная в аэропорту, все еще была у нее в кармане. Еще была возможность сделать вид, что она случайно нашла ее в суете, что сейчас происходила в комнате.

— Сержант Луна случайно не показывал вам фотографию Ренко? — вместо этого спросила она.

— Нет, — Блас провел ладонью по рукам итальянца. — Правша, судя по мускулатуре. Изумительной формы ногти.

Ряд глубоких ран на спине трупа указывал на то, что убийца стоял над ним, нанося удары справа и слева. Офелия мысленно взвесила необходимость сказать о двух круглых синяках на внутренней стороне руки Ренко, но передумала…

— Может быть, нам придется провести дополнительное обследование тела Приблуды. Какова вероятность того, что его убило молнией? Ведь на прошлой неделе шел дождь.

— Но грозы не было. Я вас опередил. Я проверил метеорологическую сводку и тело на наличие ожогов. Не волнуйтесь по поводу Ренко. — Блас сжал руку, определяя степень окоченения. — Мне приходилось иметь дело с русскими. Каждый из них, включая женщин, с которыми я состоял в интимных отношениях, были шпионами. И каждый из них был полной противоположностью тому, за кого он или она выдавали себя. — Доктор слегка улыбнулся в свою изящную бородку, и в этот момент Офелия поняла, что, несмотря на слова, его воспоминания носят скорее приятный характер.

— Так за кого выдает себя Ренко?

— За дурака.

— Его случай может быть исключением.

Блас перевернул тело на спину. Огромная потеря крови, полное окоченение. Спутанные волосы закрывали лоб, но лицо сохранило выражение человека, который просто уснул. Офелия откинула волосы со лба итальянца и увидела длинный покрытый коркой шрам, уходящий за линию волос.

— Похоже, несколько дней назад он наткнулся лбом на что-то острое…

— Теперь это уже не его проблема, — сказал Блас.

— Кого он вам напоминает?

— Никого.

— Как бы вы описали его?

Блас слегка склонил голову, словно художник, оценивающий чужое полотно.

— Европеец, от сорока до пятидесяти, среднего роста, волосы черные, глаза карие, высокий лоб, облысение в начальной стадии.

— Ренко?

— Сейчас, когда вы сказали об этом, да. Похож на Ренко.

Им пришлось оттащить тело от двери, так как прибыла группа из министерства, возглавляемая капитаном Аркосом и сержантом Луной. Аркос вытаращил глаза, увидев тело на полу. Луна подошел к изголовью кровати и уставился на тело Хеди. Его лицо посерело, нижняя губа бессильно отвисла, он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, пока Офелия зачитывала первые результаты осмотра места преступления. Все это время ее подмывало спросить, где он оставил нож для колки льда. Вместо этого она выскользнула из комнаты, а доктор Блас продолжил отчет.

Отель «Каса де Амор» опустел. При появлении машин ПНР и судебно-медицинских универсалов МВД с изображением весов правосудия на бортах, гости отеля спешно собрали пожитки и растворились на мгновенно опустевших улицах. Офелия нашла шланг рядом с бассейном, вымыла подошвы туфель, затем лицо и руки.

Криминальная лаборатория министерства внутренних дел располагалась в отеле «Антигуа Виа Бланка» — дворце 19 века, облицованном песчаником, возведенном во времена испанского имперского периода до событий первой кубинской революции. Мрачноватый иберийский дух до сих пор витал в темных стенах за узкими окнами здания.

В то время как Институт судебной медицины, в котором работал доктор Блас, занимался вскрытием и исследованием тел, в том числе внутренних органов, то есть аутопсией, в лабораториях министерства изучали наркотики, проводили баллистическую экспертизу и анализ взрывчатых веществ, отпечатков пальцев, документов, денежных знаков. Вся эта работа проводилась для сотрудников полиции, но форма работников министерства была военной.

— Фидель обожает военную форму, — любила говорить ее мать, — оденьте любого кретина в военную форму и вы получите законченного идиота, который будет наблюдать за соседями и говорить: «Откуда он раздобыл этот доллар. Как это ей удалось обзавестись цыплятами?». — После этого она начинала так искренно смеяться, что ей приходилось трусить в туалет. — Социализм или смерть? Не забудьте сказать нашему вождю, что это не «или — или».

В комнате для хранения улик на полках, до сих пор помеченных снизу штампом ФБР, хранилось оружие, на каждом висела бирка, в основном это были короткоствольные фермерские ружья; все виды оружия, относящиеся к военным, возвращались либо в армию, либо в полицию. Там была коллекция мачете, настолько большая, что ею можно было вырубить поле сахарного тростника. Топоры, ножи, орудия убийства, изготовленные в домашних условиях: мортира с жерлом, сделанным из бамбука, стебли сахарного тростника, заточенные под копья. На полках с противоположной стороны лежали случайные улики: одежда в пакетах, конверты с кольцами и серьгами, мелкие монеты в банках, ботинки, сандалии, недавно найденная ласта ныряльщика и сдутая автомобильная камера.

Кто-то отмыл ласту, Офелия взяла ее и поднесла к свету, ей показалось, что на внутренней стороне ремешка она увидела след небольшого обугливания, будто слабого электрического ожога. Это ее воображение могло сыграть с ней дурную шутку под влиянием версии, выдвинутой Ренко. Она осторожно положила ласту на прежнее место, словно закончив дискуссию с русским.

Офелия вошла в комнату, где хранились материалы уголовных дел. Там под светом флюоресцентных ламп висела легкая дымка бумажной пыли. За двумя включенными компьютерами сидели офицеры. За шкафом, набитым папками, перевязанными истрепанными ленточками, она обнаружила третий свободный компьютер и открыла файл по делу ее подруги Марии.

Мария Люс Ромеро Гомес, возраст: 22 года, адрес: ул. Вапор, 224, Ведадо, Гавана, обвиняется в приставании на улице к мужчинам с целью заработка проституцией. Жосе Ромеро Гомес, возраст: 22 года, адрес тот же, обвиняется в нападении с целью избиения. Далее шли другие подробности биографии: семейное положение и образование, рабочая занятость, и, наконец, показания свидетелей.

«Я шел вверх по улице Вапор по направлению к Университету, когда эта женщина (с указанием на Марию Ромеро) вышла из дверей своего дома и спросила меня, который час. Затем она спросила меня о том, куда я иду, и положила свою руку на мой член. Я сказал, что иду в Университет. Когда она попыталась возбудить меня, я сказал — нет, я сказал, что она меня не интересует, что у меня нет времени. Тут она начала истошно кричать, и этот человек (с указанием на Жосе Ромеро) выбежал из дома, выкрикивая ругательства и размахивая свинцовой трубой, он пытался избить меня, и я защищался до того момента, пока не подъехала патрульная машина полиции.

Подпись

Руфо Пинейро Перес».

Именно имя Руфо Пинейро всколыхнуло ее память. Бывший боксер, беззаботно шагающий в Университет. На лекцию о поэзии? Или ядерной физике?

На фотографиях, сделанных полицией, Мария была вся в слезах, но без признаков повиновения или раскаяния. Ее муж был запечатлен с заплывшими щелочками глаз, опухшим разбитым носом и свернутой челюстью.

«Показания свидетеля совпадают с показаниями дежурившего в тот день полицейского, задержавшего чету Ромеро, по его словам эта пара угрожала и пыталась нанести побои офицеру при исполнении служебных обязанностей.

Подпись

Сержант Факундо Луна, ПНР».

Офелия хорошо помнила рассказ Марии о том, что заднее сиденье патрульной машины было предусмотрительно покрыто целлофаном, потому что Луна знал, что ему придется везти людей, испачканных кровью. Еще она помнила, как Руфо достал сигары из бардачка патрульной машины, которые он заранее туда положил, чтобы они не сломались во время потасовки. Луна и Руфо все спланировали заранее.

Она поняла, что теперь знает о том, что произошло в «Каса де Амор». Блас выдвинул версию убийства на почве ревности — влюбленный кубинец убивает итальянца и свою подружку в приступе неконтролируемой ярости. Но Офелия видела это по-другому. Она представила себе как Франко Мосса и Хеди выпивали в темноте номера, танцевали под звуки радио, смеялись. Вряд ли Хеди бойко говорила по-итальянски, да это, собственно, и не требовалось. Она скрылась в ванной комнате, затем вышла оттуда раздетой, пышногрудая девушка с золотисто-медовыми волосами. Она скользнула под простыни, а когда итальянец пошел принимать душ, соскочила с кровати и открыла балконную дверь своему дружку. Итальянец выключил свет в ванной комнате и на ощупь вошел в темную спальню. Хеди вряд ли смогла увидеть многое из того, что произошло дальше. Но она наверняка слышала хлюпающий звук, когда из шеи итальянца выдернули нож для колки льда. Какой план убийца внушил Хеди? Кубинцы часто занимались вымогательством у иностранных туристов. Она, должно быть, спокойно молчала, не ожидая свиста мачете в темноте спальни. Убийца одним ударом снес полголовы. К тому времени, как он расправился с обоими, он должен был быть залит кровью, как стена на скотобойне. По-прежнему оставался вопрос, откуда там взялась фотография русского. У кого она была, у Хеди или у итальянца? Наступил ли момент, когда убийца включил свет в ванной комнате и к своему удивлению обнаружил, что зарубил итальянца по имени Франко, а не Ренко?

Офелия проверила, есть ли другие дела, связывающие Руфо Пинейро и Факундо Луну. Помимо следствия по делу Марии, нашлись еще два файла. Четыре года назад образовалась преступная группировка для распространения наркотиков под видом организации политической оппозиции. Когда члены сообщества поняли истинный план, они ворвались в дом главаря с требованием сдать наркотики. В потасовке, спровоцированной главой сообщества и его семьей, приняли участие два патриота, вынужденные защищаться. Разумеется, это были Руфо Пинейро и Факундо Луна. Более поздний файл поведал ей о том, что политическая ячейка так называемых демократов организовала массовый митинг, истинной целью которого было распространение инфекционных болезней. Надо ли говорить о том, что бдительные граждане и истинные патриоты Луна и Руфо стояли в оцеплении.

С одной стороны, Офелия была убеждена, что кубинцы должны жестко противостоять своим врагам. Гангстеры из Майами не останавливались ни перед чем — заказные убийства, бомбы, пропаганда. Куба ни на мгновение не должна терять бдительность, чтобы просто выжить. Однако то, чем занимались Руфо и Луна?.. Это посеяло зерно сомнения в ее душу. Она выключила компьютер, пожалев, что вообще включила его…

Выходя, она увидела, что офицеры, работавшие за столом, ушли. В комнате сидел сержант Луна, руки скрещены на груди, рубашка туго обтянула мощный торс. Ее удивило, что он так рано ушел из «Каса де Амор». Лицо сержанта прикрывал козырек глубоко надвинутой на лоб фуражки, челюсти равномерно ходили, размалывая жевательную резинку. Его стул был повернут так, что наполовину преграждал ей выход из комнаты.

Офелия словно вновь оказалась опять в Херши, на поле для выгула скота, куда частенько прилетали белые цапли, оставив свои гнезда вдоль реки. Птицы были белыми, как взбитая пена для бритья. Ребенком Офелия волновалась, не испачкаются ли они, пролетая над чадящими трубами сахарной фабрики. Однако они, изящно планируя, садились на поле и спокойно кормились там, оставаясь такими же белыми и чистыми. Она так увлеклась зрелищем грациозно расхаживающих цапель, что не заприметила, как на поле запустили быка. Человек, пригнавший быка, не заметил маленькую Офелию. А бык ее увидел…

Бык был самым большим животным из тех, которых ей когда-либо доводилось встречать. Молочно-белый с загибающимися вниз рогами. Между ними щетинились кремового цвета жесткие завитки. Массивное тело покоилось на крепких ногах, красные глаза безотрывно смотрели на Офелию, но не с тупым упорством, а с преимуществом хозяина ситуации. Он выжидал, пока она сделает первое движение.

Но что-то отвлекло его внимание от маленькой беззащитной фигурки. Офелия медленно повернула голову и увидела человека, одетого в черное, перепрыгнувшего через забор и отчаянно размахивающего руками. Это был сельский священник, всегда бледный и всегда грустный. Он подпрыгивал, хлопал в ладоши и смеялся, поддразнивая быка, и полы его сутаны развевались и подпрыгивали вместе с ним. Затем он обежал вокруг быка, швыряя комья земли и травы, и тогда бык бросился на него. Поднимая полы сутаны, священник бросился бежать, преодолевая расстояние до забора гигантскими прыжками. Он перелетел через забор, а бык с силой врезался в столб, наполовину выворотив его из земли, и продолжил в бессильной ярости атаковать деревянное ограждение. Офелия со всех ног понеслась к забору… И бежала без остановки до самого дома.

— Капитан Аркос интересуется, все ли улики, найденные в мотеле, вы передали нам? — сказал Луна.

— Да.

Луна слегка подвинулся, полностью перегородив выход из комнаты и свесил толстую руку со стула.

— Все?

— Да.

— Вы рассказали нам все, что знаете об этом деле?

— Да.

Сержант посмотрел в сторону шкафа, за которым Офелия просматривала файлы.

— Что вы искали?

— Ничего.

— Может быть, что-то, в чем я могу вам помочь?

— Нет.

Сержант не шевельнулся. Когда Офелия попробовала протиснуться к двери, Луна прижал ее железной рукой, будто подводя черту, которую ей не следовало переступать.

17

Путь Аркадия в китайский квартал проходил мимо магазинов, в которых царили тишина и запустение, как в заброшенном аквариуме. В витрине парфюмерной лавки не было ничего, кроме банки с кремом от москитов. Локти продавщицы в ювелирном магазине будто приклеились к пустому прилавку. Но за углом Кале Райо кипела жизнь. Красные фонарики, наполненные прилавки: целый жареный поросенок, жареные бананы, горки апельсинов, лимонов, красных перцев, черных клубней, разрезанных и показывающих белую сердцевину, зеленые помидоры в бумажных обертках, авокадо и другие тропические фрукты, названия которых Аркадий не знал. По значкам доллара на ценниках он понял, что на этом рынке в самом центре Гаваны торговали частники. Мухи лениво жужжали над горками спелых ананасов и бананов, издающих сладкие запахи. Звуки сальсы из висящего на стене радио смешивались с заунывной кантонской мелодией, звучащей из магнитофонов. Покупатели, лица которых явно указывали на их китайское происхождение, торговались с продавцами на кубинском диалекте испанского. За угловым прилавком мясник разделывал коровью голову. Продавщица сладкой ваты с синими прядями в волосах вращала сахарные нити, выползавшие из трубочки. Она прочитала записку, которую показал Аркадий, и показала на подъезд с табличкой «Кубинское карате».

Аркадий торопился. С китайского кладбища он отправился на квартиру Приблуды, оттуда в китайский квартал. Его интуиция наконец ожила. Абуелита говорила, что каждый четверг после полудня Приблуда уходил с Малекона с отвратительным кубинским пластиковым портфелем. Кармен рассказывала, что по четвергам дядя Сергей занимался карате. В смете Приблуды было отмечено, что каждый четверг он расходовал по сто долларов, не поясняя на что. Все это не могло быть просто совпадением. Здесь должна быть какая-то связь. Разве не могло быть так: по четвергам разведчик Сергей Приблуда отправлялся в китайский квартал с пластиковым портфелем, в котором находился вовсе не черный пояс, а конверт с деньгами. В клубе карате он встречался с «китайским контактом». Скорее всего, полковник держал тренировочную форму в шкафчике спортивного клуба. Это достаточная причина, чтобы задержаться в раздевалке, где, как полагал Аркадий, они не должны были говорить друг другу ни слова, просто у агента должен был быть такой же портфель. Портфели можно обменять за мгновение, и безымянный агент направлялся к выходу раньше, чем Приблуда успевал развязать шнурки, чтобы отрабатывать свои смертельные удары, которые он демонстрировал Кармен. Все проходило быстро, молча и профессионально. Портфель находился у Аркадия, и был как раз четверг.

Однако здесь его ожидала неприятная неожиданность. Когда Аркадий взбежал, задыхаясь по лестнице туда, где должен был быть клуб карате, на двери он увидел табличку «Эвита — новый салон красоты». Внутри в парикмахерских креслах уже сидели две женщины с масками из голубой глины на лицах. А рабочие привинчивали к полу третье кресло. Аркадий вернулся на рынок и повторил процесс с тем же клочком бумаги и с тем же отрицательным результатом.

В китайском ресторане, где не было китайцев, а яичные роллы подавали с каплей кетчупа, Аркадий нашел официанта, который говорил по-английски достаточно, чтобы объяснить, что в китайском квартале больше не было клубов карате, хотя в городе, возможно, еще оставалось около двадцати. У Аркадия было четыре дня. Нужно еще позвонить сыну Приблуды, может быть, юноша встретит самолет, если, конечно, сможет оставить на несколько часов свои пиццы и печи. Больше у Аркадия не было никаких планов. Кончились…

Итак, он должен был найти фотографию Приблуды. На мгновение Аркадию показалось, что он увидел призрак Приблуды, скользивший между яркими горками экзотических фруктов. Стены ресторана — бордельно-красные. Украшением служил обязательный плакат Че, на котором тот был похож на Христа в берете. Аркадий давно заметил, что люди предпочитали украшать стены портретами Че, а не Фиделя, хотя сам мученический ореол Че, казалось, укреплял авторитет Фиделя. Но мученики имели преимущество — они всегда оставались романтически молодыми. Фиделя можно было увидеть на официальных плакатах в двух возрастах: молодого страстного революционера, подчеркивающего энергичным жестом каждый свой ораторский пассаж, и седобородого усталого человека.

Аркадий был огорчен собственной глупостью. Конечно, это было захватывающе — на минуту поверить в возрождение своих дедуктивных способностей. Это все равно что найти старый паровой двигатель на заброшенном заводе и верить — зажги спичку под котлом и вернешь поршни к жизни. «Больше никаких поршней», — понял он. Слава богу, детектива Осорио не было поблизости. Она не видела его фиаско.

По дороге из ресторана он, проталкиваясь через рынок, обогнул группу мальчишек, мутузивших друг друга рядом с кинотеатром. Обшарпанный кинотеатр, когда-то выкрашенный в красный китайский цвет, с карнизами в стиле пагод и афишей с каратистом в прыжке. Название фильма было на китайском и испанском языках и, в скобках, в нижней части плаката, на английском — «Кулаки страха!». Аркадий вспомнил корешок билета в кармане Приблуды. Вот что имела в виду Кармен, не «вы видели кулаки страха?» — а «вы видели „Кулаки Страха"!?» — Он встал в очередь в кассу, заплатил четыре песо за билет и поднялся по красным ступенькам в темный зал.

Внутри пахло сигаретами, ароматическими палочками, пивом. Сиденья были жесткими, исцарапанными. Аркадий сел в последний ряд, чтобы лучше видеть остальных зрителей. Ряды голов перед ним вертелись, зрители одобрительно гудели. Фильм уже начался, на экране прилежный молодой монах пытался защитить свою сестру от гонконгских гангстеров. Фильм шел на китайском, с субтитрами на другом китайском диалекте, даже не на испанском. Как только Аркадий пристроил портфель на колени, на соседнее кресло скользнул небольшой остроносый мужчина в очках и с таким же портфелем.

— Вы от Сергея? — раздался шепот на русском.

— Да.

— Куда вы исчезли? Я провел здесь весь день на прошлой неделе и сегодня уже второй раз.

— И давно крутят этот фильм?

— Уже месяц.

— Сочувствую. Извините.

— Да уж. Рискую-то именно я. А фильм этот для кретинов. Достаточно плохо уже то, что я вынужден заниматься этим, но обращаться со мной таким образом…

— Нехорошо, конечно…

— Это унизительно. Можете так и передать Сергею.

— Чья это была идея?

— Встречаться здесь? Это была моя идея, но я не намеревался торчать здесь целыми днями. Они, должно быть, считают меня извращенцем. — На экране гангстерский босс натянул перчатку, оснащенную дрелью, и продемонстрировал ее тупому громиле. — В прежние времена это был лучший порнотеатр в Гаване.

— Что произошло, когда они перешли на боевики?

— Мы приводили сюда своих подружек и трахались. Китайцы никогда не обращали внимания на то, чем мы занимались.

Было темно, и Аркадий не хотел разглядывать своего собеседника слишком откровенно, но боковым зрением он видел бюрократического вида мужчину лет шестидесяти с седыми усами и яркими птичьими глазами.

— Значит, вы проводили здесь много времени.

— Это личное. Не люблю вспоминать. Вас удивляет, что на Кубе есть китайцы?

— Да.

— Их завезли сюда, когда работорговлю запретили. Здесь не курят, — мужчина объяснил, почему он прятал сигарету в ладонях. Он обменял портфели и, используя сигарету как фонарик, сунул голову в портфель, который он взял у Аркадия и пересчитал деньги. Те же сто долларов, что Приблуда платил каждую неделю. — Понимаете, я нахожусь под ужасным прессингом. Если бы я знал, как дорого мне обойдется покупка автомобиля, я бы никогда не согласился на все это.

— Вы можете позволить себе купить автомобиль?

— «Бэушный», конечно. «Шевроле» 55 года. Салон из натуральной кожи. — На экране бандиты ворвались в студию, где девушка только что закончила скульптуру голубя из белого мрамора. Пока они отбивали крылья статуи, ее брат влетел в окно студии на мотороллере.

— Где Сергей?

— Плохо себя чувствует, — сказал Аркадий, — но я передам, что вы желаете ему скорейшего выздоровления.

Монах метался как вихрь, раздавая налетчикам пинки и удары. С каждым кровавым пинком в голове Аркадия пульсировала боль, и когда главный бандит натянул перчатку, Аркадий встал.

— Вы не останетесь? — спросил его собеседник. — Эта часть довольно интересная…

Офелия опаздывала на встречу с учительницей Мюриель.

Она спешила, потому что была уверена, что итальянца с Хеди убили просто потому, что он был похож на Ренко. Она успела в медицинскую клинику вовремя, чтобы застать Лохманна, продавца из Гамбурга, где тот все еще проходил обследование. Он грубо ответил ей что, да, его друг Франко ударился головой несколько дней назад об одну из этих глупых низких дверей в Старой Гаване. Бедная Хеди не была слишком смышленой. Место, время, внешность, имена, даже ссадина на голове итальянца — этого было достаточно, чтобы сбить ее с толку.

Еще Офелии очень хотелось принять душ. Ей казалось, что смерть налипла на ее кожу как пленка. Окружающие не чувствовали этот запах, но ее он преследовал.

Пешеходный мост вел от Квинта де Молина к школе — современной и просторной, с выкрашенными в пастельные тона стенами, украшенными портретами школьников в бордовой форме. Девочки в юбках, мальчики в шортах, росписи на тему «Сопротивление» с изображением детей, сбивающих винтовками злополучные американские самолеты.

Класс Мюриель недавно посетил банановую плантацию, и все стены были украшены бумажными бананами. Офелию удивило, где они достали бумагу. В школе был один учебник на трех учеников, в библиотеке уже три года не было новых книг, для уроков химии не хватало реактивов.

«Они все изучают абстрактно», — как едко выразилась ее мать. Тем не менее, школа была чистой и аккуратной. Офелия долго извинялась перед мисс Гарсия, учительницей Мюриель, пожилой женщиной с тонкими, как паучьи лапки, бровями.

— Я уже перестала вас ждать, — брови мисс Гарсия поднялись, демонстрируя раздражение.

— Простите, пожалуйста. — «Есть ли что-нибудь более унизительное, чем встреча родителя с учителем», — подумала Офелия. — Вы хотели поговорить со мной о чем-то конкретном?

— Конечно. Зачем бы я вызвала вас?

— Есть проблема?

— Большая проблема.

— Мюриель не выполняет домашнюю работу?

— Она выполняет домашнюю работу.

— Хорошо?

— Нормально.

— Она плохо ведет себя в школе?

— Она ведет себя нормально. Именно по этой причине ей было разрешено отправиться в поездку. Но где-то глубоко в душе этой девочки есть что-то гнилое.

— Гнилое?

— Гнойное.

— Она ударила кого-то, она солгала?

— Нет, нет, нет, нет. Не надейтесь так легко отделаться. Глубоко в ее сердце червь.

— Что она сделала?

— Она злоупотребила моим доверием. Я взяла на ферму только лучших учеников, чтобы они узнали о трудностях жизни в деревне. Вместо этого она проявила себя как антиреволюционер и вор, — мисс Гарсиа поставила на стол бумажный пакет. — На обратном пути в автобусе это выпало из ее рубашки. Я слышала, как это упало.

— Банан, — Офелия заглянула в пакет.

— Украденный банан! Украденный у Революции дочерью офицера полиции. Это повлечет очень неприятные последствия, когда я сообщу вашему начальству.

— Но это всего лишь банановая кожура! — Офелия подняла ее из пакета за хвостик. Кожура была коричневой и пятнистой.

— Банан или банановая кожура, это дела не меняет.

— Она съела его или нет?

— Это не имеет значения.

— Вы слышали, как это упало. Маловероятно, что вы услышали звук падения банановой кожуры в движущемся автобусе.

— Суть не в этом.

— У кого это хранилось? В этом могло участвовать несколько человек, может быть, даже все. Я проверю кожуру на отпечатки пальцев. Я рада, что вы привлекли к этому мое внимание. Не волнуйтесь, мы их установим, всех и каждого. Вы хотите, чтобы я это сделала?

— Ну… — мисс Гарсиа откинулась назад и облизнула уголок рта, — это, конечно, хранилось у меня. Я не знаю, как он был съеден.

— Мы можем провести расследование. Можем сделать так, чтобы виновные больше никогда не показывались в этой школе. Вы именно этого хотите?

Мисс Гарсиа посмотрела в сторону, ее брови были неподвижны. Потом она сказала совершенно другим голосом:

— Просто я очень хотела есть.

Теперь Офелия почувствовала себя еще хуже. Ей не доставляло никакого удовольствия травить учительницу, которая даже не осознавала, что она медленно умирает от голода. Проблемой мисс Гарсиа была ее революционная честность, она была единственной в окружении Офелии, у кого не было маленького бизнеса на стороне. Скоро у бедной женщины начнутся галлюцинации, и она увидит Че, бродящего по холлу. Офелии было ужасно стыдно. А Мюриель она задаст по полной программе.

Аркадий открыл портфель и выложил его содержимое на стол Приблуды. Ксерокопии — все, естественно, на испанском языке. Если бы он только изучал в школе испанский язык вместо английского и немецкого, которые были хороши только для науки, медицины, философии, международного бизнеса, Шекспира и Гете. Для сахара требовался испанский. Все-таки Аркадий попытался разобраться.

Документ, озаглавленный «Русско-кубинские переговоры, со списками имен русских из министерства внешней торговли России (Быков, Плотников, Чениговский), кубинцев из кубинского министерства сахарной промышленности (Меса, Эррера, Суарес) и третий — панамских посредников из AzuPanama (Рамос, Пико, Аренас).

Свидетельство о государственной регистрации AzuPanama, С.А., в том числе список директоров, состоящий из тех же имен, что и посредники — синьоры Рамос, Пико, Аренас.

Банковская выписка AzuPanama из «Бэнк ов Креатив Инвестментс», в свободной зоне Колин (республика Панама), подписанная генеральным директором банка Джоном О’Брайеном.

Ксерокопии первых страниц кубинских паспортов Рамоса, Пико и Аренаса.

Билеты Кубана Эйрлайн из Гаваны в Панаму для Рамоса, Пико и Аренаса.

Счета из отеля Линкольн в свободной зоне Колин, выставленные для оплаты Кубинскому министерству сахарной промышленности. Номера для Рамоса, Пико и Аренаса.

Длинный список обязательств России за поставки кубинского сахара по безналу и наличными на общую сумму 252 миллиона долларов.

Уточненная смета после посредничества AzuPanama на 272 миллиона долларов.

Свидетельство о депозите на 5000 долларов на имя Виталия Бугая в Бэнк ов Креатив Инвестментс, в свободной зоне Колин (республика Панама).

Другими словами, посредники Рамос, Пико и Аренас были кубинцами, а нейтральная AzuPanama была создана кубинским министерством сахарной промышленности и «Бэнк ов Креатив Инвестментс». Испанского Аркадий совсем не знал, но с математикой у него было все в порядке. Он понимал, что Куба обманула Россию на 20 миллионов долларов. Нищий обокрал нищего. Он также понял, что теневым партнером кубинцев в преступлении был пират, владеющий яхтой Капоне.

На близком расстоянии радужная оболочка темных глаз Мюриель сияла, как солнечные вспышки — пугающие проблески одиннадцатилетней души. Допрос был краток, ее признание содержало больше, чем утверждала учительница. Она купила банан.

— Их продавали работники на ферме. У меня был доллар от бабушки. Мы купили ветку.

— Ветку? Мисс Гарсиа нашла только один банан.

— Все спрятали по банану. Она нашла только мой.

— Мы получили все остальные, не волнуйся, — мать Офелии скрипнула своей качалкой.

— Дело не в этом, — сказала Офелия. — Ты превращаешь моих дочерей в спекулянток.

— Урок капитализма.

— В совхозе им не должны были продавать бананы, правда?

— Урок коммунизма.

— Мой класс поедет смотреть, как делают бейсбольные мячи, — сказала Марисоль, младшая сестра. — Я смогу принести мячи.

— Отлично, может быть, нам удастся приготовить их на обед, — ответила мать Офелии.

Мысленно Офелия представила себе разъярённую мисс Гарсиа, нависшую над ее чудесными дочерьми, и свою мать, защищающую их, как курица в домашнем халате. Вселенная семьи готова отражать нападение как извне, так и изнутри.

— Я иду в душ.

— А потом? — спросила мать.

— Мне нужно будет уйти.

— Чтобы встретиться с этим мужчиной?

— Он не мужчина, он русский.

Перед приходим детектива Аркадий убрал с глаз все документы AzuPanama. Осорио может осматриваться кругом сколько ей заблагорассудится.

— Вам удалось найти фотографию Приблуды?

— Нет.

— Ну, а я нашла вашу фотографию, — видно было, что она довольна сюрпризом. — Помните Хеди?

— Как я могу забыть Хеди?

Осорио рассказала ему о двух трупах в «Каса де Амор»: Хеди Инфанте и итальянца Франко Лео Мосса. Она описала состояние комнаты, положение тел, характер ран, время смерти.

— Мачете? — спросил Аркадий.

— Как вы догадались?

— Статистика. Криков не было?

— Нет. Убийца использовал еще что-то круглое и острое, он проколол итальянцу горло, чтобы тот не мог кричать.

— Может быть, нож для колки льда?

— Да. Сначала я подумала о грабеже, который приобрел насильственный характер. Иногда jinetera приводит в номер туриста и, когда его брюки уже спущены, появляется так называемый друг, и они грабят его.

— Мы же знаем, кто ее друг…

— …Потом я подумала, что покойник похож на вас.

— Такой комплимент не каждый день услышишь. Это был тот человек, с которым мы видели ее на улице вечером?

— Я уверена. Вы танцевали с Хеди?

— Нет, нас только познакомил сержант Луна.

— Вы говорили с ней?

— Не то, чтобы говорил. Она была не совсем трезвой, а позже она была в трансе.

— После церемонии Сантерии Хеди привела себя в порядок и вернулась сюда. Тогда я задавалась вопросом, зачем. Я имею в виду, все закончилось, сержант ушел, и это не было обычным местом, где она знакомилась с туристами. Мы с вами видели ее. Я думаю, она была здесь, потому что здесь были вы.

— Но я едва знаком с ней.

— Может быть, она хотела встретиться с вами снова.

— Она должна была разглядеть разницу между хорошо одетым итальянцем и мной. Почему вы так думаете?

— Вот это было в комнате, — Осорио показала ему фотографию.

«Камера смотрит на тебя глазами фотографа. Всегда немного странно видеть себя, так, как представляют тебя другие. Если бы они были мертвы, — подумал Аркадий, — это придало бы простому снимку некую завершенность». Аркадий увидел автомобили, багаж, тяжелые пальто, российскую толпу в аэропорту Шереметьево. Но в фокусе был только он. Он одарил полковника прощальной улыбкой, но без объятий, смоченных водкой и слезами, их история была слишком сложна для этого. «Возможно, — подумал Аркадий, — Приблуда, в конце концов, хотел именно этого — чтобы его провожал кто-то очень хорошо знавший его». Фотография напомнила ему о пустой рамке, которую он нашел в ящике стола Приблуды.

— Приблуда сделал этот снимок, когда я провожал его в аэропорту. Он сказал, что будет использовать его в качестве мишени для стрельбы, по старой памяти.

— …Хеди не отличалась большим умом. Вероятно, она все еще находилась в легком трансе после Сантерии. Я думаю, кто-то дал ей этот снимок, чтобы помочь узнать вас…

— Вы думаете, человек на этой фотографии может сойти за итальянца?

— При плохом освещении достаточно легко спутать одного с другим. Я вам сказала, что имя убитого было Франко?

— Да.

— Если европеец по имени Франко имеет внешнее сходство с Ренко и его имя звучит похоже, если она встретила его у дома Ренко и даже ссадина на его голове была такой же, как у Ренко, то для нее он был в достаточной степени Ренко. Я думаю, существует вероятность того, что убийство этого итальянца было вторым покушением на вашу жизнь.

— Это произошло позапрошлой ночью?

— Да.

«Луна грозил вернуться и разобраться с ним, — вспомнил Аркадий. — И вот с любвеобильным Франко Мосса кто-то разобрался окончательно и бесповоротно».

— Сержант Луна знает, кого именно убили?

— Теперь знает. Они с Аркосом забрали дело себе.

Луна вернется, перемирие закончено.

— Зачем было убивать Хеди? — спросил Аркадий.

— Не знаю.

— Зачем оставлять при ней фотографию?

— Он не оставлял, он спустил ее в унитаз.

— Тогда как же она оказалась у вас?

— Фотография застряла там вместе с комком бумаги. — Она описала глубокие рубленые раны, окровавленные простыни, пропитанный кровью воздух, всю эту ужасающую картину в раскаленном от зноя номере отеля и призналась, что ее вырвало. — Это было непрофессионально с моей стороны.

— Нет, это не имеет отношения к профессионализму, — сказал Аркадий. — Причина, по которой я ушел во время вскрытия, — тошнота. Видите, у нас общие недостатки. Мне хочется закурить, как только слышу об этом.

— Доктора Бласа никогда не тошнит.

— Еще бы!

— Доктор Блас говорит, что мы должны воспринимать запах как информацию. Фруктовый запах тела может указывать на амилнитрат. Запах чеснока может означать мышьяк.

— Поужинать с ним, должно быть, восхитительно.

— Во всяком случае, я приняла душ.

— Приняли душ и нашли время, чтобы сделать педикюр. Большинство детективов не подумало бы об этом. А вы сделали…

«Причем, сделала гораздо больше, — подумал он, убирая снимок. — Детектив изменила картину преступления, изъяв фотографию, молчаливо признав, что она тоже подозревает Луну. Показав ему фотографию, она сделала первый шаг навстречу. А еще накрасила ногти, и все такое. Теперь настала его очередь, таков этикет. Он может придержать обрывки информации, которые успел собрать здесь, до тех пор, пока ему удастся благополучно вернуться в Москву. Содержание портфеля, который он получил в китайском кинотеатре, может означать раскрытие истинной деятельности Бугая. Будет обмен обвинениями между министерством внешней торговли России и кубинским министерством сахарной промышленности. Из-за денег, конечно. Но если он сейчас вернется в Москву, он никогда не узнает, что случилось с Приблудой».

— Вы когда-нибудь слышали о панамской сахарной компании AzuPanama?

— Я читала об этом, — ее глаза похолодели. — В партийной газете описываются сложности с русскими из-за сахарного контракта, AzuPanama взялась помочь нашей стране.

— В качестве посредника?

— Судя по статье, да.

— Компания панамская?

— Конечно…

Он провел ее в кабинет, открыл зеленый портфель и выложил его содержимое на стол, документ за документом.

— Копии списков участников из России, Кубы и AzuPanama. Список директоров компании AzuPanama, а также кубинские паспорта, авиабилеты компании Кубана Эйрлайн и гостиничные счета на те же имена. Кроме того, выписка из панамского банка, подписанная Джоном О’Брайеном, проживающим на Кубе, и свидетельство о банковском депозите на имя вице-консула Бугая.

«Кажется, все идет хорошо, — подумал Аркадий. — Потом он плавно подведет разговор к участию в этом деле О’Брайена и Джорджа Вашингтона Уоллса, к их отношениям с Луной и Приблудой». Осорио откашлялась, потом аккуратно разложила документы, едва прикасаясь к ним, будто боясь обжечься.

— Я думала, вы пытаетесь отыскать фотографию Приблуды для доктора Бласа, — сказала она.

— Да, конечно. Но на эти бумаги я наткнулся раньше.

— Откуда они взялись?

— Почему вы не посмотрите, что они из себя представляют?

— Я и так вижу. Это очевидно. Документы изготовлены для того, чтобы дискредитировать Кубу и революцию, — прошипела Осорио.

— Сравните имена на этом свидетельстве о регистрации с паспортами. Вы сами увидите, что AzuPanama на самом деле вовсе не панамская компания. AzuPanama была создана в Панаме Кубой с помощью банка, контролируемого американским эмигрантом О'Брайеном. Вот за чем охотился Приблуда, когда он погиб. На сегодняшний день AzuPanama обошлась России дополнительно в 20 миллионов долларов. Люди умирали и за меньшие деньги.

— От сердечного приступа?

— Нет.

— Так утверждает Доктор Блас.

— Во всяком случае, — продолжал Аркадий, — мы видим совпадение имен из AzuPanama со списком из министерства сахарной промышленности. Приблуда, должно быть сопоставил эти имена из списков.

— Мы ничего не будем делать, — Осорио сделала шаг назад. — Вы лгали мне.

— Вы сами видите документы.

— Я смотрю на вас. И что я вижу? Человека, который утверждает, что ищет фотографию своего погибшего друга, а на самом деле собирает антикубинские материалы. Я пришла, чтобы помочь вам, а вы швыряете мне в лицо эти сфабрикованные против революционной Кубы бумаги, не объяснив, откуда они взялись. Я не прикоснусь к этим фальшивкам.

Все пошло совсем не так, как надеялся Аркадий.

— Вы можете проверить их.

— Я не собираюсь помогать вам. Я ничего не знаю о вас. Все, что у меня есть — это фотография и ваше утверждение, что вы — друг Приблуды. Но это только слова.

— Вовсе нет, — ее ответ помог сформулировать мысль, которая и раньше проскальзывала у Аркадия. Его беспокоило то, как его фотография из квартиры Приблуды попала к Хеди. — Это вы дали Луне мою фотографию?

— Как вы можете подозревать меня в этом?

— Логический вывод. Предположим, что после вскрытия вы пришли сюда, чтобы снять отпечатки пальцев, и нашли фотографию несчастного русского, который только что прибыл в Гавану. Вы, естественно, позвонили Луне, который сказал, чтобы вы передали фотографию ему.

— Ничего подобного!

— Кто дал фотографию бедняжке Хеди? Вы помогали Луне все это время?

— Не таким образом…

— Все кубинские полицейские носят с собой нож для колки льда и бейсбольную биту?

— …Лучше бы вы оставались в Москве. Тогда трупов было бы меньше.

— Тут вы правы.

Осорио схватила сумку. Она была уже за дверью прежде, чем он успел понять, что нужно было подойти к теме участия AzuPanama в этом деле как-то поделикатнее. Но почему на кубинку произвело такое впечатление простое доказательство? В конце концов, это была Гавана — место, где торговый атташе плавает ночью в море в какой-то автомобильной камере, где яхт-клуб «Гавана» то ли существует, то ли нет, где девушка может потерять голову дважды за вечер. Нелепая ложь Осорио насчет фотографии — это уже перебор. Все же он пожалел о том, что резко говорил с ней.

Уже на улице Офелия поняла, что, кроме задвижки на двери, у Ренко не было никакой защиты на случай, если Луна вернется. Она не сказала русскому о том, каким был Луна, стоя над телом Хеди в мотеле, как покраснели его глаза и как подергивались мышцы лица, будто сжимаясь в кулак. Или позже, когда сержант сидел в архивной комнате… Пройти мимо него было все равно что гулять в тени ревущего вулкана.

Движение на Малеконе — и так всегда пустынном ночью — совсем остановилось. Не было даже парочек, которых обычно можно встретить на набережной. Офелия сердилась на Ренко, но на себя она злилась еще больше. Это она, она забрала фотографию с места преступления. Она нарушила закон. Зачем? Она поняла, что Ренко нравится рассуждать о ничего не значащих мелочах, а потом неожиданно задать главный вопрос, попадающий точно в цель. Что касается документов, которые он вытащил из портфеля, то ее на самом деле не удивило, что русские готовы пойти на все, лишь бы дискредитировать Кубу. Но все же, говорила себе Офелия, надо сохранить жизнь Ренко, пока он не улетит в Москву. Пусть совесть останется чистой!

Полная решимости больше не поддаваться на провокации Ренко, она вернулась к нему в дом. На полпути наверх Офелия услышала шаги по лестнице и тихий стук в дверь. Когда он открыл, в луче света из его квартиры она увидела очень бледную женщину с черными волосами, перехваченными лентой, в мексиканском платье и босиком. Она казалась розой на длинном стебле, очаровательным белым цветком с голубым оттенком. Офелия вспомнила, что видела ее на церемонии Сантерии. Это была подруга Джорджа Вашингтона Уоллса, балерина.

Офелия увидела, как Исабель подняла лицо и поцеловала Ренко. Офелия смутилась и отступила вниз, в темноту лестницы. Она двигалась едва дыша, пока снова не оказалась на улице.

18

— Вы совершаете ошибку, — сказал Аркадий Исабель.

— Никакой ошибки.

Она прижала его руку к своему бедру так, чтобы он почувствовал ее тело через хлопок платья, затем поцеловала его и проскользнула в гостиную. «Может быть, это был тест на наличие признаков жизни», — подумал он. Сквозь полупрозрачное платье было видно стройное тело, округлые груди с темными сосками. Если он нормальный человек, он должен был почувствовать здоровую похоть. Он действительно ощутил возбуждение, чувствуя ее дыхание на своей шее, втягивая миндальный запах ее длинных волос, похожих на черный шелк. Бледная кожа делала ее губы еще краснее.

— Никакой ошибки, — сказала Исабель. — Я попросила тебя кое-что сделать для меня. Это честная сделка. Гордо держит ром в шкафчике над раковиной…

— Я думал, Гордо зовут черепаху.

— Обоих. Сергея, черепаху.

— А как вы называете Джорджа Вашингтона Уоллса?

— Я называю его бывшим. У меня теперь есть новый друг, ведь правда?

— Даже представить себе не могу, кто это…

Исабель коснулась пальто, висевшего на спинке стула, а когда он отвел ее руку, сказала:

— Расслабься. Ты странный человек, но ты мне нравишься. — Она сама нашла ром и помыла два стакана. — Я люблю сильных мужчин.

— Я не такой…

— Позволь мне судить, — она протянула ему стакан. — Я знаю, ты слышал о моем отце.

— Я слышал, что был заговор.

— Это правда. Всегда существует заговор. Можно высказывать недовольство, а он — она указала на свой подбородок характерным жестом, — он позволяет жить им до тех пор, пока они ничего не предпринимают. До тех пор, пока они все не организуют. Каждый год планируется заговор, и в нем всегда участвует половина заговорщиков и половина подсадных уток. Это кубинская демократия в действии. Но, в конце концов, мы решимся, и тогда даже информаторы скажут «Хватит». Тогда даже они будут держать язык за зубами, и эта страна станет свободной. — Она погладила Аркадия по шеке. — Но я думаю, еще не время. Это единственное место, где времени не существует. Да, люди рождаются и умирают, но время не движется. Потому что время требует новых красок, новых автомобилей, новой одежды. Или… может быть, войны. Либо того, либо другого. То, в чем мы живем сейчас, — это и не жизнь, и не смерть. Ты не пьешь…

— Нет, — только этого ему и не хватало — алкоголя и Исабель.

— Не возражаешь? — она взяла сигарету.

— Нет.

— Первой причиной, по которой мой отец согласился на заговор, были уверения его русских друзей в их полной поддержке. Это была не его идея.

— Ему следовало быть дальновиднее.

— Я думаю, мой выбор разумнее, — она глубоко вдохнула, как будто дым мог пройти по всей длине ее тела, выдохнула и развернулась. Раскинула руки так, что платье обтянуло ее и дым шлейфом заклубился сзади. — Я убеждена, что мы самые лучшие. Английские танцовщицы слишком скованны, русские слишком серьезны. У нас есть и вдохновение, и техника, и мы рождаемся с музыкой в душе. Мне не будет равных, как только я уеду, как только у меня будет письмо и билет.

— Письмо еще не пришло.

— Придет. Должно прийти. Я сказала Джорджу, что мы постараемся вернуться в Москву вместе.

— Вы и я?

— Да, разве это не самый простой способ? — Исабель остановилась рядом с пальто, и пепел от ее сигареты попал на рукав. — Ты женат?

Аркадий стряхнул пепел и схватил Исабель за запястье. За ее тонкое элегантное запястье. Он подвел ее к двери:

— Уже поздно. Как только для вас что-то будет, я вам скажу, обещаю…

— Что ты делаешь?

— Я говорю, спокойной ночи.

— Я еще не закончила.

— Я закончил.

Он вытолкнул ее, мельком выглянув в коридор. Она выглядела, как раздавленная моль. Он захлопнул дверь.

— Сукин сын, — послышалось из-за двери. — Ты, хрен собачий. И твой друг Сергей тоже. Он все время говорил об этом тупом заговоре, из-за которого погиб мой отец. Ты такой же, еще один педераст… твою мать!

Аркадий запер дверь:

— Мне очень жаль. Я не говорю по-испански.

«Круто я управляюсь с женщинами, — подумал он. — Каков обольститель!» Закутался в пальто и вздрогнул. Почему всем на Кубе тепло, кроме него?

Была полночь, темнота поглотила город. Отключение электроэнергии организовано Луной или это игра воображения? На Малеконе не горели фонари, только пара слабых автомобильных фар, словно всплыли на поверхность светящиеся рыбы, обитающие в глубинах океана. Хотя он закрыл жалюзи и зажег свечу, тьма продолжала просачиваться в комнату с упорством.

Разбудил его автомобильный сигнал. Гудок ревел, пока он не открыл балконные двери. Он увидел, что уже утро. Море блестящим зеркалом отражало огромное небо, солнце было высоко, тени казались небольшими чернильными пятнами. На берегу мальчишка выпутал из сети маленькую серебристую блесну и протянул ее своему другу, стоящему на краю дамбы с удочкой. Другой мальчишка потрошил на тротуаре пойманную рыбу и бросал внутренности чайкам, кружившимся над ним. Прямо под балконом стояло обтекаемое белое облако, сияющее хромом — кабриолет «крайслер империал», когда-то принадлежавший Хемингуэю. За рулем Джордж Вашингтон Уоллс, рядом Джон О'Брайен в кепке для гольфа и гавайской рубашке.

— Помните, мы собирались поговорить о вашей возможной работе, — сказал снизу Уоллс, — и показать вам лучшие злачные места Гаваны.

— А нельзя просто рассказать мне о них?

— Считайте нас своими гидами, — сказал О'Брайен. — Воспринимайте это как часть большого путешествия.

Аркадий посмотрел на Уоллса, пытаясь понять, рассказала ли ему Исабель о своем полуночном визите. Потом посмотрел на О'Брайена в поисках признаков того, что информация о бумагах AzuPanama дошла до него через Осорио. Но все, что он видел — сияющие из авто улыбки и темные очки. Работа в Гаване? Это, конечно, шутка. Но как он мог упустить шанс узнать побольше об AzuPanama и Джоне О’Брайене? Кроме того, он подумал — ничто не может случиться в автомобиле Хемингуэя.

— Дайте мне минуту на сборы…

В ящике стола было несколько конвертов. В один из них Аркадий сложил все собранные доказательства: ключ от дома Руфо, ключи от машины Приблуды, документы AzuPanama и фото яхт-клуба «Гавана». Прикрепил конверт к пояснице, надел рубашку и пальто — теперь он был готов к любой погоде и к непредвиденному обороту событий.

Автомобиль двигался — словно облако. Теплая обивка была чуть липкой на ощупь. Они скользили по Малекону. Уоллс болтал о других автомобилях, о склонности Фиделя к олдсмобилям и Че к «шевроле импала» 1960-го года.

— Вы видели Луну? — Аркадий огляделся.

— Мы больше не имеем никаких дел с сержантом, — ответил Уоллс.

— Я думаю, у него крыша поехала, — добавил О'Брайен.

— Луна совсем спятил, — продолжил Уоллс. Подняв очки, он внимательно посмотрел на Аркадия голубыми глазами. — Когда вы собираетесь снять пальто?

— Разъезжать с вами, — встрял О'Брайен, — все равно, что катать в машине чертова Эйба Линкольна.[39] Точно.

— Когда согреюсь.

— В России читают Хемингуэя? — спросил Уоллс.

— Он у нас очень популярен. Джек Лондон, Джон Стейнбек и Хемингуэй.

— Тогда писатели были крепкими мужиками, — сказал О'Брайен. — Каждый раз, когда я вижу, как отчаливают рыбацкие лодки, я вспоминаю «Старик и море». Мне нравится и книга, и фильм. Спенсер Трейси был великолепен. Больше ирландец, чем кубинец, но великолепен.

— Джон читает все, — сказал Уоллс.

— Я и фильмы тоже люблю. Когда я скучаю по дому, я включаю видео. У меня полно кассет с американскими фильмами. Капра, Форд, Минелли.

Аркадий подумал о вице-консуле Бугае и депозите на 5000 долларов на имя Бугая в Панамском банке О'Брайена.

— У вас есть здесь русские друзья?

— Русских здесь не так много. И, честно говоря, я стараюсь держаться от них подальше, так спокойнее.

— Парии, — добавил Уоллс.

— Русская мафия стремится проникнуть сюда. Русские уже в Майами, на Антигуа и Каймановых островах. Они по соседству, но это такой больной вопрос для Фиделя, что нет никакого смысла связываться с ними. Более того, они тупые, Аркадий. Не в обиду будь сказано.

— Я и не обижаюсь.

— Если русский хочет денег, он говорит: я постараюсь похитить кого-нибудь богатого, закопаю его по шею и потребую выкуп. Может быть, его семья заплатит, а может, и нет. В любом случае, дело решится быстро. Когда американец хочет денег, он говорит: я сделаю массовую рассылку с инвестиционными предложениями, пообещаю немыслимые проценты. Может быть, инвестиции окупятся, а, может, и нет, но пока у меня есть адвокаты, эти люди будут платить мне до конца жизни. Когда они умрут, я потребую права на их недвижимость. Они пожалеют, что я не закопал их по шею.

— Именно это вы и сделали? — спросил Аркадий.

— Я не говорю, что я это делал, я говорю, что так делают в США, — он поднял руку и одарил его самой широкой улыбкой. — Я не лгу. Я давал показания в окружном суде во Флориде и Джорджии, в федеральном суде в Нью-Йорке и Вашингтоне, и я никогда не лгал.

— Слишком много судов, чтобы везде говорить правду, — сказал Аркадий.

— Дело в том, — отреагировал О'Брайен, — что я предпочитаю удовлетворенных инвесторов. Я слишком стар, чтобы подвергать себя преследованиям небритых разгневанных мужчин или уклоняться от повесток, приносимых людьми, которые будут толкаться за дверью весь остаток их несчастной жизни. Эй, мы приехали!

Уоллс рванул через полосу встречного движения и затормозил у входа в изящный многоэтажный отель, представляющий собой угловую башню, увенчанную пестрым куполом. Аркадий проезжал мимо этого отеля раньше, не замечая, что его архитектура была чисто американской, в стиле пятидесятых годов. Они подкатили в роскошном автомобиле и плавно остановились перед входом, украшенным статуями морского конька и сирены, вырезанными из огромных китовых костей. Судя по рвению швейцаров, Джон О'Брайен был здесь желанным гостем.

— «Ривьера», — О'Брайен пояснил Аркадию с таким почтением, как если бы они готовились войти в Ватикан. — Американская мафия построила здесь и другие отели, но «Ривьера» — это жемчужина среди них.

— И какое отношение это имеет ко мне? — спросил Аркадий.

— Немного терпения, пожалуйста. Скоро все поймете.

О'Брайен снял кепку в знак уважения. Они поднялись по лестнице, прошли через стеклянные двери и оказались в низком лобби, отделанном белым мрамором, освещенном встроенными точечными светильниками, расположенными немного хаотично, как звезды на небе. Диваны, длинные как вагоны, протянулись до грота под стеклянной крышей, украшенного папоротниками «слоновье ухо». С одной стороны слышался гул голосов в баре, в дальнем конце винтовая лестница, поддерживаемая канатами, вилась вокруг колонны из черного камня, яркий свет из бассейна смягчали матовые стеклянные панели. О'Брайен благоговейно скользил через холл, его ботинки легко постукивали.

— Все люкс. Кухня, как на круизном корабле, красиво оформленные номера. И казино….

Шедший перед О'Брайеном Уоллс открыл латунные двери конференц-зала, увешанного яркими плакатами с логотипами испанских, венесуэльских, мексиканских банков. На дисплеях и мольбертах были диаграммы с прогнозами Карибских экономических тенденций. Визитные карточки и цветные брошюры валялись на ковре. О’Брайен остановился возле самого большого стенда. Перед гигантским монитором выстроился ряд стульев.

— Очень пафосно, — сказал О'Брайен. — Рыночные прогнозы, процентные ставки, защита капитала, все на разных языках. Посмотрите на это, — он попытался включить монитор, — черт, он не работает.

— Может быть, это поможет, — Аркадий взял со стойки пульт управления и нажал кнопку. И тут же на экране появились серьезные мужчины и женщины в дорогих костюмах. Слова «доллары», «песеты», «дойче марки» сыпались, как искры при коротком замыкании.

— Отлично, — сказал О'Брайен, — они знают, как заставить ваши деньги работать на вас по всему миру.

— Конечно, знают. Единственная проблема в том, что это не тот мир. Это Куба. Вы знаете, что Фидель говорит о капиталистах. Сначала они хотят только кончик вашего мизинца, потом весь палец, потом руку, и постепенно все остальное. Он уже давно принял решение.

— Но банки проделали весь этот путь не для того, чтобы направить свои предложения Фиделю, — ответил О'Брайен, — банки делают все не так. В наше время люди не заинтересованы в медленном росте активов. Они хотят джек-пот, лотерею, большой куш. Посмотрите вокруг, вы все еще можете видеть это. — Он обратил внимание Аркадия на стены в стиле барокко, кремовые с золотом, на подвесной потолок, скрывающий купол над головой.

Они находились в расписном куполе, который видели снаружи. Если «Ривьера» была Ватиканом, это — Сикстинская капелла. Когда О'Брайен снял темные очки и медленно повернулся, случилось маленькое чудо. Морщины на его гладком, как яичная скорлупа, лбу, казалось, разгладились, и Аркадий на мгновение увидел образ рыжего О’Брайена, каким он был когда-то…

— Казино «Золотой Лист». Можете себе представить, каким оно было, Аркадий. Четыре стола для рулетки, два стола для флеша, баккара, блэкджек. Окантовка красного дерева. Сукно чистили два раза в день. Менеджер за высокой, как кафедра епископа, стойкой. Это была встреча двух классов, богатых и толпы. У французов есть слово frisson — дрожь. Было достаточно одной искры и, ей-богу, все сверкало. Люстры сияли, как пузырьки шампанского в бокалах. Женщины в огромных бриллиантах от Харри Уинстона.[40] Кинозвезды, Рокфеллеры, все такое.

— А кубинцы?

— Кубинцы работали здесь. Они нанимали кубинских бухгалтеров и превращали их в крупье и дилеров. Учили их следить за собой, покупали им костюмы, хорошо платили, чтобы они работали честно. Конечно, после работы их по-прежнему обыскивали в поисках фишек.

Аркадию приходилось бывать в казино. Казино открылись и в Москве. Русские мафиози любили наглухо застегнутые кожаные куртки поверх кобуры, которая мешала им прижиматься животами к столу. Русские любили проигрывать большие деньги с большим пафосом.

— Не забывайте, в Гаване всегда процветали азартные игры, — сказал О’Брайен. — Просто мафия делала это честно, она делилась с президентом Батистой. Батиста и его жена владели игровыми автоматами, мафия владела столами, во всем в мире не было более честной сделки. Плюс, самые знаменитые имена в сфере развлечений, Синатра, Нат Кинг, Коул. Прекрасные пляжи, лучшая подводная охота. И женщины были невероятно хороши. Они и сейчас хороши.

— Трудно поверить, что здесь произошла революция.

— Всем не угодишь, — сказал О’Брайен, — позвольте мне показать вам мой любимый отель. Не такой огромный, но с более богатой историей. Последний оплот Америки.

Покинув «Ривьеру», они миновали живописные руины, которые Аркадий ожидал увидеть скорее в мангровых болотах. Местами тротуар вспучился и потрескался под действием корней индийской смоковницы.

— Так какой же бизнес у вас здесь? — спросил Аркадий. — Только инвестиции?

— Инвестиции, консалтинг, все такое, — ответил О’Брайен. — Мы решаем проблемы.

— Например?

Уоллс и О’Брайен переглянулись, и Уоллс объяснил:

— Например, кубинским грузовикам нужны запасные части, а русский завод, который раньше производил их, перешел на изготовление швейцарских армейских ножей. Что мы с Джоном сделали — нашли в Мексике завод, выпускающий русские грузовики, и купили его целиком, только ради запчастей.

— И что вы получаете с этого?

— Комиссионные, маржу. Вы знаете, раньше я думал, что понимал капитализм потому, что был марксистом. На самом деле, я не понимал ничего. А вот Джон относится к этому, как к игре.

— Я всегда замечал, что люди из социалистического лагеря относятся к деньгам слишком серьезно, — сказал О’Брайен. — Научитесь получать удовольствие.

— Работа с Джоном — это как второе высшее образование.

— Да? — Аркадий был не прочь поучиться.

— Или, например, армейская обувь, — сказал Уоллс. — На Кубе был дефицит ботинок в армии. Мы выяснили, что армия США избавляется от излишков доллар за пару. Мы скупили все, поэтому теперь кубинская армия марширует в американских военных ботинках.

— Вас должны ценить здесь.

— Думаю, да. И Джорджа тоже, — сказал О’Брайен.

— Но как вы делаете это, оставаясь на Кубе? Я думаю, вам требуется третья сторона.

— В третьей стране, конечно…

— В Мексике, Панаме?

— Аркадий, пора бы вам оставить свои полицейские замашки, — О’Брайен заерзал на сиденье. — На протяжении нескольких лет я помогал полиции в таких ситуациях, как ваша, но это всегда вопрос взаимных уступок. Вы хотите знать то, вы хотите знать это… Но вы так до сих пор не дали мне сколько-нибудь правдоподобного объяснения тому, как вы оказались на причале яхт-клуба «Гавана».

— Я просто посещал те места, где мог бывать Приблуда.

— Почему вы думаете, что там он бывал?

— В его квартире есть карта, и на ней клуб отмечен кружком. Это просто старая карта.

— Просто старая карта? Вот как вы узнали о яхт-клубе «Гавана»? Удивительно.

Отель «Капри» представлял собой уменьшенную версию «Ривьеры». Высокое здание, но в стороне от Малекона, ни купола, ни спиральной лестницы, простое лобби — стекло и хром. Кубинцев не пускали наверх, они сидели с бокалами колы в ожидании назначенной встречи, готовые ждать целый день. Кондиционированный воздух обдувал растения в горшках.

— Ваше пальто меня впечатляет, — сказал Уоллс Аркадию. — Можно мне примерить его?

— Валяйте.

Хотя Аркадий не любил, когда посторонние прикасались к его пальто, он помог Уоллсу надеть его. Пальто натянулось на сильных плечах Уоллса. Он провел рукой по кашемиру снаружи, по шелковой подкладке, прощупал внутренние и наружные карманы.

— Что вы думаете? — О’Брайен наблюдал это фэшн-шоу.

— Я думаю, что это человек с пустыми карманами. — Уоллс вернул пальто. — Но пальто неплохое. Вы купили его на зарплату следователя? Очень недурно.

— Хороший знак для всех нас. — О’Брайен провел их из лобби в небольшой темный театр. Аркадий с трудом мог разглядеть сцену, ступени, звуковые колонки, люстры с цветными стеклами. — Красный зал. Раньше это было не просто кабаре — лучшее шоу. Включите свое воображение — увидите красные драпировки, ковры, бархатные абажуры ламп, четыре стола для блэкджека и четыре для рулетки. По углам, флеш и баккара. Девушки, продающие сигары. Уточняю — красивые кубинские девушки, продающие кубинские сигары. Может быть, немного кокаина, хотя кому он нужен? Звук рулеточного шарика, возбуждение вокруг игрового стола. Голос крупье: «Делайте ставки, господа!». И господа делают ставки. Вы играете, Аркадий?

— Нет.

— Почему?

— Мне нечего проиграть.

— Всем есть что проигрывать. Бедные играют все время. Вы имеете в виду, что вы не любите проигрывать.

— Наверное.

— Ну, вы необычный человек, большинству людей это необходимо. Если им удается выиграть, они продолжают играть до тех пор, пока не потеряют все. Сейчас во всем мире в азартные игры играет больше людей, чем когда-либо в истории человечества, — О’Брайен пожал плечами, показывая, что этот феномен выше его понимания. — Может быть, это канун нового тысячелетия. Это как если бы люди хотели избавиться от материальных ценностей, но не в церкви, а в казино. Они готовы потратить все ради развлечения. Они не в состоянии сопротивляться. Это — человеческая природа. Худшее место в мире — это казино, где не возьмут ваши деньги.

— Вы бывали здесь до революции?

— Десятки раз. Боже, как давно это было.

— Вы играли в казино?

— Я такой же, как вы, не люблю проигрывать. Главным образом, я восхищался процессом. Вы знаете, кого я однажды показал здесь своей жене? Я показал ей Джека Кеннеди. На одной руке у него висла пергидролевая блондинка, на другой — знойная мулатка. Интересно, вспоминал ли Джек ту ночь во время карибского кризиса?

— Здесь были и другие казино, — сказал Уоллс.

— «Довиль», «Сан-Суси», «Монмартр», «Тропикана», — перечислил О’Брайен. — Грандиозный план мафии состоял в том, чтобы разрушить Гавану и перестроить ее, сделать ее вполне современной и создать туристический треугольник Майами — Гавана — Юкатан, международную зону процветания. Все это остановила революция. Экономически Куба была отброшена на сорок лет назад.

— Это и есть ваш план — открыть старые казино?

— Нет, — сказал О’Брайен, — прежние обиды еще не улеглись. Во всяком случае, яхт-клуб и казино «Гавана» может принести доход в десятки раз больше, чем любое из них.

— Вы амбициозны.

— А вы нет? — спросил Уоллс. — Холодная война окончена. Я был героем в этой войне, и посмотрите, кто я теперь… Изгой.

— Что за жизнь в Москве? — спросил О’Брайен. — Оглянитесь вокруг. Вы попали в рай на земле, а теперь собираетесь покинуть его. Не делайте этого. Оставайтесь здесь, будете работать на нас.

— Работать на вас? Занять место Приблуды?

— Что-то вроде того.

— Почему-то я не могу принять это предложение всерьез.

— Вы слишком подозрительны, — сказал О’Брайен. — Это русское отношение к жизни. Вам следует быть более позитивным. Все миллионеры, которых мне приходилось встречать, были оптимистами. Неудачник всегда ожидает худшего. Это новый мир, Аркадий, почему бы не строить в нем большие планы?

— И вы готовы поделиться своими кубинскими золотыми приисками с первым встречным?

— …Я встречал людей вашего типа раньше. Вы человек на краю пропасти, который либо бросится вниз, либо кардинально изменит свою жизнь, — глаза О’Брайена горели… «Чем? — задавался вопросом Аркадий — азартом коммивояжера или фанатизмом миссионера, все усилия которого сконцентрированы на одном — придать правдоподобие этому нелепому предложению». — Измените свою жизнь. Дайте себе шанс.

— Как?

— Вы можете стать нашим партнером.

— Партнером? Предложение становится все более заманчивым.

— Но партнерство требует взаимного доверия, — сказал О’Брайен. — Вы ведь понимаете, что такое доверие, правда, Аркадий?

— Да.

— По вам этого не скажешь. Все это время я ждал, что вы будете так же откровенны со мной и Джорджем, как и мы с вами. Пожалуйста, не вешайте мне лапшу на уши. Не морочьте мне голову старой картой. Сержант Луна рассказал нам о фотографии яхт-клуба «Гавана». Мы знаем об этом. Фотография мертвого русского в яхт-клубе «Гавана» — это как раз то, что нам сейчас совершенно ни к чему.

— Джон чувствовал бы себя спокойнее, если бы она была у него, — сказал Уоллс.

— Если бы она была у меня, всем было бы лучше. А главное, я бы понял, что наше с вами взаимное доверие возросло. Аркадий, вы ведь отдадите мне эту фотографию? — О’Брайен протянул руку.

— Я ничего не знаю о деловом партнерстве, поскольку всегда работал на государство, — Аркадий ощущал конверт с фотографией, приклеенный к спине. — Но давайте так. Я приму ваше предложение и буду работать в течение года, у меня будет вилла, яхта и достойное социальное положение. И тогда я отдам вам фотографию. До тех пор она будет в безопасном месте, ведь мы будем, как вы говорите, партнерами.

— Вы слышите? — воскликнул Уоллс. — Мамочка торгуется.

— Сопротивляется, — Джон О’Брайен опустил руку. Сейчас он выглядел на свой возраст, слегка потрепанный, с прилизанными седыми волосами и влажными от пота висками. Как актер, который самозабвенно играл пьесу для безразличной глухой публики. — Поскольку вы русский, Аркадий, я сделаю поправку. Привыкайте думать о себе как о части плана.

— Напомните мне, какой именно частью я буду? — спросил Аркадий.

— Секьюрити. Джордж сказал вам, на тот случай, если появится мафия.

— Я должен подумать об этом. Не уверен, что я настолько крут.

— Все в порядке, — сказал Уоллс, — люди воспринимают вас именно так.

— Внешность может многое, — сказал О’Брайен, — я расскажу вам, почему «Капри» — мое любимое казино. Знаете, в свое время мафия наняла актера Джорджа Рафта быть лицом «Капри». Рафт играл гангстера так много раз, что люди привыкли считать его настоящим гангстером. Он и сам в это поверил. Во время революции толпы ночью грабили казино. Одна толпа направилась к «Капри». Кто вышел им навстречу? Рафт собственной персоной и, когда он прорычал своим гангстерским басом: «Ни один чертов придурок не посмеет тронуть мое казино», они ушли. Он прогнал их. Последний оплот Америки.

19

Лавка — обычный склад с самым паршивым освещением во всей Гаване. Тот факт, что очереди в этот раз были не очень большими, а Офелия должна была тащить на себе мешок вьетнамского риса и канистру растительного масла, не улучшили настроение ее матери.

— Ты или возвращаешься домой поздно, или не приходишь совсем. Кто этот мужчина?

— Он не мужчина, — ответила Офелия.

— Не мужчина? — ее мать повысила голос, чтобы привлечь к разговору побольше внимания покупателей.

— Не в том смысле.

— Как, например, музыканты? Великие мужья. Где последний из них? Массирует шведок в Кайо Ларго?

— Вчера я пришла домой. Все в порядке.

— Все просто замечательно. Вот величайшее произведение в мире фантастики, — она шлепнула рукой по книжке с талонами. — Что может быть лучше? Знать, почему ты возвращаешься домой так поздно?

— Я работаю в полиции.

— С русским! Дочка, может ты еще не в курсе, что этот поезд ушел. Навсегда. Как ты вообще ухитрилась найти хоть одного русского? Я хотела бы посмотреть на этого нищего.

— Мама, — умоляюще сказала Офелия.

— Ах, ты при форме и тебе стыдно, что тебя могут увидеть со мной. Я-то могу простаивать в очередях целыми днями, чтобы ты могла делать мир более безопасным для… — Она изобразила бороду.

— Мы почти у цели, — Офелия посмотрела на прилавок.

— Мы почти нигде. Эта дорога никуда не ведет, дочка. Помнишь того мальчика, с которым ты дружила в школе, у которого был садок для рыбы?

— Аквариум.

— Садок для рыбы. Ничего, кроме грязной воды и двух неподвижных сомов. Взгляни на этих продавщиц.

За прилавком с весами и кассовым аппаратом стояли две женщины с усами, очень похожие на тех сомов. Офелия с трудом сохраняла невозмутимость. В грязной лавчонке — четыре прилавка, рядом с каждым из них по школьной доске, на которой мелом указаны товары, цены, рацион на одного человека или на семью, и даты получения продуктов. Даты смазаны из-за многочисленных поправок.

— На следующей неделе будут помидоры, — сказала Офелия. — Это хорошая новость.

— Боже мой, я вырастила идиотку, — ее мать взорвалась смехом. — Не будет ни помидоров, ни сгущенного молока, ни муки. Возможно, не будет бобов и риса. Это ловушка для кретинов. Дочка, я знаю, что ты блестящий детектив, но, слава богу, у тебя есть я для поисков продуктов.

— Я доложу о контрреволюционной пропаганде, — прошипела женщина, стоявшая за ними.

— Отвали, — сказала мать Офелии, — я воевала на Плайя Хирон. А где была ты? Может, махала сиськами американским бомбардировщикам. Если, конечно, они у тебя есть.

Ее мать умела заткнуть кого угодно. Плайя Хирон — это то, что остальной части мира известно, как «залив Свиней». Она на самом деле была в армии, стреляла в захватчиков, хотя теперь говорила, что лучше бы заставила его под дулом пистолета забрать ее с собой во Флориду.

— У меня вопрос, — сказала Офелия.

— Пожалуйста, не мешай, я читаю список. Две банки зеленого горошка в месяц на семью. Они будут очень вкусные, я уверена. Есть сахар. Вы узнаете, что конец близок, когда сахара не станет.

— Соленые огурчики.

— Я не вижу огурчиков.

— Где бы их найти?

Восточный блок пытался поставлять огурчики в банках на Кубу, но Офелия не видела их уже давным-давно.

— Не здесь. На черном рынке можно купить огурцы и засолить.

— Там огурцы не того размера.

— Огурец есть огурец. Почему тебе нужны именно маленькие огурчики?

У прилавка мать Офелии устроила настоящее шоу, пока в ее книжке ставили соответствующие отметки.

— Знаете, если вы живете только на пайки, вы можете соблюдать очень сбалансированную диету, — с серьезным выражением лица заявила она.

— Это правда, — одна из служащих была настолько глупа, что согласилась с ней.

— Это все потому, что вы две недели едите и две недели голодаете, — выпустив свою торпеду, мать Офелии повернулась и поплыла к выходу, предоставив Офелии следовать за ней с тяжелым мешком и канистрой масла. Покупатели молча смотрели им вслед.

Когда они вышли на улицу, мать направилась в сторону дома.

— Ты невыносима, — сказала Офелия.

— Этот остров сводит меня с ума.

— Этот остров сводит тебя с ума? Ты никогда не уезжала с этого острова.

— И это сводит меня с ума. И то, что моя дочь — одна из служанок этого старика с бородой. — Однажды ее мать задержала полиция за продажу домашней косметики с рук. Конечно, ее отпустили, как только узнали, что детектив Осорио ее дочь. — Твой дядя Мэнни писал, что кресло-качалка всегда ждет меня на террасе в Майами.

— И ежевечерняя перестрелка из проносящихся авто — это то, что он писал мне.

— В последнем письме он сообщает, что мог бы забрать к себе Мюриель и Марисоль. Он уверен, что они будут в восторге от Саут Бич. Мы можем поехать все вместе, а потом девочки смогут остаться.

— Не будем говорить об этом.

— Они произведут фурор в Майами. Такие красивые девочки. И светлокожие.

Этот упрек со стороны матери был как соль на рану. Офелия в семье всегда была немного чужой, отличаясь более темным цветом кожи даже от собственных дочерей. Она всю жизнь была горьким разочарованием для матери. Кровь прихлынула к ее щекам, еще обиднее было то, что мать это заметила.

— Они останутся со мной. Если ты хочешь бежать в Майами, отправляйся.

— Я просто говорю, что это новый мир. Понятно, что он не имеет ничего общего с русскими.

О’Брайен и Уоллс высадили Аркадия в паре кварталов от Малекона. У него возникло чувство, что в любой момент из-за волнореза может выскочить Луна с ножом для колки льда или с мачете в руках. Поэтому, дойдя до бульвара, Аркадий придерживался тени колонн и зданий, пока не увидел дом, украшенный трехцветным баннером Комитета защиты революции. Он постучал в дверь Абуелиты.

— Входите.

Луч света протиснулся вслед за ним в узкую комнату к накрытой покрывалом статуе темнокожей Святой Девы с трепещущим павлиньим пером. Запах сигар и сандалового дерева щекотал ему нос. Абуелита сидела перед статуей и торжественно раскладывала карты. Таро? Аркадий заглянул через плечо старой женщины. Пасьянс «солитер». Сегодня на ней был пуловер с надписью «Нью-Йоркская фондовая биржа». Аркадий отметил, что на статуе тоже было нечто новое — желтое ожерелье, как у Осорио.

— Можно?

— Конечно, — когда он дотронулся до бусин, Абуелита сказала: — В Сантерии Святая Дева является также духом Ошун, и ее цвет — желтый, медовый, золотой. Ошун — очень сексуальный дух.

«Это описание вряд ли соответствует Осорио», — подумал Аркадий, но у него не было времени вникать в религиозные вопросы.

— Я видела, как сегодня утром вы уехали на том большом белом автомобиле, на той колеснице с крыльями, — сказала Абуелита, — весь Малекон пялился на вас.

— Вы случайно не заметили, не заходил ли в дом после моего отъезда такой высокий темнокожий сержант из Министерства внутренних дел?

— Нет.

— Никого, кто соответствовал бы этому описанию, с мачете или бейсбольной битой? — Он положил пять долларов в корону у ног Святой Девы.

Абуелита вздохнула и взяла деньги.

— Я знаю человека, которого вы имеете в виду. Это он организовал Абакуа. Я была, как всегда, у окна. Но на самом деле, я заснула прямо стоя. Иногда со мной такое бывает. Старею.

Аркадий положил в корону еще денег.

— Тогда у меня другой вопрос. Мне все еще нужна фотография Сергея Приблуды для полиции, и я ищу его близких друзей, у которых она может быть. Здесь ни у кого нет, но когда мы встретились в первый раз, вы упомянули, что Сергей Приблуда угощал вас солеными огурчиками. Вчера я был на рынке, где продаются овощи, в том числе огурцы, но ничего похожего на домашние соленые огурчики из холодильника Приблуды.

— Вы правы, нет ничего лучше русских огурчиков.

— У него были особые посетители?

— Вы сами догадались, — Абуелита широко развела руки, скрывая улыбку. — Есть одна женщина, русская, которая приходила иногда с корзиной, иногда без.

— Не могли бы вы описать ее?

— Она похожа на маленькую толстую голубку. Она приходила по четвергам, иногда одна, иногда с девочкой.

Офелия поднялись по лестнице в комнату Хеди Инфанте. Это была мансарда, построенная под сводом фойе в стиле рококо. В лофте размером десять на десять стояла кушетка, вешалка с платьями и обтягивающими брючками, электрическая лампа и свечи, косметика и обувь, ведро с веревкой. Из окна была видна огромная люстра и, далеко внизу, мраморный пол. Дом был построен сахарным магнатом, явно любившим излишества. Изгибы белой лепнины на потолке вызывали ощущение парения в облаках.

Интерьер Хеди был украшен столь же удивительно: картинки, вырезанные из журналов и приклеенные к стенам — обои ручной работы с Лос Ван Ваном, Хулио Иглесиасом, Глорией Эстефан. Звезды — исполнители любовной лирики, стоящие в лучах софитов, страстные взгляды обращены к поклонникам. На лицо одной певицы она наклеила изображение своего собственного лица. Это напомнило Офелии страшную картину полуотрубленной головы Хеди. Лофт был не той комнатой, где проститутка принимала клиентов, это было ее личное гнездышко.

В этом гнездышке остались явные следы посторонних — полицейская лента вокруг платьев, порошок для снятия отпечатков пальцев на зеркале, легкий беспорядок, неизменно возникающий тогда, когда мужчины перекладывают женские вещи. У Хеди была коллекция кусочков мыла из отелей, столовые приборы, подставки, рамка из морских ракушек с фотографией празднования ее пятнадцатилетия — вечеринки с тортом из кондитерской, пивом и ромом. На другой фотографии Хеди одета в синие кружева, вокруг шеи шарф в тот же тон — цвета Хемайи, богини моря. И, конечно же, у стены была статуэтка Пресвятой Девы из Реглы, духа и в то же время святой. В ящике для сигар было полно моментальных снимков Хеди с туристами, в руках бокалы с дайкири или мохито в кафе на Старой площади, на площадях Армас, Кафедральной — в сказочном мире старой Гаваны. Однако любимыми у Хеди, похоже, были две фотографии, приколотые к подушечке в форме сердца, на которых она была снята вместе с Луной. Интересно, что подумали об этом криминалисты — мертвая девушка с офицером, ведущим расследование? Фотографии, видимо, были сделаны в разное время — они были по-разному одеты, — но оба снимка перед зданием, где среди пятен ржавчины была видна вывеска «Русско-кубинский центр». Внизу к подушечке был приколот третий снимок — Хеди, Луна и маленькая jinetera Тереса на заднем сиденье белого «крайслера империал». Ни возле кровати, ни в сигарном ящике, ни на стене не было никаких имен, номеров телефонов или адресов.

В здании было пусто, не было соседей, с которыми можно было поговорить. Офелия перешла через улицу к аптеке, где предлагались гуава для лечения диареи, орегано для носа, петрушка против газов. На стене висело зеркало с логотипом «Coca-Cola». К нему были приклеены отзывы, в том числе открытка из Мексики с танцовщицей в такой же кружевной юбке, с черными волосами и белой кожей, как у той девушки, которую она видела целующей Ренко. Лично Офелии было наплевать, но она была раздражена тем, что после всех ее стараний обеспечить безопасность боло она увидела, как он приглашает кого-то к себе. Офелия вспомнила, как женщина прижималась к Ренко и притягивала его лицо к своему.

— Дочка? — позвала травница со стула.

— Да, — Офелия купила для матери пакет коры красного дерева, применяемой при ревматизме, прежде чем заговорить о Хеди.

— Хорошая трава, — травница вспомнила Хеди по лекарству. — Симпатичная девушка, но часто мучилась животом. Тоже танцовщица. Такой позор.

Женщина знала, что Хеди танцевала в местной группе на карнавале. Там было шестьдесят танцоров, барабанщиков, канатоходцев, все одеты в синее — цвет Хемайи. Их шествие волнами вилось до Прадо, где на трибуне стоял сам Команданте. И еще она вспомнила друга Хеди, который мог взглядом прожечь дыру в доске.

— Да вот же он.

Министерская «лада» остановилась перед домом Хеди, Луна выскочил из машины проворнее, чем обычно. Офелия повернулась спиной к двери, сняла кепку и принялась наблюдать в зеркало. Ей пришлось выслушивать бесконечные рекомендации травницы, тупо разглядывая открытку из Мексики. Через минуту сержант вышел из дома Хеди с подушечкой в форме сердца.

Для Офелии не имело значения, что криминалисты, осматривавшие лофт Хеди Инфанте, вовремя не изъяли подушечку и фотографии. Неважно, что они проверили все пожитки Хеди на предмет отпечатков. Ни один из них со всем своим опытом не поймет Хеди так, как она.

Офелия жила практически в двух мирах. Один из них был обычным миром скудных пайков и автобусных очередей, заваленных щебнем улиц, тусклого электричества, заставлявшего Фиделя мерцать на экране телевизора. Миром изнуряющей духоты, заставляющей ее дочерей распластываться, подобно бабочкам, на прохладных плитках пола. Другой был глубокой вселенной, такой же реальной, как вены под кожей. Мир сладострастной Ошун, плодородной Хемайи, грохочущего Чанго, мир добрых и злых духов, живших в каждом, кто их вызвал, благодаря которым приливала кровь к лицу, появлялся вкус во рту, цвет в глазах. Так же, как семена колы, так же, как душа барабана, говорящая только тогда, когда кто-то играет на нем, в каждом человеке живет дух, который говорит через сердцебиение, только надо уметь слушать. Так Офелия Осорио несла огонь солнца, скрытого за темной маской, и так она видела двойственный взаимопроникающий мир Гаваны.

На этот раз Ольга Петровна встретила Аркадия в домашнем халате, волосы накручены на бигуди. Она расставляла пакеты с продуктами в гостиной. Ее улыбка принадлежала хорошенькой, но уже очень немолодой женщине, застигнутой врасплох. Толстая маленькая голубка? Может быть.

— Побочный бизнес, — пояснила она.

— Здоровый побочный бизнес.

То, что прежде было уголком России, сейчас было заставлено рядами белых пластиковых пакетов, набитых до предела банками итальянского кофе, китайской посудой, туалетной бумагой, растительным маслом, мылом, полотенцами и бутылками испанского вина, даже замороженными курами в пакетах… Все пакеты были заклеены, на каждом было написано какое-нибудь кубинское имя.

— Я делаю, что могу, — сказала она. — Раньше, когда здесь была настоящая русская колония, все было гораздо проще. Кубинцы могли рассчитывать на честные поставки продуктов из дипломатического магазина. Когда посольство отправило всех домой, на тех из нас, кто остался, нагрузка значительно увеличилась.

Не бесплатно, был уверен Аркадий. Десять процентов? Двадцать? Было бы бестактно задавать подобные вопросы такой внешне типичной советской матроне.

— Я сейчас вернусь, — пообещала она и скользнула в спальню, оттуда просочился намек на тонкий аромат духов. Из-за двери он услышал: — Поговорите с Сашей, он любит компанию.

Канарейка в клетке, казалось, пытается разглядеть у Аркадия хвост. Аркадий заглянул в кухню. На столе клеенка, на ней самовар. Календарь с ностальгическим снежным пейзажем. Соль в солонке, бумажные салфетки в стакане. На полке стеклянные банки с домашним вареньем, огурчиками и салатом из фасоли. К ее возвращению он был уже в гостиной. Пепельные волосы Ольги Петровны аккуратно уложены в прическу в рекордные сроки.

— Я бы угостила вас чем-нибудь, но скоро придут мои кубинские друзья. Когда они видят чужих, нервничают. Я надеюсь, что это не займет много времени. Вы ведь понимаете.

— Конечно. Я насчет Сергея Приблуды. Когда мы говорили первый раз, вы сказали, что некоторые сотрудницы посольства сплетничали, будто он завел роман с кубинкой, поэтому стал лучше говорить по-испански.

— Сергей Сергеевич никогда особенно хорошо не говорил по-испански, — Ольга Петровна позволила себе улыбнуться. — Ни до этого романа, ни после него…

— Думаю, вы правы, он был слишком русским. Русским до глубины души.

— Как я вам уже говорила, «товарищ» в полном смысле этого слова.

— И чем дольше я веду расследование, тем отчетливее понимаю, что если бы он действительно нашел женщину, которой глубоко восхищался, она могла бы быть только русской, как и он сам. Вы согласны?

Хотя Ольга Петровна продолжала так же мягко улыбаться, в ее глазах появилась настороженность.

— Пожалуй.

— Притяжение должно было быть неизбежным, — сказал Аркадий, — возможно, воспоминания о доме, о настоящем русском обеде. Кроме того, романы в посольстве не поощрялись, необходимо было планировать тайные встречи, либо они должны были казаться случайными. К счастью, он жил отдельно от других русских, а она всегда могла найти повод, чтобы появиться на Малеконе.

— Возможно.

— Но ее видели кубинцы.

Послышался стук. Ольга Петровна приоткрыла дверь, шепнула что-то и мягко прикрыла ее. Повернувшись к Аркадию, она попросила сигарету и, когда он дал ей прикурить, села и с наслаждением затянулась. Совсем другим, более чувственным голосом, она сказала:

— Мы не занимались ничем противозаконным.

— Я и не утверждал этого. Я приехал в Гавану совсем не для того, чтобы погубить чью-то жизнь.

— Я не знаю, чем занимался Сергей. Он не говорил, а я не спрашивала. Мы просто тепло относились друг к другу, и все.

— Этого было достаточно, я уверен.

— Тогда чего вы хотите?

— Я думаю, что у человека, близкого по духу Сергею, у того, кому он был небезразличен, вероятно, найдется фотография получше, чем та, которую вы показали мне в первый раз.

— Это все?

— Да.

Она встала, пошла в спальню и вернулась через минуту с цветной фотографией загорелого и счастливого полковника Сергея Приблуды в плавках. Теплое Карибское море за спиной, песок на плечах и широкая улыбка. Он как будто сбросил лет десять. Доктора Бласа эта фотография должна вполне устроить для идентификации.

— Простите, я должна была отдать ее вам раньше, но я была уверена, что вы сможете найти другую. Это единственная хорошая фотография, которая у меня есть. Мне ее вернут?

— Я попрошу. — Он аккуратно положил фотографию в карман. — Вы когда-нибудь спрашивали Сергея, что он делает в Гаване? Упоминал ли он о ком-нибудь или о чем-нибудь при вас?

— Такие люди, как Сергей, выполняют специальные задания. Он бы никогда не сказал, а я не должна была ничего выпытывать.

«Сказала так, будто сама в это верит», — подумал Аркадий. Было ясно, что Приблуда и Ольга Петровна очень подходили друг другу.

— Это ведь вы послали сообщение из посольства мне в Москву, правда? «Сергей Сергеевич Приблуда в беде. Приезжайте немедленно». Оно было без подписи.

— Я была обеспокоена, а Сергей всегда отзывался о вас с уважением.

— Как вам удалось отправить сообщение? Вам ведь необходимо разрешение, чтобы отправить факс в Москву.

— Официально, да. Но сотрудников не хватает. Мне поручают все больше и больше работы, но иногда это может пригодиться. И я была права, не так ли? Он попал в беду.

— Вы говорили кому-либо еще?

— К кому я могла бы обратиться? Единственным настоящим русским в посольстве был Сергей, — ее глаза наполнились слезами. Она глубоко вздохнула и посмотрела в сторону двери. — Кубинцы не понимают, что хоть мы и не можем так петь и плясать как они, мы любим так же страстно, правда?

— Да.

«Конечно, Осорио никогда не поймет», — подумал Аркадий. Как хорошо быть вдали от этой гремучей смеси революционного рвения детектива и поклонения духам Сантерии, быть в обычном мире, где постсоветский роман расцвел на фоне соленых огурцов и водки, где состав преступления может быть измерен в долларах, где кости остаются в земле, а убийства имеют логические мотивы.

Вид кур, тающих в полиэтиленовых пакетах, вернул Ольгу Петровну на землю. Она тяжело вздохнула всей грудью, смяла сигарету в пепельнице и через минуту снова стала предпринимательницей. Зеркало отразило правильный образ милой седой женщины.

Выходя, Аркадий прошел мимо группки людей на ступенях. Сверху он услышал голос Ольги Петровны.

— Может быть, я живу здесь слишком долго, — сказала она, — поэтому, наверное, я становлюсь кубинкой.

20

Офелия припарковала свое авто, не доезжая до пристани, опасаясь проколоть шины. С давних пор Гавана была портом, куда стекались сокровища испанской империи. С течением времени серебро и золото сменили американские автомобили, потом русская нефть. Все это хранилось на складах в пригороде, который назывался Атарес. Когда Советский Союз развалился, большая часть Атареса, как обескровленная вена, тоже развалилась. Один ветхий склад обрушился на соседний, тот повалил следующий, сталь и дерево смешались всюду. Выбоины на мостовой, кучи камней, гирлянды скрученных труб, не говоря уже об удушающей вони дерьма и мочи. Все это напоминало город, перенесший длительную осаду. Офелии приходилось принимать участие в тренировках по захвату, проводившихся в Атаресе, и она помнила, как убедительно выглядело спасение «раненых» среди развалин. В такое место ехать совсем не хотелось.

Единственным зданием на углу был Русско-кубинский центр. Раньше он служил отелем и клубом для советских морских офицеров. Здание было построено в виде трехэтажной корабельной рубки с окнами-иллюминаторами и стеклянным красным советским флагом на высоте мостика. Сейчас казалось — этот корабль, потрепанный штормами, сел на мель. Кучи щебня свалены у лестниц, перила оторваны. Офелия удивилась, что двери до сих пор открывались легко.

Внутри слабые лучи света едва освещали лобби. С одной стороны полукруглой стойки администратора из кубинского красного дерева стояла черная мраморная девушка, срезающая медный сахарный тростник, с другой — бронзовый моряк тянул рыболовную сеть. Девушка — босая, в рабочей одежде, обтягивающей тело. Моряк с героическим славянским лицом, его сеть наполнена рыбой. Действительно, русско-кубинский! Правда, кубинцев сюда не пускали, центр был исключительно для русских. Все таблички: администратор, буфет, директор — были на русском. Сквозь слой пыли Офелия могла разглядеть на полу мозаичное изображение серпа и молота на фоне едва различимых волн. Единственным признаком того, что здесь недавно кто-то побывал, была стоящая в центре лобби «лада» с русскими дипломатическими номерами, освещенная красным лучом света, падающего сквозь стеклянный флаг.

Цокающий звук привлек ее внимание. Она посмотрела вверх и увидела висящую на шнуре лампу, бюсты Марти, Маркса и Ленина, украшающие балюстраду, и козу, бредущую по балкону. Коза с неодобрением посмотрела вниз. Никто, кроме козы, не смог бы забраться по лестнице, тем более что она была заблокирована выдранной кабиной лифта. «Небольшая потеря», — подумала Офелия. С тех пор, как начались перебои с электричеством, люди все равно не доверяли лифтам. К балкону была приставлена выдвижная лестница. Появились еще козы.

За рулем «лады» сидел черный человек. Его голова повернута в сторону Офелии. Поскольку он не отвечал ей и не двигался, Офелия достала оружие и открыла дверцу. Из машины вывалился тряпичный Чанго с грубо намалеванным лицом и стеклянными глазами, одетый в брюки и рубашку, с красной банданой на голове. На щитке — остатки почти полностью сгоревших красных свечей. На зеркале заднего вида — ожерелье из ракушек и четки. Звук колокольчика снова привлек ее внимание к балкону, где козел расталкивал стоявших впереди коз, чтобы посмотреть, что делается внизу. Группа, стуча копытами, побежала, но не от нее, а, как поняла Офелия, от кого-то, кто стоял позади нее.

Удара Офелия не почувствовала, она только ощутила, как ее волокут по полу. Потом она очнулась в грубом джутовом мешке, слепая, словно кролик, подготовленный к продаже. Оружие она выронила, чья-то громадная рука сжимала ей горло. Когда пальцы немного ослабли, она вдохнула молочно-сладкий запах кокоса.

Иногда лучше не знать, чем знать. На мониторе Приблуды появилось так давно ожидаемое Исабель электронное послание из Москвы.

«Дорогой Сергей Сергеевич, был очень рад неожиданно получить от вас известие. Я давно собирался написать вам, чтобы выразить соболезнование по случаю кончины Марии Ивановны. Она всегда была так добра ко всем. Вам посчастливилось иметь такую замечательную жену. Я помню, как однажды мы вернулись с задания. Мы так замерзли, что не могли говорить. Она устроила в ванной настоящую баню с травами и березовым веником, с горячей водой и бутылкой холодной водки. Она практически спасла нам жизни в тот день. Хорошие люди рано уходят. Теперь вы в тропиках, а я по-прежнему здесь, но сейчас я всего лишь библиотекарь. Правда, работы много. Каждый день кто-нибудь приходит с требованием рассекретить то одно, то другое. На прошлой неделе приходил юрист из западной новостной организации, требуя рассекретить весьма деликатные материалы из архивов КГБ, как будто это был всего лишь семейный альбом. Ничего святого не осталось. Конечно, я говорю это не в буквальном смысле. Теперь мы не можем просто ответить «кому положено, те знают». Те времена канули в лету. Однако дал слово — держи. Это мой личный лозунг. Если раскрытие документов послужит истории и обществу, если это выведет на чистую воду предателей или восстановит репутацию достойных людей, невинных людей, выполнявших то, что они считали своим долгом в сложных и опасных обстоятельствах, то — да! Я буду первым, кто вытащит факты на свет.

Это подводит меня к вашему запросу о бывшем лидере Коммунистической партии Кубы Лазаро Линдо. В частности, вы спрашивали, участвовал ли Линдо в так называемом партийном заговоре против кубинского государства. Насколько я помню, Кастро заявлял, что внутри КПК был круг заговорщиков, считавших, что он вел своих соотечественников по пути авантюризма. Они при поддержке СССР планировали заговор против него. Правда это или нет, но последствия были тяжелыми. Напряженные отношения между кубинским и советским государствами, аресты и тюремные заключения некоторых из самых преданных кубинских членов партии, среди них и Линдо. Естественно, этот вопрос был и остается наиболее чувствительным. Вы просите документы, подтверждающие, что такого заговора не существовало. Или, если и был, Линдо не был его участником. Я понимаю, это поможет его дочери получить разрешение на выезд. К сожалению, я не могу ничем вам помочь. Но я был рад получить весточку от старого друга.

Кстати, сейчас вся страна — это сыр, сплошь состоящий из дырок. Вам повезло, что вас сейчас здесь нет.

Роман Петрович Розов

Старший архивариус Федеральной службы разведки

Rozov@RRFISarch.org»

Аркадий распечатал письмо, чтобы отдать Исабель. Было ясно, что Розов, старый сослуживец Приблуды, признал, что заговор был и что Линдо принимал в нем участие. Хотя Аркадий плохо знал Исабель, и она ему совсем не нравилась… Он не хотел отдавать ей письмо лично, потому что в ее вчерашнем поцелуе почувствовал отчаяние. Иначе, зачем ей было целовать его?..

Поцелуй разозлил его, потому что это была пародия на чувства. Все же он спрашивал себя, мог ли кубинец отвергнуть ее? Нормальный мужчина?

Еще один ответ, которого он боялся, — фотография, взятая им у Ольги Петровны, поможет окончательно подтвердить, что тело в морге принадлежало Сергею Приблуде. Он почувствовал облегчение, увидев, что Бласа не было в лаборатории. Аркадий предпочел оставить фотографию, а не ждать доктора.

Он сложил распечатку из Москвы и подсунул под дверь Исабель.

Сколько же существует видов человеческой трусости?

…Она лежала в багажнике автомобиля в мешке, локти связаны, сверху навалена куча мешков. Тот, кто засунул ее в багажник, закрыл крышку, не сказав ни слова. Дверь автомобиля закрылась, но никто в него не сел. Послышались удаляющиеся шаги. Она не видела, был ли это белый или темнокожий, но она чувствовала его запах, слышала звук его дыхания и понимала по шуму шагов, что это был очень крупный человек. И она знала — это был Луна.

Она кричала, пока не сел голос, но мешки сверху заглушали ее. Она сомневалась, что ее можно расслышать даже в десяти шагах, а тем более с улицы. Решила подождать, пока не услышит что-нибудь или кого-нибудь. Но не было даже шума машин, проезжающих мимо русско-кубинского центра. И кто мог сюда приехать? С тем же успехом можно ждать гостей на дне залива.

С каждым вдохом мешковина прижималась к ее лицу, в нос и рот забивались волокна конопли и кокоса. Она чувствовала, что уже использовала большую часть кислорода в багажнике. Офелия никогда прежде не страдала боязнью замкнутых пространств. Она сосредоточилась и прилагала все усилия, чтобы дышать экономно. Чувствовала, что ее пистолет находится на дне багажника, но под мешком — это было особенно обидно…

В голову приходили всякие пустяки. Чистый ли ли багажник? Что ее мать приготовит на ужин для Мюриель и Марисоль? Может быть, что-то с рисом. И к вкусу пота примешивались слезы.

Офелия подумала о статуе девушки, собирающей тростник. Волосы были не такими жесткими, как у кубинок, а длинными и развевающимися, но лицо было таким, как надо, особенно глаза, удивленные, тревожно смотрящие вверх.

Вот и положись на русских. Запасного колеса нет: гайка и болт, которыми оно обычно крепится, упирались ей в спину. Она извивалась, пытаясь зацепить болт веревкой, которой связаны руки, но увы…

Он был подавлен возможной идентификацией тела Приблуды гораздо сильнее, чем ожидал. Сначала отказался опознать тело просто для того, чтобы побудить кубинцев провести расследование. Но сейчас он чувствовал в глубине души иррациональное нежелание принять смерть полковника вопреки всем доказательствам, возможно, по эгоистическим причинам. Это был грубый человек, но как можно было так жестко и уродливо умереть? В то же время, Аркадий ощущал себя единственным участником похоронного кортежа. Сергей Приблуда был человеком, которого он знал лучше, чем кто бы то ни было. Кроме того, полковник оставался последней нитью, связывающей Аркадия с Ириной Асановой.

Вся в белом, она лежала на каталке, волосы зачесаны, глаза закрыты, будто в забытьи, губы расслаблены в улыбке. Казалось, что любимая все еще дышит. Врач успокоил — это нормально, так думать. Его прошиб холодный пот. Он вспомнил строки Пушкина, как нетерпеливый любовник:

…вновь часы считает,

Вновь не дождется дню конца.

Но десять бьет; он выезжает,

Он полетел, он у крыльца…

Но эту дверь ему уже никогда не откроют. Он будет возвращаться снова и снова, бежать, задыхаясь, как школьник, стремясь услышать еще хоть один вдох, но дверь останется закрытой навсегда.

Неужели люди умирают от любви? Аркадий знал одного человека на кораблестроительном заводе в Беринговом море, убийцу, тот влюбился в шлюху, которая утонула в море. Он стер себя с лица земли — снял всю одежду и нырнул в ледяную воду. Шок от прикосновения льда к голому телу должен был быть невыносимым, но это был очень сильный человек, и он плыл все дальше и дальше, пока не скрылся из виду. Для кого угодно — насильников, президентов, проституток и верных жен — любовь была не фонарем на носу корабля, но самим кораблем. И когда меркнул свет любви, человеку некуда было идти. Только ко дну!

Аркадий не был экспертом любви. Он был экспертом смерти. И он знал о способах безболезненной смерти для таких вот ныряльщиков любви. Что убивает опытных пловцов? Не давление воды, а абсолютное равнодушие, вызываемое недостатком кислорода. На грани жизни они еле шевелятся. Но в этих последних проблесках сознания им кажется, что они по-прежнему быстро летят вперед — на свет любви.

Офелия молилась. Целый арсенал ду́хов и святых мог бы прийти ей на помощь, если бы они только знали. Сладкая Хемайя, спасавшая тонущих мужчин. Кроткая святая Барбара, мгновенно превратившаяся в Чанго в ореоле из молний… Покровительницей Офелии всегда была Ошун. Не то чтобы Ошун особенно помогала в прошлом, когда она расставалась с мужьями… Ведь, скорее, боги выбирают вас, чем вы их. Ошун была самым бесполезным богом — богом любви. Иногда Офелия представляла себя маленьким темным валуном в стремнине бесполезных чувств. А сейчас больше всего ей был нужен острый нож. Если она не выберется из багажника в самое ближайшее время, то задохнется. Блас будет выковыривать из ее горла волокна конопли, демонстрируя свое умение новым обожателям. Представить себя обнаженной на стальном столе для аутопсии было и без того достаточно страшно. Она уже видела тела, пролежавшие пару дней в теплом багажнике автомобиля. Воспоминание стало тем стимулом, который заставил ее, не обращая внимания на ссадины и порезы, перетирать веревку кончиком болта.

Она старалась думать о музыке, ритм которой поможет ей действовать энергичнее. Но в голове вертелась только колыбельная Мерседитас: «Спи, моя маленькая черная малышка. Если ты уснешь, я принесу тебе новую колыбель, а для твоей новой колыбели я принесу новый колокольчик. Ты моя любимая, моя жемчужина, моя крошка, не надо плакать», — странно, что голос, который слышала Офелия, был голосом ее матери.

Плывущий по потолочной лепнине над его кроватью отсвет напомнил Аркадию белую соломенную шляпу Руфо, с позолоченными инициалами на внутренней ленте. Тогда для Аркадия это ничего не значило, потому что он не связывал его с AzuPanama. Теперь нужно было вспомнить, что же еще он видел в комнате Руфо, чему не придал значения. Тот факт, что ни Луна, ни Осорио еще не приходили за ключом, означал, что они еще не проверили тот ключ, который отдал Аркадий.

Может быть, Луна ждал? Может быть, Луна собирается прийти? И то и другое одинаково вероятно. Аркадий надел пальто — свою защитную тень, вынул скудные доказательства из конверта, положил в карман и вышел на улицу. Он прошел квартал, прежде чем остановить машину. Аркадий не знал адреса Руфо, но помнил выцветшие слова на стене соседнего дома и попросил отвезти его в тренажерный зал «Атарес».

Боксеры. Рядом с квартирой Руфо на открытом ринге спортивного клуба «Атарес» кипела жизнь. За толпой, проталкивающейся в узкие ворота, Аркадий увидел ринг, освещенный светильниками. Зрители скандировали, свистели, трезвонили в колокольчики. Над ними клубились волны дыма и тучи насекомых. Был перерыв между раундами. В противоположных углах два темнокожих боксера с блестящими от пота телами сидели на табуретах. Их тренеры глубокомысленно совещались, как великие ученые умы. Когда раздался удар гонга и все головы повернулись к центру ринга, Аркадий отпер дверь в квартиру Руфо и проскользнул внутрь.

Со времени его визита здесь произошли некоторые изменения. Кровать, стол и раковина были на месте. Панама Руфо по-прежнему висела на крюке, фотографии команды боксеров все еще украшали стены. Возле дивана оставался список телефонных номеров — очень любопытно, учитывая, что у этого человека не было телефона. Телевизор и видеомагнитофон, коробки с кроссовками и сигарами были на месте, исчез только мини-бар.

В поисках других сувениров из Панамы, Аркадий еще раз просмотрел содержимое шкафа и комода, коробок с обувью и сигарами. Он обнаружил упаковку Рогаина из панамской аптеки и картонную подставку из клуба Панама-Сити, но больше ничего существенного.

Аркадий подумал, что человек, запечатлевший на пленку посещение Эйфелевой башни, мог заснять и поездку в Панаму. Он включил телевизор, вставил кассету в плеер и сразу же уменьшил звук. На экране два боксера молотили друг друга на ринге под крики на испанском. Над рингом развевались национальные флаги. Цвета на пленке были тусклыми, изображение расплывчатым, движения замедленными — качество старого восточно-немецкого кино, но он смог узнать молодого, гибкого Руфо, колотившего противника. Минуту спустя рефери поднял его руку в перчатке. В следующем бою на пленке дрался Монго. Тут Аркадию пришло в голову, что боксеры похожи на барабанщиков — каждый пытается установить свой ритм ударов: я барабанщик, ты барабан. Здесь было еще с десяток пленок с записью других международных турниров.

Другие пленки были в глянцевых обложках с порнографическими картинками и названиями на разных языках. Везти на Кубу порнофильмы, было, по мнению Аркадия, все равно, что ехать в Тулу со своим самоваром. Пара французских кассет была снята в Гаване. Парочки, резвящиеся на пустынных пляжах — он никого не узнал. Одна пленка под названием «Sucre Noir»[41] снималась в дождливый день. На ней разноцветные пары занимались сексом в гостиной, украшенной кинопостерами. Аркадий заинтересовался декором, потому что понял, что в этой комнате он уже бывал. Стопки фотоальбомов, коллекции литых бронзовых колокольчиков, фаллосы из слоновой кости, расставленные по величине — он узнал квартиру Мостового, фотографа российского посольства. На стене между постерами висели в рамках те же фотографии друзей в Париже, в Лондоне, на яхте. Он поставил пленку на паузу. Там был еще один снимок, которого не оказалось, когда он заходил к Мостовому, — пять человек с винтовками на коленях вокруг чего-то похожего на мертвого носорога. На пленке фотографию было видно недостаточно четко, чтобы можно было разглядеть лица. Память о большой игре в охотников в Африканской саванне в стиле Хемингуэя занимала центральное место в коллекции Мостового. Зачем Мостовой спрятал снимок?

Кто-то попытался открыть дверь. Аркадий выключил видеомагнитофон и напряженно вслушивался, как ключ пытаются повернуть в замке. Кто-то тихо выругался, и он узнал голос Луны.

Аркадий словно слышал, как в голове сержанта шевелятся мысли. У Луны, вероятно, был ключ, который Аркадий дал Осорио. Этот ключ прекрасно подходил к двери квартиры Аркадия в Москве. Луна об этом не догадывался. Он знал только, что ключи не перестают работать сами по себе. Либо замок заменили, либо ключ не тот. Он сравнил его с другими ключами. Нет, это был именно тот ключ, который дала ему детектив. Значит, он не пытался воспользоваться им раньше. В свой первый визит Аркадий закрыл дверь, но не запер ее. Любой мог открыть дверь, просто повернув ручку. Кто-то так и сделал, так как в квартире кое-чего недоставало. Когда же Аркадий вернулся, дверь была заперта, хотя захлопнуть замок можно и без ключа, просто нажав на кнопку блокировки. Стало быть, Луна в первый раз пытался воспользоваться ключом.

Тут Аркадий обратил внимание на то, что на ринге стало тихо. Крики, свист и звон колокольчиков прекратились.

Если Аркадий раздражал Луну уже тем, что просто пришел к Сантерии, то как же он разозлится, когда обнаружит его в квартире Руфо!

Дверь задрожала от удара кулака. Аркадий как будто чувствовал, что Луна смотрит на замок. Наконец послышались удаляющиеся шаги, сопровождаемые скрежетом металла о камень. Когда Аркадий чуть приоткрыл дверь, Луна отошел уже примерно на квартал и был слабо освещен тусклым фонарем. Два боксера в тренировочных костюмах устало вышли из ворот клуба, за ними шел тренер, вытирая лицо полотенцем. Когда они дошли до двери, Аркадий выскользнул перед ними, чтобы его тень смешалась с их тенями. Так он дошел до угла. Троица, занятая своими собственными проблемами, проследовала дальше. Аркадий остановился и обернулся.

Луна возвращался. Металлический звук издавала пустая тележка с железными колесами, которую Луна прикатил к дому Руфо. Сержант был в гражданской одежде, на этот раз, вместо того чтобы рассчитывать на ключ, он сунул нож для колки льда в щель, надавил плечом, и дверь распахнулась. Сержант, казалось, знал, что ему нужно. Он вытащил и погрузил в тележку телевизор, видеомагнитофон и коробки с кроссовками, после чего покатил скрипящую и грохочущую тележку прочь. За Луной было легко следить, несмотря на тусклое уличное освещение, к тому же он двигался медленно, а тележка грохотала железными колесами.

Сержант как-то ухитрялся находить самые пустынные улицы. Он толкал тележку, лавируя между горами щебня, которые делали Гавану похожей на город, разрушенный землетрясением. Некоторые склады рухнули так давно, что из окон росли пальмы. Они прошли около десяти кварталов. Тут Луна остановился на самом темном перекрестке, поставил тележку, положил доску на ступени углового здания, затем вкатил тележку на порог и внутрь через двойные двери, открывающиеся наружу. Послышались звуки, похожие на козье блеяние.

Аркадий поднялся по ступеням за ним следом. Почему-то к зданию было подключено электричество — в глубине под темными сводами тускло горела лампа. Луна скрылся из виду в глубине здания. Аркадий слышал, как тележка громыхала по коридору.

Казалось, что он оказался в советском мавзолее. На полу можно было различить замутненное грязью изображение серпа и молота, на стенах бра в виде красных звезд, бюсты Маркса и Ленина на балконе. Разница состояла лишь в том, что вместо саркофага посередине стояла «лада» с номером 060 016. Автомобиль Приблуды. В зале виднелись еще две скульптуры, черная и белая. Черная — слишком хрупкая для сахарного тростника, который она рубила, а белая — русский супермен — тащил сеть с щедрыми дарами моря: камбалой, крабами и осьминогами. Легкое постукивание заставило Аркадия снова посмотреть вверх, на балкон. Между Марксом и Лениным блестели глаза коз. Вокруг лампочки кружилась пыль. Хотя в машине никого не было видно, она покачивалась из стороны в сторону. Это явно не игра теней…

Еще со времени аутопсии у Аркадия были ключи от машины Приблуды. Он открыл багажник, ощупал ворох пыльных мешков. Нижний мешок был тяжелее других. Аркадий вытащил мешок и развязал его. Козы продолжали блеять. Осорио подняла голову, не в силах встать, слишком затекло тело. Когда он поднял ее, двери фойе распахнулись, раздался звон козьего колокольчика. Луна вернулся, но не из коридора, а через ту дверь, в которую только что вошел Аркадий. На этот раз в руках сержанта была не бита — мачете. Он сказал что-то по-испански чрезвычайно довольно.

— Мой пистолет, — шепнула Осорио в самое ухо Аркадия.

Он заметил Макарова в багажнике. Пока Осорио опиралась на него, он поднял пистолет и взвел курок:

— Убирайся с дороги…

— Нет, — Луна покачал головой, — не пройдет.

Аркадий направил пистолет поверх головы сержанта и нажал на спуск. Мог и не стараться, пистолет был не заряжен.

— Это и есть справедливость, — Луна закрыл двери лобби.

Аркадий втолкнул Осорио на переднее пассажирское сиденье, прыгнул за руль. «Лады» не отличаются особой мощностью, но заводятся они быстро. Даже в самую холодную или жаркую погоду заводятся. Аркадий включил двигатель, фары. Луна, ослепленный светом, на мгновение остановился, затем пересек зал в два прыжка и обрушил мачете на машину. Аркадий сдал назад так, чтобы удар пришелся на капот, но Луна повернул лезвие в сторону и практически разрезал лобовое стекло пополам. Стекло, покрытое защитной пленкой, не осыпалось под ударом мачете. Сеть мелких трещин мешала видеть. Аркадий рванул вперед, надеясь задеть сержанта, но врезался только в длинную стойку. Заднее стекло тоже покрылось мелкой сеткой трещин от удара мачете. Аркадий снова сдал назад, резко повернув руль, чтобы сбросить Луну. Лезвие прошило крышу, кольнуло воздух и исчезло. Аркадий думал, что кубинец на крыше машины, но тут лопнула одна фара. Упала лестница, ударив по машине со стороны Осорио.

Аркадий выбил осколки лобового стекла, чтобы очистить поле зрения. Лестница при падении задела лампу, и козы, лестницы, статуи закачались из стороны в сторону. Он довольно сильно задел колонну, балкон тряхнуло. Снова рванул вперед, целясь в Луну, чей силуэт мерцал осколками на плечах. Промахнулся. Но тут в свете вспыхнувшей лампы блеснула дорожка из битого стекла, ведущая к двери. Аркадий направил машину туда. Когда двери распахнулась, «лада» косо приземлилась на ступенях, выправилась и начала продираться через горы мусора. Левое переднее крыло было смято, поворачивать налево было невозможно. Он направил машину в сторону уличного фонаря, и когда был уже за пределами квартала, оглянулся. Через осколки заднего стекла машины он увидел бегущего следом Луну. Аркадий прибавил газу насколько мог, и вскоре сержант скрылся из виду.

Наконец улицы остались позади. Они оказались в доках, в темноте были видны огни гавани. Воздух врывался через разбитые окна, осколки стекла сверкали на коленях. «Лада» перевалилась через железнодорожные пути, вывернула в переулок и резко остановилась. В свете фары зеленым огоньком зажглись глаза кошки, метнувшейся во тьму.

Черная рука протянулась из-за водительского кресла и ударила Аркадия в грудь. Он схватил ее за запястье и резко повернулся. На заднем сиденье с ними ехал Чанго — кукла размером с человека, все еще в красной бандане, с тростью в руке. Офелия направила пистолет, хоть и незаряженный, на куклу.

— Боже мой! — она опустила пистолет.

— Точно, — Аркадий вышел из автомобиля на ватных ногах.

Он осмотрел дыры в крыше и вмятины по бокам автомобиля. Капот был разгромлен, на месте фары пустое гнездо.

— Если бы это была лодка, она бы утонула, — мрачно пошутил он. — Я отвезу вас к доктору.

— Нет, — сказала Офелия.

— В полицию?

— И что я скажу? Что я нарушила приказы полиции? Что я скрывала улики? Что вместо этого я помогаю русскому?

— Да, если посмотреть на дело с этой стороны, все действительно звучит не очень хорошо. Что будем делать? Луна будет ждать нас в доме Приблуды.

— Я знаю, куда идти.

Учитывая, что Офелия организовала все среди ночи, удалось ей это неплохо. Они, вместе с Чанго, пересели из «лады», в ее DeSoto, и вот они уже в «Росите», любовном мотеле на Плайя дель Эсте, всего в пятнадцати милях от города и в одном квартале от пляжа. Номера в «Росите» — отдельно стоящие друг от друга белые оштукатуренные коттеджи, построенные в пятидесятые годы. В каждом — кондиционер и мини-кухня, телевизор и растения в горшках, чистые простыни и полотенца. Все это за цену, которую могли себе позволить только самые успешные jineteras.

Первое, что сделала Офелия, как только они оказались в номере, смыла с себя под душем волокна мешковины и конопли. Завернувшись в полотенце, она попросила его выбрать мелкие осколки стекла из волос. Он ожидал, что ее кудри будут гораздо жестче, но на ощупь они были мягкие, как вода, а его пальцы никогда не казались такими толстыми и неуклюжими. Ее кожа между лопатками была в ссадинах, к ней прилипли осколки стекла. Она не шевелилась. В зеркале он видел ее глаза, устремленные на него из-под темных век.

— Вы были правы насчет вашей фотографии, — сказала она, — я обнаружила ее в квартире Приблуды, когда снимали отпечатки пальцев. Именно я отдала ее сержанту.

— Ну, я тоже не сказал вам, что Луна хотел получить от меня фотографию, которую Приблуда снял в яхт-клубе «Гавана». Мы сравняли счет.

— Ясно. Посмотрите-ка на нас — два лжеца…

Он увидел в зеркале нелепую пару: гладкую, как стеатит, женщину рядом с мужчиной-оборванцем.

— Что сказал Луна, когда вернулся? — спросил он.

— Он сказал, что телевизор Руфо был теплым, поэтому он понял, что вы были там. Почему вы не подумали об этом?

— Вообще-то, я подумал.

— И все-таки пошли за ним?

— Вам вообще можно угодить? — удивился Аркадий.

— Да, — ответила она.

21

Может, она и была темной феей, но в постели оказалась просто женщиной. Ее груди были маленькими, с пурпурными сосками. Ее гладкий живот сужался к собольему треугольнику. Он прижал свои губы к ее губам. Он так давно не был с женщиной, что ему казалось — он заново учится есть. Особенно отличался вкус — он был пьянящим и сильным, как будто она покрыта сахарным ликером.

Он был беспомощен в своем желании, и Офелия мягко направила его. Это было похоже на торопливый судорожный пир для того, кто умирал с голоду, дав обет голодания.

Он хорошо относился к людям, желал им добра и всегда старался делать добро, но он давно ощущал себя мертвым. Офелия смогла оживить Лазаря. Она обвивала его ногами, она не отпускала его. Она целовала его лоб, губы, синяки на руках, как будто каждый поцелуй был целительным. Она была твердой и гибкой, мягкой и податливой, и, безусловно, более искушенной и страстной, чем он. Видимо, на Кубе это естественно…

Он слышал снаружи голос океана: эта волна смоет песок, разрушит здания и затопит улицы. Эта волна. Эта волна.

…Аркадий разложил на кровати сделанную Приблудой фотографию яхт-клуба «Гавана», документы AzuPanama, составленную им хронологию последнего дня Приблуды, список дат и телефонных номеров из квартиры Руфо. Пока Офелия изучала все это, он разглядывал выкрашенный в голубой цвет цементный пол, розовые стены с бумажными купидонами, пластиковые розы в ведерке для льда и кондиционер, воющий как «ИЛ» на взлете. Они усадили Чанго в кресло, голова его тяжело склонилась на кухонный стол, рука опиралась на трость.

— Если эти документы подлинные, — сказала Офелия, — тогда я могу понять, почему русский считал, что AzuPanama — скорее инструмент кубинского Министерства сахарной промышленности, чем панамская корпорация.

— Выглядит именно так.

Аркадий рассказал ей об О’Брайене и мексиканских запчастях для грузовиков, американских ботинках и реальном яхт-клубе «Гавана».

— Он заклинатель, интриган, он переходит от одной истории к другой. Как будто за руку ведет вас по тропинке.

— Так и есть.

Его отвлек вид Офелии, одетой только в его пальто и блестящие желтые бусы. Пальто было огромным для нее. Он как будто увидел фотографию женщины в раме, где раньше всегда было лицо другой. Каждый раз, когда пальто обтягивало ее, происходило смешение двух аур, запахов, тепла и памяти.

Офелия знала. Она сама не могла толком объяснить, но как только она увидела его горе, ощутила его потерю, как только она заметила нежность, с которой он относился к своему пальто, и почувствовала слабый след духов на рукаве, с этого момента она решила, что когда-нибудь наденет его пальто. Почему? Потому что это был человек, который любил женщину так глубоко, что готов был следовать за ней до самой смерти.

А может быть, он просто был меланхоликом — в общем, русским. Но надо сказать, что когда она валялась в багажнике автомобиля, связанная, задыхающаяся, накрытая мешками, она подумала, что единственный человек, который может спасти ее, это именно он — тот, с кем она знакома всего неделю. «Торопись, — сказала себе Офелия. — Одевайся и беги!»

— В Панаме может произойти все, что угодно, — вместо этого произнесла она. — Банк О’Брайена находится в панамской зоне свободной торговли Колин, где все и происходит. Тем не менее, он всегда был другом Кубы, и я не понимаю, как сахар может быть связан с яхт-клубом «Гавана», Хеди или сержантом Луной.

— Я тоже, но зачем убивать человека, который через неделю уезжает. Только если что-то должно произойти, и в самое ближайшее время. Тогда, конечно, все будет совершенно ясно.

Растрепанный, в белой рубашке с засученными рукавами, с сигаретой в длинных пальцах, он казался Офелии типичным русским музыкантом. Музыкантом, сидящим в застрявшем автобусе на обочине дороги где-то на Урале.

— Попробуем разобраться. Ты утверждаешь, что Руфо, Хеди, Луна, все, что произошло до сих пор, должно скрыть не уже совершенное преступление, а преступление, которое даже еще не произошло? Как мы это докажем?

— Рассматривай это как вызов. Самое большое преимущество детектива состоит в том, что он знает, что такое преступление. Это его отправная точка. Но мы два профессиональных следователя. Давай попытаемся остановить его раньше, чем оно произойдет.

— Хорошо. Давай разберемся. Кто-то что-то замышляет, но мы не знаем. Ты вынуждаешь их действовать, явившись сюда с фотографией Приблуды и его друзей, двух автомехаников, в бывшем яхт-клубе «Гавана», который, кстати, после революции, стал Домом культуры строителей. Но вернемся к главному. Руфо пытается убить тебя за эту фотографию. Намного легче было бы игнорировать тебя, поэтому мы пока не будем сбрасывать это со счетов. Во-вторых, ты снова заставляешь кого-то действовать, когда приходишь в яхт-клуб. Уоллс и О’Брайен увозят тебя из гавани и предлагают какую-то работу. Предложение, кстати, слишком нелепое, чтобы рассматривать его всерьез. Опять же было бы легче совсем не обращать на тебя внимания. В-третьих, Луна избивает тебя битой, но не пытается убить, возможно потому, что не может найти эту фотографию. Или некто пытается убить тебя из-за AzuPanama? Нет. Пытается проделать в тебе крошечное отверстие из-за AzuPanama? Нет. Забудь об AzuPanama, все вертится вокруг этой фотографии, — подытожила она, многозначительно пристукнув кончиками пальцев по столу.

— Это только одна версия.

— Хорошо. Но как эта фотография связана с будущим, я не знаю и ты тоже. Тебе просто нравится играть со временем.

«Она попала в точку», — подумал Аркадий. Во многом она была права.

— Есть два пути понять, что случилось с Приблудой. Один — это Монго. Другой, я думаю, ведет к О'Брайену и Уоллсу.

— Хорошо, твой друг О'Брайен спятил, если он думает, что сможет открыть казино. Пока Фидель жив, у него ничего не выйдет. Никаких казино. Это было бы полным провалом революции. И позволь мне сказать тебе кое-что еще. Эти двое — О'Брайен и Уоллс — никогда не будут делиться своим состоянием с человеком, который прилетел из России. — Офелия, помешкав, спросила: — У тебя есть план?

— Судя по записи на стене Руфо, завтра ночью в яхт-клубе должно случиться что-то, связанное с Анголой. — Он посмотрел на часы и уточнил: — Уже сегодня ночью. Можем заскочить туда.

— Ангола? Какое отношение все это имеет к Анголе?

— Руфо написал: Vi. HYC 2200 Ангола.

— Это уже план.

— А еще я хотел бы найти мобильный телефон Руфо.

— У него не было мобильного. В Гаване сотовые телефоны продает только КубаСелл, которая является совместным Мексиканско-кубинским предприятием. Любой, у кого есть доллары, может купить, но я звонила в КубаСелл, у них нет клиента Руфо Пинейро.

— У него был телефон, мы просто не нашли его. Я бы очень хотел покопаться в памяти этого телефона, и узнать, кто его лучшие друзья.

«Так же он вел себя и на пристани», — подумала Офелия. Абсолютно уверен в чем-то, чего она пока не понимает. Проблема в том, что она была с ним согласна. Такого афериста, как Руфо, невозможно представить себе без мобильного телефона.

Снаружи послышался взрыв смеха, парочка прошла в соседний номер. Офелия почувствовала необходимость объяснить, откуда она знала о «Росите», о системе взаимоотношений jineteras и полиции. Офицер из министерства внутренних дел, такой, как Луна, мог оказывать протекцию Хеди и многим другим девушкам в туристических барах, отелях и морском порту. В «Росите» было безопасно, потому что она находилась под крылом полиции Плайя дель Эсте. Она добавила:

— Луна тоже вынужден защищаться. Он и Руфо участвовали вместе в политической деятельности, сдавая властям диссидентов. Может быть, некоторые из этих людей были действительно против Кубы, но Луна и Руфо иногда заходили слишком далеко…

— А Монго?

— Нет.

— А капитан Аркос?

— Не думаю.

— И все они участвовали в Сантерии, в таких церемониях, как я видел?

— Это была не Сантерия, — Офелия коснулась своего ожерелья, — оставь разборки с духами мне.

Второй раз был не таким бурным, но таким же страстным. Давно забытое удовольствие превратило кожу в чувственную карту, которую предстоит изучить в деталях от изгиба груди до розового языка, до тонких поворотов ее бровей.

У нее было много ласковых слов на испанском. Ему же просто нравилось имя Офелия. Оно было сладким на вкус, как напоминание о мечтах и цветах.

Второй раз ритм медленно поднимался вдоль позвоночника. Ровный ритм высокого барабана, боковые покачивания зернышек в гурде, более высокий темп двойного барабана в виде песочных часов. Он не знал его ритма, а вот Офелия была хорошим музыкантом. Все возрастающее ускорение Ийа, самого большого барабана с самым низким звуком, в центре которого красный смолистый круг увеличивался по мере нагревания. Наконец, она почувствовала предельное напряжение, когда прерывается дыхание. Но он продолжал, его сердце ритмично стучало, словно запустили в работу вновь отлаженный механизм.

— Теперь я все знаю, — прошептала Офелия, — я все о тебе знаю.

Она положила голову ему на плечо. «Удивительно, — подумал он, — как хорошо ему было с ней». Глядя в темноту, он чувствовал себя свободно парящим и так далеко от Москвы, как будто в другом мире.

— Что значит peligroso? — спросил он.

— Опасно.

— Один человек сказал это в бухте Хемингуэя. Оттуда и начнем.

В темноте Офелия рассказала ему о священнике в Херши, городе, где она выросла.

Священник был испанцем. Он был таким хилым, многие говорили, что только сутана поддерживает его в вертикальном положении. Однако он оказался в центре скандала, когда влюбился в жену менеджера. Менеджер и его жена были американцами. Херши был американским городом. Там были две огромные заводские трубы, из которых валил черный дым, и деревянные лачуги рабочих… Но в центре города была улица с тенистыми деревьями, прохладными каменными домами с зашторенными окнами. На ней жили только американцы. Кубинцы, работающие там, проходили по пропускам. Там были бейсбольная и баскетбольная команды, которые тренировали американцы, женщины-американки преподавали в школе для кубинских и американских детей. И жена, и священник работали в школе.

У нее были чудесные светлые волосы, сияющие сквозь мантилью, которую она надевала в церковь. О ее муже Офелия могла вспомнить только то, что его олдсмобиль всегда блестел, потому что его постоянно мыли. Проблемой Херши была черная сажа от сжигания стеблей сахарного тростника, остававшихся после отжима. Стебли горели очень жарко, покрывая все вокруг толстым, как мех, слоем сажи. Горничные, которые работали в этих домах, знали, что менеджер пил и бил жену. Однажды, когда он явился в школу и попытался вытащить ее из класса, священник встал между ними. В этот момент, вероятно, все трое поняли, что священник и жена полюбили друг друга. Все видели, все знали.

Потом все трое исчезли в одну ночь. Несколько недель спустя, когда мужчины вычищали золу из печи на заводе, они обнаружили распятие и фрагменты костей. Они узнали распятие, что носил на шее священник. Все считали, что менеджер убил его, бросил тело в печь и увез жену назад в Штаты. Тем дело и кончилось бы, но год спустя кто-то вернулся из поездки в Нью-Йорк и рассказал, что видел, как жена менеджера шла по улице под руку со священником, который был одет не как священник, а как обычный человек. Все в Херши только посмеялись над этой историей, потому что они помнили, каким робким был священник. Но Офелия поверила, потому что она видела, как однажды этот священник бросил вызов разъяренному быку.

22

Рано утром Офелия ушла. Он едва узнал ее, когда она вернулась в белых обтягивающих джинсах, белом топе и солнцезащитных очках в белой оправе. Она принесла кофе, сахар, апельсины. Она очень изменилась, как ядерный реактор, из которого вынули стержни. И она была ослепительна. Ему она принесла рубашку с вышитым игроком поло, модную поясную сумку, соломенную шляпу с узкими полями и солнцезащитные очки.

— Где ты все это раздобыла?

— В Плайя дель Эсте есть гостиницы с долларовыми бутиками. Это на деньги твоего друга Приблуды. Я думаю, что он бы не возражал, правда?

— Но это совсем не для меня, — он взял в руки рубашку.

— У тебя нет выбора. У Луны есть твоя фотография. Нужно изменить твою внешность на случай, если он растиражирует ее.

— Я не смогу стать похожим на кубинца.

— На кубинца — нет. Но если итальянского туриста приняли за тебя, возможно, и тебя примут за туриста.

Правда, в которой она призналась только себе, была в том, что она испытала постыдный страх, идя в магазин с таким большим количеством денег. Она купила новую расческу и щетку для волос, положила все это в свою соломенную сумку. Маленькие аксессуары, необходимые для определенной роли. И одевать мужчину доставляло ей глубочайшее удовольствие.

— Мы заплатили за две ночи, так что можем пока оставить твое пальто здесь, — она повесила пальто на стул.

Пляж Плайя дель Эсте захватывал своим простором: сплошной песок, море и дома, выбеленные солнцем, несущие скорее память о своем бывшем цвете, чем сам цвет. Огромный плакат гласил — вскоре здесь будет построен французский отель силами «социалистической ленинской бригады рабочих». Дальше вдоль пляжа высились ряды уже построенных новых отелей. Машину вела Офелия, и Аркадий обнаружил, что ехать в ее DeSoto, старинном монстре с клиновидными плавниками, все равно, что быть невидимым. Белый турист с привлекательной кубинской женщиной не вызывал у публики никакого интереса. Впервые здесь он вписался в действительность, потому что такие, как он и Офелия, были везде. Высокий голландец и совсем миниатюрная темнокожая девушка сидели за столиком на тротуаре уличного кафе под единственным зонтиком с логотипом Cinzano. Мексиканец со светловолосой jinetera проехали в велокэбе. Мясистый англичанин с девушкой, пошатывающейся в новых танкетках на платформе. Офелия определяла их национальность с первого взгляда. Аркадий же заметил, что парочки держалась за руки, но практически не разговаривали.

— У каждого из них свои фантазии, — сказала Офелия, — он мечтает ненадолго забыть об обычной жизни и почувствовать себя богатым человеком на таком острове, как этот. Она надеется, что он влюбился в нее и увезет отсюда в настоящий, как она считает, мир. Хорошо, что они не могут общаться.

Офелия тоже была рада чувствовать себя невидимкой в джинсах, темных очках и с поднятым подбородком. И когда они проходили мимо стеклянной витрины сувенирного магазина, она увидела вполне приемлемое отражение jinetera и туриста, возможно, немного более красивых, чем остальные.

Увидев приближающуюся кубинскую девушку, охранник у ворот бухты Хемингуэя собрался было выйти из своей будки, но тут же вернулся назад, когда увидел сопровождающего ее Аркадия. Он провел Офелию мимо магазина по траве на причал, где Джордж Вашингтон Уоллс высадил его после посещения яхт-клуба «Гавана». Все так же громко американцы играли в волейбол. Другие американцы шастали туда и обратно с пакетами белья из прачечной. Мальчишка в шортах тащил в руках ящики пива к голубой яхте размером с айсберг. Но Офелия смотрела на каналы, заполненные яхтами, стоившими миллионы долларов, равнодушно, как Клеопатра смотрела бы на свои баржи. «Может быть, это не впечатляло ее, — думал он, — потому что кубинская девушка выросла в гамаке из паруса».

— Что здесь может быть опасного? — спросила Офелия.

— Не знаю. Ты бывала здесь раньше?

— Один или два раза. Ты иди. Я поищу кое-кого.

Среди одинаковых катеров из стеклопластика «Гавилан» выделялся темным силуэтом. Аркадий заметил его у причала, к которому направлялся Уоллс, когда ему замахал капитан порта, крикнув ныряльщикам «Peligroso!». Сейчас в воде не было пловцов. Яхта мирно покачивалась у причала, увешанного автомобильными шинами. Из стоящего на причале распределительного щитка к нему тянулся электрический провод, перекинутый через медный поручень. Ни пловцов, ни криков, только мерный звук моторной яхты, идущей вдоль канала.

Он шел вдоль причала, не видя препятствий ни в воде, ни на берегу. Оцинкованные трубы подавали воду к каждому причалу. Иностранные моряки мыли трехэтажную мегаяхту, поливая друг друга. Они пили воду — значит, эта вода пригодна для питья. Американские яхты на Кубе создавали интересные сообщества, где грандиозные белоснежные плавучие дворцы стояли вперемешку с облупленными рыбацкими лодками в ржавых пятнах. Все они нарушали закон, просто находясь там, где они были. Что касается яхт, у Аркадия не было никакого опыта. Но он провел некоторое время во Владивостоке, где был связан с кораблестроительным заводом, выпускающим траулеры, и он немного понимал, как подается электричество на борт. Его внимание привлекло то, что очень немногие распределительные щитки, высотой по пояс, стоявшие вдоль причала бухты Хемингуэя, имели стандартные розетки для подключения. Вместо этого один электрический провод вел из коробки, другой от яхты, на стыке они были скручены. Места стыков были защищены от воды прозрачными пластиковыми пакетами, заклеенными по краям. Он направился к пустому открытому бару в дальнем конце пристани. В одном месте он обратил внимание на то, что провода и место стыка находятся в воде между корпусом лодки и бетонной стеной пристани.

Корма «Барона Алабамы» была перемазана рыбьей чешуей и кишками, хотя jinetera в гамаке парусника совсем не была, по мнению Офелии, похожа на рыбака. Девушка, скорее, напоминала Джулию Робертс из фильма «Красотка», очень популярного на Кубе. Копна волос, пухлые губы. Она разглядывала браслет на экране портативного телевизора, подключенного к небольшой спутниковой антенне, прикрученной к причалу. Офелия узнала телепрограмму «Магазин на диване», популярную передачу на Кубе среди тех, у кого был доступ к спутниковым тарелкам. Женщина на экране приложила браслет к запястью, чтобы на камнях заиграл свет. Звук был выключен, но цена светилась в углу экрана.

— Красивый, — сказала Офелия.

— Правда же? И цена неплохая.

— Бриллианты?

— Похоже. На прошлой неделе у них были ножные браслеты с теми же камнями. Думаешь, это хорошая цена, тогда подожди немного. — Женщина на экране разложила браслет на бархатной подушечке и добавила пару серег. — Видишь, я знала. Если сделать заказ слишком рано, ты не получишь серьги. Нужно немного подождать, затем взять телефон и дать им номер своей кредитной карты, и тогда ты получишь свой браслет через два дня. — Джулия Робертс взглянула на Офелию. — Ты здесь новенькая.

— Я ищу Тересу.

Женщина на экране откинула назад волосы, чтобы серьги были видны лучше — поворот влево, вправо, анфас. Еще одна девушка в топе и стрингах вышла из каюты. Она была пергидрольной блондинкой с почти такими же короткими, как у Офелии, волосами.

— Ты знаешь Тересу?

— Да. Луна сказал мне, что она будет здесь.

— Ты знаешь Факундо? — девушка в гамаке села.

— Встречались.

— Тереса ужасно расстроена, — прошептала блондинка, опустившись на колени у парапета. — Она была в соседнем номере, когда Хеди перерезали горло. Они были близкими подругами.

— Ей тоже досталось, — сказала Джулия Робертс. — Одна полицейская сука потрепала ей нервы. Только за то, что она помогает кормить свою семью, понимаешь.

— Я знаю, — сказала Офелия.

— Тереса напугана, — сказала блондинка. — Она уехала домой в деревню. Я думаю, она не появится здесь в ближайшее время.

— Она боится сержанта? — спросила Офелия.

— А ты как думаешь? Ты же знаешь сержанта, — сказала Джулия Робертс. — При всем уважении, что ты думаешь? Я просто знакома с ним, но Тереса и Хеди были его девочки, понимаешь?

— А ты не старовата, чтобы заниматься этим? Сколько тебе, двадцать четыре, двадцать пять? — блондинка внимательно посмотрела на Офелию.

— Двадцать девять.

— Неплохо выглядишь.

— Я пытаюсь заснуть, — из недр судна послышался низкий голос американца, и чья-то фигура появилась, с трудом преодолевая ступеньки. «Должно быть, это и был барон Алабамы собственной персоной», — подумала Офелия. На нем была кепка с надписью Houston Astros, шорты и гавайская рубашка, которая не могла охватить огромный загорелый живот, что он охлаждал, перекатывая по нему банку пива. Он навис над двумя кубинскими девушками на палубе. — Болтаете, болтаете, болтаете, господи-боже, вы, женщины, все время болтаете. Залив болтушек… — заметив Офелию, он добавил: — Конкурс талантов продолжается.

— Она со мной, — сказал Аркадий. Он вернулся к яхте и паруснику, стоявшими один за другим. — Мы просто любовались яхтами.

Барон оглянулся на пивные банки у себя на палубе и понял, что Аркадий имел в виду «Гавилан».

— Да, черт побери, это классика. Подлинный rumrunner,[42] все, кроме дырок от пуль.

— Rumrunner? — Аркадию это понравилось. Это напоминало Капоне. — Быстрый?

— Еще бы. Движок V-12, четыреста лошадей, шестьдесят узлов, быстрее, чем торпедный катер. Но с этими туземцами вы проводите весь день на пристани, шлифуя, лакируя, полируя.

— Это плохо, — согласился Аркадий.

— Нет времени на рыбалку. Конечно, он получает здесь отличный сервис. К нему здесь особое отношение. Откуда вы?

— Из Чикаго.

— Неужели? — Барон переварил это. — Вы рыбачите?

— Хотелось бы. Времени не хватает.

— Местные занимают ваше время иным образом? — глаза барона вернулись к Офелии. Ее лицо выражало полное непонимание.

— Дела.

— Эх, по мне так: или рыбалка, или к черту весь мир, реально. Я вам вот что еще скажу. Последнее, чего бы я хотел, это снятия эмбарго. Куба — дешевая, красивая, благодарная. Снимите эмбарго, и через год это будет еще одна Флорида. Черт возьми, я на пенсии, и вряд ли смог бы позволить себе такую Сьюзи, — свободной рукой он показал на девушку в гамаке, чьи глаза были прикованы к телеэкрану и новой вещице — часам в виде хрустального слоника. Аркадий вспомнил список имен и телефонных номеров в квартире Руфо: Сьюзи и Дейзи. А другая девушка высветлила перекисью волосы, чтобы быть похожей на Дейзи? Аркадий увидел, что Офелия тоже обратила внимание на имя.

— А что значит «особое отношение»? — спросил он барона.

— Владелец этого красавца — Джордж Вашингтон Уоллс. Их герой. Знаете, я двадцать лет был пожарным, я знаю, что такое герои. Герои не приставляют пистолет к голове пилота.

— Может, вы просто?.. — Аркадий деликатно приподнял брови.

— Расист? Только не я, — барон махнул рукой в сторону jineteras и Офелии в качестве доказательства.

— Тогда что же?

— Например… — барон разгорячился. Он облокотился на ограждение и показал на электрический провод, ведущий к тендеру. — Смотрите: силовой кабель установили специально для него только вчера. Теперь посмотрите на мой. — Там, где кабель «Барона Алабамы» погружался в воду, было обычное соединение, только пакет был более потрепанным, чем другие. — Я понимаю, они здесь умные черти. Они принимают американские яхты и европейские яхты. У них совершенно разные электрические частоты, поэтому они вынуждены подводить новую линию для каждой яхты. Но я пожарный, и я знаю, что значит контакт электричества и воды. Опустите провод в воду, и при малейшей протечке вы зажарите несколько очень удивленных рыб. Все, что я хочу спросить, так это почему сеньор Уоллс имеет единственный на всем причале новый силовой кабель?

— А если бы в воде был пловец?

— Его бы убило.

— Сердечный приступ?

— Точно.

— А следы ожогов будут?

— Только если он прикоснется к кабелю. Я видел тела в ваннах с упавшим феном. То же самое. Посмотрите на нее, — барон одобрительно кивнул в сторону Офелии, — похоже, она понимает каждое слово.

Офелия не поверила, что Тереса уехала в деревню. Возможно, jinetera спряталась в Гаване у кого-то из своих друзей. Офелия попробовала позвонить из своего DeSoto по номерам телефонов Дейзи и Сьюзи, которые были в списке Руфо. Когда ни один из номеров не ответил, Офелия позвонила Бласу.

— Это, конечно, не совсем как разряд молнии, но, да, — доктор согласился с ней — если провод под напряжением упадет в воду, естественно, произойдет разряд.

— Сильный?

— Это зависит от обстоятельств. Когда провод попадает в воду, мощность электрического тока падает очень быстро, в зависимости от расстояния до источника тока. К тому же надо учитывать размер и физическое состояние жертвы и особенности его сердца.

— А может разряд оказаться смертельным?

— Это тоже зависит от обстоятельств. Переменный ток, например, более опасен, чем постоянный. Соленая вода — лучший проводник, чем пресная.

— Следы остаются?

— И тут опять все зависит от обстоятельств. Если было соприкосновение провода с телом, то остался бы ожог. Если человек находится на приличном расстоянии, то он может испытать всего лишь покалывание в конечностях. Но сердце и дыхательный центр мозга регулируются электрическими импульсами, и поражение электрическим током может запустить механизм фибрилляций, не всегда травмируя ткани.

— То есть вы имеете в виду, — сказала Офелия, — что если тело находится где-нибудь не слишком близко и не слишком далеко от провода под напряжением, упавшим в воду, то жертва может получить сердечный удар и на теле не останется никаких следов, никаких ожогов, абсолютно ничего?

Доктор молчал. По набережной Малекон грохотали машины. Аркадий, казалось, чрезвычайно наслаждался своей сигаретой.

— Можно, пожалуй, и так сказать, — отозвался наконец Блас.

— Почему же вы раньше этого не сказали?

— Обстоятельства не вызывали подозрений. Каким образом neumatico мог бы наткнуться на электрический провод в открытом море? — Наступила пауза. Затем Блас сменил тему: — Вы видели русского?

— Нет, — она посмотрела Аркадию прямо в глаза.

— Ладно, — сказал Блас. — Я видел, что он оставил для меня новую фотографию Приблуды.

— Вы уже попробовали сопоставить ее с черепом?

— Нет. Есть ведь еще и другие убийства, вы же знаете.

— Но вы все-таки попробуете? Это важно для нашего русского. Вы знаете, оказывается, он не такой уж полный идиот.

Поскольку они не завтракали, то расположились у столика в парке, чтобы поесть мороженого. Огромные деревья с кожистыми листьями нависали над детской площадкой и тиром. Офелия собиралась поискать Тересу, а Аркадий хотел еще раз увидеть квартиру Мостового. Но сейчас детектив была больше похожа на кинозвезду на Ривьере, с губами, розовыми от земляники.

— Мы можем встретиться здесь позже и съесть мороженое на ужин, — сказал Аркадий. — В шесть? А если не получится встретиться в это время, тогда в десять часов в яхт-клубе, там и посмотрим, какое этот клуб имеет отношение к Анголе.

Офелия насторожилась:

— А что ты будешь делать все это время?

— У русского по фамилии Мостовой есть фото мертвого носорога, я хочу посмотреть на этот снимок.

— Зачем?

— Просто потому, что он не показывал мне его прежде.

— И это все?

— Простой визит. А ты?

— Ты сказал вчера вечером, что когда следил за Луной, он толкал тележку с чем-то похожим на товары для черного рынка. Какие именно товары? Возможно, они все еще там. Нужно их осмотреть.

— Ты ведь не собираешься пойти туда одна?

— Я похожа на сумасшедшую? Нет, я возьму с собой помощников, уж поверь мне, — сказала Офелия. Какое-то время она выглядела очень сосредоточенной, а затем резко сорвала с лица темные очки.

Аркадий повернулся и увидел двух девочек в школьных джемперах темно-бордового цвета. У них были зеленые глаза и волосы янтарного оттенка, развеваемые ветром, в руках мороженое. Они были так близко, что казалось, мороженое вот-вот капнет ему на плечо. Энергичная седая женщина в домашнем платье и кроссовках изо всех сил спешила за ними.

— Мама, — воскликнула Офелия, — почему девочки не в школе?

— Они должны быть в школе, но еще им нужно время от времени видеть свою мать, ты согласна? — тут мать Офелии заметила Аркадия. — Боже! Так это правда! Все встречаются с симпатичными испанцами, милыми англичанами, а ты нашла русского. О, господи!

— Я просто попросила ее принести некоторые туалетные принадлежности, — объяснила Офелия Аркадию.

— Она выглядит не слишком довольной, — сказал Аркадий.

— Не приглашай ее присесть.

Но было уже поздно, и ее мать обосновалась на месте Аркадия.

— Моя мама, — пробормотала Офелия.

— О, господи! — вздохнула мама.

— Мой почтение, — сказал Аркадий.

— Мои дочери, Мюриель и Марисоль, — сказала Офелия с гордостью, которую не смогла скрыть. — Знакомьтесь, это Аркадий.

Девочки поднялись на цыпочки, чтобы его поцеловать.

— Где тебе удалось найти русского? — спросила ее мать. — Я думала, что они все вымерли как мамонты.

— Он — старший следователь из Москвы.

— Хорошо. Он привез еду?

— Они очень похожи на тебя, — сказал Аркадий Офелии.

— Классный прикид, — Мюриель оглядела Офелию сверху донизу.

— Это же новые вещи, — мать Офелии взглянула на нее еще раз.

— No hablo español, — сказал Аркадий.

— Это даже лучше, — уверила его Офелия.

— Это он все купил?

— Мы просто вместе работаем.

— Ну, это совсем другое дело, совсем другое. Вы — коллеги, которые обмениваются подарками в знак уважения. Весьма перспективно.

— Это не то, что ты думаешь.

— Пожалуйста, не разуверяй меня, когда у меня появляется надежда. Он не так уж и плох. Немного тощий. Недельку другую на рисе с бобами, и будет совсем хорош.

— Он тебе нравится? — Марисоль спросила Офелию.

— Он — хороший человек.

— Русский поэт Пушкин, — сказала ее мать, — был немного африканцем.

— Я уверена, что он знает это.

— Пушкин? — Аркадий услышал что-то, за что можно зацепиться.

— У него есть пистолет? — спросила Мюриель.

— Он не носит оружие.

— Но он умеет стрелять? — спросила Марисоль.

— Лучше всех.

— Тир! — закричали девочки хором.

— Они так мало тебя видят, — сказала мать Офелии, — не отказывай им в небольшом развлечении, и твоему российскому стрелку будет, чем похвастаться.

Тир представлял собой распотрошенный автобус на кирпичных подставках. Заднюю стену занимал стенд, увешанный пневматическими винтовками, нацеленными на группу американских реактивных самолетов и парашютистов, вырезанных из консервных банок. Позади, на черном занавесе, художник добавил такие же вырезанные из жести звезды и кометы и панораму Малекона. Звуковые эффекты создавались с помощью аудиокассеты с записью пулеметной стрельбы. Сестры подтолкнули Аркадия на свободное место около прилавка.

— Он, должно быть, чувствует себя, как дома, — сказала мать Офелии.

— Зарядите ее, — Мюриель подтолкнула винтовку ему в руки.

— Сама заряди ее, — сказала Офелия, заплатив за винтовку.

— Сначала самолеты, сначала самолеты, — попросила Марисоль.

Винтовка была игрушечной, с крошечной бусинкой прицела на кончике ствола. Он выстрелил в особенно злобный бомбардировщик, и парашютист рядом с ним прыгнул вниз.

— Во что ты целишься? — спросила Офелия.

— Во все сразу.

Этот его выстрел оказался самым лучшим. Дети вокруг него заставляли самолеты пикировать, вращаться, танцевать, но все последующие выстрелы Аркадия в этих сверкающих захватчиков позорно попадали в занавеску.

— Он, должно быть, занимает высокий пост в полиции, — сказала ее мать, — не думаю, что он когда-нибудь во что-нибудь стрелял.

Девочки вручили винтовку Офелии. Она быстро зарядила ее и прицелилась в крупный бомбардировщик, вырезанный из банки тропиколы.

— Кажется, прицел немножко сбит, — предположил Аркадий.

Бомбардировщик свистнул и покачнулся.

— Нет, мама, — попросила Марисоль, — в центр.

Подняв очки на лоб, и прижав приклад покрепче к щеке, Офелия начала заряжать и стрелять в более спокойном темпе. Серебристые самолеты раскачивались, парашютисты пели и плясали. Комета тоже, за компанию. Очки упали на глаза, но это не помешало, уже половина мишеней в тире крутилась и вертелась. Аркадий подумал о самолете, на котором он прилетел сюда меньше недели назад. Теперь это казалось вечностью. Здесь он был отличной мишенью для Луны, который продолжал его искать. Но что могло быть лучшим прикрытием, чем кубинская семья? Что могло быть более странным и более естественным? Двенадцать попаданий из двенадцати выстрелов принесли Офелии приз в виде банки жидкости для заправки зажигалок, которую ее мать тут же засунула в свою сетку. При этом она пробурчала: — Все пригодится.

Довольные девочки позволили Офелии себя поцеловать и взяли бабушку за руки. Бабушка же достала из сумки пакет с туалетными принадлежностями для Офелии и что-то, завернутое в промасленную газету.

— Банановый хлеб из бананов Мюриель. Помнишь бананы?

— Я не могу взять этот хлеб.

— Твои дочери помогали его печь. Они обидятся, если ты откажешься.

Мюриель и Марисоль сделали большие глаза.

— Хорошо, хорошо. Спасибо, девочки.

Прощальный круг поцелуев.

— Накорми его этим хлебом, — напутствовала мать, — и заботься о нем.

23

Все, что Аркадий помнил о жилище Мостового на шестом этаже Сьерра Маэстра — это круговая галерея с выходами на лестницы, уставленная трехколесными велосипедами, и гостиная, увешанная кинопостерами, африканскими артефактами, плюшевыми ковриками, кожаный диван и балкон с видом на море.

Он также помнил замок на входной двери и задвижку — не лишняя предосторожность, учитывая, что в квартире полно дорогого оборудования. Аркадий еще тогда обратил внимание на то, что скользящая балконная дверь закрывается стальным засовом. Это на тот случай, если ему пришлось бы геройски спускаться по веревке с крыши на балкон Мостового. Бойцы спецназа знают все о том, как ворваться в помещение через окна, Аркадий — нет. Да и фокус был не в том, чтобы проникнуть внутрь, а в том, чтобы выманить Мостового из дома и спокойно рассмотреть фотографии на стенах.

Мостовой не зря называл свой дом Центральной Европой. Кафе и бутик в Сьерра Маэстра были русскими, надписи на двери лифта — польскими, лобби — совершенно пустынным. Даже запах прогорклого масла из автомата для изготовления попкорна, стоявшего у входа, не мог заглушить капустную вонь.

Когда Аркадий был здесь прошлый раз, Мостовой повесил фотографию яхты вместо снимка с сафари. Возможно, он забросил носорога, с тех пор как снимал «Sucre Noir». Или ему надоело смотреть на мертвое животное на стене. Однако фотография с сафари казалась экзотическим центральным экспонатом в его частной галерее. Аркадий хотел рассмотреть ее до того, как Мостовой снова перевесит фото. Идея была в том, чтобы срочно выманить Мостового под каким-нибудь предлогом.

Хоть Аркадий и не был ни метким стрелком, ни профессиональным диверсантом, одну полезную вещь он знал наверняка. Горючее для создания хаоса можно найти везде. За дверью с табличкой «Вход запрещен» между пластиковыми пакетами с кукурузными зернами, картофельными чипсами и контейнерами с маслом, на трехногом стуле из черного дерматина валялись старые грязные занавески. Аркадий сначала убедился, что другие выходы из лобби не были заперты, потом притащил стул с тряпьем к автомату для попкорна. Потом он принес чипсы и масло. Он полил маслом ступени, сверху бросил тряпки и пакеты с чипсами. Потом он поджег последний пакет. Вот и пригодилась зажигалка Руфо. Пакет загорелся сразу — чипсы, сухие и пропитанные жиром, оказались едва ли не лучшей в мире растопкой. Стул и шторы были из полиуретана — материала, изготовленного из нефти. Масло должно было достаточно сильно нагреться, чтобы начать испаряться. Когда же оно нагрелось, пожар получился вполне достаточный, чтобы потребовалась эвакуация. После этого Аркадий направился к лестнице, ведущей вверх.

Аркадий не спешил. Сигнал пожарной тревоги, старомодный звонок, прозвучал, когда он был на полпути наверх. К тому времени, когда он подошел к двери на шестом этаже и посмотрел вниз, он увидел яркое оранжевое пламя от горящих жирных чипсов. Постояльцы высыпали на балконы, увлеченные зрелищем — прибыла пожарная машина с насосом и цистерной воды в сопровождении полицейских на мотоциклах. Дом находился недалеко от посольского квартала в Мирамаре, и Аркадий ожидал быстрой реакции властей. Лысый Мостовой в одних шортах выскочил на галерею вместе с соседями и быстро вернулся прежде, чем дверь за ним успела захлопнуться. На тротуаре собрались зеваки, увлеченные зрелищем. Легкого бриза с залива было достаточно, чтобы черный дым повалил внутрь здания. Пожарный в рупор дал команду зевакам на галерее эвакуироваться. Аркадий посторонился, чтобы его не затоптали бегущие вниз жильцы с семьями. Квартира Мостового была на другом конце галереи, ближе к лестнице. Мостовой успел надеть штаны, рубашку и даже накладку из искусственных волос. Плечи его были увешаны футлярами с камерами, в руках — туфли. Пижон, который не любит, чтобы его торопили. Как только Мостовой начал спускаться по лестнице, Аркадий подошел к двери его квартиры, доставая на ходу из поясной сумки бумажник Приблуды. Мостовой, руки которого были заняты, просто захлопнул дверь. Аркадий достал кредитную карту. Он не раз видел, как это делают в кино, но сам никогда не пробовал. Если ничего не получится, он просто дождется, когда Мостовой вернется. Он вставил карту в щель и, стараясь продвинуть ее, навалился на дверь бедром. Три попытки — и он внутри.

Квартира по-прежнему выглядела, как зарубежная резиденция российского дипломата среднего уровня. Она была украшена многочисленными сувенирами человека, который поездил по миру. Хотя здесь было значительно больше порядка, чем обычно у холостяков. Чувствовался интерес к книгам и искусству. Фотография, на которую Аркадий обратил внимание на видеокассете, снова висела на стене между снимком коллеги в лондонском Тауэре и пятью друзьями в Париже.

Это был снимок пяти мужчин с автоматами. Один стоял, четверо других на коленях сгрудились вокруг убитого носорога. Теперь он заметил, что копыта бедного животного были отрублены, живот вспорот, так что видны внутренности. Это были не охотники, а солдаты — один русский и три кубинца. Мостовой, на двадцать лет моложе, но уже лысеющий. Эрасмо, чья борода выглядела тогда еще мальчишеским пучком. Бодрый и стройный Луна, сжимающий АК-47. Тико с уверенной и бесшабашной улыбкой лидера, а не близорукий механик, выискивающий прокол в автомобильной камере. И, стоящий позади них, Джордж Вашингтон Уоллс в куртке сафари с многочисленными карманами. Внизу на снимке была сделана надпись: «Лучшая убойная команда в Анголе демонстрирует товарищам-революционерам новый способ обезвреживания мин». Ноги носорога были раздроблены до колен. Аркадий представил себе безумное страдание и растерянность бедного животного, оказавшегося на минном поле. Он также думал о бессердечии, которое появляется у людей, когда они просто стараются выжить. Тико и Мостовой — по краям группы. У ног Тико лежал сплющенный корпус противопехотной мины-ловушки. Рядом с Мостовым виден объемный куб осколочной мины направленного действия с надписью на английском «Этой стороной к врагу». Несмотря на резкое африканское освещение, качество снимка было отличным, если учесть, что Мостовой, вероятно, выставил таймер и бегом присоединился к группе, а также то, что мины, вероятно, находились повсюду.

Пока Мостовой не вернулся, Аркадий продолжал обследовать квартиру. Во время своего первого визита Аркадий не обратил внимания на висящие в прихожей фотографии Мостового с известными российскими режиссерами, украшенные их автографами, или эротическую будуарную серию кубинских девочек, которых, он, казалось, снимал в своей собственной постели. Аркадий заглянул в письменный стол, в ящики прикроватной тумбочки, под подушку. На приставном столике расположились ноутбук, сканер, принтер. Ноутбук затребовал пароль сразу при включении. Шансы угадать его были весьма призрачны. Оружия не было ни в ящике стола, ни под кроватью.

Аркадий прошел по холлу дальше в небольшую комнату, переделанную в фотолабораторию. Изнутри на двери висел черный занавес. В лаборатории горела красная лампа, видимо Мостового прервали в процессе проявки пленки. Аркадий протиснулся между увеличителем и поддонами, наполненными кисло пахнущими проявителем и фиксатором. Красная пленка, извиваясь, спускалась с бельевой веревки. Аркадий просмотрел пленку на свет. На ней не было ничего, кроме обнаженных волейболисток. Отпечатанные фотографии, прикрепленные кнопками к доске, касались жизни посольства: русские, осматривающие сахарный комбайн, раздаривающие открытки от детей из Москвы, угощающие водкой кубинских редакторов. Да — русские действительно похожи на болванов.

Вернувшись в холл, Аркадий протиснулся мимо многочисленных шкафчиков с фотографиями. Он перелистал заметки с воспоминаниями об отдыхе в Италии, в Провансе. Никаких обнаженных фигур, никакой Африки. Наконец, добравшись до кухни, он открыл холодильник и нашел в нем минеральную воду, открытую баночку маслин, бутылку чилийского вина, упаковки цветной пленки и позади коробки с яйцами… — 9-миллиметровый испанский пистолет «Астра», ствол которого удлинен глушителем. Он высыпал патроны из магазина, вставил барабан на место, протер оружие и положил его обратно, за коробку яиц. В раковине валялась пустая форма для льда. Аркадий высыпал пули в форму, залил водой и положил в морозильник. Затем он уселся в гостиной и стал ждать возвращения Мостового.

Мысленно вернувшись к планам в стиле Руфо — его календарю безотлагательных дел, например, к попытке убить кого-то, кто будет в городе всего лишь неделю, — Аркадий чувствовал, что время на исходе. Его время. Завтра ночью он сможет сесть в самолет и отправиться домой. Он и тело Приблуды. Но ему казалось, что еще не произошло главного. Что прояснит роль яхт-клуба «Гавана» и лучшей убойной команды в Африке, а также вскроет причины гибели Руфо и Хеди.

Офелия никого не привела с собой. Осторожно, чтобы не поцарапать свои новые туфли, она вошла в Русско-кубинский центр, бросив темные очки в сумку с банановым хлебом. Лобби со вчерашнего дня изменилось: статуи рыбака и сборщицы тростника валялись лицами вниз. Лестница лежала на расколотой стойке администрации. Не было и автомобиля. Пыль поднималась в красном луче света, падающего сверху от витражного стекла. Русско-кубинский центр? Она знала об этом месте. Но, когда русские думали, что они ведут страну к светлому будущему, кубинцев приглашали сюда очень редко.

Она глубоко вздохнула. Офелия приехала одна, чтобы сначала увидеть, что Луна вез ночью… Полицейский не мог обвинить чиновника министерства внутренних дел без убедительных доказательств. Но настоящая причина была личной. Ничто не могло унизить Офелию больше, чем испуг в багажнике «лады». А там она была напугана до слез. Она дополнительно тренировалась в стрельбе по мишени на полигоне Гуанабо именно для того, чтобы такого не случилось. Над стойкой висело пыльное зеркало, в котором она увидела свое отражение, когда доставала оружие из соломенной сумки. Она слилась с пистолетом в одно целое и передвигалась как опасная маленькая jinetera.

Возвращение в лобби снова напомнило ей вкус волокон конопли и кокоса. Именно так Луна и поступил с ней: подобрал ее, как кокосовый орех, бросил в мешок, а мешок швырнул в багажник. По пути она пыталась найти «ладу», но машина исчезла. Вероятно, ее уже разобрали на запчасти в одном из складов Атареса. Блестящие следы от железных колес тележки на плитках пола с изображением серпа и молота вели к мрачному темному коридору с цементными стенами и дверями из твердой кубинской древесины.

Офелия пинком распахнула первую дверь, вошла в пустую кладовую, осмотрела ее с оружием наготове и вернулась в холл прежде, чем кто-либо мог подобраться к ней сзади. На следующей двери висела табличка «Директор». Эта комната наверняка была больше, к тому же она была дальше от тусклого света лобби. Офелия перезарядила оружие, ей следовало бы захватить с собой фонарь. Как она не подумала об этом!

Именно в такой ситуации было необходимо уметь просчитать, с чем она могла здесь столкнуться. У сержанта министерства внутренних дел было такое же оружие, как и нее, но он больше полагается на мачете. Кроме того, он хорошо знал Русско-кубинский центр, а она нет. Он мог выскочить из-за любого угла как гоблин-переросток.

Офелия приоткрыла дверь ногой, протиснулась в комнату и присела у стены. Когда ее глаза привыкли к полутьме, она увидела, что это офис, из которого давно вынесли столы, стулья, напольное покрытие. Единственное, что осталось — бюст Ленина на пьедестале и горизонтальные красно-черные полосы, проходящие по стенам, окнам, по лицу Ленина. Она услышала какое-то движение в холле.

Офелии только сейчас пришло в голову, что следовало бы переодеться в униформу. Если бы полицейские нашли ее одетой таким образом, что бы они подумали? А Блас? Он бы подумал, что они могли неплохо развлечься в Мадриде.

Она выскользнула из офиса и присела на колено, целясь влево, потом вправо. Луна мог появиться отовсюду. Учебная стрельба, наконец, окупилась хотя бы только тем, что она так долго устойчиво удерживала тяжелый пистолет. Банановый хлеб — лишний груз, и она подумала, что стоило бы облегчить сумку. Но его помогли испечь девочки.

Следующий офис был пуст за исключением кукурузных зерен и перьев под ногами. Она снова услышала шаги позади, осторожные, неуверенные, и попыталась посильнее пригнуться, чтобы прицелиться в силуэт. Она пересекла холл и вошла в помещение, которое когда-то было конференц-залом. Ни стола, ни стульев, ни окон, только ряд фотографий русских лиц и кораблей. Она подумала, что если ее преследовал не один человек, они могли бы запереть двери и запечатать ее как в гробнице.

«Медленнее», — сказала она себе. Пот заливал ей глаза, она часто моргала, дышала ртом, что было не очень хорошим знаком. Плечи болели. Вокруг было темно, пока она не открыла дверь в бельевую комнату, где через неразбитые окна свет лился на полки, на которых когда-то хранились простыни и наволочки. Полки все еще были белыми. Даже пыль была белой, как тальк. На полу безголовый белый цыпленок лежал в кругу засохшей крови. Она оставила дверь открытой, чтобы в холл проникал хоть какой-то свет, и направилась к двери, на которой было написано «Буфет». Заглянула в комнату для хранения продуктов, где не было ничего, кроме списков на стене на русском языке. Еще была записка, адресованная какой-то Лене: «Русский картофель, не кубинский». Исторические документы потускнели, когда дверь бельевой захлопнулась.

Это место было самым темным. Возвращение в холл походило на продвижение в западню. Позади ничего, кроме черноты, впереди совсем слабый свет, в котором можно увидеть только дверь буфета. Шаги были так близко, что она могла не только слышать, но и чувствовать их. Ее отец работал на плантации сахарного тростника, и она знала, как поступали рубщики. Сначала рубили под корень, потом верхушку тростника. Аркадий говорил, что Луна был правшой. Это значило что ограниченный пространством холла, он нанесет удар сверху и справа. Она прижалась как можно сильнее к правой стене. Почувствовала чье-то дыхание. Лохматая морда прижалась к ее лицу. Она протянула руку и нащупала два коротких рога. Коза. Она совсем забыла про коз. Остальные ушли, или это была единственная, которая сумела спуститься на первый этаж. Молодая козочка с маленькой жесткой бородкой, острыми ребрами и любопытным носом, который она сунула в ее сумку. «Банановый хлеб, конечно», — вспомнила Офелия. Она зажала пистолет между ног, развернула хлеб и отломила половину. Она не могла видеть козу, но слышала, как та поедает хлеб. Видимо, не ела несколько дней. Запах хлеба должно быть неодолимо притянул ее через все здание. Офелия была рада, что русский не видел этого.

Когда коза попыталась доесть оставшийся хлеб, Офелия дала ей легкого пинка, потом слегка почесала ее тощую шею, чтобы загладить свою вину. Выросшая в Херши, она знала, как обращаться с козами, курами, прожорливыми свиньями.

Обескураженная, коза отступила, обиженно блея. Офелия ожидала, что она тем же путем, что пришла, вернется к стаду, но что-то тянуло ее в противоположном направлении. Она не могла разглядеть козу, но слышала, как ее копыта процокали к двери буфета, к призрачному запаху еды шестилетней давности. Дверь буфета открывалась в обе стороны. Коза открыла ее носом, слабый свет привлек ее, и она вошла внутрь. Дверь дважды качнулась и остановилась на мгновение, затем резко распахнулась, дохнув дымом и пламенем.

Хотя от взрыва Офелию отгородил поворот, она почувствовала звон в ушах и ударную волну. Темный холл заполнила цементная пыль. Лишенная зрения и слуха, она целилась то в одну сторону, то в другую, пока воздух не очистился достаточно, для того чтобы снова увидеть слабый свет, который просачивался из двери буфета. Она поползла вперед, нащупала шнур, свободно болтавшийся у порога, и медленно приоткрыла дверь.

«Это была всего лишь осколочная граната, — подумала Офелия, — но в замкнутом пространстве она произвела довольно сильные разрушения». Половина козы валялась рядом с дверью, половина отлетела достаточно далеко, как будто кто-то неумело выстрелил из пушки. Одна стена была испещрена следами металлических осколков. Следы копоти на другой показали, где на полу находилась граната, шнур был обвит вокруг ее кольца. Куски плоти свисали с потолка.

За холлом находился буфет, где когда-то русских капитанов и морских офицеров угощали коньяком и пирогами. Дальше она увидела большую кухню. Кто-то уже пытался проникнуть в нее снаружи через отдушину, погнутые жалюзи пропускали тонкий луч света.

Она пыталась успокоиться, чтобы двигаться дальше. Следующий взрыв мог произойти в любую секунду.

Аркадий не успел на встречу с Офелией в парке. Он сидел в гостиной Мостового лицом к двери и просматривал страницы адресной книги, которую обнаружил в тумбочке. Руфо Пинейро, сержант Факундо Луна, Эрасмо Гусман, Уоллс. В книге не было Тико, а в остальном старая команда была вся в сборе. А еще вице-консул Бугай, отели Гаваны, гаражи, лаборатории, снимающие эротические фильмы, имена многочисленных девочек с примечаниями о возрасте, росте и цвете кожи.

Восемь часов. Прошло довольно много времени, а Мостовой все не возвращался. Огонь давно потушили, пожарные машины уехали, жители вернулись в свои квартиры. Аркадий ожидал, что когда Мостовой войдет, он будет удивлен и рассержен при виде незваного гостя. Аркадий собирался задать ему кое-какие вопросы о Луне и Уоллсе. Он собирался вести себя так, чтобы спровоцировать Мостового кинуться за оружием к холодильнику. Аркадий по опыту знал, что когда люди расстроены, они намного болтливее. Если бы Мостовой действительно попытался в него выстрелить, это бы тоже кое-что означало. Конечно, у Мостового могло быть и другое оружие в одном из футляров с фотокамерами.

Стоило Аркадию закрыть глаза, он мысленно представил калейдоскоп изображений: яхт-клуб «Гавана», снимок Приблуды, который он взял у Ольги Петровны, его собственная фотография, снятая на прощание Приблудой, лучшая убойная команда в Африке. Изображения, которые мы храним. Дикари, впервые видевшие фотографии, думали, что это похищенные души. Аркадию хотелось, чтобы так оно и было. Как жаль, что у него мало фотографий Ирины. Стоило ему остаться одному, ее лицо возникало перед глазами. Пребывание в Гаване походило на проживание в выцветшей, ужасно отретушированной фотографии.

Девять часов. День закончился, пока он ждал человека, который все не возвращался. Аркадий вернул адресную книгу точно на место, где он нашел ее, аккуратно разложил фотографии в коробках в том же порядке и выскользнул на галерею, где малыши все еще катались на трехколесных велосипедах взад-вперед. Напротив виднелись огни российского посольства. Аркадий спустился на лифте вниз. Автомат для изготовления попкорна убрали, ступени лестницы почернели от копоти, больше не было никаких следов его появления здесь.

Шагая по Первой авеню вдоль берега, механически переставляя одну ногу перед другой, он думал, что это походило на движение парусного судна, буксируемого гребными шлюпками во время полного штиля. Только когда он миновал дом семьи Эрасмо, он осознал, что ноги сами несли его к встрече с Офелией в яхт-клуб «Гавана». VI HYC 2200 Ангола. Что-то должно произойти сегодня ночью.

А может быть, и нет. Он опаздывал на встречу с Офелией. Когда показались королевские пальмы, обрамлявшие дорогу к яхт-клубу, DeSoto Офелии в поле зрения не было. В клубе было темно, единственным источником света были два луча фонарей патрульных. Ни звука, кроме автомобилей, круживших по перекрестку с круговым движением, и насмешливого щебета птиц на пальме. Конечно, это блестящая идея, его шанс опередить события. Но каким бы ни было это событие, оно, похоже, должно произойти не в эту пятницу. Он искал Офелию на соседних улицах, ведущих к круговой развязке. Хотя опоздание на полчаса на Кубе не считалось опозданием, ее нигде не было. Возле него остановилось такси, Аркадий сел рядом с водителем, стариком с потухшей сигарой.

— A donde?[43]

«Хороший вопрос», — подумал Аркадий. Он уже побывал во всех местах, которые могли прийти ему в голову. Назад к Мостовому? На Плайя дель Эсте, к Офелии? «Смотри, ты точно таким же образом потерял Ирину», — напомнил он себе. Невнимание. Какой нормальный мужчина мог пропустить не одну, а две встречи? Он сказал по-английски:

— Я ищу кое-кого. Мы можем просто поездить вокруг?

— A donde?

— Мы могли бы поездить где-нибудь здесь вокруг яхт-клуба?

— Где? — старик вынул сигару изо рта и выпустил слово, как будто оно было кольцом дыма.

— Есть ли поблизости какое-либо событие, связанное с Анголой?

— Ангола? Quieres[44] Анголу?

— Я не хочу в посольство Анголы.

— Нет, нет. Entiendo perfectamente.[45] — Он сделал успокаивающий жест, вынул из кармана рубашки стопку визитных карточек, вытащил одну и показал Аркадию. Это была замусоленная карточка с рельефным изображением тропического солнца и надписью «Angola, Un Paladar Africano en Miramar».[46]

— Muy cerca.[47]

— Это рядом?

— Claro.[48] — Водитель затолкал карту назад в карман рубашки.

Аркадий знал, как это бывает. В Москве, когда таксист привозил туриста в ресторан, с которым у него была договоренность, он получал от заведения небольшие комиссионные. Очевидно, в Гаване была такая же практика. Аркадий решил, что они просто проедут мимо, на случай, если DeSoto будет там.

«Ангола» располагалась на темной улице среди больших испанских колониальных домов в одной минуте езды от клуба. Над высокими железными воротами висела неоновая вывеска с солнцем, таким золотым, что, казалось, оно вот-вот расплавится. Таксист покосился в сторону Аркадия, продолжая двигаться.

— Lo siento, no puedes. Esta reservado esta noche.[49]

— Проедем еще раз.

— No podemos. Es que digo, completemente reservado. Cualquier otro dia, si.[50]

Аркадий не говорил на испанском языке, но он понял completemente reservado. Он вышел на углу, заплатив водителю достаточно, чтобы ему хватило на хорошую сигару, и пошел назад под живописным навесом пушистых кедровых ветвей. По обеим сторонам улицы стояли новые «ниссаны» и «рэйнджроверы», некоторые с водителями, сидящими за рулем. На тротуарах — оранжевые огоньки сигарет, приглушенные разговоры, замолкшие, когда Аркадий замедлил шаг, восхищаясь белым кабриолетом Imperial, отражающим неоновое солнце. Когда он открыл ворота, из темноты материализовалась фигура, чтобы остановить его. Капитан Аркос в штатской одежде, похожий на броненосца в панцире.

— Все в порядке, — Аркадий указал на стол рядом с входом. — Я с ними.

«Ангола» была рестораном под открытым небом. Столики в саду под подсвеченными древовидными папоротниками среди высоких африканских статуй. Двое мужчин в белых передниках работали у открытого гриля. Хотя Аркадию говорили, что в паладаре[51] могут обслужить не более двенадцати посетителей одновременно, за столами, расставленными вокруг гриля, легко разместились около двадцати клиентов, все мужчины, в возрасте сорока-пятидесяти лет, большинство белые, все явно влиятельные, процветающие, успешные, и все кубинцы за исключением Джона О'Брайена и Джорджа Вашингтона Уоллса.

— Я так и знал, — О'Брайен жестом пригласил Аркадия присоединиться, — я сказал Джорджу, что вы появитесь.

— И он появился, — Уоллс с удивлением покачал головой. Он удивился больше О'Брайену, чем Аркадию.

— Когда я услышал, что Руфо был настолько глуп, чтобы написать место и время на стене, я знал, что вы не сможете не догадаться, — О’Брайен попросил принести еще один стул. Все, даже О'Брайен были одеты в кубинские гуаяберы.[52] Похоже, что гуаяберы были униформой этого вечера. Оба кубинца за столом ожидали от О'Брайена знака, как реагировать. Хотя они были зрелыми и сильными мужчинами, у О'Брайена, казалось, был статус, как у священника среди мальчиков. Все в ресторане притихли, включая Эрасмо, который сидел в инвалидной коляске за два столика от них вместе с Тико и Мостовым, их старым товарищем по оружию, единственным другим не кубинцем. Было странно видеть механиков такими нарядными. — Это прекрасно, что вы здесь, — О'Брайен казался по-настоящему довольным: — Все встает на свои места.

— Новый bolo, — сказал Уоллс кубинцу рядом с ним.

На всех лицах, кроме лица Эрасмо, читалось облегчение. Он послал Аркадию мрачный взгляд. Мостовой поприветствовал Аркадия.

— Я — новый русский? — спросил Аркадий.

— Это делает вас частью клуба, — сказал О’Брайен.

— Что это за клуб?

— Яхт-клуб «Гавана», что же еще?

Официанты наливали воду и ром, хотя кофе был тоже популярен за столиками. «Странный выбор в это время суток», — подумал Аркадий.

— Как вы узнали, что я побывал в квартире Руфо?

— Знаете, Джордж — большой поклонник бокса. Он пошел сегодня в спортзал «Атарес», чтобы посмотреть спарринг, тренер рассказал ему, что вчера вечером он видел белого человека в черном пальто, который выходил из дома Руфо. Джордж пошел туда и увидел прямо на стене подсказку, которую такой проницательный человек, как вы, не мог пропустить. Может быть, вы догадаетесь, а может быть, и нет. Мы должны быть осторожными. Понимаете, мне случалось бывать мишенью такого количества полицейских ловушек и провокаций, вы и представить себе не можете. Между прочим, имейте в виду, что все наши друзья, собравшиеся здесь сегодня вечером, еще очень хорошо помнят русский язык. Следите за тем, что говорите.

— Вы выглядите значительно лучше, — Уоллс с одобрением осмотрел новую одежду Аркадия.

Повара доставали лобстеров из огромного мешка, клали на разделочную доску, где надрезали и чистили хвост прежде, чем бросить их, еще живых, на гриль, придерживая деревянными палочками, когда они пытались уползти от жара. Двое кубинцев за столом Аркадия пожали ему руку, но не назвали своих имен. Один был белым, другой мулатом — одинаковая мускулатура, прямой пристальный взгляд, коротко остриженные ногти и волосы как у военных.

— Чем занимается этот клуб? — спросил Аркадий.

— Практически всем, — ответил О’Брайен, — люди задаются вопросом, что произойдет с Кубой, когда Фидель умрет? Превратится в карибскую Северную Корею? Или вернется банда из Майами и заберет назад свои здания и поля сахарного тростника? А может, заявится мафия? Или здесь воцарится анархия, как в Гаити? Американцы задаются вопросом, как без инфраструктуры, без менеджеров МВА Куба может выжить.

Омары были просто монстрами, самыми огромными, каких Аркадий когда-либо видел. Они краснели в низком пламени и искрах гриля.

— Самое замечательное в эволюции, — сказал О’Брайен, — это то, что ее невозможно остановить. Уничтожьте бизнес. Сделайте службу в армии пределом стремлений и возможностей карьеры для молодых идеалистов. Пошлите их воевать в чужие страны, но не давайте им достаточно денег для борьбы. Заставьте их самих зарабатывать. Заставьте их торговать слоновой костью и алмазами, чтобы они могли обеспечивать себя боеприпасами для собственной защиты. И вы получите довольно интересную группу предприимчивых людей. Потом, когда армия вернется домой, направьте их работать в отели, сельское хозяйство, на сахарные плантации, потому что это дешевая рабочая сила. Поручите героям управлять туризмом, выращивать цитрусовые, добывать никель. Скажу вам откровенно, проведение переговоров о заключении контракта со строительной компанией из Милана равно двум годам в Гарвардской школе бизнеса. Те, кто собрались здесь сегодня вечером — это crème de la crème.[53]

— Яхт-клуб «Гавана»?

— Им нравится это название, — сказал Уоллс, — это всего лишь сообщество.

Когда первые лобстеры были готовы, повар взял стеклянную чашу, наполненную скрученными в трубочки бумажками, выбрал наугад четыре трубочки, развернул и прочитал их прежде, чем подать лобстеров на стол. Это показалось Аркадию больше лотереей, чем рестораном. Откуда повар знает, кто что заказал? Почему выбор состоял только из двух возможностей — лобстер или ничего?

— Я думал, что в частных ресторанах запрещено подавать лобстеров, — сказал Аркадий.

— Возможно, сегодняшний вечер — исключение, — ответил О’Брайен.

Аркадий снова обратил внимание на Мостового.

— Почему именно я — новый русский? Почему Мостовой не может им быть?

— Этому предприятию требуется нечто большее, чем порнограф. Вы заменили Приблуду. С этим все готовы согласиться, — О'Брайен смягчил тон, — и вы можете оставить себе фотографию, которую вам прислал Приблуда. В какой-то момент было бы хорошо, если бы вы вернули ее нам как знак доверия, но теперь вы в команде.

— Руфо умер из-за этой фотографии.

— Вы, слава богу, устраиваете меня гораздо больше. Я хочу сказать, все сложилось просто отлично.

— Кто-нибудь из этих людей работает в министерстве сахарной промышленности? Связан ли кто-либо из них с AzuPanama?

— Да, с некоторыми из них мы познакомились именно там. Это люди, которые принимают решения, насколько вообще кто-либо помимо Фиделя может здесь принимать решения. Здесь есть заместители министров, действующие генералы и полковники, люди, которые знали друг друга всю жизнь, и теперь, поднявшись высоко по социальной лестнице, продолжают поддерживать дружеские отношения. Конечно, мы строим планы. Это — нормальное человеческое стремление, потребность жить лучше и оставить что-то семьям. Фидель и сам такой же. У него есть один законный сын и дюжина внебрачных детей, скромно работающих в правительстве. Все эти люди от него не отличаются.

— А казино как-нибудь вписывается сюда?

— Надеюсь, что так.

— Почему вы говорите мне все это?

— Джон всегда говорит правду, — сказал Уоллс, — только правда имеет много лиц.

— Казино, армейские ботинки, AzuPanama. Что здесь реально и что фальшивка?

— Здесь, на Кубе, — сказал О’Брайен, — грань между реальным и нелепым особенно тонка. Фидель, когда был мальчишкой, написал Франклину Рузвельту и попросил доллар. Позднее на него обратили внимание в высшей бейсбольной лиге, как на перспективного питчера. Был человек, который мог стать идеальным американцем, оставался всего один дюйм. Вместо этого он стал Фиделем. В отчете представителей было сказано: «Очень быстрый игрок, которого невозможно контролировать». Откровенно говоря, мой дорогой Аркадий, это все нелепо.

«Мертвое тело в заливе, мертвый Руфо, убитые Хеди и ее итальянец. Вот что было реально», — думал Аркадий. Кубинцы за столом слушали вполуха, они наблюдали за любопытной церемонией чтения бумажек из чаши, за лобстерами, которые продолжали приносить с гриля. Казалось, не имело значения, кто заказал лобстера… У Аркадия было ощущение, что если бы одна анонимная бумажка оказалась пустой, если бы кто-то из посетителей не заказал лобстера, все как один сразу встали бы и уехали.

— Не возражаете?.. — Аркадий кивнул на столик Эрасмо.

— Пожалуйста, — О’Брайен дал свое благословение.

Тико с удовольствием расчленял своего ракообразного, Мостовой обсасывал клешню.

— Таких сочных лобстеров нет больше нигде в мире, — Мостовой вытер рот, когда Аркадий плюхнулся на стул. Фотограф никак не показал, что он связал пожар в Сьерра-Маэстра с Аркадием.

Эрасмо не сказал ни слова, не прикоснулся к лобстеру. Аркадий вспомнил, как он пил ром Paleo и раскачивался в своей инвалидной коляске в такт, выбиваемый барабаном Монго во время Сантерии. Как они катили по Малекону, и Эрасмо, похожий на бородатого пирата, махал девушкам, высунувшись из джипа. Сейчас он был чем-то подавлен.

— Значит, это и есть настоящий яхт-клуб «Гавана», — сказал ему Аркадий. — Ни Монго, ни рыбы.

— Это другой клуб.

— Я уже понял.

— Нет, вы не понимаете. Все эти люди вместе воевали в Анголе и Эфиопии, сражались бок о бок с русскими, у них общий опыт и общий интерес.

— За исключением О'Брайена.

— И вас.

— Меня?..

Голова Эрасмо раскачивалась, как будто он безуспешно пытался допиться до бесчувствия:

— Как становятся членом клуба? Случайно. Представьте, что в середине пьесы, скажем, во втором акте, кто-то неожиданно вваливается на сцену. Новый персонаж, которого и в сценарии-то не было. Что вы будете делать? Сначала попытаетесь избавиться от него, уроните на него мешок с песком или заманите его за кулисы, чтобы ударить по голове без лишней суеты, да так, чтобы зрители не заметили. Если вам не удастся убрать сукиного сына со сцены, что вы будете делать? Вы попытаетесь плавно включить его в игру, найти ему какую-нибудь роль, по ходу придумать ему реплики, так что третий акт пройдет практически без изменений, как обычно.

Принесли последнего лобстера. На каждой тарелке был лобстер или уже хорошо разделанный панцирь. Аркадий обратил внимание, что почти никто не проявлял никакого интереса к ужину после того, как блюда были уже поданы. Высокий мужчина в очках авиатора поднялся со стаканом рома в руках. Это был тот же армейский офицер, которого Аркадий видел на фотографии с Эрасмо и Команданте. Офицер предложил тост за яхт-клуб «Гавана».

Все, кроме Аркадия и Эрасмо встали, хотя Эрасмо все же поднял рюмку.

— И что теперь? — спросил Аркадий. — Заседание начинается?

— Заседание закончилось, — ответил Эрасмо и шепотом добавил: — Удачи.

В самом деле, люди уходили, как только поставили на столы свои стаканы. Они вышли не все сразу, толпой, а выскальзывали по двое и трое в темноту улицы. Аркадий услышал, как приглушенно закрылась дверца автомобиля, и тут же заработал двигатель. Мостовой исчез, как тень. Тико толкал коляску Эрасмо, который склонил голову на руку, словно Гамлет, погруженный в размышления. Вскоре в паладаре остались только персонал, Уоллс, О'Брайен и Аркадий.

— Вы теперь член клуба, — сказал О'Брайен, — как ощущения?

— Все довольно таинственно.

— Ну, вы здесь всего шесть дней. Чтобы понять Кубу, требуется вся жизнь. Вы согласны, Джордж?

— Абсолютно.

О'Брайен поднялся на ноги.

— В любом случае, нам пора. Наступает время ведьм, и вообще, я устал.

— Приблуда участвовал в этом? — спросил Аркадий.

— Если вы действительно хотите знать, приезжайте на яхту завтра вечером.

— Завтра вечером я улетаю в Москву.

— Как хотите, — сказал Уоллс и открыл ворота. На тротуаре сиял «империал».

— Что же такое яхт-клуб «Гавана»? — спросил Аркадий.

— А чем бы вы хотели, чтобы он был? — спросил Джон О'Брайен. — Несколько парней на отдыхе ловят рыбку. Развалины здания, ожидающие прикосновения волшебной палочки, которая превратит его в сотню миллионов долларов. Группа патриотов, ветеранов войн своей страны, приятно проводящих вечер. Чего бы вы пожелали? Он то, что вы выбираете для себя.

24

DeSoto припаркован у «Роситы». Офелия была в номере. Она лежала в постели, плотно завернувшись в простыни. Аркадий разделся в темноте, лег рядом с ней и по ее дыханию понял, что она не спит. Он провел рукой по ее груди, по плечу и нащупал пистолет в ее руке.

— Ты возвращалась туда.

— Я хотела посмотреть, что там оставил Луна.

— Ты пошла одна? — спросил он. В ответ красноречивое молчание. — Ты сказала, что возьмешь кого-нибудь с собой. Мне не надо было отпускать тебя одну.

— Я не должна бояться войти в дом одна.

— А со мной такое бывает довольно часто. Что ты там нашла?

Она описала состояние Русско-кубинского центра, лобби и каждого помещения, в том порядке, в котором она исследовала их, козу, дверь в буфет и гранату, которая была привязана к ней. И как она пробиралась после взрыва в буфет и кухню, лишенную плит, морозильников и холодильников. Как потом тем же путем вернулась в лобби, установила лестницу на ограждение балкона и поднялась в бельэтаж, чтобы обыскать комнаты на том уровне, открывая каждую дверь ручкой швабры. Взрывных ловушек больше не было, никаких коз, только помет и открытые банки с российским бальзамом для волос, которые они вылизали до блеска.

Когда она вернулась, время их встречи в парке давно прошло и его уже нигде не было.

— Я думала, ты не вернешься. — Она отложила пистолет, поцеловала его в губы и медленно отпустила.

— Мы просто разминулись.

Он обвил ее руками и почувствовал, как она скользнула под него. Через мгновение он был в ней. Ее язык был сладок, спина твердой, там, где они соединились, она была бесконечно глубока.

Они ели банановый хлеб с пивом, Аркадий рассказал Офелии о своем вторжении в квартиру Мостового. Обо всем, кроме пожара. Поджог она наверняка бы не одобрила. Он улыбнулся. Офелия сломила его самозащиту, маленькая птичка на колючей проволоке. Ему также доставлял удовольствие — то ли профессиональное, то ли болезненное — разговор с коллегой. Она была коллегой, хотя ее точка зрения была не просто из другого мира, она относилась к другой вселенной. Да, она была коллегой, хотя сидела голая, со скрещенными ногами, в тусклом электрическом свете.

— В Гаване есть районы без электричества уже много недель, но вы нигде не прочитаете об этом, — она указала на газету, в которую был завернут хлеб. На первой полосе — покрытая пятнами фотография революционеров, празднующих победу, и красное знамя с надписью «Гранма». — Это — официальная газета партии.

— Она двухнедельной давности. — Аркадий посмотрел на дату.

— Моя мать не читает ее, получает только для того, чтобы заворачивать еду. Что бы Луна ни украл — телевизор, видеомагнитофон, обувь — он это уже вывез. Там ничего нет.

— Он пытался убить нас в машине. Он убил Хеди и ее итальянского друга, если использование мачете и ножа для колки льда что-нибудь значит. Я не думаю, что это банальное сочетание орудий убийства. И если он обезвреживал мины в Анголе, он вполне мог установить растяжку. Думаю, что кража видеомагнитофона Руфо — самое малое из его преступлений.

— На самом деле, он только ударил автомобиль с твоей стороны, — сказала Офелия.

— Что? — «Это было новым поворотом», — подумал Аркадий.

— Он только засунул меня в багажник.

— Он оставил тебя, ты бы могла задохнуться.

— Возможно. Но ты меня вытащил.

— И затем он попытался изрубить машину.

— Тебя, главным образом, — это показалось Аркадию спором о мелочах. Офелия продолжала: — Итак, ты пошел в яхт-клуб и не нашел меня. Что потом?

— Я сам толком не понял, — он рассказал ей об ужине с лобстерами в паладаре «Ангола». — Они все были вояками, и они называли себя яхт-клубом «Гавана». Насколько это необычно, чтобы офицеры сняли такой частный ресторан, как этот?

— Это бывает.

— И заказывали там лобстеров?

— Возможно, это были их собственные лобстеры. Многие офицеры занимаются подводной охотой. Флот тоже продает лобстеров. Офицеры питаются не так уж плохо.

— Они казались недовольными.

— Это все Особый период — все недовольны, кроме нас с тобой. На чем они приехали?

— На внедорожниках.

— Ты смотри!

— Но, по крайней мере, половина из них не ела лобстеров.

— Вот это уже странно, — согласилась Офелия.

— Никаких речей.

— Очень странно.

— Я тоже так подумал, учитывая то, что я кое-что знаю о характере кубинцев. Кроме того, Уоллс, О’Брайен и Мостовой тоже были там. О’Брайен представил меня им как «нового боло», мол, я теперь буду занимать место Приблуды. Я чувствую, что-то произошло на моих глазах, а что, я не понял. О’Брайен всегда опережает меня.

— Он не совершил никакого преступления.

— Пока, — Аркадий не упомянул об ордере на арест из Америки или сахарном обмане России на 20 миллионов долларов. — Почему двадцать высокопоставленных кубинцев называют себя яхт-клубом «Гавана»?

— Шутка?

— Это и есть ответ на фотографию Приблуды?

— Ты думаешь, на самом деле все не так?

— Нет, я думаю, что все так и есть. Я думаю, что это не шутка.

— У офицеров на этом ужине были имена?

— Я не слышал никаких имен. Все, что я могу сказать, что они все были одеты в гуаяберы и заказывали лобстеров на листочках бумаги, которые нужно было развернуть, чтобы прочесть. Некоторые, как Эрасмо, даже не прикоснулись к своему лобстеру, только наблюдали. И как только последний лобстер был подан на стол, ужин закончился, как будто они достигли единогласного решения. Возможно, завтра я все узнаю. Я встречусь с Уоллсом и О'Брайеном перед отъездом.

— Смотри, не опоздай на свой самолет, — сказала Офелия.

Он знал, что она ждала его реакции на упоминание об отлете. Но он сам не понимал, какова будет его реакция. Они оба находились в том состоянии, когда малейшее движение могло вызвать головокружение. Его взгляд упал на газету, в которую был завернут банановый хлеб.

— Интересно, что у Чанго на уме?

— Что ты имеешь в виду? — Офелия не была готова сменить тему.

Он поднял промасленную газету. На ней была видна фотография черной куклы с красной банданой. Под фотографией — броский заголовок:

Noche Folklórica Aplazada. Debido a condiciones inclementes fue necesario aplazar el Festival Folklorico Cubano hasta dos Sabados mas, a la Casa Cultural de Trabajadores de Construction.[54]

— Ненастная погода — это я понял, sabado — значит суббота, а Домом культуры является яхт-клуб «Гавана».

— Из-за дождя фольклорный фестиваль откладывается на две недели, только и всего.

«То есть до завтра» — проверил Аркадий дату газеты.

Он встал, чтобы посмотреть на Чанго, сидящего в углу с небрежно раздвинутыми ногами. Левая рука куклы опиралась на трость, стеклянные глаза пристально смотрели на Аркадия. Чем дольше Аркадий изучал куклу, тем больше убеждался, что это была та самая кукла, которая исчезла из квартиры Приблуды на Малеконе. Тот же красный платок, те же жесткие черты лица, те же кроссовки Reebok, тот же мрачный взгляд.

— Он напоминает мне Луну.

— Конечно, — сказала Офелия, — Луна — сын Чанго.

— Сын Чанго? — опять у Аркадия возникло ощущение, что в любом разговоре с Офелией могла открыться маленькая дверца и унести человека в альтернативную вселенную. — Откуда ты знаешь?

— Это же очевидно. Сексуальный, агрессивный, страстный. Вылитый Чанго.

— Правда? — он наклонился, чтобы лучше разглядеть желтые бусы на ее шее. — А…

— Ошун, — натянуто ответила она.

— Я уже слышал о ней.

— Ты — сын Оггуна.

Аркадий почувствовал, что его уносит в параллельный мир.

— Продолжай, кто такой Оггун?

— Оггун — самый большой враг Чанго. Они часто борются, потому что Чанго — воплощение жестокости, а Оггун борется с преступностью.

— Дух-полицейский? Мне это совсем не кажется забавным.

— Ему бывает очень грустно. Однажды он так рассердился на людей за их преступления и ложь, что ушел в дремучий лес так далеко, что никто не мог найти его. Он хранил молчание, и никто не мог говорить с ним и уговорить его вернуться. Наконец, Ошун пошла за ним, она шла и шла через леса, пока не вышла на поляну у реки. Она чувствовала, что Оггун пристально наблюдает за ней из-за деревьев. Она не совершила ошибку, не стала звать его. Вместо этого она начала медленно танцевать, делая руками вот так… У Ошун есть собственный танец, очень сексуальный. Она чувствовала, что ему было любопытно, он придвигался все ближе, но она все еще не звала его. Вместо этого она танцевала то немного быстрее, то немного медленнее. Когда он вышел, наконец, из укрытия, она продолжала танцевать, пока он не подошел к ней достаточно близко. Тогда она опустила пальцы в тыкву с медом, которая висела у нее на поясе, и намазала ему губы медом. Он никогда в жизни не пробовал ничего слаще. Она продолжала танцевать, и снова зачерпнула рукой и дала ему еще меда, потом еще. В это время она привязала его к себе веревкой из желтого шелка и привела назад в мир.

— Еще бы это не помогло.

Не мед, а сладкая соль ее кожи. Не шелковая веревка, а ее руки. Не слова, а руки и губы. Аркадий притянул ее к себе, но вдруг трость Чанго покатилась по линолеуму. Кукла наклонилась вперед, голова опрокинулась набок медленным движением пьяного, который уже не пытается казаться трезвым. Кукла резко упала со стула и приземлилась с глухим стуком лицом вниз.

— Это какое-то заклятье, — сказал Аркадий. Оно действовало на него. Он соскочил с кровати, поднял куклу и снова усадил ее на стул. Эта фигура следовала за ним по всей Гаване, как тень. Аркадий не понимал, как ему раньше удавалось заставить куклу оставаться на стуле, потому что трость падала в одну сторону, а Чанго упрямо падал в другую. — У него слишком тяжелая голова, он не будет сидеть. — Офелия жестом призывала Аркадия назад. — Оставь. Это всего лишь папье-маше.

— Не уверен, — заклятие больше не действовало. Он поднял Чанго и положил на кровать, чтобы лучше видеть, как голова была пришита к рубашке. — Не найдется ли у тебя ножниц?

Аркадий натянул штаны, Офелия завернулась в пальто. Маникюрные ножницы были очень маленькими, и Аркадию пришлось разрезать нитки по одной, чтобы снять голову с деревянного кола, который служил кукле позвоночником. Безголовое тело рухнуло на пол.

— Что ты делаешь? — спросила Офелия.

— Хочу посмотреть, что у Чанго на уме.

Он отрезал цветной платок, оставив красную полоску ткани, приклеенную к голове. Это был грубо вылепленный из папье-маше череп, покрытый твердой черной глянцевой краской. Офелия нашла в ящике крошечной кухни зазубренный нож. Аркадий распилил голову от уха до уха через темя и снял лицо куклы как маску со слоя марли, которая была залита гипсом на чьем-то лице, чтобы придать ему характерные черты. Под тканью были скомканные газеты, а под газетами находился плоский овал под гладкой серебристой пленкой. Делая по краям крошечные надрезы, Аркадий аккуратно снял пленку, в которую были завернуты пять толстых коричневых брусков, на которых было написано по-английски «Динамит Хай Драйв». Видимо, бруски сначала были нагреты и слегка изогнуты, чтобы их, вместе с основанием из оргстекла, можно было плотно упаковать в овальном пространстве головы. На среднем бруске была закреплена печатная плата радиоприемника размером с кредитную карту, со встроенной батарейкой не больше копейки и антенной. Аркадий слегка приподнял плату вверх. Провода от нее обвивались вокруг проводов капсюля-детонатора, непосредственно вставленного глубоко в динамит. Несмотря на кондиционер, он покрылся потом. Он и Офелия почти всю неделю периодически находились рядом с куклой. Кто-то мог, нажав на кнопочку дистанционного передатчика, завершить его визит в Гавану в любой момент.

— Есть что-нибудь не проводящее ток? — он отложил ножницы и нож.

Офелия положила голову куклы себе на колени и осторожно вытащила детонатор, подцепив ногтями.

«Такой женщиной нельзя не восхищаться», — подумал Аркадий.

25

Сквозь жалюзи просачивалось достаточно утреннего света, чтобы Аркадий мог разглядеть Чанго, лежащего на столе. Лицо и затылок были разложены на груди куклы. Несмотря на то, что лицо лежало отдельно, оно казалось гораздо более живым и злорадным, чем прежде.

Офелия спала, укрывшись черным пальто. Аркадий надел свою старую одежду, поясную сумку и, как можно нежнее, стянул с Офелии пальто. С этого момента они должны были действовать раздельно. Офелия полагала, что ей и так сложно объяснить, как эта кукла оказалась у нее. Упоминание о русском только все осложнило бы.

— Аркадий!

— Да? — он уже открыл дверь.

— Где мы встретимся? — Офелия села, прислонившись к спинке кровати.

— В крайнем случае, в аэропорту. — Они уже обсудили это ночью. — Вылет в полночь. Самолет русский, аэропорт кубинский, нам понадобится много времени.

— Ты встречаешься с Уоллсом и О'Брайеном? На их яхте? Я не хочу, чтобы ты шел туда. Я им не доверяю.

— Я тоже.

— Я буду наблюдать. Если судно выйдет в море с тобой на борту, я пошлю за тобой полицейский катер.

— Хорошая идея, — они все это уже решили, но он вернулся, чтобы на мгновение прижаться к ее шее и поцеловать в губы. Любовь вынуждает двигаться вперед.

— А что насчет Бласа и фотографии? — спросила она. — Я с ним встречаюсь сегодня.

— Оставь фотографию мне.

— А потом?

— Потом? Мы будем делать покупки на Арбате, кататься на лыжах среди берез, пойдем в Большой театр, будем делать все, что ты захочешь.

— Ты будешь осторожен?

— Мы оба будем осторожны.

Она отвела взгляд. Аркадий выскользнул в утренний город. Вода была унылого оловянного цвета, уличные фонари тускнели на глазах. Он направлялся на встречу с возлюбленной Сергея Приблуды.

В следующем квартале он увидел еще один щит «Социализм или смерть» с гигантским Команданте в военной форме, отмеряющим очередной широкий шаг.

Офелии потребовалось немного больше времени, чтобы одеться, замотать голову куклы лентой, отнести ее в соломенной сумке к автомобилю. Было восемь, когда она подъехала к Институту судебной медицины. Блас работал в прозекторской. Она отправила ему сообщение, что будет ждать его в кабинете антропологии. Никто не мог оставаться в одиночестве в этом кабинете, там было слишком много черепов и скелетов, заспиртованных жуков и змей, свернувшихся в банках. На столе перед видеокамерой был помешен тщательно очищенный череп. Она включила монитор, на экране появилась фотография здорового и счастливого Приблуды на пляже.

— Еще рано, — сказал Блас, входя в кабинет и вытирая руки бумажным полотенцем. — Никаких шоу, пока не придет наш второй русский. Детектив, я понимаю, что вы так одеты для спецзадания, но я хочу поздравить, вы выглядите весьма убедительно. — Она была в белой одежде jinetera. Блас бросил полотенце в мусорную корзину и провел руками вверх и вниз по ее рукам, будто производя осмотр. — Неотразима!

— У меня кое-что есть для вас, — сказала она.

В конце концов, к кому еще Офелия могла обратиться? Он был доброжелательным и опытным, со связями в министерстве, в армии, в полиции, и на значительно более высоком уровне, чем капитан Аркос и сержант Луна.

— Подарок?

— Не совсем, — она достала из сумки голову, завернутую в газеты, и поместила ее перед экраном.

— Ну, мне всегда интересно, — Блас развернул бумагу и обнажил обсидиановый взгляд Чанго. Оживление доктора испарилось. — Что это? Вам пора бы уже знать, что мой интерес к Сантерии является строго научным.

— Но это голова куклы, которая была в квартире Приблуды. Позже она найдена вместе с товарами с черного рынка в здании около доков.

— И что? Я видел сотни этих кукол по всей стране.

— Смотрите, — Офелия сняла пленку, которая удерживала лицо и затылок вместе.

Когда Блас поднял лицо куклы, его собственное побледнело.

— Пять зарядов восьмидесятипроцентного динамита. Американского производства. Мы постоянно получаем его через Панаму для строительства зданий и дорог. Там был приемник и капсюль-детонатор, который я удалила. Это — бомба.

— Это было у Приблуды?

— Я думаю, что его забрал оттуда сержант Луна. Он взял машину Приблуды и спрятал ее в заброшенном здании в Атаресе, там же была эта кукла.

Офелии о многом приходилось умалчивать. В последние годы взрывные устройства, установленные реакционерами из Майами только ради террора, были выявлены в различных отелях и дискотеках. Кроме того, существовала Мишень, имени которой Офелия не решалась озвучить, — Лидер, который в течение сорока лет избегал бомб, пуль, таблеток цианида.

— Это очень серьезное дело. Сержант знает, что она у вас?

— Да, он пытался остановить меня. Это было позапрошлой ночью. Но я узнала, что это бомба, только вчера вечером. Похоже, что снаружи на голове нет никаких отпечатков пальцев, но я думаю, что скрытые отпечатки есть на динамите.

— Оставьте это мне. Вы должны были обратиться ко мне сразу же. Когда я думаю о бедной Хеди и о вас, — Блас опустил маску и вытер руки о свой лабораторный халат. — Вы так спокойно ко всему этому относитесь. У вас есть приемник и капсюль?

— Да, — она достала из сумки сверток в газете.

— Лучше иметь все целиком. Кто еще знает?

— Никто, — она не хотела упоминать имя Аркадия как можно дольше. Русский и бомба, как бы это выглядело? Особенно с теми убийственными файлами, которые он нашел в компьютере Приблуды. Все окончательно запутается. На голове куклы не было отпечатков, потому что она стерла отпечатки Аркадия. — Однако следует предположить, что Луна работает не один, есть еще кто-то.

— Заговор в министерстве внутренних дел? Сержант Луна никто и ничто, это должно быть намного выше. Неудивительно, что он и капитан Аркос отказались заняться расследованием. Они кому-то подчиняются. Вопрос в том кому? Кто командует ими? Кому мне позвонить?

— Вы поможете?

— Слава богу, вы обратились ко мне, детектив. Я всегда говорил что, вы — чудо. Куда вы собираетесь поехать дальше?

— В квартиру, где умер Руфо, — ей не хотелось произносить: в ту квартиру, где русский убил его, даже если это была самооборона. — Мне кажется, у такого афериста, как Руфо, должен был быть мобильный телефон. У КубаСелл нет информации о Руфо, но…

— Нет, нет, нет. Не показывайтесь на улице. Нужно найти для вас безопасное место. Вы должны сесть и записать полное изложение всех фактов, а я подумаю, как подойти к этой проблеме. Первый звонок будет самым важным. Поскольку, благодаря вам, взрывное устройство у нас, есть время, чтобы подумать. Самое безопасное место находится прямо здесь. В столе есть бумага и карандаш. Вы должны записать все, а также перечислить всех участников.

— Мне кажется, я уже составляла рапорты раньше, не правда ли?

— Вы правы. Главное, никуда не уходите, пока я не вернусь. Никого не впускайте. Обещаете? — Блас соединил две половинки головы, завернул их в газету, взял под мышку и пошел. — Просто дождитесь меня.

Офелия не понимала, почему ее беспокойство не рассеялось, даже когда она передала куклу в надежные руки. Она нашла в ящике письменные принадлежности, как и говорил Блас, но поняла, что ей более привычно заполнять бланки полицейской отчетности. Кроме того, помимо простейшего заявления об участии Луны, было очень сложно не упоминать Аркадия. На допросе будет еще труднее. Кто определил, что именно эта кукла была у Приблуды? Если Луна напал на нее, как ей удалось сбежать? Лучше короткое заявление, чем полная правда или ложь. Она понимала, что как только всплывет имя Аркадия, все недоверие к русским, накопленное годами, неизбежно обрушится на него.

Загорелый Приблуда улыбался с экрана. Череп лежал перед видеокамерой. Чанго и русские, страшное сочетание. Офелия выключила монитор, снова включила. Чего она ждет? Как она сможет добраться до пристани, если останется здесь? Она понимала, что чувствовала бы себя в большей безопасности, если бы Луна был арестован. В то же время она не могла забыть, как сержант стоял над трупом Хеди в Каса де Амор, как его тело, казалось, окаменело. Это напомнило Офелии о Тересе, другой девушке Луны.

Между двумя банками заспиртованных змей стоял телефон. Офелия открыла свой блокнот и набрала номер Дейзи. На этот раз ей ответили.

— Да?

— Алло! Дейзи дома? — спросила Офелия.

— Нет.

— Когда она вернется?

— Не знаю.

— Вы не знаете? У меня есть купальник, который она не раз просила. Это бикини с Wonder Bra, такой, как она видела в телешопе. Она хотела, чтобы я принесла его сегодня. Так ее нет?

— Нет.

— А где она?

— Ее нет.

— Она вместе с Сьюзи?

— Да, — немного более расслабленно. — Вы знаете их обеих?

— Они все еще на пристани?

— Да. Кто это?

— Ее подруга с купальником, — сказала Офелия, — или она заберет его сегодня, или я оставлю его себе. Честно говоря, на мне он выглядит лучше.

— Вы можете позвонить завтра?

— Завтра не могу. Я завтра уезжаю и заберу купальник с собой, а вы объясните Дейзи, почему она осталась без купальника.

Во время паузы Офелия представила себе Тересу Гитерас, со спутанными волосами, колени подняты к подбородку, ногти обгрызены.

— Принесите его.

— Я не знаю, где вы находитесь, — сказала Офелия, — вы можете прийти сюда и получить его.

— Я думала, вы подруга Дейзи.

— Хорошо, так как вы лучшая подруга, вы и объясните Дейзи, почему она осталась без купальника. Со своей стороны, я пыталась…

— Подождите. Я не могу прийти.

— Не можете прийти? Хороша подруга.

— Я на Чавесе между Зания и Салюд, рядом салон красоты, вход со двора и вверх по лестнице на крышу, розовый домишко. Вы недалеко?

— Может быть. Слушайте, я должна освободить телефон.

— Вы придете?

— Ну… — потянула Офелия, — вы точно будете там?

— Я здесь.

— Не собираетесь уходить?

— Нет.

Офелия положила трубку. Она подписала свой рапорт и засунула его под монитор. Она ненавидела ожидание. Кроме того, Офелия все еще хотела узнать, почему безжалостный Луна засунул ее в багажник вместо того, чтобы просто убить. И у Тересы мог быть ответ на этот вопрос.

Вице-консул Бугай прибыл в офис к одиннадцати часам, снял пиджак и туфли, сменив их на шелковый китайский халат и сандалии. Он налил себе чай из термоса и стоял с чашкой в руках у окна. Его офис находился на двенадцатом этаже, примерно на уровне талии башни, принадлежавшей посольству России. Зеленые пальмы Мирамара стремились к морю. Спутниковые антенны подняли лица к небу. На улице — настоящее пекло. Внутри жужжал кондиционер.

— Значит, вы все же работаете по субботам, — сказал Аркадий, сидя на стуле в углу.

— Боже мой, — Бугай пролил чай, — что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

— Нам необходимо поговорить.

— Это возмутительно, — Бугай поставил чашку на кипу бумаг и схватился за телефон. В своем халате вице-консул был похож на оскорбленного мандарина. — Вы переходите все границы. Нельзя же так просто врываться в чужой офис. Я звоню охране. Они не отойдут от вас ни на шаг, пока не засунут вас в самолет.

— Я думаю, они не отойдут от нас обоих и засунут обоих в самолет, потому что я, возможно, и перешел все границы, но у вас, мой дорогой Бугай, слишком много денег в «Бэнк оф Креатив Инвестментс» в Панаме.

Аркадий видел однажды, как милиционер, в которого стреляли, сделал десять медленных неуверенных шагов, прежде чем осел, потом упал. Точно так двигался Бугай, когда он положил телефонную трубку, навалился на стол и упал в кресло. Он схватился за сердце.

— Не вздумайте пока умирать, — сказал Аркадий.

— Этому есть объяснение.

— Но не у вас, — Аркадий передвинул стул так, чтобы Бугай был в пределах досягаемости. Уже мягче он сказал: — Пожалуйста, не усугубляйте ситуацию, не пытайтесь лгать. Сейчас я больше заинтересован в информации, чем в раскрытии ваших дел, но мой интерес может измениться.

— Они гарантировали мне сохранение банковской тайны.

— Вы же русский, и вы надеялись на сохранение банковской тайны?

— Но это было в Панаме.

— Бугай, сконцентрируйтесь. На данный момент все пока между нами. Куда дело пойдет дальше, зависит от вашего сотрудничества. Я задам несколько основных вопросов, просто чтобы посмотреть, насколько честно вы собираетесь отвечать.

— Вопросы, на которые вы уже знаете ответы?

— Это не имеет значения. Важно, насколько вы готовы к сотрудничеству.

— А может, это был просто кредит.

— А может, боль поможет вам сосредоточиться?

— Нет.

— Кто подписал чек на перечисление денег на ваш счет?

— Джон О'Брайен.

— В обмен на что?

— На то, что мы знали об AzuPanama…

— В обмен на то, что Сергей Приблуда узнал об AzuPanama…

— Да.

— Что ему было известно?

— Я только знаю, что он подбирался все ближе.

— К тому, что AzuPanama была мошенническим сахарным брокером, созданным кубинцами, чтобы пересмотреть свой договор с Россией?

— В общих чертах.

— Они были обеспокоены.

— Да.

— О’Брайен и…

— Министерство сахарной промышленности, AzuPanama, Уоллс.

— И Приблуду следовало остановить.

— Да. Но было много способов остановить его. Вовлечь его в дело, заплатить, переключить его внимание на что-нибудь другое. Я сказал, что не хочу иметь ничего общего с насилием. О’Брайен согласился, он сказал, что насилие только привлечет внимание.

— Вот только Приблуда мертв.

— Это был сердечный приступ. С любым может случиться сердечный приступ, не только со мной. О’Брайен клянется, что никто его пальцем не тронул.

Аркадий обошел вокруг Бугая, разглядывая вице-консула с разных ракурсов. Несмотря на кондиционер, одежда Бугая взмокла от пота.

— Вы когда-нибудь были в Анголе?

— Нет.

— В Африке?

— Нет. Никто не хочет ехать туда работать, поверьте мне.

— Хуже, чем на Кубе?

— Никакого сравнения.

— Расскажите мне о яхт-клубе «Гавана».

— Что?

— Все, что вам известно.

Бугай нахмурился:

— В Мирамаре есть здание, которое раньше было яхт-клубом «Гавана», — он расслабился достаточно, чтобы вытереть лицо платком, — крутое место…

— Это все, что вы знаете?

— Это все, что приходит мне в голову. Впрочем, была одна история.

— Что за история?

— Ну, до революции старый диктатор Батиста подал заявку на членство в клубе. Он был единоличным правителем Кубы, ему принадлежала власть над жизнью и смертью и все такое. Но все это не имело значения, яхт-клуб «Гавана» ему отказал. Говорят, для Батисты это было началом конца. Конца его власти. Яхт-клуб «Гавана».

— Кто вам рассказал эту историю?

— Джон О’Брайен. — Бугай осмотрел свой стол. — Почему мой интерком включен? Я думал, это разговор только между нами.

Аркадий жестом позвал Бугая за собой. Они вышли из кабинета, прошли через офис с пустующими столами к Ольге Петровне, которая сидела в небольшом помещении, которое она пыталась сделать более уютным, оклеив стены картинками и фотографиями своей внучки. Рядом с ее интеркомом находился магнитофон с голосовым активатором, за ее спиной стоял коренастый человек с таким лицом, о которое можно ножи точить.

Время шло, и с каждым днем Ольга Петровна все больше скучала по Приблуде. И когда Аркадий встретил ее за завтраком, одного его предположения, что свой, русский предал Приблуду, было достаточно для того, чтобы она познакомила Аркадия с начальником охраны посольства и подключила свой магнитофон.

— Это была частная беседа, — сказал Бугай.

— Я сказал вам не всю правду, — признался Аркадий, — на случай, если бы я совершил и другие ошибки, Ольга Петровна должна была сделать и письменное изложение нашего разговора.

Она все записала, пухлая голубка Приблуды. Закончив уверенным росчерком, она окатила Бугая таким взглядом, которым бы мог гордиться Сталин.

Над театром Гарсиа Лорки парили черные ангелы с венками. На здании Бакарди устроилась на ночь черная летучая мышь. А дальше, на крыше розового домика Дейзи, который был не намного больше, чем покрытый краской водяной бак, сидела маленькая темная фигурка jinetera.

Это было не самое плохое место, чтобы спрятаться, вокруг ничего, кроме дымоходов и голубей. Поскольку бака для воды не было, воду поднимали ведрами. К удивлению Офелии, интерьер оказался довольно просторным, пол покрыт плиткой, кровать украшена бумажными цветами. Тереса принесла стул и иллюстрированный роман по лестнице на крышу. У нее были расцарапанные колени, бесформенная масса вьющихся волос сместилась на бок.

Когда Офелия подошла к лестнице, Тереза покосилась вниз:

— Ты принесла купальник?

— Сейчас покажу.

— Мы раньше не встречались на пристани? На Малеконе?

— В «Каса де Амор». — Офелия сначала поднялась на крышу, потом сняла очки.

Тереса все поняла. Она осмотрела Офелию сверху донизу и отметила изящные туфельки, белые брюки стретч, белый топ, огромные темные очки Armani. На ней самой была та же потрепанная одежда, в которой она была, когда Офелия ее арестовала.

— Да ты сама шлюха! Не думаю, что ты одеваешься так на зарплату детектива. Нет, нет, нет, я не слепая. Я отличу конкурентку с первого взгляда. Вот почему ты всегда меня преследовала.

Первым побуждением Офелии было сказать: «Дурочка, в Гаване тысячи таких девчонок, как ты». Она посмотрела вниз на крыши, которые тянулись до самого моря. Белье на веревках яркое, как бумажные фантики. Воробьи врассыпную разлетались от сапсана. Преследуемая стая покружилась вокруг купола Капитолия, затем понеслась к деревьям у Прадо. Зима в Гаване была сезоном ястребов. И вместо этого она сказала:

— Извини.

— Подавись ты своими извинениями. У тебя ведь нет никакого купальника.

— Нет.

— Очень смешно. Я лишилась моего немца. Я потеряла деньги. Ты занесла меня в список проституток. Я не могу вернуться в Сьего де Авила, потому что моя семья живет на деньги, которые я посылаю им, оставаясь здесь. Иначе я бы по-прежнему ходила в эту чертову школу, как ты говоришь. И теперь, когда ты разрушила мою жизнь, оказалось, что ты тоже jinetera? Очень смешно.

— Тебя нет в списке.

— Как нет?

— Нет. Я это сказала, только чтобы тебя попугать.

— Потому что мы конкурентки.

— Догадливая девочка.

— Отвали, — у Тересы потекло из носа, капля нависла над верхней губой.

— Тереса…

— Оставь меня в покое. Иди к черту.

Офелия не могла уйти. Луна озверел при виде Аркадия в Русско-кубинском центре. Но ее-то сержант просто затолкал в багажник автомобиля, хотя перерезать ей горло было намного проще. Почему?

— Сядь.

— Вали отсюда.

— Сядь, — Офелия усадила Тересу на стул и встала позади: — Сиди спокойно.

Глаза Тересы настороженно следили за ней.

— Что ты делаешь?

— Не двигайся, — Офелия полезла в сумку за своей новой щеткой и расческой. Она вытащила черную заколку из волос Терезы, — просто сиди спокойно.

Волны, локоны и кудри плотно охватывали голову. Густые, жесткие, как пружина, волосы обескуражили бы Офелию, если бы волосы Мюриель не были почти такими же густыми. Одного расчесывания было недостаточно, нужно было распустить волосы, разделить их на пряди, расчесать и потом снова придать им форму.

— Нужно следить за собой, детка.

Сначала Тереса просто молча и уныло подчинилась, но через минуту ее шея начала покачиваться в такт движениям щетки. Такие волосы, как у нее, хорошо поддаются расчесыванию, особенно в жаркие дни и при хорошем уходе они выглядят как отполированное серебро. Когда Офелия подняла волосы с затылка, она почувствовала, как Тереса понемногу смягчается. Четырнадцать лет? Уже два дня совершенно одна? Боится за свою жизнь? Даже бездомной кошке нужно, чтобы ее кто-нибудь погладил.

— Я бы хотела иметь такие волосы. Мне не нужна была бы подушка.

— Все так говорят, — промурлыкала Тереса.

— Так они выглядят лучше.

Однако, как только Тереса расслабилась, ее плечи затряслись. Она повернула мокрое от слез лицо к Офелии.

— Теперь у меня черт те что на лице.

— Попробую тебя развеселить, — Офелия положила щетку в сумку, — давай посмотрим, что еще у меня есть.

— Этот купальник?

— Лучше, чем купальник.

— Презерватив?

— Еще лучше, — Офелия вытащила 9-миллиметровый пистолет Макарова и дала Тересе подержать его.

— Тяжелый.

— Да, — Офелия забрала пистолет, — я думаю, всем женщинам надо позволить иметь оружие. Не мужчинам, только женщинам.

— Бьюсь об заклад, Хеди хотелось бы иметь что-то вроде этого. Ты знаешь мою подругу Хеди?

— Именно я нашла ее.

— Дерьмо, — уныло сказала Тереса.

Офелия положила пистолет на место и, оставаясь на коленях, понизила голос, как будто весь горизонт Гаваны не принадлежал сейчас только им:

— Я знаю, ты боишься, что с тобой может случиться то же самое, но я могу остановить их. Ты ведь догадываешься, кто мог сделать это, иначе ты не стала бы скрываться, правда? Вопрос в том, от кого ты прячешься?

— Ты действительно из полиции?

— Да. И я не хочу найти тебя в таком же виде, как я обнаружила Хеди, — Офелия дала девушке время обдумать сказанное.

— А как же ее защита?

— Не знаю.

— Человек, который защищает тебя и Хеди, как его зовут?

— Я не могу сказать.

— Не можешь, потому что он из министерства внутренних дел, и ты думаешь, что ему станет все известно. Если я доберусь до него раньше, ты сможешь спуститься с этой крыши.

Тереса скрестила руки и вздрогнула, несмотря на жару.

— На самом деле, я не думаю, что какой-нибудь турист приедет сюда и женится на мне. Зачем ему привозить домой какую-то невежественную черную девчонку? Все стали бы потешаться над ним: — Эй, Герман, ты не обязан был жениться на этой шлюхе. — Я не настолько глупа.

— Я знаю.

— Хеди была очень милая.

— Ты знаешь, я думаю, что все еще могу тебе помочь. Тебе не надо называть его имя. Я сама его назову.

— Ну, я не знаю.

— Луна. Сержант Факундо Луна.

— Я этого не говорила.

— Нет. Это сделала я.

Тереса отвела взгляд. Она смотрела на ангелов, которые парили над театром. Ветер поднял ее волосы так же, как у ангелов.

— Он сходит с ума.

— У него тяжелый характер, я знаю. Но, возможно, я скажу тебе то, что может помочь. Ты спала с ним? — когда Тереса заколебалась, Офелия сказала: — Посмотри мне в глаза.

— Ладно, только один раз. Но его девушкой была Хеди.

— Когда ты спала с ним?

— Никаких подробностей.

— Только одну. Он трусы снимал?

Тереса захихикала, первый раз с того момента, когда Офелия нашла ее.

— Нет.

— Он объяснил, почему?

— Он только сказал, что не снимет.

— Они все время были на нем?

— Все время.

— Он никогда не снимал их?

— Со мной нет.

— Ты спрашивала Хеди об этом?

— Ну, — Тереса повертела головой из стороны в сторону, — да, мы были очень близкими подругами. С ней он тоже никогда не делал этого.

— Знаешь, детка, будет неплохо, если ты побудешь здесь еще денек, но на самом деле я думаю, что ты, похоже, в безопасности.

— Как насчет Хеди?

— Мне придется пересмотреть это дело, — Офелия собрала сумку, встала и поцеловала Тересу в щеку. — Ты помогла мне.

— Было приятно поговорить.

— Мне тоже, — Офелия начала спускаться по лестнице, но на полпути остановилась…

— Кстати, ты знаешь Руфо Пинейро?

— Друга Факундо? Я встречалась с ним один раз. Мне он не понравился.

— Почему?

— У него был один из этих мобильных телефонов. Мистер Важный Jinetero, всегда висел на телефоне. Для меня совсем не было времени. Ты действительно думаешь, что со мной все будет в порядке?

— Думаю, да.

Вопрос, которым задавалась Офелия с тех пор, как сержант Факундо Луна не убил ее сразу в Русско-кубинском центре, был ли он Абакуа. О членах тайного общества всегда трудно было сказать наверняка. Полиция пыталась внедрить своих агентов в Абакуа, но результат оказался прямо противоположным: Абакуа проникли в полицию, рекрутируя самых мужественных офицеров, не только темнокожих, но и белых. Чтобы выявить их, требовалось особое искусство. Абакуа может угнать грузовик со двора министерства, но он не украдет даже песо у друга. Никогда не оставит оскорбление без ответа. Может убить, но никогда ни на кого не стучит. Не носит ничего женственного, ни серьги, ни тугих ремней, ни длинных волос. Есть еще один отличительный признак. Абакуа никогда никому не показывает свою голую задницу. Он никогда не снимает трусы, даже когда занимается любовью. По мнению Офелии, это вроде ахиллесовой задницы.

Еще одно Абакуа не делает никогда.

Он никогда не причиняет вреда женщинам.

26

Аркадий вернулся в комнату Монго в бывшем доме семьи Эрасмо. Сегодня дом казался необитаемым, расплавленным от жары. Вежливо постучав в дверь и не получив ответа, Аркадий нащупал над дверью ключ.

Со времени его предыдущего визита в комнате мало что изменилось. Жалюзи открыты достаточно широко, виден изгиб берега, море, рыбацкие лодки, плывущие против течения, neumaticos, качающиеся волнах. На небе не было ни облачка, море гладкое, как зеркало. Кокосовые орехи, пластиковые святые и фотографии любимых боксеров Монго были на своих местах. Аркадий не мог с уверенностью сказать, точно ли так была заправлена постель, но на стойке сверху лежал другой компакт-диск. Кроме того, отсутствовали ласты, висевшие раньше на стенном крючке, и камера от колеса грузовика, размещавшаяся над кроватью. Аркадий вернулся к окну и увидел три группы neumaticos, вяло дрейфующие отдельно друг от друга. Расстояние между группами было не меньше пятисот ярдов.

Аркадий вышел на улицу и прошел квартал на запад до открытого кафе с цементными столиками, расставленными в тени стены, табличка на которой гласила Siempre…[55] Дальше прочесть было невозможно. Заросли бугенвиллей закрывали красным цветом окончание надписи. Аркадия не удивило, что Монго вышел в море. Монго был рыбаком. Вероятно, его предупредили, чтобы он не появлялся на работе в гараже у Эрасмо, пока русский следователь живет этажом выше. Где можно спрятаться лучше, чем на воде? Если сейчас он был в море, то рано или поздно вернется на берег где-нибудь в районе Первой Авеню Мирамара или на Малекона. Слишком большая территория, Аркадию не по силам одному наблюдать за всем берегом. Но можно значительно сузить ее, если вспомнить, что́ человеку на камере требуется больше всего. Воздух. В поле зрения Аркадия находилась заправка с двумя насосами под навесом, выполненным в виде модернистского плавника. Плавник, когда-то выкрашенный в голубой цвет, а теперь выцветший, был закреплен на губе моллюска. Эта заправка была отмечена на его карте Тексако. Рядом с офисом находились вентиль и шланг.

Машины постоянно подъезжали и отъезжали. Некоторые подползали к заправке, как выброшенные на берег рыбы, и так же уползали. Neumaticos приходилось иметь дело со сторожевым псом, который одних снисходительно пропускал, других прогонял. Аркадий выпил три бокала тропиколы и три чашки кофе по-кубински. Его сердце пульсировало в кончиках пальцев, он сидел, невидимый в тени, в своем черном пальто. Наконец худой асфальтово-черный мужчина подошел к офису с камерой, поникшей в его руках. Он бросил псу рыбину, вошел в офис и через минуту выбежал, держа в руках заплатку, которую он приладил к камере. Когда клей застыл, он немного подкачал воздух, чтобы проверить надежность заплатки. На нем была зеленая бейсболка, растоптанные кроссовки и лохмотья, которые разумный человек предпочтет, отправляясь рыбачить в заливе. Приладив на голове свою камеру с сетью, палочками, катушками, он повесил на одно плечо ласты, а струну с радужными рыбками на другое. Увидев Аркадия, переходящего улицу, он огляделся воспаленными от соли глазами в поисках путей отступления. Если бы не камера, снасти и дневной улов, он легко ушел бы от человека в пальто.

— Рамон «Монго» Бартоломео? — спросил Аркадий. Похоже, он начинает осваивать испанский.

— Нет.

— Думаю, это вы, — Аркадий показал Монго фотографию, на которой тот гордо демонстрировал улов Луне, Эрасмо и Приблуде. — Я также знаю, что вы говорите по-русски. — Это было как удар ножом.

— Немного.

— Вас нелегко найти. Не откажетесь выпить со мной чашечку кофе?

Неуловимый Монго заказал пиво. Блестящие капли пота покрывали его лицо и грудь. Сетка с рыбой лежала на скамейке рядом с ним.

— Я видел запись с вашим боем на ринге, — сказал Аркадий.

— Я выиграл?

— Похоже, вам это не составило труда.

— Знаете, я умел передвигаться по рингу. Я знал, как избегать ударов любого соперника, — сказал Монго, хотя его расплющенный нос свидетельствовал, о том, что иногда удары все же достигали цели.

— Потом, когда они выставили меня из команды, меня призвали в армию. Раз-два, и я оказался в Африке вместе с русскими. Русские не видят разницы между африканцем и кубинцем. Русский язык я освоил быстро, — Монго усмехнулся. — Я выучил «Не стреляйте, вы, жопы!»

— Ангола?

— Эфиопия.

— Боевик?

— Нет, я водил бронетранспортер. Вот так я стал механиком, обеспечивая, чтобы эти суки в БТР остались в живых.

— Там вы и познакомились с Эрасмо?

— В армии.

— А с Луной?

Монго разглядывал свои большие рабочие руки, покрытые мозолями от барабанов и шрамами от колючек.

— Факундо я знаю с давних пор, когда он только приехал из Баракоа и вошел в команду боксеров. Он мог бы быть хорошим боксером или хорошим бейсболистом, но у него были проблемы с женщинами и с выпивкой, так что он не задерживался надолго ни в одной команде.

— Вы сказали, Баракоа?

— В Ориенте. Он умел драться.

— Он и Руфо Пинейро были друзьями?

— Конечно. Но я не знал, чем они занимались, — Монго покачал головой так решительно, что капли пота брызнули во все стороны. — И не хотел знать…

— И вы друг Сергея Приблуды?

— Да.

— Вы вместе ходили на рыбалку?

— Да.

— Вы научили его, как ловить рыбу с воздушным змеем?

— Я пытался.

— И как стать neumatico?

— Да.

— И какому самому важному правилу должен следовать neumatico? Не выходить в море в одиночку по ночам. Я сомневаюсь, что Приблуда вышел один в ту пятницу, две недели назад. Я думаю, что он вышел в море со своим хорошим другом Монго.

Монго опустил подбородок на грудь. Пот лил с него ручьями. Это был не пот страха, как у Бугая, а пот тяжелого чувства вины. Был конец дня. Аркадий заказал еще пива, так что Монго мог продолжать потеть.

— Он говорил, что это как подледная рыбалка на акул, — сказал Монго. — Он часто рассказывал мне о подледной рыбалке. Он говорил, что когда я приеду в Россию, он возьмет меня с собой на подледную рыбалку. Я сказал нет, спасибо, товарищ…

— Во сколько вы вышли в море?

— Около семи, когда стемнело. Он не хотел привлекать внимания. Русский на камере — это зрелище. Голоса далеко разносятся по воде, так что даже когда мы были далеко, он говорил шепотом.

— Какая была погода?

— Шел дождь. И он продолжал говорить тихим голосом.

— Хорошо рыбачить во время дождя?

— Если рыба клюет.

Аркадий счел, что рыбак сказал правду, и спросил:

— Куда вы направились?

— К западу от Мирамара.

— К бухте Хемингуэя?

— Да.

— Чья это была идея?

— Обычно я говорил, куда мы пойдем, но не в тот раз. Сергей сказал, что ему надоели и Мирамар, и Малекон. Сергей хотел попробовать что-нибудь новое.

— Когда вы спустились на воду, вы оставались на месте или пошли на запад? На север? На восток?

— Мы дрейфовали.

— На восток, потому что туда направляется течение. Мимо Мирамара и Малекона, по направлению к заливу Гавана?

— Да.

— И по пути зашли в бухту? Чья была идея зайти туда?

Монго привалился к стене.

— Вы уже сами все знаете.

— Думаю, да.

— Мы действительно облажались, да? — Монго нервно выбивал ритм по скамейке, потом сжал руки, звуки нервной дроби стихли. — Я сказал: «Сергей, зачем нам рыбачить в бухте? Нас может засечь охрана, на нас может наскочить лодка. В этом канале очень активное движение, а сейчас ночь, и с лодок нас могут не заметить». Я сказал, что это безумие. Но я не мог его остановить. Охрана сидела в помещении из-за дождя. Если вы подойдете очень близко, они не смогут увидеть вас. Особенно ночью, на камере. Я следовал за Сергеем по каналу, это все, что я мог сделать. Казалось, он знал, куда направляется. Там есть освещение, но свет толком не доходит до воды. Никто не заправлял катера. Дискотека была закрыта из-за дождя. Мы слышали голоса людей в баре, вот и все. А потом мы вошли в канал, где яхты пришвартованы одна за другой, и Сергей направился к этой. Сначала я даже не мог разглядеть ее, такая она была низкая и темная. Она была очень гладкая, старая яхта, но быстроходная, это было ясно. В каюте горел свет, на борту находились американцы. Мы могли слышать их, но не видели, кто это был. Тут я догадался, что Сергей втянул меня в какие-то свои дела. Я сказал ему, что ухожу, а он хотел забраться и посмотреть, кто был на борту. Сделать это было трудно, потому что причал нависал над водой. Я уже уходил, когда огни на лодке погасли. Через мое тело прошла судорога. Сергей был метрах в пяти, между лодкой и причалом, и его трясло, трясло, трясло. Они опускают эти чертовы электрические провода в воду. Я не мог подобраться ближе. Потом я увидел свет фонариков на палубе. Я спрятался. — Монго меланхолично кивнул с самоосуждением. — Я спрятался. Они вышли, чтобы посмотреть, только на их лодке отключился свет или на всех. Пока они разговаривали с человеком в каюте, Сергей дрейфовал. Его больше не трясло. Они его не видели, и они не видели меня, потому что я оставался в темноте.

— Как только его камера выйдет на открытую воду, сказал я себе, я вытащу Сергея, но прежде чем я смог добраться до него, из канала вышла другая яхта. Там довольно узко. Яхта прошла мимо, а за ней шла камера Сергея. Иногда, вы знаете, лодки тащат за собой в воде снасти. Так нельзя, но они это делают, и сеть камеры Сергея зацепило. Его тащило быстрее, чем я мог двигаться. По его позе я понял, что он мертв. Они так и вышли из канала вместе, яхта и за ней камера. Я знал, что когда они отойдут от причала и прибавят ход, они почувствуют, что тащат что-то за собой, и обнаружат Сергея. Или крюк порвет его сеть.

Или, может быть, они найдут Сергея и просто отрежут крюк: кому хочется быть втянутым в дело с мертвыми neumatico. Для них это всего лишь история, которую можно рассказывать в баре в Ки-Уэст, о том, как однажды они зацепили сумасшедшего кубинца. Не знаю, я только видел, как моего друга буксировали в темноте, а потом я потерял его из виду. К тому времени как я миновал пост охраны, я не видел даже яхту.

— Вы видели ее название?

— Нет, — Монго допил пиво и посмотрел на сетку с рыбой, — я не сумел даже этого.

— Кому вы рассказали об этом?

— Никому, пока не появились вы. Тогда я рассказал Эрасмо и Факундо, потому что это мои товарищи, мои лучшие друзья.

Вода была такой гладкой и блестящей, что пеликаны могли скользить по своему отражению. Несмотря на то, что Аркадию пришлось провести весь день на жаре, он чувствовал себя довольно комфортно, странный баланс между пивом и пальто.

— Вы узнали тех, кто вышел на палубу судна, на котором отключился свет?

— Нет, я искал Сергея и пытался спрятаться.

— У них было оружие?

— Знаете, — сказал Монго, — это не имеет значения. К тому времени Сергей был уже мертв, и это был несчастный случай. Он сам погиб. Мне очень жаль. — Монго посмотрел на улов. — Я должен идти, чтобы сохранить рыбу свежей. Спасибо за пиво.

«Несчастный случай? После всего, что было? Но это имело смысл, — подумал Аркадий. — Не только сердечный приступ, но и общая неразбериха. Убийства требовали гораздо более серьезного прикрытия. И он приехал из Москвы именно в то время, когда в заливе было найдено тело. Неудивительно, что Руфо напросился к нему в переводчики, и что Луна был так сильно удивлен, увидев фотографию яхт-клуба „Гавана“. Никто не знал, что случилось с Приблудой».

Пока Монго надевал бейсболку, прилаживал камеру на голове, подбирал ласты и рыбу, Аркадий думал о Приблуде. Как его буксировали в резиновых санях из канала в более глубокие воды Гольфстрима, как говорил О'Брайен, где он либо оторвался, либо его сеть была отрезана раздраженным рыбаком. «Сегодня вечером клюют кубинцы!» Была ли это только шутка? Затем долгое путешествие под дождем, дрейф мимо Мирамара, вдоль Малекона до устья залива «Бэг Бэй», как сказал Андрес, капитан хорошего «Пингвина». Под лучом маяка крепости Моро, затем поворот в сторону деревни Касабланки, чтобы наконец застрять среди скопления пластиковых отходов, ржавых пружин матрасов у изъеденных солью причалов, покрытых нефтяной пленкой, где тело могло мокнуть под дождем неделями.

Аркадий достал фотографию Приблуды из кармана пальто и спросил:

— Кто сделал этот снимок?

— Эльмар.

— Какой Эльмар?

— Мостовой, — ответил Монго так, как будто тот был единственным фотографом в мире.

Признание всегда недолговечно и всегда условно, они оба знали, что Аркадий не имел права никого допрашивать. Просто, чтобы увидеть реакцию Монго, Аркадий прочитал надпись на обороте:

— Яхт-клуб «Гавана». Это что-нибудь значит для вас?

— Нет.

— Шутка?

— Нет.

— Общественный клуб?

— Нет.

— Вы знаете, что будет там сегодня вечером?

Это было уже слишком сильным нажимом. Неуловимый Монго попятился на улицу и рысцой двинулся прочь. Груз на его голове покачивался в такт шагам. Сам себе караван, он скользил мимо голубой стены, розовой стены, персиковой, и тень аллеи, казалось, протянулась к нему и поглотила его.

Офелия не была в посольской квартире с тех пор, как она увидела здесь Руфо, распростертого на полу. Синие стены здания и египетские украшения из лотосов и египетских крестов наводили на мысли о Ниле. В сумерках даже автомобиль, стоящий на тротуаре, обладал неким безмолвным величием сфинкса на отдыхе. Пятна краски окружали автомобиль красной юбкой. Соль изъела некогда гордый хром, стекла были выбиты, обивка потрескалась и расползлась, украшение на капоте отсутствовало, но разве сам египетский сфинкс не лишился носа? И хотя он стоял на деревянных блоках, а на колесах уже затвердела грязь, этот зверь, казалось, обещал, что когда-нибудь придет время и он зарычит и воспрянет.

Офелия искала телефон Руфо. Аркадий сказал, что в Москве такой аферист, как Руфо, скорее выйдет из дома без ноги, чем без мобильного телефона. Если бы они проводили официальное расследование, она могла бы получить из КубаСелл весь список имен, связанных с Руфо, и отработать все звонки в обратном порядке. Вместо этого ей придется найти сам телефон. Где-то же он должен быть. Перед тем, как убить человека ножом, а это довольно грязная работа, Руфо принял меры предосторожности, чтобы не испачкаться кровью: сменил обувь и надел поверх своей одежды серебристый непромокаемый комбинезон. А поскольку мобильный телефон предмет деликатный, купить его можно только за доллары, бережливый человек постарается избежать риска сломать его. Руфо был предусмотрителен, фокус был в том, чтобы постараться думать как он.

На стук дверного молотка в квартиру на первом этаже открыла белая женщина в линялом халате, с пышной прической из крашенных хной волос. Офелии казалось, что половина женщин в Гаване всю жизнь готовится к вечеринке, которая так никогда и не состоится. Женщина, в свою очередь, с кислым видом разглядывала одежду jinetera, пока Офелия не предъявила полицейский значок.

— Теперь понятно, — сказала женщина.

— Мне необходимо осмотреть место убийства наверху. У вас есть ключ?

— Нет. В любом случае, вы не можете войти туда. Это собственность России, никто не вправе туда входить. Кто знает, чем они там занимаются?

— Все-таки я хочу взглянуть.

Женщина повела ее наверх. Ее тапочки звонко шлепали по ступенькам. Замок на двери квартиры был явно новым и блестящим, это было видно даже в полутемном холле. Офелия вспомнила, как проводила обыск в гостиной, осматривая диван и сервант, листая «Фидель и искусство» и другие книги. Как второпях прошлась по другим комнатам, опасаясь, что противостояние между Луной и русским выйдет из-под контроля. Вероятность того, что телефон находился в посольской квартире, была невелика. Она потянулась на цыпочках, ощупывая все выступы с обратной стороны темной лестницы, где Руфо мог оставить телефон. Пусто.

— Вы ничего здесь не находили? — спросила Офелия.

— Здесь нечего находить. Русские неделями не появлялись здесь. Скатертью дорога.

Когда Офелия спускалась вниз по лестнице, она провела рукой по стойкам выше и вышла на крыльцо ни с чем, если не считать грязных рук.

— Я же вам говорила, — сказала женщина.

— Вы были правы, — женщина напомнила Офелии ее мать.

— Вы уже вторая.

— Да? Кто еще приходил?

— Крупный негр из министерства внутренних дел. Совсем черный. Он искал везде. У него тоже был телефон. Он набрал номер, но ничего не говорил, только слушал, но не телефон, понимаете?

«Естественно, — подумала Офелия. — Луна набрал номер Руфо, чтобы услышать звонок. Это всегда проблема при попытке спрятать телефон. Рано или поздно кто-нибудь позвонит, и телефон заявит о себе».

— Он что-нибудь нашел?

— Нет. А разве вы не вместе работаете? Вы, как и все в этой стране. Все должно быть сделано дважды, так?

Офелия вышла на середину улицы. Это был квартал старых городских домов, изуродованных революцией, когда за идеализмом следуют усталость и отсутствие краски и штукатурки. В одном дворе стоянка для велосипедов, в другом салон красоты под открытым небом. Разрушающиеся здания, но при этом перенаселенные, как ульи.

Она попыталась восстановить события. Эта же улица, поздний вечер. Аркадий наверху. Руфо снаружи, он только что надел комбинезон. Вынужден импровизировать на ходу, поскольку никто не ожидал приезда русского следователя. Может быть, даже сделал последний звонок, прежде чем вошел в дом. Поднялся по лестнице к русскому, которому предстояло вскоре умереть. Здесь, между двумя домами, в каком месте Руфо мог оставить, всего на несколько минут, свой драгоценный телефон?

Офелия вспомнила Марию, полицейскую машину и сигары Руфо. Она вернулась к крыльцу.

— Чья это машина?

— Моего мужа. Он отправился купить стекла для машины, а потом я получила письмо из Майами. Я присматриваю за машиной, пока он не вернется.

— Шевроле.

— 57-й — лучший год. Я садилась в машину и притворялась, что мы с Руперто ехали в Плайя-дель-Эсте, на пляж. Приятная поездка Я так давно не была там.

— Автостекла очень трудно найти.

— Автостекла невозможно найти.

Обивка представляла собой скорее крысиное гнездо, чем сиденье. Офелия достала из сумки пару хирургических перчаток.

— Вы позволите?

— Позволю что?

Рукой в перчатке Офелия дотянулась через открытое окно до бардачка и открыла его. Внутри лежала деревянная сигарная коробка со сломанной печатью Монтекристо в виде скрещенных мечей. В коробке было десять алюминиевых футляров с сигарами и сотовый телефон «Эрикссон», на котором был установлен вибросигнал вместо звонка.

Офелия услышала щелчок и сквозь разбитые окна машины увидела человека, который ее фотографировал с тротуара. Это был крупный мужчина средних лет. На нем был жилет с множеством карманов, какой обычно носят фотографы, на плече висел футляр с фотокамерой. Завершал образ живописный берет.

— Простите, — сказал он. — Вы так красиво выглядели в этой авто-развалине. Вы не возражаете? Большинство женщин не возражает, когда я их фотографирую. Скорее, им это нравится. Освещение ужасное, но вы выглядите потрясающе. Мы можем поговорить?

Прежде чем выпрямиться, Офелия положила телефон в сигарную коробку и убрала коробку и перчатки в сумку:

— О чем?

— О жизни, о романтике, обо всем. — Несмотря на свои габариты, он нарочито застенчиво протиснулся в калитку. Он свободно говорил на испанском с русским акцентом. — Меня послал Аркадий. Но, по правде говоря, я очень большой поклонник кубинских женщин.

На этот раз Аркадий не устраивал пожар в Сьерра-Маэстра, не стучался в дверь Мостового. Вместо этого он, как только пришел, сразу вставил кредитную карту в дверную щель и ударил в дверь с такой силой, что у малыша, наблюдавшего за ним, перехватило дыхание. Внутри Аркадий в первую очередь посмотрел, была ли по-прежнему «величайшая убойная команда в Африке» центральным украшением стены. Снимок был на месте.

Во время своего первого визита он приложил все усилия, чтобы Мостовой не заметил, что в его доме побывал незваный гость. На этот раз Аркадию было все равно. Там, где была одна фотография яхт-клуба «Гавана», должны были быть и другие, потому что человек, который снимал лучшие моменты своей жизни, не уничтожал фотографии, когда появлялась не та компания — он просто убирал их из вида.

Аркадий снял пальто, чтобы не мешало работать. Он опустошил обувные коробки и чемоданы, пролистал книги и просмотрел кухонные шкафы, перетряхнул содержимое ящиков, отодвинул холодильник от стены и опрокинул стулья. Он обнаружил много фотографий — в основном жесткое порно и видеозаписи садистского секса. Но это все было побочным бизнесом, у всех здесь был свой побочный бизнес или вторая работа. Единственным ощутимым результатом был пот на лице Аркадия.

Он пошел в ванную, чтобы умыться. Стены были покрыты кафелем, зеркало настенного шкафчика было наполовину серебристым, наполовину черным. Внутри шкафчика обнаружилась пара патентованных лекарств от всех болезней, эликсиры для волос и большое количество амилнитрата и амфетамина. Вытирая руки, он заметил, что занавеска душа была задернута. Люди с маленькими ванными комнатами обычно держали шторки открытыми. Это создавало иллюзию более просторного помещения, а может быть, из-за воспоминаний о детских страхах от того, что могло скрываться за ними. Аркадию была знакома такая тревога, поэтому он распахнул занавеску.

В ванне, заполненной водой сантиметров на десять, плавали четыре черно-белые фотографии. Это не были снимки сексуальных игрищ или зарубежных поездок. На фотографиях были мертвый итальянец и Хеди. Кровь казалась черной, ковер и простыни были мокрыми и помятыми. Итальянец был практически изрублен на куски. Раны были явно нанесены мачете. Мужчину Аркадий не знал, но он узнал Хеди, несмотря на то, что ее голова едва держалась на плечах. Сначала Аркадий подумал, что Мостовой получил доступ к фотографиям, сделанным полицией, но, присмотревшись, понял, что снимки были только что отпечатаны. Кроме того, на них не было обычных маркеров, которые полиция оставляет на вещественных доказательствах. Не было видно носков ботинок детективов, когда они пытаются избежать попадания в кадр. Тени на снимках были очень глубокими, там явно не было других источников освещения. Фотограф работал один в темной комнате ночью до того, как прибыла Офелия, и ему потребовалось изрядное мастерство для правильной фокусировки. Либо ему удалось сделать только четыре кадра, либо он отпечатал только четыре из всей пленки. На одном снимке итальянец, еще живой, пытается ползти к двери. Но больше всего внимания было уделено фотографиям Хеди. Снимок снизу, между ног девушки с видом на полуотрубленную голову. На другом — ее голова между поникшими грудями. На третьем просто лицо Хеди, удивление еще живо в ее глазах. Человек с камерой был не в силах противостоять искушению запечатлеть момент: он запустил руку в ее кудри, чтобы подправить позу.

27

К восьми часам в бухте Хемингуэя слышался обычный гул, как это бывает в маленькой деревушке по вечерам. Более юные члены судовых экипажей со светлыми волнистыми волосами либо праздно шатались по рынку, либо изображали бурную деятельность, поднося пакеты со льдом из бункера. С дальнего конца пристани усилители доносили ритмичный пульс дискотеки. Отблеск огней и звуки вечернего оживления отражались в воде канала. Серп луны с трудом пробивался сквозь электрические огни пристани. Аркадий не видел Офелию, но знал, что обычно она строго держит данное ею слово.

«Барон Алабамы» уже ушел. Его место занял новенький катер, еще пахнущий пластиком. В его каюте уютно устроилась jinetera, она смешивала ром с колой. Впереди на палубе «Гавилана» Джордж Вашингтон Уоллс и Джон О’Брайен пили пиво — смутьян и финансист на отдыхе. Новый провод шел от распределительного щитка в воду и на борт яхты.

— Вы все-таки пришли, — сказал Уоллс.

— И очень вовремя, — добавил О’Брайен. — Отлично. И, как я вижу, снова в кашемировом пальто. Присоединяйтесь к нам.

— Мне нужно успеть на самолет. Вы обещали рассказать о Приблуде.

— Успеть на самолет? — переспросил О’Брайен. — Печально. Значит, вы отклоняете наше предложение стать частью проекта. Я всегда думал, что умею убеждать людей. Совершенно очевидно, с вами этот фокус не удался.

— Человек-разочарование, — сказал Уоллс. — Так назвала его Исабель.

— Аркадий, я надеялся убедить вас, потому что искренне думал, что это для вашего же блага. Я стремился к сотрудничеству с вами. Пойдемте же выпьем. Попрощаемся по-ирландски. Ваш самолет вылетает в полночь?

— Да.

— У вас уйма времени, — сказал Уоллс.

Аркадий вышел из освещенного круга, спустился на борт яхты и уселся на палубную подушку. Тут же в его руке оказалась банка холодного пива. Ночью яхта казалась еще приземистее. Полированное красное дерево было темным, как вода.

— Вы везете домой тело вашего друга Приблуды? — спросил О’Брайен. — Это означает, что вы признаете результаты опознания?

— Нет.

— Вам это больше не нужно, вы уже все знаете.

— Пожалуй, да.

— Это должно вас утешить. Вы окончательно решили уехать? Все, что мы можем сделать для вас, — О’Брайен похлопал Аркадия по колену, — это предложить вам обратный билет. Проведите недельку в Москве, в этом ужасном ледяном шкафу, который вы называете домом и, если измените свое решение, возвращайтесь. Вас это устраивает?

— Более чем, но я уже решил.

— Почему? — спросил Уоллс.

— Полагаю, потому что он получил то, зачем приезжал. Ведь так, Аркадий? — сказал О’Брайен.

— В целом, да.

— За целеустремленного человека, — О’Брайен поднял банку пива. — За человека в пальто.

Пиво было отличным, гораздо лучше, чем русское. На причале стайка jineteras тихо, как мышки, проскользнула в сторону дискотеки, фонари создавали эффект нимба из волос над их головами. В конце концов, это был субботний вечер. Ритм сальсы ускорился. Уоллс балансировал на стуле капитана. Он был в черном пуловере, что напомнило Аркадию стройного молодого радикала, который вышел из самолета с оружием в руках и сжег американский флаг. На О’Брайене был черный комбинезон. Пиратский цвет. Он вынул сигару и подержал ее кончик над пламенем, втягивая дым. Яхты, казалось, вздыхали, когда водная рябь слегка приподнимала их.

— Вы знаете, что случилось с Приблудой, но вы не знаете, почему, — неожиданно вставил О’Брайен. — И я единственный, кто пока ничего не сказал.

— Вы говорите много, но каждый раз разное.

— Тогда я не буду ничего говорить, я вам покажу. Видите этот мешок?

Хотя в каюте было темно, Аркадий увидел в слабом свете край брезентового мешка у основания лестницы.

— Это мешок Сергея, — сказал Уоллс.

Аркадий был ближе всех. Он поставил пиво и спустился по лестнице в каюту. Когда он взялся за мешок, дверь за ним захлопнулась. Где-то в передней части яхты заработал двигатель, вызвав реверберацию и создав ощущение, будто он оказался внутри контрабаса. На палубе слышались быстрые шаги, кто-то отдавал швартовы и убирал кранцы. «Гавилан» дал задний ход, развернулся и двинулся вперед. Когда яхта проходила мимо дискотеки, оттуда донеслись звуки смеха, сквозь шторы мелькнули яркие огни. Эхо канала осталось позади, и Аркадий услышал, как Уоллс говорит с кем-то по радио. Аркадий несколько раз сильно ударил в дверь, более для проформы, чем в надежде выбраться. Такие классические яхты, как эта, строились из твердой древесины. Он прошел мимо камбуза к двери в машинное отделение. Эта дверь тоже была заперта. Он отодвинул занавеску иллюминатора как раз вовремя, чтобы увидеть, как пост охраны скрывается позади. Не было никаких признаков того, что Офелия подняла тревогу. Миновали пристань, латунный нос «Гавилана» рассекал воду так гладко, что качка практически не чувствовалась. Аркадий понял, что яхта вышла в открытую воду по более сильным колебаниям волн.

На Пятой авеню появились первые признаки масштабного мероприятия: военные грузовики с бойцами внутренних войск рассредоточилась на боковых улицах в темноте ночи. Полицейские в белых касках и высоких ботинках оседлали свои мотоциклы. Служебно-розыскные собаки обнюхивали толпу, которая тянулась по подъездной аллее к Дому профсоюза строителей, бывшему яхт-клубу «Гавана». Полицейский значок Офелии не помог, но Мостовому как-то удалось раздобыть пропуск, по которому они смогли пройти.

Это были явные признаки того, что Фольклорный фестиваль будет гораздо более важным событием, чем она ожидала. Особенностью национальной безопасности было то, что никто никогда заранее не знал, в какой из резиденций Команданте будет ночевать, не говоря уже о том, на каких мероприятиях он будет присутствовать. Однако, когда он появлялся, всегда принимались определенные меры предосторожности. Военные грузовики привезли на лужайку семь бронированных «мерседесов», «скорую помощь», фургон спецсвязи, фургон СМИ, две машины службы К9. Оцепление из солдат выстроилось вдоль дороги, мужчины в рубашках и ветровках, прикрывающие сложенными газетами сотовые телефоны и рации, стояли вокруг без всякой видимой цели, пока кто-либо из гостей не отклонялся от подъездной дороги. Две парадные лестницы дома культуры соединялись на центральном крыльце. Оттуда, из-под висящего над входом корабельного штурвала, солдаты осматривали толпу. Хотя, по мнению Офелии, эта толпа вряд ли могла выйти из-под контроля. Встречались некоторые официально признанные жрецы Сантерии, но в основном на глаза попадались суровые министерские чины и высокопоставленные военные с супругами, двигающиеся по обозначенному маршруту вокруг особняка в сторону, выходящую к океанскому берегу. Иногда обыскивали кого-то из мужчин или останавливали женщину, чтобы проверить ее сумочку. Но Мостового и Офелию пропустили, и, несмотря на футляр с камерой, фотограф продвигался в толпе так быстро, что она едва за ним успевала.

— Почему Аркадий решил встретиться здесь? — спросила Офелия. — Как он вообще пройдет сюда?

— Он уже бывал здесь раньше, — объяснил Мостовой. — Он пройдет.

Фольклорный фестиваль. Офелия знала, что Аркадий интересовался этим событием. Если он передумал встречаться с О'Брайеном и Уоллсом, тоже неплохо. Она видела цвета танцоров, скрытых колючими пальмами: синий цвет Хемайи, желтый — Ошун. Вдоль пляжа были рассредоточены солдаты. В конце причала пришвартован черный патрульный катер. Весь свет и шум на открытой сцене, выходящей на море.

Фольклорный фестиваль уже начался, и с балконов клуба мужчины в штатском осматривали толпу. Большинство людей стояло на террасе вокруг сцены, но для специальных гостей была предусмотрена зрительская трибуна с пятью рядами стульев. Она узнала фигуру в середине первого ряда, человека с почти греческим профилем, лицо, обрамленное седыми волосами и бородой. Это лицо было вторым солнцем ее жизни. Рядом с Лидером стояло пустое кресло.

Дверь открылась, заглянул О'Брайен и сказал:

— Выходите. Ночь слишком хороша, чтобы пропустить ее.

Аркадий поднялся наверх. Они были далеко от берега, над палубой — только звездный купол. Уоллс правил параллельно берегу, яхта двигалась очень медленно. Кроме сигары, О'Брайен, непринужденно, но не небрежно, держал в руке пистолет с глушителем. Бухту уже не было видно, приближался берег Мирамара с яркими огнями, оживленными людьми и музыкой. Аркадий узнал яхт-клуб «Гавана», освещенный лучами прожекторов. В патио, ведущем вниз на пляж, толпа окружила сцену и трибуны.

Наряду с прожекторами, яхт-клуб освещался цветными огнями карнавала. Двойной причал клуба был пуст за исключением черного патрульного катера. Когда «Гавилан» подошел ближе, Уоллс закрыл чехлами ходовые огни, а Джон О'Брайен выбросил сигару в воду.

— Грандиозное шоу, — он протянул Аркадию тяжелый цейссовский бинокль с 20-кратным увеличением. — Теперь вашу поездку на Кубу можно считать завершенной.

Бинокль был в матовым металлическом корпусе. Все происходящее в яхт-клубе резко приблизилось. Зрители заполняли два уровня патио. На сцену поднималась группа женщин в желтых юбках и шарфах, в это время паузу заполняли музыканты. Барабанный ритм, сопровождаемый свистками и звоном колокольчиков, он был отчетливо слышен даже на «Гавилане». Аркадий навел бинокль на высокого мужчину с авиаторскими очками, стоящего на трибуне. Это был друг Эрасмо, человек, который накануне в паладаре поднял тост за яхт-клуб «Гавана». Аркадий навел бинокль на сидящих гостей. В первом ряду на почетном месте стоял пустой стул. Рядом сидел человек с седой бородой, который выглядел, как если бы он раньше был большим, но с тех пор сжался в жесткой зеленой оболочке отглаженной камуфляжной формы. На его лице было отстраненное выражение старика, глядящего на тысячу внуков, имена которых он уже не мог вспомнить.

Аркадий перевел взгляд на патрульный катер. К настоящему времени Офелия уже должна была выйти с кем-либо на связь, и хотя «Гавилан» низко осел в воде, Аркадий полагал, что он уже появился на радаре патрульного катера. Даже если Офелии не удалось ничего предпринять, «Гавилан» был в четырех сотнях метров от сцены. Либо катер, стоящий у причала, выйдет осмотреть «Гавилан», либо с другой стороны подойдет еще один патрульный катер. Аркадий был удивлен, что с «Гавиланом» до сих пор не связались по радио.

— Удивительно, как вы, Аркадий, сочетаете в себе склонность к суициду и ненасытное любопытство, — сказал О'Брайен. — Вы всегда должны знать, — почему, — и это отнюдь не принесет вам пользы. Когда вы вошли на борт, вы ведь понимали, что нечто подобное должно было случиться, но вам надо было самому убедиться.

— А потом постараться «накрыть» нас, — добавил Уоллс. — И уехать в блеске славы.

— Или оставить знак, — сказал О’Брайен. — Посмотрите на пляж, слева от сцены.

Аркадий повернул бинокль и увидел Офелию, пробиравшуюся через толпу зрителей. Он не заметил ее, когда она была в толпе. Полицейский значок был прикреплен к ее белому топу. Он ожидал, что она направится к патрульному катеру или к сцене. Вместо этого, она двигалась в противоположном направлении. Рядом с ней шагал Мостовой с неизменным футляром фотокамеры на плече.

— Чего вы хотите? — спросил Аркадий.

— У меня есть все, чего я хочу, — ответил О’Брайен.

— Не пропустите самое интересное, — подтолкнул Аркадия Уоллс.

Аркадий перевел взгляд на трибуну и увидел человека в авиаторских очках, несущего куклу размером с человека, с тростью и в красной бандане. Барабанщик помог ему посадить куклу в первом ряду, повернув ее лицо к человеку, сидевшему справа. Чанго и Команданте. Аркадий сфокусировал бинокль на бандане куклы и трости. Они отличались от тех, что он оставил на теле куклы в «Росите». Команданте пристально оглядел куклу и перевел взгляд на своего друга в авиаторских очках. Тот рассмеялся шутке Команданте и отступил со сцены к толпе у трибуны, где к нему присоединился доктор Блас, слишком энергичный, чтобы продолжать оставаться в тени. Аркадий вновь сфокусировал бинокль на голове Чанго, залатанной и перекрашенной, но с теми же грубыми чертами лица и блестящими глазами.

— Это же убийство, — сказал Аркадий.

— Прошу прощения, не просто убийство, — ответил О’Брайен. — Это уничтожение индивидуума, который пережил больше покушений, чем кто-либо еще за всю историю человечества.

— И это заслуживает уважения, — добавил Уоллс.

— Давайте признаем, — сказал О'Брайен, — смерть этого человека — единственное преступление здесь, заслуживающее какого-либо интереса. Вы можете украсть хоть пять долларов, хоть миллион, но пока он жив, это все жалкие мелочи. Потому что вы никуда не денетесь со своей добычей. И потом, здесь все принадлежит ему.

— Вы можете остановить это, — сказал Аркадий. — Пока еще вы не совершили никакого насилия своими руками. Я знаю, смерть Приблуды была несчастным случаем.

— Вот видите, мы говорили вам, что никто его пальцем не тронул, — сказал Уоллс. — Мы понятия не имели, куда исчез Сергей.

— Но мы уже не можем остановиться, — сказал О’Брайен. — За последние сорок лет только одному поколению кубинцев знаком вкус независимой мысли, одна группа имеет опыт сражений на поле боя и умеет действовать в большом мире. В кубинской армии двести сорок генералов, а армия становится все меньше и меньше. Как вы думаете, куда они пойдут, что они будут делать? Это их расцвет, их единственная возможность.

— Их время бросить кости?

— Да.

— И все они заказали лобстеров.

О'Брайен одобрительно улыбнулся Аркадию и поднял свой бинокль:

— Правильно, это было голосование. Никто из них не отказался участвовать в этом.

Концерт продолжался. Золотые юбки и смуглые ноги танцовщиц мешали разглядеть почетного гостя, сидевшего в первом ряду. Его зеленая фуражка, казалось, давила на него, как митра епископа. Грубо вылепленное лицо Чанго слегка склонилось, стеклянные глаза ярко блестели в свете прожекторов. Сбоку от сцены человек в авиаторских очках наклонился, чтобы пожать чью-то руку. Эрасмо. Мрачный и усталый, механик поднял бледное лицо и посмотрел в сторону «Гавилана», хотя Аркадий знал, что яхту не видно с берега.

Еще несколько фигур выскользнули из-за последних рядов трибуны. Аркадий узнал их, накануне он видел их всех в паладаре. Первые ряды казались завороженными мельканием юбок, вкрадчивым ритмом барабанов, усиленным динамиками, разносящими эхо по всему клубу. Голова Чанго тяжело склонилась к бородатому человеку справа. «Этой стороной к противнику», — вспомнил Аркадий. Без сомнения, военная форма Команданте так плохо сидит на нем отчасти из-за бронежилета, который мог бы остановить мелкокалиберные пули, но не направленный взрыв динамита. Аркадий догадался, что заряд не содержал осколочных элементов. Они не хотели устраивать бойню, только эффективный ограниченный круг действия. А кто был большим экспертом по взрывам, чем Эрасмо?

Он повернул бинокль и обнаружил, что Офелия и Мостовой направляются в противоположную от сцены сторону. Они шли по песку к белой стене, отделявшей территорию яхт-клуба «Гавана» от соседнего пляжа. Аркадий видел, как Мостовой посмотрел на часы.

— Это «Ла Конча», бывшее казино, — сказал Мостовой. — Я считаю его одним из самых романтичных мест в Гаване. Я снимал здесь днем, снимал ночью. Здесь возникают экзотические ощущения, которые так нравятся женщинам.

Он провел рукой по колонне. При всем огромном количестве сотрудников полиции и военных, находящихся по другую сторону стены, здесь Офелия и Мостовой были совершенно одни. Теперь это здание служило общественным центром профсоюза работников сферы услуг. Но Офелия помнила, что до революции это было не просто казино, но мавританская фантазия, с черепичной крышей, минаретом, финиковыми пальмами и апельсиновыми деревьями. Офелия и русский стояли в тени длинной колоннады из подковообразных арок. То, что она последовала за Мостовым, не означало, что она ему доверяла. Несмотря на все его старания, в нем чувствовалась неестественность. Его берет был неестественным, его волосы были неестественными, и его глаза настороженно следили за всем вокруг, особенно за ней. Она не провела бы и минуты с ним, если бы он не утверждал, что знает, где Аркадий хотел с ней встретиться.

— Сначала одно место, теперь другое. Зачем ему приходить сюда?

— Об этом вы его спросите. Не возражаете, если я вас сфотографирую?

— Сейчас?

— Пока мы ждем его. Я считаю, что кубинские женщины — дети природы. Глаза, теплый цвет кожи, они такие пьянящие, иногда даже слишком. Впрочем, к вам это не относится.

— Когда и куда придет Аркадий?

— Сюда. А когда, разве можно сказать точно, имея дело с Ренко? — Мостовой открыл футляр и достал фотокамеру и вспышку, которую он прикрепил к камере. Вспышка мигнула, прогреваясь перед съемкой.

— Никаких фотографий, — Офелия хотела, чтобы глаза, привыкшие к темному небу, ясно видели арки, черную воду. Последнее, что ей было нужно — это вспышка. — Вы продолжаете смотреть на часы.

— Жду Аркадия.

Вспышка ослепила ее. Она не была готова, потому что Мостовой щелкнул, не поднимая камеру, и она не видела ничего, кроме фасетчатой линзы вспышки и ухмылки фотографа. Постепенно ее зрение восстановилось.

— Если вы сделаете это еще раз, — сказала она, — я разобью вашу камеру.

— Простите, не удержался.

— Это был сигнал? — Аркадий заметил, что после вспышки света Уоллс повел яхту вперед, подводя «Гавилан» еще ближе к берегу. Почему патрульный катер у причала не реагировал?

— Когда мой друг Джон О'Брайен разрабатывает план, в нем все просчитано до секунды, — ответил Уоллс.

— Благодарю вас, Джордж. Говорят, что дьявол кроется в деталях. Кстати, о нем…

Впереди в воде показался neumatico, прикрывающий рукой горящую свечу. Когда Уоллс снова остановил яхту, neumatico погасил пламя пальцами, развернулся и стал грести к корме «Гавилана», где Уоллс помог ему подняться на борт и привязать камеру к планке транца. Луна, с которого капала вода, стоял на палубе. Его мокрое тело выглядело так, как будто его только что выкопали из могилы. Он посмотрел на Аркадия в мрачном предвкушении.

— Теперь ты узнаешь, каково это, — пообещал Луна.

— Каково что?

— Мне очень жаль, Аркадий, — сказал О'Брайен. — Пришло время расстаться с вашим пальто. Фактически, расстаться и со всем остальным. Вы можете сделать это сами, или мы поможем вам.

Пока Уоллс принимал у Аркадия пальто и остальную одежду, Луна спустился вниз, чтобы переодеться. Аркадий удивился такой скромности. Сержант снова появился уже в форме. От него исходила угроза, он с трудом сдерживался. Аркадий удивился, как ему удалось прижать Луну к стене. Он уже давно забросил тренировки. Затем настала очередь Аркадия надеть мокрые шорты и рубашку, в которые до этого был одет Луна. Пока он не надел ласты, Аркадий мог считать себя в относительной безопасности, потому что их трудно надеть на ноги покойника. Надев ласты, он понял, что опасность резко возросла. В то же время он чувствовал себя довольно нелепо. А патрульного катера все не было.

Держа бинокль за ремень, О'Брайен вернул его Аркадию:

— Посмотрите, как все закончится.

На сцене группа золотых танцовщиц продолжала двигаться, ускоряя темп. «Дочери Ошун, — подумал Аркадий. Ну, что же, он узнал достаточно. Взрывное устройство будет приведено в действие не таймером», — подумал он. В общественных мероприятиях слишком много неопределенности. Два последних ряда трибун сильно поредели. Эрасмо на своей инвалидной коляске укатил со сцены. Танцовщицы кружились в экстазе. Чанго склонил голову. Сбоку от сцены десяток мужчин посмотрели на часы. В первом ряду Лидер и Чанго, казалось, смотрят прямо сквозь безумных танцовщиц. Аркадий не представлял себе, что можно двигаться еще быстрее, но ритм все ускорялся. Их золотые юбки развевались в нарастающем темпе барабанов. Казалось, взрыв неминуем.

Вместо этого начали появляться люди в штатском. Они появлялись парами, спокойно забирая одного за другим — человека в авиаторских очках, Бласа и остальных мужчин, которых Аркадий видел в паладаре. Все они реагировали примерно одинаково: сначала удивление, потом недоумение и, наконец, подчинение. Сказалась их военная подготовка. Никто в момент ареста не бежал, не кричал. Аркадий посмотрел на Эрасмо, ожидая, что его тоже увезут прочь. Однако оказалось, что Эрасмо активно участвует в этой новой фазе. Едва ли кто-то из зрителей понял, что происходит. Все взгляды были прикованы к порхающим рукам барабанщиков и золотым юбкам чувственной Хемайи. Все, за исключением старика в первом ряду в великоватой ему униформе. Он немного опустил голову, и Аркадий понял, что прикрываясь козырьком фуражки, Лидер нации тоже посмотрел на часы.

— Он знал, — догадался Аркадий. — Он знал о заговоре.

— Более того, — ответил О’Брайен. — Он сам его и спровоцировал. Он делает это раз в несколько лет, чтобы уничтожить всех недовольных. Так было и с отцом Исабель. Команданте не протянул бы так долго, если бы дожидался, когда созреет реальный заговор против него.

— Эрасмо тоже помогал?

— Не по своей воле. Эрасмо — кубинский патриот.

— А уж вы позаботились о деталях?

— И не только о деталях.

— А разговоры о яхт-клубе «Гавана»?

— Все правда, но до определенной степени. Дело в том, Аркадий, что революция непредсказуема. Вы никогда не знаете, к чему она в конце концов приведет. Я предпочитаю иметь дело с конторой, не важно чьей. Бинокль? — Он забрал у Аркадия бинокль, взяв его за ремень, положил его в герметичный пакет, а пакет засунул в брезентовый мешок, который якобы принадлежал Приблуде. — Нет ничего сложнее, чем покушение, особенно такое, которое не должно закончиться успешно. Вам приходится держать в своих руках и оружие, и спусковой крючок. И вы должны дискредитировать заговорщиков в глазах общественности. Это высокопоставленные люди, военные герои. И гораздо легче очернить их, если организатором заговора является не кубинец, а непопулярная в целом фигура, например, русский. Мертвый русский, если уж быть совсем точным.

Аркадий знал, что Уоллс и О'Брайен не просто медлили, чтобы похвастаться, какие они умные. Они чего-то ждали. Луна поднял крышку палубной скамейки и вынул ружье для подводной охоты. Прижал приклад к бедру, взвел спусковое устройство и вставил в ствол гарпун со сложенным оперением. Аркадий понял, что патрульного катера не будет.

— Почему кому-то придет в голову связать меня со взрывом?

Уоллс достал еще один герметичный пакет, и Аркадий увидел внутри пульт дистанционного управления.

— Помните, вы включили монитор для Джона в «Ривьере»? Мы изменили электронную начинку, сейчас это радиопередатчик, но на нем сохранились ваши отпечатки пальцев. Кроме того, люди видели куклу в квартире Приблуды, в то время как вы были там. Мы потеряли Сергея, но Джон сказал, что раз уж вы такой умный, то подойдете нам ничуть не хуже, чем Сергей.

О'Брайен ответил по мобильному телефону, хотя Аркадий не слышал звонка. Сказав всего пару слов, О'Брайен с довольным видом отключился.

Луна порылся в карманах пальто Аркадия и вытащил снимок с Приблудой, Монго и Эрасмо:

— К черту ваш яхт-клуб.

Он разорвал фотографию на части и бросил в воду. Потом столкнул в воду камеру.

— Залезай.

Стоя рядом с резными дверями бывшего зала азартных игр, Офелия увидела подсветку мобильного телефона. Мостовой закончил разговор буквально через секунду.

— Кому вы звонили?

— Друзьям. Вы когда-нибудь позировали?

— Каким друзьям?

— Из посольства. Я объяснил, что кое-кому помогаю. Я действительно стараюсь это сделать. Так не хотите позировать?

— Для чего?

— Это будет нечто необычное.

— Что было в этом помещении раньше?

Ее внимание было сосредоточено частично на Мостовом, который говорил с ней в темном интерьере холла, частично на бледной полосе пляжа. По другую сторону пляжной стены играла музыка. Румба для Хемайи.

— Что значит необычное?

— Нечто совсем необычное.

Она не видела, что находилось в зале, но его пространство отражало звук. Она услышала, как Мостовой громко сглотнул, это было неприятно. Единственное, что она могла видеть, — это поблескивающий глаз его камеры. Она продолжала говорить, главным образом для того, чтобы следить за ним.

— Что было в этом помещении раньше?

Он скользнул в сторону от лунного света.

— Что здесь было? Это было главным казино. Люстры из Италии, плитка из Испании. Рулетка, кости, блэкджек. Это был совсем другой мир.

— А сейчас пусто.

— Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что Ренко, возможно, поехал в аэропорт?

Мог ли Аркадий так поступить? Она не знала. Улизнуть, не сказав ни слова? Это мужчинам всегда отлично удавалось. Им даже не нужны были самолеты, они просто исчезали. Ее мать их считает так: Первый, Второй, а теперь и Третий. Блас должен доставить тело Приблуды в аэропорт. Аркадий все еще мог появиться как пляжный бродяга или войти сквозь портал арки, обрамлявший море. Но с каждой минутой росла вероятность того, что он классически исчез, не сказав ни слова прощания. Она чувствовала себя предельно глупо.

— Я так и вижу вас в разных позах, — сказал Мостовой.

Но она подумала о черном пальто Аркадия и решила: нет, его проблема в том, что он никого не мог бросить. Так или иначе, но он собирался прийти.

— Вот там, в лунном свете, — сказал Мостовой, — идеально.

Офелия услышала щелчок затвора его камеры, хотя вспышки не было. Она услышала, еще два быстрых сухих щелчка прежде, чем поняла, что это не камера, это боек незаряженного пистолета. Она попыталась достать свой собственный пистолет из соломенной сумки, но он лежал под телефоном Руфо. Еще один щелчок. Офелия нащупала свой пистолет, запутавшийся в соломе. Она выстрелила сквозь дно сумки, не доставая его. Что-то откололо кусочек штукатурки со стены, едва не задев ей ухо. Она упала на спину и плотнее ухватила пистолет обеими руками. Ее второй выстрел осветил Мостового. Она видела, как он опустил свое оружие, держа его как клюшку. Третья пуля вошла ему в рот.

Аркадий плыл в камере на коротком тросе за кормой «Гавилана». Карибское море было теплым, оно мягко покачивало камеру с сетью, создавая ощущение, что он в гамаке. Ему казалось, что он смотрит со дна глубокого колодца на О'Брайена, Уоллса с пушкой и Луну с ружьем для подводной охоты. Они загораживали звезды. Аркадию хотелось бы думать, что это он тормозит дело. Но нет, они чего-то ждали. Они все время опережали его. Они его переиграли. У него только одно достижение: он узнал, как одурачили Приблуду, зато теперь пришла его очередь быть одураченным. Ему самому придется стать neumatico.

Они подняли головы на звук выстрелов.

— Этот сукин сын должен был использовать глушитель, — сказал Уоллс.

— А почему три выстрела? — спросил О’Брайен.

Зазвонил телефон Луны. Он достал его из кармана рубашки и ответил. Слушая, что ему говорят, он повернулся лицом к берегу.

— Кто это? — спросил Уоллс.

— Это она, детектив, — О'Брайен проследил глазами за взглядом Луны, обращенным к пустому казино.

«Офелия действительно очень сообразительна, — подумал Аркадий, у нее телефон Мостового или Руфо, она нашла номер в адресной книге трубки».

— Положи трубку, — сказал Луне О'Брайен.

Луна предостерегающе поднял ружье и прижал телефон вплотную к уху.

— Забери у него телефон, — велел О’Брайен Уоллсу.

Луна направил гарпун на Аркадия.

— Она говорит, что он не трогал Хеди. Вы сказали, что он охотился за мной, а она говорит, что ему был нужен совсем не я.

— Откуда ей знать? — спросил Уоллс.

— Она говорит, что в ту ночь, когда убили Хеди, он был с ней.

— Она лжет, — сказал Уоллс. — Она с ним спит.

— Поэтому я ей верю. Я знаю ее, и она знает меня. Кто убил мою Хеди?

— Вы можете в это поверить? — О’Брайен обращался к Аркадию как один здравомыслящий человек к другому. — Джордж, пожалуйста, забери ты у него этот долбаный телефон!!

— Твоя тупая Хеди, — сказал Уоллс Луне, — была просто шлюхой.

Ружье дернулось. Стальной гарпун с белым нейлоновым линем торчал из живота Уоллса. Когда он посмотрел вниз, кровь под давлением брызнула ему в лицо.

— Джордж! — воскликнул О’Брайен.

Уоллс сел на борт, поднял пистолет и выстрелил в Луну. Тот сделал шаг назад, потом двинулся вперед. Пока Уоллс снова прицеливался, они оба упали за борт.

Аркадий пытался выбраться из камеры. На палубе О'Брайен вытащил из ящика под скамейкой второе ружье для подводной охоты, он спешно пытался вставить гарпун и оттянуть назад две тугие резинки. Непростая задача даже в спокойном состоянии, а уж стоя на окровавленной палубе и запутавшись в линях, тем более. Но когда Аркадий поднялся на транец, О'Брайен наконец вставил гарпун и потянул спусковой механизм. Аркадия отбросило, и он оказался в воде, гарпун пробил ему предплечье и царапнул грудь. Рана в груди была неглубокой, силу выстрела погасила его рука. Линь от гарпуна вел к О'Брайену, который упирался ботинком в борт, и, как понял Аркадий, рассчитывал следующие десяток ходов вперед. Здоровой рукой Аркадий дернул линь. О'Брайен выронил ружье за борт, но линь, который обмотался вокруг его лодыжки, тянул его за полированный парапет. Аркадий дернул обеими руками, и О'Брайен скользнул за корму.

— Я не умею плавать! — раздался вопль О’Брайена.

Борт «Гавилана» был достаточно низким, О'Брайен, попытался зацепиться за корму, но Аркадий буксировал его за линь прочь от яхты. О'Брайен повернул к камере, но барахтаясь в воде, он скорее отталкивал ее, чем приближал. Ружье держалось на воде, но этого было недостаточно, чтобы удержать на плаву человека.

Оперение гарпуна раскрылось, не достав груди Аркадия. Ему удалось сложить его с помощью скользящего кольца и вытащить гарпун из руки, пользуясь тем, что она онемела. Гребя здоровой рукой, он поплыл под водой. Море было черным, месяц отражался в снующих рыбках. С другой стороны яхты Уоллс все еще боролся с Луной. Они пытались выбраться на поверхность, опираясь в воде один на другого. Пузыри поднимались из оружия Уоллса. Луна затянул линь на его шее. Аркадий всплыл, чтобы глотнуть воздуха, и поплыл назад вокруг кормы «Гавилана». Не больше, чем в метре от него в воде покачивалась макушка О'Брайена.

Патрульный катер не двигался. Аркадий видел огни вдоль пляжа казино. Яхт-клуб по-прежнему ярко сиял.

Он смог вскарабкаться на борт «Гавилана», но больше сил ни на что не хватило. Аркадий посмотрел на звезды, роящиеся над головой, и уплыл во тьму, которая поглотила его.

28

В апреле неожиданно выпал снег. Он запорошил улицы, кружился на перекрестках. Грузовики двигались по набережной с дальним светом — зимняя привычка, отделаться от которой было не проще, чем от самой зимы.

Аркадий вышел из министерства обороны на Фрунзенской набережной и спустился к воде в надежде на то, что возле реки воздух чище. Но в городе от выхлопных газов никуда не денешься. Та же пелена, смешавшаяся со снегом в обычный городской коктейль. Уличные фонари раскачивали круги света из стороны в сторону. Заснеженные здания на набережной были похожи на собственные гравюры. Мутная вода в реке, смешанная со льдом, билась о каменные плиты.

Он прошел примерно квартал, прежде чем заметил человека в инвалидной коляске. «Непросто ему в такую погоду, — подумал он, — когда колеса скользят по мокрому тротуару, объезжая бомжей, расположившихся на набережной». Аркадий посторонился, чтобы пропустить инвалида, и только тогда узнал его.

— Весна в Арктике, — Эрасмо был в теплой парке, лыжной шапке и мокрых кожаных перчатках. Он смахнул снег с бороды и с отвращением посмотрел на пар, вырывающийся изо рта. — Как вы это терпите?

— Мы все время в движении.

Эрасмо в парке выглядел массивным, но бодрым и здоровым, как только кубинцам удавалось выглядеть в Москве. Он протянул руку, но Аркадий отказался пожать ее.

— Что вы здесь делаете? — спросил Аркадий.

— Участвую в переговорах по сахарному контракту.

— Ну, конечно же.

— Не надо так, — сказал Эрасмо. — Я в Москве всего на один день. Я звонил вам в офис, мне сказали, что я, возможно, найду вас здесь. Где ваше хваленое русское гостеприимство?

— Ну, тогда я познакомлю вас с русской действительностью, — Аркадий пошел чуть медленнее. Эрасмо катил рядом. — Смотрите. «Ягуар» 98 года — банкир, который перегоняет доллары из Москвы в страны Гольфстрима. «Мерседес» 91 года — замминистра или мафиози средней руки. Этот бездомный под уличным фонарем может быть совершенно безобидным, а может оказаться офицером разведки. Кто знает?

— Ну да, признаю, — сказал Эрасмо, — где бы еще позволили жить русскому шпиону, как не в доме своего агента. Это элементарно. Я пытался предупредить вас тогда, на кладбище. В ресторане я сказал, чтобы вы бросили это. Вы могли остановиться после того, как нашли Монго.

— Нет.

— С вами невозможно спорить. Никакого компромисса. Как рука?

— Перелома нет, спасибо. Отметка на память о солнечной Кубе.

— Я вас еле узнал. Вы в куртке, как и я. А где же ваше замечательное пальто?

— Пальто действительно замечательное, но я берегу его. Изредка надеваю, в особых случаях.

— Вы живы, и это главное.

— Но не вашими молитвами. Почему вы это сделали, Эрасмо? Зачем заманили своих друзей в ловушку? Что случилось с отважным героем из Анголы?

— У меня не было выбора. В конце концов, офицеры вечно устраивают заговоры. Когда угроза исходит от людей, с которыми я служил, которых я люблю, я стараюсь снизить риск потерь, насколько могу. По крайней мере, никто не погиб.

— Ни один?

— Очень немногие. Я ничего не знал о делах О’Брайена и Мостового.

— Вы подсунули им меня, как наживку.

— Ну, вы смогли доказать, что совсем не годитесь на роль наживки. Бедный Бугай.

— Он все еще жив.

— Ради бога, нет ли у вас сигареты?

Снегопад усилился. Аркадий повернулся спиной к ветру, прикурил две сигареты и дал одну Эрасмо. Тот затянулся и закашлялся, его легкие взбунтовались против русского табака. Он оглядел улицу, пешеходов, дворников, расчищающих лопатами снег…

— Русские женщины. Помните день, когда мы катили в джипе по Малекону?

— Конечно.

— Как вы думаете, это будет долго продолжаться? Полагаю, не очень. Вы знаете, когда-нибудь мы будем вспоминать Особый период и говорить: да, это был полный бедлам, но он был типично кубинским. Это был закат, окончание кубинской эры. Скучаете по нему?

Они остановились под фонарем. Снежинки сверкали на бороде и бровях Эрасмо.

— Как Офелия? — спросил Аркадий. — Я пытался связаться с ней через полицейское управление, но не получил ответа, а у меня нет ее домашнего адреса. В ту ночь они просто забинтовали мне руку, набросили на меня одежду и засунули в самолет вместе с телом Приблуды. Я даже не смог ее увидеть.

— И не увидите. Не забывайте, Аркадий, вы все сильно запутали. Детектив Осорио будет занята довольно долгое время. Но она просила передать вам это, — Эрасмо снял перчатки, порылся в кармане своей куртки и вытащил цветной снимок Офелии. Она была на пляже в оранжевом бикини с двумя девочками и высоким красивым смуглокожим мужчиной. Девочки смотрели на него с обожанием и гордостью, обеими руками держась за его руки. На плече у него висел барабан конга, как будто музыка могла зазвучать в любой момент. В его усмешке читалась смесь раскаяния и самодовольства. За этой семейной группой на полотенце расположилась мать Офелии.

— Чей это отец? — спросил Аркадий.

— Младшей девочки.

Аркадий не заметил на лицах какой-либо принужденности или зловещей тени на песке. Только Офелия выглядела немного отстраненной от всех. У нее были влажные волосы, лежавшие золотисто-черными волнами. Ее губы были приоткрыты, как будто она собиралась заговорить. Выражение лица говорило: да, так сложились жизненные обстоятельства. Аркадию почудилось, будто она смотрела не с фотографии, а сквозь нее.

На обороте ничего написано.

— Похоже, вас это не трогает, — сказал Эрасмо.

— А должно?

— Мне кажется, да. Я хотел, чтобы вы знали, что у нее все сложилось довольно неплохо.

— Да, они выглядят счастливыми.

— Я бы не стал делать выводы. В любом случае, вы можете оставить этот снимок себе. Вот почему я пришел в такую пургу, я искал вас только для того, чтобы отдать его вам.

— Спасибо. — Аркадий расстегнул куртку, чтобы убрать фотографию, не сгибая ее.

Эрасмо подул на руки перед тем, как снова натянуть перчатки. Он вдруг показался несчастным.

— Холодные люди в холодном климате, вот все, что я могу сказать. — Снег начал скапливаться у него на бровях и под носом. Он развернул коляску и вяло махнул рукой: — Я знаю дорогу назад.

— Просто двигайтесь вдоль реки.

На обратном пути ветер дул Эрасмо в лицо. Он наклонялся, укрываясь от него, от света фар встречного потока машин. Колеса его инвалидной коляски скользили по тающему снегу, но он не сбавлял скорости, как человек, который знает, что его ждет тепло домашнего уюта.

Дом Аркадия был в противоположной стороне. Свет фар проезжающих машин гнал перед ним его тень.

Грузовики, неуклюжие, как бегемоты, переваливались через колдобины. Поздний апрельский снег ложился тонким тающим слоем на черную воду. Гаишники на светофорах пробирались между автомобилями, останавливая несчастных, у которых были неисправны фары или номера забрызганы грязью. Доллары, не рубли, переходили из рук в руки. «Был один из тех вечеров, — подумал Аркадий, — когда окна квартир похожи на одинокие суденышки, которые носит полное неожиданностей море». Кремль был не виден, но светилось зарево огней над ним. Снег облеплял фонари, парапет набережной, скапливался на брезентовых кузовах грузовиков и боковых зеркалах, на поднятых до самых глаз воротниках прохожих; таял на лице и стекал по щекам, как слезы. Снег летел по одной стороне каменной набережной вниз к реке и вверх по другой, как на качелях; накрывал деревья белыми шапками. Следы шагов ненадолго оставались на снегу, они расплывались и исчезали, как зыбкие воспоминания.

БЛАГОДАРНОСТИ

Выражаю благодарность: на Кубе — писателям Хосе Лэтур, Даниэлю Чаваррия, Арналдо Аморосо Корреа; в Испании — Хусто Васко; в России — Константину Жуковскому — сотруднику ТАСС. Любые политические взгляды, выраженные в этой книге, никак не связаны с этими людьми.

В США моими консультантами в аспекте медицины были доктора Нил Беновитц, Нельсон Бранко, Марк Леви и Кеннет Сэк, специалисты по поджогам — Джордж Элбофф и Ларри Уильямс, фотограф — Сэм Смит, подбор текстов стихов и песен — Регла Миллер, мудрые советы — Билл Хэнсон, художественное редактирование — Боб Лумис, Нелл Бранко, Луиза Смит.

Самую глубокую благодарность хочу выразить Ноксу Бургеру и Китти Спрэг за то, что они ожидали выхода этой книги.

Примечания

1

Neumatico (исп.) — автомобильная камера. — Здесь и далее примечания переводчика и редактора.

2

Paladar (исп.) — небо. Здесь буквально — «под небом».

3

Gracias (исп.) — спасибо, por favor (исп.) — пожалуйста.

4

Чанго — в религии Yoruba Sango (часто Chango в Латинской Америке и бассейне Карибского моря) является, возможно, одним из самых популярных богов. Чанго символически представляет предков — приверженцев этой веры из Западной Африки. Все главные обряды посвящения на Кубе, в Пуэрто-Рико и Венесуэле основаны на традиционной церемонии чанго.

5

Сантерия — система верований, которая объединяет религию йоруба — рабов, завезенных на Кубу для работы на сахарных плантациях, — с римско-католическими и родными индийскими традициями. Различные религиозные традиции включают введение в транс для общения с предками и божествами, принесение в жертву животных, сопровождаемое игрой на барабанах.

6

Особый период — с начала 1990-х с развалом СССР были прекращены все субсидии для экономики Кубы, что привело к резкому падению кубинской экономики, известному на Кубе как «Особый период».

7

Jineteras (исп.) — буквально «жокеи», «наездницы», на Кубе жаргонное название проституток.

8

Операция в заливе Свиней («Операция на Плайя-Хирон, — или «высадка в заливе Кочинос») — военная акция, с 1960 года подготавливавшаяся руководством США с целью свержения правительства Фиделя Кастро на Кубе.

9

Хьюмидор — шкатулка для сигар.

10

Тест «Миннесота» — имеется в виду Миннесотский многоаспектный личностный опросник или ММРI (англ. Minnesota Multiphasic Personality Inventory). Разработан в конце 1930-х — начале 40-х годов в Университете Миннесоты. MMPI — сегодня одна из самых популярных психодиагностических методик.

11

Виа Долороза (лат. Via Dolorosa, букв. — Путь Скорби) — улица в Старом городе Иерусалима, по которой, как считается, пролегал путь Иисуса Христа к месту распятия.

12

Каса де Амор (исп.) — дом любви.

13

Белая сорочка, традиционно не заправляемая в брюки, особенно популярна в Латинской Америке.

14

Абуелита (исп. abuelita) — бабушка.

15

Абакуа — религиозное тайное общество африканских рабов на Кубе, возникло в начале XIX века на основе смеси верований народов из юго-восточной Нигерии и юго-западного Камеруна.

16

Чанго — в Сантерии также дух огня, грома, молнии и войны.

17

Ошун — в Сантерии жена бога Чанго, олицетворяет настоящую любовь.

18

Замок дель Морро Кастильо де лос Треса Рейеса, живописная крепость, охраняющая вход в залив Гаваны; была возведена на противоположной стороне гавани Старой Гаваны, доминирует над входом в порт.

19

Остров Ки Вест (англ. — Key West) — последний остров гряды Florida Keys, расположен в 150 км от Гаваны.

20

Comemierda (исп.) — мудак, говнюк.

21

Элдридж Кливер — лидер радикальной марксистской группировки «Черные пантеры», призывавшей черных США вооружаться, защищая свои права. В самом конце 1960-х сбежал на Кубу и долго там скрывался. Стокли Кармайкл — темнокожий тринидадо-американский общественный деятель, участник американского движения за гражданские права в 1960-х годах.

22

Маракасы — разновидность погремушки, издающей при потряхивании характерный шуршащий звук.

23

«Выжить» — реконструкция печально знаменитых событий о крушении уругвайского самолета над Андами в 1972 году. Тогда в результате ошибки пассажирский лайнер, на борту которого находились преимущественно члены студенческой команды по регби, следовавшей в Чили, совершил аварийную «посадку» в высокогорье.

24

Пергола (отлат. Pergula — навес) — наборная конструкция из повторяющихся секций арок для защиты прохода от палящего солнца.

25

Schwinn — североамериканская компания Schwinn обладает более чем вековой историей и огромной популярностью. До некоторого времени самая распространенная марка велосипедов в США.

26

Pueblecito (исп.) — деревня.

27

Уильям Кидд — английский капер. Известен громким судебным разбирательством над его жесточайшими преступлениями и пиратскими нападениями, которые оспариваются и по сей день.

28

Кид Гавилан — американский боксер кубинского происхождения, чемпион мира в легком весе 1951–1954 годов. Теофилио Стивенсон блистал на трех Олимпиадах.

29

Он рыбачит на воздушном змее (исп.).

30

Хорхе Гильен (1893–1984, Малага) — испанский поэт, один из представителей ультраистского направления в поэзии.

31

Богиня Ошун (см. прим. 17) в человеке управляет пищеварением и половыми органами. Ее день — суббота, а цвета — белый и золотой.

32

«Эрос, слепец. Позволь, я укажу тебе путь. Я так тоскую по твоим сильным рукам, твоему телу, жаркому, как языки пламени, приди ко мне, и я расцвету, как пышная роза…» (англ.).

33

«Сладкий мед и горький абсент текут по твоим венам в мою кровь, сводя меня с ума». (англ.).

34

Бонго — латиноамериканский музыкальный инструмент: сдвоенный барабан африканского происхождения.

35

Бонито — рыба из семейства скумбриевых.

36

Peligroso (исп.) — опасно.

37

Клавес, или клаве (исп. — «ключ») — простейший кубинский народный ударный инструмент африканского происхождения: две палочки разной толщины (женская и мужская) из твердого дерева, при помощи которых задается основной ритм.

38

Scheisse (нем.) — дерьмо.

39

Честный Эйб — прозвище Авраама Линкольна (1809–1865) — 16-го президента США.

40

Харри Уинстон (1896–1978) — владелец одноименного ювелирного дома, «король бриллиантов» Голливуда и Беверли Хиллз.

41

«Сахарная ночь» (исп.).

42

Rumrunner (англ.) — корабль бутлегеров, перевозивший ром во времена сухого закона в США.

43

A donde (исп.) — Куда?

44

Quieres (исп.) — хотите.

45

Entiendo perfectamente (исп.) — я все прекрасно понимаю.

46

Angola, Un Paladar Africano en Miramar (исп.) — Африканское небо на Мирамаре.

47

Muy cerca (исп.) — закрыто.

48

Claro (исп.) — конечно.

49

Lo siento, no puedes. Esta reservado esta noche (исп.) — К сожалению, нет мест. Сегодня вечером все зарезервировано.

50

No podemos. Es que digo, completemente reservado. Cualquier otro dia, si (исп.) — Бесполезно. Я же говорю, все полностью забронировано. В любой другой день, да.

51

Паладар (исп. — paladar) — маленький ресторанчик с домашней кухней на Кубе.

52

Гуаябера (исп. guayabera) — классическая кубинская рубашка, которую носят навыпуск, четыре кармана, рукав может быть как длинным, так и коротким. Изготавливают из льна или хлопка. В условиях жаркого тропического климата значительно облегчает жизнь ее владельцу. Официальная одежда кубинских дипломатов и чиновников.

53

Crème de la crème (франц.) — лучшие из лучших.

54

Фольклорная ночь откладывается. В связи с неблагоприятными условиями, необходимо отложить еще на две субботы фестиваль кубинского фольклора, который состоится в Доме культуры строителей (исп.).

55

Siempre (исп.) — всегда.

Content

Мартин Круз Смит
Залив Гавана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания